Эдуард Анатольевич Хруцкий

Проходные дворы

От автора

Все события, о которых я пишу, случились в прошлом веке. Странное ощущение причастности сразу к двум столетиям.

Когда-то в детстве я бегал на Тишинский рынок: там забавный старик в маленьком, сколоченном из досок павильончике показывал за пятерку живые картинки из волшебного фонаря.

Маленькие кусочки давно ушедшей жизни. Конка, едущая по площади; дама, у которой ветром сорвало шляпу; усатый господин в котелке, шагающий по улице…

Проходит время, и начинаешь понимать, что жизнь – это просто собрание историй, похожих на картинки волшебного фонаря. Печальных, смешных и страшных.

Хотя мне не свойственна увлеченность коллекционера, но истории, которые вы прочитаете, я собирал в свое время так же самозабвенно, как любитель живописи – домашнюю галерею.

В 1957 году я пришел на работу в газету «Московский комсомолец». Так уж случилось, что начал заниматься криминальной темой. Но в те годы работа эта была неблагодарная. Цензура не позволяла написать что-нибудь стоящее. Вполне естественно, что у меня появилось много друзей в уголовном розыске, КГБ, прокуратуре.

Отношения у нас сложились вполне доверительные, и они посвящали меня во многие криминальные тайны того времени. Они точно знали, что истории эти никогда не увидят свет на страницах периодики.

– Используешь их в своих романах, – говорили мои друзья.

Так у меня собралась своеобразная коллекция разнообразных уголовных случаев.

В те времена я познакомился не только с сыщиками, но и с ворами, фарцовщиками и представителями тогдашней элиты.

Я сам был участником и свидетелем многих криминальных историй, которые я описываю в этой книге.

Истории эти оставались в журналистских блокнотах, на магнитофонных лентах, в архивных документах, которые мне посчастливилось достать.

Шло время, исчезла цензура. Я написал несколько коротких очерков для газеты «Криминальная хроника». Но серьезно заняться архивом времени не было, я работал над новыми книгами и сценариями.

Два года назад я после долгого перерыва пришел в редакцию «МК».

Шел обычный, ни к чему не обязывающий треп, и я рассказал своим молодым коллегам об истории Столешникова переулка.

– Послушай, – сказал шеф-редактор «МК-воскресник» Петя Спектор, – напиши нам несколько московских криминальных историй.

Я написал очерк «Золотой переулок». А потом все остальные, которые вошли в эту книгу.

Ну а как это получилось – судить вам, дорогие читатели.

Глава 1

Сыщики и воры

Запах крови

Жаль, что большинство людей не ведет дневники. Память, конечно, инструмент прекрасный, но перенасыщенность информацией заслоняет многие яркие страницы прошлого.

Я тоже не хранил старые журналистские блокноты, в которые записывал, кроме всякой ежедневной ерунды для газетной текучки, факты для будущих очерков. А жаль.

Оговорюсь сразу. Очерк об Иване Васильевиче Парфентьеве я в свое время написал. Было это в 1959 году.

Иван Васильевич надел очки, внимательно прочитал мое сочинение.

– Интересно, – усмехнулся он, – как не про меня. Только, знаешь, не напечатают это.

– Да как же так, – удивился я, – напечатают.

Я тогда еще многого не понимал. Впервые был написан очерк о начальнике МУРа. Делал я его для журнала «Молодая гвардия».

В редакции очерк понравился, его запланировали в один из ближайших номеров. Но… Прошло некоторое время, и мне вернули рукопись.

– Почему? – опешил я.

– Не волнуйся, – сказал мне главный редактор Виктор Полторацкий, – ты написал хорошо и интересно. Но есть другие соображения.

– Какие, Виктор Васильевич? Вы же говорите, что все это интересно.

Полторацкий посмотрел на меня печально.

– Запомни: кроме нашего умения, есть еще… – Он ткнул пальцем в потолок. – Я позвоню в журнал «Советская милиция», отнеси его туда.

Я так и сделал.

В милицейском журнале очерк провалялся еще дольше и был благополучно потерян.

Что интересно: через два года я познакомил Юлика Семенова с Парфентьевым. Вполне естественно, Юлиан немедленно попал под обаяние этого человека и написал о нем блистательный очерк для журнала «Москва».

Это сочинение разделило судьбу моего материала под названием «Комиссар».

А Иван Васильевич, хитро усмехаясь, сказал нам:

– Я же предупреждал.

Тогда я еще не знал, что в то былинное время ценился не профессионализм, а умение подлаживаться к партийному руководству города. А у Парфентьева это не очень получалось. Многие «наверху» считали его слишком прямолинейным и плохо управляемым.

Но давайте по порядку.

Надо сказать, что с 1933 года работа уголовного розыска для печати была засекречена.

И только в 1957 году на прилавки магазинов легла книга Аркадия Адамова «Дело “пестрых”».

Наверно, после знаменитого романа У. Коллинза «Лунный камень» в Москве не было такого ажиотажа. Это вообще был первый роман, где появилось слово «МУР».

Я работал тогда в газете «Московский комсомолец». Аркадий Адамов пришел к нам в редакцию и рассказал много интересного о работе МУРа. А через несколько месяцев были закончены съемки фильма «Дело “пестрых”». Один из первых показов нового фильма состоялся в нашей редакции. Аркадий Адамов привел к нам в гости Парфентьева.

Вот уж никак я не ожидал, что легендарный комиссар милиции окажется невысоким плотным человеком. Тем более что в фильме его играл весьма импозантный актер Владимир Кенигсон.

После просмотра, когда мы собрались в комнате, где у нас происходили редакционные совещания, главный редактор Миша Борисов сказал мне:

– Иди к Парфентьеву, договаривайся о материале.

– Иван Васильевич, – протиснулся я к начальнику МУРа, – мы бы хотели написать о вашей службе.

– Хорошее дело – хитро прищурился Парфентьев, – получи разрешение и приходи. Я тебе помогу.

Это сейчас можно сравнительно легко попасть на Петровку, а тогда…

В общем, через три месяца я все же прорвался в МУР. Парфентьев принял меня сразу. Войдя в кабинет, я несколько растерялся. За столом сидел Парфентьев в синей с серебряными погонами форме комиссара милиции и чинил зажигалку. Он кивнул мне, чтобы я сел, и продолжал вставлять в латунный корпус длинную, гибкую пружину. Она все время выскакивала и вырывалась у него из рук. Наконец ему удалось поставить ее на место, он отложил зажигалку, встал и протянул мне руку.

– Пробился все-таки. Молодец, – одобрительно сказал он. – Знаешь что, ты у нас походи, с ребятами познакомься, приглядись. Ко мне можешь приходить в любое время.

Меня сначала отправили в отдел, занимающийся борьбой с мошенниками, к молодому оперу Эдику Айрапетову. Материал для первой публикации я собирал скрупулезно и тщательно. Кочевал со своим блокнотом из отдела в отдел, записывая занимательные истории, ездил с оперативниками на обыски и задержания.

Собрав полный блокнот историй, я пошел к Парфентьеву.

– Ну, ты еще не сбежал? – засмеялся он. – Насобирал кошмарных историй? Ты наших ребят меньше слушай, они столько знают, что вполне на целое собрание сочинений наговорить смогут. Ты пока все эти ужасы забудь, сейчас очень важна профилактика преступлений. Предотвращение противоправных действий – наша важнейшая задача. Вытащить человека из дерьма гораздо легче, чем ловить его потом.

Это предложение мне явно не понравилось: писать о каких-то душеспасительных беседах, в то время как сыщики ловят матерых уголовников…

Но чем больше я разговаривал с оперативниками, которые занимались профилактикой, тем интересней было работать. Меня знакомили с подопечными, позволяли встречаться с ними и разговаривать. Так за короткое время я узнал о нескольких трагических судьбах.

Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев как раз в те далекие времена встретился на своей крымской даче с писавшим ему письма раскаявшимся уголовником.

Я не знаю, как сложилась жизнь собеседника Хрущева, но профилактическая работа стала чудовищно модной. Опять заговорили о перековке, о новых, социалистических методах воспитания. Но тогда, в МУРе, я еще этого не знал и заинтересованно выслушивал истории бывших воров и налетчиков. Когда у меня скопился материал, я пришел к Парфентьеву.

Время было позднее. Иван Васильевич налил мне стакан крепчайшего чая, достал бутерброды.

– Ешь. Бутерброды с домашними котлетами, очень вкусные.

Мы пили чай, и я рассказывал ему о своих встречах с «завязавшими» уголовниками.

– Ты не очень-то увлекайся их рассказами. Запомни: уголовники и шлюхи наврут такое, что вашему брату журналисту самому не придумать.

Ты вот три истории рассказал. Гаврилова, домушника, я хорошо знаю. Этот вполне завязать может. А остальные… Знаешь поговорку: жид крещеный, конь леченый, вор прощеный…

Комиссар так и не успел договорить. Дверь кабинета раскрылась, и влетел Эдик Айрапетов.

– Иван Васильевич! На Трубной в квартире троих завалили.

– Еду.

Парфентьев открыл ящик стола, вынул пистолет в кобуре без крышки, приладил ее на ремень.

– Ну, чего сидишь? Хотел увидеть кошмарную историю, вот она и случилась. Поехали.

В переулке на Трубной мы вошли в приземистый двухэтажный дом. У подъезда стояли «скорая» и несколько оперативных машин. На ступеньках сидели младший лейтенант с огромной овчаркой.

– Ну что? – спросил его Парфентьев.

– Довела до трамвайной остановки, там след потеряла, товарищ комиссар.

– И то дело. Где «скорая»?

– В квартире.

– Кто там еще?

– Следак из прокуратуры.

– Пошли. – Это относилось ко мне.

Мы поднялись на второй этаж, вошли в распахнутую дверь квартиры. Я почувствовал странный, назойливый запах и никак не мог понять, чем пахнет.

Только под утро, когда я шел домой по пустым рассветным бульварам, понял, что это запах людской крови. Убийцы зарубили топором всю семью – мужа, жену и двоих детей.

А пока я стоял в квартире и наблюдал за работой опергруппы.

– Стой здесь и смотри. Никуда не лезь и руками ничего не трогай, а то оставишь пальчики и потянет тебя прокуратура за убийство, – усмехнулся Парфентьев.

Через некоторое время ко мне подошел Эдик Айрапетов. Я уже разбирался в муровской структуре и поэтому удивился:

– Ты что здесь делаешь? Это же особо тяжкие.

– Моих клиентов замочили. Это татары-золотишники. У нас были данные, что они крупную партию «рыжья» должны купить.

– Что именно?

– Золотые десятки. Пойдем, я тебе их тайник покажу.

В одной из комнат стояла выдвинутая на середину кровать с никелированными шишаками. В углу часть пола была поднята, как крышка.

– Смотри. – Эдик посветил фонарем.

На оцинкованном дне тайника сиротливо лежало колечко с каким-то камушком. Видимо, второпях убийцы его не заметили.

Мы вышли из этой квартиры под утро. Город был тихим и сонным.

– Тебя отвезти? – спросил Парфентьев.

– Не надо, я живу рядом.

Я шел по утренней Москве, привычной и до слез знакомой, а перед глазами стояли носилки с трупами. Когда санитары проходили мимо меня, на одних носилках откинулся брезент и я увидел вместо лица кровавую кашу.

…Тогда, впервые столкнувшись с убийством, я думал о том, что жизнь не такая уж длинная. В любой момент может появиться урка с топором и…

И тогда – не по книге Адамова, а по тому, что я увидел этой ночью, – я понял, что такое работа сотрудника угрозыска.

В квартире убитых, в отличие от фильма «Дело “пестрых”», Парфентьев не командовал, не распоряжался громогласно. Он о чем-то тихо говорил оперативникам, они ему что-то рассказывали. Не было трагизма и патетики. Люди работали. Делали свое привычное дело.

Я до сих пор помню ребят-сыщиков, на рассвете куривших у машины. Лица у них были усталые, как у людей, выполнивших тяжелую и неприятную работу.

По сей день я благодарен Ивану Васильевичу, что он взял меня на это убийство. Именно в этой, пахнувшей кровью, квартире я впервые узнал, что такое сыск.

На следующий день, придя в МУР, я встретил комиссара в коридоре во всем его мундирном блеске. Он ехал в горком партии.

– Ну, – усмехнулся он, – кошмары не снились?

– Пока нет.

– Ну и хорошо. Я часика через два вернусь и разыщу тебя.

Конечно, об Иване Васильевиче Парфентьеве можно написать не очерк, а целую книгу.

Он начинал свою работу постовым милиционером и закончил комиссаром милиции третьего ранга: от постового – до начальника МУРа.

В 50-м году, за семь лет до нашего знакомства, он ликвидировал одну из самых страшных банд – банду Пашки Америки.

Он никогда не любил говорить о своих делах. Предпочитал рассказывать о Сергее Дерковском, Владимире Чванове, Игоре Скорине.

Не знаю, была ли это скромность или осторожность человека, начавшего свой путь в органах при самых кровавых наркомах. Не знаю. Знаю только одно: он был первым начальником МУРа, издавшим книгу своих криминальных историй.

К сожалению, она так и не была переиздана.

Так уж случилось, что мне пришлось уехать из Москвы, а когда через год с лишним я вернулся, Иван Васильевич ушел из МУРа, в котором командовал больше десяти лет, что было абсолютным рекордом: ни один начальник не продержался столько на этом посту.

Конечно, отправить такого профессионала сыска, как Парфентьев, командовать Управлением вневедомственной охраны, было не по-хозяйски. Но кто тогда об этом думал? Власть прощает себе всё, не прощая своим защитникам даже маленьких промахов.

Мы продолжали встречаться. Иван Васильевич приезжал к нам в редакцию. Мы часто собирались за рюмкой в его квартире. Иван Васильевич работал над новой книгой. Мне довелось читать отрывки из нее. Но где она? После смерти Ивана Васильевича я пытался разыскать эту рукопись, чтобы издать вместе обе книги, но так и не нашел.

Конечно, можно было написать о громких делах, погонях и засадах. Но я решил написать о человеке, который терпеливо возился с начинающим журналистом, показывая ему изнанку жизни и делая так, чтобы эта изнанка не вызвала у него психологического отторжения.

Многие мои коллеги любят формулировку «прирожденный сыщик». Так не бывает. Человек рождается не для того, чтобы разгребать кровь, горечь и грязь. Оперативниками становятся по стечению жизненных обстоятельств. Сыщик – это профессия со множеством компонентов. За долгие годы работы по криминальной теме я убедился, что плохой человек не станет хорошим сыщиком. Потому что в этой профессии главное – прикоснуться сердцем к чужой беде.

Конечно, сегодня об Иване Васильевиче Парфентьеве многие люди, знавшие его, вспоминают разное.

Я помню тех, которые на дух не переносили начальника МУРа, считая его слишком жестким человеком. Но есть и такие, кто вспоминает о нем тепло и по-доброму.

Мне не довелось слышать, как комиссар Парфентьев устраивал разносы подчиненным. Правда, я видел, с какими лицами выходили из его кабинета мои муровские приятели. Один раз, на Трубной, я наблюдал сыщика Парфентьева. Он был собран, стремителен и немногословен. Лицо его было жестким и злым.

Но я знаю и другого Парфентьева – озабоченного бытовыми нуждами своих сотрудников; веселого, лукавого человека; слышу его бойкую скороговорку и вижу прищуренные глаза.

В жизни каждого человека есть этапные, знаковые встречи, которые, как выясняется позже, оказывают влияние на всю оставшуюся жизнь. Дружба с Иваном Васильевичем помогла мне на долгие годы выбрать главное направление в своей работе.

И я всегда буду жалеть об ушедшем времени и стараться хоть мысленно вернуться обратно – в пережитое. Потому что там, рядом со мной, жили все мои ушедшие друзья.

Особо опасные

Когда это было? Давно, чудовищно давно. Порой кажется, что этого и не было вовсе.

…Я проснулся от скрипа двери и сразу увидел за огромным окном черепичные крыши, зелень каштанов и березовый скос холма. Дверь отворилась, и в комнату вошли мой дядя в форме и человек в расстегнутой желтой кожанке – такие по ленд-лизу получали наши летчики – и светло-серых брюках. Но, естественно, не кожанка привлекла мое внимание. На брючном ремне висела затейливая кобура. Человек с пистолетом был весел, рыжеват и светлоглаз. Он улыбнулся мне, подмигнул и сказал:

– Привет.

А потом сразу же исчез за дверью.

– Дядя, кто это?

– Майор Скорин, мы вместе работаем.

Было лето 45-го. Первое мирное лето. Родители отправили меня на каникулы к дяде, в Ригу…

Начальнику уголовного розыска Латвии Игорю Скорину тогда было двадцать шесть лет, а мне всего двенадцать. И, конечно, ни он, ни я не знали, что через тринадцать лет мы встретимся в МУРе, подружимся на долгие годы, до весны 98-го, когда я провожу его в последний путь.

В 58-м я после долгих мытарств пробился в МУР и доставал оперативников своими расспросами, а они говорили мне:

– Пойди к Скорину. Он расскажет тебе о банде Митина. О последней банде.

О бандгруппе из Красногорска, наводившей ужас на Москву почти три года, я сам кое-что слышал.

Рассказы были самые фантастические. Так, сразу после войны рассказывали о «Черной кошке», которая на самом деле была группой пацанов– ремесленников с Пушкинской улицы. Возглавляли ее шестнадцатилетний Витька Панов и семнадцатилетний Фима Шнейдерман.

Залетели они на первом же деле – на квартирной краже в доме № 8 на той же Пушкинской улице.

При обыске на квартире Панова нашли лист бумаги с заголовком «Кодла “Черная кошка”», далее была изложена программа «новой блатной группировки» и стояло восемь подписей.

Каково же было изумление сыщиков, когда они обнаружили у всех восьми задержанных на руке изображение кошки, наколотое черной тушью!

Времена были тяжелые. Бандиты в Москве свирепствовали, прямо как нынче, и ушлые опера списали на группировку с романтическим названием практически все нераскрытые налеты. Так родилась легенда.

Слухи о «Черной кошке» наводили ужас на московских торгашей и спекулянтов. Народный эпос тех дней гласил, что, прежде чем ограбить квартиру, бандиты рисовали на ее дверях изображение кошки. Сейчас любой человек понимает, что это невероятная глупость. Но тогда, особенно после войны, когда преступность в Москве была чудовищной, люди свято верили в лихих разбойников.

Мы, пацаны, как могли претворяли этот миф в жизнь. Старались, как учила пионерская организация, «сказку сделать былью».

В нашем доме жил директор магазина. Ежедневно на его дверях мы рисовали кошачью морду. Торговая семья тряслась от ужаса. Так продолжалось до тех пор, пока опера из 10-го отделения не сели в засаду выше этажом не отловили нашу компанию и не надрали всем уши.

Впервые банда Митина дала о себе знать в 1950 году.

Как хорошо я помню это время. Город жил тогда весьма неплохо. После денежной реформы 1947 года, после неурожая и голода Москва – все-таки столица сталинской империи – выглядела сыто и пьяно. На каждом углу работали пивные; рестораны, забитые гуляющей публикой, гудели до четырех утра, а Елисеевский магазин казался просто гастрономическим храмом.

Внешняя, показушная сторона города напоминала знаменитый разворот из книги «О вкусной и здоровой пище», изданной по инициативе самого Микояна.

Мы, молодые, часто собирались, чтобы послушать запрещенный джаз или песни Лещенко и Вертинского. В нашей компании был студент актерского факультета ГИТИСа Леша Шмаков, он удивительно здорово читал стихи Есенина и пел их под гитару. Не удивляйтесь, Сергей Есенин в те годы был полузапрещенным поэтом.

Не знаю, как было у моих товарищей, но меня всегда наставляли родители:

– Если заговорят о политике, немедленно уходи.

А в 1950 году начали добавлять и другое:

– Начнутся всякие разговоры о бандитах – уходи.

В те годы получить 58–10 УК РСФСР было легче, чем доехать на трамвае от Тишинского рынка до Сокольников.

Тогда я не мог этого понять. Но, работая в 1990 году с документами по банде Митина, наткнулся на докладную записку начальника УМГБ Москвы, комиссара госбезопасности третьего ранга (генерал-майора, по-нынешнему), на имя министра госбезопасности генерал-полковника Абакумова.

В документе том руководитель столичного управления доносит, что о не установленной пока банде по городу стремительно распространяются панические слухи.

Виктор Семенович Абакумов был человеком крутым, а резолюция его – проста как грабли: «Не знаешь, что делать? Сажать за распространение антисоветских слухов».

Так что, пока служба уголовного сыска МГБ СССР не повязала банду Митина, райотделы МГБ всласть насажали «врагов народа».

В банде Митина было четыре участника и три пособника, а по делу о панических слухах уехали «валить древесину» тридцать шесть человек.

Кстати, пусть никого не смущает название «уголовный сыск». Именно так тогда именовался привычный для нас уголовный розыск, переданный, как, впрочем, и вся милиция, в систему МГБ.

Но, несмотря ни на что, слухи о банде распространялись по Москве стремительно. О бандитах судачили в очередях, обсуждали налеты в пивных, говорили со страхом во дворах.

Прошел слух, что якобы «Черная кошка» бежала с места расстрела и теперь снова шурует в Москве.

Но вернемся к нашей истории.

Двадцать шестого марта 1950 года в промтоварный магазин № 61 Тимирязевского района вошли трое. Покупателей было немного, хотя только сегодня в продажу поступил недорогой шевиот, который в те годы считался наиболее расхожим материалом.

– Всем оставаться на местах! – скомандовал один из нападавших. – Мы из МГБ!

Как потом рассказывали свидетели, люди не так испугались оружия, как магических букв – МГБ. Трое «из МГБ» согнали всех в подсобку, заперли, забрали 68 тысяч рублей, несколько штук дорогой материи и скрылись.

Сегодня эта цифра, вряд ли поразит молодых людей. Но по тогдашним масштабам цен это было целое состояние. К примеру, автомобиль «Москвич» стоил около девяти тысяч рублей. А хороший финский домик в Переделкино аж целых двадцать пять.

Вот и судите: много или мало забрали «рисковые ребята» за один налет? Милиция стояла на ушах. Но никаких результатов. Решили, что банда залетная. Но 16 ноября в том же районе и тем же методом был взят еще один магазин. Налетчики унесли 24 тысячи 500 рублей. А 10 декабря взяли промтоварный магазин № 69 на Кутузовской слободе. Унесли 61 936 рублей.

Пока крови не было.

Первого февраля 1951 года старший оперуполномоченный Ховринского отдела милиции Кочкин проверял работу участковых на своей территории. Проверка была плановой, сплошь надуманной и нужна была только для «галочки». Вместе с участковым тащились они по февральскому морозу, мысленно матеря начальство и собачью службу. Замерзнув, решили зайти погреться в промтоварный магазин.

– Капитан, – к Кочкину подскочила одна из продавщиц, – вон, видите, трое стоят?

– Ну, вижу.

– Они три раза заходили в магазин.

Ох, как же не хотелось Кочкину снова идти на мороз! Но – трое и магазин! Кочкин с участковым подошли к курящим на улице парням.

– Документы! – скомандовал опер.

– А ты кто такой? – спросил человек в кожаном полупальто.

Кочкин достал удостоверение:

– Я – старший уполномоченный…

Он не успел договорить: один из парней трижды выстрелил в него из нагана. Участковый же отскочил и начал задирать полу шинели, пытаясь добраться до кобуры. В него тоже выстрелили, но промахнулись. И пока он пытался достать «ТТ», бандиты скрылись. Кочкин был убит. Так пролилась первая кровь.

Одиннадцатого марта участковый 100-го отделения милиции Бирюков после службы заглянул в «Синий платочек» – так любовно местные алкаши называли пивной павильон № 2.

Не успел лейтенант заложить первую стопку и культурно запить ее пивом, как в пивную ворвались трое.

– Руки вверх!

А пистолет-то свой лейтенант Бирюков сдал дежурному. Только кружка, тяжелая, литого стекла, была у него в руках, вот ею-то он и запустил в налетчиков и бросился на них. Бандиты расстреляли лейтенанта из двух стволов.

Пуля-дура захватила с собой и мастера завода № 465 Виктора Понохина, мирно пившего пиво в углу. И уже на улице бандиты ранили мастера фабрики ширпотреба Корсунского и подстрелили ни в чем не виновную, как написано в сводке, домохозяйку, тащившую из гастронома сумку с продуктами.

Ночью первому секретарю МГК ВКП(б) позвонил секретарь Сталина Поскребышев и сказал, что вождь недоволен криминальной обстановкой в Москве.

О Никите Хрущеве никогда не говорили как об смелом человеке. Впрочем, в то время представителю партийной элиты быть смелым значило быть мертвым.

Совсем недавно закончилось «ленинградское дело», расстреляли Вознесенского, бросили в Матросскую Тишину недавно всесильного министра госбезопасности генерала Абакумова. Старые соратники – Ворошилов, Молотов, Каганович – почувствовали, как изменялось к ним отношение вождя. Все указывало: не за горами новый политический процесс.

И тогда Хрущев собрал руководство столичной и областной милиции. Больше часа будущий творец «оттепели» орал на перепуганных ментов, а в конце совещания приказал начальнику УМГБ Макарьеву арестовать как врагов народа начальников двух райотделов милиции.

Но, видимо, бандиты не очень боялись партийного лидера: через несколько дней в Кунцевском районе взяли магазин и убили директора торга Антонова, пытавшегося оказать сопротивление.

Когда читаешь документы об этой банде, невольно возникает вопрос: как уголовный сыск, оперслужба МГБ, почти два года не мог их заловить? Дело было на контроле у Абакумова, а позже Игнатьева – и ничего. А все оказалось просто. На банду не могла выйти агентура: налетчики практически не общались с уголовниками.

В Подлипках они брали сберкассу. Кассирша, увидев бандитов, нажала кнопку сигнализации. В отделе милиции раздался сигнал тревоги.

– Чего там у них? – Дежурный отключил звонок и набрал номер сберкассы.

– Да? – ответил мужской голос.

– Сберкасса? – спросил дежурный.

– Нет, стадион.

Именно этого времени хватило бандитам, чтобы забрать 80 тысяч рублей и уйти. Но здесь-то они наследили сильно. Потеряли калошу и обойму от «ТТ».

А дальше опять кровь. При налете на пивную убиты двое посетителей. Через несколько дней в продовольственном магазине № 13 ранены кассирша и продавщица, убит участковый 111-го отделения младший лейтенант Грошов. За два года банда совершила 15 вооруженных налетов, убила восемь человек, из них трех работников милиции, захватила в кассах и магазинах 292 500 рублей наличными.

Может быть, и погуляли бы налетчики еще немного, если бы не агент под псевдонимом «Мишин».

В 58-м году Игорь Скорин, рассказывая мне о банде Митина, пообещал, что когда-нибудь поведает, как все было на самом деле.

Прошло почти двадцать лет.

Однажды мне позвонил Скорин:

– Ты еще интересуешься бандой Митина?

– Конечно, я даже помню твое обещание.

– Молодец, память отличная. Тебе – боевое задание. Я куплю выпивку, а ты организуй какую-нибудь мужскую закуску. Колбаски хорошей, мясных консервов несколько банок.

– Зачем?

– Поедем к человеку, который разработал красногорскую банду.

– Далеко?

– В Калининскую область.

Мы выехали рано, на стареньком «запорожце» Скорина, и добрались до места к обеду.

Скорин проехал мимо деревни и направил машину к реке. У самой воды стоял покосившийся домик.

– Ну вот и приехали. – Скорин остановил машину.

К нам подошел среднего роста, крепкий, пожилой человек.

– Здорово, гости дорогие. Приехали к самой ухе.

– Привет, Михалыч.

Мы ели уху, пили тепловатую водку и говорили о погоде, клеве, здоровье. Наконец Скорин сказал:

– Ты, Михалыч, помнишь, о чем мы с тобой говорили?

– А то.

– Вот и расскажи все, как было.

– Как было. – Михалыч закурил. На кистях рук у него были пятна, похожие на ожоги: так раньше сводили татуировки. – Ну что ж, расскажу.

Он снял рубаху, и я увидел синь татуировок, которыми раньше украшали себя солидные воры.

– Так уж случилось, – начал он, – что доматывал я свой последний срок в лагере под Петрозаводском. В блатном мире человек я был известный, имел кликуху и авторитет.

Было мне уже за сороковник, и начала меня тоска грызть. Надоели крытки, этапы, лагеря и шизо. Надоесть-то надоели, а что делать? Профессия у меня одна, воровская. Был я классным домушником.

Дома меня мать ждала, жили мы под Москвой, и сеструха Надя.

Как только откинулся от хозяина, в сентябре, сразу к сеструхе поехал, а ее нет. Тяжело ранили ее блатари у пивной, она через месяц в больнице умерла. Взяла меня тогда злость на них. И решил: пусть меня ссученым считают, но я их все равно урою.

Дней десять покрутился по хавирам и малинам. В пивных потерся и на рынках кое-что узнал. И тогда поехал я в Дурасовский переулок, где областная ментовка находилась.

Прихожу, показываю старшине при входе справку об освобождении и говорю:

– Мне Скорин нужен.

Старшина с понятием оказался, дежурного вызвал, а тот Скорину позвонил. Ты спросишь, почему я к Дмитричу пошел. Все просто. Он меня последний раз сажал.

Пришел я к нему в кабинет, рассказал все и говорю:

– Хочу этих мокрушников найти и сдать. Только без ваших ментовских припарок. Подписывать ничего не буду.

А Скорин мне в ответ:

– Ты, Михалыч, мужик взрослый, а ума у тебя нет. Как я могу тебя на такое дело послать, если мы с тобой наши отношения не оформим? Я же должен тебе задания давать, секретные разговоры проводить, правовую защиту оказывать.

Я подумал и сказал ему:

– Крести.

Так появился агент Мишин. Был он человеком опытным и ушлым, поэтому не рассказал своему «крестному отцу», что сидел в лагере с налетчиком по кличке «Армян». Жили они в зоне в полном доверии. Когда Мишин освобождался, кореш дал ему адресок пивной, где он найдет человека по кличке «Рыжий», который может взять его на хорошее дело, в налеты на магазины и сберкассы.

Пивную у железнодорожной станции в Мытищах Мишин нашел сразу. Место было культурное. Стояли столики, на них пепельницы, прямо как в ресторане.

Взял сотку с припуском, то есть с кружкой пива, пару бутербродов с красной икрой, сел в угол.

Осмотрелся. Народу, как ни странно по вечернему времени, было немного. Но человека, похожего по описанию на Николу Рыжего, он не заметил. Не хотелось просто так возвращаться домой.

За соседним столиком гуляла компания молодой шпаны. Говорили по «фене», стараясь показать всем, что они солидные блатняги.

Мишин позвал одного из них.

Тот подошел к столу.

– Ну, чего тебе?

– Ты, сявка, со мной по закону вообще разговаривать не можешь. Но я тебе дело поручить хочу.

Пацан с уважением взглянул на татуировки на руках, на золотые фиксы.

– Что надо?

– Рыжего знаешь?

– Конечно.

– Где он?

– Позвать?

– Зови.

Рыжий появился через полчаса. Подошел, сел за стол.

– Ты кто такой?

Мишин назвал свою кличку.

– Слышал о таком?

– Говорили люди. Чего надо?

– От Армяна привет и ксивенка.

Мишин достал из кармана листок бумаги. Рыжий прочел, засмеялся радостно:

– Так что мы здесь сидим? Пошли ко мне.

Напились они в этот вечер сильно. На следующий день Мишин встретился со Скориным.

– Не нажимай, – сказал Скорин, – пей, гуляй, входи в доверие. Когда увидишь, что он тебе полностью верит, попроси достать на пару дней пистолет.

Уже зимой Мишин и Рыжий гуляли в ресторане «Звездочка» на Преображенке.

Там Мишин и завел разговор об оружии. Рыжий сказал:

– Достану, но нужен «кусок» (тысяча рублей).

На следующий день он передал Мишину пистолет. Оружие отстреляли. Экспертиза показала, что из него был убит капитан Кочкин.

Через два дня Мишин вернул пистолет.

– Ну как дела? – спросил Рыжий.

– Не очень. Наводка оказалась туфтовой, поэтому взял мало. Нужно к солидному делу прибиваться.

– Понимаешь, – Рыжий внимательно посмотрел на Мишина, – я о тебе с солидными ребятами говорил. Они у меня стволы прячут. Ну, конечно, с каждого дела мне небольшую долю отстегивают. А мне много и не надо – было бы на что погулять. Они хотят где-то 15 февраля взять две сберкассы – в Пушкино и у стадиона «Динамо» в Москве. Завтра за стволами приедут, я о тебе снова поговорю.

Мишин позвонил Скорину.

А дальше все было как обычно. Наружка привела человека, взявшего оружие, в Красногорск, а через день установили всех участников банды.

Брать банду поручили двум группам.

Одну возглавлял Сергей Дерковский из МУРа, вторую – Скорин. В коридоре управления они потянули спички. Тот, кто вытащит короткую, берет Митина. Повезло Дерковскому.

Всех взяли ночью. Без стрельбы и осложнений. Действительно, агентуре трудно было выйти на этих людей. Они вели жизнь вполне законопослушных молодых людей. Главарь банды, Митин, работал мастером на заводе, его подручный, Лукин, – студент авиационного института. Остальные члены банды ударно трудились, исправно посещали комсомольские собрания.

Судьба Мишина сложилась вполне удачно. Он поступил на завод, стал высококвалифицированным слесарем. Когда умерла мать, продал дом и уехал в Калининскую область.

Очень долго я не мог понять: почему старые сыщики называли банду Митина последней? После знаменитой амнистии летом 53-го года, которую почему-то называют бериевской, хотя инициатором ее был Маленков, банд в стране появилось немерено.

На мой вопрос так никто и не ответил. Видимо, опера имели в виду, что это была последняя банда времен культа личности. Менее чем через месяц после ее ликвидации умер Сталин.

Последняя банда… Достаточно смешное определение в нашей действительности. И почему-то вспомнилось выступление начальника лагерей ОГПУ М.Д. Бермана на первом слете ударников строительства Беломорско-Балтийского канала имени Сталина.

Он много говорил тогда о том, что именно труд на строительстве канала перековал бывших бандитов, воров, проституток и вредителей. Пройдет время – и труд в лагерях ОГПУ превратит всех преступников в строителей социализма. И через несколько лет с преступностью в нашей стране будет покончено. Завершил он выступление словами:

Наш паровоз вперед лети!..

Вот он и летит… Только куда?

Уж рельсы кончились, а станции все нет.

«Таганка, все ночи, полные огня…»

Тюрьма эта была элитная. В ней сидели только «социально близкие». По сто шестнадцатой пополам – так у блатарей называлась 58-я статья – сюда не отправляли.

Конечно, может показаться странным, но Таганка являлась нашим криминальным символом тех лет.

Ее разрушили, а память о ней живет в неведомо кем сочиненной песне.

Включаю телевизор. На экране кандидат в президенты, сын юриста, голосом, «лишенным приятности», выводит грустную песню старых московских ýрок: «Таганка…»

Включаю радио, на волнах неведомой станции неплохой певец с надрывом сообщает озверевшим от жары соотечественникам:

Быть может, старая тюрьма Таганская

Меня, мальчишечку, по новой ждет…

Наверняка в мире нет больше такой страны, как наша, – страны, где уголовная «феня» так органично вошла в речевой строй современного языка.

Нигде с таким упоением не поют блатных песен. И не только пацаны под гитару в подъезде, но и траченные жизнью интеллигенты на своих застольях.

И везде – «Таганка».

Думаю, что ворам в законе надо сброситься и восстановить тюрьму как памятник воровского эпоса. Сейчас многое восстанавливают, что разрушали раньше. А здесь – символ блатной идеологии. Он вполне может стать основой бандитской национальной идеи.

Потому что ни в какой другой стране, кроме нашей, вероятность попасть в «зону» не жила в каждом гражданине – независимо от его положения в обществе. А песни и язык тюремного мира были своеобразной профилактической прививкой.

В 1934 году на прилавках магазинов появился коллективный труд тридцати шести писателей во главе с Максимом Горьким: «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина».

Из аннотации к книге следовало, что на ее страницах читатели увидят «типы руководителей стройки, чекистов, инженеров, рабочих, а также бывших контрреволюционеров, вредителей, кулаков, воров, проституток, спекулянтов, перевоспитанных трудом, получивших производственную квалификацию и вернувшихся к честной трудовой жизни».

Надо сказать, что книга эта была написана по личному распоряжению Генриха Ягоды.

Работали над ней лучшие перья советской литературы: Борис Агапов, Сергей Буданцев, Евгений Габрилович, Михаил Зощенко, Вера Инбер, Валентин Катаев, Алексей Толстой, Виктор Шкловский, Бруно Ясенский.

Поэтому сей коллективный труд получился ярким и убедительным.

ОГПУ ставило перед писателями главную задачу – читатель должен понять, что труд в ГУЛАГе не уничтожает, а перерождает преступника.

Точку в этой идеологической кампании поставил сам Сталин, объявив, что в СССР навсегда покончено с преступностью.

Это заявление вождя должно было успокоить инженера, вернувшегося с работы в обворованную квартиру, или бухгалтера, раздетого уркаганами в темной подворотне.

С той поры ни в кино, ни в книгах, ни в газетах не появлялись уголовные сюжеты. Не существовало у нас преступников – и все дела.

* * *

Дом наш – единственный кирпичный пятиэтажный – стоял в плотном кольце одноэтажных и двухэтажных домишек Кондратьевских и Тишинских переулков. Здесь бушевал Тишинский рынок. Сейчас это небольшой пяточок, огороженный забором. А тогда человеческое море захлестывало все близлежащие улицы и выплескивалось к Белорусскому вокзалу.

На территории этой существовала своя иерархия, а ее представители узнавались даже по некой форменной одежде.

Ниже всех стояли уголовные солдаты-огольцы. Они ходили в темных кепках-малокозырках, в хромовых сапогах, именуемых прохорями, сбитых в гармошку, под пиджаками непременно – тельняшка, белый шарф на шее и, конечно, золотой зуб-фикса. Они были особо опасны для нас, мальчишек. Могли запросто отобрать продовольственные карточки, если тебя родители посылали в магазин, снять шапку, изъять билеты в кино.

Они шныряли по рынку, выполняя указания солидняка – местного ворья. Сегодня, когда вижу новых волонтеров уголовного мира, в кожаных куртках и плотных брюках с напуском, я тут же вспоминаю огольцов с Тишинки.

В Москве гремели первые салюты, а в нашем доме грабили квартиры, грабили и соседние магазины, и склады.

Нет, это делали не мальчики в малокозырочках – другие, совсем другие люди занимались этими делами. Один из них жил в нашем доме. Здоровый, мордастый, летом он ходил в светлом коверкотовом костюме, с двумя медалями и двумя нашивками за ранение на лацкане.

…Впервые я их увидел летом 43-го – троих шикарно, не по военному времени, одетых молодых мужчин и двух красивых девушек с ними.

Они шли по двору. На груди мужчин серебрились медали, а у одного был даже орден Красной Звезды. Зимой они ходили в фетровых бурках и кожаных пальто.

По сей день у меня вызывают смех наши фильмы с грязными, плохо одетыми бандитами. Не знаю, как другие, но наш Мишка Монахов был законодателем мод в районе. Мы, пацаны, обожали его: он щедро угощал нас папиросами и шоколадом. К тому же огольцы с Тишинки боялись трогать соседей Монаха. Он держал за нас «мазу» – так это называлось раньше. А однажды утром я увидел, как двое здоровых онеров волокли его в машину. Серый пиджак был разорван, синевой наливалась правая половина лица. Когда его вталкивали в «эмку», он подмигнул мне разбитым глазом.

Видимо, детство мое, прошедшее в самом сердце человеческой скверны, страх перед «огольцами» заставили меня пойти в спортивный зал и учиться драться и каленым железом выжгли из моей души «блатную романтику».

* * *

В Москве была своя градация ценностей: я имею в виду не официальные, не навязанные нам газетами и радио ценности.

В городе рождались криминальные легенды. К сожалению, я не знал тогда, что через много лет постараюсь изложить их на бумаге. Я бы собрал эпос, и, уверен, истории эти пришлись бы по душе читателям.

В легендах тех лет жили отважные благородные воры и бесстрашные умные сыщики.

Тогда о МУРе в московском обществе говорили почтительно и таинственно. И хотя о его сотрудниках не писали в газетах и не снимали фильмов, в столичных гостиных рассказывали просто фантастические истории. Кое-кого из сыщиков знали в лицо, как эстрадных артистов; иметь с ними короткие, дружеские отношения считалось также престижно, как с популярными тенорами.

Звезды кино и театра. Звезды-летчики. Звезды-писатели и поэты. Звезды-сыщики: в 30-е годы это Николай Осипов, Георгий Тыльнер, Леонид Буль, Валерий Кондиано. Эти люди раскрыли преступления, вошедшие в историю криминалистики: кражу редкой коллекции монет у одного из красных наркомов, описанную Львом Шейниным в очерке «Динары с дырками», кражу знаменитого золотого брегета у Эдуарда Эррио, нашумевшее ограбление мехового магазина в Столешниковом.

В 50-х люди знали Игоря Скорина, Владимира Корнеева, Илью Ляндреса и, конечно, Володю Чванова.

О Володе можно рассказывать бесконечно, мой покойный друг Игорь Скорин называл его невезучим, потому что ему доставались самые неприятные дела. Сложность их заключалась в том, что потерпевшими были знаменитые артисты тех лет: Гельцер, Мессерер, Яблочкина, Артур Эйзен.

В 1958 году мы с Чвановым сидели в его кабинете в МУРе и он рассказывал крайне занимательную историю одной громкой квартирной кражи.

Я отлично знал, что родной «Московский комсомолец», в котором я тогда работал, никогда не напечатает такие истории, но собирал их, как скряга копит деньги.

Был конец мая, в окно кабинета вползала вечерняя свежесть, вытягивая табачный перегар, и доносилась веселая музыка из сада «Эрмитаж».

Так уж случилось: самое модное место Москвы тех лет обреталось аккурат напротив самого МУРа. Это, кстати, порождало массу шуток и анекдотов у гулявших здесь московских деловых.

– Пошли, – сказал Чванов.

– Куда? – поинтересовался я.

– В люди, в народ, в сад «Эрмитаж» пиво пить и есть котлеты по-киевски.

И мы ринулись в пучину чувственных удовольствий. Хорош был парк в тот влажный вечер. На открытой эстраде играл уже реабилитированный джаз, у входа в летний театр толкался народ, там выступала Гелена Великанова, сидели на белоснежных лавочках солидные, хорошо одетые пожилые люди, почтительно здоровались с Чвановым.

– Весь цвет деловой Москвы, – улыбнувшись, сказал мне Володя.

Ресторан забит. Но моего спутника узнали: немедленно нашли столик, стремительно обслужили. Внезапно подошел сам мэтр с подносом, на котором – фрукты, коньяк «Двин», шампанское.

– Вам прислали, с уважением, Владимир Федорович.

– Кто? – деловито спросил Чванов.

– Вот с того столика.

Чванов посмотрел. Из-за стола поднялся роскошно одетый, солидный человек. Он прижал руку к сердцу и поклонился.

– Отнесите ему все обратно, скажите, что мы на работе и пить не можем.

– Кто это? – спросил я.

– Самый зловредный вор-домушник. Помнишь дело Гельцер?

Как не помнить?! Это одна из самых интересных квартирных краж того времени, раскрытая сотрудниками МУРа.

* * *

Ах, ресторан ВТО! Замечательное место на улице Горького. Закрытый клуб, где собирались артисты, режиссеры, драматурги и театральные деятели. В те дни его постоянным посетителем был высокий, интересный, прекрасно одетый человек – некто Калашников Алексей Федорович. На лацкане дорогого костюма он носил мхатовскую «Чайку» и считался театральным деятелем. Его знали завсегдатаи и уважали за широту и умение вести себя. А он невзначай заводил разговор о крупных артистах, о том, как они живут и сколько зарабатывают. Актеры – народ беспечный и открытый. Много интересного узнавал от них Алексей Федорович. Особенно о мехах и бриллиантах оперных звезд.

Квартиру знаменитой балерины Екатерины Гельцер в Брюсовом переулке взяли профессионально. Дверь открыли подбором ключа, украли только уникальные бриллианты, две дорогие шубы и палантин из черно-бурых лис.

Дело взяли на контроль в горкоме партии. Ежедневно в МУРе накалялась «вертушка» комиссара Парфентьева. Он старался реже появляться в своем кабинете.

Были разосланы ориентировки во все комиссионные и скупки драгоценностей, сориентированы ломбарды. Оперативники ежедневно трясли спекулянтов из Столешникова, с Трубной, Сретенки. И вдруг один из агентов сообщил, что скорняк Буров, живущий в Столешниковом, приобрел похожие по описанию шубы.

Когда Чванов приехал к Бурову, тот запираться не стал: да, купил шубы у директора комиссионки на Сретенке.

Когда директора «выдернули» в МУР, шубы уже опознала Гельцер. Директор покаялся: купил, чтобы заработать немного, а принес ему шубы человек солидный, уважаемый, крупный театральный деятель, по имени Алексей Федорович, с ним познакомился в ресторане ВТО, он сказал, что вещи его.

– Где он живет? – спросил Чванов.

– Не знаю, но его любовница работает администратором в кинотеатре «Экран жизни» на Садовом.

За администратором установили наблюдение, а через два дня появился и сам театральный деятель – в ратиновом, модном тогда пальто с шалевым воротником из дорогого меха, в шапке-пирожке. Шел степенно, как и полагается деятелю искусства. Его взяли в вестибюле кинотеатра, прихватили и администратора и повезли на Соломенную сторожку, где театральный деятель проживал у любовницы. Там нашли палантин и драгоценности.

Алексей Федорович оказался крупным вором-домушником из Ленинграда. Для закрепления показаний его повезли на квартиру к Гельцер.

– Ну вот, – сказал балерине Чванов, – все вещи вам вернули.

– Не все.

– А чего нет?

– Диадемы! Ее мне после спектакля преподнес президент Франции.

– Где диадема, Алексей Федорович? – повернулся Чванов к задержанному.

– Это какая? Вроде короны? Так это же туфта театральная. Я ее в сугроб у дома выкинул!

– Ей же цены нет!!! Там десять огромных бриллиантов! – Балерине стало плохо.

– Как бриллиантов! – ахнул вор и схватился за сердце. Пришлось оперативникам оказывать срочную медицинскую помощь обоим.

Вор показал место, где он выкинул диадему. Три часа оперативники и вызванные на помощь милиционеры из отделения перекапывали снег во дворе. И когда надежды уже не осталось и начало темнеть, в жухлом снегу сверкнули бриллианты.

* * *

Сегодня произошел некий литературный прорыв. Все нынешние эстрадные звезды начали писать о своем творческом пути.

Как-то я купил книгу Михаила Шуфутинского. Она была богато иллюстрирована. Я рассматривал фотографии и вдруг на одной из них узнал снятого в Сан-Франциско своего хорошего знакомого – человека, которого я прекрасно знал по московскому Бродвею. Звали его Миша, он был утомлен незаконченным высшим образованием в Плехановском институте. Славен он был тем, что бесконечно разрабатывал планы добычи денег полукриминальным путем.

Однажды, после Олимпийских игр в Хельсинки, где наши боксеры получили «серебро» и «бронзу», он предложил нам денежное дело.

Нужно было выступить в нескольких московских крупных гастрономах.

Миша организовывал встречи боксеров – призеров Олимпиады с уставшими от борьбы с ОБХСС работниками прилавка.

– Кто будет выступать? – поинтересовался я.

Мне хотелось пойти, чтобы встретиться с Тишиным, Медновым, Толстиковым.

– Их не будет, – таинственно сказал Миша, – вместо них будете выступать вы. Мне умельцы изготовили олимпийские медали. Наденете их на шею, и ты станешь Медновым, Трынов – Тишиным. Получите хорошие бабки. Всего страху-то два часа.

Мы отказались, а предприимчивый Миша нашел-таки других «призеров» Олимпиады.

Он провел несколько встреч, прилично заработал, но дело кончилось скандалом и фельетоном в «Вечерке». С той поры мы стали относиться к нему настороженно и с некоторым подозрением.

Поэтому, когда он попросил меня и Бондо Месхи принять участие в розыгрыше, мы наотрез отказались. Тем более что нам нужно было нарисовать на руках фальшивые татуировки.

Но, естественно, желающие заработать пятьсот рублей нашлись. На эти деньги в то время можно было месяц приглашать любимую девушку в «Коктейль-холл».

Им действительно ничего не надо было делать.

Мишкин приятель, художник, нарисовал тушью на руках устрашающие картинки, и в назначенное время они вошли в общественный туалет на Белорусском вокзале.

Там стоял Мишка с каким-то пижоном в светлом костюме. Тот внимательно оглядел татуированных, а потом ушел вместе с Мишкой. Ребята получили по полтыщи, и мы гадали, что же это за жульничество.

Узнал я об этом через несколько лет в МУРе, когда Мишку заловили на аферах с прокатными холодильниками.

Он опять создал простую систему. В те годы бытовая техника была чудовищным дефицитом, поэтому в Москве открывались прокатные пункты. За вполне умеренную плату любой гражданин, имеющий паспорт со столичной пропиской, мог получить в свое распоряжение холодильник, телевизор, стиральную машину, радиоприемник и даже автомобиль «Москвич».

Друг наш Миша имел узкую специализацию: он помогал соотечественникам приобретать холодильники. Утром он с товарищами обходил московские пивные точки, искал похмельных безденежных алкашей, брал у них за пару бутылок паспорт на время. Получал в пункте проката холодильник, продавал, а паспорт возвращал владельцу.

Все было просто до слез.

Но вернемся к нашим татуированным друзьям. Оперативник нарисовал мне эту леденящую душу картину.

Жил да был в Москве директор мебельного магазина. Перевыполнял план, висел в торге на Доске почета и, конечно, не забывал себя. Торговля мебелью всегда считалась у торгашей Клондайком. Однажды он узнал, что его зам прокручивает дела и не отстегивает ему долю. Более того, негодяй зам начал спать с женой шефа. И она бросила мужа, ушла к разрушителю семейных устоев со всеми бриллиантами и шубами.

Днем в душной подсобке, пахнущей мебельным лаком, и ночами в опустевшей квартире директор вынашивал кровавые планы мести. И однажды грузчик из магазина вывел его на нужного человека – нашего знакомца Мишу.

Миша сказал:

– Есть люди, замочат твоего фраерка, но стоить это будет пятнадцать тысяч.

Клиент согласился, однако потребовал предъявить ему «мокрушников».

Встреча состоялась в сортире на Белорусском. Клиент остался доволен: руки, исписанные «армавирами» – так на «фене» именовались татуировки, – его убедили.

Мишка получил деньги. И коварный зам исчез. Надо сказать, что всю операцию Миша подгадал под отъезд обидчика в Сочи.

Директор наслаждался чувством удовлетворенной мести. А через месяц он встретил своего отдохнувшего и загоревшего врага в Столешниковом.

Он бросился к Мишке. Тот сидел дома и пил дефицитное чешское пиво. Дав мстителю-неудачнику вдоволь накричаться, он сказал:

– Олень, кто в наши дни убивает за такие деньги? Можешь жаловаться на меня в милицию.

* * *

Первым подразделением МУРа, куда отправил меня Иван Васильевич Парфентьев, был отдел по борьбе с мошенничеством.

– Иди туда, – сказал комиссар, – там работает хороший опер Эдик Айрапетов, вы ровесники, так что найдете общий язык.

В кабинете Айрапетова находился, как мне показалось, заявитель – в роскошном, рижского пошива, голубом костюме, модном галстуке. Он сидел, положив руки на трость с серебряным набалдашником. На среднем пальце правой руки поблескивал перстень. Был он похож на тогдашнюю звезду эстрады куплетиста Илью Набатова. Когда я вошел, он с недоумением посмотрел на меня.

– Это наш сотрудник, – сказал Эдик.

Заявитель приподнялся и барственно кивнул мне. И тут я услышал:

– Итак, Борис Аркадьевич, продолжим нашу милую беседу. Зачем вы втюхали этим грузинам стекляшки вместо бриллиантов?

– Бога побойтесь, Эдуард Еремеевич, – прекрасно поставленным баритоном сказал «артист».

– Бог здесь ни при чем, Грач, – тебя по фотографии потерпевшие опознали.

– Начальник, давай очняк; признают – расколюсь, а так, на голое постановление, не возьмешь.

– Будет очняк, все будет. А пока отдыхай в камере.

Конвойный милиционер вывел «артиста» из кабинета.

Выходя, он положил трость на стол Айрапетова и сказал:

– Сберегите.

– Конечно, только года два она у меня пролежит.

– Ну, это мы посмотрим, – усмехнулся Борис Аркадьевич.

– Лазарев – мошенник высшего класса. – Айрапетов вышел из-за стола и сел рядом со мной.

Мы очень подружились с Эдиком Айрапетовым, встречались не только в МУРе, но и на «воле». Мы были молодыми, веселыми, верили в свою счастливую звезду.

Однажды познакомились с двумя милыми барышнями. У одной была собственная машина «Победа». Как-то они пригласили нас повеселиться на даче. Я зашел за Эдиком и увидел, как он что-то вынул из сейфа и положил в портфель.

Тогда я не придал этому значения.

Мы приехали на дачу, но туда, к нашему огорчению, нагрянули родители, и мы, прихватив тюфяки и одеяла, решили повеселиться прямо на природе.

Утром меня разбудило не пение птиц и не легкий лесной ветерок. Разбудил меня грохот. Я открыл глаза и увидел здоровенный будильник, подпрыгивающий на капоте «Победы».

Эдик вскочил и скомандовал:

– Шесть часов. Пора на службу.

Работа для него была единственным смыслом жизни. Поэтому начальник МУРа Парфентьев поручал ему необычные дела.

* * *

Однажды комиссар вызвал его рано утром.

Ровно в семь Эдик появился в приемной.

Секретарь Парфентьева Антонина еще не пришла на работу, поэтому вход в кабинет был свободен.

– Разрешите, товарищ комиссар?

– А, Эдик… Заходи, заходи. – Голос начальника был притворно ласков. – Чайку хочешь?

– Спасибо, товарищ комиссар, я позавтракал.

– Тогда начнем, помолясь. Тебе поручается секретная разработка по делу, связанному с одним из членов Президиума ЦК КПСС.

Айрапетов напрягся.

– Грабанули?

– Нет.

– Туфтовое золото или сверкалки втюхали?

– Ну что ты несешь! Это же Председатель Президиума Верховного Совета СССР, а не твои фармазонщики.

– Брежнев! – ахнул капитан.

– Он самый. Ему позвонили по прямому телефону на работу, и человек сказал: «Ты сука, Брежнев». Дальше еще хлеще.

– А что же КГБ?

– Да их… – Комиссар сдержался, но Эдик понял, какие слова проглотил начальник. – Семичастный, комсомолец… Объявил, что здесь чистая 206-я УК, поэтому подследственно это дело МУРу. Вот тебе телефон помощника Леонида Ильича. И помни…

Что он должен помнить, Айрапетов знал точно, и радости ему это не прибавило.

Помощник Брежнева, весьма строгий чиновник, поведал капитану «страшную историю» о том, как Председатель Президиума сам взял трубку городского телефона и его обложили матом. С тех пор, хотя номер менялся дважды, по нему звонит некто и несет Леонида Ильича по кочкам.

– Леонид Ильич, – вздохнул помощник, – уже сам трубку этого телефона не поднимает.

– А что, звонит по этому номеру одно и то же лицо?

– Матерится один и тот же, но есть и много других звонков. Скажем, просителей, которые приезжают в Москву. Как они достают закрытый номер, ума не приложу!

В тот же день на городской телефонной станции появился новый телефонист. Девушки, работавшие на коммутаторе, бегали смотреть на симпатичного сыщика, сидевшего с наушниками у отдельного коммутаторного блока. Через три дня капитан Айрапетов вычислил, что все звонки идут из автоматов Дзержинского района, рядом с Грохольским переулком. Там постоянно дежурили три машины сыщиков. Трижды по рации капитан отдавал приказ на захват, и трижды группа приезжала к пустому автомату. Наконец у Эдика созрел план…

Звонок раздался в четырнадцать часов. Женский голос ответил:

– Аппарат товарища Брежнева.

– Брежнев… – прошипела трубка.

– Минуточку, сейчас соединим…

А капитан уже в это время давал по рации команду на захват.

– Да, – ответил в трубке густой бас.

– Ты сука, Брежнев. Ты…

Договорить он не успел, оперативники скрутили хулигана.

На Петровку Айрапетов приехал злой: пять дней – на телефонном узле. От чая с бутербродом и уличных пирожков с капустой его мутило. Прежде чем приступить к допросу, он пошел в столовую и съел две солянки.

Задержанный был настолько перепуган, что рассказал все сразу. С Брежневым у него счеты еще с войны, а номер телефона он купил за сотню на площади трех вокзалов.

Два дня задержанный ходил с Айрапетовым по площади, пока наконец не появился продавец. Капитан огляделся. На остановке такси красовалась группа кавказцев в серых кепках модели «аэродром». Эдик подошел к ним.

– Откуда, ребята?

– Из Баку.

– Земляки, одолжите кепку на пять минут.

– На, дорогой, – засмеялись «земляки». Эдик надел на голову чуть великоватую кепку, подошел к продавцу.

– Скажи, друг, – с нарочито сильным акцентом сказал он, – как проехать в приемную Верховного Совета?

– А тебе зачем?

– За брата хлопотать хочу. Сидит брат.

– Деньги есть?

– Есть.

– Хочешь, продам тебе прямой телефон самого Брежнева?

– Век не забуду, дорогой. Сколько?

– Стольник.

– Держи. – Капитан достал деньги. Продавец протянул бумажку с номером. – Спасибо, дорогой! У тебя брат есть?

– Нет.

– Жаль, некому будет хлопотать за тебя! Я из МУРа. Стой и не дергайся!

На допросе задержанный показал, что каждый вечер в шесть большую часть полученных денег он передает некоему Борису в кафе сада «Эрмитаж».

– Вот и хорошо, все рядом, на Петровке, далеко ехать не надо, – засмеялся Айрапетов. – Мы вместе пойдем, ты ему деньги передай, а уж дальше – наша забота.

Борис ждал сообщника за столиком в кафе. Одет он был в красивый светлый костюм. При передаче денег его арестовали с поличным.

А потом выяснилось, что Борис журналист, что встречался с женщиной, которая убирала квартиру у одного крупного государственного деятеля. Она часто рассказывала Борису о том, что видела в квартире. Однажды поведала, что на столе в кабинете лежит справочник прямых телефонов всех тогдашних вождей. Борис сразу сообразил, что на этом можно сделать деньги, и попросил ее по возможности регулярно переписывать номера телефонов. Сначала он продавал их в Доме журналиста, номера жадно раскупали многие репортеры, а потом решил поставить дело на солидную ногу.

* * *

Вот так мы жили в эпоху развитого социализма.

Говорят: новые времена – новые песни.

Конечно, песни новые, а «Таганка» все равно осталась как памятник той эпохе, когда жулики свято блюли свой «закон», а сыщики были популярны, как эстрадные звезды.

Память – странно устроенный механизм, почему-то в ней особенно ярко отпечатываются редкие радости, которые выпадали на нашу долю.

Конечно, мы помним свои неудачи, горести и разочарования. Но, мысленно возвращаясь в прошлое, мы хотим видеть его радостным и добрым, как телевизионная сказка «Покровские ворота».

«Музыка народная, слова КГБ…»

В 1979 году произошло событие, на которое не обратили внимания широкие массы советских людей. Это был не космический полет и не ввод в Афганистан ограниченного контингента советских войск.

Это была обычная кадровая перестановка в МВД. С должности начальника Главного управления уголовного розыска сняли генерал-лейтенанта, доктора юридических наук, профессора Игоря Ивановича Карпеца – человека, побившего все рекорды пребывания на этой должности. Одиннадцать лет Игорь Карпец возглавлял эту неблагодарную службу. До него только комиссар Овчинников продержался на этом посту шесть лет.

Генерала Карпеца перевели начальником ВНИИ МВД СССР. Все вроде бы закономерно: известный юрист – а Карпец был ученым с мировым именем – должен заниматься наукой. Но истинная причина заключалась совершенно в другом. Слишком близко подошли сыщики, возглавляемые генералом, к так называемой бриллиантовой элите.

Слишком часто в оперативных материалах стали мелькать фамилии людей, получивших в стране развитого социализма статус неприкасаемых.

Генерал Карпец, талантливый сыщик и прекрасный организатор, если начинал разработку по делу, то всегда доводил ее до конца. А это не устраивало прежде всего самого могущественного министра внутренних дел – Николая Щелокова.

Кабинеты директоров магазинов, металлоремонта и всевозможных ателье были связаны незримой нитью с домами на улице Толстого и Грановского, где проживала партийно-советская элита.

Как бы это ни показалось странным, у «деловых» из Столешникова и номенклатурных семей был один бог – камень, булыжник, розочка. Так, на тогдашнем сленге, именовались алмазы, бриллианты, сапфиры, изумруды.

Люди генерала Карпеца попытались сломать эту сложившуюся годами систему и осуществить на деле принцип литературного героя Глеба Жеглова: «Вор должен сидеть в тюрьме». Но из этого ничего не вышло. Отстранение генерала Карпеца от работы стало крупной победой бриллиантовой мафии.

И хотя службы экономической контрразведки КГБ и соответствующие подразделения ОБХСС постоянно «лечили» деловых от «золотухи», правление Брежнева, которое нынче называют застоем или модным словом «стагнация», стало самым сладким временем для крутых дельцов.

Если при Никите Хрущеве они еще по инерции побаивались, то в те годы все полезло наружу.

Деловые стали основой московского светского общества. Они кутили в лучших кабаках, ездили на редких в те времена иномарках, обставляли антиквариатом шикарные квартиры.

Наступило их время. Появилось даже специальное определение новой социальной прослойки: деловые люди. Именно ими, как сервелат жиром, была нашпигована вся московская жизнь.

После сталинского аскетизма и хрущевской воздержанности брежневское время выкинуло лозунг: «Гуляй!» Произошли определенные социальные сдвиги, и оказавшись в новой компании, ты уже не знал, кому пожимаешь руку – крупному ученому или дельцу, кому даешь свой телефон – коллеге-журналисту или наводчику из банды Монгола.

Жизнь стала похожа на тщательно перетасованную колоду карт.

Утром по радио, днем по телевидению нам рассказывали о высоком моральном облике советского человека, а ночью дрожали в разгуле загородные кабаки «Сосновый бор», «Сказка», «Старый замок», «Иверия», «Русь», «Архангельское».

О последнем ресторане разговор особый.

Начну с одной забавной истории.

Недалеко от ресторана обосновался дачный поселок, где жили высшие чины Министерства обороны. А в те годы, о которых идет мой неспешный рассказ, в нем жили многие наши маршалы.

Однажды один доблестный военачальник, закончив свои дела в «Арбатском военном округе», приехал на дачу и решил прогуляться по ночной прохладе. Он надел не самую новую синюю куртку из болоньи, старые тренировочные штаны и вышел «в мир, открытый бешенству ветров». Светящийся квадрат ресторана «Архангельское» привлек внимание маршала. Он подошел поближе и вдруг услышал из открытого окна печальную историю поручика Голицына.

Такого бывший боец РККА вынести не мог. Он решительно направился к дверям ресторана.

Но войти туда и дать волю праведному гневу он не смог.

На его пути встал специально обученный швейцар. Он был не просто человек, открывающий и закрывающий дверь. Нет! Тонкий психолог и стратег стоял у входа в ресторан. Он выбирал из толпы посетителей людей, которые могут войти в этот храм чувственных удовольствий. И, надо сказать, никогда не ошибался.

– Тебе чего, мужик? – спросил он разгневанного маршала.

– Я-маршал…

– Ты, – не дал ему договорить изумленный страж, – вон отсюда, ханыга. Я тебя, алкаша, давно приметил, когда ты по утрам бутылки собираешь.

И военачальник, штурмовавший глубокоэшелонированную оборону вермахта, был остановлен доверенным лицом местного КГБ.

Разгневанный маршал вернулся на дачу и бросился к вертушке. С кем он говорил из начальства могущественной спецслужбы, рассказывают по-разному. Ночной собеседник заверил маршала, что он разберется и примет меры. А поутру в кабинет маршала пришли люди, которые с печалью в голосе объяснили необходимость существования этого притона разврата. Не простой это был ресторан, совсем не простой.

Жизнь начиналась здесь после двадцати трех часов. Слеталась сюда, как комары на свет, гуляющая Москва.

В ресторане играл замечательный оркестр. Им руководил прекрасный музыкант Толя. Он сам писал неплохую музыку и делал замечательные аранжировки старых песен.

Мне нравилось, как он пел их. Он понимал те слова, к которым писал музыку, поэтому его общение со слушателями было душевным и нежным.

Когда же наступало время ночного «разгуляя», Толя выходил на сцену и начинал программу словами:

– Выступает хор Бутырской тюрьмы. Романс «Мы сидели вдвоем». Музыка народная, слова КГБ.

Замечательно пел Толя, удивительно душевно играли его оркестранты. Видимо, поэтому так стремилась в «Архангельское» гуляющая публика. После того как Толя ушел из ресторана и начал писать музыку для кино, многие из моих друзей, да и я тоже, стали ездить в этот ресторан крайне редко.

Но все же «Архангельское» был не простым рестораном. В нем можно было увидеть срез тогдашней московской жизни.

До утра шел в ресторане «разгуляй». Здесь были все: чиновники, уставшие от государственных дел, тихие бойцы КГБ, киношники, актеры, писатели и, конечно, цвет и гордость подмосковных гулянок – деловые. Была еще одна постоянная категория – дети, дочери и сыновья тех, кто ежедневно учил нас, как надо жить. Ближе к утру стягивались к ресторану силы краснознаменной милиции. С пьяных владельцев «Волг» и «Жигулей» снималась мзда. Не трогали только иномарки, в основном «мерседесы» с серией «ММЗ» и номерами из нулей: это разъезжались после очередного расслабления дети Мазурова, сын Щелокова, зять Бодюла, родственники Громыко и даже отпрыск иностранного вождя Цеденбала. Кроме специальных номеров на машинах, у каждого из них был специальный талон «Без права проверки»: талоны эти выдавали только начальник ГАИ столицы генерал Ноздряков или хозяин ГАИ всей страны Лукьянов. Носились по городу «мерседесы», нарушали все, что можно нарушить, гаишники же только кидали руку к козырьку.

Заключались громадные сделки. Гуляла по Москве валюта. Та самая, которую отбирали у артистов за выступления за рубежом, у кинорежиссеров за постановку совместных фильмов, у небольшого числа писателей, чьи романы пользовались спросом на книжном рынке Запада. На эти деньги ездили на африканские сафари сыновья Гришина, Мазурова и других…

То, что мы сегодня неуклюже называем теневой экономикой, постепенно подминало под себя партийный и карательный аппараты. Наверняка мало кто знает, что родной брат нашего бровастого вождя, члена Союза писателей СССР, был тесно связан с грузинской торговой мафией. И когда дело зашло слишком далеко, чекисты – под командованием лично Цвигуна – повязали деловых грузин, предупредив, что одно слово о сановном брательнике может стать последним в их жизни. Деловые отправились валить лес, а брат уехал поработать в Болгарию.

Но все же еще была сила, которая не давала окончательно развернуться и оборзеть новоявленной мафии. Как ни странно, это был КГБ. Андропов в то время делал все, что мог, чтобы остановить надвигающийся вал преступности.

По сей день я твердо уверен, что самые громкие кражи тех лет замышлялись именно в этом загородном кабаке.

Обстановка в нем была своеобразная, своего рода «питательный бульон», в котором плавали уголовно-деловые пираньи.

…В Нюрнберге было жарко, и я с другом, хорошо знавшим город «боевой славы тысячелетнего рейха», пошли обедать в открытый ресторан, расположившийся во дворе старой крепости. Не успели мы выпить по глотку пива, как мой товарищ сказал:

– В углу сидит мужик, он просто сверлит тебя глазами.

Я оглянулся и встретился взглядом с затемненными стеклами очков: казалось, что большое насекомое смотрит на меня, тяжело и враждебно.

Я узнал этого человека, хотя он изменился. Очки у него другие и волосы седые и основательно поредевшие, однако специально отращены чуть длиннее, олицетворяя принадлежность к художественной богеме. Но тонкие лягушачьи губы, тяжелый, чуть приплюснутый нос остались прежними.

И перстень на левой руке тот же – дорогой с многокаратным сапфиром, обрамленным крупными бриллиантами.

Он рассчитался и пошел мимо нашего стола к выходу. На секунду остановился и снова посмотрел на меня сквозь темные стекла. Потом отвернулся и ушел.

– Кто это? – спросил мой друг.

– Да так, никто.

Этот «никто» приезжал в ресторан на «вольво» с водителем, что по тем временам было очень круто. Он часто появлялся в компании Бориса Буряце по кличка «Боря Цыган». Боря числился артистом Большого театра, куда его пристроила интимная подруга – Галина Брежнева, дочь «хозяина земли русской». Боря Цыган был знаменит тем, что не мог спокойно видеть хорошие камни у другого человека.

Он приезжал в ресторан в эпатажных одеяниях, на груди его для всеобщего обозрения висел здоровенный крест, усыпанный бриллиантами.

Насколько мне известно, странную пару в этом кабаке очень интересовал один человек, по фамилии Бабек. Это был таинственный персонаж из светской тусовки тех лет. Говорили, что он сын иранского генерала, казненного шахом за симпатии к нашей стране.

У Бабека было две дачи: одна в районе Николиной Горы, вторая – в Пахре. Люди, имевшие с ним дело рассказывали, что обе дачи были заставлены антиквариатом.

Он скупал только мейсенский фарфор, картины и ювелирные изделия, которые наши военные вывезли как трофеи из побежденной Германии.

У вдов и детей маршалов он скупал немецкую мебель и такие сувениры, как старинное оружие.

У одного из маршалов он за огромные деньги приобрел саблю фельдмаршала Кейтеля. Ту самую, которой немецкий фельдмаршал последний раз отсалютовал, прощаясь с войсками перед подписанием капитуляции.

Вещи эти Бабек покупал по целевому заданию антикваров из ФРГ и путями неведомыми сам же и переправлял им.

Впрочем, с таможней у Бабека были прекрасные отношения, так как он, по моим сведениям, оказывал неоценимые услуги нашему правительству – тайно торговал оружием.

Мой товарищ – человек, с которым мы вместе провели молодость, дивный парень, отчаянный авантюрист, в хорошем понимании этого слова, – рассказал мне, что Бабек интересовался и камушками.

Я хорошо помню, как Бабек появлялся в ресторане. Его всегда сопровождал мини-гарем из красивых здоровенных девах. Впрочем, на фоне сына иранского диссидента любая девушка показалась бы великаншей.

Человек в черных очках и Боря Цыган интересовались Бабеком, потому что у него был канал вывоза и покупатели за границей.

Кстати, человека, встреченного мною через много лет в Нюрнберге, я знал как Андрея Александровича, но другие звали его Борисом Ильичом, я это сам слышал.

Знающие люди называли две его клички: «Умный» и «Сократ».

Друзья-сыщики прокрутили их через ГИЦ, но операция ничего не дала. Номер «вольво», «пробитый» через ГАИ, помог мне узнать только имя хозяйки машины – Лидии Васильевны Злобиной, 1902 года рождения.

Мой повышенный интерес не остался незамеченным. Дважды на меня с друзьями наезжали у выхода из ресторана молодые люди в кожаных куртках и вельветовых джинсах. Такая тогда была мода у столичных бомбардиров. Скажу без ложной скромности: встречи эти не доставили молодым людям особой радости. Это еще больше подвигло меня на проведение оперативно-разыскных действий.

Я начал расспрашивать своих друзей-сыскарей, но никто из них ничего не мог мне рассказать ни об Умном, ни о Сократе.

Начальник угрозыска страны, мой большой друг, ныне покойный генерал Карпец прямо сказал мне:

– Брось это дело. Последствия могут быть неадекватными. Я тебе одну историю расскажу, но написать о ней ты должен через много лет.

Был в Москве художник-реставратор. Человек заслуженный и известный, получивший звание членкора Академии художеств.

Жил он весьма скромно, и была у него одна исключительно ценная вещь. Когда-то императрица Екатерина подарила его прабабке бриллиантовое колье необыкновенной работы.

Реликвия эта переходила из поколения в поколение. Ее даже в лихом 18-м не тронули рукастые чекисты, лечившие буржуазный элемент от «золотухи». Не тронули потому, что семье была выдана охранная грамота Совета народных комиссаров. Но наступили тяжелые времена, тяжело заболела внучка, возраст не позволял художнику работать много и продуктивно, да и вообще деньги были нужны. Посоветовавшись с сыном, он решил продать драгоценное украшение. Вещь была дорогая и входила в список госценностей. Художник предложил ее Алмазному фонду. И вот тут началась странная история. Эксперт фонда, сославшись на отсутствие денег, что было маловероятно в те годы, порекомендовал покупателя – академика из Баку.

Приезжий азербайджанец сомнений не вызывал. Он предъявил все положенные документы и сказал, что для него как для коллекционера приобретение колье – главное дело всей жизни. Он продаст машину, часть своей коллекции и соберет деньги.

В назначенный день он пришел с чемоданчиком, полным коричневых сотенных купюр. У академика было только одно условие: предварительно показать драгоценность своему ювелиру. Художник согласился, академик ушел, унося заветные дензнаки, а художник отправился в райотдел милиции. Нет, он не пошел заявлять на азербайджанского научного светилу. Дело в том, что отделение находилось в соседнем доме, и у художника сложились добрые отношения с ребятами из райотдела: художник оформлял им в порядке шефской помощи всевозможные стенды для ленинской комнаты, милиционеры присматривали за его мастерской, в которую привозили на реставрацию весьма ценные вещи.

В тот вечер, оформляя очередной стенд, он рассказал своим друзьям из уголовного розыска о предстоящей сделке. Его милицейских друзей эта история почему-то заинтересовала, и они попросили провести встречу на их территории, конкретно в Даевом переулке.

На встречу поехали на «Жигулях» замначальника угрозыска района. Он сам сидел за рулем. В назначенное время к машине подошли академик и ювелир-эксперт. Они сели в салон, и ювелир взял в руки колье.

– Да, – сказал он, – та самая вещь, – и начал рассматривать бриллианты.

Внезапно рядом затормозила «Волга» с милицейскими номерами.

Из нее вылезли трое, подошли к машине.

– Уголовный розыск, – представились они и предъявили документы. – Мы должны задержать этих двух людей.

В считанные минуты ювелира с колье и академика пересадили в «оперативную» машину и она рванула вниз по переулку.

Замначальника розыска взял рацию и сказал одно слово: «Разгон».

На выезде из переулка «Волгу» блокировали милицейские машины. Самым интересным оказалось то, что удостоверения Московского уголовного розыска были подлинными, а все трое «сотрудников «МУРа – ворами-рецидивистами.

Дома у одного из них нашли фотографию, сделанную в ресторане «Арагви». Там он был запечатлен вместе с Борей Цыганом и человеком, которого я знал по кличкам «Умный» и «Сократ».

– Дело это у нас забрали, – добавил Карпец, – и почему-то поручили Управлению БХСС. Чем оно кончилось, я не ведаю, меня от оперативной работы отстранили.

Кстати сказать, следов этого дела я потом не нашел ни в каких документах МВД.

* * *

Под Новый год, 30 декабря 1981 года, в подъезд высотного дома на Котельнической набережной вошли трое прекрасно одетых мужчин с огромной елкой.

– Мы к Ирине Бугримовой, – сказали они вахтеру.

– А ее нет дома.

– Знаем, знаем, мы ее коллеги, артисты цирка, привезли Ирочке подарок – елку.

Артисты были настолько вежливы и обаятельны, что вахтерша ни на минуту не усомнилась в их словах.

Она начала беспокоиться минут через сорок. Поднялась на нужный этаж, увидела елку, прислоненную к стене. Артистов не было. Они словно растворились в многоэтажном доме.

Терзаемая страшными мыслями, вахтерша бросилась к черному ходу. Он был открыт. Тогда она вызвала милицию.

Приехавшая Бугримова не нашла в квартире своей уникальной коллекции бриллиантов. Часть из них всего два дня назад она надевала на новогодний прием во французском посольстве.

Дело под контроль взял административный отдел ЦК и лично его заведующий генерал-полковник Н.И. Савинкин.

Через три дня после ограбления в Шереметьевском аэропорту был задержан человек, улетавший в ФРГ. За подкладкой его пальто обнаружили несколько бриллиантов Бугримовой.

Курьер раскололся сразу и назвал имя Бориса Буряце. В квартире Цыгана нашли ценности, принадлежавшие известной дрессировщице.

Борис был спокоен. Он позвонил Галине Брежневой и стал ждать, когда чекисты оставят его в покое. Но этого не случилось. Курирующий следствие по этому делу зампред КГБ Семен Цвигун приказал его арестовать.

Генерал армии Цвигун, он же писатель С. Днепров, лауреат Госпремии РСФСР за сценарии фильмов «Фронт без флангов» и «Фронт за линией фронта», – точно знал, что его друг, генсек Брежнев, поддержит его. Так же, как в свое время, в 1952 году, и.о. министра госбезопасности Молдавии полковник Цвигун прикрыл бывшего первого секретаря республиканской партийной организации Брежнева от гнева самого Сталина.

Брежнев в тот момент уже стал секретарем ЦК, а в Молдавии началось знаменитое дело Павленко. В этой многомиллионной афере были замешаны руководители республики.

Сталин приказал устроить политический процесс. Цвигун сделал все, чтобы фамилия Брежнева не фигурировала ни в каких документах этого беспрецедентного по масштабам дела.

Но весьма опытный оперативник Цвигун забыл, что в политике нет друзей. Эта забывчивость стоила ему жизни. После тяжелого разговора с Сусловым, понимая, что его карьера рухнула, 19 января в 16 часов 15 минут он застрелился на своей даче в Усово.

И это тоже была победа бриллиантовой мафии.

Ровно за год до этих событий была ограблена квартира Алексея Николаевича Толстого.

Я живу в доме, который мрачно возвышается у въезда в Замоскворечье. Дом сей, как швейцар в дорогом ресторане, украшен медалями мемориальных досок. Кто здесь не жил! И те, кто сажал, и те, кто сидел. Сейчас выясняется, что виноваты были и те и другие. Короче, как сказал известный в свое время публицист Борис Агапов: «Охотник и дичь – одно и то же».

В квартире моей когда-то жил молодой полковник Василий Сталин. Давно это было. Потом в ней жили совсем другие люди, но жильцам, словно эстафета, переходила дверь. Да, представьте, именно дверь с огромным, старинной конструкции английским замком.

Самое интересное, что дверь та была не входная, а защищала одну из комнат. Почему юный полковник врезал этот замок, от кого он запирался – оставалось загадкой. Надо сказать, что мне это бронзовое чудовище не мешало. Замок давно уже не работал, так что и забот никаких у меня не было. Но однажды…

В этот вечер ко мне заехал Толя с друзьями – с прелестной дамой, назовем ее Валерией, и неким молодым человеком по имени Леша. Представлен он был как режиссер студии «Молдовафильм». Кстати, через некоторое время у него при обыске изъяли удостоверение именно этой студии и билет члена Союза кинематографистов. Лихие оперы за час выяснили, что Леша никогда не служил ни на одной киностудии страны и, конечно, не состоял в Союзе.

Но в тот вечер этот милый молодой человек рассказывал о своих творческих планах и, как любили говорить в «Кинопанораме», делился замыслами. Тогда я еще не знал, что «режиссер» был дважды судим и занимался исключительно кражей драгоценностей.

Мы чуть-чуть накурили и открыли окна, чтобы проветрить квартиру. Сквозняк. И внезапно сильно хлопнула дверь с замком. Потом что-то лязгнуло, как проржавевший затвор, и дверь в соседнюю комнату захлопнулась. Исторический замок сработал.

Все пребывали в состоянии повышенной веселости, и потому мы с Толей решили вскрыть дверь монтировкой.

– Не надо, – сказал хрупкий мальчик Леша, – у моей бабушки были такие замки. Дайте мне молоток и толстую проволоку.

Минут десять народный умелец из Бессарабии ковал на кухне нечто. Потом появился с профессионально сделанной отмычкой.

Кинорежиссер широкого профиля расправился с замком за три минуты.

– Это меня бабушка научила, – мило улыбаясь, сказал он.

Ну что ж, чему в молодости научили – от того потом и разбогатеешь. Вот такая история.

Но обратите внимание: Валерия приехала из Молдавии, Леша – тоже. И семейство Щелоковых прибыло к нам именно из тех благословенных мест.

Покойный граф Алексей Толстой оставил своей супруге Людмиле Ильиничне огромное состояние. Оно заключалось не в деньгах на счете, а в драгоценностях, столовом серебре, картинах, антиквариате.

Время шло. Наследников у вдовы не было. И она решила завещать все государству.

Вот тогда и пришли к ней сотрудники Министерства культуры.

А с ними был фотограф. Он-то и снял все завещаемые ценности. Нынче его не найти, фотомастер «свирепствует» где-то в районе Брайтон-Бич. Я не смог с ним встретиться в Нью-Йорке: он после моего звонка якобы уехал в Чикаго.

Любопытно другое: снимки эти нашли при обыске в квартире Леши.

Пожилая почтенная дама, вдова писателя с европейским именем, на приеме во французском посольстве знакомится с очаровательной молодой женщиной. Валерия действительно была прелестна, а главное, не глупа и хитра чудовищно.

А как же милая девушка из Кишинева, подруга режиссера-взломщика, попала на этот прием? Все просто. У нее появился французский жених. Правда, парижанин этот был не из тех, кого зовут на официальные приемы. Однако Валерии помогли – она не просто пришла, ее подвели, как подводят агента к «объекту».

Они подружились – старая одинокая женщина и молодая очаровательная дама.

Скоро Лера стала необходима Людмиле Ильиничне: старость всегда тянется к молодости.

Однажды милицейский патруль заметил, что над входом в дом-музей мигает плохо различимая при свете дня лампа охранной сигнализации. Сержанты бросились в здание. В ванной они нашли Людмилу Ильиничну и работницу Министерства культуры. Обе женщины были в шоковом состоянии.

Начальник МУРа Олег Еркин потом рассказывал мне, что их поразила та необыкновенная точность, с которой налетчики брали вещи. Они взяли только самое ценное, точно зная, что где лежит. И картины они выбрали именно те, на которые огромный спрос на аукционах Запада.

Начались оперативно-разыскные действия. В тот же день вышли на Валерию и задержали ее на семьдесят два часа.

– Вы не имеете права, – сказала она, – я завтра должна уехать в Париж. Там меня ждет жених.

– Имеем все права, – ответили ей сыщики, – придется тебе, красивая, лет эдак десять еще в невестах походить.

– Посмотрим, – усмехнулась Валерия.

– А чего смотреть-то, – развеселились оперативники, – смотри не смотри, наводка-то твоя.

Бедные оперы, они не знали, какие силы стоят за этим делом.

Вечером в 83-е отделение, где «отдыхала» французская невеста, приехали трое из МВД, забрали ее. Но не в Бутырку и не в Лефортово. Нет, ее отвезли домой, она собрала вещи и назавтра в 8.20 отбыла из Шереметьева в Париж. А через день улетел в Израиль режиссер-взломщик Леша. Вот что значит быть земляками министра внутренних дел. А где же ценности? Их не было ни у Валерии, ни у Леши. Они исчезли. Только не думайте, что грабили графиню наши герои. Нет, музей брали два весьма профессиональных вооруженных разбойника в чулках, натянутых на лицо. Об этом деле писали по-разному.

Вот что мне удалось узнать – кстати, в Париже, в баре гостиницы «Мон-Флери». Всю историю спланировал Леша. Но сам идти на грабеж не мог. Одно дело – вскрыть замок. Другое – вооруженный грабеж. Здесь должны работать совсем другие люди. Короче, некто передал Леше десять тысяч, чтобы нанять профессионалов. Но кинорежиссер посчитал, что шести штук профессионалам за глаза хватит. Он нанял двух одесских ребят. Те согласились и за три тысячи подрядили одного из самых крупных бандитов того времени – Беца. Может быть, читатели помнят розыскные объявления на стендах в Москве. Там были такие строчки: «Прекрасно владеет оружием. Может переодеваться в женское платье…»

Таким был Бец – бандит умелый, умный, жестокий и очень красивый внешне.

У Леши сложился план: одесситы должны брать квартиру в день отъезда Валерии. Утром взяли. Вечером она улетела. Все.

Но Бец ждать не стал. Слишком велик был куш. Он взял музей-квартиру средь бела дня, сразу. И, естественно, ничего никому не отдал.

Это его и сгубило. Его взяли через десять дней. И на его фотографии у отделений милиции появился штамп «Задержан».

Но через несколько дней на стенде вновь появилась надпись: «Разыскивается».

Бец бежал. Он выпрыгнул из окна квартиры своей любовницы, когда оперы привезли его к ней, как он сказал, за ценностями.

Ребята из МУРа говорили мне, что на них что-то нашло тогда. Позже выяснилось, что хозяйка квартиры, цыганка, обладала громадной гипнотической силой.

Его искали. Искали вещи. Одно из колец нашли в Баку, бриллиантовое ожерелье – в Ереване. Бец объявился в Тбилиси. Ценности у него были с собою. Но, кроме ценностей, имелся пистолет с тремя обоймами и две гранаты «Ф-1». Сыщики понимали, что терять бандиту нечего. Значит, кровь.

Бец знал, что город блокирован. Знал, что его ищут. И агент угрозыска, к которому Бец пришел за помощью, предложил вывезти его в багажнике своей «Волги». Машина была старая – ГАЗ-21. И «как назло», двигатель «отказал» на одной из людных улиц. Ее закатили в переулок. Там и закончилась жизнь одного из самых крупных налетчиков тех лет. Автоматная очередь – и все.

А как же Валерия и Леша? Да замечательно! Мой знакомый кинопродюсер встретил их год назад в Женеве, на берегу знаменитого озера. Они были веселы и счастливы.

Обратите внимание на одно странное обстоятельство: бриллианты Бугримова и Толстая надевали на прием в посольство.

Это нынче на подобные мероприятия ходит кто попало, а тогда на территорию предполагаемого противника допускались только те, кто принадлежал к партийно-государственной элите.

Второй, неразрешенный по сей день, вопрос: почему отпустили явных участников ограбления квартиры-музея А.Н. Толстого? И не просто отпустили, а отправили «за бугор». Все это мог организовать только человек, занимавший в те годы ключевой пост в советской иерархии.

Но не станет же этот неведомый человек сам заниматься организацией налетов.

Поэтому, безусловно, ему и был нужен такой человек, как Сократ-Умный.

Конечно, только он сегодня может рассказать, кто стоял за его спиной, кто убрал Зою Федорову, навел на квартиру Лианозовой, наследницы русского короля нефти, по чьему указанию взяли ценности у вдовы нашего классика и бриллианты у Ирины Бугримовой.

У меня есть несколько предположений. Но это только мои догадки. Пока об этом говорить преждевременно.

Сегодня все эти алмазные разборки кажутся мелкими и патриархальными. Сегодня только бригада Козленка вывезла алмазов больше, чем все контрабандисты, вместе взятые, за годы советской власти. Но когда мы обращаемся к нашему не столь далекому прошлому, к событиям, случившимся на памяти живущего сейчас поколения, то напрашивается вопрос: кому и зачем на самом деле понадобилось так безжалостно менять жизнь целого народа?

Все тем же людям, которые утром учили нас, как строить социализм, а ночами гуляли в престижных кабаках. Тем, кому мало было власти ради нее самой. Тем, кому она нынче помогла стать непомерно богатым.

Иногда мне кажется, что вся Москва превратилась нынче в огромный ресторан «Архангельское». Вот-вот появится оркестр и снова прозвучит нелепая, как наша жизнь, фраза: «Музыка народная, слова КГБ».

…А жаль все-таки, что ничего и никогда у нас не меняется к лучшему.

Деревянный вольтер в глубине комнаты

Москва. Осень. 1957 год.

Мне позвонил мой товарищ, человек весьма ушлый:

– Хорошие вещи нужны?

– Конечно.

– Поехали.

Мы встретились с ним в десять вечера на площади Маяковского, сели в такси и поехали на Арбат – на тот, старый, еще не порушенный Арбат, с его прелестными переулками, милыми двориками, заросшими зеленью, с элегантными особнячками.

Теперь этого Арбата нет. Вместо двориков, особняков и переулков – бездарный проспект с домами-уродами.

Много лет ревнители столичной старины обвиняли в разрушении заповедной Москвы ГлавАПУ, Моспроект и лично главного архитектора города Посохина. Конечно, их вина в этом есть, но, как ни странно, винить надо было, как мне рассказал генерал КГБ Коваленко, знаменитую «девятку» (управление КГБ), занимавшуюся охраной правительства, и бывшего председателя А.Н. Шелепина, которого звали «железный Шурик», ну и, конечно, непредсказуемого Никиту Хрущева.

Все дело в том, что первому лицу было весьма неудобно ехать из Кремля на дачу в Горки-2: правительственный кортеж крутился по центру, прежде чем добирался до Рублевского шоссе.

Сталин опасался неведомых террористов, а Никита Сергеевич, видимо, боялся, что в капканах старомосковских улочек его поджидают члены антипартийной группы, например Молотов с противотанковым ружьем или Каганович со станковым гранатометом. И судьба Арбата была решена.

Но давайте вернемся в ушедшую осень.

Малый Николопесковский переулок уже готовился ко сну. Такси остановилось у полукруглой арки. Двор, засыпанный листьями, скамеечки, клумба с погибающими цветами и в глубине – одноэтажный флигель. Окна в нем были зашторены, и свет пробивался узкими полосками, создавая ощущение опасности и тайны.

Мой товарищ постучал в окно каким-то особым кодом, словно морзянку отбил. Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой парень весьма приятной наружности: полный, высокий, роговые очки делали его похожим на какого-то чеховского персонажа.

– Прошу, – чуть грассируя, сказал он.

Первое, что я увидел, войдя в квартиру, – Вольтера. Двухметровая фигура, сработанная из красного дерева, стояла в глубине комнаты.

Великий мыслитель иронично взирал на кучи заграничного тряпья.

Чего здесь только не было! Американские костюмы, итальянские пиджаки, финские плащи, голландские юбки, английские шерстяные рубашки.

– Выбирайте, – сделал широкий жест чеховский персонаж, как оказалось впоследствии, знаменитый Голем, человек, державший центровую подпольную фарцовку.

– У вас прекрасный Вольтер, – сказал я.

– Да, – ответил он, – остатки бывшего семейного благополучия. Но скоро он покинет мой дом. Один мужик из посольства обещал мне за него приличную партию шмоток. Прошу вас, выбирайте. Мой ассистент покажет вам товар.

Он еще раз оглядел свой склад и крикнул:

– Виктор!

Из таинственной глубины флигеля, где в эту минуту заиграли менуэт старинные часы, появился человек, одетый во все фирменное.

Он поздоровался, щелкнул выключателем, и загорелся под потолком китайский фонарь-люстра. И в ее зыбком желтоватом свете я увидел Гобсека с лицом херувима – человека из моего военного детства.

* * *

Виктор Лазарев появился в нашем классе в сорок четвертом. Мальчик из детской сказки, с большими голубыми глазами.

Цвет его волос я не помню, так как все школьники Москвы до седьмого класса были подстрижены наголо, как солдаты-новобранцы. Только через много лет я понял смысл этого издевательства: нас берегли от педикулеза. Каждый день перед уроками нас строили и проверяли на «форму двадцать», проще говоря, на вшивость: в те годы о детях старались заботиться.

Надо сказать, что у нас был необыкновенно дружный класс и, самое главное, много читающий. Видимо, книги в то несытое и совсем не комфортное время скрашивали наше не очень веселое детство.

Мы читали много и запоем. Из рук в руки переходили книги, которыми мы постоянно обменивались. Дюма, Гюго, Жюль Берн, Борис Житков, Стивенсон зачитывались до дыр.

Мы с нетерпением ждали большой перемены. Именно тогда нам приносили завтрак – всегда одинаковый: полтора свежих бублика и две соевые конфеты.

Никогда потом я не ел ничего более вкусного, чем этот военный завтрак.

Если кто-нибудь болел, то его пайку получал один из нас и по дороге домой заносил заболевшему. Я не помню случая, чтобы кто-то из наших ребят не донес бублики и конфеты до товарища. Это было святым мальчишеским правилом.

Однажды Лазарев вынул из портфеля и положил на парту шесть книжек издания «Academia». Шесть книжек Александра Дюма. Всю его историю о трех мушкетерах.

– Дашь почитать? – бросился я к нему.

– Конечно, – улыбнулся он своей милой, немного смущенной улыбкой. – Ты что возьмешь?

– «Двадцать лет спустя».

«Три мушкетера» я уже прочел, а вот продолжение достать не смог. Его не было даже в детской библиотеке на Курбатовской площади.

– На сколько дней? – поинтересовался Лазарев.

– Дня на три.

– Хорошо. Три завтрака.

– Какие завтраки? – не понял я.

– Обычные, которые мы получаем на большой перемене.

Я согласился и через три дня голодухи на перемене получил книгу.

Мы и не заметили, как весь класс несколько дней попал в кабальную зависимость к Вите Лазареву. Цены на книжки колебались от двух до десяти завтраков.

С урчащими от голода животами мы возвращались домой и представляли, как Витька Лазарев приходит в свою квартиру, разогревает чай и пьет его, заедая нашими бубликами и конфетами.

Но, как позже выяснилось, все обстояло иначе.

Мальчик с внешностью херувима складывал свою дневную добычу в сумку от противогаза и исчезал сразу после уроков. Нет, одиннадцатилетний Гобсек шел не домой прятать свою добычу. Он через проходной двор топал на Тишинку, где в подворотне рядом с кинотеатром «Смена» обменивал конфеты и бублики на упаковку папирос «Пушка». А потом на площади перед Белорусским вокзалом продавал их россыпью по червонцу за штуку. В пачке было двадцать пять папирос, таким образом Витя Лазарев получал за пачку двести пятьдесят рублей, практически две цены. А что он делал со своими деньгами в таком юном возрасте, для меня осталось загадкой по сей день.

Потом его исключили. Милиция задержала его за торговлю папиросами. Его исключили, а мы опять начали есть свои завтраки.

Снова увидел я его только в 1952 году: в кафе «Мороженое» на улице Горького он явился мне в образе официанта. Глядя нагло мне в глаза, он обсчитал меня почти в два раза, точно зная, что при девушке скандал из-за денег я не подниму.

И вот сейчас, в этой комнате, он разбирает шмотки, не обращая внимания на Вольтера, печально взирающего на это безобразие.

