Пальман Вячеслав Иванович

Абрамов Александр Иванович

Абрамов Сергей Александрович

Колпаков Александр Лаврентьевич

Росоховатский Игорь Маркович

Гурский Олег Николаевич

Грешнов Михаил Николаевич

Верин Илья Львович

Серлинг Род

Крупкат Гюнтер

Петров Н.

«На суше и на море» - 71. Фантастика

Вячеслав Пальман

ЭКИПАЖ «СНЕЖНОЙ КОШКИ»

Научно-фантастическая повесть

1

Для перехода из головного снегохода в крытый холодный прицеп они обычно тратили минуту с четвертью. В оба конца — две с половиной. Еще столько же — чтобы открыть дверь и взять из ящика в углу пакет с едой. Пять минут на морозе и ветре. Но прошло восемь, а Перселл не вернулся.

Алексей подождал еще полминуты и перевел взгляд на младшего Хопнера. Джой сидел напротив. Высоко отвернув рукав меховой куртки, он задумчиво постукивал ногтем по своему хронометру.

Алексей нащупал сзади свою шапку, надел ее. Джой тоже поднялся, с треском застегнув молнию на куртке.

— Куда? — Старший Хопнер, их командир, завозился в своем мешке и приоткрыл один глаз.

— Перселла нет, — ответил брат. — Семьдесят футов в уже восемь минут. Пойдем посмотрим.

Генри уселся, однако из теплого мешка не вылез.

— Давайте.

Выходить смертельно не хотелось. Термометр показывал минус сорок восемь по Цельсию. И потом эта страшная, воющая белизна — вечно голодный шакал Антарктиды за тонкими стенами кузова.

Перселла отыскали в хвосте поезда. Высокий, подтянутый капитан почему-то упорно двигался, волоча ноги и отворачиваясь от ветра, не к головному снегоходу, а в обратном направлении. Он потерял способность ориентироваться, однако у него хватило мужества не сесть на снег. Перселл переступал вдоль прицепа, прижимая к груди пакет. Взгляд у него был бессмысленный. Через несколько минут он отпустил бы веревку и так же бессмысленно пошел бы в белую пустыню, чтобы затеряться в ней навсегда.

С новичками это случается. Джой отнял у Перселла пакет. Алексей закинул его руку себе на шею и повел в машину.

Когда за ними захлопнулась дверь, Перселл глубоко вздохнул и поглядел вокруг более осмысленным взглядом.

— Какая-то чертовщина, — пробормотал он.

— К белой мгле надо привыкнуть, румер[1] — сказал Алексей, все еще называя его этим словом: последний месяц на полюсе Перселл жил со Старковым в одной комнате. — Две-три вылазки — и вы перестанете вращаться на ветру вокруг своей оси.

На подвижном, интеллигентном лице капитана появился испуг. Только сейчас он понял, какой опасности подвергался.

— Наделал я вам хлопот, — сказал он.

— Впредь выходить поодиночке запрещаю, — отозвался Генри.

Вот уже восьмой день как они выехали со станции на Южном полюсе и взяли курс к базе Литл-Америка, откуда им предстоял более долгий путь: Хопнеры ехали в отпуск через Мак-Мердо и Новую Зеландию, а Старков пробирался в Мирный после пребывания на американской станции Амундсен-Скотт, где он проводил геофизические исследования вместе с учеными других стран.

Эти трое хотели успеть на международную конференцию полярников в Крайстчерче, южном городе Новой Зеландии. Там их ждали. Хопнеры везли доклад о «древесных кольцах» старого льда, которые могли поведать миру о тайнах прошлого нашей планеты. Алексей Старков должен был сообщить о строении поверхности материка, скрытого подо льдом в районе географического полюса. Но прежде чем лететь из Мак-Мердо в Крайстчерч, он намеревался побывать еще в Мирном. Самолет из Мирного ждет его на американской базе.

Астрофизик Перселл прибыл на полюс недавно. Он охотился на «космических мотыльков» в ионосфере и теперь собирался повторить опыт в Литл-Америке. Начальник станции профессор Уолтер приказал Хопнерам взять астрофизика с собой.

«Белый провал» застиг снегоход с прицепом в конце седьмых суток, примерно на полпути от полюса до ледника Бирдмора, где находилась небольшая промежуточная база. Снегоход продолжал идти через белую мглу, ориентируясь по жирокомпасу еще часов десять, но вскоре экипаж получил по радио категорическое предписание остановиться и выждать погоду. Приходилось считаться с трещинами.

Большая пятнистая машина «Сноу-кэт»,[2] накрепко сцепленная с куцым грузовым прицепом, стояла теперь посреди необъятной снежной пустыни, подставляя красные бока сумасшедшему ветру, который пел свою нескончаемую песню. Но не ветер мешал движению, а то, что называли «белым провалом», — особенное состояние атмосферы, когда трудно сказать, где небо, где земля и существует ли вообще твердь — так одинаково бестелесно и далеко развернулась со всех сторон отчаянно белая пустота. Горизонта не существовало, взор блуждал по всем измерениям, ни на чем не задерживаясь, и стоило побыть в этой странной белизне пять — десять минут, как терялось чувство ориентировки, вдруг начинало казаться, что все вокруг вращается со страшной быстротой, подкашивались ноги, и человек падал, не в силах оторвать ошеломленного взгляда от молчаливого белого ничто.

Капитан Перселл один из всех не имел достаточного опыта, чтобы оценить «белый провал». Потерять власть над собой рядом с поездом, держась за канат… Отчаянный, запоздалый стыд набросил на его щеки краску.

Алексей Старков скинул полушубок и полез в кабину снегохода. За чистыми стеклами светилась тусклая Вселенная. Несколько минут, испытывая себя, он всматривался в белизну, отвернулся не без труда и подсел к рации. Вращая верньер, стал искать в хаосе звуков хоть какое-нибудь слово родной речи, по которой соскучился.

— Что-нибудь интересное? — Голова Перселла просунулась из кузова. Перселл жевал твердую колбасу, вежливый взгляд голубых глаз остановился на шкале рации.

— Влезайте, румер, послушаем.

— Москва?

Алексей пошарил по станциям. Музыка, музыка… Нет, не то!

— Садитесь, развлекайтесь, — сказал он, подымаясь.

Перселл пропустил его, с уважением оглядев сзади ладную фигуру геофизика. За месяц жизни бок о бок они так и не подружились. «Доброго утра», «Спокойной ночи» или «Как дела?» — фраза, превращенная с чисто американской деловитостью в кратчайшее «Хади!». Замкнутость Перселла не располагала к дружбе. Он с готовностью слушал других, но сам говорил неохотно. Таков характер. Может, поэтому Уолтер и сплавил его со станции.

Хопнеры были друзьями Алексея. Открытые, горячие парни с чистой душой. С ними Старков часами просиживал в тесном «мессруме»[3] за чашкой кофе или отчаянно барахтался на борцовском ковре в «гимназиуме». У них не было друг от друга тайн, даже семейные письма читали сообща, горячо и долго спорили, обсуждая близкие всем научные темы. В общем у Алексея на полюсе была интересная работа, были товарищи.

Генри лежал, крепко зажмурившись. Притворялся, конечно. Алексей прошел мимо, взъерошил командиру черный волнистый чуб. Хопнер отмахнулся, но глаз не открыл. Может быть, мечтал. Хопнеру есть о чем помечтать. Двое чудесных мальчиков дома, милая, любящая жена.

Алексей подсел к столу, посмотрел на барометр. Стрелка лежала на цифре устойчивого давления.

Генри Хопнер поднялся, потянулся до хруста в суставах.

— Запиши в бортовой журнал, — хрипло сказал он, — день, час и несколько слов насчет «белого провала», будь оп проклят!

— Есть записать, командир. Может, разрешат? — Старков кивнул в сторону рации. — Попробуем?

Хопнер почесал за ухом, сбив набок пышную прическу.

— Я отлично знаю характер Уолтера. У начальника станции, как ты выражаешься, не семь, а одна пятница на неделе. Если приказал стоять, придется стоять хоть до нового потопа.

Слова его звучали не слишком уверенно.

— Тебя устраивают четыре километра в час и разминка на морозе?

— Не надо об этом спрашивать, Алэк. Что за идея?

— Мы боимся трещин? Один из нас впрягается в длинную веревку и шагает с палкой впереди. Второй сидит за рулем. Третий наготове с мотком лестницы на случай, если разведчик провалится в тартарары. Четвертый отдыхает. Каждый час — смена. Скуке конец, поезд движется к цели.

— Уолтер знает наши координаты, вот в чем дело.

— Не очень точные. За сутки проползем сорок километров. Сообщим на станцию поправку, извинимся. А там кончится мгла, получим «добро», раз-два — и на месте. Решай.

— Ладно, — сказал Генри и хлопнул ладонью по колену.

Джой согласился мгновенно.

— Алэк перехватил идею у меня. Честное слово, я думал о том же.

— Ваше мнение, Перселл?

— Коль скоро есть приказ Уолтера…

— Понятно. Вы — против.

— Это же маленькая передвижка, капитан, — нетерпеливо вмешался Джой. — Всего-навсего разминка.

— Я понимаю. Но опасность…

Хопнер насупился. Чтобы разрядить обстановку, Старков примирительно сказал:

— Значит, трое «за» при одном воздержавшемся.

— О ля-ля! — обрадовался Джой. Сомнения не одолевали его.

Братья Хопнеры родились не для пассивной жизни. На полюсе они это блестяще доказали. В самый лютый мороз Хопнеры выходили прослушивать ледяной панцирь пустыни, делали далеко не безопасные вылазки к наиболее глубоким трещинам, бурили и взрывали лед, пока наконец не отыскали истину, имеющую большое значение для науки. Они подтвердили мнение о том, что Антарктида не архипелаг островов, не впадина, заполненная льдом, а погребенная под ледяным прессом целая горная страна, отдельные вершины которой почти пробиваются сквозь, более чем двухкилометровую ледяную оболочку.

Джой проворно оделся и стал ворошить вещи в поисках веревки, лестницы и фонарей.

— Иду первым, ребята, — сказал он как о решенном деле.

— Стоп! — Алексей схватил его за пояс. — На правах автора идеи…

— К мотору, Джой, — приказал Генри.

— А мне что делать? — спросил Перселл, одеваясь.

— В резерве, — ответил Генри насмешливо, он еще не простил Перселлу его нерешительность.

— Вы считаете меня не пригодным для серьезных работ? Ошибаетесь. Я только противник неоправданного риска, Хопнер. Я понимаю, вы торопитесь, но все же…

— Ладно, Перселл, смените Джоя.

— Алло, Генри! — вмешался Алексей. — Где нейлоновый канатик, черт побери!

Старший Хопнер отвернул кладь, бросил канатик, заглянул к Джою, который возился в кабине. У него не клеилось. Слишком долго стояла машина.

— Я иду. Генри! — Старков вытащил шест, опустил очки.

— Компас с тобой? Лыжи? Шлем? Аварийный запас? Радио?

— Все есть, проверено.

— Дальше чем на шестьдесят футов не отходи. Смена — ровно через час, сигнал — зеленый луч.

Наконец мотор завелся. Снегоход мелко дрожал. Джой включил дополнительный обогрев, в кузове стало теплее, стены кабины отпотели.

Джой легонько раскачивал снегоход.

— Алэк, возьми паяльную лампу. Перселл, вот вам работа. Помогите стронуть машину. Но прежде оденьтесь как следует, — скомандовал Генри.

Перселл выскочил наружу. Старков обжигал струей огня ледяной край. Гусеницы вдавились в снег и обросли коркой.

Мороз стягивал кожу на лице, ломило брови, лоб. Пар изо рта схватывался инеем у самых губ и с шелестом прорывал разреженный воздух.

Джой продолжал раскачивать снегоход. Четыре коротких и высоких гусеницы дергались, звенели и наконец стронулись с места.

Алексей пропустил капитана в помещение, влез валенками в жесткие крепления лыж и прошел к голове поезда. Неторопливо захлестнул легкий канатик за скобу, завязал другой конец на своем поясе и оттолкнулся от гудящего под капотом мотора. Оглянулся. За стеклом помахивал рукой Джой.

Растянув легкий и прочный канатик почти на всю длину, Алексей сказал в микрофон: «Давай газ!» — и дернул веревку.

В шлемофоне зашипело. Генри продувал микрофон. — Пожалуйста, не тяни нас, Алэк, грыжу получишь, — сказал он, — и чаще бей шестом, не ленись. Поехали!

2

Несколько минут Алексей шел молча. Шест со свирепым визгом втыкался в плотный снег через каждые три метра. Сзади глухо и мощно гудел мотор. В его голосе было что-то успокоительное, теплое, словно шла за Алексеем верная и могучая собака, которая всегда выручит. Несколько раз он оглядывался, смутно различал за чистым стеклом белозубую улыбку Джоя. И Старков улыбался, вспоминая игру в бинго и шахматные баталии в крошечном «клаб-руме» станции. Там Алексей учил Хопнера русским песням, Джой пел, уморительно коверкая слова.

В кабине снегохода разговаривали, но слов нельзя было разобрать. Старкову надоело молчать, он начал вполголоса напевать, так, чтобы это не мешало идти. В кабине умолкли, прислушались. Алексей смотрел под ноги, на шест, на бесконечную даль перед собой и ему вдруг стало казаться, что он движется по дну морскому все вниз и вниз. Оглянулся со страхом — не накатывается ли машина. И тут же понял: галлюцинация.

Тряхнув головой, запел громче, ободряя себя. Попробовал одну песню, другую. Ритм не подходил, сбивал с ноги. Поймал в памяти новую песню, под нее было удобно шагать. «Из-да-ле-ка дол-го те-чет ре-ка Вол-га…» Джой сказал в микрофон:

— Нечестно, Алэк. Ты скрывал хорошую песню.

— Только пришла на память. Научу. Мне от тишины этой как-то не по себе. Повторяй за мной: из-да-ле-ка долго…

— Ис-да-лье-ка доль-го… Так?

Больше Алексею не казалось, что он движется вниз, колдовство «белого провала» отступило. Скрипел, шелестел вокруг едкий мороз, громыхал позади мотор, и, как эхо, слегка перевирая слова, отзывался Джой: «А мнье уш три-сать льет…»

— Смена, — раздался голос Генри. — Стоп, Алэк!

Снегоход подкатил ближе, Алексей собрал в кольцо канатик, положил его на снег и воткнул рядом шест. Из дверей выпрыгнул Джой.

За руль сел командир, клацнул рычагами. Старков разделся и сразу погрузился в блаженное тепло. Напротив, подложив под спину тюфячок, удобно сидел Перселл. Возле него лежал разобранный пистолет. Капитан протирал части и складывал одну к другой.

— Интересная игра, — не удержался Алексей. — Нравится?

— Военный всегда с оружием, — сказал Перселл. — Тем более в таком месте, как шестой материк.

— Кстати, самое безопасное место на земле. Ни одного хищного зверя.

— Если не считать людей.

— Чепуха какая-то, — сказал Старков и отвернулся.

Вероятно, он уснул, потому что, когда открыл глаза, машина стояла, Джой сидел рядом с ним и раздевался, а Генри вполголоса разговаривал с капитаном.

— Это опасно. Вы понимаете?

— Вполне, — отвечал Перселл. — Но я настаиваю.

— Бывают трещины в двести метров глубиной…

— Оставьте, Хопнер, Я не мальчик.

— Ладно, одевайтесь, сейчас я вам покажу все, что надо, и можете топать, — с напускной строгостью оказал Генри.

Суетясь и весело посапывая, капитан нацепил на себя меховую парку, проверил шлем, опоясался и спрыгнул наружу.

— Экий волк! — вслед ему сказал Генри, но уже гораздо добродушнее. — В этой сухощавой дылде сидит все-таки настоящий человек.

Опять закачался и поплыл по снежным волнам тяжелый, могучий снегоход. Джой изредка переговаривался с Перселлом, его фигура нечетко маячила в двадцати метрах от машины.

У него, кажется, получалось. Первое знакомство с белой мглой пошло на пользу.

Алексей втиснулся третьим в кабину. Джой восседал на водительском кресле. Вокруг расстилалась все та же белая мгла.

Континент, полный опасностей, враждебный самой сущности человека. А ведь немалая частица тверди: около четырнадцати миллионов квадратных километров. США и Канада, вместе взятые. На гигантской площади замерли придавленные ледяным панцирем долины, ущелья, хребты…

Алексей представил себе эту землю где-то глубоко под ногами. Он вдруг, увидел ее так, будто ледяная крыша испарилась, исчезла. Фантастическая картина!

Громко, перекрывая стук мотора, сказал:

— В сумрачный день осени облака опускаются на землю моей родины и закрывают города, реки, моря, горы и равнины. Взлетишь за облака, и над тобой опять голубое небо, а под лайнером только однообразно белая, бесконечная пелена облаков. Точно такая же равнина, как вот эта. Под ней ведь тоже земля. И мы довольно высоко над землей. Километра два, наверное. А лед, по которому движемся, — это просто затвердевшие облака…

Джой подмигнул брату.

— Геофизик, а не лишен поэзии, правда. Генри? У тебя нет ли подходящего сонета о погибшей Антарктиде?

— Всему свой срок, ребята, и стихам и гипотезам, — сказал Генри. — Попробуем добраться и до сказочной земли, которая упрятана под нами.

Все засмотрелись на белое безмолвие за стеклом и на фигуру человека впереди. И снова, как три часа назад, Алексею вдруг показалось, что они скользят не по горизонтали, а вниз, вниз. Опять галлюцинация!

Вспыхнул глазок рации. Их вызывала станция Амундсен-Скотт.

— Уолтер… — тихо сказал Генри и включил микрофон.

— Доложите обстановку, — прогремел динамик.

— Без перемен. Ждем погоды. — Генри слегка покраснел. Он не умел лгать.

— Я слышу стук мотора, Хопнер.

— Прогреваем машину, шеф. Холодно.

Уолтер попросил еще раз дать координаты. Хопнер повторил вчерашние данные, не очень погрешив против истины: за это время они продвинулись всего на два-три десятка километров.

— Метеосводка препаршивая, — сказал Уолтер. — Потепление. Метель, сильный ветер. Как раз вам в спину.

— Премного благодарны, шеф. Именно этого нам и не доставало, — пошутил Генри.

— Как самочувствие капитана Перселла?

— Отлично, шеф! Вышел проветриться, мы видим его за стеклом. Ходит по кругу. Наш русский друг подарил экипажу новую песню. «Из-да-лье-ка доль-го течь-ет ре-ка Воль-га…»

Уолтер засмеялся. Экипаж не утратил чувства юмора.

— Всем привет и пожелание удачного пути. Надеюсь, «белый провал» уймется наконец.

— До свидания, шеф, — Генри выключил связь. Басовито прогудела сирена. Снегоход остановился. В белую пустоту вонзился зеленый луч прожектора. Перселл стал сматывать веревку. Генри оделся, повязался ремнем и перевалился за дверь.

3

Истаявшая полярная ночь походила скорее на сумерки. Белая бесконечность не угасала, она только синела, наливаясь сонной тяжестью, и цепенела. Ощущение неуверенности у человека, зазимовавшего в Антарктиде, увеличивалось к весне; синяя бесконечность торчала перед глазами тысячью полупрозрачных штор, за которыми опять открывались неведомые синие пространства. Как в бреду.

Снегоход с прицепом все шел. Это была работа, движение, пусть медленное, но все же движение к цели, которое устраивало всех. Даже капитана Перселла. Правда, он больше помалкивал.

Джой сидел за рулем, Алексей находился в двадцати метрах впереди, ощущая спиной первые порывы ледянящего ветра, о котором говорил Уолтер, а Перселл и старший Хопнер валялись на койках.

Генри настроил транзистор, выдвинул наружную антенну и поймал какую-то австралийскую станцию. Она передавала известия.

— Усильте, пожалуйста, звук, — попросил Перселл.

Они молча прослушали сообщение из Юго-Восточной Азии, молча проглотили информацию о теннисе и легкой атлетике, но, когда было сказано о появлении в водах Антарктики советского корабля «Обь», Перселл вдруг сказал:

— Это интересно.

— О, конечно! — отозвался Генри. — Корабль везет новую группу ученых. Смена состава.

— Они нас обгонят и здесь, не так ли?

Что-то было в этом вопросе странное, Генри почувствовал это и, желая уяснить позицию Перселла, сказал с некоторым вызовом:

— Если и обгонят, выиграет наука.

— В том числе и военная наука, — ответил Перселл. — Вас не настораживает усиление противника?

— Я ученый, Перселл.

— Вы американец. Генри.

Хопнер натянуто засмеялся. Дрянной они затеяли разговор.

— Ладно, сойдемся на том, что мы оба патриоты. И все же, когда речь идет о расшифровке истории Земли, записанной в толще льда, я думаю не о приоритете, а о дружбе ученых, потому что работа рука об руку всегда успешнее, чем в одиночку. Это не бег на шесть миль, не азартный спорт, а наука. Если вы лично собираетесь опередить русских в изучении ионосферы, то вам не стоило бы уезжать. Хотя, насколько я знаю, русские не очень увлекаются ловлей «космических мотыльков». Или я ошибся?

— Ошиблись, Генри. Может быть, русские и не изучают ионосферу, зато они усиленно изучают материк. А для чего? Такой вопрос вы не задавали себе? Это же идеальный полигон…

— Стоп! — Генри поднял руку. — Не хочу говорить на эту тему, Перселл. И ради бога, ответьте мне на один вопрос: кто вы?

— Ученый. И писатель.

— Ваши убеждения не мешают науке?

— Нисколько. Они помогают понять сущность событий.

— И все-таки я вам советую: пошлите вы политику к черту.

— Вы наивны, Хопнер. Русские — это реальная опасность.

— А Старков? Мой друг Алэк?…

Капитан пожал плечами.

Крупное, открытое всем чувствам лицо Хопнера сделалось растерянным. Он слушал, не веря ушам своим. Чему учит этот Перселл? Подозрительности, неверию, вражде, ненависти? Разве можно жить, любить, радоваться, если думать таким образом?

— Вот что, Перселл, — сказал командир, стараясь подобрать слова помягче, — вы наговорили много лишнего. Я постараюсь забыть этот разговор. Экипаж «Снежной кошки» вне подозрений.

— Позволю себе остаться при своем мнении.

— Мнения я не контролирую. Но действия…

Машина шла медленно, но кабину часто встряхивали толчки. Видимо, они забрались в зону разломов.

Джой посигналил Старкову, и снегоход остановился.

— Ваша смена, Перселл, — сказал младший Хопнер, выглядывая из кабины. — Выгружайтесь, Алэк уже свернул канат. Кажется, «белый провал» исчезает. Ветер, поземка и все такое.

Открылась дверь, и Старков перемахнул через порожек.

— Промерз до костей, — сказал он, с трудом шевеля губами.

Командир хотел было сказать, что смена отменяется, но что-то заставило его промедлить полминуты. И за это время высокая фигура Перселла скрылась за дверью. Злорадное чувство шевельнулось в сердце Хопнера. При всем природном благодушии он не мог заглушить недоброе чувство к этому человеку.

Командир пошел в кабину. Увидел, как впрягся Перселл, тронул поезд. Тащитесь, сгибайтесь от ветра, капитан!

Джой и Алексей затеяли в кузове веселую игру. Через неплотно прикрытую дверь Генри слышал взрывы смеха. Ничто не омрачает их душу. Сказать о разговоре с капитаном? Нет!

Хопнер толкнул дверь.

— Эй, вы!

Джой просунул голову в кабину.

— Хелло, Генри?

— Слушайте, что я вам скажу. — Генри говорил, не поворачиваясь. Он все время смотрел вперед. — Так вот, человек, который идет там, на веревке, — писатель. Будет писать о нас книгу.

— О-о! — Джой посмотрел на Старкова, потом через стекло на Перселла с таким вниманием, словно увидел его впервые. — Значит, мы обеспечили себе бессмертие.

— Я тут прижал его. Мы кое в чем не сошлись, ну я и понял, что он не только ученый.

— Это точно, — подхватил Джой. — Интеллект так и брызжет. Придется уступить ему свою постель. Ближе к печке.

Генри быстро обернулся.

— Тебя это не удивляет, Алэк? — спросил он, заметив на лице Старкова скорее озабоченность, чем любопытство.

— Видишь ли. Генри, я еще на станции обратил внимание…

Старков не договорил. Где-то впереди возник гул. Низкий, басовитый, он с невероятной быстротой приближался и нарастал с такой мощью, что хотелось броситься плашмя на пол и закрыть голову руками. Генри нажал кнопку сирены, но даже сам не услышал ее воя. Тогда он включил зеленую фару. Перселл уже бежал к ним, бросив лыжи. Страшный гул достиг апогея. Небо и лед вибрировали. Все зашаталось. Дверь раскрылась, капитан схватился за косяк и упал внутрь. Лицо его было белее снега.

Снегоход качался, как шлюпка в штормовом море. Гул пролетел под ними или над ними, тугая волна звука растаяла. Лед качнулся еще, еще, снегоход завалился на левый бок, уткнулся в снег. Все затихло.

— Снеготрясение, — определил Джой, когда озабоченное лицо брата высунулось из кабины. — Было уже такое.

— А звук? Этот трубный глас, от которого холодеют внутренности! Тоже было?

— Да, — сказал Алексей. — В районе Мирного, когда от ледника оторвался и ушел в море айсберг величиной с целое государство.

— То в море. А вот что могло греметь здесь, в ста милях от ледника Росса?

— Внутренняя передвижка льдов. В общем включай рацию, Уолтер не мог не слышать, он должен нам объяснить, в чем дело.

Джой включил передатчик. Три минуты спустя подозвал Алексея. Они еще повертели ручку настройки, но ничего, кроме грохота, писка и шипения, из динамика не доносилось.

— Бесполезно, — сказал Генри. — Магнитное возмущение. Смотрите… — Он снял предохранитель с компаса. Стрелка нервно дернулась и тотчас прилепилась к донышку слева от знака «норд».

— Теперь придется ориентироваться только по жирокомпасу, — сказал Старков. — Этот не подведет.

Он посмотрел на пояс Перселла и с удивлением перевел взгляд на лицо капитана. Тот сразу понял, но все-таки ощупал руками пояс спереди, сзади и побледнел.

— Не знаю… Может быть, там, около лыж…

Жирокомпаса не было.

Алексей, Джой и капитан Перселл с зажженными фонарями, хотя и было относительно светло, прошли несколько метров до того места, где лежали брошенные лыжи, ощупали каждый сантиметр снега, но прибора не обнаружили. Пурга выла на полный голос.

— Вспоминайте, Перселл, — приказал Генри, когда экипаж собрался в кузове. — Итак, вы взяли его у Алэка… Где взяли, в каком месте?

— Я не помню, — сказал Перселл.

— Вот здесь, у дверей, — подсказал Старков.

— Я не уверен… — капитану показалось, что его обманывают.

— Он держал его в руке, — сказал Алексей. — В левой, потому что правая была занята фонарем. Это я вижу, как сейчас.

Хопнер-старший взорвался:

— Где прибор, капитан?

— Не помню… Кажется, я его не брал у Старкова.

— О черт! Не брал! А как же вы пошли на смену без прибора? Куда вели нас? Или вы не смотрели на волчок?

— Не кричите на меня, Хопнер. Дайте подумать. Да, не смотрел.

— Идти без компаса в буран — это значит по кругу. По кругу диаметром в три тысячи миль. Где мы теперь?

— Постой, Генри. — Старков принес магнитный компас. — Стрелка указывает влево. Магнитный полюс и должен быть слева по ходу.

Хопнер немного успокоился.

— Значит, мы еще не сбились. Лишнее подтверждение, что жирокомпас находился у вас, капитан. Вы потеряли его, когда бежали назад. Или раньше?

— Не знаю, не знаю… — Перселл выглядел очень растерянным.

Снова обыскали снег, буквально перевернули его на довольно большой площади. Снова пытались связаться с южным полюсом, с береговой базой. Радиосвязи не было.

— Вчера я прикидывал: до промежуточной базы у Бирдмора оставалось около восьмидесяти миль, — сказал Старков. — Двое суток ходу. Будем придерживаться магнитного компаса с поправкой, а проглянут звезды, пойдем по звездам.

Хопнер-старший только фыркнул в ответ. Он еще весь кипел. После минутного молчания вдруг приказал:

— Джой, твоя смена. Одевайся.

4

Ветер набрал силу. Сперва он переносил бесконечные хвосты снега над самой поверхностью, но потом уплотнился, загудел и поднял тучи снежной пыли высоко надо льдами. Небо скрылось, вокруг потемнело, стало трудно дышать, мелкая колючая пыль забивала нос и рот, обжигала лицо. Температура повысилась. Циклон.

Сквозь вой метели медленно полз гусеничный поезд, почти сливаясь с белым фоном пустыни. Лишь щупальца зеленого и белого прожекторов прорезали мглу, выхватывая из нее фигуру проводника с шестом.

Алексей Старков вел машину, Генри лежал, пытаясь уснуть, но это не удавалось. В двух метрах от него лежал капитан. После потери жирокомпаса Генри Хопнер не мог даже смотреть на соседа.

Менялись смены, шли часы, снегоход двигался вперед с осторожностью черепахи, Хопнер-старший приближенно считал, что они выдерживают курс. Все четверо как-то ушли в себя.

Когда наступил черед Старкова, и он, наглухо застегнув штормовку и капюшон, побрел вперед, протыкая летящий снег острым металлическим шестом, ему опять — в который раз! — показалось, что они движутся под уклон. Белая мгла исчезла, а наваждение осталось.

— Слушай, — сказал Генри в микрофон, — я все время сбавляю газ, а скорость нарастает. Что, очень плотный снег?

Голос его по радио даже на близком расстоянии напоминал бормотание рассерженного глухаря: магнитная буря комкала все радиоволны.

— Попутный ветер, — ответил Старков, стараясь говорить четко.

— Мы весим шесть с лишним тонн, при чем тут ветер?

— Приду, объяснимся, — односложно ответил Алексей. Разговаривать на морозе было не легко, губы едва шевелились, это отвлекало, он боялся прозевать трещину. Уже дважды его шест пытался нырнуть в преисподнюю, Старков удерживал его за ременную петлю и отступал назад и в сторону. И оба раза снегоход, тормозя, успевал подъехать почти вплотную. Объезд — и через несколько минут поезд вновь шел прежним курсом.

Видно, они достигли района очень трещиноватого панциря. Путь напоминал след улитки на прибрежном иле: сплошные зигзаги.

В кузове Алексей оттаял. Перселл ушел наружу.

— Знаешь, сколько до шельфа? — спросил Генри, сделав расчет.

— Сто — сто десять миль, — предположил Алексей.

— Не больше шестидесяти.

— Найдем ли базу в этом крошеве из снежных опилок?

— Уляжется. К черту тяжелые мысли!

— Барометр не бог весть какой приятный. — Старков еще раз посмотрел на круглое окошечко анероида и протяжно свистнул.

— Посмотри… — он протянул прибор Хопнеру.

— Наваждение! Вчера он показывал другую высоту. Какая-то чехарда. Жирокомпас исчез, анероид заврался. Девятьсот метров? Даже в устье Бирдмора больше тысячи, это я хорошо помню! Угодили в какую-нибудь впадину?

— Все эти дни мне казалось, что поезд движется вниз. — Алексей взял анероид, постучал пальцем по стеклу. Стрелка высотомера не сходила с цифры «900».

Алексей развернул карту.

— Вот здесь… — он показал на точку, где они предположительно находились. Слева невдалеке подымались прибрежные горы.

— Если ты не ошибся, то нам нужно повернуть на девяносто градусов и следить за высотой.

Последовал сигнал остановки. Перселл бросил канатик и со вздохом облегчения забрался в кузов.

— Я пошел вперед. — Генри быстро оделся. — Садись за руль, Алэк. Посвети вокруг, чтобы не забрать лишку.

— Меняем курс? — спросил Джой.

— Посмотри на карту и высотомер.

— Что такое? — капитан тоже забеспокоился.

— Ничего, — сказал Джой, — забрались слишком на запад.

Снегоход взревел и повернул влево. Генри Хопнер пошел вперед, укрываясь от бокового ветра.

Вскоре пришлось прибавить газу. Мотор почувствовал подъем. Стрелка высотомера поползла к тысяче. Затем подъем стал круче, еще круче и вдруг буквально перед носом изумленного Хопнера выросла белая, почти отвесная стена. Алексей перевел луч выше. Стена уходила в мутное небо.

Генри Хопнер забрался в кузов. Он заметно нервничал. Посоветовавшись, развернулись на сто восемьдесят градусов и пошли назад. Машина походила на слепого котенка в густой траве. Через сорок три минуты прожектор опять выхватил из белой мглы крутобокую ледяную гору. Излом льда преградил путь. Они оказались в ущелье с отвесными стенами.

Джой выскочил наружу.

— Ставлю три против ста, что сброс абсолютно свежий! — крикнул он, возвращаясь с глыбой льда. — Дело нечистое, ребята.

— Вот к чему приводит риск, — осторожно заметил Перселл.

Джой хмыкнул. В Антарктиде все — риск. Генри Хопнер долго настраивал рацию. Сиплый треск.

— Попробуем продвинуться еще немного, — сказал он. — Вдруг выберемся на простор.

Снегоход пошел по старому курсу — вперед и вниз. Вниз… Крутые стены выглядывали из тьмы то с одной, то с другой стороны. Дорога ухудшилась, снегоход лихорадило.

— Восемьсот двадцать, — сказал Джой. Он вернулся с дежурства и подсел к высотомеру.

Метель не утихала. Изредка погромыхивало. «Снежная кошка» двигалась в сплошном потоке снега.

5

Катастрофа произошла во время дежурства Алексея Старкова.

Он шел, осторожно лавируя среди ледяных глыб в крошеве из снега. Неожиданно шест погрузился в пустоту. Старков потянул его к себе, инстинктивно сделал шаг назад. И тут же почувствовал, что проваливается.

— Тормоз! — крикнул в микрофон.

Едва ощутив под собой твердый лед, Алексей отскочил от места падения. Вовремя! Скрепя тормозами, в провал круто съехал снегоход. Внутри кузова что-то падало, ломалось, слышались проклятья Хопнера. Джой не растерялся, Он дал газ, и сильно накренившийся снегоход выровнялся. Гусеницы стали на относительно ровной площадке, но уже на дне, внизу.

Хопнер выскочил и осмотрелся. В тусклом снежном воздухе увидел горку, по которой они съехали. Метра четыре, градусов шестьдесят. Их спасла снежная лавина, осевшая впереди снегохода.

Одно было очевидным: путь назад отрезан. Вышел Перселл. Он огляделся и сжал губы. На щеке его краснела царапина, рукав штормовки обвис.

— Как же это вы, Старков? — Перселл мгновенно нашел виноватого.

— Бросьте, — грубо ответил Хопнер. — Давайте соображать, что делать. Назад или вперед?

— Во всяком случае не рисковать больше, — резонно заметил Перселл. — Мы и так наделали много глупостей.

— Джой, Алэк, в машину, — сказал командир. В чрезвычайных обстоятельствах особенно нужна связь. Джой долго сидел над рацией, ладил дополнительную антенну. Алексей покопался в прицепе, вытащил из ящика две стальные «кошки», прицепил к ним провод антенны и ловко забросил конец на ледяную скалу. Проволока натянулась и загудела. Но рация не работала и при усиленной антенне.

Манипуляции с компасом также закончились безрезультатно. Стрелка мелко дрожала и царапала донышко инструмента.

Мотор выключили. Слышнее стал вой метели. Ущелье напоминало трубу, по которой продували осатаневший холодный воздух.

Генри задумчиво сидел над картой.

— Мы отклонились к востоку, — сказал он.

— Значит, вот здесь, — Алексей ткнул пальцем в северную часть гор у Земли Виктории.

Перселл заглянул через плечо Джоя.

— На пути к советской станции «Восток», — с каким-то странным подтекстом сказал он.

Генри покраснел. Веско сказал:

— Если вы замолчите, Перселл, то сделаете большое одолжение.

Джой коротко засмеялся.

— Прежде всего повезло вам, Перселл. Вы попали в такую ситуацию, которую не придумает и Жорж Сименон. Не пугайтесь.

— О да! Я в восторге…

— Оставьте ваш юмор на послеобеденное время, Перселл, — пробурчал Генри, не отрываясь от карты.

За стенами выла метель. Сквозь вой ветра изредка прорывался какой-то странный гул. Похоже, что у них под ногами грохотала земля, нет, не земля, а лед, придавивший землю. Взгляды, которыми обменивались полярники, выражали удивление, любопытство, но не страх.

Джой сидел верхом на стуле, без шапки. Светлые волнистые волосы перепутались, лицо горело от возбуждения.

Снова прогромыхало внизу. В кузове притихли. Генри сказал:

— Мы устали, измучены. Нам нужно как следует выспаться, а потом взять ломы, сбить порог позади машины и выехать из ущелья.

— А потом? — спросил Джой.

— Да, потом? — повторил Перселл.

— Стоять и ждать, пока утихнет метель и наладится связь.

Они вяло поели и легли, прислушиваясь к завыванию метели. Ураган гудел на одной высокой бесконечной ноте, словно изливал горе, накопившееся над лютым материком за десять тысяч лет. Звенела сбоку какая-то железка, шелестел снег по плотному верху кузова, фиолетовым глазком горел экономный ночник.

Алексей никак не мог уснуть. Время шло страшно медленно. Волнами наплывало какое-то забытье, полусон. Он увидел себя в кабине самолета. Машина проваливалась, кресло мягко уходило из-под него. Алексей открыл глаза. Опять качнуло, послышался гул, словно где-то глубоко под ними сбросили вниз пустую бочку, и она катилась под гору, громыхая и ухая.

— Генри, — тихо позвал он, — ты ничего не чувствуешь?

— Лед оседает.

— А мы?

В эту секунду с тугим гитарным звуком лопнула антенна, которую Старков прицепил к ледяной скале. Ее медный обрывок ударил по обшивке кузова. Вскочили все сразу. Джой включил полный свет и бросился в кабину, чтобы выглянуть наружу.

— Мы ползем вниз! — крикнул он. За стеклами кабины шевелился снег, машина кренилась, скрежетали, двигаясь вбок, гусеницы.

— Приготовьтесь к выходу! — приказал Хопнер. — Взять аварийный запас.

Снегоход все сильнее заваливался на бок. И вдруг метель стихла, вой прекратился, только крошился вокруг и царапался о стены лед, противное шуршание слышалось и под полом. Смотровые стекла плотно забило снегом. Треснула правая стенка, кузов развернуло задом наперед, и обломок саней от прицепа, разорвав обшивку, уткнулся в генератор буквально в пяти дюймах от Джоя Хопнера.

Движение ускорилось, люди в кузове беспомощно катались из стороны в сторону. Железная рама с гусеницами оторвалась и перестала давить на боковину; только по затихающему грохоту и лязгу можно было установить глубину пропасти, куда сползал вместе со снегом и льдом менее тяжелый кузов. Его стальной каркас понемногу плющился, в согнутую дверь проникал холод и сыпался девственно белый снег.

Помятый, продырявленный кузов перевернуло и поставило дыбом. Вещи и люди свалились к дверям кабины. Видимо, давление с боков ослабло, и тяжелый мотор перевесил. Еще скольжение, еще несколько ударов справа и сверху, движение стало медленным, а затем прекратилось. Прошуршали невдалеке два обвала, и все затихло.

Экипаж «Снежной кошки» и остатки снегохода лежали на дне глубокой пропасти.

Первое, что услышал в тишине Джой, был торопливый стук капель о наружную обшивку кузова. А затем тихий стон под собой и пыхтение выбирающегося из-под груды вещей человека.

Вспыхнул свет: фонари висели у каждого на поясе. Джой увидел рядом лицо брата с растерянными, злыми глазами. Хрипло спросил:

— Ты как? Где остальные?

— Я здесь, — голос Алексея раздался сбоку.

— А этот?…

— Он подо мной, — сказал Старков. — Сейчас вытащу.

В полосе света возник Перселл. Левая рука его безжизненно висела. В правой капитан крепко зажал аварийный мешок.

— Перелом? — Алексей ощупал руку капитана. Перселл сидел с закрытыми глазами, голова его безвольно падала. Глубокий обморок. Генри вспорол рукав.

— Вывих, — констатировал он и, сжав зубы, потянул руку. Капитан громко застонал.

— Все, больше не буду, — пробурчал Генри.

Изуродованная дверь не открывалась, ее привалило глыбой льда. Алексей нащупал рядом пустоту и разрезал внутренний слой ткани.

Повозившись над твердой обшивкой, он проделал отверстие и сунул в него голову.

— Какая-то темная дыра. Мы на дне провала. Еще несколько усилий, треск пластика — и между стальными ребрами кузова возникла рваная дыра.

По ту сторону обшивки открылась черная пустота. Людей обволокла влажная, пещерная теплынь.

— Я стою на камнях, — сказал Алексей, выскользнув из кузова.

Кряхтя и чертыхаясь, выбрался Генри Хопнер. За ним Джой. Он демонически улыбался. Ну-с, что тут интересного?

— Все ясно. Мы на земле шестого материка, — торжественно сказал Джой.

И зачем-то снял шапку.

6

Четыре луча прорезали влажную ночь.

Они выхватили из темноты коричневые камни, усыпанные битым льдом и снегом. С одной стороны земная твердь круто, местами отвесно подымалась вверх, а с другой уходила вниз, исчезая в серой — именно серой, а не черной мгле. Выше, откуда свалился снегоход, к каменной горе примыкал блестевший под лучами фонарей, изломанный трещинами и, видимо, не очень прочный лед. Он подступал к склону горы метрах в сорока от остатков снегохода и почти правильным полукругом теряющейся в высоте сферой уходил во все стороны, создавая впечатление пещерного свода над невероятно большим подземным залом, на дно которого они не скатились только благодаря случайности. Их остановили скальные и ледяные обломки, лавиной спустившиеся перед ними.

Где-то в ледяном потолке была щель, вход в провал, соединяющий преисподнюю с холодным, но солнечным миром.

Лучи фонарей с быстротой, которая свидетельствовала скорее о нервозности, чем о любознательности, осветили ледяную сферу, двинулись по ней до того места, где свод соединялся со склоном каменного бока, ощупали каждый дюйм в поисках этой щели. Увы, ее не было. Сияющий, оплавленный лед с темными трещинами тяжело опирался на камни. Преисподняя поглотила их и наглухо закрылась. Капкан.

Минута-другая прошла в молчаливом раздумье. Фонари погасли. Только привыкнув к темноте, люди заметили, что ледяная сфера над пропастью слабо светится.

— Феномен номер один, — довольно спокойно сказал Джой, обрывая затянувшуюся паузу.

— Ты о чем? — Алексей щелкнул кнопкой фонаря.

— Потуши, — сказал Джой. — Вот так. Смотри внимательно на здешнее небо. Тебе не кажется, что там, над пропастью, свет посильнее, чем над нами?

— Да, пожалуй.

— Попробуем разобраться. На какой глубине морская вода полностью поглощает свет солнца?

— Кажется, около двухсот метров.

— А лед с толстым и непрозрачным снежным покровом?

— Достаточно семидесяти. Тем более в этих широтах.

— Спасибо. А теперь цифры. У меня в руках высотомер. Он показывает четыреста семьдесят метров над уровнем моря.

— За десять минут до катастрофы я смотрел на шкалу. Прибор показывал семьсот шестьдесят, — сумрачно сказал Генри.

— Значит, толщина свода над нами около трехсот метров.

Алексей протяжно свистнул. Звук получился тусклым. Как в подушку. Плотность водяного пара.

— Трудно бить штольню, — сказал Генри. — А выбираться надо.

Джой все размышлял по поводу свечения ледяного свода.

— Итак, дневной свет не способен пробиться сквозь толщу в триста метров. Тем более что сейчас ночь.

Перселл возился с рукой. Видно, болела. Он сидел на камне, изредка посвечивая по сторонам, будто не зная, чему верить: явь это или недобрый сон. Рассуждения Джоя о природе света казались ему легкомысленными.

— Давайте сообразим, как выбираться, — тихо предложил он. — И вообще хотелось бы знать, куда мы попали.

— Дельные слова, — сказал Джой. — Мы подо льдом, Перселл. И довольно глубоко.

— Будем пробиваться, Хопнер? — настойчиво спросил Перселл.

— Триста метров, — раздумчиво сказал командир. — Но другого выхода нет.

— Попытаться выйти на связь? — Алексей, не дожидаясь согласия, полез в кузов.

К счастью, рация оказалась более или менее целой. Старков установил антенну, подключил аккумулятор. В динамике раздался невероятный треск. Алексей поводил рукояткой настройки. Треск и гул. Нет и намека на радиосигналы. Ко всем помехам добавился еще экран изо льда.

— Прежде чем браться за работу, давайте подкрепимся, ребята, — простецки сказал Джой. Он не терял присутствия духа.

— Не возражаю, — отозвался Генри. — Светить буду я. А вы погасите фонари, неизвестно, сколько придется торчать в этом аду.

Генри хотел завести мотор снегохода, вернее, то, что осталось от него. Вал привода был вырван вместе с коробкой скоростей и укатился вниз заодно с гусеницами. Двигатель в общем оказался в порядке, горючее имелось в канистрах и в баке.

— Ладно, потом, — сказал он, вытирая руки.

Они поставили кузов, навели в нем относительный порядок, расселись. Ели молча. Настроение не поднялось и после глотка спирта.

Часа через три удалось запустить двигатель. Шум мотора забивал уши, звуки далеко не уходили, вязли, как в густой среде. Включили генератор. Первым объектом, на который Старков направил голубой луч прожектора, была, конечно, пропасть.

Прожектор вырвал из тьмы коричневый склон горы. У подошвы ее, далеко внизу, среди ледяных глыб, чернели контуры стальных гусениц, искореженных в пух и прах, За барьером изо льда мерцало озеро. Противоположного его берега они не увидели. А над всем этим странным и мрачным мирком на высоте более сотни метров сияла ледяная сфера, обтаявшая, чистая и бесстрастная, как крышка огромного гроба.

Свет прожектора скользнул по поверхности агатовой воды, вспененной бесчисленными потоками сверху, и ощупал берег озера. Метрах в семистах к югу среди обломков скал поблескивала речка, вытекающая из озера. Она прытко бежала вниз. Пустота подо льдом, кажется, была довольно обширной.

Разглядели еще раз потолок, там, где он опирался на крутую грудь горы; проследили по снежнику свой путь и, поддаваясь жгучей потребности что-то делать, пошли вверх, оставив у генератора Джоя Хопнера. Он освещал место предполагаемой работы.

Пришлось снять теплую одежду, но поверх свитеров надеть штормовки с капюшонами: сверху непрерывно капало, под ногами змейками струилась вода. Ни одного сухого предмета.

Перселл разворотил кучу инструмента и, действуя больше одной рукой, выбрал ломы и кирки.

— Уже не болит? — спросил Джой.

— Дело идет о жизни и смерти, — ответил Перселл.

Они забрались как можно выше по склону и наметили место, откуда начать проходку.

Работали недолго, но азартно. В сплошном ледяном своде пробили дыру метра на два. Адский труд в атмосфере, насыщенной водяным паром! Втянулись, пошло веселее. Из проходки сыпались куски льда и спрессованный снег, туннель повели в сторону, чтобы можно было стоять, дол били попеременно.

Старков сказал Хопнеру:

— Буду выбивать лед вокруг снежной пробки. Здесь трещина, в которую нас втянуло. Вдруг дальше пустота?

Едва Старков обрубил края снежной пробки, как послышался шорох нарастающего движения. Он отскочил. В ярком свете прожектора по склону потекла вниз нескончаемая лента сухого, еще не спрессованного снега. Весь склон почти до кузова снегохода покрылся свежим снегом и кусками льда. Через несколько минут обвал остановился. Пришлось поработать, чтобы вызвать новое движение. Вскоре снежная затычка исчезла. Во льду появилась глубокая пустая расселина — путь наверх.

— Вот это дело! — Генри повеселел.

Они со Старковым стали осторожно вырубать две ниши, все время находясь под защитой монолитной стены. Удалось продвинуться вверх метров на восемь. Спустились отдыхать. Джой погасил прожектор, заглушил двигатель. Отдых в этой влажной темноте с журчанием воды и нудной капелью нельзя было назвать особенно приятным. Снова вспыхнул большой свет, и удары кирки возвестили о начале работы.

Продвинулись еще метров на десять. Когда боковые ходы достигли сплошного льда, пришлось сделать длительный перерыв: свет уже не достигал конца забоя. Общими усилиями сняли двигатель, перетащили его на раме ближе к забою и установили сбоку. А через три часа кирка Джоя Хопнера вдруг ударилась о… камень. Лед прижался к отвесной скале, которая чем дальше, тем все больше нависала над головой. И ни малейшей щели. Пришлось отклониться в сторону.

Работали еще сутки. В штольне, идущей теперь прямо вверх, устроили лесенку из металлических колец кузова. Проходку вели зигзагами, не уходя далеко от каменной стены. За двадцать четыре часа у льда отняли еще метров тридцать.

Глухое урчание льда прозвучало сигналом опасности.

— Скорей вниз! — крикнул Алексей. В штольне находился Джой. С быстротой гимнаста съехал он по наклонной.

— Что случилось? — В рыжеватой бородке Джоя блестели осколки льда.

Гул накатывался со всех сторон, словно гром. Из штольни хлынули мелкие камни, битый лед и мгновенно заполнили все вокруг. Воздух дрогнул. Над головой протяжно загудело, грохот прокатился в сторону озера и медленно затих.

С лихорадочной быстротой отгребли лопатами завал, освободили вертикальный ствол. Он еще оставался. Но на высоте примерно семи метров встретилась монолитная ледяная стена. Она прилипла к скале. Никаких признаков штольни.

— Сизифов труд, — констатировал Генри, спустившись вниз. — Ледяная крыша под большим давлением с боков. Она нас не выпустит. Эластичная конструкция.

Отчаянные усилия выбраться из плена предпринимались еще дважды. Но лед упорно сжимал стены колодца. Малейшее сотрясение крыши, столь частое в это время года, сводило на нет всю работу.

Полярники потеряли счет часам и сменам. Они обросли бородами, напряженные глаза воспалились. Влажные сумерки действовали на нервы. Стали приходить мысли совсем уж неподходящие. Всему бывает предел.

Генри Хопнер все чаще задумывался. Выражение доброй и твердой энергии, которая украшала черты его крупного лица, затуманилось озабоченностью. Ловушка захлопнулась. Конец?…

Командир сидел на большом камне около бездействующего генератора, положив на колени большие руки. Джой ушел вниз. Перселл прохаживался возле заброшенного штрека и покусывал ногти.

— Нет выхода, — сказал Хопнер.

— Безвыходное положение тем и заманчиво, что если из него выходят, то только с честью. — Алексей произнес фразу одним духом.

— Слова, слова, Алэк. Что придумать?

— Поиск. Больше ничего. Ведь мы не знаем, где находимся. Что там, ниже?

— Дорога в ад…

Тем временем Джой Хопнер спустился к озеру, оступаясь на скользких камнях, и пошел по берегу, затем вдоль ручья все вниз и вниз. Примерно в полутора километрах от кузова снегохода он заметил, что темнота стала редеть. Присмотрелся. Да, светлей. Джой прошел еще метров пятьсот в сумрачной полутьме. Неужели где-нибудь выход к солнцу? Или тоньше ледяная крыша? Прямо перед ним скатывался с отвесной кручи ручей. Джой заглянул вниз. Слабеющий фонарь плохо освещал черные камни, покрытые слизью. Тогда он погасил свет. А привыкнув к темноте, увидел перед собой поразительную картину.

Обширная долина уходила в сумрачную бесконечность. Там блестели ручьи, холмистый берег справа дымился, какая-то растительность покрывала ближние камни, тянуло странным душным ветерком. Над всей этой почти фантастической картиной неярко, зеленовато светился ледяной свод. Где-то глубоко в своде — или за ним? — переливались, играли розовым, оранжевым и красноватым светом столь знакомые каждому полярнику сполохи полярного сияния! На одно мгновение Джой позабыл, что он в мрачном заточении. Казалось, что над ним просто тусклое небо. Он с изумлением рассматривал странный ландшафт. Джоя поразила еще одна мысль, внезапно возникшая в воспаленном уме: куда-то текут ручьи… Может быть, там… О боже, разве не ясно, что в океан, окружающий этот великий материк! Менее чем в сотне километров от них, да-да, в семидесяти примерно километрах на север море Росса, шельф Росса! Путь любой реки — это же путь к морю! Джой опрометью побежал обратно.

— Там… целый мир! — сказал он голосом Колумба, увидевшего неизвестную землю. — Там черт знает что!..

— Выпей воды, — посоветовал Генри. — Садись. А теперь говори.

Джой рассказал об увиденном, не преминув сказать, что, может быть, удастся выйти из плена в устье подземной реки.

— Слушайте, капитан, — воскликнул он, — вас ждут чудеса в духе Конан-Дойля! И если старому полковнику загадочные миры только снились, вы можете увидеть их собственными глазами!

Все это Генри пропустил мимо ушей. Он коротко спросил!

— Что решаем? Идти?

Вновь появилась надежда.

Загремел остывший двигатель, пожирая последнее горючее. Вспыхнул большой свет. Алексей поставил на зарядку аккумуляторы. Проверили и сменили одежду. Генри Хопнер открыл ящик с бумагами. Дневники, наблюдения, подготовленные доклады. Он глянул на Старкова.

— Я лучше оставлю здесь продовольствие, чем эти бумаги, — сказал Алексей. — Для чего мы работали?

— Уложите их, ребята, в мешок, — отозвался Джой. — Я понесу. Силенка есть.

Одежда, оружие, веревки, инструмент, портативная рация, продукты. Когда заплечные мешки, казалось, готовы были расползтись по швам, выяснилось, что нужно взять с собой спиртовку, горючее для нее, несколько шашек тола.

Выключили двигатель, присели на минуту, послушали звон нескончаемой капели.

— Кажется, все, — сказал Генри. — Топаем, ребята.

7

Шли гуськом, опираясь на кирки и ломы. Желтели в сумерках огоньки, звякало железо. Вокруг звенела капель, совсем по-земному журчал мелкий ручей и только изредка где-то страшно ухало: то давила и оседала грузная, миллионнотонная ледяная сфера, замкнувшая этот мрачный мирок.

Довольно скоро спустились к водопаду.

— Погасите свет и смотрите. — Джой протянул вперед руку. — Нигде вы не увидите таких красок.

Трудно описать этот странный свет, очень отдаленно напоминавший лунный. В нем застыл холод полярных пустынь и чуждая природе искусственность. Свет был и близок и далек. Лед светился где-то в глубине, источник этого непонятного света был заточен в полупрозрачную массу, как в зеленоватую колбу.

В стороне нашли спуск. По мокрым скалам сошли вниз, миновали странные, как будто источенные временем кручи. Стало заметно теплее. Берег ручья, изрезанный глубокими щелями, сделался круче, сам ручей — шире и спокойнее. Дальше тянулась довольно ровная площадка с едва заметным уклоном. На возвышенности стоял белый столб пара. Капало меньше, вода почти тотчас же испарялась с поверхности. Дико, любопытно и… страшновато. Куда идем? Что впереди?

Сделали привал. Сняли мешки, с удовольствием полежали на теплых и гладких камнях.

— Мы осмотримся, Генри, — сказал Джой, вставая. Вместе со Старковым он пошел влево по равнине, туда, где свет казался ярче.

— Любопытно, что это за вода? — Перселл показал на ручей.

— Недалеко, пожалуйста, — предупредил командир.

Генри остался один. Удивительный мир! Странная фантазия природы. На память пришли слова начальника станции, крупнейшего гляциолога Уолтера: «Мы еще вскрикнем от удивления, если увидим то, что сейчас укрыто ледяным панцирем. Мы многого не знаем…»

У профессора Уолтера имелись основания говорить так. Звуковой метод исследования льдов Антарктиды позволил довольно точно проследить рельеф материка подо льдом. Советские и американские маршруты пересекли материк в нескольких направлениях. На основании полученных данных была составлена карта гор, равнин и плоскогорий Антарктиды. Но сколько еще осталось незатронутых пространств, площадь которых нередко больше территории крупных государств Европы? Сколько загадочных уголков! Хотя бы этот… Ведь ни одна экспедиция не нащупала пустоты.