* * *

Лазарев перекладывал вещи, упорно делая вид, что незнаком со мной, а мы вели с хозяином светскую беседу.

Недавно отшумел Московский фестиваль молодежи и студентов, на нем впервые был устроен своеобразный кинофестиваль. Впервые нам довелось посмотреть столько хороших фильмов. И с Колей Големом мы обсуждали «Канал» Анджея Вайды, и собеседник мой говорил интересные вещи: у него было свое оригинальное видение творчества великого поляка.

Не так давно я прочитал в одной из многочисленных книг, что фарцовщики появились у нас именно после фестиваля, в 1957 году. Это не совсем верно. Первый всплеск спекуляции вещами приходится на сороковой год, когда мы присоединили Западную Украину и Западную Белоруссию и захватили Латвию, Эстонию и Литву. Именно оттуда начала попадать в Москву красивая и модная одежда. Надо сказать, что обыкновенный командированный не мог вывезти, к примеру, из Львова контейнер мужских костюмов, а вот так называемые ответственные работники разного уровня пригоняли в Москву немыслимое количество товаров. Вполне понятно, что сами они торговать не могли, поэтому находили умных людей, которые одевали во все это великолепие московских модных людей.

В 45-м, после войны, столичные подпольные дельцы работали с повышенной нагрузкой.

С одним из таких я был хорошо знаком. Как его звали и его фамилию не знал никто, именовался этот человек кличкой «Челси».

Почему именно «Челси», а не «Окленд» или «Глазго», могу объяснить.

Любители футбола помнят блистательное послевоенное турне нашей сборной по городам Англии. Вполне естественно, что наши футболисты привезли кое-что на продажу. Все это поступило в одни руки. Вот тогда у этих «одних рук» и появилась эта удивительная кличка.

Когда один из клиентов спросил его:

– Откуда этот костюм?

Он не задумываясь ответил:

– Из Челси.

– А что такое Челси?

– Страна.

Никита Сергеевич Хрущев был «великим реформатором». Он ликвидировал Промкооперацию, и в стране появилось чудовищное зло – подпольные цеха.

Он закрыл московские пивные-деревяшки, куда после смены заходил заводской народ, выпивал свою сотку, запивал пивом, заедал бутербродом и, обсудив футбольные новости, шел домой. Пивные закрыли, и появилось всесоюзное движение – «на троих». И почтенные передовики производства выпивали свой стакан в подъезде, закусывая мануфактурой.

С его благословения было запрещено иностранцам, постоянно проживавшим в Москве, и уже многочисленным туристам отдавать свои вещи в комиссионные магазины. Весьма важный чин из КГБ у нас в редакции доказывал нам, приводя устрашающие примеры, что именно в этих торговых точках передаются шифровки, микрофильмы и прочий шпионский хлам. Вот тогда и появилась веселая армия фарцовщиков. 60-е годы были посвящены бескомпромиссной борьбе с ними. На битву эту были брошены огромные силы милиции. Комсомол сформировал особые отряды добровольцев с широкими, но незаконными полномочиями. В КГБ работало специальное подразделение. Тысячи людей, забросив свои основные занятия, гонялись по коридорам гостиниц, по ресторанам, по московским закоулкам за молодыми бизнесменами.

В 1959 году меня познакомили с невысоким, благообразным человеком в сером костюме с университетским значком на лацкане. Мы обедали вместе в Доме журналиста на открытой летней веранде. Теперь ее нет, как нет и старого Дома журналиста, славившегося отменной кухней и широким гостеприимством. Его разломали по приказу зятя Хрущева – Алексея Аджубея, всесильного редактора «Известий».

Итак, мы обедали. Незнакомца мне представили как аспиранта МГУ, занимающегося философией. Меня поразило необыкновенное невежество будущего светоча гуманитарной науки.

Пообедали, разошлись, и я забыл об этом человеке в сером костюме. Но через десять дней наши пути вновь пересеклись, на этот раз в ресторане «Арагви».

Я приехал туда с моей барышней и Юликом Семеновым.

Юлик хорошо знал директора ресторана Владимира Николаевича, поэтому нас принимали как дорогих гостей. Нам накрыли стол в маленьком кабинете, мы скромно пировали, а потом моей даме понадобилось выйти. Я проводил ее и вернулся. Сел за стол, мы продолжали разговор, время шло, а дама все не возвращалась. Обеспокоенный, я вышел в коридор, соединяющий кабинеты с общим залом ресторана, и увидел, что мою девушку «блокировали» аспирант-философ в сером костюме и знакомый мне по центру персонаж в модном клетчатом пиджаке.

Конфликт закончился в мою пользу, мы вернулись к своему столу, а аспирант с товарищем остались зализывать раны.

Через два дня на Пушкинской площади ко мне подошел мой старый товарищ по московскому Бродвею Сеня Павлов, которого в центровой компании звали «Сэм» и сказал мне:

– Слушай, Ян хочет с тобой помириться.

– Какой Ян?

– Вон он стоит.

У входа в кинотеатр «Центральный» стоял аспирант в сером костюме. Я принял его извинения, сам пожалел о своей несдержанности, тем более что ее следы четко прочитывались на его лице.

Улучив момент, я спросил Сэма:

– А кто этот Ян?

– Это же Рокотов. Король валютной фарцовки по кличке «Ян Косой».

С той поры мы виделись достаточно часто в самых разных местах. В кафе «Националь», на вечерней улице Горького, в коктейль-баре на втором этаже ресторана «Москва».

Много позже появились публикации, что Рокотов был агентом начальника валютного отдела БХСС майора Исупова. Возможно. Я, как журналист, часто бывал на Петровке и однажды встретил там Рокотова, мы поговорили на лестничной площадке об общих знакомых и о погоде. Встреча эта меня ничем не удивила. Я понимал, что при такой профессии, как у Яна Косого, его должны были часто выдергивать на Петровку. Я знал, что с агентами встречаются не в служебных помещениях.

К тому времени мне уже было многое о нем известно. О том, что он купил аттестат за десять классов и пытался поступить в Юридический институт. Но потом выбрал более легкий путь к вершинам науки: купил за бутылку университетский значок.

Еще в школе он спекулировал марками, потом был «чернокнижником», продавал абонементы на подписные издания у магазина на Кузнецком мосту.

В 1960 году в связи с оперативной обстановкой в кавказских республиках и Средней Азии, где валюта стала практически второй денежной единицей, дела по незаконному обороту валюты передали КГБ.

В мае 1961 года Яна Рокотова задержали у камеры хранения. В присутствии понятых из ячейки было извлечено 440 золотых монет, золотые слитки общим весом 12 килограммов и большое количество валюты – всего на сумму два с половиной миллиона рублей.

После ареста Рокотова и его подельников появились статьи о безумных кутежах Яна Косого, об актрисах и манекенщицах, которых он содержал, о шикарных квартирах и дачах.

Могу сразу сказать: все это туфта. Его арестовали в том же самом сером костюме, и на суде он был в нем.

На суде Ян был спокоен. Думаю, то, что нашли у него в тайнике, было далеко не все. Он охотно давал показания, понимая, что с судом ссориться не надо и срок за его дела совсем небольшой – три года.

Но в это время, как пишут в романах…

Никита Хрущев совершал очередной заграничный вояж. Там он осудил административные власти союзников, управляющих Западным Берлином, за то, что они превратили город в сплошной черный рынок.

Как мне рассказывали люди, сопровождавшие его в этой поездке, ему ответил один из западных политиков, что такого черного рынка, как в Москве, нет ни в одной европейской столице.

Разгневанный Никита Сергеевич вернулся в Москву, вызвал Шелепина. У «железного Шурика» на руках был козырь – группа Рокотова.

Когда Хрущев узнал, что подсудимые получат по три года, он разъярился еще больше и приказал срочно подготовить указ об усилении борьбы с особо опасными преступлениями.

Как известно, закон обратной силы не имеет. Но только не для Хрущева. И подсудимые с ужасом узнали об этом во время прочтения приговора. Ян Рокотов и его подельник, двадцатитрехлетний Владислав Файбишенко, получили по 15 лет.

Но, видимо, у Никиты Хрущева кроме колорадского жука и мирового империализма появился третий главный враг – Ян Косой.

На очередном пленуме ЦК КПСС, обсуждавшем тезисы отчетного доклада на XXII съезде КПСС, Первый секретарь опять вспомнил своего врага. Он зачитал письмо рабочих завода «Металлист», возмущенных мягким приговором Мосгорсуда.

В результате генпрокурор Руденко обжаловал приговор, и дело пошло на рассмотрение в Верховный суд.

И вновь закон обрел обратную силу. Все, что так сурово порицал Хрущев, рассказывая с трибуны XX съезда о культе личности, он сам претворял в жизнь.

Потом он сделает еще много приятных сюрпризов стране. Поставит ее на грань третьей мировой войны в дни Карибского кризиса. Расстреляет демонстрацию голодных рабочих в Новочеркасске, но об этом я расскажу в другой статье.

А что же наш друг Голем?

Он жил иначе. Широко. По-купечески. Он тратил деньги в кабаках и заводил многочисленные романы. Коля не складывал деньги в ячейку на вокзале. Он красиво жил. Но однажды его отловили, привели в милицию и взяли подписку о трудоустройстве. Была такая форма борьбы с тунеядцами: две подписки, потом высылка в отдаленные районы Сибири.

Но я уже говорил, что Коля был человеком веселым и щедрым, поэтому у него имелись друзья. Он принес в милицию справку о том, что устроился дворником на работу в ЖЭК. Бдительный участковый несколько раз приезжал на его участок, и каждый раз ему говорили, что новый дворник только что ушел.

Тогда Колю решил проверить сам начальник паспортного стола отделения. Он позвонил в ЖЭК и сказал, что приедет утром.

Естественно, Колю предупредили.

И вот в назначенное время в Сретенский переулок въехала «Волга» с летящим оленем на капоте. Из нее вышел Голем в роскошном барском пальто и меховой шапке, достал из багажника фартук и некий предмет в замшевом чехле.

Повязав фартук, Коля вынул из чехла инкрустированный лом и начал усердно сбивать лед с тротуара.

Потом он оторвался от работы и увидел начальника.

– Здравствуйте, товарищ майор, – вежливо поздоровался Коля. – В человеке все должно быть прекрасно: мысли, одежда, лом. Не правда ли?

Майор счел за лучшее ретироваться.

Коля погорел, как ни странно, на валюте. Он вместе с отчаянными ребятами изготовил пуансон и в режимной типографии начал печатать мало отличавшиеся от настоящих пятидесятидолларовые бумажки.

«Зелень» уходила на Кавказ. Все шло хорошо, пока не нашелся умник, который обратил внимание, что все купюры имеют одну серию и одинаковый номер.

Началась разборка. Кавказцы «наехали» на Голема, тут и милиция подоспела.

Следующая наша с Колей встреча произошла в Ярославле – случайно, в гостинице. Он освободился и работал на Киностудии Горького администратором на картине «Женщины». Он был такой же веселый, ироничный и щедрый.

* * *

Лет десять назад у Малого театра я увидел человека, торгующего с лотка. На импровизированном торговом устройстве висела табличка: «Куплю СКВ». Он посмотрел на меня, и я узнал несколько поблекшего херувима с опухшим от пристрастия к спиртному лицом. Мы поздоровались, и я ушел. А совсем недавно я вновь встретил Лазарева. Он вылез из машины и в сопровождении охранников направился в ресторан «Дядя Ваня».

Он снисходительно посмотрел на меня и по-барски кивнул.

* * *

Кстати, о деревянном Вольтере. Коля так и не отдал его иностранцам. Я уже писал, что он был человеком широким: подарил Вольтаре нашему общему знакомому на день рождения. На днях я был у него в гостях. Деревянный мыслитель стоял, как и положено, в углу комнаты и по-прежнему иронично взирал на суетный мир.

Целая жизнь прошла с того осеннего вечера 1957 года, а он совсем не изменился.

Я даже позавидовал ему.

Пайковый хлеб 41-го года

Сначала мы прятались от налетов в метро «Белорусская». Как только замолкала черная тарелка репродуктора, мать хватала «тревожный чемодан» и сумку, в которой ждал своей очереди термос с чаем, и мы занимали позицию у дверей.

Потом радиоголос объявлял:

– Граждане, воздушная тревога!

И сразу же, как безутешные вдовы, над городом начинали голосить сирены.

Мы бежали через двор, и вместе с нами спешили жильцы других подъездов, перебегали Грузинский Вал и мчались по площади к станции метро.

Потом мама стала каким-то членом в дворовой команде МПВО, получила повязку, брезентовые рукавицы и здоровенные щипцы, которыми надо было захватывать зажигательные бомбы, упавшие на крышу, и тогда мы стали прятаться от немецких самолетов в подвале нашего дома.

Однажды, во время ночного налета, мама пошла на свое место по боевому расчету, а меня сплавили в подвал, в бомбоубежище.

Мне удалось прошмыгнуть мимо бдительной старушки, охраняющей вход в наш дворовой бункер, незамеченным подняться наверх и выскочить из подъезда.

Это была единственная картинка прошедшей войны, которая на всю жизнь врезалась в мою память.

Черное небо над затемненным городом. Лучи прожекторов, шарящие по нему. Вот два луча сошлись, и в их перекрестье я увидел силуэт самолета.

А с крыши нашего дома внезапно ушли в небо цепочки сигнальных ракет.

Дальше досмотреть мне не дали. Какой-то военный врезал мне по шее, схватил за руку и отволок в убежище. А утром мы узнали, что во время налета с нашей крыши пускали ракеты в сторону Белорусского вокзала. На чердаке была перестрелка, и шпионов задержали. Вполне естественно, что все двери на чердак после этого закрыли амбарными замками. Но у нас был секретный лаз, и мы с моим корешем Валькой проникали туда в поисках фашистских знаков, которые, по нашему глубокому убеждению, спрятали немецкие шпионы.

Знаков мы не обнаружили, зато нашли здоровенный пистолет-ракетницу, которую и припрятали до поры до времени.

Время это подоспело в ноябре, когда немцы подошли к Химкам. Вот тогда мы взяли ракетницу, сперли здоровенный кухонный нож, спрятали все это в школьный портфель и отправились на фронт. Дошли мы только до стадиона «Динамо». Нас задержал милицейский патруль и доставил в отделение. Там из портфеля извлекли наше вооружение, и нам пришлось сознаться, кто мы и куда идем. Степенный дежурный сержант внимательно нас выслушал и разделил наши патриотические чувства, но поинтересовался, где нам удалось найти такую замечательную ракетницу. Пришлось все честно рассказать.

– Ладно, пацаны, – сказал сержант и отвел нас в пустую комнату. – Подождите здесь.

А через некоторое время зашел другой милиционер, взял нас за руки и повел к трамвайной остановке. С пересадкой мы доехали до Петровки, и наш провожатый привел нас в небольшое трехэтажное здание. Много позже я понял, что нас отвели в МУР.

Веселый человек с черным чубом, сдерживая смех, выслушал нашу фронтовую одиссею, потом принес два стакана чая, сахар и два куска хлеба с салом.

– Заправляйтесь ребята, а потом поговорим о ракетнице.

Мы, давясь и перебивая друг друга, рассказали, где и при каких обстоятельствах было найдено столь грозное оружие. Наш куратор куда-то вышел, приказав все съесть и выпить, а мы остались в маленькой комнате, на стене которой висел плакат: женщина в косынке поднесла палец к губам, ниже подпись: «Будь осторожен – враг подслушивает».

Мы прилично изголодались и съели все моментально. Позже, много позже я понял, что муровский опер отдал нам половину своего дневного пайка. Наш новый знакомый вернулся и предложил нам сделку:

– Ребята, мы сейчас прокатимся на машине к вам домой, пойдем на чердак, вы покажете место, где нашли ракетницу, а мы обещаем, что ничего не скажем родителям.

Так мы и сделали.

Спустя годы, когда я подружился с сыщиками с Петровки, в одном из застолий я вспомнил детскую историю 41-го года, и оказалось, что говорил тогда с нами замечательный сыщик Владимир Корнеев; это был его последний день в Москве, на следующее утро он ушел за линию фронта с диверсионной группой.

Еще через много лет, после грандиозного успеха фильма «Семнадцать мгновений весны», случилась весьма поганая история. Ко мне приехал крайне взволнованный композитор Микаэл Таривердиев – мы тогда с ним крепко дружили – и, чуть не плача от обиды, показал мне международную телеграмму. Текст ее, насколько я помню, был таким: «Поздравляю успехом моей музыки вашем фильме. Френсис Лей».

Телеграмму отправляли из Парижа. Вполне естественно, что о ней немедленно узнали в Союзе композиторов.

По Москве поползли грязные слухи. Микаэл, бесконечно талантливый, добрый, готовый всегда прийти на помощь даже малознакомому человеку, очень страдал. Тем более что в Союз композиторов начали приходить письма трудящихся.

Володя Корнеев тогда был начальником МУРа, и я привез к нему Таривердиева. Корнеев вызвал сотрудника и поручил ему разобраться. Первое, что удалось установить сразу: адреса на письмах возмущенных трудящихся оказались несуществующими; потом выяснилось, что Френсис Лей никогда не посылал подобной телеграммы.

Микаэл приехал ко мне и процитировал Михаила Ивановича Пуговкина, вернее, его героя Софрона Ложкина из фильма «Дело “пестрых”»: «МУР есть МУР».

Мне очень повезло. Когда я пришел на Петровку, 38, там еще не существовало никаких пресс-групп, я мог совершенно спокойно общаться с сыщиками. Тогда в МУРе работали в основном «штучные» люди, имевшие поистине необыкновенные биографии. На их долю выпало время репрессий, когда не щадили и милицию, борьба с уголовниками в 30-40-х годах, криминальный беспредел военных лет… Не хочу преуменьшать достоинства многих из тех, кто сегодня работает в МУРе, просто они живут в другое время. Сейчас в уголовный розыск приходят в основном из специальных институтов МВД и школ милиции. Люди, о которых я пишу, попадали туда иначе.

* * *

В 1940 году, после окончания десятилетки, Владимир Чванов ушел в армию. В те годы милиция не отлавливала призывников по подвалам, а матери гордились, что их сыновья – красноармейцы.

Через год кадровый боец Владимир Чванов уже воевал с немцами.

Ему не удалось узнать самого острого солдатского счастья – счастья наступления. На его долю достались поражения. Под Смоленском, в третьей атаке, он был тяжело ранен.

Медсанбат. Санитарный поезд. Тыловой госпиталь. В 1942 году он вернулся домой, на Самотеку. К дальнейшему прохождению службы в армии комиссия признала его негодным. Он попал в поломанную войной тыловую жизнь – в Москву карточек, Тишинского рынка, дороговизны и бандитизма.

Как хорошо я помню 42-й год! Видимо, есть особая память детства, которая хранит самые значительные события.

С наступлением темноты Москва погружалась во мрак. Город был полностью затемнен. Только в троллейбусах и трамваях горели синие лампочки. Темные улицы и мрачные проходные дворы сулили прохожим неисчислимые беды. Те, кто работал на заводах в ночную смену, обычно оставались там до рассвета: в городе шуровали уголовники. И хотя действовало еще постановление ГКО за подписью Сталина от 19 октября 1941 года, позволяющее расстреливать бандитов на месте задержания, это мало останавливало блатных…

Через месяц Чванова вызвали в райком комсомола.

– Направляем тебя в уголовный розыск. Пойдешь?

– А оружие дадут?

– Обязательно.

– Тогда пойду.

Его направили в 20-е отделение милиции в Марьиной Роще.

Марьина Роща со своими воровскими традициями, сложившимися сразу после революции, слыла в народе местом гиблым. Именно в это гиблое место и пришел служить помощником оперуполномоченного двадцатилетний Владимир Чванов. Оружия ему пока не дали. Нужно было отработать полугодовой испытательный срок, а красную книжечку с фотографией, печатью и указанием должности он получил.

Первый день службы начался спокойно. Перед этим оперативники повязали Котова и Степуна, известных в Марьиной Роще квартирных налетчиков. С утра все оперативники разбежались по адресам скупщиков краденого и подельников арестованных уркаганов. В отделении остались один оперативник и новый сотрудник – Володя Чванов. Ближе к обеду в комнату вбежал ошалелый опер:

– Слушай, как тебя…

– Володя…

– Вот что, Володя, все ребята на территории, а Котов со Степуном бежали из КПЗ.

– Как?

– Оглушили конвойных и ушли. Знаешь, дуй в засаду – к Котову на квартиру.

Чванов пошел по указанному ему адресу. В глубине двора стоял маленький, покосившийся домик, вросший в землю до самых окон. В длинном коридоре нещадно скрипели половицы. Чванов толкнул дверь в комнату, сохранившую еще следы обыска.

Спиной к дверям сидел человек и что-то ел. Рядом сидела женщина, похоже мать. На столе стояли тарелки с салом, селедка, колбасный фарш в банке, бутылка водки. От этого великолепия у голодного Чванова защемило в животе.

Человек за столом повернулся и увидел худого, длинного паренька в вытертой солдатской шинели.

– Тебе чего, пацан? – Котов встал.

– Ты Котов?

– Ну.

– Я из уголовного розыска, – Чванов достал красную книжку. – Пошли!

– Куда? – улыбнулся, показывая золотые фиксы, урка.

– В милицию.

Котов схватил лежавший на сундуке ломик. Слава богу, что с седьмого класса Чванов занимался боксом, даже был призером первенства Москвы. Он увернулся от просвистевшего лома и ударил бандита в челюсть.

Дико закричала мать, опрокинулся стол, от удара бандит отлетел к стене. Чванов вынул у него из брюк ремень и крепко связал за спиной руки.

Потом поднял бутылку с водкой и плеснул Котову в лицо. Налетчик застонал и сел.

– Пошли.

Он привел его в отделение и сдал дежурному. Многоопытные милиционеры с интересом смотрели на худенького паренька, один на один повязавшего крупного налетчика.

А через час его вызвал начальник уголовного розыска отделения Тимофей Селиверстович Скрипка.

Он несколько минут разглядывал нового сотрудника, потом сказал:

– Иди в дежурную часть, получай оружие.

– А как же испытательный срок?

– Он у тебя утром начался, а к вечеру закончился.

Иван Васильевич Парфентьев в 60-е годы выпустил книгу. По тем временам это было поистине сенсационным откровением. В ней он описал многие интересные дела, рассказал о своих коллегах и подчиненных, но практически ничего не написал о себе.

Когда я писал свой, кстати, не напечатанный очерк о нем, то там не было сыщика Парфентьева, а был руководитель весьма сложного подразделения милиции.

Как я жалею сегодня, что мне не удалось «разговорить» Ивана Васильевича. Но что делать, молодость – это такая пора, когда кажется, что жизнь твоя и близких людей бесконечна, а времени в запасе очень много.

Несколько лет назад я разыскал документы по ликвидации в 1949 году одного из самых опасных бандитов того времени – Пашки Америки. К сожалению, я пользовался только архивными материалами, потому что участников этого дела уже нет в живых.

* * *

У него была редкая для блатных кличка – «Америка». Как этот человек, звавшийся в миру Андреевым Павлом Никитичем, ее получил, не знал никто, даже такие оперы, хранители уголовных историй, как Ефимов, Скорин, Парфентьев, Корнеев.

Так вот, кличка вполне красивая, и она, естественно, заставляла человека, носящего ее, жить сообразно.

В свои 25 лет Америка среди уголовников слыл в авторитете. Молодые воры подражали ему во всем. Он обожал серые костюмы, красивую обувь и кожаные пальто. У него было три любимых места. Когда денег много – ресторан «Астория», чуть меньше – «Звездочка» на Преображенке, когда совсем мало – «Есенинский бар», милое пивное заведение, которого нет нынче, так как на его месте возведен «Детский мир».

Люди, знавшие его в те далекие времена, говорили, что он был весел и щедр. В квартире своей, огромной, коммунальной, он не жил: не любил ссориться с родителями, поэтому снимал себе славную комнату с отдельным входом в Сокольниках, в деревянном домике рядом с парком. В те годы снимать квартиру без временной прописки строжайше запрещалось. И у Америки такая прописка имелась. Только стояла она в паспорте на другую фамилию – на Никитина Андрея Павловича. Имелась и справка с места работы. В ней значилось, что гражданин Никитин А.П. работает художником-модельщиком в Производственном комбинате МОСХа. И справка о зарплате была, а в ней – сведения, что заработок гражданина Никитина сдельный, до двух тысяч в месяц – хорошие деньги по тем временам. Но Америка такую сумму проставил специально, «закрыв» справкой свои костюмы, пальто и поездки на машинах. Ну а если кто-то желал выяснить, где же подлинный Андреев, то в 1-м Дубровском проезде, где он жил раньше, любопытному отвечали: мол, после лагеря не вернулся, писем не пишет. Вот и все.

А по Московской области катились ограбления магазинов и касс. Они совершались в один и тот же день, практически в одно и то же время, группами по три-четыре человека. Брали много. Так, только 2 февраля были взяты три магазина– в Химкинском, Балашихинском и Кунцевском районах области. Грабители унесли 120 тысяч рублей. После чего банда ложилась «на дно» и тратила нажитые деньги. Их было четырнадцать человек. Народ все больше не случайный: блатные с двумя, а то с тремя «ходками в зону» за спиной. Америка – главарь.

Деньги приходили и уходили. Причем разрыв между «приходом и расходом» был слишком уж коротким. Это-то и беспокоило Америку, и он начал подумывать, как поставить дело, чтобы одним ударом взять большую сумму.

Однажды в ресторане «Звездочка» он встретил блатного по кличке «Никола Взрослый». Андреев не знал ни его имени, ни фамилии – только кличку. Они сели за стол, выпили, и Никола Взрослый предложил Андрееву «золотое дело». Америка согласился.

Пятнадцатого апреля 1949 года кассиры Московского финансового института Никитина и Тимакова получили в банке 258 тысяч рублей. Вполне естественно, что мешок денег они везли на машине.

В вестибюле института в 18 часов к ним подошел молодой человек в элегантном габардиновом плаще и серой кепке-букле.

– Вы зарплату привезли? – спросил он вежливо.

– А тебе что? – бдительно отозвалась Никитина.

– Ничего. – И молодой человек трижды выстрелил в них. Никитину уложил на месте, а Тимакову смертельно ранил. Схватил мешок денег, сел в такси «Победа», за рулем которого сидел Никола Взрослый, и машина уехала.

Двойное убийство и похищение мешка денег по тем временам было преступлением чрезвычайным. Оперативную разработку по делу возглавили Парфентьев и Дегтярев – два аса сыска того времени.

На месте преступления нашли три гильзы от парабеллума, удалось составить достаточно точный словесный портрет преступника, но главное – в брошенном на Башиловке такси «сняли» один четкий пальцевый отпечаток.

Эксперты определили, что он принадлежит Андрееву Павлу Никитичу, 1924 года рождения, ранее проходившему по делу о вооруженных нападениях вместе с неким Котом.

Ясно, что в 1-м Дубровском сыщикам сообщили, что сынок и братец как ушел по этапу, так и сгинул. Бдительные соседи подтвердили, что со дня ареста Пашка Андреев дома не появлялся.

…Перенесемся в весеннюю Казань, в то время довольно грязный и пыльный город.

Именно в Казани в марте 1949 года в пивной у рынка состоялась встреча, ставшая роковой в жизни Америки. Случайно встретились два кореша – бандит Николаев и бывший уголовник, а ныне агент угрозыска Брюнет.

За кружкой пива и стопарем водки Николаев поделился с Брюнетом, что у него теперь есть надежные документы. Из паспорта вытравили запись об ограничении и поставили штамп отдела найма оборонного завода. Таким образом он скрыл от всех свое уголовное прошлое. И сделали ему это надежные люди всего за 500 рублей.

Донесению этому придали серьезное значение: еще бы, в городе есть люди, делающие фальшивые документы. В то режимное время такое воспринималось почти как ЧП. Брюнет вновь встретился с Николаевым и сказал ему, что его брат бежал из лагеря и крайне нуждается в хороших документах. Николаев согласился помочь, правда, сказал, что на самих «художников» у него выхода нет, а посредника он знает. Дальше все было делом техники. В назначенном месте вновь встретились Брюнет и Николаев, и за «работником оборонного завода» пошла «наружка».

Николаев долго ходил по рынку, кого-то разыскивая, потом встретился с человеком, торгующим ковриками. Они о чем-то поговорили. Неизвестного «пасли» до дома на Спартаковской улице и установили, что это некто Сычев.

Началась отработка его связей, которые оказались весьма интересными. Оперативникам для успешного разрешения комбинации был необходим агент, которому бы доверял Сычев. Часто в доме на Спартаковской появлялся некто Баринов; по 1-му спецотделу человек с такой фамилией не проходил. Но опытный опер Платонов по целому ряду деталей в поведении, в постоянном употреблении уголовной фени, по татуировке понял, что у этого человека кое-что есть в прошлом. Он решил получить отпечатки пальцев Баринова. Через несколько дней его вызвали в паспортный стол отдела милиции. Сын Баринова должен был получать паспорт. Прежде чем пригласить Баринова, оперативник поработал над графином, проведя чернильную линию вдоль горлышка.

На свету эта ловушка смотрелась как трещина.

После непродолжительной беседы о паспортных делах Платонов предложил написать заявление. Графин мешал, и Платонов сказал:

– Вы переставьте его на маленький столик, только осторожно, у него горлышко с трещиной.

Баринов обеими руками взял графин… Дальше работали эксперты НТО, а через день из картотеки была вынута карточка некоего Новикова, он же Лапин, дважды судимый за квартирные кражи.

Короче, вечером следующего дня Баринов толкнул на улице человека, тот, естественно, упал, тут же, кстати, оказался патруль, и…

Выяснилось, что Баринов-Новиков, освободившись, купил себе фальшивые документы, с прошлым порвал и нынче работает честно. Он и согласился помочь сыщикам.

Делал документы некто Василий Михайлов, опытный гравер с солидным уголовным стажем. При обыске в его квартире нашли штампы, печати, бланки и т. д. На допросе казанские оперативники особенно интересовались, кому из уголовников были сделаны новые документы.

Так всплыл Америка. Михайлов дал его новую фамилию, вспомнил и о справке из МОСХа. Два дня понадобилось МУРу, чтобы разыскать в Сокольниках Америку. Несколько дней за ним следили, а потом взяли на «блатхате», куда собралась практически вся его банда.

Случилось это 20 мая. Потом был суд, и Павел Андреев уехал на двадцать пять лет в Якутию в Дорлаг МВД. Тогда на два года отменили расстрел. Попадись Америка в 1950-м – стенка.

Кстати, парабеллум, из которого он убил Никитину и Тимакову, ни при задержании, ни при обыске не нашли.

Он всплыл в июне 1949 года, в то время, когда Америка сидел в КПЗ. Около часа ночи в 3-м проезде в Алексеевском студгородке прозвучали выстрелы. Грабитель напал на ювелира Курочкина. Но тот не растерялся и не только отобрал ствол у налетчика, но и доставил его в милицию, предварительно избив.

Как потом выяснилось, парабеллум у Америки украл случайный собутыльник.

* * *

И еще одна история, случившаяся со мной на Петровке, 38.

Однажды я разговаривал с завалившимся прямо на месте «работы» вором. Он залез в квартиру, но был с сильного бодуна. Нашел в буфете литровый графин водки, настоянной на лимонных корках, выпил и заснул.

Сон его нарушил хозяин, кстати, полковник КГБ, которому по роду службы полагалось носить табельное оружие.

Итак, я слушал исповедь домушника-алкоголика, а тут зазвонил телефон.

– Тебя Иван вызывает, – сказал мне Чванов.

В кабинете у Парфентьева я, к радости своей, увидел Игоря Скорина, начальника отдела МУРа по особо тяжким преступлениям, моего старинного знакомца.

– Ну вот, – Парфентьев закурил «Казбек», – ты хотел крупного дела. Иди со Скориным.

В своем кабинете Игорь собрал сотрудников.

– Значит, так, ребята, агентура дала данные, что Васька Кот сегодня гуляет у Наташки на Дангауэровке. Брать будем ночью. Корреспондент поедет с нами.

Мрачные оперативники почему-то усмехнулись.

– А ты, – сказал Игорь, – до двадцати трех будешь у нас. Не могу я тебя с такой информацией выпустить из здания. Сам понимаешь.

Я понятливо кивнул. Не заметил я тогда веселых искорок в глазах Скорина и скрытых ухмылок оперов. Время было всего 17.00. А через час у меня свидание. Я рассказал об этом Скорину.

– Где свидание?

– На бульваре, рядом.

– Ее приведут. Сева, – сказал он оперативнику, – сейчас тебе опишут девушку, встретишь и приведешь.

И надо же, через час с небольшим я встретил в коридоре МУРа свою любимую девушку. Наверное, никогда у меня не было такого странного свидания. Мы попили кофе в буфете, посидели на скамейке в коридоре, глядя, как мимо нас проходили суровые оперативники, почему-то с интересом нас разглядывавшие.

Если бы я знал тогда… Но наступило время, я простился с подругой и сел в «Победу» вместе со Скориным.

Шли двумя машинами, квакая сиренами у светофоров. Наконец свернули на узкую зеленую улицу. Потом был какой-то пруд, дома кончились, начались бараки. Машина остановилась.

– Пошли, – скомандовал Скорин.

Длинный одноэтажный барак стоял чуть в стороне, свет горел только в двух окнах. Из темноты появился какой-то человек и что-то шепнул Скорину.

– Здесь, – повернулся Игорь к оперативникам, а подойдя к крыльцу, вдруг тихо сказал Севе: – Слушай, дело-то не простое, у тебя есть лишний пистолет?

– Есть, – также тихо ответил Сева.

– Дай Эдику.

– Да вы что…

– Под мою ответственность.

– Ой, смотрите, товарищ начальник. А он умеет?

– Он же в прошлом году демобилизовался.

– Ну тогда… – Сева сунул мне в руку тяжелый пистолет.

На ощупь я понял, что это «ТТ».

– Только в крайнем случае, понял? – прошептал Скорин.

– Понял. – Я опустил пистолет в карман.

Мы прошли по коридору, который еле освещала тусклая лампочка. Мимо сундуков, тазов, висящих на стене, мимо велосипедной рамы, лежавшей почему-то на полу.

Игорь толкнул дверь, и сразу же трое оперативников ворвались в комнату.

– Сидеть, Кот! – рявкнул Сева.

– А я и так сижу, – спокойно ответил невидимый мне человек.

Когда я протиснулся в комнату и раздвинул широкие спины оперов, то увидел щуплого лысого человека, сидевшего за столом, на котором стояла бутылка водки и лежала крупно нарезанная колбаса.

Кот налил стакан, выпил, крякнул, закусил, надел пиджак и сказал:

– Теперь поехали. Только на сухую берешь, Игорь Дмитрич.

– А об этом мы на Петровке поговорим.

Вот и все. Обыденно и просто. Даже обидно. Только позже я понял, что именно эта милицейская бытовка и есть основа их тяжелой и неблагодарной службы. В машине я вытащил пистолет:

– Возьмите, Сева.

– Да ты его выкинь лучше, – захохотал Скорин, и вслед за ним заржали оперативники.

Я повернул «оружие» к свету и увидел, что это просто отлично сделанная копия пистолета «ТТ». И понял, что мое сидение несколько часов в ожидании операции, и свидание с девушкой, и пистолет были обыкновенным розыгрышем доверчивого журналиста.

* * *

Так уж случилось, что именно люди, с которыми я познакомился в МУРе и подружился, помогли мне найти и главную тему в моей работе. Я писал о них очерки, потом романы и повести. Делал киносценарии. Что у меня получилось – судить не мне.

Но почему-то мне кажется сегодня, что я словно отдавал им неоплатный долг за тот кусок пайкового хлеба далекого 41-го года.

Бриллиантовый дым

Сознаюсь сразу: заголовок этот мною добросовестно похищен. Давно, когда в ходу были кожаные рубли и деревянные полтинники, как любил говорить знаменитый московский вор и мой сосед по лестничной клетке Витя Золотой, я приехал на каникулы к дяде в Ригу.

Шел 45-й год. По улицам ездили извозчики. Город еще не утратил свой европейский лоск и жил совсем по-иному, не очень понятно для мальчишки, приехавшего из Союза.

Дядька был чудовищно занят на работе. Вместе с Игорем Скориным они чистили город от бандитов и поэтому моей свободы не стесняли.

Однажды я забрался на чердак дома, где жил дядька, и нашел там подлинный клад: русские книги, изданные в Латвии до 40-го года.

Они были свалены кучей в дальнем углу чердака. Верхний слой подмок – осколки снарядов, а возможно, просто отсутствие хозяина повредили черепицу крыши и вода залила чердак.

Но все же я разыскал в этой куче с десяток малоформатных книжек, с обложек которых смотрели на меня декольтированные дамы, с кинжалов капала типографская кровь, таинственные красавцы во фраках целились из револьверов.

Несколько дней я запоем читал всю эту макулатуру, пропуская неинтересные мне любовные сцены и следя за действием.

Конечно, все эти книжки были дерьмовым лубком, на манер того, что выпускают многие издательства сегодня, но одна все-таки произвела на меня впечатление.

Называлась она «Бриллиантовый дым», и написал ее некто Борис Мерцалов.

Итак, Санкт-Петербург. Январь 1914-го. Вывески с буквой «ять». Бобровые воротники гвардейских офицеров. Шиншиллы красавиц. Электрический свет вечернего Невского. Гудящий от разгула ресторан «Медведь». Красавцы и красавицы. Бриллианты. Таинственные убийства и скоротечные романы. Потом революция. Гражданская война. Бегство на юг. Тифозные теплушки и нападения степных банд. Белые рыцари и кровавые чекисты. Бегство в Константинополь. Потом, естественно, Париж. Все эти красавцы и красавицы, гвардейские офицеры и бандиты, чекисты и белые контрразведчики на протяжении трехсот пятидесяти страниц охотились за драгоценными камнями.

В криминально-детективную канву романа вплеталась мистическая линия. Автор писал о том, что от бриллиантов исходит невидимый дым, который отравляет людей, превращает их в негодяев и убийц.

Сегодня, вспоминая много лет назад прочитанный детектив, я не могу не согласиться с теорией неведомого мне Бориса Мерцалова. От драгоценных камней исходит какая-то магическая сила, делающая людей корыстными и жестокими.

* * *

В нашем доме никогда не было украшений с дорогими камнями. Конечно, мама носила какие-то серьги и брошки, но бриллиантов не было.

Впервые бриллиант – чистый, без оправы – я увидел в доме своего товарища по классу Сережи Новоселова. Отец его считался на Москве одним из лучших художников-ювелиров. Именно художников. Он работал в каких-то особых мастерских, где делали штучные подарки для высоких зарубежных гостей и совпартэлиты.

Но, кроме того, он работал на дому, делал украшения для оперных див, знаменитых артистов и, конечно, вездесущих артельщиков.

Как-то вечером я зашел к Сереже, не помню, как это получилось, но он спросил меня:

– Ты бриллианты видел?

– Нет, – честно признался я.

– Хочешь посмотреть?

– Очень.

Сережа вышел и вернулся с отцом, Николаем Сергеевичем – высоким, веселым, очень располагающим к себе человеком.

– Читал «Три мушкетера»? – спросил он.

– Конечно.

– Помнишь алмаз королевы, который потом продал Д'Артаньян?

– Чтобы найти герцога Букингема.

– Правильно. Смотри.

Николай Сергеевич расстелил на столе кусочек черного бархата и положил на него желтоватый, плохо ограненный камень.

– Неужели это он? – разочарованно спросил я.

– Нет, это не он, просто похожий. А вот хорошо обработанный бриллиант.

На бархат лег кусочек стекла с острыми гранями. Я смотрел на них и никак не мог понять, в чем же красота и неведомая сила этих камней.

Впрочем, понять это я не могу и по сей день. Но тем не менее именно эти камни лежат в основе чудовищного количества самых кровавых преступлений.

Когда-то человек, выдвинувший хорошо известную идею, которая должна была овладеть массами, пообещал из золота делать унитазы, а драгоценные камни раздавать детям как игрушки. О золотых унитазах мне пока слышать не приходилось, а вот бриллиантами действительно тешились дети. Только давайте задумаемся: чьи?

В 1967 году мой товарищ, генерал милиции Эрик Абрамов, рассказал мне интересную историю. Рассказал и взял с меня слово, что, пока он жив, я не использую ее в своей писательской работе.

А как я мог тогда использовать эту информацию? Никак.

Ни одна газета, ни один журнал не осмелились бы опубликовать эту крамолу на своих страницах. Если бы я использовал ее в романе, повести, сценарии, зоркое око Главлита не только вымарало бы ее, но и отправило представление на автора в ЦК КПСС, а те приказали бы знаменитому Пятому управлению КГБ заняться сочинителем вплотную. Такие были нравы в годы строительства развитого социализма, поэтому всю собранную мною информацию я стараюсь «выдать нагора» нынче.

Но вернемся к рассказу моего товарища, умершего в 81-м году пятидесятилетним генерал-лейтенантом.

В те годы, о которых пойдет речь, был он капитаном, начальником БХСС Советского района столицы. На эту должность его перевели, как тогда говорили, «в порядке оздоровления кадров» из уголовного розыска. Лихим опером считался мой друг Эрик Абрамов, лихим и цепким.

Именно он «поднимал» тогда знаменитое кожевенное дело: крупные хищения на кожкомбинате.

* * *

Они проводили обыск на даче в Малаховке.

– Ищите, ищите, капитан, – зевнув, сказал хозяин дачи, разбуженный слишком рано по воскресному времени. – Только я молчать не стану, я прокурору напишу. Генеральному, товарищу Руденко.

– Ваше право. – Абрамов повернулся к участковому: – Пригласите понятых, лейтенант.

– Я в ЦК напишу. Бериевские времена год как кончились. Я не позволю произвол чинить, позорить честных тружеников!

Два часа обыска ничего не дали. Хозяин сидел на крыльце в желтой майке, синих командирских галифе и тапочках на босу ногу. Он курил и усмехался зло и торжествующе.

Абрамов уже мысленно представил себе начало письма на имя Руденко. Таким, как этот в желтой майке, нужен масштаб. Он еще раз взглянул на хозяина дачи. Тот усмехнулся, достал из кармана пачку «Казбека», закурил.

Но сведения были точные, полученные от надежного агента: именно этот человек в желтой майке и синих галифе, начальник ОТК комбината, хранит на даче украденную кожу. Абрамов поймал ненавидящий взгляд хозяина и точно понял, что кожа здесь. Подошли оперативники, посмотрели на шефа и развели руками.

– Ничего, товарищ капитан.

– Сарай смотрели?

– Перерыли все.

– Ломай стены.

Хозяин бросился к сараю, раскинул руки:

– Не дам! Кто возместит ущерб?

– Я возмещу, – спокойно ответил Абрамов, – лично сам… Если, конечно, ничего не найду.

Кожу они нашли в двойной стене сарая. А под стыком стен обнаружили схрон. В нем были трехлитровый бидон, набитый деньгами, и пол-литровая банка от маринованных огурцов, под крышку заполненная прозрачными камушками.

Находка была столь неожиданной, что Абрамов поехал в местное отделение, чтобы доложить начальству.

– Немедленно приезжай на Петровку, – скомандовало непосредственное начальство.

На Петровке полковник взглянул на банку и спросил:

– Считали?

– Изъяли с понятыми, считать и оценивать будем здесь.

– Поехали.

– Куда?

– На кудыкину гору.

Кудыкиной горой оказалось партийное здание на Старой площади.

В приемной вельможной дамы, занимавшей в ту пору высокий пост, шеф приказал Абрамову:

– Жди.

И исчез с портфелем за дверями, выполненными, как тогда было принято, под платяной шкаф. Такую маскировку, чтобы ввести в заблуждение ворвавшегося террориста, придумали после убийства Кирова. С той далекой поры нужно было входить в шкаф, чтобы попасть в сановный кабинет.

– Мне стало страшно, – рассказывал мне Эрик Абрамов, – ведь все эти ценности «висели» на моих капитанских плечах.

Полчаса страха, и полковник вновь появился в приемной.

– Благодарность тебе, Абрамов, от партийного руководства. Большие ценности державе вернул. На, поезжай, оформляй как надо.

Он протянул портфель Абрамову.

В машине мой друг раскрыл портфель, вынул банку и увидел, что она стала не такой полной, словно один слой сняли.

Потом шеф стал комиссаром милиции третьего ранга, а самого Абрамова премировали месячным окладом. Вот такая история произошла в самом начале знаменитой «оттепели».

Мы еще вернемся к этой занятной истории, а пока давайте совершим экскурс в далекое прошлое.

* * *

Работая над романом о русской сыскной полиции, я перерыл целую кучу архивных материалов. Меня очень заинтересовало распоряжение товарища министра внутренних дел действительного статского советника Сергея Петровича Белецкого начальнику Московского охранного отделения полковнику Мартынову. В нем говорилось о незамедлительном задержании в обстановке особой секретности отставного штабс-капитана лейб-гвардии Литовского полка Буланина Алексея Викторовича.

Все. Больше ничего в этом документе не было. В чем провинился бывший штабс-капитан перед МВД Российской империи, было для меня неясно. К великому сожалению, я дописал роман «Полицейский», когда нашел документ, проливающий свет на эту таинственную историю.

Представьте себе молодого подпоручика лейб-гвардии Литовского полка – человека из хорошей, но не слишком обеспеченной семьи, попавшего в круговорот легкомысленной и соблазнительной светской жизни столицы Российской империи.

Жалованье небольшое, всего сто десять рублей, да и то из него вычитают обязательные взносы на букеты императрице и полковым дамам, на постройку церкви, на подарки и жетоны уходящим из полка.

И, конечно, бега и карты.

Молодой офицер запутался в долгах, и тут он открыл в себе необыкновенный талант. Нет, он не стал писать стихи, как поручик Лермонтов, или морские повести, подражая флотскому офицеру Станюковичу. Он начал потрясающим, неведомым доселе, способом красть бриллианты. Причем делал он это не под покровом ночи, а при скоплении народа, средь шумного бала.

Все дело в том, что драгоценные камни в то время крепились к кольцу двумя способами. Они или утапливались в само кольцо, но это были в основном камни не очень большие, или, как многокаратные бриллианты, изумруды, сапфиры, крепились в специальных лапках – это позволяло лучше увидеть подлинную красоту камня. Правда, такое крепление было не очень надежным: если одна из лапок случайно отходила, камень мог выпасть.

Вот этим и воспользовался гвардейский офицер: он начал выкусывать камни, когда целовал дамам руку. Дамы не возражали, что красавец офицер чуть дольше, чем требует этикет, и более страстно целовал руку, а когда замечали пропажу камня, то были уверены, что потеряли его.

Попал Буланин под подозрение только в 15-м году, когда выкусил здоровенный, как орех, изумруд у жены французского посланника.

Но тогда, уже уйдя с военной службы, он стал любовником жены великого князя Кирилла Владимировича и, вполне естественно, был близко знаком со всеми действующими лицами пьесы о закате монархии в России.

Поэтому-то Белецкий и поручил задержать его не начальнику Московской сыскной полиции Карлу Петровичу Маршалку, а гению политического сыска и интриг полковнику Мартынову.

Московская охранка взяла Буланина, он был предан суду, лишен всех званий и привилегий и отправлен рядовым на фронт, где и сгинул в сырых окопах под Ригой. Сгубил бывшего штабс-капитана бриллиантовый дым.

* * *

В 1957 году я уволился из армии. Москва, как ни странно, очень изменилась за то время, что я ее не видел. Куда-то подевались многие мои веселые друзья, и вечерний променад по улице Горького стал не таким притягательным, а может быть, мы просто повзрослели. Трудно сказать.

Но с удивительным постоянством по московскому Бродвею продолжали гулять деловые – магазинщики, бойцы службы быта, комиссионщики. Их дамы по-прежнему удивляли прохожих роскошными шубами и россыпью бриллиантов.

Драгоценные камни считались в столице лучшим вложением капитала.

Однажды ко мне пришел приятель, которого я знал еще со школьных времен.

– Помоги мне в одном деликатном деле.

– В каком?

– Понимаешь, я женился, живем мы с родителями жены в маленькой квартире, а тут кооператив замечательный в центре подвернулся, но нужно внести все деньги сразу.

– Тебе нужны деньги?

– Нет. Деньги у меня будут, но для этого надо продать одну вещь.

Он вынул из кармана мешочек, в котором во время войны мы носили в школу чернильницы-непроливайки (это был именно тот мешочек, на нем еще оставались ржавые следы чернил того времени), и достал из него широкий золотой браслет, усыпанный камнями.

Он положил его на стол, и моя скромная комната в здоровой коммуналке на улице Москвина преобразилась, словно светом каким-то наполнилась.

– Откуда у тебя эта красота? – спросил я.

– Бабушка разрешила продать. Я пошел в комиссионку, но там за нее дают немного, и знакомые нашли мне купца.

– Понятно. Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой и проследил, чтобы тебя не кинули.

– Именно.

– Хорошо. Только вещь дорогая, за нее вполне могут башку пробить. Я возьму с собой еще одного корешка.

Я позвонил своему коллеге по спорту, прекрасному боксеру Андрюше Родионову, и мы втроем отправились на встречу с перекупщиком.

Встретились мы с купцом зимним вечером на улице Неждановой. Я узнал его: десятки, сотни раз видел его на улице Горького. Высокий красивый блондин с лицом виконта из западных фильмов и, сразу видно, физически сильный. Он был всегда дорого и строго одет, ходил один, иногда останавливался поболтать со знакомыми. Знающие люди говорили мне, что этот человек «ходит по камушкам» и кличка у него «Женя Юрист».

Женя Юрист посмотрел на нас, узнал, конечно, и усмехнулся.

– Вы что, Витя, – обратился он к моему товарищу, – всю сборную по боксу привели?

Мы с Родионовым многозначительно усмехнулись.

– Ну что ж, – сказал мне купец, – вы знаете меня, а я знаю вас, так что возможность кинуть минимальна. Пойдемте.

Мы свернули под арку, вошли в подъезд, спустились в полуподвал и попали в коридор большой коммунальной квартиры.

Здесь было пьяно и шумно. В одной из комнат рыдал аккордеон: гулялась свадьба, как я понял, молодого флотского лейтенанта.

Женя Юрист подошел к двери одной из комнат, открыл, и мы оказались в маленьком тесном помещении.

У окна стоял колченогий канцелярский письменный стол, рядом – платяной шкаф, ровесник первой пятилетки, и три венских стула.

Четверо здоровых мужиков с трудом умещались в этой конуре.

– Тесновато? – усмехнулся Женя Юрист.

– Ничего, – находчиво ответил мой друг Андрюша, – в тесноте, но не в Бутырке.

– И то верно. Где вещь?

Виктор достал заветный мешочек и вынул браслет.

Купец сел за колченогий столик, зажег настольную лампу, достал лупу и долго рассматривал браслет.

– Да, та самая вещь.

Потом посмотрел на нас с Андрюшей, втиснувшихся между окном и столом, и спросил:

– А если бы я…

– Не надо было бы этого делать, – широко улыбнулся полутяж Андрюша.

– Я так и понял.

Он подошел к шкафу, открыл его, и мы с изумлением увидели, что он совершенно пуст. Там лежал только сверток, завернутый в газету.

– Считайте.

Я прозвал этого человека Ключником. С удивительной точностью он появлялся на улице Горького около полуночи и заканчивал свою прогулку с рассветом. Он словно открывал на ночь и закрывал под утро московский Бродвей.

Женя Юрист оказался человеком непростым – прямым потомком старинного польского королевского рода. У него была одна из самых звучных восточно-европейских фамилий. Чем он занимался в свободное от фарцовки время – не знал никто. Как-то он говорил, что работает художником-шрифтовиком, потом вдруг стал сценаристом на студии научно-популярных фильмов. Правда, ни одной картины, поставленной по его сценарию, я не видел. Но он был весьма информированный человек в отношении подпольной торговли «розочками».

Однажды днем мы обедали с ним в ресторане «Астория». По дневному времени зал был практически пуст, скучающие официанты сидели в углу за служебным столиком. И вдруг они встрепенулись, словно кавалерийские кони, услышавшие звук трубы.

В зал вошел, опираясь на дорогую трость с затейливой ручкой, высокий и весьма немолодой человек, в прекрасно сшитом, песочного цвета костюме.

Оглядевшись, царственно кивнул моему спутнику. Манерами он напоминал провинциального актера, играющего короля на сцене Кимрского театра.

– Он что, из треста ресторанов?

– Нет, – усмехнулся Женя, – он просто заряжает половых на всю шоколадку. Знаешь, кто это такой?

– Нет.

– Он когда-то держал весь бриллиантовый бизнес.

– А сейчас?

– В авторитете, но от дел отошел. Дает советы за большие деньги. Зовут его Леонид Миронович, крутой делец, он свое дело начал с блокадного Ленинграда.

* * *

Конечно, у Леонида Мироновича была бронь. Зелененькая бумажка, на которой было написано, что предъявитель ее освобождается от военной службы как незаменимый специалист. Леонид Миронович работал в Москонцерте администратором и по роду службы бронировал известных артистов. Естественно, в список знаменитых теноров, чтецов и представителей оригинальных жанров ему ничего не стоило вписать свою фамилию, тем более что начальство высоко ценило его за пробивные способности и возможность в то не очень сытое время доставать продукты и выпивку.

Несколько раз с концертными ансамблями на самолетах он летал в блокадный Ленинград. В городе, где люди гибли от голода, он выменивал на хлеб, консервы и комбижир драгоценные камни. Но это была никому не ведомая сторона гастрольной деятельности, а официальная проходила на самом высоком уровне и заслуживала всевозможных поощрений.

В одну из поездок Леонид Миронович сошелся с ленинградскими торгашами, и ими был разработан план, простой и незатейливый.

Зачем рисковать и прятать в реквизите продукты? Можно все сделать значительно проще – печатать туфтовые отрывные талоны для продуктовых карточек.

Небольшое пояснение для тех, кто не жил в тылу во время войны. Все продовольственные товары отпускались по карточкам. Карточки были хлебные и продуктовые. Когда вы покупали, предположим, хлеб и жиры, то у вас из карточки продавец вырезал талоны. Потом эти талоны наклеивались на бумагу и сдавались в торг. Именно по ним определялось количество проданных продуктов.

Так вот, администратор с компанией наладили в Москве печатание ленинградских отрывных талонов. Фальшивые бумажки сдавались в инстанции, из магазинов на квартиры уносились продукты. Таким образом, в подсобках излишков не было.

Люди умирали от голода, а человек с королевскими манерами скупал в осажденном городе бриллианты.

Ему повезло: единственный директор магазина на Лиговке, с которым он имел дело, был застрелен бандитами во время налета.

В конце 43-го ленинградские сыщики раскрутили аферу с талонами. Но на Леонида Мироновича никто не дал никаких показаний.

После войны работы у него прибавилось. Из покоренной Европы умные люди везли не аккордеоны и отрезы, а стоящие камни, которые нужно было быстро реализовать. Кроме того, он попал в «поставщики» сильных мира сего – к знаменитым братьям Кобуловым.

Он был наводчиком, но накалывал только те квартиры, где хранились редкие фамильные драгоценности, причем работал не на лихих московских бандитов, а для эмгэбэшников.

Хозяин, как враг народа, уезжал с семьей в солнечный Коми, а ценности его уходили в доход государства. Ввиду того что в сталинском правовом государстве совершенно необязательно было составлять при обыске протоколы на месте, приглашать понятых, – ценности увозились на Лубянку, а там…

По словам Жени Юриста, Леонид Миронович по-прежнему оставался поставщиком больших семей. Драгоценные камни всегда интересовали крупную партийную номенклатуру.

В удивительное время мы жили тогда. Смотрели фильм «Коммунист», замечательную трагическую историю простого пролетария Шатурской электростанции. Сопереживали судьбе Василия Губанова и не знали, что по приказу Дзержинского уголовная секция МЧК производила аресты крупных партийных и советских работников. Нет, это были не коррупционеры в сегодняшнем понимании – это были мародеры, дорвавшиеся до власти. При обысках у них изымали драгоценности и украшения. Видимо, тот самый ядовитый бриллиантовый дым действовал одинаково и на красавцев во фраках, и на комиссаров, закованных в кожу.

В 80-м году в нижнем баре Дома кино появился интереснейший персонаж, повергший моих много повидавших приятелей, распивающих спиртные напитки, в крайнее изумление. Человек этот был весьма хорош собой, почему-то он не разделся, как положено в гардеробе, а явился в бар в мужском норковом пальто, которое небрежно сбросил на стул, и оказался в бархатном костюме, в кружевной рубашке, расстегнутой почти до пояса. На шее у него на золотой цепи, напоминающей якорную, висел громадный крест, усыпанный бриллиантами, пальцы отягощали перстни с огромными камнями, из-под рукава пиджака свисал крученый браслет с драгоценными камнями.

Он взял шампанское и сел, высоко поддернув брюки. И сделал это специально, так как на щиколотке у него тоже оказался массивный золотой браслет.

Не знаю, как другие, но лично я ничего подобного в жизни не видел.

Это был знаменитый в Москве Боря Цыган, получивший от дочери генсека Галины Брежневой нежную кличку «бриллиантовый мальчик».

Не правда ли, необычная и нежная кликуха для любовника?

Роберт Рождественский написал для моего фильма «По данным уголовного розыска» смешную песню. Поет ее Михаил Хачинский, игравший в картине уголовника Мишку Червонца:

Так много золотишка я держал в своих руках,

Что стали мои руки золотыми.

У Бори Цыгана, буквально как в песне, руки должны были стать бриллиантовыми: через них прошли драгоценности самых крупных краж того времени, огромные камни, вывезенные нашими военачальниками из поверженной Германии.

Правда, оговорюсь сразу. Большинство редких камней, изъятых из тайников фашистских бонз, были вывезены фашистами в качестве трофеев из захваченных европейских стран, особенно из Голландии.

Интересная закономерность прослеживается во всех крупных грабежах времен веселого застоя.

Взял Бец квартиру-музей Алексея Толстого – МУР стал на уши и вернул почти все ценности. Та же история с кражей бриллиантов у Ирины Бугримовой и ограбления ювелира Бориса Гольдберга в Ленинграде. Потерпевшим возвращали все, кроме самых ценных и редких вещей. Они исчезали с завидным постоянством. Куда уходили они? Кто нынче владеет ими? К сожалению, у меня есть только оперативные данные, не подтвержденные ни следствием, ни судом.

Почему как ни старались наши «демократы», так и не смогли найти счетов партийно-советской номенклатуры в западных банках? Потому что есть более надежная и практически неуязвимая для поисков форма хранения капитала – ячейки в банковских сейфах. Туда можно положить мешочек от чернильницы-непроливашки, набитый камушками.

И лежат они там спокойно, ожидая своего часа. А иначе на какие деньги так роскошно устроились дети бывших вождей за границей? Правда, теперь это никому не интересно.

Все-таки прав неведомый рижский писатель Борис Мерцалов: существует бриллиантовый дым, сочится он из камней, отравляя людей. И будет это всегда, независимо от государственного строя и идеологии.

К сожалению, человек смертен – зло бессмертно.

Самородок для члена политбюро

В восемь утра ко мне в номер пришел директор картины Витя Гольдберг. Он сел за стол и посмотрел на меня глазами, в которых сконцентрировалась вековая грусть еврейского народа.

– Я к тебе с просьбой, – тихо и печально сказал он. – Ты знаешь, что сегодня ты, режиссер, я и оператор должны лететь в Москву?

– Знаю.

Я подошел к окну: улица Республики, где стояла гостиница «Север», в которой я жил, была залита противным желтым цветом. Ветер крутил поземку, тащил по тротуарам снежные колючки.

– Послушай, – так же вкрадчиво продолжил Витя, – у звукооператора плохо с матерью, ему срочно нужно в Москву. Ты не можешь уступить ему свой билет?

– А почему я, а не ты или режиссер? Кстати, сегодня 30 декабря, послезавтра Новый год, и ты хочешь, чтобы я встретил его в поезде?

– Старик, – еще более печально сказал Витя, – ты же холостяк, а у нас у всех жены и дети.

– Это не довод для того, чтобы снимать меня с самолета.

– Тогда придется мне ехать поездом.

Я посмотрел в грустные Витины глаза и сказал:

– Черт с тобой.

Разговор этот происходил много лет назад в городе Салехарде, где по моему сценарию снималось бессметное документальное кинополотно об оленеводах Ямало-Ненецкого национального округа.

Представив себе, как по этому морозу я сейчас попрусь на автобусе через Обь на станцию Лабытнанги, откуда шла железнодорожная линия на Котлас, я мысленно проклял тот день, когда согласился ехать зимой с группой на досъемки.

Но, если говорить по совести, я был единственным свободным человеком, а все остальные накупили на детские каникулы путевки в Болшево и Репино, где располагались Дома творчества кинематографистов.

Правда, мне позвонила из Москвы моя дама и твердо предупредила, что если я не приеду на Новый год в Москву, то могу забыть номер ее телефона. Но сообщение это не слишком отразилось на моем настроении.

Я спустился в ресторан позавтракать. Оленина во всех видах, рыба муксун, поганая водка тюменского завода. За соседним столом я увидел знаменитого московского каталу Борю Кулика, я его встретил несколько дней назад: он с тремя подельниками приехал сюда на гастроли «почесать» в карты доверчивых рыбаков и геологов, получающих в декабре весьма солидные суммы за свой каторжный труд. Рядом с ним сидел человек в новеньком синем костюме и необмятой рубашке. Он был коротко стрижен, а лицо как бы обожжено северным воздухом. Такого цвета лица бывают у людей, много работающих на воздухе.

Я знал этого человека. По московским делам. В молодости встречал его на танцплощадках, позже – в ресторане «Гранд-Отель». Чаще всего именно там: видимо, Герман (так звали этого человека в новом костюме) любил этот кабак больше других.

– Ты чего задержался, Боря? – спросил я Кулика.

– Да вон Герка вчера откинулся, решил его встретить и вместе ехать в Москву.

Человек по имени Герман молчал, улыбался как-то непонятно и глядел на меня с явным осуждением.

Я доел свою оленину, проглотил местную бурду под названием «черный кофе» и собирался уходить, когда Борис спросил меня:

– Слушай, вы до станции на своем автобусе едете?

– Да, у нас аппаратуры навалом.

– Прихватите нас?

– Конечно.

Я был рад этому обстоятельству, потому что Гера по кличке «Шофер» вызывал у меня острое чувство любопытства. Но ни в автобусе, ни в поезде мне так и не удалось разговорить его. Он даже несколько презрительно цедил слова, глядя мне в лицо холодно и равнодушно. Только в Москве, когда наш поезд подошел к перрону, он спрыгнул с площадки, притопнул ногой, словно пробуя столичную землю на прочность, улыбнулся и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Ну что ж, теперь посмотрим.

Сказал и исчез в вокзальной суете.

Через год он вновь возник в моей жизни. Встретились мы в ресторане ВТО на улице Горького. В тот день там отмечали юбилей. Чей – точно не помню, но праздновать его собрались все.

«Все» – это было особое московское понятие. «Все» считали себя сливками столичного светского общества. Туда входили, естественно, дети больших родителей. Некоторые из них нынче рассказывают о своих папах с телеэкрана в передаче «Большие родители». Конечно, модные писатели, познавшие успех кинематографисты, артисты, журналисты-международники и все те, кто был женат на иностранках. По социальным понятиям, такой брак позволял занять в московских светских кругах место где-то сразу за дочерьми и сыновьями членов Политбюро.

Надо сказать, что Володя Высоцкий, с которым мы дружили, уже тогда был знаменитым бардом и популярным актером, но попал в избранный московский круг только после женитьбы на Марине Влади. Кроме того, в светское общество входили вездесущие торгаши, зубные техники и, безусловно, сотрудники КГБ.

Так вот, весь цвет столичной полутусовки гулял в ВТО. Я приволок цветы и подарок, вручил их юбиляру, выпил за его здоровье и решил тихонько смыться, как вдруг почувствовал на себе тяжелый взгляд.

Я повернул голову и увидел шикарно одетого Германа. Кивнул ему, он – мне, и все.

Уходя, я спросил у кинорежиссера Витаутаса Жалакявичюса:

– Ты не знаешь, кто этот мужик в синем костюме?

– Этот? Полковник из КГБ.

А утром мне позвонил Боря Кулик:

– Понимаешь, какое дело, ты теперь на всяких тусовках будешь встречать Герку Шофера, ну, он зарядил этим козлам, что он полковник, ты уж, пожалуйста, не сдавай его.

– Боря, пусть себя называет хоть сыном Павлика Морозова, какое мне до него дело?

Действительно, какое мне дело? Я кое-что знал об этой развеселой компании. Там крутились камушки и золото, валюта и шмотки. Но все они были, как броней, прикрыты положением родителей, ресторанными связями, товарищескими отношениями.

Тем не менее все-таки «полковник» Герман Станиславович Мазур, по кличке «Шофер», заинтересовал меня.

Я позвонил своим муровским друзьям, и они поведали мне, что гражданин Мазур родился в Москве в 1930 году, окончил два курса филфака МГУ, был исключен за поведение, недостойное звания советского студента, после чего работал снабженцем на трикотажной фабрике в Купавне, осужден по статье 88 УК РСФСР за торговлю драгоценными камнями сроком на пять лет. Освобожден по отбытии срока наказания, прописан в Москве, работает в ЖЭКе техником-смотрителем.

Вот такая карьера сложилась у «полковника спецслужб».

От всезнающего Яши, директора мастерской металлоремонта в Столешниковом переулке, я узнал, что Мазур – один из самых крутых фарцовщиков драгоценными камнями.

– У него есть возможность доставать неплохие камни, – сказал Яша.

– Откуда?

– Ты же знаешь наш принцип: меньше знаешь – дольше живешь. Он работает предельно осторожно. Камни уходят в хорошие руки, откуда их чекистам и ментам не выковырять.

Много позже я узнал, где крал камни Мазур.

* * *

В марте 1971 года по приглашению родственников Боря Глод собрался посетить Германию. В те далекие годы не многие граждане нашей великой страны ездили с частными визитами в ФРГ, поэтому таможенная служба осматривала их особенно внимательно.

Ни чемоданы, ни ручная кладь не вызвали у инспекторов таможни никаких подозрений. Боря Глод мог бы свободно пересечь таможенную границу, но один из инспекторов заметил на его пальце массивное кольцо с крупным камнем.

– Позвольте взглянуть.

– Пожалуйста, камень не настоящий, кольцо из сплава.

Вот это показалось инспектору подозрительным: почему элегантный, хорошо одетый человек носит на руке такую безвкусицу? Он решил внимательно осмотреть перстень. Каково же было изумление инспекторов, когда обнаружилось, что перстень этот – футляр, в котором лежал бриллиант весом четыре карата.

Конечно, Глод сразу же заявил, что перстень ему подарили и он ничего не знал о том, что находится внутри.

Дело приняло к производству Следственное управление КГБ. А Глод понял, что с контрразведкой шутить не надо, и начал понемногу колоться.

Так выяснилось, что буквально в ста шагах от сурового дома КГБ находится маленькая ювелирная фабричонка, расположенная в церкви как раз между зданием КГБ и магазином «Детский мир».

То, что там творилось, никакому описанию не поддавалось. На фабрике, вернее, в большом цехе никто не отвечал за сохранность драгоценных камней. Начальник цеха и мастер могли спокойно выносить их в любом количестве, а недостачу спокойно списывали на разрушение при резке. Фабрика получала неплохие камни, поэтому московские спекулянты бриллиантами буквально охотились за ними.

Тут-то и появлялся недоучившийся филолог Мазур. Но он так обставил дело, что следствие не зацепило его даже в свидетели.

В марте арестовали Глода, а в июне забрали в Лефортово восемь человек во главе с начальником цеха. У арестованных изъяли полмиллиона рублей, что по тем временам считалось суммой баснословной, и шестьдесят отличных бриллиантов.

Это было самое крупное бриллиантовое дело тех лет; им заинтересовался сам председатель КГБ Юрий Андропов. Он и приказал полковнику Добровольскому устроить показ ценностей для руководства комитета.

Вся верхушка КГБ – Андропов, Цвигун, Цинев, Пирожков – ходили мимо импровизированного стенда, брали камни в руки. Рассматривали их. Конечно, ситуация была предельно опасной для следователей группы. Не дай бог какой-то камушек случайно закатится в щель на полу или еще что-нибудь…

Но все обошлось. Хотя все еще помнили странную историю с золотыми самородками.

Ребята из МУРа закрыли канал, по которому из Магадана уплывало в Москву самородное золото. Несколько месяцев шла разработка преступников, в банду под видом покупателя внедрялся сотрудник МУРа. Дело было опасным. Золотом в те времена торговали люди, которые чужой крови не боялись. И все-таки их взяли.

Министр внутренних дел Николай Щелоков доложил об этом напрямую Брежневу. Генсек сам любил золотишко, а тут такая возможность своими глазами увидеть уникальные самородки.

Надо сказать, что мне приходилось видеть самородное золото и золотой песок, или шлих. Золотой песок мало напоминает по цвету те изделия, которые из него делают. Самородки совсем другое дело. Сама природа придает им особую форму. Я держал в руках кусок золота, слепленный этим великим мастером, в виде собачьей головы. Держал в руках и удивлялся: как в земле, в породе, где залегает золотая жила, можно было создать такую вислоухую голову доброго дворового пса?

Но это все лирика. Золотые слитки были привезены в здание штаба ленинской партии, разложены и открыты для глаз членов и кандидатов в члены Политбюро.

Уж я не знаю, как и сколько они смотрели все это богатство, брали в руки самородки или нет, только следователь Подшивалов, который отвечал за доставку золота в ЦК КПСС, принимая ценности обратно, обнаружил, что не хватает одного стопятидесятиграммового самородка. Несчастный следак сразу же увидел картину своего исключения из партии, позорного увольнения из органов и даже тюремные решетки. Но он был парнем не трусливым: достал акты сдачи и приемки и положил их перед растерянными чиновниками секретариата Брежнева. Скандал докатился до Леонида Ильича. Тот собрал всех членов Политбюро и сказал, что такого не может быть, потому что не может быть никогда.

Члены Политбюро осознали глубину праведного гнева генсека, и самородок был возвращен.

* * *

Когда-то многие наши соотечественники добросовестно заблуждались, считая, что наши золотые изделия и камни имеют огромную ценность за границей социалистического лагеря.

Конечно, золото всегда останется золотом, драгоценные камни – драгоценными камнями.

Наш доверчивый покупатель, простояв многочасовую очередь в ювелирный магазин и приобретя золотую цепочку, считал, что он необыкновенно удачно вложил деньги. Когда же он попал на Запад и увидел целые улицы ювелирных лавок, то сразу же понял, что драгметалл не так уж и ценится. Но в Москве в те времена об этом знали немногие. Хотя люди, имевшие представление о мировом рынке ценностей, располагали и информацией о ценах.

Надо сказать, что, несмотря на «лечение от золотухи», которое в свое время проводила ВЧК-ОГПУ, несмотря на голод, войну, послевоенную неразбериху, у многих московских людей остались на черный день припрятаны дорогие ювелирные украшения, сработанные превосходными мастерами и украшенные стоящими камушками.

Мы, как известно, жили в стране победившего дефицита, поэтому в городе было несметное количество мелких спекулянтов, иначе говоря, людей, которые могли обеспечить вас дефицитом. Мне кажется, такие мелкие спекулянты были в каждом дворе.

Когда я жил на улице Москвина, то обращался за помощью к некой Алле Михайловне, обретавшейся в доме № 3, она помогала мне доставать хорошие туфли и рубашки.

Надо сказать, дамы эти работали в разных московских конторах, но только там, где была возможность спокойно уйти с работы днем. Они выстаивали длиннющие очереди за дефицитными вещами, а потом продавали их знакомым и соседям с минимальной наценкой. Довольны были все. Отношения между продавцом и покупателями были просто патриархальными, поэтому к ним обращались с просьбой помочь продать старинный сервиз, гобелен, а частенько и старинные украшения. Для такого случая у многих были свои тихие ювелиры, которые уже давно числились пенсионерами, но продолжали работать посредниками.

По-настоящему богатыми людьми были только московские деловые. Только они могли дать настоящую цену. Как ни странно, подобные формы купли-продажи нашли в городе твердую основу. Люди приносили золотые монеты, кольца, кулоны – все, что смогли сберечь их экономные мамы и бабушки.

Появилась возможность вложить деньги, люди становились пайщиками ЖСК, покупали автомобили, строили на полученных на производстве садово-огородных участках хорошие домишки.

Если бы наше дорогое государство принимало у населения эти цацки по нормальной цене, никому бы и в голову не пришло иметь дело с мелкими дворовыми спекулянтами. Но государство твердо стояло на своем и принимало в скупках редкое ювелирное изделие как золотой лом, за копейки. Поэтому и существовал этот маленький черный рынок.

Я уже говорил, что редкие дорогие вещи уплывали к московским деловым. Где они прятали свое добро, о том не знал никто. Их жены могли только на домашних праздниках появляться перед гостями во всей приобретенной красоте.

Много позже, в 80-е годы, они перестанут бояться, и их дамы засверкают в ресторанах и театрах изумительными украшениями.

Вот тогда лихие ребятишки поняли, что брать госсобственность опасно и тяжело, и начали бомбить цеховиков. Главное заключалось в том, чтобы делец, напуганный до смерти, сам отдавал свои ценности и деньги. Но как узнаешь, у кого они есть, а у кого, кроме дубленки и «Жигулей» по доверенности, ничего нет?

Тогда-то и началась кропотливая оперативная работа. Мощному аппарату ОБХСС в сравнении с удалыми ребятами просто было нечего делать.

Но для настоящего дела требовались люди, имевшие возможность беспрепятственно проникать в стан врагов. Имелись и другие, более тонкие методы. Дельца заманивали в катран – подпольный игорный дом, где умелые ребята ловко обыгрывали его или подставляли красивую девушку. Этот способ был наиболее эффективным. А денег на подготовительную работу не жалели.

Я знал одну такую даму, звали ее Нина Акула. Дама была приятная во всех отношениях. Она-то и рассказала мне историю, как с товарищами вытряхнула деньги у проживающего ныне в Израиле крупнейшего московского цеховика Лени Белкина.

В те годы начала расцветать новая форма обогащения – подсобные производства при колхозах. Все сельские хозяйства, находившиеся в зоне рискованного земледелия, жили небогато и трудно. Когда государство, войдя в тяжелое положение сельских тружеников, разрешило подсобные предприятия, то целая орда бравых дельцов кинулась поднимать запущенное сельское хозяйство Нечерноземья.

Чего только не выпускали эти предприятия! Платки, чеканку, фотографии киноартистов, трикотажные кофточки, обувь. Товар расходился лихо, и в кассах колхозов появились живые деньги. Можно было платить зарплату, начинать строительство, думать о приобретении техники. Но большая часть прибыли оседала в карманах цеховиков.

Дело Белкина процветало: у него было два цеха в подмосковном колхозе. Один выпускал резиновую обувь, второй – трикотаж.

И вот он приехал на десяток дней отдохнуть в город Пярну на любимый эстонский курорт, в страну взбитых сливок и ликера «Вана Таллин». И почему-то вышло так, что его комната в пансионате «Каякас» оказалась рядом с апартаментом Нины Акулы.

Роман начался стремительно. Прекрасная дама по уши влюбилась в рослого и симпатичного Белкина.

Ах, эти ночи на взморье! Терраса ресторана «Раана-Хона», повисшая над заливом, маленькое кафе на Морской улице, тихий парк, населенный ручными белками.

Потом Москва, уютная квартира новой подруги на улице великого драматурга Островского в Замоскворечье. И, конечно, любовь. Белкин уже всерьез начал подумывать о перспективах совместной жизни со своей возлюбленной. Еще никогда в жизни его так не любили.

Все было прекрасно, но однажды председатель колхоза зашел к Белкину и рассказал, что им упорно интересуется ОБХСС. А потом подъехали два молодых опера. Поговорили о сырье, о поставках, о товаре. Белкин, паренек тертый, хорошо знал, чем могут закончиться такие визиты. Он приехал к любимой, все рассказал ей и попросил спрятать кое-какие ценности.

Любимая проплакала весь вечер, чем еще больше разбередила Ленино сердце. Черт с этим ОБХСС, главное, что он любим. В цеху бухгалтерия приведена в идеальный порядок, при обыске в доме не найдут ничего. Пробьемся! Он привез заветный чемодан на улицу великого драматурга и поехал в колхоз.

Вечером, купив парного мяса, он прилетел на крыльях любви, открыл дверь квартиры и ничего не понял. Прихожая была пуста, не было ни бронзовой люстры, ни ковровой дорожки, ни зеркала. Только стенной шкаф распахнул дверцы, словно собираясь его обнять. Он вошел в комнату и не увидел мебели.

Тогда Леня понял, что его «кинули», а жаловаться некому.

Вот какую историю рассказала мне замечательная дама Нина Акула. Я слушал эту историю, смотрел на нее и никак не мог вспомнить, где я видел ее раньше. А потом все-таки выскреб из памяти ресторан ВТО, элегантного Мазура и красивую брюнетку рядом с ним.

– Нина, – спросил я, – это дело Гера Мазур поставил?

– Откуда вы знаете?

– Догадываюсь.

* * *

Два года назад я приехал в Антверпен. Времени было немного: я торопился в Брюссель, но здесь мне надо было обязательно встретиться с человеком, который обещал рассказать о некоторых делах, связанных с русскими бриллиантами.

Мы сидели в кафе на главной площади у Ратуши, было жарко. На площадь въехал белый «мерседес», и из него вышел Гера Мазур. Он равнодушно мазнул по площади холодными глазами и не торопясь начал подниматься по ступеням Ратуши.

А я вспомнил Салехард, ресторан «Север» и бывшего зека в новом костюме.

До чего же интересно устроена жизнь.

Расстрел на месте

В нее был влюблен весь двор. Когда Нина проходила через наш чахлый скверик к своему подъезду, редкие по военному времени мужики не просто оглядывались, а застывали как соляные столбы, глядя ей вслед.

Мы, пацаны, тоже не могли устоять перед красотой этой синеглазой женщины с золотыми волосами. Нам она казалось сказочным созданием, сошедшим с экрана.

Мы бегали в кинотеатр «Смена» рядом с нашим домом. В 43-м и 44-м годах там шли американские фильмы «Полярная звезда», «Джордж из Динки-джаза», «Серенада солнечной долины», «Сестра его дворецкого». Шли и другие фильмы, названия которых я уже забыл, так как больше никогда не встречал их в прокате.

Так вот, первая дама нашего двора была похожа на сошедшую со сказочного экрана в темень и неустроенность военной Москвы американскую актрису.

Мы ревниво следили за ее поклонниками, провожавшими красавицу через наш двор, сквозь темные арки, мимо траншей строившейся станции метро «Белорусская-кольцевая». В основном это были военные – лейтенанты с серебряными погонами, как я понял потом, слушатели Академии имени Жуковского. Но однажды ее провожал моряк в черной шинели и с трубкой.

Покоренные трубкой, золотым «крабом» на фуражке, мы шли за ним до ворот нашего дома.

Мы гордились нашей соседкой: ее поклонниками были офицеры, люди, которым мы завидовали до глубокой дрожи. Нам всем хотелось стать офицерами. Мы мечтали вернуться с фронта в отпуск и гулять по городу в форме с блестящими погонами. А потом ее стал провожать штатский. Молодой парень в серой кепке и коричневом кожаном пальто. И мы немедленно разлюбили ее. Нам трудно было понять, как она, красавица и гордость нашего двора, променяла офицеров на тыловую крысу в ярком клетчатом шарфе. Теперь мы не любили ее, а ее кавалера просто ненавидели. Мы кричали им вслед всякие обидные слова, а один раз даже забросали снежками.

Но, кроме нас, во дворе крутились и пацаны постарше. Те, кому до призывного возраста оставалось год или два.

Тишинский рынок, филиалом которого практически стал наш двор, наложил определенный отпечаток на их, скажем так, мировоззрение. А проще говоря, все наши ребята были малость приблатненными. Они-то и решили немного проучить нового кавалера нашей дворовой красавицы.

Место для науки выбрали самое подходящее: темная арка, соединяющая наш корпус с большим двором. Не знаю, как это происходило, но на следующий день главный приблатненный нашего двора Витька Субботин, естественно кликуха у него была «Суббота», собрал нас, пацанов, на заднем дворе и сказал, что если мы еще раз позволим себе какие-то оскорбительные выпады против Нины и ее кавалера, то нам лучше из квартиры не выходить.

– А кто он такой? – спросил я.

– Тебе знать не положено. Молод еще. – Суббота достал пачку папирос «Бокс», важно закурил и, погрозив нам на прощание кулаком, ушел.

А с Нининым кавалером мы подружились. Он оказался веселым и щедрым человеком.

Приходя во двор, он раздавал нам замечательное лакомство, продававшееся на Тишинском рынке – леденцы-петушки на палочке.

А в мае 44-го во двор въехали две «эмки» и «виллис». Из машин выпрыгнули решительные опера и бросились в наш подъезд. Через некоторое время из дома вывели заплаканную Нину, милиционеры вынесли чемоданы и узлы и уехали.

Днем мы отловили участкового, с которым у нас сложились вполне доверительные отношения, и наперебой стали спрашивать, что случилось.

– С бандитами она связалась, ребята. Помните того здорового Лешу, который у нее жил?

– Помним, – хором ответили мы.

– Бандит. И не просто бандит, а главарь банды.

– А что они делали?

– Грабили, убивали. Вырастете – поймете, кем он был.

Так и случилось. Через много лет, собирая материалы для романа о борьбе с преступностью в военной Москве, мне дали ознакомиться с оперативной разработкой по делу «Докторов».

Там я увидел фотографию нашей красавицы Нины и ее поклонника Леши.

Банда, которой оперативники дали кодовое название «Доктора», действовала решительно и нагло.

У них было два военно-санитарных фургона с красными крестами. Вся Москва знала, что в таких машинах привозят раненых с Белорусского и Киевского вокзалов в московские госпитали.

Бандиты психологически точно рассчитывали настроение людей.

Ночью в дверь магазина стучала женщина-военврач в форме с узенькими серебряными погонами. Сторож, а тогда каждый магазин охраняли ночные сторожа, в основном старики, подходил к двери и видел девушку-военврача и санитарный фургон.

– Дедушка, – почти рыдала военврач, – машина поломалась, а в ней у меня тяжелораненые. У вас есть телефон?

– Конечно, – отвечал сторож.

– Разрешите позвонить, вызвать помощь, а то, боюсь, не довезу раненых.

Расчет был безошибочным. Ну кто в те годы мог отказать в подобной просьбе?! В каждой московской семье на фронте были сыновья и отцы. И возможно, кто-то из них лежал в такой же санитарной машине.

Сторож, забыв про инструкции, открывал дверь. А вслед за милым военврачом в магазин врывались крепкие мужики в форме военных докторов. Глушили сторожа и выносили продукты.

Вот чем промышлял веселый Леша в кожаном пальто, баловавший нас петушками на палочке.

В деле находились документы, изъятые у него при аресте. Военный билет, в котором имелась запись, что предъявитель его комиссован из Красной армии после тяжелой контузии, медицинская справка из госпиталя, паспорт с московской пропиской, ночной пропуск. И самое интересное заключалось в том, что бумаги эти были не поддельные, а выданные официальными лицами за взятки. Медикам, сделавшим бандита инвалидом, отгрузили три мешка американской консервированной колбасы. Писарь военной комендатуры, регулярно выдававший бандитам ночные пропуска, получал водку, меланж (яичный порошок), мясные консервы.

Они тоже пошли по делу банды «Докторов», как бандпособники по статье 59-3.

Когда я писал историю о деле «Докторов», вполне естественно расцвечивая ее придуманными ситуациями, я все время вспоминал Лешу, угощавшего меня самопальными леденцами с Тишинки.

Это был первый живой бандит, которого я видел в своей жизни.

И что самое странное, я по сей день вспоминаю этого веселого парня в коричневой коже с чувством симпатии.

* * *

Нынче мы живем в странных обстоятельствах. Слово «банда» мы заменили на более современное – ОПГ. На многочисленных брифингах и по телевидению вальяжные милицейские генералы рассказывают нам о солнцевской, таганской, бауманской, мазуткинской преступных группировках. Они называют фамилии лидеров и их клички, количественный состав преступных сообществ, зоны, которые контролируют бандиты.

И у меня всегда возникает один и тот же вопрос: если вы все знаете, то почему одним ударом не покончите с бандитами? Но этот вопрос практически всегда оставался без ответа. Мне всегда «вешали лапшу на уши» о том, что должна существовать твердая доказательная база и прочие юридические отговорки. Но странный исторический казус: дважды в России провозглашали демократическую республику, и дважды новая свободная жизнь начиналась с невероятной вспышки бандитизма.

* * *

Александр Федорович Керенский, один из лидеров Февральской революции, ратовал за всеобщую амнистию. Он заявил, что заблудшие, пострадавшие при царизме уголовники, став свободными гражданами демократической страны, немедленно забудут свое преступное прошлое и отправятся на фронт защищать завоевания Февральской революции. Бывший присяжный поверенный участвовал в уголовных процессах и, как ему казалось, хорошо знал преступный мир России. Однако уголовники его надежд не оправдали и, выйдя на волю, занялись своим привычным делом – налетами и грабежами. Делали они это безнаказанно, поскольку старая система криминального сыска была практически уничтожена, а новую создать так и не успели.

Поэтому большевики, пришедшие к власти, получили от демократической республики Керенского тяжелое уголовное наследие – «керенских юнкеров» – так звали в народе освобожденных по амнистии громил.

* * *

Итак, Москва, 1919 год. Облупившиеся стены домов, разбитые булыжные тротуары, редкие трамваи, темные улицы ночью. Газовые и электрические фонари практически не горели. Но в квартиры свет подавался с наступлением темноты аккуратно, а в дневное время электричество во многих районах отключали. Только люди, жившие в центре, круглосуточно пользовались электроэнергией, потому что в этом районе были сосредоточены правительственные учреждения.

Город жил какой-то странной, нереальной жизнью. Постоянные политические разборки с бывшими союзниками, с левыми эсерами, с анархистами. Орудийная стрельба, пулеметные очереди, штурм старых особняков стали неотъемлемой частью столичной жизни этого времени.

Пока новой власти было не до уголовников: надо было политически закрепиться. А в городе ежедневно происходило больше десяти вооруженных налетов. Бандиты обнаглели до того, что нападали на кассы учреждений средь бела дня.

В городе не хватало продуктов, но в частных ресторанах и кафе можно было заказать вполне неплохой по тем временам обед и получить не только спирт, который в городе имелся в больших количествах, потому что на спиртовой смеси ходили автомобили, не только самогон, но и донское шампанское и шустовский коньяк.

В городе процветали игорные притоны и знаменитые «Пти шво» – механические бега. Так что деньги в Москве, окруженной фронтами Гражданской войны, истратить было на что.

Кстати, трогательные рассказы о голодающих наркомах, о последней вобле и сахаре, которыми Владимир Ильич делился с голодными соратниками, несколько преувеличены нашими литераторами.

На территории Кремля находился кооператив «Коммунар», в котором ответственные работники Совнаркома, ЦК РКП(б), ВЧК и многочисленных наркоматов могли по твердым ценам приобрести нежную телятину, английские консервы, осетрину и семгу, а главное, что меня поразило, когда я читал полученный из архива список товаров кремлевского кооператива, – это швейцарский шоколад «Эйнем», так любимый Владимиром Ильичем.

Господи, как будто смотришь закольцованную киноленту: Ленин с воблой и Ельцин с авоськой, идущий в магазин, шоколад «Эйнем» и спецогороды и сады с экологически чистой продукцией…

За продукты кремлевского кооператива народная власть рассчитывалась с буржуями народным достоянием – картинами из музеев, драгоценностями из Гохрана.

Это отступление я сделал для того, чтобы попытаться показать, как жила Москва в те мрачные дни.

Несколько лет назад ребята из пресс-службы Московского УКГБ показали мне фотографию. На ней был запечатлен мордатый человек. Подбородок его подпирал крахмальный воротничок, в пестром галстуке торчала здоровенная булавка. Это был знаменитый московский бандит Николай Сафонов по кличке «Сабан».

Как рассказывали люди, встречавшиеся с этим «замечательным» человеком, Сабан любил одеваться. Носил хорошо сшитые визитки и пиджаки, дорогие пальто с шалевым бобровым воротником и бобровую шапку. Он больше походил на удачливого провинциального трагика, чем на бандита. На лацкане пиджака он всегда носил золотую лиру, усыпанную бриллиантами, которую выиграл в «Метрополе» в карты у легенды русской драматической сцены Мамонта Дальского.

Банда Сабана насчитывала тридцать четыре ствола. Все они были вооружены пистолетами «кольт» и «маузер». Кроме того, у бандитов имелся большой запас ручных гранат и несколько легковых автомобилей.

Приведу текст из оперативной сводки секции МЧК по борьбе с уголовными преступлениями:

«По вечерам в центре Москвы происходит массовое ограбление прохожих. Особенно характерен случай на Воздвиженке. 1 мая 1919 года в седьмом часу вечера 5 человек налетчиков, заранее подготовив автомобиль, отправились от Арбатских ворот по Воздвиженке. Бандиты следовали по обеим сторонам улицы, останавливая и грабя всех хорошо одетых прохожих, шедших навстречу. Одежда потерпевших складывалась в машину, двигавшуюся медленным ходом по по мостовой. Дойдя до Моховой улицы, налетчики прекратили грабеж и скрылись, завязав перестрелку с милицией и убив трех милиционеров, высланных на их задержание».

В банде Сабана было несколько известных уголовников тех лет: Николай Павлов по кличке «Козуля», Александр Андреев – кличка «Зюзюка» и таинственный человек, которого все звали Капитан. Именно он превратил банду в полувоенное подразделение, наладил разведку, и теперь бандиты шли только на верное дело. Он же распределил обязанности среди бандитов, разбив их на группы захвата и прикрытия.

То, что Капитан был офицером, сомнений не вызывает. Существуют две версии его появления в Москве. По одним данным, он был заслан деникинской контрразведкой для активизации уголовного мира, чтобы чекисты меньше занимались политическим подпольем; по другим – это обычный фронтовой офицер, пошедший в налетчики.

Двадцатого апреля 1919 года Капитан на извозчике ехал мимо Большого театра.

Его опознал дежуривший на площади сотрудник МЧК и начал преследование. Капитан бросил гранату, но никого не убил, соскочил с извозчика и ворвался в двери Большого театра.

Немедленно чекисты и оперативники из МУРа перекрыли все выходы. Капитан спрятался среди декораций и начал отстреливаться; в перестрелке он был убит.

Его появление навсегда осталось тайной.

Ребята Сабана ограбили кассу фабрики «Богатырь» на 660 тысяч рублей, оставив голодными рабочих и их семьи.

Среди бела дня группа захвата банды на Страстной площади напала на пролетку, в которой ехал артельщик Александровской железной дороги. Он вез из банка зарплату. Бандиты захватили мешок со 150 тысячами рублей. При отходе группа прикрытия, в которой находился сам Сабан, забросала милиционеров гранатами. Но уголовники – не вояки: осколками гранат была убита женщина, спешившая за хлебом.

Сабан был не просто бандитом: он хотел показать власти, кто в городе хозяин.

Розыск его был поручен 27-му отделению милиции.

Ночью Сабан вошел в отделение, представился, выхватил маузер и гранату и разогнал сотрудников отделения. А что могли сделать вчерашние рабочие, призванные по партнабору в милицию?

Самой кровавой акцией банды Сабана стало убийство в ночь на 24 января 1919 года шестнадцати милиционеров. Бандиты на двух закрытых машинах ехали по Долгоруковской улице, потом по Оружейному переулку к Тверской заставе, подзывали постовых, спрашивали, как проехать к Страстному монастырю, и расстреливали милиционеров.

В те годы милиция была слаба и плохо подготовлена, Московский уголовный розыск слишком малочислен, поэтому бандой Сабана занялся лично Яков Мартынов, руководитель уголовной секции МЧК.

Этот человек имел врожденный дар оперативного работника. В одном из московских кабаков ему удалось задержать и завербовать некоего Лосева, активного участника банды Сабана. Лосев рассказал об организации банды. Именно он сообщил о предстоящем налете на валютную контору на Мясницкой.

Мартынов разбил чекистов и оперативников из МУРа на две группы. Одной надлежало ликвидировать группу захвата, второй – группу прикрытия. Как только люди Сабана на двух машинах подъехали к валютной конторе, их немедленно окружили чекисты.

Группу прикрытия тоже взяли в кольцо. Бой был короткий и яростный, большинство бандитов погибли на месте, остальные сдались.

Но – невероятно – Сабану удалось уйти. Видимо, перед делом сам проверил все ходы и выходы в Банковском переулке, где должна была находиться группа прикрытия. Он и ушел через никому не ведомый лаз в подвале.

Вполне естественно, что он бежал из Москвы – уехал в город Лебедянь, где решил отсидеться у своей сестры. Но погубила его патологическая подозрительность. Однажды он увидел из окна, что сестра о чем-то разговаривает с участковым милиционером. Сабан убил всю семью: сестру, ее мужа и двух племянников. На дикие крики сбежались соседи. Сабан открыл огонь из двух маузеров, бросил гранату и решил пробиться, но подоспевшие милиционеры взяли его живым.

Им так и не удалось довезти его до отдела милиции: возмущенная толпа вырвала Сабана из рук милиции и растоптала на месте.

Такие нравы царили в те героические годы. И подтверждением может служить рапорт сотрудника МЧК руководству. Я пересказываю его, так как этого документа в моем архиве нет.

Сотрудник докладывает, что, проходя по улице Нижняя Масловка, он услышал звуки гармошки и пьяные крики; заглянув в окно, он увидел группу граждан, справляющих контрреволюционный праздник Пасху. Среди них находилось трое известных бандитов из шайки «Адвоката».

Чекист имел при себе две гранаты «мильс». Он принял решение уничтожить бандитов и бросил гранаты в окно. Бандиты были убиты.

А сколько человек сидело за столом?

* * *

В годы нэпа «всесоюзный староста» Михаил Калинин издал декрет «О дополнении к постановлениям “О государственном политическом управлении” и “Об административной высылке”».

«В целях скорейшего искоренения всякого рода бандитских налетов и вооруженных ограблений предоставить Государственному политическому управлению право внесудебной расправы вплоть до расстрела всех лиц, взятых с поличным при бандитских налетах и вооруженных ограблениях».

Хотя многие юристы сегодня говорят о том, что суровость наказания не влияет на рост преступности, материалы 20-х годов свидетельствуют об обратном. Именно эти постановления, разрешившие оперативникам расстреливать бандитов на месте, остановили криминальный беспредел в Советской Республике.

А время тогда было весьма тяжелое.

«Председателю ОГПУ

тов. Дзержинскому

Докладная записка

Ликвидировав в основном уголовный и политический бандитизм на Украине, Особая группа по борьбе с бандитизмом имеет целый ряд сведений, что в г. Киеве имеется очень опасная большая организованная банда, которая причиняет большой вред нашей стране. Более ста человек этой банды наводнили всю Советскую Республику фальшивыми деньгами разного достоинства и даже инвалюты.

Деньги фабрикуются даже за границей и провозятся в СССР. Во главе этой банды аферистов-налетчиков находятся братья Партеры, бывший сотрудник Киевского губчека Панаретов. Эта банда имеет хорошую связь, информируется по всем линиям, а поэтому неуловима…

Я считаю необходимым специально выделить группу для ликвидации этой крупной шайки. Надо действовать очень осторожно и конспиративно. Если это будет поручено мне, то я думаю, что в месячный срок эта банда будет ликвидирована.

Начальник Особой ударной группы

по борьбе с бандитизмом

Ф. Мартынов».

19—23

Чем же отличались братья Партеры и Николай Панаретов? Это был вполне современный тандем: коммерсанты-аферисты Партеры и бандит Николай Панаретов.

Сначала о Панаретове. Он окончил гимназию, поступил в Петербургский университет. Был страстным меломаном, изучал индийскую философию, занимался йогой. Когда началась война, он добровольно пошел в школу прапорщиков, отважно воевал, раненным попал в плен, шесть раз бежал из офицерских лагерей и тюрем.

Занятия йогой помогли ему прикинуться парализованным, и его обменяли на тяжело раненного офицера австро-венгерской армии. Каково же было изумление работников шведского Красного Креста, производивших обмен, когда на русской границе парализованный поручик Панаретов спрыгнул с носилок и пустился в пляс!

Военный Петроград принял его как героя. Панаретов написал свои воспоминания о плене, закрутил роман с одной из фрейлин императрицы. А тут и революция подоспела. Склонность к авантюризму заставила Панаретова примкнуть к большевикам. Он вступил в партию, стал политработником на фронте. Потом его перевели в Киевскую ЧК. Там он достаточно успешно боролся с деникинской агентурой и бандитами батьки Ангела.

Панаретов любил красивую жизнь, гулянки, женщин. Естественно, для этого понадобились средства. И он нашел самый простой выход – начал прикарманивать деньги и ценности, изъятые у бандитов.

ЧК в те годы была организацией строгой и аскетичной. Разгульная жизнь начальника отдела Панаретова явно бросалась в глаза. Провели внутреннее расследование, и Панаретов навсегда расстался с ЧК и партийным билетом. Работая в спецслужбе, он, что естественно, завел обширные знакомства среди киевского криминалитета.

Так он вышел на фальшивомонетчиков братьев Партер, организовавших фабрику фальшивых денег на квартире раввина киевской синагоги. С ними Панаретов провернул аферу века.

Когда-то я писал о деле Павленко – аферисте, организовавшем во время войны липовую воинскую часть. Но тогда я не знал, что у него были предшественники.

Панаретов с веселыми братишками изготовил липовые документы и зарегистрировал в губвоенкомате туфтовую воинскую часть. В течение восьми месяцев они получали обмундирование, продукты и фураж для лошадей на две тысячи кавалеристов.

Но жизнь тихого афериста не устраивала кипучую натуру Панаретова, и он уезжает в Москву, где сколачивает банду. В нее вошли младший из братьев фальшивомонетчиков Исаак Партер, Михаил Боров, Яков Лейкин, Саша Киевский и Михаил Потоцкий. Наводчиком служил некий Боровский – человек, вращавшийся в кругах московских коммерсантов. Он дружил с мануфактурщиками, ювелирами, рестораторами. Часто наносил им визиты, считался незаменимым тамадой и душой компании.

Кстати, для сведения: нынче тоже есть такие «прекрасные» парни.

За два года по точным наводкам было совершено два десятка налетов на квартиры крупных нэпманов. Но справедливости ради надо сказать, что все ограбления обошлись без кровопролития. Панаретов предупреждал своих отморозков, что стрелять можно только в случае задержания.

Как странно, что о банде Леньки Пантелеева в Питере в те годы так много шумели, а о Панаретове, который взял значительно больше денег, мы ничего не знаем.

К сожалению, Федору Мартынову не удалось в месячный срокликвидировать банду Панаретова: главарь прекрасно знал методы работы ВЧК-ОГПУ. Да и Мартынов не хотел терять своих людей. Слишком уж хорошо были вооружены люди его бывшего коллеги. Поэтому тут следовало продумать оперативную комбинацию.

Проанализировав налеты, Мартынов пришел к выводу, что все они связаны с одним человеком – Боровским. Только он, не будучи коммерсантом, посещал все эти дома.

Оперативная разработка установила, что Боровский постоянно играет в казино на Страстной площади и является завсегдатаем ипподрома. Образ жизни ведет широкий, что не соответствует положению мелкого служащего Московской биржи. Вот ему-то через агента скинули информацию, что в доме № 12 на Маросейке хозяин – крупный ювелир в прошлом – прячет бриллианты и сто тысяч английских фунтов.

Панаретов со своими людьми пришел туда, и банду взяли без единого выстрела. Любопытно, что за ночь до расстрела Николай Панаретов написал многостраничное сочинение – «Исповедь бандита». Оно заканчивается так:

«Цепляться за земные привязанности и радости тоже смешно: неужели меня устаивает, что я до смерти еще съем определенное количество обедов и полюблю еще несколько женщин. Верьте не верьте, а мне безразлично, когда умереть. Я знаю, что пошел против общества, против его законов вполне сознательно и со мной не приходится церемониться.

Мысль – это другое дело: ее жаль. Толчок был дан. Окончательно все продумал: увидел, что ошибся в среде и тактике жизни. С каждым днем присматриваюсь все ближе и вижу: нет идеологичности, а есть лишь трусливое, животное цепляние за органическую жизнь.

Я не торгаш и своей жизнью, а в особенности чужой, не торговал и не буду. Искренне желаю искоренить то, что сдавливает тело Республики… Время мне доказало, что банды были и будут и что это вполне естественно».

* * *

Однажды я спросил своего товарища, занимающегося борьбой с бандитизмом:

– Вы же их всех знаете. Неужели не можете повязать?

– Можем, – ответил он мне, – в одну ночь.

– Так в чем же дело?

– Нет команды.

Необычайные приключения «полковника» Павленко

Нас вызвали в Свердловский райком партии – меня и Женю Федоровского, спецкора журнала «Вокруг света». Мы были беспартийными, но, видимо, за рост и армейское прошлое нас назначили правофланговыми в колонне издательства «Молодая гвардия» на ноябрьской демонстрации 1959 года.

С нами говорил инструктор райкома, человек со скучным лицом, который через каждое слово добавлял «так сказать».

– Значит, так сказать, главное, так сказать, дисциплина в вашей шеренге, так сказать…

Мы тоскливо слушали его, понимая, что праздничный день накрылся и нам придется часов до шестнадцати топать по холоду.

Потом нас инструктировал улыбчивый человек по имени Анатолий Иванович. О подлинной его профессии догадаться было нетрудно. Он коротенько обрисовал нам международное положение и предупредил, что вражеская агентура спит и видит, как бы устроить провокацию во время такого великого мероприятия, как демонстрация трудящихся, посвященная 42-й годовщине Великого Октября.

Попугав нас всевозможными шпионскими ужасами, Анатолий Иванович сказал жизнеутверждающе:

– Но ничего, вы ребята надежные, с армейским опытом за плечами, если что – я буду в колонне и помогу.

Шестого числа мы всей компанией уехали на Николину Гору, выпивали до утра, потом я спал пару часов на какой-то лавке и затемно, когда еще не рассвело, отправился на перекладных в Москву, проклиная кадровика, устроившего мне эту подлянку, инструктора райкома и хитрого Анатолия Ивановича.

Но на сборный пункт во дворе издательства я прибыл вовремя.

Знакомых почти не было; сотрудники многочисленных журналов, живущих под крылом издательства, отсутствовали, уступив свое место на праздничном шествии работникам типографии.

Нас построили. Мне и Женьке выдали красные повязки с надписью «Правофланговый» и вручили наглядную агитацию. Мне достался довольно легкий плакатик со словами «Слава КПСС», а Женьке не повезло: ему предстояло тащить портрет обожаемого лидера – Никиты Хрущева.

Часа полтора мы преодолевали бывшую Каляевскую, ныне Долгоруковскую улицу, потоптались, пережидая, когда пройдут по Садовому колонны другого района и, наконец, выдвинулись на улицу Чехова. Здесь нам пришлось стоять довольно долго. Когда мы поравнялись со зданием райкома, началась противная морось. Оркестр грянул «Дорогая моя столица», но это никак не спасало нас от холода. Колонна наша двигалась медленно, за час мы еле-еле миновали особняк редакции газеты «Красная звезда».

Когда мы поравнялись с Успенским переулком, нам явилось чудесное видение в лице надежды рабочей прозы – очеркиста журнала «Молодая гвардия» Юры Полухина. Он стоял на углу в легкомысленно расстегнутом пальто, лицо его было румяно и свежо.

– Отцы! – закричал Юрка, увидев нас с Федоровским, и распахнул руки для объятий.

Мы подошли к нему и почувствовали «запах дорогого вина и молодого барашка», как писали в свое время авторы бессмертного «Золотого теленка».

– Ты где успел? – спросил я Полухина.

– Могу показать путь к оазису.

– Показывай, – решительно сказал Федоровский, – а то скоро окоченеем.

Мы вернулись к нашим шеренгам, доверили наглядную агитацию соседям по строю, им же вручили повязки.

Разжаловав себя в рядовые, мы рванули в Успенский.

– Куда? – окликнул нас какой-то руководящий дядя.

– В любой двор, – ответил я ему находчиво.

– Понял, только давайте побыстрее, колонна сейчас двинется.

Пока мы объяснялись с руководящим дядей, в Успенский переулок въехал автобус, из него выпрыгнули «люди в синих шинелях» и перекрыли нам дорогу.

– Куда? – спросил суровый старшина.

Я предъявил ему пропуск в МУР, который мне выдали по распоряжению комиссара Парфентьева.

Увидев заветные три буквы, старшина козырнул и сказал:

– Проходите.

По ту сторону невесть откуда взявшегося оцепления, нас ожидал верный друг Полухин.

Надо сказать, что оцепление просто выручило нас, когда десятого числа начался «разбор полетов» и партийное начальство взалкало нашей беспартийной крови.

Мы с Федоровским твердо стояли на своем: вышли из колонны по малой нужде, а когда хотели слиться с коллективом, чтобы пронести портрет и лозунг по Красной площади, нас просто не пустили, лишив таким образом гражданской радости.

Но это – через два дня, а пока вслед за нашим проводником мы спустились по Успенскому, на Петровке повернули и вошли под гостеприимную арку сада «Эрмитаж». Он был пуст и грустен: мерзли голые деревья, ветер волок по аллеям затоптанную осеннюю листву, пустые скамейки навевали горькие мысли об одиночестве. Но зато в перспективе осенних аллей, за неплотной сеткой ноябрьского дождя желтым дьявольским светом горели окна знаменитого кафе. Вот туда мы и поспешили. Уселись за столик и начали, как умели, согреваться.

А через полчаса в этот спасительный оазис ввалилась компания муровских оперов, сменившихся «с суток», во главе с Эдиком Айрапетовым.

Мы сдвинули столы и начали активно отмечать наступивший праздник. Потом компания стала редеть. Ребята из МУРа отправились к семьям, Юра Полухин и Женя Федоровский поехали продолжать ликование к своему другу, а мы с Эдиком остались за столом вдвоем. Мы были молоды, холосты и могли распоряжаться своим временем как нам заблагорассудится.

Когда вышли из кафе, дождь прекратился и пошел снег, аллеи и деревья стали сразу по-зимнему веселые. И народ в саду появился. Степенно гуляли пожилые пары, гостеприимно распахивались двери ресторана, пропуская компании наших веселых современников, у касс кинотеатра клубились молодые люди.

Навстречу нам от здания летнего театра шел статный, хорошо одетый, пожилой человек.

Эдик Айрапетов немедленно устремился к нему навстречу.

– Здравствуйте, Василий Васильевич, с праздником вас.

– И вас также, любезный Эдуард Еремеевич.

Пожилой человек с каким-то гвардейским шиком стянул с руки лайковую перчатку и протянул моему другу руку.

– Познакомьтесь! – Эдик представил меня.

Василий Васильевич ответил мне крепким рукопожатием, даже слишком крепким для его возраста.

– Мой друг, – сказал Эдик, – журналист. Он пишет о МУРе.

– Весьма похвально, – одобрительно сказал Василий Васильевич.

Мы перекинулись ничего не значащими фразами о погоде, празднике, общих знакомых. Прощаясь, Эдик спросил:

– А можно мы с тезкой зайдем к вам? Расскажете ему о деле Павленко.

– Милости прошу, – доброжелательно улыбнулся Василий Васильевич и откланялся.

– Кто это? – спросил я, когда мы вышли из сада.

– Гений, – ответил Эдик, – живая криминальная энциклопедия. О русских мошенниках знает все. Василий Васильевич работал еще в Московской сыскной полиции, потом в уголовно-разыскной милиции, потом в Центророзыске и всю жизнь занимался фармазонщиками.

Слышал, может, до революции был такой крупнейший аферист Купченко. Не знаю как, но в те годы он попал в Париж и там выдавал себя за крупного русского золотопромышленника. Короче, он начал обрабатывать одного безумно богатого американца и так запудрил ему мозги, что тот согласился вложить деньги в его дело и перевел на счет туфтовой фирмы несколько миллионов франков.

Американец был страстным собирателем картин и однажды, придя к Купченко, увидел у него полотно, за которым долго и безуспешно охотился. Он предложил Купченко огромные деньги, но тот сказал, что не может продать ее своему компаньону, так как не уверен в ее подлинности. Тогда американец привел к нему крупнейшего специалиста, попросив атрибутировать картину. Тот посмотрел и подтвердил ее подлинность.

– Он, видимо, «зарядил» эксперта? – догадался я.

– В том-то и дело, что этот эксперт не стал бы рисковать своим добрым именем за деньги. Купченко специально познакомился с владельцем картины, и ему удалось уговорить его одолжить картину на один день. Каким образом – неизвестно. То ли оставил залог, то ли просто заболтал, но картина попала в его квартиру. После визита эксперта Купченко вернул картину хозяину, а копию продал американцу за баснословную цену. Миллионер вернулся к себе, повесил полотно на самом почетном месте в своей коллекции, а через несколько дней тамошние специалисты определили, что это подделка. Американец рванул в Париж. Но Купченко исчез, унося в клюве деньги, переведенные на расширение золотодобычи, и франки, полученные за картину.

– Его нашли?

– Нет, сыщики нескольких стран искали его. Но он где-то залег на дно. Интересно?

– Очень. Это тебе Василий Васильевич рассказал?

– Именно. А дело Павленко…

– А кто это такой, тоже дореволюционный персонаж?

– Все дело в том, что приговор по его делу вынесли всего четыре года назад.

– Крупный мошенник?

– Еще бы. Его расстреляли. Там было все.

– Что же он сделал?

– Создал липовую военно-строительную часть.

– Как это?

– Очень просто. Десять лет качал деньги у государства. Ордена получал, звания. А когда копнули, части такой в Красной армии не значилось.

Я, признаться, не поверил, зная, как свирепствуют в армии особисты. В мое время отвечать приходилось за каждый утерянный патрон, а тут – туфтовая воинская часть.

– Напрасно не веришь. Зайдем к Василию Васильевичу, он тебе все расскажет.

– А кто вел дело?

– Военный трибунал. Но тебе его не дадут, оно засекречено. Представляешь, ребята эти действовали десять лет, с 1942 года.

Мне надо было не материть издательского кадровика, а год как минимум в благодарность поить его водкой за то, что он вписал меня в свой славный список правофланговых. Иначе я никогда бы не услышал историю мифической воинской части. Но надо было на следующий же день подвигнуть Эдика на визит к старому сыщику. К сожалению, все мы умны задним числом. Я запутался в личной жизни и не попал к Василию Васильевичу.

Но фамилию Павленко запомнил. Разные люди рассказывали фрагменты этой удивительной истории. В кругах оперативников она приняла эпический характер. Одна информация исключала другую, но наконец я узнал об этом необычном деле. Рассказал мне о нем директор ВНИИ прокуратуры, профессор, генерал Игорь Карпец.

* * *

Девятнадцатого января 1982 года на своей даче № 43 в поселке Усово застрелился первый зампред КГБ генерал армии Семен Кузьмич Цвигун.

Двадцать первого января в газете «Правда» появился некролог, под которым не было подписи Брежнева, Кириленко и Суслова.

Это немедленно породило в Москве волну самых разнообразных слухов. Было известно, что генерала Цвигун связывали с семьей генсека многолетние дружеские отношения. Так родилась легенда о том, что первый зампред КГБ тайно вел так называемое дело Галины Брежневой, разоблачил ее махинации с бриллиантами и был снят с работы.

Насколько я знаю, все обстояло не совсем так. По поводу скупки драгоценностей советской принцессой никаких особых следственных действий проводить не было необходимости. Наверняка у председателя КГБ Ю. В. Андропова скопил ось достаточное количество оперативных материалов. Потому что только он мог наблюдать за членами семьи генсека и докладывать об этом лично ему.

Самоубийство как-то не вязалось с образом генерала Цвигуна. В последние годы жизни он стал известен и многочисленным творческим работникам. В издательстве «Советская Россия» вышел под псевдонимом С. Днепров его военный роман «Мы вернемся». Я печатал его в литературном приложении «Подвиг», однажды встречался с автором, и он произвел на меня впечатление веселого и располагающего к себе человека.

Потом режиссер Игорь Гостев поставил по книге С. Днепрова одноименную военную эпопею. Сценаристом был все тот же С. Днепров.

За фильм сценарист С. Днепров был удостоен Государственной премии, а почетный знак лауреата генерал Цвигун прикреплял на правую сторону своего кителя. В журнале «Огонек» начали публиковать новый его роман. Кстати, генерал Цвигун в свое время под псевдонимом С. Мишин выступил главным консультантом фильма «Семнадцать мгновений весны».

И вдруг… Секретность – вот главная основа нашего общества. Поэтому в России всегда возникали самые невероятные слухи. Чего проще: объяснить, что у Семена Цвигуна был рак легкого. Ему сделали удачную операцию, которая на несколько лет продлила его жизнь. Но пошли метастазы и проникли в мозг. Начались приступы. Генерал путал фамилии собеседников, не воспринимал информацию. Он сильно страдал от этого недуга. И в момент очередного просветления он принял решение – покончил с собой.

Но все же слухи редко бывают без повода, тем более что перед самоубийством Цвигуна вызывал к себе серый кардинал партии – Михаил Суслов. О чем они говорили – тайна. Генерал застрелился, главного идеолога КПСС через несколько дней хватил инфаркт, от которого он и скончался.

Но все-таки генсек Брежнев должен был подписать некролог в память о том огромном одолжении, которое оказал ему в 1952 году исполнявший обязанности министра госбезопасности Молдавии полковник Цвигун. И связано это опять с таинственным делом Павленко.

1941 год. Красная армия отступает. О неразберихе первых месяцев войны писали многие, поэтому повторяться не буду.

Часть, в которой служил воентехник первого ранга Николай Павленко, измотанная тяжелыми боями, отходила на восток. Немцы наступали. Танковые атаки, массированные бомбежки, огромные потери – все это как-то не вязалось с представлением воентехника о победоносной войне. Выхода у него было два: или погибнуть безвестным героем, или спрятаться в тылу. Павленко выбрал второе. Он сам спроворил себе командировку по неотложной военной надобности и отправился в Калинин. Там он до призыва в армию работал прорабом в Пландорстрое. В Калинине он не стал доставать необходимую своей части строительную технику, а решил затеряться.

Павленко до войны был человеком денежным, разгульным и щедрым, поэтому имел широкий круг знакомых. Вот у них-то он и перебивался в тыловом городе.

Но война приближалась. В городе началась эвакуация. У бывшего воентехника уже не оставалось выбора. За дезертирство он вполне мог получить высшую меру.

Однажды, проходя по строительной площадке Пландорстроя, он увидел огромное количество брошенной техники, и его озарило. Он нашел умельца, смастерившего ему гербовую печать новой воинской части УВСР-5, то есть Управления военно-строительных работ, в типографии заказал бланки; пользуясь неразберихой, открыл счет в банке.

Так в Красной армии возникла новая воинская часть, куда начали прибывать рядовые и сержанты. Комсостав Павленко подобрал сам из своих бывших корешей. Правда, в Главном инженерном управлении РККА о новом подразделении ничего не знали.

В части появился даже свой собственный уполномоченный военной контрразведки Юрий Константинер, никакого отношения к органам НКВД никогда не имевший.

Техника у УВСР была: Павленко просто подобрал брошенные его бывшим управлением трактора, бульдозеры и экскаваторы. И новая воинская часть начала строить, она присоединилась к РАБ – району авиационного базирования. Исчез воентехник первого ранга: Павленко надел на петлицы три шпалы и стал военинженером первого ранга.

Потом началось наступление. Армия шла на запад, а с ней, вместе с РАБ, двигался УВСР-5. В часть поступало пополнение, личному составу отпускалось вещевое и продовольственное снабжение, даже о наградах командование не забывало.

Павленко уже стал инженер-полковником; его правая рука, уполномоченный по военной контрразведке Константинер – майором. Надо сказать, что УВСР-5 строило дороги, возводило аэродромные постройки, копало укрытия для самолетов. Так, вместе с армией, военные строители вошли в поверженную Германию.

Война заканчивалась, и Павленко прекрасно понимал, что в ближайшее время его могут разоблачить. Дав крупную взятку военному коменданту, он получил эшелон, набил вагон барахлом, продуктами и двинулся в Калинин. Там он объявил о демобилизации и расформировании своей воинской части. Военный период инженер-полковника Павленко закончился.

В Калинине вместе с Константинером они организовали строительную артель, благо из Германии вывезли много техники, и потихоньку начали работать. Но размах был явно не тот. Деньги таяли с невероятной скоростью, и тогда Павленко и Константинер, перебравшись в Кишинев, пошли по знакомому пути. Как всегда начали с гербовой печати.

Шло время. УВС-1 работало на полную мощность: заключало договора, строило, сдавало объекты. Молдавское руководство высоко ценило полковника Павленко. Каждый праздник он стоял на правительственной трибуне недалеко от руководителя молдавских коммунистов Леонида Брежнева.

У него был самый обширный круг знакомых среди партийно-советского руководства республики. Он устраивал роскошные застолья с девочками, благо в УВС-1 было много вольнонаемных хорошеньких женщин, приехавших в Молдавию по приглашению начальника «контрразведки», и, конечно, наличных. Ежемесячно Павленко вручал крупные суммы денег людям, от которых зависело его безбедное существование в Кишиневе. Получали их отцы республики.

Крупнейшая афера времен социализма раскрылась совершенно случайно. Один из вольнонаемных написал письмо в Главную военную прокуратуру, что с ним неправильно рассчитались.

Для проверки сигнала выехал сотрудник ГВП. Он прибыл в штаб УВС-1 инкогнито и увидел обычную воинскую часть: солдата с автоматом у КПП, помещение штаба, сновавших по его коридорам офицеров с орденами и медалями на кителях, в специальной стойке – знамя части, рядом, как положено, – часовой.

Когдая разбирался с этой грандиозной аферой времен культа личности, единственной в своем роде, то думал о том, что разговоры о тотальной слежке органов были несколько односторонними. Следили под мудрым руководством генерала Абакумова, больше уделяя внимания письмам капитана Солженицына, и высказываниям майора Копелева, и еще тысячам солдат и офицеров, которым «шилось» пораженческое настроение. Иначе как объяснить, что в строгих армейских рамках существовало подразделение «полковника» Павленко.

Конечно, сегодня возможно и не такое. Покойный Николай Павленко выглядит мелкой шушерой в сравнении с огромной бандой жуликов, ворующих бюджетные деньги.

Но все же основа нынешнего беспредела была заложена в нашем прошлом, когда мы ходили на демонстрации и истово приветствовали вождей на трибунах, не зная, что стоят рядом с ними такие фальшивые полковники.

А все-таки хорошо, что я сбежал с демонстрации 7 ноября 1959 года!

«И повязал меня зловредный опер…»

Надо сказать, что учился я не очень хорошо. Стоял на зыбкой границе между тройкой и двойкой.

Когда я приносил домой табель с оценкам маме на подпись, она, увидев очередную двойку, горько вздыхала, понимая, что родительская мечта видеть сына военным инженером, и обязательно флотским, видимо из-за красивой форменной одежды, никогда не сбудется.

– Будешь таким же, как дядька – карманников в трамвае ловить.

Больше всего на свете в том 43-м я хотел стать таким, как мой дядя. Он редко появлялся дома. Приходя, сбрасывал потертое кожаное пальто, снимал пиджак, и я как завороженный глядел на пистолет в открытой кобуре, висевший на брючном ремне. Дядя быстро ел, спал несколько часов и вновь на много дней исчезал в темных улицах Москвы.

Иногда он заваливался в дом с друзьями – веселыми молодыми мужиками, операми угрозыска. Накрывался немудреный стол, появлялась водка-сырец. Они пили, смеялись и пели неведомые песни, начало одной из них, запомнившееся мне, я вынес в заголовок этой истории.

Была война, все здоровые мужики воевали на фронте, а дядьку и его друзей, несмотря на многочисленные рапорты, не пускали на фронт. Преступность в Москве и области была невероятной, и оперативники гибли в проходных дворах на Тишинке, в переулках Марьиной Рощи, в темных аллеях парка Сокольники.

На штатских пиджаках они носили боевые ордена и медали, словно прикрывая ими свою вынужденную работу в тылу.

Потом, когда началось наступление, опера угрозыска пошли вслед за армией, налаживая милицейскую службу в освобожденных городах. Дядя и его друг Игорь Скорин гоняли бандитов в Белоруссии и Крыму, потом перебрались в Латвию.

В первое послевоенное лето я приехал к дядьке в гости и снова встретился со Скориным, уже начальником утро республики. Но тогда я был двенадцатилетним пацаном, до одури зачитывавшимся книгами и мечтающим обязательно стать строевым офицером, поэтому ореол сыщика как-то растаял в моих глазах, как и детское увлечение солдатиками.

Потом мы встретились со Скориным в МУРе, и он преподал мне азы оперативной работы: я ездил с его людьми на обыски и задержания, присутствовал на допросах, постепенно постигал непростую оперативную науку.

В 1970 году я решил написать свой первый криминальный роман об уголовном розыске во время войны. Прототип героя для него у меня был – полковник Игорь Дмитриевич Скорин.

Я наделил героя романа чертами своего друга, в сюжетную линию включил дела, по которым он проводил оперативно-разыскные действия, как принято писать в официальных документах. Поэтому писалось мне легко и радостно.

В 1982 году по одной из частей романа на Киностудии имени М. Горького ставили по моему сценарию фильм «Приступить к ликвидации».

Игорь Скорин был консультантом фильма. Вся группа знала, что главный герой, полковник Данилов, – не кто иной, как наш рабочий консультант. Поэтому режиссер стремился даже подобрать актера, похожего на него. И нашел. Главного героя блистательно сыграл Олег Стриженов.

Действие моего романа разворачивалось в Москве, за 101-м километром, в Ленинграде и Западной Белоруссии. Только о работе Игоря Скорина в Латвии я так ничего и не написал.

И вот сегодня я попробую рассказать об этом.

* * *

Рига. Дом на улице Пулкведебреже. Они сидят в прокуренном кабинете – Скорин и начальник уголовного розыска Латвии полковник Кольнис.

Странный, тревожный, рвущийся разговор. В белесом свете лампы лицо Кольниса стало неестественно бледным, а круги у глаз почернели, словно он нарочно обвел их углем.

Тебе всего двадцать шесть лет, и ты несколько месяцев назад приехал заместителем к Кольнису. Ты молод, удачлив, азартен, может быть, поэтому полковник кажется тебе стариком, а его исповедь – временной слабостью.

Ты узнал уже за несколько месяцев этого человека. Уважаешь его за ум, доброту, храбрость. За честность и преданность долгу. И, глядя на мир именно так, ты стараешься забыть о том, что узнал в 37-м и позже. Только в середине 50-х, вспоминая эту ночь, по-настоящему поймешь весь трагизм происходящего.

А за окном уходила ночь. Кольнис выключил лампу, и утренний зыбкий свет медленно заполнил кабинет.

– Иди, Игорь, – сказал полковник.

Он подошел к Скорину, взял за плечи, посмотрел в глаза.

– Будь счастлив, Игорь, если сможешь.

Идя по коридору управления, Скорин вспоминал разговор и думал о странных словах полковника. Конечно, он сможет быть счастливым. Для этого нужно совсем немного: люби свое дело да служи ему хорошо. Он только успел взяться за ручку двери своего кабинета, как в тишине гулко хлопнул выстрел. Полковник Кольнис застрелился. Он оставил письмо, но они, его товарищи по работе, не успели прочитать его. В кабинете хозяйничали люди из НКГБ, появившиеся стремительно и внезапно, словно ожидали этого выстрела под дверью.

Через несколько дней Скорин узнал, что Кольниса вызывали в НКГБ, и человек, приехавший в Латвию из Сибири, умевший бороться только с безвинными, несколько часов допрашивал полковника, нагло шил ему связь с буржуазными националистами. Кольнис знал, чем кончаются такие разговоры… Скорин потом несколько раз встречал этого человека – сутулого, с большими залысинами, с лицом, отвыкшим от дневного света. Встречал и старался не глядеть на него. Мало ли что. Ведь после полковника Кольниса начальником уголовного розыска Латвии стал майор Скорин.

Утром позвонили из Пабожей. Опять ограблен маслозавод. Значит, опять надо собираться, трястись на машине по осенним дорогам. Но ничего не поделаешь – надо. Под Ригой орудует банда. Это уже пятый маслозавод.

После четырех ограблений они посадили на завод «ястребков», бойцов истребительного батальона. Бандиты убили всех до одного. Два дня назад Скорина вызвал нарком внутренних дел республики и сказал:

– С этим, Игорь Дмитриевич, надо кончать. Что молчите?

А что он мог ответить? Что в республике активизировалось националистическое подполье? Что лес полон бывших полицейских и немцев, оставшихся после ликвидации Курляндского котла? Что лесами в Латвию переходят банды дезертиров из России? Пожалуй, никогда в Латвии не было и не будет столь сложной оперативной обстановки, как осенью 45-го. Нарком все это знал.

– Срок – месяц, – сказал нарком и махнул рукой. Жест этот означал: иди. Жест этот означал и приказ бросить все и заняться бандой. И, кроме всего, в жесте этом таилась неразгаданная угроза.

Трясясь на разбитой дороге в «додже», кутаясь в потертое кожаное пальто, Скорин пытался собраться с мыслями, проанализировать известные ему факты. Пытался, но пока не получалось.

Потом он увидел разграбленный завод и трупы людей. Совсем молодые ребята – «ястребки». Лучшие из лучших – добровольцы. И, глядя на их трупы, прошитые автоматной строчкой, Скорин наполнялся ненавистью к тем, кто сегодня на рассвете напал на маслозавод. Через день он мог точно сказать, что действовала та же банда. Это подтвердила баллистическая экспертиза. Ясно было и другое: во всех пяти случаях кто-то наводил. Причем умело. А главное, наводчика знали на всех пяти заводах. Банда нападала под утро, и всегда ворота открывали изнутри. Значит, просил их открыть человек, хорошо знакомый сторожам. Скорин вызвал лейтенанта Козленкова.

– Адольф, конечно, дело нелегкое. Возьми списки всех работников ограбленных маслозаводов и тех, кто на заводах часто бывает. Экспедиторов, агентов по снабжению, механиков, шоферов.

– Нужно установить одного человека, связанного с пятью заводами?

– Точно.

– Придется проверить человек триста-четыреста. Нужно время.

– Нет у нас времени, Адольф. – Скорин хлопнул ладонью по телефону прямой связи с наркомом. – Нет.

– Понял, – невозмутимо ответил Козленков и вышел.

Через час Скорин уехал брать крупного мошенника Ялтуса. Потом в Задвинье, на улице Индрика, они со стрельбой, с шумом арестовали группу грабителей. Домой, в гостиницу «Москва», он приехал перед рассветом. Только улегся, сапог еще стянуть не успел, зазвонил телефон.

На место происшествия приехали под утро. Только-только начинало светать. Под деревом горел совсем мирный костерок. У огня сидели трое в милицейской форме и двое в штатском. На дороге, рядом с милицейским «виллисом», стоял ЗИС-5 с опущенными бортами. Ночью неизвестные остановили машину, избили шофера, привязали его и экспедитора к дереву, погрузили на подводы полторы тонны сахарного песка и скрылись. На месте эксперты обнаружили следы обуви, идентичные следам, оставленным во дворе маслозавода. Избитый шофер Серегин показал, что нападавших было пятеро и вооружены они были немецкими автоматами. Экспедитор от испуга ничего не помнил. Скорин решил допросить их в управлении. Но сначала он позвонил на центральную базу кооперации, где работал экспедитор Римша. В отделе кадров его характеризовали с лучшей стороны. Но вот одно не давало покоя Скорину: почему бандиты избили шофера и не тронули экспедитора? Почему? Шофер русский, а экспедитор латыш. Но бандиты – уголовники, а не националисты.

Скорин вызвал машину и поехал на базу кооперации. Часа два он листал накладные и путевые листы. Все точно. Римша часто бывал на всех пяти ограбленных маслозаводах. Допрос Римши Скорин начал неожиданно.

– Вот, – сказал он устало, – здесь список пяти маслозаводов. Мы можем доказать, что именно на ваш голос охрана открывала ворота!

– Докажите, – усмехнулся Римша. Улыбался он странно, углом рта. Даже не улыбался, а просто кривил губы.

– А что тут доказывать, вас опознает сторож маслозавода в Побожи. Он всего-навсего ранен.

– Нет, – вскочил Римша, – я сам… – и осекся. Посмотрел на Скорина и тяжело опустился на стул.

– Значит, вы сами стреляли в него? – спросил Скорин.

Римша молчал.

Потом обыскали его квартиру. Римша жил в старом городе. Маленький домик приткнулся в глубине двора. Две комнаты и кухня. Черный ход, ведущий на другую улицу. Лучше не придумаешь. Прямо как в книжках. При обыске нашли четыреста тысяч рублей, золотые украшения, семь отрезов габардина, пять кожаных пальто. А самое главное – десять пистолетов и шесть автоматов.

Скорин не только расположил засаду в доме, но и оцепил практически весь район. Ближе к ночи, когда свет одиноких фонарей редкими пятнами рассыпался на темных улицах, под арку дома вползли горящие фары.

Две машины въехали во двор: «опель-адмирал» и «штеер». Распахнулись дверцы, и шесть человек вышли из машин. Вот этого никак не мог предвидеть Скорин – даже представить не мог, что вся банда приедет на квартиру Римши.

Скорин видел их из окна. Всех матерых, веселых, прекрасно одетых, сильных. Главаря он выделил сразу. Тот был в кожаном пальто, фетровой шляпе, надвинутой на глаза, клетчатый шарф закрывал светлую рубашку.

Порывшись в кармане, достал ключ, пошел к двери. Скорин слышал, как щелкнул замок, как открылась дверь, как заскрипели ступени под тяжестью тела. Он тихо подошел к двери, прижался к стене, мысленно вместе с бандитом проделывая этот короткий путь. Сколько шел к квартире человек в кожаном пальто? Минуту, полторы, две? Скорину они показались вечностью. Ну вот, наконец, шаги смолкли поддверью. Человек начал шуровать в замке.

Дверь распахнулась, и он шагнул в темноту квартиры.

– Стоять, – тихо сказал Скорин, уперев ему в спину ствол пистолета.

Бандит растерянно поднял руки. И только когда оперативник защелкнул на его запястьях наручники, он закричал. И сразуже в прихожей грохнул выстрел. Скорин выскочил в прихожую, и его ослепила вспышка. Пуля прошла совсем рядом. Он словно почувствовал, как опалило висок. Скорин прыгнул на стрелявшего, и они покатились по полу. Он чувствовал напряженные мышцы бандита и заламывал ему руку, ощущая постепенно, как она поддается, слабеет.

Вспыхнул свет. Один бандит лежал у стены, из простреленного виска сочилась кровь. У двери, прижав к животу ладони и дыша тяжело и надсадно, сидел оперативник.

– Возьмите этого, – скомандовал Скорин и поднялся.

Он вышел во двор. У машин стояли трое с поднятыми руками.

Так была обезврежена банда Валдомса. Потом в ходе следствия выяснилось, что главарь не просто бандит. Валдомса, известного в буржуазной Латвии налетчика, бежавшего в 40-м в Швецию, завербовали англичане. Год назад его переправили в Латвию для организации подполья. Но бандит так и остался бандитом. Рацию он продал неизвестным людям, а сам сколотил шайку из бывших приятелей.

За ликвидацию этой банды Игоря Скорина наградили знаком «Заслуженный работник НКВД». У него уже были достойные боевые награды. Но получить их на войне может каждый. А вот этот рубиновый знак носят те, для кого война не окончилась 9 мая 1945 года. Они до последних дней жизни не выходят из боя. Такой знак носили глубоко уважаемые Скориным комиссар Овчинников, полковник Татаринов, полковник Кольнис. Правда, и тот, сутулый, с залысинами, погубивший его, тоже имел знак высшей доблести оперработника…

…Такое было время. Я помню фотографии Ягоды, Ежова, Раппопорта, Берия – с рубиновыми значками над карманами гимнастерок. Я видел Абакумова, на кителе которого переливался почетный знак. Следователь МГБ, майор Исаенко, допрашивавший меня и мою мать, тоже носил его.

Скорин гордился этой наградой, как мой дядя, отдавший свою жизнь борьбе с бандитизмом; ею гордились люди, которых я глубоко уважаю: Александр Ефимов, Иван Парфентьев, Сергей Дерковский, Алексей Кошелев, Владимир Корнеев. Многое было в нашей жизни. Было и прошло. Только старые фотографии напоминают о минувшем. Они должны предупреждать нас о мрачной силе зла…

Я много лет пишу о нашем криминале. За это время у меня образовалось огромное количество друзей-сыщиков в Москве, Ленинграде, Саратове, Южно-Сахалинске, Таллине и Риге.

Раньше оперативники угрозыска были неким кланом. Они, словно члены одного ордена, приходили друг другу на помощь в различных обстоятельствах. Чем больше я общался с этими людьми, тем лучше понимал, что оперативник – не профессия, это определенный склад ума. Мне кажется, нет бывших сыщиков. Даже уйдя из милиции, они остаются операми, людьми чести и долга.

Я много писал о МУРе. В те годы Московский уголовный розыск был как элитная гвардейская часть, куда брали самых лучших. Но, работая в милицейской теме, я всегда хотел написать о тех, кто работал на «земле» – об операх из обычных номерных отделений, о тех, кто и по сей день занимается так называемым личным сыском. Это самая тяжелая и неблагодарная работа. Но именно на «земле» к оперативнику приходит уникальный опыт работы.

Роман написать я так и не собрался, но вместо него получился сценарий фильма «На углу у Патриарших». Делали мы его о 108-м отделении и снимали непосредственно в нем. Так что наша киносуета происходила на фоне обычной милицейской службы.

С Пушкинской площади приводили проституток, опера заталкивали в «обезьянник» дико орущих цыганок, квартирных воровок, привозили каких-то коротко стриженных, закованных в кожу курток здоровых парней с разбитыми рожами.

Работали мы долго, к нам привыкли и сотрудники, и постоянные «клиенты» отделения, стоявшего на самом бойком месте в столице.

Однажды мы снимали сцену, в которой участвовал генерал милиции. Играл его прекрасный актер Малого театра Борис Клюев.

Боря загримировался, надел генеральский мундир, вышел из кабинета, который нам выделили под костюмерную, и подошел к стоявшему в коридоре начальнику отделения Володе Колокольцеву.

– Ну, как служба? – поставленным голосом благородного отца спросил Боря.

– Все в порядке, товарищ генерал, – бодро ответил Колокольцев.

А в это время в соседнем кабинете занималась своим полезным делом уборщица. Она выглянула в коридор, увидела нового генерала и бросилась вниз, где располагались кабинеты оперативников.

– Ребята, – услышал я ее сдавленный крик, – атас, генерал приехал!

В кабинетах началась легкая паника, стучали ящиков столов, что-то падало.

Мы снимали кино, а я по ходу вносил поправки в сценарий. Потому что жизнь «на земле», которую я знал раньше, разительно отличалась от сегодняшней. И дело не в количестве преступлений, не в людях, а во времени.

* * *

Была «короткая» суббота. Уже вышло постановление, что со следующей недели в стране вводятся два выходных дня. И в этот день последний раз работали до четырнадцати часов.

За окном отделения стояла поздняя подмосковная осень. Деревья уже непрочно держали листву, и жестяной подоконник завалили мертвые листья. Из окна был виден стадион и знаменитая пивная, где царила буфетчица Надя.

Для опера, заряженного на дежурство на сутки, день пока проходил спокойно. Он совсем недавно работал в милиции, попал туда не от хорошей жизни, поэтому с любопытством рассматривал старый альбом, оставшийся еще от уездной милиции. В нем были фотографии «мамонтов» криминального мира 20-х годов: конокрадов, домушников, штопорил.

Зазвонил телефон, и дежурный не без ехидства сообщил, что в угрозыск идет депутат райсовета. В комнату вошла директриса школы, она же депутат, дама строгая и скандальная. За руку она вела пацана в измазанной глиной куртке.

– Вы дежурный?

– Да.

– Вот. – Директриса положила на стол желтую монету.

Дежурному оперу не надо было ее даже в руки брать, чтобы определить золотой царский червонец. Он уже немало повидал у фарцовщиков таких монет.

В воздухе запахло 88-й статьей, то бишь нарушением правил валютных операций, столь редкой в этих патриархальных подмосковных местах.

– Откуда она у вас?

– Сын принес.

– Где взял? – спросил опер пацана.

– На стройке нашел.

– Рассказывай все по порядку.

Пацан рассказал, что на правой стороне Владимирского шоссе начали строить новый микрорайон. В начале века граф Фредерикс, министр двора – должность, ныне соответствующая посту управляющего делами Президента Российской Федерации, – построил для своей дочери загородный дом. Архитектор был явно со странностями: он соединил в этом сооружении ампир, стилистику русских теремов и мавританских дворцов. Эклектические новации не понравились молодой графине, и она продала дом владельцу всех ткацких фабрик уезда.

Что было потом, вы и так знаете. В доме разместили общежитие, потом техникум, потом… Кстати сказать, дом находился в совсем неплохом состоянии и сносить его было не обязательно. Но райсовет принял решение воздвигнуть на правой стороне шоссе новый пионерский рай, и беспощадный экскаватор и клин-баба начали рушить все подряд.

Я уже писал, что день был коротким. Ровно в 14 часов экскаваторщик последний раз рубанул ковшом по фундаменту, выключил агрегат и уехал. А на стройплощадку зашли пацаны, которые собирали всякую ерунду в разбитых домах. И тут они увидели среди обломков фундамента разбитую крышку сундука и желтые монетки, лежавшие в кирпичной пыли. Они разбросали обломки и начали вытаскивать тяжелый сундучок.

– Эй, пацаны, – раздался голос за их спиной. – Чего это вы с нашим сундуком делаете?

Мальчишки обернулись. Рядом стояли четыре здоровых мужика-работяги. Они ловко выдернули сундук, погрузили его на носилки, накрыли брезентом. А пацанам в качестве утешительного приза выдали по одной желтой монетке. Вот так золотой червонец оказался у директрисы, депутата райсовета.

Дежурный опер, хоть и работал в милиции всего три месяца, понял, что на этом деле можно вполне заработать сыскной авторитет.

Он спустился в дежурную часть и сказал:

– Вызывай весь оперсостав по тревоге.

Дежурный, капитан Юра Кукушкин, впоследствии генерал и начальник главка МВД СССР, лукаво посмотрел на опера и ответил:

– А чего их вызывать? Сегодня к Нинке четыре бочки «Жигулевского» привезли. Так что весь твой оперсостав там. Сейчас я сержанта пошлю.

Через пять минут три оперативника, благоухающие свежим пивом, недовольные вошли в кабинет.

Старший из них, Вася Паршиков, о котором говорили, что он начал работать на этой территории еще при Петре I, взял со стола монету и попробовал ее на зуб.

– А ведь впрямь, мужики, золото. Вы здесь покукуйте, а я в соседней комнате с пацаненком и его мамашей поговорю поподробней.

Вася Паршиков не просто работал на этой «земле» – он на ней родился, вырос и жил по сегодняшний день. В маленьком подмосковном городке его знали абсолютно все. Ранней осенью и весной он ходил в исчезнувших уже тогда галошах. Но носил их не для того, чтобы спасать казенную обувь от сырости. Галоша в руке капитана Паршикова была страшным оружием. Думаю, ни один американский полицейский не смог управляться со своей дубинкой так, как Вася Паршиков со своей галошей. Летом он постоянно ходил с полевой офицерской сумкой, в которую вкладывал чугунную болванку. Другого оружия капитан Паршиков не признавал.

Он появился в комнате оперов минут через десять.

– Все ясно. Я их знаю. Двоим уже по телефону позвонил, их дома нет. Значит, гуляют гады, пропивают хабар. Действия наши такие: на территории – четыре хорошие пивные. У Нинки их нет, мы сами только что оттуда, на автобусный круг они не пойдут – опасно все же, отделение рядом. Стало быть, они или в шалмане у ткацкой фабрики, или у Вальки на станции. Сейчас на ткацкую пошлем «катафалк» (так назывался в отделении мотоцикл), а сами к Вальке.

К железнодорожной станции подъехали, когда уже начало смеркаться. Проходящая электричка ушла, и народу рядом с платформой было немного, но в Валькиной пивной гостеприимно светились занавешенные окна.

Вася Паршиков подошел к двери и прочитал магические слова на вывешенной табличке: «Закрыто на переучет».

Опера заглянули в щель между занавесками и увидели, что в центре пивной составлено четыре пластиковых стола, на которых стояли кружки с пивом и початые бутылки водки. В центре красовалась огромная сковородка жареной картошки, залитой яйцом, прямо на столе лежал целый окорок. За столами сидели четверо серьезных мужиков, которые отдыхали по полной программе.

Дальше все происходило как в немом кино. Один мужик махнул рукой, стремительно из-за стойки подскочила Валька, он что-то сказал ей, откинул брезент, достал из сундучка горсть монет и каких-то украшений и сунул ей в руку. Валька отбежала к стойке, достала деньги, отдала уборщице. И уборщица стремглав выскочила за дверь, где наткнулась на Васю Паршикова.

– Ох, Катерина, – сказал ей Вася, – хорошая ты девка, с брательником твоим в армии служил вместе, а вот попала ты, дура, под расстрельную статью.

– Ой! – завопила Катька. – За что?

– Как за что? За соучастие. Те, четверо, банк грабанули, государственные сокровища вынесли, а власть наша советская таких шуток не любит.

– Что же мне делать? – запричитала Катька.

– Тебя Валька куда послала?

– За шампанским, в зеленый магазин.

– Вот и иди в магазин по вечерней прохладе, а нам ключи отдай от служебного хода.

Вася Паршиков открыл дверь, и четверо оперативников ввалились в пивную.

– Валька, – сказал Паршиков, – две минуты тебе, чтобы сдать все цацки, что ты от этих придурков получила, и за бюстгальтер колечки не засовывай, у нас ребята не стеснительные, они у тебя везде найдут. Ну а теперь пошли к «миллионерам».

Оперативники вошли в зал.

– Василий Иванович, – закричал один из четверки «миллионеров», – садись с нами, такая пруха пошла!

Вася Паршиков подошел к столу, чинно сел, налил полстакана водки, отрезал добрый ломоть окорока, положил на него соленый огурец. Выпил, закусил с приятностью, закурил сигарету «Памир» и сказал:

– Придурки вы, и ты, Лешка, и ты, Мишка. Если бы вы этот сундук к нам в ментовку принесли, каждый из вас минимум по «Волге» поимел. А сейчас я должен вас задерживать.

Сундук и изъятые у Вальки ценности доставили в отделение. Несмотря на позднее время, понаехала куча полковников из областного управления. Несчастного дежурного опера заставили составлять опись ценностей. А на следующий день приехал веселый красноносый подполковник из особой инспекции, начал по очереди вызывать оперов и, прихохатывая спрашивал: «Ну, колись, колись, капитан, сколько монеток в кармане-то затерялось, может, колечко на палец надел? Твои-то дружки уже все рассказали».

Подполковник ерничал, требовал писать объяснения. Опера пошли через дорогу к Нинке, выпили по стакану дешевого портвейна и решили для себя, что зря они добывали эти ценности государству, уж лучше бы они остались у работяг.

* * *

Солнечным мартовским днем мы хоронили Игоря Скорина. Ушел из жизни не просто полковник милиции, не просто мой близкий друг, а легенда российского сыска. Народу на кладбище было немного, потому что большинство из тех, с кем работал Игорь, ушли раньше него.

Снег только что растаял, на глине Митинского кладбища стояли лужи, и из вырытой могилы два профессиональных алкаша ведрами вычерпывали воду. Мы вышли с кладбища втроем – Эдик Айрапетов, Володя Чванов и я. Над Москвой висело солнце, и ветер по-весеннему пьянил… Почему-то мне вспомнилась строчка из «Трех товарищей» Ремарка. Друзья хоронят Ленца. Помните? И последняя фраза героя романа, выходящего с кладбища: «Я обернулся – за нами никто не шел».

Тюремный вальс

Разговора не получилось. Павел Трофимов был апатичен и вял, реакция замедленна, ответы односложны. Он смотрел мимо меня пустыми, казалось, невидящими глазами. В углу камеры стоял надзиратель, тихонько похлопывая дубинкой по ладони. С приговоренными к смерти разрешалось общаться только в присутствии охраны.

Передо мной сидел двадцатидвухлетний парень со скованными наручниками руками. Ничего не осталось от молодого отморозка, державшего в страхе весь район вокруг завода малолитражных двигателей. Ночью он с подельниками поджидали припозднившихся прохожих, затаскивали их на пустырь, раздевали, снимали часы, отбирали деньги и убивали заточками. Потом их повязали опера угрозыска. Следствие, суд, высшая мера четверым, а пятому, малолетке, – десять лет.

Я приехал писать о том, как заводской комсомол упустил пятерых своих товарищей. Уговорили начальника тюрьмы, вопреки всем правилам, разрешить мне поговорить со смертником. Но разговора не получилось.

– Все, пора, – сказал старшина-надзиратель, – вы уж извините, но больше он ничего не скажет, боится очень.

Я встал. Надо было что-то сказать Трофимову. Любая форма прощания не соответствовала обстоятельствам нашей встречи. Поэтому я сказал:

– С наступающим Новым годом.

– Если доживу, – впервые за этот час с надеждой ответил он.

– А куда ты денешься, Трофимов, – усмехнулся старшина. – Кассация твоя в краевом суде, потом в республиканский пойдет, потом – в Верховный. Так что сидеть тебе у нас еще минимум год.

– Год? – радостно переспросил Трофимов.

– Год, год, – ответил старшина и рявкнул: – Руки!

Я вышел. В камеру выдвинулся второй надзиратель.

Дежурный офицер провожал меня к начальнику тюрьмы.

– Посмотрите, как мы к Новому году готовимся, – улыбнулся он.

Мы шли по длинному коридору мимо одинаковых дверей с «кормушками» и глазками «волчков».

– Тюрьма у нас старая. Бывший каторжный острог. Ее здесь поставили при Александре П.

Начальника тюрьмы подполковника Назарова мы нашли в библиотеке. Он руководил немного не свойственным его профессии процессом. Под зорким командирским оком зеки из хозобслуги делали новогодние гирлянды.

– Видите, чем приходится заниматься, – странно, одной половиной лица, улыбнулся Назаров. Вторую пересекал рваный шрам от кастета. Давно, когда он был начальником отряда «на зоне», там начался бунт. «Мужики», устав от издевательств воров, начали их убивать. Вот тогда и заработал подполковник «знак мужского отличия».

– Разговор не получился? – спросил он меня.

– Да.

– Вы рано приехали, Трофимов еще в шоке. Посидит полгода в ожидании помилования, разговорится.

Внезапно, совсем рядом, заиграл щемяще и грустно аккордеон, и сильный мужской баритон с чуть блатной интонацией запел:

Звон проверок и шум лагерей

Никогда не забыть мне на свете,

Изо всех своих лучших друзей

Помню девушку в синем берете.

– Слышите? – спросил подполковник. – Это «Тюремный вальс», старая, еще со времен Беломорско-Балтийского канала, уркаганская песня.

А совсем рядом тосковал красивый мужской голос. И столько горя и нежности было в нем, что в библиотеке все затихли, прислушиваясь к нему.

– Готовим новогодний концерт, – сказал Назаров.

– Здорово поет.

– Знаете, – Назаров достал сигарету, – я уже двадцать с гаком лет с ними работаю, столько талантов перевидел. Среди зеков есть замечательные художники, великолепные певцы, прекрасные поэты. Только вот одно плохо: засасывает их зона. Она как болото. А на волю вышел – закон воровской исполняй. А потом опять суд, этап, да за колючку. Вот там и остаются таланты.

– А этот певец?

– Вор. И идет по блатной дороге.

Назаров провожал меня до вахты. На «воле» сахарно-белая, блестящая под зимним солнцем, ледяная лента Ишима и рельефная полоса шоссе, ведущего в Петропавловск. А голос певца, печальный и сильный, словно плывет над заснеженной степью, скорбя об утраченной свободе. И почему-то песня эта соответствовала моему настроению. Я приехал работать в молодежную газету Целинного края не от хорошей жизни. И был там чудовищно одинок и неустроен.

* * *

Он пел. В зале музея «Экслибрис», на Пушечной улице, собралось человек шестьдесят. Они смотрели на сильные руки певца в синеве наколок, перебирающие струны гитары, слушали чуть хрипловатый голос.

Он пел:

Почему же ветер не поет

Голосом божественной гитары?

Может, его мент в кичман ведет,

Чтобы посадить его на нары.

Почему не радует луна

Ласковым своим неясным светом?

Видно, тот ментяря-сатана

Спрятал и ее в кичмане где-то.

Почему же клен листвой не пел,

Стоя у реки, как пес у плошки?

Видно, мент наручники надел

На его зеленые ладошки.

Почему ж вода в реке черна,

Берега пологие слезятся?

Эх, не может, видно, и она

От мента поганого сорваться.

Вот и мне никак не убежать,

Все равно меня ментяра схватит.

Только я не брошу воровать,

Даже если жизни всей не хватит.

(Стихи Б. Кулябина)

Он пел, и я поймал себя на странном ощущении. Ну разве мало мы сегодня слышим песен, сделанных под блатную лирику? Включи приемник, поймай «Радио “Шансон”» и слушай хоть целый день – на любой вкус. Хочешь – о развеселой судьбе налетчиков, хочешь – о красивой тюремной жизни.

Но все это стилизация. Авторы текстов песен, передаваемых по радио, умело использовали прочитанный когда-то блатной жаргон, пытались передать настроение, заимствованное из таких же лубочно-уркаганных баллад.

А песни, которые мы услышали в тот день, были не просто написаны, но и прожиты их автором. В «Триллер-клубе» на Пушечной выступал Борис Кулябин. Когда я представил его, он, прежде чем начать петь, сказал:

– Вообще-то я бывший вор. И много лет жил по блатному закону. Поэтому не обессудьте, песни мои о прошлой жизни. Новые еще сочинить не успел.

Сказал, усмехнулся, положил гитару на колено и начал петь.

* * *

С Борей Кулябиным меня познакомил мой друг кинорежиссер Леонид Марягин.

– Хочу показать тебе одного парня. По твоей теме.

– Сыщик?

– Да нет, – Леня сделал таинственное лицо, – вор-рецидивист.

– Московский?

– Самый что ни на есть.

– Кто такой?

– Борис Кулябин.

Фамилия мне ничего не говорила.

– Кликуха у него есть?

– А как же. Клещ.

Кликуху эту я, конечно, знал. Друзья-сыщики рассказывали мне о лихом квартирном воре – удачливом и наглом.

– Зловредный вор, – говорил о нем мой друг Женя Прохоров. – Его дважды короновать в законники собирались, но он отказывался.

– Леня, а у тебя с ним какие дела?

– Он мой консультант по фильмам, – засмеялся Марягин.

Леня написал сценарий и готовился снимать фильм «Сто первый километр». Для тех, кто знает, само название определяет содержание фильма. Но все же поясню. За сто первым километром от столицы, в «зону сотку», как такие места называли уркаганы, отправляли жить рецидивистов, которых не прописывали в Москве.

– Я фильм-то, в общем, делаю о своем детстве, – сказал Леня, – я же вырос за сто первым километром. И у нас во дворе жил такой вор, как Боря Кулябин. Он нас, пацанов, учил уму-разуму.

У нас с Леней было практически одинаковое детство. Только он рос в фабричных бараках в городе Орехово-Зуево, темная слава о котором катилась по всей столичной области, а я – в Москве, у Тишинского рынка.

И у меня в детстве был свой защитник и наставник – молодой блатарь Валька-Китаец. Он был обычным русским парнем, а кличку получил потому, что в его развеселой коммуналке две комнаты занимали китайцы, работавшие в прачечной на Большой Грузинской. Далекий друг моего детства учил меня трем основным жизненным формулам: не верь, не бойся, не проси.

Вор в законе Черкас любил говорить: «Чему смолоду научишься, от того в старости разбогатеешь». Я не разбогател, но стародавний мой товарищ научил меня быть достаточно твердым и независимым. Такой же наставник вошел в детство Лени Марягина. Вот его-то и должен был сыграть Боря Кулябин.

Но прежде чем рассказать о кино и песнях, стихах и прозе, давайте перенесемся на несколько десятилетий в прошлое.

* * *

Камышинская набережная, Камышинская набережная… Рядом Москва-река. Рядом Седьмой шлюз и замечательный парк.

Борька Кулябин жил в доме № 30. В доме, в котором практически не было двора. Вышел из подъезда, сделал несколько шагов и попал в шлюзовой парк.

Их было четверо: Еж, Кот, Чарик и он. Ему местный блатной авторитет Бес дал кличку «Ян» – Борис в детстве повредил левый глаз, поэтому веселый уголовник и назвал его в честь короля московской фарцовки косого Яна Рокотова.

Так они и жили. Купались, в футбол играли, пропадали с утра до вечера на площадке, где брат Бориса тренировал собак. Но однажды им смертельно захотелось колбасы. Денег не было, просить у родителей «западло», и тут вспомнили, что искомый продукт привезли в родную школу. Ян, как самый авторитетный пацан, принял решение. И вот, аккуратно выдавив стекло, они открыли окно своей 541-й школы, проникли внутрь, заранее приготовленным прутом сорвали висячий замок на дверях буфета. Добыча оказалась богатой: пять батонов колбасы, куча конфет и громадная для них сумма – тридцать рублей.

Пацаны продумывали алиби, хитроумно прятали украденные конфеты, но ничего не случилось. Утром в школе об этом никто не говорил. Вот тогда они поняли, что нашли свою золотую жилу. В районе «затрещали» школы. Пять буфетов взяла компания из дома № 30. Они уже намеревались грабануть маленький магазинчик на Хорошевке, но об этом узнал Бес. Он позвал Борьку к себе и сказал:

– О магазине забудьте, спадитесь, как фраера. Ты пацан правильный, к делу воровскому прислонился, будешь работать со мной.

* * *

Когда Боря Кулябин рассказывал мне свою историю, я спросил:

– Слушай, ну деньги я могу понять, а колбаса и конфеты? Вам дома их не давали?

– Да все было дома. Только, понимаешь, азарт, риск, кураж. Это как чифирь – кровь гонит по жилам.

* * *

На первое дело они пошли втроем: Бес, Гуля, тоже известный домушник, и Ян.

– Твое дело, – сказал Бес, – стоять на стреме. Если что увидишь, падай и кричи благим матом, что сломал ногу и тебе страшно больно.

Но кричать не пришлось. Через десять минут Бес и Гуля вышли из квартиры с пустыми руками: ни чемоданов, ни узлов.

Через час на лавочке в шлюзовом парке они вынули из карманов желтые колечки, цепочки, браслеты, часы и солидную пачку денег.

Бес отсчитал Борьке его долю. Таких денег тот никогда в глаза не видел.

– Помни, пацан, когда сам станешь обносить квартиры, никогда не бери никаких вещей, только деньги и все похожее на золото. Понял?

Боря Кулябин понял. И никогда не брал в квартирах ничего лишнего.

Так они промышляли несколько месяцев, до летней жары. А потом Борис впервые залез в форточку и открыл дверь Бесу и Гуле.

– Уходи, – приказал Бес.

И Борис ушел. А вечером получил свою долю.

– Вот, – сказал Бес, передавая ему деньги, – ложись на дно. Жадность фраеров губит. Хорошо поработали, теперь хорошо отдохнем на яхте.

– А где яхта? На Москве-реке? – спроси Борька.

– Нет, пацан, так кабак один среди своих называется.

– А где он?

– На Бакунинской.

Этот ресторан много позже сыграет свою роль в жизни вора-домушника Клеща.

* * *

Бес и Гуля легли на дно. Но Борька считал, что он научился всему и стал «файным» домушником. Он решил начать свое дело. Из старых корешей, которые уже забыли свои воровские подвиги и налегли на учебу, чтобы поступить в Речной техникум, согласился пойти с ним один Чарик.

Метод использовали прежний. Борька залезал в форточку на первом этаже, Чарик стоял на стреме.

Брали по мелочи, так как шли без подвода. Просто искали открытую форточку. А однажды Борис залез в квартиру, взял деньги и несколько колец, открыл дверь, а на пороге стоял хозяин. Здоровенный мужик. Приехали опера. Чарика он не сдал. Пошел по делу один.

Матросская Тишина, суд. Можайская колония для малолеток.

Бес и Гуля не забыли его. И в тюрьму, и в колонию отправили «маляву», что Борька Ян – правильный пацан, твердо стоящий на воровской дороге. В Можайской колонии он кулаками зарабатывал авторитет. На память навсегда осталась синь татуировок. Отсидел он от звонка до звонка.

Вернулся домой, даже осмотреться не успел, как родители определили его в армию. Попал он служить на Северный флот. Служба на эсминце ему понравилась. Братство морское по душе пришлось, работа для настоящих мужчин вызывала у него чувство гордости. Он даже подумывал о том, чтобы связать свою жизнь с флотом, боевыми кораблями, строгой морской дисциплиной. Но разве знает человек, что с ним случиться может.

Корабль вернулся из боевого похода в Североморск. Для пришедших с моря матросов и старшин в Доме офицера организовали вечер танцев. Не хотел Борька туда идти, собирался в экипаж к корешу, чтобы научиться у него играть на гитаре, но уговорили ребята, и он пошел.

Все, как обычно: оркестр, танцы, бойкая девчонка, которую он заклеил. Потанцевали, решили пройтись. Девчонка сбегала в магазин, купила колбасы и бутылку питьевого спирта. Они выпили ее в подъезде. Дальнейшее Борька слабо помнит.

Ночь. Североморск. Пустые улицы и маленький магазин в переулке. Он сбил висячий замок. Вошел в магазин, выпил какого-то красного пойла и отрубился. Его нашли утром спящим в обнимку с ящиком вина. Вот и прощай, море. Здравствуй, северный лесоповал.

Пять лет он валил древесину. На этой далекой зоне был принят в воровское сообщество, получил кликуху «Клещ», на законном основании стал пользоваться «гревом» из общака.

В лагерь попал молодой матрос, думавший связать свою жизнь с морской службой, а вышел настоящий вор, принявший блатной закон.

Через пять лет он приехал в Москву. Но домой не пошел, отлеживался у корешей. Старые подельники, Бес и Гуля, спарились и тянули свой срок в мордовских лагерях. И тогда Борис вспомнил про ресторан под названием «Яхта». У него оставалось немного денег: когда уходил из зоны, получил из общака на первые вольные дни, так что в ресторан было с чем пойти. И ему повезло. В длинном прокуренном зале сразу встретил Витю Глухаря, знаменитого карманника, с которым вместе сидел. Выпили, поговорили.

– Надо тебе к делу прислоняться, – сказал Глухарь, – приходи через два дня, сведу с солидным человеком.

Через два дня Витя подвел его к столу, за которым сидел прекрасно одетый мужик лет пятидесяти. Подвел и исчез, словно растворился в папиросном дыму.

– Садись, Клещ, – сказал солидный, – называй меня Семеном Семеновичем. Хватит без дела ходить, надо в общак деньги сдавать, братьев в зонах греть. О тебе люди хорошие слова говорят. – Семен Семенович достал пачку денег. – Это тебе из общака, на подъем, чтобы на крыло встал. И начинай работать. Завтра в «Пекине» познакомлю тебя с напарницей.

…Ах, Таня, Таня, Танечка! Воровская подруга-наводчица. Красавица, умница, недаром два курса театрального училища окончила.

Работали они просто. Верный человек Семен Семенович говорил, в каком кабаке гулять будут магазинщики или деляги.

Там появлялась Танька и ехала после кабака к деловому домой, оглядывала квартиру. Когда уставший от вина и любви клиент засыпал, находила тайники, а утром уходила, назначив новому другу днем свидание. Приезжала к Борису, рассказывала о схронах и замках, и он шел на дело. Так они грохнули пять квартир. А на шестой…

Учил его Бес:

– Бухой и с бодуна на дело не ходи.

А тут загулял малость. Танька утром приехала, дала наводку, и он решил идти на дело. Похмелился с соседом Жорой Бакланом, оттянувшим срок за хулиганство. И тот упросил взять его с собой.

Все сделали чисто. Клещ взял деньги и ценности, а Баклан коврик прихватил, уж очень приглянулся он ему.

Вышли, начали такси ловить. А вместо него подъехала милицейская «канарейка».

Борис сразу в сторону отошел. Что с него взять. Одет хорошо, в руках ничего нет. А Баклан базарить стал.

– Мой ковер, – подтвердил Боря.

Чей ковер – точно определили на следствии. И опять пятерка. Уехал на строгий режим, как рецидивист, на Урал. И опять от звонка до звонка.

Вернулся – и снова Танька, и снова работа. На этот раз на свободе он прожил долго – целых девять месяцев. Взял семь квартир. Но опера угрозыска тоже не дураки: изучили его почерк и взяли ночью.

И снова пятерка. На этот раз попал он в беспредельную зону, хуже, чем в сучью, – в Кабардино-Балкарию. Сидели там одни кавказцы: чеченцы, дагестанцы, балкарцы. Паханом в зоне был свердловский законник Шипа, но черные не хотели жить по русским законам, приходилось их учить кулаками и заточками. Тяжелый был срок. Словно не в воровское братство он попал, а к нынешним беспределыцикам.

С разрешения пахана Борис получил специальность тракториста. Он мотал четвертый срок. Восемнадцать лет должен был отдать лагерям. В Кабардино-Балкарии он впервые понял, что воровской закон – весьма удобный миф для паханов и законников. Там ему во второй раз предложили «короноваться», получить титул «вора в законе». За него могли сказать авторитетное слово люди по разным зонам. Но он пошел в отказ.

– Смотри, – сказал Шипа, – тебе жить. Решай.

И он решил, откинувшись с зоны, порвать со своим прошлым: слишком уж много грязи и крови видел он в тюрьмах, на этапах, на зонах. К тому же там, в Кабарде, Борис увлекся поэзией. Начал много читать, старался серьезно работать над стихами.

А когда вернулся – бесправным, непрописанным, без перспектив и заработка, – встретил свою первую любовь. Она жила в соседнем доме. Звали ее Марина. У нее была ученая степень, и работала она в крупном НИИ. И она полюбила его. Бывшего вора. Человека без настоящего, а возможно, и без будущего. Марина водила его на выставки, в театр, на концерты. А он писал стихи и стеснялся ей читать: слишком уж они были не похожи на поэтические сборники из библиотеки Марины. А она, чем могла, помогала ему: договорилась с участковым, чтобы не приставал к Борису; нашла людей, которые могли помочь ему прописаться в городе.

Однажды утром, когда Марина ушла на работу, в дверь позвонили. На пороге стоял молодой парень в кожаной куртке.

– Ты Клещ?

– Ну?

– Тебе «малява». Братва зовет на сходняк в Ростов.

В тот же день Борис уехал в Муром. Рвать с прошлым – так рвать. Тем более что по воровскому закону урка, собравшийся жениться, может спокойно уйти из братства.

Его нашли и в Муроме. И снова позвали на сходняк. Потом был Владимир, и там к нему пришли. Он уехал в Рязань, устроился трактористом на ДСК, зарабатывал хорошо. Снял комнату в поселке Мирный. Кажется, все складывалось. Есть работа, деньги, стихи хорошо пишутся, а главное, любовь заполняла всю его жизнь.

Они подошли к нему, когда он через поле возвращался с работы.

– Здорово, Клещ.

– Привет.

– Разговор есть. Вон машина, поехали.

– Поехали.

На окраине Мирного его ждали четверо. Двое из них были «воры в законе» – Гора и Грек – самые авторитетные люди в уголовном мире.

– Ну что, Клещ, на сходняки не ездишь. Братьев своих сторонишься? – спросил Гора.

– Я женюсь, – ответил Борис, – закон мне это позволяет. А сдавать я никогда не стану, ссученным не был и не буду.

– Закон, – блеснул фиксами Гора, – для тебя закон – я. Я звал – ты не пришел. Мой суд короткий. Мочи его!

Борис ничего не почувствовал, только вдруг все завертелось перед глазами и стало темно. И сквозь внезапно нахлынувшую боль он услышал, как Гора сказал:

– Выживет – свободен. Наденет деревянный бушлат – туда ему и дорога.

Он выжил. Как пел Володя Высоцкий: «Врач резал вдоль и поперек…» В больнице с ним была Марина. Любовь помогла Борису подняться с больничной койки.

В 1989 году было разрешено прописывать в Москве. Он прописался на Камышинской набережной. Здесь Борис нашел наконец покой и утешение. Он начал работать шофером на телецентре. А однажды из Останкина на Мосфильм вез он веселого доброжелательного человека. Они разговорились. Оказалось, что в его машине сидел известный кинорежиссер Леонид Марягин.

– Ты был на киностудии? – спросил он Бориса.

– Нет.

– Пошли покажу.

После этой короткой экскурсии Борис Кулябин заболел кино, но продолжал писать свои песни и крутить баранку. Через несколько месяцев он собрался с духом и позвонил Марягину.

– Леонид Георгиевич, послушайте мои песни.

– Приезжай.

Лене Марягину песни понравились. Он позвонил Элеоноре Филиной, которая тогда вела радиопередачу «В нашу гавань заходили корабли».

Так песни Бориса Кулябина начали звучать в эфире. Потом он попал в телепередачу ко Льву Новоженову. Я помог Борису напечатать стихи в нескольких газетах. Потом появилась кассета с его песнями. Было несколько выступлений на разных клубных площадках.

А затем случилось самое главное: Борис Кулябин сыграл роль уголовника Клеща в фильме Марягина «Сто первый километр».

Так кончилась история вора-домушника по кличке «Клещ» и началась новая жизнь барда и киноактера Бориса Кулябина.

Вот текст одной из его последних песен:

Не разлучит меня небушко с землей,

Сколько раз я расставался сам с собой,

Убегал, мне все казалось, от себя,

Тосковал по милой девушке – любя.

И в тайгу меня «Столыпин» увозил,

Сколько ж лет я сосны с елками валил,

Сколько ж новых оцеплений прошагал,

Трудно было и противно – я молчал.

Письма ждал я от старушки и сестер,

И горел таежный жаркий тот костер,

И во снах мне снились братья и отец,

Все ж пришел поганой жизни той конец!

На свободушке, свободе я теперь!

Не ворую, друг мой милый, верь не верь,

Вижу небо и не в клетку над собой,

Так давай за это выпьем мы с тобой.

* * *

А я все равно вспоминаю белую от снега степь, и замерзшую ленту Ишима, и стены старого острога за своей спиной. И мелодию «Тюремного вальса» вспоминаю, закружившего когда-то многих друзей моей юности. Они по сей день кантуются где-то по зонам. Ну что ж, дороги мы выбираем сами.

Глава 2

Ностальгия

Золотой переулок

… А потом зажгли фонари, и неестественно желтый свет залил переулок. Он был неприятным и зыбким, казалось, что дома заразились инфекционным гепатитом. Я стоял у часовни, построенной в конце переулка, смотрел на Столешников, и он был удивительно похож на кинодекорацию.

Весенние сумерки опустились на город, переулок был пуст, только витрины дорогих бутиков сообщали о необыкновенно выгодных скидках по случаю окончания зимы. Я смотрел на черные, пустые окна домов. В них больше никто не живет. Остался здесь единственный долгожитель – Владимир Гиляровский, хитро глядящий на пустой переулок с мемориальной доски, прикрученной к стене дома № 9.

А когда-то за этими пустыми окнами жили мои беспутные друзья и хорошенькие девочки, с которыми мы крутили легкие веселые романы.

В то время Столешников переулок был одним из самых модных в Москве. Жить в нем считалось необыкновенно престижно для определенного, но многочисленного людского слоя тех лет. За любую доплату вселялась сюда трудовая-деловая столичная аристократия. Сюда стремились короли трикотажных артелей. Принцы ювелирных дел. Герцоги металлоремонта.

Столешников был не просто городской улицей, а своеобразной жизненной установкой, идеологией, если хотите.

Две комиссионки, два магазина «Меха», ювелирный, вещевая скупка, в которой царствовал Боря Могилевский, букинистический магазин, лучшая в Москве табачная лавка, ресторан «Урал» в маленькой одноименной гостинице, роскошное кафе «Красный мак» и, конечно, скупка ювелирных изделий и золота. Находилась она на Петровке, но была в створе Столешникова, поэтому и именовалась как «золотишник в Столешникове».

Во дворах было несметное количество частных и государственных мастерских: металлоремонт, реставрация фарфора, ювелирные работы, пошив кепок, скорняжные услуги.

Если бы можно было повернуть стрелки назад… Как у Стэнли Кубрика в фильме «Сияние». Помните, Джек Николсон входит в пустой бар, и он внезапно заполняется тенями прошлого…

Наверняка по переулку ровно в двенадцать прошел бы человек в ратиновом пальто с дорогим шалевым воротником, в круглой меховой шапке, ее тогда называли боярской.

Сквозь суетную толпу он солидно шел в кафе «Красный мак».

Не многие сегодня помнят это самое элегантное московское кафе. Зал его находился на двух уровнях, как когда-то в кафе «Артистическое»: задрапированные стены, красные удобные кресла, тяжелые бархатные занавеси, вытканные красными маками. Вечером на каждом столике зажигались лампочки с красивыми абажурами. Полумрак и интим. И кухня была здесь прекрасная.

Но вернемся к человеку в ратиновом пальто. Он приходил в кафе ровно к двенадцати, усаживался всегда за один и тот же столик; обслуживал его мэтр, никому не доверяя ухаживать за столь дорогим гостем.

Этого человека побаивались. Фамилия его была Мохов, звали Альберт Васильевич. И кличка у него была. В определенных кругах его звали «Темный».

Но Альберт Васильевич не был ни налетчиком, ни трикотажным дельцом. У него была престижная профессия, дававшая ему определенное положение среди московских деловых. Он был ювелиром, и очень хорошим. Работал на дому, имел официальный патент, платил положенные фининспекции деньги всегда вовремя. Но даже если бы он запоздал с оплатой, думаю, ни один фининспектор не отважился бы его беспокоить.

Мохов был темным ювелиром, выполняя неучтенную, левую, работу для «пламенных» чекистов – братьев Кобуловых, министра госбезопасности Меркулова и их грузинских коллег.

Поговаривали, что у него бывал полковник Саркисов, начальник охраны Лаврентия Берия.

Телохранитель заказывал недорогие безделушки, которыми лубянский маршал одаривал своих многочисленных любовниц. Колечки и браслеты выполнялись Моховым так элегантно и красиво, что производили впечатление очень дорогих вещей.

Разные слухи ходили по Москве о работе Альберта Васильевича. Говорили, что Амаяк и Богдан Кобуловы, генералы МГБ, соратники всесильного Берия, привозили к Мохову уникальные вещи, изъятые на обысках, но почему-то не попавшие в протоколы, и Темный переделывал их, давая камням и золоту новую жизнь.

Мохова в его кругу побаивались, старались не сближаться с ним, поэтому он заводил широкие знакомства среди московской артистической богемы.

В 1951 году, на Рижском взморье, я впервые увидел его в компании Александра Вертинского.

В 50-м году в Москве появилась весьма опасная группа разгонщиков. Как потом выяснилось, в нее входили пятеро молодых офицеров, уволенных из армии в 45-м и 46-м годах. Практически все из них прошли войну, не боялись ни крови, ни опасности. Что любопытно, все пятеро некоторое время служили в Германии и Австрии, привыкли к легким послевоенным деньгам, которые сами текли в руки на бывшей вражеской территории.

Они вернулись домой, поступили на работу и в институты, но запасы скоро кончились, а московские рестораны каждый вечер манили к себе молодых лейтенантов.

Тогда они придумали беспроигрышную схему. Они начали бомбить цеховиков и торгашей. Но делали это так, как их учили в армии. Сначала разведка. Молодые, хорошо одетые, щедрые ребята-фронтовики с хорошенькими девушками стали постоянными посетителями самого модного в ту пору ресторана «Аврора» на Петровских линиях, там нынче кабак «Будапешт».

В этом ресторане ежевечерне собирались артельщики, торгаши, деловые люди из Столешникова. Там ребята знакомились с деловыми людьми, пили с ними и выведывали их маленькие тайны. А через несколько дней в квартире подпольного дельца раздавался звонок. Входили двое или трое молодых людей, предъявляли муровские книжечки, клали на стол ордера на обыск и начинали изъятие денег и ценностей, нажитых преступным путем. Все оформлялось по всем правилам: протокол изъятия, протокол допроса. Потом перепуганному цеховику говорили, что он может переночевать дома, а утром прибыть в МУР, где на его имя будет заказан пропуск. Лейтенанты были неплохими психологами. Они точно знали, что никто добровольно в тюрьму не пойдет. Так и было: дельцы исчезали из Москвы тем же вечером.

По Столешникову поползли страшные слухи: говорили об особой бригаде, расследующей дела крупных дельцов. Многие грешили на Мохова. Его стали бояться еще больше.

Но одного не учли веселые разгонщики-лейтенанты: среди деловых была прочная прослойка агентуры МГБ. Вот к одному из негласных помощников органов они однажды и пришли с обыском. Утром директор магазина «Меха» не сбежал из города, а отправился прямехонько к оперу, у которого был на связи. Тот позвонил в МУР… Ну а дальше все пошло заведенным порядком.

Через месяц в доме № 9, на котором нынче висит мемориальная доска московскому репортеру, на третьем этаже, оперативники УМГБ задержали разгонщиков.

Взяли троих, а один, бывший лейтенант из армейской разведроты, прошедший все, что может пройти отважный человек на страшной войне, выпрыгнул из окна третьего этажа во двор и исчез в лабиринтах проходных дворов Столешникова, Петровки, улицы Москвина. Он не боялся, что его выдадут подельники. И они его не выдали.

Почти через полвека мы пришли с ним в этот двор, и он показал мне окно и провел по чудом уцелевшим дворам и подъездам-«сквознякам».

Теперь он уважаемый в стране кинематографист. Но я не буду без разрешения называть его фамилию…

А что же случилось с «темным ювелиром»? Как рассказали мне старые чекисты, он пал жертвой ведомственных интриг.

Министр госбезопасности Виктор Абакумов начал собирать компру на бериевскую бражку, и в первую очередь на развеселых кавказцев – братьев Кобуловых и генерала Гоглидзе.

Люди всесильного министра вышли на Мохова, но допросить его не успели. Он исчез: поехал по телефонному звонку неизвестного человека оценивать редкое ожерелье и больше его никто не видел. Имя этого человека всплыло через много лет.

В 1984 году в дачном поселке Малаховка были убиты и ограблены Гоглидзе Евлалия Федоровна и ее дочь Галина. Убил их вор-домушник Крекшин, впервые пошедший на мокрое дело из-за большого количества драгоценностей. Многие из них, как выяснилось позже, имели музейную ценность. Откуда у замминистра МГБ, расстрелянного по делу Берия генерал-полковника Гоглидзе такие ценности?

Вот выдержка из протокола допроса бывшего заместителя министра внутренних дел Грузии генерала Каранадзе:

«…лучшие вещи арестованных крупных людей забирались всегда Кобуловыми, женами Гоглидзе Сергея и Беришвили Константина, которые даже дрались из-за них между собой».

В 1937 году, в момент массовых репрессий, Сергей Гоглидзе был народным комиссаром внутренних дел Грузии. А как мы знаем, там всегда было много богатых людей.

Убийцу семьи Гоглидзе – Крекшина – арестовали, большую часть драгоценностей изъяли. Эксперт, работавший с ним, рассказал мне, что там было больше десяти работ «темного ювелира» Мохова.

Столешников был во времена Великого вождя народов неким олицетворением иной жизни – богатой и разгульной.

В газетах писали о невиданных рекордах хлеборобов Нечерноземья. В кинотеатрах шли фильмы о военных и трудовых подвигах. Писатели радовали нас томами «Кавалер Золотой Звезды» и «Далеко от Москвы». А Столешников жил по другим законам. С утра до вечера в нем толклись красивые элегантные женщины, да и мужчины не хуже…

Потом я уехал и не был в Союзе долгих пять лет, а когда вернулся, то сразу же увидел плоды трудов Никиты Сергеевича Хрущева. Он жестко начал бороться с культом личности и его пережитками.

Нет больше ресторана «Аврора», вместо него – «Пекин» (а позже «Будапешт»), но не гуляют там веселые артельщики, потому что Хрущев прикрыл Промкооперацию. Он лишил не цеховиков теневых денег, а нас – хороших недорогих вещей: трикотажных рубашек, модельных ботинок, спортивных товаров.

Борьба «с последствиями культа личности» началась с закрытия «Коктейль-холла». Стремительно менялись интерьеры в кафе и ресторанах. Из «Гранд-Отеля» исчезли редчайшие вазы, которые даже ЧК в былые годы не тронула.

Они выплыли в неком поселке – «Заветы Ильича», на Воробьевых горах. Видимо, туда же ушли и бронзовые, редкой красоты торшеры из кафе «Артистическое», и мебель из кафе «Красный мак».

Борьба со сталинскими излишествами обрушилась на город. Снимали с домов лепнину и фигуры, крушили дубовые бесценные панели в театрах и ресторанах, забыв о том, что сделаны они были в прошлом веке и к Сталину отношения не имели.

Москва, как огромный корабль, вплывала в новую эпоху. Конечно, пострадал и Столешников. Кафе «Красный мак» превратилось в грязную забегаловку с пластиковыми липкими столиками. Но зато напротив общественного туалета, где теперь, кстати, ресторан «У Кузьмы», открыли чудо-забегаловку с хитрым автоматом, жарившим удивительно вкусные пончики, обсыпанные сахарной пудрой. В фирменном винном магазине появились невиданные доселе разноцветные импортные бутылки вин, ликеров, коньяков.

«Оттепель»! Под этим веселым знаком начала выстраиваться наша жизнь.

Я жил рядом, на улице Москвина, поэтому обедал частенько в ресторане «Урал», который обошли все социальные новшества. В нем по-прежнему было вкусно и дешево.

Забавная история произошла там со мной зимой 54-го года.

Ко мне зашли два моих товарища. Они были братьями, и, несмотря на разницу в возрасте в два года, имели удивительное сходство. Мы выпили дома, а потом решили, по нашим скромным деньгам, посидеть в «Урале». Там меня знали, поэтому соорудили к водке дешевую, но обильную закуску, и мы начали наш неспешный разговор. Но вдруг я заметил, что зал опустел, а столики вокруг нас заняли люди с до боли знакомым выражением лица.

Мы собирались выпить по третьей, как в лицо нам направили стволы.

– Не дергайтесь! Руки на стол!

Мы выполнили требование. На нас надели наручники, затолкали в машину и привезли в «полтинник» – легендарное 50-е отделение милиции, находящееся на Пушкинской улице, чуть наискосок от Столешникова.

Надо сказать, что в это самое время в Москве появился опасный убийца по кличке «Мосгаз». Он звонил в дверь, представлялся слесарем Мосгаза, проникал в квартиру и топором убивал хозяев. Не щадил ни детей, ни стариков. Несколько месяцев Москва была на осадном положении. Милицию лихорадило, тем более что Хрущев держал дело под неусыпным контролем и ежедневно материл начальника московской милиции.

Когда нас везли в машине, я внезапно отчетливо представил разыскную фотографию преступника, сделанную по фотороботу, которая лежала у меня на работе: узкое лицо, удлиненный нос, тонкие губы, твердый подбородок. И тут я понял, что мои дружки, братья Миша и Саша, чудовищно похожи на фоторобот злодея.

Но так думал не один я, поэтому нас рассадили по разным комнатам и начали допрашивать. Как я понял, у оперов из «полтинника» сложилась железная версия: двое убийц, работают в разных районах, а я или наводчик, или организатор банды.

Допрашивали нас часа два, за это время успели выяснить, что мои друзья – весьма уважаемые люди: один – крупный старатель, второй – известный скульптор. Меня они сами прекрасно знали.

Когда нас истомили допросами, в комнату влетел запыхавшийся опер из МУРа.

– Выкиньте тот фоторобот. – Далее он сказал, куда его нужно выкинуть. – Вот фотография мочилы. Фамилия его Ионесян. Он актер.

На фотографии Ионесян сидел, как положено актеру, в неестественно завлекательной позе, был красив сладковато, не по-мужски. Ничего общего с фотороботом у него не было. Инцидент был исчерпан, и мы вместе с операми пошли в «Урал», где и выпили за то, чтобы не быть похожими на фоторобот.

Теперь, когда по телевизору показывают фотороботы преступников, я всегда вспоминаю эту старую историю.

Несколько лет назад мой приятель привез из Америки видеокассету.

– Посмотри, увидишь много знакомых.

Сначала на экране телевизора – знак фирмы, создавшей это эпохальное полотно, он парил над панорамой Нью-Йорка. Потом камера стала стремительно спускаться и из переплетений улиц и хаоса домов точно выбрала элегантный особняк с колоннами, смахивающий на Белый дом.

А в доме том играли свадьбу. И я увидел знакомые лица. Раньше их всегда можно было увидеть в хороших ресторанах, домах творчества, на премьерах в Доме кино.

Целая галерея знакомых лиц. Не подумайте ничего дурного: это были не грабители. Это была все та же «трудовая-деловая интеллигенция». Хозяева часовых мастерских, руководители металлоремонта, пионеры палаточной торговли. Это был особый мир Москвы, со своими нравами, понятиями чести, привязанностями и, естественно, героями.

Теперь этого мира нет. Поэтому нельзя починить хорошие часы, быстро сделать ключи, которые бы открывали двери, сшить красивую кепку.

Но, кроме всего прочего, мир этот был невероятно интересен для человека, пытающегося разобраться в проблемах криминальной Москвы. В маленькие кабинеты заведующих мастерскими и директоров ателье стекалась потрясающая информация, которая процентов на восемьдесят оказывалась точной. Я уже сказал, что в этом мире были свои герои, но был и свой бог: камень, булыжник, розочка – драгоценные камни.

Однажды я зашел к своему приятелю Ефиму сделать запасные ключи. В его шестиметровой комнатке, гордо именуемой кабинетом, сидел вполне респектабельный человек в модном кожаном пиджаке. На столе лежали свежие калачи, открытая банка черной икры и, конечно, стояла хорошая бутылка.

– Знакомься, – сказал Ефим с гордостью, – твой коллега, Юра Брохин, сценарист, его фильм в Швейцарии приз получил.

Так я познакомился с этим странным человеком. И сколько я его знал, он не переставал удивлять меня. Прежде всего – своими связями. В круг его знакомых входили и крупные дельцы, и богатые (подчеркиваю это определение), процветающие деятели культуры, важные чиновники из Моссовета, ЦК, жены и дети членов Политбюро и сама Галина Леонидовна Брежнева.

Очень долго я не мог связать этих сановных людей с директорами (в штатном расписании они именовались мастерами) мелких ремонтных и пошивочных мастерских. Только потом я понял, что все эти скромные службы быта являлись местами, куда по неведомым каналам поступали драгоценные камни и валюта. А мой знакомый сценарист Юра оказался одним из крупнейших посредников между скромными лавочками в Столешниковом и роскошными домами, где проживала наша знать.

Как-то Юра Брохин, сильно выпив, что бывало с ним крайне редко, сказал мне:

– Вот когда напишу книжку, так это будут не ваши детективы. Я всех этих Брежневых, Гришиных, Мазуровых наизнанку выверну.

Сказал, сразу отрезвел, испугавшись. После этого разговора мы больше не виделись.

Я мельком разглядел его в аэропорту: он улетал в Израиль.

Много позже я узнал, что Юра, помимо всего прочего, был заметной фигурой в днепропетровской и харьковской блатной тусовке. А как-то меня встретил на улице товарищ, прилетевший из Нью-Йорка. Мы поговорили о том, как красиво загнивают наши идеологические враги, и распрощались.

– Слушай, – крикнул он мне в спину, – твоего знакомого там застрелили!

– Кого?

– Да сценариста Юру Брохина.

– За что?

– Не знаю, но любопытно другое: у него на столе лежал кейс, в нем было пятьдесят тысяч долларов, так их не взяли.

Обычная улица Оушн-Парквей в Бруклине. Она с виду не отличается от тысяч других в Нью-Йорке. Но на тротуарах русская речь перемешана с украинской мовой, а английский – с идиш. На лавочке, в нескольких шагах от подъезда, сидят женщины в пестрых халатах и тапочках. Ну совсем как в Одессе.

В этом доме на площадке пятого этажа был убит бывший ленинградский вор в законе Евсей Агрон. Много лет назад в Ленинграде, в ресторане гостиницы «Европейская», мой товарищ из ЛУРа показал мне маленького лысоватого человека в голубом териленовом костюме и сказал:

– Вот и твой будущий герой пришел.

– Кто это?

– Большая сволочь, Евсей Агрон, вор, мошенник и бомбардир. Хочешь покажу его дело?

– Конечно.

Но как-то не до лысого уголовника мне тогда было: я работал со страшным материалом – преступностью в блокадном Ленинграде. По сравнению с тем ужасом человек в голубом костюме казался просто мелкой уголовной шпаной.

А через двадцать лет я стоял у дома, где когда-то жил бруклинский мафиозо, наводивший безумный страх на лавочников-эмигрантов из Советского Союза. Но не Агрон интересовал меня: в этом же доме убили и Брохина.

Знакомые в Нью-Йорке рассказали мне, что Юра Брохин издал здесь книгу под названием «Сека», о каталах. Надо сказать, что сочинение это даже пользовалось некоторым успехом среди бывших советских граждан.

Ночью на Брайтон-Бич мы сидели в ресторане «Одесса» со старинным знакомцем по Москве, королем металлоремонта Ефимом, и он рассказывал мне о делах сценариста Брохина.

На следующий день я поехал на 47-ю улицу. Один ее квартал, между 5-й и 6-й авеню, знают ювелиры всего мира. Сюда поставляются драгоценные камни из ЮАР и Малайзии, из Гонконга и Амстердама. Эту улицу считают самой богатой в Нью-Йорке. Как мне сказали, ежегодный ее оборот составляет четыре миллиарда долларов.

Именно здесь лихие ребята с Брайтон-Бич открыли свое ювелирное дело. Почему здесь? Да потому, что один адрес магазина внушал почтение профессиональным ювелирам. Правда, брайтонские ребята не покупали камни у своих коллег из Амстердама. Камни и украшения им приносили в условленное место. Это были золотые изделия и бриллианты, которые беззастенчиво похищали эмигранты-служащие ювелирной компании «Жордине». За несколько лет жители Брайтон-Бич обокрали компанию на 54 (!) миллиона долларов. Кроме того, сюда сбрасывали награбленное ловкие одесские, московские, ленинградские налетчики. И тогда появился Брохин. В Америку часто приезжала его московская клиентура. Все те же чиновники и «члены семей». Им-то и устраивал бывший сценарист камни и украшения по цене ниже рыночной.

Той ночью Ефим сказал мне:

– Ты знаешь, Юра работал над книгой про наше высокопоставленное жулье. В ней он хотел рассказать о делах Гали Брежневой и других. Думаю, его убрал КГБ.

Конечно, на КГБ нынче модно валить все. В полиции люди, специально занимающиеся русской преступностью, сказали, что наверняка убийцу нанял Агрон. Но тогда меня не очень интересовало старое дело об убийстве Юрия Брохина. Меня интересовал след: нить, связывающая маленькие лавочки в Столешниковом, на Сретенке, на Покровке с домами, которые тогда именовались режимными.

Разлетелись по всему свету деловые люди из Столешникова переулка, а тут и перестройка подоспела. На каждом углу можно купить так искомую в те годы валюту, а золото и драгоценности незаконно, но совершенно спокойно вывозят тоннами на Запад. Документы подписывают вице-премьеры правительства.

Опустел Столешников. Разрушен его лукавый и веселый мирок.

А то, что построили на обломках, мы наблюдаем уже больше двадцати лет.

Страшные сказки Старого Арбата

Весна. Солнце. Арбат. Здоровенная вывеска – практически по всему фасаду: «Мир новых русских». Я не пошел в этот магазин. Зачем? Я никогда не принадлежал к этому «элитарному» слою. А главное – не хочу.

Итак, Арбат.

Конец апреля. Ощущение нереальности и буффонады, как на эскизах Сомова. Московский Монмартр из Арбата не получился. Поначалу набежали туда лохматые художники, украсили подоконники и стены домов работами, выкопанными из загашников мастерских, заиграли у театра Вахтангова веселые московские джазмены, запели доморощенные барды, а фотографы-пушкари готовы были сфотографировать вас с грустным медведем или обезьянкой с глазами мученика.

На этой улице можно было купить и продать все: Звезду Героя и орден Ленина, Георгиевский крест и немецкую медаль, генеральскую форму и куртку десантника. А в арках начали крушить лохов наперсточники, в переулках на скамеечках расположились солидные игроки в железку.

Монмартра не получилось. Просто появилась в Москве свободная зона типа махновского Гуляйполя на Украине во время Гражданской войны.

Но за всей видимой отвязанностью и анархией существовал твердый порядок. Улица и примыкающие к ней переулки были разделена на три сферы влияния. От «Праги» до дома № 12 территорию контролировали чеченцы, до театра Вахтангова – борцы, а дальше были охотничьи угодья солнцевских.