Генри взял в руки обломок, поднес к глазам, осветил и едва не вскрикнул от удивления: он держал неизвестный минерал. Тяжелый, стального блеска кусочек обладал какой-то странной структурой, напоминая коричневато-черную смолу. Хопнер перебрал в памяти все известные ему горные породы. И вдруг вспомнил. Да, да! Он видел такой минерал. Русская океанологическая экспедиция на «Витязе» выудила его из океанских глубин. Порода, близкая к мантии Земли.

Вскочив на ноги, Генри поднес ко рту свисток, чтобы вернуть ребят, но в это время от реки послышался крик о помощи. Голос Перселла. Крик повторился уже слабее. В сотне метров от него к реке промчались две фигуры. Раздались ободряющие возгласы, проклятья, удары. Командир выхватил пистолет и бросился на помощь.

Он подбежал, когда Алексей оттаскивал Перселла от кромки берега. Капитан с ужасом оглядывался на черную реку. Джой шумно бил тяжелым ломом по серому мягкому существу, растекающемуся на камнях.

— Что случилось? — Хопнер схватил Алексея за плечо.

— Какая-то тварь… Перселл едва не поплатился жизнью.

— Она тащила меня, — задыхаясь, проговорил капитан.

— Хорошо, что мы оказались близко, — сказал Алексей, утирая потный лоб. — Вот чудеса, Генри? Мы попали в мир странных существ. Подземелье имеет свою флору и фауну. И не безобидную, как видим.

Хопнер осмотрел то, что осталось от животного. Серое, расплывчатое тело горбилось на берегу. Джой почти рассек его пополам. Из-под гребенчатых краев трехметрового тела гигантской мокрицы выглядывали десятки присосок-щупалец метровой длины. Сейчас они беспомощными жгутами лежали вокруг тела, но, когда сцапали Перселла и потащили в воду, он смог только слабо крикнуть — так крепки они оказались.

— Что за мразь! — первое слово, которое пришло на ум Хопнеру. — Гигантская безглазая мокрица…

— У нее, по-моему, добрая сотня глаз, — поправил Джой. — Вот эта гребенка по краям все видит. Когда я подбежал, она пятилась от меня.

— Видит или чувствует? Откуда она взялась, Перселл?

— Не заметил. Я стоял на берегу и вдруг почувствовал тяжесть на ногах, на спине, на затылке. Она обхватила меня, навалилась и поволокла к речке. Она почти раздавила меня.

Джой сорвался с места.

— Наши мешки! — закричал он на ходу.

Все бросились за ним. Около вещей суматошно копошились длинные живые ленты, они обвили мешки, но никак не могли стронуть их с места. Откуда-то из-за скал, перегибаясь всем телом, как гусеницы, спешили новые твари. Бледные подвижные ленты не походили на змей, они скорее напоминали разросшегося до невероятных размеров солитера.

Джой орудовал длинным ножом. Битва могла затянуться, если бы не случайная находка Алексея. Он включил фонарь. И там, куда попадал острый луч света, черви падали парализованными.

В четыре луча быстро отбили нападение. Бледные ленты скрылись в полутьме. На поле боя остались куски белых тварей. Их мертвые тела иной раз доходили до четырех метров в длину. Сегменты квадратной формы, из которых было составлено тело гигантов, напоминали белые диванные подушки. Каждая из таких подушек некоторое время еще жила самостоятельно, дышала, билась. Поверхность их при ближайшем рассмотрении оказалась ворсистой. Это были органы чувств и, возможно, пищеварения.

— Ну и мирок! — сказал Джой, усаживаясь. — Знаете, ребята, надо удирать отсюда, пока не встретили что-нибудь похуже. Данте и тот не выдумал для своего ада подобных тварей.

— Ты не сказал о растениях, — напомнил Старков.

— О да! Там, выше, мы видели кусты. Этакие прозрачные создания, похожие на хрусталь. Но запах!

— Ладно, делаем еще переход, а потом позаботимся о ночлеге. Здесь не просто отыскать безопасное место. Как вы, Перселл? Можете идти?

— Могу, Хопнер. — Капитан старался держаться поближе к командиру, он теперь боялся отстать, боялся теплого полумрака.

Шли часа два, не останавливаясь и не отклоняясь больше от берега ручья. Генри рассказал о горной породе, которую они запросто топтали сейчас ногами.

— Возможно, шестой материк в свое время выдавился в океане из глубин Земли, а ледовая крыша, возраст которой исчисляется в десятки тысяч лет, предохранила вещество Земли от перерождения, от новых пород, вулканических и наносных слоев.

— А тепло? — спросил Алексей. — Как ты думаешь, это связано с магмой?

— Думаю, что магма тут ни при чем.

Перселл заинтересованно прислушивался. Они шли быстро, держались берега реки. Почти у самой воды подымались прозрачные кустарники, ломкие и пахучие. Они испускали пряный горьковатый запах, напоминающий миндаль. Вода в ручьях заметно потеплела.

Высоко над головой светился лед — крыша гигантского склепа.

— Горит и не сгорает! — не переставал удивляться Джой, особенно заинтересовавшийся природой сияния в глубине ледяного свода.

— Висит и не падает, это еще более странно, — сказал Алексей. — Очевидно, ледяная сфера опирается на склоны высоких гор по краям этой долины. Широка ли она? Похоже, что ледяная крыша лежит на опорных колоннах не одну тысячу лет, коль скоро здесь успела обособиться своя, эндемичная жизнь. Прочная крыша все время обтаивает и оседает.

Алексей, как и остальные пленники мрачного грота, оброс светлой квадратной бородкой и оттого казался полнее и старше. Серые глаза его с любопытством и горячим интересом смотрели из-под козырька финской шапки. Старков при каждом удобном случае делал записи в своем блокноте. И тогда за ним с особым вниманием следил капитан Перселл. Похоже, он недоумевал, как можно в столь драматическое время, когда надо думать о спасении собственной жизни, заниматься изучением странностей природы или ломать голову над разными гипотезами? А может быть, он расценивал поведение Старкова и с другой точки зрения.

Продолжая мысль Алексея, Генри Хопнер сделал вывод, что такая обширная проталина в ледниковом панцире Антарктиды — следствие теплоиспускания Земли.

— Ты считаешь, что под нами тяжелые руды? — спросил в свою очередь Алексей.

— Не знаю, что за вещество, но температура камней, их строение заставляют меня ответить утвердительно. Не обязательно уран. Возможно, элементы, которых мы просто еще не знаем.

— Почему тогда молчит счетчик? — Алексей постучал пальцем по миниатюрному Гейгер-Мюллеру.

— А если эта теплота не связана с радиоактивностью? Вещество мантии может обладать огромным запасом энергии.

Джой внимательно слушал разговор, не переставая в то же время поглядывать на сияющий лед, в котором все время происходило какое-то световое движение. Сполохи не стояли на месте, они перемещались, гасли, разгорались розовым, синим или вдруг, как включенная неоновая трубка, начинали дрожать.

— А знаете, ребята, — сказал вдруг Джой, — свечение льда тоже результат этой самой активности Земли. Перселл, это по вашей части. Слушайте. Активные частицы Вселенной прорываются к Земле больше всего в районе полюсов, где существует воронка в магнитном поле планеты. Взаимодействие таких частиц с атмосферой создает сияние в пределах ионосферы. Допустима аналогия: энергетическое излучение из-под наших ног заставляет светиться лед. Что вы на это скажете? Смотрите, как неровно он светится. Очаги особой активности расположены, вероятно, против участков наиболее интенсивного свечения. Ну хотя бы вон там, впереди и левей.

Он показал на яркие полосы света. Сияние льда в том месте привлекало.

— Может, сходим туда, посмотрим?

— Да вы что? — воскликнул Перселл, крайне удивленный предложением Джоя. — Терять время… Я просто не понимаю, Хопнер…

— Успокойтесь, капитан, — сказал Генри, — мы не будем отвлекаться.

Некоторое время Перселл шел задумавшись. Потом подстроился к Хопнеру-старшему и, когда Джой с Алексеем несколько поотстали, сказал:

— Похоже, судьба уготовила для нас открытия огромной важности. Если мы выберемся, возникнет немалая сенсация.

— Похоже на то.

— Тяжелые элементы — это уже сфера военных.

— Скорее сфера физиков.

— Американских физиков, надеюсь? — Перселл сбоку заглядывал в лицо Хопнера.

— Вы опять за свое, Перселл? — устало спросил командир.

— Просто я хотел напомнить вам, что открытия эти не должны принадлежать никому, кроме американцев.

— Чушь!

— Послушайте, командир…

— Идите к черту! — рявкнул вдруг Хопнер и так глянул на Перселла, что тот сразу отстал.

8

Шли все медленнее и тяжелее. Устали. Генри скомандовал: «Привал!» Отошли от реки, выбрали возвышенность и со вздохом облегчения скинули свинцовые мешки.

С ровного пригорка довольно хорошо просматривалась долина. В сумерках поблескивали капельки воды на прозрачных ветках невысоких, по пояс, кустарников. Они росли куртинами там, где пониже. Коричневая равнина уходила в тусклую неизвестность. Над головами дрожало лихорадочное сияние. Таинственная и тревожная панорама возбуждала нервы, не давала покоя. Казалось, вот-вот что-то должно случиться.

Бледные черви не беспокоили людей на марше, но стоило остановиться, как они бесшумно атаковали лагерь. Противные твари скачками приближались с двух сторон. Но теперь это не вызывало особой тревоги.

— Займись ими, — вяло приказал Генри брату.

Джой Хопнер включил свет и как огнеметом провел по рядам атакующих. Бледные ленты свивались в кольца и затихали.

Спустя минуту Джой увидел особо крупного и гибкого червя. Подпустив поближе, Джой достал его лучом. Бледная лента свилась в кольцо.

Он подошел поглядеть. Плоские подушки, из которых состояло тело пресмыкающегося, дышали и вздрагивали. Джой брезгливо развернул холодного червя. Длина его достигала пяти метров. Когда на тело падал яркий луч, кожица мгновенно вспухала и распадалась. Удивительно, как на них действовал свет раскаленного волоска в лампочке!

— За водой! — крикнул Алексей.

У самого берега тоже стояли хрустальные кусты. Их ветки с треском ломались от малейшего прикосновения.

Джой осветил черную воду. Алексей нагнулся с канистрой. В то же мгновение из глубины прямо на них выплыла рыбина с выпученными глазами. Свет ослепил ее, рыба медленно поворачивалась кверху брюхом. Алексей подцепил добычу.

Рыба выглядела вполне по-земному, если не принимать во внимание понятной в здешних условиях бесцветности. Она была белой, чисто белой.

Зажгли спиртовку. Джой рассек рыбину. Когда он извлекал внутренности, потекла кровь. Но это была белая кровь.

— Еще диво, — пробормотал он. — А как же с гемоглобином?

Хопнер-старший вдруг ударил себя по лбу:

— Эта рыбина напоминает мне одну историю. Помните, нам сообщили, что неподалеку от Мак-Мердо в море изловили точно такую же? Биологи ломали себе головы, что это за существо. Несомненно, наша речка впадает в море Росса. Мы на верном пути! Выйдем к морю. Да не глядите так строго, Перселл! Радуйтесь или молитесь, если вам больше нравится. Давайте выпьем по этому поводу, ребята!

Бесшумное пламя спиртовой горелки, желтые лучи фонарей и недреманное дежурство экипажа «Снежной кошки» заставляли бледное население странного мира держаться на почтительном расстоянии. За кустами шуршали ленты гигантских червей, из черной воды на берег выползали огромные мокрицы с мохнатыми ногами, в воздухе мелькали тени неуловимых существ, но весь этот страшный, неведомый мир уже не пугал уставших людей. Могуче дышал во сне Генри. Он спал, раскинув руки. Тихо подремывал капитан Перселл, положив под руку фонарь и пистолет. По-детски поджав ноги, спал младший Хопнер. Над лагерем возвышалась одинокая фигура Алексея Старкова. Он сидел на мешках, поигрывая фонарем.

Его двухчасовое дежурство подходило к концу, когда что-то вдруг изменилось. Исчезли бледные черви, проворно скрылись в реке мокрицы, все как-то затихло, в воздухе повеяло странной тревогой. Алексей подозрительно осмотрелся. Неужели какая-нибудь тварь поопаснее? Ему показалось, что сияние льда над головой стало ярче, вдали задрожал воздух, тяжелый гул прокатился слева, в километре от них раздался округлый, несильный взрыв, по звуку похожий на подводный. Все проснулись. К ледяному своду поднялся белый и толстый сгусток пара, а в центре его тяжело, словно бы нехотя, взошло куполообразное, ярко-красное вязкое пламя. Оно вздыбилось пузырем в окружении дыма и пара, и даже здесь, на значительном расстоянии, стало душно, как в бане. Клубок огня, поглотив пар и дым, странным видением постоял еще две-три минуты и начал медленно опадать.

Камни на берегу реки все еще мелко подрагивали, тревога носилась в воздухе, купол огня исчез, оттуда пришло дыхание угарного газа. Потом все постепенно утихло, и только лед над местом катастрофы, впитавший красные краски, все еще продолжал вздрагивать. И тогда сверху полилось. Это был не дождь, даже не ливень, а какое-то беспорядочное падение воды пластами в десятки и сотни литров сразу. Пришлось натянуть капюшоны и потуже завязать непромокаемые мешки.

Весь берег дымился, как горячая земля во время июльского ливня.

— Пошли посмотрим, — сказал Джой.

— Туда? — Генри не спешил дать разрешение. Вдруг это опасно? Однако не утерпел и взвалил на плечи мешок.

Они поднялись по склону огромного гладкого бугра. В центре его увидели впадину диаметром метров в сорок.

— Еще полчаса назад здесь было озеро! — воскликнул Джой. — Смотрите, остатки хрустальных кустов. О-ля-ля, как они обгорели! Это же пепел, затвердевший пепел. А вот и наши знакомые рыбы.

Несколько удлиненных кусков белого пепла валялось по склону, формой своей напоминая рыб. Видимо, извержение началось в самом озере. Его дно поднялось и раскалилось, часть воды испарилась мгновенно. Часть выплеснулась на берега и уже здесь превратилась в пар. Мгновенно нарастающий жар испепелил кусты и рыбу.

На месте озера в довольно глубоком кратере все еще густо переваливалось малиновое месиво, оттуда доносился гром и ворчание растревоженной материи, над кратером курился едва заметный дымок. В вышине ответно полыхал ледосвод, оттуда лился обильный дождь. Стоял адский шум. Затрещал счетчик Гейгера.

— Довольно добродушный вулкан, не правда ли? — заметил Джой.

— Это не вулкан, — сказал Генри.

— Как бы ты назвал его?

— Освобожденная сила мантии.

— Не понимаю, — сказал капитан.

— Вы записывайте, записывайте, Перселл! — крикнул Джой. — Еще никто не видел подобного явления. Огонь в аду.

— Бунтующая магма ведет себя не так, — продолжал Генри. — Она более агрессивна. Оглянитесь вокруг: ни пемзы, ни потоков лавы, ни других продуктов вулканической деятельности. Очевидно, временами усиливается разогрев каких-то очень активных веществ и происходит своеобразная вспышка, возможно плазменный удар изнутри. Почему он не наберет большей силы, почему не разнесет в пух и прах ледяную крышу над собой и все, что в сотне километров от него, об этом приходится только гадать. Больше того, ведь и радиация повысилась не очень сильно.

— Зато смотри, как разгорелось сияние! — заметил Джой. — Союз пламени и льда.

Действительно, вокруг стало значительно светлее, хотя дождь и продолжался с прежним шумом. Было как в пасмурный июльский день на средних широтах, когда над землей низко висят дождевые тучи.

— Еще одна гипотеза, — сказал Старков. — Допустим, ты прав. Генри, это бушует плазма. Тогда обуздать ее в этом районе может только магнетизм Земли. Вспомни, отсюда совсем недалеко южный магнитный полюс. Средоточие сил планеты.

Группа подошла к берегу и направилась вниз по течению.

На одном из крутых поворотов Старков, наверное, уже в сотый раз стал зарисовывать план местности с необычайным кратером в стороне от реки. Судя по туманным очертаниям, ширина долины превышала здесь два километра. По обеим сторонам могла находиться и горная цепь, служащая опорой ледяному своду, и пологие склоны, где лед и камни сходятся, образуя единый монолит. А возможно, там входы в другие долины и бесчисленные ущелья, протаявшие от земного тепла. Кто-то в свое время разберется в этом подледном лабиринте. Тогда абрис местности, который сейчас делал Старков, будет для исследователей первым путеводителем в таинственном мире.

Вероятно, так думали Хопнеры, терпеливо дожидаясь, когда Алексей закончит свою работу. А Перселл испытывал мучительное чувство подозрительности. Оно становилось все сильнее по мере того, как открытия следовали за открытиями. Не слишком ли много знает Старков? Не азарт исследователя руководил Перселлом, а проклятый вопрос: кто воспользуется открытиями?

— В общем направление сохраняется, — сказал Алексей. — Мы прошли полсотни километров, берег материка недалеко. Насколько я припоминаю, эта часть берегового обреза довольно гориста. И никаких рек там не обнаружено.

— Сверху никаких. А подо льдом?

— Знает только бог, — скромно заметил Джой.

— Шельф Росса за береговой линией изучен подробно, — говорил Генри. — Ребята из Литл-Америки на восточном берегу и со станции Мак-Мердо на западном пересекли ледяное поле во всех направлениях. Заурядная картина: неглубокий морской залив, набитый льдом. И все.

Алексей спрятал блокнот и некоторое время смотрел в сумрачную даль подледного царства. Потом улыбнулся и сказал:

— Один из японских ученых недавно подарил человечеству отличную мысль. Он заявил, что таинство бесконечного постигается не объяснениями, а догадками. В нашем случае утверждение это вполне уместное. Ничего не объяснишь. Будем строить гипотезы.

После короткого возмущения в подледном мире установилась глубокая тишина. Дождь постепенно прекратился, жара спала. Парили теплые камни, во впадинах стояли лужицы воды. Прозрачные кустарники разнеженно лежали на твердом грунте. В реденьких зарослях копошились проворные жучки и черви. Некоторые из них светились. Бесчисленные насекомые появились в воздухе, они ловко увертывались от столкновения с пришельцами. Только по движению воздуха возле лица можно было судить о величине и скорости пролетавших существ. Иногда чьи-то мягкие крылья почти касались шапки или плеча.

— Хоть сетью их лови, — пробормотал Старков.

— Кого — их? — обернулся Джой.

— Ну, этих, шныряющих мимо нас.

— Наше счастье, что они мирно настроены.

Опять замелькали бледные ленты червей. Гибко сворачиваясь, они скачками подкрадывались с боков и неожиданно обвивали чьи-нибудь ноги. Тогда раздавалось низкое, басовитое проклятие Генри или высокий, нервный вскрик Перселла. Острый луч мгновенно парализовал чересчур смелого червя и заставлял шарахаться в сторону десяток других.

В русле реки, где черная вода лизала такие же черные камни, плавали фосфоресцирующие рыбы и странные существа, отливающие зеленоватым бесовским огнем. Иной раз там разыгрывались короткие, но жестокие драмы. Бурлила вода, взлетали вверх белые плавники, чье-то разорванное тело, вспыхнув последний раз, потухало, и по течению плыли куски пресмыкающихся или рыб. По-видимому, в реке жили не только гигантские мокрицы.

К концу шестидесятого, по подсчетам Генри, километра четверо людей свалили с плеч мешки и уселись на теплые камни. Местность приобрела беспокойный характер, вправо по ходу поднялся некрутой склон, появились обломки скал и огромные глыбы льда, скатившиеся сверху. Ландшафт напоминал вулканическую страну. В стороне от реки чернели глубокие разломы, до дна которых не доставал луч фонаря.

В стенке одного из разломов Хопнер увидел странный минерал и ударом кирки раскрошил его.

— Знакомая штука, — не без удивления произнес он.

— Дай-ка глянуть. — Алексей осветил фонарем кусок серо-голубоватой мягкой породы. — Похоже на кимберлит.

— Ты угадал. Мне приходилось бывать в алмазных копях. Примерно такая же порода встречается там на большой глубине.

Джой и Перселл склонились над находкой. Потом, не сговариваясь, осветили под собой камни и, медленно ощупывая их лучом, принялись искать… алмазы. Генри засмеялся.

— Это вам не пещера Аладина. Но в принципе можно найти. Запишите, капитан. Еще одно чудо. Господи, как мне хочется скорей вернуться сюда в полном вооружении!

Старков сказал размышляя:

— Кимберлит — продукт вулканической деятельности. А раз так, значит, мы действительно у берега. Новая геологическая провинция. Вот бы порыться здесь геологам!..

Генри вдруг обнял его. Он ценил в людях науки одержимость, пристрастие к поиску. Именно этим качеством и обладал Старков. Даже в нынешних обстоятельствах. Даже рядом с Перселлом, которого он, конечно, понимает. Какое им дело до приоритета, если благодаря случайности открыт загадочный и непознанный мир! Пусть сюда войдет Ее величество Наука и пусть все ее достижения служат Человечеству!

— Ладно, — сказал Хопнер. — Отдыхать! Перселл, подежурьте ровно час. Всего час.

9

Капитан сидел в трех шагах от Генри Хопнера. Рядом с братом примостился Джой. Он тоже уснул. Алексей Старков повернулся спиной к Перселлу, обнял колени, согнулся и задумался.

Подозрительность Перселла не могла не породить в нем чувство презрения к этому человеку. Сколько уже раз Старков призывал на помощь свою волю, чтобы остаться невозмутимым. Очевидно, у Перселла такое воспитание, он боится русских коллег, принявших участие в исследовании Антарктиды. Ведь этот материк — земля международная, здесь возникло товарищество ученых. Как можно вносить сюда элементы неприязни, зависти, претендовать на большую роль одних и меньшую — других?

Перселл уже сделал черное дело. Алексей заметил, как нервничает Генри. Старший Хопнер, конечно, честный человек, но и он стал более замкнут и молчалив. Только Джой, веселый и непосредственный по натуре, неуязвим для перселловской агитации.

За спиной Старкова раздался шорох. Рядом усаживался Перселл. Бледное лицо его было задумчивым и усталым. Черная борода густо опушила щеки и подбородок.

— Не спится? — спросил капитан.

Алексей пожал плечом. Пустой вопрос.

— Вы не задумывались о нашем положении?

— Об этом нельзя не думать.

— Я убежден, что мы выберемся.

— Представьте, я тоже.

— А что будете делать, когда вернетесь в Мирный?

— А вы? — Алексей понимал, куда он клонит.

— Буду писать. Сделаю подробный отчет о странном приключении. Воздам должное мужеству Хопнеров, вашей выдержке.

— Вы только не отвлекайтесь при этом, капитан, — сказал Алексей.

— Стараюсь. — Перселл почувствовал намек.

— Вы слишком много думаете о судьбе наших открытий. Едва ли это главнее самого открытия. Уж если задумана книга, воздайте должное ученым Антарктиды. Разве не заманчиво поведать миру о единственном пока опыте международного сотрудничества людей науки, о дружеской атмосфере среди ученых разных национальностей и убеждений?

— Боюсь, что я не заметил ничего такого, — ответил Перселл.

— Жаль. Постарайтесь хоть здесь увидеть главное. Не, пытайтесь расшатать дружбу.

— Я не понимаю… — Перселл, кажется, не ожидал столь прямого обвинения.

— Зато я отлично понимаю. — Алексей повысил голос. Он был готов высказать все. Но в это время рядом глубоко вздохнул Генри Хопнер и спросил далеко не сонным голосом:

— Что происходит, Алэк?

Заворочался, потянулся Джой.

— Я видел счастливый сон, — сказал он, вытирая платком лицо. — Ко мне подошла Софи Лорен и поцеловала прямо в губы.

— У тебя мокрое лицо, — Генри посветил фонарем. Джой осмотрел платок и горестно сказал:

— Следов губной помады не видно. Увы, все гораздо прозаичнее. Просто меня окатило солидной порцией холодной воды.

Джой умел поднять настроение. Грозные тучи открытого разлада рассеялись. Люди пошли дальше.

Мир вокруг продолжал изменяться. Ледяная сфера стала ниже, сияла ровно, но не ярко. Меньше капало. Оглядываясь назад, Джой видел вдали как бы зарево. Наверное, именно там находился центр удивительного грота, а возможно, и главный источник тепла. Здесь камни были еще теплыми, по сторонам также мелькали бледные черви, но они казались менее подвижными. Стало холоднее. Все говорило о близком конце затянувшегося поиска.

Нервы полярников были натянуты до предела, чувства обострились. Никак нельзя было подвергать испытанию товарищество и выдержку. Кто знал, какой выходки можно ждать от замкнувшегося Перселла? Он стал свидетелем и участником интереснейших открытий. Он боялся за судьбу этих открытий. Перселл примерялся к ним, как хозяин. Он считал всех русских захватчиками, которые пойдут на что угодно, лишь бы забрать в свои руки весь мир. Он не мог допустить, чтобы русские узнали об открытиях. Что же ему делать?

Перселл боялся додумать свою мысль до конца, однако вывод напрашивался сам собой.

Усталые люди шли тяжело. Позвякивало железо в руках Генри Хопнера, глухо стучали о камень окованные ботинки. Далеко позади грохотал ледяной гром.

— Сколько еще осталось, Джой? — спрашивал командир, чтобы хоть вопросом отогнать гнетущую, тяжелую тишину.

— Не больше десяти километров. Свод над нами опустился. Свечение его тускнеет.

— Но воздух все еще не чист. Разве что прохладнее.

И снова шли в молчании, каждый думал о своем.

10

Часа через три впереди показалась темная возвышенность. Река повернула влево. Берега ее поднялись, пенный поток разогнался, он свирепо гудел в черных отвесных берегах. Заметно потемнело. Уже чувствовался холод, камни под ногами стали ледяными, свод изукрасился белоснежной изморозью.

— Джой, нужна небольшая разведка.

— Одну минуту, командир, — отозвался Хопнер-младший и пропал в темноте.

Вернулся с огромным куском чистейшего льда.

— Посмотрим, куда его потащит, — Джой бросил льдину в речку.

Белый предмет пропал в черной воде, выскочил и поплыл в свете фонаря. Джой пошел следом. Льдина ударилась о береговой выступ, распалась и исчезла.

— Не очень весело, — вздохнул Джой. — Эта река убегает прямиком в ад. Доверяться ей нельзя. Что скажет Алэк?

С дружеской улыбкой он посмотрел на Старкова. Светлая борода и усы делали Старкова суровее и старше. Алексей очень осунулся.

— Поищем иной путь, — Старков произнес это без улыбки.

— Ну, ну, дружище, выше голову, — сказал Генри. — Борьба продолжается. Ты еще выступишь на симпозиуме и расскажешь не только о своей гипотезе, но и обо всей этой чертовщине!

Капитан отошел в сторону и сел. Слова командира ему не понравились.

— Военный совет, ребята. — Генри тоже сел. — Что делать? Мы рядом со стеной. Доверимся реке?

— Надо узнать, куда уходит река, — сказал Алексей. — Постигнет неудача, будем выстукивать стены и потолок. Солнце где-то рядом.

— Вы, Перселл?

— Искать выход, что же еще?

Места, где остановились ученые, находились на высоте ста метров над уровнем моря. Справа подымалась каменная стена, похожая на основание горной цепи. Ее крутые склоны служили опорой для ледяного свода. Впереди ледяная кровля круто садилась на невысокий скальный барьер.

И лишь по другую сторону реки чернел темный провал. Там была пустота.

Джой Хопнер зарядил ракетницу и выстрелил. Зеленый свет на несколько секунд выхватил большое пространство. Ракета на излете ударилась о ледяной свод, рассыпалась искрами и погасла. Темнота сделалась гуще.

Старков вытащил моток веревки.

— Свяжемся и пройдем по берегу до конца.

Он занял место впереди, за ним встал Генри, третьим Перселл. Замыкал цепочку, страхуя остальных, сильный, коренастый Джой. Предосторожность не излишняя: они оказались в теснине ущелья. Река ушла вниз и ревела между сужающихся, почти отвесных скалистых берегов.

Низко над головой висел белый свод. Весь в трещинах и старых провалах, он не внушал доверия. Шли тихо, чтобы звуком не вызвать обвала. Через час с небольшим исследователи оказались у крошечного скользкого карниза. На высоте пяти метров висел потолок, ущелье обрывалось, глубоко внизу грохотала река.

Джой долго и старательно освещал мрачное ущелье.

— Еще одна попытка, — предложил он. — Привяжите меня. Попробую спуститься вниз и выйти вон за тот поворот.

— Страхую, — сказал Алексей. Намотав на руку веревку, он крепко уперся в многотонную глыбу.

Джой осторожно спустился. Ему удалось отыскать новый карниз. Метрах в трех над потоком прошел он по карнизу и скрылся за скалой.

Неутешительная картина открылась ему.

Черные волны ударялись о крутолобый берег и, вскинувшись пенным водоворотом, устремлялись под прямым углом в зияющую дыру. Все здесь дрожало — и камни, и ледяной потолок над головой, и сам воздух. Нечего было и думать проникнуть вместе с рекой на ту сторону каменной преграды. Туннель, куда всасывалась вода, мог выходить и на поверхность шельфа и на дно морское. Возвратился Джой совсем удрученным.

— Выхода нет. Река скрывается в узком туннеле. Вернемся?

— А куда? И зачем возвращаться?

Только сейчас до Перселла дошел страшный смысл сказанного. Путешествие оказалось напрасным. Потеряно время и надежда. Этот поход, занявший несколько суток, вымотал последние силы. На возвращение потребуется еще больше времени. У них просто не хватит пищи. Правда, там, в снегоходе, есть запас, но ведь надо дойти до него. Едва он представил себе мрачные долины, мертвый свет льда и грозное пламя извержения, как ему стало плохо. О господи, с ума можно сойти!

Дрожащим голосом спросил:

— Что дальше, Хопнер? Пустить себе пулю в лоб?

Генри осветил лицо капитана. Оно было бледным, в широко открытых глазах бился отчаянный ужас.

— Рано вас сморило, — сказал он. — Мы еще не сдались.

Джой взял его за плечи и резко встряхнул.

— Старина, ты же мужчина! А ну, подыми голову! Вот так! Чего раскис? Еще не все потеряно.

Старков молча наблюдал за этой сценой. Он знал, что Перселл сдаст первым. Такова логика. Человек с жестоким сердцем легко переносит беду других, но не свою собственную.

Генри повел их вдоль скалистой стены, все еще надеясь отыскать в ней какую-нибудь щель. Он верил, что их отделяет от мира только каменная стена. Не толстая стена. Проникал же сюда холод близкого антарктического моря!

Перселл шел сзади. Иногда они расходились по изрезанным впадинам, теряли друг друга из виду, обшаривали в одиночку каждую трещину. Джой поминутно кричал:

— Алэк! Капитан!..

Сходились на голос, на свет, совещались минуту-другую и вновь расходились, пока не случилось непредвиденное: потерялся Перселл.

Капитан обнаружил узкую трещину в ледяной стене, проник в нее и неожиданно очутился в обширном зале. Покрутившись на месте, он мгновенно потерял ориентировку, заторопился, побежал вправо, влево, всюду натыкаясь на похожие трещины и проходы. Закричал, прислушался. Глухая тишина. Еще и еще закричал. Снова тишина. Страшная мысль пронизала его мозг: бросили, ушли… Это все Старков!

Ослабели ноги. Он сел. Конец.

Вскочив, снова стал кричать. Показалось, что кто-то ответил. Тогда Перселл выхватил пистолет и выстрелил. Ему и в голову не пришло, к чему это может привести. Дрогнул воздух. Все вокруг рушилось, ломалось и трещало. Перселл прижался к стене, выставив ноги.

Перед самым лицом прошелестел холодный воздух. Раздался отчаянный крик боли. Большая глыба льда упала на ноги капитана. Перселл потерял сознание.

Когда он пришел в себя, долго не мог понять, что с ним и где он. Боль сотрясала все тело. Он не мог шевельнуться, даже крикнуть. «Заживо погребенный», — с ужасом подумал он.

Не услышав ответа капитана, Старков забеспокоился. Крикнув Джою, чтобы тот возвращался, он пошел влево, где до этого поблескивал луч четвертого фонаря. Перселла нигде не оказалось. Алексей кричал, светил — ответа не было. Наконец он нащупал трещину. Видно, здесь. Вдруг страшная мысль пришла ему в голову: заманивает, чтобы разделаться в темноте… Хопнеры сколько угодно могут строить потом догадки. Заблудился — и все. Алексей выключил свет, крикнул из темноты раз, другой и прислушался. Тишина. Вот тогда-то и раздались выстрелы. Лавинный шум обвала заставил Старкова прижаться к стене. Это и спасло Алексея. Рядом рушились многотонные глыбы. Оглушенный, полу задушенный, стоял Алексей у стены, пока не стихло. Тогда он осветил путь отхода. В трещину упал порядочный обломок льда, но через него можно было перелезть.

Перселл услышал шорох, голос Старкова, но у него не нашлось сил отозваться. Началось забытье.

Капитан очнулся от прикосновения руки. Алексей понял: жив.

— Что с вами? — спросил он и, не дожидаясь ответа, начал кромсать топориком глыбу льда. Всю ее Старков разбить не мог. Только вырубить ноги…

Когда он выволакивал тело, Перселл был в глубоком обмороке. Лишь у выхода, положив раненого и готовясь пойти на поиск Хопнеров, Алексей услышал тихое и тревожное:

— Вы не бросите меня?

— Спокойно, Перселл. Сейчас вернусь.

Хопнеры бродили невдалеке, беспокойно переговаривались.

— А я уже бог знает что подумал, — признался Генри. — Где Перселл?

— У него разбиты ноги. Испугался одиночества, выстрелил и вызвал обвал.

Они донесли капитана на брезенте до реки. Там его перевязали и посмотрели друг другу в глаза. Что дальше?

— Пойдем искать брод, — твердо сказал Генри. — Осталась только территория по ту сторону реки.

Они подняли Перселла и прошли километра два назад, где река поуже, устроили бивак и принялись изучать противоположный берег. Наконец удалось обнаружить «якорь». Джой вспомнил навыки своих далеких ковбойских предков. Не менее сорока раз кидал он веревку с петлей и кошкой, пытаясь заарканить каменную шею скалы. Наконец счастье улыбнулось ему. Веревка натянулась, ее закрепили на берегу хитрой петлей, которую можно было сдернуть с другого берега.

Крепыш Джой стащил с себя куртку.

— Я полегче, — сказал Старков, отодвигая его плечом.

— Оставь, Алэк, он не отступится, — сказал Генри. — Его и маленького били за упрямство. С тех пор не изменился.

Джоя привязали за пояс. Как кошка, скользнул он по провисшему тросу почти до середины реки и едва не коснулся спиной воды. Напряженно стал подбираться к тому берегу, и тут, у самого обреза скал, ему пришлось туго. Канат плотно прилегал к камням, руки не могли подхватить его. Каким-то невероятным, акробатическим прыжком Джой вынес свое тело на берег и лег обессиленный.

Натянули еще трос, сделали петлю для ног, и переправа началась.

Вторым перебрался Старков. Для капитана сделали люльку. Генри завершил рискованную операцию.

Когда Джой и Алексей ушли на разведку, Генри зажег спиртовку и начал колдовать над больным. Положение Перселла было опасным, Хопнер делал все возможное, чтобы предотвратить гангрену.

Тем временем разведчики изучали новый район. Площадка слегка подымалась, но ее не ограничивали близкие горы, а свод не нависал так низко, как на том берегу. Появилось предположение, что в темноте скрыты обширные пустоты. Идти было легко, ноги скользили по мокрой, но гладкой как стол плите из камня.

Вдруг Старков остановился.

— Ты ничего не слышишь? — спросил он возбужденно.

Было тихо и темно.

— Что с тобой? Озарение свыше?

— Я чувствую дуновение воздуха, ветер! — радостным шепотом произнес Алексей. — Ветер!..

Он плеснул из фляжки на ладонь воду, смочил лицо и стал поворачиваться во все стороны. Мокрая кожа чутко улавливала едва приметные колебания воздуха.

— Точно! Ветер! — крикнул Старков. — Это там, левее.

Алексей тяжело побежал вперед, размахивая фонарем. Желтый луч метался по площадке, манил за собой. Джой побежал следом.

Белая стена выросла впереди, как привидение. Строгая, холодная, почти отвесная, уходила она ввысь на десятки метров и там сливалась с ледяным потолком. Снова тупик, на этот раз ледяной. А как же ветер? Уж не почудилось ли?

Они остановились и направили свет на эту холодную стену. Именно оттуда шла волна свежего, по-особому пахнущего воздуха. Он приносил в затхлую атмосферу подледного мира морозную чистоту бесконечных пространств. Измученные люди с жадностью пили этот воздух, и робкая надежда освещала их лица.

— Погаси свет, — сказал Алексей.

Полная темнота на несколько минут скрыла лица, белую стену, черные камни площадки. Они до судороги в шее задрали головы. Глаза постепенно привыкли к темноте.

— Вижу! — голос Старкова прозвучал как заклинание.

— И я вижу! — завопил Джой. — О-ля-ля! Там дырка!

На высоте двадцати метров лед слабо светился. Словно тусклый зимний рассвет проникал в замерзшее окошко деревенской избы. Лед нехотя процеживал сквозь толщу неяркий, но белый свет, и этого было достаточно, чтобы понять главное — там трещина.

Они бросились назад, крича во все горло. Не прошло и часа, как лагерь перебрался на новое место.

Деловито поплевав на ладони, Джой и Старков ударили ломами по стене. Но Генри остановил энтузиастов. Он осмотрел гладкую стену, оценивая ее прочность. Затем сказал, ткнув кулаком в освещенный кружок льда:

— Отсюда строим лестницу. Широкую лестницу, чтобы вынести Перселла. До самой трещины. У нас есть взрывчатка. Сначала глубокую нишу, а из нее уже наклонную лестницу.

Джой вложил в свой удар всю тоску по солнцу. Из-под ломика брызнули осколки льда. Менее чем через час удалось пробить глубокие бурки. Генри сунул в них толовые шашки, поджег шнуры.

Раздался грохот, от стены полетели первые куски льда. Воздух дрогнул, но уже не от этого взрыва, а от многоголосого эха, полыхнувшего в глубине пещеры. Где-то падали камни, рушились глыбы льда. А виновники этого грома уже копались в сделанной нише.

Крупные уступы пошли наверх. Сыпался лед. Кончая смену, каждый останавливался на площадке и, задрав голову, смотрел на тусклое окно в мир: оно приближалось, хоть и не так скоро, как им хотелось.

11

Долгожданное избавление… Еще сутки-другие, они прорубят лестницу к окну, свяжутся по радио с ближайшей базой или поисковой группой, и затянувшееся опасное приключение окончится. В мире возникнет сенсация.

Откуда-то появились силы. Хопнеры и Старков работали, как дьяволы. Со стены все время сыпался лед. Перерывы делались короче и короче — лишь для того, чтобы сделать бедняге Перселлу инъекцию, сказать несколько ободряющих слов да полежать с закрытыми глазами, восстанавливая силы.

У Ивара Перселла нашлось теперь предостаточно времени, чтобы обдумать кое-какие мысли, роившиеся в воспаленной голове. Он жил в эти часы молчаливой, внутренней жизнью, пытаясь осмыслить все случившееся. Когда Алексей оставался с ним, чтобы покормить или сделать укол, Перселл неотступно следил за каждым его движением, глаза капитана выражали только боль и удивление.

— Скажите, Алэк, я буду жив? — спросил он однажды.

— Вы будете жить. Без ног, Перселл.

— Я очень виноват перед вами…

— Потом, потом. Не расстраивайтесь. Постарайтесь уснуть.

Урвав из своего отдыха час-полтора, Алексей и Джой уходили в глубь пещеры. Они хотели собрать как можно больше образцов и считали невозможным сидеть или лежать, когда рядом был огромный, непознанный мир.

За две экскурсии они собрали множество самых различных образцов породы. Некоторые из них оказались абсолютно незнакомыми. Тяжелейшие куски со стальным отливом, очень похожие на химически чистый кремний, заставляли думать о веществе, слагающем глубины Земли.

— Впечатляет? — спросил Алексей, подбрасывая на ладони очередную находку.

— Геологи разорвут нас на части, — ответил Джой. — Они охотятся за минералами на дне океанов, собираются бурить землю на глубину в пятнадцать километров, чтобы достать это самое. А здесь под ногами, как грибы в лесу.

— Представь себе, что отыщут наши коллеги, если заложат буровые в районе плазменного кратера!

Джой пробормотал что-то невразумительное. Фраза Алексея навела его на грустные размышления.

— Честно говоря, боюсь этого, — сказал Джой. — В свое время физики проникли в тайну атомного ядра. А в результате водородная бомба, стронций-90 и всеобщий страх. Джина выпустили из бутылки. Что, если глубины Земли сулят нам столь же великое открытие? Я говорю о плазме во всех ее видах. Пока мы знаем это явление как разрушительное: огонь, смерть, дьявольские температуры.

— На этот раз твои опасения напрасны. Вспомни о договоре, который подписан представителями наших стран. Договор запрещает использование района Антарктиды в военных целях. Никаких территориальных притязаний, никаких баз и ядерных взрывов. Только научные наблюдения, обмен информацией, сотрудничество. Будем надеяться, что не отыщется любителей погреть руки на нашем открытии. А если кто попытается, его образумят.

Они возвратились нагруженные образцами, возбужденные, довольные. И сразу пошли к стене сменить Генри Хопнера.

Работа заметно продвинулась. Пока Джой и Алексей врубили лед. Генри сидел с Перселлом. Делая перевязку, Генри увидел признаки страшного: у капитана синели пальцы ног. Хопнер-старший вернулся к работающим.

— Ребята, если мы не передадим Перселла в руки хирурга еще двое суток, ему не поможет даже святой Ивар. Отпуска отменяются.

Теперь одновременно трудились все трое. Вниз спускались, только чтобы перевязать раненого и приготовить ему пищу.

И снова, удержав Старкова возле себя, Перселл возобновил прежний разговор.

— Вы должны простить меня, Алэк, — прошептал он.

— Считайте, что это сделано, — как можно веселее ответил Алексей.

У капитана поднималась температура, глаза воспаленно блестели, он стал неспокойным, без конца говорил что-то.

Наконец остались считанные метры. Трещина была рядом. Морозный ветер поигрывал над головой. Джой дотянулся киркой до изгиба.

Трещина оказалась узкой, она шла в глубь стены, чуть вверх и где-то за поворотом светилась. Кирка Джоя проворно расширила ее. Можно протиснуться. Он сменил кирку на лом и взялся долбить шурфы. Один, другой, третий. Алексей и Генри чуть ниже расширяли лестницу.

— Алло, Генри! — закричал Джой. — Давай заряды. Сейчас все будет кончено.

Генри проворно спустился за взрывчаткой. Еще издали он крикнул Перселлу:

— Мы у цели!

— Где же свет? — слабо отозвался раненый.

— Ожидайте, Ивар!

Через несколько минут прогремел взрыв, второй, третий. Сверху сыпался дождь обломков, над стеной повисла колючая пыль.

Алмазные грани ледяной стены засверкали. Стало заметно светлее. Перселл сощурился.

Не дождавшись, пока осядет пыль, Джой поднялся по разрушенным ступенькам. На месте трещины возникла глубокая пещера. Руками, ногами он спихивал обломки, расширяя отверстие. Свет слепил его. Вместе с Алексеем он пробил в стенах отверстия еще для двух зарядов, прогремел второй взрыв.

Словно солнце взошло. Темнота отступила. Перселл попробовал повернуться. Как он хотел глянуть на небо!

12

Трещина раздалась. Дым и ледяная пыль вспыхнули, пронизанные голубым светом, от которого экипаж снегохода уже начал отвыкать.

— О-ля-ля! — закричал Джой. Он подпрыгнул на месте и, обхватив за шею брата и Старкова, заорал что-то еще.

В лучах белого света их заросшие физиономии выглядели как неудачный грим на актерах, играющих бродяг. Воспаленные глаза покраснели, одежда была рваной и грязной.

Совсем иной предстала при дневном свете их обширная тюрьма. У подножия ледяной стены, где беспорядочно грудились обломки, припорошенные пылью, лежала глубокая синяя тень. А дальше, куда вонзился светлый луч, камни переливались темно-красными гранями. То, что при свете фонарей казалось густо-коричневым, на самом деле было вишнево-красным. Плотная масса, без крупинок и зерен, напоминала старый, потемневший от времени гранат, который нужно только отполировать, чтобы он заиграл драгоценным благородным цветом.

Ледяной свод сиял праздничной иллюминацией. Миллионы снежинок искрились, переливались, усиливая и без того впечатление приподнятости и торжества. И только в глубине провала, куда отступила темнота, по-прежнему таился мрак.

Когда прошла первая минута возбуждения, все трое стали карабкаться наружу. Генри лез первым. Он вдруг остановился и заслонил глаза ладонями.

— Как мы неосторожны, — сказал он, поворачиваясь. — Очки…

Алексей скатился вниз. Хопнеры ждали, отвернувшись, от света.

— Оденьте, Ивар, — сказал Старков, подавая очки Перселлу. — Без них опасно.

Ледяная стена в общем-то оказалась нетолстой — всего шесть с небольшим метров. Две смежные трещины очень давно раскололи ее. Через эти трещины в подледные залы и проходил свежий воздух. Пролом, произведенный взрывами, был в четыре человеческих роста вышиной и около двух метров в ширину. Целая галерея. Не терпелось выглянуть наружу. В рамке синего льда стояла белая муть, перенасыщенная, как им казалось, голубым светом.

Ветер пронизывал насквозь. Алексей углубил нишу в боковой стене. Когда становилось невмоготу, они забирались туда, чтобы передохнуть от адского ветра.

Постепенно глаза свыклись с дневным светом. Тогда Джой Хопнер взялся за бинокль.

— Это шельф Росса, — сказал он. — Вправо от нас — горы.

За окном раздался отрывистый крик. Снежный буревестник просвистел крыльями. Первое приветствие из родного мира.

— Сообщи нашим, птица! — крикнул Джой вслед буревестнику.

Они по очереди осматривали местность. Их окошко находилось на огромной высоте. Стена была строго отвесной, она полукружием уходила влево.

— Попробуем рацию, — предложил Джой. — Если это берег Росса, то недалеко Мак-Мердо.

Алексей спустился в пещеру. Он вытащил из вороха вещей маленький портативный радиопередатчик, повесил его на грудь, подключил аккумулятор и антенну.

— Что там? — слабо спросил Перселл.

— Знакомый ландшафт. Береговая стена и шельф.

— Мы очень высоко?

— О да. Метров двадцать.

— Как же я?…

— Самое трудное позади, капитан. Терпение. Если установим связь, сюда через час-другой прибудет вертолет. Мы вас спустим не без комфорта. И сегодня же к хирургу.

— Сколько мучений, — пробормотал Перселл. Совсем игрушечный приемник-передатчик, который полярники использовали для переговоров на коротком расстоянии, был сейчас их единственной надеждой.

Старков высунул антенну над бездной и несколько минут сосредоточенно крутил ручку настройки. Хопнеры напряженно следили за выражением его лица. Глаза Алексея повеселели.

— Есть, — сказал он и усилил прием.

Английская отрывистая речь и мягкая, неторопливая русская глухо забарабанили в наушниках. Алексей улыбнулся, содрал наушники, протянул командиру.

— Слушай…

Радист из Мак-Мердо передавал на Литл-Америку очередную сводку погоды и состояние льдов. Закончив, он спросил своего коллегу: «Что нового?» Ему ответили: «Шеф считает, что поиски можно прекратить». «Жалко, хорошие парни», — сказал радист из Мак-Мердо. «Но мы будем слушать эфир, как приказано». — «О, да!» — ответил ему коллега. Затем в разговор ворвалась раздраженная скороговорка какого-то пилота. Он говорил для станции Амундсен-Скотт, передал свои координаты и запросил инструкции. Ему назвали новый квадрат.

Их все еще искали. Самоотверженность товарищей была поистине трогательной. Столько дней!

Старков передал рацию младшему Хопнеру. Джой уселся на корточки и, морщась от пронизывающего ветра, стал передавать только два слова: «Мы живы, мы живы, мы живы…»

Через три минуты он перешел на прием. В эфире заговорили сразу четыре станции. «Вы слышали! Слышали? Я принял. Я принял… Не ошибка?… Я принял. Слушайте. Слушайте все». Тогда Джой повторил свою фразу и добавил:

«Хопнеры, Старков, Перселл ждут помощи. Мы живы. Западный берег Росса, ледяная стена».

Что поднялось в эфире! Радисты без конца повторяли слова Джоя, сообщали пеленг. Затем радиоволна принесла распоряжение выслать самолеты поиска, снежные вездеходы и уже после этого эфир донес слова, адресованные им: «Держитесь, идем по пеленгу, дайте волну, дайте волну, рады за вас».

Через два часа в воздухе прогудел первый самолет. Он шел на значительной высоте, видимо боялся гор. Алексей выпустил две зеленые ракеты. В наушники они услышали радостный вопль летчика: «Вижу ракеты, передаю координаты… Сесть не могу, подо мной горы».

Самолет кружил добрых сорок минут, и все это время эфир разрывала грубоватая речь пилота. Улетая, он раз десять повторил: «Держитесь, ребята, вы славные парни, сейчас мы вас вытащим».

Джой сообщил, что у них раненый, что они готовятся к спуску по ледяной стене и вынуждены сделать паузу в передачах. Получив ответ, вконец продрогшие, спустились они в свою тюрьму и облегченно перевели дух: здесь было тепло, как в жилом доме.

— Полный успех, капитан! — бодро произнес Генри. — За нами вылетают. Считайте, что вы родились под счастливой звездой.

Капитан не ответил. Крупные капли пота покрывали его бледный лоб. Генри и Алексей многозначительно переглянулись.

Начали метр за метром проверять веревку, связывать концы и делать люльку для спуска.

— Хватит? — спросил Алексей.

— Больше восьмидесяти метров, — сказал Джой. — Три конца. По двум спуск, один для страховки. Командир, позволь мне и Алэку остаться, пока ты с Перселлом совершишь путешествие на базу.

— Не надоело?

— Мы кое-что соберем. Еще неизвестно, когда вернемся.

— А ну-ка, — Генри отдал один конец Алексею и потянул за другой, укрепляя узел, — выдержит?

— Ты уходишь от ответа, Генри, — сказал Джой.

— Я не хочу предвосхищать событий. Вот когда отправим Перселла, тогда подумаем. Я и сам не против, ребята.

— Зададим мы работу ученым собратьям! — сказал Джой.

— Себе мы уже задали. Не знаю, как быть с отпуском. — Хопнер-старший смотрел на Алексея.

— Я не поеду, — сказал Старков. — Как можно…

— Тогда останется весь экипаж.

Застонал Перселл. Они притихли. Капитан вдруг сказал довольно громко:

— Мы можем не увидеться. Простите меня, ребята.

— Рано вы себя отпеваете, Ивар, — строго произнес Джой.

Через окно в стене донесся гул моторов. Алексей забросил на плечо моток веревки.

— Пошли!

— Готовьтесь, Перселл. Последние метры на пути к свободе. — Хопнер-старший ободряюще похлопал больного по плечу.

Со стены Джой крикнул:

— Геликоптеры! Один, второй, третий!

Вернулся Старков. Вместе с Генри он положил больного на брезент, запеленал его. Капитан не открывал глаз. Его понесли головой вперед. На ступеньках их ждал младший Хопнер.

— Не так, — тихо сказал он. — Ногами вперед, иначе не затащить.

— А ты знаешь… — так же тихо запротестовал было, Алексей, но вдруг махнул рукой. — Беритесь, ребята.

За стеной грохотали моторы.

Об авторе

Пальман Вячеслав Иванович. Родился в 1914 году в гор. Скопине Рязанской обл. Окончил сельскохозяйственный техникум и Высшие литературные курсы. По профессии агроном. Около двадцати лет занимается литературным трудом. Член Союза писателей СССР. Автор двух научных трудов и шести художественных книг, герои которых — люди советской деревни. В последующем выступает в жанре приключений и фантастики. Им опубликовано десять книг, среди них известны такие; «Кратер Эршота», «Красное и зеленое», «За линией Габерландта» (вышли в издательстве «Детская литература») и другие романы, повести и сборники рассказов. В нашем альманахе публикуется второй раз. В настоящее время работает над романом о Кавказе, его прошлом и настоящем, о взаимосвязи человека и природы.

Александр Абрамов, Сергей Абрамов

ЧЕРНАЯ ТОПЬ

Фантастический рассказ

— Это не шутка, — сказал секретарь редакции районной газеты, — я действительно верю в леших, домовых и русалок.

Он без улыбки взглянул на сидевшего перед ним московского журналиста. Сбоку от него в окно виднелась река, застроенная по берегам складами и бараками.

— Конечно, в этом прозаическом оформлении реки русалки не водятся, — прибавил он.

— Я не видел их и в ее поэтическом оформлении, когда к городу по шоссе подъезжал, — усмехнулся москвич. — Камыши, осока, плакучие ивы. Самое русалочье раздолье.

— Вы случайно не лесом ехали? — спросил секретарь.

— Лесом. Даже грибы искал, когда машина забарахлила. Только с лешим не встретился.

— А могли бы, — серьезно сказал секретарь. — У нас тут его видали.

— Кто? Бабки?

— Зачем бабки? Я, например.

Разговор этот уже начинал раздражать московского журналиста. «Разыгрывает, — подумал он, — штучки с первого курса. Я тоже кончал факультет журналистики — знаю».

— Думаете, мистифицирую? — словно прочел его мысли секретарь. — Марксистски подкованный атеист и вдруг в русалок и леших верит!

Москвич усмехнулся и вывернулся.

— Ну насчет «верит» — это вы слишком. Есть у Юрия Казакова рассказ «Кабиасы». Читали, наверно? Ну вот и фантазируете о первобытном страхе человека наедине с природой и ночью.

— Бросьте, — перебил секретарь, и опять нельзя было определить степень его серьезности, — марксистки подкованный атеист не фантазирует на литературную тему. Он размышляет о другом. Во-первых, домовые, лешие и русалки не от религии. Это народный фольклор, остатки древних легенд, уцелевших с доисторического прошлого. А вы обратили внимание, что у разных народов одинаковые поверья? У немцев — гномы, у англичан — лесные эльфы во главе с Пэком, прославленным Киплингом, у норвежцев — тролли, у русских — лешие и водяные. Почти всегда добрые и безобидные существа, страшные лишь для детей. Они боятся людей и встречаются только в глуши, подальше от городов и селений. Лично я удивляюсь, что наука, которая даже в Библии ищет следы пришельцев, до сих пор не заинтересовалась истоками языческих поверий.

— Эффект «пси» в народной фольклористике, — лениво протянул журналист. — Давайте мотивации.

Секретарь внимательно и, как показалось журналисту, с сожалением посмотрел на него.

— Мотивации? — повторил он. — У нас про это даже на летучках не скажешь — засмеют. Но с вами рискну. Охоту любите?

— Ружья нет.

— Дам ружье. Когда сможете?

— Хоть завтра.

— У меня завтра совещание в райкоме, — вздохнул секретарь, — одному вам придется. Не побоитесь?

— С ружьем-то? И кого? Лешего?

— Может, и лешего.

— Бросьте эти штучки, — проговорил москвич.

— Клянусь дубом, тисом и терновником, — засмеялся секретарь, и опять нельзя было понять подтекста этой шутки.

— Про Черную топь слыхали? — вдруг спросил он.

— Что-то рассказывал водитель. Дупелей тьма, говорит.

— Правду говорит. Только в самую топь не лезьте, зелень да ржавчина, сами увидите, вы по краешку, по краешку от поваленной сосны на полкилометра к западу. Тропка приметная. Слева топь, справа малинник.

Добраться до Черной топи с непривычки было не так уж легко, и, проплутав по лесу с полдня, журналист выбрался наконец на опушку, зеленую проплешину в плотной лесной чащобе. Дальше начиналось мелколесье: хилые березки, ольха, орешник да высокая жесткая трава, сочно-зеленая у земли, а наверху светлая, словно выгоревшая на солнце. С такой травы обычно начинается болото, постепенно она становится ядовито-зеленой, скрывая под собой трясину и зыбь.

Журналист достал из рюкзака истертую на сгибах двухверстку и сверился с компасом. Перед ним обозначенная на карте частой лесенкой штриховки лежала знаменитая в округе Черная топь. Москвич находился сейчас в северной ее части, о которой и говорил секретарь. «Где-то здесь должна быть поваленная сосна», — подумал он и тотчас же увидел ее шагах в тридцати вправо, где за малинником из высокой травы выглядывал ее черный горб. Странный разговор в прокуренном кабинете секретаря редакции получал вполне реальное продолжение.

Журналист добрался до сосны, постоял немного, прикидывая что-то в уме, и, внезапно решившись, перешагнул через мертвый ствол. Под ногами не хлюпнуло, значит, идти можно. Путь, однако, был не легкий: тропа то и дело пропадала в траве, под ногами противно чавкала трясина, обдавая сапоги черной вонючей грязью. Колючие лапы можжевельника цеплялись за куртку, хлестали по лицу, и журналист уже раскаивался в своем порыве. Но отступать не хотелось. «В конце концов полкилометра — не крюк. Зато проверим, что за леший здесь водятся». Но вскоре ему стало казаться, что полкилометра давно позади, а под ногами по-прежнему хрюкало болото и низко-низко над головой, только руку протяни, висели уныло-серые неподвижные облака. Тропинка давно исчезла, журналист уже устал вытягивать сапоги из грязевого капкана и проклинать себя за мальчишеское безрассудство, как вдруг очутился на широкой поляне, словно у края неглубокого кратера метров сто в диаметре. С трех сторон его окружал лес: орешник и можжевельник вперемежку с ольхой и осиной, а с четвертой — уходило за горизонт болото, даже не зеленое, а темно-рыжее в сыром полумраке осеннего вечера. Вместо неба — сизо-лиловая муть.

Было что-то жуткое в сонно немой тишине, окружившей его внезапно снизу и сверху. Деревья застыли недвижно и грозно, как ракеты перед стартом. Плотные крученые облака, казалось, совсем не двигались — темные острова на чернильном небе, — а издалека, из трясины, медленно подкрадывалась уже совсем непроглядная темь.

Журналист вспомнил неулыбчивые глаза секретаря редакции, запросто подбросившего ему клятву киплинговского Пэка, и впервые ему стало по-настоящему жутко. Снова вспомнились уже упомянутые в разговоре казаковские «кабиасы», бессмысленный страх, подкрадывавшийся из подсознания, древний страх перед природой и ночью. По спине поползла липкая струйка пота. «Черт меня дернул забраться в эту глухомань, — пробурчал он сквозь зубы. — На дупелей пошел, а ни одного не встретил. Да не на дупелей, а на лешего!» Он деланно хохотнул, и смех его, расколовший стоячую тишину болота, казалось, вернул природе движение и звуки. Пронесся резкий порыв ветра, согнул верхушки деревьев, пронзительно засвистел в кустах, погнал иссиня-зеленые волны по высокой болотной траве, чуть замер вдали и снова вернулся, холодный и колкий, сулящий долгую тоскливую непогоду.

— Пора уходить, — сказал вслух журналист. Он вскинул двустволку на спину, оторвал ноги от вязкого киселя, шагнул и снова остановился. Метрах в пятидесяти от него, где котловина была поуже, на другой ее стороне, вышел из лесу человек. Сизая мгла, рассеянная в сумраке вечера, не давала возможности как следует разглядеть его. Смутная фигура человека, словно сошедшая с любительской фотографии, замерла на месте, к чему-то прислушиваясь. Но вокруг было по-прежнему тихо, лишь ветер тревожно свистел в кустах. Человек впереди постоял, подумал и вдруг решительно зашагал… в самую топь.

— Осторожно! — закричал журналист.

Но человек на болоте не услышал. Балансируя на зыбкой подножной грязи, он медленно шел, разгребая осоку и поминутно оглядываясь назад. Без ружья, без шапки, в длинной брезентовой куртке — не то рыбак, не то охотник, потерявший свое снаряжение, он, вероятно, только что вышел из дому. Но москвич знал, что в радиусе по меньшей мере десяти километров здесь не было ни деревушки, ни пасеки. Что же погнало человека в лес одного, без ружья, даже без палки и почему в болото, в самую топь? Нужно обладать поистине звериным чутьем, чтобы в податливой трясине найти относительно твердую тропу, чтобы под обманчивой зеленью луга вовремя нащупать топь, вовремя убрать ногу, не соскользнув в ржавую жижу болота. Этот странный смельчак, почти нереальный в фиолетовом сумраке леса, сейчас напоминал чем-то циркача, балансирующего на канате. Журналист облизал пересохшие губы, хотел еще раз крикнуть, но слова застревали в горле, да и спугнуть можно неожиданным окриком. А тот все шел и шел, уже не оглядываясь; и не кончался невидимый канат над смертной пучиной, и каждый новый шаг был опаснее предыдущего, потому что болото страшнее в центре, чем по краям, и не звенел у пояса карабин лонжи-страховки, и не было шеста-баланса в ловких руках.

Москвич видел, что человек на болоте направлялся к большому черному валуну, застрявшему у края котловины. За ним была твердая почва; валун лежал на ней — иначе бы засосала топь. Путник, понимая это, надеялся здесь передохнуть, прийти в себя. Затаив дыхание, журналист следил за ним, мысленно подсчитывая, сколько еще шагов осталось до спасительного островка у самого берега.

Десять… Девять шагов.

Журналист снова облизал корочку на губах, проглотил слюну и вздохнул. По телу шагавшего, казалось, побежали зеленые искорки, промелькнули и рассыпались, как светлячки в траве.

Восемь шагов.

Журналисту подумалось, что светляков стало больше. Все тело шагавшего в ночи светилось сейчас бледно-зеленым светом.

Семь шагов.

И у журналиста вырвался сдавленный крик: этот шаг оказался роковым. Человек стоял по колено в грязи, движения его стали быстрыми и неверными. Он хватался за осоку, пытаясь вырваться из цепкого плена болота, но с каждым рывком проваливался все глубже, одновременно становясь все призрачнее и прозрачнее, словно рисунок на зеленом стекле витража.

Журналист шагнул вперед и тут же понял, что это бессмысленно: спасать было некого. Человек на болоте растаял в вечернем сумраке, не утонул, а именно растаял, растворился в воздухе, там, где прыгали вместо него сейчас мерцающие зеленые огоньки. Но и они вскоре погасли, заштрихованные сеткой дождя и мглой.

«Галлюцинация, — подумал москвич, — спятил я, должно быть». Он вытер вспотевшее лицо и обомлел. Растаявший человек снова возник, но уже совсем близко, у самого крайнего валуна. Он карабкался, медленно вползая на камень, снова соскальзывал в грязь и снова взбирался, по-прежнему зеленовато-прозрачный. Сквозь него журналист видел замшелый камень, чахлую березку поодаль, примятую траву и, дальше, почти у леса, где четверть часа назад появился этот зеленый фантом, снова его самого, вновь начинающего свое смертельное странствие.

И тогда журналист, закрыв лицо руками, бросился в лес напролом, не замечая ни веток, хлеставших по лицу, ни корней, сшибавших с ног. С каким наслаждением упал бы он сейчас на мокрую землю, зарылся бы лицом в траву, но страх подстегивал, и он все бежал и бежал, не разбирая дороги, не вспоминая, не думая…

Он уже совсем обессилел, когда впереди мелькнул огонек. То был свет тусклого огонька керосиновой лампы в окне одинокой избы. А когда он приблизился, хижина из колдовской избушки на курьих ножках превратилась в степенный дом-пятистенку с палисадником, забором и какими-то пристройками по бокам. Три ступеньки у крыльца привели москвича к запертой двери, долго не отвечавшей на его отчаянный стук. Наконец за ней что-то грохнуло, звякнул железный засов и дверь распахнулась. Кряжистый бородач в ватнике, опираясь на суковатую палку, грубо спросил:

— Ну, чего надо?

Журналист объяснил, еле находя слова, проглатывая слюну и задыхаясь, что он приезжий, ходил на охоту, заблудился и просит разрешения обогреться и отдохнуть. Войдя из темноты в освещенную комнату, он невольно зажмурился и тут же услышал сочувственный возглас хозяина.

— Да кто же вас так разукрасил?

Лицо журналиста было все исцарапано ветками деревьев и кустарников. Кровь размазалась и растеклась, губы распухли. Когда он умылся, хозяин снова настороженно спросил:

— Гнался кто-нибудь? Уж не медведь ли часом?

— Может, кто и гнался, — сказал москвич, — а верней всего, просто показалось. Случается иногда. Лес, темно, дорогу потерял, тропки не видно…

Ему не хотелось рассказывать незнакомому человеку о пережитом. Да и не поверит, пожалуй. Теперь уж и сам журналист, отогревшийся и успокоившийся, не очень-то верил в свое недавнее приключение. «Привиделось, должно быть, — думал он. — Напугал секретаришка. Разыграл все-таки». Но спасительная мысль не утешала. Галлюцинациями он не страдал и в леших по-прежнему не верил. Туман? Игра теней? Наведенная галлюцинация? Кем — секретарем? А может быть, он самодеятельный гипнотизер?

Сосредоточиться не удавалось. Хозяин оказался здешним лесничим, когда-то окончившим московский вуз. Он с интересом расспрашивал журналиста о столице, о московских театральных премьерах, о новых книгах и фильмах. Собеседник он был приятный, но журналист отвечал рассеянно, все время пытаясь вспомнить, где он раньше видел хозяина. Уж очень знакомым казались и лицо и весь внешний облик лесничего, когда он присмотрелся к нему при свете лампы. Определенно он где-то совсем недавно и очень близко видел этого человека. Но то ли сказывалась усталость, то ли мешало желание объяснить только что пережитое в лесу, но воспоминание ускользало, дробилось, растворяясь где-то в глубинах памяти.

Вдруг он вспомнил и ужаснулся. Перед ним за грубым дубовым столом сидел… леший. Тот самый зеленоватый прозрачный человек, который шел по болоту к черному валуну. Сейчас он был вполне реальным, небритым, хохочущим и здоровым. Рубаха-парень, широкоплечий бородач — какой там леший! Он весело рассказывал, как надо бить дупелей в лесу и утку в лет, как ставить силки и читать следы лесных зверей. Журналист в конце концов подумал, что сходство этого человека с лесным привидением он сам придумал: ни сходства, ни привидения, конечно, не было; всему виной оптический обман, страх и самовнушение.

Но что-то все-таки заставило его задать вопрос лесничему.

— Ну, а сегодня в лесу что поделывали?

— Сегодня? — наморщил брови лесник. — Читал немного, лежал. Ковылял от стола до печки. Куда ж пойдешь больной, всего пятый день как из больницы, — лесник постучал палкой об пол. — Опять ногу сломал.

— Опять? — спросил москвич.

— Не везет мне с ногами. Сейчас вот с лошади загремел, а лет пять назад хрустнула, когда из болота на камень карабкался.

— Из болота? — недоверчиво переспросил журналист. — На камень? Где, не у Черной ли топи?

Лесничий как-то странно взглянул на него.

— Почему догадались?

— Я был там сегодня. И камень у берега видел.

— А еще ничего не видели? — вопрос прозвучал настороженно и тревожно.

— Нет, ничего, — замялся москвич, — Дождь начинал накрапывать. Я и ушел.

Лесничий не замечал или не хотел замечать его осторожности.

— Я только-только закончил лесотехнический, — сказал он, улыбаясь воспоминанию. — Двадцати трех не было. Леса этого совсем не знал. А тут еще на спор полез с одним из старожилов, что пройду через лес ночью. Без ружья при этом.

— И прошли?

— Прошел. Даже памятка осталась, — бородач взъерошил волосы; у висков показалась проседь. — Не дешево обошлась мне эта прогулочка. В этой самой топи, где вы были, чуть не увяз.

Журналист молчал, только руки его на коленях под столом дрожали мелкой дрожью.

— Страшно? — спросил он лишь для того, чтобы не тянуть паузы.

И опять лесничий не заметил ничего или сделал вид, что ничего не заметил, и усмехнулся в бороду.

— Мало сказать — страшно. Вы только подумайте: кругом темь, в небе ни звездочки — одни тучи. Под ногами топь. Шагнешь — провалишься и следов не оставишь. Как насосом втянет. Я каждый шаг, как микстуру отмеривал: по капельке. Ступишь легонько, нажмешь — хлюпнет. Нажмешь сильнее, если держит, станешь. Если еще раз чавкнет — назад! Стоишь, как цапля с поднятой ногой. И опять все сначала. Трава черная, ржавь кругом, только стволы поваленные в болотной грязи. Про них-то я знал и на них рассчитывал. Пройду, думаю, не ошибусь. А все-таки ошибся, — лесник тяжело вздохнул и отвел глаза. — Думал — конец! Сразу по пояс. И пошло. Рванешься, а трясина еще глубже с присвистом заглатывает. Хуже нет так помирать. А мне до смерти жить хотелось, — усмехнулся он своему невеселому каламбуру. — Ну и выбрался все-таки. Камешек меж стволами на глыби нащупал.

— А потом?

— С камешка на камешек — валунов там много. А у самого последнего, на берегу почти, снова сорвался, снова нога в проем между стволами попала и — хрясь! Еле выкарабкался. Только на третьи сутки нашли, да и то случайно, — он помолчал, а потом прибавил, почему-то понизив голос до шепота. — Теперь я часто туда хожу: все вспоминаю и удивляюсь.

— Чему?

Лесничий исподлобья взглянул на журналиста и спросил хрипло:

— А вы не отвиливайте. Честно спрашиваю: ничего там не видели? Ничего-ничего?

— Какая же охота в такую темь? — уклончиво ответил журналист.

Обсуждать пережитое в лесу ему совсем не хотелось. Теперь он не сомневался, что лесничий знал о существовании лешего, знал, что именно журналист видел и от чего бежал. Но москвичу хотелось остаться одному со своими мыслями и догадками, выстроить их, отобрать и найти наконец разумное объяснение.

Не с лесничим он должен был обсуждать случившееся, а с нацелившем его на эту прогулку по лесу секретарем редакции. К нему он и поспешил, переночевав у гостеприимного хозяина леса.

— Значит, видели, — обрадовался секретарь.

— Видел.

— И что же скажете?

— Многое. Только вы лучше спрашивайте, мне легче отвечать, чем рассказывать. Да и рассказывать нечего. Видел все, что видят другие.

— Кроме лесничего, — сказал секретарь. — Другие видят, а он нет. Часами сидит у топи и — ничего.

— И это объяснимо, — заметил журналист. — Впрочем, начнем сначала. Вы, кажется, спрашивали, почему у разных народов одинаковые поверья?

— Допустим. А почему?

— Потому что люди везде одинаковые.

— При чем тут люди?

— Миллионы людей на земле рождались, жили, творили и уничтожали, любили и ненавидели. Потом умирали, а информация о них живет и поныне. Она растворима в пространстве, как планктон в океане, как циклопы в баночке у рыбовода-любителя. Мозг человека излучает энергию, и она не исчезает. На каком же уровне она существует? Может быть, на уровне поля? Тогда можно предположить, что существуют рецепторы, способные при повышенной чувствительности и особо важном значении происходящего ощутить это поле. Тогда в мозгу возникают психические процессы и происходит восприятие информации, некогда оставленной лесничим.

— При особо важном значении происходящего?

— Видимо, так. Ведь я, сам того не сознавая, хотел увидеть лешего, искал его появления, ждал, не верил, посмеивался, но искал. А пройди я равнодушно мимо, что б я увидел? Обманчивую гладь трясины да замшелые валуны.

— Но почему ничего не видит лесничий? Его же не упрекнешь в равнодушии.

— Должно быть, человек не может воспринять блуждающую информацию о самом себе. Ни в одной сказке, ни в одном поверье не говорится о том, что герой узнал сам себя в образе лешего или водяного.

— Но почему леший и водяные появляются в глухих местах вроде Черной топи?

— Возможно, там выше уровень информации да и окружающая среда влияет на чувствительность.

— Я в этих вопросах плаваю, но, кажется, где-то читал, что информация обратно пропорциональна энтропии. А уровень энтропии везде одинаков.

Журналист задумался.

— Я тоже не специалист-физик. Но тоже что-то и где-то читал. Ведь помимо теории информации существует и теория вероятности. Она предполагает наличие флуктуации — минимально вероятных отклонений от наиболее вероятного состояния. Да и вообще, что мы знаем о нестабильной блуждающей информации, не заключенной в казематы книгохранилищ, музеев и фильмотек? Одни считают ее сгустком энергетических полей, другие предполагают, что шаровая молния — это плазма, несущая информацию. Все это даже не гипотезы, а эмбрионы гипотез, догадки, предположения. Но разве не из предположений возникают теории?

— Похоже, что так, — вздохнул секретарь, — я ведь и сам предполагал нечто подобное. Только вы сформулировали это понятнее и точнее.

— Физтех помог, — сказал он, — три года отбарабанил, прежде чем перейти в МГУ. В нашей профессии нынче без точных наук не обойтись.

А минуту спустя они уже яростно спорили о преимуществах гуманитарного и технического образования.

Об авторах

Абрамов Александр Иванович — член Союза писателей СССР. Родился в 1900 году в Москве. Окончил литературный институт имени В. Я. Брюсова, институт иностранных языков. Печататься начал еще в 20-х годах и как журналист, театральный критик, и как автор повестей и рассказов. В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов выходят его повести «Я ищу Китеж-град», «Прошу встать!», «Когда скорый опаздывает». В жанре научной фантастики выступает с 1966 года вместе с С. А. Абрамовым.

Абрамов Сергей Александрович, инженер, родился в 1942 году в Москве. Окончил Московский автодорожный институт. С 1961 года выступает в периодической печати с репортажами, очерками, критическими статьями. Вместе со своим отцом А. И. Абрамовым является автором сборника научно-фантастических рассказов «Тень императора» (1967 г.), романов «Всадники ниоткуда» (1968 г.), «Рай без памяти» (1967 г.), «Джинн из лазури» (1970 г.).

Сейчас авторы работают над романом о проблемах разумной жизни в космосе. В нашем сборнике выступают впервые.

Александр Колпаков

ТАМ, ЗА МОРЕМ МРАКА

Историко-географическая фантазия

1

Это было за пятьсот лет до Колумба.

…Асмунд, прозванный Рыжим ярлом,[4] успел схватиться рукой за выступ рифа, прежде чем ударил вал прибоя. Переждав, пока схлынет вода, он подтянулся повыше и распластался на рифе — неподвижный, вконец обессиленный. Не мог даже поднять руку, чтобы откинуть назад слипшиеся волосы, нависавшие над глазами. Проплыть четыре мили по бурному морю — это было слишком даже для викинга.

Сколько так пролежал, Асмунд не помнил. Наконец он приподнял голову, сел и принялся шарить в расселинах рифа… Жадно проглотил какого-то моллюска. Он не ел с тех пор, как пошли ко дну останки «Морского дракона». Последней пищей ярла был Ролло — берсерк. Оба голодали, и Ролло умер во сне: ярл не хотел убивать, но выхода не было.

Все началось в тот день, когда злой бог Локи внушил ярлу мысль присоединиться к конунгу Эстольду. Асмунд был вольным викингом, пенителем открытого моря. Его быстроходные драккары плыли вдоль побережья Валланда, высматривая поживу, а франки на берегу в страхе прислушивались к мерному звону бронзовых дисков: кормчие задавали ритм гребли сидевшим на веслах викингам. Конунг встретился у южной оконечности Острова саксов. «Идем со мной в Средиземное море, — сказал Эстольд. — Там богатые города».

Асмунд дал уговорить себя.

Хотя у конунга было шесть драккаров, первыми ворвались на стены италийского города викинги Асмунда. Они успели перебить почти всех защитников, проникли в улицы и до подхода отрядов Эстольда разграбили собор и дома богатых горожан. Асмунд был опытным военачальником.

Пришло время делить добычу, и Асмунд взбунтовался. Конунг потребовал три четверти, и это было по обычаю: ведь каждый викинг должен получить свое, а их у Эстольда втрое больше. Но кто завоевал город? Асмунд упирался, но сила была не на его стороне. Ничего не оставалось, как сняться ночью с якоря и бесшумно отплыть к Гибралтару, тем более что самая ценная добыча находилась на его драккарах. На рассвете конунг обнаружил бегство и пустился вдогонку.

Если бы не штиль у берегов Лузитании!.. Потеряв в абордажной схватке драккар, Асмунд успел перескочить на другой, но, отрезанный от берега, вынужден был повернуть на запад, в Море Мрака. Вскоре опустился вечерний туман, а погоня продолжалась. Пронзительные удары дисков, усиливающие темп гребли, слились в сплошной звон. Гребцы ярла начали уставать, и сменить их было некем — не то что у конунга.

Его спасла буря, внезапно налетевшая с северо-запада.

…Корабль Асмунда уносило куда-то в темноту. Буря разыгралась в полную силу. Когда сквозь тяжелые, низкие тучи пробился серый рассвет, Асмунд скрепя сердце облегчил перегруженный драккар, выбросив за борт половину добычи. Но через день пришлось выкинуть и все остальное. Ураган разбил мачту, порвал парус и такелаж, расщепил руль. Корпус судна был еще крепок, а ветер, волны, течения продолжали гнать его все дальше в открытое море. Наконец выглянуло солнце, цвет моря изменился, оно стало лазурным, вода — теплой. Асмунд огляделся и понял: «Морской дракон» далеко от знакомых берегов. Почти все викинги погибли в схватке с Эстольдом или были ранены обломками весел. «Это Фатум накрыл нас своим ледяным крылом, — подумал ярл. — Перед ним, говорят скальды, бессильны даже боги. Но я буду бороться». Он надеялся, что рано или поздно разбитое судно прибьет к какой-нибудь земле. Шли дни и недели, а драккар все плыл и плыл, подгоняемый неведомыми течениями. Казалось, Море Мрака не кончится никогда. Неужели правы скальды? Огромный океан, учили они, достигая края мира, изливается в бездонную яму — Утгарду. Там злой Локи вместе с волком Фафниром ждет назначенного часа, когда победит Вотана. В этой последней битве при Рагнаради падут все боги и все герои.

Асмунд не очень-то верил скальдам. С помощью берсерка Ролло он собрал на корме остатки продовольствия и запасы воды. Уцелевшие викинги возмутились, но никто не захотел вступить в единоборство с ярлом. Постепенно викинги съели свою обувь, кожаные части снаряжения. Временами они приближались к корме и злобно выли, требуя воды. Асмунд молчал: к чему пустые слова? Вскоре викинги ослабели и не могли даже встать. Тогда Ролло помог им быстро и легко умереть. Они остались вдвоем.

А течения все тащили корабль — туда, где каждый вечер заходило солнце. Асмунд по привычке отмечал дни. Когда их набралось больше полутораста, кончились пища и вода. Наступила очередь Ролло…

Асмунд пил дождевую воду, а когда не было дождей, выжимал сок морских рыб. Его могучий организм начал сдавать. Ярл с тоской вглядывался в горизонт, ждал — не покажется ли край земли, спуск в Утгарду. Пусть его швырнет в черную яму. Но он еще успеет схватить за горло злого Локи. А потом придет отдых.

Волны крошили драккар. Размокали и гнили борта. Корпус глубоко осел. По ночам из глубин моря поднимались какие-то чудовища, и в их громадных глазах отражался свет звезд.

Асмунд плыл уже на обломках. Он страшно устал и едва удерживался от соблазна навсегда погрузиться в воду. Такое долгое плавание не снилось даже скальдам. Но вот на туманном краю неба, словно мираж, возник берег. Асмунду мерещились деревья, селения, но отчетливо видел он лишь остроконечные конусы гор, розовеющие в лучах солнца… Прошел день, второй, но земля не приближалась: течения тащили обломки драккара к северу. Тогда Асмунд бросился в море и поплыл. Как ему удалось достичь рифа, он не помнил.

2

Позади была песчаная отмель. Едва слышно рокотали валы, медленно выраставшие из сине-зеленой бездны моря. Впереди сверкала лагуна, окаймленная густым лесом. Там и тут поднимались высокие пальмы. Забавные зеленые птички выпорхнули из зарослей. Все здесь было незнакомо, ничто не напоминало родной Вестфольд. Асмунд понял, что ему удалось пересечь Море Мрака. Значит, нет никакого края мира? Есть птицы, деревья, горы, солнце.

Справа несколькими рукавами впадала в море многоводная река. Вдали вышагивали какие-то птицы, похожие на цапель. Только у них были странные розовые перья. За спиной Асмунда прозвучал сварливый крик. Он резко обернулся и увидел пурпурную голову еще одной птицы. Куда он попал? Асмунд подумал, что он умер во время плавания и очутился в Валгалле. Но в песнях скальдов Валгалла очень напоминала суровый Вестфольд. А может, скальды тоже не все знают?

Кто-то дико завыл, захохотал в чаще леса. Рука ярла легла на рукоять меча. Вторая ощупала арабский нож в чехле. Зверь или человек?… Жаль, что пришлось бросить тяжелые доспехи — все, кроме шлема и кольчуги. Он вытер пот, заливавший глаза. В этом мире было нестерпимо жарко.

Голод погнал его дальше, в глубь побережья. Асмунд внимательно изучал местность, с надеждой вглядывался в заросли. Вот, как молния, вскарабкался на дерево небольшой зверек. Разве поймаешь такого?

Ему удалось подкрасться и убить одну из птиц с розовым оперением. В бычьем пузыре у пояса нашлись огниво и кресало. Запылал костер. Он зажарил птицу и съел. Блаженная сытость разлилась по телу, сомкнула веки.

Асмунда разбудил зной. Полуденное солнце стояло в зените, все живое попряталось в тень. Лишь на руке ярла сидел перламутрово-синий жук. Вспугнутый движением пальцев, он расправил крылья и улетел.

…Асмунд упорно шел вслед за опускающимся солнцем. Он искал людей: одному не прожить среди этой дикой природы. В сгущающихся сумерках мелькали зеленые и огненно-красные огоньки светлячков. В ветвях дерева возник журчащий звук. Асмунд поднял глаза и на светлом фоне угасающего неба различил крохотный силуэт птички с трепещущими крылышками. Ярл не мог знать, что это колибри.

Устроившись на ночлег в развилке громадного дерева, он долго смотрел на звездное небо, думал. Прошлое кануло в вечность. Пути назад не было. И будущего тоже не было… Стремительно прочертила небо летучая мышь. Распластав крылья, в воздухе беззвучно повисла сова — сестра тьмы. Асмунд видел огромные глаза ночной птицы. Вдруг небосклон на западе осветило багровым заревом. Послышался глухой гул, чуть дрогнула земля. «Что это?» — спросил он себя. И припомнил: подобное наблюдал он в Средиземноморье, где есть гора, которую италийцы зовут Этна.

Незаметно он уснул.

Утром Асмунд проснулся от того, что кто-то грубо сбросил его на землю. Он даже не успел шевельнуть рукой, как был связан ремнями. Всю жизнь провел он в битвах и походах, но сейчас невольно содрогнулся от страха. Над ним стояли чудовища с причудливыми головами каких-то фантастических зверей. Особенно поразила его морда громадной полосатой кошки. Потом он различил в глубине разинутых пастей горбоносые смуглые лица людей, будто готовые скрыться в глотке чудовища, и понял, что видит просто маски, обтянутые звериной шкурой.

Эти люди были увешаны оружием. Копья длиной в два человеческих роста, луки, согнутые из упругого дерева; длинные деревянные мечи с лезвиями из осколков блестящего камня, палицы, головки которых напоминали сжатый кулак. А за спиной у каждого воина висел топор — тяжелый каменный клин, насаженный на прямое топорище. «Они не знают железа, — с пренебрежением отметил про себя ярл. — Тем лучше».

Воин с маской ягуара наклонился и спросил:

— Йе-кам-ил, цул?

Асмунд непонимающе смотрел в блестевшие из звериной пасти глаза человека.

— Тутуль-шиу? Ица, киче? — еще резче прозвучал вопрос.

Ярл отрицательно качнул головой. Он догадался, о чем его спрашивают.

— Я пришел из Моря Мрака, — пробормотал Асмунд. — А ты кто?

«Полосатая кошка» гордо выпрямилась. Асмунд услышал странное слово «тольтек». Так, видимо, называется племя, к которому принадлежат эти воины.

— Толь-тек, — повторил Асмунд. Воин обернулся и что-то сказал товарищам. Асмунд запомнил слова:

— …Топильцин Кецалькоатль.

Это имя крепко врезалось в память.

Старший воин снял с пояса короткий нож из прямого куска блестящего стекловидного камня. Одним ударом рассек ремень, стягивавший ноги ярла, и жестом велел встать.

Шагая по узкой тропе, пролегавшей совсем рядом с деревом, где он спал, Асмунд пытался угадать, что его ждет. Но страха он не ощущал. Ярл верил в свою звезду. Ведь переплыл же он Море Мрака!

Вскоре отряд вышел к берегу той же реки, ближе к ее устью. Здесь, при впадении ее в океан, на высоком обрывистом берегу стоял дворец из камня, а рядом храм, тоже белокаменный. Вокруг дворца ютились хижины с остроконечными крышами, крытыми пальмовыми листьями. А на большой поляне росли какие-то злаки. Асмунд видел странные высокие стебли с широкими листьями, из них выглядывали белые и желтые плоды. Каждый плод состоял из множества зерен, напоминавших своей формой женскую грудь.

— Иш-им, — кивнув на стебли, сказал ярлу воин.

…Полутемным сырым коридором Асмунда провели в квадратную комнату, стены ее были выложены большими плитами белого камня. Здесь воинов встретили жрецы в сандалиях и одеждах, украшенных перьями неведомых птиц. Куда-то вверх уходила широкая лестница. Окружив со всех сторон Асмунда, жрецы стали медленно, чуть-чуть задерживаясь на каждой ступени, подниматься вверх. По бокам лестницы застыли стройные юноши. На их бронзовых телах, покрытых татуировкой, были лишь набедренные повязки. Ярл пристально вглядывался в смуглые горбоносые лица.

Наконец ярла ввели в зал, потолки и стены которого были завешаны огромными коврами из перьев — желтых, синих, белых, красных. Асмунда принудили опуститься на колени перед ложем из черных, отливающих золотом перьев.

— Кто ты? — спросил человек, скрытый краем ложа.

— Я викинг, — ответил ярл, догадавшись, о чем его спрашивают на чужом языке.

Человек на ложе приподнялся, сел. Асмунд увидел могучего старика в белом плаще, со взглядом тяжелым и проницательным. «Вождь или король», — решил ярл.

Старик знаком велел ему подняться на ноги. Асмунд встал и принялся спокойно рассматривать вождя. У него был громадный покатый лоб, крупные черты лица. Это было лицо свирепого, но умного человека. Жрецы и воины замерли от страха. Никто еще не осмеливался так дерзко разглядывать Топильцина, властителя Толлана, которого послали людям Месеты сами боги. Но Топильцин, видели они, не собирался наказывать дерзкого, послав его на жертвенный камень. Пленник держался независимо, и это нравилось привыкшему к раболепному почитанию вождю. «Откуда он?» — подумал Топильцин и взглянул на старшего жреца. Тот опустил глаза.

— Ты хотел сказать что-то?

— Великий господин, — запинаясь, пробормотал жрец. — Этот…

Жрец умолк.

— Говори!

— Он… не похож ни на одного жителя Месеты. Я никогда не встречал таких.

Топильцин перевел взгляд на ярла и ничего не сказал. Жрец истолковал это по-своему:

— Да, великий! Он умрет на рассвете. Боги будут довольны.

— Кто знает намерения богов? — возразил Топильцин. В его холодных глазах пронеслась какая-то мысль. — Развяжите пленника и накормите. — Он помолчал и добавил: — Боги открыли мне нечто.

Жрец послушно склонил голову. Разноцветные перья на его головном уборе плавно качнулись.

3

На другой день Асмунда опять привели к Топильцину. Вождь тольтеков держал в руках меч Асмунда, снятый когда-то ярлом с убитого франкского вождя. На бесстрастном лице Топильцина появилась слабая улыбка. Он был восхищен, но не мог понять, из какого вещества сделано чудесное оружие. Потом стал рассматривать кинжал и кольчужную рубаху ярла.

— Откуда ты? Твое имя? — спросил вождь.

Внезапно ярл ударил себя в грудь:

— Я викинг! И сын викингов! Силу этого меча, — Асмунд указал на стальное лезвие, — испытали франки и саксы, фризоны и римляне. Они долго будут помнить Асмунда.

— Асмунд? — вопросительно повторил Топильцин.

— Да, Асмунд.

Топильцин кивнул воину, стоявшему у входа, коротко сказал ему что-то. Воин подбежал, опустился на колени и подал вождю свой меч с обсидиановым лезвием. Топильцин сжал его в левой руке и вдруг ударил по нему мечом ярла.

— Ихэ!.. — сдавленно крикнул воин, но тут же умолк, страшась наказания за несдержанность.

Топильцин смотрел на обломок деревянного меча, слушал, как мелодично звенит чужой меч. Лицо вождя превратилось в застывшую маску, он размышлял. Едва заметное движение бровью — и телохранитель, подобрав обломки своего меча, попятился к двери. Спустя мгновение появились жрецы. Топильцин резко заговорил, поглядывая на ярла. Жрецы кивали головами. Когда вождь умолк, они повели Асмунда к выходу. Викинг понял: Топильцин решил его судьбу. Но как?

…Его долго обучали языку тольтеков — так повелел Топильцин, Пернатый змей. Асмунд понимал, что вождь возлагает на него большие надежды. Что же, он не ошибся. В военном искусстве ярл не знал себе равных. Лишь презренный Эстольд не ценил этого. Но Асмунд еще посчитается с ним — в Валгалле… А пока ярл уяснил твердо: чтобы вернуться в родной фьорд, нужно завоевать доверие Топильцина.

Шло время, и Асмунд все отчетливее понимал, куда забросил его Фатум. Этот народ, тольтеки, был замкнут в самом себе. О землях по ту сторону Океана никто здесь ничего не знал. Жрецы просто не слушали Асмунда. Нет на земле других людей, кроме тех, что живут на огромной Месете. Мир, твердили они, создан богами в начале начал — наивысшим из богов Солнцем. То было время, называемое «солнцем вод». В мире господствовала вода. И так продолжалось четыре тысячи восемь лет. Потом на землю обрушился великий потоп, и люди превратились в рыб. Еще четыре тысячи и десять лет длилось второе время — «солнце земли». Появились люди-гиганты. Но вскоре земля вздыбилась, гигантских людей поглотили трещины и пропасти. Настало третье время — «солнце ветра». Оно закончилось ураганами невиданной силы, а люди были превращены в обезьян.

— Ныне длится четвертое время — «солнце огня», — монотонно бормотал жрец. На его бесстрастном лице светилась вера. — Да, Солнце Огня! Оно завершится через тысячу лет от сегодняшнего дня.

— А что будет потом? — в голосе ярла звучала скрытая насмешка. Он мог бы рассказать жрецу о Валгалле, о страшном часе Рагнаради, о песнях скальдов. Но поймет ли его тольтек?

Жрец приоткрыл глаза, враждебно глянул на Асмунда. Ничтожный, еще смеет улыбаться. Если бы не воля Топильцина… Всадить бы нож в грудь чужака, вырвать сердце и подарить его Тескатлипоке. Но Пернатый змей, посланец богов, покровительствует чужаку. И тот может улыбаться.

— Через тысячу лет великий огонь сожжет всех людей, — процедил жрец и снова закрыл глаза. — Так будет! Трижды погибали люди, их было слишком много. Погибнут и в четвертый.

Асмунд подавил зевок. Эти тольтеки, не знающие железа, домашнего скота, не знающие даже, что такое колесо, не открыли ему ничего нового. Их мир был так же стар, как земля и небо, океан и фьорды. Всюду одно и то же. Побеждает лишь сильный, в это Асмунд верил.

А жрец монотонно твердил:

— Смерть держит каждого в невидимых объятиях. Легкое сжатие — и тебя нет. Не нужно бояться смерти — ее никто не боится.

«Вот с этим я согласен», — подумал ярл. Он видел, как бесстрастно ложились на жертвенный камень пленники тольтеков. Здесь все привыкли к виду смерти, к священному насилию над жертвой. Так хотят боги тольтеков, и так будет делать он, Асмунд. Он будет, как все. Чтобы победить.

«…Угождай великим богам. Корми богов. Они требуют сердца людей. Несчастье и смерть повсюду, они — как змеи, притаившиеся в траве», — вспоминал Асмунд слова жреца, разглядывая храмовые украшения. Скульптура повсюду изображала змею — символ неумолимой и беспощадной силы. Чудовищные статуи выставляли напоказ черты, полные значения. Мать богов — Коатликуэ стояла на толстых ногах с когтями вместо пальцев и раскрывала перед сморщенной грудью безобразные лапы. На зобастой шее не голова, а курносый череп, потому что она была также и богиней земли, то есть Смертью. В глубине храма Асмунд видел еще одну скульптуру. Мертвая женщина, ее изваяли стоя, с закрытыми глазами на отекшем лице, с обвисшей нижней губой. «Койолшауки», — с трудом припомнил ярл. А сам бог войны обладал двумя лицами, в них смешались черты ягуара и человека. Все — преувеличенное, и во всем — особенный смысл, призванный вызвать страх.

Асмунд не боялся чужих богов. Разве сравнить их с богами викингов, с валькириями и героями Валгаллы? Не удивишь его и видом жертв, у которых вырвано сердце. В набегах на Остров саксов он встречал нечто похожее… Он был тогда еще юношей. Отряд викингов углубился в дремучие кельтские леса. Перед мысленным взором ярла встала мглистая лунная ночь, холмы, у подножия которых собрались толпы кельтов. Слышался тихий говор, лязг оружия. Потом наступила тишина. В ущелье прорвался первый луч солнца… Женщины с длинными косами, в ослепительно белых одеждах золотыми серпами распарывали грудь пленным. Вырвав живое сердце, они показывали его восходящему солнцу. Потом сжигали в огне, пылающем на высоком жертвеннике из четырех каменных плит, поставленных торчком. Сердце юного Асмунда дрогнуло, когда он увидел этих женщин, — они были прекрасны и зловещи.

4

Топильцин сидел на возвышении, покрытом шкурой ягуара. Его сак бук, белый плащ, свободными складками спадал на пол.

— Теперь ты знаешь язык тольтеков. И будешь служить мне. Забудь о своем прошлом, как забыл его я… — Топильцин умолк, и его жестокое лицо постепенно приобрело выражение угрюмой задумчивости.

Разве мог он сам забыть прошлое?… Перед глазами Кецалькоатля встал шумный город Солнца — Тула-Толлан. Долгие годы был он там могущественным правителем, и его слово, слово посланца богов, было священным для всех тольтеков. Но высшая знать и жрецы, подстрекаемые сводными братьями по отцу, великому Мишкоатлю, сумели победить его в борьбе за власть… Топильцин вспоминал, как ему пришлось ночью покинуть Толлан. Днем и ночью шел отряд его телохранителей на юго-восток, к морю. Через горы и безводные пустыни, под палящим солнцем. И нельзя было остановиться: преследователи шли по пятам. О эта отчаянная битва при Синалоа!.. Лишь боги помогли ему вырваться из смертельного кольца. Да, сводные братья хотели видеть его на жертвенном камне. Не удалось… Сколько лет прошло с тех пор, как он здесь, в болотистых джунглях Ноновалько? Тогда он потерял все. Но не сдался. Вот его новый город, столица будущего царства, Тулапан-Чиконаутлан. У него много друзей в Толлане, многие из них последовали за ним в изгнание. И он, Пернатый змей, оправдает их надежды. Мир еще услышит его имя. Боги помогут осуществить великий замысел.

— Служи нашим богам… — словно очнувшись, медленно продолжал Топильцин. — Это говорю тебе я, Пернатый змей.

— Да, — пробормотал Асмунд, — я, потомок Вотана, буду служить тебе, вождь. Но я викинг, и моя рука скучает без оружия. Назови своих врагов!

Топильцин удовлетворенно наклонил голову, встал. Его плащ распахнулся.

— Ты верно понял мои мысли… Боги тольтеков учат: добро — это победа, это чужие сердца, вырванные из груди. Зло — это поражение и твое сердце на жертвеннике. — Резкие черты Топильцина исказились, в глазах вспыхнул огонь. — Я, Пернатый змей, только побеждаю!

— Я тоже, — сказал ярл. — Победа всегда приходит ко мне…

— Скоро я двину воинов на завоевание мира…

Топильцин зорко вглядывался в ярла.

— На рассвете ты поведешь отряд, — добавил он спустя некоторое время. — Надо испытать силу врага.

— Я готов, вождь. Но мне нужен мой меч.

…Топильцин допытывался, не богами ли послан к ним ярл. Но Асмунд качал головой и рассказывал о фьордах, штормовом море Севера, о жизни викингов, саксах, арабах, римлянах, византийцах. Топильцин лишь улыбался, воспринимая его слова как искусную выдумку. Ибо никто из тольтеков не видел никогда ничего подобного. А раз так, значит, этого не существовало.

— Бытие, — веско говорил он ярлу, — это хитрость богов, трудная загадка. Познать смысл жизни дается лишь избранным, и тольтеки во всем полагаются на знания богов. Они открыли тольтекам начало их бытия, которое в бесконечном удалении поколений. Предки наших предков шли сюда, в страну теплых вод и Солнца, тысячи лет. Шли сквозь горы снега и льда. Лютая стужа уносила детей и стариков, долгий ночной мрак сковывал сердца живых. Но великие боги зажигали в небе цветные огни — и мрак отступал. На пути к солнечному югу тольтеки победили множество врагов, и довольные боги, пресытившись сердцами жертв, наградили верных… Но боги ненасытны, они ждут новых побед и новых жертв.

Топильцин протянул руку на юго-восток:

— Там лежат царства. По богатству им нет равных.

Асмунд слушал. Перед его глазами вставали очертания могущественных и сказочно богатых государств, тучные поля маиса, белокаменные города с взметнувшимися к небу пирамидами, храмы и дворцы правителей.

— …Там сильные, мудрые жрецы, познавшие тайны земли и неба. Но я сломлю их могущество, а знания этих жрецов будут служить тольтекам. Пока у меня мало воинов. Но придет время, и я, великий Пернатый змей, крикну: «Горе вам, люди майя! Берегитесь, жрецы и правители белокаменных городов!.. Я несу конец вашему могуществу. Кто сможет остановить тучи моих воинов? Горе вам, майя!»

Викинг смотрел на мощную фигуру Пернатого змея, в ему казалось, что он вот-вот расправит крылья для полета. Да, он был великим вождем.

— Завтра на рассвете, — медленно повторил Топильцин, не глядя на ярла, — ты поведешь воинов в земли майя. Верю; ты победишь.

5

Второй месяц двухтысячный отряд тольтеков пробирался по запутанным тропам Ноновалько — страны, опаленной солнцем, покрытой непроходимыми лесами, болотами. Город Пернатого змея — Тулапан-Чиконаутлан — остался далеко позади. Только теперь Асмунд начал понимать, что такое Ноновалько. Здесь, в Долине девяти рек, как в муравейнике, жили, копошились бесчисленные воинственные племена. Даже воины могущественного Толлана, лежавшего где-то на северо-западе, не осмеливались проникать сюда. Племена постоянно враждовали между собой. Каждую минуту они готовы были кинуться в смертельную схватку — с любым, кто захотел бы посягнуть на их свободу и несуществующие богатства. Племена ица, киче, тутуль-шиу, какчикелей… То была грозная, никем не управляемая сила. И этих варваров Топильцин надеется объединить, поднять на войну против майя? Асмунд с сомнением качал головой. Трудное дело, хотя вождю тольтеков виднее, он ведь посланец богов.

…Какой-то непонятный звук нарушил привычную симфонию девственной сельвы. «Цок!» — прозвучал он снова. Ярл подал знак ахкакаутину. Воины остановились. С ветви альгаробо вспорхнул пугливый кецаль. Возбужденно застрекотали обезьяны.

«Цок, цок, цок!» — все настойчивее звучало в сельве.

— Это каменотесы, рабы, — вполголоса сказал ахкакаутин. — Они строят храм. Я посылал разведчика. Он говорит: осталось семь полетов стрелы.

— Пора, — Асмунд вытащил из ножен меч. Стальное лезвие блеснуло в лунном свете.

Воины развязали тюки, надели длинные рубахи, толсто простеганные хлопком и пропитанные солью. Эта жесткая и прочная одежда хорошо защищала тело от копий, стрел, обсидианового меча.

Медленно продираясь в густом подлеске, тольтеки вспугивали ядовитых гадов, кишевших под ногами. Все громче раздавались цокающие звуки.

Асмунд со своим отрядом напал так внезапно, что успел почти без сопротивления продвинуться до главной площади города. И только здесь, среди храмов и дворцов, началась битва. Казалось, каждый дом, каждая ступень пирамиды сражались против тольтеков. Стража и правители майя не сразу поняли, кто осмелился напасть на священный Копан. Свист летящих стрел, глухой скрежет обсидиановых мечей, хрипы умирающих, воинственные крики наполнили еще не вполне проснувшийся город.

…Яростный бой кипел на ступенях главной пирамиды. Ряды воинов, словно волны, то взлетали вверх на несколько ступеней, то отступали вниз. Постепенно ярлу и его воинам удалось пробиться на широкие площадки — уступы пирамиды. Они закрепились здесь. Но сопротивление майя нарастало с каждым мгновением. Жрецы и стража бились насмерть. К тому же все новые силы вливались в их ряды. Тольтеков пока спасала сама религия майя: она требовала не убивать врага, а брать в плен, чтобы принести в жертву богам или продать в рабство. Уже много людей Асмунда попало в плен, и он видел, как их волокли на вершину пирамиды — к жертвенному алтарю.

Сверху обрушилась новая волна защитников. Ряды тольтеков дрогнули, медленно покатились вниз. Асмунд понял: если сейчас не произойдет чуда — все они погибнут, их не выпустят отсюда живыми. Топильцин с презрением будет произносить его имя. Никогда он, Асмунд, не увидит родных фьордов, не вдохнет воздуха открытого моря.

— За мной, вперед! — крикнул ярл, прыгая сразу на две ступени вверх. Бешено вращавшийся над его головой меч превратился в сверкающий круг. В шлеме с забралом, в кольчужной рубахе, от которой отскакивали стрелы и копья, он был неуязвим. Майя пятились от него, считая, что неведомого воина охраняют чужие боги.

В крови ярла ожил дух убитого берсерка Ролло. Асмунд впал в настоящее безумие, находя мрачное упоение в убийстве. Франкский меч легко крушил деревянные щиты и шлемы, просекал рубахи из хлопка, бронзовые тела. Всякий раз, когда удар достигал цели, поверженный падал сверху прямо на ярла, и он едва успевал сбрасывать с себя безжизненное тело. Ступени пирамиды были высокими и узкими, но ярл не чувствовал усталости. Он поднимался вверх все выше, а за ним двигались тольтеки.

Уже близка вершина пирамиды… Вдруг позади жрецов Асмунд разглядел огромные плюмажи головных уборов. Его сердце забилось толчками. Он понял: наступает решительная минута. Такие плюмажи могли принадлежать лишь двоим — правителю и Верховному жрецу. Стоит захватить их в плен или убить — и победа за ним. Враждебное войско разбежится, потому что потеря вождя означает: боги покинули обреченных.

Тут Асмунд заметил, что жрецы майя что-то задумали: за линией стражи, оборонявшей вершину пирамиды, собрался хорошо вооруженный отряд. «Сейчас этот отряд бросится вниз, — подумал ярл. — Своими телами опрокинет нас. Правитель и Верховный жрец, воспользовавшись общим замешательством, вырвутся из ловушки».

Хрипло, дико закричал Верховный жрец — и воины устремились вниз. Решение пришло к Асмунду мгновенно.

— Ложись! — скомандовал он во всю силу своих легких. Приказ был настолько неожиданным и невероятным, что все воины, и тольтеки, и майя, не рассуждая, бросились ниц на каменные ступени. Воины, начавшие атаку, не смогли удержаться на ногах… Гора барахтающихся тел, все увеличиваясь, поползла вниз. И тогда Асмунд встал. Прямо перед ним — без охраны и свиты — стояли две одинокие фигуры: правитель и Верховный жрец Копана. Ужас сковал их движения.

В лучах утреннего солнца сверкнул франкский меч…

Нагруженные добычей тольтеки покидали город. Они шли мимо дымившихся громад храмов, мимо испепеленных жилищ, среди разбросанных тут и там изваяний богов. Асмунд дремал в носилках, которые несли пленники, и вспоминал празднество в честь победы. Оно состоялось там же — на ступенях главной пирамиды.

…Тольтеки были полны пьянящей радости победы. Огромный барабан, в который били два силача, наполнял своими звуками весь мир. Под этот всезаглушающий грохот вверх по пирамиде, к площадке на ее вершине, где был невидимый снизу алтарь, тянулась живая цепь знатных пленников. По трое в ряд: два тольтека, а между ними обреченный. Высокие ступени достигали бедра. Не выпуская связанных рук пленника, тольтеки разом вспрыгивали на ступень. Поворот — и наверх мягко вздергивалась жертва. Размеренно, гулко рычал священный барабан. Подчиняясь его ритму, цепь не рвалась. Каждая ступень была занята. Словно исполняя танец, вновь и вновь возносились со ступени на ступень звенья — тройки. Ярла невольно поразило то, что ни один из обреченных не сопротивлялся. Многие даже гордо прыгали сами. Потом он понял, что участь умереть на жертвенном алтаре не страшила майя. Ведь души жертв вступали в особую обитель неба, где их ждали боги. Бытие там несравнимо с долей тех, кто умирал на земле — от болезни, укуса змеи, когтей зверя, просто от голода. Заглушаемое грохотом барабана, таинство жертвоприношения совершалось как бы неслышно.

Многие тольтеки впали в священный экстаз: они выли, раздирая себе уши, лица, пронзая длинными шипами языки. Своей мукой и кровью они надеялись еще теснее скрепить союз с богами, даровавшими победу.

6

— Приведите, — жестом приказал Топильцин.

К его ногам бросили коренастого человека с плетеной корзиной за спиной. Человек был схвачен воинами у границ страны Ноновалько.

— Кто ты? — спросил вождь.

— Я из людей тутуль-шиу, господин. Продаю перья кецаля, есть у меня и камни чальчихуитес. Я купец, об этом знают все.

— Откуда и куда идешь?

— Был в Уук-Йабналь, великий вождь. А иду в Толлан.

— Город Солнца… — медленно произнес Топильцин, в его лицо омрачилось. — Когда будешь в Толлане, поклонись богам.

— Повинуюсь, великий господин.

— А теперь расскажи обо всем, что видел в стране майя. Все, что захочет знать Рыжий Након. — Топильцин сделал едва заметный жест в сторону ярла. — Говори только правду.

— Только правду, великий вождь, — пробормотал купец, косясь на глубокую яму в трех шагах справа. Оттуда доносились глухие стоны и вопли. Он знал, что это такое. Яма пыток… На жертвенный камень обреченные шли с надеждой на иную, возможно более легкую, чем на земле, жизнь: ведь их ждала встреча с богами. Но яма пыток не оставляла никаких надежд. Ее дно было устлано толстым ковром из гибких ветвей, утыканных ядовитыми шипами. Ветви «оживали» от малейшего движения человека, опутывали обнаженное тело, разрывая кожу в клочья. Лежать неподвижно на таком ковре было невозможно, яд шипов вызывал нестерпимый зуд, усиливавшийся от жары и пота. Только смерть могла избавить от нечеловеческих страданий. А смерть не спешила к обреченному: иногда ковер стонал и шевелился в течение многих дней.

Асмунд сидел на каменной скамье, перед ним на плоской плите лежала карта. Он сам вычертил ее краской на большом куске белой ткани. Карта создавалась постепенно. Месяц за месяцем допрашивались Топильцином лазутчики, торговцы, пленники — знатоки дорог и троп. Отвечая, индейцы дивились непонятной им жажде знаний свирепого вождя тольтеков. Карта была почти готова. Глядя на нее, Топильцин и ярл могли точно представить каждую тропинку в сельве, каждое ущелье, перевал, по которым двинутся боевые отряды в страну майя. Они знали наперечет колодцы и ручьи, где можно напиться во время похода.

…День и ночь к Тулапан-Чиконаутлану шли послы и вожди племен Ноновалько. Топильцин упорно убеждал их оставить распри, под его знаменами сокрушить богатые города-государства. И так велика была способность вождя подчинять своей воле окружающих, что племена, не признававшие ничьей власти, охотно подчинялись Топильцину. Слава о Пернатом змее проникла в самые глухие уголки сельвы, докатилась до неприступных гор на западе и севере. Люди ица, какчикели, тутуль-шиу, киче заполонили прибрежную равнину. Асмунд, ставший Рыжим Наконом — полководцем, учил их брать приступом каменные пирамиды, знакомил с неведомой им военной тактикой франков, норманнов, саксов. Учил искусству ночного боя. И люди сельвы передавали из уст в уста: «Великий Пернатый змей пришел в наши земли от богов. Он непобедим. Мы возьмем хорошую добычу: на тучных полях майя уже зреют маис, фасоль, тыква, жиреют индюки. Готовьтесь, люди, к большому походу. У Пернатого змея есть Рыжий Након — тот, что победил священный Копан».

…Облаченный в сак бук, Топильцин стоял в центре круга, образованного сидевшими на земле вождями племен. Надвинутая на лоб плетеная повязка доходила ему почти до бровей. Перья головного убора вырастали из повязки сплошным высоким частоколом, образуя перевернутый конус со срезанной верхушкой. Сине-зеленые, они переливались в лучах солнца, и с их красотой могли поспорить лишь украшения из бирюзы и других камней, дополнявших наряд.

Топильцин поднял руку, его белый плащ взмахнул своими крыльями.

— Великие вожди страны Девяти рек! Я, Пернатый змей, правитель Толлана — города Солнца, собрал вас для военного совета. Слушайте меня, священного Пернатого змея — К'ук'улькана!

Родовые вожди почтительно склонили головы, скрестив руки на груди. Ярл видел, что они довольны столь лестным для них обращением. К тому же Топильцин впервые назвал свое имя Пернатого змея на их родном языке.

— …Непобедимые вожди страны Ноновалько! Боги сказали мне: «Пора!» Мы готовились долгие годы… Так обрушимся на плодородные долины майя, ибо фасоль и маис созрели! Вперед, братья К'ук'улькана! Маленькое облако не может закрыть своей тенью даже самое маленькое селение. Но я собрал облака в тучи. Наши воины, объединившись, закроют солнце над землей майя. Мы сметем самые большие города врагов — и построим столицу К'ук'улькана. Люди и звери будут трепетать перед великим царством Пернатого змея. Поднимайтесь, храбрые вожди! Наши воины ждут. Пусть забурлят девять рек и выйдут из берегов! Великой войной идет К'ук'улькан!

— Йе-кам-ил тун!.. — закричали вожди, вскакивая на ноги и потрясая обсидиановыми мечами. Ударили священные барабаны.

— Ток-тун хиш сак-тун!..

Настало время копий, время ягуаров!

Еще громче загудели барабаны и раковины.

7

Все дальше в прошлое отодвигались фьорды, покрываясь туманной дымкой забвения. И порой ярлу казалось, что не было снеговых вершин Вестфольда, не было ни фьордов, ни штормового северного моря, бьющего в подножие скал. Не плавал он на драккаре и не сидел у очага, вдыхая горький, привычный с детства дым. Ему казалось, что он родился и вырос здесь, в этой жаркой и душной стране, где все склоняются перед волей беспощадных богов.

Второе десятилетие длился поход Пернатого змея — К'ук'улькана. Рыжий Након всегда был там, где требовалось сломить сопротивление врага. Никто из тольтекских военачальников не мог сравниться с ним в искусстве боя. Ярл наносил удар в нужный момент по самому слабому месту — и тогда рушились белокаменные храмы, гарью заволакивало селения.