Такса была стандартная: четыреста баксов в месяц со стола или подоконника.

Каждого пятого числа появлялся сборщик податей и вежливо получал «зеленого друга» с художников и торговцев.

Видимо, бойцам их криминальные авторитеты приказали на этой культурной территории вести себя крайне интеллигентно, поэтому, если человек не мог в назначенное время отдать всю сумму, на него не наезжали и не «включали счетчик», просто объясняли, куда позже принести остаток долга.

Я тогда довольно часто бывал на Арбате, ходил среди художников, разыскивая акварели с видами старой Москвы. Это нынче наши уличные живописцы рисуют одни церкви, а тогда можно было найти весьма интересные работы. На Арбате торговали своими картинами несколько ребят, удивительно нежно и трогательно писавших старые московские переулки, осенние бульвары, загадочные проходные дворы. Цены у них были вполне приемлемые, и я купил несколько видов милых мне городских уголков.

Однажды я подошел к своему знакомому художнику Алику и не узнал его. Лицо его больше напоминало вчерашнюю пиццу.

– Что с вами?

И Алик нарисовал мне леденящую душу картину.

Два дня назад, пятого числа, к нему подошел новый сборщик солнцевских. Алик дал сто пятьдесят долларов и сказал, что остальные передаст, как и было раньше, через несколько дней «смотрящему».

Сборщик был молод и крепок. Видимо, из бывших боксеров. Он затащил художника в подворотню и отработал, как грушу в тренировочном зале. Уходя, он объявил, что «ставит его на счетчик».

Надо сказать, что в основном арбатские живописцы весом и статью разительно отличались от субтильного Алика, да и характер у них был весьма крутоватый. Они отправились к «смотрящему».

Тот понял, что дело плохо: народный бунт всегда страшен. Солнцевский посол сказал, что завтра же уладит это дело и никакого беспредела на своей территории не допустит.

В двенадцать, когда почти все художники были в сборе, в пешеходную зону въехал роскошный «ауди». Из машины вылез сам бригадир. Он выволок из нее беспределыцика, прилюдно избил его и заставил извиниться перед Аликом.

После этого бригадир объяснил художникам, что парень до этого работал в другом районе, по палаткам, а там нравы – «упаси, бог», и пообещал, что больше никаких эксцессов не будет.

Кстати, так и случилось, и многие художники, перешедшие после разгона арбатской торговли в 1994 году на Крымскую набережную, с тоской вспоминают прежние порядки.

Нет, не получилось из Арбата российского Монмартра. Он стал прибежищем залетных катал, наркоманов и карманников.

Но было и другое. На моей памяти в Москве было четыре деловых района: Столешников переулок, промышлявший золотом и камнями; Сретенка и близлежащие переулки – прибежище скорняков и меховщиков; Кузнецкий мост – марки и книжные раритеты; Арбат – подпольный центр столичного антиквариата.

Улица была многолетним местом встреч крупных антикварных дельцов. После смерти Сталина, когда ресторан «Прага» вновь стал местом «общественного питания» (до этого там находился оперативный штаб охраны сталинской трассы), антикварные короли собирались в элегантном кафе «Прага» на первом этаже. Потом, в 62-м году, открыли кафе «Московское», и они переместились туда.

Сегодня очень много говорят о коррупции и срастании криминала с властью, а произошло это очень давно, как только красный комиссар, закованный в кожу, начал обживаться в Москве. Жених он был выгодный по тем несладким временам, поэтому от московских барышень отбою не было. И тогда комиссар снимал кожу и шил костюм у Лукова или Альтшуллера: были в те далекие годы нэпа известные московские портные. Ну а дальше начиналось падение в мелкобуржуазную трясину.

Квартира, мебель, ковры, картины на стены, вазы Грачева и Фаберже – так сковывалась тонкая, но необыкновенно прочная цепочка, соединяющая номенклатурные квартиры с антикварами, меховщиками, золотишниками.

В те годы именно Арбат определял стоимость живописи, скульптур, работ известных ювелиров. Надо сказать, что и сегодня он диктует цены и определяет спрос.

Не надо думать, что это честное и красивое занятие. За многими прекрасными вещами тянется такой кровавый след, что может перевесить любую бандитскую разборку.

На несостоявшемся Монмартре стали возникать антикварные лавки. Но солидного покупателя не было. Да и кто пойдет приобретать редкую вещь на улицу, ставшую зоной беспредела! Уж на какие кнопки нажали короли антиквариата – я не знаю, но 19 апреля 1994 года появилось историческое постановление «О запрете торговли на улице Арбат».

Прочитав сей документ, начальник 5-го отделения милиции почувствовал прилив радостной энергии и за три дня очистил улицу от художников, мелких торговцев и иного антиобщественного элемента.

Надо сказать, что мудрое это постановление не отвадило всевозможных разбойников от столь привлекательной улицы.

Сегодня на Арбате и в его переулках отремонтированы многие старые дома, из которых выселили коренных жителей этого славного московского места и выстроены новые хоромы для нынешних чиновников и нуворишей. А совсем недавно район поражал необыкновенным количеством пустых домов. В них селились бомжи, московские хиппи и наркоманы. Ходить поздним вечером по Кривоарбатскому, Афанасьевским, Власьевским переулкам было небезопасно.

Я уже упоминал грустного медведя – собственность фотографа-пушкаря. Исчез фотограф, исчез медведь, обожавший булочки и конфеты…

Как-то я шел довольно поздно из нового ВТО домой. Фонари в переулке горели через один. Дома пугающе смотрели выбитыми окнами. Скажу сразу: у меня не было никакого настроения встречаться с милыми московскими хиппи или наркоманами. Проходя мимо арки дома № 4 по Кривоарбатскому, я услышал странный рык, обернулся и глазам не поверил: на меня из темноты арки надвигался здоровенный медведь. Описывать свое состояние я не буду – как-то неудобно. Скажу одно: годами наработанный имидж решительного человека практически испарился. Но медведь не собирался бросаться на меня. Он рычал и приплясывал на месте.

– Не бойся, старичок! – услышал я знакомый голос, и в арке появились мои знакомые художники Алик и Боря. – Не бойся, это же Леша.

Леша – тот самый медвежонок, который вместе с фотографом честно зарабатывал деньги. Борис подошел к Леше. Тот встал на задние лапы и, как кот, потерся о его плечо.

– Откуда он у вас?

– Да, Фима, гад, – сказал Алик, – когда его с Арбата поперли, решил его усыпить, а мы выкупили, договорились с ЖЭКом, теперь кантуется в пустой квартире вместе с нами. А вечерами мы его на прогулку выводим.

Через год я встретил Алика на Крымском валу, и он рассказал мне, что мастерскую в Кривоарбатском у них отобрали, дом начали ремонтировать и Лешу купил за большие деньги «новый русский», и теперь медведь вроде охраняет его дачу.

Мы привыкли отождествлять Арбат с песнями Булата Окуджавы, с милыми зелеными дворами, гитарами, радиолами, Леньками Королевыми.

Теперь этого района нет. И уже никогда не будет. Мои друзья, а их было много, жившие на Арбате, разъехались по разросшейся Москве. Кто попроворнее – сумел уцепиться в центре, остальные осваивают новые районы, сплошь набитые «лимитой».

Нет того Арбата, нет кинотеатра «Юный зритель», куда мы бегали в десятый раз смотреть «Остров сокровищ» или «Джульбарс».

Нет тихих букинистических магазинов, где часами можно было копаться в старых журналах. Исчез старый кинотеатр «Наука и техника». В нем на дневных и вечерних сеансах показывали фильмы о научных подвигах Лысенко или академика Лепешинской, а последний сеанс иногда отдавался под безыдейные фильмы, на титрах которых было написано: «Этот фильм взят в качестве трофея частями Красной армии».

Но что это были за фильмы! «Восстание в пустыне», «Индийская гробница», «Воздушные акробаты», «Артисты цирка», «Путешествие будет опасным», «Судьба солдата в Америке».

С раннего утра выстраивалась огромная очередь страждущих, чтобы достать билеты. Мы бы занимали очередь и ночью, но это было нереально.

С двадцати трех часов Арбат был фактически закрыт. Точно в это время на улицу выходили люди, которых мы звали «топтунами». Одеты они были одинаково, в зависимости от сезона: летом, несмотря на жару, – в синих бостоновых костюмах, осенью и весной – в серых коверкотовых кепках и таких же плащах, зимой – в черных пальто с каракулевыми воротниками и таких же шапках.

Становились они вдоль всего Арбата, на «расстоянии визуального контакта и голосовой связи». Так было предусмотрено инструкцией начальника охраны правительства генерала Власика.

Тогда я не знал, что верхние этажи и чердаки домов занимали снайперы и пулеметчики.

Арбат был одним из участков дороги сталинского кортежа на ближнюю дачу.

У замечательного поэта Бориса Слуцкого есть даже стихи об этом. Я цитирую их по памяти, поэтому прошу простить, если ошибусь, но главное в них – суть.

Бог ехал в пяти машинах,

Было серо и рано,

В своих пальтишках мышиных

От страха тряслась охрана.

С перепуганной охраной вождя мне пришлось столкнуться при обстоятельствах вполне экстремальных.

В те годы джаз в стране был запрещен. Люди в ресторанах танцевали под бодрые песни наших композиторов.

Была одна отдушина – так называемые «ночники», их устраивали в заштатных клубах, солидном Доме ученых и Доме журналиста. Вот туда-то наша компания и бегала. Там играл известный ударник Боря Матвеев, король саксофона Леня Геллер, чудесные аккордеонисты и трубачи.

«Ночники» заканчивались соответственно названию, а потом я провожал свою девушку Марину в ее Николопесковский переулок. Мы шли по Арбату сквозь строй топтунов, которые провожали нас бдительным взглядом.

«Ночники» в Доме журналиста одно время устраивались регулярно по субботам. Бойцы «девятки» к нам привыкли, и некоторые даже одобрительно подмигивали нам.

Однажды, под Новый, 1952-й год, я провожал Марину, крутила поземка, ветер нес в спину колючий снег. Было четыре утра. До заветного переулка оставалось совсем немного. Внезапно из-под арки выскочили несколько здоровых парней, скрутили нас и затолкнули в подъезд дома. Я даже среагировать не успел.

– МГБ. Не дергайся.

В подъезде стоял, прислонившись к стене, полковник в форме Министерства государственной безопасности и несколько офицеров со странными автоматами.

Потом, в училище, я узнал, что это английские «стэны».

Мы стояли минут десять. На улице проревели автомобильные моторы.

– Ну, – полковник облегченно вздохнул, – вы что шляетесь по ночам?

– Гуляем.

– Не гулять надо, а к зимней сессии готовиться, товарищи студенты. Идите и забудьте о нашей случайной встрече.

После проезда кортежа вождя топтуны весело отправились в нынешний ресторан «Прага», который был тогда их штабом и столовой.

Днем на Арбате ничто не напоминало об опасной ночной работе рыцарей щита и меча. По улице ходил «солидняк». Коллекционеры и антиквары. Украшение московской «трудовой-деловой» интеллигенции слеталось в знаменитую антикварную комиссионку.

Это было самое известное место в Москве. Начало ее славе положили, безусловно, репрессии 30-40-х годов. Сюда отдавало ФПУ НКВД картины и предметы антиквариата, изъятые при обысках и арестах.

Но наиболее солидные поступления пришли в голодные военные годы. Московские старожилы несли сюда семейные реликвии и подлинники известных мастеров.

Покупать все это могли только те, кто получал правительственные пайки, и спекулянты с московского черного рынка.

Потом был знаменитый 47-й год, год девальвации денег, и, как мне рассказывали, магазин почти опустел.

Ну а потом магазин заполнился хорошими работами.

Мне довелось бывать в домах собирателей картин – не коллекционеров, а именно собирателей, то есть тех людей, которые не продают и не обменивают приобретенные картины.

В квартире известного оперного певца я увидел поразительной красоты портрет работы Брюллова, нестеровского «Отрока», необыкновенные парижские работы Коровина. Большинство этих картин он прибрел в магазине на Арбате. Кстати, после смерти он завещал свое прекрасное собрание Третьяковской галерее, и там нынче экспонируются эти работы.

В 50-е годы Москва начала богатеть. Вовсю расцвел теневой бизнес. Деляги и торгаши начали вкладывать деньги в искусство. Но картины интересовали их в меньшей степени. Им всем хотелось приобрести нечто более реальное: золотые и серебряные изделия Фаберже. А если есть спрос, то есть и предложение.

Мне рассказали оперативники, что человек по фамилии Рывкун в голодные блокадные ленинградские дни выменял на хлеб и сало невесть как попавшие к одному коллекционеру клейма Фаберже. Долго он не мог найти им применение, а потом разыскал несколько талантливых художников, и они начали делать собственного Фаберже.

Продукция расходилась, как горячие пирожки в голодный год. Особенно велик был спрос в Грузии и Азербайджане. Мастера работали прекрасно, определить подлинность работы могли только многоопытные искусствоведы.

Понемногу фирма Рывкуна начала сдавать свою продукцию в знаменитый магазин на Арбате. Вот там-то и были классные эксперты, но, видимо, их просто взяли в долю.

Дело кончилось трагически. Со слов одного из крупных чинов КГБ я узнал следующее.

ЦК КПСС готовил подарок какому-то иностранному гостю, видимо, как я понял по намекам, самому Арманду Хаммеру. Управление делами выделило средства, и на Арбате приобрели не очень дорогую, но вполне пристойную вазу работы Фаберже.

Подарок вручили. Гость благополучно отбыл «за бугор», а через некоторое время до главы партии докатились слухи, что ваза-то хоть и красивая, но – фуфель.

Такое простить было невозможно. В комиссионку нагрянула совместная бригада КГБ и ОБХСС, работали быстро и споро. Посадили всех, кого могли. Но монарший гнев не утихал. Хрущев приказал стереть с лица земли воровскую малину. Приказ выполнили точно и в срок. Старинный особняк размолотили клин-бабой. Улица стала похожа на челюсть с выбитым зубом. Лет двадцать мы ходили мимо этих печальных развалин…

Но давайте вернемся на сегодняшний Арбат.

Сначала мне хочется вспомнить Мюнхен, русский антикварный магазин, недалеко от Ратушной площади.

Мы сидели с хозяином, давним моим московским знакомым, и пили кофе. В кабинет осторожно протиснулся дорогой соотечественник с большим кейсом.

– Русским серебром интересуетесь?

– Конечно. А что у вас?

– Фаберже, – гордо сказал визитер.

– Не надо, – резко ответил мой приятель.

Когда владелец серебра ушел, мой товарищ разъяснил эту пикантную ситуацию.

– Ты понимаешь, есть канал из России, по которому гонят сюда туфтового Фаберже. Главное, работы-то отличные; продавали бы просто как новодел, был бы отличный спрос и деньги неплохие получили бы. Нет, им обязательно Фаберже нужен. У вас весь Арбат этим завален.

Откровенно говоря, ничего подобного я в арбатских магазинах не видел.

Замечательные ребята из спецотдела милиции, работающие на этой территории по антиквариату, рассказали мне, что по сей день, как и раньше, сюда стекаются краденые ценности. Совсем недавно они провели остроумную оперативную комбинацию и задержали людей, ограбивших Петербургский артиллерийский музей. Они привезли на продажу в столицу драгоценные доспехи и драгоценный старинный меч. В маленьком кафе, рядом с культурным центром независимой Украины, я сижу с человеком, который знает практически все об антиквариате.

– Сюда приходит много хороших вещей, но, как ты понимаешь, не все оседает в магазинах. Здесь работает целая бригада бойцов, а во главе стоит один грузинский авторитет. Он сейчас живет в Париже.

– Фамилию можешь назвать?

– Нет.

– Кличку?

– Тоже нет. Да и тебе не советую глубоко влезать в это дело. Понимаешь почему?

Я понял, и мы, допив кофе, пошли пройтись по залитому солнцем Арбату.

Он разительно не похож на улицу моей юности. Но это же не главное. Мимо нас проходят компании совсем молодых ребят, они заходят в летние кафе, заказывают пиво. Им хорошо и весело в этот солнечный день. Они не видели топтунов, не знают о том, что здесь пролегал путь сталинского кортежа. Им хорошо на этой улице, потому что она – их данность.

У японцев есть отличная пословица: «Прошлого уже нет, а будущего может не быть, надо жить сегодняшним».

Тверской бульвар

У каждой власти свое понимание прекрасного. При Великом вожде всех народов в Москве меняли памятники.

Мудрого, грустного Гоголя, сидящего в кресле, работы знаменитого скульптора Андреева, заменили на подтянутого, похожего на маршала писателя, жизнеутверждающе глядящего в перспективы московских улиц.

Сходство с военачальником Николаю Васильевичу придал его творец – академик Академии художеств Николай Томский, специализировавшийся на скульптурных портретах крупных военных.

Одно время карающая рука советского изобразительного искусства занеслась над опекушинским Пушкиным. Товарищу Жданову не понравилось минорное настроение великого поэта. Слишком грустно глядел он на творения рук наших веселых современников.

Много лет спустя замечательный историк Иван Алексеевич Свирин показал мне несколько рисунков проекта памятника Пушкину – ничего более чудовищного я в своей жизни не видел.

Но умер Жданов, и «дело Пушкина А.С.» в ЦК ВКП(б), видимо, закрыли, а замечательный памятник работы Александра Михайловича Опекушина временно оставили в покое.

Он стоял, открывая Тверской бульвар. Похоже, в генах москвичей был заложен импульс, заставлявший их назначать свидания у этого памятника. Начиная с двенадцати часов дня до позднего вечера у памятника толпились мученики свиданий.

Площадь перед Пушкиным была не очень большой, поэтому «часовые любви» стояли частенько практически плечом к плечу.

Но радетели новой социалистической культуры не оставляли великого поэта в покое.

Как сейчас помню, я встретился со своей барышней Леной у знаменитого памятника, потом она заболела гриппом, и только через неделю мы вновь договорились о свидании на старом месте. Пришли – а памятника нет: переехал он на другую сторону улицы Горького. И сразу осиротел Тверской бульвар.

Московский острослов, поэт Михаил Светлов, дал свое объяснение этому масштабному акту.

На доме на углу улицы Горького и Тверского бульвара поставили фигуру советской балерины.

– Вы знаете, – говорил Светлов, – почему Пушкин стоит с опущенной головой? Не хочет заглядывать под юбку комсомолке, стоящей на крыше дома. Правительство пожалело его и перенесло на другую сторону.

Это случилось в 1950 году.

Тверской бульвар, смирившись с расставанием, продолжал жить, как и прежде, радуясь, что ему пока оставили памятник Тимирязеву.

Перенос памятника великому поэту не повлиял на прекрасную привычку московского бомонда гулять по самому зеленому бульвару.

В городе тогда, надо сказать, военных было больше, чем сегодня, но начиная с 1947 года они старательно обходили Тверской бульвар. Все дело в том, что легендарный конник Гражданской войны генерал-полковник Ока Иванович Городовиков в том далеком году вышел в отставку и катастрофически скучал. После завтрака он выходил на бульвар и в сопровождении несчастного адъютанта, которого за ним закрепили на всю оставшуюся жизнь, совершал пешую прогулку.

Я очень хорошо помню его. Невысокого роста, в длинной зеленой бекеше с каракулевым воротником и золотыми генеральскими погонами, он шел чуть враскорячку, с особым кавалерийским шиком, отсчитывая каждый шаг звоном шпор. На голове лихо сидела папаха.

Генерал зорко поглядывал по сторонам, выискивая глазами несчастных солдат или курсантов. Впрочем, офицерам тоже доставалось от него.

Заметив жертву, генерал подзывал ее к себе. Особенно он любил разбираться с учащимися военных спецшкол и заставлял их несколько раз проходить мимо себя строевым шагом.

Услышав зычный голос лихого конника, со всех концов бульвара сбегались посмотреть на это зрелище гуляющие: редкое развлечение, прямо как смена караула у Мавзолея.

Я обратил внимание на то, что многие московские места были какими-то незримыми нитями тесно связаны с политическими преобразованиями, происходившими в стране.

После смерти Сталина Тверской бульвар немедленно освободился от ночных сторожей. Раньше вместе с темнотой на аллеях появлялась группа одинаково одетых молодых людей, которые не особенно скрывали свою принадлежность к мощному братству МГБ. Любимым их занятием было пугать влюбленных, расположившихся на лавочках.

Только ты начинаешь целоваться с любимой девушкой, как за спиной раздавалось деликатное покашливание и веселый голос спрашивал:

– Гражданин, прикурить не найдется?

Но их присутствие напрочь исключало любые криминальные действия на Тверском бульваре. Он заслуженно приобрел в Москве славу самого спокойного места, и сюда сбегались парочки со всего центра. Они объяснялись в любви, не зная, что их счастье охраняет сама государственная безопасность.

Что делали топтуны на воспетом Есениным бульваре? Все оказалось просто: Тверской бульвар был трассой, по которой сам Лаврентий Павлович Берия возвращался в свой особняк на улице Качалова.

Приход к власти Никиты Хрущева с его командой, вполне естественно, послужил началом грандиозной чистки правительственного аппарата. Чиновников выгоняли со службы безжалостно и быстро. И если при Брежневе опальным «вождям» оставляли квартиры, а иногда и казенные дачи, то Никита Сергеевич карал сурово и беспощадно.

Бывшую номенклатуру выселяли из элитных – по тем временам – квартир, и они бежали в Моссовет за ордерами на новую жилплощадь.

Но начальник, хоть и бывший – все же начальник. Поэтому новые квартиры им предоставлялись в тихом центре, то есть в районе Бронных, Тверского бульвара и многочисленных переулков Никитских ворот.

Это место вообще стало в Москве заповедным. Со временем здесь начнут беспощадно рушить прекрасные особняки и доходные дома и на их месте возводить кирпичные безликие жилища новых государственных чиновников высокого ранга. Но в те годы Тверской бульвар был местом прогулок представителей поверженной власти.

После того как улицы города перестали именоваться чьими-то трассами и Тверскому бульвару вернули его прежнее предназначение, летом он превращался в мужской клуб.

Начиная часов с двенадцати сюда сбегались все пенсионеры. Это, кстати, тоже заслуга постсталинских преобразований, потому что тогда не существовало пенсионного возраста и на пенсию уходили или инвалиды, или глубокие старики.

Итак, пенсионеры занимали лавочки и бульвар превращался в «игорный дом». Гремели кости домино. Зычные выкрики: «Рыба!» заставляли вздрагивать мирных прохожих. Рядом лихие старички с руками, синими от татуировок, «шпилили» в картишки.

Самые солидные располагались в тихой части бульвара – это было место шахматистов.

А по аллеям степенно гуляли «бывшие». У них сохранились еще пальто и костюмы, пошитые в спецателье, по ним, словно по погонам, они точно определяли, на каком номенклатурном уровне состоял в свое время изгнанник из рая закрытых продуктовых распределителей.

Они не играли с населением, они совершали свой променад, обсуждали новую власть и ждали. Среди них было много узнаваемых людей, чьи портреты в свое время печатались в газетах и журналах, мелькали в кадрах кинохроники.

Телевидение в те годы практически не влияло на умы электората. Обладатели телеприемников КВН-49 и их соседи смотрели на голубом экране в основном фильмы и спектакли.

Солидные люди, погуляв немного, направлялись к славному кафе, стремительно построенному в конце бульвара, неподалеку от памятника Тимирязеву. Здесь они пили кофе, ели мороженое и матерно ругали Никиту Хрущева за неправильную экономическую политику, особенно за освоение целины. Как ни странно, бывшие номенклатурщики оказались правы: целина не накормила страну, она даже не оправдала тех денег, которые вложили в подъем сельского хозяйства будущего независимого Казахстана.

Я достаточно долго проработал в Целинном крае и сам видел, как в нечеловеческих условиях молодые ребята, приехавшие со всей страны по комсомольским путевкам, добивались рекордных урожаев и как большая часть его гибла, поскольку старые маломощные элеваторы не справлялись с таким количеством зерна.

Но местные и московские партийные лидеры докладывали «дорогому Никите Сергеевичу» (так в те годы назывался документальный фильм) о рекордных урожаях, и он был счастлив. Все, кто пытался рассказать правду о великой аграрной «панаме», немедленно становились врагами развитого социализма. Даже я получил достаточно жестокий урок.

Так уж исторически сложилось, что Тверской бульвар выводил нас, словно знаменитого витязя на картине Васнецова, к камню: «Налево пойдешь… Направо пойдешь…»

Правда, ничем страшным этот перекресток не угрожал. Наоборот, именно отсюда можно было попасть «в пучину чувственных удовольствий», как любит говорить мой друг кинодраматург Володя Акимов.

Пойдешь налево – попадешь в потрясающую шашлычную, пойдешь направо – попадешь в замечательный ресторан ЦДЛ, а если прямо пойдешь – в роскошную пивную Дома журналиста.

Мы назначали встречи в кафе на Тверском. Летом сидели за столиками прямо под деревьями (ну чем не Париж?!), а зимой – в небольшом чистеньком зале.

Буфетчица Наташа выдала мне страшный секрет – Московский трест ресторанов открыл эту точку по просьбе разжалованных номенклатурщиков, поэтому здесь всегда хорошие закуски, кофе, мороженое и, конечно, коньяки и вина. Слух об этом славном и тихом местечке медленно расползался по окраинным улицам, и сюда начали забегать разные центровые люди.

Несколько раз я столкнулся там со своим старинным знакомым Ильей Гальпериным. Я познакомился с ним, когда он заведовал маленьким магазинчиком, торговавшим всевозможной галантереей в проезде Художественного театра. Илья тогда был королем дефицита. Все дело в том, что страна, усиленно строившая социализм, не обращала внимания ни на какие бытовые мелочи. И вдруг в городе появилось достижение просвещенной Европы – мужские носки на резинках, которые носят нынче все, и венгерские полуботинки на пряжках.

Столичные пижоны находились в крайнем возбуждении. Вот тогда-то мой сосед, знаменитый московский вор Леня Золотой, отвел меня к Илье Гальперину, и я стал счастливым обладателем нескольких пар вожделенных чехословацких носков.

С той поры у нас с Ильей сложились вполне добрые отношения, мы часто виделись в ресторане «Аврора», в танцзале гостиницы «Москва».

А однажды в «Савое» мы отбили его от разгулявшейся компании каких-то татуированных мужичков, желавших прямо из кабака похитить его очаровательную жену Валю.

Потом у меня, как пишут военные журналисты, начались суровые армейские будни, и появился я в Москве не скоро.

Но, выдвинувшись на место постоянной дислокации, я отправился праздновать начало новой жизни в ресторан «Метрополь». Только мы сделали заказ, как официант принес нам вазу с фруктами и весьма модное в то время крымское вино «Красный камень».

– Вам прислали, – сообщил он.

– Кто?

Официант доверительно показал мне глазами на столик у фонтана, за которым весело улыбался Илья. Но не дефицитное модное вино поразило меня, не встреча со старым знакомым. Нет. Меня поразила его спутница. Рядом с Ильей сидела московская красавица Ляля Дроздова, бывшая любовница Лаврентия Берия и мать его дочери.

Много позже Илья, встретив меня на премьере «Декабристов» в «Современнике», затащил к себе на улицу Горького. Время уже было позднее, Гальперин со своими, мягко скажем, сослуживцами уселся играть в карты, а я с любопытством следил, как по столу передвигались здоровенные пачки денег. В два часа ночи все проголодались, и хозяин позвонил в закрытый для всех ресторан «Арагви». Через полчаса прибыли официанты и накрыли шикарный стол.

Красиво умели отдыхать московские цеховики. А Илья Гальперин был в те годы одним из руководителей крупнейшего в стране подпольного трикотажного дела. О размахе его я узнал позже.

А тем августовским днем Илья, закончив разговор с молодым человеком, явно партийно-руководящего вида, сел ко мне за стол, залпом выпил бокал «Боржоми» и сказал:

– Сколько этих падл ни корми, как до дела доходит, они сразу в кусты. Сколько они с меня бабок получили… Но ничего, если меня прихватят, я о них молчать не буду.

А потом грянуло знаменитое «трикотажное дело». Оно было настолько крупным, что режиссер Василий Журавлев, порадовавший нас когда-то фильмом «Пятнадцатилетний капитан», снял пугающую киноленту под названием «Черный бизнес». Чего только не было в этом кинополотне! Но все-таки отсутствовало главное – связь теневиков с партийным и карательным аппаратом.

Во главе дела стоял некто Шая Шакерман, его мать приходилась родной сестрой знаменитому одесскому налетчику Мишке Япончику, известному всем по «Одесским рассказам» блистательного Исаака Бабеля как Беня Крик. Племянник исторического персонажа закончил Первый медицинский институт, но клятву Гиппократа не выполнил и сразу же подался в бурное артельное море.

Вместе с Борисом Райфманом и Ильей Гальпериным они переоборудовали картонажные мастерские Краснопресненского психоневрологического диспансера, которые выпускали безобидные и неприбыльные футляры для градусников, в мощный трикотажный цех. Но подобное производство – это прежде всего сырье и оборудование.

Обратите внимание: все это происходило не в период «застоя», а при грозном борце с Пастернаком, а позже с абстракционистами Никите Хрущеве.

Для расширения дела потребовались новые площади. Взятку отгрузили в МГК КПСС.

За сто тысяч рублей союзный министр, фамилию которого я до сих пор не могу узнать, хотя можно легко догадаться, распорядился отгрузить «психам» вязальные и швейные машины, закупленные в ФРГ совсем для другого предприятия. За деньги номенклатурные борцы снабжали цеховиков дефицитным, строго фондированным сырьем в огромных размерах, из-за нехватки которого чуть не остановились государственные текстильные фабрики.

Впрочем, работать без надежной милицейской крыши в те годы, как и сегодня, было невозможно.

Ежемесячно в саду «Аквариум» на площади Маяковского Шакерман встречался с четырьмя офицерами с Петровки. Это был выплатной день. Старший получал пятнадцать тысяч, остальные – в зависимости от должности – десять, семь с половиной и пять тысяч рублей. По тем временам это были громадные деньги.

Я знаю фамилии этих офицеров, но не называю их специально – семьи жалко. Хочу сказать, что старший из них получил от деловых к моменту ареста миллион рублей.

Наша встреча с Ильей Гальпериным в тот день оказалась последней. По случаю того, что у всех арестованных совокупно было изъято полторы тонны золота, их, естественно, расстреляли.

Суд, конечно, был закрытым. На скамье подсудимых сидели только коммерсанты. Ментов судили отдельно, а госпартпокровители, снятые с постов, влились в ряды фланирующих по Тверскому бульвару. Уже тогда, как и сегодня, их освобождали от уголовной ответственности за содеянное.

* * *

Однажды мы шли по бульвару с моим другом, замечательным сыщиком Игорем Скориным.

На скамейке напротив Театра имени Пушкина на солнышке сидел человек и читал газету.

– Хочешь познакомлю с забавным персонажем?

– Хочу.

Мы подошли к скамейке.

– Здравствуйте, Борис Ильич, – улыбнулся Скорин.

Человек отложил газету и почтительно поднялся:

– Здравствуйте, Игорь Дмитрич.

– Отдыхаете?

– Я слышал, вы тоже?

– Пенсионер.

– И я на заслуженном отдыхе.

– Пенсию из общака платят?

– Как придется, Игорь Дмитрич. Завтра в Сочи улетаю, отдохнуть надо пару месяцев. А вы как?

– Поеду рыбу ловить.

– Ловить – ваша специальность.

– Ну, будь здоров, Борис Ильич.

Когда мы отошли, Скорин сказал:

– Это знаменитый Боря Грач. Борис Ильич Грачевский.

– Мошенник?

– Это ты по одежде определил? Нет. Этот мужик стоит за многими крупными делами, он – сценарист: пишет планы налетов.

– Прибыльное дело?

– Золотое.

Здесь я хочу немного рассказать о человек, ставшем прототипом героя моего романа об уголовном розыске во время войны – Игоре Скорине. О его последнем деле. О том, как он выиграл, а потом проиграл свою войну с коррупцией.

* * *

В милицию Игорь Скорин попал по комсомольскому набору, со второго курса сельхозинститута. Видимо, из уважения к столь фундаментальному образованию – в те годы в милиции семилетка почти приравнивалась к университету – его сразу же сделали оперуполномоченным и нацепили в петлицы «шпалы». Именно с этого зимнего дня 1937 года и начался отсчет тридцати лет, пяти месяцев и двадцати дней службы в уголовном розыске.

Скорину было всего сорок девять лет, когда его с почетом уволили из милиции. Ему улыбались, превозносили его засдуги, особенно военные. Сетовали, что раны мешают работать. Вручили грамоту в сафьяновом переплете, подарили хорошее ружье и именные часы.

В сорок девять лет уходил в отставку полковник милиции, начальник Уголовного розыска города Фрунзе, нынешнего Бишкека, столицы Киргизии. Уходил, не дослужив отведенных по закону шести лет.

А за три года до этого дня был ограблен и зверски убит инженер Оманов. Ко дню приезда Скорина во Фрунзе преступника нашли и приговорили к высшей мере. Но вот почему-то Верховный суд СССР отправил дело на доследование, что слуается крайне редко, почти что никогда. И дело вновь вернулось в прокуратуру Фрунзе, вновь зашустрили по городу оперативники, исполняя план оперативно-разыскных действий, намеченных следователем, и, вполне естественно, оперативная разработка по делу легла на стол начальника угрозыска города. Не требовался даже столь долгий опыт работы, как у Скорина, чтобы определить, что дело обвиняемому просто «пришито».

И Скорин пошел в тюрьму. Невозможно воспроизвести через много лет первый разговор с человеком, ожидавшим смерти. Скорин помнил только его глаза, потерявшие надежду. Они смотрели как-то иначе: казались большими и бездонными. Потому что человек, много месяцев ожидавший смерти, видел такое, что недоступно обыкновенным людям.

Как легко зажечь надежду в этих глазах! Но как чудовищно трудно выпустить на свободу невиновного. Скорин добился освобождения и отмены приговора.

Он работал в милиции много лет, сам был винтиком огромного, сложного механизма, именуемого машиной законности. Он знал, как эта машина порой бывает беспощадна к своим.

Итак, по одну сторону полковник Скорин и несколько оперативников, по другую – аппарат республиканского МВД, прокуратура, партийные власти.

Уже тогда в республике буйно начало расцветать все то, что позже мы легко назовем застойными явлениями. А на самом деле закончился процесс сращивания уголовной преступности с партийным и карательным аппаратом. Вот в чем и были-то главные последствия периода сталинского беззакония.

Да, они установили преступника. Но установить – одно, а предъявить обвинение – совсем другое. Убийство совершил сын одного из руководителей республики. Скорина запугивали, взламывали сейф в его кабинете в поисках разыскного дела, тайно обыскивали квартиру, пытались спровоцировать взятку. В ход был пущен весь набор средств.

А потом нашли самое простое: медицинская комиссия, старые раны и болезни, заключение врачей и почетная отставка.

* * *

Боря Грач всплыл в разговорах с сыщиками через несколько лет по делу об ограблении Давида Ойстраха. Всплыл, но, как всегда, участие его доказано не было.

Об этом ограблении написана целая библиотека детективов, поставлены фильмы, в которых показано, как мучительно и сложно сыщики выходили на след преступников. А я хочу рассказать вам другую историю.

Отдыхал на сто первом километре после очередной отсидки вор-домушник Никонов, и случилась с ним лирико-драматическая ситуация. Влюбился он в местную врачиху, даму весьма красивую. Но она отвергала его попытки, и он решил поразить ее своим размахом. А для этого, как известно, нужны деньги. Тут, как говорили, и сошлись интересы Никонова и Бори Грача.

Музыкант был в отъезде, в подъезде дома шел ремонт, посему бдительная вахтерша потеряла счет мужикам в рабочих робах, снующих по лестнице.

Надело Никонов пошел с младшим братом. Умело отключил охранную сигнализацию, спокойно вскрыл двери. Освоился в квартире, разыскал все потаенные места, взял огромную сумму в валюте и советских деньгах, целую кучу драгоценностей, заодно и дорогой магнитофон. И братья-разбойники покинули квартиру.

Так бы и ждали сыщики, пока у перекупщиков и в комиссионных магазинах всплывут похищенные вещи, чтобы выйти на ушлых урок, но все оказалось значительно проще. Несмотря на строжайший запрет старшего брата, Никонов-младший с товарищем еще дважды посещал квартиру знаменитого музыканта, и во время одного из визитов выронил из кармана ручной эспандер, на котором была выжжена его фамилия. Вот этот-то эспандер и дал следствию возможность стремительно выйти на ворюг.

Отработав фамилию, сыщики установили, что в «зоне сотке» проводит свои дни вор-домушник с такой же фамилией. Выяснили его связи и вышли на младшего брата-качка. Решили посадить им на хвост наружку. Возглавил эту часть операции мой старый друг, тогда полковник, Эдик Айрапетов.

Наружное наблюдение дало невероятные результаты. На второй день Никонов-младший с другом отправились в валютный магазин «Березку», где за доллары купили ондатровые шапки. Оперативники еле успели предупредить сотрудников КГБ, несших в этом опасном месте нелегкую службу, чтобы они не повязали пацанов на выходе.

А старший брат, подогретый дорогими напитками в вокзальном ресторане, дождался на улице красавицу врачиху и, вынув из кармана дорогие кольца и браслеты, предложил ей руку и сердце.

Гордая дама отказалась.

Тогда – в лучших традициях – Никонов бросил драгоценности на землю и втоптал их в грязь каблуком.

Когда пара разбежалась, оперативники выковыряли украшения из грязи и без труда определили, у кого они украдены.

А дальше – как обычно: задержание, следствие, суд.

Вот и вся история, только в ней нет скрипки Страдивари.

Я иду от Никитских к Пушкинской по Тверскому бульвару. Не играют больше в домино и шахматы на скамейках веселые местные люди. Исчезли. Отправились жить в Митино или за Кольцевую дорогу.

Теперь в их домах расположились фирмы, которые ничего не производят, и банки с ограниченной уголовной ответственностью.

Москва вплывает в новый век. А какой он будет – посмотрим. Конечно, хочется, чтобы он стал хоть немного добрее к нам.

Цветные сны на Патриарших прудах

Я люблю приходить сюда рано утром в выходные дни. Сидеть на лавочке, курить, смотреть, как по пруду лениво плавают белые птицы.

Сквер пуст. Окрестные мамы еще не вывезли на аллеи коляски, пенсионеры еще пьют свой утренний кефир, вездесущие центровые пацаны еще крепко спят, намаявшись за день.

Нависла над прудом терраса летнего ресторана; великий баснописец лукаво смотрит на пробуждающиеся Патриаршие.

Какой же маленький пруд! А когда-то он казался огромным. Но тогда все виделось в увеличенных масштабах, потому что мы были маленькими. Мы приходили сюда зимой кататься на коньках. Была война, но все же лед на Патриарших, вернее, Пионерских прудах был очищен от снега. Мы собирались на каток, как в опасную экспедицию. Шли по крайней мере втроем: местные пацаны, как и нынешние братки, защищали свою территорию. Они могли отобрать коньки, сорвать шапку, поэтому мы опускали «уши» и завязывали их под подбородком. На самом катке драк практически не было. Тем не менее мы катались кучкой, внимательно наблюдая за тем, как группируются в мобильные отряды хозяева катка, так как местные ребята старались просто сбить с ног чужаков. По неписаным уличным законам, на чужой территории нападать первыми на хозяев было нарушением дворовой этики. Поэтому мы выжидали.

Мы уже знали наших наиболее рьяных обидчиков. Знали их физические и спортивные возможности и разрабатывали планы активной обороны. Самый надежный был необыкновенно прост. Когда враги плотной кучей бросались на нас, мы размыкали ряды, подставив свои коньки под «снегурочки» и «английский спорт» противников.

Пока они поднимались, мы мчались к павильону, снимали коньки, прикрученные веревками и ремешками к валенкам (настоящих коньков с ботинками у нас не было) и покидали место боя.

Но это удавалось не всегда. Наверху нас ждала засада из местных пацанов, которые предлагали пойти «стыкнуться».

Мы шли в проходной двор на Бронной, и там начиналась драка. Дрались скорее для проформы. Мы больше возились в снегу, чем дрались.

Все изменилось весной 44-го, когда к ребятам с Патриарших на нашей территории, в кинотеатре «Смена», пристали пацаны из района Зоопарка.

Мы поддержали наших бывших врагов, совместно сокрушили зоопарковцев и с тех пор стали друзьями и союзниками. Теперь на каток, а летом купаться в Патриарших, что было, кстати, категорически запрещено, мы приходили безбоязненно.

На Патриарших, в элегантном доходном доме, жил ближайший приятель отца авиационный инженер Владимир Георгиевич Колыбельников. Мы приходили к нему в гости; иногда родители, когда куда-нибудь собирались, отвозили меня к нему.

В то время я запомнил огромное окно квартиры, множество книг и модели самолетов. Став старше, я часто приходил в эту квартиру, брал почитать у сестры Владимира Георгиевича, тети Нади, книги, старые подшивки журналов «Нива» и «Русский авиатор».

Дяди Володи не было, он уехал в командировку в 37-м, а потом воевал. В 44-м он приехал в отпуск с фронта и пришел к нам. Подарил мне две модели самолетов и серебряные погоны авиационного инженера. А потом опять исчез. И увидел я его только в 57-м, когда уволился из армии и вернулся в Москву.

Мы сидели с ним в знакомой с детства комнате. Зимнее солнце уходило за дома, освещая модели самолетов, свет его ломался в стеклах книжных шкафов, высвечивал старые фотографии в рамках на стене. Дядя Володя поведал мне историю поистине необыкновенную.

В его биографии была «каинова» печать. Дважды, молодым инженером, в начале 30-х он побывал в служебной командировке за границей – в Чехословакии и Австрии. В 1935 году он начал работать в управлении аэроклубов ОСОАВИАХИМа.

В 1937 году по делу о заговоре Тухачевского арестовали председателя Совета ОСОАВИАХИМа комкора Роберта Эйдемана. Один из чекистов, работавших в особом отделе этой полувоенной организации, был старинным приятелем Колыбельникова.

Люди всегда остаются людьми, где бы они ни служили, в какое бы время ни жили. И вот приятель предупредил дядю Леню, что скоро его возьмут как человека, наверняка завербованного или чехами, или австрияками.

– Что же мне делать? – спросил его Колыбельников.

– Сваливай из Москвы. Кадровик – мой кореш, он тебя уволит за один день.

Так все и случилось. Владимир Колыбельников исчез из Москвы. Он начал работать механиком на маленьком аэродроме в районе Тикси.

В те годы о советской власти там знали только понаслышке, работали в тех краях суровые мужики, для которых «закон – тайга, прокурор – медведь».

В 41-м Владимир ушел добровольцем на фронт. Сначала был инженером эскадрильи, потом инженером полка. Демобилизовался он в 46-м, прихватив и войну с Японией.

В его послужном списке число «каиновых» печатей увеличилось. Прибавились Польша, Германия, Китай. Он прекрасно понимал, что в Москве рано или поздно за ним придут.

В 37-м ночью в их квартиру приперлись энкавэдэшники с дворником и, узнав, что гражданин Колыбельников здесь больше не проживает, уехали, весьма раздосадованные, обратно на Лубянку.

Искать инженера Колыбельникова времени не было: ежовский конвейер работал с полной нагрузкой, вместо одного можно посадить двух других.

Война внесла свои коррективы в карательную систему, пришлось ловить настоящих шпионов. Но после войны машина арестов снова заработала, человек, выезжавший за границу, становился сладкой добычей.

И вот на Севере, опять на крошечном аэродроме, объявился толковый механик. Ближайший аппарат уполномоченного МГБ находился в окружном центре, за тысячу километров. Его сотрудники искали вражескую агентуру поблизости, до далеких аэродромов руки не доходили. Семь долгих лет проработал там Владимир Георгиевич Колыбельников.

Смерть Сталина на Крайнем Севере встретили спокойно. Никто особенно не убивался по вождю.

Когда радио сообщило об аресте Берия, Колыбельников взял расчет. Получил кучу денег за семь лет работы – тогда платили все положенные надбавки – и вернулся на Патриаршие пруды. Самое смешное, что дядя Володя не потерял московской прописки. И в домоуправлении о нем забыли, потому что его сестра регулярно в самые тяжелые годы подкидывала паспортистке продукты; кстати, всю войну эта дама пользовалась незаконно полученной продуктовой карточкой на фамилию Колыбельникова.

Итак, Владимир Георгиевич вернулся в свою квартиру, в которой жил еще его отец, известный в свое время русский авиатор Георгий Колыбельников, и пошел работать инженером в аэроклуб. Он рассказывал мне много забавных историй о своей северной одиссее. Я слушал, пытаясь представить затерявшиеся на Севере домики маленького аэродрома, где единственной радостью были спирт, сгущенное молоко, голос далекой Москвы по радио.

Я слушал, а за стрельчатым окном мирно спали Патриаршие пруды, самое любимое мое место в Москве. Для нас Патриаршие – это не просто небольшой пруд, аллеи вокруг него, огромный павильон на берегу. Понятие это для меня и моих сверстников более широкое.

– Где он живет? – спрашивали мы.

– На Патриарших.

– А где там?

– В Малом Козихинском.

Для меня Патриаршие – это и Южинский, и Бронные, и Спиридоновка, и Палашевские, и Трехпрудный. Все эти некогда тихие, но даже и сейчас прекрасные улочки старой Москвы.

И обычно именно на старых улочках случались самые забавные истории.

* * *

Это было в те далекие времена, когда зоркое око партийных вождей еще не остановилось на тихих улочках в районе Патриарших. Тогда престижно считалось жить в солидных домах на улице Горького.

Самые большие начальники кустились в коттеджах на Воробьевых горах. Место это получило название «Поселок “Заветы Ильича”». Чины помельче жили в роскошном доме на улице Грановского, ныне Романов переулок.

А на Патриарших шла своя размеренная жизнь. В Трехпрудном переулке в солидном доме проживал некто Борис Захарович Сандлер. Три раза в неделю он приходил в кафе «Националь», где всегда обедал в полном одиночестве, хотя знакомых у него было наверняка ползала.

Одевался он безукоризненно. В каждый свой поход в знаменитое московское кафе надевал новый, отлично сшитый у дорогого портного костюм. Он шил в каких-то таинственных местах все: рубашки, галстуки, пальто – и никогда не открывал этой жгучей тайны московским пижонам.

В «Национале» мне поведали, что в 20-е годы он был солидным нэпманом, имел на Кузнецком свое меховое дело.

Но, как человек умный, с дьявольской интуицией, он первым почувствовал, что нэпу наступает конец, продал дело, вложил деньги в ценности непреходящие – золото и камни – и стал театрально-эстрадным администратором.

Его не коснулись страшные московские аресты. Как он уцелел – не знал никто. Правда, поговаривали, что Борис Захарович истово помогал «любимым» органам каленым железом выжигать гидру контрреволюции. Но в те времена так говорили о любом заметном в определенных кругах человеке, которому посчастливилось уцелеть.

На карманчике пиджака у него всегда были прикреплены две наградные колодки медалей: «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны» и «800-летие Москвы». Носил он их с необыкновенной гордостью, и, что самое примечательное, награды эти он получил на законном основании.

Я встречал Бориса Захаровича не только в «Национале», но и у знаменитого пруда. Летом он был одет в прекрасные чесучовые костюмы, зимой – в габардиновые пальто на меху.

Борис Захарович степенно прогуливался в компании таких же, как и он, солидных людей, снисходительно-вежливо раскланиваясь со мной.

Но однажды осенью, когда Сандлер сидел на лавочке, любуясь лебедями, к нему подошли два шустрых молодых человека. Они плюхнулись на скамейку по обе стороны от моего солидного знакомого.

– Гражданин Сандлер?

– Да.

– Борис Захарович?

– Да.

– Мы из МУРа.

Молодые люди предъявили одинаковые квадратные удостоверения.

– Я вас слушаю.

– Это мы вас слушать будем. Просим проехать с нами.

О том, что Сандлера повязал МУР, в «Национале» стало известно в тот же день. Стало также известно, что в его квартире в Трехпрудном переулке был произведен тщательный обыск.

Как раз в это время я уехал в командировку на Сахалин и Курилы. В Корсакове устроился на рыболовецкий траулер, чтобы написать о «романтическом» труде рыбаков, и в Москву вернулся через три месяца.

Вполне естественно, что, смыв в Сандунах последние остатки рыболовецко-морской романтики, я отправился на встречу с дорогими друзьями в «Националь».

Первый, кого я увидел, войдя в кафе, был Борис Захарович. По-прежнему безукоризненно одетый, он сидел за своим столом. Кивнул мне свысока и продолжал есть котлету по-киевски.

Я не удивился. Обычное дело: посадили, потом выпустили, хотя все оказалось не так просто. Но сначала маленький экскурс в прошлое.

В архиве Ташкентского уголовного розыска лежало нераскрытое дело военного времени. В 41-м и 42-м годах в столицу Узбекистана хлынул огромный поток беженцев, как их в ту пору называли – эвакуированных. В основном это были женщины, дети и старики.

И вот, к пожилым людям стали заходить любезные работники собеса. Они вручали им небольшие суммы денег, немудреные продукты. А когда старики проникались к ним полным доверием, приносили продуктовый список, отпечатанный на бланке собеса и скрепленный официальной печатью. Сколько вкусных и дефицитных продуктов перечислялось на этой бумажке!

Инспектор спрашивал, интересует ли стариков этот набор.

– Да. Интересует!

Для многих купить такие продукты было подлинным счастьем. И доверчивые люди отдавали свои продуктовые карточки инспекторам собеса. И ждал их впереди месяц голода.

Конечно, местная милиция начала поиски мошенников, тем более что эпизодов таких по городу набралось несколько десятков, но поиски ничего не дали. Может быть, мошенники-гастролеры оказались более умелыми, чем ташкентские сыщики, а может быть, все силы милиции в тот момент были брошены на борьбу с разгулом бандитизма. В те годы бандиты тоже рванули в эвакуацию, точно зная старую истину: Ташкент – город хлебный.

Но вернемся в Москву 1965 года.

У автомобильного магазина на Бакунинской к двум колхозникам из Узбекистана подошел веселый доброжелательный молодой человек.

– Ну что, друзья, – сказал он им, – машина нужна?

– Нужна.

– Какая?

– Две «Волги».

– Многовато, но попробовать можно. По тысяче с каждой машины.

Граждане из среднеазиатской республики, не веря своему счастью, немедленно согласились со столь заманчивым предложением.

– Тогда так, – подытожил разговор молодой человек, – есть один очень солидный человек, он может помочь. Завтра к девяти часам приезжайте по этому адресу. Как ехать, я вам объясню.

Наутро два узбека встретились со своим благодетелем перед солидным учреждением. Ровно в десять подъехала черная «Чайка», из нее вышел солидный человек в роговых очках и шляпе. «Чайку» узбеки видели в Ташкенте, на них ездили республиканские руководители самого высокого ранга. Поэтому человек в шляпе сразу же завоевал доверие наивных узбекских хлопкоробов.

Их покровитель, почтительно кланяясь, подбежал к «большому начальнику» и начал ему что-то рассказывать. Тот повернулся, оглядел просителей и жестом пригласил следовать за ним.

Они поднялись на второй этаж. Там, на лестнице, «большой начальник» сказал:

– Дайте-ка ваши документы.

Узбеки достали паспорта и колхозные книжки.

– Конечно, наш долг помочь труженикам села. Но сделать я ничего не могу, нет ходатайства от колхоза.

В это время по лестнице спустился молодой человек с папкой в руках. Он подбежал к «большому начальнику»:

– Пожалуйста, подпишите, – раскрыл он папку.

– После совещания зайдите ко мне, и я подпишу.

– Но бумагу нужно немедленно отправить в Совмин.

– Совсем распустились, – строго сказал «большой начальник» и подписал важный документ. – Значит, так, товарищи колхозники, подготовьте ходатайство и тогда приходите ко мне.

– Я им помогу, – сказал благодетель.

Они вышли из солидного учреждения и отправились в ресторан «Узбекистан», где за выпивкой и пловом составили ходатайство от колхоза. Встретиться договорились через неделю на Бакунинской.

В назначенное время радостные колхозники привезли письмо на колхозном бланке, скрепленное подписью председателя и печатью.

– Вот это другое дело.

Они вновь подъехали к солидному дому. Благодетель вошел туда и, вернувшись через полчаса, заверил:

– Все в порядке. Завтра к десяти с деньгами приходите на второй этаж, вас будут ждать. А теперь давайте рассчитаемся.

Узбеки с радостью отдали обещанные деньги.

Точно в назначенное время узбеки приехали в знакомый дом. На площадке второго этажа их ждал «большой начальник».

Он протянул каждому по пачке документов.

– Накладные, – пояснил он, – разрешение на продажу, пропуск на выезд автомобилей с базы. А вот и кассовые ордера.

Он на секунду замялся.

– Впрочем, лучше я сам оплачу. Давайте деньги.

Растерянные узбеки протянули сумку с деньгами.

– Пересчитывать не надо? Отлично. – Он внимательно посмотрел на клиентов: – Сумма-то большая. Неудобно как-то. Давайте я вам свой паспорт оставлю. И вам спокойней, и мне легче.

Успокоившиеся узбеки взяли паспорт, даже не обратив внимания на то, что владелец его на фотографии запечатлен в шляпе. Ну а дальше, как говорят блатные, «кидок через сквозняк».

Дело поступило к грозе московских мошенников капитану Эдику Айрапетову. Он разработал план оперативных мероприятий, проинструктировал агентуру, вошел в контакт с операми, на «земле» которых находился автомагазин.

Но ничего пока не получалось. И вот однажды агент, крутившийся на бегах, дал информацию, что некий Володя, постоянный игрок, живущий в Палашевском переулке, по пьянке рассказал историю, как он заработал триста рублей, подойдя на лестничной площадке к какому-то человеку и сделав вид, что дает ему на подпись срочную бумагу в Совмин.

Володю установили, несколько дней наблюдали за ним, но у него никаких интересов, кроме лошадок, не было. Его задержали, и он сказал, что попросил его сыграть роль клерка знакомый – Борис Захарович Сандлер. Сандлера проверили. Но ни по каким учетам гражданин с такой фамилией не проходил. Начали отрабатывать связи и опять ничего криминального не нашли. И все-таки его задержали и привезли в МУР. Но ни на допросах, ни на очной ставке Сандлер не подтвердил показаний Володи. Стоял на том, что это клевета: Володя, запутавшийся в своих игорных делах, одолжил у него крупную сумму, поэтому и оговаривает своего кредитора. Показания Сандлера подтверждала расписка Володи на сумму пятьсот рублей, изъятая у Бориса Захаровича при обыске. Сандлера отпустили, но установили за ним наблюдение.

А тем временем в МУР поступили сообщения, что еще в четырех городах произошли аналогичные преступления. Четыре паспорта с наклеенной фотографией преступника были переданы в МУР. Эксперты установили, что все паспорта похищены в городах Кривом Роге и Запорожье.

Эдик Айрапетов вылетел на Украину.

В Кривом Роге местные сыщики устроили ему встречу с бывшим королем украинских карманников Витькой Пауком. Он, отсидев последний срок, накрепко завязал и жил тихо в маленьком домишке на окраине города. Без протокола он поведал Айрапетову, что известный фармазонщик Мишка Сирота заказал щипачам несколько паспортов. За ксивы он платил щедро – по две сотни за штуку. Айрапетов показал Пауку фотографии «большого начальника».

– Это он, – сказал Витька Паук.

И поведал, что во время войны Сирота помог ему закосить от армии и уехать в Ташкент, где по его заказу он «щипнул» удостоверение у двух лохов из горсобеса.

Мишка Сирота не проходил ни по каким учетам. Значит, он был классный мошенник, если за столько лет ни разу не попался. Кстати, в беседе Паук сказал, что Сирота родом из Запорожья.

Началась самая муторная часть работы. Оперативники поднимали десятки карточек паспортного учета. И наконец нашли. Мишка Сирота в миру был Мащенко Михаилом Ивановичем и имел вместе с сестрой в Запорожье собственный дом. Вполне естественно, что сестра ничего не знала о брате. На допросе она поведала, что Михаил ответственный работник и трудится в Москве.

Первоначально обыск ничего не дал. Тогда Айрапетов решил его повторить. На этот раз его интересовал фундамент. В городе стояла тридцатиградусная жара, и оперативники работали в плавках. На второй день из земли на лопате достали кучу денег.

Но Мащенко растворился на бескрайних просторах любимой родины.

Айрапетов помнил рассказ, не для протокола, старого карманника, особенно ташкентский эпизод. Он проверил и выяснил, что Сандлер тоже жил в эвакуации в Ташкенте.

Из архива угрозыска Узбекистана затребовали старое дело о работниках собеса. Сандлер и Сирота в те годы находились в Ташкенте, сейчас Борис Захарович правда краешком, но тоже проходил по делу об автомобильном мошенничестве.

Поиски Сироты продолжались, одновременно было усилено наблюдение за Сандлером. И однажды он получил телеграмму: «Жду во Львове. Варя».

Сандлер приехал во Львов и остановился в солидной гостинице «Интурист» на главной площади. Вел он себя как каждый приезжий: полюбовался оперным театром, погулял в Стрийском парке, посетил знаменитое кафе-кондитерскую на Пиршотравной улице. Вечером, тщательно одевшись, он спустился в ресторан. Вошел в японский зал, сел за столик, сделал заказ. А через полчаса к нему подсел Сирота.

Так закончились сразу два дела – нераскрытое военное и свежее о крупном мошенничестве.

* * *

В 70-х годах район Патриарших стал номенклатурным гнездом. На улице Алексея Толстого, ныне Спиридоновке, снесли красивые доходные дома, а на их месте построили жилье для крупной номенклатуры. И сразу же усилился режим. Замелькали на улицах мордатые ребята из «девятки», охраняющие покой вождей.

В одном из домов жил председатель Госплана, зампред Совмина и член ЦК Николай Байбаков. Был он человеком демократичным, поэтому возвращался с работы, высаживался из машины у музея-квартиры Максима Горького и шел в народ.

Однажды прекрасным зимним вечером у самого дома он встретил компанию пацанов.

– Дяденька, тебе далеко? – спросил один из них.

Байбаков подумал, что, видимо, это тимуровцы, которые хотят помочь ему дойти до дома.

– Нет, ребята, спасибо, я уже пришел.

– Тогда не замерзнешь! – крикнул один из пацанов, сорвал с головы председателя Госплана дорогую ондатровую шапку, и вся компания бросилась бежать.

Мне рассказывали мои друзья из 83-го отделения милиции, что такого у них не было даже после ограбления музея-квартиры Алексея Толстого.

Все отделение и бригада оперативников МУРа сутки стояли на ушах, но шапку члену ЦК все же вернули.

Потом я частенько встречал Виктора Васильевича Гришина, бывшего члена Политбюро и первого секретаря МГК КПСС, весьма демократично гуляющего с супругой возле памятника великому баснописцу.

Я и сейчас, проходя днем по скверу на Патриарших, вижу до боли знакомые лица, примелькавшиеся в свое время на газетных страницах и плакатах. Лица узнаю, а фамилии вспомнить не могу. Слишком много фотографий всякого начальства пришлось мне повидать за свою жизнь. Да и они теперь не такие, как раньше. Выходят играть в шахматы или домино на лавочки в сквере.

Правда, на лицах навсегда осталось неуловимое выражение превосходства.

* * *

Сейчас Патриаршие пруды срочно оккупируют новые русские. Элегантные магазины появились, рестораны на любой вкус.

Когда я сегодня приезжаю на съемки своего фильма на Патриаршие пруды, то думаю о том, что, хотя наше время не располагает к доброте, оно все же милосердно к нам, возвращая нам утраченное через воспоминания.

Двенадцать ступенек вниз

Почти триста лет назад начальник Тайной канцелярии генерал Ушаков докладывал наверх, что его людьми арестован дьякон Иван сын Федотов за то, что взгромоздился на колокольню и кричал:

– Быть сему месту пусту и земная твердь разверзится!

За слова сии поносные дьякон доставлен в Тайную канцелярию и кнутами бит нещадно.

Я вспомнил этот забавный случай, стоя на Большой Дмитровке (б. Пушкинская) как раз в том месте, где разверзлась земная твердь: земля обвалилась, словно упала сюда полутонная авиабомба, соседний дом треснул пополам.

Утро было серым и слякотным, вокруг стояло несколько зевак, горячо обсуждая, провалится ли под землю весь центр Москвы и когда. Все сходились на том, что провалится всенепременно. Милиционеры со скучными лицами вяло покрикивали на любопытных, не давая им подходить к опасной зоне. Почти напротив обвала расположился ресторан «Ладья». Он, видимо, тоже пострадал от передвижений земной коры: бравые молодцы вытаскивали из его недр столы и стулья.

– Наверно, затопило, – сказал кто-то рядом со мной.

Я обернулся, увидел знакомое очкастое, уже сильно потраченное жизнью лицо.

– Ты меня не узнал? – спросил очкарик.

– Конечно, узнал.

Я действительно вспомнил его, вот только имя исчезло, стерлось из памяти.

– Конец нашей «Яме». Знаешь, я все надеялся, что найдется человек умный и опять здесь пивную откроет.

– А ты по-прежнему тут живешь?

– Уже не живу, дом мой тоже накрылся. Приходили из жилуправления, предлагали Митино, а я попросил хоть конуру в коммуналке, но только здесь. Я же на Пушкинской шестьдесят лет прожил. Пойдем выпьем. Помянем нашу «Яму».

И мы пошли.

Прежде чем начать рассказ о знаменитом в столице подвале, я хочу кое-что вспомнить.

В Москве когда-то было много отличных пивных баров. Они все значились под номерами. Я, к сожалению, забыл цифры на вывесках этих замечательных заведений, но хорошо помню два из них.

Один назывался «Есенинским», говорили, что поэт-гуляка любил проводить там время. Теперь на его месте стоит огромный «Детский мир». Но, как сейчас, я вижу его обитые деревом стены и удобные кресла. Здесь собирались игровые люди, приезжали после бегов отдохнуть в своей компании.

И, конечно, пивной бар на Пушкинской площади. Теперь на его месте разбит сквер, где, по моим данным, собирались поставить памятник Леониду Ильичу Брежневу. Как раз напротив великого поэта. По замыслу цековских холуев, получалось здорово: автор великого сочинения «Малая Земля» и Пушкин совсем рядом, олицетворяя преемственность русской литературной гениальности.

Приглядитесь внимательно, и вы сразу же найдете в данном архитектурном ребусе место для так и не поставленного памятника.

Так вот, когда-то здесь был прекрасный пивной бар. Но публика сюда приходила особая, я бы сказал, элитная.

Напротив заведения расположились редакции двух газет – «Труд» и «Известия», чуть дальше – журнал «Новый мир», а в Путинковском переулке, в доме, где сейчас Комитет по печати, размещался Радиокомитет.

Наверное, ни одно пивное заведение не отражено в советской литературе так, как эта пивная точка. И только потому, что в двух шагах от бара находился Литинститут. Рядом три театра. Поэтому сбегались сюда после репетиции артисты. Клуб это был. Не пивная – клуб.

Но Никита Сергеевич Хрущев, великий преобразователь страны, посчитал, что все эти бары, коктейль-холлы и рестораны никакой пользы советскому человеку принести не могут. Он, еще будучи партийным вождем Москвы, вынашивал план уничтожения злачных мест. Став первым в стране, он ликвидировал деревяшки, маленькие пивные, находившиеся в каждом московском переулке, и закрыл пивные бары.

В 1957 году образовалось на Пушкинской площади всегда пустое молочное кафе. Только местные алкаши забегали сюда распить принесенную бутылку под невкусные, словно резиновые, сырники.

Брежнев был человеком широких взглядов. При нем постепенно начали вновь открываться пивные заведения. Так появилась на углу Столешникова переулка и Пушкинской «Яма». Давайте зайдем туда.

Если у железных перил, огораживающих вход, не было очереди, то, сбежав по этим ступенькам, ты оказывался совсем в другом мире. Тебя встречал сложный коктейль запахов: застаревшего табачного перегара, плохого пива и несвежих вареных креветок.

Сумрачный зал с бутафорскими колоннами, длинные деревянные, плохо вымытые столы, официанты в несвежих белых куртках.

Если повезло и ты находил место, то тогда мог заказать странный напиток, напоминающий пиво. Его безбожно разбавляли водой, а чтобы было нечто наподобие пены, добавляли в светло-желтый напиток соду.

Больше никогда и нигде я не видел таких мелких и невкусных креветок, а сосиски, если они подвались к столу, нужно было долго очищать от намертво приваренного к ним целлофана.

Правда, к пиву могли принести скумбрию – коронное блюдо бара, но она была настолько соленая, что есть ее решались не многие.

Добавьте к этому человеческую разноголосицу, нашпигованную матом, звон пустых бутылок, катающихся под столом, стук тяжелых пивных кружек, и вы спокойно можете представить себе обстановку в пивном баре, который в Москве называли «Ямой».

В легендарные годы застоя в центре города еще жили люди.

На Пушкинской, в Столешниковом, на Петровке и прилегающих переулках вечерами весело зажигались окна, на улицах суетились прохожие: что и говорить, центр города. И народ здесь был особый – коренные москвичи.

В районе «Яма» пользовалась дурной славой.

– Притон ворья и хулиганов, – уверяли законопослушные граждане, с опаской минуя пьяные компании, вылезавшие из подземелья на свежий воздух. Плохая слава была у «Ямы». Очень плохая.

Видимо, поэтому в один солнечный апрельский день ленинского субботника и пришел сюда секретарь Фрунзенского райкома.

Он отправился с инспекцией по району – посмотреть, кто несет нынче ленинское бревно, и решил проверить местное гнездо идеологического разврата. А в баре, в дальнем закутке, собралась компания завсегдатаев, и мы, конечно, пили не только местное пиво, а кое-что покрепче.

К столу подбежал перепуганный администратор Сережа.

– Не губите, ребята! Выручайте!

Но прятать стаканы и бутылки было уже поздно. В зал вплыл партийный лидер, сопровождаемый свитой, в которой находился и начальник Райотдела УВД.

И тогда Гена Смолин, парень с внешностью театрального соблазнителя и голосом певца из провинциальной оперы, вскочил и запел:

Мы на стройку идем,

Мы на вахту встаем,

Мы находимся в звездном полете…

Весь стол мощной разноголосицей подхватил:

Это мы коммунизм на земле создаем,

Значит, мы на партийной работе…

Секретарь выслушал песню, а потом сказал растроганно:

– А вы говорили, что здесь одни люмпены собираются. А это же наши, наши люди. Пусть отдыхают. Поработали на субботнике, выпили, хорошие песни поют.

А стол уже исполнял:

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди…

Секретарь райкома со свитой ушел довольный и растроганный. Только замыкающий ряды проверяющих начальник 17-го отделения с порога погрозил нам кулаком. На это у него были основания: он лучше всех знал, кто действительно клубится в этом подозрительном месте.

Несколько лет назад по телевидению показывали фильм о шестидесятниках. Это были подлинные «фрондеры», и рассказывали они, как чудовищно пострадали за свою смелость и убеждения.

Один из них был главным редактором популярного журнала, но за смелую публикацию его освободили и отправили в ссылку… собкором «Известий» в Прагу. Второй за беспримерную смелость был переведен из консультантов международного отдела ЦК КПСС политобозревателем тех же «Известий». Третий потерял должность в штабе партии и стал одним из руководителей Института философии Академии наук СССР.

Действительно, «тяжелые» испытания выпали на долю номенклатурных шестидесятников.

А наш запевала Гена Смолин блестяще окончил философский факультет МГУ, работал в том же институте и был оттуда изгнан за философский ревизионизм: он слишком серьезно изучал неопубликованные ленинские работы.

Вспоминая ребят, которые составляли главную и самую интересную компанию «Ямы», я уверен, что подлинные шестидесятники собирались именно за этими нечистыми столами.

Сюда приходил Юра С, отличный парень, умница. Он в двадцать пять лет защитил кандидатскую диссертацию по экономике, но разошелся с корифеями социалистической науки во взглядах на многоукладность.

Приходил прекрасный цирковой акробат Гена Попов, человек, попавший в Книгу рекордов Гиннесса за то, что на руках, без страховки, обошел по карнизу Эйфелеву башню.

Приходил несправедливо забытый мой близкий друг олимпийский чемпион по боксу Володя Сафронов.

Компания. Странный конгломерат людей, так или иначе ощутивших нравственный кризис.

Здесь собирались прекрасные музыканты, способные актеры. Они приходили сюда становиться на душевный ремонт. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из моих товарищей жаловался или обвинял кого-то в своих неудачах. Жили все по игроцкому принципу: «Попал – попал». Здесь находили друзей прекрасные художники.

Врачи, инженеры, журналисты, киношники, актеры, ребята из науки, спортсмены нашли в этом неуютном подвале подлинную мужскую дружбу и братскую взаимовыручку. Попасть в компанию было так же непросто, как вступить в престижный клуб. Так люди оберегались от чужих, неинтересных им людей.

Только не подумайте, что все посетители «Ямы» были спортсмены или ученые. Нет. Сюда сбегалось центровое ворье: карманники, форточники, квартирные разбойники.

Приходили два брата, суровые ребята, державшие торговлю наркотой. Люди они были серьезные, вели себя сдержанно и вежливо, конфликтов в баре искусно избегали, но на улице, в любом проходняке в Столешникове, могли спокойно подрезать обидчика.

Постоянно бывали в баре ребята, которых я знал еще по «Броду» – так в пятидесятые называлась улица Горького: Юрка Тарасов, когда-то элегантный широкий «золотишник», работавший у скупки на Петровке, и приблатненный Вова Усков. У него был полный набор страшных рассказов о блатной жизни, о побегах, гопстопах и расстрельная статья.

По молодости, в далеком 51-м, он с подельником украл чемодан у иностранца, отсидел положенное и с той поры свято верил, что он «вор в законе».

Володька всегда носил с собой нож-выкидуху, которым пугал сопляков, заглянувших в бар. Но парень он был компанейский и неплохой. Приходил сюда не просто выпить, закусить и «посмолить косячок» – он приходил играть.

В «Яме» собирались московские каталы «зарядить в железку». Играли с открытия до окончания работы бара. У игроков были свои столы, за которыми и происходили баталии.

Здесь собирался цвет игровой Москвы: Боря Кулик, Сеня Фридман, Боря Крест, Бондо Месхи. Всех перечислить невозможно. Они приходили, «заряжали», угадывали или «попадали». Потом уезжали на бега и снова возвращались за своим эфемерным счастьем.

«Яма» была, пожалуй, единственным местом в Москве, где позволяли отыгрываться в долг. Но правила были жестокие: не принес деньги вовремя – можешь ответить кровью.

Постепенно круг игроков распадался. «Железка» – вещь заразная: если попрет, за вечер можно было снять несколько тысяч. Ну а если не попрет…

Я наблюдал, как зажимались в кулаках купюры, как тихо над столами говорились короткие фразы:

– Три первых… Две последних и первая…

Маленькие цифры на государственных банкнотах за минуту делали человека богатым или нищим.

Здесь текла особая жизнь, малопонятная непосвященному человеку.

Конечно, бывал здесь и солидняк. Тот же Павлик Кот, фарцовщик, торговавший «розочками», что на обычном языке именовалось драгоценными камнями. Он специализировался на сапфирах. В «Яме» назначал свидания клиентам. Он не боялся, что здесь его «кинут»: к Павлику в подвале хорошо относились и всегда могли оказать физическую поддержку, ну а милиция сюда не заглядывала.

Бар был нашпигован агентурой, но Павлик тоже был не фраер.

Сюда приходил странный, тщательно одетый человек, без возраста, с пустыми белесыми глазами, смотревшими мимо тебя. Имени его, чем он занимается, никто не знал. Знали только кличку – «Лангуст». Он аккуратно садился за стол, тщательно вытирал его бумажной салфеткой, заказывал пиво и креветки и закуривал трубку.

Лангуст частенько предлагал зажиточным посетителям приобрести у него любопытные вещи. То какие-то необыкновенные, вороненой стали наручные часы, сделанные в 15-м году, то плоскую широкую серебряную цепочку, то немецкий «Знак восточных народов», которым награждали власовцев и полицаев, то старый Устав РККА. Мне иногда казалось, что у него где-то есть подпольная мелочная лавочка.

Однажды он подошел ко мне и предложил купить за пятерку книжный раритет. На стол легла книга в коричневом переплете – тоненькая, практически брошюра, в солидном твердом переплете. Выпустило ее издательство «Заря Востока», расположенное в Тбилиси.

Это была пьеса «Инженер Сергеев», обошедшая во время войны и после победы практически все театры страны. Написал ее некто Всеволод Рокк. Судя по авторской ремарке в конце пьесы, драматург закончил ее в декабре 1941 года в Краснодаре.

Я начал перелистывать книгу и увидел фотографию комнаты, видимо гостиной, дорого обставленной по моде 50-х годов. Немецкая тяжелая мебель, ковры, картины, на полированной подставке в углу – большой самовар с накладным двуглавым серебряным орлом, у которого была обломана царская корона.

– Стоп, – Лангуст вырвал у меня фотографию, – это не продается.

Но мне уже не нужны были его разъяснения: я увидел самовар и понял, кто автор этой пьесы…

Когда-то, в далеком 47-м, мы, пацаны, бегали в магазин «Филателия» на Кузнецкий Мост. Рядом в антикварной комиссионке стояли на витрине две вещи, повергавшие нас в трепет: огромный орел из неизвестного металла с красными, как выяснилось, рубиновыми глазами и желтый самовар с накладным российским гербом.

Я хорошо запомнил этот герб: некогда венчавшая орла императорская корона была выломана. Позже мне рассказали, что самовар сей был из чистого золота.

Во время обмена денег, в том же 47-м, в московских комиссионках скупили все подчистую. Исчез красноглазый орел, пропал самовар с остатками упраздненного герба.

Потом след самовара обнаружился в протоколах обыска у известного в те годы драматурга Всеволода Рокка.

Правда, кроме драматургии, у автора этого сочинения было и другое занятие. Именно его сменил на посту министра МГБ генерал-полковник Абакумов, а литератор возглавил не менее звучное ведомство – Министерство госконтроля.

Подлинная фамилия человека, прикрывшегося звучным псевдонимом, была Меркулов, и имел он звание комиссара госбезопасности первого ранга. Его, несмотря на литературные заслуги, расстреляли в 1953 году по делу Берия.

Много позже, работая с материалами Московской ЧК, я наткнулся на любопытный документ. Некто, пламенный большевик Васильев, занял высокий пост в Сокольниках. Начал он с того, что выселил из особняка владельца ткацкой фабрики Николаева с семьей, естественно, унаследовал его имущество, в том числе и золотой самовар с двуглавым орлом.

Группа МЧК по борьбе с уголовной преступностью, возглавляемая Мартыновым, проверив жалобу Николаева, довела до сведения начальника МЧК Манцева, что Васильев, позоря высокое звание большевика, пьет, устраивает оргии и берет взятки у обывателей.

Тогда с этим злом боролись оперативно, и красивую жизнь номенклатурного работника оборвала пуля в 1918 году. Не правда ли, странное совпадение?

В 1959 году я работал в пресс-центре первого Московского международного кинофестиваля.

Вся элитная киножизнь проходила в гостинице «Москва». Столичных тусовщиков особенно привлекал пресс-бар, дислоцированный в ресторане на седьмом этаже. Вполне естественно, что не было отбоя от желающих попасть в этот оазис красивой жизни.

В администрации фестиваля оказалось много друзей, и они всегда помогали мне с пропусками для знакомых.

Однажды мой товарищ привел своих друзей. Мы весело провели время, затем поехали на Сретенку, в дом наших гостей – Коли и Жанны. И там я вновь увидел золотой самовар, совершенно случайно, когда изрядно принявший на грудь хозяин пригласил меня в другую комнату похвастаться необычайной красоты старинными часами «Нортон». А потом я узнал, что Коля был крупнейшим московским цеховиком.

Больше мы не виделись: Коля загремел «за хищение в особо крупных размерах». За год до этого он развелся с женой, разменял квартиру, продал дачу. Тогда так поступали, чтобы избежать конфискации, которая неумолимо шла за осуждением.

Но Колю не отправили в «солнечную» Коми – его расстреляли. Так уж сложилась его жизнь на конец эпохи Хрущева. Отмечено это время не только борьбой с абстракционизмом, но и серией высшей меры наказания. Причем стреляли не бандитов типа Рогожина или Асланова, а именно хозяйственников. И что любопытно: судили их в закрытых заседаниях, словно шпионов. Видимо, уже в те годы кто-то крепко боялся, что всплывут данные о взятках и дорогих подношениях тогдашней номенклатуре.

Получилось так, что все владельцы золотого самовара закончили свою жизнь трагически. Я уже говорил о странной цепочке совпадений. Некоторое время назад я семь дней прожил в элегантном курортном городке Хихон в Испании. Там проходила так называемая «черная неделя», а если проще – международная неделя детектива. Это был веселый карнавал, весь город словно стал огромной ареной детективного действа.

Ранним утром последнего дня я вышел из отеля и решил пройтись по пустому городу. Со знакомой улицы Корриды, улицы самых дорогих магазинов, я свернул в маленький кривой переулок, где теснились ювелирные и антикварные лавки. Я равнодушно скользнул взглядом по россыпи колец за стеклом, полюбовался моделью старинного парусника и… За стеклом стоял мой старый знакомец – золотой самовар. Да, это был именно он! Я не мог ошибиться. Тот же серебряный орел с отломанной короной.

А не так давно мне надо было найти милый и недорогой подарок, и я пошел к Павлику Коту, который теперь уже стал Павлом Ефимовичем и больше не торгует в пивных камушками, а имеет в самом центре солидное ювелирное дело.

Он повел меня к своим реставраторам, и у одного я увидел знакомый золотой самовар.

– Как он к тебе попал? – спросил я Павлика.

– Один богатенький прикупил его в Испании и отдал мне на реставрацию: орла короновать нужно.

– Ты не можешь мне сказать, кто владелец?

– При всей старой дружбе – не могу. Тайна вкладов, брат. Имя уж больно известное.

Будем надеяться, что новый владелец самовара прочтет эту историю и постарается кому-нибудь втюхать золотое чудо, приносящее несчастье. Кстати, Павлик объяснил мне, что накладной орел сделан не из серебра, а из платины.

А началом этой странной истории стала фотография, увиденная в «Яме» у странного человека, как потом выяснилось, хорошо знавшего не только Меркулова, но и братьев Кобуловых, Гоглидзе и Влодзимирского.

Кто он был, постоянный посетитель пивного подвала: агент, чекист-расстрига или чей-то сын? Мне так и не удалось узнать. Время унесло его вместе со многими другими пившими, игравшими, спорившими в этом подвале… До чего же оно беспощадно…

Но когда становится скверно и муторно и кажется, что все не удалось и жизнь сложилась как-то не так, мне хочется попасть не в Дом кино, не в Дом журналиста. Мне хочется сбежать вниз по двенадцати ступенькам, зайти в зал, прокуренный и пропахший плохим пивом, сесть за стол и ощутить прикосновение добрых рук, услышать милые сердцу голоса и почувствовать покой и легкость.

Жаль, что этого не будет никогда.

Вращение шара

Шар висел над эстрадой и с первого взгляда казался очень большим. Свет, падая на десятки покрытых амальгамой кружочков, треугольников, квадратов и ромбов, создавал вокруг него своеобразный нимб, увеличивая его размеры.

Днем зеркальный шар словно съеживался, становился меньше. Он отсыпался перед вечерней гульбой, когда свет софитов с эстрады заставлял его вращающиеся грани бросать в зал разноцветные искры.

Ах, этот зал кафе «Националь», самого модного, самого привлекательного в Москве! Бронзовые светильники, тяжелые гардины, закрывающие окна; арка-перегородка красного дерева делила зал на две части. Изумительная посуда, конечно, гордость ресторана – столовое серебро восемьдесят четвертой пробы, изготовленное знаменитым мастером-ювелиром Овчинниковым.

Кафе в то суровое сталинское время было неким оазисом демократии. В нем совершенно спокойно пили коньяк и закусывали шницелем «по-министерски» иностранцы и наши соотечественники.

Сегодня многие высказывают различные предположения о причинах начала «холодной войны», о железном занавесе и прочих исторических ужасах. Лично я считаю, что поводом для знаменитой речи Уинстона Черчилля, произнесенной 3 марта 1946 года в Фултоне, бесспорно послужило происшествие в кафе «Националь».

За несколько месяцев до этого знаменательного события, повернувшего ход мировой истории, в Москву прибыл сын английского номенклатурного работника, политический обозреватель Рандолф Черчилль.

Надо сказать, что отпрыск британского премьера любил повеселиться, особенно крепко поддать. Приняв энное количество армянского коньяка, он становился необузданным и агрессивным.

Залив глаз в номере, он однажды спустился в кафе «Националь» и повел себя как истинный британец, приехавший в колонию. Войдя в кафе, он схватил стул и взгромоздился на эстраду, которую только что покинул оркестр. Вынул из кармана бутылку и начал пить.

На резонное замечание мэтра Юрия Михайловича, элегантного господина, весьма похожего на американского композитора Глена Миллера, о том, что у нас так себя вести не принято, Черчилль-младший послал его по-английски к матери.

Надо сказать, что Юрий Михайлович знал в совершенстве три иностранных языка и работа в сети общепита была «крышей» для его основной боевой профессии. На том же английском он предложил Рандолфу освободить эстраду и покинуть зал. Но член британской номенклатурной семьи пошел по стопам наших высокопоставленных сынков и запустил в него бутылкой. Юрий Михайлович увернулся, бутылка, словно граната «мильс», разнесла закуски на ближайшем столике, салат «оливье» поразил своими осколками дамские туалеты.

Тут, конечно, появились возмущенные советские граждане, которые и стащили заносчивого британца с эстрады. Они прекрасно помнили постулат великого вождя товарища Сталина, что самый простой советский человек стоит на две головы выше любого буржуазного чинуши.

Знатный гость покинул Москву, увозя в душе злобу и обиду. А после этого его папенька начал против нас «холодную войну», и железный занавес опустился.

Насчет причин начала «холодной войны» я, конечно, пошутил, но все остальное правда.

Впервые я попал в кафе «Националь» в 50-м году. Я был тогда мальчишкой, одетым в модные шмотки, которые мой отец щедро привозил мне из всевозможных заграничных поездок. И компания наша весьма неплохо одевалась по сравнению со среднестатистическими гражданами страны, строящей социализм.

Наше общество в то время было весьма пуританским. Половина страны ходила в форменной одежде, вторая половина носила вещи, сшитые на наших передовых фабриках.

Джаз запрещали, иностранные фильмы можно было увидеть только на случайных сеансах в окраинных клубах. Чтобы достать билет на американскую картину, мы иногда простаивали ночами в очереди. Мы смотрели эти фильмы и старались подражать экранным героям, по возможности так же одеваться, так же ходить, так же уверенно и твердо говорить.

Мы сидели в «Национале» и дымили сигаретами, именно сигаретами, хотя их тогда почти не курили – большинство людей предпочитали папиросы. Но мы именно дымили, потому что всерьез никто из нас курил. Просто сигарета казалась признаком мужественности и заграничности.

Мой покойный отец, профессия которого заключалась в том, чтобы доставать из-за кордона чужие секреты, любил широко погулять. Появляясь ненадолго в Москве, он веселился по полной программе. К тому, что я рано начал с приятелями ходить по ресторанам, он относился философски, субсидировал мои походы и давал дружеские советы.

– «Националь» обходите стороной, – говорил он.

Уж кто-кто, а он точно знал, что притягательное это кафе было своеобразным садком, из которого потом абакумовские ребята изымали нужных персонажей для своих сценариев заговоров.

Но наша компания жила в счастливом неведении, поэтому огни кафе на углу улицы Горького и Манежа заманивали нас в элегантный и немного чопорный мир.

В первый раз, когда я пришел в «Националы», меня поразили люди, сидевшие за столиком недалеко от нас. Как сейчас помню, слева сидели уже немного разгоряченные знаменитые актеры Михаил Названов и Павел Массальский, а через два столика что-то ели сошедшие на грешную землю Любовь Орлова, Григорий Александров и Ростислав Плятт.

Совсем недавно на экран вышел фильм «Весна». Имел он необыкновенный успех. В те годы – и вдруг фильм без соцсоревнования, партконференций, без рабочих-ветеранов!.. В фильме даже целовались. Такую непростительную эротику мог пробить через цековские препоны только режиссер, поставивший любимый фильм вождя «Волга-Волга». Я, кстати, не шучу. Начиная с 50-го года из старых фильмов добросовестно вырезали сцены с поцелуями, в новых – поцелуи заменило крепкое товарищеское рукопожатие.

Так ВКП(б) беспокоилась о нашем моральном облике. Мне приходится иногда делать экскурс во всевозможные глупости того времени, но иначе сегодняшнему читателю многое будет просто непонятно.

Нас, молодых, привлекала в «Национале», кроме интерьера, изумительной кухни (в те годы мы мало в этом разбирались), возможность увидеть рядом наших кумиров.

В кафе царила особенная дружелюбная обстановка, и мы, молодые, чувствовали себя практически равными с этими известными людьми, носившими на лацканах пиджаков медали лауреатов Сталинской премии. В те годы это было принято.

Привлекали и цены, что для нас было немаловажно.

В своем изумительном романе «Долгое прощание» Юрий Трифонов описывает, как его герой Гриша Ребров приходит в «Националь».

«Угнездившись за любимым столиком у окна, он пил кофе, жевал весь вечер один остывший шницель с картофельным паем, который умели по-настоящему делать только здесь, в “Национале”… Ребров был без денег. Утром взял у Ляли десятку».

И снова хочу пояснить. Это была десятка, которую в 1961 году Никита Хрущев переименовал в рубль. Правда, после «разжалования» на этот рубль в «Национале» можно было выпить две чашки кофе.

В 50-м году в читающей Москве произошло заметное событие: журнал «Новый мир» в октябрьском и ноябрьском номерах опубликовал повесть Юрия Трифонова «Студенты». Впервые на страницах журнала мы прочли нечто, похожее на правду, увидели послевоенный московский быт.

Я, Валера Осипов и Юлик Ляндрес, впоследствии Юлиан Семенов, бегали на какие-то диспуты, до хрипоты обсуждали поведение героев, и все это было нам необыкновенно интересно.

По-моему, в сентябре 51-го года к нашему столу в «Национале» подошел крепкий парень в пошитом, видимо, в Риге пиджаке-букле, на лацкане которого висела медаль лауреата Сталинской премии третьей степени. Он вежливо поздоровался с нами, присел за стол и завел с Валерой Осиповым разговор о баскетболе.

Поговорив несколько минут, Валера спохватился и познакомил нас.

Он представлял нас с перечислением всех спортивных достижений и наград, а про гостя сказал просто:

– Это Юрий Трифонов.

Я и раньше видел его, он сидел всегда в первом зале у стены: эти столы постоянно занимали уважаемые завсегдатаи, среди которых было много писателей.

Один из них вызывал у меня необыкновенный интерес: невысокий, коренастый, с большой головой и копной седых волос. Смотрел он на мир добро и насмешливо.

– Ты знаешь, кто это такой? – спросила меня как-то моя барышня Ира.

– Нет.

– Это Юрий Карлович Олеша, мы живем в одном доме.

– Ну, конечно, знаю, – решил я показать образованность свою. – «Три толстяка».

– Не только, – сказала Ира, – я дам тебе его книгу, вышедшую в 30-х годах.

Так я прочитал необыкновенный роман «Зависть», который и сейчас считаю шедевром нашей литературы 30-х годов.

Много позже, когда я вернулся в Москву, отстегнул погоны, спрятал их на память, а шинель, китель и синие бриджи подарил соседу по коммуналке слесарю Грише (он их немедленно пропил) и стал журналистом, я начал ходить в «Националь» несколько в ином качестве. Со мной как с равным разговаривали местные корифеи. Я стал человеком из их цеха. Пусть подмастерьем, но все-таки своим.

Я помню, мы сидели опять втроем с Юликом Семеновым и Валерой Осиповым, и к нам присоединился только что пришедший Юрий Карлович.

Он был один, без верного оруженосца – литератора Вени Рискинда. Дела у него немного поправились: переиздали «Три толстяка» и «Зависть». Вышла новая книга «Ни дня без строчки». Завсегдатаи «Националя» назвали ее «Ни дня без рюмки».

Юрий Карлович сел за наш стол, налил коньяку и сказал:

– Зима. Я нынче из окна видел Москву, похожую на гигантский пирог с глазурью.

Не знаю почему, но эти слова, его образный ряд, странное видение города поразили меня, я решил обязательно запомнить эту фразу. Но, конечно, не записал, забыл. Потом пытался вспомнить. А недавно купил его дневники и нашел ее там.

Юрий Карлович называл себя князем «Националя», хотя в те годы чудовищно бедствовал. А ведь до войны он был знаменитым писателем – со всеми вытекающими последствиями.

Бросок из известности в забвение, из богатства в бедность не сломил его. Несмотря на глухое пьянство, он оставался человеком с необыкновенным чувством собственного достоинства. В «Национале» его любили все. Не жалели, а именно любили – за талант, мудрость и смелость. Сердобольные официанты кормили и поили его не просто в долг, а иногда и бесплатно.

Началась «оттепель», и сразу вспомнили о его замечательных книгах. Их переиздали. У Олеши появились деньги. Как рассчитаться с теми, кто помогал ему в трудную минуту? Деньги? Пошло. Это не для Юрия Карловича. Он получил гонорар и купил всем официанткам наручные часы.

Опять хочу оговориться: в те годы часы были чудовищным дефицитом.

Когда я начал ходить в «Националь», совсем молодым, я еще не понимал, что это не просто кафе, не просто место, где пьют коньяк и едят судак «орли». «Националь» был клубом, кстати, точно таким же, как пивбар «Яма» в 70-е, только люди сюда ходили совершенно иные. Но у каждого из них, даже у процветающих в те времена, лежал на душе какой-то камень. Что-то недоброе заставляло их идти не в веселую «Аврору» или «Метрополь», а сюда, под успокоительное сияние зеркального шара.

Я попытаюсь восстановить один день «Националя» далеких 50-х годов.

Первыми приходили трое: Юрий Олеша, кинодраматург Александр Ржешевский и поэт-песенник Вениамин Рискинд. Об Олеше я уже рассказывал, два его спутника заслуживают не менее пристального внимания.

Когда я еще мальчишкой увидел Александра Ржешевского в «Национале», я никогда бы не подумал, что через несколько лет увлекусь его теорией эмоционального кино.

Лучшие режиссеры ставили по его сценариям фильмы – «В город входить нельзя», «Простой случай», «26 бакинских комиссаров» и, конечно, «Бежин луг» великого Эйзенштейна. Но, как ни странно, впрочем вполне закономерно для того времени, именно эта работа не понравилась Сталину, и фильм разгромили и уничтожили, то бишь смыли.

Ржешевский, человек сильный, ушел в театральную драматургию. Он был соавтором нашумевшей пьесы «Олеко Дундич», но в 46-м году Сталин разругался с Тито и, естественно, пьеса о сербском герое Гражданской войны была снята.

Уже после смерти автора в 1967 году, вышла необыкновенно интересная книга: А.Г. Ржешевский. «Жизнь. Кино. Театр».

Веня Рискинд был замечательным рассказчиком, очень добрым человеком, но творческая судьба его не сложилась из-за определенных свойств характера. Он много пил, был ленив.

Чуть позже приходил высокий, грузный человек с массивной папкой в руках – кинодраматург Иосиф Склют. Когда-то он написал сценарий к знаменитому фильму «Девушка с характером» и с тех пор так и не сделал ничего серьезного.

В обед захаживал очаровательный человек в форме моряка торгового флота – Женя Микулинский. Появлялся директор Московского ипподрома, одетый как легендарный конник времен Гражданской войны. А когда начинал крутиться зеркальный шар, за свой столик садились деловые, они всегда были втроем: цеховик, замдиректора Мосторга и крупный чин из Министерства легкой промышленности.

Писателя Эммануила Казакевича часто сопровождал интересный, прекрасно одетый молодой армянин – студент Института международных отношений Жорж Тер-Ованесов. Это был веселый, расположенный к людям парень, умевший необыкновенно легко общаться со всеми. Мы тогда познакомились и на всю жизнь остались в дружеских отношениях. Кстати, позже Жорж, послав к черту карьеру дипломата, стал замечательным фотокорреспондентом. И тогда, от кого-то в редакции, я узнал, что элегантный молодой человек, посещавший «Националь», половину войны отпахал в полковой разведке, награжден боевым орденом Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды и двумя орденами Отечественной войны. Именно он был прототипом командира разведроты в романе Эммануила Казакевича «Весна на Одере».

Потом я долго не ходил в «Националь», так как надел военную форму. Поэтому мое знакомство с этим замечательным местом делится на два периода – до и после.

Прежде чем перейти к «после», хочу поведать одну любопытную историю.

Мы с Валерой Осиповым пришли в «Националь» в одно из воскресений часика в три. Денег у нас было не густо, но на бутылку сухого и пару котлет «по-киевски» хватало.

Зал был полон, однако швейцар дядя Коля нас уже знал и пускал без всякой очереди. Рвались сюда мы еще и потому, что уже целую неделю в кафе играл джаз трубача Вадика Грачева. У него работали такие корифеи московского джаза, как Коля Капустин и Боря Матвеев.

Надо сказать, что утверждала коллективы, играющие в кабаках, комиссия райкома партии. Состояла она вся сплошь из «музыковедов». И надо же было так случиться, что именно в этот день она приперлась в кафе принимать репертуар.

Поначалу все шло чинно и тихо, пока в зал не прорвалась компания из пяти здоровых мужиков – как потом выяснилось, экспедиторов и грузчиков Кунцевской трикотажной артели. В тихую, почти семейную обстановку «Националя» они внесли свирепый ветер подмосковных пивных.

Рядом с нашим столом сидел мой коллега по спорту, замечательный и тогда уже известный боксер Валя Лавров. Теперь он знаменитый писатель и, наверное, забыл тот далекий день. Сидел он за столом с московской красоткой, как мы тогда говорили, барышней из первой сборной, Наташей Фоминой.

Кунцевские ребята, выпив третью бутылку, почувствовали себя совсем дома. Они начали разговаривать на привычном для них языке. Милая наша официантка Оля сделал им замечание и тут же была послана по матери.

Этого Валя Лавров перенести не мог. Он встал, демонстрируя всему залу купленный в комиссионке темно-серый американский костюм, и подошел к столику кунцевских ребятишек.

Зал затих.

– Извинись, – сказал Валя здоровому мужику.

Тот, видимо, не зная, что у этого худощавого паренька колотуха, как у задней ноги лошади, поднялся и послал Лаврова еще дальше, чем официантку. Послал, и сразу же лег под стол. Валя не зря входил в сборную команду Москвы по боксу.