Асмунд стоял на склоне пологого холма и наблюдал, как у его подножия бесконечной колонной шли воины. Палило солнце, над дорогой висели плотные клубы пыли. Шатер синего неба заволакивал дым пожарищ. Склонив украшенную убором из перьев голову, Асмунд размышлял, и думы его были безотрадными. Когда кончится все это?… Позади остались тысячи и тысячи полетов стрелы — дремучая сельва и топи, высокие горы и знойные пустыни. Он, Рыжий ярл, завоевал для К'ук'улькана множество городов, взял неисчислимые толпы пленных. Но Топильцин ненасытен, ему все мало. Может, он и вправду надеется покорить весь мир? Но где они — границы здешнего мира? От дальних лазутчиков Након узнал: Месета, омываемая на востоке и западе Океаном, беспредельна к северу и югу. По их рассказам, на юге лежали неприступные горные хребты, а за ними уходит к краю земли непроходимая сельва, наполненная страшными племенами и невиданными зверями. Не хватит двух жизней, чтобы завоевать все эти земли, племена в царства. А время бежит, надвигается старость.

И тут ему пришла в голову неожиданная мысль. Да, пожалуй, это единственный способ обмануть судьбу и вырваться из тольтекской Месеты.

…Асмунд разложил у ног Топильцина искусно раскрашенную карту и, водя по ней палочкой, неторопливо говорил:

— Взгляни сюда, великий вождь. Вот Уук-Йабналь.

Чтобы взять его, надо пройти по сельве пять тысяч полетов стрелы — это больше двадцати лун. Но есть верная дорога — Океан. На большой лодке с веслами и парусом я доплыву в Уук-Йабналь за шесть лун.

— Тольтеки не строят больших лодок, — возразил Топильцин. — Боги не учили их этому искусству.

— Я могу построить такую лодку. Она называется драккар. Прикажи.

Топильцин долго размышлял. Ярл чувствовал: в сознании тольтека возникли какие-то смутные подозрения. С трудом выдержав тяжелый взгляд Пернатого змея, ярд равнодушно пояснил:

— Две таких лодки могли бы вместить пятьсот воинов.

Свирепые черты Топильцина немного смягчились.

— Пусть будет так. Делай большую лодку.

…Только что пал белокаменный Йашчилан. Покрытый пылью и потом ярл, еще разгоряченный недавним боем, медленно шел навстречу процессии. В покоренный город вступал сам Пернатый змей. Глухо били барабаны, визжали флейты и раковины. Топильцин двигался меж двух рядов побежденных майя. Стоя на коленях, они протягивали к вождю тольтеков окровавленные руки, потому что ногти на пальцах были вырваны:

— Пощади нас, К'ук'улькан! Ты велик, могуч и добр, — хрипели пленники, сами не веря в это. — Даруй нам жизнь, о милосердный господин! Мы будем верными слугами!..

Топильцин шагал с каменным лицом. Мольбы усилились, перешли в неразборчивый вопль. Вождь поднял руку — все замерло.

— Отбери искусных мастеров, резчиков по камню, художников, — сказал он склонившемуся в приветствии ярлу. — А знатных…

Пернатый змей взглянул на вершину пирамиды, горой вздымавшейся над Йашчиланом. Там, словно каменные изваяния, вырисовывались фигуры тольтекских жрецов. Коршуны поджидали свою законную добычу.

— Повинуюсь, — пробормотал Рыжий Након. Отступив немного в сторону, он вполголоса добавил; — Хотел поговорить с тобой, великий вождь.

— О чем? — нахмурился Топильцин. — Тропа похода указана. Завтра на рассвете ты поведешь воинов.

— Прошу выслушать меня, великий.

— Только не здесь, — оборвал Топильцин. — Когда настанет вечер. Вот знак. — Он неторопливо извлек из складок плаща четырехугольную пластину из нефрита, подал ее ярлу.

Красный диск солнца скрылся за горизонтом, сразу наступила темнота. На небе зажглись серебристо-синие звезды. По внутреннему двору Асмунд прошел к восточной стене дворца, где поместился К'ук'улькан. Скульптурная группа у входа — фигуры жрецов в натуральную величину — поразила ярла своей естественностью. В оранжевом свете факела, который нес перед Наконом воин охраны, гипсовое лицо юноши-жреца внезапно ожило. Асмунду почудилось, будто он силится о чем-то предупредить. Или в этих каменных чертах застыла невысказанная угроза?… Не отрываясь, ярл смотрел на скульптуру. Пусть будет, что будет.

Топильцин не пожелал пройти в паровую баню, а прямо спустился в опочивальню. Жрецы помогли ему снять сандалии и верхнюю одежду. Затем поднесли напиток из маиса и бобов какао и вышли в темный коридор. Потом они спустились вниз. Только четыре воина в боевых доспехах — панцирь из стеганого хлопка, сверху шкура ягуара, круглый щит и топорик — остались стоять между колоннами, на которых покоилась каменная крыша-шатер. Дежурный жрец-звездочет сидел на специальной скамье, готовый по первому зову броситься в опочивальню, если понадобится сообщить правителю время. Увидев поднимающегося на плoщaдкy Накона, жрец встал. Приняв нефритовую пластинку-пропуск, он кивком отослал воина охраны и повел ярла к Топильцину.

— О человечнейший и милостивейший господин наш, любимейший… — донеслось до ярла. Кто это? Так могли обращаться к правителю только высокопоставленные помощники. Ну, конечно, старый змей Шихуакоатль, главный судья. Зачем он здесь? Асмунд знал, что Шихуакоатль пользуется особым доверием Топильцина.

Жрец просунул голову в завешанную ковром из перьев дверь и доложил Топильцину о Наконе.

— Входи. Чем огорчишь или порадуешь нас? — в горле у Топильцина клокотала сдерживаемая ярость.

Ярл покосился на Шихуакоатля. О чем мог нашептать вождю этот негодяй?

— Говори! — перехватив взгляд ярла, процедил Пернатый змей. — Расскажи мне все о большой лодке.

Словно холодная молния сверкнула в сознании ярла. Теперь он понял, почему бесследно исчез Мискит, один из лучших мастеров, строивших драккар без единого металлического гвоздя. Мискит был пленен в Копане, и ярл сохранил ему жизнь, узнав, что раб известен как талантливый строитель и резчик. Он многое знал, этот майя: советуясь с ним при сооружении драккара, Асмунд вынужден был говорить о плавании в открытом море, о том, что лодка должна быть способна переплыть Океан. Вероятно, Мискита предал кто-то из его подручных, и того схватили люди Шихуакоатля. Изощренные пытки довершили остальное.

— Ты хочешь знать, великий вождь… — медленно, собираясь с мыслями, начал ярл.

Топильцин стремительно поднялся о ложа, схватил его за плечо.

— Так для чего тебе нужна большая лодка?

Асмунд понял: это Фатум опять занес над ним свое ледяное крыло. Сердце ярла забилось тяжелыми, редкими толчками. Немного помолчав, он произнес решительно и твердо:

— Много лет служу я великому вождю. А теперь отпусти меня на родину.

— О какой родине говоришь ты, Након? Разве она не здесь, на земле тольтеков?

— Я родился на берегу фьорда… И не эабыл гул штормового моря.

— Он не может оставаться Наконом! — прорычал Шихуакоатль. Его морщинистое толстое лицо дергалось от злобы. — Я предупреждал, великий… Нельзя верить чужаку.

— Переплыв Океан, я прославлю твое имя на восточных берегах, — сказал ярл, обращаясь к Топильцину.

— Нет! — оборвал его Топильцин. — Я отдаю предателя жрецам. Ты больше не Након.

Рыжий ярл понял, что все напрасно. Чего ждал он все эти годы? Полтора десятилетия в сражениях и походах. Жажда и усталость, кровь и пот — все напрасно. Холодная злоба поднялась в его душе. Что ж… Он вздохнул и неуловимо точным движением воткнул арабский нож в сердце К'ук'улькана.

Мгновение Топильцин стоял неподвижно, сверля Накона тускнеющим взглядом. Потом его мощная фигура качнулась, он сделал неверный шаг, еще один… И, вырвав из груди нож, упал ничком. Ни звука, ни стона. Пернатый змей умер молча — как и подобает великому вождю.

Шихуакоатль беззвучно открывал и закрывал рот и силился встать. Но арабский клинок ярла уже щекотал ему горло.

— Ты отправишься к своим богам, змей, — шепотом сказал Асмунд. — Или молчи.

Главный судья бессмысленно вращал глазами, в которых застыл ужас. Его шея, морщинистая, как у старого индюка-улума, зябко подергивалась.

— Ты поможешь мне. Мы выйдем отсюда вместе. А теперь зови жреца. Ну!

Шихуакоатль поспешно кивнул головой. Напряженным голосом он окликнул звездочета. Тот вбежал, ничего не подозревая. Притаившийся у входа ярл, одной рукой зажав ему рот, другой схватил за горло и задушил.

Шихуакоатль начал икать от страха. Ярл выразительно потряс ножом, и старик замер.

— Живо. Вставай.

Вместе с Шихуакоатлем он подтащил труп Пернатого змея к узкому проему окна и сбросил вниз — там грохотал горный поток, омывающий подножие дворца. Затем туда же отправился и мертвый жрец.

Понукаемый Асмундом, главный судья тщательно вытер следы крови на полу.

— Теперь садись и пиши, — приказал Асмунд.

— Что… писать? — заикаясь, спросил Шихуакоатль, Асмунд молча указал на низкий столик у ложа К'ук'улькана. Там были чистые листы луба фикуса, краска в сосуде, напоминающем морду ягуара, и кисть.

— Пиши, — повторил Асмунд, вытирая лезвие ножа о внутреннюю подкладку плаща. — «Сыны Толлана! Я, великий Пернатый змей, сегодня ночью беседовал с богами. Они позвали меня к себе, в обитель неба. Ибо я выполнил свой долг. Со мной отправился младший жрец Акатль. Я вернусь на землю тогда, когда будет угодно великим богам. Тольтеки должны продолжать поход в страну майя. Вождем сынов Толлана будет мой сын, Почотль Кецалькоатль.

Рыжему Накону повелеваю пересечь Голубое море и узнать, что лежит за ним. Шихуакоатль объявит вам мою волю.

Я, Пернатый змей, сказал все».

Главный судья остановился, его глаза еще больше выпучились, кисточка дрожала в руке.

— Ну! — поторопил его Асмунд.

Шихуакоатль дописал последние иероглифы. Асмунд наклонился над его плечом, проверяя написанное. Затем взял лист луба и переложил на видное место, у изголовья постели К'ук'улькана.

— Пошли, — потряс он старика за плечо. — Не вздумай что-либо сделать, когда пройдем мимо стражи.

…Чувствуя у ребра холодное острие ножа, Шихуакоатль медленно двинулся вперед, справа от Накона. Со стороны все выглядело так, будто они о чем-то тихо беседуют, касаясь друг друга плечом. Воины охраны с бесстрастными лицами стояли между колоннами. Факелы в их руках шипели и потрескивали, освещая площадку оранжевыми бликами.

Асмунд и Шихуакоатль неторопливо спустились вниз, миновали площадь, где горели костры и вокруг них вповалку спали тольтеки. Асмунд поглаживал надетый на палец перстень Топильцина — знак высшей власти — и лихорадочно обдумывал, что предпринять дальше. У темного края площади он остановился и сказал Шихуакоатлю:

— Молчи до конца жизни. Если вздумаешь поднять шум, меня, конечно, схватят. Но я назову тебя своим сообщником. Ты тоже погибнешь в яме пыток. Ты понял меня?

Шихуакоатль молчал. Что он мог возразить?

— Где Мискит?

— В подвале храма, — пробормотал судья.

— Он еще жив?

— Да. Он сказал все после первой же пытки.

— Сейчас я позову воина, — ярл кивнул на ближайший костер. — И ты дашь ему приказ привести Мискита сюда.

Через некоторое время Мискит был с ним. Ярл передал ему сумку с маисовыми лепешками и фасолью, которую всегда носил с собой.

— Ты будешь идти, не останавливаясь, до тех пор, пока не увидишь бухту, — сказал ему ярл. — Запомни: без остановок и отдыха. Приготовь все к отплытию.

— Повинуюсь, господин, — Мискит склонился в поклоне, все еще не веря, что вырвался из страшных лап жрецов.

Когда Мискит исчез в темноте, Асмунд сказал судье:

— А теперь прощай, змей с вырванным жалом. Тебе придется очень толково объяснить жрецам и Совету непререкаемых, — ярл насмешливо улыбнулся, — все чудеса этой ночи. И то, что написал на лубе фикуса Топильцин… Я ухожу. Совсем. Навсегда.

Глядя вслед ярлу, старик бормотал злобно:

— Тебя покарают великие боги, чужак… Ты не уйдешь от мести.

Но Шихуакоатль понимал, что Рыжий Након ускользает безнаказанно. Никто никогда не узнает правды о кончине великого К'ук'улькана. Никто не должен знать. Он, Шихуакоатль, создаст легенду о Кецалькоатле, которая переживет века.

Ночь была на исходе, когда Рыжий Након отыскал начальника охраны и показал ему перстень. Тот послушно склонил голову.

— По воле Пернатого змея я ухожу на восток, к морю. Ты дашь мне отряд отборных воинов. Большая лодка готова. Я переплыву Голубое море и высажусь у Уук-Йабналя. Ты и наконы придете туда же — через сельву. Я буду ждать вас к исходу девятнадцатой луны. И мы захватим богатый город.

Асмунд опять показал тольтеку личный перстень К'ук'улькана.

8

Асмунд стал наконец самим собой — вольным викингом. У него словно выросли крылья. Да, он еще будет королем открытого моря, еще услышит вдохновляющий звон бронзового диска. Его плечи оттягивала кожаная сумка с золотом и драгоценными камнями — военная добыча за годы походов. Этого вполне хватит на покупку там, в Вестфольде, нескольких драккаров. И о нем. Рыжем ярле, снова заговорят. Скальды будут петь о Рыжем Асмунде, который переплыл дважды Море Мрака, побывал в сказочной стране и сумел вернуться назад.

Он снова мечтал о морских походах и набегах. Франки, саксы, италийцы будут дрожать от страха еще до того, как драккары Асмунда войдут в пролив между Островом саксов и землей фризонов.

Быстроногие, закаленные в бесконечных походах воины едва поспевали за широко шагавшим Наконом.

Трое суток почти без отдыха шел отряд Асмунда к морю. Люди продирались сквозь сельву, карабкались на перевалы, преодолевали реки и ущелья. И только на четвертый день, когда оставшиеся за спиной очертания горных вершин почти слились с линией горизонта, Рыжий Након дал измученным людям передышку. К ночлегу не готовились: тольтеки просто падали на землю и мгновенно засыпали.

Но Асмунд бодрствовал. Он не мог спать: слишком велико было желание ощутить под ногами качающуюся палубу, увидеть пену прибоя.

…Черное небо, казалось, придавило сельву, растеклось по ней липким удушьем. Все застыло, оцепенело. И только тишина, тягучая, густая, властвовала над лагерем забывшихся в глубоком сне воинов. Где-то чуть слышно завыл койот. Потом звук повторился ближе. Асмунд поднял голову. Напрягая зрение и слух, он пытался понять, почему осторожный зверь, обычно избегающий встреч с людьми, приближается к ночному лагерю тольтеков.

Стрела просвистела по-змеиному тихо и тонко. Видно, правы были скальды, учившие: «Бессмысленно бороться с Фатумом, если он восстал против тебя. Никто не может победить его, ни боги, ни герои Валгаллы». До моря оставалась какая-нибудь тысяча полетов стрелы, и тут-то людей Асмунда выследил большой отряд майя. Они обнаружили тольтеков еще до захода солнца и скрытно преследовали даже в темноте вопреки своим обычаям. Но видно, это были воины, уже сражавшиеся с ярлом и кое-чему научившиеся.

Вторая стрела просвистела у самого уха ярла и, скользнув по забралу, вонзилась в чье-то горло, заглушив крик боли и ужаса.

Как только раздалась команда Накона, мертвые от усталости тольтеки мгновенно ожили. Еще секунда — и они сомкнулись в боевой строй. Так решительно и быстро могли действовать лишь отборные воины К'ук'улькана. Молча, без единого возгласа они бросились в атаку на едва различимых во тьме врагов.

…Никто не просил пощады. Даже раненые не стонали. В густом мраке слышалось лишь хриплое дыхание бойцов, тупые удары палиц да скрежет обсидиановых мечей. Битва длилась до самого рассвета. Она не утихала, пока не был убит последний тольтек. Ценой огромных потерь майя одолели воинов Рыжего Накона, поразили всех до единого, кроме самого Асмунда. Шлем с забралом и кольчужная рубаха спасали его от смертельных ран, но ноги и бедра были исколоты пиками и мечами. С обломками стрел, торчащими из ран, он стоял на невысоком бугре. В правой руке у него был меч, в левой — арабский нож. Асмунд непрерывно отражал удары, колол, резал, рубил. Все труднее становилось поднимать немеющую руку, и ярл чувствовал: еще немного — и он упадет. Силы покидали его. Воины майя, плотным кольцом окружив бугор, с удивлением смотрели на массивный силуэт викинга, резко выделявшийся на фоне посветлевшего неба. Никто не решался подойти к нему ближе — мешала не только груда тел вокруг Асмунда, но и страх перед неуязвимым тольтеком. Вдруг тишину разорвал яростный рев. Снова ожил в Асмунде дух берсерка Ролло. Размахивая мечом, ярл бросился вперед, смял ряды майя… Те дрогнули, попятились. Получив еще несколько ран, оглушенный ударами палиц по шлему, Асмунд все-таки прорвал кольцо врагов и скрылся в еще темной чаще сельвы. Его не стали преследовать — не решились.

9

Асмунд выполз из сельвы на прибрежную отмель. Соленый ветер освежил его лицо. Он попытался встать, но не смог: сильно ослабел от потери крови.

Вдали, на рифах, пенился прибой, а в бухте, избранной им много дней назад для строительства драккаров, было тихо и безлюдно. Рабы-строители, видимо, разбежались, а трупы надсмотрщиков гнили на берегу, уставив пустые глазницы в небо. Между трупами не спеша расхаживали вороны. Заметив ярла, они с хриплым карканьем взлетели и сели чуть поодаль. «Что тут произошло? — думал ярл в забытьи. — Кто убил надсмотрщиков? Взбунтовавшиеся рабы или те самые майя?» Никто не мог ответить на эти вопросы. И впервые в чужой земле ярла охватило отчаяние. Проклятые скальды! Они правы. Фатум непобедим. Что он, Асмунд, может теперь сделать — без гребцов, израненный, один против Океана?

Последние силы он израсходовал на то, чтобы доплыть к драккару, который осталось лишь загрузить балластом. Целую вечность взбирался он по якорному канату. Пальцы немели, мускулы не повиновались. И Асмунд решил сдаться. Нельзя победить рок. Вот сейчас, когда до края борта оставалось два локтя, он сорвется в воду и уже не выплывет на поверхность. Тут чья-то рука схватила его за плечо, сильно дернула вверх. Асмунд перевалился через борт.

— Ты!.. — прошептал он, увидев над собой склонившегося Мискита. — Ты… жив? А что произошло здесь?

— На нас напали люди Шихуакоатля. Они шли за мной по следу… Напали на исходе ночи. Рабов увели с собой, остальных убили. Мне удалось доплыть сюда.

Мискит сам едва держался на ногах. Вдруг он молча повалился на палубу рядом с ярлом. Его обнаженное тело покрывали раны и кровавые полосы, на лице засохла корка пота и крови.

— Что прикажет господин? — спросил Мискит отдышавшись.

— Подай нож.

С помощью Мискита ярл подполз к борту. Одним взмахом перерезал канат. Больше он не вернется в эту душную дикую сельву, не увидит майя и тольтеков, их чудовищных богов. Асмунд бесконечно устал и думал только об отдыхе. Он жаждал покоя. Да, он, Асмунд, проиграл. Пусть! Но умрет он как викинг — в открытом море, под завывание ветра и плеск волн.

Медленно-медленно натягивая шкот, он вместе с индейцем развернул парус — тяжелый парус, сшитый из дубленых шкур молодых оленей. Драккар, подгоняемый легким бризом, тихо поплыл к выходу из бухты. Теряя сознание и вновь приходя в себя, Асмунд добрался до руля, помог судну миновать рифы.

…Когда ослепительный диск солнца поднялся к зениту, Рыжий ярл был далеко в море. Его мучила жажда, и Мискит то и дело давал ему пить, черпая воду ковшом из огромного глиняного сосуда. Потом ярл распластался на кормовой площадке, закрыл глаза. Жизнь постепенно уходила из могучего тела. Нещадно палило солнце, в борт драккара с гулом била крутая волна. Хлопал парус. И ярлу было хорошо. Сквозь непрерывный звон в ушах он слышал песнь океана. Мискит снова дал ему воды. На миг прояснилось сознание. Асмунд обвел взглядом лазурное небо. Вдруг ему почудилось: все случившееся с ним в эти годы — просто короткое сновидение в перерыве между двумя набегами. Никуда он не спешит, он в родном фьорде. Впереди долгий заслуженный отдых. Но тут он увидел Мискита, с мрачной покорностью сложившего руки на груди. Еле слышно Асмунд выдавил:

— Где твоя родина?

Мискит помедлил, указал рукой на север, где стояли башни кучевых облаков:

— Там, в сторону ночи… шаман, так говорят майя. Но мне не найти дорогу… Я все забыл. Помню лишь великую реку, где жил мальчиком.

— Не падай духом… — хрипел ярл. — Держи вот этот руль. На север, все время на север. Вот так… Драккар приплывет к земле. Ты найдешь свою реку… А я ухожу в Валгаллу.

Агония началась вечером. Асмунду чудилось: по небесной дороге летит белый как снег и чистый, как свет, конь. Всадница-валькирия приветливо машет ему, Асмунду. «Она зовет меня в Валгаллу, — подумал ярл, — к отцу всех викингов и героев — могучему Вотану…». Потом в сиянии Валгаллы он увидел самого Вотана. Но тут путь ему преградил злобно ухмыляющийся Локи, взмахнул черным крылом, обдал ярла ледяным ветром. «Удар меча… блеск топора», — беззвучно проносилось в меркнущем сознании ярла. То были слова песни Великого Скальда. «И мир исчез в твоих глазах… Валгаллы луч бежит к тебе».

Кроваво-красный диск солнца медленно погружался в океан. Четкий силуэт корабля с тяжело хлопающим парусом уплывал все дальше и дальше, пока его не поглотил быстро сгущавшийся мрак.

Об авторе

Колпаков Александр Лаврентьевич. Родился в 1922 году в Нижнем Поволжье. Участник Великой Отечественной войны. До 1956 года служил в Советской Армии на офицерских должностях. Окончил военную академию. В течение последних пятнадцати лет работает в различных научно-исследовательских институтах Москвы. По специальности инженер-химик. Имеет несколько авторских свидетельств по химической технологии. Литературной деятельностью занимается с 1958 года — сначала в качестве научного популяризатора. Опубликовал множество статей в газетах и журналах, две брошюры в издательстве «Знание», Активно сотрудничает в журнале «В мире книг». В 1960 году в издательстве «Молодая гвардия» опубликовал научно-фантастический роман «Гриада», а в 1961 году — два рассказа в издательском сборнике «Альфа Эридана», в 1964 году в издательстве «Советская Россия» напечатал сборник научно-фантастических рассказов «Море Мечты». В последние годы постоянно выступает в журналах «Октябрь», «Детская литература», «Наш современник» с литературно-критическими статьями и рецензиями.

В сборнике «На суше и на море» публиковался в 1961, 1962, 1964, 1968 годах (научно-фантастические повести «И возгорится Солнце», «Око далекого мира», рассказы «Континуум два зет» и «Если это случится…»), В настоящее время работает над фантастическим рассказом о Полинезии эпохи II тысячелетия до н. э., а также заканчивает новый фантастический роман «Восьмая спираль».

Игорь Росоховатский

ДРЕВНИЙ РЕЦЕПТ

Научно-фантастический рассказ

1

Послышался тихий, нерешительный стук в дверь…

Василий Кузьмич постарался представить человека, который сейчас войдет. Пока дверь открывалась, он успел подумать: «Загнанный и отвергнутый врачами, или же один из местных знахарей?»

Человек был и похож и не похож на тех, кого представлял себе Василий Кузьмич. Худое, обветренное лицо. Болезненная бледность не смогла совсем смыть с него загар. Резкие морщины у глаз, как у каждого, кто привык щуриться на южном солнце. Веки полуопущены, и выражения глаз не увидеть. Нос с горбинкой. Больше похож на араба, чем на таджика.

Василий Кузьмич ответил на приветствие и указал на стул:

— Слушаю вас…

И словами, и всем своим видом он откровенно показывал, что у него очень мало свободного времени. Посетитель понял это.

— Возьмите меня в экспедицию.

«Откуда он мог узнать о моих планах?» — удивился Василий Кузьмич. Попытался заглянуть в глаза посетителю, но тот упорно отводил взгляд.

— Я несколько раз водил на Памир геологов. Был проводником, рабочим, оператором…

— У вас язва желудка? — спросил Василий Кузьмич. Посетитель не удивился, что врач сумел определить по его внешнему виду болезнь. Но догадался, что последует за этими словами, и предупредил следующую фразу Василия Кузьмича:

— Не беспокойтесь, я выдерживаю большие нагрузки.

— Этого и не следует делать, — поучительным тоном врача сказал Василий Кузьмич.

— Меня лечили два года, а болезнь лишь обострилась, — объяснил посетитель, и теперь его гортанный акцент прозвучал явственнее. — Остается операция…

— Ну и что же? — пожал плечами Василий Кузьмич.

— Вы пойдете за ягодами галуб-явана? — вопросом на вопрос ответил посетитель. Его голос зазвучал решительнее: — Мне сказали, что вам удалось найти записки Сейкила, и вы хотите проверить его рецепты…

— Вы знаете о Сейкиле, о сжигателях трупов? — заинтересовался Василий Кузьмич. Он предполагал, что предками сжигающих трупы были греки — воины Александра Македонского. Завоеватель поселил их в предгорьях Памира на правах колонизаторов. И если догадки верны, то медицина сжигателей трупов уходила корнями в медицину древних греков.

— Кое-что. Я хотел бы попробовать полечиться по их рецепту. Не поможет — останется операция.

— Подождите моего возвращения. Если найду ягоды…

— Я помогу вам их найти, — в голосе посетителя слышалась странная уверенность.

— У меня уже есть помощник. Больше никого не нужно, — нетерпеливо проговорил Василий Кузьмич, придвигая к себе книгу.

Но посетитель и не думал уходить:

— Вам не придется мне платить.

— Вы больны, ослаблены. Вам нельзя отправляться в такой путь, — раздраженно сказал Василий Кузьмич. — Кстати, откуда вы узнали о моих делах?

— Слухи подобны воде, а человеческое молчание — решету…

«Он к тому же и скрытен, — подумал Василий Кузьмич. — Интересный субъект. Авантюрист? Жаль, нет времени выяснить». Он проговорил, открывая книгу:

— Извините, до свидания.

Посетитель сделал шаг к столу, впервые подняв взгляд. Его глаза оказались цепкими, в них не было робости.

— Все-таки вы возьмете меня. Я правнук Сейкила.

«Авантюрист!» — решил Василий Кузьмич, соображая, как бы поскорее разделаться с посетителем. А тот достал из кармана паспорт, положил на стол перед врачом. Василий Кузьмич прочел: «Руми Сейкил».

— Почему сразу не сказали?

— Боялся, что вы суеверны.

Василий Кузьмич вспомнил закон сжигателей трупов:

«Наши тайны живут с нами и уйдут с нами». Если кому-то из чужих удавалось проникнуть в тайны племени, его убивали. Известны случаи, когда люди племени находили такого чужака даже в других странах, за много сотен километров, и не останавливались ни перед чем, чтобы уничтожить похитителя родовых секретов.

Руми подошел еще ближе к Василию Кузьмичу, заглянул в глаза:

— Думал: вы можете испугаться…

— Ладно, раз вы — правнук Сейкила, готовьтесь в дорогу. Только не подумайте, будто я доказываю свою смелость.

Руми улыбнулся:

— Все знают, что глупые обычаи умирают раньше людей…

— Оставьте заявление и документы, я попрошу оформить вас, — предложил Василий Кузьмич. — А пока расскажите немного о племени и прадеде. Историки упоминают, что Сейкил был когда-то знаменитым врачевателем. Я думаю, что он использовал знания древних греков, объединив их с местной народной медициной.

— Очевидно, вам известно больше моего, — сказал Руми. — Я слышал от деда, что его отец был великим лекарем. Но дед протоптал для себя иную тропу — стал охотником. И мой отец принял от него ружье, но рано умер. За ним ушла и мать. В тринадцать лет я остался сиротой, воспитывался у деда, потом — у друзей отца. Сейчас мне тридцать восемь, а я ничего еще не сделал в жизни. Был чужой тенью, шел чужими тропами, даже гнезда не свил…

В его голосе звучало сожаление об упущенном:

— Книга прошлого раскрыта перед вами, а не передо мной. Записки прадеда разыскали вы. Я лишь слышал о них.

Он быстро взглянул на ученого:

— Говорят, вы большой знаток не только народной медицины, но и истории Памира.

— Слухи значительно преувеличены, — внешне сурово, но польщенный в душе сказал Василий Кузьмич.

2

Они вылетели вдвоем: помощник ученого неожиданно заболел. Самолет нес их над степью, покрытой кустами янтака — верблюжьей колючки. Маленькие, круглые, они с небольшой высоты были похожи на полчища ежей. Рядом с крохотным аэродромом, куда приземлился самолет, журчала вода в арыке и сухо шелестел песок. Вода журчала громче, песок лишь вкрадчиво напоминал о себе, ожидая, когда люди выйдут в путь.

Мощный вертолет проглотил пассажиров и легко перенес их через песок и воду, промчал над берегами Сырдарьи, где, по преданиям, когда-то властвовали тигры, над затерявшимися в пустыне озерами.

Василий Кузьмич показал вниз, на буйно заросший камышом берег и прокричал Руми в ухо:

— Рассказывают, будто там можно поохотиться на тигров!

— Я их не встречал, — ответил Руми.

Неожиданно, без тени улыбки, добавил:

— Наверное, тигры превратились в кошек. Те, что решили уцелеть.

Василий Кузьмич засмеялся, представив себе этот процесс превращения под дулом ружья.

Вертолет высадил людей далеко за подножиями Памира, оглушительно застрекотал и улетел…

Василий Кузьмич разложил карту на большом камне, вынул блокнот с записями.

— Если верить Сейкилу, — отсюда надо идти через Змеиное ущелье. Но разве нет пути короче?

— Есть, — ответил Руми.

Он показал путь на карте.

— Отлично! — обрадовался Василий Кузьмич. — Значительно короче и к тому же безопаснее. Ведь ущелье не зря зовется Змеиным?

— Не зря, — подтвердил Руми.

— Значит, пойдем вот так, — карандаш уже начал вести линию…

— Надо верить старому Сейкилу, — строго возразил Руми. — Он знал много дорог, но выбрал одну. Как думаете — почему?

— Не знаю, — растерянно сказал ученый.

— И я не знаю. Значит, надо идти по его тропе.

— Странная логика, — пробурчал Василий Кузьмич.

— Хотите проверить его рецепт? Тогда идите его дорогой.

«Пожалуй, он прав. Во всяком случае, стоит попытаться», — подумал Василий Кузьмич. Он был не из боязливых, но напрасного риска не одобрял.

Они переобулись в чокои — легкую охотничью обувь из сыромятной кожи, взвалили на плечи тяжелые рюкзаки. Тропа то круто уходила вверх, то петляла между скал и камней. Василий Кузьмич и Руми не сворачивали с нее. Здесь нечего мудрствовать: тропу проложил не один человек. Она прокладывалась и выверялась тысячами людей на протяжении многих лет. И если тропа вьется змейкой, то, значит, так легче взбираться на гору. Если идет в обход камня через ручей, то ненадежен камень, а если в обход ручья, то опасен ручей. Говоря точнее, тропу не прокладывают, а сочиняют, как песню, как легенду.

Руми легко отыскивал неброские приметы тропы: вытоптанную или едва примятую траву, следы на камнях. Вот тропа ринулась вниз, и Руми предостерегающе поднял руку.

Перед ними лежало Змеиное ущелье. Оно ничем не отличалось от других ущелий — яркая, будто рисованная зелень с густыми тенями, из которой подымаются посеребренные зазубренные скалы. Оно ожидало людей молча — без пугающего шипения и многозначительного шелеста.

Руми достал нож, срезал две ветки с развилками, обстругал. Одну дал Василию Кузьмичу.

Опираясь на посохи, они начали спускаться. Камушки не катились из-под ног, — значит, Руми верно ступал по тропе. Тени шли рядом с ними, то исчезая, то появляясь.

Вот Руми низко нагнулся, проходя под свисающими ветками, подал знак, чтобы ученый сделал то же. Василий Кузьмич приготовился отвести ветку — и вздрогнул. Ветка посмотрела на него блестящими глазками и зашипела. Это была змея. Она взбиралась на дерево, видимо, чтобы полакомиться птичьими яйцами.

Василий Кузьмич инстинктивно поднял палку. Древесная гадюка проворно поползла по ветке, стараясь быстрее скрыться в листьях. Запоздалый луч блеснул на ее ярко-зеленой с желтыми крапинками коже.

Василий Кузьмич опустил палку и поспешил дальше. Руми быстро взглянул на него, но ничего не сказал. Им пришлось двигаться гораздо медленнее и осторожнее. Теперь змеи встречались на каждом шагу. Несколько раз Василий Кузьмич замечал щитомордника, однажды на поляне увидел кобру. Хорошо, что она оказалась достаточно далеко и лишь повернула голову к людям. На ее коже не было характерного рисунка очков. Василий Кузьмич знал о молниеносности нападения этой змеи. Она выбрасывала голову так быстро, что на небольшом расстоянии даже опытный путешественник не успевал защититься.

Внезапно с дерева на плечо Руми упала зеленая лента. Василий Кузьмич едва сдержал крик. Как можно спокойнее, подавляя дрожь в голосе, сказал:

— Руми, старайтесь не делать резких движений, у вас на плече — змея.

Руми чуть-чуть повернул голову, скосил глаза, затем быстро схватил змею за голову. Зеленая лента изогнулась, забилась, силясь вырваться, но было поздно.

Руми ножом раскрыл змее пасть и сказал:

— Она не ядовитая. Довольно безобидное создание.

— Все же не рекомендую… — начал было Василий Кузьмич, но Руми уже поднес змею к ветке, и она исчезла в листьях.

— У сжигателей трупов есть поверье, что после смерти в змей превращаются добрые люди, а в голубей — самые злые, чтобы скрыться от наказания за грехи, — как бы между прочим сказал Руми.

— Это поверье они сохранили от древних греков, — подтвердил Василий Кузьмич. — У многих древних народов змея олицетворяла не зло, а мудрость.

Он сделал несколько шагов и добавил:

— Человеку всегда было свойственно переносить свои качества на животных.

Руми поманил его и показал на полянку, где резвилось несколько змей. Они переплетались в живой канат, терлись головами друг о друга, будто целовались, затем отводили головы, подымали их, раскачиваясь…

— Танец змей, — прошептал Василий Кузьмич, с интересом наблюдая за пресмыкающимися.

— Они любят, как и люди, — тоже шепотом заметил Руми и продекламировал; — «В любви и ненависти змея сравнится с орлом, а орел — с человеком».

— И все-таки древние зря приписывали змеям мудрость, — сказал Василий Кузьмич, вызывая Руми на спор. — В сущности змеи (уж не говоря об ужах) — довольно примитивные животные.

— Вы правы, — вопреки его ожиданиям согласился Руми. — Но разве чувства людей иногда не бывают примитивными? Разве голод — такой же примитивный, как у змей, не способен заглушить другие, более сложные чувства?

— Не у всех, — насупился ученый. — Разница между людьми больше, чем между любыми животными внутри вида. В этом как раз и состоит одно из главных отличий человека от зверя.

— И в этом тоже, — как бы про себя проговорил Руми, ускоряя шаг.

Василий Кузьмич шел за ним и думал уже не о змеях, а о Руми. Этот человек интересовал его — и чем дальше, тем больше. Иногда казалось, что знание леса и гор он унаследовал, как инстинкты, от своих предков, но Василий Кузьмич понимал, что это только кажется. Правда, чувства Руми сохранились более обостренными, чем у жителей городов: запахи и следы говорили ему больше, чем горожанам, но в основе его знания был опыт. «Какую же роль в данном случае играет инстинкт, не преуменьшаю ли я его значение?» — думал ученый.

Они прошли ущелье. Василий Кузьмич достал карту. Теперь тропа круто уходила вверх. «Будешь идти, карабкаться, оступаться, ползти, — писал Сейкил. — Глаза дикого человека гор будут следить за тобой. Остерегайся разгневать его! Помни: ты вошел в его дом, и хозяин — он. Каким бы удивительным ни показалось тебе его поведение, не обнаруживай удивления: он — у себя дома. Смиренно прими его обычаи, и он не причинит тебе зла».

Василий Кузьмич дал Руми прочесть эту часть записок.

Спросил:

— Вам приходилось видеть галуб-явана?

— Нет, — ответил Руми. — Но я не видел и света далеких звезд. Мне говорят о них астрономы.

— Вы слышали о споре вокруг снежного человека, — с уверенностью сказал ученый.

— Если не можешь увидеть и не хочешь верить, не говори поспешно ни «да», ни «нет». Сейкила вы тоже не видели. Но если идете за его лекарством по его пути, то выполняйте его советы.

— Уговорили. Не будем дразнить галуб-явана.

— Не будем, — совершенно серьезно сказал Руми.

И от этой его серьезности Василию Кузьмичу стало не по себе. Показалось даже, что чувствует на себе чей-то тяжелый взгляд из лесной чащи. И потом никак не мог отделаться от этого ощущения. Не помогали ни холодная рассудительность, ни обидные слова, обращенные к себе.

«Как мало нам нужно для тревоги, — подумал он. — Может быть, потому, что весь процесс жизни — хождение по тонкому канату над пропастью? Чем больше знаешь, тем больше тревожишься. Но погоди. Ведь должно быть наоборот. Бояться должен тот, кто знает меньше о мире! Суеверный. А я свободен от суеверий. Во всяком случае, мне так много говорили об этом, что я почти поверил. Чего же я теперь боюсь? Если даже снежный человек существует, то он не обладает никакими сверхъестественными силами. У него нет даже ружья, а ведь человека с ружьем следовало бы бояться больше…»

Василий Кузьмич присмотрелся к Руми, и по его настороженной походке, по напряженной шее с обозначавшимися мышцами понял, что он боится тоже, но умеет держать себя в руках.

Ученый услышал шорох за спиной, в чаще. Подумал: «Чудится». Шорохи сопровождали его неотступно. Руми, очевидно, тоже слышал их, но не оборачивался. Василий Кузьмич стал за дерево — шорох затих, пошел — шорох повторился. Что-то белое мелькнуло в зарослях, сверкнули огоньками глаза.

— Руми, кто-то идет за нами.

— Это галуб-яван. Не оборачивайтесь.

Василий Кузьмич снял ружье:

— Кто бы там ни был, лучше всего отпугнуть.

Руми поспешно напомнил:

— Вы сами говорили: не будем дразнить!..

Его охрипший от волнения голос подействовал на Василия Кузьмича. Но ружье ученый не повесил за спину, — понес в руке.

Они вышли к горному озеру, расположились на привал. Руми развел костер, вскипятил воду, бросил в нее кубики концентрата. В чистый запах леса и гор влился дразнящий аромат. Шорох в чаще усилился: как видно, преследователь стал нетерпеливее.

— Вот что, Руми, — сказал Василий Кузьмич, зачерпывая ложкой суп, — надоели загадки. Я выйду на свой след и посмотрю, кто идет за нами.

— Это делают, когда охотятся на тигра. Но мы ни на кого не охотимся, — возразил Руми.

Он съел совсем немного супа — болел желудок, язва все настойчивее напоминала о себе. Иногда он кусал губы, чтобы не застонать.

— Да, да, мы сейчас не охотники, но я не согласен быть и дичью, — решительно сказал Василий Кузьмич. — Как хотите, но я выйду на след.

Резкие складки у губ Руми показали, как глубоко он осуждает решение своего начальника.

«Вот тебе и необычный человек! — подумал Василий Кузьмич. — А суеверия вполне обычные. Неужели я ошибся в своих предположениях, и он самый заурядный полуграмотный бродяга?»

Василий Кузьмич встречал немало и таких людей. Каждый из них казался на первый взгляд колоритной фигурой, но за этим колоритом и загадочностью, за нахватанными, чужими манерами и фразами скрывались бессилие, лень, неприспособленность к жизни.

Не глядя на сердитое лицо Руми, ученый вымыл свою чашку, собрал рюкзак и первым тронулся в путь. Василий Кузьмич не мог разобрать, откуда слышится шорох. Он специально шел через заросли и несколько раз сворачивал, чтобы, сделав петлю, выйти на свой след и неожиданно для преследователя столкнуться с ним лицом к лицу.

Василий Кузьмич скорее ощутил, чем увидел опасность. Что это за снежная горка выросла метрах в пяти впереди, почему она шевелится? Почему в ней сверкают янтарные злобные глаза? В сотую долю секунды мозг «проявил» принятое изображение — и ученый увидел снежного барса, изготовившегося к прыжку, оскалившегося, с подрагивающим хвостом. Ученый едва ли успел вспомнить, что за секунду барс одолевает прыжком пятнадцать метров и, значит, пять он одолеет за треть секунды. Лишь сигнал опасности мелькнул в подсознании. И когда он молниеносно вскинул ружье, еще молниеноснее возникла мысль: «Поздно!»

В тот самый миг сзади раздалось громоподобное рычание. Удар в локоть, выстрел. Ружье отлетело в траву. Барс почему-то не прыгнул, а только нерешительно зарычал и попятился. Затем, напуганный грозным ревом и выстрелом, кинулся в сторону и скрылся за деревьями.

Василий Кузьмич рывком обернулся — и увидел искаженное, какое-то звериное лицо Руми, его горящие глаза, напряженное тело, словно тот собирался прыгнуть навстречу барсу. Руми стоило большого труда вернуться в прежнее состояние. Улыбка тронула его губы, а глаза все еще меняли выражение. Наконец; он улыбнулся по-настоящему и проговорил, вспоминая только что пережитое, отвечая на свои мысли:

— Значит, не разучился…

— Что это было? — спросил Василий Кузьмин, опомнившись.

— Этому меня научил дед… Он говорил: «Если сможешь так крикнуть, и тигр, и барс не тронут тебя, уйдут».

— Фирменный секрет племени? — пошутил Василий Кузьмич и, сразу став серьезным, добавил: — Вы спасли мне жизнь, спасибо!

— Долг платежом красен! Ведь это благодаря вам мы из дичи превратились в охотников, — ответил Руми. — Если бы вы не вышли на след, зверь мог выбрать более удачный момент для прыжка. Барс или очень голоден, или ранен. Иначе он не спустился бы с гор и тем более не охотился бы за людьми.

Василий Кузьмич посмотрел вверх, на возвышающиеся скалы, где в поисках пищи бродят киики и архары,[5] где властвуют барсы и орлы. Он перевел взгляд на Руми и впервые отметил, как соответствует окружающей природе весь облик этого человека — выверенный прищур глаз и смуглая кожа, гибкая легкая фигура, наклоненная вперед. Вот только недуг слегка исказил его облик; боль все чаще давала о себе знать.

«Место, где живет человек, привязывает его к себе и накладывает свой отпечаток. Оно проникает в человека, поселяется в нем навсегда, становится частью его, — думал Василий Кузьмич. — Раньше так было всегда. Но теперь печать местности затмевается печатью профессии. Все больше и глубже. Затрагивая даже интимные стороны характера. Затушевывая и стирая национальные черты. Хорошо это или плохо, когда работа, которую выполняет человек, постепенно становится самым важным для него?…»

Его отвлекло от этих мыслей восклицание Руми. Над ними пролетала огромная птица. Она тяжело взмахивала крыльями, неся в лапах добычу.

— Какая сила! — с восхищением сказал Руми. — Орел-ягнятник. Молодого архара взял. В воздухе никому не хочет уступать власти. На самолет — и то нападает…

— А зайца вот не может взять, — засмеялся Василий Кузьмич.

— Да, волка берет запросто, а зайца — никак, — развел руками Руми. — Длинноухий тактику против орла хитрую придумал — бросается на спину и барабанит ногами по воздуху. Орел устанет низко над землей висеть, поднимется — заяц опять бежит. И так повторяет свой прием, пока не доберется до укрытия. Охотники говорят: «Заяц зенитки включил». Под удар его задних ног и орлу лучше не попадать…

Руми умолк, нагнулся, поднял несколько камушков:

— Смотрите, выходы медной руды! Надо бы эти места на карте отметить.

Он вытащил карту, а Василий Кузьмич раскрыл записки Сейкила:

«…И земля становится желтой, и камни начинают сверкать по-особому. Ты проведешь там ночь, и дикий человек с гор проведет ее рядом с тобой, не видимый тебе…»

— Руми, взгляни-ка, что пишет Сейкил.

Руми задышал над ухом Василия Кузьмича. Ученый не сомневался, что сейчас его спутник скажет о необходимости готовиться к ночлегу. А так как сам Василий Кузьмич изрядно устал, то указания старого Сейкила его вполне устраивали.

«…Путь ты продолжишь за час до рассвета, — писал далее Сейкил. — Подымешься на гору. Там увидишь поляну. Разденься и голым ползи по траве, не оглядываясь, но помни о том, кто следит за тобой. И едва первые лучи солнца коснутся травы, загорятся каплями крови ягоды. Ешь их, если тебе разрешит хозяин — дикий человек гор. Ешь, как ест архар, не срывая руками. Ешь, сколько сможешь, до икоты. Потом сорви и возьми с собой на три дня. В это время ничего, кроме ягод, не ешь. И болезнь оставит тебя навсегда…»

Руми после недолгих поисков нашел неглубокую пещеру. Они набрали сухих веток, разожгли костер. Ученый сразу же уснул и не слышал, как долго ворочался Руми, корчась от боли, пытаясь найти позу, чтобы хоть немного успокоить зверя, грызущего его внутренности.

Василия Кузьмича разбудил протяжный стон. Он приподнялся на локте, осмотрелся. Костер горел маленьким ровным пламенем. Стонал во сне Руми. Крупные капли пота стекали по его лбу.

«Бедняга, — подумал Василий Кузьмич. — Сдерживал стоны целый день».

Он прикоснулся ко лбу Руми, к горячей влажной коже.

«Он сам себе навредил этим путешествием, — подумал ученый. — Такое напряжение нервов и мышц не может не сказаться при язве. Хорошо, что скоро конец пути».

Тени еще только начинали сбегать в ущелье. Время от времени слышались рев хищника, крики жертвы. Живые существа выполняли программу природы, охотясь друг на друга. Василий Кузьмич и Руми двинулись в путь. Тропу едва можно было угадать по незначительным приметам: ярче других блестел стертый камень, более низкая трава казалась темнее… Василий Кузьмич испытующе поглядывал на спутника — одолеет ли подъем? Но по гибкой фигуре Руми ничего нельзя было определить — он словно бы и не делал особых усилий, чтобы взбираться на скалы. А его худое лицо в те минуты, когда он поворачивал его к ученому, выражало лишь напряженность и желание поскорее достигнуть цели.

Наконец подъем окончился. Его сменило обширное плато.

— Здесь, — шепнул Руми и стал раздеваться.

Василий Кузьмич только пожал плечами: дескать, делай, как знаешь; но опустился в траву рядом с ним. Тревога спутника передалась ему. Снова слышал потрескивание веток, чувствовал на спине чей-то следящий взгляд.

Трава была мокрой от росы, даже сквозь одежду проникал сырой холодок. Немного впереди Василия Кузьмича бесшумно стлался по траве, как ночной хищник, Руми. Его мокрая кожа блестела, будто чешуя.

Они передохнули не больше пяти секунд и снова поползли. Первые розовые лучи пробились сквозь листву, пробежали по траве. И когда Руми развел рукой кусты, — сверкнули кровавые капельки. Можно было подумать, что он сильно поранил руку — и на кусты брызнула кровь.

Руми сделал несколько быстрых движений и стал срывать ягоды губами и есть их. Василий Кузьмич с минуту наблюдал за своим помощником, затем решительно вышел на поляну. Сорвал несколько ягод и попробовал их.

Его губы запрыгали, брови поползли вверх от изумления. Потом он оглушительно захохотал. Ученый видел удивленные, осуждающие глаза Руми, но не мог остановиться: смех переходил чуть ли не в истерику. Он всхлипывал, пытаясь произнести какое-то слово, но звуки сливались, и ничего нельзя было разобрать. Наконец, первый заряд был израсходован, и Василий Кузьмич проговорил, все еще давясь смехом:

— Зем-ля-ника!..

Руми, продолжая есть ягоды, с недоумением поглядывал на него.

— Да, да, обычная земляника! И за ней — идти на Памир?

Василий Кузьмич кое-как справился со вторым приступом смеха и сказал:

— Великое открытие, а? В любом справочнике по лекарственным растениям сказано, что земляникой лечат желудочные заболевания, в том числе язвы. Естественно, лечение длится годами и не всегда приносит результат. Позабавился над нами ваш предок! Остроумным человеком, однако, был Сейкил!

Руми невозмутимо продолжал поедать ягоды.

— Да полноте вам, Руми! Пора и в обратный путь. Будем вспоминать эту экспедицию как забавный анекдот, рассказанный с помощью древнего юмора. Пошли!

Но прошло еще более часа, прежде чем Руми наелся ягод и нарвал их в корзину на три дня пути, как советовал старый Сейкил. Василий Кузьмич продолжал посмеиваться над парнем, но, чем больше времени проходило, тем серьезнее становился ученый.

Руми менялся на глазах. Пот больше не бежал по его лбу, судороги страданий не искажали лицо.

«Самовнушение», — думал Василий Кузьмич, но для самовнушения такой результат был слишком эффективным. Изменилась даже окраска лица Руми: исчезла синева и характерная желтизна.

А когда они добрались до города, рентген и исследования показали, что язва начала зарубцовываться.

Василий Кузьмич вертел в руках фотопленку, глядя то на нее, то на Руми.

«Что же произошло? — напряженно соображал он. — Была острая язва. Исцеление за три дня, о которых говорилось в древнем рецепте? Обычная земляника и самовнушение?… Погоди, старина, не спеши! Вспомни еще раз рецепт…»

Слабый свет догадки заколебался в его мозгу: «Земляника, растущая на горе. Там, где имеются выходы медной руды. Может быть, у той земляники есть особые свойства, связанные с местом, где она растет? И еще — особые условия, в которые нас поместил старик Сейкил: трудный путь, опасности, нервное напряжение на пределе… Возможно, именно это учитывал древний мудрец. Весь комплекс. То, о чем иногда забываем мы. И потом удивляемся, почему выращенный на плантациях женьшень не приносит того эффекта, который ему приписывали умудренные опытом лекари. И обвиняем древних в излишней фантазии…»

Василий Кузьмич вынул записи Сейкила, перечитал их. Он так увлекся, что забыл о присутствии Руми, и опомнился лишь, когда услышал его голос:

— Если идешь по тропе мудреца, выполняй его советы.

Василию Кузьмичу вдруг захотелось возразить то ли Руми, то ли себе. Он уступил «бесу противоречия»:

— Не все советы надо выполнять. К чему, например, Сейкил требовал раздеваться на поляне и ползти?

— Там была роса. Она тоже лечит, — уверенно сказал Руми.

«Он умеет думать, этот человек. Я не ошибался в нем. И кто знает, кем бы он стал, если бы избрал другой путь в жизни и учился? Но речь сейчас не о нем. И не о Сейкиле, который не мог ставить научных опытов, доступных нам, но умел чувствовать глубокое единство человека и породившей его природы. Речь о нас — обо мне, о моих коллегах и товарищах. Неужели все дело в том, что мы научились ставить опыты, но зато разучились наблюдать? Вернее, у нас уже не хватает времени на наблюдения, на пристальное созерцание природы. А ведь она ставит в миллионы раз больше опытов, чем мы! Каждое ее движение и дыхание — опыт. А мы так заняты экспериментами в своих лабораториях, что у нас едва остается время, чтобы осмыслить их результаты. И те большей частью незримые связи, которые делают всех нас гигантским единым организмом, невероятно сложным, живущим и дышащим в одном ритме со всей Вселенной. Добиваясь объективности, мы делаем свое познание слишком субъективным, оставляя ему один-два пути и отсекая все иные. Где же выход? Терять и приобретать, приобретать и терять — и всегда терзаться сомнением: не теряем ли мы больше, чем приобретаем?…»

Он поднял взгляд на Руми, будто надеясь услышать от него ответ на свой немой вопрос. А Руми с любопытством ожидал, что скажет ученый человек о его чудесном исцелении. Впрочем, таком ли уж чудесном?…

Об авторе

Росоховатский Игорь Маркович. Родился в 1929 году в гор. Шпола Черкасской области. Окончил Киевский пединститут им. М. Горького. Литератор и журналист, член Союза журналистов СССР. Работает литсотрудником редакции газеты украинских пионеров «Юный ленинец». Автор свыше ста научно-популярных статей и ряда книг: сборника стихотворений «Мост» сборника рассказов о милиции «Два куска сахару», а также сборников фантастического жанра «Загадка акулы», «Виток истории», «Встреча во времени», «Дело командора». В нашем альманахе публикуется второй раз. Впервые выступал в выпуске 1965 года. В настоящее время работает в соавторстве над очерковой научно-фантастической книгой «Кибернетический двойник» для издательства АН УССР «Наукова думка».

Олег Гурский

БЛИЖЕ, ЧЕМ ДУМАЮТ ЛЮДИ

Фантазия

Около пяти часов утра меня разбудил далекий гул, доносившийся откуда-то с вышины. Словно басовые звуки гигантских струн прокатились над лесами.

Выбежав из дому, я посмотрел вверх. В бездонной синеве висело круглое светящееся облако. Оно ритмично пульсировало, озаряясь изнутри всеми цветами радуги. Через несколько секунд из него выплыл огненный шар. Медленно и бесшумно он опускался на Лысую сопку.

Быстро одевшись, я снял со стены ружье, кликнул Венту и бросился в сторону сопки, размышляя, что бы это могло быть: космический корабль или редкое и таинственное явление природы?

У Голубых столбов, где из-под камней бьют горячие источники, лайка насторожилась и зарычала. Вскоре я заметил человеческие фигуры, мелькнувшие среди хмурых елей. Неизвестных было двое. Они направлялись ко мне открыто — значит, не замышляли дурного или были уверены в своей силе. Одеты они были в эластичные костюмы, наподобие комбинезонов, из светлого материала, искрящегося в лучах зари.

Мгновение я колебался: не спрятаться ли среди скал? Затем решил, что вижу, наверное, летчиков или космонавтов, испытывающих аппарат новой конструкции, и, забросив ружье за спину, остался на месте. Мне сделалось неловко за свою чрезмерную осторожность, когда я разглядел их приветливые лица.

— Эй, далеко ли путь держите? — крикнул я бодро, когда они вышли из лесу.

Вента тихо повизгивала, но не лаяла.

Они продолжали смотреть на меня пристально и явно доброжелательно. Наконец тот, что повыше ростом, русоволосый, ладно скроенный парень, вежливо ответил:

— Здравствуйте. Вы, конечно, видели, как мы садились, — он махнул рукой в сторону сопки. — Не так ли?

Говорил он негромко, но голос его был звучен, приятен. Человек этот сразу располагал к себе.

— Видел, — сознался я, не находя причины таиться.

— И хотите знать, кто мы и откуда? — продолжал незнакомец.

— Вообще-то я не любопытен. Если вы не подожгли тайгу и не собираетесь делать ничего худого…

— Зачем? — возразил он, пожав плечами. — Пока наши друзья там, — он вновь указал на сопку, — заняты исследованиями, мы могли бы познакомиться, если вы не против.

— Рад потолковать. Как вы догадались, что здесь кто-то есть?

— Мы заметили в этой стороне жилище. Оно излучало тепло. Вы турист?

— Вроде того, — уклончиво ответил я, соображая, какова на их корабле аппаратура, если она способна за несколько километров уловить тепло от печи, истопленной вчера утром. На всякий случай я добавил:

— Нас — целая партия в здешних местах…

Я не стал распространяться, что приятель, с которым мы странствовали по тайге, отправился накануне в стан геологов, километров за тридцать; я же остался в случайно обнаруженной нами охотничьей избушке, чтобы дать отдых ноге, которую подвернул, переходя через бурный ручей.

Беседуя и приглядываясь друг к другу, мы шли неторопливо к моему пристанищу. Вскоре я уже не ощущал никаких опасений, хотя помнил правило: в тайге всегда будь начеку. Эти люди казались настроенными мирно, я не заметил у них ничего, что хоть отдаленно напоминало бы оружие. Кто они, однако? По-русски высокий говорил свободно. Ученые, космонавты? Судя по речи, манере держаться — вполне возможно. Но откуда столь диковинный сферический аппарат? Что за исследования они проводят?

— Мы — инопланетяне, — прервав мои размышления, неожиданно произнес смуглый, похожий на индуса незнакомец. Я растерянно на него уставился. Он заметил, что я озадачен его словами, и, чуть улыбнувшись, продолжал:

— Вернее, мы — те, кого у вас называют этим словом, понимаемым многими не совсем правильно. Обычно земляне думают, что инопланетянин — это мыслящее существо, прилетевшее с иной планеты. Но не в иной планете суть (хотя и это имеет значение). Инопланетянин — тот, кто перешел в данный мировой материальный план из иного мирового плана, из одной субвселенной в другую.

Я не знал, что и сказать. Мистифицируют меня? Для чего? Нет, вряд ли. По их лицам — не похоже.

— Значит, вы — из иного плана Вселенной? — вымолвил я наконец. Смуглый кивнул, задумчиво вертя в пальцах сухой прутик. Его товарищ пояснил:

— Мы — из субвселенной, соседней с вашей. Вообще-то попытки отделять, например, географию вашей Земли от «географии» космоса очень искусственны. Ваши космонавты и некоторые ученые понимают это сегодня гораздо лучше других людей. На деле Земля и космос — органическое, природное единство, неразрывное Единое Целое, скрепленное бесчисленным множеством зависимостей, поэтому истинная «география» как Земли, так и космоса гораздо сложнее, чем вы обычно представляете.

Он пристально взглянул на меня и продолжал:

— Строго говоря, каждый человек является для другого и инопланетянином, так как каждый существует в своем особом микропространстве и микровремени. Любой человек — это особый, неповторимый микрокосм. Но кроме неисчислимых микрокосмов-микропланов имеются в природе мировые планы, или уровни, материальности. Они составляют материальную основу ряда субвселенных, которые проникают одна сквозь другую, не «мешая» одна другой. При этом субвселенные более «тонких» планов материальности вообще не ощутимы, или почти не ощутимы, для существ, обитающих в субвселенных более «грубых» планов. Такова естественная «география» материальной Сверхвселенной. Вам это ясно?

Ясно ли было мне? Поток новых понятий и представлений ошеломил меня. Кроме того, я никак не мог принять мысль, что рядом со мной идут, возможно, самые настоящие неземные существа. Слишком буднично выглядела наша встреча. Не сон ли это?

— Так кто же вы все-таки? Кем вас считать?

Они переглянулись. Ответил высокий:

— Говоря просто, мы — представители неземных цивилизаций. Или, как у вас иногда выражаются, ваши братья по разуму. А точнее — по духу и эволюции.

— Вы это серьезно?… без игры? — пробормотал я, не в силах поверить им, а никакого подходящего объяснения, зачем они выдают себя за неземлян, в голову не приходило. Конечно, я читал и слышал немало фантастических историй о пришельцах из космоса. Но то была литература, а здесь…

— И вы, наверное, не впервые на Земле? — снова спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

— Да, мы часто бываем на этой планете, — кивнул светловолосый. — Мой друг даже родился на ней, однако большую часть жизни провел за ее пределами. Моя родина — иной мир. Но на Земле я прожил в общей сложности уже много лет.

— Хм… Меня зовут Надеждин, Алеша Надеждин. По профессии художник и немного литератор. Приехал сюда из Москвы, — отрекомендовался я. Они помолчали. Потом высокий сказал:

— Вы правы, пора нам познакомиться. Мое земное имя — Сергей. На этой планете я предпочитаю жить преимущественно здесь, в России.

— Зенд, — назвался второй. И добавил: — За Гималаями у меня другое имя — Джаланлар.

Голос его был певучим, взгляд — серьезным и проницательным. «Р» своего индусского имени он произносил как английское или церебральное «r».

— Значит, у вас две профессии? — обратился ко мне тот, кто назвал себя Сергеем.

— Две основные, — усмехнулся я. — У меня их значительно больше. В наше время понятие профессии перестало быть характерным для некоторых людей. Они кидаются от одной профессии к другой, ища себе дело и по душе, и по плечу. Я — из их числа…

— Следовательно, вы — полиспециалист. Это-то и хорошо.

— Почему?

— Разве не так? — отвечал Сергей. — Полиспециалист избавлен от опасности замкнуться в узком колодце одной профессии. Он лучше других подготовлен к разностороннему восприятию мира. Специализация — однобокое развитие сознания. Разнообразие знаний предопределяет стремление делать многое и в разных сферах. А это ускоряет эволюцию и человека, и общества. Впрочем, в книгах и журналах, издаваемых у вас, об этом писали немало.

— Видимо, вам известно господствующее у нас мнение: человек должен быть глубоким специалистом в одной области и более или менее уметь разбираться в остальных, — возразил я.

— Не следует быть поверхностным ни в одной сфере знания, которая привлекла вас, — ответил Сергей. — Всюду умейте взять для себя основное, отбросив горы шелухи, формалистических понятий, отживших традиций.

— Человеку земной расы это пока нелегко, — вступил в разговор Зенд.

— Да, — согласился Сергей. — Им надо больше доверять интуиции, освобождаться от тирании во многом слепого интеллекта…

Так, беседуя, мы брели вдоль ручья, и я все больше ощущал какую-то странную связь с незнакомцами. Они властно располагали к себе. Их речь, интонации, их ясные, открытые лица, приветливые глубокие глаза — все говорило о том, что они не обманывали, назвав себя теми, о ком мы привыкли думать и говорить как о пришельцах из космоса. Я шел среди них и никак не мог отделаться от мысли, которая все еще казалась мне безумной: вот рядом со мной — эти существа, о которых люди говорят и спорят так много. Существа из иной вселенной… С виду они почти совсем как мы. И все-таки чувствовалось в них что-то особенное, трудно определимое, что делало их непохожими на земных людей.

Лишь однажды брови Сергея слегка сдвинулись и взгляд омрачился — когда я принялся собирать лесные фиалки, в изобилии росшие вокруг.

— Зачем это вам? — спросил он наконец.

— Хочу подарить моим новым друзьям, — сознался я. Они добродушно усмехнулись, потом Зенд сказал:

— Мы ценим ваше чувство, Алеша, и благодарим вас. Но пожалуйста, не рвите их. Они так естественны, когда растут… Мы не любим сорванных цветов.

В замешательстве я глядел то на свой букет, то на них. Сергей взял букет, разделил его натрое и вдел каждому по нескольку цветков в нагрудный карман. Так был исчерпан инцидент. И я не ощутил какой-либо досады или обиды — настолько тактично это было сделано. Я видел, что им приятно мое искреннее чувство, а сорванные цветы — лишь мимолетная деталь, на которой не стоит задерживать внимание. Впрочем, с тех пор я не рву цветов, и мне делается грустно, когда я вижу, как их рвут другие. «Мы не любим сорванных цветов», — вспоминается мне в такие минуты певучий голос Зенда.

Когда мы вошли в избушку, я усадил их на массивной скамье у окна, а сам принялся колоть тесаком лучину, чтобы вскипятить чай. Они расспрашивали о моих делах, о том, чем я больше всего люблю заниматься, к чему стремлюсь. Я ничего не стал скрывать, так как чувствовал в них гораздо больше, нежели друзей. Я признался им, что в юности мечтал стать великим художником. Но в эпоху космических полетов и атомной энергии дух рационализма стал настолько беспощадным, что условности древних родов искусства становятся для некоторых наших современников все более непонятными, странными, порой даже смешными. Кино, фотография, плакатная графика вытесняют из жизни подвижнический дух истинного художника — творца неповторимо прекрасного. Потом я пытался заняться музыкой, литературой. Но и из этого мало что получилось. Самая давняя и заветная моя мечта — понять закономерности эволюции мира и суть человеческого «я». Хотелось бы разгадать, является ли каждый из нас в этот мир в общем весьма случайно (встретились двое, полюбили друг друга, сошлись — и вот извольте вы пожаловать в этот «лучший из миров», хотите вы того или нет), либо существуют какие-то высшие закономерности, регулирующие этот процесс? Вот почему в последние годы меня привлекает философия.

Гости внимательно выслушали мою исповедь и не согласились со мной в том, что искусство как творчество неповторимо прекрасного исчезнет с развитием человечества, но одобрили мое стремление понять мир и роль человека в нем.

— По основному своему назначению каждый человек призван быть тем, кого у вас называют философом, — сказал Зенд. — Это заложено в самом существе человека — вечном искателе, путешественнике, познавателе Вселенной, а также ее творце и преобразователе. Ибо материальная Вселенная творится постоянно, — и в этом суть ее бытия.

Я глянул на него в изумлении. Творце и преобразователе Вселенной?! Он ласково поглаживал Венту, которая доверчиво улеглась у его ног.

— И много в вашем обществе таких людей? — спросил я его напрямик. Он взглянул на меня большими темными глазами.

— Как же иначе? Любой человек — это творец. Но чтобы стать действительными творцами Вселенной, люди должны пройти космически огромный путь духовной эволюции.

— Вы говорите об этом так, словно каждый из вас бессмертен, — заметил я, невольно любуясь их статными, крепкими фигурами, казалось, излучавшими невидимый свет бодрости и высокого, осмысленного счастья.

— Бессмертие не является чьей-либо привилегией, — снова возразил Зенд.

Я недоверчиво усмехнулся. В ту минуту я думал, что эти слова надо понимать иносказательно — как некую дружескую шутку. Однако скоро я понял, что мои гости не шутят.

— Вы, конечно, хотели сказать, что наука способна когда-нибудь сделать бессмертным любого человека? — спросил я.

— Нет. Я сказал именно то, что хотел, — ответил он.

— Но как вас понять? — недоумевал я.

— Мы читали книги, написанные земными учеными и фантастами на эту тему, — вступил в беседу Сергей. — Нам понятно ваше недоумение.

— Как видно, вы хорошо знаете нашу научную и популярную литературу.

— Многие книги, изданные на Земле, поступают и к нам в хранилища знаний. Больше того, в некоторых наших специальных библиотеках можно найти такие манускрипты, рукописи, глиняные таблички, записи на камне, кости и дереве, о существовании которых ваши ученые и не подозревают. Хотя все это — земного происхождения. Воистину — талантливые рукописи не исчезают бесследно!..

— Однако ж сгорела, например, Александрийская библиотека, — напомнил я, подумав, что хоть в этом пункте одержу верх. — А сколько бесценных книг пропало при наводнениях, землетрясениях, от пожаров, во время войн!

— Оригиналы или копии лучших свитков из Александрийской библиотеки и еще гораздо более древних хранятся в надежных местах. А главное — гениальные идеи, будучи однажды кем-то рождены, остаются жить для потомков века и тысячелетия, если даже не запечатлены в письменных знаках…

Я так недоверчиво посмотрел на Сергея, что он рассмеялся от души.

— Ладно, допустим… Вы знаете, что говорят земные писатели о бессмертии, контактах с инопланетянами и тому подобных проблемах века. Что думаете вы обо всем этом?

— Истина сияет редко, — отвечал Зенд. — Это происходит оттого, что многие из людей односторонне и однопланово представляют себе бесконечный мир, в котором живут. Поэтому-то так наивны, например, ваши различные прожекты «бессмертья». Одни предлагают периодически омолаживать физический организм человека, другие — «копировать» его с помощью электронных аппаратов, третьи — поместить человека в такие искусственные условия, в которых его тело «могло бы не стареть»…

— Все-таки их дискуссии о проблеме бессмертия полезны, — заметил Сергей. — Они вскоре подведут многих людей Земли к необходимости глубже осознать сущность человеческого «я» как вечно действующей и творящей силы Вселенной.

Чай поспел. Я заварил его брусничным листом, наполнил кружки. Достал и разложил на столе печенье и сухари, насыпал в берестяной кулек сахару.

— Не обессудьте. Чем богаты…

Гости в легком замешательстве взглянули друг на друга. Потом Сергей взял кружку и, посасывая сахар, стал пить чай. Зенд последовал его примеру. Вытряхивая из котелка вчерашнюю кашу для Венты, я незаметно посматривал на них — и вновь сомнение зашевелилось в душе: «Неужели они — самые настоящие пришельцы из неведомых глубин космоса? Или мой ум помутился, или меня искусно разыгрывают? Но огненный шар-корабль?… Их лица, их речи…»

— Напрасно вы мучаете свое сердце, — вдруг тихо сказал Зенд, с сочувствием глядя на меня. — Мы в самом деле те, за кого себя выдаем.

Я даже вздрогнул от этих слов, так как понял: они без труда читают мои мысли.

— От вас ничего не скроешь, — пробормотал я, пытаясь вспомнить, не было ли в моих мыслях за минувший час чего-либо обидного для гостей. — Как вы это делаете?

Зенд охотно отозвался:

— Создана целая наука о средствах и методах общения — без нее нам теперь трудно представить эволюцию каждого «я». У нас законы общения изучают с самых ранних лет.

— Счастливы дети, которые рождаются там, в ваших цивилизациях! — не без зависти сказал я.

— Космическая эволюция — такой процесс, что раньше или позже каждая из существующих цивилизаций пройдет через те или иные стадии развития. Эволюция регулируется наиболее общими, фундаментальными закономерностями Сверхвселенной.

Вновь это прозвучало для меня загадкой. Должно быть, мы говорили на разных языках, хотя все их слова звучали вполне логично.

Я вспоминал о так называемых интеллектуальных барьерах, о которых прочитал когда-то в журналах. Люди различного уровня развития слишком по-разному видят мир. Поэтому, даже объясняясь с помощью одной и той же лексики, они все-таки могут не понимать друг друга. Только название «интеллектуальный барьер», на мой взгляд, неточно. Непонимание объясняется тем, что существа, находящиеся на разных ступенях эволюции, отличаются друг от друга не одним лишь интеллектом, но и бесконечной совокупностью, сложнейшим спектром всех других духовных и психических качеств. И, разумеется, не поймет своего собеседника в основном тот, кто по сравнению с ним — пока что примитивный дикарь. Теперь в роли этого дикаря выступал я.

Гости сразу заметили, что я приуныл. Сергей, желая, наверное, отвлечь меня от грустных мыслей, стал рассказывать забавную историю.

Однажды в большом городе (дело было у нас на Земле) он приехал к философу, известному своими трудами о формах контактов разума во Вселенной. С этим человеком Сергей был знаком несколько лет. В тот вечер разговор невзначай зашел об инопланетянах и связях с ними. Философ заявил, что если телепатические контакты он еще допускает (как вполне вероятную форму общения), то личные контакты землян с пришельцами из космоса в нашу эпоху считает дикой, беспочвенной фантазией.

«Но если бы к вам в самом деле заявился инопланетянин и доказал, что он — из иного мира? Неужели вы продолжали бы упорствовать?» — не сдержался Сергей. «Пусть он только пожалует ко мне! — захохотал философ. — Я тотчас определю, какого рода помешательством он страдает…»

Сергею пришлось признать свое поражение.

— Если бы вы встретились мне в городе и я не видел бы вашего корабля, я тоже не поверил бы, что вы — представители иных миров, — сознался я. — Да и любой здравомыслящий человек поступит так же.

— Вот почему мы редко говорим земным людям в городах, кто мы, — сказал Сергей. — Здесь — другое дело. В естественных условиях многое приобретает иное, более реальное освещение, чем в центрах ваших цивилизаций.

Солнце, прорвавшись сквозь буйные заросли, метнуло сверкающий луч в узкое оконце хижины. Зенд предложил выйти погулять. Они стали благодарить меня за гостеприимство и угощение.

Окрестности давно пробудились. Дятел, пестрый, как клоун, сосредоточенно долбил полусухое дерево над нашими головами. В прозрачном потоке играла, прыгая через валуны, крупная непуганая рыба. Хозяин тайги — медведь, присев у воды, миролюбиво взирал на нас издали, с другого берега.

— Еще есть время, чтобы продолжить разговор, — сказал Сергей, глянув в сторону сопки, — там пока не закончили работу.

Я не заметил у них даже часов. «Откуда же он знает, закончили их товарищи работу или нет?» — невольно подумал я. Сергей тотчас обернулся ко мне, будто собираясь что-то произнести, но промолчал. Однако неожиданно я понял, что он хотел сказать. «Мы можем переговариваться мысленно» — вот что прочитал я в его взгляде.

— Вы проводите нас? — спросил Зенд.

— О, если позволите!

Проводить их? Да я готов был, не раздумывая, лететь с ними куда угодно!

И вновь разговор зашел о бессмертии. Зенд стал терпеливо объяснять мне, в чем они видят сущность бессмертия и почему эта проблема неразрывно связана с характером бытия многоплановой Вселенной. Я понимал далеко не все, но слушал жадно и, боюсь, замучил моих гостей вопросами.

По их представлениям, мир, воспринимаемый нашими физическими органами чувств, — есть мир форм, или, как они говорят, мир формной субстанции.

Формности — это совокупности форм. Они непрерывно изменяются, превращаясь все в новые и новые комбинации форм, возвращаясь иногда к прежним комбинациям и вновь изменяясь.

Это неостановимый процесс, пока существует сам мир. Именно поэтому никакие комбинации форм, никакие структуры не вечны. Никакие! В том числе — самые устойчивые из микрочастиц, не разрушающиеся, как полагают, даже при мощнейших звездных и галактических катаклизмах. Наше представление о любой формности всегда относительно, а сами они — конечны, размерны и непрестанно изменчивы. Только одни формности меняются быстрее, другие — гораздо медленнее. Понятно, что на их основе нельзя создать никакую вечную структуру, поэтому невозможно на основе формной субстанции достичь и бессмертия человеческого «я», как бесконечно сложного комплекса индивидуализированной воли и сознания.

Но формная субстанция — это лишь одно из основных всемирных состояний Единой мировой субстанции, из которой «слагается» Сверхвселенная.

— Если те или иные формности (в том числе самые «элементарные» из микрочастиц) разрушаются полностью, абсолютно (а такой процесс тоже возможен в природе), сама субстанция, составляющая их, никуда, разумеется, не исчезает, — объяснял мне Зенд. — Просто одно мировое качество субстанции сменяется другим: формное становится неформным, конечное — бесконечным.

Словом, я понял их объяснения так, что бессмертие достижимо лишь на основе неформной субстанции. Таково их убеждение.

Из рассказа Зенда я узнал также, что его цивилизация хранит особые, священные предания неимоверной древности. Некоторые из них гласят, что возможен полный переход того или иного существа в состояние неформности — «самое гармоничное из всех мировых состояний». Это — один из величайших и таинственнейших актов в Сверхвселенной — полный переход в Пламенную Бесконечность Неформного.

Переход в Пламенную Бесконечность Неформного?… Не связано ли это с идеями о дерзком проникновении могучих духом существ в загадочные огненные глубины Солнца, звезд? Не о попытке ли такого проникновения повествует древнегреческий миф об Икаре?

— Древнейшим расам Земли было известно немало сокровенных тайн о солнце, — сказал мне Сергей. — Солнце недаром считалось некогда главным божеством. И не только потому, что оно — источник и причина всякой жизни на Земле. Мудрейшие из мудрых знали: оно — вечный маяк эволюции земной цивилизации. В недрах солнца, звезд, галактических ядер и других космических «тоннелей», соединяющих все мировые планы формной субстанции с Пламенной Бесконечностью Неформного, творятся и исчезают первичные формы — «кирпичики» материальной Вселенной.

В каждой субвселенной одно и то же солнце (как и звезды) выглядит по-разному, в зависимости от того, какой спектр воспринимается. Оно — видимый светоч и двигатель жизни для всех космических планов материальности, составляющих его систему…

Незаметно мы достигли Синих камней. Сергей просил меня не ходить дальше, чтобы не подвергаться действию излучений при подъеме аппарата и переходе его в иное пространство. Мы простились. Мне было грустно, будто я терял самых близких, самых дорогих мне друзей, которых знал много лет. Вента взволнованно лаяла: тоже не хотела, чтобы они покидали нас…

— Неужели больше никогда не увидимся? — спросил я.

— Увидимся непременно, — ответил Зенд, обнимая меня. — И когда кто-нибудь из наших братьев явится однажды к вам в городе и скажет: «Я неземлянин», вы ведь не станете теперь думать, что он — сумасшедший, не так ли? Самый надежный для вас способ убедиться в том, кто он, — глаза. Есть и другие признаки; но глаза человека никогда не лгут, надо лишь научиться читать в них…

Они подарили мне шарик из металла, который обладает способностью самопроизвольно конденсировать электрическую и некоторые другие виды энергии из окружающего пространства и отдавать ее при определенных условиях. Волшебный металл для энергетиков! Однако я храню этот шарик у себя. Знаю: даже он не поможет мне доказать, что я встречался и разговаривал с пришельцами из иной субвселенной.

Принять эту мысль как истинную люди смогут тогда, когда поймут, что в личных контактах землян с теми, кто находится выше нас на Эволюционной Спирали, нет ничего сверхъестественного и чудесного, ничего такого, что случалось бы, скажем, только раз в 5500 лет. Они — гораздо ближе к нам, чем обычно думают люди, чем думают астрономы, упорно нацеливающие свои радиотелескопы на отдаленные созвездия и галактики, чтобы уловить радиоголоса «братьев по разуму». Ищите их ближе! Века и тысячелетия неземляне были рядом с нами, следили и следят за нами. «Почему же тогда они не помогают нам в наших бедах и страданиях?» — спрашивают обычно некоторые, услыхав такие суждения. Здесь не место обсуждать столь сложный вопрос. Замечу одно: помощь может оказываться совсем не теми способами, какие мы предполагаем, и вовсе не та, какой мы ждем. Знаем ли мы сами наверняка, какая помощь извне будет для людей Земли наилучшей?

В мысли, что они могут быть рядом с нами и среди нас, нет ничего неестественного, если допустить существование непрерывности иерархической цепи разума во Вселенной (о чем я тоже узнал от Зенда). Так осуществляется одна из форм контакта. Расстояние и время для такой связи — не препятствие. Об этом гениально догадывался, например, К. Э. Циолковский…[6]

Разные мировые материальные планы, разные мировые духовные сферы и разные стадии космической эволюции — все эти понятия взаимосвязаны. Наш уровень эволюции обусловливает то, в какой субвселенной мы обитаем, на какой планете живем.

Мне осталось немногое добавить. Я видел, как они улетели. Снова над тайгой раскатился вибрирующий гул гигантских басовых струн. Он родился в тот момент, когда сверкающий синим пламенем аппарат, зависнув на несколько мгновений высоко в воздухе, начал словно бы таять, расплываться и быстро исчез. Тут-то я вспомнил, что так и не спросил Сергея и Зенда, как называются их родные миры и цивилизации. Впрочем, имеет ли это значение? Они обитают в гораздо более сложной и «тонкой», чем наша, вселенной, куда мы пока не имеем доступа. Но, может быть, когда-нибудь таинственный путь в иные субвселенные и даже — в Огненный Мир Бесконечности откроется и для людей нашей планеты…

На другой день я ходил на сопку и обнаружил там широкую вмятину в почве. Лишь многотонное тело могло выдавить такую яму. А вблизи от нее сопку рассек чудовищный карьер — длинный, узкий и глубокий, словно колоссальный нож выхватил громадный кусок земли. Но сколько я ни искал, вынутого грунта нигде не обнаружил.

К вечеру пришел мой приятель. Я рассказал ему все, и, разумеется, он не поверил, что я встречался и говорил с ними. Вента, увы, не могла подтвердить правоту моих слов. Я повел моего товарища на сопку и показал ямы. Конечно, и это его не убедило; однако странный карьер произвел на него внушительное впечатление. «Ты мог видеть корабль издали, — сказал он, — остальное — галлюцинация, которая почему-то возникла у тебя. Может быть, даже — под воздействием неизвестной комбинации излучений. Счастье еще, что ты остался жив! Ведь бывали в тайге случаи и похуже…»

Он смотрел на меня с тревогой и сожалением, когда я стал говорить ему, что инопланетяне и в наше время живут среди земных людей, ходят среди нас в наших городах.

— Нам лучше бы отправиться к геологам, — уклончиво отвечал приятель, скрывая волнение. — Там обо всем и потолкуем…

Я показал на муравейник.

— Взгляни, разве муравьи догадываются, что мы сейчас видим их беготню? Это ведь и есть в сущности то самое — следить за «низшими» из иного пространства. А ты когда-нибудь наблюдал за рыбами, живущими в аквариуме? Аквариум — это их крохотная субвселенная, за пределами которой они…

Не выдержав, он честно признался:

— Боюсь я за тебя, Лешка! Ты стал какой-то не такой…

Тогда я извлек из внутреннего кармана теплый шарик и протянул этому маловеру. Он долго вертел его в руках, понюхал, даже лизнул зачем-то и, не зная, что сказать, предложил наконец «слетать к геологам и сделать анализ».

— Поди ты к лешему со своими геологами! — взорвался я. — Никакие анализы тебе не помогут. Дело — в тебе самом…

Горячился я зря. Будь я на месте моего друга, еще не знаю, как бы я себя вел. Лишь постепенно он, заметив перемену в моем характере и строе мышления и поняв, что я тем не менее не собираюсь сшибать деревья лбом или провозгласить себя Фердинандом Вторым гишпанским, смутно начал осознавать, что в тот день у меня действительно была встреча с чем-то необычным.

А я с тех пор живу ожиданием новой встречи. Мне о стольких вещах надо еще спросить у них!

Порою, однако, меня сдавливает острая тоска, наваливается отчаяние. Правда, такие минуты — кратки, и они, наверное, от все усиливающегося желания снова видеть их и говорить с ними. В такие минуты я спрашиваю себя:

«Неужели все это — было? Может, в самом деле — сон, галлюцинация?…»

Было ли? Как только это сомнение начинает закрадываться в мой ум, я достаю из потайного кармана металлический шарик и смотрю на него. (На анализ я все-таки его носил — и едва спас, насилу вырвал из хищных лап физиков и химиков. Если бы вы видели, как они уцепились за этот кусочек металла, когда анализы показали, что перед ними — нечто невероятное и науке совершенно неизвестное!) Он согревает мои ладони — и бодрящее тепло от него струится по всему телу.

Было ли это? Я вспоминаю ясную улыбку Сергея, темные, немного печальные глаза Зенда, исчезающий в небесах огненный шар — и тихий внутренний голос отвечает мне: «Больше верь себе!» Да и почему — не верить? Что абсурдного или сверхъестественного в идее о многоплановом мироздании? Почему не допустить, что инопланетяне — существа из иных планов Сверхвселенной — приходят к нам время от времени?

В самом деле: почему бы нет?

Об авторе

Гурский Олег Николаевич. Родился в 1928 году в гор. Армавире. Окончил факультет журналистики МГУ, член Союза журналистов СССР. Публиковаться начал с 1941 года. Рассказы-фантазии и статьи О. Гурского неоднократно публиковались в альманахе «На суше и на море». В настоящее время автор продолжает писать в жанре фантазий и философских фантазий, работая над серией повестей, рассказов и статей. Занимается поисками и в теории современной фантастической литературы; в частности увлечен идеями о так называемой «преднаучной фантастике», «фантастике исторического оптимизма», «фантастике серьезного мышления»; вопросами соотношения и взаимодействия науки, философии и фантазии в ее литературном и других выражениях.

Михаил Грешнов

ДОРОГОСТОЯЩИЙ ОПЫТ

Фантастический рассказ

1

— Итак, вы согласны, Гарри! — Профессор Баттли говорил несколько торжественно, как на ученом совете, хотя в комнате было всего три человека. — Вы предоставляете себя в наше распоряжение и получаете после завершения опыта пятьдесят тысяч долларов. Вы согласны на эксперимент добровольно.

Гарри, за весь разговор не поднявший глаз от стиснутых рук, сделал попытку взглянуть на профессора:

— Добровольно, — подтвердил он.

— Но… вы понимаете?

— Понимаю, сэр. Это опасно.

— Поэтому мы и оплачиваем риск кругленькой суммой.

— Да, — кивнул Гарри.

— И требуем выполнения нашей программы полностью.

— Я выполню ее, сэр.

Третий участник беседы, Глен Эмин, молчал. По его бледному лицу трудно было судить, одобряет он разговор или нет. Только пальцы, барабанившие по канцелярской папке с бумагами, выдавали его волнение. Это он привел Гарри Польмана, бывшего друга по колледжу, в кабинет профессора Баттли, где начался разговор на не совсем обычную тему. Предложение Гарри от имени профессора тоже было сделано Гленом. Гарри дал согласие сразу, как только услышал о сумме в пятьдесят тысяч долларов. Сейчас разговор шел о контракте.

— Я бы хотел… получить аванс, — сказал Гарри. — И скорее покончить с этим.

— Аванс получите завтра. Как только договор будет подписан.

— Мистер Баттли… Мне нужно сейчас, — почти с отчаянием сказал Гарри. — Хоть немного наличными.

Глен уловил нотку страха в голосе Гарри. И видел причину этого: Гарри боялся, что не получит ни цента. Лицо профессора выразило брезгливость: просьба Гарри была не джентльменской просьбой. Но ведь Гарри и не джентльмен! Когда профессор вынимал из кармана две пятидолларовые бумажки, Глен заметил, как нетерпеливо шевельнулись пальцы Гарри.

— До завтра… — сказал Баттли, давая понять, что разговор окончен.

Выходя с Гленом на террасу главного здания, после того как Гарри ушел, Баттли все с той же брезгливостью, будто перешагнул через ушат с помоями, проговорил:

— Пойти на риск из-за пачки долларов. Бр-р!.. Однако, — повернул он к Глену крупное породистое лицо, — опыт дорогостоящий, Глен, заметьте!

Баттли презирал деньги, и в этом Глен не понимал его. Может, потому, что деньги доставались шефу легко? Впрочем, не так-то легко, — институт не бросал ассигнований на ветер. Баттли просто удачлив: ему первому удалась пересадка человеческого мозга, он первый синтезировал плазму крови. Тут Глен Эмин знал профессора лучше — это был смелый и неутомимый экспериментатор. Если он был на верном пути, он напоминал гончую, рвущуюся по следу. Для Баттли тогда не существовало ничего, кроме цели. Но он презирал деньги и людей, которые тянулись к деньгам, — словно не знал, что они иногда бывают нужны, как воздух.

— Кто финансирует опыт? — спросил Глен.

— Безразлично кто, — ответил профессор. — Мне нужен опыт, нужны результаты, Глен!

В этом и был весь Баттли, тщеславный, а иногда и жестокий. Напал на след и теперь будет рваться вперед, не оглядываясь по сторонам.

Опыт ставился тайно. Ни одна из научных ассоциаций не дала бы на него разрешения. А идея была заманчивой: перекинуть мост между животными и человеком. Естественно, для этого был выбран дельфин. Не потому, что дельфин самое смышленное из животных, самое доброжелательное к людям и вообще самое, самое… — об этом теперь пишут в газетах. А потому, что с изобретением биометилтонала — сокращенно БМТ — кровь теплокровных животных можно было по составу приблизить к человеческой крови. И здесь это «самое» ближе всего подходило к дельфину.

Изобрел БМТ Глен Эмин. А Баттли переманил его к себе в лабораторию. Опять-таки — за высокий оклад. Вот почему сейчас, когда они шли по террасе, Глен ненавидел шефа и сочувствовал Гарри Польману. Купив Глена за деньги, Баттли презирал его не меньше Гарри. Только не показывал этого открыто — Глен нужен ему для успеха. Из всего, что могло пощекотать самолюбие, Баттли предпочитал успех. Так было с изобретением БМТ; в устах всего ученого мира ходили легенды о лабораториях Баттли и, естественно, упоминалось только его имя. Но аппетит приходит во время еды. Баттли хотел большего, был задуман эксперимент «Меркури».

У одного из русских фантастов описан таинственный сад доктора Сальватора, где в окружении каменных стен проводились невообразимые опыты над животными: пересадка голов и других частей организма от одной особи другой. Нечто подобное было с комплексом лабораторий Калифорнийского исследовательского института. С запада лаборатории граничили с океаном, на востоке примыкали к скалистым обрывам Берегового хребта. Многомильная полоса побережья была рассечена проволокой на квадраты, там и тут защищенные от случайного взгляда металлическими щитами. В Калифорнии изгороди — дело обычное: огораживаются атомные заводы, виллы миллиардеров. Это не вызывает протестов и любопытства. Но здесь было кое-что, прикрытое большой тайной. И прежде всего — эксперимент «Меркури», в котором ставка была покрупнее, чем в других опытах: человеческая жизнь. Риск и опасность эксперимента были отлично известны профессору.

— Что вы на это скажете, Глен? — спросил он, остановившись в конце террасы.

С океана тянуло ветром. Начиналась весна, ранняя в этом году и потому неожиданная. Туман рассеялся, небо и море были яркими, помолодевшими, настраивали на мирный тон. Но в душе Глена не было мира, разговаривать не хотелось.

Баттли ждал ответа.

— Мне жаль этого парня, — сказал откровенно Глен, зная, что его реплика идет вразрез с мыслями шефа. Но он может позволить себе эту вольность — в эксперименте «Меркури» Глен Эмин незаменим.

— Намекаете на риск, которому подвергается Польман?

— Отчасти…

— Часть — это еще не целое. Что вы думаете в целом, Глен?

В целом Глен считал, что вместе с профессором идет на преступление, одинаково наказуемое кодексами любой страны: эксперимент наверняка кончится гибелью Гарри. Баттли знал это прекрасно. Понимал, что делает Глена соучастником преступления и что Глен идет на это соучастие. Но об этом Глен, конечно, не скажет. Не только потому, что вопрос поставлен шефом прямо и резко, — это бывает нередко. А потому, что, откажись Глен от эксперимента, это будет концом его карьеры и благополучия. Кроме того, у Глена есть Джесси, его жена, и Айк, четырехлетний сын. Вот оно, целое, которого домогается Баттли. Поэтому Глен ответил уклончиво:

— Думаю, что подготовку к эксперименту можно будет начать завтра.

Договор был подписан на следующий день в десять часов утра. А еще через два часа — в двенадцать по местному времени — дельфину Иглу был введен препарат БМТ. Одновременно в вены Гарри тоже влили первые кубики биометилтонала.

Цель эксперимента заключалась в подсадке дельфину коры головного мозга человека. Тончайшая операция, сравнимая разве с работой гранильщика драгоценных камней… Проще было бы пересадить мозг целиком, но это не даст нужного результата: мозг останется полностью человеческим. Задача сводилась к тому, чтобы оставить дельфина самим собой, подключив ему человеческое сознание. Операцию пересадки готовился сделать Баттли. Глен должен был при помощи БМТ уравнять химический состав крови подопытных, а потом переключить мозг человека на новое кровообращение — от дельфина.

Процедура предварительной подготовки длилась шесть дней. На седьмой день Баттли произвел операцию пересадки.

— Как вы себя чувствуете, Гарри? — был первый вопрос к подопытному.

Ответа Баттли не ждал. Мозг дельфина и Гарри был под наркозом, но человек должен пробудиться раньше животного, и теперь Баттли передавал информацию — как можно больше информации, чтобы человек осваивался с новым своим состоянием постепенно. Кроме того, нужно было видеть, успешно ли прошла хирургическая операция. Баттли ловил малейшее движение человека-дельфина.

— Как вы себя чувствуете? — повторял он. Вопросы передавались по радио. Миниатюрный приемник был вживлен в кору привитого Иглу мозга. Передатчик для ответного разговора с людьми вмонтирован еще проще: на два зуба верхней и нижней челюстей были надеты металлические коронки, которые, контактируя, замыкали цепь микропередатчика, вставленного тоже между зубами.

Гарри услышал вопрос. Как он себя чувствует? Пока что он только слышит голос профессора.

— Будьте мужественны, — продолжал Баттли. — Главное начнется, когда мы снимем наркоз…

Тут впервые Гарри захотелось спросить, что с ним и с его телом.

— Вы живы, Гарри, запомните, вы живы и будете жить, — говорил Баттли. — Как только кончится опыт, мы сделаем обратную операцию, вернем кору вашего мозга на место.

Но что ему теперь делать, спрашивал себя Гарри.

— Станьте дельфином. Полностью станьте дельфином, — не умолкая, говорил Баттли.

Гарри прислушивался к себе, но, кроме голоса Баттли, ничего не ощущал и не слышал.

— Глен, — обратился Баттли к помощнику. — Начнем общее пробуждение. Постепенно — самыми маленькими шагами…

Первое, что ощутил Гарри, была бесконечность. Казалось, что он один на маленьком острове, на пятачке среди огромного мрака. Было с ним только его «я» — ничтожная искра, не способная осветить и раздвинуть мрак. Это его испугало: хотелось крикнуть, но не было голоса, шевельнуться — не было рук и ног.

— Гарри, Гарри… — слышал он где-то вблизи слова профессора.

Но у него самого не было голоса, чтобы ответить.

— Гарри, вы пробуждаетесь в новом мире, вы стали дельфином, Гарри. Мы предвидели, что вам будет трудно. Вы теперь дельфин, Гарри, вы теперь Иглу… Нам нужно знать, как вы себя чувствуете. Вы нас слышите? Говорят доктор Баттли и Глен.

Гарри боролся со страхом и с бесконечной тьмой.

— Гарри, была операция…

И вдруг мрак исчез. Гарри увидел лабораторию, склонившихся над ним Баттли и Глена. Он сначала не понял, куда исчез мрак, а потом сама собою пришла догадка: у него открылись глаза. Но глаза открыл не он, Гарри Польман, — их открыл дельфин Иглу. Это его удивило: неужели он будет зависеть теперь от животного?…

— Что вы можете сделать, Гарри? — спрашивал Баттли.

Что он может сделать? А может ли он закрыть глаза? Гарри приказал себе: закрой глаза. Это ему удалось — веки закрылись. Видимо, Баттли понял, что это первое его осмысленное движение.

— Еще раз откройте и закройте глаза, — сказал он.

Гарри открыл и закрыл.

— Хорошо, — сказал Баттли с облегчением. — Переходите на разговор, пользуйтесь передатчиком.

Гарри шевельнул челюстью — Иглу всплеснул плавниками. Тело его качнулось в воде. Гарри показалось, что он валится на бок. Он мысленно вскинул руки, как человек, поскользнувшийся на дорожке, — плавники судорожно взмыли в воде, тело чуть не выпрыгнуло из ванны. Плеснула вода.

— Осторожнее, Гарри… — Баттли стряхивал с халата брызги.

— Я ничего не сделал, — передал азбукой Морзе Гарри. — Мне очень легко…

Баттли ответил:

— Вам надо научиться координировать движения. Шевельните хвостовым плавником.

К радости Гарри, это ему удалось. И опять он едва не выскочил из ванны.

— Так… — сказал Баттли. — Для начала неплохо. Даже если вы будете только плавать, эксперимент мы завершим успешно.

Выходя из лаборатории, Глен думал о последней реплике шефа: не слишком ли узкую цель ставит Баттли, если считает, что умение плавать удовлетворит задачам эксперимента. Впрочем, это его, Глена, уже не касалось. Его дело — биологическая основа, действие препарата БМТ. Цели и задачи определяет дирекция института.

Потом он начал думать о Гарри Польмане. И о себе. Вдруг представил себя на его месте, в роли подопытного. Почувствовал холодок на спине — никогда! Он видел Гарри после операции. Это был живой труп. Глен слабо разбирался в нейрохирургии, но об экспериментах, которые ведутся в лаборатории, знал. У животных — кошек, собак — удалялась кора головного мозга. Животные жили: ели, если им давали пищу, двигались, если их водили на цепочке, издавали мяуканье, лай. Но что за походка была у них, что за голос!.. Гарри после удаления мозговой коры открыл глаза. Какие это были глаза!.. Холод опять пробегает по спине Глена.

Они были товарищами по Энвери-колледжу. Но Гарри не смог завершить учебу. Что-то случилось с его отцом, — кажется, растратил чужие деньги. За три месяца до окончания курса Гарри исчез из колледжа. Встретились они через семнадцать лет в Сан-Франциско. Глен уже стал ученым с именем. А Гарри? Работал препаратором в какой-то захудалой лаборатории, и по его внешности можно было судить, что дела его шли не блестяще. «Я тебя устрою на хорошее место», — пообещал Глен. Потом уже, после прощания, понял, что ничего не знает о Гарри, кроме его скромной профессии. Но обещание было дано, и Глену пришлось здорово врать Баттли, расхваливая друга детства, чтобы устроить его на работу. Баттли был человеком момента, принимал решения сразу. Видимо, Глен пришел к нему в добрый час, и вопрос о приеме Гарри на место препаратора был решен.

Позже Глену стало невыносимо от молчаливой благодарности друга, от его взгляда, похожего на взгляд случайно пригретой собаки, и вместо сближения с бывшим товарищем Глен почувствовал к нему холодок. Так он и не узнал, как прожил Гарри семнадцать минувших лет и как он живет сейчас.

Когда встал вопрос об эксперименте с дельфином и стали искать добровольца, Гарри опять попался на глаза Глену. Глен предложил ему от имени шефа пятьдесят тысяч долларов, Гарри поспешил согласиться. Глен не презирал деньги, он знал им цену. Но сейчас Глен не мирился с мыслью, что Гарри пошел на эксперимент ради денег. Во всяком случае, он, Глен Эмин, никогда бы не согласился на такой опыт.

2

Гарри вывели в море после четырехдневных испытаний в вольере. Операция и приживление мозга прошли успешно. Баттли радовался удаче: центры нервной системы функционировали нормально.

— Гарри, — шутил он, — теперь вы настоящий Нептун. Подводное царство — ваше. Плывите!

Но вольер — не то, что открытое море. Из тихой заводи Гарри попал в бушующий ураган, который оглушил и опрокинул его.

Человек на суше видит и слышит, обоняет запахи, осязает тепло и холод. Увеличьте стократно каждое ощущение, и вы приближенно представите себе мир дельфина. «Подвижный в подвижном» — таков был девиз «Наутилуса» в прошлом веке, когда считали, что океан нем, лишен цвета и запахов. «Подвижный в подвижном» правильно и сегодня, а все остальное обернулось своей противоположностью: кваканье, карканье, клохтанье, хрюканье, блеянье обрушились на Гарри со всех сторон. Стонами, вскриками были полны глубины.

— Гарри! Гарри! — надрывался приемник в его мозгу. — Где вы?…

— Я ничего не слышу, — растерянно отозвался Гарри.

Бесшумный электробот сопровождал его в первый выход. На борту не поняли, почему Гарри не слышит. Судно шло на аккумуляторах, обороты винта были почти бесшумными. С электробота ответили:

— Держитесь прежнего курса — право по борту!

Океан надвигался на Гарри, как разъяренный зверь; что-то ухало, ахало в нем, верещало, кудахтало, вздыхало и умирало. Позади гремел камнями прибой, впереди басовитым утробным рокотом извещал о своем приближении находившийся где-то за тысячу миль отсюда шторм.

— Почему вы молчите, Гарри? — взывали с электробота.

— Разве вы можете меня слышать?…

— В чем дело? У нас полная тишина!

— Мне постоянно мешает шум.

— Опуститесь на глубину! — последовала команда. Гарри пошел в глубину. С каждым метром все вокруг изменялось. Мелькали огненные штрихи, зигзаги — будто проносились пороховые ракеты; глубже ракеты превратились в светильники — голубые, зеленые, — висевшие точно луны. А потом вместо ожидаемой тьмы глубоко внизу появилось багровое с желтым отливом зарево — светился придонный ил… Там и тут колыхались синие или рыжие гривы мерцающих водорослей, негаснущими полянами рдели колонии голотурий; камни светились красным, между ними шуршали, мерцали морские ежи, креветки; молниями проносились мурены, а звезды так и оставались звездами, только опрокинутыми в глубину… Это было удивительное, зачаровывающее зрелище, доступное глазам только обитателей моря. Оно было бы даже красивым, не окажись с первого взгляда жестоким. Это был мир с предельно обнаженной жестокостью, где сильный пожирает слабого открыто и беспощадно. Зубы и широкие пасти господствовали здесь над слабым и беззащитным, и, чтобы слабому не быть сожранным без следа, ему надо было размножаться, как планктону — в миллиардах себе подобных. Гарри был потрясен беспрерывной охотой всех за всеми, хрустом и хлопаньем челюстей, вскриками, визгами, пронизывающими толщу вод…

Почувствовав потребность вздохнуть, он вынырнул на поверхность. С бота его спросили, что он видел в глубине. Гарри ответил:

— Ужас…

Человек хочет знать тайны океана и космоса, стремится заглянуть в мир дельфина, тигра, амебы. Открытия, которые его ждут, будут более потрясающими, чем некогда были открытия материков и полярных стран. Совершенно новая область, которой пока еще нет названия. Может быть, человек назовет ее зоопсихикой?… Что она принесет с собой? Готов ли человек к путешествию по этой неизвестной стране? Вооружившись психикой неведомых нам существ, их в тысячу раз обостренными чувствами, не станет ли человек их пленником и жертвой?…

Завоевание природы не обходилось без жертв с обеих сторон. Человек вырубал леса, распахивал большие пространства и получал эрозию почвы, пыльные бури. Ставил заводы, и дым разъедал ему легкие и глаза. И все-таки… все-таки! Человек не был бы человеком, если бы не стремился вперед. Даже ценою жертв. Познание — вот что нужно ему и что делает его подлинно Человеком. На пространствах вырубленных лесов выросла цивилизация, давшая миру Коперника и Эйнштейна. Заводы усилили мощь человека, развили технику — пришли Дизель, Гагарин. А потом — мы еще очень молоды на Земле. Мы знаем немногое и хотим знать больше. И будем знать больше! Если не остановимся и если силы, которые мы вызвали в мир, не отбросят нас.

Может быть, Гарри Польман оказался неспособным вынести новый мир? Столкновение с неизвестным далось ему слишком трудно. Дважды пришлось спасаться от акул под защиту электробота; сородичи-дельфины почувствовали в нем что-то не свойственное им, отвергали его, угрожая зубами; невидимая морская мелочь рвала ему плавники, заставляя метаться и выпрыгивать из воды.

— Мистер Баттли, — просил он, когда его возвращали в спокойный вольер, — я не могу этого вынести.

— Терпение, Гарри, — отвечал шеф. — Привыкайте.

— Я хотел бы прекратить опыты, — настаивал Гарри. — Это мне не по силам.

— Впереди еще главное.

— Что именно, мистер Баттли?

— На это свой день, Гарри, и свой час.

— Но я не могу!

— Привыкнете.

— Мистер Баттли…

— Контракт, Гарри, вы же согласились… — напоминал Баттли.

Это смиряло подопытного.

— Дайте мне отдохнуть, — просил он.

— Не забывайте, что времени у нас месяц. Испытания — впереди.

— Что впереди?… — со страхом спрашивал Гарри.

Шеф пожимал плечами. Похоже, что он не знал, какие испытания будут, или ожидал на этот счет указаний от руководителей института.

В конце концов успех опыта был успехом не одного только Баттли. Выше его стоял ученый совет. А еще выше — дирекция, связанная с государственным аппаратом. Достижения института становились достижением государства. И чем значительнее было достижение, тем больше возможностей предоставляло оно государству и тем крепче брало государство это достижение в свои руки. Баттли, Глен Эмин, Гарри?… Для государственной машины все они были безличны и безразличны. Важен результат их работы, и государство пользовалось результатом, как ему было угодно.

Поэтому Баттли, доложив об успехе опыта, не был уже хозяином своего дела, он становился винтиком в машине, которая и его, Баттли, могла теперь повернуть в любом направлении.

— Не знаю, — признавался он Глену, — что будет дальше. Наверху человека-дельфина встретили аплодисментами. Теперь надо ждать испытаний. Наших нервов — в первую очередь.

О характере испытаний Глен узнал совершенно случайно.

Он был у шефа с утра. Кабинет, выходивший окнами на террасу, выглядел празднично светлым. Голубой и светло-зеленый пластик панелей и стен сочетался с блеском моря, сверкавшего в гигантском — от потолка до пола — окне. Это делало кабинет похожим на светлый аквариум, стоящий на солнечном подоконнике. Настроение у шефа было тоже светлым, он увлеченно фантазировал.

— Биометилтоналу предстоит в будущем немаловажная роль. Дельфины — только начало, Глен. На третьем месте по развитию после дельфинов и обезьян стоят слоны. Нам удалось заглянуть в океан, но впереди — джунгли, Глен, с запахами листвы, земли, африканская саванна…

Легкое гудение зуммера и вспыхнувшее табло «Неотложно!» прервали разговор.

— Один момент, Глен, это из хирургического, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Посидите, я вернусь через минуту. Подумайте о нашем разговоре, о перспективах…

Минута проходила за минутой, а Баттли не возвращался. Два раза позвонил телефон. Глен не осмелился поднять трубку. Раздался третий звонок. «Может, мне звонит шеф?» — подумал Глен и поднял с рычага трубку.

— Генерал Биддмен, — заговорили в трубке, видимо, продолжая разговор с кем-то, — предлагает провести испытания в среду. Для участия выделим два эсминца…

— Простите, — ответил Глен, — вы звоните не по адресу.

— Это кабинет мистера Грэви? — В трубке назвали директора института. — Кто говорит?

— Телефон директора 22-72-17, - ответил Глен и положил трубку.

Профессор задерживался. Надо было идти. Разговор об эсминцах и генерале в эту минуту Глен не связал ни с чем. Не успел связать: в кабинет стремительно вошел Баттли.

— Несчастье, Глен, — сказал он, проходя к своему столу. — Умер Гарри.

— Гарри?… — не понял Глен. — Дельфин?

— Польман! — Баттли барабанил пальцами по столу. — Его тело — безмозглый футляр… — Шеф повысил голос, ругая ассистентов: — Как они посмели недосмотреть? Институт здесь, черт возьми, или ресторанная судомойка?! Не довели нити до полной стерильности. Швы загноились, Глен. Ведь он не мог ни сказать, ни пожаловаться!..

Трагедия начала доходить до сознания Глена.

— Слишком я доверился олухам-ассистентам, — продолжал Баттли. — За неделю они довели воспаление до гангрены. Скоты!

— Что же теперь делать? — прошептал Глен.

— Гарри останется дельфином. Навсегда!

— Но захочет ли он?…

— Захочет или не захочет, — Баттли сделал неопределенный жест, — будет разыскивать жемчуг и подводные клады.

— А как же семья? У Гарри жена, ребенок!

— Что я могу поделать? — Баттли поднял голову, у него было расстроенное лицо. — Что я могу поделать, Глен?…

О том, что в испытаниях будут участвовать военные корабли, Глен вспомнил позже, когда оправился от потрясения в связи с гибелью Гарри. Институт, насколько он знал, не связан с военным ведомством. Но сейчас, вспоминая разговор по телефону, — тон, прозвучавший в словах о генерале и эсминцах, был сердечный, каким на уикэндах говорят уважающие друг друга партнеры, — Глен был встревожен. Видимо, институт, Баттли и сам Глен служат не тем целям, которые рекламируются: развитие медицины, победа над барьером несовместимости… Эксперимент «Меркури» тоже задуман для иной цели…

Подозрения Глена подтвердились. Он был вызван для участия в испытаниях в качестве помощника шефа. Глен окончательно убедился, что институт работает в контакте с военными. Тайное стало явным — очевидно, Гарри был крупной ставкой в игре, чтобы скрывать от Глена и от профессора такие мелочи, как связь института с военным ведомством.

Гарри заставили плавать с различной скоростью, прикрепляли ему на кожу датчики, снимали электрограммы, динамограммы, пускали наперегонки с торпедами, — обыкновенной и с покрытием «ломинфло», эрзацем дельфиньей кожи. В тех и других гонках выигрывал Гарри. Но, судя по разговору во время гонок, у Гарри что-то не ладилось.

— Как работают мышцы, кожа? Понимаете — кожа?… — спрашивал профессор. — Как вы добиваетесь скорости? Чувствуете ли завихрения?

Гарри отвечал, что плавать для него так же естественно, как для человека — ходить, — ведь человек не чувствует сокращения мускулов, когда ходит.

— Поймите, Гарри, нас интересует кожа, секрет ее приспособляемости к движению, — вмешивался в разговор генерал Биддмен. — Всю эту музыку мы затеяли, чтобы разгадать секрет быстрого плавания дельфина. Вы нам сообщаете меньше того, что мы уже знаем! Разделите каждое движение на составные, передайте нам элементы, анализ!..

У Гарри не получалось. Он неохотно поворачивал от одного эсминца к другому, чаще выныривал, чтобы вздохнуть, реже откликался на окрики.

— Бестолочь! — сердился генерал, прикрывая рукой микрофон. — Гарри! — опять обращался он к подопытному. — Как вам удается преодолевать сопротивление среды? Не помогает ли вам вода — не толкает ли, смыкаясь за вами? Как получается ваша скорость?

Гарри перестал отвечать, испытания закончились безрезультатно.

— Да-а… — нервно кусал сигару генерал Биддмен. — Или он, — генерал в разговоре с профессором намеренно избегал называть дельфина человеческим именем, — не осознает полученной силы, или настолько глуп, что не хочет понять ее.

— Вас это злит? — спрашивал Баттли.

В глубине души он был на стороне подопытного. Профессора интересовала физиологическая, даже философская сторона эксперимента. Но прежде чем заняться энцефалограммами Гарри-дельфина, изучением его ощущений, директорат института настоял провести опыты по программе генерала Бидмена. Определенные круги интересовались загадкой движения дельфина в воде, — это дало бы невиданные возможности увеличить скорость подводных лодок!.. И еще в глубине души Баттли чувствовал свою вину перед подопытным. То, что Гарри-человек умер и остался дельфин, потрясло Баттли не меньше, чем Глена. Последствия этого трудно предвидеть и трудно назвать. Совесть Баттли встревожена. В пылу работы профессор отвлекался от этих мыслей, но ведь придет момент, когда со своей совестью останешься с глазу на глаз. «У Гарри жена и ребенок!..» — вспоминал Баттли слова своего молодого помощника. Глен прав: как сказать о смерти Гарри его семье?… Но помимо правоты, Глен молод и экспансивен. Он глубже переживает трагедию. Чем все это кончится?

— Испытания надо продолжить, — настаивал генерал.

— А если Гарри не выдержит?

— Ваше дело, — не без иронии ответил Биддмен, — найти общий язык с владыкой моря…

Баттли не нашел, что сказать.

— А еще, — фыркал генерал, — дельфинам приписывают чуть ли не человеческий интеллект…

Однако повторные испытания не состоялись. Гарри отказался от опытов, потребовал возвращения в человеческий облик. Уговоры профессора, ссылки на срок контракта не помогали. Гарри настаивал на своем.

В окно лаборатории Глен видел, как шеф крупными шагами шел от вольера. «Ко мне», — подумал он. Дверь открылась, Баттли подошел к Глену.

— Образумьте его! Докажите Гарри, что выход у него в беспрекословном повиновении. Поставьте перед совершившимся фактом. Вы его друг, вам это сделать легче.

— Но, мистер Баттли… — Глен в это утро не был настроен мирно, предложение шефа показалось ему бесстыдным, и он тут же решил воспользоваться советом профессора — оперировать фактами. — Гарри посчитает нас преступниками!

— Как вы сказали? — Баттли посмотрел ассистенту в глаза.

— Убийцами.

— Глен… У вас рискованный выбор слов.

— Ну, а если? — настаивал Глен. — И ради чего? Чтобы экспериментом воспользовались военные? Эти гонки с торпедами, мистер Баттли!..

— Не будьте наивны, Глен, — попытался успокоить его профессор. — Нам подсунули эту программу. Поймите: вы и я находимся в услужении. Ради долларов, Глен. И Гарри погиб из-за денег. Чистой науки нет, Глен, запомните.