Отлетел стол, загремела посуда, остальные четверо ринулись защищать честь любимой артели. Но тут подоспели мы с Валерой. А потом произошло непонятное: зал охватил какой-то психоз, все начали драться.

Вадик Грачев не остановил оркестр, а заиграл мелодию Глена Миллера «In the mood» из фильма «Серенада солнечной долины».

Звенела посуда, визжали женщины.

– Милиция! – кричал от дверей дядя Коля.

Только комиссия райкома безучастно глядела на это безобразие и смеялся в своем углу мудрый Юрий Карлович Олеша.

Вывод комиссии был однозначен и строг: джазовая музыка даже советского человека превращает в дикого зверя. Вадика Грачева с его музыкантами из кафе убрали.

А нас в тот вечер спасла Оля: она схватила Валю, Валеру, Наташу и меня и вывела через маленькую, деревянную, скрытую за портьерой дверь в вестибюль гостиницы.

Она даже не представляла, каких неприятностей мы избежали. А потом мне только оставалось вспоминать свое любимое кафе, «боевых» товарищей и милых девушек, с которыми было так легко и весело.

Я вернулся в Москву, когда милые девушки уже были чьими-то женами, товарищи мои тоже завели семьи, закончили институты.

Я вернулся и снова пришел в «Националь». Наступило другое время, и за столиками люди начали спорить, критиковать и сомневаться, говорить смело и с достоинством. Но кафе не изменилось, только слушать музыку и танцевать можно стало лишь по воскресеньям.

И, конечно, посетители там были другие, более молодые. Закрылась знаменитая «Аврора», вместо нее сделали сначала ресторан «Пекин», а потом «Будапешт», частично переместились в «Националь» московские деловые. С их приходом разрушилась обстановка келейности. Клуб стал превращаться в обычный ресторан. Но по-прежнему сидел за угловым столиком старик-завсегдатай, философски принимая нахлынувшие перемены.

Мой товарищ Валера Осипов из известного журналиста превратился в молодого писателя: такая раньше была градация в сложном литературном мире. Он опубликовал в журнале «Юность» маленькую повесть «Неотправленное письмо», которая сразу принесла ему подлинную известность. И это справедливо, потому что Валера Осипов был одаренным человеком и талантливым писателем.

Повесть заметил знаменитый режиссер Михаил Калатозов, чей фильм «Летят журавли» стал событием в культурной жизни страны. Начались съемки. Главную роль исполняла все та же Татьяна Самойлова. Вот тогда и случился роман Валеры с Татьяной. Теперь они вместе приходили в «Националь», садились всегда вдвоем, и мы понимали их, здоровались издалека, не нарушая уединения двух этих молодых, красивых, талантливых людей.

Говорят, что любовь созидает. Нет, это разрушительное чувство, оно ломает судьбы людей. Роман длился несколько лет. Он безжалостно прошагал по их душам, оставив после себя развалины. До самой смерти мой дорогой друг не мог оправиться от этого жестокого чувства. Возможно, не встреться они на съемочной площадке – и у обоих была бы иная, более счастливая судьба. Мой друг всю оставшуюся жизнь вел молчаливый диалог со своей любимой, словно хотел досказать ей что-то. Даже пред смертью он говорил со мной о ней.

А знаменитый шар над эстрадой продолжал висеть, но потускнел. Он уже был не нужен. Только на Новый год в нем, как и прежде, отражался свет разноцветных софитов. В конце концов его сняли.

На военном флоте, когда корабли отправляют на морское кладбище, в забытую богом бухту, то с него снимают государственный герб. Так же произошло с «Националем». Зеркальный шар был его гербом, под которым собирались пусть ущербные, но очень талантливые люди. Убрали шар, и началась новая жизнь. Вновь возбудился КГБ. «Националь» стал прибежищем московских фарцовщиков.

Так, внезапно появился там некий человек по имени Дима, по фамилии Яковлев, он всем с некоторой долей таинственности сообщал, что он якобы драматург, приехал из Риги, а папенька его – местный кардинал. Правда, драматург, видимо, не знал, что латыши в основном протестанты и у них нет кардинала, а главное, что человеку в таком высоком сане семью иметь не положено.

Он любил поговорить о литературе и в довершение рассказа доставал из портфеля договор на написание пьесы, заключенный с Театром имени Моссовета. На самом деле он оказался крупным валютчиком, а кафе сделал местом, куда его подручные приносили скупленную у иностранцев валюту.

Было забавно смотреть, как за щедро накрытым столом восседал Дим Димыч, такая у него была кличка, и принимал своих шестерок. Смешно потому, что за соседним за остывшей чашкой кофе сидел Ян Рокотов и получал добычу от своих бойцов.

Клуб кончился. И хотя сюда часто приезжали Леонид Луков и Иван Пырьев, приходили молодой Андрей Тарковский, Андрон Кончаловский, Вадим Юсов, прежнюю атмосферу восстановить не удавалось.

Мой друг Леонид Марягин, с которым мы познакомились именно в «Национале», рассказал мне о драке с фарцой, в которой участвовали он, и Юсов, и Тарковский.

Потом «Националь закрыли на ремонт. Примерно через год двери его распахнулись, но это было уже не то место, к которому мы привыкли. Исчезла барская сервировка, да и столы заменили, поставили каких-то колченогих уродцев. Сняли гардины и обнажили окна, сломали арку, соединявшую залы. И начался исход завсегдатаев из «Националя»: только что открылся после ремонта ресторан ВТО на улице Горького.

Пожалуй, последним, кто остался в «Национале» из ветеранов, был скульптор Виктор Михайлович Шишков, по кличке «Витя Коньячный», веселый, добрый и щедрый человек.

Когда-то мы с Леней Марягиным, гуляя после «Националя» по ночной Москве, говорили о том, что хотели бы сделать в жизни. А совсем недавно мы подошли к углу Тверской и Манежной, посмотрели на вывеску над дверями бывшего «Националя» и вспомнили вертящийся зеркальный шар.

Воспоминания эти – сны наяву. Цветные сны, в них живут женщины, которых мы любим, и друзья, ушедшие навсегда.

А еще в этих цветных снах возвращаются к нам события тех давних лет. Человеческая память удивительна: она отторгает все плохое, что ты хотел забыть, поэтому прожитое кажется прекрасным и нежным.

Все-таки странную жизнь мы прожили, в ней мы спорили и мечтали, забыв о том, что с мечтами надо быть очень осторожным, а то они могут сбыться.

Джаз времен культа личности

1946 год. Первое по-настоящему мирное лето. Прошлой весной капитулировала Германия, осенью сложила оружие Япония.

Вечерами над Москвой пели аккордеоны. Замечательные, отделанные перламутром инструменты привезли солдаты-победители.

Прошлое лето было для них временем надежд и ожиданием счастья. Следующий год принес разочарование. Нелегкий послевоенный быт, продукты по карточкам, невысокие заработки.

Но все забывалось вечером. После работы московские дворы танцевали. Как только зыбкие московские сумерки опускались на наш район и дома зажигали окна, над площадкой под балконом нашей квартиры загоралась громадная многосвечовая лампа, заливая весь двор нереальным желтым светом.

Лампа эта была предметом конфликтов с управдомом Ильичевым, полным, совершенно лысым человеком, постоянно ходившим во френче-сталинке с двумя медалями на груди: «За оборону Москвы» и «За доблестный труд во время Великой Отечественной войны».

Дело в том, что лампу эту дворовые умельцы подключали напрямую к щиту Мосэнерго, так как в каждой квартире пока еще стояли рядом с электросчетчиком маленькие круглые коробочки, именуемые в народе минами замедленного действия, и если вы растрачивали дневной лимит электроэнергии, раздавался щелчок и квартира погружалась на несколько часов во мрак.

Лампа же над танцплощадкой значительно снижала показатели домоуправления по экономии электроэнергии.

Ильичев ругался, но с ребятами-фронтовиками связываться боялся.

Народ рассаживался по лавочкам и ждал, когда появится любимец двора – лихой аккордеонист и певец Боря. Фамилию его я не помню, в памяти осталась только кличка «Танкист».

Боря садился на лавочку, пробегал пальцами по клавиатуре сияющего перламутром инструмента и, как всегда, начинал с привезенного из поверженной Германии фокстрота, к которому были пригнаны родные русские слова:

Мы будем галстуки с тобой носить,

Без увольнительной в кино ходить,

Ночами с девушкой гулять

И никому не козырять.

– Розамунда! – подхватывали песню бывшие солдаты и офицеры – совсем молодые парни из нашего двора.

До войны вряд ли кто-нибудь осмелился бы петь этот польский фокстрот, не опасаясь стать агентом маршала Пилсудского. Война немного изменила представления о прекрасном. Идеологическая зараза с растленного Запада, минуя погранзаставы, проникла в страну, строившую социализм. Из Австрии, Германии, Венгрии, Чехословакии и Польши демобилизованные везли пластинки с фокстротами и танго. Из Румынии прямо на Тишинский рынок огромными партиями поступали пластинки «белогвардейца» – так именовали до войны милого русского шансонье Петра Лещенко советские газеты.

Но опаснее всего была война на Дальнем Востоке. Из Харбина прямо в Москву попали пластинки, записанные актерами-эмигрантами в русских варьете. Кстати, именно из Харбина пришел к нам диск со знаменитым шансоном «Дочь камергера».

В Москве в коммерческих ресторанах надрывался джаз. Самыми популярными фильмами были «Серенада солнечной долины», «Джордж из Динки-джаза» и «Девушка моей мечты».

Мелодии из этих фильмов играли на танцах, напевали и насвистывали по всей Москве. Даже по радио частенько звучали джаз-оркестры Утесова, Кнушевицкого, Цфасмана.

Сегодня, когда я думаю о том времени, то понимаю, почему появились знаменитое постановление ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» от 14 августа 1946 года, чудовищное постановление о музыке, о борьбе с низкопоклонством перед Западом. Все просто. Люди вынесли тяготы страшной войны, и те, кто сражался, и те, кто впроголодь вкалывал у станка, после Победы вновь обрели чувство собственного достоинства.

В те годы мы учились раздельно: барышни – в женских школах, пацаны – в мужских. Но устраивались общие вечера для старшеклассников.

Сначала проводилось что-то вроде диспута, на котором комсомольские активисты мужских и женских школ спорили об образе Павки Корчагина или Олега Кошевого, потом наступала главная часть – танцы.

Одно из таких коллективных свиданий проходило в женской школе. Туда мы притащили несколько джазовых пластинок. Окончился диспут, мы перешли к основной части программы. И как только раздалась музыка Глена Миллера из знаменитой «Серенады солнечной долины», в зал ворвалась секретарь Советского райкома комсомола.

– Прекратить! – диким голосом заорала она. – Вы что, не слышали, что поджигатель войны Черчилль грозит нам атомной бомбой?

Она сорвала пластинку с диска и разбила ее об пол. Черные осколки разлетелись по полу.

Мы стояли и смотрели с недоумением на обломки пластинки, слушали гневные слова комсомольской дамы о поджигателях войны и никак не могли сопоставить музыку Глена Миллера с личностью Уинстона Черчилля.

Война с «безродными космополитами» и «пресмыканием перед Западом» проходила, как и положено боевым действиям, с потерями и руинами.

Все иностранные наименования были немедленно выкинуты из обихода. Достаточно сказать, что знаменитые французские булки переименовали в городские. И, конечно, исчезло слово «джаз». Леонид Утесов переименовал свой знаменитый коллектив в эстрадный оркестр.

Кампанию борьбы с космополитизмом возглавил один из руководителей сталинского ЦК Андрей Жданов. Он был прославлен партийной печатью как человек, отстоявший Ленинград. Не генерал армии Жуков и не генерал-полковник Воронов, а именно этот человек с нездоровым отечным лицом «выиграл» Ленинградскую кампанию.

В те годы прославлялись прежде всего не мужество и воинское умение, а твердость партийной позиции, непоколебимая вера в торжество сталинских идей.

Много позже, когда я собирал материал для книги об уголовном розыске блокадного Ленинграда, я узнал страшные подробности руководства Андреем Ждановым осажденным городом. Но не спекуляция продуктами, не скупка антиквариата за пайку хлеба, даже не людоедство поразили меня, а история, которую мне рассказал бывший начальник Ленинградского уголовного розыска.

Утром его вызвали к Жданову. Тот завтракал в рабочем кабинете. На столе стоял стакан какао, яйца всмятку, в миске белый хлеб. Не предложив голодному человеку даже стакан чая, партийный руководитель, выскребая ложкой белок из яйца, отдал распоряжение и отпустил главного сыщика города.

– Знаешь, что поразило меня больше всего? – спросил он.

– Нет.

– У него на столе стояла ваза с персиками.

Дел было много, и партруководитель завтракал прямо за рабочим столом. Что поделаешь: война – для всех война.

Жданов работал масштабно. Он начал широкое наступление на все, что имело отношение к Западу. По его инициативе была создана газета «Культура и жизнь», в которой стали печатать сводки с полей идеологических сражений.

Замечательный публицист, ныне покойный, Борис Агапов, рассказывая мне о тех былинных временах, называл этот орган партии «Культура и смерть» – такое мрачноватое название дали ей в народе.

В 1961 году должен был состояться очередной съезд КПСС. Какой по счету – не помню, так как ни в рядах ВКП(б), ни в рядах КПСС не состоял никогда. Но год этот помню точно по некоторым сугубо личным делам.

Так вот, позвонил мне замечательный журналист Володя Иллеш, мой большой друг, и спросил:

– Хочешь заработать?

– А то, – находчиво ответил я.

– Тогда подъезжай на Смоленскую набережную, там редакция маленькой театральной шараги, тебя будет ждать редактор.

Я приехал по указанному адресу, разыскал редактора, и он действительно предложил мне приятную и денежную работу.

К партийному съезду московские театры выпускали спектакли, но, чтобы делегаты этого «форума» могли ориентироваться в культурном мире, я должен был написать небольшую брошюру аннотаций к этим замечательным постановкам.

Закончив сей труд, я пригласил работодателя на ужин.

Володя Иллеш рассказывал мне о нем, говорил, что он в свое время был зам. редактора газеты «Культура и жизнь». Меня тогда это мало занимало, просто было любопытно, как человек с номенклатурных высот свалился на такую низкую должность.

Мы пошли в ресторан «Астория». Выпивали, говорили о театре, слушали джаз. И вот, когда трубач начал весьма неплохо солировать, мой собеседник поморщился и сказал:

– А все-таки мы здорово дали им по рукам в свое время.

– Кому? – удивился я.

– Всем этим барабанщикам, трубачам, саксофонистам.

– За что?

– Вы помните очерк Максима Горького «Город желтого дьявола»?

– Не очень, – искренне признался я.

– Напрасно, великий пролетарский писатель уже тогда сказал, что джаз – это музыка «толстых». Горький предупреждал нас об этой идеологической заразе. После знаменитой речи Черчилля в Фултоне, когда мир окончательно разделился, мы, идеологические работники партии, не могли допустить проникновения к нам этой музыкальной заразы.

– Подождите, – возразил я, – но во время войны Утесов со своим джазом ездил по фронтам, был джаз ВВС…

– Никто не застрахован от ошибок… – Он говорил и преображался. Маленький, худенький, неважно одетый человек на моих глазах становился партийным вельможей. – Когда-нибудь партия поймет, как мы были правы, и вновь запретит всю эту буржуазную заразу. Спасать молодежь надо. Спасать!

* * *

Нас тоже спасали, как могли. Но мы почему-то не внимали мудрым словам партийно-комсомольских наставников. Мы продолжали любить джаз, продолжали собирать пластинки и танцевать фокстрот и танго.

И несмотря ни на что, джаз продолжал жить. Смешно сказать, но он ушел в подполье. В Москве появились «ночники». Официально в программах клубов, ДК и творческих домов мероприятия эти именовались музыкальными вечерами. Из зала убирали стулья, и начинались танцы. Идеология идеологией, финплан финпланом. Билет на «ночник» стоил двадцать пять рублей, по тем временам деньги немалые. Не было рекламы в газетах, не было сообщений по радио, но мы точно знали, когда и где будет очередной «ночник» или куда под Москвой приедут играть джаз наши любимые музыканты.

Особенно мы стремились попасть на выступления коллективов, где играл кумир молодежи ударник Борис Матвеев. Если он играл в Воронках или Малаховке, мы дружно ехали туда, хотя путешествия эти были небезопасны. Короли танцплощадок, местная шпана, нахально лезли в драку, и мы сражались с ними, отстаивая свое право встречи с любимыми музыкантами.

В нашей компании было несколько боксеров, и то, чему нас научили в тренировочном зале, практически всегда помогало нам одерживать победу. А потом драки внезапно прекратились, и местные стали относиться к москвичам вполне дружелюбно.

Правда, на танцплощадках появились фиксатые, татуированные мужики, перед которыми трепетала местная шпана. Все, как потом рассказали мне знающие люди, оказалось очень просто. Джаз стал прибыльным делом. Музыканты могли только играть, а за организацию подпольных концертов взялись ушлые теневики. Самым крутым считался завсегдатай «Националя» Семен Самойлов.

На загородных площадках билеты тоже стоили недешево. Местные шли на протырку, так что основной навар давали приезжие москвичи. Драки отпугивали молодых московских ребят и девушек. Поэтому Самойлов, как человек много повидавший в жизни, взял в долю местных авторитетных урок. Они наводили порядок в секунду одним, вскользь брошенным взглядом.

Но поездки за город были не очень частыми. Борис Матвеев играл в «Шестиграннике» – была такая танцплощадка в парке культуры – или в последнем столичном дансинге в гостинице «Москва».

Мы ездили туда, хотя в «Шестиграннике» тоже приходилось драться с местной шпаной, которую чья-то твердая рука направляла на борьбу со стилягами.

Что любопытно: милиция забирали только нас, потом какие-то молодые люди в штатском, именующие себя комсомольскими работниками, долго и нудно допрашивали, выясняя, где мы учимся или работаем, требовали предъявить паспорта и комсомольские билеты. Меня отпускали относительно быстро, выяснив, что я не являюсь членом ВЛКСМ.

В «Москве» подстерегала другая опасность. Примерно в двадцать три часа в дверях появлялись люди в штатском. Их старший махал рукой, и оркестр замолкал.

– Женщины налево, мужчины направо, – зычно командовал главный.

Как сейчас помню, у него была повреждена левая рука. И начиналась проверка документов. В танцзал ходили не только мы, молодые, но и люди вполне степенные. С ними разбирались быстро, а нас непременно отвозили в знаменитое 50-е отделение милиции, где задавали один и тот же вопрос:

– Где взял деньги на билет?

Билет в танцзал стоил целый червонец.

Я отвечал немыслимо однообразно:

– Сдал молочные бутылки.

Послушать джаз можно было в некоторых ресторанах. Правда, там всегда играли мелодии наших композиторов, и то не все. Играть танго и подобие фокстрота разрешалось в ресторанах системы «Интурист», так как их посещали иностранцы, живущие в отелях. Ходить в кабак, в котором бывали иностранцы, как впоследствии оказалось, тоже было довольно рискованным делом. Но тогда мы пребывали в счастливом неведении, поэтому ходили пить «Хванчкару» и танцевать.

Но особенно мы любили ресторан «Аврора», где играл знаменитый ударник Лаце Олах.

Когда-то мой дядька познакомил меня на Тверском бульваре с невысоким полненьким человеком с веселым лицом.

– Это знаменитый джазовый музыкант Лаце Олах, – сказал он мне.

Как ни странно, Лаце запомнил меня и, когда я появлялся в «Авроре», дружески здоровался, что очень льстило моему самолюбию.

Как только я усаживался с девушкой за стол, к микрофону подходил трубач и объявлял:

– Мелодия из кинофильма «Подвиг разведчика».

Оркестр начинал играть знаменитый фокстрот «Гольфстрим».

Играл оркестр и мелодии из спектакля Центрального театра кукол «Под шорох твоих ресниц» и даже музыку из сцены «Полярный бал» фильма «Музыкальная история».

Такие вещи комиссией, утверждавшей репертуар ансамбля, милостиво разрешались, хотя все знали, что стоит за этими безобидными названиями.

Однажды моя девушка Лена достала приглашение на вечер в клуб Совета министров. Сейчас там Театр эстрады. Весь вечер джаз играл лихие американские мелодии. Причем играл вполне официально и безбоязненно. Веселились под музыку «толстых» дети крупных чиновников, служивая молодежь да и солидные госдеятели со своими женами в панбархате.

И тогда меня поразило лицемерие нашей власти. Это напомнило, как на даче в Барвихе купаться в зоне Рублевского водохранилища могли только номенклатурные работники определенного ранга. Им выдавалось для этого специальное разрешение. Как будто они были чище других.

С джазом боролись вплоть до смерти Сталина. Потом перестали, начали сражаться с последствиями культа личности.

Мы продолжали любить джаз и бегали по ресторанам и клубам, где играли любимые музыканты: ресторан «Москва» – там пела прелестная Нина Дорда; «Аврора», в которой играл Лаце Олах, «Коктейль-холл», где руководитель ансамбля Ян Френкель иногда баловал нас запрещенными мелодиями. И, конечно, Борис Матвеев: мы старались попасть на все его выступления.

О Борисе Матвееве рассказ особый.

* * *

Он родился на Пресне и много лет жил в огромной московской коммуналке.

В 1944 году, тяжелом и не очень сытом, отчим устроил его воспитанником в военно-музыкальную команду. По тем временам это была большая удача. Парнишка питался из солдатского котла и получил военную форму.

Он любил музыку и увлекался ударными инструментами. В 1945 году, в День Победы Борис побежал в сквер к Большому театру, где играл ансамбль Кнушевицкого. Он хотел увидеть знаменитого ударника Лаце Олаха.

Как зачарованный следил он за его виртуозной игрой. Когда-то, еще до войны, Лаце приехал с джазом Циклера из Чехословакии на гастроли в СССР, здесь влюбился в пианистку Юлю, женился и остался навсегда в Москве. Он привез к нам европейскую школу игры на ударных инструментах.

– Понимаешь, – рассказывал мне Борис Матвеев, – саксофонисту, трубачу, аккордеонисту тогда было легче: они услышат мелодию, соло на определенном инструменте, и могут сразу же подобрать. Нам, ударникам, надо видеть, как играет мастер, и перенимать его движения.

Он так и делал: приходил в кинотеатр «Художественный», где перед сеансом играл Лаце Олах, и, как говорят музыканты, снимал все – от игры до движений. Одного только не смог освоить: Лаце Олах виртуозно жонглировал палочками.

В Гнесинском училище Матвеев занимался у знаменитого Кулинского, написавшего тогда первое в СССР учебное пособие игры на барабане.

Борис заболел джазом с того самого дня, когда впервые увидел фильм «Серенада солнечной долины». Он любил джаз и учился его играть. Он был хорошим музыкантом, но пока не мог попасть в настоящий большой оркестр. Пришлось работать в ресторанах. Но именно там к нему пришла первая известность, и его пригласили в кафе «Националь».

Шел 47-й год, только начиналась полоса запретов и идеологической борьбы. Но джазисты из кафе на уголке ничего этого не знали и продолжали веселить публику. Именно в «Национале», куда приходило много актеров, писателей, музыкантов, у него появились солидные поклонники. Его работой восхищались Майя Плисецкая и Родион Щедрин, они говорили, что приходят сюда послушать его знаменитое соло на ударных.

Однажды в перерыве, когда Борис пил кофе за столиком у эстрады, к нему подсел прекрасно говорящий по-русски человек. Он представился греком, живущим в Москве и работающим в одном из посольств. Он восхищался музыкой, хвалил Бориса за его соло.

Позже Борис узнал, что это был знаменитый коллекционер, сотрудник канадского посольства.

Доброе слово и кошке приятно, Борис сел к своей установке окрыленный. Как только они отыграли программу и собирались поужинать, к нему подошли два парня в одинаковых костюмах.

– Пошли с нами, Матвеев.

– Куда?

– Узнаешь, мы из МГБ.

Две одинаковые красные книжечки, два одинаковых равнодушных лица. Его привезли на Лубянку. В маленьком кабинете капитан в расстегнутом кителе лениво сказал:

– Садись и пиши о своей шпионской деятельности.

– Да что вы! Какой я шпион!

– А о чем с иностранцем разговаривал?

– О джазе.

– О джазе! А ты знаешь, что твой джаз – идеологическое оружие поджигателей войны?

– Нет.

– Сейчас мы тебе объясним.

Его били долго и очень сильно. Сознание к нему вернулось только в камере. Все тело налилось жгучей болью. Он приходил в сознание и снова проваливался в темноту. Наконец его снова притащили в кабинет к капитану.

– Ну что? Понял, что такое идеологическое оружие поджигателей войны?

– Пока нет.

– Пошел вон. А все, что было, забудь. Понял?

– Понял.

– И джаз свой забудь. Что молчишь?

Борис ничего не ответил, но и джаз не бросил.

Играл в ресторанах, на «ночниках», на загородных танцплощадках. Их безбожно обманывали вороватые администраторы. Но они все равно играли, потому что джаз стал их призванием.

После смерти Сталина, когда наступила так называемая «оттепель», вернулся из лагеря Рознер, снова начал формировать джазовый коллектив; из всех ударников, которых прослушал, выбрал Бориса Матвеева.

Потом было много хорошего. Гастроли с Эдди Игнатьевичем Рознером. Свой эстрадный коллектив. Звание «Заслуженный артист РСФСР».

В 1956 году, под Новый год, в Доме офицеров показывали фильм «Карнавальная ночь».

Появился джаз, и я увидел на экране любимого музыканта Бориса Матвеева.

Мы встретились с Борисом Владимировичем Матвеевым несколько лет назад. Он практически не изменился: такой же элегантный, стройный, красивый, только поседел, конечно. Мы долго вспоминали с ним годы молодости, ушедших друзей, грустные и веселые истории.

Все-таки мы счастливые люди, хотя в нашем прошлом было плохое и хорошее. Но невозможно, уходя из него, взять с собой только одну радость. Поэтому пусть все, что случилось, останется в наших воспоминаниях.

Уходят, чтобы вернуться

Когда по ночам звонит телефон, любой человек просыпается с ощущением тревоги и надвигающихся неприятностей. То же самое было и со мной, пока я не привык к частым ночным звонкам. Я-то привык, но мои соседи по коммуналке воспринимали их весьма агрессивно.

Телефонный аппарат с двумя колокольчиками наверху был, я думаю, поставлен в нашей квартире в 30-х годах; он был безотказен, как револьвер системы «Наган», а звонок его напоминал звук боевой тревоги крейсера.

Заслышав «колокола громкого боя», раздававшиеся в темноте моей уснувшей коммуналки, я, как матрос, бежавший в свою боевую часть, выскакивал в коридор. Звонил мне ночами один и тот же человек – мой друг писатель Юлиан Семенов.

Все дело в том, что работал он, впрочем, как и жил, запойно. Новую книгу он писал, не отрываясь. Писал, ел, спал, не обращая внимания на время и смену дня и ночи. Два, три месяца, за которые он ваял двадцатилистовый роман, сливались для него в один рабочий день.

– Ты не спишь, старик? – спрашивал он меня часа в три ночи.

– А что?

В большинстве случаев я тогда еще не спал. Но и не писал романов, а жил веселой жизнью молодого холостяка творческой профессии.

– Ты знаешь, у меня появилась гениальная идея.

И начинался необыкновенный семеновский рассказ сюжета новой книги, где историческая правда переплеталась с невероятным вымыслом, а герои, подчиняясь авторскому произволу, совершали чудовищные и необъяснимые поступки. Жаль, что я не записывал эти забойные сюжеты. Семенов мог бы их издать отдельной книгой. Самое интересное, что в новом романе из его ночных рассказов присутствовали только мелкие детали. Книги его раскупались стремительно, имя всегда было на слуху. О нем рассказывали самые немыслимые истории, похожие на его ночные откровения. Я слушал их и посмеивался внутренне, не споря с рассказчиком. Я слишком много лет знал Юлика Семенова.

* * *

«Мело, мело по всей земле…»»

Декабрь 1951 года. По улице Горького ветер бросал комья снега прямо в лицо, закручивался метелью вокруг ног, гнал нас троих вверх по московскому Бродвею, по-хозяйски залезая ледяными руками под наши тоненькие пальто, пытаясь сорвать с головы модные кепки, пошитые в Столешниковом переулке.

Мороз-то для московской зимы тех лет был обычный – всего за двадцать градусов, но ветер!.. Он гнал нас, как легкие парусные лодки, и мы миновали Пушкинскую площадь, потом пронеслись мимо кинотеатра «Центральный», редакции газеты «Труд», магазина «Электросбыт», ресторана «Баку» и влетели в подъезд дома, выходившего на улицы Горького и Медведева.

Это был не просто подъезд – это было прибежище для всех путешествующих по зимней Москве. Огромный вестибюль, справа три горячие батареи, слева на стене шесть телефонов-автоматов.

Подсчитав наши скромные финансовые ресурсы, мы решили, что надо напроситься в гости к какой-нибудь знакомой барышне, так как на пару бутылок сухого молдавского у нас вполне хватало.

Светлая идея эта озарила самого старшего из нас – студента Института востоковедения Рому Белоусова, ныне прекрасного писателя, автора изящных исторических романов.

Мы достали записные книжки, честно разделили гривенники и оседлали три автомата.

С грохотом распахнулась дверь, холодный ветер бросил в наше убежище снежный заряд, и в подъезд ввалился круглолицый курносый парень в сером бобриковом пальто и странной, похожей на кубанку, шапке с опущенными наушниками.

– Старичок! – с порога закричал он и двинулся к Роме.

– Знакомьтесь, ребята, это Юлик Ляндрес из нашего института.

Мы познакомились. Юлик немедленно выяснил наши планы, одобрил их, но внес некоторые коррективы. Он немедленно вошел в долю всеми своими сбережениями, и, сложив деньги в общак, мы поняли, что вполне можем посидеть в «Коктейль-холле» в тепле и уюте, послушать музыку и выпить по паре вишневых пуншей.

Окрыленные новой идеей, мы мужественно двинулись против ветра на Бродвей, ориентируясь, как на маяк, на огромный трехцветный бокал, горящий синим, желтым и рубиновым огнем над входом в заветный дворец.

Тем вечером, за неделю до Нового года, мы подружились с Юликом Ляндресом. Он стал ходить к нам на тренировки. Учился драться обстоятельно и азартно. Из него мог бы получиться хороший боксер: был у него «кураж», как любят говорить цирковые, а это в спорте – главное, но он не хотел режимить, держать вес, бросить курить.

Мы всей нашей компанией шлялись по Бродвею, «клеили» девочек, сидели в «Коктейль-холле», бегали на танцы в «Шестигранник», прорывались на «ночники» в Дом журналиста или Дом ученых. И, конечно, запойно читали книги, которые издавали у нас в 20-30-е годы.

Нас с Юликом объединяла молодость и общая судьба, мы оба были детьми «врагов». Он постоянно боролся, чтобы остаться в институте; меня в институт, куда мне хотелось попасть, просто не принимали, а поступать в пищевой или пушной я и сам не хотел, поэтому поступал в разные военные училища, пока меня не отчисляли без объяснения причин.

Однажды Юлик прибежал ко мне.

– Слушай, давай украдем Ленку.

– Давай, – немедленно согласился я.

– Понимаешь, за ней один чувак начал ухаживать, такой, в порядке чувак. Папа – замминистра. У него сегодня день рождения, и они всей кодлой поехали на дачу в Раздоры.

Этот дачный поселок был мне знаком до слез, и я даже представлял, где находится дача, с которой мы должны были умыкнуть невесту. Но для проведения столь сложной операции необходим был транспорт.

И мы отправились к моему дружку Витьке Могису, по дворовой кликухе «Витя Велосипедный». Получил он ее за то, что вместо того, чтобы гонять с нами мяч на пустыре, притаскивал к себе в сарай найденный на помойке велосипедный хлам, приводил его в порядок и собирал вполне сносные велосипеды. Потом на смену им пришли мотоциклы, которые после войны были почти во всех московских дворах.

Витю мы застали за любимым занятием: он мыл в солярке останки мотоцикла.

Я коротко изложил ему нашу просьбу и причину, побудившую обратиться к нему. Могис внимательно посмотрел на нас. Потом спросил меня:

– Права с тобой?

Я кивнул. Права на вождение мотоцикла у меня были юношеские, полученные когда-то в знаменитом КЮА (Клубе юных автомобилистов), в свое время было такое поветрие в отечественной педагогике, сродни укрепившемуся через десять лет движению за овладение школьниками рабочими профессиями.

– Ладно, – сказал Могис, – бери «цундап».

Он выкатил из глубин сарая здоровый мотоцикл с коляской, выкрашенный в ядовитый зеленый цвет. Я сел в седло и сделал пару кругов по двору. Мотоцикл был допотопный, с ручкой переключения скоростей, но все работало нормально, только больно уж грохотал двигатель.

До Раздор мы добрались быстро. Поселок этот был мне, как я уже говорил, хорошо знаком, поэтому дачу, на которой справляли день рождения чувака, мы отыскали быстро.

Когда я заглушил двигатель, стала слышна музыка, доносившаяся из-за забора. Забор был сделан из штакетника, и мы в щель могли спокойно любоваться на чужие радости.

– Так, старичок, – сказал Юлик, – давай откатим аппарат чуть подальше. Ты садись в седло, заводи и жди.

– А ты?

– Я? – засмеялся Юлик. – Сейчас увидишь.

Он вошел в калитку, нарвал с клумбы рядом с забором цветов и пошел к дому, как важный, но запоздавший гость.

Все случилось минут через десять. За забором послышались крики, топот ног, калитка распахнулась и на просеку выскочил Юлик, тянущий за руку хохочущую Ленку. Он буквально бросил ее в коляску, прыгнул сзади меня и заорал:

– Давай!

Я выжал сцепление, врубил скорость и верный «цундап» рванул с места, подпрыгивая по корням деревьев, опутавших дорожку.

Сзади что-то кричали, грозили, но мы мчались к шоссе.

Юлик Ляндрес орал сквозь ветер песню «Миленький ты мой», наклонялся к коляске, и они целовались с Ленкой.

А потом все было, как в фильме «Покровские ворота». Помните, кожаный герой, мотоциклист Савранский, олицетворяющий, по задумке режиссера, неостановимо-стремительное время, оставляет своих седоков на тихой московской улице и летит вперед – в будущее?

Я тоже оставил своих пассажиров в тихом Армянском переулке, но в будущее не полетел, просто уехал в другую сторону.

Уехал стремительно, даже не успев попрощаться с друзьями.

* * *

Вновь мы встретились через много лет. Юлик Ляндрес стал довольно известным молодым писателем Юлианом Семеновым. В тот год он был на гребне успеха. В журнале «Знамя» опубликовали его пять рассказов из жизни геолога Наташи Рябининой и замечательные новеллы «Будни и праздники». О его прозе заговорили. В «Литгазете» появилась статья «Спор двух талантов», в которой автор сравнивал прозу Юлиана Семенова с произведениями Юрия Казакова.

Но я тогда никак не мог сопоставить моего доармейского товарища Юлика Ляндреса с удачливым литератором Юлианом Семеновым. Я даже не узнал его в полумраке редакционного коридора, прошел мимо бородатого плотного парня, о чем-то жарко спорящего с замредактора журнала «Вокруг света» Толей Никоновым.

А минут через десять ко мне в комнату ввалился этот бородатый, небрежно-элегантный человек из коридора, и с порога раздался знакомый голос:

– Ты что, старичок, с ума сошел? Не узнаешь?

После короткого разговора, из которого я выяснил, что, пока на холмах Тюрингии я изучал науку побеждать, мой стародавний дружок успел побывать спецкором «Огонька», пошататься по стране, съездить в Китай и Афганистан.

– Слушай, – сказал мне Юлик, – никуда не уходи. Жди. У меня сегодня праздник.

Через час он позвонил мне из вестибюля.

– Спускайся.

Я запер комнату. Наврал секретарше главного, что срочно еду по государственным делам, и спустился на Сущевскую улицу.

– Держи. – Юлик протянул мне книжку.

Называлась она «Дипломатический агент».

– Первая, – сказал он, – поехали отметим, старичок.

И мы поехали.

Мы жили в странное время. Почему-то нам казалось, что со Старой площади подул свежий ветер перемен, что сказка о построении самого счастливого общества на одной шестой части планеты – объективная реальность. И именно мы, я имею в виду наше поколение, тех, кому тогда было около тридцати, просто обязаны приблизить будущее социальное чудо.

Мы мотались по великим стройкам тех лет, поражаясь их грандиозности и размаху. Действительно, несколько месяцев назад ты едешь в командировку в глухую тайгу, а сегодня там уже видны вполне реальные очертания химкомбината и нового города вокруг него.

Нас завораживало упорство молодых ребят, приехавших вкалывать на эти стройки, их неукротимая энергия.

Дальний Восток, Крайний Север, Сибирь – вот места наших командировок в те годы.

* * *

Над Диксоном, как в знаменитой песне, бушевали снежные заряды. Пятый день я валялся в летной гостинице и перечитывал бессмертное произведение «Порт-Артур».

Утро начиналось с обязательного похода к метеорологам, чтобы выяснить прогноз погоды, но даже эти весьма просвещенные люди ничего вразумительного сказать не могли.

Пурга окончилась так же стремительно, как и началась. А через час на аэродром, срочно расчищенный бульдозерами, сели два борта, пришедшие с ледовой разведки.

Я, закончив «Порт-Артур», перешел на роман Ажаева «Далеко от Москвы».

– Слышь, корреспондент, – заглянул в дверь бортмеханик нашего Ли-2, об экипаже которого я сочинял бессмертное полотно, – там с ледовой два борта пришли, так на одном твой кореш подлетел, тоже журналист, ищет тебя.

А через несколько минут в комнату, наполнив ее шумом, топотом и запахом керосина, ворвался пришедший на Диксон экипаж: два пилота, штурман, бортмеханик, радист и больше всех похожий на полярного аса мой друг Юлик Семенов.

– Старичок! – заорал он.

В унтах, меховой куртке, в огромной шапке рыжего меха, он был похож на своего кумира – Папу Хэма, Эрнеста Хемингуэя.

В те годы вся страна повально была увлечена Хемингуэем. Портрет бородатого писателя висел почти в каждой квартире, словно символ вкуса хозяев и их мировоззрения. Отмечу сразу: Юлик увлекался талантливым американцем еще в те годы, когда тот был практически запрещен в СССР.

Юлик приносил мне книги серии «Интернациональная библиотека», где печатались «Прощай, оружие» и рассказы Хемингуэя.

Семенов был влюблен в него. Так же, как он, увлекся рыбалкой и охотой, так же, как он, отрастил бороду.

Он ссорился со мной из-за того, что я не хочу ехать на замечательную охоту или рыбалку. Но я никогда не любил эти мужские забавы, считая, что стрелять в беззащитных животных аморально. И также он не мог мне привить безоглядную любовь к знаменитому американцу. Я ценил его, но, как подлинный урбанист, предпочитал Ремарка.

Но на Диксоне я понял точно: если бы Папа Хэм, как фамильярно называли своего кумира его московские обожатели, увидел в столь романтических обстоятельствах своего русского последователя, остался бы доволен.

Немедленно стол в комнате накрыли газетами и расставили снедь. Мы пили спирт, разбавленный клюквенным экстрактом, закусывали разогретыми мясными консервами из борт-пайка. Мы отмечали встречу и одновременно расставание. Метео дало летную погоду на пять дней, и я улетал на Большую землю.

Все было, как обычно: экипаж обсуждал летную обстановку, а мы сели в уголок поговорить.

– Я для классной повести материал собрал. О ледовой разведке, – сказал Юлик. – Знаешь, как ее назову?

– Нет.

– «При исполнении служебных обязанностей».

– Но так обычно пишут в некрологах.

– У меня трагически, спасая людей, гибнет герой. Слушай, ты еще работаешь с МУРом?

– Работаю. Только напечатать практически ничего не удается. Главлит рубит, говорит, что я пропагандирую преступность.

– Прозу надо о них писать, старичок. Прозу. Сведешь меня с муровцами?

– Нет вопросов.

Через два месяца Юлик привез мне рукопись новой повести – «При исполнении служебных обязанностей». Я прочитал ее за один вечер. Я даже узнавал героев. Узнавал маленькие полярные аэропорты, летные гостиницы, белого медвежонка, жившего на Диксоне у метеорологов.

Через несколько дней я отвел его в МУР. Там Семенов прижился. Подружился с Иваном Васильевичем Парфентьевым, начальником московского сыска, стал добрым товарищем замечательным ребятам, работавшим в те годы операми на Петровке.

Так появилась повесть «Петровка, 38», давшая новое направление творчеству писателя. После этой книги Семенова начали называть детективным писателем. А он никогда не писал и не собирался писать детективы. Так же, как в первой своей повести «Дипломатический агент», острый сюжет для писателя был не самоцелью, а своеобразным инструментом, при помощи которого он раскрывал характеры людей в критических ситуациях.

Покойный кинорежиссер Роман Кармен назвал Семенова «папой Штирлица».

Я помню дискуссии на читательских конференциях и на страницах газет, в которых спорили, был ли Штирлиц реальным лицом.

* * *

Владивосток, 1921 год. К власти пришло правительство братьев Меркуловых, и была провозглашена независимая Дальневосточная республика. Она стала последним оплотом Белого движения.

Отступать дальше некуда.

Сзади Японское море,

Здесь кончается наша Россия и мы.

Это слова из песни, которую через три года начнут петь в харбинских ресторанах.

Последнее место в России, где надеялись на восстановление Учредительного собрания и победу над большевиками. Трагическое время, трагические судьбы.

Именно тогда в редакциях владивостокских газет – а их при Меркуловых издавалось великое множество, прямо как у нас нынче, – появился молодой, весьма симпатичный человек. Он великолепно владел английским, французским и немецким, был смешлив, элегантен, умен. Он пропадал на бегах, причем играл достаточно удачно, посещал все многочисленные вернисажи и покупал картины. Деньги у него водились, и жил он широко и весело.

Человек этот начал работать в газете. Репортером он оказался отменным. За короткое время ему удалось наладить в городе устойчивые связи с нужными людьми. В круг его знакомых входили: японские коммерсанты, американские газетчики и офицеры из военной миссии, китайские торговцы наркотиками и хунхузы, крайние монархисты и офицеры Григория Михайловича Семенова.

Более того, он подружился с начальником контрразведки, и его единственного из репортеров, пропускали на Полтавскую, 3, где размещалась эта серьезная организация.

Покойный писатель Роман Ким рассказал Юлиану Семенову, что человека этого звали Максим Максимович Исаев и его круглосуточно охраняли люди из боевого отряда большевистского подполья. Роман Ким также рассказал, что Исаев имел прямой канал связи с Постышевым.

В Хабаровском краевом архиве Семенов нашел записку Постышева в Дальбюро ЦК. Тот писал, что переправил во Владивосток к белым «чудесного молодого товарища, присланного Дзержинским». Несколько раз в его записках потом упоминалось о «товарище, работающем во Владивостоке достаточно успешно».

О Исаеве Семенову много интересного рассказал журналист из Владивостока В. Шнайдер, работавший в подполье. Он, кстати, сказал, что когда Меркуловы были изгнаны из Владивостока, то Исаев появился в городе в форме ВЧК ОГПУ вместе с Уборевичем, а потом исчез. Вот и все.

Роман «Пароль не нужен» написан, на сценах идет пьеса по нему – «Шифровка для Блюхера», на студии имени Горького поставлен двухсерийный фильм.

Вполне можно забыть о блестящем репортере из Владивостока.

Но через несколько лет в Кракове Семенов собрал материал для романа «Майор Вихрь». Один из польских разведчиков, работавших в этом городе, рассказал, что о подготовке к уничтожению Кракова им сообщил штандартенфюрер СД, приехавший из Берлина.

Интересно, что словесный портрет офицера СД необычайным образом совпал с описанием Максима Максимовича Исаева. Роман Ким, по словам Юлиана Семенова, нарисовал ему великолепный и точный портрет «белогвардейского газетчика». Именно это случайное сходство позволило писателю перенести своего героя в Германию.

Случайное совпадение или исторический факт? Юлиан Семенов в наших ночных разговорах постоянно возвращался к этому.

Работая над романом «Семнадцать мгновений весны», он много ездил по миру. Разговаривал с самыми разными людьми: генералом Бамлером, в прошлом ближайшим помощником начальника абвера адмирала Канариса, с заместителем Алена Даллеса Полом Блюмом, немецкими офицерами, служившими в ведомстве Шелленберга. Все они, словно сговорившись, рассказывали, что в самом сердце немецкой спецслужбы находился хорошо законспирированный советский разведчик.

Только наше ведомство на Лубянке хранило гробовое молчание. Когда мой друг, а человек он был весьма напористый, пытался что-то выжать из наших генералов КГБ, они отвечали задумчиво: «Ничего не знаем, но все может быть». Тогда Юлиан Семенов не просто «родил» Штирлица – он написал его биографию. Позже появился роман «Бриллианты для диктатуры пролетариата», в котором читатель узнает, как начинал свою жизнь Максим Исаев.

– Ты знаешь, кто, по моему мнению, разведчик? – спросил меня как-то Юлик.

– Приблизительно, – ответил я. Меня мало интересовали дела спецслужб, я был привержен теме уголовного сыска и находил ее более интересной и гуманной, если хотите.

– Разведчик, – назидательно изрек Юлик, – это человек, который своими средствами проводит политику государства. Понимаешь, я начинаю писать серию политических романов, героем которых будет Исаев-Штирлиц.

Осталась в прошлом его романтическая проза – повести «Он убил меня под Луанг-Прабангом», «Дунечка и Никита», «Люди штурмуют небо», «49 часов 25 минут». Юлиан Семенов выбрал для себя весьма сложный жанр политического романа.

О нем говорили собратья-писатели как о конъюнктурщике и продавшемся спецслужбам. Над его романами иронизировали, стараясь доказать, что они не имеют никакого отношения к литературе, что все это заказная агитка типа «Окон РОСТа» в военное время.

На самом деле они просто мучительно завидовали его популярности, его успехам, его наградам и бесконечным поездкам.

Но ведь и тогда время было не очень мирное. «Холодная война» переходила в обычную. Воевал Вьетнам. Сражались в Анголе и Мозамбике, воевали в Латинской Америке.

Надо сказать, что я сам, с удовольствием читая романы своего друга, с некоторой иронией относился к его политическим прогнозам. А зря. В романах «Пресс-центр», «Межконтинентальный узел» он предупреждал о том, что может произойти, если США останутся единственной сверхдержавой. Предупреждал, не веря и не ведая, что это может случиться.

Случилось!

В романе «Югославский вариант» Штирлиц, изучая националистические процессы, протекающие в Югославии 1941 года, дает прогноз о возможном распаде этой страны. Случилось!

В романе «Альтернатива» Юлиан Семенов пишет об истоках и перспективах украинского национализма. И это случилось!

Люди, воспринимавшие его с интеллигентской иронией за то, что писатель рассказывал нам о работе советских спецслужб, видимо, не очень внимательно читали его романы.

Юлик был человеком необыкновенной трудоспособности. Он писал статьи для «Правды» и «Литературки», романы, пьесы, киносценарии. «Семнадцать мгновений весны» и «ТАСС уполномочен заявить…» по сей день не сходят с экранов телевизора. Но его энергии было тесно в достаточно жестких литературных рамках.

С началом перестройки он создает Международную ассоциацию детективного и политического романа и становится ее президентом.

Тогда же он пробивает через ЦК КПСС и Совмин газету «Совершенно секретно», ежемесячник «Детектив и политика» и издательство ДЭМ.

Кстати, он пригласил на работу совсем молодого журналиста Артема Боровика, и не ошибся: Артем талантливо сделал очень интересную, популярную, европейского класса газету.

В последнюю нашу встречу (а одно время наши отношения были весьма прохладными, потому что я отказался идти к нему на работу) он был растерян. Происходил пересмотр нравственных ценностей. У адепта «нового мышления» его герои автоматически превращались во врагов.

– Понимаешь, старичок, – сказал он, – я не отрекаюсь от своих героев и не хочу искать новых.

Потом инсульт. И два года мучений.

* * *

Я сел писать эту статью 8 октября. Чисто автоматически посмотрел на перекидной календарь и прочел:

«Сегодня родились

1873 г. – Александр Щусев – архитектор

1892 г. – Марина Цветаева – поэт

1931 г. – Юлиан Семенов – писатель».

Прочел, и мне стало стыдно, что я так быстро забыл день рождения друга.

Но все-таки какая-то необъяснимая сила заставила меня за неделю до этого начать обдумывать статью о нем.

Пожалуй, лучшая книга Юлиана Семенова, это мое субъективное мнение, – называется «Уходят, чтобы вернуться». Это книга о геологах, рыбаках, летчиках – о мужественных людях, уходящих в тайгу, уплывающих в море, улетающих в небо. Они уходят, чтобы сделать свою нелегкую работу, и возвращаются.

Юлиан Семенов сделал свою нелегкую работу и ушел. Ушел, чтобы вернуться к нам – в нашей памяти, на телеэкране, на книжном прилавке.

Проводы старого года

– Куда? – спросил шофер такси, крепкий такой московский мужичок лет сорока. Форменная фуражка надвинута на брови, летная кожаная куртка, видавшая виды.

– На улицу Черняховского, – ответил я.

– А, – водитель окинул меня оценивающим взглядом, – понятно. В дворянское гнездо.

– Почему дворянское? – удивился я.

– А вы что, дома там не видели? Кирпичные, высшей категории, а кто в них живет…

– Писатели, артисты, режиссеры, народ трудовой.

– Трудовой, – засмеялся таксист. – Трудовой народ на «Серпе и молоте» в литейке вкалывает или баранку крутит. А живет, между прочим, в «хрущобах».

– Так вы считаете, что писатели или актеры не работают?

– Да какая это работа, баловство одно.

«Дворянское гнездо» – смешное название. Так, оказывается, именовались в Москве дома, построенные рядом с метро «Аэропорт»: три писательских, четыре кинематографических и три эстрадных и цирковых.

Это была одна из первых в столице зона массовой кооперативной застройки. Сюда из коммунального рая вселялись актеры, которых узнавали в лицо, режиссеры, чьи фильмы смотрела вся страна, писатели.

Народ здесь жил, не считая писателей, веселый, доброжелательный, компанейский. Так возникла необыкновенная аура этих легкомысленных мест.

Собиралась устоявшаяся компания, душой которой был мой старинный товарищ Жорж Tep-Ованесов, известный фотохудожник и киносценарист. Он стал, как писали во времена культа личности, «организатором и вдохновителем всех наших побед».

Семидесятые годы. Хорошее время, которое позже обозначат «застоем», а я называю «застольем». Мы жили очень весело. Заработков вполне хватало, чтобы гулять в лучших московских ресторанах. Впрочем, в те годы это было доступно любому. Поэтому вечерами у кабаков выстраивались огромные очереди страждущих попасть в «мир чувственных удовольствий». Нас спасали рестораны творческих домов – ВТО, Домжур, Дом кино.

В Центральный дом литераторов (ЦДЛ) мы ходить не любили, потому что там царила атмосфера зависти и с трудом скрываемой взаимной неприязни. Писатели – люди особые.

Но вся беда в те годы заключалась в том, что московские рестораны работали до двадцати трех часов. Только начинается приятный застольный разговор, как появляется мэтр со своим обычным:

– Прошу заканчивать.

Лишь в двух местах, где можно было погулять до утра: аэропорт «Внуково» и Центральный аэровокзал.

Во «Внуково» надо было около часа добираться на такси, за столь долгую дорогу начисто пропадал весь кураж, а Центральный аэровокзал находился рядом, практически в центре. Да и вообще это замечательное сооружение имело много преимуществ: неплохая кухня, любые напитки и, конечно, игравший почти всю ночь оркестр знаменитого джазиста Георгия Гараняна. Только для того, чтобы послушать этот замечательный коллектив, можно было потратить силы на прорыв в здание аэровокзала. Дело в том, что Министерство ГВФ отдало строгое распоряжение: в здание аэровокзала пускать только транзитных пассажиров.

Но вернемся обратно в «дворянское гнездо». Я уже говорил, что люди там жили трудовые. Правда, праздников у них было намного больше, чем у остальных их земляков. И праздники эти были связаны с профессиональной деятельностью жителей микрорайона с тургеневским названием. Вышла книга – праздник. Сценарий приняли – застолье. Дали новую роль в кино – гулянка. Премьера фильма или пьесы – собирай друзей, накрывай поляну.

К компании, сплотившейся вокруг предприимчивого и веселого Жоржа Тер-Ованесова, принадлежали в основном люди знаменитые: народные артисты Сергей Голованов, Сергей Шутов, Георгий Юматов, заслуженный негр советского кино Гена Коновалов, Глеб Стриженов, Лаврентий Масоха, режиссер-мультипликатор Слава Котеночкин. Это, как говорят, основной состав. В разное время к нему примыкали другие веселые люди, в том числе и я.

Обычно встречались поздно вечером, так как все были заняты в театрах, на съемках. Идти в ресторан, чтобы посидеть час, не имело смысла, поэтому компания сразу отправлялась на Центральный аэровокзал.

Надо сказать, что, вопреки строгому запрету Министерства ГВФ, в ресторан аэровокзала проникали не только транзитные пассажиры. На моей памяти – а это солидный отрезок времени – москвичи всегда любили гулять, несмотря ни на что. Кстати, в день смерти Сталина рестораны были забиты народом, и, скажу вам честно, никто там особенно не плакал по любимому вождю. Скорбели по другому поводу: по случаю траура отменили музыку.

А в 70-е годы уходящего века столичные гуляки кутили, как никогда, серьезно. Поэтому ночной кабак на Ленинградском шоссе стал местом, необычайно притягательным для всех. В его зале я встречал уголовных крупняков, теневиков, дельцов из Столешникова; естественно, катал, которые днем работали прямо в пассажирском зале аэровокзала. И еще появлялись там крепкие ребята в кожаных куртках на меху и летных унтах. Они проходили за угловой столик, где их уже ждали, оставляли портфель или чемоданчик, выпивали и торопились на автобус, который вез их во Внуково на очередной рейс Москва-Магадан. Люди, прилетевшие из Магадана, были курьеры, они везли в Москву шлих – приисковый золотой песок.

Неумолимо надвигался 73-й год XX века. В городе началась предновогодняя суета. Практически все рестораны не работали – готовились к праздничной ночи. И тут решили мы проводить старый год в замечательном питейном заведении на аэровокзале, тем более что там всю ночь шла новогодняя эстрадная программа.

Когда мы в предвкушении приятного вечера подошли к дверям, то с удивлением увидели, что наших знакомых швейцаров нет. Вместо них вход в заветное место охраняли совершенно новые люди.

Жорж Tep-Ованесов прошел беспрепятственно. Уж такая особенность была у моего друга: он выглядел так, что швейцары в ресторанах пропускали его без лишних разговоров.

У меня был «самоход» – темно-вишневая книжечка с золотыми буквами «Советская милиция» – издавался в те времена такой замечательный журнал.

Сергея Петровича Голованова и Лаврентия Масоху, как главных шпионов советского кинематографа, пропустили без звука: уж слишком у них были знакомые по киноэкрану лица.

Конечно, и Жора Юматов проник за «оцепление» беспрепятственно. А вот режиссера-мультипликатора швейцары притормозили.

– А ты куда? Давай назад.

– Послушайте, – вежливо, но твердо сказал Жорж, – это же известный режиссер. Он сделал фильм «Ну, погоди!». Он – папа Волка и Зайца.

– Много здесь ходит известных режиссеров, – недоверчиво ответил старший стражник. – А раз он сделал «Ну, погоди!», пусть нарисует мне Волка.

Он протянул Котеночкину листок бумаги. Слава усмехнулся, вынул шариковую ручку и стремительно нарисовал Волка.

– Точно, он! – ахнул швейцар.

И к Славе немедленно потянулись десятки рук с листками бумаги. Он рисовал Волка и Зайца, а взрослые люди были счастливы, как дети.

Когда мы вошли в ресторан, Котеночкина уже ждали официантки с листками бумаги.

Наконец мы уселись. Выпили по первой за уходящий год – для нас не такой уж и плохой: вышли фильмы, в которых играли наши друзья-актеры, у меня вышла книга, у Жоржа Тер-Ованесова приняли сценарий на «Мосфильме», а Лаврентию Масохе присвоили звание народного артиста РСФСР.

Народ в ресторане веселился вовсю. Опытным взором окинув зал, я заметил, что транзитников в нем немного. Зато за соседними столиками мелькали до слез знакомые лица. Видимо, вся гулявая Москва собралась здесь проводить старый год.

Только в углу зала за скромно накрытым столом – два дорого одетых человека и парень в толстом свитере и кожаной монгольской куртке. Они о чем-то оживленно разговаривали, потом положили на стол толстый пакет, который парень не без труда засунул в карман куртки, взяли портфель, стоящий под столиком и ушли.

А парень оглянулся, внимательно посмотрел в нашу сторону и исчез. Минут через десять он вновь появился, неся в руках пять бутылок шампанского. Подошел к нашему столу, улыбнулся застенчиво.

– Вы меня извините, сказал он, – я с вами за наступающий Новый год выпить хочу. Такие люди сидят. Я вас всех по фильмам знаю. Давайте выпьем шипучки. Приеду к себе в Анадырь, буду рассказывать – не поверят.

– Садитесь, – сказал Котеночкин. – Бумага есть?

– Есть. А что?

– Я вам сейчас подтверждение выдам, что вы с нами за наступающий пили.

Он нарисовал Волка. Но на этот раз, отдавая дань северному колориту, добавил беломорину и смешную ушанку.

Парень ловко откупорил бутылку шампанского, разлил по бокалам. Мы выпили. А наш новый знакомый посмотрел на часы и сказал, вздохнув:

– Эх, загулял бы я с такими людьми аж на месяц. Лаве хватило бы, – он похлопал себя по карману куртки, – но не могу. Через два часа обратный рейс.

Он пожал всем руки и ушел. И я внезапно понял, кто это такой. Веселый парень был курьером бандитской группы, которую на Колыме прозвали «Ингуш-золото».

* * *

За несколько месяцев до этого, в самом конце колымского короткого лета, я сидел в кабинете начальника отдела уголовного розыска Магаданской области.

– Вот, смотри, – сказал он мне. Подошел к сейфу, достал оттуда старую спортивную сумку, расстегнул и вынул из нее тщательно завернутую алюминиевую миску. Обычную миску, в которой в столовых Анадыря подают щи или уху.

Она была целиком заполнена тусклыми желтыми дробинками.

– Вот он, шлих, золотой песочек. Можешь взять, подержать, только смотри, чтобы, не дай бог, под ноготь не попал. Нам потом всем отделом перед начальством не оправдаться.

Он копнул авторучкой груду шлиха и вытащил три самородка: один размером со спичечную коробку, а два – с мундирную пуговицу. Все это мало походило на золото, которое мы привыкли видеть. Тусклая горка металлического песка.

Я взял самородок, потер его пальцем, снял с него налет грязи, и он засветился желтым радостным цветом.

– Изъятое золото? – спросил я.

– Нет, вещдок по делу. Мы его в ближайшие дни сдать должны. Прокурор сказал, что хватит акта о приемке шлиха.

– А почему прокуратура дело ведет?

– У притока Колымы целая война была. Там «Ингуш-золото» на базу старательской артели напало, золото хотели захватить, но не вышло: его крутой мужик караулил. Двоих положил, но и его подранили. Он в нашем госпитале лежит. Я должен к нему подъехать, постановление вручить об отказе в возбуждении против него уголовного дела. Хочешь, поедем, он, кстати, твой земляк.

В палате на койке сидел мужик лет тридцати с перебинтованным плечом.

– Здорово, Морозов, – сказал подполковник. – Я вот тебе витаминов принес.

Он вытащил из кейса пять апельсинов, положил на тумбочку.

– Вот, прочти и распишись.

– Что это? – мрачно спросил Морозов.

– А в бумажке этой написано, что ты действовал точно по инструкции, народное добро защищал, поэтому никакого превышения необходимой обороны нет, и с этой минуты ты, брат Морозов, свободен, как ветер.

– Слава богу! – Морозов улыбнулся.

– А это, Морозов, твой земляк, корреспондент из Москвы. Хочет с тобой поговорить.

Разговор у нас получился странный: о перестрелке у притока Колымы рассказывали сразу Игорь Морозов и подполковник.

* * *

Игорь Морозов родился в Москве, в Колпачном переулке. Там и живет по сей день. Отец – участковый врач, мать – библиотекарь. Квартира коммунальная, шесть семей. Комната у Морозовых двадцатиметровая, выходит больше шести метров на человека, поэтому райисполком не числил его семью среди первоочередников.

Отец хотел, чтобы он поступил в МВТУ, но когда Игорь представил, что придется еще пять лет спать в углу за шкафом и выслушивать бесконечные замечания от родителей, то решил податься в военное училище.

Школу он закончил с серебряной медалью, поэтому в знаменитое Московское военное училище имени Верховного Совета СССР, кузницу, где из детей генералов выковывали широколампасников, поступил без проблем.

Но у него отец был не военачальник, а скромный врач, поэтому лейтенант Морозов, несмотря на красный диплом, поехал в Забайкальский военный округ.

Служил как все: сначала взвод, потом – рота, пришел срок и перешел Морозов на майорскую должность начальником школы снайперов.

А тут министр обороны маршал Гречко решил реформу проводить. Начали реформировать полковые школы, готовившие сержантов, сливать школы снайперов.

Так капитан Морозов остался без должности и решил уволиться из армии.

Вернулся домой. Перспектив на будущее не было. Предложили идти в милицию или военруком в школу.

Однажды Игорь встретил школьного товарища. И тот предложил ему ехать на Колыму в старательскую артель. Два сезона он, как трактор, вкалывал на берегах колымских рек. Ему повезло: артелью командовал битый-перебитый мужик, отлично знавший, где надо мыть золото. Два сезона у артели был «фарт». Взяли много шлиха, получили большие деньги. Борис Морозов купил машину, вступил в кооператив. Этот сезон был для него последним. И в нынешнее лето «фарт» шел к артели, намыли золотишка вполне прилично.

В тот день артель ушла выше по реке в поисках нового золотоносного места, а Игорь оставили на базе стеречь технику и ждать вертолет с инкассаторами, забиравшими золото. Борис готовил себе завтрак, когда раздался шум винтов. Над лесом появился вертолет, но не привычная зеленая армейская машина с бортовым номером 036, а легкая двухцветная. Она зависла над поляной и медленно опустилась. Дверь открылась, и появились трое с автоматами Калашникова. Это были явно не инкассаторы – Игорь взял охотничий карабин с оптикой и вышел на крыльцо. Два кавказца и один русский.

– Положи карабин, друг, – крикнул один из кавказцев, – мы тебе ничего не сделаем! Давай поговорим.

– Назад! – рявкнул Морозов и щелкнул затвором. Он понял, что за люди прилетели на спортивном вертолете. Два сезона бог миловал от ингушских налетов, и вот не повезло.

– Бросай карабин, сука! – Русский сорвал с плеча автомат.

– Назад! – снова скомандовал Игорь.

Свинцовая автоматная строчка прошила по срубу. Полетели щепки и мох. Словно дубиной ударило по левому плечу, рука сразу же стала неподвижной.

Игорь упал за крыльцо, вскинул карабин и с первого выстрела завалил русского. Прижимая оружие к доскам, передернул затвор.

Перекрестье оптического прицела точно легло на силуэт одного из кавказцев. Те продолжали бить из двух автоматов. Но пули уходили. Ингуши явно не служили в армии.

Игорь спокойно, как на учебных стрельбах, плавно надавил на спусковой крючок. Черный, выронив автомат, рухнул лицом вниз. Второй бросился к вертолету.

Собрав силы, Морозов прицелился, но раненое плечо жгло огнем, рука практически не действовала. Он опять с трудом передернул затвор и, пытаясь поймать бегущего в прыгающий крест оптики, выстрелил, когда кавказец уже подбежал к машине. Но, видимо, промахнулся. Бандит влез в вертолет. Набирая высоту, машина ушла на восток.

Морозов сидел у избушки, прислонившись спиной к холодным бревнам, и пытался куском разорванной рубахи перетянуть простреленное плечо. Тут подоспели услышавшие стрельбу артельщики. По рации связались с ментами. И к вечеру на поляну сел вертолет с врачом и сыщиками из угрозыска. Морозова отвезли в Магадан и поместили в госпиталь МВД.

– Ингуши здесь давно шалят, – сказал подполковник. – Они или нападают на старателей, или обкладывают артели данью: половину добытого – им, иначе пропадешь в тайге. Знаешь, сколько людей уходят и не возвращаются?

– А куда они девают золото?

– У них есть курьеры, которые за хорошие деньги перевозят золото в Москву и на Кавказ. Конечно, мы делаем все возможное. Выявляем курьеров, изымаем золото. Но все дело в том, что наша агентура не успевает. Слишком часто бандиты меняют курьеров.

Когда мы прощались с Игорем Морозовым, подполковник сказал ему:

– Врачи говорят, что скоро ты выпишешься. Я с бригадиром договорился, он завтра твою долю привезет. Мы тебе билет купили и на самолет посадим. Так что, брат, линяй с Магадана. Черные тебе своего убитого не простят.

Кстати, с Игорем Морозовым я встретился через несколько лет в Москве. Он купил квартиру, ездил на «Волге», женился, устроился на неплохую работу. Но потом бросил ее и ушел с золотодобытчиками в Иркутскую область. Видимо, есть особая притягательность в вольной лесной жизни.

* * *

А что же с золотом, которое привозили в ресторан Центрального аэровокзала?

Расходилось оно по черным ювелирам. Часть его уходила в Узбекистан, где бухарские евреи изготавливали из него украшения. Много шлиха оседало в Дагестане: там знаменитые мастера делали насечки на кинжалы, резные бляхи для поясов, необыкновенно красивые кубки и вазы. Но и в Москве были люди, находившие применение золотому колымскому песку. Одного из них я неплохо знал по кафе «Националь». Виктор Скопин приходил туда практически каждый вечер. У него была своя компания, сидевшая обычно во втором зале в самом углу.

Витя Скопин прекрасно одевался, ездил по Москве на маленьком «остине» с правым рулем. Иномарка в личном владении в те годы – огромная редкость, а с правым рулем – вообще одна на весь город.

Карьеру свою Витя Скопин начал делать в конце 45-го года, когда из Германии стали возвращаться домой наши солдаты. Они-то и наводнили столичный ювелирный рынок немецким золотом низкой пробы. Его легко было отличить по цвету. Скопин не мудрствуя лукаво скупал привезенные кольца, браслеты, корпуса часов, пластины для зубных протезов.

Он тогда работал в подмосковном городе Кунцево в артели, выпускающей металлическую посуду, ложки, пряжки для ремней, металлические колпачки для авторучек. Вполне естественно, что в этом индустриальном гиганте были своя литейка и свой цех штамповки.

Витя сговорился с ушлым ювелиром Семеном Розенфельдом, к делу привлекли доцента-картежника из Института стали и сплавов и начали свой бизнес: Витя скупал немецкое золото, в литейке его переплавляли, доцент добавлял в сплав нужные ингредиенты, и золото принимало привычный для нашего глаза червонный отлив. Потом из него Розенфельд со товарищами в мастерской на Сретенке делал украшения под старину, ставил высокую пробу поддельным клеймом и со свистом продавал. Фирма существовала три года. А потом их повязал областной уголовный розыск совместно с БХСС.

Историю индустриального гиганта в Кунцеве рассказал мне мой друг, Игорь Скорин, который в те годы был замначальника утро Подмосковья.

Отсидев положенное, Витя вернулся в родную столицу и вновь устроился начальником цеха металлоизделий на Гончарной набережной. С приисковым золотом его свел старый подельник, Семен Розенфельд, он же подал важную мысль штамповать туфтовые царские золотые монеты – империалы из низкопробного золота. Это сегодня можно обращать капитал в доллары или открывать счета на Каймановых островах – при советской власти такого баловства не было. Поэтому деньги вкладывали в самую твердую теневую валюту – царские золотые червонцы с профилем последнего императора. Стоили они на черном рынке от 196 до 200 рублей. Хранить наворованное в золотых монетах было удобно и просто.

Мне несколько раз приходилось бывать на дачах теневых деляг, когда там шел обыск. Из земли выкапывали бидоны, или трехлитровые банки, или глиняные горшки, набитые деньгами. Несмотря на все меры предосторожности, предпринятые владельцами, из схронов доставали влажные, липкие деньги.

И я вспомнил свою командировку в забытый богом и властью городок Гасан-Кули на Каспии.

Стояла немыслимая жара, мы с начальником милиции пили зеленый чай. Записывать было тяжело, рука потела, оставляя на страницах блокнота влажные пятна.

– Пошли ко мне обедать, жена все приготовила. Выпьем, плова поедим.

Дом начальника по второму этажу окружала открытая терраса. Когда мы подошли, я заметил, что на ней развешены какие-то мелкие тряпочки. Поднявшись туда, с изумлением понял, что это коричневые сотенные и зеленые полтинники аккуратно прикреплены обычными деревянными прищепками для белья.

– А, – махнул рукой начальник, – не обращай внимания. Отец деньги сушит. Понимаешь, знатный чабан, Герой Соцтруда, депутат, а государственной сберкассе не верит. Деньги в кувшине в земле держит. Вот два раза в год и просушивает их.

Чабаны тогда получали ломово. Но старик-отец не верил никаким госструктурам, и, как я понимаю сейчас, правильно делал.

Но знатный чабан сушил деньги, заработанные честным трудом, а московские деляги были лишены этой возможности.

Представьте себе на секунду: сосед заглядывает через забор и видит пришпиленный к веревке миллион.

Вот поэтому закопанные червонцы очень ценились в этих кругах. Им-то и решил помочь Витя Скопин. В своем маленьком цехе он начал из золотого песка с соответствующими добавками лить низкопробное золото. Потом из него штамповали монеты. По количеству золота, содержавшегося в них, эти монеты и близко не лежали рядом с настоящими.

Через некоторое время в кругах московских деловых пополз слух, что есть человек, который может достать царские червонцы. Бойцы теневого бизнеса начали радостно открывать банки с влажными сотнями и нести дензнаки в общественный туалет на Трубной площади.

Заведовал им известный в прошлом московский спекулянт, крутившийся в Столешниковом еще во времена нэпа, Леня Колесо, так его звали в узких кругах, а в миру – Станислав Андреевич Колесников.

В маленькой комнате общественного туалета заключались миллионные сделки. Покупатель приходил к Лене Колесу, брал монету. Доставал из кармана свой заветный золотой червонец. Сличал. Все один к одному. Ставил монету на ребро – стоит. Проводил ею по асфальту – следов нет. Значит, золото.

Наиболее ушлые приносили кислоту, но и этот тест давал положительный эффект.

Действительно, Леня Колесо торговал золотыми монетами, только очень низкой пробы. Если натуральный царский червонец стоил 200 рублей, то продукция Вити Скопина со товарищами была не выше 40–50 рублей. Считайте сами, какой навар получался с каждой монеты.

Правда, и расходы были. Денежки уходили на зарплату рабочим, своему человеку в ОБХСС, который предупреждал о возможных неприятностях и зорко следил за всем, что могло бы помешать Витиному производству. Так бы и работало предприятие на Гончарной, если бы не глупая жадность его создателей.

Как известно, любые пуансоны рассчитаны на определенный технологический процесс. Витины порядком поизносились, и монеты стали получаться с браком. Конечно, трудно заметить сразу нечеткую цифру, букву или дефект в бороде последнего самодержца.

Но фарт не бывает вечным, и фраеров, как известно, губит жадность. Вите Скопину давно нужно было прекратить производство. Но – деньги!..

Самый крупный теневой делец Москвы Игорь Аркадьевич (фамилию не называю, так как дети его считали папу секретным конструктором), рассказывая мне о многих московских деловых комбинациях, как-то сказал:

– Почему я по сей день на свободе, сплю в своей постели, а не на шконке в лагере? Да потому, что я знал, когда надо остановиться, прекратить дело и начать новое.

Скопин не знал этого золотого правила. Через Леню Колесо он «впарил» заезжим грузинам вполне приличную партию монет. А те дома, в родном Тбилиси, проверили выгодную покупку с помощью профессиональных экспертов.

В Москву была отряжена карательная экспедиция. Перед нею поставили две задачи: разобраться с кидалами и взять под контроль выгодное производство.

Но дети гор, как всегда, погорячились и «посадили на нож» Леню Колесо, когда он выходил из Сандуновских бань.

Сыщики угрозыска, проведя обыск в общественном туалете, нашли в подсобке не только мыло, тряпки, щетки и хлорку, но и сорок царских червонцев в тайнике. Эксперты НТО в момент определили, что это за монеты и даже откуда в Москву приходило золото, использованное для их производства.

Мне рассказывал приятель, следователь с Петровки, о том, что на Гончарной Витя сидел в своем маленьком кабинете под портретом Леонида Брежнева, а ниже висел красный вымпел, сообщавший всем, что данный цех является редприятием коммунистического труда.

* * *

Возможно, золото, ставшее сырьем для туфтовых червонцев, привез в Москву парень, подошедший к нашему столу, когда мы провожали старый год. Возможно. Но мы тогда не думали ни о чем плохом. Старый год принес всем удачу и новый просто обязан был быть таким же хорошим. Сколько раз я встречал Новый год в своей жизни, ожидая от каждого приходящего необычайных удач.

И сегодня, когда вы будете читать этот материал, мы с друзьями собираемся за ресторанным столом проводить не просто Старый год, но и уходящий век.

И опять мы будем ждать от новых цифр на календаре чего-то необыкновенного и прекрасного. Хотя Ильф и Петров в одном из своих романов написали: «Вот уже и телефон изобрели, а счастья все нет».

«Притон» в центре Москвы

В декабре 1955 года мы выдвинулись на полевые учения в районе деревни Лангенрода в Тюрингии. Местность здесь была гористой, покрытой диким лесом, это позволяло вести занятия с предельной физической нагрузкой.

Раз в десять дней в расположение уходил БТР, на котором обратно привозили продукты, газеты и письма. Я практически не получал писем, поэтому ждал очередной номер журнала «Огонек», в котором с продолжением печатали первую за много лет детективную повесть И. Ольшанского «Хочу верить».

Но на этот раз, как ни странно, я получил письмо из родной столицы.

Моя приятельница писала о всяких московских новостях, о том, что она выходит замуж за молодого артиста Олега Ефремова, а в конце письма она сообщила, что мы никогда уже не сможем пойти в любимый нами «Коктейль-холл», так как его закрыли и теперь там «Кафе-мороженое».

Новости из Москвы я воспринимал, как сообщения с другой планеты. Москва была где-то, за двумя границами, слишком далеко от города Галле, в котором дислоцировалась наша бригада.

Поэтому события в родном городе казались мне незначительными и малоинтересными. Меня больше интересовало техническое состояние десантных бэтээров и оценка на весенней инспекторской проверке.

Но печальная новость о закрытии «Коктейль-холла» меня сильно огорчила.

* * *

Жорж Tep-Ованесов когда-то сказал:

– Для гуляк от Владивостока до Калининграда нет в Москве более загадочного места, чем «Коктейль-холл».

Действительно, бар этот пользовался необыкновенной популярностью. Несмотря на борьбу с космополитизмом, на вечерней улице Горького зажигались светящиеся буквы с иностранным названием питейного заведения. Это было весьма демократическое и очень недорогое место. Поэтому сюда ежедневно сбегалась молодежь.

Посидеть в «Коктейль-холле» с девушкой можно было всего за двадцать пять рублей, которые после хрущевской денежной реформы превратились в два пятьдесят, но в 60-м году за эту сумму продавалась только бутылка дрянного портвейна.

Итак, у вас есть четвертак, заветная бумажка, добываемая разгрузкой вагонов, или уборкой снега рядом со спортивным залом, или, к стыду своему сообщаю, продажей книг в букинистическом магазине. Неважно, что вы сделали, но деньги получены.

И вот, вы с девушкой отправляетесь в «мир чувственных удовольствий», как изволил выразиться в романе «Сестры» Алексей Николаевич Толстой.

Раздевшись, вы попадали в длинный зал на первом этаже, половину которого занимала стойка бара с вертящимися круглыми стульями. Зеркальная стена многократно отражала бутылки с разнообразными ликерами, коньяками, джином, настойками, шампанским минимум семи сортов, водкой. Все это было отечественного производства, кстати, как говорили любители, весьма качественного. За баром безраздельно властвовали две красавицы – Нина и Марина, женщины лет за тридцать, на которых просто ходили полюбоваться столичные бабники.

Что интересно, красавицы барменши знали по именам всех постоянных посетителей. Конечно, нетрудно было запомнить таких известных посетителей, как Павел Массальский, Борис Ливанов, Иван Переверзев, Константин Симонов, Всеволод Бобров, Николай Королев и Константин Бесков. Их знала вся страна. Тогда не было модно брать автографы, и люди просто меняли свой маршрут, чтобы пройтись рядом со знаменитостью и как следует ее рассмотреть. Но Нина и Марина знали по именам даже нас, совсем еще молодых людей, что, естественно, нам очень льстило.

Если вы не хотели сидеть за столиком или у бара на первом этаже, могли подняться по знаменитой винтовой лестнице на второй этаж. Мы, правда, не любили второй зал, потому что он был рядом с оркестром, расположившимся на балконе. Руководил музыкантами красавец скрипач с мопассановскими усами – Ян Френкель, впоследствии знаменитый композитор.

Итак, вы пришли с барышней в «Коктейль-холл», денег у вас – все те же двадцать пять рублей, то бишь два пятьдесят.

Человек, несведущий в местной разблюдовке, наверняка растеряется, но постоянный посетитель точно знал, как выйти из этого сложного положения. Я в таком случае заказывал два шампань-коблера, два вишневых пунша, две рюмочки очень вкусного малинового ликера, и стоило все это ровно двадцать три рубля.

Вполне естественно, что из двух оставшихся рублей один оставлялся на чай официантке, а второй опадал в карман дяде Коле, зорко контролирующему дверь.

Хорошим, а главное, вполне пристойным был бар с иностранным названием. Сюда не ходили артельщики и приблатненные по двум причинам: в «Коктейль-холле» не подавали шашлыков и не танцевали, а танцы были одним из главных развлечений тех лет.

Когда в три часа ночи в ресторанах оркестр исполнял заключительную песню «Дорогие мои москвичи», усталые официанты начинали собирать посуду и свет в зале постепенно угасал, определенная категория московских гуляк отправлялась досиживать в «Коктейль-холл», который был открыт до пяти утра.

Как ни странно, именитые посетители приходили сюда без дам. Это был их мужской клуб. Они снисходительно поглядывали на нас, молодых, понимая, что именно дешевые, легкие, практически безалкогольные коктейли позволяют нам пригласить сюда своих подруг.

Конечно, в девятнадцать лет тебе лестно, когда на улице Горького Павел Массальский здоровается с тобой за руку, а Константин Симонов кивает, как доброму знакомому. Мы восхищались этими людьми, их талантом, известностью и манерой поведения. Не просто восхищались, но и старались подражать им. Думаю, что для многих из нас это ресторанное знакомство пошло на пользу.

* * *

Прочитав письмо, я вдруг понял, что никогда уже не выпью необыкновенно вкусный и самый дорогой коктейль «флип ванильный», стоивший аж десять рублей с копейками, не увижу прелестных барменш, не встречусь запросто ни с Борисом Ливановым, ни с Павлом Массальским, не увижу художника с «Мосфильма» Колю Савицкого.

Почему закрыли это славное, дешевое заведение в центре Москвы, я не могу понять по сей день.

В 1985 году мы ночью гуляли с Яном Френкелем по улице графа Игнатьева в Софии – там до утра были открыты всевозможные забегаловки – и вспоминали наш любимый «Коктейль-холл».

– А знаешь, почему его закрыли? – спросил мня Френкель.

– Нет.

– На одной из московских партийных конференций вездесущий Никита Хрущев как всегда боролся с пережитками культа личности и заявил, что при Сталине народ спаивали, и приказал ресторанам работать только до одиннадцати часов, «притон разврата в самом центре на улице имени великого пролетарского писателя закрыть».

Основоположник волюнтаризма ничего не пускал на самотек, дотошно проверял исполнение своих распоряжений, что, кстати, является для руководителя очень хорошим качеством.

Ян Абрамович Френкель сказал мне, что историю борьбы партруководства с милым сердцу московских гуляк заведением поведал ему один из помощников генсека, он даже фамилию его назвал, но, к сожалению, я ее не запомнил. Это была вполне реальная для тех времен версия, но существовала и другая.

Девятнадцатого ноября 1953 года в газете «Комсомольская правда» появился знаменитый фельетон Б. Протопопова и И. Шатуновского «Плесень». Я не смог тогда познакомиться с ним, так как читал в то время только две газеты – «Красную звезду» и «Советский воин», орган политуправления Группы советских войск в Германии. Но люди, принадлежавшие к определенному столичному обществу, считали, что «Коктейльхолл» был закрыт именно из-за этого фельетона.

Цитирую начало статьи:

«В третьем часу ночи, когда начали гасить свет в ресторанах, Александр как обычно появился в “Коктейль-холле”.

– Ребята здесь? – спросил он швейцара, небрежно кидая ему на руки макинтош.

– Давненько уже сидят, – ответил тот, услужливо раскрывая двери».

Это сегодня можно писать о чем угодно и никто не обратит внимания. А в те годы фельетон, подписанный Семеном Нариньяни или Ильей Шатуновским, двумя самыми громкими фамилиями отечественной журналистики, немедленно становился руководством к действию. Вполне возможно, что его прочитал и Никита Хрущев, тем более что в 1953 году заместителем главного редактора газеты был его зять Алексей Аджубей.

Первыми, как ни странно, на эту «криминальную драму» откликнулись певцы-инвалиды, побиравшиеся по электричкам. Именно там я услышал сразившую меня песню.

Я ехал в Серпухов, существовала договоренность о моем переводе в тамошнее авиационно-техническое училище. Двери вагона распахнулись, и появились два нищих музыканта. Грянул полуаккордеон, и два голоса весьма профессионально начали исполнять песню на злобу дня. Цитирую по памяти:

Я родился в семье профессора истории,

И мог осмыслить курс любых наук.

Но отчий дом стоял как раз против «Астории»,

И ресторан в меня впился словно паук.

Я пировал с друзьями и подружками

И для учебы дней не находил,

С утра на Пушкинской стучал пивными кружками,

А ночи в липком «Коктейль-холле» проводил.

Как говорится, сегодня – в куплете, завтра – в газете.

Кстати, на площади Пушкина в те годы существовал замечательный пивной бар.

Еще тогда меня поразил образ: «липкий “Коктейль-холл”». Все правильно. Ликер – напиток липкий, а он был одним из обязательных ингредиентов любого коктейля.

Неужели опухшие от пьянки певцы-инвалиды сами сочинили эти впечатляющие вирши? Нет, не они. Я отвлекусь от основной темы своего рассказа, чтобы познакомить читателя с одним интересным персонажем.

* * *

В апреле 1960 года я был послан в Ташкент, чтобы подготовить для журнала, в котором тогда работал, статью главы узбекских коммунистов Шарафа Рашидова «Комсомол и хлопок».

В гостинице «Ташкент», где я тогда стоял постоем, в соседнем номере жил замечательный мужик, киносценарист Владимир Крепс. Он был автором сценариев многих фильмов, поставленных практически на всех национальных студиях. На его пиджаке гордо красовались две лауреатские медали: Сталинская премия второй степени (тогда их еще не переделали в государственные) и Госпремия КНР. А я считал, что этому человеку нужно повесить все существующие награды за то, что он украсил мое детство, создавв 1946 году радиопередачу «Клуб знаменитых капитанов».

Однажды Владимир Михайлович зашел ко мне в номер:

– Пошли ужинать, будущий коллега, я познакомлю вас с прелестным человеком.

Мы ужинали втроем: Крепс, я и некто Яков Иосифович, веселый человек с печальными глазами.

Яков Иосифович представился мне весьма своеобразно:

– Литературный поденщик, перевожу с узбекского на сберкнижку.

Когда мы расстались с ним, Крепс сказал:

– Талантливый человек. Учился в ИФЛИ. На фронте его тяжело ранили. Растратил себя по мелочам, правда, зарабатывал после войны чудовищно.

– Каким образом?

– А он для бригады нищих, работавших на электричках, песни писал. Помните песню о «плесени», врачах-отравителях, о Берии?

Так вот кто создал образ – «липкий “Коктейль-холл”», так поразивший меня восемь лет назад.

* * *

Но давайте вернемся в «Коктейль-холл» 52-го года.

Сегодня я не буду называть фамилии в те годы очень молодых людей, ставших действующими лицами знаменитого фельетона. Но скажу одно: я их знал. Не просто видел в «Коктейль-холле» за соседним столиком, но и общался, а однажды весной с ребятам и девушками из этой компании мы протрепались до утра в сквере на Пушкинской о джазе. Но у них тем не менее была своя компания, а у нас – своя, и интересы наши никогда не пересекались.

Их компания концентрировалась вокруг одного человека, сына известного ученого Андрея П. У него была машина «Победа», водились деньги, поэтому авторитет его был непререкаемым. Все ребята из этой компании учились в институтах, семьи их по тем временам считались весьма обеспеченными. Хорошо помню, что девушки с ними всегда были первоклассные.

Весной в одном из подмосковных районов появился «подснежник» – так на сленге сыщиков называется труп, закопанный в снег зимой. «Подснежник» был с явными следами насильственной смерти и совсем молодым. Никаких документов при нем не обнаружили, только в кармане брюк завалялся билет московского троллейба 1-го маршрута.

Вполне естественно, оперативники подняли все заявления о пропавших молодых людях за зимний период. И нашли мать покойного, которая опознала в убитом своего сына.

Молодого человека убили зимой, а найден он был в рубашке и брюках. Следовательно, его убили в корыстных целях, то есть сняли пальто и пиджак; трагедия же произошла в помещении, а потом труп перевезли в лес, что подтверждали следы от буксовавшей неподалеку машины.

Постепенно выстроилась окончательная версия: молодого человека, студента престижного института, убивают на даче, а потом труп на машине, возможно «Победе», перевозят в лес.

Оперативники взяли в активную разработку всех знакомых убитого и путем исключения вышли «на след» – компанию завсегдатаев «Коктейль-холла», где главным был Андрей П.

Вот здесь-то дело об убийстве из областной прокуратуры ушло в московскую, и дальнейшую оперативную разработку вели следователи и МГБ.

Не надо забывать, что дело начало раскручиваться еще при жизни Великого вождя, поэтому оперативники из МГБ быстро слепили из компании молодых гуляк устоявшуюся преступную группу, которая готовила ограбление квартиры одного большого советского начальника и вооруженное нападение на кассу некоего подмосковного института. Тем более что двое из этой компании уже посягнули на госсобственность, украв в лаборатории своего учебного заведения старый микроскоп.

Убитый якобы знал, что ребята из компании Андрея П. собираются раздобыть стволы и совершить вооруженный налет, и хотел, как подобает комсомольцу, воспитанному на светлом образе героя-пионера Павлика Морозова, сообщить об этом компетентным органам.

Игорь Скорин – мой друг, участвовавший в расследовании на первом этапе как зам. начальника угро Московской области, – рассказывал мне, что мальчонку завалили явно в пьяной драке, испугались, увезли в лес и зарыли. Но следствие решило иначе. По лучшим образцам тех лет было сработано дело о группе молодых людей, ведущих антиобщественный образ жизни, который и привел их к самому тяжкому преступлению.

По делу об убийстве и организованной преступной группе проходило четыре человека. Двое получили по двадцать лет лагерей, один – 15 и один – 10 лет. Так закончилась история компании Андрея П., которая, возможно, и стала толчком к закрытию «Коктейль-холла».

В 1982 году по моему сценарию на Киностудии имени М. Горького снимали фильм «Приступить к ликвидации».

Однажды в коридоре студии я встретил человека, кого-то мне напомнившего.

– Слушай, кто это? – спросил я своего товарища режиссера Володю Рогового.

– Ты что, его не знаешь?

– Удивительно знакомое лицо.

– Это же знаменитый Андрей П., помнишь фельетон «Плесень»?

– А что он здесь делает?

– Работает художником-постановщиком.

Я пошел в библиотеку, попросил старую подшивку «Комсомольской правды» и впервые прочитал известный фельетон. Прочитал историю о банде Андрея П. и вспомнил своих знакомых по московскому Бродвею, которых в те годы сделали антисоветчиками, террористами, шпионами англо-американской разведки.

Но прав, конечно, был полковник Игорь Скорин: не было банды – драка была.

* * *

В «Коктейль-холле» мы отмечали день рождения моего товарища, студента факультета журналистики МГУ Валеры Осипова, впоследствии замечательного писателя, автора повести «Неотправленное письмо». Отмечали сей славный праздник в складчину, пили в основном вишневый и лимонный пунш, самые дешевые, но очень большие коктейли, и веселились от души.

Пришел наш друг Коля, студент Московского института международных отношений, и привел элегантного парня.

– Это мой однокашник Игорь Качнов.

Несмотря на то Игорь никого не знал, он моментально освоился за столом. Внес свою долю, рассказал забавный анекдот, похвалил новорожденного за его спортивные успехи: Валера играл в баскетбол за студенческую сборную Москвы, и Игорь видел их матч с ленинградцами.

Короче, он вполне естественно и непринужденно стал своим парнем в нашей компании. У Игоря была удивительная особенность моментально знакомиться с девушками на улице, как говорили в те времена, «клеить». Он был умен, начитан, деликатен, не жлоб, да и в различных конфликтах за чужие спины не прятался, а мог дать сдачи, защитить слабого.

В свободное время мы гуляли; когда возникали деньги, любили скромно, но со вкусом посидеть в ресторане, посещали гостеприимную квартиру в знаменитом доме Нерензее в Гнездниковском переулке. Потом жизнь развела нас, и мы вновь встретились через семь лет в «Арагви». Мы пришли с Юликом Семеновым, а Игорь сидел в какой-то большой компании.

Но он тут же пересел к нам, рассказал, что вернулся из Пакистана, где работал в посольстве. Юлик по образованию востоковед, у них с Игорем нашлось о чем поговорить.

Потом мы вышли на бывший Бродвей в надежде встретить старых бойцов. Но так никого и не встретили. Погуляли и разошлись, обменявшись телефонами. Опять мы встретились через пять лет. В Доме журналиста, ставшем под эгидой Алексея Аджубея одним из самых модных московских творческих домов. Я вернулся с целины, Игорь – из Америки. Мы мило поболтали, снова обменялись телефонами и договорились встретиться. У нас с Игорем изначально сложились добрые приятельские, без взаимных обязательств, отношения. Встретились – рады друг другу. Не увиделись – ничего страшного не случилось.

Мне стало известно, что мой старинный товарищ не просто дипломат, а офицер разведки КГБ. Потом я узнал, что он перевел пьесу для театра «Современник», кажется «Двое на качелях», а может быть, другую, не берусь утверждать. Меня это нисколько не удивило, Игорь рассказывал о своем интересе к изящной словесности, о том, что потихонечку пишет рассказы.

Потом на экраны вышел фильм «Ответный ход», автором сценария, правда под псевдонимом, был Игорь Качнов. Лента рассказывала о том, как наш разведчик якобы перебегает в стан врага, чтобы выявить «крота» в нашем КГБ. Он проводит блестящую операцию, выявляет предателя и вербует одного из руководителей вражеской разведки; со всякими приключениями, рискуя жизнью, возвращается домой, где его встречают боевые товарищи и любимая женщина.

Потом мне сказали, что Качнов женился на Светлане, дочери Екатерины Алексеевны Фурцевой, и ушел работать «под крышу» в один из академических институтов.

Кажется, году в 77-м мой товарищ приехал с ним к нам в гости. Игорь писал роман о разведчиках и советовался со мной, как лучше его построить.

И вдруг я узнал, что он скоропостижно скончался на автозаправке. Я был в командировке и не смог приехать на похороны старого товарища, о чем жалел, так как мог встретить там весьма интересных для меня людей. Всезнающие ребята из Столешникова переулка довели до моего сведения, что семья умершей министра культуры крупно балуется антиквариатом. Мне казалось, что я достаточно хорошо знаю своего товарища молодости. Его принимали в самых высоких московских домах. Вращался он в избранной номенклатурной компании. Был преуспевающим сотрудником КГБ, сценаристом, переводчиком. Но оказалось, что все это только внешняя, открытая для всех нас сторона его жизни. Но, когда я узнал, кем он был на самом деле, это потрясло меня.

Один из крупных наших разведчиков, Александр Соколов, написал книгу «Суперкрот ЦРУ в КГБ». В ней он уделил достаточно много места Игорю Качнову. Советую прочитать ее, а пока перескажу, что пишет полковник Соколов о моем старом приятеле.

Качнова прислали в Вашингтон для помощи в вербовке бывшего нашего морского офицера Артамонова. Бежал тот на Запад не по политическим, а по чисто личным мотивам: чтобы жениться на своей любовнице польке Еве Гурой. Ему дали политическое убежище, и ЦРУ сразу же прибрало к рукам столь ценный кадр. Артамонов стал работать в американской военной разведке РУМО.

А дальше все развивалось как в фильме, поставленном по сценарию Игоря Качнова.

Он позвонил домой заместителю директора ЦРУ по оперативной работе Ричарду Хелмсу, благо телефон столь высокопоставленного работника разведки указан в телефонном справочнике, лежащем в любом автомате. Позвонил, представился, договорился о встрече. Так, в ЦРУ появился новый агент под псевдонимом «Китти Хок» и в вашингтонской резидентуре КГБ агент «Ларк», то бишь Артамонов.

На встрече с Ричардом Хелмсом Качнов сказал, что его не устраивает положение в управлении внешней контрразведки КГБ и он бы хотел, чтобы ЦРУ снабжало его определенными материалами.

Соколов пишет, что Качнов сдал противнику одного из наших лучших агентов – работавшего в американских спецслужбах, человека необыкновенной судьбы Сашу Орлова. Американские контрразведчики получили эту информацию в 1966 году, и пятнадцать лет, до смерти Орлова, пытались его на чем-нибудь поймать и разоблачить. Но у них ничего не вышло: переиграл их сотрудник КГБ.

Но тем не менее история эта каким-то образом просочилась в американские печатные издания; правда, на страницах газет Качнов фигурировал под фамилией Козлов. Соколов пишет об этом достаточно подробно. Он объясняет, что Качнова убрали с оперативной работы только потому, что он был женат на дочери Фурцевой.

Книга Соколова весьма интересна и убедительна. Он пишет, что спецслужбы не имели никакого отношения к смерти Игоря Качнова.

Но я опять вспоминаю фильм «Ответный ход», сценарий которого написал агент ЦРУ Китти Хок и где, как мне кажется, он пытается угадать свою судьбу.