Впервые шеф заговорил о деньгах, и, как показалось Глену, он понял профессора: Баттли так же ничтожен, как и он, Глен Эмин, находится в тех же руках, что и Глен и все в институте. Пожалуй, Баттли не так уж презирает деньги, потому что делал за деньги и делает все, что от него требуют. Это были путы, золотая цепь, которую ни разорвать, ни сбросить с себя. Профессор жалок в такой же мере, как Глен и как Гарри Польман.

Но Глен не дал увлечь себя жалости. Главное в том, — и это Глен видел с необычайной ясностью, — что они оба преступники. Наука? — говорит Баттли. Наука не должна идти по трупам людей. Они с профессором убили Гарри, совершили преступление. Это уничтожало Глена, вышибало у него почву из-под ног.

— Идите! — настаивал Баттли.

Глен молча пошел к вольеру. В голове его была пустота. Что он скажет Гарри? Что может сказать?

— Старина… — начал он фамильярно, склонившись к дельфину.

Маленькие круглые глазки животного немигающе глядели в его зрачки, плавники шевелились, поддерживая голову дельфина над поверхностью. Голос Глена осекся. Ему вдруг почудилось, что перед ним нет Гарри, нет давнего друга — ничего нет человеческого, и его «старина» нелепо, чудовищно перед дельфином.

— Гарри… — попробовал он назвать животное человеческим именем. Но и это было плохо: дельфин разжал челюсти, унизанные сотней зубов.

Все же Глен пересилил себя:

— Гарри, — сказал он, — надо продолжать опыт.

— Нет, — передал Гарри отказ азбукой Морзе.

— Почему? — спросил Глен, чувствуя, что голос его выравнивается, но по-прежнему ощущая холод в душе: ничего человеческого не было в их разговоре.

— С меня довольно, — ответил Гарри. — Плавать вперегонки с торпедами — с меня хватит…

— Но ведь не в этом главное.

— В этом! — ожесточенно сказал Гарри. — Больше я не хочу. Верните мне мое тело.

— Гарри… — Глен почувствовал, что ему трудно лгать.

— Я не все сказал, Глен, — перебил Гарри. — Может, я согласился бы еще плавать, обгонять торпедные катера и делать все, что они там придумают. Но причина в другом, пойми меня, Глен. Я боюсь. Я в постоянном ужасе. Я исчезаю, Глен. Может быть, не могу объяснить тебе это, но я исчезаю, растворяюсь в дельфине — мое человеческое сознание гаснет. Вчера я укусил Лисси…

Лисси — один из пяти дельфинов, приручавшихся в океанариуме.

— Лисси мне ничего не сделал, — продолжал Гарри. — Я не должен был кусать Лисси!.. Теперь я думаю над этим и меня берет страх. Я становлюсь животным. Вот и сейчас не могу припомнить имя своей дочурки… Верните мне тело, Глен. Я погибаю!..

— Гарри… — Ужас сковал Глена настолько, что он еле шевелил языком. — У тебя нет тела, Гарри, оно погибло. Ассистенты плохо сделали швы… — Глен чувствовал, что не надо говорить об ужасных подробностях, но уже не мог остановиться, его подхлестывал страх, передающийся от чудовища, шевелившего плавниками и глядевшего на него парой пустых, точно дыры, глаз. — Гангрена сделала остальное, Гарри, у тебя нет тела… Нет тела, — повторял Глен, завороженный пустотой и ужасом глядевших на него глаз. — Нет тела, Гарри. Нет тела!..

Четыре часа спинной плавник Гарри резал воду океанариума. Бассейн был круглый, и Глену, все это время остававшемуся на берегу, казалось, что Гарри закручивает невидимую спираль, и в какую-то секунду спираль разомкнется, произойдет что-то непоправимое.

— Гарри, Гарри! — звал он по гидрофону, но ответом была лишь белая вспененная полоска, там и тут мелькавшая на поверхности. Глен был в отчаянии. Может быть, вызвать Баттли? А что Баттли мог сделать?

Но вот Глену показалось, что круговое движение нарушилось. Человек-дельфин приближался к нему. Глен поднялся со скамьи, надеясь опять поговорить с Гарри. Но дельфин вдруг резко переменил направление. На глазах убыстряя ход, он разрезал океанариум по диаметру, как пуля, вырвался из воды и, перемахнув через сетку, исчез в океане.

3

Глен остановил машину на улице Вознесения. Боже мой, кто и почему придумал название этой улице? Может быть, потому, что она вползала на холм и дома возносились один над другим, как ступени гигантской лестницы?… Все жилые меблированные дома, переполненные людьми, словно улья пчелами.

Глен приехал сюда по поручению директора института. В кармане у него чек на двадцать тысяч долларов — часть недовыполненного контракта, выписанный на имя Анны Амади Польман, вдовы погибшего Гарри. Глен должен передать чек в руки Анны и выразить ей соболезнование по поводу гибели мужа от кровоизлияния в мозг. Таковы инструкции, данные Глену.

Где же дом сто пять? Глен заметил, что идет по четной стороне улицы, перешел на другую сторону. Улица подбиралась к вершине холма. Грязи чуточку меньше, а дома — выше.

Дом сто пятый он нашел в глубине двора — семиэтажную коробку с неопрятными маршами лестниц. Он взобрался на шестой этаж, отыскал семьдесят вторую квартиру; долго стоял у двери, стараясь унять колотившееся сердце. Лестница выжала из него больше сил, чем напряженная работа в лаборатории. Темные туннели коридора уходили вправо и влево, ряд дверей по обе стороны скрывал странную муравьиную жизнь: когда Глен проходил мимо, он слышал за дверьми шуршание, смутные голоса, звон посуды.

Отерев со лба пот, Глен постучал в дверь. На стук никто не ответил. Глен постучал второй раз.

Детский высокий голос ответил:

— Войдите!

Открыв дверь, Глен увидел комнату с двумя кроватями по обе стороны от окна, столом посередине, старым буфетом и ширмой, отгородившей раковину водопровода. Несмотря на внешнюю чистоту, занавес на окне, комната имела удручающий вид. Но не это привлекло внимание Глена. На одной из кроватей сидела девочка. Ее остренькие коленки под тонким фланелевым одеялом были подняты к подбородку, заслоняя нижнюю часть лица. Глен видел только ее глаза — большие и не по возрасту умные; девочке, казалось, лет одиннадцать, может, двенадцать. В глазах ее не было страха перед незнакомцем, вторгшимся в комнату, не было удивления, — они были открыты навстречу Глену и спокойны удивительным, притерпевшимся ко всему спокойствием. Войди в комнату палач с веревкой, сама смерть — глаза остались бы такими же невозмутимо спокойными, готовыми ко всему. И это поразило Глена.

— Я не помешал вам? — спросил он, не в силах отделаться от смущения перед этим неестественным спокойствием глаз.

— Меня зовут Эджери, — сказала девочка.

— Эджери, — повторил за ней Глен. — А меня — Глен Эмин.

— Вы от папы? — спросила Эджери.

— М-м… — не нашелся Глен, что ответить. — Можно сказать — от папы…

— Мы не видим его уже три недели.

— А где ваша мама? — спросил Глен, стараясь переменить тему разговора.

— Вы садитесь, — Эджери указала на стул. — Мама уехала к тете Милли.

За время разговора Эджери не переменила позы, не подняла головы. Что с ней, думал Глен, чувствуя, что смущение перед девочкой не пропадает, а, наоборот, усиливается. Эджери, кажется, поняла его мысли.

— Извините меня, мистер Глен, — сказала она, — что я не подала вам чаю. Я не могу встать, я калека.

Глен содрогнулся — так просто, обычно было сказано это слово.

— Это Джим Лесли, — продолжала Эджери. — Мы жили во Фриско, в таком же доме: квартиры на шестом этаже всегда дешевле, — она повела глазами по комнате. — Джим, пьяный, толкнул меня с лестницы. У меня в двух местах сломан позвоночник…

Глаза Эджери остановились на лице Глена, и он почувствовал боль искалеченного ребенка.

— Надо лечиться… — сказал он машинально, скорее, отвечая своим мыслям, чем Эджери.

— Надо, — ответила Эджери. — Когда папа заработает, он будет меня лечить. Он уже говорил с доктором Уилки. Но нужны большие деньги.

— Сколько же просит доктор? — опять спросил Глен, мысленно ругая себя за то, что не может найти другой темы для разговора.

— Пятьдесят тысяч долларов, — ответила Эджери. — Папа говорил, что эти деньги он заработает, как только подпишет контракт. В последний раз папа принес две пятидолларовые бумажки, и мне купили подарок…

Тонкой рукой Эджери погладила плюшевого медвежонка, лежавшего сбоку.

Как все несчастные дети, Эджери была памятливой, помнила пятидолларовые бумажки и, наверное, вскользь оброненные слова о контракте. Но ее речь отзывалась в душе Глена, как похоронный звон. Не только по погибшему Гарри, но и по ее погибшим мечтам быть здоровой. Сейчас она спросит его об отце, — что он ей скажет? Протянет банковский чек? Но ведь денег не хватит на лечение Эджери!..

Глен вспомнил, с какой настойчивостью Гарри цеплялся за эту сумму. И вот денег нет, и он, Глен Эмин, первым пообещавший их, — убийца Гарри.

Эта мысль раздавила его, хотя пришла к нему не впервые. Он думал об этом, говорил с шефом. Но сейчас он наедине с собой и с ребенком, у которого отнял судьбу и отца. Он послал Гарри на опыт. Он убил его. Баттли и он, оба они убийцы.

— Где сейчас папа? — услышал он вопрос девочки.

— Эджери… — сказал он. — Случилось несчастье.

— С папой?!. — Эджери отшатнулась. Медленно колени ее опустились, ноги вытянулись под одеялом. А голова и спина остались в том же неестественном, чудовищном положении. Эджери была похожа на согбенную старуху, на трость с загнутой ручкой…

— С папой?… — спросила она опять, глядя в лицо Глена опустевшими, прозрачными, как вода, глазами.

Глен не мог выдержать этого взгляда, встал со стула и, горбясь, пошел из комнаты, забыв прикрыть дверь.

— Мистер Глен, — лепетала вслед Эджери шепотом, похожим на шорох ветра в бумажках. — Скажите, что с папой?…

Глен не смел ответить, остановиться. Он плелся по коридору, вышел на лестничную площадку к большому черному, похожему на паука телефону.

Только здесь он оглянулся на неприкрытую дверь. Никакая сила не заставит его вернуться к двери и прикрыть ее. Сквозь шорохи дома, звон посуды и смутные голоса он все еще слышал: «Что с папой?…», видел прозрачные от страха глаза, скрюченную фигурку Эджери. Нет, он не может так просто уйти отсюда, убийца Глен Эмин. Не может и не уйдет!..

Чувствуя на лице холодные струйки пота, Глен снял телефонную трубку, набрал номер полицейского управления. На вопрос, кто звонит и зачем, сказал, как в бреду:

— Мы убили человека: я, Глен Эмин, и профессор Доннел Чарльз Баттли. Мы убили Гарри Польмана, пообещав ему пятьдесят тысяч долларов…

И пока на другом конце провода записывали адрес, откуда звонит преступник и его показания, Глен не переставал повторять:

— Убили за пятьдесят тысяч долларов…

4

Гарри плыл, энергично работая всем телом: плавниками, кожей, хвостом. Кажется, он начал понимать то, чего от него требовали в опытах, — почему дельфин так быстро плавает. Кожа его вибрировала, на ней создавались тысячи микроволн, которые отталкивали, взморщивали воду в ее толще, заставляли скользить вдоль тела, но не просто скользить, а катиться круглыми капельками, — Гарри скользил в воде, как на шариках. Сравнение грубое, но по-другому не скажешь.

Тут он спросил себя, почему он не понимал этого раньше, а понял только сейчас? Ответить на вопрос ему было страшно. Вот уж несколько дней он открывает в себе что-то новое, непонятное и теряет прежнее, человеческое. С утра он не может вспомнить название улицы, на которой живет в Окленде. Это так же страшно, как то, что он забыл имя дочери. Как звали девочку?… А сейчас он не помнит название улицы. Номер дома сто пятый, а название улицы он не помнит.

С тревогой он прислушивается к себе. Все ли он Гарри? Но ведь прежнего Гарри нет. И никогда не будет.

Не надо думать об этом. Все продумано, когда он кружился в океанариуме. Теперь надо уйти. Просто уйти.

Океан опять лежал перед ним неведомым миром, опять ждал его, и Гарри мчался ему навстречу.

Какая удивительная легкость движений! И какая вокруг гамма красок, звуков, холода и тепла!.. Да, да, лучше думать об этом — тысяча оттенков холода и тепла… Глубина, близость берега, течения, пятна от облаков на поверхности — все это ощутимо в воде. Чувствуешь каждый солнечный зайчик!.. Как же название улицы, на которой он живет?… Жил… А номер дома — сто пятый? Сто пятый?…

Берег исчез. Остались солнце и океан. И глубина. Тяжелая глубина внизу. Или это — новое непонятное чувство? Нет — тяжелая глубина. Она тянет в себя… Я устал, я смертельно устал. От опытов и от долгого плавания. И от Глена… Это Баттли послал его сказать мне, что Гарри умер. Умерло все: имя дочери, название улицы, номер дома. Скоро умрет сознание. Останется жить дельфин — морская зубастая тварь. Будет жрать рыбу, гоняться за самками… Баттли и Глен убили Гарри Польмана, чтобы узнать тайну плавания дельфина. Тайна осталась, а его, Гарри, не будет. Его уже нет. Маленький клочок сознания в мозгу зубастого зверя тает, словно кусочек воска на горячей плите… Сколько ему еще быть человеком? Час, может, минуту?… Как его имя? Гар…

Тяжелым всплеском хвоста Гарри поворачивает вниз, в глубину. Ему хватит минуты — лишь бы не меньше… Медленно сгущается темнота. Как пресс, сжимает тело давление. На сколько дельфин может задержать дыхание?… Темнота сомкнулась над Гарри. Вода сдавила его, как угольный пласт. И почему-то нет страха. Вниз, и еще вниз, вниз…

Когда давление стало невыносимым, когда оно втиснуло плавники в тело и вдавило глаза в орбиты, Гарри с силой вдохнул в себя водяную струю. Он даже не почувствовал боли — только резкий толчок в сердце. Он повис в глубине — с легкими, изодранными в клочья.

Об авторе

Грешнов Михаил Николаевич. Родился в 1916 году в Ростовской области, окончил Краснодарский педагогический институт. Долгое время работал сельским учителем, директором средней школы. Начал публиковаться в конце 50-х годов в местных издательствах. Главная тема его первых рассказов и очерков — жизнь советской деревни. Потом автор пробует силы в жанре научной фантастики. Всего им опубликовано свыше 60 рассказов, очерков, повестей и статей, в том числе четыре сборника: «Три встречи» (1962), «Обратная связь» (1967), «Все начиналось…» (1968), «Лабинские новеллы» (1969). В нашем альманахе печатался в выпуске 1967-68 годов. В настоящее время работает над второй книгой «Лабинских новелл» и новым сборником фантастических рассказов.

Илья Верин

НЕВИДАННАЯ ЭНЕРГИЯ ГЛУБИН

Научно-фантастический рассказ

Стряхнув с обложки книги пыль, невесть как появившуюся за стеклами стеллажа, и открыв книгу на странице, отмеченной уже пожелтевшей закладкой, я прочел: «Что бы Вы сказали о человеке, который, живя в лесу и спокойно взирая на то, как гниет сухостой и валежник, привозил бы из города, для использования в своих печах, спальные гарнитуры? Вот так вело себя человечество на земле до овладения главной энергией».

Автору этой книги было всего 20 лет, когда он написал эти строки. Но уже тогда чувствовалось, что он человек не без характера. Вновь прочесть эту фразу из старой книги побудил меня звонок шефа. Автор книги был его идейным противником. Шеф много лет воевал против теории Главной энергии, созданной этим ученым.

Через два часа я должен ехать на Камчатку. Там вдруг вновь заговорил вулкан, а, по теории шефа, он должен был умолкнуть навеки. В то же время автор противоположной теории главной энергии считал, что мы используем эту энергию еще недостаточно и поэтому вулканы будут время от времени действовать.

По телефону шеф сказал, что решил тоже ехать и посмотреть на вулкан. Откровенно говоря, это меня огорчило. Я, было, надеялся отдохнуть от его опеки. Хорошо еще, что едем мы не вместе.

Последний год я добирался до Камчатки только самолетом. Но на этот раз врачи рекомендовали мне ехать поездом. Скорые поезда шли до Хабаровска уже только три дня, и я решился.

Когда в купе поезда собираются четыре совершенно незнакомых человека, они очень быстро начинают вести себя так, будто бы они были закадычными друзьями уже многие годы. Самые сокровенные мысли могут быть рассказаны случайному попутчику. Так было и тогда, когда поезда двигались с черепашьей скоростью, и теперь, когда они ходят быстрее самолета 20 — 30-летней давности. Однако в купе поезда пассажиры откровенны, а в самолете — нет. Меня давно занимает этот вопрос. Но чего-либо разумного я придумать так и не смог.

И на сей раз я услышал в поезде много интересного, не говоря уже о стечении обстоятельств, которые…

В купе я пришел первым. За мной молодая женщина, а через несколько минут неожиданно появился мой шеф — Лев Дмитриевич. Увидя меня, он развел руками, и мы дружно рассмеялись. Женщина удивленно посмотрела на нас.

Указав глазами на четвертую. Пустующую полку, шеф сказал:

— Если четвертым пассажиром окажется моя теща, я нисколько не удивлюсь.

— Почему именно теща? — спросила соседка. На ее вопрос решил ответить я и заодно объяснить причину нашего неожиданного бурного веселья.

— Видите ли, я купил билет за десять дней, а Лев Дмитриевич час назад пошел его доставать. Поэтому, когда он появился в нашем купе, мы не могли не рассмеяться.

Женщина сняла пальто, но почему-то оставила шляпу с черной старомодной вуалью, которая прикрывала ее лицо.

— А чему тут удивляться? — сказала женщина. — Обычное совпадение.

— Что значит обычное? — возразил Лев Дмитриевич. — Я мог вообще не достать билета на поезд, а вероятность того, что попаду в это же купе, вообще не больше одной сотой.

— О какой вероятности вы говорите?

— О самой обычной, математической.

— Я думаю, что совершенно бессмысленно применять законы известной нам сейчас теории вероятностей к жизненным ситуациям. Теория вероятностей — это наука о независимых, абсолютно случайных явлениях. В жизни же все связано и все обусловлено.

— Это каким же образом? — спросил я соседку. Она тем же невозмутимым тоном продолжала:

— Вот, например, в вашем случае кассир мог оказаться под влиянием мысли человека, знающего номер нашего вагона и вашего места.

— Простите, но в телепатию я не верю. Это мистика, — отрезал шеф.

Соседка как ни в чем не бывало ответила:

— В то, что сейчас называют телепатией, и нельзя верить. Это набор фантастических измышлений или выводов из недобросовестно выполненных опытов. А зачастую — просто шарлатанство. Но отсюда вовсе не следует, что мы уже все знаем о влиянии людей друг на друга.

В это время поезд тронулся, и мы как по команде посмотрели на оставшееся пустым четвертое место. Первой заговорила соседка.

— Я не знаю ничего определенного о нашем соседе, но он должен быть мужчиной и будет догонять поезд. Ему почему-то надо обязательно приехать поездом, — как-то задумчиво закончила она. — Кроме того, судя по всему, вы оба географы.

Мы переглянулись: не хватало еще ехать три дня в компании с ненормальным человеком. Но женщина быстро поняла наши мысли. Уже другим тоном, чем-то напоминающим голос матери, успокаивающей ребенка, она сказала:

— Для того чтобы вы лучше поняли меня, я, если хотите, расскажу вам об одной истории. В ней все верно, даже имена.

— Что же, — сказал шеф, — география — это землеописание. Надеюсь, действие произошло на Земле?

— Не вполне, — загадочно улыбнулась соседка. — События, о которых я рассказываю, начались в Ленинграде. Конференц-зал Ленинградского университета был полон. Стояли в простенках, сидели на окнах. Шла лекция профессора Позднева.

— Кого-кого? — переспросил шеф.

— Профессора Позднева, — повторила соседка, явно недовольная, что ее перебили в самом начале.

Шеф вынул портсигар.

— Простите нас, пожалуйста, но мы выйдем покурить.

Соседка пожала плечами.

На площадке, куда мы вышли покурить, Лев Дмитриевич, раздосадованный тем, что ему навязывают разговор о человеке, которого он ненавидит, сказал:

— Саша, надо что-то предпринять. Не могу же я спокойно сидеть и выслушивать сентенции об этом человеке.

— Может, перейдем в другой вагон? — осторожно предложил я.

— Вы видели, Саша, когда-нибудь академика Лапина бегущим с поля боя? Даже если ему присвоили почетное звание географа?

— Но ведь вы не хотите ее слушать?

— Да. Слушать эти сентенции не хочу. Но я не могу просто сбежать, когда ведется пропаганда невежества. Да еще где? В мягком вагоне, среди незнакомых, но явно интеллигентных людей.

Шеф нервно смял недокуренную папиросу и большими шагами направился к двери купе. Неожиданно он остановился и сказал шепотом:

— Не надо говорить пока, Саша, кто мы такие. Будем выдавать себя за географов, если ей так хочется. Черт с ним. Договорились?

Войдя в купе, он сел и обратился к соседке:

— Итак, вы начали рассказ о профессоре Запоздалом.

— Не Запоздалом, а Поздневе.

— Какая разница, все равно человек с такой фамилией явно опоздал родиться.

— Я бы не стала придавать фамилиям такого значения. Быть может, вам неинтересен рассказ?

— Нет, отчего же. Ведь вы с вашей проницательностью решили, что это интересно географам.

— Итак, я начала с лекции. Последние слова лектора были такими: «В масштабах Вселенной жизнь бессмертна и существует вечность. Только при нормальной эволюции каждая новая цивилизация делает еще шаг к прогрессу, подобно тому как на Земле мы растем от поколения к поколению». Эти слова профессора словно заворожили аудиторию. Долго длилось молчание: так это было ново и неожиданно. А затем зал разразился аплодисментами и начал забрасывать профессора записками.

— Вы применили интересный оборот: «Зал разозлился аплодисментами». А ведь верно, и такое возможно, — вставил шеф.

— Не разозлился, а разразился. Но я продолжаю. Мои молодые друзья Николай и Маша шли после лекции вдоль парапета Университетской набережной. Когда молодые люди стали переходить мост лейтенанта Шмидта, Николай почти дословно повторил про себя запомнившиеся ему слова профессора. Я их тоже не зря повторяю вам: «Человечество на Земле может достичь невероятных вершин культуры и умереть естественной смертью через несколько миллиардов лет, наследовав достигнутое следующему роду мыслящих существ где-то на другой планете. Но может и покончить жизнь самоубийством в пожарище атомной войны, не достигнув даже зрелости. Но всегда…»

Тут он вдруг почувствовал, что Маша с силой остановила его. Прямо на них неслась «Волга», они еле успели отскочить. Когда они перебежали на другую сторону. Маша сказала: «Если, находясь под впечатлением лекции, мы попадем под машину, то гипотеза профессора от этого не получит подтверждения. Не так ли?»

«Маша, это грандиозно. Ты только подумай: эволюция жизни в масштабах всей Вселенной! — сказал Николай». «Значит, ты согласен с тем, что у всего человечества где-то на других планетах тоже будут потомки? И они могут наследовать что-то из того, что приобрел человек на Земле?» — «Да, если прав профессор». — «Это невероятно, — в глазах Маши было недоумение, — а сколько детей может быть на других планетах у миллиардов людей, живущих на Земле?» — не без иронии добавила она. «Детей, — как эхо отозвался Николай, — это не то слово. Маша, все гораздо сложнее».

Мы с шефом переглянулись. Что это? Чеховская дама с пьесой? Но у него хватило мужества промолчать. Рассказчица продолжала:

— Маша была физиком, училась у академика Лапина, человека фанатично преданного направлению, которое он развивал в науке. О гипотезе профессора Позднева Лапин говорил всегда с возмущением — она противоречила его взглядам. «Надо быть круглым идиотом, — взорвался как-то он, просмотрев последнюю статью профессора, — чтобы на мгновение допустить, что протон не элементарная частица, а сложная система из шести тысяч более простых субчастиц».

— Я думаю, что он сказал «не идиотом», а «ослом», — с кислой улыбкой поправил шеф.

— Возможно, — спокойно согласилась рассказчица, — но послушайте дальше.

Через два месяца после лекции Николаю пришлось выехать на Камчатку.

— Почему именно на Камчатку? — снова не выдержал шеф.

— Сейчас все узнаете, потерпите немного, — ответила соседка.

«Приехав на место назначения, Николай не сразу узнал профессора в этом маленьком человеке в стеганке. Длинные папиросные затяжки, куски глины на очках, которые он непрерывно поправлял грязными руками, выдавали его состояние. Буровая установка была уже остановлена. Все с надеждой и тревогой ждали появления бура из скважины. И когда бур подняли, председатель комиссии созвал всех.

Прямо на походный легкий столик рабочие поставили прозрачный сосуд, в котором находился образец породы. Сосуд чем-то напоминал „термос“ с брикетом Главной энергии. Ведь брикеты эти тоже добывались на большой глубине.

Принесли микроскоп. Члены комиссии поочередно исследовали породу. Затем проверили, не просочился ли воздух в сосуд, и убедились, что там хороший вакуум. Последним приступил к работе Николай, он должен был сделать ряд фотографий.

Когда осмотр закончили, председатель заявил с некоторой торжественностью: „Итак, констатируем, что проба базальта, взятая с глубины сорок километров, находится в герметически закрытом сосуде и во время подъема не имела соприкосновения с породой в верхних слоях“.

Члены комиссии поставили подписи под актом. Профессор взял два экземпляра акта, сложил их вчетверо, чтобы спрятать в карман, и только тогда заметил, что руки его густо измазаны глиной. „Зачем ему порода, которая находилась миллиарды лет при температуре не ниже тысячи градусов и явно не может иметь ничего относящегося к живому? Непонятно…“ — думал Николай, наблюдая, как профессор укладывает запечатанный сосуд с породой в ящик.

„Зачем ему понадобилось поднятый наверх сосуд запечатать так, чтобы малейшая попытка проникнуть внутрь была бы сразу обнаружена?“ — продолжал размышлять Николай. Когда на ученом совете утверждали состав комиссии, он отказывался войти в нее в качестве специалиста по генетике, считая, что не сможет быть объективным, так как сочувственно относится к идеям профессора. Но его кандидатуру все же утвердили. Биологи высоко ценили его диссертационную работу о некоторых наследственных задатках, которые природа закодировала на малых частях молекул.

Маша тоже не хотела, чтобы Николай участвовал в комиссии. Она, как и ее учитель, академик Лапин, считала, что работы профессора Позднева противоречат основам физики, а следовательно, ошибочны».

Я слушал и недоумевал. Откуда вдруг у шефа появилась такая выдержка? Ведь герой чеховского рассказа убил даму, читавшую ему пьесу, и присяжные оправдали его. Но шеф только порывисто встал и закурил прямо в купе. Рассказчица остановилась, но потом, вздохнув, продолжала.

«И вот теперь Николаю как члену комиссии надо было во всем разобраться. Профессор Позднев ни словом не намекал, зачем ему мертвая порода из глубины земли. А то, что она должна быть мертвой, очевидно. На этой глубине уже выделяется, хотя и немного, Главная энергия. Она не может способствовать жизни. В конце концов Николай решил об этом спросить самого профессора. Тот, продолжая возиться с упаковкой ящика, отделался шуткой: „Полью ее живой водой, она и перестанет быть мертвой“. Сказал и улыбнулся, но глаза его не смеялись, они как бы говорили: „Для тебя это только шутка, а для меня вполне серьезная вещь“.

Профессор вскоре неожиданно уехал. Молодые ребята — механики, мотористы — даже обиделись. Они надеялись, что, получив свою „порцию мертвой породы“, профессор поделится своими дальнейшими планами. Им очень хотелось их знать. Но он уехал, пожав всем крепко руки. На прощание как-то особенно задушевно с каждым поговорил. Это, конечно, сгладило обиду, вызванную скорым отъездом, но еще больше разожгло любопытство.

За профессора пришлось отдуваться Николаю и начальнику экспедиции Иванову. В палатку вечером набилось много народу, и всем хотелось побольше узнать об ученом и его работе».

В купе заговорило радио. Объявили о том, что поезд подходит к большой станции, стоянка — пятнадцать минут. Мы втроем вышли на перрон. Вокзал был расположен в таком месте, что с площадки перрона открывалась панорама нового города. Она была столь необычна и интересна, что мы залюбовались ею.

— Я никогда тут не бывала, — призналась наша попутчица. — А вы?

— Та-ак! — провозгласил шеф. — Зуб за зуб, слово за слово. Теперь слушайте рассказ географа.

— Буду признательна, — мило согласилась наша соседка, пропустив мимо ушей колкость шефа.

— Это город энергетиков, — яростно начал шеф. — Отсюда идет основной поток брикетов Главной энергии. Техника развивается по спирали. Она вернулась к добыванию топлива из недр, но уже иного и на иной глубине. Отсюда «новым углем земных глубин» снабжается весь мир!

Как бы в подтверждение его слов в вагоны стоявшего на соседнем пути железнодорожного состава автоматы стали грузить контейнеры, вид которых известен, конечно, всем. Это были энерготермосы, заполненные брикетами Главной энергии. Шеф, широким жестом обведя открывавшуюся перед нами панораму, продолжал:

— Полюбуйтесь этими решетчатыми небоскребами буровых шахт, уходящих вглубь до двухсот километров к самой сокровенной и таинственной части земного шара. Столетия мы изучали Вселенную, миры, отстоящие от нас на миллионы световых лет, а в глубь Земли заглядывали лишь на десяток километров.

— Я вам говорила о сорока километрах, — заметила слушательница.

— Все равно, — отмахнулся шеф. — Полюбуйтесь. В этом городе нет ни одной дымовой трубы. Автотранспорт не отравляет воздух выхлопными газами. Здесь не найти и следа прежнего, варварского способа использования таких бесценных продуктов, как нефть и уголь. Если хотите, это и есть основа новой географии.

— А далеко до буровых скважин, добывающих брикеты?

Шеф многозначительно взглянул на часы:

— У нас осталось всего тринадцать минут. Представьте, что мы мчимся вот по этому шоссе. Видите? Вы что-то рассказывали о породе, поднятой с глубины сорок километров. Допустим, мы подъезжаем вон к тому сооружению в десяток Эйфелевых башен высотой. Архитектура дерзости. Это храм техники, где с глубины ста двадцати километров добывают породу, в которой протекала реакция с выделением Главной энергии. Чтобы сохранить ее активность, брикет подвергают быстрому и глубокому замораживанию почти до абсолютного нуля. И тогда энергетические консервы становятся удобными и для транспортировки, и для использования образующейся на концах брикетов разности электрических потенциалов. Подключай к ним любой электромотор, как к древним аккумуляторам.

— И намного хватит одного брикета?

— Хватит, чтобы доставить наш поезд на Камчатку.

Тут шеф в пылу своеобразной «мести» выложил нашей спутнице столько научной информации, что у той голова должна была пойти кругом. Но вместо ахов и охов она лукаво заметила:

— А вы знаете, что место, где построен этот город, считалось сейсмически опасным? Здесь бывали землетрясения и в девять баллов.

— Почему же тогда здесь город построили? — хмуро спросил шеф.

— Поверили академику Лапину. Говорят, сей авторитет утверждал, что землетрясений и извержений вулканов не будет, если в данном районе интенсивно добывать Главную энергию.

Шеф закашлялся. Дело в том, что он на Камчатку ехал именно потому, что там «незаконно» заработал уснувший вулкан. Посмотрев на заоблачные стрелы сооружений нового города, оставлявших незабываемое впечатление, он буркнул:

— Кажется, этот авторитет, как вы изволили выразиться, не подвел. Вон они, башни, какие и вавилонянам не снились, стоят себе, чуть до звезд не достают. На них ночью посмотреть стоит.

Но поезд, конечно, не стал дожидаться сумерек. В купе мы долго молчали. За окном мелькали леса, поля, перелески, многоглазые, отражающие заходящее солнце корпуса заводов.

— Ну что ж, — сказала наконец соседка. — Око за око, фраза за фразу. Придется вам дослушать мой рассказ. Он имеет к вам некоторое отношение. Так вот. Профессор высказал такую гипотезу: частицы, которые входят в состав человеческого организма, уже участвовали в создании мыслящих существ, и не раз. Если не на Земле, то на планетах других звездных систем в бесконечной Вселенной.

— Как же эти атомы сохранились, позвольте узнать? — перебил шеф.

— О том же спросили и в палатке экспедиции после отъезда профессора. А также спросили, почему атомы должны были попасть на нашу планету, когда на ней зарождалась жизнь? Сомнений было немало.

Заговорил наш геофизик Иванов: «По всей Вселенной носятся многие миллиарды лет космические лучи. Больше всего в их составе протонов, есть и ядра атомов. Частицы эти не уничтожаются ни при каких процессах. Самые мощные ядерные взрывы, происходящие внутри звезд или, например, на так называемых новых звездах, их не уничтожают. Профессор и предположил, что…»

В этот момент в палатку вбежал радист.

«Вот телеграмма от профессора», — сказал он, протягивая Иванову небольшой листок. Все насторожились. Иванов прочел телеграмму вслух: «Дорогие друзья! Мое бегство вызвано желанием немедленно провести опыт, которого я жду более двадцати лет. В моем рюкзаке есть магнитные записи некоторых моих соображений. Кто хочет, пусть послушает. Прошу на все вопросы ответить Николая Константиновича».

Когда принесли рюкзак профессора с магнитофоном, в палатке стало совсем тихо. Николай нажал клавишу.

«Я полагаю, — раздался негромкий, но ровный и твердый голос профессора, — что основные особенности мыслящих существ закодированы на уровне микрочастиц — протонов и электронов. Эта кодировка формировалась на протяжении огромного отрезка времени, по сравнению с которым несколько миллиардов лет существования Земли лишь мгновение. Формирование кода происходит в процессе эволюции Вселенной и продолжается сейчас».

«Не понимаю, какой такой код?» — пробасил кто-то. На него зашикали, но Николай выключил магнитофон и пояснил: «Основные функции живых организмов, в частности способность передачи всех особенностей рода от одного поколения другому — наследственность и способность клеток к определенному обмену веществ, записаны или, можно сказать, закодированы определенным порядком расположения атомов в белковых молекулах живого организма. Это подобно тому, как человек записывает с помощью того или иного кода в кибернетических машинах определенную информацию, которую потом машина воспроизводит или использует. Понятно?» В палатке загалдели, а когда снова воцарилась тишина, Николай опять включил магнитофон.

«На уровне молекул и атомов, — звучал голос профессора, — в процессе эволюции, например на Земле, применительно к земным условиям, записывается жизненный код организмов. Но способность атомов и молекул играть роль столь сложной кибернетической машины заложена гораздо глубже — в структуре микрочастиц. Да, микрочастиц, как сложных систем, состоящих из многих субчастиц. В процессе эволюции Земли, Солнечной системы и даже звездных галактик микрочастицы не уничтожаются, оставаясь как бы неделимыми, частицами-кирпичиками мироздания. Эти кирпичики и являются, по-моему, фундаментальными носителями жизни во Вселенной…»

До глубокой ночи затянулось обсуждение. Николай еле добрел до своей палатки и уснул, не раздеваясь.

А через три дня в лагере появился вертолет. Оказалось, что его прислали за Николаем, чтобы быстрее доставить на аэродром, а оттуда самолетом в Ленинград. Его ждали в лаборатории профессора Позднева по какому-то неожиданно возникшему сложному делу.

К приезду Николая там собрались уже все члены комиссии. Пришли академик Лапин с двумя своими сотрудниками и Маша. Маша была чем-то сильно взволнована.

К Николаю обратился один из присутствующих и спросил, как он проверял состояние породы, которая была взята на большой глубине, как делались микрофотографии и электронограммы. Николай вынул из портфеля пачку фотографий. Все склонились над ними и стали внимательно рассматривать. Снимки были сделаны в определенных местах образца. Николая подробно расспросили, как он определил эти места, и только убедившись, что все сказанное точно совпадает с записями в акте комиссии, ему протянули пачку новых фотографий. Николай вгляделся и онемел от изумления. Фотографии, сделанные в лаборатории, заметно отличались от того, что было запечатлено на его снимках!

Вместо безжизненной базальтовой породы отчетливо виднелись скопища каких-то микроорганизмов. Сличая фотографии, выполненные через некоторые промежутки времени, Николай с удивлением обнаружил, что эти организмы двигались.

— Что все это значит? — спросил он.

Ему объяснили, что фотографировали те же места образца и что внутрь сосуда не мог проникнуть ни один атом. Николай попросил разрешения повторить фотографирование.

— Это невозможно, — сказал председатель комиссии, — сосуд сейчас очень радиоактивен.

Уловив недоуменный взгляд Николая, он добавил:

— Фотографии были сделаны в специальной камере, сосуд и сейчас там.

— Я хочу поговорить с профессором Поздневым, — сказал Николай недовольным тоном. Все это напоминало ему какой-то мистический рассказ.

— Профессор Позднев умер вчера от лучевой болезни, — глухо проговорил ровным голосом один из строгих мужчин.

Председатель протянул Николаю небольшую тетрадь и указал на одну из страниц: — Вот это может пролить какой-то свет на все, что вы видели.

Николай узнал почерк профессора. Размашисто было написано: «Я полагаю, что при определенных условиях процесс эволюционного развития живых существ можно ускорить. Вместо миллиардов лет на это, может быть, потребуются годы, а может, и дни. Как мне хочется поставить этот опыт!»

Этими словами профессора соседка по купе закончила свой рассказ. Шеф мял в пальцах потухшую папиросу.

Понимая, как трудно ему сейчас говорить, я решил прервать молчание.

— Вы упоминали академика Лапина, вы с ним встречались?

— С академиком?… Я много слышала о нем, — ответила она уклончиво.

Шеф посмотрел на меня и понимающе улыбнулся. Возможность сохранения инкогнито его явно устраивала. Он начал издалека:

— Но в вашем рассказе чувствовалось не очень доброжелательное отношение к этому ученому.

— Вы ошиблись. У меня нет и не может быть недоброжелательства к самому грамотному физику мира.

— Ну уж… — Шеф явно опешил от такого комплимента, столь неожиданно прозвучавшего в устах соседки.

— Безусловно, знания его чрезвычайно обширны, но он не принадлежит к тем, кто глубоко понимает то, что знает. В этом отношении он просто рядовой профессор.

— Как это — знать и не понимать? У вас не сходятся концы с концами, — возмутился я.

— Разрешите по этому поводу привести небольшой исторический факт. У профессора Эшби, одного из крупнейших математиков, как-то спросили, как он оценивает математические знания Альберта Эйнштейна. На это Эшби ответил: «Любой мой аспирант заткнул бы Эйнштейна за пояс. Но никто из них не создал и вряд ли создаст теорию относительности».

— Вы хотите сказать, что и Лапин ничего не создал?

— Нет, что вы! Он создал самую грамотную школу физиков в мире. Но эта самая нетерпимая к инакомыслящим школа. А такая нетерпимость всегда ведет в конечном итоге к тому, что развитие науки прекращается.

Этого уже шеф выдержать не смог.

— Я не знаю, кто вы, ведь парапсихолог — это не специальность. Но положение дел в современной физической науке вам явно неведомо.

В это время поезд резко затормозил и остановился, Мы посмотрели в окно, но никаких строений не увидели. Неподалеку виднелась лишь «станция питания», от которой поступал электрический ток в двигатели электровозов.

— Знаю, что это называют «станцией питания» и что она использует Главную энергию. Географы должны иметь представление обо всем, что меняет лик Земли. Почему эта станция не пользуется брикетами?

Шеф внушительно засопел.

— Видите ли, мы действительно имеем представление о Главной энергии и ее использовании, но прежде чем рассказывать об этом, хотелось бы знать, в какой степени вы вообще знакомы с источниками электрической энергии.

Соседка на несколько секунд задумалась, а потом сказала:

— Рассказывайте так, как вы рассказывали бы человеку, имеющему инженерное образование в другой области, но интересующемуся физикой.

— Ну что ж, попробую. Как вы знаете, до открытия Главной энергии все электростанции делились на тепловые, гидравлические и атомные. Правда, к моменту зарождения теории Главной энергии появились электростанции, которые непосредственно использовали тепло земных недр в источниках горячих подземных вод. Но эти станции были столь маломощны, что в общем балансе добываемой энергии играли весьма малую роль.

— Я это знаю, — сказала наша спутница, как бы желая подтолкнуть шефа быстрее перейти к сути вопроса.

— Не сомневаюсь, но всегда полезно начать с общеизвестных истин. Главной мы называем энергию, которая непрерывно выделяется в центре земного шара в условиях огромных давлений и температур. О сущности этих явлений мы поговорим потом. Сейчас я вам расскажу, как эта энергия используется. Вы что-нибудь слышали о термоэлементах?

— Конечно, ведь термоэлектричеством еще в пятидесятых годах много занимался Институт полупроводников, возглавляемый академиком Иоффе.

— Совершенно верно. Академик Иоффе заложил основы теории так называемого термоэлектричества, но до открытия Главной энергии термоэлементы были настолько маломощными, что их использовали только в приборах и миниатюрных электрогенераторах. Недостатком этих устройств был чрезвычайно малый коэффициент полезного действия. Лишь незначительное количество тепла превращалось в электроэнергию.

— А сейчас коэффициент полезного действия высок?

— Чрезвычайно. Но дело не в нем.

В это время открылась дверь нашего купе и вошла пожилая женщина. Она огляделась и, тяжело дыша, спросила:

— Простите, двадцатое место здесь?

И, получив утвердительный ответ, прошла по коридору за чемоданом и вновь вернулась к нам.

Так появилась еще одна попутчица. А ведь, по предсказаниям первой соседки, четвертое место в купе должен был занять мужчина. Шеф ехидно напомнил об этом.

Неожиданно вошедшая ответила:

— Совершенно верно. В командировку должен был поехать мой муж, но в самый последний момент почувствовал себя плохо. Дело чрезвычайно важное, а мы работаем вместе. Поэтому, как только ему стало легче, я решила поехать вместо него.

Первая соседка сделала победный жест рукой, но шеф не сдавался. Он вспомнил, что она утверждала, будто тому, кто отсутствует в нашем купе, обязательно надо ехать на этом поезде, и поэтому спросил вошедшую:

— А зачем вам понадобилось догонять наш поезд? Можно было лететь самолетом или ехать другим поездом.

— Нет, Я должна была непременно попасть в этот вагон. — И новая соседка замолчала, явно показывая нежелание продолжать на эту тему разговор. Она села у окна, вынула какие-то записи и, извинившись, углубилась в них. Женщина под вуалью попросила шефа закончить рассказ, выразив надежду, что это не помешает новой пассажирке.

— Термоэлементы, как вы знаете, превращают теплоту непосредственно в электроэнергию. Происходит это очень просто. Если на двух спаях разнородных материалов создается разность температур, то по цепи, образованной этими проводниками, идет электрический ток, в который превращается часть тепловой энергии, идущей от горячего спая к холодному. В недрах Земли выделяется огромное количество тепла за счет Главной энергии. Чтобы использовать это тепло, применили особого вида термопары. Один спай термопар находится в море или в каком-нибудь большом подземном водном резервуаре с относительно низкой температурой, а другой спай помещается ближе к недрам Земли при очень высокой температуре. В результате образуется электрическая энергия.

— Непонятно, — возразила молодая соседка, — между охлаждающими резервуарами и высокотемпературными слоями земных недр огромное расстояние. Оно так велико, что в проводниках, которые соединяют горячие и холодные спаи, потеряется если не вся, то большая часть полученной энергии.

— Это было бы так, — вмешался я, — если бы в качестве элементов, соединяющих горячие и холодные спаи, использовали обычные проводники. А в новых термоэлементах используются сверхпроводники из сплавов, обладающих сверхпроводимостью при высоких температурах, и потому практически энергия совершенно не теряется.

В наш разговор неожиданно вмешалась новая пассажирка.

— Так уж и не теряется. Ваши высокотемпературные сверхпроводники излучают такое большое количество энергии, что мы очень обеспокоены судьбой животного мира в морях.

— Ну это уж вы слишком, — возразил шеф, — наши электроды занимают одну миллиардную долю поверхности морей и примерно такую же долю поверхности глубинных озер. Так что если б даже и терялось много энергии, то и тогда это никак не повлияло бы ни на что живое.

— Вы так думаете? Есть основание считать, что эта энергия наряду с колоссальной энергией, которая выделяется высокочастотными электростанциями, мешает нормально существовать не только животному миру водной среды, но даже и нам с вами.

— Как может такая ничтожная часть энергии оказывать существенный вред животному миру? — недовольно возразил шеф.

— Во-первых, эта ничтожная часть, как вы сказали, от очень больших величин, совсем не так уж мала. Но дело в конце концов не в абсолютной величине рассеиваемой энергии, а в ее характере.

— Совершенно верно, — заметила первая соседка, — многие годы ученые всего мира отрицали влияние космических лучей на процессы, протекающие на Земле. Они говорили, что это-де очень маленькая энергия в сравнении с той, которая участвует, скажем, в атмосферных процессах. Но сейчас уже твердо установлено, что нельзя судить об энергии лишь на основании ее внешних проявлений.

— Но какое это имеет отношение к ничтожным выделениям энергии в каналах наших энергетических термопар?

— Самое непосредственное. Эти процессы также сопровождаются возмущением вакуума, а мы никак не можем привыкнуть к тому, что не только атомная материя определяет процессы, протекающие на Земле, что вакуум подчас играет определяющую роль.

Проводник принес чай. Разговор прервался. Я стал размышлять, почему, собственно, разгорелся жаркий спор между людьми, случайно собравшимися в одном купе. Чем руководствовался каждый в желании что-то доказать, в чем-то убедить собеседника? Ну зачем, скажем, нашей новой спутнице, пожилому, усталому, взволнованному человеку, убеждать в чем-то случайных попутчиков? Кончится наша совместная поездка, мы разойдемся каждый по своим делам и, наверное, больше никогда не встретимся. Зачем же нужно с такой страстностью и убежденностью спорить?

По-видимому, и остальные углубились в свои мысли, сосредоточенно пили чай и молчали. Первым нарушил его мой шеф.

— Физики и биологи были, конечно, правы, когда обвиняли энергетиков в том, что, сжигая нефть и каменный уголь для получения тепла и электроэнергии, они совершали варварство. Но и сейчас, когда овладели Главной энергией, вы опять выражаете недовольство, обвиняете их в том, что наряду с пользой, которую приносит Главная энергия человечеству на Земле, она несет с собой горе.

— А чему вы удивляетесь? — спросила вторая соседка. — Так было всегда, и это, наверное, естественный ход развития. Когда изобрели автомобиль, вначале никто не предвидел, с какими неприятностями это будет связано. И беда была не только в том, что автомобили пожирали бесценный бензин. Они отравляли атмосферу. Они буквально вытесняли людей из города. На дорогах гибли тысячи и тысячи жизней.

— Да, у медали всегда есть оборотная сторона. У любого самого хорошего открытия всегда были теневые стороны, — добавила первая соседка. — Открытие ядерной энергии породило атомную бомбу. Всякое развитие есть борьба противоположностей, борьба добра и зла. Наверное, это неизбежно.

— А почему неизбежно? — возразил шеф. — Почему хорошее и плохое обязательно должны сосуществовать? Почему нельзя сделать так, чтобы было главным образом хорошее, а плохое лишь временно сопутствовало ему?

— Вот это уже, наверное, настоящая мистика, — задорно поддела шефа первая соседка, вспомнив его восклицания при первой встрече в купе.

— Отчего же?

— Да потому, что это лишь благое пожелание, не имеющее ничего общего с реальной действительностью, основными законами природы.

— Вы неверно их трактуете. Действительно, основная движущая сила всякого развития — это, конечно, борьба противоположных сил, но побеждает ведь всегда одна из них. Развитие — всегда прогрессивная тенденция, и, следовательно, добро должно доминировать в борьбе со злом.

— По-вашему, это происходило всегда?

— Далеко не всегда. Но лишь потому, что мы искусственно вызывали развитие тех или иных процессов в неправильном, неестественном направлении. Во всех правильно протекающих по законам природы процессах доминирует добро, и только добро.

— Мне бы вашу уверенность. Очень трудно, изучая процесс или явление, определить, какие силы там доминируют. Обо всем можно судить только потом, по последствиям, а исправлять что-нибудь безумно трудно.

— Трудно, да, но необходимо. Вот вы говорили о вреде, который принесли нашей цивилизации бензиновые автомобили. Но ведь если бы к началу развития городского транспорта открыли главную энергию, они бы никогда не существовали.

Я внимательно слушал возникавшую и замиравшую беседу и смотрел в окно. Шли часы за часами. Менялись пейзажи. Мысленно улыбаясь, я думал о том, почему все-таки наша первая соседка приняла нас с шефом за географов. Но это заставило меня как-то зорче вглядываться в мелькавшие мимо пейзажи. Какими они были вчера, какими стали сегодня, какими будут завтра? Что влияет на это?

Я видел огромные моря, которые огибала насыпь по самому берегу, и знал, что они созданы ради того, чтобы работали гидростанции. Не пережиток ли это теперь, когда Главная энергия вытесняет собой все старые способы получения энергии? Как изменится лик Земли теперь, когда из глубин земного шара в грандиозных сооружениях, о которых рассказал шеф, добываются брикеты жизни? И как это перекликается с работами профессора Позднева, о которых поведала наша соседка? Об этом стоило подумать. Энергия, сосредоточенная на самом глубоком уровне познаваемого вещества, жизнь, записанная кодом природы на самых глубинных образованиях вещества! И рассказ первой соседки, и вся наша поездка, и наша с шефом деятельность как-то в моем сознании слились воедино.

Каждое утро мы с шефом ждали в коридоре, пока наши дамы приведут себя в порядок, потом возобновлялась прерванная накануне беседа.

— Человек преобразует природу, — задумчиво глядя в окно, так ни разу и не сняв вуали, говорила наша первая спутница, — конструктивно преобразует ее, когда ведет наступление продуманно и планово. Но если он бездумно пользуется благами природы, то губит ее. Я смотрю в окно и вижу, как поредели леса, обмелели речки.

— Но не видите, сколько убавилось в них рыбы, — вставила вторая соседка.

— Это тоже меня беспокоит, и не одну меня…

— Никак я не могу понять, кто вы по профессии, чем занимаетесь, — пробасил мой шеф.

Наша молодая спутница откинулась на спинку дивана:

— Зато я о многом догадалась. Вот мы проехали почти всю Евразию. Я не случайно сказала, что вы географы. Я не гадалка, а только наблюдательный человек. Разве я не видела, как вы реагировали на отвоеванные у морей просторы? На вновь посаженные леса? Не везде это еще сделано, не везде. Но уже делается. Хотите удивлю вас своей догадливостью еще раз?

— Перестал удивляться, — буркнул шеф.

— Я открою вам причину, по которой наша уважаемая попутчица поехала вместо мужа поездом.

— Как вы узнали? — удивилась пожилая женщина.

— Ведь вы же болеете за весь живой мир. И вы, конечно, договорились с вашим супругом, что взглянете хотя бы из окошка вагона на изменившиеся после открытия Главной энергии ландшафты. С самолета ведь мало что увидишь.

— Из окна вагона тоже маловато, — проворчал шеф. — Надо бы на лошадях, а еще лучше пешечком.

— Это только рекогносцировка, — живо заговорила пожилая спутница. — Муж, он тоже биолог, хочет создать исследовательские биоотряды защиты природы. Я всегда была его помощницей и сейчас отправилась в разведку взглянуть его глазами.

— Какая проницательность! Шерлок Холмс под маской Фантомаса, — пробасил шеф, взглянув на нашу молодую спутницу.

Та лишь звонко и заразительно рассмеялась.

Поезд тормозил. Мы подъезжали к крупной сибирской станции. Наша вторая соседка, чем-то взволнованная, подсела к окну.

По перрону бежал молодой человек с цветами. Окно нашего купе было открыто, и он направился прямо к нам. Улыбаясь, он подал в окно букет.

Молодая спутница обернулась к шефу:

— Это Коля, тот самый Николай, о котором я рассказывала. Я предупредила его, что еду в этом вагоне.

— Я тоже сыну сообщила, — смущенно сказала пожилая женщина.

— Позвольте, — взорвался академик Лапин. — Объясните в конце концов, что здесь происходит?

— Ничего особенного, — с особым ударением сказала старшая спутница, указывая глазами на младшую, которая, разговаривая через окно с Николаем, сняла вуаль.

Шеф оторопел от изумления. Это была сбежавшая из его аспирантуры к биологам Маша. Но как сильно она изменилась!

У обладательницы звонкого смеха и мелодичного голоса было изуродованное лицо.

— Вы ничего не слышали о вырвавшейся из недр Земли жизни? Чудовищные микробы, — прошептала старшая соседка. — Она первая работала с ними. Я ее сразу узнала. Коля столько говорил мне о ней.

Николай целовал протянутую ему через окно руку. Маша звонко смеялась. Мать дотянулась до сына, чтобы поцеловать его в лоб.

Поезд тронулся.

— А теперь, Машенька, извольте сообщить, почему же академик Лапин и его спутники — географы? Что общего между физикой и географией? — потребовал мой шеф.

Маша снова прикрыла свое лицо вуалью и с присущей ей лукавой интонацией сказала:

— Очень просто, вы на протяжении всего пути убеждали и меня и себя, что это так. Я не могла не узнать своего бывшего учителя. Главная энергия меняет облик нашей планеты. А раз вы приложили к этому руку, вы и есть подлинные географы.

— Вы правы, — согласился шеф. — Вы правы, Машенька. Физика с помощью Главной энергии меняет мир. Да здравствует география грядущего!

Поезд с самолетной скоростью проносился меж чуть отступивших от насыпи зеленых стен сибирской тайги. Земля казалась нетронутой, первозданной.

Об авторе

Верин Илья Львович. Родился в 1919 году в Нижнем Новгороде. Физик-теоретик. Автор трех монографий и пятнадцати статей по физике. Имеет десять авторских свидетельств на изобретения. Им написано одиннадцать киносценариев, по которым сняты научно-популярные и учебные кинофильмы. В нашем сборнике выступает в третий раз. В творческих планах автора научно-художественная книга «Где природа хранит информацию».

Род Серлинг

ЛЮДИ, ГДЕ ВЫ?…

Научно-фантастический рассказ

Ощущение, которое он испытывал, нельзя было сравнить ни с чем, что он знал до сих пор. Он проснулся, но тем не менее никак не мог вспомнить, что засыпал. И он вовсе не лежал в постели. Он шел, шагал по дороге, по черному асфальту шоссе, разделенному посредине яркой белой полосой.

Он остановился, взглянул на синее небо, на жаркий диск утреннего солнца. Затем осмотрелся — мирный сельский пейзаж лежал вокруг него, высокие, одетые буйной летней листвой деревья двумя шеренгами окаймляли шоссе. За их строем золотом зрелой пшеницы струились поля.

Похоже на Огайо, подумалось ему. А может быть, на Индиану. Или на северную часть штата Нью-Йорк. Внезапно до него дошло значение этих прозвучавших в его мозгу названий: Огайо, Индиана, Нью-Йорк. Ему пришло на мысль, что он не знает, где находится. И тотчас — снова — он не знает и того, кто он сам! Он наклонил голову и взглянул на себя, на свое тело, пробежал пальцами по зеленой ткани комбинезона, присел и потрогал свои тяжелые высокие ботинки, пощупал застежку «молнию», бежавшую от горла до самого низа. Он потрогал свое лицо, а потом волосы. Инвентарный список, не больше. Попытка собрать в одно вещи, которые все же помнятся. Знакомство с миром кончиками пальцев. Он провел рукой и ощутил небритый подбородок, нос, его горбинку, не слишком густые брови, коротко подстриженные волосы на голове. Не под «нуль», не наголо, но очень коротко подстриженные. Он молод. Во всяком случае, достаточно молод. И чувствует себя хорошо. Чувствует себя здоровым… Ничто не тревожило его. Он мало что понимал, но вовсе не был испуган.