Но у спецслужб свои тайны, которые не всегда открывают нам, простым смертным.

* * *

Я стою на Тверской у дверей бывшего «Коктейль-холла». Теперь здесь ресторан с замысловатым названием. До этого было кафе-мороженое, потом кафе «Московское», потом казино, теперь ресторан.

За моей спиной шумит шинами Тверская. Город наш постоянно меняется. Живет какой-то странной лихорадочной жизнью.

Но я все-таки люблю наше прошлое. Потому что это совсем другая страна, в ней все иначе, а радость значительно дольше живет в нашей памяти, чем печаль.

Глава 3

Прогулки в прошлое

Лейтенант из моего детства

Была война, а мы были мальчишками.

Не помню, кто из наших прозаиков-фронтовиков написал о том, что на войне быстро взрослеют. Думаю, это можно отнести и к тем, кто четыре с половиной года войны жил в тылу.

У моего поколения пацанов было очень короткое детство: в июне 1941 года они сразу же, независимо от возраста, шагнули в юность. Война сделал нас осмотрительными, развила чувство опасности, научила беспощадной ярости драк с тишинской шпаной, а главное, сделала гражданами страны – понимание этого мы пронесли через всю нашу жизнь.

Военная Москва научила нас многому. В те годы существовало два цвета – светлый и темный, без полутонов. И мы росли максималистами, живя по своему неписаному кодексу чести. Я уверен, что всему хорошему, что есть во мне, я обязан военному детству и армии.

Война по-разному зацепила судьбы моих сверстников. Одни, как я, жили в военном тылу, другие стали ее непосредственными участниками.

Со мной в военном училище был Леня Вагин – отличный парень с Покровских ворот с необычной военной судьбой.

В начале июня 1941 года его отправили на лето к дяде, который служил в Белоруссии. Когда началась война, Леня вместе с семьями комсостава на машинах отправился в тыл. Но по дороге немцы разбомбили их колонну и, пока оставшиеся в живых люди пешком добирались к Могилеву, их опередили солдаты вермахта.

Леню приютили добрые люди в белорусской деревне. Хозяин был связан с партизанами и приспособил пацана в качестве курьера. Леня доставлял сообщения в отряд и приносил инструкции для квартирного хозяина. Потом того арестовали полицаи, и Леня ушел в отряд. Он перезимовал там, помогая разведчикам, был награжден медалью «За боевые заслуги», легко ранен во время бомбежки партизанского лагеря и отправлен на Большую землю.

Так сложилась военная судьба у моего однокашника, а ныне генерал-лейтенанта в отставке Леонида Петровича Вагина.

Ничем подобным я похвастаться не могу. Война застала меня на Кольском полуострове, где в лесотундре находился военный объект, на котором служил мой отец. Что делали военные вблизи норвежской границы, известно было только им. Мы с матерью приехали туда на две недели 10 июня. 22-го началась война.

На машине мы с семьей одного из отцовских сослуживцев доехали до Мончегорска, а там сели в поезд до Ленинграда. На станции Оленья завыли паровозы, закашлял зенитный пулемет, в ужасе заголосили люди.

Мы только собирались обедать. Меня перед едой обязательно поили рыбьим жиром с гематогеном – темно-коричневой бурдой отвратительного вкуса. Но моя мама считала, что это поможет мне вырасти здоровым и сильным. Иногда я думаю, что она была права.

Итак, несмотря на военное время, из сумки были извлечены две бутылки этой чудовищной гадости. И тут-то началась тревога. Мама поставила на стол рыбий жир и гематоген рядом с бутылкой лимонада.

Она побежала к проводнику, а нам приказала залезть под лавку, что мы и сделали. У меня тем временем созрел смелый план: пользуясь паникой, похитить лимонад и выпить его.

Решено. Я вылез из-под лавки и только хотел спереть заветную бутылку, как с треском разлетелось стекло, потом мне в лицо ударил комбинированный коктейль из рыбьего жира, гематогена и лимонада.

Как потом выяснилось, три пули из пулеметной строчки, прошедшей по вагону, попали в наше купе. Дико закричала наша соседка. Я сидел на полу, размазывая по лицу мерзкую жижу. Влетела мать и какой-то военный.

– Спокойно, – сказал он, – ваш пацан цел, его обрызгало из разбитых бутылок.

В купе воняло рыбьим жиром. Меня отмыли и пообещали выпороть, если я буду самовольничать. На этом и закончился мой боевой опыт.

Потом был Ленинград, ничего особенного не осталось у меня в памяти. Но зато я хорошо запомнил вокзал. Огромную толпу, штурмующую поезд, мат, вопли женщин и крик детей. Здоровенные мордатые мужики сбрасывали с подножек вагонов женщин и стариков, милиция ничего не могла сделать, поэтому вызвали комендантскую роту, которая прикладами отгоняла от поезда одуревших от паники людей. Тронулись только тогда, когда военные и милиция проверили билеты и документы и выкинули на перрон паникеров.

Поезд тащился нестерпимо долго, у станции Бологое он стал, и по вагонам пополз мерзкий слух, что немецкий десант с танками перерезал железнодорожную ветку.

А мы просто отстаивались, пропуская воинские эшелоны.

* * *

Москва чудовищно изменилась. Все окна были крест-накрест заклеены бумажными лентами: считалось, что они должны предохранить от ранений осколками разбитого взрывной волной стекла. Вечером на окна опускались светомаскировочные шторы. Если, не дай бог, из какой-нибудь щели просвечивалась узенькая полоска света, в квартире сразу же появлялись энкавэдэшники и выясняли, случайность это или сигнал вражеским самолетам.

Первое, что сделала мама по приезде, – пошла сдавать радиоприемник. Все дело в том, что в довоенные времена каждый приемник регистрировался в местном отделении ОСОАВИАХИМа. На третий день войны была дана команда сдать все радиоприемники: власти боялись, что немцы начнут активную пропаганду по радио, сея панические настроения и лишая людей воли к сопротивлению врагу. Те, кто не сдал приемники, привлекались как пособники в распространении вражеской пропаганды. Слушали только черную, похожую на сковороду, тарелку репродуктора.

Кстати, на этом пострадал наш сосед. Он был радиолюбителем: существовало в те годы такое повальное увлечение. Естественно, приемники свои и самодельный радиопередатчик он сдал. Но у него осталась целая куча ламп и радиодеталей. Их и обнаружило зоркое око уполномоченного по подъезду – существовала в те годы такая должность. У нас этим занималась противная толстая баба, ходившая в зеленой сталинке, синей юбке, хромовых сапогах. На груди ее устрашающе сиял значок, выпущенный еще при наркоме Ежове, он назывался «Добровольный помощник НКВД».

Она исчезла вместе со значком, кителем и сапогами в октябре 41-го, когда немцы подошли к Москве, и объявилась только в 46-м.

Так вот, «бдительный друг НКВД» заметил лампы и детали, и к нашему соседу пришли оперативники в тот самый момент, когда он за столом отмечал свой уход на фронт. Это и спасло его от обвинений в пособничестве фашистам.

Каждое утро все неработающее население нашего дома, в основном домохозяйки и старухи, дружно разбегались по близлежащим магазинам, скупая соль, спички, крупу, сахар, консервы, свечи, муку.

Спросом пользовались только товары длительного хранения. Все квартиры в нашем подъезде были завалены продуктами. Когда шкафы и погребки под окнами заполнились, харчи начали складывать в ванну.

Мама проявила отличное знание отечественной психологии. Она запасалась водкой, твердо зная, что это станет основ-ной валютой, на которую она сможет выменять любое количество продуктов, что впоследствии оказалось чистой правдой.

И вот, 17 июля 1941 года появилось постановление Моссовета о введении карточной системы. Теперь продукты и про-мышленные товары продавались по специальным карточкам. Карточки были хлебные, продуктовые и промтоварные.

Единственное, что еще продавалось свободно – это мороженое. И каждое утро пацаны из нашего дома ждали появления на углу улицы Горького тележки мороженщицы. Покупать его надо было утром, так как позже его разбирали ушлые хозяйки. Они растапливали его, смешивали с чем-то и хранили довольно долго.

Несколько лет назад я нашел таблицу норм выдачи продуктов в 41-м году. Вот она:

* * *

Скудные эти нормы соблюдались свято. Неотоваренных, как говорили в те годы, карточек не было.

Карточки выдавались по месту работы тем, кто вкалывал на заводах и учреждениях, а иждивенцам и детям их распределяло домоуправление.

Не все, но многие, кто заведовал так называемыми карточными бюро, были нечисты на руку. Самым простым методом приобретения лишних карточек являлись мертвые души, то есть эвакуированные. Семья уезжала в Ташкент, Челябинск или Новосибирск, а карточное бюро продолжало числить их как проживающих на его территории.

В августе и сентябре из Москвы начали эвакуировать госучреждения, заводы, театры. Сей массовый исход жителей столицы в тыл значительно облегчал задачу новой формации деловых людей.

В то время на продукты можно было выменять все. И тетки из домоуправлений меняли хлебные и мясные талоны на золото, котиковые шубы, ковры и редкие сервизы. Милиция постоянно арестовывала новых скоробогатеев, сажала их за решетку, конфисковывала наворованное, но это никак не влияло на аппетиты вновь назначенных руководителей карточных бюро.

Человек слаб, а дьявол силен.

В нашем доме почти не осталось мужчин. Те, кто помоложе, были мобилизованы и дрались с немцами; люди постарше осенью 41-го ушли в ополчение и сложили свои головы под Москвой, остановив врага на несколько часов.

Так погиб и мой дед, крепкий мужик со стальным кулаком.

В тылу оставались только бронированные. Существовало тогда такое понятие, как брóня. Ее получали кадровые рабочие, инженеры-специалисты, ученые и те, кто руководил работой в тылу.

Но, как тогда говорили, «сидели на броне» директора магазинов, работники ОРСов (отделов рабочего снабжения – была такая форма продовольственного обеспечения) и, конечно, партийные, советские и комсомольские активисты.

Получить долгосрочную броню и уехать в эвакуацию в сытую Сибирь было заветной мечтой многих «героев тыла».

Мы, пацаны, презирали их. Человек в штатском для нас являлся олицетворением трусости.

* * *

Вечер 21 июля 1941 года. Было еще совсем светло, и мы не зажигали свет. Мама возилась на кухне, я слушал по радио какую-то передачу. Вдруг передача внезапно прервалась, и диктор произнес: «Граждане! Воздушная тревога!»

Во дворе залаяли, завыли собаки. Это была первая настоящая бомбежка Москвы. Мы пересидели ее в метро, на станции «Белорусская», устроившись в углу, в самом конце нижнего вестибюля. Вся станция была забита людьми, работники метрополитена провожали их в тоннель, где они устраивались прямо на рельсах.

Когда объявили отбой и мы вышли из метро, ничто не изменилось, только на углу улицы Горького горела аптека.

Через много лет, собирая материал для повести «Комендантский час», я найду документ, который хочу привести полностью.

«По сводке ПВО, за июль—декабрь 1941 г. на город было совершено 122 налета; прорвавшиеся 229 самолетов сбросили 1445 фугасных и около 45 тыс. зажигательных бомб. В результате в городе было убито 1235 человек, легко ранено 3113 человек и тяжело ранено 2293 человека. Во время бомбардировок 2 предприятия и 156 жилых домов были разрушены полностью, 112 предприятий и 257 жилых домов – частично. В этот период были частично разрушены также 4 моста, 43 железнодорожных и трамвайных пути. В городе зарегистрирован 1541 пожар (на промышленных предприятиях и в учреждениях —221), из них 675 крупных».

Конечно, Москва не пострадала так, как Ленинград. Огромные силы ПВО защищали столицу.

Я помню, как мы узнали по радио о подвиге летчика-истребителя младшего лейтенанта Талалихина. Московский паренек, кажется из Сокольников, первым пошел на таран и сбил немецкий бомбардировщик. Его портрет появился во всех газетах, о нем рассказывали по радио. Он получил Звезду Героя Советского Союза.

Для нас, мальчишек, Виктор Талалихин стал непререкаемым авторитетом и примером для подражания.

Я вырезал его портрет из журнала «Огонек» и повесил над своим столом, за которым делал уроки.

* * *

Я увидел из окна лошадь, запряженную в зеленую армейскую двуколку. Было серое, клочковатое ноябрьское утро. Проснулся я рано в ожидании сводки Совинформбюро.

Я уже писал, что мы взрослели быстрее и, как и взрослые, ждали сообщений Совинформбюро и старались разобраться в них. Еще не начав изучать географию, мы умели читать карту и переносить на ней значки – все ближе и ближе к нашему городу.

Итак, я увидел лошадь во дворе. Она стояла, грустно опустив голову, словно собиралась заплакать. Я взял на кухне черный сухарь – их выдали вчера по карточкам вместо хлеба – и пошел знакомиться. Мне почему-то показалось, что она потерялась и случайно забрела к нам во двор.

Я подошел к лошади и протянул ей сухарь на ладони, она деликатно взяла его мягкими губами и начала громко хрустеть. Я погладил ее, но дальнейших отношений не получилось. Из подъезда выкатился нагруженный чемоданами сосед:

– Уходи, мальчик, нечего тебе тут делать!

Он начал загружать двуколку чемоданами и узлами, потом появился возчик с мешком, за ним – жена соседа. Они загрузили вещи и тронулись со двора.

Это был день начала знаменитой московской паники. По утрам во дворах мы находили интересные вещи: бюсты Ленина и Сталина, книги классиков марксизма, всевозможные наградные значки «Активист ОСОАВИАХИМа», «МОПР», «БГТО», «Ворошиловский стрелок». Во дворах валялись порванные документы, портреты вождей. Их выкидывали те, кто не верил, что Москву сумеют отстоять от немцев.

Мы, мальчишки, удивлялись тому, что люди никак не могут понять: Сталин в Москве, уж он-то защитит нас от немцев.

Через много лет генерал Иван Александрович Серов, бывший председатель КГБ, показал мне старые водительские права со своей фотографией на имя Васильева, а также справку об освобождении, где была написана та же фамилия: ему поручалось руководить подпольем в случае захвата столицы немцами. Значит, не совсем напрасно боялись те, кто выкидывал атрибутику партийной принадлежности на помойки. Поэтому сегодня я, пожалуй, воздержусь осуждать их.

* * *

Наверно, самым радостным в той моей жизни стал день, когда я услышал по радио сообщение «В последний час». В нем говорилось о разгроме немцев под Москвой. К нам пришли люди, водка у матери была, артельно собрали немудреный стол. В холодной квартире при свечах – электричество отключали постоянно – пели песни, радовались, говорили о том, что к весне война кончится.

* * *

А она не кончалась и не кончалась. Правда, жить стало легче. В 43-м, после Сталинградской победы, повысили продуктовые нормы, жизнь начала входить в привычные рамки.

В армии ввели новую форму: вместо скромных петлиц с алыми кубарями и шпалами появились золотые погоны.

Кем мы хотели стать тогда? Конечно, военными. Золотой блеск лейтенантских погон – вот что не давало заснуть нам. Мы не просто завидовали лейтенантам, идущим по улицам, – мы завидовали им до беспамятства, бессознательно чувствуя, что нам не придется увидеть того, что видели эти ребята, которые были старше нас всего на каких-то семь лет. А пока нам оставалось мечтать о погонах и портупеях и смотреть в кино «Боевые киносборники», «Партизаны в степях Украины», «Секретарь райкома» и «Она защищала Родину». Нам оставался иллюзорный мир кино и книг.

А над Москвой уже гремели первые салюты. Затемненный город на полчаса заливался фантастическим светом фейерверков. Ракеты рвались в темном небе, словно фантастические цветы победы.

Жил я рядом с Белорусским вокзалом. Это было одно из преимуществ нашей дислокации. На сортировочные пути приходили военные эшелоны с фронта, и мы только нам известными путями пробирались к ним.

Солдаты встречали нас по-доброму, поили сладким чаем, просили отправить письма, а москвичи давали номера телефонов, и мы звонили их родным, говорили, где стоит эшелон и что их отец, сын или брат не может отлучиться из вагона, и предлагали провести их к эшелону, что свято и выполняли.

Мы тырили дома папиросы, полученные по карточкам, и несли их нашим новым друзьям. А они одаривали нас всякой военной безделицей – самодельными зажигалками, погонами, немецкими железными крестами.

Но однажды нам чудовищно повезло: веселый молодой старшина, чью девушку мы провели на свидание нашим секретным фарватером, подарил нам ракетницу и четыре ракеты к ней. В тот день по радио объявили об очередном салюте. Во дворе нашего дома была огромная траншея. Это Метрострой, несмотря на войну, возводил станцию «Белорусская радиальная».

Так вот, мы забрались в траншею и стали ждать начала салюта. Как только над городом вспыхнули первые ракеты, мы зарядили наш пистолет… Но индивидуального салюта в честь войск генерала армии Рокоссовского не получилось. У моего кореша Витьки была слабая рука, а ракетница весила достаточно прилично, и ракета вместо того, чтобы гордо вспыхнуть в небе, влетела в открытое окно пятого этажа. Слава богу, что все обитатели квартиры были на балконе.

На следующий день к нам на задний двор пришел участковый, младший лейтенант Соколов. Мы уважали его за то, что он раненый фронтовик и имеет два ордена.

– Вот что, пацаны, – сказал он, – давайте не будем ссориться. Вы мне отдаете ракетницу, а я забываю, что вы из нее стреляли. В награду я отведу вас в милицейский тир и дам каждому по разу стрельнуть из своего пистолета.

От такого мог отказаться только сумасшедший. Мы разоружились. А через три дня стреляли в тире, правда не из пистолета, а из мелкашки, но все равно это было здорово.

Нашего участкового убили в конце войны, зимой 44-го, когда он задерживал урок, взявших квартиру в Большом Кондратьевском переулке…

* * *

О наш дом разбивалось чудовищное человеческое море под названием Тишинский рынок.

Для нас, пацанов, рынок был опасным, но необыкновенно привлекательным местом. После школы мы шмыгали по нему, разглядывая людей, вещи, наблюдая, как во дворах ушлые пацаны в кепках-малокозырочках играли в «три листика». Это было то же самое, что стало нынче популярной национальной забавой – игрой в наперсток.

– И только на туза!

– И только на туза!

– Как шестерку с восьмеркой подняли, так вы и проиграли!

– Как туз, так и денег картуз!

Кричали юные зазывалы, и летали карты на дощечке, хрустели красные тридцатки и синие десять червонцев. Люди проигрывали последнее.

А если кто-нибудь замечал, как «крупье» прячет в рукав заветного туза, начинался скандал. Из темных углов выдвигались здоровые мужики в хромовых сапогах гармошкой, в таких же кепочках и тельняшках под бостоновыми пиджаками.

– Ты чего, сука, пацана обижаешь? – хрипели они, ощерив фиксатые рты.

Много опасностей поджидало нас на Тишинке. Были беспощадные драки с местными хулиганами-огольцами. Они были старше нас и сильнее. Но мы все равно дрались и уходили побитые, но не сломленные. За это местная шпана относилась к нам со снисходительным уважением.

Но вот странное обстоятельство: стоило, например, в кинотеатре «Смена» к нам пристать огольцам с Патриарших прудов, как наши бывшие обидчики начинали «держать за нас мазу», то есть вступались за нас. Мы были пацаны из их района, между собой мы могли ссориться сколько угодно, но чужие не должны были к нам приставать.

* * *

В школе самым любимым предметом стало для нас военное дело. Мы истово маршировали, кидали деревянные гранаты, разбирали и собирали в военном кабинете старые трехлинейки. Мы любили этот предмет, тайно надеясь – правда, непонятно как – попасть на фронт и стать сынами полков. Поэтому, вполне естественно, больше всех преподавателей мы уважали военрука.

В середине учебного года наш старый преподаватель военного дела заболел и слег в госпиталь, и к нам пришел новый военрук.

О нем мы знали достаточно много: лейтенант, воевал, ранен. С каким нетерпением мы ждали последнего по расписанию урока…

Он очень понравился нам, наш военрук. Мы гордились им, его медалью «За отвагу», его зелеными полевыми погонами.

Он был настоящий фронтовик. И рана у него оказалась тяжелой. Пустой левый рукав гимнастерки лейтенант Ильичев заправлял за ремень. Пусть не обижаются наши учителя, но все мы подражали лейтенанту.

В тот день мы занимались ориентированием. Наш лейтенант называл предмет, и мы должны были как можно точнее определить до него расстояние.

И вдруг мы увидели, что на пустыре за школой двое в малокозырках и сапогах гармошкой бьют парня из соседнего класса, пытаясь отнять у него присланную с фронта отцом полевую сумку, которой завидовала вся школа.

Двое били одного. А мы, двадцать мальчишек, стояли и смотрели, как бьют нашего товарища по школе.

Лейтенант, позднее всех увидевший, что происходит на пустыре, глянул на нас с недоумением и, сделав несколько быстрых шагов к дерущимся, голосом, привыкшим командовать, крикнул:

– Прекратить!

Один из хулиганов обернулся и лениво процедил:

– Смотри, вторую руку отобью.

И тогда лейтенант побежал. Он бежал легко и упруго, как бегают хорошие спортсмены.

Военрук ударил первым, и один в кепке и сапогах гармошкой пластом рухнул на спину. Второй поднял обломок трубы. И тут бросились мы, все двадцать, крича и размахивая схваченными по дороге палками…

Потом военрук выстроил нас, прошел вдоль строя и, усмехнувшись, сказал:

– Действовали хоть с опозданием, но правильно. Помните, стать солдатом – это не только выучить уставы и овладеть оружием, не только храбрость. Солдат должен быть справедливым и добрым. Тогда только он настоящий солдат. Ясно?

Была война. А мы хотели стать солдатами. Позже, много позже, став старше, надев гимнастерку с погонами, я часто вспоминал слова лейтенанта. Мы все смотрели хорошие фильмы, запоем читали книги, где жили добрые и благородные герои. Мы знали, если можно так сказать, теоретически, что такое дружба, долг, доброта. А первый наглядный урок доброты преподал нам наш военрук.

Тогда, в далеком 44-м, он повел нас в атаку на зло. И именно тогда мы увидели, как оно отступает перед общим усилием людей. Но мы были мальчишки и не понимали, что, может быть, именно в этот день сдали наш первый экзамен на право называться мужчинами.

Мы выросли, и я не могу сказать, как ведут себя сейчас в подобных ситуациях мои бывшие одноклассники. Другие дела и другие заботы вытесняют из моей памяти детские воспоминания. Они постепенно уходят, тускнеют. Но почему-то удивительно ярко живет во мне воспоминание: школьный двор, пустырь за ним и наш военрук лейтенант Ильичев.

* * *

Второго мая вечером по радио передали приказ коменданта Москвы об отмене светомаскировки. Я бросился снимать с окон защитные шторы из черной плотной бумаги, а когда снял, то увидел, как загорелись окна домов.

Конечно, все высыпали на улицу. Долгих четыре с лишним года город стоял погруженный во мрак, даже в подъездах горели синие лампочки, и вдруг он стал необыкновенно прекрасным.

Мы побежали на улицу Горького и с изумлением глядели на ожившие фонари, на троллейбусы, снявшие маскировочные шторы, на машины без ограничителей на фарах.

А через неделю, 9 мая, я шел в школу в жутком настроении. Уроки были не сделаны; кроме того, предполагалась контрольная по математике, которую я терпеть не мог.

Но не успел я выйти из двора, как встретил нашего соседа дядю Мишу, работавшего в депо на станции «Москва-Белорусская».

– Ты куда? – спросил он меня.

– В школу.

– Отменяется твоя школа, друг. Победа! Германия капитулировала. Объявлен выходной день.

Я забежал домой, бросил сумку и помчался на улицу.

Почти весь день я шатался по улице Горького. Слушал джаз Леонида Утесова на площади Революции, смотрел, как качают военных. Люди смеялись и плакали. Танцевали и пели песни. Это была стихийная народная радость. Не подготовленная заранее, не ограниченная ровными рядами демонстраций, а просто радость. Люди гордились тем, что они выстояли и победили. Они не думали о завтра: этот сегодняшний день стал самым главным в их жизни.

Когда я вернулся домой, во дворе играл баян, на столе для домино теснились бутылки и закуска.

Наконец-то Победа пришла в наши дворы, на наши улицы, в наш город.

* * *

Сколько времени прошло! Подумать страшно. И прошлое постепенно уходит из памяти. Вытесняют его новые события, встречи, радости и горести. Но никогда не забудутся наши темные дворы военных лет, керосиновые коптилки, печки-буржуйки, которыми мы зимой отапливали квартиры, фильм «В небе Москвы», божественный вкус американской консервированной колбасы, которую мы получали по карточкам, и лейтенант из нашего детства, учивший нас быть мужчинами.

И день 9 мая 45-го года – наверно, самый счастливый в моей, тогда еще короткой, жизни.

Вечерние прогулки 50-х годов

…Вот уже и новый век наступил, а кажется, что это было вчера…

Теперь она снова называется Тверской. А тогда именовалась улицей Горького, или Бродвеем. Почему Бродвеем, а не Елисейскими Полями или, на худой конец, Маршалковской, я по сей день не знаю.

Когда я влился в могучий вечерний поток реки под названием «Брод», она уже носила это имя. Более того, те, кто гулял по ней до войны и во время оной, называли ее все также – Бродвеем, или «Бродом». Видимо, этот центр променада столичных пижонов назвали так в знак протеста против социалистического аскетизма.

И еще одна тонкость. Улица Горького начиналась от угла здания Совета министров, ныне Госдумы, и тянулась до площади Белорусского вокзала. Последним домом на ней был знаменитый одиннадцатиэтажный, который сохранился и поныне. Но это просто улица Горького, не вызывавшая никакого интереса у моих современников.

Московский Бродвей начинался у кинотеатра «Центральный», много лет украшавший Пушкинскую площадь, и заканчивался на углу здания Совета министров. Это была нечетная сторона.

Противоположный тротуар со знаменитым кондитерским магазином, популярной забегаловкой под названием «Соки-Воды», Моссоветом, Центральным телеграфом, Ермоловским театром и кафе «Националь» никакого отношения к Бродвею не имел.

Именно от «Центрального», минуя памятник Пушкину, и текла шумная, нарядная человеческая река. На берегах ее помещался замечательный ресторан ВТО, где царил знаменитый мэтр, с которого Михаил Афанасьевич Булгаков писал своего Арчибальда Арчибальдовича. Называли его двумя кличками: официальной – «Борода» и второй, пожалованной ему Юрием Карловичем Олешей, – «Жопа в кустах». На какую он откликался охотнее, не знаю.

А дальше река текла, естественно, мимо Гастронома № 1, в быту – Елисеевского, в который даже зайти было удовольствием необыкновенным. Никогда мы уже не увидим такого обилия высококачественных колбас, рыбы, сыров и пирожных. Нынче в Елисеевском тоже полки ломятся, но – качество!.. Раньше все это называлось продуктами, а нынче – «потребительская корзина».

Дальше течение тащило вас вдоль галантерейного магазина, замечательного погребка «Молдавские вина», где торговали вином в разлив и буквально за копейки. Можно было основательно нагрузиться.

Как сейчас, я помню узкий пенал торгового зала, маленькую стойку, два или три мраморных высоких столика. Здесь постоянно толпились мхатовские актеры, которых в лицо знала вся страна.

Ну а дальше была гостиница, которая сегодня именуется «Центральной». В народе ее звали «Коминтерновская» – там жили со своими семьями борцы за интересы мирового пролетариата: англичане, болгары, немцы, чехи, немцы, китайцы, скандинавы. Зайти с улицы даже в вестибюль гостиницы было невозможно. Охраняли ее крепкие ребята в одинаковых шевиотовых костюмах. Все интернациональные борцы стали заложниками кремлевского пахана.

В этой гостинице-общежитии половина номеров была свободной, и не потому, что постояльцы уехали в свои, ставшие социалистическими, страны… Местом их последующего, а часто и последнего жительства становились обжитые МГБ Колыма и Коми.

Но давайте оставим это неприятное здание. Тем более что оперативные машины приезжали за этими несчастными глубокой ночью и к черному подъезду.

Теперь, мимо Филипповской булочной, где за зеркальными окнами лакомились мои современники, мы подплываем к ресторану «Астория». В 50-е годы «Астория» потеряла былую славу. А во время войны это был самый популярный коммерческий ресторан.

В Москве, как, впрочем, и везде, все продукты отпускались по карточкам. Ты «отоваривал» карточку, получая положенную норму хлеба, жиров, сахара, и по весьма доступной для всех цене.

В коммерческом ресторане было все – от паюсной икры до рябчиков – и стоило это огромных денег. Поэтому гуляли в нем офицеры-фронтовики, попавшие в Москву проездом на передовую после госпиталя или командированные на несколько дней в тыл.

Дело в том, что жалованье и фронтовые надбавки эти ребята получали на аттестат, то есть их деньги накапливались в финчасти. Уезжая в тыл, они на несколько дней становились богачами.

Кутили в «Астории» постоянно торгаши, работники ОРСов, спекулянты с Тишинского и Перовского рынков, ворье и бандиты.

Слава об этом ресторане гремела до денежной реформы 47-го года.

После нее в Москве заработали все рестораны и кафе в обычном режиме, и вся гулявая публика ринулась в купечески роскошный ресторан «Аврора», на Петровских линиях. В «Асторию» по-прежнему приходили только солидные столичные блатари, ценившие традиции. Вели они себя весьма пристойно, но упаси бог затеять с ними скандал. На улице вполне возможно было нарваться на нож.

Но двигаемся дальше. Книжный магазин уже закрыт. Вечер. Книги не нужны тем, кто вошел в волны реки под названием «Брод».

Памятник основателю Москвы. Я еще тогда обратил внимание, что рядом с ним почему-то не назначали свиданий.

Наверно, из-за мрачно-воинственного вида монументального произведения.

Угол Советской площади и улицы Горького. Кафе «Отдых». Весьма элегантное заведение. Мы сюда ходили крайне редко из-за его некоторой чопорности. Основными посетителями были весьма респектабельные люди. Правда, позже я узнал, что у этого кафе было другое название – «Долина слез». Сюда приходили после решающего показа своей ленты кинематографисты. Те, у которых в Министерстве кинематографии на Большом Гнездниковском принимали фильм с отличной оценкой, ехали пить шампанское в рестораны «Москва» или «Метрополь».

«Отдых» был местом поверженных. Здесь утешали себя коньяком те, чьи картины были закрыты и ложились на полку. Именно здесь прощались с постановочными и перспективами дальнейшей работы.

В те годы наш кинематограф выпускал в год всего двенадцать фильмов.

Об этом печальном кафе прекрасно написал в своем романе «Землетрясение» Лазарь Карелин.

У гастронома, который все называли «Кишка», можно было не задерживаться, у «Академкниги» – тоже, а там уже и самое модное место гуляющей Москвы – «Коктейль-холл», или просто «Кок».

Удивительное дело: когда в стране началась знаменитая кампания борьбы с «безродными космополитами» и низкопоклонством перед Западом, начали бороться с засильем иностранщины в родном языке. Об этом всем указал И. Сталин в своей знаменитой работе «Марксизм и основы языкознания».

Поэтому в футболе форварды стали нападающими, в боксе раунды – трехминутками, французские булки – городскими.

Покойный Илья Григорьевич Эренбург со смехом рассказывал мне, что его друзья объявили негласный конкурс на лучшее название для «Коктейль-холла» в духе последних указаний партии. Победу одержал человек, который придумал наименование «Ерш-изба». И все же красные электрические буквы, сложившиеся в космополитическое название, продолжали победно светиться на главной улице Москвы.

Здесь пили пунши и шампань-коблеры, «Маяк» и «Ковбой», «Флип ванильный» и «Карнавал». Играл на втором этаже маленький оркестр, руководил им высокий усатый красавец-скрипач, которого все звали Мопассан. Он же – будущий прекрасный композитор Ян Абрамович Френкель.

Через много лет в Ленинграде, где по моему сценарию снимали фильм, а Ян Абрамович писал для него музыку, мы почти всю ночь проговорили о славном «Коке». Увенчанный славой композитор вспоминал о нем с тоской и нежностью.

И публика была здесь особая: писатели, актеры, известные спортсмены и, конечно, артельщики – специфическая категория московских жителей.

Несколько лет назад один новоявленный экономист доказывал мне до хрипоты, что теневая экономика появилась у нас вместе с перестройкой. Он обвинил Горбачева, Ельцина, Силаева, Гайдара, Черномырдина и многих других в том, что они породили теневую экономику. Прав он только в том, что раньше такого термина в официальных бумагах ОБХСС не было. Но подпольная экономика существовала с первых лет советской власти, породившей в стране дефицит товаров. Тогда эти люди именовались артельщиками.

Существовала такая структура – Промкооперация. Ее артели, густо разбросанные по Москве и области, выпускали все, что необходимо человеку: бритвы, ручки, рубашки, шапки, белье и так далее – до бесконечности. Но люди в них состояли ушлые. За счет экономии сырья и левых поставок они выпускали неучтенный дефицитный товар, который с ходу расходился в небольших магазинчиках.

Понятно, что поставка непланового сырья и реализация продукции не могли обходиться без поддержки чиновников разного ранга. Свою долю имели руководители Промкооперации, Министерства местной промышленности, крупные чиновники из исполкомов и райкомов и, конечно, шаловливые опера из БХСС.

Сейчас мы это все именуем коррупцией, тогда, в протоколах, об этом говорилось: «…вступив в преступный сговор…» Так что всегда это было у нас. Как говорили урки: «Где капуста – там жди козла». Тем не менее граждане страны поголовного дефицита носили дешевые рубашки из парашютного шелка, летние брюки из бумажного габардина, меховые шапки из белки и кролика, пальто из драп-велюра…

Никита Сергеевич Хрущев, борясь за чистоту рядов и нравственность, прикрыл Промкооперацию. Вот тогда появилось более страшное явление – подпольные цеховики. Денег у них стало больше, и покупали они начальников выше рангом. Но об их делах я расскажу в следующий раз.

Московские артельщики были детьми упраздненного Сталиным нэпа. Это был новый класс – предприниматели. Естественно, что они тоже любили пройтись по московскому Бродвею.

Куда девались синие вытертые галифе, хромовые сапоги и френчи-сталинки! По улице шли солидные люди в дорогих костюмах из «жатки» (был в ту пору у нас такой модный материал), пошитых у Зингера или Замирки, а может быть, у самого Лосева. Они не просто гуляли, они показывали себя и своих дам вечерней столичной публике.

Потом шли в «Аврору», самый модный по тем временам ресторан, отдохнуть и послушать джаз знаменитого Лаце Олаха. Они всегда занимали левую сторону. Это была богатая, «купеческая» сторона.

Артельщики той поры, естественно, не ездили на «мерседесах» и «ягуарах». Они даже 401-й «Москвич» боялись себе купить. Они жили странной двойной жизнью. После широкой гульбы в ресторанах уезжали на снятую «конспиративную» квартиру и там переодевались в старые галифе и френчи. Они смертельно боялись соседей и уполномоченных по подъезду (был такой «общественный институт» помощников МГБ).

Они жарили на кухне дешевые котлеты, а запершись в комнате на электроплитке разогревали полуфабрикаты из «Националя». Никто не должен был знать об их деньгах, дорогих костюмах, часах и бриллиантах. Но именно они, в отличие от нынешних дельцов, поставляли в магазины качественные и, что очень важно, дешевые товары.

Ах, московский Бродвей! Элегантный, денежный, праздничный, он звал к себе людей. И они шли. Многие, вырвавшись из коммуналок, выходили на эту улицу-реку. Словно стремительные корабли, проносились по ней ЗИС-110 с правительственными кукушками на радиаторе.

Но были минуты, когда эта река-улица словно замирала. И все расступались, освобождая дорогу одному человеку.

Этот человек…

Он часто ходил пешком по «Броду». Высокий, интересный, чуть сутуловатый. Я хорошо помню его в серой пижонистой кепке из букле, какие умели шить только в Столешниковом, и американском плаще цвета маренго.

Он шел не спеша, разглядывая толпу, улыбаясь приветливо кивал завсегдатаям «Брода». И от кивка и улыбки этого человека пробирал холодок.

Сам Абакумов, сам Виктор Семенович, генерал-полковник, могущественный министр самого главного ведомства страны сталинской империи, совершал свой вечерний моцион. Он шел спокойно, без охраны. Шел мужественно, ничего не боясь: ни «кровавой клики Тито – Ранковича», ни многочисленных террористов, ни крутых заговорщиков.

Шеф МГБ не боялся, поскольку точно знал, что их выдумали его сценаристы – специальная группа, которая, словно увлекательные романы, создавала сюжеты заговоров. Многие из них с интересом «читал» Великий вождь, и не просто «читал», но, когда считал нужным, пускал их в ход, а некоторые, как заговор маршала Жукова и присвоение никем не виденной короны из Норвегии (кстати, до сего времени хранящейся в королевском дворце в Осло), до поры до времени ложились на полку, чтобы возникнуть в свой час.

Поэтому Абакумов и не страшился ходить вечером по улице с одним адъютантом, семенящим сзади.

Нет, забыл я. На улице-то Горького так же, как и на Арбате, через каждые пятьдесят метров «в зоне визуального контакта» стояли одинаково одетые люди. Они осуществляли охрану правительственной трассы.

Прогулки Абакумова закончились в июле 1951 года.

Он был арестован и вскоре расстрелян.

* * *

Один из старых контрразведчиков рассказал мне, что кличка у Абакумова в «конторе» была «Витька Фокстротист».

Что делать, любил министр танцы и посещал модный тогда дансинг ресторана «Спорт» на Ленинградском шоссе, дом № 8. Ходил он туда, конечно, в штатском и инкогнито. Мужик он был интересный, хорошо одетый, поэтому местные барышни охотно с ним танцевали.

Незыблемым авторитетом в этом дансинге слыл приблатненный тридцатилетний господин по имени Алик. Вот с ним-то и произошел у Виктора Семеновича конфликт. Дело кончилось тем, что Алика с его компанией обработали приехавшие через час ребята из МГБ. Поучили в туалете как следует, но не забрали – оставили на свободе работать на лекарства.

А «Спорт» после этого быстро закрыли, и министр начал ездить танцевать в «Шестигранник».

Любил поплясать генерал Абакумов, потому что, в сущности, был совсем молодым человеком. Родился он в 1908 году, в рабочей семье, окончил начальную школу и, получив столь фундаментальное образование, пошел работать грузчиком на склад Центросоюза.

Парень здоровый, работал хорошо, поэтому в 1930 году вступил в ряды ВКП(б). В 1932 году партийная организация рекомендовала его на службу в НКВД, вначале спецкурьером, потом он стал младшим оперуполномоченным. В 1939 году с должности оперуполномоченного СПО (секретный политический отдел) был назначен начальником Ростовского УНКВД.

Кто же помог ему навинтить на петлицы ромбы старшего начсостава? Правая рука Берия, комиссар госбезопасности третьего ранга Богдан Захарович Кобулов, начальник СПО. Через год он же помог Абакумову стать замнаркома НКГБ.

В том же году Виктор Семенович становится начальником Управления особых отделов РККА, которое потом переименуют в ГУКР Смерш, и, по распоряжению Сталина, одновременно замнаркома обороны.

На новом посту Абакумов почувствовал себя вполне независимым и отдалился от Лаврентия Павловича.

Сразу после войны Абакумов стал наркомом государственной безопасности, а его предшественник Меркулов возглавил Госконтроль. Вот тогда и произошел у него конфликт с Берия. Абакумов отказался подписать приемо-сдаточный акт, и Лаврентий Павлович материл его прямо в кремлевских коридорах.

Об этом мне рассказывал бывший начальник ФПУ КГБ.

Я не буду пересказывать успехи в оперативно-чекистской деятельности генерал-полковника: об этом написано много и повторяться неинтересно.

Арестовали Абакумова после письма Сталину рядового следователя подполковника Михаила Рюмина. Он написал этот донос, спасая себя от гнева всесильного министра, недовольного его работой.

Безусловно, не это послужило причиной опалы Абакумова. Влияние на МГБ было необходимо двум политическим партнерам – Лаврентию Берия и Георгию Маленкову.

Так бывший министр госбезопасности, генерал, превратился в заключенного № 15 в семьдесят седьмой камере Бутырской тюрьмы.

Днем и ночью с него не снимали наручники, а после перевода в Лефортово заковали в кандалы. Его избивали на допросах, не давали спать. На своей шкуре бывший главный чекист страны испытал, что такое «особые условия допроса».

Но, как ни старался ставший замминистра МГБ полковник Рюмин и его подчиненные, Абакумов виновным себя не признал и никого по делу не притянул.

Он просидел под следствием три года. В декабре 1954 года в Доме офицеров Ленинградского военного округа, где в 50-м году приговорили к высшей мере социальной защиты Кузнецова, Попкова, Воскресенского и всех, кто проходил по знаменитому «ленинградскому делу», состоялся суд над теми, кто придумал сценарий несуществующего заговора против Великого вождя.

Пять бывших руководителей специальной следственной части во главе с Абакумовым предстали перед судом.

Но и там Абакумов не признал себя виновным, заявив, что обвинения – это провокация, сфабрикованная Берия и Кобуловым.

Девятнадцатого декабря 1954 года в 12 часов 15 минут Абакумов был расстрелян во внутренней тюрьме КГБ. При этом присутствовал генеральный прокурор СССР Роман Руденко.

* * *

…Мы шли вниз по Горького, на углу здания Совмина поворачивали обратно и медленно двигались к площади Пушкина. Там – новый разворот и снова – к Совмину. Сейчас этот променад, возможно, многим покажется странным, но в те годы он имел глубокий смысл. В процессе движения люди знакомились с новыми западными модами, законодателями их на Бродвее считались артисты Большого театра, операторы ЦСДФ и спортсмены. Это была когорта выездных, и тряпки они привозили из своих заграничных вояжей.

Днем и вечером здесь гуляли знаменитости: Борис Ливанов и Павел Массальский, невероятно популярные в те годы драматурги братья Тур, короли футбола Всеволод Бобров и Константин Бесков.

Я очень хорошо помню, как впервые увидел на Бродвее Константина Симонова.

По улице по-хозяйски шел красивый мужчина, одетый в светлый пиджак, на котором золотом переливались три медали лауреата Сталинской премии. В те годы носить их считалось особым шиком. Навстречу нам шла сама удача, воплотившаяся в образе знаменитого писателя.

Гуляющая толпа могла показаться однородной только глазу непосвященного человека. Мы, завсегдатаи, знали, кто к какой компании принадлежит. Их было на этой улице три: я имею в виду нас, молодых.

Одна объединяла приблатненных ребят. В нее входили Юрка Тарасов, Володя Усков, Мишка Ястреб, Сашка Копченый и другие. Они собирались в сквере на Советской площади.

Вторая компания была наша. Место встречи – парикмахерская на углу проезда МХАТа и улицы Горького. В нашей компании преобладали в основном ребята, занимавшиеся боксом: Володя Трынов, Валя Сургучев, Юлик Семенов, Артур Макаров, Леша Шмаков. Через несколько лет они станут известными литераторами, режиссерами, актерами. Мы сами ни к кому не приставали, но если наезжали на нас, то давали жестокий отпор. С приблатненными у нас были вполне дружеские отношения и негласная договоренность о взаимовыручке.

Третья большая компания ни с кем не общалась и жила обособленно. Это были номенклатурные дети. Сыновья маршалов и министров, послов и крупных аппаратчиков. Они все, в отличие от нас, учились в престижных институтах и военных академиях. Посторонних в свой круг избранных они не пускали. Они действительно считали себя избранными. С благословения Сталина в стране начинал формироваться новый класс – партийно-государственная номенклатура.

Дети этих людей со временем должны были занять командные высоты в стране. Я не называю их фамилий, потому что они ничего не скажут нынешнему читателю. Время беспощадно смыло их из людской памяти. Родители умерли в забвении, сыновья в основном спились.

Я уже писал о том, что вдоль Бродвея стояли и топтуны из МГБ. Как вытягивались они и даже вроде выше становились, когда медленно полз вдоль тротуара «паккард» Берия!

Он тоже не боялся агентов и террористов: такой уж отважный человек был маршал Берия. А тихую езду практиковал он совсем по другому поводу.

Полз за его машиной второй «паккард», и сидел в нем полковник Саркисов, начальник личной охраны лубянского маршала. По команде шефа выскакивал он из машины и проводил «оперативно-разыскные действия»: задерживал красивых блондинок.

У меня был друг – веселый и щедрый студент-плехановец Бондо Месхи.

И вот он влюбился. Он безнадежно полюбил девушку, которая нравилась всем нам. Она появлялась на «Броде», но только днем и всегда одна. Интересная, изящная, недоступная, она даже в кино ходила одна или с подругой. Никаких мужчин рядом. Никогда!

Мой друг проследил ее. Тем более что это было не очень сложно: она и жила на улице Горького. А потом были цветы и попытка знакомства. Все, что полагается в таких случаях. Но неудачно.

Однажды, когда мы стояли у ее дома, к нам подошел парень в модном костюме, взял нас под руку и отвел в переулок.

– Ребята, – он улыбнулся широко и добро, – оставьте ее в покое.

– Что? – удивился Бондо, который был скор и тяжел на руку.

– А вот что. – Человек достал из нагрудного кармана модного пиджака алую сафьяновую книжечку с золотым тисненым гербом и тремя буквами – МГБ.

Он раскрыл ее, я прочитал и навсегда запомнил: майор Ковалев Игорь Петрович, оперуполномоченный по особым поручениям.

– Ребята, я не хочу, чтобы у вас были неприятности. Она под нашей защитой.

Наша прелестная незнакомка оказалась подругой всесильного Берия. Кстати, судьба ее требует отдельного рассказа.

Мы все поняли. Да и как не понять, когда почти ежедневно исчезали в небытие наши приятели: скрипач Алик Якулов, поэт Виталий Гармаш, студент-востоковед Гарик Юхимов, трубач Чарли Софиев. Их имена в танцзале гостиницы «Москва» произносили шепотом. Исчезали и другие. Да разве перечислишь всех, с кем ходил на танцы, пил коктейли и просто гулял по «Броду».

Сегодня, когда мы хоть что-то узнали о своем же прошлом, можно легко вычислить, что товарищи наши один за одним становились статистами в очередной пьесе «Театра на Лубянке». Но тогда мы пребывали в неведении и… радости. Нам казалось, что каждый новый день станет для всех необыкновенно счастливым. Парадокс, который можно объяснить только нашей молодостью.

Вот так мы жили. Сегодня я часто думаю: когда в моих ровесниках появился страх? И понимаю, что тогда, когда в Елисеевском было все, когда гулял по «Броду» Абакумов и ловил девушек бериевский адъютант.

* * *

В конце 50-х вся читающая публика увлеклась романами Ремарка. Он стал для нас неким символом поколения.

В 1961 году я с огромным трудом приобрел «Черный обелиск». Первая фраза последней главы романа запомнилась мне своей бесконечной грустью. Но только через много лет я по-настоящему понял ее пронзительную горечь:

«Я больше не видел ни одного из этих людей».

Я живу в квартире Сталина

Когда-то наш дом назывался «Дом правительства». Потом его разжаловали, как, впрочем, и многих его обитателей. Сначала посадили одних, потом тех, кто сажал и занял их квартиры, а позже поснимали с работы и отправили в политическое небытие третье поколение сталинской номенклатуры.

После блистательного романа Юрия Трифонова дом наш стал именоваться «Домом на набережной». Сегодня он стоит на страже Замоскворечья, словно старшина-сверхсрочник, увешанный, как медалями, мемориальными досками.

Нынче творение архитектора Иофана – только памятник архитектуры, образец конструктивизма тех далеких лет.

В 1941 году я жил в доме № 26 по Грузинскому Валу. Немцы неуклонно приближались к Москве. Каждое утро мы, «не уехавшие в эвакуацию» (так говорили в то время) пацаны, бежали на задний двор и собирали все, что выкидывали по ночам перепуганные пламенные партийцы: портреты и бюсты Дзержинского, Ленина, Сталина, какие-то партийно-политические книги, подшивки газет и журналов.

Мне повезло: среди этого мусора я откопал подшивку замечательного журнала «30 дней». В ней я прочитал рассказ Б. Левитина «Тайна стен старого Кремля».

Суть его была в том, что некий инженер Гаврилов изобрел прибор, который подключался к стене и передавал на киноэкран веками спрессованные события, происходившие у стен Кремля. Чтение это было весьма занятным. Жаль, что не нашлось такого инженера и его прибора под названием «историофон».

Много чего могли бы спроецировать на киноэкран стены дома№ 2 по улице Серафимовича. Особенно 181-й квартиры, где я живу.

Когда мы переезжали в квартиру после капитального ремонта дома, сосед по лестничной площадке сказал мне:

– Знаешь, кто здесь жил раньше?

– Нет.

– Василий Сталин. Нехорошая это квартира.

* * *

Сегодня о Василии Сталине говорят по-разному, особенно летчики. Одни считают, что он был плохим командиром и никудышным пилотом. Другие рассказывали о его невероятных подвигах в небе.

Шла война, а мы были мальчишками. Мы знали, что сын вождя – военный летчик. Чего только не приписывали ему мы! И необычайные тараны, и десятки сбитых самолетов, и даже бомбежки Берлина. И если бы нас тогда спросили, кто отважнее всех – Гастелло, Талалихин, Сафонов, Покрышкин, мы не задумываясь ответили бы: «Василий Сталин». Да, именно он. Сын вождя.

Устные рассказы о его подвигах обретали в те годы характер эпический. На этом человеке лежал отблеск неземного, божественного величия его отца. Мы выдумывали и свято верили в это, потому что свято верили в вождя.

Как хорошо я помню торжественный голос Левитана, ведущего репортаж с первомайских и ноябрьских парадов на Красной площади:

– Первую эскадрилью, пролетающую над площадью, ведет командующий ВВС Московского военного округа генерал-лейтенант Василий Сталин.

Значительно позже, в 50-е годы, я видел его несущийся по Москве автомобиль: белый открытый «хорьх» с красными сафьяновыми сиденьями. Таких машин в столице было две. На одной ездил всесильный начальник сталинской охраны генерал Власик, а на второй – сын вождя.

Впервые я увидел его в спортивном дворце «Крылья Советов». Шла обычная тренировка, и вдруг кто-то сказал: «Сын Сталина приехал». Мы выскочили из зала. По коридору шел невысокий человек в низко надвинутой на глаза летной фуражке, в коричневом кожаном пальто, на которое были нашиты генеральские погоны.

Он посмотрел на нас, разгоряченных тренировкой, улыбнулся и подмигнул.

Сталин-младший формировал новый спортивный клуб ВВС и отбирал лучших футболистов, хоккеистов, боксеров. Он очень любил спорт. И сделал много хорошего для спортсменов.

О нем всегда тепло вспоминал мой друг и тренер, знаменитый боксер Николай Королев, много доброго рассказывал Всеволод Бобров.

Через десять лет в МУРе я узнал весьма интересную историю.

* * *

…Дверь была выломана грубо, по-дилетантски. Ни один уважающий себя квартирный вор не оставил бы столько следов. Майор Чванов внимательно оглядел ее, провел пальцами по щербатым вмятинам и спросил эксперта:

– Ваше мнение?

– Думаю, ломали фомкой или чем-то похожим.

Очередная квартирная кража произошла на Беговой улице в доме № 1а. Чванов вошел в квартиру, внимательно осмотрел коридор, явных следов взлома не было, да и откуда им было взяться, когда на месте преступления уже работала опергруппа 63-го отделения милиции. Чванов любил приезжать на происшествие первым, когда нетронутыми оставались мелкие детали – та самая мелочевка, из которой впоследствии складывается полная картина происшедшего.

В комнате – раскрытые настежь дверцы шкафов, вываленные на пол вещи, набросанные в кучу книги, осколки посуды. На стуле в углу сидела хрупкая большеглазая женщина, хозяйка квартиры, известная балерина Суламифь Мессерер.

– Я ушла на репетицию…

– В какое время? – спросил Чванов.

– В одиннадцать.

– А вернулись?

– В два.

– Так точно запомнили время?

– Когда я подошла к двери, часы пробили два раза.

– Вы ничего подозрительного не заметили?

– Кажется, нет.

Обычный ответ. Люди, живущие спокойно и тихо, никогда не замечают того, что может показаться подозрительным человеку, ждущему неприятностей. По словам хозяйки, из квартиры пропали два танцевальных костюма, шуба, пальто, костюм мужа, отрезы, несколько золотых украшений и сценическая бижутерия французской фирмы «Тет».

– Вещи очень красивые, практически неотличимые от настоящих драгоценностей.

Хозяйка замолчала и удивленно посмотрела на дверь. В комнату вошла огромная служебная собака Корсет. Огляделась, словно собиралась сказать: «Вот вы здесь сидите, бездельничаете, а я работаю», и скромно уселась в углу.

– Товарищ майор, – доложил проводник, – Корсет след взял, работал заинтересованно, довел до трамвайной остановки.

– Скажите, пожалуйста, – повернулся Чванов к хозяйке, – у вас есть чемоданы?

– Конечно.

– Они все целы?

– Сейчас посмотрю.

Как он и думал, двух чемоданов в квартире не оказалось.

– Вот что, ребята, – сказал Чванов оперативникам, – обрабатывайте жилсектор и их маршрут до трамвая. Я – на Петровку, вызову кондукторов.

Шесть немолодых женщин с беспокойством поглядывали на Чванова.

– Товарищи, – сказал он, – вспомните, сегодня между двенадцатью и двумя садились ли к вам пассажиры с двумя чемоданами.

– Садились, – вспомнила одна.

– А где вышли?

– На Лесной.

– Вы не помните, какие были чемоданы?

– Помню: богатые такие, светло-коричневые с ремнями.

– Опишите, кто держал чемоданы.

– Их трое было – девушка и два парня. Двоих я не помню, а тот, который спортсмен, билеты брал.

– Почему спортсмен?

– Да значок у него на пиджаке, такие все спортсмены носят.

– Погодите-ка.

Чванов спустился этажом ниже, где висел плакат спортобщества «Динамо», на котором красовались почти все спортивные значки. Стал снимать плакат со стены.

– Зачем тебе он? – строго спросил неведомо откуда появившийся замнач ХОЗУ.

– Хочу в рамку его вставить, – усмехнулся Чванов.

Вернувшись в кабинет, он положил плакат на стол и обратился к кондукторше:

– Смотрите внимательно. Здесь есть этот значок?

– Есть! – Она ткнула пальцем в знак «Мастер спорта СССР».

Поздно вечером дома Чванов подытожил день. Кое-что есть: два парня и девушка. Один из них среднего роста, блондин, в сером костюме, со значком мастера спорта.

Через два дня пришло любопытное агентурное донесение. Некто Морозов, инструктор спортобщества «Урожай», в пивной на Лесной улице по пьянке рассказал, что они с дружком готовятся «подломить» богатую квартиру. Разговор этот произошел за два дня до кражи у Суламифь Мессерер.

Агенту было поручено отработать связи Морозова. Среди прочих внимание привлек блондин среднего роста, мастер спорта по имени Витя. За Морозовым началось наблюдение.

Однажды вечером домой Чванову позвонил ювелир Малишевский: «Владимир Федорович, есть разговор, давайте встретимся». Несколько лет назад Чванов помог этому ювелиру избежать крупных неприятностей: не дал запутать честного человека в грязных аферах. И вот они встретились.

– Смотрите! – Малишевский положил перед майором брошь.

– Красивая вещь, – усмехнулся Чванов, – но если вы хотите предложить ее мне, то таких денег я за год не зарабатываю.

– Она ничего не стоит, дорогой Владимир Федорович, – засмеялся Малишевский. – Это отличные «тетовские бриллианты».

Чванов насторожился.

– Эта брошь мне знакома, я когда-то чинил ее. Принадлежит она Суламифи Мессерер, а ее, как мне сказали, обокрали.

– Откуда она у вас?

– Моей приятельнице Ане, барменше из «Коктейль-холла», предложил купить один из клиентов. Вот она и решила ее оценить у меня.

– Я могу встретиться с Аней?

– Конечно. Она сегодня не работает.

Они встретились на Тверском бульваре. А на следующий день Чванов с оперативниками сидели в «Коктейль-холле» за укромным столиком рядом с лестницей. Часов в семь к стойке подошел молодой блондин – крепкий, спортивный, со значком мастера спорта на лацкане модного пиджака. Аня подала условный знак. Чванов принял решение «спортсмена» не брать, чтобы не подставить Аню. За ним начали плотно следить. Выяснилось, что он действительно футболист, мастер спорта, нападающий в одной из московских команд – Олег Платонов.

На следующий день после тренировки оперативники проследили его до дома на улице Горького. В квартире жил замминистра коммунального хозяйства. У него была дочь Лена.

Платонова взяли при выходе из квартиры замминистра. В чемоданчике обнаружили два отреза, по описанию похожие на краденые. Через два часа Чванов с оперативниками позвонили в дверь известной квартиры. Им открыла моложавая дама. Прочитав постановление на обыск, она закричала:

– Да вы знаете, к кому пришли?!

– Знаю, – устало сказал Чванов. – Где ваша дочь?

В коридор вышла миловидная девушка в халате.

– Выдайте вещи добровольно, Лена, – предложил Чванов.

А через десять дней, когда уже делом вовсю занимался следователь, в кабинет Чванова ворвался генерал-лейтенант авиации. Чванов посмотрел на него и обомлел – это был Василий Сталин. Совсем недавно Никита Хрущев помиловал его, вернул ордена и генеральские погоны. Сын покойного вождя начал орать с порога.

– Товарищ генерал, – сказал Чванов, – я слушать этого не желаю! – Он встал и вышел из комнаты.

Через час его вызвал комиссар Парфентьев, начальник МУРа.

– Ну что, Володя, испугался? – засмеялся он.

– Не успел.

– А ты представь, если бы он года два или три назад к тебе пришел. Где бы ты был?

Чванов промолчал. Об этом даже думать не хотелось.

Но Василий Сталин все-таки добился своего. Футболиста отпустили «по подписке о невыезде», а на суде он получил два года условно.

Даже после опалы имя Сталина значило очень много. Генерал Василий помог своему дружку-футболисту. На такой поступок в его обстоятельствах был способен не каждый.

* * *

Наш дом построен весьма интересно. Стены между квартирами сделаны настолько тонкими, что можно услышать все, о чем громко говорят в соседней квартире. Это очень удобно, учитывая, что в 30-е годы подслушивание осуществлялось чувствительными мембранами. Потом опертехника шагнула вперед, а звукопроницаемые стены остались на «радость» соседям.

Когда мы переносили вещи в «нехорошую» квартиру, наш комендант Женя, ходячая энциклопедия нашего дома, сказал:

– Правильно делаешь, что переезжаешь в сталинскую квартиру. В ней ори, танцуй – никто не услышит.

– Почему? – удивился я, прожив почти двенадцать лет с соседом-алкашом, бывшим наркомовским сынком.

– Пошли.

Мы пришли в соседний подъезд, поднялись на пятый этаж и вошли в сопредельную квартиру.

– Слушай.

Из-за стены доносился еле уловимый шум, хотя там двигали мебель, матерились грузчики, стучали молотки…

Все дело в том, что Василий Сталин, окончивший Липецкое училище и выпущенный не как все его однокашники лейтенантом, а капитаном, сразу же получил квартиру в Доме правительства.

В 1941 году, когда в небе шла безжалостная рубка, Василию Сталину повесили очередную шпалу и сделали его инспектором авиации.

Кстати, надо сказать, что в небе над Москвой дрались сын Микояна, погибший потом в налете на Кенигсберг, и майор авиации Леонид Хрущев. А инспектор авиации весело жил в доме № 2 по улице Серафимовича.

В 181-й квартире Дома на набережной гуляла самая модная столичная тусовка. Каждый вечер приглашался джаз. Здесь бывали Алексей Каплер, Константин Симонов, известные актеры и футболисты. За стеной проживал соратник Ленина И.Ф. Петров, чудом не расстрелянный на Лубянке.

Он написал письмо Сталину, но Поскребышев не стал обременять вождя столь мелким вопросом, и через несколько дней ребята Власика перетащили шмотки Петрова в другой подъезд.

В квартиру народного академика въехал управделами ЦК КПСС, он и сделал звукоизоляцию, на наше счастье.

О том, как гуляли в моей нынешней квартире, я узнал случайно, как ни странно, в городе Целинограде много лет назад.

Итак, Целиноград. 15 мая 1963 года. Ресторан «Ишим». Празднуем мое тридцатилетие. Через два дня я уезжаю в Москву, проработав в этом городе два года.

Ресторан опустел, наступила ночь, только мы с приятелем остались догуливать мой двойной праздник. К нашему столу подсел аккордеонист Леня из ресторанного оркестра.

Он родился и когда-то жил в Москве. В 44-м его посадили по 58–10, потом ссылка в Акмолинск, так тогда именовалась столица Целинного края, здесь он и осел.

– Уезжаешь?

– Уезжаю.

– Поклонись от меня Москве. Особенно «Дому правительства».

– Почему ему?

– А из-за него я и подсел. Наш джаз играл на квартире Васи Сталина. Особенно сильно гуляли на Новый год. Там на моих глазах Алеша Каплер «заклеил» дочку Сталина. Его потом посадили, ну а меня чуть позже забрали, я по пьяни в компании лабухов эту историю рассказал.

Тогда я еще не знал подробностей романа, начавшегося в моей будущей квартире. Теперь мне известно о нем гораздо больше.

* * *

Итак, тридцативосьмилетний известный кинодраматург, автор сценариев «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Три товарища», «Шахтеры», «Котовский», «Она защищает Родину», человек, весьма обласканный режимом, влюбился на новогодней вечеринке в десятиклассницу Светлану Сталину.

Позже Борис Войтехов, журналист и кинодраматург, человек весьма заметный в московской светской тусовке тех лет, говорил мне, что Каплер действительно увлекся этой молоденькой девочкой.

Это был платонический роман. Алексей Каплер приносил Светлане хорошие книги, в просмотровом зале Комитета по кинематографии показывал американскую классику тех лет. Они гуляли по заснеженной Москве, ходили в театры. Ну, кажется, чего особенного?

Если бы не два обстоятельства. Первое и самое главное – это сам вождь. А второе – национальность Алексея Яковлевича Каплера. Понятно, что его предупредили и отправили военным корреспондентом в Сталинград. Вот там-то Каплер и совершил главное преступление.

О нем Светлана Аллилуева в своей книге «Двадцать писем к другу» пишет: «…В конце ноября, развернув “Правду”, я прочла в ней статью спецкора А. Каплера “Письмо лейтенанта Л. из Сталинграда. Письмо первое”, – и дальше, в форме письма некоего лейтенанта к своей любимой, рассказывалось обо всем, что происходило тогда в Сталинграде, за которым следил в те дни весь мир. Увидев это, я похолодела. Я представила себе, как мой отец разворачивает газету. Дело в том, что ему уже было доложено о моем странном, очень странном поведении. И он уже однажды намекнул мне очень недовольным тоном, что я веду себя недопустимо. Я оставила этот намек без внимания и продолжала вести себя так же, а теперь он, несомненно, прочтет эту статью, где все так понятно, – даже наше хождение в Третьяковку описано совершенно точно.

И надо же было так закончить статью: “Сейчас в Москве, наверное, идет снег. Из твоего окна видна зубчатая стена Кремля…” Боже мой, что теперь будет?!»

Светлана Аллилуева была права, боясь гнева отца. Каплер не понял намека. Он ослушался, а это являлось тогда самым страшным преступлением. Его арестовали 3 марта 1943 года.

Вернемся еще раз к воспоминаниям дочери вождя.

«3 марта утром, когда я собиралась в школу, неожиданно домой приехал отец, что было совершенно необычайно… Я еще никогда не видела отца таким. Обычно сдержанный и на слова, и на эмоции, он задыхался от гнева, он едва мог говорить: “Где, где это все? – выговорил он. – Где все эти письма твоего писателя?”

Нельзя передать, с каким презрением выговаривал он слово “писатель”… “Мне все известно! Все твои телефонные разговоры – вот они, здесь! – он похлопал себя по карману. – Ну! Давай сюда! Твой Каплер английский шпион, он арестован!”

Отец рвал и бросал в корзину письма и фотографии. “Писатель, – бормотал он. – Не умеет толком писать по-русски! Уж не могла себе русского найти!” То, что Каплер еврей, раздражало его, кажется, больше всего…»

Алексей Яковлевич Каплер попал в Воркуту. Но Сталину было мало посадить человека. Ослушник должен покаяться, и чекисты заставляют Каплера написать письмо Сталину.

Двадцать седьмого января 1944 года Каплер пишет «покаянное» письмо. В марте оно попадает к Поскребышеву, который направляет его Берия. 15 марта Берия затребовал справку о заключенном, и уже 16-го справка была ему предоставлена. Вот оба эти документа.

Секретарю ЦК ВКП(б) тов. И.В. Сталину

от заключенного Каплера Алексея Яковлевича,

кинодраматурга, отбывающего наказание

в Котласском отделении Гулждс.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Я осужден Особым Совещанием по ст. 58–10 п. 2 к 5 годам испр. труд. лагерей за высказывание антисоветского характера в разговорах с друзьями и знакомыми. Виновным в предъявленном обвинении я себя не признал и не признаю. Вполне возможно, что своим необдуманным поведением, излишней резкостью, преувеличениями, иной раз какой-нибудь сгоряча брошенной фразой я давал возможность любителям клеветы и злостных искажений, из числа своих знакомых, создать материал, направленный против меня. По существу же антисоветских настроений у меня никогда не было.

Всю жизнь я из всех сил старался принести пользу Родине и партии большевиков. На мою долю выпало большое, настоящее счастье быть награжденным за сценарии «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» орденом Ленина и Сталинской премией первой степени. Во время Отечественной войны я пытался создать картины, которые бы отвечали задачам великой борьбы. Вышедшие на экран картины «Она защищает Родину», «Котовский», «День войны» и др. – были еще только первым результатом этой моей работы. Только-только началась работа, было у меня огромное множество замыслов, и думается, мне посчастливилось бы создать произведения значительные. К несчастью, работа была прервана арестом.

Дорогой, любимый Иосиф Виссарионович!

Я глубоко виновен, но не в том за что осужден. Я виновен в недостойном и глупом поведении, виновен в том, что, будучи щедро награжден и пользуясь в работе высоким доверием руководящих организаций страны, я то, что называется, «зазнался», вел себя нескромно и непозволительно.

Воспользовавшись тем, что после ряда очерков «В тылу врага» («Известия» – март 1942 г.) и «Сердце партизана» («Правда» – июнь 1942 г.) редакция ЦО отнеслась с полным доверием и доброжелательством к моему материалу, я позволил поместить в «Правде» антихудожественное, глупое и возмутительное «Письмо из Сталинграда». Вообще я вел себя недопустимо и как казнюсь теперь за это!

Простите меня, Иосиф Виссарионович, простите меня за все! Позвольте мне отправиться на фронт и принять участие в великой освободительной борьбе, которую под Вашим руководством ведет народ! Позвольте мне, пожалуйста, пожалуйста, дорогой Иосиф Виссарионович, умоляю Вас об этом!

27 января 1944 г.

А. Каплер

Совершенно секретно

СПРАВКА

на осужденного КАПЛЕРА Алексея Яковлевича, 1904 года рождения, уроженца гор. Киев, еврея, гражданина СССР, беспартийного, до ареста работал киносценаристом Всесоюзного комитета по делам кинематографии при СНК СССР.

КАПЛЕР А.Я. арестован 3 марта 1943 года Следственной частью по особо важным делам НКВД СССР, осужден Особым совещанием при НКВД СССР 25 ноября 1943 года за антисоветскую агитацию к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 5 лет.

Из материалов дела видно, что КАПЛЕР А.Я. являлся сыном домовладельца, имевшего собственную швейную мастерскую с наймом 10–15 рабочих. Родная сестра КАПЛЕРА в 1918–19 г г. эмигрировала за границу и с того времени проживала в Германии, а потом во Франции.

Сам КАПЛЕР А.Я., являясь антисоветски настроенным человеком, в своем окружении вел враждебные разговоры и клеветал на руководителей ВКП(б) и Советского правительства. В период Отечественной войны КАПЛЕР неоднократно высказывал свои панические и пораженческие настроения и с антисоветских позиций критиковал политику партии и мероприятия органов Советской власти.

В 1942-43 гг КАПЛЕР поддерживал подозрительную по шпионажу связь с американскими корреспондентами ШАПИРО и ПАРКЕР.

В предъявленном обвинении КАПЛЕР А.Я. виновным себя не признал, изобличается агентурными материалами.

Справка составлена по материалам следственного дела № 6863.

Начальник отдела «А» НКГБ СССР

Комиссар государственной безопасности: (Герцовский) 16 марта 1944 года

Покаяние не помогло. Каплер отсидел все пять лет от звонка до звонка. В 1948 году его выпустили и разрешили уехать в Киев к родителям. По тем временам это была великая монаршая милость. Всего одно условие было поставлено бывшему ЗК: в Москву ни ногой, с дочерью Сталина не встречаться.

Но жили в этом человеке отвага и некий мушкетерский авантюризм. И Каплер рискнул. В Москве он пробыл день и получил за это пять лет каторги в лагере под Интой.

Много позже в одной из наших бесед Алексей Яковлевич сказал:

– Не мог я не поехать в Москву. Надоело мне их бояться.

Мне посчастливилось несколько раз встречаться с этим прекрасным человеком. Долго и много беседовать. Смотреть его фильмы, читать прекрасные книги. Каждый месяц он приходил в наши дома, появляясь на голубом экране. По сей день я уверен, что Алексей Каплер был лучшим ведущим «Кинопанорамы».

* * *

Василий Сталин начал войну двадцатилетним капитаном, а закончил двадцатичетырехлетним генерал-лейтенантом.

Александр Иванович Покрышкин рассказывал мне, как Василий Сталин вызвал его, когда он учился в академии, продержал час в приемной и, не здороваясь, сказал:

– Будешь моим замом, сразу получишь генерала.

Александр Покрышкин, трижды Герой, лучший воздушный боец, отказался. У этого отважного в бою, но очень деликатного в жизни человека чувство самоуважении стояло на первом месте. Он никому не позволял хамить себе, даже сыну Сталина.

Правда, после этого он долго не мог получить генеральских звезд. Сын пошел в отца: был чудовищно злопамятен.

Люди, служившие с ним, рассказывали мне о его самодурстве, хамстве и даже рукоприкладстве. Вот что пишет о нем его сестра Светлана Аллилуева:

«В 1947 году он (Василий) вернулся из Германии в Москву, и его сделали командующим авиацией Московского военного округа…

Жил он на своей огромной даче, где развел колоссальное хозяйство, псарню, конюшню. Ему разрешали все – Власик старался ему угодить. Он, пользуясь близостью к отцу, убирал немилых ему людей с дороги, кое-кого посадил в тюрьму. Посаженными оказались маршалы авиации Вершинин и Новиков».

Мне рассказывали старые сотрудники МГБ, что ненависть «принца» умело направлял хозяин Лубянки генерал-полковник Абакумов.

Но пьянство не довело его до добра. 1 мая 1952 года последовал запрет командования: не использовать авиацию во время парада из-за погодных условий. Но генерал Сталин посчитал этот приказ личным выпадом и приказал поднять две эскадрильи.

В результате разбился самолет.

Разгневанный папаша снял его с должности и направил учиться в Академию Генштаба.

Надо сказать, что он ни разу не был на занятиях. Пил на даче со своими приживалками. Продолжал пить, и когда умер вождь. Его еле откачали и поставили у гроба. Ясно, что для новых вождей он представлял серьезную опасность: он много чего мог рассказать о тех, кто пришел к власти в стране. И рассказывал. Поначалу его отправили в отставку. Но он продолжал пить и бесчинствовать в кабаках.

Двадцать восьмого апреля 1953 года после пьянки с англичанами, которым он поведал массу интересных кремлевских тайн, его арестовали. Военная коллегия приговорила его к восьми годам, припомнив все: гигантское хищение казенных денег, доносы на военачальников, ну и, конечно, передачу секретной информации.

Но все же он был сыном вождя, которого тайно почитали те, кто открыто разоблачал покойника с высоких трибун. Через два года Василия из Лефортово перевели в госпиталь, а потом должны были освободить.

Но опять понаехали друзья, начались пьянки, и тут он что-то сказал. Только вот что?

Весьма компетентный человек поведал мне, что Василий проболтался о чем-то весьма серьезном.

И он исчез. Его просто не стало. Не так давно мне удалось найти документ о «железной маске» времен «оттепели». Привожу его полностью.

СССР. Министерство внутренних дел.

Управление МВД Владимирской области,

тюрьма № 2. 15. V. 1956 г. № 1229. гор. Владимир.

Совершенно секретно.

Экз. № 1.

Начальнику Тюремного отдела МВД СССР

полковнику тов. Буланову, гор. Москва.

Спецсообщение

В конце 1955 года в тюрьму № 2 УМВД Владимирской области дважды приезжал зам. нач. следственного Управления КГБ при СМ СССР полковник (кажется) тов. Калистов К., где осматривал расположение тюремных корпусов и подсобных помещений.

О цели посещения и изучения тюрьмы он сообщил, что КГБ при СМ СССР сочло необходимым поместить в одном из мест заключения особо важного заключенного, которому необходимо создать условия применительно к лагерным, приобщить его к труду металлиста, но чтобы с ним находилось не более 5–7 заключенных с большими сроками. Кто такой этот заключенный, мне было неизвестно, и все мои доводы, что требуемых условий для такого заключенного в тюрьме создать невозможно, оказались неубедительными.

В конце декабря 1955 года я был вызван в Тюремный отдел МВД СССР полковником тов. Евсениным, который мне сообщил, что в ближайшем будущем в тюрьму № 2 прибудет заключенный Сталин Василий Иосифович, а для инструктажа по приемке и размещению этого заключенного направил меня к начальнику Тюремного отдела КГБ при СМ СССР полковнику тов. Клейменову.

В кабинете тов. Клейменова зам. нач. следственного управления КГБ при СМ полковник тов. Козырев дал мне указание, чтобы по прибытии этого заключенного в тюрьму создать ему условия применительно к лагерным, использовать на работе в тюремных механических мастерских вместе с другими 5–7 заключенными, осужденными на большие сроки, и сделать так, чтобы, кто он такой, знало очень ограниченное количество лиц.

До прибытия его в тюрьму никому об этом не говорить.

Поздно вечером 3 января 1956 года Василий Сталин был доставлен в тюрьму № 2 УМВД Владимирской области на оказавшемся в Москве автозаке УКГБ при СМ СССР по Владимирской области с их двумя конвоирами.

Личное дело заключенного было запечатано в пакете, но в попутном списке и в справке по личному делу была указана подлинная фамилия заключенного и наклеена его фотография.

Эти документы конвой вручил ДПНТ тюрьмы лейтенанту тов. Кузнецову, а последний, не зная, как поступить с ними, позвонил ко мне на квартиру, называя его настоящей фамилией.

Таким образом, с первого момента прибытия в тюрьму части офицерского и надзирательского состава стало известно подлинное лицо этого заключенного.

Необходимо отметить, что во Внутренней тюрьме этот заключенный содержался под № 4 и незадолго до отправки к нам в тюрьму был разнумерован.

Во избежание могущих быть неприятностей, чтобы скрыть подлинное лицо этого заключенного, по договоренности с ним ему была присвоена фамилия его последней жены, Васильевой – Васильев Василий Павлович, под этой фамилией он значится во всех официальных документах тюрьмы и под этой фамилией ведет переписку с родственниками.

Васильев В.П. осужден Военной коллегией Верховного суда Союза ССР 2 сентября 1955 года по ст. 193-17 п. «б» с применением ст. 51 и ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР к лишению свободы в ИТЛ на 8 лет. Срок отбытия наказания исчисляется с 28 апреля 1953 года.

После соответствующей подготовки заключенный Васильев был помещен в 3-й корпус, в камеру совместно с двумя заключенными, осужденными по ст. 58 на длительные сроки заключения, которые уже давно содержатся у нас в тюрьме, нами изучены, один из них наш источник. С этими заключенными Васильев с 16 января работает в механической мастерской тюрьмы, вначале на сверлильном, а затем на токарном станках.

Кроме этих заключенных, в мастерской работает 5 заключенных из числа хоз. обслуги, осужденных на 5–7 лет ИТЛ.

Заключенные из хозяйственной обслуги размещены в корпусе для хозяйственной обслуги. На работе в мастерских Васильев также обеспечен достаточным агентурным наблюдением.

В камере Васильев не сжился с одним заключенным, который был переведен в другую камеру. В настоящее время заключенный Васильев содержится в камере только с нашим источником, и с ним же он выводится на работу в механические мастерские. К работе заключенный Васильев относится добросовестно, освоил сверлильное и токарное дело.

Для изучения токарного и других специальностей металлиста к нему прикреплен высококвалифицированный, до ареста преподаватель ремесленного училища, наш источник, заключенный из хозяйственной обслуги.

Заключенному Васильеву зачтено в январе 18 рабочих дней, в феврале 45, в марте 52, в апреле 56 рабочих дней.

К заключенному Васильеву приезжает жена в среднем два раза в месяц, им предоставляется личное свидание, в январе месяце к нему приезжала сестра.

Из числа заключенных подлинное лицо Васильева знает работающий в тюрьме заключенный Кальченко. Там он видел несколько раз Васильева, однако заключенный Кальченко это держит в секрете. Кальченко по отбытии срока наказания в конце мая будет освобожден, при освобождении от него будет отобрана подписка о неразглашении на воле подлинного лица Васильева.

Из числа личного состава кое-кто догадывается о личности Васильева, однако нами принимаются меры о неразглашении.

В обращении с администрацией тюрьмы Васильев ведет себя вежливо. Много читает, физически у нас значительно окреп.

Сообщается Вам для сведения.

Начальник тюрьмы № 2 Управления МВД Владимирской области

подполковник (Козик)

Мы начали в те годы говорить много и смело. Мы слушали Ива Монтана, смотрели «Мандат» Н. Эрдмана, спорили о романе В. Дудинцева «Не хлебом единым». Летом 57-го бушевал Международный фестиваль молодежи и студентов. А камере № 18 Владимирского централа сидела «железная маска».

Через много лет в Казани на кладбище мне показали могилу генерала В.И. Джугашвили. На памятнике было написано: «Единственному». И, думая сегодня о судьбе этого человека, я невольно прихожу к выводу, что в этой стране никогда ничего не менялось и долго еще не изменится – до тех пор, пока мы не узнаем главные кремлевские тайны.

* * *

Вот и все, что я хотел рассказать об истории моей квартиры.

Наш дом, как огромный корабль, неумолимо плывет сквозь время. Остались за кормой времена культа личности, потом «оттепели» и хрущевского волюнтаризма, весело миновал застой. Бурно покачались на волнах перестройки.

К какому же берегу причалит наш неуправляемый корабль? Писатель Александр Малышкин взял к своему трагическому роману о жизненном переломе «Севастополь» печальный эпиграф, созвучный с нашим временем:

Мы были моряки, мы были капитаны —

водители безумных кораблей.

«Идут на север срока огромные…»

В магазине «Лесная быль» на Сретенке мы купили четыре плетенки раков, а директор знаменитой торговой точки, наш добрый знакомый, позвонил в сороковой гастроном на улице Дзержинского, и мы разжились чудовищным по тем временам дефицитом – чешским пивом.

На город опустилось солнечное июньское воскресенье, и сретенские переулки залило радостным светом.

Мы выгрузили наше богатство у большого, когда-то доходного, дома в Большом Сергиевском, где жил наш товарищ Володя Казанцев. Мы часто собирались у него в большой коммунальной квартире, потому что Володя жил в тридцатиметровой комнате.

Когда-то вся квартира принадлежала его деду, известному инженеру-путейцу. После революции их уплотнили, но, принимая во внимание, что инженер Казанцев слыл крупным железнодорожным спецом, оставили его семье самую большую комнату.

Я любил приходить к Володе и разглядывать старые фотографии, которыми были завешаны стены комнаты. Это были портреты его огромной родни. Из темных рамок смотрели на нас мужчины в студенческих тужурках, служивых вицмундирах, офицерской форме. Женщины в платьях с буфами, высокими прическами и обязательным медальоном на груди.

Я смотрел на эти прекрасные лица, и казалось, что кто-то из них, как чеховская Ольга из «Трех сестер» скажет внезапно: «…пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас…»

Как все-таки прекрасно рассматривать старые фотографии! Рядом с портретом деда в красивой форме инженера-путейца – небольшая фотография отца; гимнастерка, на петлицах – три кубаря и саперная эмблема. Он не вернулся в Большой Сергиевский: погиб под Москвой в 41-м. А рядом портрет самого Володи Казанцева в форме штурмана-речника. Он остался один из всей дружной старомосковской семьи. Ее смахнули свинцовые ветры Гражданской войны, репрессий и Великой Отечественной.

Наш друг Володя учился в техникуме речного флота и иногда появлялся на улице Горького в красиво сшитой форме с узенькими курсантскими погонами.

Получив диплом штурмана, он проплавал на реках положенные два года, уволился, стал писать. Окончил заочно Литинститут и каждым летом нанимался на одну навигацию на судно. Плавал по Енисею, Волге, Каме, Москве-реке. Осенью возвращался домой и писал неплохие истории из жизни речников.

В том далеком июле 70-го он плавал в Московском пароходстве, и его сухогруз стал в столице на ремонт двигателя.

Здоровая коммуналка, типично московская, со старыми велосипедами на стене, с сундуками в коридоре, с непременными корытами, висящими в ванной, пустовала. Летом соседи разъезжались по садовым участкам. В те годы это было повальной эпидемией.

Раков поручили варить Валере Осипову, который считал себя непревзойденным специалистом. Мы с Володей выполняли его указания. Когда аромат варящихся раков стал нестерпимым, в глубине квартиры послышались шаги.

На кухню вошел Александр Гаврилович – сосед Володи.

– Меня разбудил этот божественный запах. Здравствуйте, друзья.

Манера говорить, одеколон «Лаванда» и безукоризненный пробор в седоватых волосах совсем не вязались с его профессией. Как мы знали, он вкалывал обыкновенным литейщиком на заводе «Серп и молот».

– Повезло мне, что я в ночную смену работал, – засмеялся Александр Гаврилович, – иначе уехал бы на свой садово-огородный рай и такое пиршество проспал. Возьмете в компанию? Моя доля – две бутылки «Столичной».

Когда разделались с первой кастрюлей раков, ряд пивных бутылок поредел и растаяла одна поллитровка «Столичной»; когда мы обсудили «Черный обелиск» Ремарка и поспорили о пьесе «Дион» Зорина, причем литейщик-интеллигент поразил нас точностью формулировок и знанием литературы, Александр Гаврилович сказал странную фразу:

– Раки, пиво, водка. Беседа душевная, день за окном изумительный. Повезло вам, ребята. В рубашке вы родились.

– Не понял, – обсасывая клешню рака, прогудел Осипов.

– А чего понимать-то. Вы же все трое с Бродвея, стиляжки московские.

– Ну и что? – поинтересовался я.

– А то, ребята, не откинь тапочки Великий вождь, валили бы древесину или дорогу строили на севере диком.

– С каких дел? – засмеялся Валера. – За нами ничего не было.

– А это вам не известно: было или не было. Да и не интересно это никому. Через семнадцатую вы должны были пойти, через семнадцатую.

– А вы откуда знаете?

– Он знает, – вмешался в разговор до этого молчавший Володя.

– Знаю, если говорю. – Литейщик-интеллигент налил себе водки, выпил, оглядел нас насмешливо. – Ну что ж, извините за компанию, – встал и вышел.

– Все, набрался, – усмехнулся Казанцев, – поплыл.

– Да кто он такой?! – рявкнул скорый на скандал Валера Осипов.

– Кто он? – Володя налил себе пива. – Страшноватый персонаж. Был совсем молодым полковником МГБ. Работал с генералом Влодзимирским, занимался контрреволюционными настроениями в молодежной среде. Когда бериевскую бражку арестовали, его тоже посадили. Он пять лет во Владимирской тюрьме просидел. Вернулся, пошел на «Серп и молот» литейщиком. Профессия хотя тяжелая, но денежная. Сложный, странный человек и страшноватый, конечно.

Чуть позже я выяснил, что Александр Гаврилович сам никого не арестовывал и не мучил на допросах: он писал сценарии заговоров. По его заданию агентура разрабатывала намеченных людей и на основании увлечений, разговоров, связей составляла проект будущего следственного дела. И для всех, кто шлялся тогда по московскому Бродвею, ходил на танцы в рестораны «Спорт» и «Москва», готова была знаменитая семнадцатая статья УК – умысел.

Я встречал его потом, когда приходил к Володе. Чекист-расстрига вежливо улыбался мне и мило обсуждал новости столичной культурной жизни. Он смотрел на меня так, словно знал то, что я никогда не узнаю.

Я помню многих, с кем гулял по нашей знаменитой улице. Там были разные компании. И со всеми я был в прекрасных отношениях. Регулярно наши приятели исчезали, и по Бродвею, «Коктейль-холлу», «Авроре» ползли слухи, что их посадили. Но мы тогда не знали, кто и за что. Истории об их исчезновении слагались самые невероятные и всегда с уголовным уклоном. Потому что, если бы кто-нибудь сказал, что наши приятели создали антисоветскую организацию или были причастны к шпионажу, мы бы не поверили.

Сомнения стали появляться позже и укрепились после смерти Сталина.

В ноябре 51-го года мы стояли с моим товарищем Виталием Гармашем у ресторана «Киев» на площади Маяковского.

В Центральном кукольном театре Образцова закончился спектакль «Под шорох твоих ресниц», театральный шлягер тех лет. Это была пародия на Голливуд, со всеми пропагандистскими аксессуарами, но нас привлекала музыка спектакля: пародия на американскую жизнь шла под прекрасные джазовые композиции.

Оговорюсь опять: после знаменитого письма ЦК ВКП(б) от 48-го года джаз в СССР, как идеологически вредная музыка толстосумов, был запрещен. Я знал двоих ребят с Бродвея – трубача Чарли Софиева и саксофониста Мишу, интересного блондина, получившего за свою внешность кликуху «Фриц», – арестованных за пропаганду чуждой нам культуры.

По разным лагерям сидело много джазменов. Даже звезда советской эстрады Эдди Игнатьевич Рознер тянул свой срок где-то на Магадане.

Но вернемся к тому ноябрьскому вечеру. Итак, мы стояли у ресторана «Киев», прощались и договаривались о встрече.

Виталий обещал дать мне почитать книгу Андрея Белого, которого не переиздавали с 20-х годов, так что каждая книга стал библиографической редкостью.

Виталий Гармаш учился в Экономическом институте на Зацепе, увлекался театром и литературой, писал стихи, которые очень нравились нам.

По сей день помню отрывок из его лирического стихотворения:

Не мани меня в даль,

Не буди меня сказкой обманной

Золотого вина, золотого крыла тишины,

Не развеешь ты мне мишурою своею обманной

Бесконечные сны, бесконечные желтые сны.

Конечно, критики скажут о вторичности, несовершенстве этих стихов. Но нам они нравились, потому что были созвучны с нашим состоянием души.

Со стороны Пушкинской неотвратимо надвигался двенадцатый троллейбус. Огромный двухэтажный сарай. Их уже практически сняли с маршрутов, осталось всего несколько машин. Считалось, что такой троллейбус приносит удачу.

– Повезло тебе, – засмеялся Виталий, – жди удачу. Значит, через три дня там же?

– На том же месте, – ответил я, – а удачу делим пополам.

Я побежал к счастливому троллейбусу, а Виталий пошел к метро.

Мы договорились встретиться через три дня у кафе «Красный мак» в Столешниковом… А встретились через сорок восемь лет в Доме кино.

Через три дня Виталий не пришел в условленное место, не появился он и на улице Горького. По Бродвею пополз слушок, что его арестовали за какие-то стихи.

Одновременно с ним исчезли еще два ярких бродвейских персонажа: Володька Усков и Володька Шорин, по кличке «Барон». Они стали персонажами антисоветской пьесы, сочиненной Александром Гавриловичем, впоследствии литейщиком-интеллигентом.

Двадцатого июня 2001 года я в «МК-воскресенье» опубликовал очерк «Вечерние прогулки пятидесятых годов», где писал о том, что пропал с улицы Горького и сгинул в ГУЛАГе поэт Виталий Гармаш. А через некоторое время получил письмо от товарища своей молодости, мы встретились в Доме кино, и он рассказал мне свою трагическую историю.

* * *

Как появился в его жизни человек по имени Володя, Виталий Гармаш не может сказать до сих пор. Тот, словно из небытия, материализовался где-то за ресторанным столом, потом они гуляли по ночной Москве и читали друг другу стихи.

Сегодня, когда прошло почти полвека с тех непонятных времен, Виталий вспоминал, что почти ничего не знал о новом товарище, кроме того, что тот читал по памяти всего Есенина. Они гуляли по улице Горького, ходили в пивной бар на Пушкинской площади, любили заглянуть в «Коктейль-холл» и посидеть в «Авроре». Не поужинать, не выпить, а именно посидеть. Было в те годы такое ритуальное действо.

Мы приходили в ресторан, одетые во все самое лучшее, брали легкую закуску, сухое вино, слушали музыку, танцевали, трепались со знакомыми.

Выпивка и еда нас мало интересовали. Главное было, если ты пришел без барышни, наметить за чьим-то столом хорошенькую девушку и постараться пригласить ее танцевать. А дальше – как карта ляжет: или умыкнуть ее из ресторана, или получить телефон.

Иногда возникали так называемые «процессы», когда спутники дамы начинали выяснять отношения по формуле: «А ты кто такой?» – или «большие процессы», когда начиналась драка.

Категорию ресторанных драчунов так и называли: «процессистами».

Новый друг Виталия почему-то не любил наших базовых кабаков: «Авроры», «Метрополя», «Гранд-отеля». Он предпочитал «Узбекистан», «Арагви», кафе «Арарат». Там, безусловно, вкусно кормили, но не было привычной компании.

Много позже я узнал, что эти кабаки, славящиеся своей экзотической кухней, посещали дипломаты и иностранцы, живущие в Москве, поэтому эти точки общепита находились под постоянным контролем МГБ.

Однажды Виталий с новым другом Володей решили посидеть. У «Авроры» стояла очередь, и надо было придумывать историю – мол, в зале ждут друзья – и совать деньги швейцару. Решили идти в «Узбекистан».

Сели, заказали, разговор не клеился, скучновато было в этом ресторане, да и оркестранты в декоративных халатах и тюбетейках играли какую-то тягучую узбекскую муру. К их столу подошел прекрасно одетый во все заграничное, как опытным взглядом московского пижона отметил Володя, высокий блондин.

– Позвольте присесть с вами? – с легким акцентом спросил он.

– Конечно, садитесь, – оживился Володя.

Разговорились, выпили. Новый знакомый начал говорить о том, как приятно ему пообщаться с советскими молодыми людьми, достал удостоверение газеты «Нью-Йорк Таймс».

Виталий прочел его фамилию – Андерсон.

Они проговорили весь вечер об искусстве, литературе, поэзии. Прощаясь, договорились встретиться завтра. Андерсон пообещал принести поэтические сборники русских эмигрантских поэтов.

Разве мог Виталий Гармаш тогда знать, что стихи тоже являются частью идеологической диверсии.

Тот ноябрьский слякотный вечер он запомнил на всю последующую жизнь.

Виталий, не торопясь, миновал кинотеатр «Центральный», прошагал мимо памятника Пушкину; у входа в ресторан ВТО поболтал пяток минут со знакомым джазистом Лешей Рыжим и подошел к Елисеевскому.

– Слышь, друг!.. – К нему подошел невысокий коренастый человек в драповом полупальто и улыбнулся фиксатым ртом. – Я приезжий, не скажешь, как к Центральному телеграфу пройти?

– Да вот он, на другой стороне, видите, земной шар све…

Виталий так и не успел докончить, ему внезапно умело вывернули руку.

– Не дергайся, – угрожающе проговорил человек в модной серой кепке-букле, – МУР.

Их затолкнули в небольшой автобус, стоявший у тротуара. В машине фиксатый дернулся, вырвал руку и вытащил из-за пазухи пистолет. Один из оперативников ударил его по руке и оружие упало на пол. Щелкнули наручники.

– Будешь дергаться, Хомяк, – сказал один из оперов, – я из тебя отбивную сделаю.

Ехали недолго, по Пушкинской улице, к знаменитому «полтиннику», 50-му отделению милиции. Это была славная точка. Виталий уже побывал здесь пару раз после кабацких скандалов, но все кончалось благополучно. Штрафовали и, несмотря на угрозы, писем в институт не посылали.

В «полтиннике» работали в общем-то хорошие ребята, и начальник их, подполковник Иван Бугримов, был хоть и громогласен, но к молодежи относился снисходительно, не портил нам жизнь.

Виталия отвели в кабинет, где муровский опер в две минуты разобрался, что парень никакого отношения к фиксатому не имеет.

– Посиди в коридоре, мы тебя сейчас по ЦАБу пробьем – и гуляй.

Виталий прождал в коридоре больше часа. Мимо него пробегали возбужденные люди в форме и в штатском, потом приехал какой-то важный чин в кожаном пальто.

Гармаш понял, что сыщики поймали крупную птицу.

В коридор вошел опер, занимавшийся им.

– Ты все сидишь?

– Сижу.

– Подожди. – Он скрылся за дверью кабинета и снова появился с паспортом Виталия в руках.

– Иди, ты свободен. Только теперь, студент, сначала документы спроси, а потом дорогу показывай.

– А кто он?

– Бандит, убийца и сволочь. Пойдем, я тебя выведу отсюда.

Виталий вышел на улицу и подумал о том, что вполне может успеть в «Узбекистан».

Он сделал первый шаг, и из «Победы», стоявшей напротив отделения, вышли двое в одинаковых синих пальто и серых шляпах.

– Гармаш? – спросил один.

– Да.

– Виталий Иванович?

– Да.

– МГБ. – Человек в шляпе достал удостоверение. – Быстро в машину и не дергайся.

– Что, ребята, – крикнул курящий у входа муровский опер, – опасного шпиона заловили?! Помощь не нужна?

– Сами справимся, – буркнула шляпа.

Все произошло настолько неожиданно, что Гармаш не успел испугаться.

«Победа» въехала в раскрывшиеся железные ворота и остановилась у небольшой двери с глазком. Один из эмгэбэшников нажал звонок, и они вошли. Дверь захлопнулась. На долгие годы.

Его вели коридорами совсем обычными, как в любом учреждении, и люди на пути попадались, похожие на многочисленных советских служащих, они уступали дорогу и на лицах у них не было любопытства, обычная рутинная скука.

Его ввели в большой, ярко освещенный кабинет, в нем было пять человек в штатском.

– А, Гармаш, – сказал хозяин кабинета, невысокий худенький человек.

Он встал из-за стола, взял в руки тоненькую папку.