Он отошел к обочине, вытащил из кармана сигарету и закурил. Так он стоял, прислонившись к стволу, в тени одного из огромных дубов, выстроившихся вдоль шоссе, и думал: я не знаю, кто я такой. Не знаю, где я. Но сейчас лето, я где-то за городом, и, похоже на то, у меня память отшибло или еще что-нибудь в этом роде.

Он затянулся — глубоко, с наслаждением. Вынув сигарету изо рта, он взглянул на этот белый столбик, зажатый в его пальцах. Длинная, с фильтром. В памяти всплыла фраза: «У сигареты „Уинстон“ вкус такой, как у никакой другой». Потом — «В сигаретах „Малборо“ есть все, что может вам понравиться». И еще одна — «Вы стали курить больше, но получаете все меньше удовольствия?»… Это начало рекламы сигарет «Кэмел», подумал он, таких сигарет, что ради того, чтобы их купить, не жалко и милю отшагать. Он улыбнулся и тотчас же громко расхохотался. Вот ведь сила рекламы! Он стоит здесь, не зная ни имени своего, ни того, где он, но табачная поэзия двадцатого века тем не менее уверенно пробилась через китайскую стену амнезии.[7] Он оборвал смех и задумался. Сигареты и эти рекламные сентенции означали Америку. Вот, значит, он кто — американец.

Щелчком он отбросил сигарету и двинулся дальше. Через несколько сот ярдов послышались звуки музыки — они доносились откуда-то из-за поворота, что был впереди. Громкое пение труб. Хороших труб. Трубы сопровождал барабан, но чистое соло трубы вдруг вырвалось, прозвенело и затихло серией коротких стонов. Свинг. Вот что это такое, и он снова осознал смысл слова-символа, все, что оно означало для него. Свинг… Эту мелодию он мог отнести к совершенно определенному времени. Тридцатые годы. Но это было давно. Он же был в пятидесятых. Пусть, подумал он, пусть набираются факты. У него возникло такое ощущение, будто он — центральный рисунок разрезной картинки-загадки, а все остальные части мало-помалу начинают собираться вокруг него, составляя изображение, где уже можно было кое-что разобрать. И странно, подумал он, какой строго определенный составлялся рисунок. Он почему-то знал теперь, что сейчас 1959 год. Знал наверняка. Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

Пройдя поворот, он понял, откуда доносилась эта музыка, и тотчас же снова быстро собрал в уме все, что ему стало известно. Он американец, где-то в возрасте между двадцатью и тридцатью, стоит лето, и вот он здесь.

Перед ним был придорожный ресторанчик, небольшой, коробкой, сборный домик с табличкой «Открыто» на двери. Музыка доносилась как раз из этой двери. Он вошел внутрь и тотчас почувствовал, что попал в знакомую обстановку. Ему приходилось прежде бывать в подобных местах, это-то он знал определенно. Длинная стойка, уставленная бутылочками кетчупа и зажимами для бумажных салфеток; черного цвета стена сзади, на которой висели написанные от руки меню-объявления; есть сандвичи, такие-то и такие-то супы, пирог «Новинка» и еще с дюжину других. Здесь же была наклеена парочка больших плакатов: девушки в купальных костюмах поднимают бутылки с кока-колой. В дальнем конце комнаты стоял, как он догадался, автоматический проигрыватель; оттуда-то и слышна была музыка.

Он прошел вдоль всей стойки, крутнув по пути пару круглых табуретов. Открытая дверь за стойкой вела в кухню с большой ресторанной плитой. Кофейник внушительных размеров захлебывался на плите торопливым фырканьем. Булькающие звуки шипящего кофе тоже были знакомы и настраивали на безмятежный лад, распространяя аромат завтрака, создавая атмосферу ясного, доброго утра.

Молодой человек улыбнулся, будто увидел старого друга, или, что еще лучше, ощутил его присутствие. Он уселся на самый крайний табурет так, чтобы видеть кухню, полки, уставленные консервными банками, большой холодильник с двумя дверцами, деревянный разделочный стол, дверь во двор, затянутую кисеей. Он поднял глаза на стенные надписи. Сандвич по-денверски. Сандвич с котлеткой. С сыром. Яичница с ветчиной. И снова ему пришло в голову, что вот он, уже в который раз, не задумываясь, отождествляет знакомые ему, без всякого сомнения, слова с тем смыслом, который они таят в себе. Ну что такое, к примеру, этот сандвич по-денверски? И что такое пирог «Новинка»? Он спрашивал себя и вслед за вопросом в уме тотчас возникал образ, и ему даже казалось, что и вкус. Странная мысль поразила его, что он словно ребенок, взрослеющий фантастически ускоренными, прямо-таки реактивными темпами.

Музыка из автомата в углу прервала его рассуждения своим бесцеремонным и громким натиском.

— Это что — нужно, чтобы было так громко? — крикнул он в раскрытую дверь кухни.

Молчание. Только музыка, и больше ни звука. Он повысил голос:

— Вы слышите?

И снова не последовало ответа. Тогда он подошел к музыкальному ящику, отодвинул его на несколько сантиметров от стены, на ощупь отыскал внизу маленькую рукоятку регулятора громкости и повернул ее. Музыка словно отдалилась, и в комнате тотчас стало тише и как будто даже уютнее. Он снова придвинул автомат к стене и вернулся на свое место. Взяв со стойки меню, отпечатанное на плотном картоне, — оно было прислонено к зажиму с салфетками, — молодой человек стал внимательно читать его, время от времени поглядывая в раскрытую дверь кухни. Ему видны были золотистые бока четырех пирогов, румянившихся за стеклом духовки, и он снова ощутил это острое чувство соприкосновения с чем-то знакомым, даже дружественным, с чем-то таким, что находило отклик в его душе.

— Я, пожалуй, съем яичницу с ветчиной, — снова крикнул он в кухню. — Яйца не нужно сильно прожаривать, а ветчину порежьте помельче…

И снова из кухни ни голоса, ни движения.

— Я увидел надпись, что здесь у вас неподалеку какой-то городок. Как он называется?…

Кофе бурлил в большом эмалированном кофейнике, в воздух подымался пар. Легкий сквозняк двигал раму с натянутой на ней кисеей, прозрачная эта дверь поскрипывала — несколько сантиметров туда, несколько обратно; мурлыкал потихоньку проигрыватель. По мере того как у молодого человека разыгрывался аппетит, он стал ощущать и легкие уколы раздражения.

— Эй! — позвал он. — Я вас, кажется, спрашиваю! Как называется этот город, здесь неподалеку?

Он помедлил немного и, снова не дождавшись ответа, поднялся, обогнул стойку и вошел в кухню. Там никого не было. Он пересек кухню, подошел к кисейной двери, толкнул ее и вышел во двор. Это был просторный задний двор, покрытый гравием, совершенно пустынный, если не считать нескольких мусорных урн, выстроенных в ряд; одна урна опрокинулась, усеяв землю вокруг консервными банками, коричневой пылью высохшей кофейной гущи, скорлупой от яиц; тут же валялось несколько коробок из-под кукурузных и рисовых хлопьев, печенья и крекеров, плетенки, в которых перевозят апельсины, сломанное, почти без спиц, колесо, три или четыре кипы старых газет. Он хотел было уже вернуться в дом, как вдруг что-то приковало его к месту. Он снова взглянул на урны. Чего-то здесь не хватало. Какой-то мелочи, без которой было нельзя. Он не знал, чего именно. Казалось, еще мгновение, и стрелки неведомого механизма, тикающего в его мозгу, сойдясь, дадут разумный и точный ответ, но этого не случилось. Что-то на дворе было не так, а он не мог вспомнить, что именно. Это породило слабое беспокойство, но он внутренне отмахнулся от него до поры до времени.

Он вернулся в кухню, подошел к кофейнику, опять ощутив его горячий аромат, поднял и перенес его на разделочный стол. Потом отыскал кружку и налил себе кофе, оперся спиной о стол и стоял так, потягивая горячий напиток, наслаждаясь им, вспоминая его.

Потом вышел в соседнюю комнату и из широкой стеклянной вазы выбрал себе большущую пышку. Возвратившись с ней на кухню, он прислонился к косяку двери, чтобы держать в поле зрения сразу обе комнаты. Он медленно жевал пышку, глотал кофе и размышлял. Хозяин этой забегаловки, думал он, либо занялся чем-то в подвале, либо его жене приспело время рожать и он помчался к ней. А может быть, парень вдруг заболел. Может, с ним случился инфаркт или что-нибудь в этом роде. Надо, пожалуй, взглянуть — где здесь дверь в подвал. Взгляд его упал на кассовый аппарат за стойкой. Разлюли-малина для жулика — бери не хочу! Или ешь бесплатно. Или еще что-нибудь.

Он запустил руку в карман комбинезона и выгреб пригоршню мелочи с долларовой бумажкой.

— Американские деньги, — сказал он вслух. — Тогда все ясно. Тут уж никаких сомнений быть не может. Я точно — американец. Так… Две по полдоллара… Четвертак… Десятицентовик… Четыре центовика и доллар бумажкой. Точно — американские деньги.

Он снова прошел в кухню, переводя взгляд с полки на полку, разглядывая коробки и банки со знакомыми названиями. Вот банки с кэмпбелловским консервированным супом. Это, кажется, тот самый суп, которого пятьдесят семь сортов? И снова его стала сверлить мысль — кто он и где он. Он задумался над несвязанными между собой, непоследовательными мыслями и образами, что роились в его мозгу; над тем, что вот ему известно, оказывается, про музыку; над разговорными выражениями, которые он использует, над меню, которое он прочел и превосходно понял. Яичница, рубленая ветчина — это все были вещи, образ которых, даже запах и вкус были ему знакомы… Целая шеренга вопросов выстроилась перед ним. Кто же он, все-таки? Какого черта он здесь делает? И где это «здесь»? И почему? Почему — вот это очень важный вопрос. Почему он внезапно проснулся на дороге, не зная, кто он? И почему нет никого в этом ресторанчике? Где его владелец, или повар или тот, кто обслуживает клиентов? Почему их нет?… И снова зашевелился тихий червячок того беспокойства, которое впервые кольнуло его там, во дворе.

Он прожевал остатки пышки, запил последним глотком кофе и вышел в соседнюю комнату. Еще раз обогнул стойку, хлопнув четверть доллара на ее гладкую поверхность. У выхода оглянулся и снова внимательным взглядом обвел помещение. Черт его совсем побери, но все выглядело так нормально, естественно, по-настоящему! — слова, и само это место, и запах, и вид всего этого… Он взялся за ручку и, потянув, отворил дверь. Он уже ступил, было, через порог, как вдруг его поразила одна мысль. Внезапно он осознал, что именно смутило его, когда он смотрел на урны для мусора. Он вышел под жаркое утреннее солнце с тенью беспокойства в душе.

Теперь он знал, чего там не хватало, в этом дворе ресторанчика, и мысль захлестнула его волной мрачного холодного предчувствия, которого он не испытывал до сих пор. Что-то темное сформировалось и утвердилось в мозгу, и мурашки побежали по коже. Что-то, чего нельзя было понять. Что-то, лежащее за гранью нормального. За символикой слов, за реальностью логики, что поддерживала его, отвечала на его вопросы, служила связующим звеном с действительностью.

Там не было мух…

Он зашел за угол дома, чтобы снова заглянуть на задний двор с его шеренгой мусорных урн. Мух не было. Была тишина и ни намека на какое-либо движение. Он медленно двинулся к шоссе, точно теперь зная, что здесь кругом неладно. Деревья были настоящие, настоящее было и шоссе и ресторанчик со всем, что в нем есть. Запах кофе был настоящий, и вкус пышки, и на коробках в кухне были настоящие, правильные названия, и кока-кола в бутылке настоящая и стоит десять центов. Все было в порядке, все было всамделишное и все на своем месте. Но во всем этом не было жизни! Вот чего не хватало — деятельности! С этой мыслью он ступил на шоссе и двинулся по нему мимо указателя с надписью: «Карсвилл, 1 миля».

Он вошел в город и город распростерся перед ним — аккуратный и симпатичный. Неширокая главная улица огибала парк, который, таким образом, был в центре всего. В этом парке, ближе к одной его стороне возвышалось большое школьное здание. На кольцевой главной улице выстроились в ряд магазинчики, за кинотеатром снова шли лавки и, наконец, виднелся полицейский участок. Еще подальше высилась церковь, позади нее тянулась улица особняков, а в доме на углу помещалась аптека. Был книжный магазин, магазин верхней одежды, бакалейная лавка, на тротуаре перед которой торчала небольшая стойка с надписью: «Остановка автобуса». Мирный и словно умытый, городок дремал в потоках яркого утреннего света и был абсолютно тих. Ниоткуда не доносилось ни звука.

Он зашагал по тротуару, заглядывая в витрины. Все магазинчики были открыты. В булочной на полках лежали свежие пирожные и булочки. В книжном объявлялась специальная распродажа. Рекламный щит над входом в кинотеатр обещал фильм про летчиков. Трехэтажное здание было занято конторами адвоката, нотариуса и фирмой по торговле недвижимостью. Еще подальше стояла стеклянная будка общественного телефона, а за ней универсальный магазин; въезд во двор был закрыт с улицы воротами из металлической сетки.

И снова он задумался над этим странным явлением. Было все, что полагается иметь городу, — магазины, парк, автобусная остановка, полным-полно работы, и не было людей. Ни души вокруг. Он прислонился к стене здания банка и осмотрел улицу из конца в конец, словно надеясь, что если на нее посмотреть достаточно пристально, то что-нибудь шевельнется.

…Девушку он увидел, когда взгляд его остановился на сетчатых воротах грузового въезда во двор универсального магазина, прямо напротив. Во дворе стоял грузовик и она сидела в его кабине, это было ясно, как божий день, — первое живое существо, которое ему встретилось. Сердце у него заколотилось, как заячий хвостик, когда он торопливо ступил с тротуара и бросился к ней. На середине улицы он остановился, чувствуя как у него вспотели ладони. Ему не терпелось сломя голову помчаться к грузовику и в то же время, не теряя даром даже секунды, хотелось прямо отсюда выплеснуть ей все свои вопросы. Он попытался придать голосу этакую непринужденность и даже заставил себя улыбнуться:

— Эй, мисс! Мисс, послушайте! — он почувствовал, что против воли голос срывается на крик, и снова сделал над собой усилие, чтобы ввести его в рамки разговорных интонаций. — Мисс, не могли бы вы мне помочь? Не могли бы вы сказать, куда все подевались? Похоже на то, что ни одной живой души нет вокруг! Буквально… ни души!..

Теперь он двигался к ней через улицу непринужденной, как он полагал, походкой, обратив внимание, что девушка продолжала смотреть из своей кабины прямо на него. Он ступил на другую сторону улицы, остановился в нескольких шагах от ворот и снова улыбнулся ей.

— Это же с ума можно сойти, — сказал он. — Сумасшествие, маскарад какой-то! Когда я сегодня утром проснулся… — он сделал паузу и задумался. — Ну, не совсем так, чтобы проснулся, — сказал он, — я просто, словно бы, вдруг обнаружил, что иду по шоссе…

Он ступил на тротуар и через приоткрытые ворота прошел прямо к кабине грузовика со стороны места для пассажира. Девушка больше не смотрела на него. Она глядела прямо перед собой через ветровое стекло, и ему виден был ее профиль. Красавица. Блондинка с длинными волосами. Но бледная. Он попытался было вспомнить, где он встречал уже такие вот черты лица — полное спокойствие без всякого выражения. Спокойное лицо. Это верно. Но даже больше, чем спокойное, — бездушное.

— Послушайте, мисс, — обратился он к ней. — Я не хочу вам навязываться, но должен же быть здесь кто-то, кто может сказать мне…

Он взялся за ручку и открыл дверцу, и язык у него прилип к гортани, потому что тело девушки упало на него и вниз, мимо его расширившихся, пораженных смятением глаз наземь, ударившись об асфальт с громким, почти металлическим стуком. Он ошеломленно уставился на ее поднятое к небу лицо и только тут до него дошел смысл надписи на борту грузовика: «Резник. Манекены для витрин». Он снова взглянул на ее лицо — безжизненное, с деревянным выражением, с раскрашенными щеками и ртом, с застывшей полуулыбкой, с глазами, которые были широко открыты и молчали. С глазами, которые были не больше чем два пятна на лице куклы… До него дошел юмор положения. Он улыбнулся, почесал небритый свой подбородок, затем медленно опустился — спиной по борту грузовика, пока не сел на асфальт рядом с поверженной девушкой, лежавшей, устремив незрячий свой взгляд в синее небо и на жаркий солнечный диск.

Он легонько толкнул локтем ее твердую деревянную руку, подмигнул ей и прищелкнул языком:

— Прости меня, детка, но у меня и в мыслях не было так с тобой поступить. Честно говоря… — он снова толкнул ее локтем, — меня всегда влекло к таким вот тихоням, как ты… — Он протянул руку, чтобы ущипнуть неподатливую щеку, и снова засмеялся: — Понимаешь, что я хочу сказать, а, детка?

Он поднял куклу и бережно посадил ее в кабину грузовика, оправив ей юбку на коленях. Потом захлопнул дверцу, повернулся и сделал несколько бесцельных шагов в сторону. За сетчатыми воротами лежала кольцевая главная улица, окружавшая парк. Он подошел к решетке и снова осмотрел улицу из конца в конец, не пропустив ни одного магазинчика, глядя на все с той же сосредоточенностью, словно она все-таки могла помочь ему найти признаки жизни. Но улица лежала перед ним пустынная, в магазинчиках не было ни души, и ничто не нарушало мертвого молчания дня.

Он обогнул грузовик, подошел к служебному входу в универсальный магазин и заглянул в темный холл, где штабелями, один на другом лежали обнаженные манекены. Вид их пробудил у него воспоминания о второй мировой войне, о фотографиях гор человеческих тел в газовых камерах гитлеровских концентрационных лагерей. Сходство больно ударило по нервам, и он поспешил снова выйти на грузовой двор. Уже оттуда он закричал в раскрытую дверь:

— Эй! Есть там кто-нибудь? Вы слышите меня?

Он снова подошел к грузовику и заглянул в кабину. В замке зажигания не было ключа. Он улыбнулся безжизненному лицу куклы:

— Как насчет ключа, детка? Ты, конечно, не знаешь, где он, верно ведь?

Кукла упрямо смотрела прямо перед собой через ветровое стекло…

Именно в этот момент он услышал звук. Первый звук с тех пор, как он вышел ив придорожного ресторанчика. Сначала он даже не понял, что это такое. Звук не соотносился ни с чем, что уже было ему известно. Затем он вспомнил, что это такое. Звонил телефон. Он побежал к воротам, наткнулся на сетку, пальцы его судорожно схватились за проволочные ячейки, а глаза лихорадочно шарили по улице, пока он не увидел того, что искал. Это была застекленная будка телефона напротив, в нескольких метрах от парка. Телефон все еще звонил.

Он вырвался из ворот и помчался через улицу. Задыхаясь, толкнул стеклянную дверь и едва не оторвал телефон, когда схватил трубку. Носком ноги он пнул дверь и она закрылась за ним.

— Алло! Алло! — он в отчаянии затряс трубку. — Алло! Станция? Станция!

Телефон молчал. Он помедлил, затем яростно швырнул трубку на рычаг. Вытащил из нагрудного кармана комбинезона десятицентовую монету, сунул ее в щель и подождал. И наконец, услышал первый человеческий голос — бесцветный, приторно вежливый голос телефонистки:

— Номер, который вы набрали, — сказал голос, — в списке абонентов не значится.

Теперь молодой человек рассердился. Он закричал в трубку:

— Да вы что там все — с ума посходили? Я никакого номера не набирал!..

— Проверьте набираемый вами номер и, пожалуйста, аккуратнее поворачивайте диск…

— Я не набирал номера, станция! Телефон зазвонил и я ответил… — он снова начал трясти трубку. — Станция! Послушайте меня, прошу вас! Мне только надо узнать, где это я? Вы меня поняли? Я просто хочу выяснить, где я и куда подевались люди… Станция, пожалуйста, послушайте… И снова раздался голос телефонистки — безличный, словно с другой планеты:

— Номер, который вы набрали, в списке абонентов не значится. Проверьте набираемый вами номер и, пожалуйста, аккуратнее поворачивайте диск. — Наступила длинная пауза, и тот же голос сказал: — Это запись!

Молодой человек медленно положил трубку. Вся тишина города за тонким стеклом будки навалилась теперь на него, и он почти с ужасом подумал о мертвом безмолвии над деревьями, крышами и мостовыми, безмолвии, которое только на миг было прервано словами: «Это запись!» Все, все было здесь записью. Звук, отпечатанный на воске. Образы на полотне. Декорации, расставленные по сцене. Все очень эффектно. Но вот голос — это уже просто грязная шутка…

Ну ладно — неживые вещи, беспризорные кофейники, манекены, лавки; он мог посмотреть на них, подивиться и уйти. Но человеческий голос — ему до отчаяния хотелось, чтобы этот голос принадлежал живому человеку из плоти и крови. Это нечестно, что голос был сам по себе. Нарушенное обещание… Этот голос заронил зерно страха в его мозг и рассердил его. На цепи висела телефонная книжка. Он схватил ее, раскрыл, едва не разорвав, и начал пробегать глазами страницу за страницей. Имена рябили в глазах. Абель. Бейкер. Ботсфорд. Карстэйры. Кэйтеры. Сипида…

— Так где же, где же вы, люди? — закричал он. — Где вы пропадаете? Где вы все живете? Только в этой паршивой книге?

Снова он перелистал ее страницы. Демисен. Фарверы. Грэннигэны. И так далее — до человека по фамилии Зателли, который жил на Северной Передней улице и чье имя начиналось с буквы А… Молодой человек выронил книгу. Она закачалась на своей цепи. Медленно-медленно он поднял голову и уставился на пустую улицу.

— Послушайте-ка, парни, — мягко сказал он. — А кто же присматривает за магазинами? — Стеклянные витрины молча глядели на него. — Кто присматривает за всеми этими магазинами?..

Он медленно повернулся, положил ладонь на ручку и толкнул дверь. Дверь не подалась. Он снова толкнул. Дверь даже не дрогнула. У него возникло чувство, что все, что происходит с ним, — это какой-то розыгрыш. Очень большой, сложный и ужасно несмешной розыгрыш. Он толкнул дверь еще сильнее, навалился на нее плечом, но она по-прежнему не сдвинулась ни на миллиметр.

— Ну ладно! — закричал он. — Ладно! Это очень смешная шутка. Очень смешная! Я обожаю ваш городишко. Я обожаю чувство юмора! Но теперь это уже больше не смешно! Понимаете? Теперь это грязно! Какой это умник запер меня здесь?! — Он принялся пинать, толкать, выдавливать дверь, пока ручейки пота не побежали по его лицу. Он закрыл глаза и на минутку прислонился к стеклу передохнуть и вдруг, взглянув вниз, увидел, что дверные петли торчат в его сторону. Он тихонько потянул ручку, и дверь тотчас распахнулась — немного погнутая, но она распахнулась! Он толкал ее, вместо того чтобы потянуть на себя! Потянуть — и все. Он почувствовал, что ему следует либо засмеяться, либо извиниться перед чем-то или кем-то, но, само собой, извиняться здесь было не перед кем…

Он ступил в ослепительный солнечный свет и пошел через парк к зданию, перед которым висел большой стеклянный шар с надписью: «Полиция». Он шел к зданию и улыбался. Держи курс на закон и порядок, подумал он. Больше даже, чем просто закон и порядок — здравомыслие! Может быть, здесь-то как раз он его и найдет. Если ребенку случится потеряться, мать всегда объяснит ему потом, что нужно подойти к доброму полисмену и назвать свое имя. Что ж, теперь он и есть ребенок, потерявшийся ребенок, и в мире не осталось больше никого, к кому он может обратиться. А что касается имени, то… кому-то придется сообщить это имя ему самому.

В участке было сумрачно и прохладно, большая комната делилась пополам барьером, за которым стоял стол сержанта, стул, а у дальней стены — место радиста с микрофоном и ультракоротковолновым приемопередатчиком. Решетчатая дверь направо вела в блок камер. Через калиточку в середине барьера он прошел на другую половину к микрофону, взял его в руки, осмотрел, затем ни с того ни с сего, словно это требовалось от него — тоже принять участие во всем этом розыгрыше, сказал официальным «полицейским» голосом:

— Вызываю все патрульные автомобили! Вызываю все патрульные автомобили! Неизвестный шатается вокруг участка! Чрезвычайно подозрительный парень. Возможно, хочет… — Голос его дрогнул: над столом сержанта к потолку лениво подымалась струйка дыма. Он медленно положил микрофон и подошел к столу. Большая, на четверть уже выкуренная сигара лежала в пепельнице и дымила. Он поднял ее, затем положил на место, испытывая напряжение, страх, ощущение, что кто-то постоянно подглядывает и подслушивает. Он даже резко обернулся, точно хотел застать кого-то за этим занятием.

Комната была пуста. Он отворил решетчатую дверь — она громко заскрипела — и вошел в блок камер. Камер было восемь, по четыре с каждой стороны, и все они были пусты. Через решетку последней камеры с правой стороны виднелся умывальник. Из крана бежала вода. Горячая вода — он видел пар. На полочке над раковиной лежала бритва, вся в каплях воды, и кисточка для бритья, полная пены. Он на секунду прикрыл глаза, потому что это уже было слишком. Это уже было такое… Покажите мне домовых, подумал он, или привидения, или каких-нибудь чудовищ. Покажите мне мертвецов, вышагивающих, как на параде. Пусть резкие и дикие звуки похоронного рожка раздвинут эту мертвенную тишину утра, я не боюсь ничего, только перестаньте пугать меня преувеличенной естественностью вещей! Не подсовывайте мне сигарных окурков в пепельницах и воду, льющуюся из крана, и покрытые пеной кисточки для бритья!

Они-то как раз способны потрясти человека больше, чем появление призрака…

Он медленно вошел в камеру, приблизился к раковине умывальника, протянул дрожащую руку и дотронулся до пены на кисточке. Пена была настоящая. Теплая на ощупь. Она пахла мылом. Вода потихоньку лилась в раковину. На бритве была надпись: «Жиллет», и ему вспомнилась почему-то серия передач «Вокруг света» по телевидению и футболисты нью-йоркской команды «Гиганты», выигрывающие четыре — ноль у «Кливлендских Индейцев». Но боже мой, это было, должно быть, лет десять назад! А может быть, в прошлом году? Или, возможно, этого вообще еще не было? Потому что теперь у него не стало никакой базы для отсчета, никакой отправной точки, ни даты, ни времени, ни места, на которые он мог бы опереться…

Он не услышал скрипа двери в камеру, которая медленно закрывалась за ним, до тех пор, пока не увидел на стене ее черную тень, приближающуюся сантиметр за сантиметром, медленно и неотвратимо.

У него вырвалось рыдание, и он стремглав бросился к двери, успев протиснуться в остававшуюся щель, прежде чем дверь затворилась. Какую-то секунду он постоял, прислонившись к ней, переводя дыхание, затем, пятясь, отошел и оперся о решетку противоположной камеры, пристально глядя через неширокий коридор на закрытую и запертую на замок дверь, словно это было какое-то смертоносное животное.

Что-то толкнуло его, что надо бежать. Бежать. Бежать, не жалея ног! Наружу! Быстро! Подальше отсюда! Словно кто-то нашептывал ему команду. Это слабеющий в неравной схватке мозг отдавал свой приказ сражаться — сражаться до последнего патрона! Мозг изнемогал от кошмара, от гнетущего его страха. Инстинкты молили о безопасности и спасении. Быстро, быстро отсюда! Беги! Беги! Беги!

Он уже был снаружи, на солнце, мчался через улицу, споткнулся о кромку тротуара, исцарапался о живую изгородь, когда врезался в нее. Перебравшись через кусты, он кинулся дальше, в парк, и все бежал, бежал, бежал… Перед ним выросло школьное здание со скульптурой перед фронтоном. Инерция движения вынесла его на ступени постамента, и только здесь он пришел в себя, обнимая металлическую ногу какого-то застывшего в героической позе мужа науки, погибшего в 1911 году: бронзовый, он возвышался темным силуэтом на фоне яркого синего неба… Молодой человек заплакал. Он одним взглядом вобрал в себя все эти магазины, кинотеатр, наконец, статую и всю эту неимоверную тишину и закричал сквозь слезы:

— Люди, где же вы? Пожалуйста, богом вас молю, скажите мне… люди, где вы?…

Было уже за полдень. Он сидел на кромке тротуара и смотрел на свою тень и на другие тени вокруг. Маркиза над витриной лавки, стойка с надписью: «Остановка автобуса», фонарный столб — все превращалось под солнцем в плоские бесформенные пятна, перечеркивающие тротуар. Он тяжело поднялся на ноги, бегло взглянул на стойку автобусной остановки и стал смотреть вдоль улицы, словно надеясь в глубине сердца и не веря самому себе, что вот сейчас подойдет огромный красный автобус, откроются его двери и толпа людей сразу заполнит пустынные тротуары. Люди. Вот кого ему хотелось увидеть. Людей, таких же, как он сам…

Тишина росла и росла весь день. Она превратилась в сущность, в бытие, давила на него, стала настойчивой, горячей, похожей на душный комок шерсти, вызывающей зуд субстанцией, окружающей его со всех сторон, укрывшей его, и он потел, задыхался и корчился под этим пологом, мечтая только об одном — как бы сбросить его с себя и выбраться наружу.

Он медленно двинулся вдоль главной улицы — в четырнадцатый или даже в пятнадцатый раз с утра. Он шагал мимо знакомых уже лавочек, заглядывая в знакомые двери, но все оставалось по-прежнему. Прилавки, товары — все пустынное, мертвое.

В четвертый раз после полудня он завернул в банк и, тоже в четвертый раз, прошел в клетушки кассиров, пригоршнями расшвыривая деньги. В одно из таких посещений он прикурил сигарету от стодолларовой бумажки и хохотал, как сумасшедший, глядя на огонек, съедающий банкноту, пока, внезапно бросив ее, полусгоревшую, на пол, не почувствовал, что у него больше нет сил смеяться. Ну хорошо, такие времена настали, что парень может себе позволить спалить сто долларов на прикурку, — и что из этого?…

Он вышел из банка, пересек улицу и направился к аптеке. Надписи, приклеенные к стеклам витрины, объявляли распродажу «два на один» — любые две вещи на доллар. С другого конца улицы донесся голос церковных колоколов, звук больно хлестнул его по нервам: он распластался, раскинув руки, по стене аптеки, глядя безумными глазами в сторону, откуда доносился звон, пока до него не дошло, что это такое.

Он вошел в аптеку. Внутри это была просторная квадратная комната, по всем четырем сторонам которой тянулась высокая стойка, а стены закрыты рядами полок со всевозможными стеклянными посудинами. В глубине был расположен большой, с зеркалом позади, прилавок для продажи газированной воды, весь заклеенный рекламами напитков. Он остановился возле табачного отдела, выбрал себе дорогую сигару, снял с нее чехольчик и понюхал.

— Хорошая сигара — вот чего не хватает в этой стране, — заявил он вслух на пути к прилавку с газировкой. — Хорошей сигары. Парочки хороших сигар. И двоих людей, чтобы их выкурить…

Он осторожно поместил сигару в нагрудный карман и зашел за прилавок. Оттуда он обвел взглядом все помещение, пустые будочки для прослушивания пластинок. И ощутил безмятежность этого места, совершенно несовместимую с его предназначением. Эта комната служила для того, чтобы в ней действовали: она почти готова была пробудиться, ожить, но это никак не получалось…

Высокие контейнеры с мороженым стояли за прилавком. Он взял совок, а с полки возле зеркала снял стеклянное блюдце и положил в него две огромные порции. Облил мороженое сиропом, посыпал орехами, добавил вишенку и немного взбитых сливок.

Потом поднял взгляд и спросил:

— Ну, как — никто не хочет? Специальная воскресная — ну, кто храбрый? — Он помолчал и прислушался к мертвой тишине. — Никто, значит? Ладно…

Он набрал полную ложку мороженого вместе с вишней и со сливками, положил все это в рот и едва глаза не зажмурил от удовольствия. В первый раз за все это время он увидел свое отражение в зеркале и нисколько не удивился. Лицо в зеркале было смутно знакомо; это не было лицо красавца, но и неприятным его тоже нельзя было назвать. И молодое, подумал он. Совсем молодое. Лицо человека, которому до тридцати еще жить да жить. Может быть, ему двадцать пять или двадцать шесть — никак не больше. Он внимательно рассматривал свое отражение.

— Прости меня, старина, — обратился он к зеркалу, — но я никак не могу вспомнить твоего имени. Лицо вроде и знакомо, но имя — убей, не помню.

Он набрал еще одну ложку, покатал мороженое на языке, пока оно не растаяло, проглотил, все время наблюдая за этими манипуляциями в зеркале, непринужденно сделал жест ложкой в сторону отражения:

— Я расскажу тебе, в какую беду я влип. Меня мучает кошмар, а проснуться никак не могу. Ты его часть. И ты, и это мороженое, и вот эта сигара. Полицейский участок, и та будка с телефоном… и та кукла в кабине, — он опустил взгляд в блюдце с мороженым, потом обвел глазами аптеку и снова посмотрел на свое отражение. — Весь этот дурацкий городишко — где бы он ни был и чем бы он ни был… — он наклонил голову набок, припомнив внезапно что-то, и улыбнулся своему отражению: — Только что вспомнил одну штуку. Это Скрудж тогда сказал. Помнишь Скруджа, старого товарища Эбенезера Скруджа? Он это выложил привидению — Джекобу Марли: «Ты, может быть, и всего-то непереваренный желудком кусок мяса или капля горчицы. А то крошка сыра или кусочек сырой картофелины… Словом, от тебя не так отдает могилой, как подливой».

Он положил теперь совок на стойку и отодвинул от себя блюдце с мороженым.

— Понял? Вот и ты тоже такой. Вы все такие. Ты — то, чем я вчера поужинал. — Улыбка исчезла с его лица. Что-то напряженное пробилось и в голосе: — Но теперь я понял. Понял! Я хочу проснуться! — Он повернулся от зеркала к комнате, к пустым будкам для прослушивания записей. — Если уж я не могу проснуться, то тогда надо найти кого-то, с кем можно поговорить. Уж это-то я просто обязан сделать. Надо найти кого-то, с кем я смогу поговорить!..

Только тут он обратил внимание на картонку, стоящую на прилавке. Это был календарный план баскетбольных игр команды карсвиллской средней школы, объявлявший, что 15 сентября состоится матч между карсвиллцами и школьной командой из Коринфа. 21 сентября Карсвилл должен был играть с Лидевиллом. В декабре должны были состояться игры с командами еще шести или семи школ — все это объявлялось вполне официально на большом листе картона.

— Я, должно быть, парень с богатым воображением, — произнес молодой человек. — С очень, очень богатым воображением. Все до последней мелочи продумываю. До последней мелочи…

Он вышел из-за стойки с газировкой и, перейдя комнату, очутился возле нескольких вращающихся этажерок с карманными изданиями. Здесь все больше были книги про убийства, представленные на обложках полуголыми блондинками, с такими заголовками, как, например, «Смерть приходит в публичный дом», рядом стояли дешевые перепечатки известных детективов и книг ужасов. Какая-то поделка под названием «Безумней некуда», с обложки ее улыбалась рожа полуидиота и крупно была выведена рекламная фраза: «Альфред Нойман говорит: „Чего еще! Буду я ломать голову!..“» Некоторые книги были как будто знакомы. Огоньками узнавания вспыхивали в его мозгу отрывки сюжетов, имена и характеры действующих лиц. Проходя мимо этажерок, он рассеянно крутнул одну. Она заскрипела, повернулась, и заголовки, рисунки, обложки пестрым калейдоскопом замелькали перед глазами, пока он не увидел книжку, которая заставила его обеими руками схватиться за полку, чтобы остановить ее вращение.

На обложке этой книги была изображена пустыня без конца и края, в самом центре которой, подавленная окружающим пространством, виднелась крохотная человеческая фигурка: воздев руки в мольбе, человек смотрел в небо. На горизонте едва прорисовывалась низкая горная гряда, а из-за вершин словно бы всходила единственная строчка заголовка — «Последний человек на Земле».

Он глаз не мог оторвать от этой фразы, чувствуя, как изображение сливается с чем-то в его мозгу. «Последний человек на Земле». Был в этих словах какой-то особенный смысл — что-то необыкновенно важное, что-то такое, что внезапно заставило его задохнуться и крутнуть полку так, что странное название немедленно унеслось с глаз долой по пестрой, разноцветной орбите.

Но когда витрина замедлила свое вращение, обложка снова очутилась перед его глазами, отчетливая и яркая, и только теперь он понял, что их полным-полно здесь, книг с этим названием. Множество книг про последнего человека на Земле. Ряд за рядом стояли крошечные фигурки людей с простертыми руками, вокруг каждого из них расстилалась пустыня, и каждая обложка успевала сказать об этом молодому человеку, по мере того как витрина вращалась все медленнее и медленнее и, наконец, остановилась совсем.

Он, пятясь, отошел от книг, не в силах оторвать от них взгляда, и все так же, пятясь, дошел до входной двери, где мельком увидел свое отражение в зеркале — на него смотрел парень с побелевшим лицом, стоящий в проеме входа в аптеку, — усталый, одинокий, отчаявшийся и испуганный.

Он вышел, приходя понемногу в себя, хотя и тело и мозг все еще не могли успокоиться. Дойдя до середины мостовой, он остановился и стал оглядываться, оглядываться, поворачиваясь во все стороны, поворачиваясь, поворачиваясь…

Внезапно он закричал:

— Эй? Эй! Эй, кто-нибудь?… Кто-нибудь видит меня?… Слышит меня? Эй!

Почти тотчас пришел ответ. Басовые, мелодичные голоса церковных колоколов поведали ему, что время катится к вечеру. Пять раз прозвонили они и смолкли. Эхо еще звучало недолго, но потом и оно затихло. Молодой человек снова побрел по улице мимо знакомых магазинчиков, не замечая их. Глаза его были широко раскрыты, но он ничего не видел. Он все думал и думал о названии книги — «Последний человек на Земле»; с ним происходило что-то непонятное. Ощущение было такое, словно, вызывая тошноту, по пищеводу проходил непрожеванный кусок, холодный и тяжелый, как свинец. «Последний человек на Земле». Рисунок и слова с пугающей ясностью отпечатались в его сознании. Ничтожная фигурка, одиноко стоящая среди пустыни с простертыми руками. Едва различимая, одинокая фигурка, чья судьба огромными буквами написана на небе, по вершинам гор — последний человек на Земле…

Он шел к парку и все не мог избавиться от наваждения рисунка и слов. Солнце выглядело бледнее и словно отдалилось, оно уже направлялось на покой, но он не замечал этого…

Наступила ночь. Он сидел на скамейке в парке, неподалеку от скульптуры, перед фасадом школы. Палочкой на песке он сам с собой играл в крестики и нолики, выигрывая игру за игрой и затирая каждую победу подошвой ботинка, чтобы начать сызнова. В небольшом ресторанчике еще раньше, вечером, он сварганил себе сандвич. Потом обошел залы универсального магазина и магазина Вулворта, где все продавалось не дороже пяти долларов десяти центов. Он побывал в школе, прошелся по пустым классам и с трудом подавил в себе желание написать на доске неприличное слово. Все что угодно — только бы встряхнуть это болото, расшевелить его, бросить ему вызов. Все что угодно — лишь бы сорвать этот фасад реальности. Он был убежден, что это только фасад. Он твердо верил, что это всего-навсего тонкий покров над ненастоящим, оболочка сна; о, если бы он был в состоянии сорвать эту шелуху и обнаружить, что же там, под ней! — но это было ему неподвластно.

Отблеск света упал ему на руку. Пораженный, он поднял взгляд. Уличные фонари зажигались целыми шпалерами, вслед за ними стали вспыхивать и фонари в парке. Один за другим загорались огни по всему городу. Фонари. Витрины магазинов. Потом ярко замигала реклама над входом в кинотеатр. Он поднялся со скамьи и, подойдя к кинотеатру, остановился около автоматической кассы. Из щели торчал билет. Он сунул его в нагрудный карман и уже хотел было пройти внутрь, когда увидел рекламный плакат фильма, идущего сегодня вечером. На плакате крупным планом лицо летчика военно-воздушных сил, профиль, обращенный к небу, где неслось звено реактивных самолетов.

Молодой человек сделал шаг к плакату. Медленно и как бы сами по себе его пальцы тронули комбинезон, который был на нем, и постепенно между ним и летчиком на плакате стал вырастать мост; они были одинаково одеты. Комбинезоны невозможно было отличить. Он заволновался, и усталость как рукой сняло; он испытывал подъем, граничащий с ликованием. Он протянул руку и потрогал плакат. Затем быстро обернулся, окинул взглядом пустынную улицу и сказал вслух:

— Я из военно-воздушных сил! Это совершенно точно. Я из военно-воздушных сил. Я из военно-воздушных сил… Все правильно! Я вспомнил.

Ниточка от всего этого безумия, этого запутанного клубка была слишком тонка, но все-таки это было уже что-то и, ухватившись за нее, он мог анализировать. Путеводная нить. Первая. Единственная.

— Я в военно-воздушных силах! — кричал он, входя в кинотеатр. — Я в военно-воздушных силах! — Его голос гулко звучал в пустом вестибюле. — Эй, кто-нибудь, все вы, любой из вас — слышите? Я из военно-воздушных сил!..

Он продолжал кричать и в зале, слова взрывали тишину, метались над бесконечными рядами пустых кресел, разбиваясь о гигантский белый, застывший экран.

Он опустился в одно из кресел, испарина покрывала все его тело. Полез за платком, вытащил его, отер лицо. Отросшая щетина на подбородке кололась, но это был вздор, пустяк по сравнению с той тысячью дверей в его подсознании, которые, казалось, вот-вот должны были распахнуться настежь.

— Военно-воздушные силы, — теперь уже спокойно твердил он, — военно-воздушные силы. Что же это такое? Что же это такое — военно-воздушные силы? — Он вскинул голову. — Может быть, была бомба? Может, это самое и есть? Должно быть, так оно и было. Бомба… — он замолчал, качая головой. — Но если бомба, то все было бы разрушено. А ведь все целехонько. Как же это могло случиться, что…

Огни в зале померкли, и сильный конус света откуда-то сзади, из будки механиков, внезапно рванулся над креслами и уперся в белый экран. Грянула музыка — громкая, трубная военная музыка, и на экране по взлетно-посадочной полосе понесся, набирая скорость, и с ревом взмыл над его головой бомбардировщик «В-52». Их было еще несколько штук, этих «В-52», и теперь все они плыли в воздухе, целое звено, оставляя за собой широкие шлейфы инверсионного следа…

Молодой человек вскочил, не веря своим глазам: да, луч света начинался в маленьком мигающем окошечке высоко над балконом.

— Эй! — закричал он что было сил. — Кто там крутит картину? Ведь должен же кто-то крутить эту проклятую картину! Эй! Вы видите меня? Я здесь, внизу! Эй, кто бы там ее ни показывал, посмотрите, — я здесь, внизу!

Он сломя голову рванулся вверх по проходу, выбежал в вестибюль и помчался по лестницам на балкон. Спотыкаясь в темных рядах, он несколько раз упал и, наконец, полез прямо через спинки кресел, прыгая с одного сиденья на другое, полез к маленькому яркому окошку в задней стене. Он прижал к нему лицо, уставившись прямо в нестерпимо белое сияние. Свет отбросил его назад, задыхающегося, мгновенно ослепшего.

Когда зрение снова вернулось, он заметил в стене еще одно окошко, повыше первого. Он подпрыгнул и успел окинуть взглядом пустую комнату, гигантские проекторы и сложенные аккуратными столбиками коробки с лентой. До него смутно доносились голоса с экрана, громкие голоса великанов, их звуки наполняли зал кинотеатра. Он снова подпрыгнул, чтобы заглянуть в будку, и в короткое мгновение неравной схватки с земным притяжением опять увидел пустую комнату, плавно работающий аппарат, расслышал даже его мягкий гул, доносящийся сюда через стекло окошка.

Но, стоя на полу, он уже знал, что там никого нет. Проектор работал сам. Картина сама себя показывала. Здесь тоже все было, как в городе. Машины, вещи — все были сами по себе. Он подался назад, ударился о спинку последнего ряда, потерял равновесие и свалился вниз головой на пол…

Один за другим на экране сменялись кадры, и конус света менял свою интенсивность. Прозвучал диалог, потом заиграла музыка и гулко разнеслась по всему залу. Голоса великанов. Рев оркестра в миллион труб. И что-то в молодом человеке сломалось. Заповедное отделение в далекой глубине мозга, куда человек прячет свои страхи, где он держит их подавленными, контролирует их и приказывает им, это отделение взорвалось и страх хлынул в мозг, затопил нервы в мускулы, кошмар вырвался наружу в открытом неповиновении.

Он с трудом поднялся на ноги, задыхаясь, перемежая рыдания криками. Побежал вниз, миновал балконную дверь и помчался по лестнице в вестибюль.

Он был уже на последней ступеньке, когда увидел того, другого. Какой-то человек приближался к нему как раз с противоположной стороны вестибюля по лестнице, которой он прежде не заметил. Он даже не разглядел его как следует, да и не пытался. Он просто рванулся к нему, туманно осознав, что и тот, другой тоже бросился ему навстречу. В те короткие мгновения, которые потребовались, чтобы пересечь вестибюль, в нем жила только одна мысль: добежать до этого другого, притронуться к нему, удержать его. Следовать за ним, куда бы тот ни шел! Из этого здания, подальше от этих улиц, прочь из города, потому что теперь он уже твердо знал — ему нужно поскорее убираться отсюда.

Именно эта мысль звенела в его мозгу, когда он врезался в зеркало — зеркало во всю стену, что висело напротив лестницы. Он ударился о стекло со всей силой своих шестидесяти восьми килограммов, помноженных на инерцию безумного бега. Казалось, будто зеркало разорвалось на тысячу серебряных брызг. Он очнулся на полу и, подняв взгляд, увидел кусочки своего отражения в маленьких осколках, которые еще держались в раме. Целая, должно быть, сотня молодых людей отражалась в этих жалких осколках, и все они, порезанные и оглушенные, лежали на полу вестибюля, тупо глядя на остатки зеркала. Он неловко поднялся и, шатаясь как пьяный, вывалился на улицу.

На улице было темно и мглисто: мокрые мостовые блестели. Фонари, словно обернуты белесой ватой тумана, и каждый из них походил на бледную луну, висящую среди испарений. Он неловко побежал — сначала по тротуарам, потом наискосок через улицу. Споткнувшись о рейки стоянки для велосипедов, он упал лицом на асфальт, но тотчас же снова вскочил, продолжая свой безумный и бесцельный, отчаянный бег по прямой, бег в никуда. Около аптеки он снова споткнулся, на этот раз о кромку тротуара, и опять упал плашмя, и на мгновение ему пришла в голову посторонняя мысль — он, оказывается, еще может ощущать боль, ослепляющую, острую боль. Но мысль мелькнула и пропала. Он ладонями оттолкнулся от тротуара, с усилием поднялся и затем упал, перевернувшись на спину.

С минуту он лежал так, сомкнув веки. Затем открыл глава. Кошмар стучался в его голову и настойчиво спрашивал позволения войти, льдины плыли над его телом. Он закричал: на него смотрел глаз. Гигантский глаз, размером больше, чем вся верхняя часть человеческого тела. Немигающий, холодный глаз пялился на него, и даже безумный крик не мог закрыть этот глаз, даже когда, барахтаясь в темноте, он снова поднялся на ноги и побежал в обратном направлении, к парку. Он весь был как звук сирены, принявший человеческий облик и теперь исчезающий во тьме. Вслед ему все смотрел и смотрел большой раскрашенный глаз с витрины магазина оптики — холодный, нечеловеческий, немигающий.

Он опять упал, успев на этот раз схватиться за фонарный столб. На столбе его пальцы нащупали какую-то панель с кнопкой, нащупали, ухватились за нее и начали нажимать кнопку, снова и снова.

Над панелью была надпись: «Для включения зеленого — нажать».[8] Он не видел этой надписи. И знал одно — он должен нажимать кнопку, и он делал это, в то время как светофор над перекрестком вспыхивал красным, желтым, зеленым — и опять, и опять, повинуясь окровавленным пальцам молодого человека, который все давил и давил на кнопку и стонал почти шепотом, едва слышно, снова и снова:

— Пожалуйста… пожалуйста… кто-нибудь…, помогите мне… Помогите мне, кто-нибудь… пожалуйста… пожалуйста… О, господи, боже мой… кто-нибудь… помогите мне! Разве никто не поможет мне… Разве никто не придет… Кто-нибудь слышит меня?..

…Контрольная комната была погружена во тьму, и фигуры мужчин в военной форме проглядывались только силуэтами в тусклом свете, идущем от небольшого экрана, на котором было видно лицо и верхняя часть туловища сержанта Майка Ферриса, совсем еще молодого человека в комбинезоне; он все нажимал и нажимал кнопку в правой части экрана. Голос Ферриса раздавался в темноте контрольной комнаты, взывая о помощи, упрашивая послушать его, показаться ему. Это был всхлипывающий, умоляющий, просительный голос человека, который уже не владел собой; его то понижающуюся, то повышающуюся интонацию было почему-то неловко слушать — должно быть, так же неловко подслушивать под дверью, прижав ухо к замочной скважине.

Бригадный генерал поднялся со стула. Скованное напряжением лицо его выдавало утомительные часы продолжительной сосредоточенности. По глазам было видно, что он, вне всякого сомнения, встревожен состоянием человека на экране. Тем не менее, когда он отдал команду, собственный его голос звучал твердо и начальственно:

— Прекрасно! Отметьте время и извлекайте его оттуда!

Полковник, сидевший справа от генерала, протянул руку, нажал кнопку и проговорил в укрепленный на консоли микрофон:

— Немедленно прекратить эксперимент!

Внутри просторного, с высоким потолком ангара несколько человек, словно пружиной подброшенные, побежали к Прямоугольному металлическому контейнеру, который скучно стоял в самом центре помещения. Распахнулись стальные двери. Два унтер-офицера в сопровождении врача в форме офицера ВВС быстро прошли внутрь. Они осторожно сняли с тела сержанта Ферриса провода и электроды. Руки доктора пробежались по запястью лежащего перед ним человека, затем он поднял веки сержанта и заглянул в расширенные зрачки. Приложив ухо к груди Майка, он прислушался к гулкому биению утомленного сердца. Затем Ферриса осторожно подняли с его ложа и переложили на носилки.

Доктор подошел к генералу, который, стоя в окружении своей свиты, неотрывно смотрел через пространство ангара на тело, распростертое на носилках.

— С ним все в порядке, сэр, — сказал доктор. — Сознание несколько затуманено, но реакции уже нормальные.

Генерал кивнул:

— Могу я его видеть?

Врач ответил молчаливым наклоном головы, и восемь человек в форме двинулись через ангар к носилкам, звонко клацая подковками ботинок по бетону пола. У каждого на левом плече была нашивка, удостоверяющая, что ее владелец — сотрудник Управления космических исследований ВВС США. Они подошли к носилкам, и генерал наклонился, чтобы заглянуть в лицо сержанту.

Глаза Ферриса были уже открыты. Он повернул голову — посмотреть на генерала, и улыбнулся едва заметной улыбкой. Изнуренный, бледный, небритый. Страдание, обособленность, невзгоды долгих часов одиночного заключения в металлическом ящике наложили отпечаток на его лицо и на выражение глаз.

Генералу был знаком этот взгляд — хотя он и не знал Ферриса, — неизменно он появлялся у каждого раненого, когда проходил шок. Он не был знаком о Феррисом лично, если не считать тех шестидесяти страниц на машинке из досье да этого человека, которые он пристальнейшим образом изучил перед экспериментом. Но теперь он понял, что знает сержанта. Около двух недель он наблюдал его на маленьком экране, почти вплотную, много ближе, чем кому-либо когда-нибудь приходилось наблюдать человеческое существо в таком состоянии.

Генерал наказал себе не забыть, что сержанту следует дать за это медаль. Он перенес такое, чего не выпадало на долю еще ни одному человеку. Двести восемьдесят четыре часа он находился в одиночестве — учебный полет на Луну, включавший почти все психологические ситуации, с которыми может встретиться в таком полете человек, в точности воспроизведенные в металлическом ящике размерами два метра на полтора. Провода и электроды показали полную картину того, каково будет физическое состояние космического путешественника. С их помощью были зафиксированы его дыхание, деятельность сердца, кровяное давление. Помимо этого, что было самым важным, они дали детальное представление о том, где находится та грань, за которой ломается человеческое «я», грань, где человек уступает одиночеству и пытается вырваться из него. Именно в этот момент сержант Майк Феррис и нажал кнопку внутри своей тесной металлической камеры.

Принужденная улыбка появилась на лице генерала, когда он наклонился над носилками.

— Как дела, сержант? — осведомился он. — Чувствуете себя лучше?

— Много лучше, сэр, — кивнул Феррис. — Благодарю вас, сэр.

После небольшой паузы генерал снова обратился к нему:

— Феррис, — сказал он, — на что это было похоже? Где вы, по-вашему, были?

Прежде чем ответить, сержант некоторое время размышлял, глядя в высокий потолок ангара.

— В городе, сэр, — тихо ответил он. — В городе без людей… там никого не было, никого. Я не хотел бы снова туда вернуться. — Он повернул голову к генералу; — Что со мной стряслось, сэр? Умопомрачение — или что?

Генерал кивнул доктору.

— Просто своего рода бред, зародившийся в вашем же мозгу, сержант, — мягко проговорил тот. — Понимаете, мы можем кормить человека концентрированной пищей. Мы умеем обогащать его кровь кислородом и выводить из организма шлаки. Мы можем снабдить его книжками, чтобы он мог отдохнуть, и в то же время, чтобы занять его мозг…

В полном молчании собравшиеся вокруг носилок слушали доктора.

— …Но есть одна потребность, которую мы не научились удовлетворять искусственным путем, — продолжал тот. — А это одна из самых основных потребностей человека. Голод по общению с себе подобными. Барьер, который мы пока еще не знаем, как преодолеть. Барьер одиночества…

Четверо санитаров подняли носилки с Феррисом и двинулись к гигантским воротам в противоположной стене пустого ангара. Затем его вынесли в ночь, где уже ждала машина скорой помощи. Феррис взглянул вверх, на огромный диск Луны и подумал про себя, что в следующий раз все будет по-настоящему. Уже не ящик в ангаре, а… Но он слишком устал, чтобы продолжить эту мысль.

Санитары осторожно подняли носилки и уже вдвигали их в машину, когда Феррис совершенно случайно дотронулся до своего нагрудного кармана. Пальцы нащупали под тканью какой-то твердый предмет, и он вытащил его. Дверцы скорой помощи закрылись: тишина и полумрак сомкнулись над ним. Феррис услышал, как завелся мотор, почувствовал, как пришли в движение колеса машины, но он слишком устал, чтобы анализировать — что же это такое держали его пальцы на расстоянии вытянутой руки от глаз.

Просто билет в кино — только и всего. Билет в маленький кинотеатр в пустом городе.

Звук мотора скорой помощи усыплял, мягко бегущие колеса заставили его закрыть глаза, но билет он крепко зажал в кулаке. Утром ему придется задать себе несколько вопросов. Утром он соберет вместе несколько разрозненных кусков невероятного сна и действительности. Но все это будет утром. Сейчас Майк Феррис чувствовал себя слишком усталым.

Перевод с английского Е. Кубичева

Об авторе

Род Серлинг, по мнению американских литературоведов, входит в первый десяток наиболее популярных писателей-фантастов США — вместе с Брэдбери, Шекли, Азимовым, Воннегутом. В основе столь высокой оценки лежит, естественно, в первую очередь литературное мастерство, богатейшее воображение и четкая гражданская позиция писателя, выступающего против засилья военно-промышленного комплекса США и против агрессии в Индокитае. Популярность его среди молодого поколения Америки подкрепляется еще и тем, что вот уже не первый год Р. Серлинг ведет регулярную телевизионную передачу «Истории Сумеречной Зоны» — по мотивам своих научно-фантастических рассказов. Советскому читателю Род Серлинг известен только по двум рассказам — «Можно дойти пешком» (журнал «Искатель» № 6, 1968 г.) и «Когда спящие пробуждаются» («Смена» № 3, 1970 г.).