– Конечно, МУР подгадил нам, но ничего, на тебя и твоих дружков вполне хватит. Во внутреннюю тюрьму его.

– За что? – только и смог спросить Гармаш.

– А ты не знаешь? К нам просто так не попадают. К нам привозят только контрреволюционеров. Уведите его.

Потом Виталий узнал, что этот невысокий человек был полковник Герасимов, начальник особой следственной части УМГБ Москвы.

– Все из карманов на стол… Так… Снять пиджак и рубашку… Так… Поднять руки… Рот открой… Да шире, слышишь?.. Так… можешь захлопнуть… Снять брюки и трусы… Так… раздвинуть ягодицы… Так… Одевайся… Опись готова… Подпиши… Ручка… Деньги… Записная книжка… Часы… Все на месте… Шнурки вынули, галстук и брючный ремень изъяли.

Оперативников в шляпах не было, конвоировали сержанты-сверхсрочники в шерстяных зеленых гимнастерках с голубыми погонами МГБ.

Ночь в боксе – в каменном мешке, стоя. Затекли ноги, появилось чувство страха. Не от того, что происходит, а от неизвестности. От непонятной тоненькой папки, от слова «контрреволюция», от ощущения своего бессилия.

Он все же задремал стоя, как лошадь, и разбудил его шум открываемой двери.

– Смотри, спал, – удивился надзиратель. – Пошли.

Ноги затекли, но с каждым шагом они вновь наливались силой.

Коридор. Дверь. Лестница вниз. Снова дверь. За ней вторая, решетчатая. Коридор. Железные двери.

– Стоять! Лицом к стене!

Лязгнул замок.

– Заходи.

Камера три на пять. Кровать. Параша. Стол. Табуретка.

Дверь захлопнулась.

Через час принесли завтрак: кашу из неведомой крупы, кусок черного хлеба, кружку якобы чая и два куска сахара. Страна, строящая социализм, не собиралась сытно кормить своих врагов.

При шмоне ему оставили сигареты. Две мятые пачки «Дуката», одна полная – десять штук, вторая початая – шесть. Виталий понял первую заповедь: курево надо экономить.

Неделю его не вызывали на допрос. Неделю он ел вонючий тресковый суп на обед и непонятную кашу на ужин. Неделю он надеялся, что тот невысокий худенький человек во всем разберется и выпустит его. И эта одиночка, и яркий, днем и ночью, слепящий свет здоровенной лампы останутся в прошлом.

Однажды дверь открылась и надзиратель скомандовал:

– На выход.

И опять коридоры, двери и команда стоять.

Сержант постучал и доложил:

– Арестованный для допроса доставлен.

Обычная комната, стол, шкаф, стулья.

За столом – молодой человек в аккуратном бостоновом костюме.

– Здравствуйте, Виталий Иванович. Садитесь. Я – ваш следователь капитан Жарков.

Он сел.

– Хотите курить? Берите мои папиросы. Я знаю, что сигареты у вас кончились. Но в тюрьме есть ларек, при обыске у вас изъяли сто двадцать рублей, на них вы можете покупать папиросы в тюремном ларьке. Сначала давайте запишем ваши установочные данные. Итак, фамилия, имя, отчество, год и место рождения.

– Но я же ни в чем не виноват.

– Невиновных к нам не привозят. А моя задача – разобраться объективно в этой непростой ситуации.

И начался первый, многочасовой допрос.

– При обыске в вашей квартире мы обнаружили два ствола, «вальтер» и «браунинг». Это ваше оружие?

Следователь положил на стол два пистолета.

– Это именное оружие моих родителей. Матери и отца. Вы же видите, на рукоятках еще остались следы наградных пластин.

– Значит, не ваше. Так и запишем. Ну а теперь перейдем к вашей активной контрреволюционной деятельности.

Первый допрос закончился ничем. Виталий не смог убедить следователя, что все происходящее – чудовищная ошибка, а Жарков не получил вожделенной подписи под протоколом.

Следующий допрос начался точно так же.

– Вы знаете Ускова?

– Да.

– Шорина?

– Да.

– Левина?

– Да.

Далее следовало перечисление еще десяти неизвестных фамилий.

– Этих не знаю.

– Знаете, только не хотите говорить.

– Не знаю.

И снова в камеру.

Два шага до одной стены, два – до другой. Виталий сочинял стихи. Пытался навсегда запомнить их. И они откладывались в памяти, врезались навечно, потом в лагере он запишет их на бумаге.

Вопросы, вопросы, вопросы:

Зачем, почему и в связи,

Кружатся допросов колеса

Вокруг Лубянской оси.

Вопросы, как гвозди Голгофы,

Пробили все ночи и дни,

И даже лубянские профи

Не знают ответа на них.

Но в этом Виталий Гармаш ошибался. Офицеры особой следственной части точно знали ответы на все вопросы. И они решили их подсказать двадцатилетнему несмышленышу.

Однажды, когда он заснул, его разбудили и повели на допрос.

На этот раз Жарков не жал на него. Расспрашивал о жизни, об увлечениях. Читал его стихи, изъятые при обыске.

– Ты каких поэтов любишь? – спросил он.

– Блока, Есенина, Ахматову…

– Вот видишь, любишь поэтов-патриотов, а следствию помочь не хочешь.

Жарков взглянул на часы.

– Засиделись мы, подъем через сорок минут. Иди в камеру.

Он пришел в камеру и провалился в темную пропасть сна.

– Подъем! Подъем!

Он пытался спать, сидя на табуретке. Но надзиратель регулярно будил его. Засыпал на ходу на прогулке, падал.

Дни превращались в кошмары. Начался бред. Он видел на бородавчатых стенах камеры какие-то яркие картинки, похожие на абстрактных животных. Он уже не пугался, не думал ни о чем, все его существо заполнило одно желание – спать.

И опять спасали стихи, которые он бормотал словно в бреду:

Каждый вечер, полчаса под фонарями,

Захлебнувшись болью на бегу,

Сумасшедший с дикими глазами

Мечется в асфальтовом кругу.

Дребезжат, скрипят изгибы водостоков

На карнизах. Стынут блики дня,

Мечется в зубах у черных окон,

Человек, похожий на меня.

На пятнадцатый день бессонницы, измученного, потерявшего ощущение реальности, его снова вызвал на допрос Жарков.

Виталий практически не мог отвечать на вопросы, не слышал их, не понимал.

– Подпиши! – кричал следователь.

– Подпиши!

– Подпиши!

И он подписал. Тогда Виталий не знал, что подпись эта была чистой формальностью и нужна была только Жаркову для отчета перед начальством. Приговор уже был подписан.

Однажды, когда он шел с допроса, в коридоре столкнулся с двумя офицерами МГБ. Один из них посмотрел на Гармаша, улыбнулся и подмигнул ему. Это был тот самый корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Андерсон.

На заседание трибунала войск МГБ их привезли втроем: Володю Ускова, Володю Шорина и его. Заседание было предельно коротким.

За подготовку террористического акта против товарищей Маленкова и Кагановича, за создание антисоветской организации, ставящей целью подрыв советской власти, им дали три статьи УК 58–10, 58-4, 58-8 – через семнадцатую статью УК.

Общий срок – 25 лет исправительно-трудовых лагерей и пять лет «по рогам», то есть лишения избирательных прав.

Все трое получили одинаково, несмотря на то что Володя Шорин, по кличке «Барон», смог вынести и бессонницу, и побои и ничего не подписал.

Позже, когда они вернулись, Усков тщательно скрывал, что сидел как «враг народа», он говорил, что отбывал срок за грабеж с «мокрухой».

И Володька Шорин, заядлый охотник и рыболов, сказал мне просто:

– Знаешь, Эдик, ненавидел я их сильно, поэтому не боялся. Не сломили они меня.

В день приговора Виталий смотрел на трех солидных полковников в глаженых мундирах и не мог понять: неужели эти умудренные жизнью, пожилые мужики всерьез воспринимают происходящее, губят жизнь трем двадцатилетним мальчишкам – ему, студенту Экономического института, театральному осветителю Володе Шорину и неработающему Ускову?

Оказывается, делали они это вполне серьезно.

А дальше – два месяца в общей камере внутренней тюрьмы, потом – этап, почему-то Владимирская спецтюрьма – на одни сутки и снова – этап.

В вагонной камере – всего трое, несмотря на то что остальные камеры забиты под завязку. Террористов и убийц возили отдельно.

Потом знаменитый Степлаг и каторжный номер на спину и на грудь – СЖЖ-902.

Там Виталий встретил ребят, исчезнувших с Бродвея: Юру Киршона, сына знаменитого драматурга, и Алика Якулова, первого лауреата конкурса молодых скрипачей в Праге. Они тоже были очень опасны режиму – студент Литинститута и выпускник консерватории.

Всякое было в лагере – и ужасное, и хорошее. Человек приспосабливается ко всему. Работа, БУР (барак усиленного режима), редкие письма и передачи.

Я не буду повторяться, о лагерной жизни писали много.

– Знаешь, как я узнал, что наступили перемены? – спросил Виталий меня.

– Конечно, нет.

– Я увидел, как майор, начальник оперчасти лагеря, выносит из кабинета вверх ногами портрет Берия. Вот тогда я понял, что начались перемены.

В апреле 1955 года – Гармаш тогда находился в Лефортовской тюрьме – его вызвали и сказали:

– Ваше дело пересмотрено, вы свободны.

Он вышел в московский апрель, в солнце, в бушевание капели в лагерном комбинезоне со споротыми номерами.

* * *

Жизнь развела нас, и мы не встретились раньше. И вот мы сидим в баре Дома кино, и Виталий рассказывает мне свою длинную печальную историю.

Седой человек, в очках с толстыми стеклами, один из крупнейших наших специалистов-статистиков, а я все равно вижу стоящего у ресторана «Киев» молодого веселого московского парня. Жизнь не сломила его: человек все равно сильнее обстоятельств, хотя обстоятельства эти не всегда добры к нему.

Кровавая «оттепель»

На бывшей Пушкинской, а ныне Большой Дмитровке, из здания Совета Федерации густо повалили новые российские сенаторы, похожие на банщиков, вышедших прогуляться в выходной день.

Охрана оттесняла прохожих с тротуара, опасаясь за бесценную жизнь областных паханов.

Я подождал, когда власть влезет в свои иномарки, и пошел в сторону улицы Москвина, то бишь Петровского переулка, свернул в него и увидел настежь распахнутую дверь подъезда, в котором прожил пятнадцать лет, за вычетом достаточно долгой военной службы и работы на Севере и целине.

Я вообще-то не склонен к посещению старых пепелищ. Прошло и кануло. Осталось в памяти собранием смешных и грустных историй. Но все же зашел в подъезд и удивился, увидев, как реставраторы отмыли стены, закрашенные, как я помню, казарменной зеленой краской, и появились на ней рисованные медальоны, с виноградом, чашами и еще с чем-то неразборчивым.

Ремонт в подъезде шел по первому банному разряду, видимо, дом готовили под заселение для новых хозяев жизни.

На дверях нашей коммуналки еще оставалась цифра 20, а под ней каким-то чудом сохранился частично список жильцов.

«…цкий – 3 звонка», – все, что осталось от меня на этой двери.

Я толкнул ее, и она поддалась со знакомым мерзким скрипом. В длинном коридоре два здоровенных мужика волокли какие-то мешки в сторону бывшей кухни.

Из дверей комнаты, где когда-то проживал главный хранитель Музея искусств Андрей Александрович Губер, вышел персонаж с повадками бригадира и спросил меня просто и незатейливо:

– Тебе чего, мужик?

– Понимаешь, жил я здесь раньше.

– Понял, – обрадовался бригадир, – решил зайти попрощаться?

– Вроде того.

– А где твоя комната?

– Вот она, – показал я на дверь.

– Иди, мужик, посмотри, мы там еще ничего не трогали.

Пустая комната показалась мне большой и незнакомой.

Два окна, выходящие на север, ниша, где когда-то стоял платяной шкаф, куча мусора в углу – вот и все, что осталось от моей прежней жизни.

Я поселился в этой комнате, когда мне было восемнадцать, и ушел из нее в тридцать три, ни минуты не сожалея об этом.

Но все-таки жили в ней воспоминания, голоса ушедших друзей, лица веселых подруг. Здесь, вернувшись из командировки, писал я свои очерки, здесь сочинил первый киносценарий и первую книгу.

У этого подъезда зимой 57-го я вылез из такси, поднялся по ступенькам и открыл своим ключом дверь. Все, как в фильме «Жди меня», имевшем огромный успех у военной молодежи.

Я повесил шинель на вешалку у двери и затащил в комнату два здоровых чемодана, которые у нас назывались «Великая Германия». На достаточно крупную сумму восточных марок, выданных мне при увольнении, я прилично прибарахлился.

Я доставал пиджаки и брюки и вешал их в шкаф, когда в дверь моей комнаты постучали и вошел сосед – слесарь Сашка.

– Ты приехал? – спросил он.

– Как видишь.

– В отпуск или совсем?

– Вроде совсем.

– Значит, в народное хозяйство, – щегольнул он эрудицией.

– Именно.

– Тогда отдай мне шинель.

– А зачем она тебе?

– Я из нее куртку сделаю, а то не в чем на работу ходить.

– Бери.

– А кителек тебе тоже не нужен?

– Пока нужен.

– Ну, ладно, – милостиво согласился он, – я пока шинель возьму.

Я отстегнул погоны, бросил их в шкаф и отдал соседу шинель.

Пока я разбирался с вещами и собирался отправиться на кухню за горячей водой для бритья, именно на кухню, так как в ванной комнате проживала семья из четырех человек местного слесаря-сантехника, ко мне в комнату ворвалась разгневанная мать слесаря Саши. И, словно видела меня только вчера вечером, заверещала:

– Ты зачем ему шинель отдал, ирод?

– Так ему не в чем на работу ходить, Ольга Ионовна, – пытался оправдаться я.

– Пропить ему нечего, – зарыдала почтенная старуха и удалилась, хлопнув дверью.

Вечером, когда я одевался «во все дорогое», как любил говорить мой приятель Рудик Блинов, чтобы отбыть в кафе «Националь», где мои кореша уже накрыли поляну в честь моего возвращения к «мирной» жизни, хлопнула входная дверь, в коридоре повис пролетарский мат, в котором упоминались шпиндель, резец и еще ряд предметов слесарной оснастки. Это вернулся сосед Сашка, видимо, удачно продавший мою шинель. Мат прерывался криками Ольги Ионовны, женским плачем и звоном разбитой посуды.

Я вышел в коридор, застегивая пальто, и увидел стоявшую у телефона соседку, интеллигентнейшую Раису Борисовну, жену Губера.

Она прижала ладонь к щеке и сказала трагически:

– И так каждый день. Когда же это кончится?

– Проспится и затихнет, – ответил я.

– Ой, – сказала соседка, – вы вернулись? Надолго?

– Навсегда.

– Слава богу, может, вы его угомоните.

Я открыл дверь, вышел на площадку и понял вдруг, что вернулся навсегда. Залогом тому стала моя щегольская шинель, пропитая слесарем Сашей.

Я буду рассказывать в этом очерке о времени, которое тогда называли «оттепелью». О том, как после сталинской диктатуры интеллигенция мечтала о социализме с человеческим лицом.

Лик сей для меня загадочен и по нынешний день, хотя в те годы я в него свято верил.

Я не буду поднимать архивы пленумов ЦК КПСС, в которых описывается борьба Хрущева с антипартийной группой: пусть это делают историки.

Много позже я узнал о событиях 57-го года, о сваре на пленуме и Президиуме ЦК КПСС непосредственно от людей, оставивших Хрущеву власть – маршала Жукова и генерала Серова. В том же году ходили разговоры, что Никита Хрущев в обмен на документы о репрессиях на Украине, где он был в те годы первым секретарем украинских большевиков, отдал хохлам Крым.

Я же расскажу о том, что видел человек, в те годы далекий от политики и любящий литературу, кино и журналистику.

Самое ошеломляющее для меня заключалось в том, что вернулся я практически в другую страну. Я шел по улицам и замечал, что чего-то не хватает. И только через несколько дней понял, что исчезли плакаты с ликом Сталина. Раньше они выставлялись в витринах каждого магазина и подбирались строго по тематике.

Так, в Елисеевском красовался плакат, на котором седоусые колхозники вручали вождю плоды своего труда: протягивали снопы пшеницы и корзины с фруктами. В магазинах игрушек Сталин ласково улыбался детям. А в книжном был самый серьезный плакат: великий мыслитель склонился над столом с ручкой в руке, и все это на фоне монументального сталинского труда «Марксизм и вопросы языкознания».

Портреты и скульптуры поверженного вождя стремительно исчезли с улиц и площадей всей необъятной Родины.

Я помню единственное последствие исторического XX съезда партии, докатившееся до города Галле, расположенного в Восточной Германии.

Ночью меня разбудил дежурный по роте и срывающимся от волнения голосом сообщил, что только что в казарму влетел капитан, пропагандист политотдела (была раньше такая должность в вооруженных силах), и срывает со стены все изображения Сталина. Дежурный доложил, что на всякий случай он поднял отдыхающую смену дневальных и распечатал ружпарк.

Я быстро оделся и, ошеломленный этим известием, выдвинулся, как пишут в боевых донесениях, в расположение своей роты. Войдя в ленинскую комнату, я увидел потного капитана Анацкого, который срезал последний портрет вождя со стенгазеты.

– В чем дело? – спросил я.

Капитан ошалело посмотрел на меня, потом на четверых громадных бойцов рядом со мной и сказал трагическим шепотом:

– Сталин – враг народа, его разоблачили на съезде. Завтра все узнаете.

Я попросил его остаться, позвонил в штаб, где меня немедленно соединили с замполитом части, который, как ни странно, бодрствовал в это неурочное для политработников время, и он достаточно резко приказал мне не препятствовать работе политаппарата.

Дежурный по части, у которого я хотел прояснить обстановку, ответил мне с армейской простотой:

– Да пошли они все… Ложись спать, завтра все узнаем.

Армия была в те годы практически закрытым государственным институтом. Те, кто служил в Союзе, уходили вечерами в город, могли общаться с разными людьми, получать определенную информацию. Служба за границей полностью отрезала нас от любых новостей, даже письма из дома просматривались военной цензурой.

Из всех докладов и решений XX съезда до нас донесли главное: страна вступает в новый исторический этап и ей хотят навредить поджигатели войны, поэтому надо усилить боеготовность частей и подразделений. Правда, и меня мало интересовали партийные разборки, потому что шла подготовка к тактическим учениям, на которые должен приехать генерал-полковник Гречко.

Оторванность от событий, которые так близко к сердцу принимались в стране, мое мировоззрение, оставшееся на уровне 53-го года, заставили меня по возвращении домой заново постигать сложную науку московской жизни. Тогда я еще не мог понять, что время стремительно и переменчиво. Я уезжал из одной Москвы, а вернулся совсем в другую. Годы, в которые я не видел города, изменили его дух и быт до неузнаваемости.

«Оттепель»! Странное слово, перенесенное из романа Ильи Эренбурга на человеческие и общественные отношения.

Странное слово. Странное время. Москва заговорила, правда еще боязливо, с оглядкой. На кухнях, в редакциях, в заводских курилках. Ах, этот свежий ветер – пьянящий и обманный! Через несколько лет для многих из нас он обернется горем. Дорого заплатило мое поколение за этот в общем-то эфемерный глоток свободы. Но все-таки этот глоток люди сделали, почувствовали вкус свободы, и в этом главная заслуга XX съезда и политической линии Хрущева.

Я приходил в компании, слушал, о чем спорят люди, и мне становилось не по себе. Раньше за это немедленно волокли на Лубянку, где выписывали путевку на «продолжительный отдых». Но люди говорили об ужасе сталинских репрессий, о том, как член Президиума ЦК КПСС Екатерина Фурцева пробовала прекратить выступления возмущенных тяжелой жизнью рабочих московских заводов, осуждали наше вторжение в Венгрию. Они осуждали солдат, не имея никакого представления о том, что такое приказ и воинский долг, о том, что армия живет по другим законам и исповедует другие ценности.

Однажды Валера Осипов, тогда уже знаменитый московский журналист, спецкор «Комсомолки», приволок меня в какую-то огромную квартиру на Таганке, где собирались художники, молодые журналисты, поэты. Много пили, много спорили, читали стихи.

Мне особенно запомнились вирши, которые прочел Саша Рыбаков, молоденький студент журфака МГУ. Я не помню их все, не помню фамилию автора, хотя Саша называл ее. В память врезалось одно четверостишие, удивительно точно определявшее время, в которое мы жили тогда:

О романтика! Синий дым!

В Будапеште советские танки,

Сколько крови и сколько воды

Уплывет в подземелья Лубянки.

В этой последней строчке я почувствовал некое предупреждение, которое посылал всем нам неизвестный поэт. Но ощущение это было коротким и стремительным, как вспышка зажженной спички в темной комнате, о которой не стоит долго вспоминать.

Все это придет позже. А пока в Москве свершилось три культурных события: гастроли Ива Монтана, пьеса Николая Эрдмана «Мандат» на сцене Театра киноактера и роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

Приезд французского шансонье в страну победившего социализма был похож, как писали в свое время Илья Ильф и Евгений Петров, «на приезд государя-императора в город Кострому». Таких сенсационных гастролей не было в Москве больше никогда.

Они были обставлены на государственном уровне. Руководству страны приезд Ива Монтана и его знаменитой жены Симоны Синьоре был необходим, чтобы хоть как-то повлиять на общественное мнение Запада после подавления венгерской революции.

Монтан, человек близкий к самой могучей в Европе, французской, компартии, должен был доказать миру, что никакого железного занавеса не существует, что общество наше открыто и справедливо, что советский социализм – оптимальное государственное устройство.

Французскому шансонье предоставили лучшие залы. Наш шансонье Марк Бернес исполнял по радио песню, посвященную французскому гостю – «Когда поет далекий друг». Срочно издали книжку Ива Монтана «Солнцем полна голова».

Наверно, после похорон Сталина Москва не знала такого столпотворения. На сцену выходил киноактер, которого мы знали по нескольким фильмам, шедшим в нашем прокате. Особенной популярностью пользовалась лента «Плата за страх». Он был одет в элегантный твидовый пиджак и свитер. И мы, привыкшие к вытертым фракам и галстукам-бабочкам наших певцов, в восторге глядели на человека, поднявшегося на сцену прямо из зала. Ну и, конечно, его песни, их мелодии после многолетнего концертного аскетизма казались всем подлинным откровением.

Сам Ив Монтан был потрясен такой встречей. В одном из своих интервью газете «Монд» он рассказывал, что его поразил концерт в Лужниках – огромный зал, к которому он не привык, и масса людей. Действительно, на концерте присутствовало около десяти тысяч зрителей.

Мой старинный друг Жорж Tep-Ованесов, с огромным трудом прорвавшийся на этот концерт, рассказывал мне, что Монтан из зала казался совсем маленьким, но акустика была отличной и голос его звучал превосходно. Зал ревел, спутницы Жоржа умилялись до слез. Одна из них, известная в те годы московская львица Таня Щапова, сказала с придыханием:

– Все бы отдала, чтобы получить его автограф.

В руках, унизанных неслабыми кольцами, она сжимала заветную книжку «Солнцем полна голова».

Жорж вспомнил, что когда-то переплывал под огнем Одер, таща за собой полузахлебнувшегося языка. И теперь он встал и пошел к сцене. Армейским разведчикам часто сопутствует удача – он наткнулся на администратора концерта, своего доброго знакомца по кафе «Националь», и попросил его помочь получить автограф.

– Нет вопросов, – ответил тот и отвел Жоржа за кулисы.

В те годы «звезд» еще не охраняли амбалы из никому не ведомых агентств.

Монтан отдыхал в антракте, но встретил моего друга приветливо и с удовольствием подписал книжку.

Жорж вернулся к дамам и был, естественно, восторженно встречен. А через два дня в кафе «Националь» мне рассказали, что Tep-Ованесов давно дружит с самим Ивом Монтаном, тот принимает его в любое время и выполняет все его просьбы.

«Оттепель» заканчивалась, в газетах замелькали статьи: советский народ осуждает антипартийную группу Маленкова, Кагановича, Молотова и «примкнувшего к ним Шепилова».

Даже анекдот появился:

– Какая самая длинная фамилия в СССР?

– «Примкнувшийкнимшепилов».

А Юрий Карлович Олеша, выпив рюмку коньяка за нашим столиком в «Национале», прочитал веселое четверостишие:

Однажды, выпить захотев,

Зашли в знакомый ресторан,

Атос, Портос и Арамис,

И к ним примкнувший д’Артаньян.

Потом был Международный фестиваль молодежи и студентов. Самый веселый и красивый праздник, который мне пришлось увидеть в Москве.

Две недели город жил в праздничном угаре. Люди без всяких установок партийных и комсомольских организаций выходили на площади слушать джаз, петь, танцевать. Это, видимо, и испугало партийных лидеров, гайки начали закручивать сразу после окончания праздника.

Позже в Москве пройдет еще один фестиваль, но это будет четко организованное политическое мероприятие, скучное и неудачное.

Кстати, во время проведения Московского фестиваля в 1957 году в городе практически не было уголовных происшествий. Никто из гостей не пожаловался на то, что юркие щипачи обчистили карманы, домушники «слепили скок» в гостиничных номерах, а гопстопники в темных переулках поснимали с них фирменные шмотки. В чем был секрет этого, мне рассказал начальник МУРа, покойный Иван Васильевич Парфентьев.

Те, кто внимательно следит за процессами, происходящими в криминальном мире, могут объяснить, как он эволюционирует вместе с социальными и политическими изменениями в обществе.

Конец сталинского режима, амнистия 1953 года, пересмотр целого ряда уголовных дел, облегчение режима содержания в местах заключения не разрядили, а, наоборот, усложнили оперативную обстановку в стране. Как никогда, вырос в те годы авторитет уникального преступного сообщества «воров в законе».

В преддверии фестиваля партийные лидеры провели совещание с работниками милиции, где пообещали массовое изъятие партбилетов и снятие погон. Что оставалось делать сыщикам? Парфентьев с группой оперативников собрал на даче в Подмосковье московских «воров в законе» и криминальных главарей близлежащих областей.

Комиссар Парфентьев говорил всегда коротко и энергично, употребляя ненормативную лексику. Он разъяснил уркаганам сложное международное положение и пообещал, если они не угомонятся на время международного торжества, устроить им такое, что сталинское время они будут вспоминать как веселый детский новогодний утренник.

Уголовники в те годы свято блюли свои законы и дали слово просьбу сыщиков не только исполнить, но и со своей стороны приглядывать за залетными.

Правда, после фестиваля все пошло по-прежнему.

Никита Хрущев был человеком неожиданным. Запуск первого советского спутника был грандиозным успехом нашего ракетостроения. Новые боевые средства вполне могли донести ядерные головки в любую точку земного шара. Теперь мнение Запада утратило всякое значение. Яркой иллюстрацией отношения Хрущева к международному общественному мнению может послужить дело Пастернака.

Сознаюсь сразу: к своему стыду, я в те годы не читал ничего из того, что написал этот великий поэт. Да и где я мог это найти? В армейской библиотеке стояли поэтические сборники Константина Симонова (его, кстати, я очень любил в те годы), Николая Грибачева, Анатолия Сафронова… До армии я увлекался запрещенной поэзией Ивана Бунина, Николая Гумилева и полузапрещенного Сергея Есенина. Так что известие о Нобелевской премии и идеологической диверсии я принял на веру.

В ноябре меня вызвал главный редактор Миша Борисов и сказал:

– Поедешь в Театр киноактера, там собрание творцов. Будут осуждать Пастернака. Сделай хороший репортаж.

– Да я, Миша, должен сделать очерк о Школе милиции.

– Твоя школа никуда не убежит. Пастернак сегодня важнее.

Я вышел от главного и столкнулся в коридоре с нашим автором, молодым писателем Левой Кривенко.

– Ты что, завтра уезжаешь? – спросил он.

– Еду на собрание в Театр киноактера.

– Будешь писать о Пастернаке?

– Такое задание.

– А ты знаешь, что Константин Георгиевич Паустовский осуждает кампанию травли Бориса Леонидовича?

Паустовский был моим любимым писателем и непререкаемым нравственным авторитетом.

– Лева, у тебя есть стихи Пастернака?

– Конечно. А ты их не читал? – Он посмотрел на меня как на воскресшего мамонта. – Пошли, я тебе дам.

Всю дорогу до его дома, а жил он напротив редакции – на другой стороне бульвара, он сокрушался:

– Ты же любишь поэзию. Гумилева наизусть шпаришь… И не читал Пастернака…

Всю ночь я читал стихи и никак не мог понять, за что ополчились на такого прекрасного поэта.

На следующий день на судилище я увидел властителей дум, которые, брызгая слюной, обливали грязью своего талантливого коллегу. С тех пор я перестал читать книги многих наших авторов: я слишком хорошо помнил, что они говорили осенью 1958 года.

Материал я не написал и честно сказал об этом Борисову. Он отматерил меня, поставил в номер тассовку, а мне сказал:

– Мог бы имя себе сделать.

Нобелевская премия за 1958 год была присуждена Борису Пастернаку «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и в области великой русской прозы». С присуждением высокого отличия Пастернака поздравил телеграммой секретарь Нобелевского комитета Андрес Эстерлинг. 23 октября 1958 года Борис Леонидович шлет ответную телеграмму:

«Бесконечно благодарен, растроган, горд, удивлен, смущен».

Заметьте, в формулировке о присуждении премии не упоминается крамольный по тем временам роман «Доктор Живаго».

Никита Хрущев воспринял это известие как страшную идеологическую диверсию западных спецслужб. Да и действительно, кто такой Пастернак? Не орденоносец, не лауреат, не секретарь Союза советских писателей. Сидит себе в Переделкине и пишет стихи из дачной жизни. И вдруг ему, а не героям социалистического реализма, как Федин, Марков, Бубенов, Сафронов, такая честь! И началась организованная на государственном уровне травля.

Сегодня, когда о деле Пастернака написаны сотни страниц, все почему-то вспоминают цековского идеолога Д. Поликарпова, Г. Маркова, К. Федина, но не они были главными: борьбу с беззащитным поэтом возглавили тогдашний председатель КГБ Александр Шелепин, зять генсека Алексей Аджубей и главный комсорг страны Сергей Павлов.

Не так давно я услышал, что Роберт Кеннеди говорил о том, как ЦРУ специально передало материалы на А. Синявского и Ю. Даниэля нашим спецслужбам, чтобы начать еще один виток утихающей «холодной войны».

С Борисом Леонидовичем Пастернаком случилось практически то же самое. После присуждения ему Нобелевской премии американский госсекретарь Джон Фостер Даллес выступил с заявлением о том, что премия Пастернаку присуждена за отвергнутый в СССР и опубликованный на Западе роман «Доктор Живаго».

Вспомните формулировку Нобелевского комитета: там ничего не говорится об этом романе.

Так прекрасный поэт стал разменной монетой в грязной политической игре.

В те годы я много ездил по стране. География комсомольских ударных строек была самой неожиданной: возводили Красноярскую и Братскую ГЭС, прокладывали дорогу Абакан-Тайшет, возводили комбинат в Джезказгане.

Мы писали репортажи и очерки не просто со строек – это были поля сражения за социализм с человеческим лицом. Люди работали с полной отдачей. ЦК ВЛКСМ рапортовал Политбюро о новых победах и взятых рубежах. Докладывали обо всем, забывая, в каких условиях живут те, кто брал эти рубежи. Но с точки зрения московских функционеров жизнь на морозе в палатках, балках и вагончиках – это главный признак романтики.

В 1959 году я уехал из Джезказгана, интернациональной молодежной стройки. Ездил я туда не за очерком и не за статьей, а за материалами для доклада какого-то босса из ЦК ВЛКСМ. Но именно там ребята-комсомольцы показали мне, в каких отвратительных условиях они живут и какой гадостью их кормят в столовых. А потом показали мне городок болгар-строителей – с прекрасной столовой и свежим питанием.

Я исписал целый блокнот, вернулся в Москву и рассказал об этом главному редактору нашего журнала Лену Карпинскому.

Он ответил мне просто:

– Тебя за этим посылали?

– Нет.

– Нужные данные привез?

– Да.

– Свободен.

А через неделю в Джезказгане начались беспорядки, жестко подавленные внутренними войсками.

Прошло несколько лет, и на этот раз армия кроваво подавила недовольство рабочих в Новочеркасске. Демонстрацию рабочих расстреляли прямо на площади перед горкомом партии.

Эфемерная свобода, чуть забрезжившая в 1957 году, завершилась.

В своих поездках на стройки Севера и Дальнего Востока, на целину и в Каркумы я поражался мужеству и трудолюбию людей, приехавших сюда со всей страны не за длинным рублем, а по убеждениям. Я видел, как они вкалывали, подгоняя завершение объектов к определенным датам по требованию партийного начальства.

Время то ушло безвозвратно, осталось в далеком прошлом, как моя восемнадцатиметровая комната на улице Москвина. Теперь у нас свобода, время никому не ведомых реформ. Но я вспоминаю 57-й год, всеобщую эйфорию и ожидание счастливых перемен. Вспоминаю, как это начиналось и чем закончилось. Не хочется дважды входить в одну реку.

А что делать? Сходите на Дмитровку, постойте у Совета Федерации, вглядитесь в лица наших нынешних сенаторов, а потом подумайте, что же нас ждет впереди.

Мусор на тротуаре

Меня всегда поражала очередь в Мавзолей. Здоровенная гусеница из людей загибалась к Александровскому саду и, несмотря на погоду, истово выстаивала томительные часы, чтобы за полминуты пройти мимо подсвеченного саркофага с тем, что осталось от человека, изменившего мир.

Я попал туда случайно вместе с участниками Международного форума молодежи и студентов. Под бдительными взглядами офицеров охраны мы прошли мимо общесоюзного дорогого покойника и вышли на воздух. Надо сказать, что в эту минуту я почувствовал облегчение. Случись это год назад, мне удалось бы увидеть и тело Сталина.

Восемь лет на Мавзолее было написано два имени: «Ленин, Сталин». Восемь лет в кругах, близких к Политбюро или Президиуму ЦК, я уже не помню, как в те годы именовалась эта могущественная структура, шли споры о выносе тела Сталина из главной усыпальницы страны.

Естественно, что все происходившее держалось в строжайшем секрете, но тем не менее информация просочилась, и на площади начали собираться люди. Одни пришли, чтобы выразить свое возмущение тем, что любимого вождя выносят из Мавзолея, другие – чтобы увидеть, как свершится еще один акт справедливости. Но милиция быстро освободила площадь, объявив народу, что вечером начнется подготовка к праздничному параду.

Вечером солдаты полка специального назначения КГБ СССР – их почему-то в народе именовали кремлевскими курсантами – вырыли могилу у Кремлевской стены и выложили ее десятью бетонными плитами.

Офицеры комендатуры вместе с научными работниками Мавзолея вынули тело Сталина из саркофага и уложили его в обыкновенный дощатый гроб, обитый красной материей. С кителя генералиссимуса спороли золотые пуговицы и вместо них пришили обыкновенные латунные. А по площади в этот момент шла, тренируясь перед парадом, колесная техника.

В 22.00 прибыли члены комиссии по захоронению во главе с ее председателем Шверником. И ровно через пятнадцать минут тело Иосифа Виссарионовича было предано земле.

У власти были все основания опасаться антиправительственных выступлений: у всех в памяти были живы воспоминания о тбилисских событиях, которые случились в 2-ю годовщину смерти Сталина.

Пятого марта в Тбилиси начались студенческие демонстрации. Молодежь шла по улицам, неся портреты Сталина. Власть смотрела на это снисходительно: действительно, люди идут к памятнику Великому вождю на берегу Куры, чтобы отдать ему положенные почести. Но с каждым днем ситуация в городе накалялась все больше и больше.

Седьмого марта на улицу вышли студенты всех тбилисских институтов и учащиеся школ. Они скандировали: «Да здравствует Великий вождь товарищ Сталин», «Не позволим пачкать светлую память вождя!».

На следующий день толпа начала захватывать автобусы и автомашины. На площади Ленина шел импровизированный митинг, на котором комсомольцы и коммунисты Грузии поклялись умереть за дело Ленина-Сталина.

Толпа устала от демонстраций и разговоров. Эмоциональные кавказцы требовали более решительных мер. Они атаковали здание штаба Закавказского военного округа. Спасли его только на совесть сработанные железные ворота и суровые солдаты, подогнавшие к забору бэтээры. Но тут кто-то крикнул: «Все к Дому связи!»

И толпа ринулась, как и положено, захватывать почту и телеграф. Начали избивать и обезоруживать солдат роты охраны. Те были вынуждены открыть огонь на поражение. Только это и смогло остановить толпу. Ну а дальше все происходило как всегда: на площади Ленина танки разогнали митинг, подоспевшие воинские части навели надлежащий порядок. Сутки в городе длилось чрезвычайное положение, потом его отменили.

Именно этого и опасались отцы народа в день перезахоронения Сталина. Но проходили по площади колесные боевые машины, готовые в любую минуту по команде развернуться и поддержать огнем подразделения милиции, а Москва жила своей обычной вечерней жизнью.

Пожалуй, 30 октября стало завершающим этапом похорон Иосифа Сталина.

Итак, восемь лет назад…

* * *

Сорок семь лет назад в те дни, когда я пишу эту статью, страна узнала о смерти Сталина.

Четвертого марта 1953 года по радио прозвучало правительственное сообщение от имени ЦК КПСС и Совета министров:

«В ночь на 2 марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве на своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг. Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи».

И сразу же зазвучала траурная музыка. Позже я выяснил, что сообщение это читал не Юрий Левитан, а Юрий Ярцев. Но голоса их были чрезвычайно похожи. Или мы просто привыкли к тому, что все самое важное, о чем было разрешено знать рядовым радиослушателям, читал Юрий Левитан.

Но в этот день руководство Радиокомитета не допустило его к микрофону. Совсем недавно началось «дело врачей-отравителей», и, как мне рассказали знающие люди через много лет, Великий вождь готовил новую глобальную депортацию. Еврейское население страны должно было отбыть в «телятниках» в Среднюю Азию, на сооружение великой сталинской стройки – Каракумского канала. Но в тот день мы ничего не знали и посчитали, что о болезни Сталина нам сообщил Левитан.

Москва прилипла к радиорепродукторам.

Такое я видел только во время войны, когда зимой 41-го прозвучали слова Юрия Левитана, читавшего сообщение «В последний час». В нем было рассказано о начале нашего наступления под Москвой и о разгроме немецких дивизий. В то время радиоприемники были конфискованы, люди получали положенную информацию из «квартирных радиоточек». В нашем подъезде точки эти работали не у всех: что-то случалось от морозной зимы. Но нам повезло: заслуженный репродуктор, похожий на изогнутую почерневшую сковороду, в нашей квартире работал. Соседи пришли к нам, и по сей день я, военный пацан, помню их лица – плачущих от счастья женщин и гордых за свою армию стариков.

Как только 4 марта 1953 года передали правительственное сообщение, в коридоре нашей коммуналки заголосили соседки. Общенародное горе объединило их, отодвинув на время кухонные войны из-за лишней конфорки на газовой плите и бельевых веревок. Когда я вышел на кухню с чайником в руке, то увидел картину всеобщего единения. Три злейших врага в рядок сидели обнявшись посередине кухни на старых венских стульях. Они с подозрительным неодобрением посмотрели на меня. Видимо, в этот день я тоже должен был безутешно рыдать.

О своем отношении к Иосифу Сталину и его кончине я расскажу после небольшого отступления.

* * *

Москва. 99-й год. 1 мая. Тверская. Я подошел к Пушкинской площади как раз в тот момент, когда мимо шла колонна левой оппозиции, густо нашпигованная портретами Сталина. Несли их совсем старые люди, для которых Сталин на всю жизнь остался олицетворением их молодости, Великой победы, романтики строек, монолитных демонстраций на праздники, ежевечернего дворового единства.

Сталин для них был символом военных и трудовых успехов, их гордостью. Все, что сделали в свое время эти мужественные люди на фронте, в тылу на военном производстве, они с радостью приписывали Сталину, таким образом отнимая у себя ощущение победителя. Победил вождь! А они только помогали ему.

Но тем не менее не надо осуждать сегодня этих людей. Не надо смеяться над их песнями и тихой радостью общественных шествий. Это они построили фабрики, заводы, комбинаты и электростанции, которыми по сей день торгуют наши новоявленные лидеры; воздвигнув, они защитили их, когда началась война. А потом об их Победу и труд начали вытирать ноги в газетах и телепрограммах, и они вспомнили о вожде. Сталин над колонной ветеранов – это их протест против нашей неблагодарности.

Шла колонна старых людей. И вдруг меня кто-то хлопнул по плечу.

Я обернулся и увидел Юру Сомова, человека с удачной судьбой. В свое время, когда мой покойный отец еще не попал под подозрение как враг народа, мы жили на даче в Барвихе. Там я и познакомился с Юрой Сомовым, номенклатурным сыном. Папа его был какой-то крупный чин в Министерстве внешней торговли.

– Ты подумай, – засмеялся он, – несут портреты Сталина. Совсем выжило из ума наше старичье. Да когда он умер, этот день стал для меня самым счастливым. Ты это понимаешь?

– Нет, – твердо ответил я.

– Вся наша компания была счастлива, мы собрались у меня, принесли хорошие пластинки, танцевали, радовались. Мы-то все знаем про эту сволочь. Все, даже больше того, что Никита рассказал на съезде. Я вообще всегда, со школы, был антисталинистом.

И я почему-то вспомнил далекий 51-й год: последнее дачное лето, Юру и его замечательную компанию номенклатурных детей, которым было запрещено не только разговаривать со мной, но и здороваться. Видимо, тогда он стал борцом со сталинизмом.

Я знал еще несколько людей, которые говорили о том, что март 53-го стал для них самым счастливым днем, о том, что ненависть к Сталину они впитали с материнским молоком, что, еще будучи пионерами, они чуть ли не готовили заговор против человека, поправшего ленинские нормы.

Тогда это было очень современно – говорить о том, что Сталин до неузнаваемости исказил генеральную линию Ильича. В этом его главная вина. Правда, говорили это персонажи в буфете Центрального дома литераторов. Сами они были люди пишущие, достаточно известные, а главное – весьма благополучно жившие в годы тоталитарного режима, поэтому я им просто не верил.

В 60-е это считалось весьма модным.

Когда началась война, в далеком 41-м, я был сопливым пацаном, но, как и все мальчишки с нашего двора, свято верили, что Сталин, аки Кутузов, специально заманивает немцев к Москве, чтобы разгромить их.

После зимних каникул к нам в класс на один из уроков пришел молодой лейтенант с орденом Красного Знамени. Левая рука у него еще висела на перевязи, и он рассказал нам, как Сталин разгромил немцев под Москвой. Он сам был участником этих боев, стойко сражался, получил немецкую пулю, но говорил почему-то не о стойкости своих бойцов, а о подвиге Великого вождя.

Сталин сопровождал все наше детство. Когда в школе нам давали на завтрак бублик и конфету, то говорили, что Сталин недоедает, а все отдает детям.

Нас настолько приучили к тому, что всему хорошему мы обязаны лучшему другу детей товарищу Сталину, что знаменитый лозунг «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» стал для нас нормой жизни.

В кинотеатрах мы смотрели «Боевые киносборники», в которых взвод наших бойцов с именем Сталина побеждал несметное количество немцев. «Оборона Царицына», «Сталинградская битва», «Падение Берлина», «Клятва» – все эти фильмы формировали наше сознание.

Сталин построил могучую индустрию. Сталин победил в Великой Отечественной войне. Сталин восстановил разрушенное хозяйство страны. Сталин ежегодно снижал цены на товары.

Мы знали о сталинских ударах на фронте и верили в сталинские послевоенные пятилетки. Это было похоже на сеанс массового гипноза. Сталин был непогрешим. Виноватыми во всем оказывались только мы. Как в старом цирковом анекдоте: «Весь зал в дерьме, а я в белом костюме».

* * *

Но вернемся в март 53-го, на кухню нашей коммуналки. Не скрою, я был поражен и расстроен до крайности известием о болезни, а потом и о смерти Сталина.

Кто же возглавит крестовый поход против поджигателей войны и победит американский империализм, добьется небывалого роста производства и невиданных урожаев?! А уж наше с матерью дело мог решить только товарищ Сталин.

Я не буду описывать историю моего отца, весьма типичную для того времени. Он служил в военной разведке, его не успели арестовать – он предпочел застрелиться. Два года тянулось следствие. Жить с клеймом подследственного в те годы было не очень уютно. Мы надеялись на Сталина как на последнюю инстанцию.

Но как сделать, каким образом передать письмо ему в руки? И выход нашелся. Надо сказать, что маменька моя была дама весьма красивая и светская, знакомых у нее было предостаточно. И выяснилось, что одна из ее подруг, некая Ирина Михайловна, была любовницей секретаря вождя, генерала Поскребышева. Письмо решили передать ему. В какой момент – в постели, в ванной, за столом – не знаю, но надеялись только на это.

И надежда рухнула. Ушел из жизни человек, вера в справедливость и мудрость которого с детства жила в моем сердце. Больше расчитывать не на кого и не на что, и перспективы рисовались для меня мрачные. Видимо, личные неприятности заслонили для меня общенародное горе. Что делать, человек эгоистичен.

Через несколько лет, в институте, я смотрел фильм, кажется, он назывался «Город слепых», суть его заключалась в том, что в одну минуту все жители города ослепли. Я помню отрешенные лица на экране, нечеткие движения, протянутые с мольбой о помощи руки. Когда я увидел это, почему-то вспомнил людей на улицах Москвы в день известия о смерти Сталина. Они шли по тротуару, как слепые, толкая друг друга, но на это уже никто не обращал внимания. Горе для всех было слишком сильным, я бы сказал, испепеляющим.

Мне рассказал товарищ, писатель Валентин Лавров, что он сам видел школьную учительницу, у которой в 37-м погибла в лагерях почти вся семья, и она, узнав о смерти Сталина, билась головой о постамент его гипсовой фигуры, стоявшей в школьном коридоре, и рыдала.

Поздно вечером я зашел в Елисеевский магазин. За прилавками стояли продавщицы с красными от слез глазами. Зал пустовал, поэтому три человека с узнаваемыми лицами были особенно заметны. Три звезды МХАТа. Трое самых известных актеров: Ливанов, Грибов и Яншин. С театрально-трагическими лицами они закупали напитки и закуски. Три театральных звезды являли собой олицетворение людского горя.

А через несколько минут я увидел их у машины в Козицком переулке, они грузили в такси коробки и свертки, на лицах у них было написано предвкушение веселого застолья.

Мой товарищ, неплохой боксер, Коля Мельников в те самые дни находился в лагере в Коми. Он не был врагом народа. Получил он срок как уголовник, за разбой: на людном в те годы катке на Петровке, 26, он подрался с компанией каких-то ребят, пристававших к его девушке. Коля прилично отделал их. Он был перворазрядник, с боевым весом восемьдесят шесть килограммов.

Сначала их за драку отправили в знаменитый «полтинник», 50-е отделение милиции, где оштрафовали, пожурили и отпустили. А через два дня Колю загребли по новой и предъявили обвинение в разбое. Оказалось, что он весьма серьезно покалечил сына одного из тогдашних министров. Так милый парень Коля стал «зловредным уркой».

– Ночью, – рассказал он мне потом, – в барак прибежал Леха, известный московский вор, и заорал:

– Урки, мужики! Усатый надел деревянный бушлат!

– Врешь!

– Точно. Мне дневальный в оперчасти рассказал, он сам по радио слышал. Все, земеля, – Леха обнял Колю, – скоро дома будем. Новый пахан верняком амнистию даст.

Потом, на разводе, начальник лагеря официально объявил об этом, вызвав необычайный энтузиазм заключенных. Они ждали амнистии, которая, кстати, была объявлена через два месяца.

Прав оказался московский вор Леха: новый пахан всегда хочет быть добрым.

Я в те годы газет, кроме «Советского спорта», не читал. Но на следующий день, после известия о кончине Сталина купил рано утром в киоске «Правду». Меня привлекла фамилия Константина Симонова на первой полосе. Я запомнил только первые строки: «Земля от горя вся седая…»

* * *

Начало марта 53-го было морозным. После небольшой оттепели грянуло похолодание, и тротуары и мостовые превратились в каток. В обычные дни это было не так страшно. С утра дворники скалывали лед и засыпали все песком. Но в те дни дворники занимались тем, что помогали милиции заколачивать черные ходы в подъездах и перекрывать проходные дворы.

Весь город – улицы, бульвары, переулки – был перегорожен военными машинами. Милиции не хватало, в оцеплении стояли офицеры, слушатели военных академий, курсанты всех московских военных училищ, солдаты частей столичного гарнизона.

Рано утром над городом запели гудки заводов, закричали на подъездных путях паровозы и электрички – это был своеобразный сигнал к началу траурных мероприятий. Никогда после я не видел таких всенародных похорон.

Вся Москва вышла на улицы. Неорганизованно, стихийно. Я сам видел многотысячные демонстрации тех лет. Но это были мероприятия, четко закованные в административные рамки. Сотрудники МГБ и милиции шли в колоннах, партийные функционеры всех уровней строго следили за их прохождением.

Машина власти умела направлять энтузиазм сограждан. В те мартовские дни ничего этого не было. Люди выходили на улицу, брали детей и шли к Колонному залу. Их было очень много. Мне тогда казалось, что на улицы города вышли все, кто жил в Москве. А на вокзалы приходили электрички и поезда. Из Дмитрова и Клина, Серебряных прудов и Зарайска, из Калининграда и Владимира ехали в столицу убитые горем соотечественники, чтобы проститься со своим отцом и кумиром.

Я прочел много книг об этом феномене, видел несколько фильмов, поставленных на тему великих похорон, но никто не дал ответа на вопрос: почему?

Почему, кстати, многие из тех, кто, рыдая, насмерть давились на Рождественском бульваре и Трубной, через несколько лет с наслаждением втаптывали в грязь своего умершего кумира?

У меня тоже нет ответа. Но никто не задумался, что Сталина хоронили всего лишь через 92 года после отмены крепостного права. Может быть, для большинства моих соотечественников смерть вождя ощущалась утратой царя-батюшки – отца отечества.

Не знаю, и, наверно, не узнаю никогда.

Моему другу Юре Гаронкину тогда было восемнадцать лет. Весь их двор пошел прощаться со Сталиным. Толпа зажала их в районе Трубной. По обледенелым тротуарам скользили и падали лошади конных милиционеров, а толпа, не останавливаясь, шла по ним.

Моему другу повезло: он с группой мужчин втиснулся в сломанную дверь подъезда, а потом, сорвав доски с черного хода, они ушли в проходной двор. Он потерял кепку, шарф, галоши, все пуговицы на пальто, но остался жив.

Я слышал крики и рев толпы на Трубной, но, к счастью, не попал туда. Мое передвижение было строго ограничено милицейскими и военными постами.

Я помню, как у Столешникова переулка встретил Петра Львовича Рыжей (одного из известных тогда драматургов братьев Тур). Как всегда доброжелательный и элегантный, он, пожав мне руку, сказал:

– Тороплюсь на траурное заседание в Театр киноактера. Ждите перемен, юноша, ждите перемен.

– Каких? – удивился я.

– Хороших для всех, для вас и для меня в том числе.

Я тогда не поверил Петру Львовичу, и напрасно. Для меня перемены к лучшему начались уже в конце марта.

Но пока я еще предпринимал тщетные попытки пробраться поближе к Колонному залу. В Дмитровском переулке мне повезло: в оцеплении стояли ребята из спортроты МВО, они знали меня и пропустили к Петровке.

Я подошел к ней, когда проходила организованная колонна одного из московских заводов. Люди пришли прямо от станков, они двигались по улице в промасленных ватниках и куртках. Колонна шла молча. Только в фильме «Клятва» о похоронах Ленина я видел такие скорбные лица. Но там были актеры, а по Петровке шли люди, которых в официальных докладах именовали главным классом страны. И они скорбели искренне и тяжело. Пожалуй, именно это стало для меня главным в событиях тех непонятных дней.

Рассказ о том, что на Трубной погибли люди, донес до меня мой товарищ Бондо Месхи. Он чудом выбрался из этой давки и дошел до улицы Москвина. Когда я вернулся домой, он ждал меня, собрав в коридоре все женское население квартиры. Рассказ его был эмоционален и живописен. Со свойственным ему грузинским темпераментом он нарисовал страшную картину, а потом показал растерзанное пальто и пиджак.

– Это как же, Бондо? – поразился я.

– Атак. Блатари, суки, прямо в толпе карманы выворачивали, шапки хорошие сдергивали, сумки у женщин вырывали. Ну я одного из них прибил, а его подельник меня «пером» задел.

– А ты?

– А что я? Толпа поперла, я еле жив остался. Слава богу, успел на машину вскочить.

– Какую машину?

– Военную. Ими весь бульвар перегородили. Не было бы машин, никто бы не погиб.

В 1958 году один из лучших сыщиков страны Игорь Скорин рассказал мне весьма занятную криминальную историю.

В дни похорон Сталина он был старшим одной из опергрупп. Днем ему позвонил агент и при встрече рассказал, что сретенский вор Витька Четвертаков, по кличке «Четвертак», организовал шайку, которая начала глушить скорбящих граждан.

А через некоторое время Скорину доложили, что в проходном дворе на Рождественском бульваре нашли нескольких раздетых оглушенных людей. Через толпу людей Скорин с оперативниками с огромным трудом пробрался на бульвар.

Вычислить место работы урок Четвертака особого труда не составило. Подъезд дома обнаружили быстро. Аработали бандиты так: когда толпа особенно сильно напирала, дверь подъезда распахивалась и в вестибюль врывалось человек двадцать. Их отправляли на черный ход, по пути выдергивали дам в дорогих шубах и хорошо одетых мужчин, оглушали, грабили и выкидывали в соседний двор через лаз в дощатом заборе.

Скорин с оперативниками не знал, сколько человек в шайке Четвертака и чем он вооружен.

Двоих они взяли прямо у лаза в щелястом заборе, когда они тащили в соседний двор очередную жертву. Проведя допрос на месте и предварительно набив разбойникам рожи, сыщики выяснили, что у Четвертака осталось пятеро бойцов, но есть два пистолета, добытых у ограбленных. Вещи и сам Четвертак находятся в подвале, который соединялся с соседним домом.

У выхода из подвала посадили трех патрульных милиционеров, а сами ворвались через черный ход.

Один из грабителей выстрелил, но его убили на месте, остальные сдались.

Витьку Четвертакова задержали милиционеры, когда он со здоровенным узлом пытался уйти через запасной ход.

День похорон Сталина стал воистину самым доходным днем для московских карманников. Каждый скорбел по-своему.

* * *

Отгремел траурный салют. Тело вождя сдали на вечное хранение в Мавзолей. Уехали с улиц военные машины, ушли в казарму солдаты. В стране был объявлен десятидневный траур. Не работали кино, театры, была запрещена музыка в ресторанах. На Мавзолее появилась вторая надпись: «Сталин».

Громадная страна еще не знала, что утром проснется в другой эпохе.

Рано утром, когда на город начал наползать весенний рассвет, я вышел из дома, миновал Пушкинскую, прошел Козицким и очутился на улице Горького.

Народу было не по раннему времени немного. Сосредоточенные дворники сгребали на тротуары огромные груды мусора.

Оторванные рукава, растоптанные шапки, галоши, резиновые женские боты, обрывки портретов и лозунгов – все это сметали московские дворники в своеобразные мусорные горы.

Это был мусор ушедшей эпохи.

Разговор за столиком кафе после великих похорон

Звонок телефона был неожиданным и резким, как выстрел. Я вскочил. К окнам прилипла темнота, часы показывали шесть.

– Да?

– Спишь? – спросил меня на том конце провода мой товарищ генерал милиции Витя Пашковский.

– В некотором роде. А что случилось?

– Ничего особенного. Просто хочу сообщить, что концерта ко Дню милиции не будет.

– Ну и что?

– Думай.

И хотя думать было нелегко, потому что мы начали отмечать милицейский праздник накануне, я сразу догадался, что наша великая страна осиротела.

Я вышел на кухню, достал из холодильника бутылку чешского пива, огромный дефицит по тем временам, и включил «Маяк».

Бодро и радостно диктор сообщил мне о том, что на Челябинском тракторном заводе вступила в строй новая линия, потом мне рассказали, как военнослужащие ограниченного контингента Советских войск в Афганистане вместе с простыми дехканам посадили первые деревья будущего сада Дружбы, потом я выяснил все о происках американского империализма в Африке. В заключение я узнал о погоде. Все. Более никакой информации.

По музыке определить политическое состояние державы было нелегко. Так как после новостей бодрый голос певца поведал мне и всем остальным соотечественникам, что «вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди».

Грех говорить, но сообщения о том, что человек навсегда покинул нас, с нетерпением ожидало большинство населения страны. Также, как и сегодня, когда многие гадают на кофейной гуще, кто же станет премьером нового правительства, наивно полагая, что со сменой персоналий наша жизнь станет лучше, в то время все пытались угадать имя нового генсека КПСС.

Кандидатуры были три: Юрий Андропов, Виктор Гришин и Григорий Романов.

Разговоры о них не затихали в течение последнего полугодия.

Как только заходила речь о бывшем ленинградском вожде Романове, сразу же из достоверных источников появлялась информация о том, что он устроил свадьбу дочери в Зимнем дворце. Сервировал стол царским серебром и сервизами, которые номенклатурные гости, несмотря на их музейную ценность, разбили вдрызг.

О Гришине говорили как о короле московской торговой мафии, что, кстати, было недалеко от истины, о его темных делах и пристрастии к золотым вещам.

В «белом венчике из роз…», как писал Александр Блок, перед населением представал секретарь ЦК КПСС бывший председатель КГБ Юрий Андропов.

О нем говорили как о гуманном, умном, высокообразованном человеке, который наконец сможет привести нашу страну, истосковавшуюся по копченой колбасе, к необыкновенному изобилию.

Через несколько лет я узнал, что Григорий Васильевич Романов никогда не устраивал гульбищ в Зимнем дворце, а потому не бил музейных сервизов.

Что касается Виктора Васильевича Гришина, первого секретаря МГК КПСС, то в тех разговорах была большая доля правды.

А слухи эти через свою агентуру распускали аналитики из КГБ, которые всеми доступными и недоступными путями старались привести на российский престол своего бывшего шефа.

Но тогда об этом никто ничего не знал и все, как мессию, ждали пришествия Андропова.

Наконец заиграла печальная музыка по телевизору, и стране объявили о тяжелой утрате.

Приблизительно за восемь месяцев до смерти Леонида Ильича я был в одном доме на развеселой вечерухе. Народу разного набежало видимо-невидимо, благо квартира была огромная. В разгар веселья приехала Галя Брежнева с очередным обожателем. Она решительно атаковала спиртное и через полчаса была весела сверх меры.

Я не слышал всего разговора, только фрагмент, но он стоил остального пьяного трепа.

– Папа себя неважно чувствует, – сказала дочь генсека, – некоторые радуются, ждут, когда он умрет. Но ничего, положат папу в Мавзолей, мы с ними иначе поговорим…

Конечно, заявление это можно было списать на пьяный треп советской принцессы. Но по городу уже ходили упорные слухи, что новый сквер напротив памятника Пушкину делают специально для монумента Брежнева. Чудовищными тиражами издавались «Малая Земля», «Целина» и еще две книги, названия которых вылетели из памяти.

Фараоны заранее строили свои гробницы, Брежнев возводил свою пирамиду в народной памяти.

И вдруг все это случилось. Трагический голос теледиктора объявил о кончине «пятижды» Героя Советского Союза и Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии в области литературы, лауреата Ленинской премии мира, кавалера ордена Победы и еще семидесяти двух отечественных и зарубежных наград, Маршала Советского Союза Леонида Ильича Брежнева.

Много позже мы поймем, что страсть к наградам и званиям была невинной слабостью по сравнению с тем, чем будут развлекаться пришедшие ему на смену вожди.

Умер Брежнев, но его эпоха, которую окрестили богатым словом «стагнация», не закончилась, а продолжается в более извращенных формах по нынешний день.

Но мы тогда надеялись, что смена руководства ЦК КПСС наконец приблизит нас к социализму с человеческим лицом. Ах, эта старинная русская народная игра под названием «Ожидание доброго царя»! По сей день мы с властью играем в нее, забывая, что вожди наши всегда сдают нам крапленые карты.

Ночью в Москву входила дивизия Дзержинского и части Московского военного округа. Из близлежащих областей прибывало на великие похороны милицейское усиление. Ритуальное действо готовилось по первому банному разряду.

К утру город перегородили переносными турникетами; солдаты, милиционеры, курсанты военных училищ заняли свои места в линейных коридорах.

Центр Москвы был перекрыт и оцеплен, а город продолжал жить своей обычной жизнью. Люди сквозь оцепление пытались пробиться в Елисеевский магазин, так как по столице прополз слух, что по случаю траура на прилавок выкинут дефицитные продукты.

На пустых улицах уныло стояли солдаты и милиционеры, ожидая, когда толпы соотечественников пойдут на штурм Колонного зала прощаться с ушедшим от нас генсеком. Я ходил по пустому центру и сравнивал все происходящее с похоронами Сталина в марте 1953 года.

На Советской площади у памятника Юрию Долгорукому стояла группа людей, одетых в форму советской номенклатуры: ондатровые шапки, финские пальто, туфли «саламандра» – бонзы из ЦК КПСС, которым поручили руководить народным волеизъявлением. Одного из них я знал по ресторану «Архангельское».

Мы поздоровались, и цековский деятель по имени Саша спросил меня:

– Видишь, как подготовились?

– Впечатляет.

– Мы не допустим повторения эксцессов, которые были на похоронах Сталина.

– А ты уверен, что сегодня будет столько же людей?

– Без сомнения. Народ Леню любил.

Мы попрощались, и я пошел вниз по пустой улице Горького, вспоминая, как двадцать девять лет назад страна хоронила Сталина.

Нынешняя власть учла ошибки сталинского аппарата, нагнала войск и милиции. Но никто не торопился проститься с носителем многочисленных Золотых Звезд Героя страны. Мерзли на ветру солдаты и милиционеры, а город жил отдельной от большевистского траура жизнью.

Тогда было принято мудрое решение: к Колонному залу начали привозить организованно трудовые коллективы Москвы и области, за прощание с лидером КПСС давали два отгула. Об этом мы разговаривали в кафе Дома кино с моим другом, прозаиком и киносценаристом Артуром Макаровым.

Кафе по дневному времени было пустым. Самое лучшее время общественного одиночества. Мы пили кофе и вспоминали похороны вождей. Нам пришлось жить при Сталине, несколько дней при Маленкове, при Хрущеве и Брежневе.

В кафе вошел наш старинный знакомец фотограф Феликс Соловьев, как всегда элегантный и деловой. Он взял кофе и бутерброды и сел к нам. Так появился третий собеседник.

Феликс крутился в кругах партийно-правительственных детей и всегда располагал самой неожиданной информацией. Он поведал нам, что новый генсек Андропов распорядился провести изъятие документов на даче и в квартире Брежнева и что дача в Завидове с парком машин и дорогими подарками у семьи покойного отобрана, а вдове предоставлен другой загородный дом.

Мы не успели обсудить эту интересную новость, потому что в кафе появился веселый человек – Андрюша Чацкий.

Кем он был, я не знаю по сей день. Именовал он себя режиссером. Когда я спрашивал о нем у своих коллег, они отвечали неопределенно: вроде да, а вроде и нет. Единственное, что я могу сказать точно: Андрей любил кино самозабвенно. Он крутился в околокиношном мире. Мире просмотров и фестивалей. Мире киноклуба и искрометных идей. Мире легких, веселых и красивых людей. Никогда серьезно не занимаясь кинематографом, он видел только его праздничную мишуру, не сталкиваясь с тяжелыми буднями.

Андрей Чацкий стал некой данностью Дома кино. Бывал он там ежедневно: стройный, с набриолиненным пробором, с тонкими усиками голливудских негодяев, в темном элегантном костюме, белой рубашке и красивом галстуке. Он появлялся словно укор кожаным курткам и потертым джинсам режиссеров и операторов.

Правда, его немного портила страсть к подозрительным «золотым» перстням, браслетам, часам, зажигалкам, но эту маленькую слабость можно было простить веселому, доброму человеку. Он был широк и гостеприимен. Хотя финансовые дела его, как я слышал, были не очень хороши, тем не менее последнюю десятку он тратил необыкновенно красиво. Но это была внешняя, буффонадная сторона, немного напоминающая знаменитого персонажа из фильма Михаила Ромма «Мечта» – пана Станислава Комаровского.

Единственное, что я могу сказать точно: Андрей в те годы был как-то связан с видеобизнесом. Ежегодно в Репине, под Ленинградом, в Доме творчества Союза кинематографистов, в октябре проводился семинар работающих в жанре приключенческого и научно-фантастического кино.

Я как председатель совета, занимавшегося развитием именно этого жанра, хорошо знал, каких трудов стоило добыть в Госкино несколько западных фильмов для показа участникам семинара. И тут нас выручал Андрей. Он привозил на семинар огромный набор видеокассет с прекрасными французскими, итальянскими и американскими фильмами. Каждый вечер люди шли в организованный Андреем видеозал и смотрели хорошее кино.

Тогда видеомагнитофоны стоили дороже автомобиля и не все могли позволить себе приобрести их. Видео только входило в нашужизнь. Уверен, что эти поздние просмотры помогли мне и моим коллегам узнать, что происходило в мировом кинематографе.

Не знаю, каким Андрей был режиссером, но организатором он считался первоклассным. Он имел весьма необходимый талант находить нужных людей и заводить с ними короткие знакомства.

В годы горбачевской трезвости, когда участники семинара изнывали от желания опохмелиться, в его номере страждущие в любое время могли найти стопку водки и бутерброд. Баню ему предоставляли без всякой очереди, а в баре для его друзей всегда имелась подпольная выпивка.

Итак, в кафе появился веселый человек Андрюша Чацкий.

Он увидел нас, улыбнулся, подошел к столу:

– Не прогоните?

– Садись.

Андрей был верен себе: он раскрыл кейс и вынул из него бутылку коньяка «Енисели» и батон финского сервелата, что по тем временам весьма ценилось.

– Давайте, ребята, помянем генсека и выпьем за новые, счастливые времена.

Мы выпили и долго еще сидели, споря о том, что у нас впереди. Но, не соглашаясь в деталях, мы были едины в главном: наступает новая «оттепель», а за ней, возможно, свобода.

Это было 14 ноября 1982 года…

…Потом немного порулил Андропов, за ним настало безвременье Черненко, началась перестройка, перешедшая в Великую колбасную революцию. Атам и свобода наступила. Рухнул казавшийся незыблемым отечественный кинематограф.

Под его обломками оказались погребенными прежние привычки, дела и увлечения.

Не было денег не только на семинары, но даже на производство фильмов. Но все же Дом кино остался единственным местом, где потерявшие работу люди могли за столиком кафе хотя бы поделиться своими замыслами с коллегами.

Последний раз я встретил Андрея Чацкого на кинофестивале в 1995 году, он был все также элегантен и весел.

– Помнишь, как мы спорили в ноябре 82-го? – спросил он меня.

– Помню.

– Не сложилось что-то, – грустно сказал Андрей.

…Его убили первым. Через месяц после нашей встречи я утром смотрел по телевизору «Дорожный патруль».

Сначала был сюжет о квартирной краже. И тут с кухни донесся запах убегающего кофе. Я бросился туда, а вслед мне комментатор с телеэкрана произнес: «…у убитого было найдено удостоверение корреспондента газеты “Криминальная хроника”». Я вбежал обратно в комнату, но на экране полыхал пожар и храбрые бойцы в касках заливали водой квартиру.

Удостоверение газеты «Криминальная хроника» заинтриговало мня. Издание это в 1991 году создал я и несколько лет руководил им. Разумеется, всех корреспондентов знал хорошо.

Зазвонил телефон.

– Андрюшу Чацкого убили, – сказал мой товарищ.

В 91-м году Андрей пришел ко мне в редакцию и предложил услуги в качестве обозревателя криминальных видеофильмов. Получил желаемое удостоверение и исчез, на этом его сотрудничество с газетой закончилось.

Вечером я посмотрел повтор передачи и увидел знакомую квартиру и его труп со связанными руками на кровати. Он был далек от банковского бизнеса, не торговал цветами, металлами и недвижимостью. Все оказалось более прозаичным.

Сначала гуляли в ресторане Дома кино, потом в каком-то баре, в компании появились девицы и подозрительные молодые люди. Потом взяли выпивку и поехали к Андрею.

Господа налетчики сочли, что нашли богатую добычу. Режиссер, весь в золоте: часы, браслеты, цепочки, перстень. Да и деньги легко тратит. Если бы они знали, что деньги эти последние, а цацки туфтовые! Но они не знали. Зато знали, что нынче жизнь человеческая ничего не стоит. И отняли ее. Сначала опоили его клофелином, связали и задушили.

Вот так закончилась история веселого щедрого человека, севшего за наш стол 14 ноября 1982 года и верившего в новые, счастливые времена.

А 3 октября 95-го года я увидел на экране труп своего друга, убитого кинжалом. Это был Артур Макаров.

Мы познакомились в 50-х. В десять лет он остался сиротой и его усыновили родная сестра его матери, наша кинозвезда Тамара Макарова, и ее муж, знаменитый кинорежиссер Сергей Герасимов. Артур приходил к нам в зал тренироваться. Он мог стать хорошим боксером, у него был отличный удар и кураж. Но спорт не очень интересовал Артура, он просто учился драться.

В те годы мне частенько приходилось выступать третейским судьей в их разборках с Юликом Ляндресом, впоследствии прекрасным писателем Юлианом Семеновым. Кстати, неприязненные отношения у них сохранялись всю жизнь.

Потом Артур уехал в танковое училище, я отбыл постигать военную науку в город Калининград. Встретились мы уже журналистами. Артур закончил Литинститут и работал в АПН. Но скоро журналистика стала тяготить его. Он хотел писать, мечтал о кинематографе.

Вспоминаю Львов, весенний прекрасный Львов, и свое командировочное одиночество. И бегущую с вечерней улицы в стрельчатые окна моего номера в гостинице кинорекламу «Красные пески». И прочитанную на широком экране фамилию автора сценария – Артур Макаров. Потом были «Новые приключения неуловимых», «Один шанс из тысячи», «Горячие тропы», «Неожиданное рядом», «Золотая мина» и другие. За фильм «Служу отечеству» он был удостоен звания лауреата Госпремии Узбекской ССР. Но кино не было главным в его творчестве. Артур был прекрасным прозаиком.

Я помню, сколько шума наделал его первая повесть «Дом», опубликованная Александром Твардовским в «Новом мире».

Ленинский ЦК сразу же осудил и автора, и его сочинение. Артур купил дом в глухой деревне Заборовке Калининской области. Он писал прозу. Свои криминальные сценарии он переделывал в небольшие повести, которые я печатал в ежегоднике «Поединок». В журналах «Нева», «Звезда», «Сельская молодежь» печаталась его проза. И, наконец, в 1982 году вышла его первая книга «Много дней без дождя».

Артур бывал в Москве наездами. Жил в своей Заборовке, охотился, как внештатный охотинспектор гонял браконьеров. И, конечно, писал. Его всегда тянуло к людям неординарным, с судьбами опасными и сложными. Он дружил с сыщиками и браконьерами, судьями и уголовниками. Он изучал внутренний мир своих будущих героев. Он был талантлив и артистичен. За свою рано оборвавшуюся жизнь он, словно артист на сцене, прожил несколько выдуманных.

В то утро на экране телевизора я увидел связанный труп моего друга, убитого коллекционным кинжалом. Он сам пустил убийц в дом, хотя был крайне осторожен и подозрителен, но этим людям он верил и, видимо считал их друзьями. Накрыл для них стол…

Они перерыли весь дом, не тронули крупной суммы долларов и наших денег. Не сняли со стены дорогие картины. Они искали что-то другое…

Последние годы перед его смертью мы виделись редко. Артур забросил кино и литературу и занялся бизнесом. Он получил разрешение на табельное оружие, завел щофера-охранника. Он играл кинороль крутого столичного бизнесмена, не зная, что в этом фильме трагический конец.

Никто из нас, его друзей из прошлой жизни, даже не догадывался, что его фирма «Арт Гемма» занималась огранкой алмазов. Когда-то в своих детективных сценариях Артур писал истории о том, сколько горя людям приносят драгоценные камни. Писал, но почему-то сам забыл об этом.

На Электродной улице, в доме № 2, он открыл гранильный цех. Сырье Макаров получал от небезызвестного Бычкова, начальника Роскомдрагмета. Обработанные камни вывозились за рубеж партнерской бельгийской фирмой «Diamond Trust». Хозяином ее был некий Шарль Гольдберг. Возможно, это совпадение, но в 60-е годы я знал фарцовщика «розочками» (так блатные называют драгоценные камни) с такой же фамилией, активно спекулировавшего у магазина «Алмаз» в Столешниковом переулке.

Гольдберг попадет в сферу внимания следствия, когда начнется разработка компании «Голден АДА», принадлежавшей Андрею Козленку. Не надо забывать, что самого бриллиантового короля – Козленка – заманили в Афины из Брюсселя. Но в октябре 95-го об этом еще никто ничего не знал.

Следствие по делу об убийстве Артура Макарова не дало ничего определенного. Сначала его закрыли. Потом посадили за взятку следователя прокуратуры, который вел дело, потом снова начали искать убийц…

Возможно, через какое-то время Артуру надоели бы все эти дела, и он опять бы уехал в свою деревню, к охоте, собакам и письменному столу. Человек, убивший его, наверняка не думал о том, что поднял руку на талантливого писателя.

Солнечным октябрьским днем в Доме кино мы прощались с Артуром Макаровым. Прощались с киносценаристом и писателем, а не с «алмазным королем». Поминки были в том же кафе, где за угловым столом спорили о новых временах Андрюша Чацкий, Артур, Феликс Соловьев и я. А в декабре тремя выстрелами в подъезде дома, где была его мастерская, убили Феликса Соловьева.

Об этом я узнал из вездесущего «Дорожного патруля». Комментарий был скуп и лаконичен: «В Палашевском переулке в подъезде своей мастерской был убит известный фотохудожник и фотокорреспондент газеты “Ди Вельт” Феликс Соловьев». Вот тут мне немножко стало не по себе. Третий мой товарищ пал от рук киллеров. Потом начальник уголовного розыска района Володя Колокольцев расскажет мне, что киллеров было двое, что стреляли они из «ТТ», потом сели в машину, отъехали на несколько кварталов и машину подожгли.

Андрюшу Чацкого убили «крысятники», соблазнившиеся золотыми цацками, Артура Макарова убрали его подельники по бриллиантовому бизнесу. А вот за что застрелили Феликса, мне было непонятно. Правда, надо сказать, что он всегда жил на «грани фола», как говорят спортсмены.

В 1958 году я сидел со своей барышней в кафе, и к нашему столу подошел красивый, элегантный молодой человек в английском твидовом костюме.

Барышня познакомила нас, а потом сказала:

– Феликс, у тебя чудесный костюм. Достань такой же моему другу.

– Сделаем, – засмеялся Феликс.

И через несколько дней позвонил и привез костюм из английского твида. Тогда это была большая редкость, и знакомые ребята с некоторой завистью поглядывали на меня.

Феликс немного фарцовал. Но делал это аккуратно и с опаской. Имел свою проверенную клиентуру, поэтому особенно не светился. Он достал мне несколько хороших вещей. Потом начал работать в управлении делами дипкорпуса, в знаменитом УПДК. Как он туда попал, одному богу известно, работал в посольстве Греции. Мы не были с ним особенно дружны, но встречались достаточно часто – в ресторанах, на каких-то приемах, кинофестивалях. К тому времени Феликс уже стал фотокорреспондентом.

Феликс всегда был в центре модной тусовки. Знал целую кучу историй о сильных мира сего, и, что самое любопытное, информация его была предельно точна. Его выставка «Светская Москва» стала событием.

Он много и талантливо работал в рекламе. После его смерти знающие люди говорили, что именно это и погубило его. Он решил стать не просто исполнителем, а менеджером. А в бизнесе этом, как известно, законы волчьи. Пожалуй, это была наиболее реальная версия о причине его убийства.

Но как-то на Патриарших прудах я встретил своего старого знакомого по московскому Бродвею. Мы не виделись несколько лет и немедленно зашли в летний ресторан у пруда. Разговор был обычным. О старых знакомых, кто где, кто жив, кого с нами нет.

Тогда, в далекие 50-е, Борис был связан с московскими уголовниками, отмотал два срока. Нынче он занимал твердое положение в криминальных кругах Москвы.

В разговоре мы случайно коснулись убийства Феликса Соловьева.

– Ты думаешь, его погасили за рекламные дела?

– Конечно.

– Нет, там другое было. Заигрался мальчонка. Снял не того и не с тем, а потом хотел за этот негатив двадцать тонн зеленых получить.

Вот какую информацию я получил от человека, находящегося в самом центре криминальной Москвы. Пусть эта версия останется на его совести.

…Через восемнадцать лет я пришел в Дом кино. Спустился в нижнее кафе. Столик, за которым мы сидели, по-прежнему стоит в том же углу. Как и в тот день, в кафе было пусто, я взял кофе и сел на то же место, что и тогда.

Странно устроена жизнь. 14 ноября мы сидели здесь и спорили об «оттепели» и свободе, не очень веря, что все это когда-нибудь придет. И вот, смотри-ка, пришла эта свобода. А вместе с ней наступило время жестоких, время крови, беззакония и грязных денег.

Зеркало в окне на первом этаже

Мы въехали в темный Армянский переулок, практически пустой по позднему зимнему времени. На часах было 22.30. Вылезли из машины, и мой товарищ Саша Кравцов, человек весьма известный в московских гулявых кругах, сказал:

– Погодите, ребята, надо маяк посмотреть.

Окна первого этажа старого доходного дома были плотно занавешены. Только в одном внезапно что-то сверкнуло, как-то изломанно и странно отразился свет проезжающей машины.

– Так, – сказал наш проводник, – все в порядке. Маяк на месте.

Я подошел ближе, вгляделся и понял, что за стеклом стоит здоровое наклоненное зеркало. И наша компания немедленно стала коллективным профессором Плейшнером из фильма «Семнадцать мгновений весны». Помните, как на улице Блюменштрассе в окне конспиративной квартиры стоял цветок, играющий роль маяка?

Потом мы вошли в подъезд и поднялись на четыре ступени. Саша пошарил за филенкой обитой коричневым дерматином двери и трижды надавил пальцем невидимый звонок, хотя обычный, с белой кнопкой, как и положено, красовался возле двери на стене.

Потом он тихо произнес что-то. Возможно, знаменитую фразу из фильма «Подвиг разведчика» о продаже славянского шкафа. Махнул нам рукой, и мы практически выстроились на площадке напротив дверного глазка.

Наверно, вид наш вполне удовлетворил кого-то по ту сторону коричневого дерматина. Раздались звуки, похожие на работу клиновидного затвора пятидесятимиллиметрового противотанкового орудия, и дверь отворилась.

– Быстрее, – предложил нам голос из темной прихожей.

За нашей спиной закрылась дверь и вспыхнул свет. В достаточно просторном коридоре, в котором милая сердцу мебель в стиле ампир соседствовала с платяным шкафом, сработанным в 50-е годы, стоял человек лет тридцати, весьма приятной наружности, одетый в джинсы и синий батник на «четыре удара», так называли фарцовщики рубашку с пуговицами на воротнике.

– Меня зовут Андрей, – улыбнулся он, – милости прошу. Только, пожалуйста, снимите обувь, тапочки в шкафу.

Когда мы выполнили указания, Андрей спросил:

– Вы будете только смотреть или хотите закусить?

– Конечно, и закусить тоже, – ответил за всех Саша.

– Такса обычная, – очаровательно улыбнулся Андрей.

Саша собрал с нас по четвертаку, и мы вошли в комнату.

В углу горела маленькая настенная лампа. Свет ее отражался, как в зеркале, в большом по тем временам экране телевизора. На нем стоял видеомагнитофон.

– Рассаживайтесь, – любезно предложил хозяин и вышел.

Появился он через несколько минут с подносом, на котором дымились чашки с кофе, лежали бутерброды с хорошей колбасой и стояли бутылка коньяка и рюмки.

– Угощайтесь. Саша сказал мне, что вы хотите посмотреть «Последнее танго в Париже».

Мы дружно выразили свой восторг.

– Начнем. Но сначала пара клипов с восходящей звездой американской эстрады Майклом Джексоном. – И Андрей включил видеомагнитофон.

Многие из тех, кто будет сегодня читать мой очерк, удивятся, что для нас было откровением то, что сегодня знакомо любому школьнику.

Но тогда цена хорошего видеомагнитофона с телевизором доходила до тридцати тысяч рублей. На такие деньги по тем временам можно было купить три автомобиля «Волга», а если транспорт вам не был нужен – то очень хорошую дачу в престижном районе Подмосковья.

Прощаясь, Андрей пообещал нам показать несколько интересных фильмов.

– Можете, – сказал он мне, – приходить без Саши. Друзей приглашайте только очень надежных. Я беру деньги за показ, но это не от хорошей жизни. Надо оправдать огромную сумму, вложенную в эту технику.

А приходить действительно надо было только с надежными людьми. На это было две весьма важные причины.

Начну с первой – криминальной.

* * *

Видео да, впрочем, и вся аппаратура в те годы была самой твердой валютой. Обычный японский магнитофон-кассетник стоил около тысячи рублей. А это были деньги немалые. Вот и появилась в Москве грузинская бригада, бомбившая квартиры с видеотехникой.

Это были налетчики высокого класса, командовал ими Нугзар Тохадзе – человек смелый, очень накачанный, в прошлом весьма неплохой боксер.

В солнечной, ныне абсолютно независимой республике под управлением партийной мафии процветал темный бизнес. Теневым его называли только в официальных сводках. Практически он был вполне легальным. Поэтому «на холмах Грузии печальной» богатых дельцов было больше, чем камней-голышей на пляже в Пицунде, а мечтой любого богатого грузина – иномарка и видео. Но заграничных машин в стране было немного, за них дети гор давали чудовищные деньги, а видеомагнитофоны стали в Москве появляться. Вот бригада Тохадзе и занялась «благородным» делом – нести кинокультуру в широкие массы теневых дельцов.

Работали налетчики предельно грамотно. Для хорошего «дела» необходим был точный подвод. Значит, нужен был хороший наводчик.

Понятное дело, что искомые видики не водились в квартирах обычных советских граждан. Их привозили из-за бугра немногочисленные работники наших загранорганизаций: дипломаты, внешторговцы, инженеры, вкалывавшие на строительстве всевозможных комбинатов в Африке и арабских странах.

Нужен был человек, вхожий в дома московской элиты.

При Леониде Ильиче Брежневе социальные акценты сильно изменились. Если при Сталине и Хрущеве светские компании формировались по номенклатурному положению родителей, то в период «застолья» они сбивались исключительно по количеству денег.

В Москве шел чудовищный «разгуляй». Появились загородные кабаки, где стали гулять до пяти утра, хотя официально они закрывались в 23.30. Но их патронировал КГБ, так как там любили веселиться иностранцы.

Московский бомонд не вылезал из ресторанов Дома журналиста, ЦДЛ, Дома кино и, конечно, старого доброго ВТО. Поэтому грузинские абреки нашли человека, вхожего во все эти места. Они упаковали его деньгами, и он начал проводить разведывательно-поисковые мероприятия.

Где еще собирался московский свет? Где душевно и откровенно говорили мужчины? Где обсуждались и решались важные дела? В элитных закрытых банях. Вот туда и проник наш доблестный разведчик. Положение его позволяло быть на равных с богатыми загранработниками. Там размякшие от пара и расслабленные пивом мужчины элитарных профессий вели свою неспешную беседу.

В бане завязывались неформальные отношения. Начиналась так называемая «дружба домами».

Наводчик из грузинских абреков как раз и был тем человеком, которого не стыдно было позвать в дом – не только не стыдно, но даже и приятно. Собеседник он был отличный, вращался в московском «высшем свете». Вхож в дома партийно-государственной элиты самого высокого разбора, был накоротке с известными деятелями культуры. Да и сам он был не из банно-прачечного комбината – журналист, литератор, автор бесчисленных статей и двух книг.

Я встречал его в ресторане Дома журналиста, он приезжал всегда с весьма солидными людьми или с ватагой знаменитых детей. Был в хороших отношениях с советской принцессой Галей Брежневой. Пару раз я сталкивался с Вадимом, так звали наводчика, на полукатране, как мы называли эту квартиру, у моего кореша Вити Гуся.

Витя жил в старом доме на Арбате. Дом стоит и по сей день, возможно, потому, что охраняют его тевтонские рыцари, устроившиеся на его фронтоне. Я знал его по нашему милому Бродвею. Витя был парень твердый, решительный и очень добрый. Отец его, довольно известный полярник, и мать – метеоролог, практически постоянно жили на Севере, а сын был предоставлен самому себе. Надо сказать, к чести Вити, что он не спился, как многие, не связался с дурной компанией, напротив, он поступил в Институт геодезии и аэрофотосъемки и мечтал о Севере. В его большой трехкомнатной квартире имелась огромная библиотека, посвященная освоению нашего Севера, с редчайшими книгами XVII и XVIII веков. Ни одну из книг на вынос Витя не давал: хочешь читать – приходи и читай.

Мне рассказывали, что когда Вениамин Каверин писал свой знаменитый роман «Два капитана», то пользовался библиотекой Витиного отца.

Но у Вити имелось одно сильное увлечение: он был игрок. Преферанс, покер, канаста – вот его подлинная страсть. Игроком он оказался блестящим, практически всегда выигрывал, видимо, потому, что в его компанию не допускались настоящие каталы.

Мы называли его квартиру полукатраном, потому что там играли любители. Каждую субботу в его квартире собиралась компания нормальных, достаточно сильных игроков. Народ приличный и интересный. Резались в карты всю ночь, поэтому к Вите всегда можно было приехать, чтобы продолжить веселье.

Я не играл и не играю ни в одну умную карточную игру и бывал там со своими друзьями, чтобы посидеть за рюмкой до утра. Вот там-то я и встречал пару раз Вадима. Он тоже был преферансистом и любил расписать пульку. Высокий, подтянутый, вежливо-холодный, с презрительно поджатыми тонкими губами, он не вызывал симпатии, пока не начинал говорить. Стоило ему улыбнуться, начать рассказывать какую-то веселую историю, как этот странный человек преображался, и к нему вы начинали испытывать непреодолимую симпатию.

В 85-м Витя Гусь женился на француженке и из столицы уехал в «захолустный» канадский Квебек, а человек по имени Вадим, отсидев свой срок, подался в Прагу.

Но вернемся к абрекам. По Москве прокатилась волна квартирных разбоев. Причем налетчики действовали с фантазией, не свойственной детям Кавказа.

Поздно вечером в квартире звонил телефон и приятный баритон сообщал, что привез посылку от лучшего друга, бывшего загранработника, из страны, где тот защищал геополитические интересы нашей великой родины. В посылке всякие приятные мелочи. Но у звонившего всего два часа, так как он уезжает к родителям в Киев или Минск, и он просит освободить его от посылки. Он даже готов сам приехать и отдать посылку.

Потом раздавался звонок в дверь, хозяин спокойно открывал, и в дом врывались четверо здоровых мужчин в масках и синих рабочих халатах. Дальше все было обычно. Под пистолетами, направленными на перепуганных хозяев, забиралась вся аппаратура и вторая советская валюта – чеки Внешторгбанка. Советские деньги и драгоценности не брали. Иногда для устрашения абреки включали принесенный с собой утюг. Но это было всего один раз – на квартире директора плодоовощной базы.

Сделав дело и щедро расплатившись с наводчиком, абреки соскакивали в свой большой аул под названием Тбилиси.

У них в Москве не было установившихся связей, посему сыщикам трудно было их искать, хотя работу они вели усиленно и уже начинали выходить «в цвет». Но тут произошло событие, положившее конец разбоям.

Наводчик Вадик наколол квартиру вернувшегося из-за границы в отпуск обычного работника МИДа. Прием был прежним. Хозяин открыл дверь. Четверо ворвались, но хозяин сразу же вырубил двоих. Тохадзе пришлось впервые применить оружие.

И бандиты, забрав покалеченных подельников, оставили поле боя.

Жена раненого позвонила не в милицию, а дежурному по КГБ, поскольку муж ее за границей занимался деятельностью, «несовместимой со званием дипломата». Что бы ни говорили сегодня о доме на Лубянке, но в те годы его обитатели умели работать.

Раненый полковник был занят каким-то весьма крупным делом, поэтому Андропов приказал: надо выяснить, было ли это специальной акцией для устранения офицера спецслужбы или обычным налетом. Московские сыщики щедро поделились с «соседями» своей информацией, и заработала огромная машина спецслужб.

За три дня отработав последние контакты раненого, вышли на Вадима. Быстро сложив его расходы и доходы, установив круг общения, поняли, что наводил именно он.

А потом ему велели позвонить в Грузию по связному телефону и сказать, что есть хорошая хата.

Разбойники прибыли в столицу и отправились на встречу с наводчиком в загородный ресторан «Иверия». Там их и взяли.

Но КГБ в брежневские годы не только защищал владельцев видеотехники, но и активно, по указанию ЦК партии, боролся со скверной, привозимой из-за бугра на видеокассетах.

В начале своего рассказа я говорил о двух причинах. О криминальной я рассказал. Осталась вторая, главная – идеологическая.

* * *

В нашей газете «МК» есть милая рубрика «День рождения». В номере от 21 ноября среди фамилий всяких знаменитых людей я вдруг прочел: «Михаил Суслов (1902 г.), главный идеолог КПСС».

Не главным идеологом я назвал бы этого человека, а главным инквизитором. Мне довелось один раз увидеть его. Я шел к своему товарищу, он жил в знаменитом правительственном доме на улице Грановского. Но дойти до его подъезда я так и не успел. Внезапно появились крепкие ребята, загородившие мне дорогу.

Подъехали два ЗИЛа, из первого вышел сутулый человек, в сером костюме, с серым аскетическим лицом, и вошел в подъезд. Суслов в жизни совсем не был похож на свои парадные портреты, висевшие во всевозможных кабинетах. На самом деле, как мне показалось, это был больной, озлобленный человек.

Но именно он, оставаясь серым кардиналом при Никите Хрущеве и Леониде Брежневе, как мог, угнетал нашу литературу и искусство. Главные редакторы газет и журналов произносили его фамилию с дрожью в голосе: в любую минуту он мог любого из них отправить, как писали Илья Ильф и Евгений Петров, «на культработу среди ломовых извозчиков в город Кологрив». Он был злопамятен и беспощаден, и аппарат его идеологических служб подбирался именно по этому принципу.

В 1931 году, при Сталине, он пришел на работу в Центральную контрольную комиссию Рабоче-крестьянской инспекции, иначе говоря, еще в один аппарат подавления инакомыслия. Его по сей день недобрым словом вспоминают в Литве, где в 1944 году он был председателем Бюро ЦК ВКП(б) по Литве: если переводить на немецкий, то гауляйтером. Именно ему доверила партия защиту коммунистической идеологии от проникновения на нашу территорию тлетворного западного влияния.

Суслов был не просто стратегом – он был творцом идеологической охраны.

Кроме государственной цензуры, существовала еще одна – ведомственная. Свирепствовала она и после смерти своего создателя. Мне самому неоднократно приходилось с ней сталкиваться по самым неожиданным вопросам.

Дело в том, что существовала особая категория советских людей – тех, у кого был, видимо, стойкий иммунитет к любой идеологической заразе. Их было немного. У себя на дачах они смотрели любые враждебные нам фильмы, читали книги, которые для них специально переводили. Изучали тем самым подрывную методику наших империалистических врагов. Люди эти были руководителями разных, но достаточно высоких уровней.

Существовала еще одна возможность увидеть хороший западный фильм – спецпросмотры. Обычно их устраивали в Госкино СССР, и могли туда попасть только избранные.

Фильм шел с синхронным переводом. Было несколько переводчиков, и среди них мой друг Леонид Володарский. Ему разрешалось приглашать одного человека.

Как-то Леня пригласил меня. Я пришел и, к своему крайнему изумлению, увидел, что кинематографистов там совсем немного. Зато я встретил несколько знакомых директоров магазинов, модных портных, известных московских львиц.

Это насмешило меня. Будучи председателем Совета по приключенческому фильму Союза кинематографистов, я ежегодно в Доме творчества «Репино» проводил семинары. Для участников семинара Госкино милостиво выделяло пять-шесть западных фильмов. Но, чтобы получить их, надо было пройти ряд специальных процедур. Занимался этим спецотдел Госкино СССР. От нас требовали список участников семинара, маленькие справки о профессии участников: сценарист, режиссер или актер. Потом из списков вычеркивалось несколько фамилий, и нам предписывалось не допускать их до просмотра, в противном случае мы, устроители, понесем некую ответственность.

Конечно, фильмы смотрели все участники семинара и специально приезжавшие наши кинематографические коллеги.

В перехвате телефонных разговоров директора Елисеевского магазина Соколова есть один смешной разговор. Хочу оговориться, что в те времена дружба с директором магазина была весьма выгодной и престижной. Неведомый деятель культуры приглашает Соколова на демонстрацию американского фильма в Дом кино.

– Спасибо, – небрежно отвечает Соколов, – я его видел. Я все смотрю на закрытых просмотрах в Госкино.

* * *

Но вернемся к авантюрной видеожизни тех замечательных лет. По сей день многие незнакомые люди узнают Леню Володарского по голосу. Он был у него весьма специфический, и его нельзя было перепутать ни с одним видеопереводчиком.

Жизнь его делилась на две равные части. Официально он переводил художественную прозу, неофициально – видеофильмы. Однажды он принес мне в «Подвиг» прекрасный перевод романа Джо Эстерхаса «Ф.И.С.Т.» – замечательную историю о становлении профсоюзов в Америке.

Нашему изданию она по своей специфике не подходила, но журнал «Советские профсоюзы» всегда просил меня подкинуть какой-нибудь перевод на их тему. Я отправил Леню в редакцию рупора школы коммунизма.

Роман понравился, его заслали в набор, а потом мне позвонил мой товарищ, через чей отдел шла эта сага об американских профсоюзах, и грустно сказал, что роман, видимо, не пойдет.

– Почему? – удивился я.

– Ты понимаешь, старик, мы отправили его наверх, а там сказали, что в Америке вышел по нему фильм.

– Ну и что?

– Понимаешь, в фильме этом играет Сильвестр Сталлоне.

– А он какое отношение имеет к публикации?

– Он играл Рэмбо.

Фильм этот, видимо, кроме директора Елисеевского гастронома, никто из простых смертных не видел, но те, кто надо, его посмотрели.