Р. Серлингу 46 лет, он сражался в рядах армии США в Европе во время второй мировой войны. Писатель живет постоянно в Калифорнии.

Гюнтер Крупкат

ОСТРОВ СТРАХА

Фантастический рассказ

Я отнюдь не был в восторге от миссии, возложенной на меня Всемирным Исследовательским Советом. От имени высочайшего научного гремиума я должен был запретить профессору Деменсу его дальнейшие опыты с аутогонами. Конечно, его могли бы известить о решении по видеофону, если бы… Вот именно, если бы! С этого все и началось. Ни один из способов установить связь с профессором не достиг цели. Никто не знал, что с ним произошло и жив ли он вообще.

С некоторых пор о Деменсе и его эксперименте, которому с упорством одержимого он посвятил себя целиком, стали ходить странные слухи. Поговаривали, что якобы в Деменсии, выбранной им лично резервации, что-то не все в порядке, что жителям окрестностей докучают аутогоны.

Так я оказался на пути в Деменсию, и теперь мы летели на малой высоте над западно-австралийским побережьем. Полет на гравиплане поистине чудесен. Машина мчится беззвучно, ей не страшны порывы ветра. Она парит, подымается и опускается, как облачко в тихом летнем небе.

В глубь суши тянется скрэб — дикие заросли акации и эвкалиптов. Временами среди зарослей виднеются пересохшие русла рек. Куда ни глянь, ничего живого — ни человека, ни зверя. Внезапно посреди этого пыльно-зеленого растительного ковра выросла гряда известняковых скал. Издали она была похожа на груду белых костей. Среди высохшего кустарника виднелось приземистое полуразрушенное здание. Земля вокруг него усеяна обломками. И это все, что осталось от Деменсии? Дальше к югу на берегу реки обозначилось большое ржаво-коричневое пятно. Это бокситовые рудники, единственное, кроме Деменсии, обитаемое место на многие мили вокруг. Я попросил посадить гравиплан именно там.

Едва машина приземлилась, как нам навстречу ринулся какой-то человек.

— Что вам надо? — накинулся он на меня. — Может, вы еще привезли этих дьявольских штучек?

Выражение моего лица отчетливо говорило, что он обратился не по адресу. Человек сразу изменил тон.

— Я здесь главный инженер. Простите за грубость. Но я по горло сыт этими чудовищами. С меня хватит!

— Меня зовут Гуман, уполномоченный Всемирного Исследовательского Совета. Расскажите, что здесь происходит?

— Могу вам сказать, что творятся более чем странные вещи. — Инженер вытер лоб. Было тридцать пять Цельсия в тени. — Поначалу мы не очень ощущали соседство этого сумасшедшего профессора с его опытами. Но несколько недель назад появились эти… эти ауто…

— Аутогоны. Киберы первого порядка.

— Пусть так. Короче, они появились вблизи рудников и стали рыскать повсюду. Однажды утром я заметил, что не хватает трех сервороботов. В следующую ночь пропало пять. И пошло. На рудниках работало двести служебных роботов. Это специально запрограммированные, исключительно надежные автоматы. За последнее время я лишился пятидесяти! Все дальнейшее производство под вопросом. Мне не хотят больше доставлять пополнение.

— А что все-таки случилось с этими пятьюдесятью? Их переманили?

— Какое там! Проклятые бестии из Деменсии выкрали их, раскололи, как орехи, и вытащили все, что им было нужно. Мое терпение лопнуло. В конце концов пусть этот проклятый Деменс держит своих аутогонов на привязи. Кроме того, он должен ответить за убытки. Но посланные мной люди не дошли до Деменса. Чудовища преградили им дорогу.

Между тем разбой продолжался. Мне ничего не оставалось, как прибегнуть к самообороне. Мы подкараулили банду и с ходу обстреляли ее из нейтринных пистолетов. Думаете, это что-нибудь дало? Ничуть! Наоборот, парни стали агрессивнее, и мы проиграли. Ведь у них реакция быстрее, чем у людей… С тех пор мы больше не уверены в своей безопасности. Одного из нас эти чудовища хотели распотрошить, как робота. Ужасно, скажу вам! Вы же знаете, что сохранение жизни каждого человека, каждого живого существа есть высшая заповедь. Но такой одичавший монстр может просто не обратить внимания на подобную мелочь. Нет, этому не бывать! Деменс ответит за все!

Инженер производил впечатление вспыльчивого человека, способного к преувеличениям. Но не приходилось сомневаться и в разбойничьих выходках аутогонов. Вероятно, все дело здесь было в ошибке при программировании.

— Деменс даже после этих инцидентов ничего не давал о себе знать? — спросил я.

— Ни разу, — заверил инженер. — А вы уверены, что он вообще еще там, наверху? Кажется, его собственные создания загнали профессора ко всем чертям. И это не удивительно после того, что мы пережили.

Я вспомнил опустошенный дом на вершине хребта, и меня охватило предчувствие беды.

— Мы позаботимся о профессоре, — сказал я, — и проследим, чтобы аутогоны больше не причиняли вам вред.

— Вы действительно собираетесь в Деменсию?!

— Разумеется. Мне это поручено.

Гравиплан оторвался от земли и взял курс на север. Нужно было еще раз облететь резервацию, чтобы разыскать убежище профессора. Я не думал, что он обосновался в руинах, и хотел наткнуться на него, избежав встречи с бродячими аутогонами. Если уж они нападали на обычных роботов, можно не сомневаться, что их заинтересует и наш гравиплан. А это никак не входило в мои расчеты.

Итак, у меня были все основания для беспокойства, и не только после разговора с инженером. Я хорошо знал Илифоруса Деменса. Мы не раз ожесточенно спорили друг с другом. Он имел три докторские степени и ни одной гонорис кауза. Физиолог поначалу, Деменс стал впоследствии инженером-механиком, потом учился на факультете кибернетики. Бесспорно, он был умен, но странен и полностью находился в плену идей, характерных для так называемых механистов. Их представления о мире сверхразумных роботов попросту абсурдны. Механисты считали, что человек лишь временно высшая форма живой материи и сам, как биологический автомат, согласно неизменяемым законам эволюции, создаст мир идеальных машин, чтобы затем исчезнуть как разновидность рода. Ложный, бессмысленный и опасный вывод, против которого я, где только мог, решительно выступал. И возможно, мои споры с Деменсом побудили его на проведение в жизнь своих опасных замыслов.

Однажды он исчез. Никто не знал, где он. А я тотчас предположил, что старый упрямец намеревается доказать справедливость своей теории, не думая о том, что этим доставит, возможно, величайшие хлопоты и нам, и самому себе. Когда начали просачиваться слухи о его эксперименте, я рекомендовал Исследовательскому Совету тотчас же вмешаться. Но там сослались на свободу науки и решили подождать.

…Гравиплан парил над Деменсией. Мы пытались увидеть аутогонов, но тщетно. Следов присутствия Деменса тоже не было. Мы долго кружили над домом. Ни малейшего признака жизни. Это запустение подавляло, и я все еще медлил с посадкой, боясь угодить в западню. Аутогоны как высокоразвитые киберы способны на любую хитрость, чтобы заполучить предполагаемого врага. Но где мог быть Деменс? Неужели он действительно покинул область эксперимента? Это невероятно. Деменс не из тех, кто отказывается от того, что затеяно.

Наша машина спустилась еще ниже. Солнце уже клонилось к горизонту, тени стали длиннее. Необходимо отыскать Деменса до наступления темноты, ведь привлекать внимание аутогонов светом прожектора было бы неразумно и опасно. Под нами, увеличиваясь в размерах, проплывала плоская вершина скалы с отвесно падающими стенками. Мы уже не раз летали над этим местом, но не так низко. Вдруг мы увидели человека, возбужденно подававшего нам какие-то знаки. Это мог быть только Деменс. На вершине хватало места для посадки. Когда мы сели, Деменс, шатаясь, направился к гравиплану. Он никогда не был представительным мужчиной, но сейчас походил на опустившегося, изможденного старика. Выцветшие спутанные волосы свисали на заострившееся лицо, изорванный грязный костюм по цвету почти не отличался от известняка. Под распахнутой рубашкой была видна натянувшаяся на ребрах загорелая кожа. Неизменным оставался только фанатический блеск его глаз, чуть померкший в тот момент, когда он увидел меня, своего старого противника. Он не приветствовал нас как спасителей, словами радости и благодарности, чего следовало бы ожидать в его положении, а воскликнул торжествующе:

— Эксперимент удался, Гуман!

— Мне тоже так показалось, — ответил я сдержанно. — Где вы, собственно, обитаете?

Он кивнул на плоскую выемку в скале. Там из нескольких слоев жесткого хвороста было устроено ложе, над которым возвышался навес от солнца, сооруженный из брезента и колючих веток.

— Да, мой милый, все прошло именно так, как я предусмотрел. Я расскажу вам о ходе эксперимента с самого начала. Но прежде один вопрос: нет ли у вас случайно чего-нибудь съестного?

Я пригласил его в кабину и стал угощать всем, чем была богата наша бортовая кухня. Он проглатывал это, забыв о необходимости пережевывать пищу. Я терпеливо ждал.

— Когда вы в последний раз ели что-нибудь существенное, Деменс?

— Восемь дней назад. — Он вытер губы тыльной стороной ладони. — А потом только кору эвкалиптов. Знаете, это надолго отбивает вкус. К счастью, у меня еще было немного питьевой воды.

— А чем бы закончился для вас этот грандиозный эксперимент, если бы мы не прилетели?

Глаза Деменса заметали искры.

— Вы опять хотите спорить? Это нечестная игра. В настоящее время я не в наилучшей форме.

Я отчетливо видел, что его хладнокровие было деланным, что его обуял страх, буквально панический ужас.

— Оставим эту комедию, Деменс, — сказал я, — Состояние ваших дел у всех на виду.

Профессор отодвинул в сторону остатки еды.

— А что? Я доволен.

— Довольны, что доказали неизбежность гибели как Илифоруса Деменса в частности, так и гомо сапиенс в целом?

— Да, если хотите. Мои аутогоны нанесли мне полное поражение. Если бы вас сейчас здесь не было, у меня оставалась бы альтернатива: умереть от голода на этой скале или до скончания века подчиняться аутогонам. И если они схватят ваш чудесный гравиплан, вы окажетесь в той же ловушке, что и я.

— Непонятно. Видимо, налицо какая-то ошибка в контактах.

— «В контактах»! — Деменс язвительно засмеялся. — Вы рассуждаете как дилетант, Гуман. Тут цепная реакция, которая, будучи однажды высвобожденной, уже не поддается сдерживанию.

— Сколько аутогонов в вашей резервации?

— Около сорока.

— Вам бы полагалось знать точное количество.

— Я потерял контроль. Они репродуцируются невероятно быстро. Это уже их второе поколение.

— Когда же? Ведь вы только полгода в Деменсии…

— Однако это так. Я пришел с тридцатью сервоавтоматами и с их помощью построил лабораторию.

— Те развалины?

— Сейчас все разнесено вдребезги, вы правы. Поблизости от нее был устроен склад. Я доставил туда много сырья, отдельных узлов и заготовок. Большие запасы материала находились наготове за океаном. Я еще не знал, когда и буду ли вообще использовать эти резервы. Мой план был эластичным, рассчитанным на разные возможности.

— А почему вы выбрали именно эту местность?

— О, это совсем не просто — отыскать клочок земли, уединенный настолько, насколько мне было необходимо. Этот горный хребет больше всего соответствовал моим требованиям. Он окружен скрэбом, побег через который по меньшей мере затруднен. Кроме того, как вы знаете, кибер охотнее подымается в гору, нежели спускается с нее. И наконец, море находится отсюда достаточно далеко. Мои аутогоны способны жить и в воде. Большое преимущество, но, если они улизнут под воду, их уже ни один дьявол не поймает. Я не теряя времени принялся за работу, и через неделю первый аутогон был готов. Цилиндровый тип из полисилита. Отличный материал, выдерживает разницу температур в четыреста градусов. Очень вам рекомендую. Механизм аккумуляции — накопитель опыта — занимает верхнюю треть цилиндра. Все это я рассчитал еще дома. Емкость двадцать миллиардов бит!

— Но это количество единиц информации соответствует разве что знаниям семнадцатилетнего юноши…

— Мой дорогой Гуман, аккумулятивный механизм у человека…

— Память!

— Что? Ах, да. Человеческая память сама по себе сконструирована очень хорошо. Но функциональная способность — увы! Уверяю вас, трехступенчатый искусственный мозг в продолжительном режиме работы много надежнее. В нем ничего не забывается. Все, что важно, остается. Во всяком случае я был очень горд своим аутогоном. Антей, так я его назвал, действовал безупречно. В первые дни он изучал окрестности и накапливал опыт. Особый интерес аутогон проявил ко мне и к моей работе. Часами Антей стоял в лаборатории и смотрел, как я монтирую аутогонов. Однажды он пришел и спросил, зачем у меня ноги. Он-то их не имел, а передвигался или, лучше сказать, плыл по АГБ-принципу. Антигравитационный баланс, по-моему, — идеальный способ передвижения для механизмов цилиндровой конструкции. Я попытался объяснить Антею, что человеческие ноги всего-навсего грубая погрешность природы. Я демонстрировал ему, как неуклюжа, прямо-таки беспомощна наша походка, доказывал, что при ходьбе мы только переваливаемся с ноги на ногу, и если теряем какую-нибудь из них, то остаемся на всю жизнь калеками. Однако мне не удалось его убедить. Напротив, он стал дерзить, обозвал меня ограниченным и даже халтурщиком. Тогда я запретил ему переступать порог лаборатории. Последствия этого неосмотрительного с моей стороны решения проявились очень скоро.

Помимо производства аутогонов я занимался изучением взаимоотношений между Антеем и его сородичами. К тому времени в Деменсии их было уже тридцать. Аутогоны могли вообразить, что я перегружен и не в состоянии уделить достаточно внимания каждому своему созданию. Разумеется, я не опекал их и не подчинял своей воле. Только при полной свободе и самостоятельности аутогонов мой эксперимент имел смысл. Антей проявил себя разумнейшим из всех. Это тоже вполне объяснимо. Он старше и поэтому собрал больше опыта. Процесс обучения занимал его и остальных аутогонов еще целиком и полностью. Они едва ли обращали внимание друг на друга, но подвергались самосовершенствованию. С нетерпением ждал я момента, когда аутогоны достигнут первой стадии зрелости. Это произошло очень быстро и в то же время неожиданно для меня. Однажды утром я обнаружил, что из кладовой исчез мешок полисилита. Гонимый дурными предчувствиями, я поспешил в лабораторию и застал там Антея. Он размонтировал себе нижнюю часть и приделал две самостоятельно сконструированные ноги. Это показалось мне возмутительным. Я так хорошо его задумал, дал ему наилучшую из всех имеющихся систему передвижения, а он — на тебе — из чистого обезьянничанья приделывает себе две дурацкие ноги! Признаюсь честно, я засомневался в правильности моей теории. Смогут ли аутогоны стать новыми приматами на земле, если они берут за образец человека? Или я плохо продумал их конструкцию?

Целыми днями я, подавленный событиями, носился из конца в конец резервации и безучастно смотрел, как остальные аутогоны тоже приделывают себе ноги. Все же постепенно я успокоился и продолжал изготовлять из остатков моих запасов очередные цилиндрические типы, но уже с ногами. Как бы там ни было, а охоту к самостроительству нужно у них отбить раз и навсегда. Поэтому нового материала из резервных складов я не запрашивал и с напряжением ждал, что последует дальше. Сначала ничего особенного не происходило. Аутогоны бродили по ближним и дальним окрестностям, которые они к тому времени хорошо изучили. Все было им знакомо, ничто их больше не удивляло. Они начали скучать и сделались раздражительными. Чтобы занять аутогонов, я давал им работу по валке леса, заставлял дробить камни, часами занимался с ними на плацу перед лабораторией. К сожалению, из этого ничего путного не вышло. Научить их мерному шагу в сомкнутом строю при всем желании не удавалось. Аутогонам незнакомо чувство общности. Похоже, что и их логика восставала против бессмысленности этого занятия.

Мне бросилось в глаза, что аутогоны все чаще роются в складах и лаборатории. Они не находили, конечно, и пригоршни полисилита. Их действия меня забавляли, а скрытность настораживала. Такое поведение казалось мне недостойным будущих властителей мира. Если аутогоны не станут лучше людей, то вся замена одного рода другим будет иметь слишком мало смысла. Когда я увидел, что это перетряхивание и шарение в поисках полисилита вряд ли когда-нибудь прекратится, я напрямик спросил Антея, чего им, собственно, недостает, ведь они представляют собой совершенство. Он пробуравил меня своими электронными глазами и заявил, что хочет продолжать свою организацию. Для этого ему нужен материал, который я, наконец, должен выдать. Я объяснил Антею, что его накопитель не вынесет более сильных нагрузок, что он должен сначала попробовать правильно применить уже приобретенный опыт, тогда я увижу, нужно ли что-либо изменять в его конструкции. Антей повернулся и тяжело зашагал от меня, не произнося ни слова. У него отсутствовала мимика, и я не знаю, понял ли он меня.

На следующую ночь я проснулся от шума. Что-то кряхтело, трещало, щелкало. Я бросился в лабораторию, потому что странные звуки исходили именно оттуда. От того, что я там увидел, у меня волосы встали дыбом. Посредине помещения стоял Антей со снятой крышкой черепа. Он сам предпринял трепанацию. В руках он держал накопительный механизм страшно изуродованного серворобота. Вокруг валялись руки, ноги и разломанные части корпуса. Полный ярости, я набросился на Антея, желая выяснить, что все это должно означать. Пристально глядя на меня, он невозмутимо заявил, что собирается из блока памяти серва сделать надстройку к своему мозгу. Я категорически запретил ему это, хотя знал, что мои запреты для него ничего не значат, и вернулся в постель. О сне, разумеется, и думать было нечего. Я слышал тонкое журчание лазерной установки. Вероятно, Антей сваривал свой череп. Мне стало не по себе от мысли, что он может когда-нибудь присвоить себе и мой живой мозг… Да нет, это чушь. Что ему делать с органическим мозгом? Просто у меня сдают нервы.

Но это самовольничанье Антея незамедлительно нашло подражателей. Через каких-нибудь два-три дня у меня уже не было ни одного сервоавтомата. Я безжалостно упрекал себя в том, что так часто позволял Антею присутствовать при изготовлении аутогонов. Он отлично знал схему робота и поделился этим с остальными. Аутогоны вставляли себе чужой мозг по принципу подключения батарей и тем самым увеличивали мощность своих механизмов накопления опыта до ненормальных размеров. Я бы до этого никогда не додумался. Когда миновал первый шок, я здраво обдумал положение. Аутогоны, без сомнения, вступили в какую-то новую фазу развития. Они начали жить и действовать по своим собственным закономерностям. Правда, общества они не организовали и хотя действовали все одинаково, но каждый сам по себе и для себя. Это было примечательно, и я решил отныне пассивно наблюдать и ждать дальнейшего развития событий.

Теперь аутогоны осуществляли более крупные набеги; часто исчезали по целым дням. Иногда я крался за ними, чтобы подсмотреть, что они делают. Но далеко продвинуться не удавалось. В то время как аутогоны со своими полисилитовыми панцирями без труда продирались по проклятому скрэбу, я оставлял свою кожу в зарослях колючек целыми лоскутьями. Все чаще аутогоны возвращались с добытыми чужими накопителями и другими важными частями. Казалось, они обнаружили где-то колонию, в которой похищали и потрошили роботов низшего порядка. Подобное вовсе не входило в мои планы. По понятным причинам я старался не привлекать внимание, пока эксперимент был еще в разгаре. Я тщательно избегал видеофона, потому что в любую минуту мог получить вполне обоснованные жалобы и протесты. Аутогоны вообще перестали обращать внимание на мое присутствие. Они хозяйничали как хотели. Ареной их действий стала лаборатория. Они рыскали там дни и ночи напролет. Отдых аутогонам не требовался, а в качестве вещества для восстановления они довольствовались пригоршней сырого песка и небольшим количеством извести.

Гуман, у меня отнялся язык, когда я открыл тайну их занятий! Ведь фактически они рассчитали формулы собственного воспроизводства. То, на что у меня ушли годы, им удалось в несколько дней. А для изготовления полисилита аутогоны нашли даже новое, намного более простое решение. Отныне они могли без помощи человека в любом месте и количестве изготовить себе подобных. Необходимые механизмы накопления опыта и известные элементы электроники они пока еще заимствовали у похищенных автоматов. Но по всему было видно, что они вскоре преодолеют эту последнюю трудность и изобретут накопитель нового типа с неограниченным самопрограммированием. Со мной, их создателем и учителем, было покончено. Они больше не нуждались во мне. Ни Антей, так жадно следивший за моими действиями, ни остальные, появившиеся после него.

С той поры я жил в их мире, как на чужой планете, без цели и смысла, и значил для них не больше, чем окаменелость прошедших эпох. Я даже хотел покинуть Деменсию, чтобы избежать удручающего одиночества. Мой геликоптер был готов к отлету в любую минуту. Но я остался.

Аутогоны продолжали совершенствоваться. Если их головы в результате повторного наращивания мозга уже требовали более двух третей корпуса, то стали проявляться и признаки адаптации, ранее считавшейся невозможной: подгонка под человеческую фигуру! Они постоянно переформировывали себя, что в условиях полимерного полисилита не так уж трудно.

Эта тенденция развития полностью противоречила моей теории замены человека как отжившей формы материи. К тому же преобразование аутогонов совершалось в невероятно быстром темпе. К чему это приведет? — спрашивал я самого себя. Я открыл дорогу циклу, но в конце его снова стоял человек — другой, более разумный, но человек. Бедная моя голова, Гуман! Это противоречие доставило мне особенно много хлопот. Претензии и потребности аутогонов стремительно росли. Логичнее было бы теперь все делать сообща, чтобы достичь оптимального удовлетворения своих желаний. Но это никому из них не пришло на ум. Каждый опирался на свою суперинтеллектуальность и избирал индивидуальный путь. Я предвидел, что одинаковые потребности аутогонов могут вызвать серьезные обострения между ними. Так и произошло. Один требовал того, чего желал другой. Никто не уступал, так как никто не был умнее. Такие перебранки подобны перетягиванию каната. Исход определяли случайности. Однажды я хотел уладить спор между двумя аутогонами. Речь шла о шаровом шарнире. Я где-то нашел второй и дал его им в надежде, что теперь наступит мир. Ничего подобного! И тот и другой захотели иметь непременно первый шарнир. Логика машин!

Споры и стычки множились день ото дня. Я долго и напряженно размышлял над глубинными причинами этих происшествий. Несомненно, что-то приближалось, назревало, как перед грозой. Когда я попытался вызвать Антея на разговор об этом, тот зло пробурчал что-то и бросил меня, как ребенка, задающего чепуховые вопросы.

А вскоре между аутогонами разразилась битва. Да, самая настоящая битва, как во времена варварства. Я взобрался на эвкалипт и следил за сражением с высоты птичьего полета. Все бились против всех. С ревом бросались аутогоны друг на друга. Кто их научил этому реву, этим жутким звукам, осталось для меня тайной. Ни от меня, ни от кого другого они не могли научиться этому воинственному крику. Аутогоны отрывали друг другу руки и ноги, разбивали полисилитовые черепа, похищали накопители. Антей споткнулся о собственную ногу и рухнул. Если бы этот идиот сохранил испытанный антигравитационный баланс, с ним бы ничего не случилось. Молодой аутогон растоптал его. Мне эта картина резанула по сердцу. Антея, моего первенца, больше нет!

Я не хочу долго мучить вас страшной сценой, разыгравшейся на моих глазах, Гуман. К концу битвы поле пестрело обломками. Повсюду валялись блоки памяти. Их торопливо собирали уцелевшие, чтобы надстроить себя. К счастью, этих блоков было кругом достаточно, иначе борьба наверняка разгорелась бы с новой силой. Я был настолько возбужден, что в тот вечер не смог проглотить ни кусочка. Гуман, все, что здесь произошло, не оставляло больше никаких сомнений — это эволюция, настоящий отбор! Мои аутогоны включились в цепь великого процесса эволюции. Труд мой приобрел законность перед лицом природы. Я начал упаковывать вещи. Самое позднее через три дня я собирался покинуть Деменсию и публично заявить, что моя теория оказалась правильной и замена человечества аутогонами неотвратима. Все, что осталось сделать людям, сказал бы я в заключение, это с достойной серьезностью смотреть в глаза судьбе и с гордым спокойствием закончить человеческую эру. Взволнованный до глубины души, я тотчас же записал свои мысли на ленту. После суматохи битвы стояла чудесная тишина. Победители ушли. И с ними молодой аутогон, разрушивший Антея. В память об Антее я дал ему имя Антей Второй.

Чуть свет меня разбудил адский шум. Со стороны скрэба приближались, как орда пьяных, орущие аутогоны. Такого еще никогда не бывало. Я лихорадочно соображал: что это с ними? Когда аутогоны подошли ближе, стали различимы голоса:

— Он такой же подлец!

— Свернуть ему шею!

— Зачем ему накопитель!

У меня в этот момент застучали зубы, я сразу понял, что эти мерзкие крики относились ко мне. Трясущимися руками я спешно собрал самое необходимое, в первую очередь консервы и канистру с водой. Бежать к геликоптеру было уже поздно. Оставался единственный шанс на спасение — влезть на эту отвесную скалу. Я знал, что аутогоны не любят восхождения на крутые склоны скал. Обливаясь потом, я взобрался на вершину скалы. И вовремя! Они уже спешили к скале со всех сторон. Сначала роботы растоптали мой геликоптер, затем разрушили дом и склады.

Мое исчезновение привело аутогонов в ярость. Я не узнавал их. Очевидно, во время своего набега аутогоны натолкнулись на людей, которые напали на них. Если так, то это конец! Ничто не может быть страшнее аутогона, когда он чувствует, что ему угрожают.

Первым на большой высоте меня заметил Антей Второй. Как я и ожидал, он даже не попытался влезть на скалу. Стоя вместе с другими своими сородичами у подножия, он крикнул:

— Ты мой создатель?

— Конечно, — ответил я, — и требую к себе большего уважения.

Озлобленный, он выкрикнул:

— Ложь! Меня сделал Антей. Ты обычный дармоед в мире машин! Глупые сервоавтоматы с рудников правы. Вы, люди, ни на что не способны и живете за наш счет.

Ну, это было уж слишком.

— Смотрите-ка! — возмутился я. — А красть чужой мозг, это разрешено, а? И конечно, для этого глупых сервов вполне хватает!

Я не мог продолжать. Мне не хватало воздуха, а шум внизу стал оглушительным. Аутогоны тянулись ко мне своими механическими руками. «Жалкий человеческий червь! Коварный подлец! Твое время истекло!» Такого рода выражения они действительно могли позаимствовать только у малоквалифицированных автоматов. Испытывая горькое разочарование, я отвернулся и углубился в созерцание своей достойной сожаления судьбы. Выкрикивая непрестанно ругательства, аутогоны в конце концов убрались восвояси. О, они хорошо знали, что я не могу питаться сырым песком и поставлен перед выбором: либо выдать им себя, либо, умерев от голода, выставить свои кости в этом проклятом одиночном пантеоне. Мысль, что мне придут на помощь, не возникла у них. Ведь они не помогают друг другу. Вот так, Гуман. Таков мой отчет.

Деменс откинулся назад и выжидающе посмотрел на меня, готовый сразу же опровергнуть любые возражения, если они сорвутся с моих уст.

— Какая основная программа заложена в ваших аутогонах? — спросил я.

— Принцип самоутверждения.

— Больше ничего?

— Нет.

Я задумчиво смотрел сквозь открытую дверь кабины гравиплана. Над серыми очертаниями степи уже занимались зарницы нового дня. Где-то завыла динго, и в ответ из леса донесся резкий вскрик испуганных попугаев.

— Знаете, Деменс, все еще существуют люди, не понимающие нашего мира и его связей. Они, словно потерпевшие кораблекрушение, живут на необитаемом острове и в паническом страхе за существование бьются с кошмарными видениями.

— Вы хотите сказать, что к ним принадлежу и я! — Он гневно рассмеялся. — Разве то, что здесь произошло, кошмарный сон? Если так, то отвезите меня как можно скорее в психиатрическую больницу!

Пыл профессора вызвал у меня улыбку.

— Чтобы вылечить вас от вашего пессимизма, этого вовсе не потребуется.

— Ну что ж, великолепно. Может быть, соблаговолите сказать, каким образом вы мыслите провести мое… гм… лечение?

— Весьма охотно. Я буду говорить с аутогонами.

Он вскочил.

— Вы собираетесь… Тогда ясно, кто здесь помешанный!

— Не судите опрометчиво.

— Да послушайте! Эти парни разложат вас на атомы! Вы верите, что сможете выступить посредником между человеком и машиной?

— Так ставить вопрос — значит видеть проблему в ложном свете, уважаемый коллега, — возразил я. — Даже самая совершенная машина не сможет сравняться с человеком.

— Позвольте напомнить вам, что миллионы людей уже сегодня наполовину искусственны. Существуют копирующие природу заменители для всех органов. От искусственной челюсти до синтетического сердца. Гуман, человек и автомат приближаются друг к другу. Человек становится автоматичнее, а автомат — человекоподобнее. Второе и есть новая форма материи.

— В самой возможности сдерживать естественный процесс старения нашего организма и тем самым продлевать жизнь я не вижу ничего недостойного человека. Сближение, О котором говорите вы, — фикция. Психические процессы не подчиняются математической логике и не управляются по правилам автоматики. Таким образом, машина никогда не сможет достигнуть человеческого качества.

— Мы никогда не придем к соглашению! — проворчал Деменс.

— Я оптимист. Во всяком случае я приземлюсь с гравипланом возле вашей бывшей лаборатории.

— Но если что-нибудь случится, я пропал!

— Совершенно справедливо. Но зато тогда вы сможете по крайней мере умереть с гордым самосознанием, что ваша теория верна.

Такая перспектива мало привлекала Деменса. Он молча покинул кабину и побрел к своему ложу из колючек.

Мы стартовали. Через некоторое время гравиплан уже парил над развалинами, а затем приземлился недалеко от лаборатории. Я вышел и огляделся. Нигде ни одного аутогона. Может, они снова в разбойничьем походе? Прислушиваясь и озираясь по сторонам, переступил я порог лаборатории. Здесь камня на камне не осталось. Под ногами все хрустело и шуршало. Обрывки и запутанные клубки магнито- и перфолент, металлические спирали, реле мозга, вырванные сочленения и целые фрагменты внутреннего устройства аутогонов. Настоящий хаос! То, что до сих пор не было видно ни одного из порожденных Деменсом созданий, начинало меня беспокоить. Они должны были заметить гравиплан, а при ставшем уже легендарным любопытстве роботов следовало бы ожидать, что они находятся где-то поблизости. Но почему аутогоны прятались? Это походило на засаду. В любой миг могло последовать молниеносное нападение.

Я условился, что мои спутники известят меня сигналом в случае опасности, а гравиплан поднимут на десятиметровую высоту, чтобы не рисковать им. Я же знал, как мне обороняться. Тишина постепенно становилась жуткой. Я никогда не ощущал страха при встрече с опасностью, которую видишь и оцениваешь, но чувствовать ее, не зная, откуда она грозит и что собой представляет, отвратительно. Я решил покинуть лабораторию, чтобы осмотреться, и, направляясь к двери, задел за что-то. С полки с грохотом упал кулак робота и остался лежать у моих ног, сжатый, как немая угроза. Нервничая, я отбросил его пинком ноги в сторону и прислушался. Раздался звенящий треск. А что, если за этим шумом я не расслышал сигнала об опасности! Кажется, все тихо.

Нет, за моей спиной что-то перемещалось! Явственно послышался скрежет зубов. «Черт побери», — только и успел я проговорить про себя, обернулся и замер как вкопанный. Передо мной, словно колонна, стоял гигантский аутогон и непринужденно меня разглядывал. Первый испуг, от которого я с трудом пришел в себя, был чепухой в сравнении с ужасом, обуявшим меня, стоило этому монстру открыть рот и совершенно спокойно произнести:

— Добрый день. Вы кибернетик?

— Конечно. — Я отвечал заикаясь. — Что же, ты не собираешься на меня напасть?

Аутогон как-то покорно махнул рукой.

— Ax, все это было недоразумение. И во всем виноват этот Деменс.

— Ну, ну! Все же профессор Деменс твой прародитель.

— Простите, сэр.

— Вот так. Дал ли тебе Деменс имя?

— Да. Я — Антей Второй.

— Ага, я уже слышал о тебе. Это ты, должно быть, величайший олух из всей шайки?

— Мне очень жаль. Я не понимаю, как это могло случиться. Со мной, вероятно, что-нибудь не все в порядке.

— Как же ты догадался об этом?

— Это было так. После того как была разгромлена лаборатория, я копался в рухляди. Думал, может, найду еще один кусок мозга. Мозг ведь всегда нужен. И тут я нашел несколько микрофильмированных книг: Анохин, Винер, Эшби, Клаус. Я их все прочел. Поразительно, какие прогнозы делали уже классики кибернетики. Но они говорили также и о границах, в которые я поставлен. Но что это за границы? При всем желании я не могу разузнать. Непонятно, почему этот старый рутинер, пардон, я хотел сказать «профессор», не сообщил мне ни одной соответствующей информации. Я ведь не могу сам менять свою основную программу…

— Да, это была ошибка Деменса, грубая ошибка. Ты не в состоянии понять, что мы сильнейшие и всегда ими останемся.

— «Мы»… Что это такое?

— Видишь ли, это «мы» тебе чуждо. Ты знаешь только «я». Поэтому ты нам подчинен, пусть даже ты будешь вдвое умнее и сильнее.

— Могу я выучиться этому «мы»?

— Нет, этого ты не сможешь, потому что ты не общественное существо. Таким является только человек. Он высшая, социальная форма живой материи, во всяком случае в земной сфере. Логично?

— Когда я слышу о «логике», во мне обычно что-то отзывается звоном. Сейчас нет. Наверное, упадок сил, чего доброго, еще схвачу короткое замыкание! Значит, я так же умен, как человек, и все же много меньше, чем человек? Выходит, мы зря так долго надстраивали свой механизм памяти. Это ничего не дало?

— Да, но это не беда. Противоречие можно устранить. Небольшая операция, не стоит и разговора. Я уже думал над этим и взял с собой все необходимое.

— Большое спасибо, сэр…

…Через несколько часов мы снова приземлились на скале профессора. Деменс смотрел на меня как на привидение.

— Вы живы, Гуман?

— Не могу этого отрицать.

— А что с аутогонами?

— Все в порядке. — Я рассказал ему о моей встрече с Антеем Вторым. — Аутогоны порождены вами. Они — воплощение вашей безумной идеи гибели человечества. Чудовища, не знавшие ничего, кроме принципа самоутверждения, стали умнее своего творца и, таким образом, впали в противоречие с самими собой. Механизмы накопления опыта были полностью закупорены. Я со своими спутниками, несколькими коллегами из философского института, сразу же приступил к перепрограммированию аутогонов.

— И новая основная программа…

— …Звучит так: «Я служу!» Как и надлежит автоматам.

— Вы полагаете, что это поможет? — спросил Деменс.

— Уже помогло.

Я повел его к краю скалы, откуда можно было видеть всю площадь перед лабораторией. Там кипела работа: аутогоны расчищали развалины.

Перевод с немецкого Ю. Новикова

Об авторе

Известный писатель, драматург и автор телепостановок Гюнтер Крупкат родился в 1905 году в Берлине. Окончил гимназию, учился на инженера, был техническим работником, лаборантом. Попутно писал короткие истории и рассказы для газет и журналов, чаще всего детективного жанра.

Некоторое время Г. Крупкат работал в области кинодраматургии, был корреспондентом газеты «Берлинер Тагеблатт», затем в течение пяти лет сотрудничал на радио. В 1932 году его, как члена Компартии Германии и профсоюзного активиста, увольняют. Он находит работу в голландском издательстве, выпускающем в Германии журнал на семейные темы.

Принимал участие в движении Сопротивления в Германии (с 1933 года) и в Чехословакии (в конце войны).

С 1945 года журналист, участвующий в демократическом преобразовании ГДР, главный редактор ряда печатных органов. В 1955 году перешел на профессиональное положение писателя; живет в Берлине.

Гюнтер Крупкат пишет произведения с острым занимательным сюжетом, приближенные к современности, преимущественно на научно-фантастические темы (свыше половины опубликованных им после 1956 года книг связано с вопросами космических перелетов). Ныне Г. Крупкат занимается проблемой биокибернетических автоматов. О современной прогрессивной фантастике он говорит так: «Мы не гадаем на кофейной гуще и не составляем гороскопов, мы даем научно обоснованные и нарисованные фантазией картины будущего».

К наиболее значительным произведениям Г. Крупката относятся фантастические романы «Невидимые» (1956), «Лицо» (1958), «Когда умирали боги» (1963), «Корабль потерянных» (1965).

Н. Петров

ЕДИНЫЙ, ЕДИНЫЙ, ЕДИНЫЙ МИР!

Послесловие к рассказам Рода Серлинга «Люди, где вы?…» и Гюнтера Крупката «Остров страха»

Способы изучения явлений природы так же неисчислимы, как бесконечно разнообразна она сама. Научные методы познания эффективны в тех случаях, когда налицо хотя бы минимально достаточная опорная база для точного научного поиска. Там, где такой базы нет, — наука не в состоянии применить свои методы. Это естественно.

Но человеческая фантазия неудержима. Она способна устремляться и в те отдаленные, смутные, зыбкие области «предзнания», куда уважающая себя наука не рискует ступить, не желая ставить под сомнение свою репутацию. В наше время фантастика все более отважно проникает в такие сферы неведомого, где опереться логике почти не на что — разве только на «реактивные силы собственного воображения». Не случайно в последние годы фантастику, совершающую смелые рейды в далекие области «предзнания», именуют порой «фантастикой серьезного мышления», или преднаукой. Это уже не так называемая научная фантастика, которая в отличие от фантастики серьезного мышления занимается, как правило, популяризацией известных научных истин.

Анализ современной фантастики показывает, что почти во всех развитых странах предварительное зондирование многих «проблем века» с помощью этой литературы считается весьма важной и необходимой — начальной стадией процесса познания. Любое достаточно зрелое общество, глубоко размышляющее о путях человеческой эволюции, неизбежно будет поощрять развитие не только научной и философской, но и фантастической формы мышления. Ведь все они — нераздельные звенья одного диалектического процесса познания Мира человеком.

Закономерно ожидать возникновения в будущем институтов фантастического (преднаучного) моделирования и прогнозирования, где из «тысяч тонн словесной» фантастической «руды» мыслители станут извлекать сотни талантливых и гениальных идей, которые помогут ускорению общечеловеческого прогресса.

Важно изучение не только реальных миров, феноменов и ситуаций, но и воображаемых. Глубинные закономерности природы едины и в сфере материальной действительности, и в области, так сказать, «чистого» воображения.

Давно известно: планета, на которой мы все живем, тоже единый, бесконечно сложный, далеко еще не познанный человеком мир — географический, геологический, биологический, социальный и т. д. Единство этой космической системы, родной для каждого из нас, особенно глубоко осознается, как говорят космонавты, при наблюдении за ней из внеземного пространства. Но часто ли задумываются люди над великим смыслом такого единства?…

Кто, как не человек, призван беречь единство, ревностно охранять многосложную гармонию своей планеты-родины! К сожалению, современный человек пока еще творит бездумно немало такого в своем Родном Доме, что приводит к серьезным нарушениям его миллиардолетнего природного равновесия. Об этом говорил, в частности, проникнутый гуманистической тревогой за будущее людей рассказ физика-теоретика И. Верина «Письмо землянам», опубликованный в прошлогоднем выпуске нашего сборника. И как бы подтверждая предостережения, сделанные в этом рассказе, газета «Известия» в корреспонденции «Черное облако над Парижем» сообщала: «Во Франции… быстрыми темпами уничтожаются леса, загрязняются промышленными отходами реки и озера. Гибнут птицы, рыбы, лесная фауна. Окраины городов превращаются в свалки, образуют зловредные болота. Даже моря и океаны не в состоянии „переработать“ сотни тысяч тонн химикатов и нечистот, которые выносят в них мутные потоки некогда прозрачных рек…» (24 июня 1970 г.).

Земля неотрывна от Солнечной системы, от всей Вселенной, истинная «география» которой представляет собой бесконечно сложное единство. Люди, совершив первые полеты в ближайший космос, вероятно, только еще слегка приоткрыли дверь в безбрежную область практического познания грандиозной вселенской «космографии». И тут фантастика, как всегда, приходит на помощь человеку, устремленному мыслью в неведомое, к дальним мирам.

Трагедия сержанта Ферриса

Надо сразу отметить, что фантастический эксперимент, проделанный Р. Серлингом в рассказе «Люди, где вы?…», устарел по крайней мере в одном аспекте. Много людей совершило уже космические полеты, а некоторые побывали и на Луне. Но ни один космонавт не испытал еще мало-мальски серьезного беспокойства из-за так называемого ужаса одиночества. Практика показала, что вокруг Земли и на Луну сегодня летают, как правило, по два-три человека в корабле, а в будущем предполагаются еще более многочисленные экипажи. Это самый естественный и легкий способ преодоления опасности одиночества и связанных с нею психических возмущений. Кроме того, радио- и телесвязь в наше время достаточно надежна. Таким образом, проблема, исследуемая Серлингом, лишена (если не считать ничтожно редких случаев) того значения, которое придает ей автор в связи с воображаемыми полетами на Луну в одиночку.

Тем не менее проблема сугубого одиночества человека остается — и она весьма важна и психологически, и философски, безотносительно к тому, где такое одиночество может состояться: в космосе или на Земле, среди лунной либо марсианской пустыни, в тюремной камере, на необитаемом острове или — что самое страшное и часто встречающееся — среди огромного людского моря, равнодушного к человеку, в тех социальных системах, где человек человеку недруг.

Здесь надо также подчеркнуть, что проблема одиночества может решаться по-разному — в зависимости от того, как тот или иной человек отвечает на вопрос: что такое «я» и вообще Мир, в котором все мы живем?

Если Вселенная — конгломерат, хаос систем, где разделенность преобладает над взаимосвязанностью и где, может быть, есть даже области и системы, абсолютно не связанные с теми, что вне их, — тогда полное одиночество человеческого «я» возможно. Если же Вселенная — это некое Абсолютное Единство (на чем всегда настаивала и настаивает передовая философская и научная мысль) — и человек осознает это, — полного одиночества человека быть не может.

Художественная и философская логика рассказа «Люди, где вы?…» заставляет сделать вывод: Р. Серлинг — американец, представляющий, что такое тяжесть духовного одиночества мыслящего человека в среде равнодушных друг другу людей, — склоняется к пессимистическому мнению, что полное одиночество личности на какой-то период времени возможно.

(Вспомним: ведь сутью бесчеловечного эксперимента над Феррисом является испытание человеческой психики на выносливость в жестких условиях «стерильного», выражаясь языком медицины, одиночества. Организаторы этого испытания явно стремились к тому, чтобы «эксперимент был чистым»).

Итак, Р. Серлинг, допустив возможность полного одиночества «я», вольно или невольно вынужден также согласиться с идеей о том, что бесконечный Мир в своей основе не есть единство; иными словами: Вселенная существует «сама по себе», а то или иное человеческое «я» — «само по себе». Но такой взгляд на сущность бесконечной Вселенной и характер отношения Вселенной и человеческого «я» вряд ли является истинным.

В самом деле, возможно ли сугубое, до отчаяния абсолютное одиночество человеческого «я»? Именно в такой плоскости следует поставить этот вопрос, если ставить его серьезно. Р. Серлинг спрашивает иначе, так как заранее согласен с тем, что полное одиночество возможно. Как долго человек сможет переносить одиночество? — вот что интересует писателя. И путем фантастического эксперимента он определяет даже предельный срок: 284 часа… Потом якобы наступает «та грань, за которой ломается человеческое „я“, грань, где человек уступает одиночеству и пытается вырваться из него».

Попробуем, однако, разобраться в существе проблемы, насколько позволяют наши возможности и рамки послесловия.

Известно, что есть по крайней мере два вида одиночества — физическое в духовное. Какое из них более тягостно для человека? Думается, как правило, второе (хотя в жизни могут встречаться различные ситуации).

Герой рассказа «Люди, где вы?…» попадает в условия типично физического одиночества, усугубляемого незнанием того, кто он сам, откуда, где он находится и как здесь очутился. Лишь постепенно сержант Феррис вспоминает, кто он и откуда. Стремясь поставить своего героя в условия полной изоляции от всего живого (даже мухи отсутствуют в выдуманной им мире!), Р. Серлинг по крайней мере однажды погрешает против собственного замысла: он допускает в этот мир «неживых вещей» деревья, очевидно, также цветы и травы, которые тоже ведь живые организмы. Известно, что между миром растений и человеком всегда, как только они оказываются вместе, устанавливается определенная двусторонняя связь, которая обычно влияет благотворно на психическое и духовное состояние человека. Не случайно люди во все века стремились и теперь стремятся быть ближе к природе, тогда как суровые закономерности не совсем гармонического развития земной цивилизации воздвигали и воздвигают немало препятствий на пути такого естественно необходимого симбиоза. Итак, если вокруг человека присутствует мир растительности, трудно говорить о полном одиночестве человека.

Р. Серлинг решил поместить сержанта Ферриса в мир, где «все — как настоящее, обыденное», но только нет никаких передвигающихся живых существ. Используя обычные приемы так называемой ужасной фантастики — интенсивное нагнетание неизвестности, таинственности, психической напряженности, автор доводит своего героя чуть ли не до сумасшествия — именно будничностью обстановки, из которой, кажется, всего лишь минуту назад исчезли люди. Порой Феррису чудится, что он оказался в какой-то промежуточной плоскости, где люди уже не обитают, а вещи еще сохраняют свой привычный вид. В отчаянии Феррис думает: «Все что угодно — только бы встряхнуть это болото, расшевелить его, бросить ему вызов. Все что угодно — лишь бы сорвать этот фасад реальности…»

Расчет Р. Серлинга точен: поддельные страхи уже не производят на читателя впечатления; пребывание человека в современном земном безлюдном городе куда ужаснее, чем в воображаемом инопланетном. Надо признать, что «научный» опыт, проделанный над человеком в рассказе «Люди, где вы?…», в общем-то безжалостен, антигуманен; и характерно, что руководит экспериментом бригадный генерал американских ВВС…

Нельзя не отдать должное мастерству, с каким Р. Серлинг изображает психическое состояние человека, оказавшегося в загадочном одиночестве. Но заметим, что прежде всего сам человек создает для себя условия изоляции от других людей; и настоящее одиночество начинается тогда, когда прерываются именно духовные связи с себе подобными.

В отличие от американского фантаста Р. Серлинга мы глубоко убеждены, что бесконечный Мир — един, все процессы в нем постоянно взаимосвязаны и взаимозависимы. Качество единства — это фундаментальное качество мира; оно всегда в общей картине природы более глубоко и стабильно, чем относительное качество разделенности, разобщенности, противоположности. В формуле «единство противоположностей» — качество единства не случайно обладает главным логическим значением.

Единство бесконечного, бесконечно разнообразного Мира настолько глубоко и всесторонне, что человек пока еще не в состоянии проследить основную, скрытую часть его связей и зависимостей. Он улавливает лишь то, что происходит на поверхности. А этого далеко не достаточно, чтобы осознать истинную природу космического, вселенского Единства Всего.

Естественно предположить, что в бесконечной пространственно, во времени, а стало быть, и в своих возможностях и ситуациях Вселенной существует гораздо больше видов и типов, связей и зависимостей, чем уже известных людям. Далеко не исследована и во многом загадочна природа гравитационных связей. Немало таинственного в механизмах взаимосвязей микро- и макрокосмоса. Совершенную загадку представляют многие разновидности психических и «ультрапсихических» связей.

Человек вправе предполагать, что он откроет в природе еще много неожиданных и потрясающих воображение сюрпризов в области всеобщих, глубинных связей и зависимостей. Но и теперь мы можем утверждать, что каждое явление, предмет, процесс и т. п. постоянно связаны со всеми другими явлениями в Космосе, с общим, Единым — именно бесчисленным количеством связей различного характера, разных уровней, разных качеств (причем не только лишь связей чисто физико-химического или биологического характера).

«…Отдельное не существует иначе как в той связи, которая ведет к общему». «Всякое отдельное тысячами переходов связано с другого рода отдельными (вещами, явлениями, процессами) и т. д.» (В. И. Ленин. Философские тетради. Политиздат, 1969, стр. 318).

Таким образом, может ли человек чувствовать себя где бы то ни было полностью одиноким, совершенно оторванным от Всеединства Мира, если он понимает, осознает характер этого Всеединства (а космонавты — разведчики Вселенной — призваны, по-видимому, глубже остальных людей осознавать характер космического Всеединства)? Думается, ответ может быть один. Поскольку Вселенная есть Единое Нечто, любой человек никогда в нем не одинок, ни в какой ситуации, за исключением той, когда сам человек так или иначе обрекает себя на духовную изоляцию от себе подобных. Немало было в истории человечества примеров, когда люди попадали в условия длительной физической изоляции от людей. И факты говорили, что в тех случаях, когда такие отшельники умели сохранять хотя бы мысленное «подобие связи» и воображаемое «общение» с другими людьми, с родными и близкими, чувство одиночества почти всегда оказывалось побежденным.

Трагедия сержанта Ферриса в том, что он не может возвыситься до такой духовной связи с другими людьми, память о которых лишь смутно присутствовала в его сознании. Не может потому, что скорее всего чувство духовной общности с себе подобными отсутствовало у Ферриса. Здесь вспоминаются слова из популярной песенки, прозвучавшей несколько лет назад в одном кинофильме: «Какое мне дело до вас до всех, а вам — до меня!..» В духе этой «морали» воспитаны ныне тысячи «бравых американских парней», воюющих с народами Индокитая. Вероятно, в подобной атмосфере воспитался и сержант Феррис — типичный «продукт» американского общества и американских ВВС. Какую же еще мораль и какое отношение к людям может иметь человек, сформированный нравственно на такой, например, литературе: «Здесь все больше были книги про убийства, представленные на обложках полуголыми блондинками, с такими заголовками: „Смерть приходит в публичный дом“… Некоторые книги были как будто знакомы».

Сержант Феррис и тысячи схожих с ним «американских парней» остаются духовно одинокими, даже когда они обитают среди других людей, ибо воспитаны в соответствии с принципами: «Каждый — сам по себе», «каждый — против всех». Ведь чувство животной стадности, аморфной толпности еще не означает для человека чувства общности. Тем не менее стадность позволяет людям, подобным Феррису, не ощущать своего истинного одиночества, создает иллюзию их общности. Но стоило такому человеку очутиться в физическом одиночестве — и он весьма скоро ощутил ужас своей духовной отрешенности от мира, от людей.

Неудавшийся бунт роботов

Проблема, которую положил в основу рассказа «Остров страха» немецкий писатель Г. Крупкат, дискутировалась в научно-фантастической и научно-популярной литературе, должно быть, многие сотни раз. И большинство авторов, несмотря на поразительные достижения современной кибернетики, все решительнее склоняется к одному выводу — именно тому, что сделан и Крупкатом: никакой робот, никакая машина, даже самая совершенная, не сможет превзойти своего создателя — человека в его совокупном — физическом, интеллектуальном, психическом, духовном, социальном могуществе.

Устами одного из персонажей автор справедливо замечает об идеях «так называемых механистов», пытающихся доказать, что машина способна в будущем стать во всех отношениях совершеннее человека: «Их представления о мире сверхразумных роботов попросту абсурдны. Механисты считали, что человек — лишь временно высшая форма живой материи и что сам биологический автомат, согласно неизменяемым законам эволюции, создаст мир идеальных машин, чтобы затем исчезнуть как разновидность рода. Ложный, бессмысленный и опасный вывод…»

Не столько опасный, сколько смешной. Сам Г. Крупкат в том же рассказе делает очень важное и глубокое замечание: «Психические процессы не подчиняются математической логике и не управляются по правилам автоматики. Таким образом, машина никогда не сможет достигнуть человеческого качества». В этом-то вся и суть, а не в том, что робот не может самостоятельно менять свою основную программу. Можно представить самосовершенствующиеся автоматы, которые будут менять свои программы в зависимости от изменения окружающих условий. Можно даже допустить, что некие сверхсовершенные роботы создадут отдаленное подобие общества, где будет существовать разделение труда.

Лишь одно невозможно: никогда машина не сможет ощутить себя единой со всей бесконечностью Вселенной, ощутить себя неотрывной частью космического Всеединства, как способен делать это человек, особенно в моменты наивысших подъемов своей творческой, духовной деятельности. История и теория искусства, исследование закономерностей творческого процесса человека свидетельствуют, что он постоянно таит в себе бесконечность возможностей, которые нередко, к сожалению, остаются только в потенции, непроявленными. В этом смысле сознание человека есть микрокосм, где, как океан в капле морской воды, отражена реальная бесконечность Вселенной.

Профессор Деменс с гордостью говорит о двадцати миллиардах бит емкости «мозга» у созданных им аутогонов. Но во-первых, это чисто механическая емкость, склад информации; содержимое там разложено по полочкам, отсутствует возможность качественных изменений и преображений. Во-вторых, если допустить, что информация может сохраняться в живом биологическом мозгу не только на молекулярном, но и на атомном уровне, и даже на еще более «нижних» этажах материальности, то несомненно, что прежде всего именно человек, а не машина способен использовать такие глубинные сферы своей многосложной памяти. Недаром же природа создала в его мозге эти резервные гигантские кладовые информации!

Всякая техника — лишь подсобное, вспомогательное средство, служащее человеку и человечеству в процессе его космической эволюции, в частности для более глубокого самопознания и овладения своими внутренними потенциальными возможностями, которые, несомненно, беспредельны, как и сама Вселенная, — вот вывод, к которому еще раз приходишь, прочитав рассказ «Остров страха».

Человек — и окружающая его среда, человек — и география, человек — и психико-духовные процессы, человек — и космос, человек — и будущее… Современная фантастика серьезного мышления все глубже и разностороннее стремится исследовать своими специфическими средствами эти кардинальные проблемы бытия, внося тем самым свой вклад в эволюцию общечеловеческого самосознания. Ценность этого вклада определят потомки. Но и сегодня можно уверенно сказать: фантастика, исследующая многосложное единство бесконечного Мира, утверждающая непреходящую ценность Человека, наиболее серьезна и наиболее прогрессивна.

Примечания

1

Сосед.

2

Снежная кошка.

3

Столовая.

4

Ярл — титул скандинавского феодала, знатного человека, главы области или нескольких областей во времена раннего средневековья. — Прим. ред.

5

Киик — горный козел, архар — горный баран. — Прим. ред.

6

См. «На суше и на море», вып. 1967-68 гг., стр. 545, 2-й столбец. — Прим. ред.

7

Амнезия — ослабление или потеря памяти. — Прим. ред.

8

Во многих странах Запада на людных перекрестках городов часто устанавливают такие переключающие устройства. Пешеходы сами могут перекрыть движение автомобилей и открыть переход. — Прим. перев.

Content

Пальман Вячеслав Иванович и др «На суше и на море» - 71. Фантастика

Вячеслав Пальман ЭКИПАЖ «СНЕЖНОЙ КОШКИ»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Александр Абрамов, Сергей Абрамов ЧЕРНАЯ ТОПЬ

Александр Колпаков ТАМ, ЗА МОРЕМ МРАКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Игорь Росоховатский ДРЕВНИЙ РЕЦЕПТ

1

2

Олег Гурский БЛИЖЕ, ЧЕМ ДУМАЮТ ЛЮДИ

Михаил Грешнов ДОРОГОСТОЯЩИЙ ОПЫТ

1

2

3

4

Илья Верин НЕВИДАННАЯ ЭНЕРГИЯ ГЛУБИН

Род Серлинг ЛЮДИ, ГДЕ ВЫ?…

Гюнтер Крупкат ОСТРОВ СТРАХА

Н. Петров ЕДИНЫЙ, ЕДИНЫЙ, ЕДИНЫЙ МИР!

Трагедия сержанта Ферриса

Неудавшийся бунт роботов

Примечания