Я позвонил ребятам из Международного отдела ЦК КПСС, которые помогали мне проталкивать западных авторов в моем издании, и они решили вопрос с публикацией.

Я рассказал это как пример бдительности сусловских стражников.

Однажды ко мне приехал Леня Володарский и привез кассету.

– Хочу показать всем «Парк Горького».

– Спасибо.

– Только я буду вам переводить.

Когда мы посмотрели эту знаменитую ленту, которую чудовищно громили во всех наших газетах, я спросил Леню:

– А почему вы не записали на кассету свой перевод?

– Да вы что, посадят!

В ту пору в газетах начали появляться статьи, одну из них я запомнил по звучному названию: «Видеодиверсант». Некий человек показывал того самого «Рэмбо» и «Псы войны», за это и загремел валить древесину аж на целых четыре года.

Но видеомагнитофонов в Москве появлялось все больше и больше. Они перестали быть немыслимой роскошью, цены на них резко упали, более того: начался выпуск советской техники. Поэтому особенно внимательно начали искоренять идеологическую заразу.

В Москве пошли громкие процессы над людьми, которые подпольно тиражировали ходовые фильмы.

Изъятые кассеты отправляли на специальную экспертную комиссию. Состав ее был обычным: пара партийных дам, заслуженные педагоги, представители милиции и искусствоведы в штатском. Они должны были как представители общественности определять степень порнографии и меру жестокости.

Я читал одно из таких заключений по весьма невинному фильму. Облеченные высоким партийным доверием дамы посчитали порнографией девушек в купальниках бикини.

Однажды Леня Володарский, который уже стал королем видеоперевода, зашел в Елисеевский купить сыру. Стал в очередь, терпеливо дожидаясь подхода к вожделенному прилавку. Внезапно его кто-то сильно толкнул. Он обернулся и сделал замечание незнакомому парню. Тот толкнул еще раз и дико закричал:

– Хулиган, помогите!

Словно из-под земли появились два суровых милицейских сержанта и поволокли его в машину. Доставлен он был по территориальной принадлежности в 108-е отделение милиции. Началась обычная процедура.

– Все из карманов на стол, – скомандовал дежурный.

Леня законопослушно выполнил команду. Из записной книжки выпала моя визитная карточка.

– Вы его знаете? – спросил дежурный.

– Это мой товарищ.

– Позвоните ему и все расскажите.

Он отвел Леню в комнату с телефоном. И тот поведал мне эту печальную историю. Все дело в том, что я много писал об этом отделении. Несколько раз выступал у них, и у нас сложились теплые отношения, которые длятся по сей день. Даже мой фильм «На углу у Патриарших» и его продолжение «Опер с Патриарших» снимался в этом отделении.

Я позвонил начальнику.

– Понимаешь, – сказал он мне, – это операция не наша.

Чье это дело, мне объяснять было не надо.

– Да пошли они, – сказал мой милицейский друг, – я его сейчас выпущу.

И выпустил. После смерти Суслова идеологический террор несколько ослаб. Ну а через три года вообще началось время полной свободы.

* * *

Несколько дней назад я шел по Армянскому переулку. В доме, где целую жизнь назад мы искали зеркало в окне первого этажа, разместилось некое АО с мудреным названием. У подъезда топтались мордатые охранники.

Я вспомнил ту ночь, фильм «Последнее танго в Париже» и подумал: хорошо, что сегодня не надо ставить никаких маяков на окна, чтобы посмотреть кино или почитать хорошую книгу.

А может, это опять повторится?

«Сучья» зона

Письмецо от внука получил Федот,

Внук его как сука в лагере живет…

Это странное двустишие в 46-м году притащил к нам в класс Леха Бабушкин из Большого Кондратьевского переулка – великовозрастный бездельник, ему к тому времени сравнялось уже пятнадцать лет. Он дважды оставался на второй год.

Два его старших брата, приблатненные паханы, торговали билетами у кинотеатра «Смена». Они курили папиросы-гвоздики, носили кепки-малокозырочки и страшно хотели походить на настоящих блатных. Но вместе с тем ребята они были не вредные и к младшим не приставали.

К концу уроков братья приходили на школьный двор, в ожидании Лехи сидели в угрожающе расслабленных позах и учили малышей, из чего лучше сделать биток для замечательной игры в «расшибалку» или «пристенок».

Черт его знает, почему на многие годы память сохраняет совершенно ненужные фразы, четверостишия, поговорки. Двустишие Лехи Бабушкина надолго прописалось в наших головах, мы употребляли его без всякой нужды и смысла, словно детскую считалку.

Однажды на уроке физкультуры, когда мы с лихим приговором «письмецо от внука…» прыгали через «козла», Леха Бабушкин с некоторой долей высокомерия спросил меня:

– А ты знаешь, что такое в лагере жить как «сука»?

– Плохо жить, наверное.

– Нет, кореш, это значит быть ссученным.

– Как так?

– Потом поймешь, – снисходительно сказал Леха и пошел курить в туалет.

Я остался в полном недоумении. Мы, военные мальчишки, выросшие в районе Тишинки, считали себя крупными знатоками блатной «фени» и, естественно, старались между собой говорить именно на этом языке. Нам казалось, что он прибавляет нам не только независимости, но и делает равными с кучей приблатненных, крутящихся в нашем районе.

Мы «ботали по фене», понимая значение слов, но часто не зная их истинного смысла. Так и осталась для нас непонятной трогательная история про дядю Федота и его несчастного внука.

* * *

В 1959 году журнал «Молодой коммунист», в котором я работал, послал меня в Сталине, на Украину. Тогда шахтерскую столицу Донбасса еще не переименовали в Донецк, город был консервативен, шахтеры считались трудовой гвардией, покойный генералиссимус относился к ним с особым вниманием, поэтому, помня беспорядки в Тбилиси в 1955 году при попытке снять памятник Сталину, начальство не торопилось переименовывать город.

Задание у меня было полностью в духе того времени. Пару лет назад Никита Хрущев случайно прочитал письмо, присланное ему одним зловредным уркой. Он писал о том, что благодаря историческому решению партийного съезда жизнь его блатная пошла наперекосяк и решил он честно строить коммунизм, только вот как, он не знает.

Хрущев принял «вора в законе», долго беседовал с ним и потребовал от Дудорова, тогдашнего министра внутренних дел, начать кампанию по перековке уголовного элемента. Тема была новая, открытая после многих лет умолчания. Владимир Басов поставил прекрасный фильм «Жизнь прошла мимо», воплотив на экране историю рецидивиста по кличке «Акула», бежавшего из лагеря и занявшегося привычным делом. Но вокруг была иная жизнь, наступившая в нашей стране после исторического XX съезда партии, и он принял эту жизнь сердцем и добровольно отправился обратно в лагерь. Блестящий очеркист Леонид Почивалов начал публиковать в «Комсомольской правде» куски своей прекрасной документальной повести «К людям», в которой также описывал трагическую судьбу человека, ставшего за черту.

Как известно, новое – это несколько подзабытое старое, и все радостно, под лучами «оттепели», забыли, что наш главный правовед Иосиф Сталин уже проводил перековку после строительства Беломорско-Балтийского канала. Чем это закончилось, могут достаточно подробно рассказать оперативные сводки Главного управления угрозыска страны.

Но тогда об этом никто не думал, у социализма в ближайшие дни должно было появиться «человеческое лицо».

Итак, Сталине, по-своему элегантная столица Донбасса. Был август, и город стоял укрытый зеленью, по вечерним улицам гуляли нарядные пары. Это была не московская бродвейская тусовка. Выходили пройтись серьезные мужики, с руками, покрытыми антрацитовой копотью, и их жены, крепкие дамы в цветастых платьях.

Мой друг Игорь Скорин дал мне телефон начальника утро Сталине полковника Пурмиля. Я позвонил ему, мы встретились.

– Знаешь, – сказал мне Пурмиль, – ты очень осторожен будь со своим будущим героем, сложный он человек. Непростой. У меня есть некоторые документы, касаемые его дел, я тебе дам их посмотреть. Ну а переговорить с ним никаких проблем не составляет, колония находится прямо в городе. Завтра я начальнику позвоню – и встречайся со своим Глебом Варфоломеевым по кличке «Капитан».

– Неужели лагерь прямо в городе? – удивился я.

– А это «сучья» зона.

Я впервые слышал такое наименование места заключения. Тогда я еще только начинал работать в уголовной теме, милицейскую службу знал, как мне казалось, достаточно неплохо, а вот по зонам ездить не приходилось. Скажем так: это была моя первая ходка в мир за колючей проволокой.

Следующим утром я был в колонии. Встретил меня начальник, высокий худощавый подполковник. Вместе с «кумом», начальником оперчасти колонии, они напоили меня чаем с замечательным вкусным хлебом, который выпекали прямо на зоне, и домашним копченым салом.

– Варфоломеев этот, – несколько неуверенно сказал начальник колонии, – человек необычный, какой-то странный.

Статья у него поганая, 59-3 (бандитизм), срок пятнадцать лет. На следствии и суде вел себя искренне, вину признал полностью, крови на нем не было…

– А может, и была, – вмешался в разговор «кум», – только не доказали. Он же вину свою признал, но никого по делу не взял. Впрочем, чего брать-то было – угрозыск железнодорожной милиции всех повязал на месте преступления, да и агентурные позиции в бандочке этой крепкие были.

– Срок свой он получил в 47-м году. Пятнадцать лет. Суд учел молодость, ранения и военные заслуги.

– А он воевал? – удивился я.

– Хорошо воевал, за полтора года войны старшим лейтенантом стал, три ордена и две медали получил. Вот суд все это во внимание принял и вынес мягкий приговор.

– Пятнадцать лет. Ничего себе, мягкий приговор! А что же вы считаете строгим приговором?

– Их шестеро было. Двое к стенке пошли, двоим четвертак повесили, женщине-наводчице двадцать не пожалели, а Варфоломееву всего пятнадцать. Он в другом учреждении находился. Ну а как с 53-го режим содержания смягчили сильно и на зонах школы появились, то зекам разрешили в заочные институты поступать. Начальство с Москвой связалось, получили копию его аттестата об окончании десятилетки. Послал он документы в институт. В колонию комиссия приемная приезжала, там собрали по всем учреждениям желающих поступать. Экзамены они сдавали, некоторые студентами сделались.

– Студенты прохладной жизни, – с некоторой долей злости сказал «кум».

– Ладно тебе, – перебил начальник. – Раз такое время, мы должны все указания выполнять.

Он встал.

– Пойдемте, я вас с Варфоломеевым познакомлю.

– А он на работе?

– Он библиотекой заведует, – опять мрачно сказал лагерный опер.

Но сначала мы прошли по колонии, и я поразился тому, как похожа она на привычное для меня расположение воинской части: клумбы у штаба, посыпанные песком дорожки, стерильная чистота во дворе жилой зоны, свежевымытые полы и ровно заправленные койки в бараках, дневальные, четко докладывающие начальству.

Мы подошли к зданию КВЧ, и начальник сказал мне:

– Теперь сами идите. Он вас ждет.

Я прошел через вполне приличный клубный зал, вышел в коридор и увидел надпись «Библиотека».

Мне навстречу вышел молодой мужик, как ни странно, не стриженный наголо. Был он одет в хорошо ушитую, подогнанную зековскую робу, на ногах вместо безобразных бутс – вычищенные до зеркального блеска черные туфли. Волосы разделял косой пробор, точно так же, как у всех московских ребят моего времени. Мы сели за стол, на котором лежали два растрепанных тома Бориса Лавренева, клей, бумага и картон.

– Книги привожу в порядок, слишком уж много здесь негодных, – сказал Капитан. – Вы из Москвы?

– Да.

– А где живете?

– На улице Москвина, а раньше жил в доме № 26 на Грузинском Валу.

– Не может быть, – обрадовался Капитан, – а я родился и жил на Большом Тишинском. В какой школе учились?

– В 127-й.

– Я ее окончил в 42-м.

– А я тогда перешел в третий класс.

– Значит, земляки. Так о чем говорить будем?

…Он окончил школу в 42-м, пришел домой с аттестатом, а на столе уже лежала повестка из военкомата. Утром, попрощавшись с больной матерью, он ушел на улицу Красина в военкомат.

– Кончил десятилетку? – спросил военком с двумя шпалами на петлицах. – Значит, пойдешь учиться на командира РККА. Иди домой, есть у тебя три часа, с девушкой простись, с родными.

А через десять дней Глеб Варфоломеев стоял на плацу пехотного училища на окраине хлебного города Ташкента.

Что такое ускоренный курс командира пехотного взвода? Это бесконечные строевые занятия, изучение матчасти винтовки Мосина, винтовки СВТ, пулеметов Горюнова и «максим», автоматов ППШ и ППД. Это изучение БУП (боевого устава пехоты), естественно, тщательная проработка истории ВКП(б) и бесконечные полевые учения на жаре, с полной выкладкой, когда пить хочется, как жить на земле, а вещмешок, противогаз и винтовка кажутся тяжелыми, как жизнь.

Потом ускоренный выпуск, один кубик на зеленые петлицы. Портупея вместо зеленого ремня и кирзовые сапоги взамен обмоток и тяжелых ботинок.

Ему выпала доля воевать под Сталинградом. Он принял взвод из пяти человек, потом – роту из восемнадцати. Сталинградские карьеры были стремительны, в 43-м он уже носил погоны лейтенанта и два ордена на гимнастерке.

Судьба берегла его: ни одной царапины. В 44-м командир штурмовой роты танкового десанта старший лейтенант Варфоломев был тяжело ранен. Тыловой госпиталь в Калинине, три операции и демобилизация.

Со школьной скамьи он попал в училище, стал офицером, научился только командовать людьми и воевать. За два года войны любой офицер привыкает к своему особому положению. Он получает достаточно большое денежное довольствие, его хорошо кормят, старшина приносит ему водку, на складе ординарец получает для него обмундирование. Это плата за то, что офицер ведет своих людей в бой.

И вдруг все кончилось: и доппаек, и казенная водка, и щегольское обмундирование, и уважение. Из госпиталя вышел двадцатилетний парень, получивший крупную сумму денег, но без всяких перспектив.

Он приехал домой и понял, почему мать не отвечала на его письма из Калинина. Похоронили ее соседи на Ваганьковском, а в квартире жила другая семья.

Он ходил в военкомат, милицию, райком, райисполком: просил вернуть квартиру. Он не знал тогда, что мордатые дяди из исполкома продавали такие квартиры. Но все же он, как раненый офицер, получил конуру, похожую на пенал, в старом домике на Васильевской, рядом с Домом пионеров.

Деньги кончались. Всего добра у него было – трофейные часы и пистолет «вальтер», вот его он и решил загнать на Тишинке.

В деревяшке, пивной на Большом Кондратьевском, он познакомился с лихими ребятами и, плюнув на все, пошел с ними на дело. Они на путях Белорусской-Товарной взяли вагон меланжа, яичного порошка.

И через два дня у него появились деньги. Он купил хороший костюм, пальто, стал гулять в коммерческих ресторанах.

Потом были вагоны с американской консервированной колбасой, маргарином…

Короче, жизнь устроилась. Молодого, богатого, бывшего офицера-фронтовика хорошо знали в кабаках и на Тишинском рынке. Естественно, появилась подруга.

В сентябре 45-го они взяли вагон, набитый трофейными отрезами, на эти деньги можно было долго жить безбедно. Он решил завязать. На последнее дело не отпустила подруга. А остальных взяли, со стрельбой. Глеб был спокоен. Много раз их главный, Володя Музыкант, внушал ему, что блатные корешей не сдают. А он по молодости поверил уголовным сказкам.

Взяли его в ресторане «Астория» и окунули в КПЗ. Он не сел в «несознанку», а честно рассказал о делах, в которых принимал участие. То есть взял на себя все свое. Потом суд, срок, лагерь. У него была бандитская статья, а подлинные воры бандитов не любили, считали их фраерами и мокрушниками. Но все же он достойно прошел зоновскую школу. Вкалывал, как любой мужик, ни в какие группы не входил. Жил обособленно и независимо. Потом началась «оттепель». Глеб поступил в институт.

– Когда вы его закончите, останетесь в Донбассе? – спросил я.

– Нет, уеду на Север, по ходатайству администрации мне скостили срок на два года, скоро выйду на волю.

– У вас есть друзья в колонии?

– Что вы, это же «сучья» зона.

– Знаете, я не силен в зековской терминологии.

– Это место, куда свозят всех стукачей и активистов из других лагпунктов. На воровских зонах блатные поддерживают свой, но порядок, а это – зона доносов и нравственного беспредела. Она чем-то похожа на наше государство. Если будете писать обо мне, не говорите, что я раскаялся или ссучился: меня сюда перевели, чтобы я мог учиться в Донецком горном институте. Я сознательно пошел на грабеж и сам решил покончить с этим. Просто после госпиталя я попал в большую сучью зону. Вы столкнетесь с этим, присмотритесь внимательно к жизни, к тем, кто окружает вас, и все поймете.

Я ушел из колонии несколько обескураженный нашим разговором. Не это я хотел услышать. По дороге в Сталине я практически придумал свой очерк, слепив своего героя из вора Акулы в фильме «Жизнь прошла мимо». Капитан оказался другим человеком. Он не считал, что жизнь прошла мимо, и совершенно не хотел к «людям». Оказавшись в суровых обстоятельствах военного тыла, он сам выбрал дорогу и сам ответил за свои поступки. Более того, Варфоломеев раньше многих понял, что все общество живет по лагерным понятиям.

* * *

Мне было трудно воспринимать слова Варфоломеева. Я свято верил, что вот построим еще одну ГЭС, проложим в Сибири еще десятки километров железной дороги и прямиком по ней приедем в обещанный социализм. У молодости есть одна счастливая особенность – свойство забывать неприятности.

Очерк я написал, теперь он должен был пойти по инстанциям: в Главное управление мест заключения и, понятно, в ЦК ВЛКСМ, чьим органом наш журнал являлся.

В редакции нашей был весьма небольшой, но светлый период, когда журнал возглавлял Лен Карпинский. Он вызвал меня и сказал:

– Наш журнал будет менять лицо. Он должен стать трибуной молодых талантливых писателей, драматургов, художников, кинематографистов. Мы будем посылать их на ударные комсомольские стройки, на целину, на Север. Они увидят подлинную жизнь, а мы получим талантливые материалы. Займись этим.

Я занялся и начал собирать молодых ребят с именами. Так в нашей редакции появился известный к тому времени драматург Михаил Шатров. Мы быстро подружились, он думал о том, куда поедет в командировку за очерком, пока же он ждал решения судьбы своей новой пьесы «Глеб Космачев». Ставить ее собирался театр Вахтангова.

Однажды Миша пришел в редакцию очень грустный и рассказал, что пьесу его репетировать не будут. Некие партдамы осудили ее как идейно порочную.

– Дай почитать, – попросил я.

Он положил пьесу на стол и ушел, такой же грустный. Я прочитал ее за два часа. Прочитал и не понял, что же в пьесе идейно порочного. Действие развивается на фоне далекой стройки. Построена на конфликте молодого бригадира, исповедующего новые, пришедшие с «оттепелью», идеи, и начальника стройки, руководителя старого образца. Пьеса мне очень понравилась, и я отнес ее Карпинскому.

– Прочитайте.

– Но мы никогда не печатали пьес.

– Прочитайте.

– Хорошо.

Через два часа он позвонил мне и сказал:

– Снимай всякую комсомольскую муру, засылай пьесу.

Распоряжение это произвело в редакции эффект разорвавшейся бомбы. Но пьеса набиралась. Мы уже думали о верстке, а художник Толя Кохов готовил иллюстрации.

Однажды Карпинский вернулся из высших сфер, встретив меня в коридоре, сказал:

– Пьесу снимаем.

– Но…

– Никаких «но», там есть мнение.

Я отдал набор Шатрову, в память о нашем неудачном эксперименте, с острым чувством вины, словно именно я в тех заоблачных «там» решил судьбу пьесы.

А через некоторое время меня вызвал главный. Был уже конец дня. По тому, как в его кабинет секретарша несла чай с сушками, я понял, что прибыло какое-то начальство. И они действительно явились. Комсомольское руководство выше среднего уровня.

Оно сидело, развалясь в кресле, отхлебывало чай.

– Ну, здравствуй, – покровительственно сказало начальство…

…Москва. Декабрь 1951 года. На улице бесчинствует метель. Снег раскручивается на ветру, бьет в лицо, оседает у стен домов, насыпает и сам разметает сугробы на тротуарах.

Я не иду, а почти бегу по милому сердцу московскому Бродвею. Я словно здоровенный парус, который гонит ветер. Скорее к спасительному телеграфу, там наверняка наша компания обсуждает, где спрятаться от непогоды на вечер.

У памятника Юрию Долгорукому сталкиваюсь с человеком, который кричит:

– Старик, я тебя искал!

Мой старинный знакомец Вадик. Только зачем меня искать? Он из другой компании – номенклатурных сынков, которые прекратили общение со мной, после того как из моего отца сделали врага народа.

– Старик, умоляю, помоги мне.

– Что случилось?

Мы зашли в подъезд, укрылись от метели, и он поведал мне знакомую до слез историю.

Отец его, один из начальников ГУСИМЗа, что по-русски означало Главное управление советским имуществом за границей, короче говоря, надзор за всеми трофеями Германии, вчера был арестован в Лейпциге.

– Чем же я могу тебе помочь?

– Понимаешь, они завтра придут к нам, отнимут квартиру, вещи. Ты же сам был в таком положении. Матери плохо с сердцем. Помоги вынести и спрятать вещи. Я наших ребят просил, но ты же знаешь…

Я все прекрасно знал. Но знал и другое, что если их квартиру пасут, то вполне могу влипнуть в мерзкую историю.

– Ты боишься? – спросил он.

– А чего мне бояться. Пошли.

Мы перешли улицу Горького. Словно ночные воры, хоронясь, вошли в подъезд его номенклатурного дома.

В квартире горел свет, видимо, его маменька была дома.

– Ты подожди меня в коридоре, я вещи уложу.

Я сел в кожаное кресло рядом с огромным венецианским зеркалом, украшенным цветами из разноцветного хрусталя. Ждать пришлось недолго. Видимо, больная мама заранее все приготовила. Мой знакомец вытащил к зеркалу четыре огромных кожаных чемодана и два здоровенных тюка.

– Выноси.

– Я один не справлюсь, а дважды ходить не стоит. Давай потащим вместе.

Мы быстро загрузили в лифт все это добро. Слава богу, что метель разыгралась не на шутку и все номенклатурные жильцы решили отсидеться дома. Мы никого не встретили и благополучно вытащили вещички во двор.

Сложили их у арки, и мой приятель побежал искать такси. На наше счастье, «Победа» с шашечками на борту выезжала с улицы Станиславского. Шофер, здоровенный мужик в зимнем драповом полупальто, увидев чемоданы и тюки, сказал:

– Могу отвезти вас прямо в милицию. Вы что, ребята, квартиру обнесли?

– Нет! – закричал мой знакомец Вадик. – Вот паспорт, я живу в этом доме.

– Значит, от жены линяешь, – засмеялся шофер и открыл багажник.

– Нет, – вдруг просто сказал Вадик, – отца арестовали.

– Понятно. – Шофер захлопнул багажник. – Ты, парень, побольше из дома забери, а то, когда они к вам придут, все заберут и меж собой поделят. Куда едем?

– Куда? – повторил я.

– К тебе, – просительно ответил Вадик.

Мы приехали на Москвина. Шофер помог дотащить чемоданы ко мне в комнату и покачал головой, увидев протянутую полсотню.

– Я с вас денег не возьму. На чужом горе дом не строят.

На следующий день я пришел домой и не увидел чемоданов. Мама рассказала, что приезжала милая дама с приятным вежливым сыном, не таким, как я, и забрала вещи. А через несколько дней я узнал, что отца его никто не арестовывал, а просто пригласили в тамошний филиал МГБ для решения каких-то каверзных вопросов.

Потом мы несколько раз виделись мельком. И встретились в 58-м году в Театре сатиры на премьере пьесы Назыма Хикмета «Дамоклов меч», театрального шлягера тех лет.

Вадим стал весьма вальяжен, смотрел на меня усталым взглядом государственного человека.

– Знаю, знаю, ты за ум взялся, в «Комсомольце» работаешь. Если что, обращайся в ЦК ВЛКСМ.

И вот он сидит в кабинете моего шефа, комсомольский вождь выше среднего ранга. Прихлебывает чай и смотрит на меня строгими руководящими глазами.

– Значит, это ты пьесу Шатрова проталкивал? Незрело, незрело. Не понял ты ее, неправильно прочел. Он неплохой парень, Лен Вячеславович, только не понял еще сути нашей работы. Вы учите его. Ну, я пошел.

Он попрощался с главным, мне кивнул от дверей, сказал радостно:

– А очерк твой не пойдет. Не того ты героя нашел и не так написал о нем.

Через несколько месяцев я опубликовал этот очерк, правда, в другом журнале.

А в 1961 году в театре Ермоловой поставили «Глеба Космачева», спектакль приняли тепло и писали о нем много и хорошо.

* * *

Мне потом приходилось встречать много людей, пострадавших нелепо и безвинно.

Однажды мы сидели в ресторане с Андреем Петровичем Старостиным, замечательным нашим футболистом. Он, немного выпив, ударился в воспоминания, рассказывал, как попал в ведомство Берия.

А потом мне в руки попал интересный документ, расписанный Лаврентию Павловичу лично секретарем Сталина Поскребышевым.

Москва, Кремль

Иосифу Виссарионовичу СТАЛИНУ

От Старостиной Александры Степановны,

прожив. в г. Москве

по Ново-Рязанской ул., д. 7/31,

кв. 43, тел. Е-1-81-47

Дорогой Иосиф Виссарионович, мои четыре сына, бывшие орденоносцы и заслуженные мастера спорта, футболисты и спортсмены, братья Старостины: Николай, Александр, Андрей и Петр были арестованы органами НКВД 21 марта 1942 г., а 18/Х-42 г. приговором Военной коллегии Верховного суда СССР осуждены по ст. 58–10 УК к 10 годам лишения свободы каждый.

Я, старая мать, слезно прошу Вас оказать милость моим сыновьям и разрешить им сражаться на фронте против проклятых фашистов. Знаю я, что они вполне осознали свою вину и горят желанием героически биться за освобождение своей родины. Я уверена, что они или геройскими поступками на фронте с немецкими захватчиками искупят свою вину, или отдадут свою жизнь за отчизну, перед которой так провинились.

В течение 25 лет, т. е. с малого возраста до зрелых дней, они были ведущими спортсменами Советского Союза. Десятки раз защищали честь советского спорта за границей, являясь поочередно капитанами сборной команды футболистов Советского Союза. Все они являются командирами запаса, а сын Александр окончил Высшие артиллерийские курсы “Выстрел”. Физически они вполне подготовлены для зачисления в ряды Красной армии, а их полное раскаяние и всемерное стремление искупить свою вину сделает из них бойцов, способных на героические подвиги на фронте.

Умоляю Вас, дорогой Иосиф Виссарионович, откликнуться на просьбу моих сыновей и их старой матери и дать мне спокойно умереть, зная, что родина доверила моим сыновьям право с оружием в руках бороться против ненавистных захватчиков под Вашим мудрым руководством.

12 марта 1944 г.

Поступило в ОС ЦК ВКП(б)

Старостина

Чем дольше живу, тем чаще вспоминаю слова Глеба Варфоломеева: «“сучья” зона».

Мы жили и живем в удивительной стране. Нигде так погано не относятся к людям, как в России.

Работая над повестью «Сто первый километр», мне удалось познакомиться с любопытными архивными документами наших спецслужб. Прочитав один из них, я вспомнил слова Белинского, что декабристы разбудили Герцена. Далее великий демократ ударил в «Колокол», звук его с туманного Альбиона донесся до России, и пошло и поехало.

А чем кончилось? Вот письмо Ольги Валентиновны Серовой, дочери замечательного художника В.А. Серова, адресованное пахану «сучьей» зоны Лаврентию Берия.

Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович, прошу Вас принять меня, чтобы я могла Вам рассказать о судьбе моего крестника, правнука декабриста Пестеля – Юрия Анатольевича Пестеля.

Вот уже 10 лет, как он находится в ссылке, не имея за собой никакой настоящей вины.

Хлопоты, предпринятые мною, ни к чему не привели.

Единственная моя надежда – это иметь возможность лично рассказать Вам все, что я знаю по этому делу.

Дочь художника В.А. Серова

Ольга Валентиновна Серова

30/V-44 г.

Москва. Б. Молчановка, д.18, кв.10. т. К-4-78-97.

* * *

И все-таки, хоть и прошло много лет с моей поездки в Сталине и за это время я повидал всякого, я не верю словам моего давнего собеседника Глеба Варфоломеева.

Не в зоне мы живем, но, к сожалению, часто нашей судьбой распоряжаются те, кому место в «сучьей» зоне.

Не верь, не бойся, не проси…

Когда начинало темнеть, многотысячная толпа на Тишинском рынке постепенно расползалась.

В те годы уличные фонари не горели, окна домов были плотно закрыты светомаскировкой, что осложняло свободную торговлю, бушующую от Тишинской площади до Грузинского Вала. Каждый вечер в наш двор сходились «инвалиды-фронтовики».

Днем они сидели в самых людных местах, в выношенных гимнастерках, с медалям на потертых ленточках, и собирали деньги с доверчивых граждан.

В нашем дворе на небольшом взгорке стояло несколько сараев. За ними у забора была хорошо замаскированная от посторонних глаз площадка. Вот туда-то и сползались «увечные воины». А дальше все происходило, как в сказке. Словно некто поливал их живой водой. По волшебному мановению прозревали слепые, у одноруких из-под гимнастерки вырастала потерянная на полях сражений рука, появлялись оторванные минами ноги.

Они сидели на земле, злобно матерясь, ожидая, когда отойдут части тела, затекшие за время многочасового сидения в пивной в Кондратьевском переулке или у кинотеатра «Смена».

Нас они не боялись: мы, пацаны, были их союзниками, молчание наше покупалось неведомо откуда взявшимися у них погонами, значками и ядовито-красными петушками на палочке.

Потом они умывались, благо из забора торчал обрезок водопроводной трубы с краном, переодевались в цивильное и усаживались в кружок вокруг фанерного ящика, пили водку-сырец, закусывали подозрительными дарами Тишинского рынка и матерно кляли войну, легавых, приблатненных и свою разнесчастную жизнь.

Потом они расходились по домам, а свою спецодежду, медали и гвардейские знаки оставляли безногому инвалиду дяде Мише. Из всей этой лукавой компании он был настоящим инвалидом, ходил с костылем, но никогда не вешал на свой вытертый френчик чужих наград и не врал, что потерял ногу под Харьковом или Ковелем.

Он честно рассказал нам, что работал по вербовке в Верхоянске, как известно, одном из самых холодных мест в стране, напился сильно, упал и отморозил ногу. Из больницы вышел; пока собрался, пока до Москвы доехал, а немцы уже Минск захватили. Так он и прижился в нашем дворе. Зимой и летом ютился в сараюшке, который ему дали не из жалости, а из корысти.

Сараев было четыре. Военной зимой Москва отапливалась печками-буржуйками, которые стремительно накалялись и также быстро остывали, потому огонь в них надо было поддерживать постоянно, а это требовало больших затрат дров. Их давали по талонам. Владельцы сараев, редкие счастливчики, складывали их туда, а у нас поленица стояла вдоль всего коридора.

Вот дядя Миша и охранял дрова собственников подсобных помещений. Он был мастер на все руки: умело чинил старую обувь, лудил и паял тазы и кастрюли, мастерил «жучки».

Во время войны Мосэнерго в каждой квартире рядом со счетчиком установило круглую коробочку, напоминающую мину. Подача электроэнергии была строго лимитированной. Как только счетчик откручивал положенное количество киловатт, раздавался щелчок, и квартира погружалась во мрак. Через несколько дней эта электромина вновь включала свет в квартире. «Жучок», изобретенный дядей Мишей, заставлял счетчик крутиться значительно медленнее, он легко убирался, когда за дверью раздавалось грозное слово:

– Могэс.

Тогда власть не верила нам на слово, и показания расхода электроэнергии снимали с прибора специальные уполномоченные.

И еще одно делал дядя Миша в своем сарае. Он всей приблатненной вольнице района накалывал на спину, грудь, ноги татуировки. Его постоянными клиентами были все огольцы от Патриарших до Пресненского трампарка.

Нас допускали посмотреть, как работает маэстро, как на обычной, порой не очень чистой спине появится клубок из ножей, женских головок и башен. И каждому он писал на груди, правда, с грамматическими ошибками, но кому это было важно: «Не верь, не бойся, не проси».

Как любой художник, за работу свою он получал положенный гонорар: консервы, хлеб, папиросы.

Мы мечтали об этих синих рисунках так же страстно, как и о золотых лейтенантских погонах. Мы готовы были украсть из дома практически все продукты, чтобы на груди засинела магическая надпись. Но дядя Миша был категоричен:

– Вам, пацаны, ничего колоть не буду.

– Почему, дядя Миша?

– Не пришло ваше время. Да и придет оно не к каждому. А к кому заглянет, тот без меня наколку сбацает. Но слова эти помните. Сейчас вы их не понимаете вовсе. Пожить надо, потереться среди людей, горе узнать. Вот тогда и колите их хоть на груди, хоть на руках.

Еще военным пацаном я пытался пробиться в магический смысл этих слов. Но они как-то не укладывались в моем лучезарном восприятии мира. Позже, в 50-м, я впервые понял смысл этой блатной истины. Понял и вспомнил слова дяди Миши о том, что нас должна потереть жизнь.

* * *

Интеллигенция времен «оттепели» жила особой интеллектуальной жизнью: восхищалась Ивом Монтаном, зачитывалась Ремарком, спорила о фильме «Канал» Анджея Вайды.

Во всей стране от Калининграда до Северо-Курильска появился новый кумир. Интеллигенты называли его фамильярно «Папа».

Эрнест Хемингуэй – совесть целого поколения. В Хатанге, в маленьком доме, где жили инженеры, на стене висел портрет бородатого человека в грубом свитере. А в Москве его изображение можно было увидеть в квартирах так же часто, как когда-то репродукции со знаменитой картины «Утро нашей родины». Портрет Хемингуэя стал неким отличительным знаком принадлежности к советской интеллигенции.

Миша Хайт, ушлый парень с Петровки, открыл в колхозе имени Ленина Балашихинского района цех, который штамповал великого американца на латуни. Чеканка с изображением кумира разлеталась стремительно, и Миша очень скоро стал заметной фигурой среди теневых коммерсантов.

Почти в каждом доме, где хозяева причисляли себя к нравственной элите, кроме портрета бородатого писателя, обязательно на письменном столе, или на застекленной полке книжного шкафа, или на стеллаже стояли три обезьянки. Одна закрыла лапами глаза, вторая – уши, третья – рот. Когда ты подходил к этим культовым фигуркам, хозяева многозначительно поглядывали на тебя. Молча. Ничего не объясняя. Мол, видишь, какие мы смелые.

Они усмехались, глядя на эту языческую троицу, не понимая даже, что зверьки эти стали их символом в эпоху победившего социализма.

Наши далекие предки искренне считали, что мир лежит на трех китах. Идеология наших кухонных трибунов зиждилась на трех трусливых мартышках. Удобную, комфортную позицию олицетворяли они.

* * *

В октябре 1961 года я поехал в командировку по Восточной Сибири освещать небывалые трудовые свершения, которые народ дарил к съезду любимой партии. И если слова «подарки партии» в моем тексте звучат с некоторой долей иронии, то работа людей была поистине героической, если учесть, в каких условиях они жили на этих ударных комсомольских стройках.

Мы, столичные журналисты, приехавшие на неделю за материалом для очерка о «молодых романтиках», не обращали внимания на сырые бараки, несвежее белье, консервы «свинобобы» на завтрак, грязные столовые с невкусной едой.

В часе лёта на АН был Иркутск – роскошный сибирский город с чистыми красивыми улицами, прекрасными ресторанами, уютными кинотеатрами, где шли красивые французские фильмы с Жаном Марэ.

И мы смотрели на неустроенность и тяжелый труд строителей как на некий новый романтический порыв «молодых сердец», как на продолжение строительства знаменитой узкоколейки из культового романа того времени «Как закалялась сталь».

Утром 17 октября 1961 года в Иркутске я спускался в ресторан гостиницы позавтракать.

– …Сегодня вся страна слилась в едином порыве… – хорошо поставленным голосом объявлял радиодиктор.

Открылся, как всегда исторический, XXII съезд КПСС, на котором огласили и приняли третью программу партии.

В том основополагающем документе были определены три главных направления: создание материально-технической базы коммунизма, преобразование социалистических общественных отношений в коммунистические и воспитание нового человека – активного строителя и труженика коммунистического общества.

Программа была своевременной, как никогда. Наш партийный лидер Никита Хрущев заявил с высокой трибуны о том, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, а наступит он в 1980 году. Коротко и просто: не пройдет и девятнадцати лет, и мы попадем в рай земной.

Но до этого еще нужно было дожить. Девятнадцать лет – срок немалый, тем более что из тебя срочно начнут формировать «нового человека, активного строителя и труженика…». Короче говоря: «Гвозди бы делать из этих людей…» Так предугадал много лет назад главное направление новой партийной программы великий поэт.

Самого доклада Никиты Сергеевича я не слышал: не до того было. Я встречался с прокурором области, пытаясь, кроме очерка о романтике ударных строек, собрать материалы о хищении приискового золота.

День складывался неплохо, прокурор оказался мужиком веселым и контактным, свел меня со следователем Лешей, моим ровесником.

Я собирал материал о золотом песке, сильно окропленном человеческой кровушкой, надеясь, что мне удастся проломить его через главного редактора, а потом и через Главлит.

Вечером мы с Лешей неплохо посидели в ресторане «Ангара», и я в отменном настроении вернулся в гостиницу. Когда я брал ключ от номера, на меня как-то странно посмотрела всегда приветливая дежурный администратор, но я на это внимания не обратил.

Проснулся я от яркого света, под потолком сияла гостиничная люстра. И в ее казенном свете я с удивлением обнаружил, что в номере моем гости: капитан в синей милицейской форме, дежурный администратор и три персонажа в штатском.

– Проснулся? – поинтересовался у меня мужик лет сорока в сером костюме и ярко-синем галстуке.

– Как видишь, – ответил я спросонья.

– А мне тыкать не надо, понял? – В голосе мужика послышались угрожающие нотки. – Вставай.

Я поднялся и сразу же двое штатских начали изучать мое анатомическое устройство.

– Татуировок нет, – сказал один.

– Странно, – удивился второй.

Я хотел предложить им снять трусы, но постеснялся хорошенькой администраторши.

– В номере все вещи принадлежат вам? – со скрытой угрозой сказал первый.

– Кроме тех, которые являются собственностью гостиницы.

– Проверим, – почему-то ляпнул наиболее активный из троицы молодой, видимо, начинающий оперативник.

– А вы мне документы будете предъявлять или так говорить будем?

– А тебе что, сотрудника милиции мало? – оборвал меня человек в сером. – Когда понадобится, мы тебе не только документы предъявим.

– Капитан, в шкафу висит пиджак, там мои документы, возьмите.

На стол легли командировочное удостоверение, авиационные билеты, удостоверение родной редакции и синяя книжечка с золотыми буквами: журнал «Советская милиция». Я всегда сотрудничал с этим журналом, потому что принадлежность к милицейскому ведомству помогала в командировке решать массу насущных проблем.

– А где паспорт? – после некоторой паузы спросил серокостюмный.

– Вот он. – Один из оперов положил его на стол.

– Как он попал в гостиницу системы «Интуриста»? – грозно спросили у администратора.

– По броне обкома.

– Так, проверим. – Он захватил мои документы и вышел.

Вернулся минут через двадцать, аккуратно положил все мои «ксивы» на письменный стол, посмотрел на меня с сожалением и сказал своим:

– Уходим.

Они растворились также стремительно, как и появились.

– Ты заходи, если что! – успел я нагло крикнуть вслед человеку в сером костюме.

Возможно, кто-нибудь другой и спустил бы дело на тормозах, но я решил раздуть скандал. Я точно знал, что штатские деятели – не сотрудники угрозыска, а бойцы местного управления КГБ. А вот что они искали в номере и среди моих небогатых командировочных вещей, для меня оставалось загадкой.

Утром я позвонил областному прокурору и попросил меня принять. Когда он прочитал мое заявление, ему стало не по себе.

– Все так и было?

– Ни одного слова неправды.

– Они представились?

– Нет.

– Хорошо, идите, мы разберемся, только очень вас прошу: не надо сообщать в Москву. Мы как-нибудь сами этот вопрос закроем.

Я ушел от прокурора и занялся своими делами, а вечером ко мне в номер постучали.

– Да?

– Здравствуйте. Не прогоните? – в комнату вошел невысокий человек, светящийся доброжелательством. – Не скучаете после столицы?

– Простите…

– Все понял. – Мой гость достал из кармана сафьяновую книжечку. Я прочитал ее и выяснил, что ко мне пришел большой по местным меркам чин – зам. начальника областного управления КГБ.

Я предложил ему присесть и поинтересовался, почему КГБ не дает мне покоя в городе Иркутске.

– Знаете, что нам в номере разговаривать-то в такой вечер?.. Поехали к Байкалу, шашлыков поедим, омуля попробуем, по рюмке выпьем.

Когда мы приехали в Литвянку и разместились на пустой террасе летнего ресторана, мой новый знакомый попросил меня:

– Вы, пожалуйста, заберите у прокурора заявление, давайте миром поладим.

– А, собственно, что случилось той ночью? Почему они ко мне в номер пришли?

– Хотите правду?

– Конечно.

– Номера перепутали. А пока с вами разбирались, человек, которого мы ищем, ушел.

– Прямо как в кино. А кто он?

– Эх, – махнул рукой полковник, – раз уж пьем, закусываем, скажу. Вы, конечно, о том, что в Муроме случилось, слыхали?

– Конечно, – ответил я, хотя толком ничего не знал.

– Так вот, – полковник вынул из кармана фотографию человека, очень похожего на меня, – его мы и разыскивали.

– А что он сделал?

– Один из главных антисоветчиков. Подстрекатель. Ну, во общем, сами понимаете. Сотрудник наш молодой, увидел вас, сличил с фотографией. Так неудобно получилось.

Я, закусив копченым омулем, пообещал, что завтра же порву свое заявление и об истории этой никому рассказывать не стану. На том и порешили.

Я сдержал свое слово, а вот друзья-чекисты…

В коридоре редакции меня встретил наш партийный вождь Боря Лапохин, всегда с неодобрением глядевший на мою беспартийную вольницу, и сказал строго:

– Что у тебя за скандал с чекистами в Иркутске произошел? Мне звонили, интересовались тобой.

– Há тебе телефон заместителя начальника УКГБ, позвони ему.

– Ну, раз так… – Он кивнул мне сановно и двинулся по коридору претворять в жизнь решения партийного съезда.

На следующий день мне домой позвонил полковник из Иркутска и рассказал, что успокоил нашего парторга, который связался с ним и интересовался, что же я учинил в Иркутске.

Бдительность – наше оружие.

История с Муромом весьма заинтересовала меня. Я начал с опроса моих многознающих коллег. Но они только пожимали плечами. Знакомые из КГБ отвечали мне односложно: меньше знаешь – дольше живешь.

Тогда я сам поехал в Муром, благо электрички до Владимира ходили достаточно часто.

Муром – городок небольшой, старый, и дома в нем приземистые: в центре – из добротного кирпича, ближе к окраинам – деревянные, словно вросшие в землю.

Я уезжал из Москвы 10 декабря. В столице было слякотно, таял снег, под ногами хлюпало противное месиво. А через три часа я попал в снежную Россию – в город, заваленный зимним серебром, в сугробы, с заметенными снегом домами.

У чайной были привязаны лошади, запряженные в сани. Мужик в валенках и тулупе нагружал на них какие-то бочки.

Тихий провинциальный городок.

В городской милиции начальник угрозыска как родного встретил корреспондента журнала «Советская милиция», немедленно потащил обедать к себе домой, где и состоялась наша приятная беседа. Причем я не спрашивал ничего о июньских событиях, разговор о них зашел спонтанно, видимо, слишком болезненной была эта тема.

* * *

Двадцать шестого июня 1961 года старший мастер завода имени Орджоникидзе, основного предприятия города, Юрий Костиков, крепко выпив, решил добраться до дома на проезжавшем грузовике. Как известно, пьяный человек всегда храбр, поэтому он прыгнул и уцепился за борт идущей на приличной скорости машины. Его отбросило, он сильно ударился головой и, потеряв сознание, остался лежать на мостовой.

В ту пору мимо проезжал начальник горотдела милиции. Увидев непорядок, он приказал убрать пьяного с дороги. Подъехавшие патрульные сочли Костикова смертельно пьяным, благо от него несло, как из бочки, и по врожденному милицейскому равнодушию посчитали, что кровь на голове – симптом «асфальтовой болезни». Они доставили его в горотдел и бросили в камеру: мол, проспится, тогда и поговорим.

Только утром они поняли, что у задержанного проломлена голова, вызвали «скорую», но было поздно – Костиков скончался. По городу немедленно разлетелся слух, что менты забили насмерть рабочего человека.

Надо сказать, что Муром – город особый. Он находится в так называемой «зоне сотка»: сюда из Москвы высылались проститутки, фарцовщики, тунеядцы. Именно здесь определялось место пребывания тем, кто после отбытия срока не получал столичной прописки. Видимо, поэтому местные и столичные власти держали Муром на низшей категории снабжения продуктами и промышленными товарами.

Коренные жители города работали на заводе и многочисленных мелких фабричонках. Эти люди были не виноваты в том, что когда-то Великий вождь определил их городу и десятку других такую незавидную судьбу.

На подмосковных дачах консультанты ЦК КПСС писали речь главному большевику страны, в которой добросовестно указывали на то, что развитой социализм сделал жизнь советских людей обеспеченной материально и нравственно богатой и что все они, затаив дыхание, ждут команды Никиты Хрущева, чтобы броситься в последний штурм и построить коммунизм «в одной, отдельно взятой стране».

А тем временем в Муроме практически исчезло мясо. Исчезали молочные продукты, начались перебои с детским питанием. Рабочие в городе были недовольны и недовольства своего не скрывали. Партийные инструкторы на собраниях тщетно пытались объяснить рабочим, что трудности с мясом и молоком возникли из-за нескончаемых происков американских империалистов. Но рабочим американцы были до лампочки.

– Где продукты?

– Почему снижают расценки?

Это интересовало их значительно больше появления авианосцев американского шестого флота у берегов Египта. Работяги всю жизнь ждали обещанного рая, как когда-то ждали их отцы и как сегодня ждут их дети и внуки.

Местное Управление КГБ постоянно докладывало в райком КПСС, что рабочие у последней черты и необходимо наладить продснабжение, тем более что город нашпигован уголовным контингентом. Но районным вождям было не до этого: видимо, готовили справку о пришествии коммунизма в город Муром.

Тридцатого июня состоялись похороны Костикова. Городские власти пытались направить траурную процессию в обход горотдела милиции. Но рабочие все-таки прошли там, где наметили. Плыл в голове колонны гроб, а идущие за ним забрасывали камнями окна милиции.

Немедленно возник стихийный митинг. Траурная процессия продолжила свой печальный путь, а огромное количество раздраженных людей остановилось у горотдела. Разбушевавшаяся толпа повалила милицейский «газон», который немедленно стал импровизированной трибуной. Спонтанно возникли ораторы. Говорили о произволе властей, мизерных заработках, нехватке продуктов.

Ни партийная, ни советская власть на митинг не прибыли. А милиция была рядом, под рукой. Вот она и ответила за все.

Толпа ворвалась в здание горотдела, там же размещался и аппарат уполномоченного Владимирского УКГБ. И начался погром.

Ушлые уголовники воспользовались случаем и принялись жечь оперативные дела, избивать милиционеров.

Пять часов продолжалось побоище на фоне непрекращающегося митинга. Были полностью разгромлены горотдел милиции и помещение УКГБ, поломаны и вскрыты сейфы, разрушена КПЗ и освобождены 26 матерых уголовников.

Самое страшное, что исчезло шестьдесят стволов оружия и большое количество боеприпасов. Они потом объявятся в разных концах страны при вооруженных налетах. Спецконтингент, воспользовавшись недовольством рабочих, занялся своим привычным делом.

Ночью в город прибыли подразделения внутренних войск и резерв милиции, которые навели порядок. Сбежавших уголовников, захвативших оружие, чистые бланки паспортов и печати, разыскивали несколько лет. Один оказался похожим на меня.

* * *

Три трусливые мартышки – символ нашей прошлой жизни. Нынче я почему-то не встречаю их в домах моих знакомых: отошла на них мода, как и на других кумиров 60-х.

Я много лет писал о хищении приискового золота, о драгоценных камнях, о крупных бандитских налетах времен социализма. Все эти материалы благополучно исчезали в редакционных столах.

Когда я написал о русско-финско-эстонской банде, наводившей страх в 1972 году на маленькую Эстонию, начальник штаба МВД генерал Крылов сказал:

– Я ваши материалы прочел. Случай не типичный. Кучка подонков…

– Как кучка, Сергей Михайлович? Двадцать стволов!

– Какие там стволы. Зачем пугать людей? Я не завизирую материал. И не расстраивайтесь. У вас хорошо получаются исторические вещи, и мы решили кое-что вам дать из архивов.

Нет ничего печальнее, чем знакомиться с документами из истории своей страны.

В 1958 году в нашей газете я писал репортаж об открытии памятника Феликсу Дзержинскому. В 1991 году я стоял у «Детского мира» и видел, как разъяренная толпа сносила его. Смотрел и почему-то вспоминал свою поездку в Муром.

Нынче по телевидению я слушаю дискуссии о восстановлении памятника на прежнем месте.

Мне думается, что не надо воевать с памятниками. Видимо, нужно было опубликовать один документ, который хранится в секретных архивах.

Копия

Народному комиссару внутренних дел

Товарищу Л.П. Берия

Внучки Феликса Эдмундовича —

Дзержинской Ядвиги Иосифовны,

проживающей по Потаповскому пер., 9/11, кв.21

Заявление

Дорогой товарищ Берия, я очень прошу Вас принять меня по делу моей мамы Дзержинской Ядвиги Генриховны, которая Особым Совещанием НКВД СССР осуждена на 8 лет.

В течение 4 лет она находится в Карагандинских лагерях НКВД (ст. Жарок Карагандинской области, п/я 246/6-188900).

В настоящее время мама очень больна, у нее туберкулез легких, цинга и бруцеллез. Она находится в очень тяжелом положении.

Очень прошу Вас не отказать мне в приеме и пересмотреть дело моей мамы.

Дзержинская Ядвига Иосифовна

18/1 – 44 года

* * *

Мы живем в стране, в которой не было и нет национальной идеи. Поэтому и появляются у нас недолговечные кумиры и скоротечные идеологические догмы. Мы не знаем всей правды ни о прошлом, ни о настоящем.

Я твердо усвоил только одно: сбылись пророческие слова дяди Миши, жившего в сарае в нашем дворе.

Мы стали жить в стране, где нет законов, а есть только понятия. Поэтому я жалею, что не наколол себе татуировку постулата основного уголовного закона:

«Не верь! Не бойся! Не проси!»

Расстрельная статья

Вместе с рассветом в город врывались автобусы. Они, урча разболтанными моторами, атаковали субботним утром столицу.

Казалось, будто где-то в лесах под Можайском с далекого 41-го отстаивались танки фельдмаршала фон Бока, а потом внезапно пошли на Москву.

Город просыпался от рева моторов. Люди не смотрели в окна, они точно знали, что в выходные дни сотни старых ЛИАЗов и «икарусов» везут в Москву колбасный десант.

Милиция для чистой формальности иногда останавливала эти боевые машины, проверяла путевые листы, в которых была одна стандартная формулировка: «Экскурсия по ленинским местам Москвы». Узнать, как жил и работал Ильич в любимой столице, ехали механизаторы из Калинина, станочники из Владимира, ивановские ткачихи, ремонтники из Рязани… Даже калужские, а то и пензенские любители партийной истории заскакивали в столицу.

Но транспортные средства десантников концентрировались совсем в других местах, весьма далеких от тропинок, по которым ходил вождь мирового пролетариата. Каждую субботу набережную Москвы-реки напротив Театра эстрады забивали десятки автобусов с периферийными номерами. Чуть позже подтягивались еще единиц двадцать транспортных средств, и они выстраивались цепочкой вдоль нашего дома, вблизи дверей «Гастронома».

Почему-то в народе в те годы ходила странная легенда о том, что «Гастроном» в «Доме на набережной» снабжается по-особому. Видимо, давнишнее название нашего жилого массива – «Дом правительства» – создавало у людей некую иллюзию.

Но «Гастроном» наш ничем особенным не отличался от сотен предприятий торговли, раскиданных по Москве, и набор продуктов в нем был стандартный. Колбаса вареная, двух сортов: «отдельная» и «московская», сыр трех сортов и широкий набор всевозможных рыбных консервов.

Что касается колбасы, то в ней с трудом обнаруживалась мясная составляющая. Делали ее из специальной смеси, за разработку которой коллектив авторов в свое время получил весьма престижную в те годы премию Совета министров СССР.

Во время войны иногда по мясным талонам продуктовых карточек можно было получить колбасу. Она была жестковатой, но сочной. Мясо в ней было грубое, но все-таки это было мясо.

Но «десантников» не останавливали ни технологические, ни вкусовые качества колбасы – они брали ее батонами. Из дверей магазинов выходили люди, на вытянутых руках которых, словно дрова, лежали покрытые липким целлофаном упаковки колбасы. У них в Рязани, Калуге, Владимире, Пензе и т. д. и т. д. не было в продаже даже такой гадости.

За утро полностью очищалась магазинная подсобка. Скупалось необыкновенное количество рыбных консервов, масла, сыра, заветренного, залежалого мяса.

Если мне случалось утром попасть в магазин за молоком или хлебом, то в кассу приходилось отстаивать огромную очередь. Стоя в ней, я прислушивался к разговорам, которые вели между собой туляки и владимирцы, и говорили они о том, что в стране, где с каждым днем растет благосостояние трудящихся, этим трудящимся просто нечего есть.

Я слышал рассказы о непропеченном хлебе, о консервах, давно утративших срок годности, о зараженном мясе. И при всем своем московском снобизме не осуждал этих людей, которые целую неделю вкалывали на производстве, а вместо отдыха отправлялись на охоту «по ленинским местам».

Власти закрывали на это глаза. Они не видели пищевого десанта. Для них надпись в путевом листе водителя автобуса была проста и убедительна. И каждое утро по радио и в 21 час из телевизионной передачи «Время» мы узнавали о новых победах на трудовом фронте и все должны были принимать на веру, как и решения очередного съезда КПСС.

Геронтократия, власть неумных стариков, вознесенных в члены Политбюро ЦК КПСС, жила в своем иллюзорном мире – мире специальных продуктовых пайков и закрытых промтоварных распределителей. Прорваться во власть для любого партийного чиновника значило подойти к кормушке. Так именовался спецраспределитель во дворе нашего дома и на улице Грановского.

Отоваривались там по специальным книжкам. Кормушка была полной, половинной и четвертушной. Давались эти книжечки в зависимости от чина.

Мой товарищ Женя Котов стал директором Киностудии имени М. Горького и посему попал в коллегию Госкино. Ему была положена низшая категория продуктового обслуживания. Однажды, уезжая в отпуск всей семьей, он оставил свою книжку мне, и я в течение месяца получал в кормушке карбонад и потрясающую любительскую колбасу, хороший кофе и дефицитные конфеты, икру и печень трески. Сразу замечу: продукты для кормушки производились совсем на других комбинатах.

Однажды у своего приятеля, директора магазина, я увидел странный документ, в котором было написано, что ему с базы отгружена колбаса для населения и дефицитная колбаса для заказов. До чего же интересно мы живем: власть считает нас народом только в случае войны; в мирное время для Политбюро мы были населением, а для нынешних вождей стали физическими лицами.

Году в 89-м мы с женой были на каком-то торжестве у прелестного человека – искусствоведа Светланы Покрышкиной, близкой подруги моей жены. На торжестве был и ее отец – знаменитый воздушный боец Александр Иванович Покрышкин.

За столом сидел номенклатурный народ, занимавший высокое положение в московской служивой иерархии. И вот одна партдама, вся в камнях, с прической типа «хала», стала жаловаться на неблагодарное население, не желающее ценить усилий московской партийной организации. Слово «население» она произнесла несколько раз.

И вдруг на стол с грохотом опустился маршальский кулак:

– Не сметь при мне говорить это слово! Я что, за население дрался в небе? Я народ защищал!

Повисла неловкая пауза, и номенклатурщики стали успокаивать великого летчика.

Я запомнил эту сцену. Запомнил лицо Александра Ивановича, его глаза, ставшие холодными и ненавидящими. Запомнил, как испуганно залебезила горкомовская дама, решавшая судьбы населения. Итак, мы тогда были населением, чем-то аморфным и безликим.

Кроме административно-командных приводных ремней, был еще один, заставлявший крутиться шестеренки ржавой машины, – дефицит. Дефицит был не просто основой социалистической экономики – он был явлением социальным. Дефицит управлял страной, возносил или бросал в пропасть человеческие судьбы.

У нас ходит старая байка о том, будто Марина Влади, выйдя замуж за Володю Высоцкого, сказала:

– Какая у вас удивительная страна. В магазинах ничего нет, а придешь в дом – стол ломится от всевозможных закусок.

Не знаю, почему эти слова приписывают именно знаменитой француженке. Тем не менее правда в этих словах была. Праздничные столы у определенной категории жителей нашей столицы действительно по тем временам поражали изобилием. Вот в этом-то и заключалась власть дефицита. Через магазинные подсобки люди накрепко повязывались круговой порукой. Невидимые нити соединяли всех несчастных охотников за дефицитом, и это были не просто нити, а некие провода, по которым передавалась команда: ты – мне, я – тебе.

Я много лет курю трубку. Завел ее в свое время не из пижонства, а по острой необходимости. В училище нам давали махорку, а делать самокрутки из газеты я не любил, поэтому и купил трубку, ну а потом втянулся. Курил я обычно наш табак «Золото руно» или «Трубку мира». Но с каждым годом табак, как и колбаса, становился все хуже и хуже. Изредка друзья привозили из-за границы голландский табак «Амфора».

Однажды ко мне в редакцию пришел мой друг и спросил:

– Хочешь регулярно иметь «Амфору»?

– А то! – радостно закричал я.

– Тогда надо сделать одним людям несколько подписок на твой «Подвиг».

Я тогда сам «сидел на дефиците». «Подвиг», которым я тогда заведовал, литературное приложение к журналу «Сельская молодежь», пользовался огромным спросом и, несмотря на огромный тираж, тоже являлся «дефицитом».

Так сложилась «преступная цепочка»: я – подписки на «Подвиг», мне – табак «Амфора».

А с кем же я вступил в сговор? Оказывается, с милой дамой, заведовавшей табачным отделом в Елисеевском магазине.

Об этом магазине и его директоре Юрии Соколове разговор пойдет отдельный.

Практически никто из посетителей магазина на улице Горького, поражавшего своим изобилием в те скудные времена, даже представить не мог, что гастрономический храм, построенный в прошлом веке купцом Елисеевым, станет полем политической битвы.

Брежнев уходил. Люди, внимательно следившие за его появлениями на телеэкране, могли без всяких кремлевских врачей сказать, что генсек приближается к роковой черте. В отличие от такой же развалины Ельцина, Брежнев не навязал народу своего преемника. Да и не он решал, кто войдет в главный кабинет на Старой площади – решало Политбюро, компания стариков, больше всего опасавшихся за свое положение.

Большинство было за Андропова. Он являлся наиболее информированным советским руководителем. Как известно, «знания умножают скорбь», поэтому никаких радужных перспектив дальнейшей нашей жизни Юрий Андропов не видел. Он понимал, что перемены необходимы, но понимал и то, что именно партия с ее карающим и идеологическим аппаратом должна стать во главе новых реформ и заставить население пойти этой дорогой. Реформы были необходимы, чтобы избежать повторения муромских и новочеркасских событий. Но приступить к реформированию системы Андропов мог, только придя к власти.

Юрий Владимирович, конечно, был весьма неглупым человеком, но, мне кажется, он весьма заблуждался относительно готовности «населения» к революционным преобразованиям. В 1956 году, будучи послом в народной Венгрии, Андропов видел настоящее народное восстание, и страх перед ним преследовал его всю жизнь. Мне говорил об этом человек, достаточно близкий к нему.

В КГБ было создано специальное управление, занимавшееся исключительно сбором материалов о коррумпированных руководителях страны всех уровней. Но контрразведчики боролись не просто с врагами, а с системой, которую сами создавали и укрепляли.

Когда Андропов пришел к Брежневу, чтобы доложить ему о знаменитом деле «Океан» и попросить санкцию на арест министра рыбного хозяйства Ишкова, генсек сказал, что никогда не даст согласия на арест члена ЦК. Ишкова заставили вернуть в казну 260 тысяч рублей доказанных взяток, потом на пленуме вывели из членов ЦК и отправили на почетную пенсию. За все ответил его заместитель Рытов по кличке «Боцман», он-то и получил пулю, предназначавшуюся Ишкову.

Но вернемся на поле сражений 82-го года. Григорий Романов заверил Андропова, что не жаждет верховной власти, и обещал свою поддержку на Политбюро.

Оставался Виктор Гришин. Он был весьма небезгрешен. Но идти к Брежневу с оперативными материалами на члена Политбюро после истории с Ишковым Андропов не решался. Нужна была твердая доказательная база. И тогда на помощь пришел бог нашей жизни – дефицит.

Московская торговля была организацией весьма специфической. Она делилась на две части: официальную с прилавка – для всех и из подсобок – для избранных. В подвалах крупнейших магазинов отоваривались те, кто не дослужился до так называемой кормушки. В Елисеевском был свой особый контингент. Попасть в него считалось большим счастьем.

Беззаконие сверху порождало беззаконие снизу. Торгаши бессовестно обманывали своих сановных посетителей. Обвешивали их круче, чем на рынке.

В то утро Юрий Соколов, поставив свой «мерседес» практически поперек стоянки у магазина, вошел в свой кабинет. Он знал, что с машиной его ничего не случится. Рядом немедленно появлялся инспектор ГАИ и бдительно следил за машиной знатного торгаша. Кстати, я сам видел, как автоинспектор перекрывал движение, чтобы дать возможность отъезжающему Соколову сделать запрещенный левый поворот. Кого же мог опасаться человек, руководивший самым лучшим магазином?!

На его служебном столе лежала большая стопка визитных карточек. Так уж получалось, что однажды Юрий Константинович продемонстрировал их мне. Там было столько знаменитых фамилий и крупных должностей…

30 октября 1982 года утром в кабинет всесильного директора Елисеевского гастронома вошел высокий худощавый молодой человек в недорогом чешском костюме. Соколов говорил по телефону. Видимо, ему звонили из театра, и он, смеясь, рассказывал, что жена этот спектакль уже видела, а он не такой уж театрал.

– Подождите, – закрыв ладонью трубку, сказал он посетителю и продолжал разговор. Потом положил трубку и недовольно спросил: – Ну что у вас?

Молодой человек подошел и положил на стол бумажку. Соколов взял со стола ручку, чтобы, как всегда, разрешить или отказать выдачу колбасы, но ручка так и застыла в его руке.

На бумаге были страшные слова: «Постановление на арест».

Молодой человек достал из кармана красную книжечку, на которой было написано: «КГБ СССР». И сразу же кабинет заполнился деловитыми людьми. Они начали обыск.

Это был странный арест. Соколова могли вывести из кабинета, а там узеньким коридорчиком сразу во двор. Но его провели через весь магазин к основному выходу, чтобы все видели плоды необыкновенной победы московских чекистов.

По словам начальник УКГБ по Москве и Московской области генерал-полковника Алидина, сразу после ареста Соколова ему позвонил один из секретарей горкома партии и сказал, что Соколова арестовали напрасно.

– Посмотрим, – ответил ему Алидин, – время покажет.

В различных статьях о Юрии Соколове писали, что до этого он был дважды судим. Я что-то не верю в это. Был бы он ушлым уркой, то знал бы главный постулат подследственных: «Чистосердечное признание облегчает душу, но удлиняет срок».

Руководитель следственной бригады УКГБ полковник Сорокин, лихой и многоопытный следователь, раскрыл много запутанных и сложных дел. Он знал, что время поджимает, генсек практически дышит на ладан. И хотя Соколова изобличали огромные суммы денег, изъятые при обыске, и ценности, спрятанные на даче, следствие предложило Соколову пойти на сделку. Он давал показания на окружение секретаря МГК Гришина, а ему обещали дать всего пять лет лагерей.

Показания Соколова весьма пригодились Андропову. Перед самой смертью генсека они стали достоянием Политбюро. Последний противник на пути к политическому олимпу был скомпрометирован.

Брежнев умер через полторы недели после ареста Соколова.

Думаю, что Юрий Андропов пришел бы к власти и без показаний директора магазина: за его спиной стояло самое мощное и монолитное ведомство страны. Но так уж случилось, что в политическую борьбу вдруг вовлекли людей, всегда считавшихся клиентурой ОБХСС.

А потом начался процесс, напоминающий суды далеких сталинских лет. Обычных взяточников судил Верховный суд РСФСР. Там судили не Соколова – в помещении Бауманского народного суда судили самого могущественного члена Политбюро Виктора Васильевича Гришина.

Юрий Андропов не просто расправлялся с Сокололвым – он лишал Гришина возможности войти на вершину власти.

Никто не ожидал, что Юрия Соколова приговорят к высшей мере, подведут под расстрельную статью.

Я не оправдываю Соколова. Он давал и брал взятки. Занимался торговыми махинациями, но честно служил тем, кто посадил его на это сладкое место. Директор магазина был маленьким винтиком в огромной коррупционной машине, действовавшей в эпоху Сталина, Хрущева, Брежнева и спокойно докатившейся до сегодняшнего дня.

Вполне возможно, если бы не те трагические десять дней, Соколов спокойно дожил бы до двухтысячного года и стал крупнейшим бизнесменом, как и все ему подобные. Возможно. Но эти десять дней были. И человек, которому по закону должны были дать не больше пятнадцати лет, пошел под расстрельную статью.

Говоря с людьми, участниками тех событий, читая документы, я снова и снова убеждаюсь в том, что в нашей стране ничто не меняется, как бы не именовал себя существующий политический строй.

Ну а как же продуктовый десант? Повлияли ли смерть Соколова, арест начальника Управления московской торговли Николая Трегубова и десятка директоров баз и магазинов на изобилие продуктов? Нет. И всю недолгую эпоху Андропова, а потом Черненко и Горбачева ревели по субботам моторы владимирских и тульских автобусов и десантники озверело штурмовали магазинные прилавки.

А могущественный Гришин тихо умер в помещении собеса – в очереди, в ожидании пересмотра скромной пенсии. Интересно, куда делись его миллионы, о которых так много говорили?

Расстрельная статья, примененная к Соколову, ничего не изменила в нашейжизни. Она даже никого не напугала. Атолько доказала, что в нашей стране криминал и политика всегда были и будут связаны самыми прочными узами.

Будьте вы прокляты!

«С Новым годом, товарищи! С Новым годом!» – на русском и казахском радостно сообщило местное радио. Мы подняли рюмки и выпили за 1963 год. Я закусил куском жесткой колбасы и пошел одеваться, оставляя веселое застолье своих шумных коллег без особого сожаления.

В эту новогоднюю ночь я, как дежурный редактор, должен был в ноль тридцать подписывать номер. Так уж исторически сложилось, что редакция была на одном конце города, а типография – на другом.

Я вышел на улицу и закурил. Настроение было поганое. Именно в этом году мне исполнялось тридцать лет, и, как ни странно, новый отрезок жизни я начинал практически с нуля, так как приехал в этот город не по велению сердца, а из-за собственной неустроенности. Уехал побежденный чистым нокаутом. Тогда я еще не понял, что во всех неприятностях надо винить только себя. Понимание пришло значительно позже.

Ночь была морозной. Над городом висели большие и яркие звезды. Силуэты башенных кранов напоминали огромных аистов. Недостроенные дома на улице Мира в темноте выглядели страшновато. И все это показалось мне грубо выполненным театральным задником из плохого спектакля.

Я стоял, курил и с тоской думал о том, что целых полчаса придется переться по этой засыпанной снегом улице Мира, где есть проезжая часть, а вместо тротуаров вдоль домов засыпанные снегом груды строительного мусора. Постарался проскочить мимо универмага, от него уходила параллельная улица имени какого-то казахского героя, и вела она в чеченский поселок, где жили высланные в свое время кавказские разбойники, терроризировавшие город.

Я жил на улице Мира в общаге московских строителей. Делил комнату с прорабами и монтажниками. Засыпал под грохот домино и просыпался от резкого запаха мясных консервов, которые ребята готовили себе на завтрак.

Чеченцы, не пожелавшие вернуться на историческую родину, достаточно сытно устроились, наезжая на казахов.

Но когда началось величайшее строительство – возведение столицы Целинного края, то, вполне естественно, в город из России широким потоком пошли стройматериалы. Это очень вдохновило будущих моджахедов, и они попробовали напасть на наше общежитие. Особенно их интересовали отделочные материалы. Но дети гор получили жестокий отпор. Боевые действия между чеченами и москвичами продолжались.

Иногда вялотекущий конфликт, как писали в военных сводках, «стычки патрулей» переходили в масштабную драку с применением охотничьих ружей, бульдозеров – в качестве тяжелой техники.

Милиция не вмешивалась, с истинно восточным лукавством ожидая, кто же победит.

Мне не раз приходилось вступать в конфликт с кавказцами, особенно в ресторане «Ишим». Их извиняло только незнание, потому что единственное, чему я научился к тридцати годам, это хорошо драться.

Но тем не менее тащиться ночью мимо вражеской территории мне не очень хотелось, а что поделаешь – надо.

И тут, как в новогодней сказке, произошло истинное чудо. Я услышал шум мотора и увидел такси с зеленым глазком под стеклом. Я поднял руку. Машина остановилась.

– С Новым годом! – засмеялся шофер. – Ты чего ночью по городу рыскаешь?

– С Новым годом, Борис.

Я знал этого человека. Он был самым странным шофером в этом городе: в щегольских галифе, до зеркального блеска начищенных хромовых сапогах с высокими голенищами. Форменная темно-синяя фуражка со знаком таксопарка лихо замята, а козырек щеголевато отрезан, и носил ее Борис с неким гвардейским шиком, чуть набекрень.

Своим полувоенным видом он разительно отличался от промасленно-неопрятных казахов и расхристанных русских ребят, приехавших по комсомольскому набору в целинные совхозы и сбежавших в столицу Целинного края за легкой копейкой.

О Борисе мне говорили, что он отмотал приличный срок сразу после войны, а потом был сослан в Акмолинскую область.

Мне много приходилось видеть бывших зеков, и я их отличал сразу. У этого человека с аккуратно подстриженными английскими усиками ни в речи, ни в поведении не проглядывало ни малейшего намека на его тюремное прошлое. Он был холоден, ироничен и вежлив.

Несколько раз Борис возил меня в местный аэропорт типа барак. Там в кафе, а точнее, в замызганном буфете иногда продавалось сухое вино – чудовищный дефицит в этом крае романтики и комсомольских подвигов.

Я покупал ящик «Цинандали», казавшегося мне необыкновенно вкусным после питьевого спирта, местной водки «Арак» и неведомо где сделанного крепленого вина. Помню, в одну из моих первых командировок в благословенный районный центр Арботсар я зашел в магазин рядом с гостиницей и спросил у милой румяной девушки-продавщицы:

– Сухое вино есть?

– Нет, – ответила она, – только в бутылках.

Потом мне объяснили, что на этой территории сухое вино именуется кислым, спросом не пользуется из-за своей малой крепости и его сюда не завозят.

Так вот, когда мы ездили за вином, Борис поразил меня своей необычайной осведомленностью в современной политике. Кстати, он первый рассказал мне весьма подробно о резне в Новочеркасске, о которой я, к своему стыду, ничего не слышал. Он же поведал мне весьма интересные подробности о Карибском кризисе. Я поразился его осведомленности, а потом, у него дома увидев мощный приемник «Шарп», понял, откуда черпает он всю эту информацию.

Но вернемся в новогоднюю ночь, на улицу Мира, под небо, усыпанное бутафорскими звездами.

Итак, мы ехали в типографию по заснеженной улице, обмениваясь ничего не значащими фразами, и Борис спросил:

– Ты долго будешь в типографии?

– Минут двадцать.

– Я тебя подожду и пойдем в «Ишим».

– Сговорились.

Меня это вполне устраивало, ведь в лучшем ресторане города – всего их было целых три, считая с вокзальным, – гуляли мои дружки по общежитию. И хотя двери были закрыты на все замки, нас узнали и впустили. Музыка играла, табачный дым висел под потолком. За огромным столом сидели наши крепкие надежные ребята, и мы всю ночь пили за Москву, за дружбу и счастье, за девушек, оставшихся в родном городе.

Именно этот вечер сблизил меня с Борисом. А через некоторое время я узнал, что жена у него прелестная немецкая дама из Республики немцев Поволжья, которых в 41-м году выслали в Казахстан, и что во время войны он был власовцем. Правда, в РОА (Русской освободительной армии) он прослужил совсем немного, так как до этого был в бригаде РОНА (Русской освободительной народной армии) под командованием бригадефюрера Бориса Каменского.

* * *

Итак, 1941 год.

Ах война, что ты сделала, подлая,

Стали тихими наши дворы…

Нет, ему не надо было уходить с родного двора в июне того проклятого года. Он уже второй год служил на действительной.

Вернемся в 1940 год.

Каждое утро город Борисов просыпался от лихой песни:

Город спит привычкой барской,

А горнист поет стране подъем,

Клич несется пролетарский

Над казармой боевой.

Школа младших командиров

Комсостав стране своей кует,

Смена в бой идти готова

За советский наш народ.

С посвистом, зычно пели курсанты полковой школы, топая на стрельбище.

Треск выстрелов. Пороховой запашок. Осмотр мишеней.

У Бориса все шло хорошо. Стрелял он отлично. Строевиком был лучшим. Матчасть трехлинейной винтовки и СВТ знал назубок. С закрытыми глазами быстрее всех собирал и разбирал «дегтяря» и «максима». Даже новую технику, грозное ПТР, усвоил быстрее всех. Был отличником политической и физподготовки. Казалось, военная карьера должна сложиться неплохо.

По окончании школы ему, как отличнику, нацепили на петлицы не один треугольник, а два, что давало шанс стать не отделенным, а сразу помкомвзвода.

Но не повезло. Сгубило образование. Он окончил десятилетку – в те годы в армии большая редкость, так как после разгрома Ежовым командных кадров у полковников было образование три класса пополам с братом. И вместо строя попал он старшим писарем в штаб дивизии.

Совсем немного погулял он по Борисову со своими сержантскими треугольниками на петлицах. Война началась. И все смешалось. Штаб дивизии не знал, где находятся подчиненные ему части. Немцы беспрерывно бомбили. Армия отступала.

Во время одной из бомбежек его и молоденького лейтенанта, раненных, оставили в поселке Локоть. Лейтенант умер, а он выжил. Добрые люди пожалели и спрятали его.

На Орловщину пришли немцы. Поползли по улицам Локоти тяжелые танки, грузовики «бьюсенги» с мордатыми пехотинцами, помчались юркие штабные вездеходы с элегантными офицерами в расшитых серебром кителях. Великая армия пришла на Русь – победившая всю Европу, сокрушившая за несколько месяцев хваленую Красную армию.

За три месяца войны Борис испытал все, что выпало на долю солдата первого года войны: бои и окружения, прорывы, блуждание по лесам. Его дивизии уже давно не было, он служил в разных, сформированных из окруженцев, частях. Был рядовым бойцом и взводным командиром. Сражался честно, от пуль не бегал.

До войны в Ленинграде после школы он собирался, по семейной традиции, поступить в Кораблестроительный институт, но Финская война обожгла воображение, и он по комсомольскому набору ушел добровольцем в РККА. В полковой школе он полюбил строгий военный порядок и решил связать свою жизнь с армией навсегда. Год школы, год в строю. Три, а повезет – четыре треугольника в петлицы и рапорт о зачислении в военное училище. Даже горечь и неразбериха первых дней войны не повлияли на его любовь к военной службе. И вдруг он увидел другую армию: мощную, победоносную, прекрасно вооруженную и одетую, и именно она стала для него недостижимой мечтой. А на Орловщине некто Воскобойников начал формировать подразделение по борьбе с партизанами.

Борис явился к нему, показал документы умершего младшего лейтенанта и под его именем стал командовать ротой в антипартизанской бригаде. Сбылась его мечта: он стал винтиком огромной непобедимой армии. Он получил серебряные погоны, щегольские сапоги и начал воевать против тех, с кем, возможно, учился в полковой школе в городе Борисове.

Когда Борис рассказывал мне об этом, то в голосе его я не уловил ни одной нотки сожаления. Он не считал себя предателем. Он был частью великой армии. Он воевал, а за это получал хороший паек, красивую форму и боевые награды. Ему был пожалован, кроме положенной для неарийцев награды «Знак восточных народов», Железный крест второй степени.

Антипартизанская бригада достаточно успешно сражалась. В одном из боев ее основатель Воскобойников был убит, и дело возглавил Каменский, бывший инженер, перед самой войной освобожденный из лагеря НКВД. Если Воскобойников был просто отщепенцем и карьеристом, не сумевшим при большевиках пробраться на самый верх и поверивший, что при немцах ему удастся занять искомое положение, то Каменский был врагом. Вернее, стал им, пройдя школу спецлагерей. Он ненавидел, и именно это чувство двигало всеми его помыслами. Кроме того, он оказался прекрасным организатором и, как ни странно, способным военным.

Он провел несколько удачных боевых операций, освободив практически весь район от партизан. За спиной Каменского и его солдат оставались виселицы и массовые расстрелы мирных жителей. Но наступил перелом в войне. Немецкую армию не спасли ни могучие танки, ни расшитая серебром офицерская форма, ни пайковый голландский хлеб и сигареты «Каро».

Борис вместе с бригадой Каменского отступил в Белоруссию. Там они опять сражались с партизанами. За успешные боевые действия Каменскому был присвоен чин бригадефюрера СС, то есть генерал-майора.

А потом была Варшава. Там солдаты Каменского не столько воевали, сколько мародерствовали. Часть их ушла к восставшим, и немцы, скорые на расправу, расстреляли больше не нужного им новоиспеченного бригадефюрера. Остатки антипартизанского подразделения были отправлены на пополнение РОА.

Борис попал в Первую офицерскую школу РОА в городе Мюнзенгене. Через три месяца он получил чин подпоручика и был отправлен на Западный фронт.

Потом союзники, которым сдались власовские части, передали пленных нашему командованию.

Все годы войны, втайне от всех, прятал Борис свою солдатскую книжку, где было написано, что он сержант Красной армии. Англичанам он сдался под своей фамилией. Умерший в поселке Локоть в 1941 году младший лейтенант воскрес, стал власовским подпоручиком и опять умер в 1945 году. Видимо, это и спасло Бориса от высшей меры. Он получил пятнадцать лет, отсидел тринадцать и был сослан на поселение в Акмолинск.

Мне довольно часто за годы работы в журналистике приходилось встречаться с бывшими власовцами. Они не очень любили рассказывать о своем прошлом, а если и удавалось их разговорить, то говорили о нем с горечью. Я, слушая их, пытался примерить на себя чужую судьбу. Думал о том, выдержал бы я голод и издевательства в лагере для военнопленных, точно зная слова Великого вождя, что у него нет военнопленных, а есть предатели Родины.

Ответ человек получает только тогда, когда попадает в такие обстоятельства: боль, страх, унижения, голод – и делает выбор: как настоящий русский солдат генерал Карбышев или как бывший член партбюро академии генерал Власов.

В Борисе меня поражало то, что он не чувствовал себя человеком, совершившим преступление. Он по-прежнему считал себя винтиком огромной военной машины вермахта: не преступником, а военнопленным.

Я уехал из Казахстана в Москву, так и не разобравшись до конца в этом человеке. Больше я его никогда не видел.

Несколько лет назад на вернисаже в Доме художника я встретил знакомого живописца из Целинограда. Мы любили бывать у него в мастерской. Там собирались московские ребята, и нам это очень напоминало наши старые посиделки с водкой, гитарой и бесконечным кофе. Туда частенько заглядывал Борис.

– Ты знаешь, – сказал мне живописец, – а Борька-фашист уехал в Германию.

– Каким образом?

– Как только репатриация казахских немцев началась, они с женой в ФРГ подались. Там он документы разыскал, что воевал на стороне фашистов, и ему хорошую пенсию положили как ветерану.

Я сразу же вспомнил наших старых солдат у Большого театра. Их боевые ордена и медали, их гордость победителей. Но вспомнил и другое – как считают они копейки у кассы магазинов.

Видимо, мой знакомец в Германии все же пошил себе власовскую форму, награды свои восстановил и ходит в ней на ветеранские встречи. Наверно, есть у них какой-то торжественный день. Сидят в гаштете, пьют баварское пиво, сытые убийцы своих братьев, живущие на приличные пенсии в дойчемарках.

* * *

– Мы о войне знаем все, – сказал мне вальяжный полковник из Института военной истории.

Потом, правда, одумался, все-таки доктор наук, и добавил:

– Все самое главное.

Для историков главное, безусловно, это анализ побед и поражений. Мощные боевые операции и тактические решения. Но есть еще одна история войны. Это история каждого человека, попавшего в ее суровые обстоятельства.

Много лет назад мой товарищ, замечательный сыщик Игорь Скорин, рассказал мне практически невероятную историю о человеческой судьбе в годы войны.

Скорин работал в том подразделении уголовного розыска, которое вместе с армейскими частями входило в освобожденные города и налаживало службу криминального сыска. Вот именно тогда мой друг и познакомился с человеком, которого называл Сергеем Лучниковым. Он сразу предупредил меня, что фамилия вымышленная, но история подлинная – трагическая и необыкновенная.

В то время я писал роман об уголовном розыске в годы войны. История, рассказанная Скориным, с которого я писал главного героя, четко ложилась в ткань повествования.

Я написал заявку и поволок ее в издательство. Там ее внимательно прочли и вызвали меня для беседы.

– Ты что? – Директор издательства постучал пальцем по лбу, показывая тем самым, что у меня «поехала крыша». – Ты что? – повторил он. – Кого героем хочешь сделать?

– Но ведь история подлинная.

– Да, тема интересная. А ты сделай этого, как его, – он заглянул в заявку, – Лучникова нашим разведчиком, вот тогда все станет на место. Подумай.

– Подумаю, – ответил я и ушел.

А заявку так и не переделал.

* * *

Человек, которого я буду называть Сергеем Лучниковым, работал в Москве в Главном управлении уголовного розыска. В 1939 году, когда началось воссоединение Западной Белоруссии и Западной Украины, его отправили налаживать работу уголовного розыска в новых регионах СССР.

Лучников сразу же столкнулся с преступлениями, о которых знал только понаслышке. Ловкие фальшивомонетчики немедленно начали печатать самую расхожую нашу купюру – красные тридцатки. Знаменитые польские «кобурщики», бежавшие от немцев, грабили по ночам только что организованные сберкассы и банки; местные и приехавшие из Союза урки разбойничали на улицах и брали богатые квартиры. Работы хватало – настоящей, мужской, с перестрелками и хитроумными оперативными комбинациями.

А за Неманом стояли немцы, которых почему-то в официальных документах и газетных статьях именовали союзниками.

В мае 41-го, на праздники, сильно поддав, Сергей Лучников назвал фашистов врагами и высказал недоумение, почему такой мудрый человек, как Сталин, с ними цацкается. Сказал он это первого числа за праздничным столом. А второго за ним пришли.

Следователь даже не очень напрягался. Свидетелей было достаточно, но отправить «во глубину сибирских руд» одного Лучникова было неинтересно: нужно было пристегнуть к нему группу единомышленников, которые по заданию польской эмигрантской разведки и английских спецслужб собирались подорвать горячую советско-германскую дружбу.

А Лучников сидел в тюрьме в камере с фармазонщиками и налетчиками, которых сам недавно заловил. Днем над ним издевались уголовники, ночью его бил следователь. Но Сергей стоял на своем. Говорить – говорил, а на других клепать не стал.

Полтора месяца кошмара, когда перепутались день и ночь, и вечная боль.

В конце июня он попал в тюремную больницу. Лежал в бреду, а когда очнулся, то увидел сидевшего рядом с его койкой человека в незнакомой форме.

– Вы – Сергей Лучников? – спросил военный по-русски.

– Да.

– Капитан милиции?

– Да.

– Зам. начальника уголовного розыска города?

– Да.

– Неплохо вас обработали. Поправляйтесь.

– А вы кто?

– Я представитель немецкого командования.

Немец ушел, и появился поляк-санитар.

– Слушай, друг, а почему здесь немец?

– Пока вы, пан начальник, в бреду лежали, война началась и швабы пришли.

А через несколько дней, когда Сергей окреп, за ним пришли двое молчаливых людей в одинаковых штатских костюмах. Его побрил тюремный парикмахер, ему дали костюм, рубашку, полуботинки. Он оделся. Его вывели на улицу и усадили в машину.

Потом с ним говорил немецкий полковник, военный комендант города.

– Вы пострадали от большевиков, вы – известный криминалист. Мы предлагаем вам работу. Прежнюю. Возглавите уголовный розыск. Город переполнен преступниками. Никакой политикой заниматься не будете, для этого у нас есть свои специалисты.

Лучников вспомнил полтора месяца унижений и согласился.

Агород начал жить горячечной бредовойжизнью. Открылись частные рестораны и варьете, игорные дома и магазины, салоны свиданий и пивные. Несмотря на строгости военного времени, уголовники, как и прежде, делали фальшивые деньги, грабили квартиры, совершали налеты на казино и рестораны.

И снова Лучников инструктировал агентов, выстраивал комбинации, участвовал в перестрелках. Он не берегся, поэтому не боялся получить бандитскую пулю. Сергей был решителен и смел, но пули словно нарочно обходили его.

Надо сказать, что с 39-го года в городской банк свозились изъятые у буржуазного элемента ценности. Они описывались, складировались в сейфах. Когда началась война, в город прибыл представитель Наркомата финансов из Москвы. Он получил немыслимое количество ценностей и исчез. На окраине города нашли пустую машину, убитых охранников и шофера. Куда делся специальный уполномоченный Москвы, куда исчезли ценности, не знал никто. Но к партизанам поступили сведения, что человек этот в городе и собирается со всем добром махнуть в Лихтенштейн. Ценности надо было вернуть любыми способами.

Посылать в практически тыловой город оперативную группу было невозможно. Вот тогда и вспомнили о Лучникове. Тем более что, по всем данным, против подполья он не работал.

К нему послали человека, которого он знал по работе в угрозыске, и не только знал, но и дружил с ним.

Игорь Скорин никогда не говорил мне, кто пошел связником к Лучникову, но по многим деталям я сам вычислил его.

Связник пришел к Лучникову днем, в воскресенье, совершенно открыто. Просто шел мимо и зашел в гости к старому знакомому.

Разговор был долгим, и Лучников согласился.

– Если найдешь, отсидишь немного и жить будешь, как человек.

– А если не найду?

– Тогда решай сам.

Лучникову передали фотографию уполномоченного и список ценностей.

– Дайте мне двух толковых ребят, я их сыщиками к себе устрою.

Ребят дали.

За неделю поставили на голову всю агентуру. Работали жестко и беспощадно. И вышли на певицу из варьете, которая хвасталась перед подругами перстнем и браслетом, находившимися в разыскном списке.

Остальное было делом техники. Ребята действительно оказались толковыми оперативниками. Ценности и бывшего уполномоченного переправили в лес, а ребята остались дослуживать в отделе у Лучникова.

Они его и арестовали, когда пришли наши, и переправили в Москву.

– Молодец, Лучников, – сказали ему на Лубянке, – большое дело провернул. Поэтому получай по низшему пределу десятку и поезжай валить древесину.

Так оно и вышло. Правда, отсидел он девять лет. После смерти Сталина его освободили, но не реабилитировали. Он дожил свой век под Москвой, работая пожарным на хлопкопрядильной фабрике.

Вот еще одна человеческая судьба из истории Великой войны.

* * *

В 1978 году в дачном поселке «Горки-6», в котором жили известные военные, все, как один фронтовики, я вышел на аллею, ведущую к шоссе. У дачи замечательного человека, генерала Белобородова, о чем-то спорили маршал Руденко, сам Белобородов, адмирал Котов и генерал Епишев. Чуть поодаль возился в моторе подержанного «Москвича» пожилой человек в сером костюме.

– Эдуард! – позвал меня Афанасий Павлантьевич Белобородов.

Я подошел.

– Видишь того гада? – Он показал на человека в сером костюме.

– Да.

– В академии с нами учился. Потом Власову продался. Отсидел, вернулся, пенсию хлопочет. Просит, чтобы мы ему письмо подписали, каким хорошим командиром он был. Да я его знаешь куда послал…

– Знаю, – засмеялся я.

А человек в сером кончил копаться в двигателе и закрыл капот.

– Будьте вы прокляты! – крикнул он и уехал.

Прошло много лет, а я помню того человека. Его лицо, глаза, полные тоски.

Прошло много лет, но мы-то все равно знаем, кто проклят. И помним тех, кого нас заставляют забыть.

Колье для «принцессы»

Пятьдесят четвертый троллейбус, который везет меня от редакции к Дому кино, поворачивает с Грузинского Вала на Брестскую, и я в проеме между домами, в глубине, вижу свой бывший балкон на третьем этаже, окна квартиры.

Помните, как Шулепа в романе Юрия Трифонова «Дом на набережной»: «…Спустя несколько минут он проезжал мостом через реку, смотрел на приземистый, бесформенно длинный дом на набережной, горящий тысячью окон, находил по привычке окно старой квартиры, где промелькнула счастливейшая пора, и грезил: а вдруг чудо, еще одна перемена в его жизни?..»

Я не грежу и не жду чуда. А если бы меня спросили: «Хочешь вернуться в этот дом, в ту квартиру, в ту жизнь?» – я бы ответил – нет. Потому что, в отличие от героя Трифонова, не сложилась в том доме моя счастливая жизнь.

Но почему-то иногда я вспоминаю и свой двор, и пацанов, с которыми дружил, и видится мне холодная зима 44-го.

Декабрь. Вечер. Окна плотно забраны светомаскировочными шторами. Лампочки в люстре, горящие вполнакала, свет тусклый и какой-то болезненный.

Я один в квартире, мама придет поздно, перед комендантским часом. Я оставлен на хозяйстве, моя обязанность поддерживать тепло. У нас в квартире две комнаты, и в каждой стоит печь-«буржуйка», трубы их выведены в круглые дыры, вырезанные в оконном стекле.

Чуть позже лампочки начинают тихо жужжать и гаснуть. Тогда я зажигаю немецкую блиндажную лампу – огромную ценность, выменянную на бутылку водки. У нее, как у примуса, рукоятка подкачки керосина, и если раз пять пошуровать ручкой насоса, то лампа начинает гореть ярко и радостно.

«Буржуйки» стоят на толстенных листах кровельного железа, прибитых к паркету: что поделаешь – война, рядом навалены мелко порубленные дрова.

Свет уже вряд ли дадут. На дверях подъезда висит плакат: «Экономя электричество, ты помогаешь фронту». Вот мы все посильно и помогаем.

При свете трофейной лампы я читаю книгу «Двадцать лет спустя», которую выменял на пять школьных завтраков. Потом откладываю книгу и иду в другую комнату: надо подкинуть дрова в печку.

В большой комнате темно, я открываю заслонку топки и бросаю дровишки. Они ярко вспыхивают, и по комнате начинают прыгать яркие пятна света. Алые всполохи яркими пятнами падают на картину. И она словно оживает: белый дом с бельведером становится красноватым, вода в пруду багровеет, и кажется, что дом объят пожаром. Все длится несколько секунд, пока я не закрываю дверцу топки. И снова темнота.

Эту картину – белый дом на берегу, купальня, деревья над прудом – я помню с тех пор, как стал осмысленно взирать на окружающий мир. Становясь старше, я находил на полотне новые детали. Мне нравилась картина. Особенно сильно я любил ее зимой: она напоминала о веселом лете.

А потом закрутилось, понеслось и не стало квартиры в доме на Грузинском Валу, привычных с детства вещей и картины, которую я так любил разглядывать.

Но есть какая-то странная закономерность: можно через много лет встретиться со знакомыми людьми, а иногда неожиданно столкнуться с известными вещами.

* * *

Тогда эта улица еще носила имя болгарского вождя Димитрова, а вместо нынешнего храма устаревшей моды «Карло Пазолини» был знаменитый на всю Москву антикварный магазин.

В то время я часто наведывался в МВД СССР. Там, в управлении политико-воспитательной работы, был отдел, который визировал публикации, связанные с работой милиции. Написал статью о сыщиках – тащи в УПВР. Подготовил к печати очередную криминальную повесть или сценарий – иди на поклон к милицейским цензорам.

На обратном пути я шел в антикварный магазин – просто посмотреть на красивые вещи и хорошие картины.

Я увидел ее сразу. Белый дом с бельведером, пруд, деревья на берегу. Это была картина из моего детства. Я знал ее наизусть. Даже рама осталась прежней – темная, под бронзу, с отбитой в левом углу лепниной.

– Простите, – спросил я продавщицу, – чья это картина?

– Ранний Клевер.

– А сколько она стоит?

– Шестьсот пятьдесят рублей.

Внезапно девушка потеряла всякий интерес ко мне, потому что в магазин вошел элегантнейший господин в светло-бежевом пальто. Я знал его. Звали его Андрей Навроцкий, и был он одним из самых известных в Москве черных антикваров и денежным человеком.

Навроцкий вошел в магазин по-хозяйски, и сразу же к нему бросились продавщицы, даже директор вышел в торговый зал.

Я еще немного посмотрел на картину Клевера, и решил купить ее. Но таких денег у меня с собой не было. Из магазина я поехал в редакцию с завизированным цензурой МВД материалом, на работе навалилась текучка. Когда я на следующий день приехал в магазин, картины там уже не оказалось. Выходя из антикварного рая, я подумал, что, наверно, это к лучшему. Воспоминания не всегда бывают приятными.

Прошло несколько лет. Мне позвонили сыщики из 108-го отделения и радостно сообщили, что «подняли» дело об ограблении коллекционера и если я хочу, то могу приехать и посмотреть на изъятые картины.

День был по-осеннему пасмурным, но когда я вошел в кабинет оперов угрозыска, то мне показалось, что в этой обшарпанной комнате поселилось солнце. У стены на сейфе, на подоконнике, на столе, на стульях стояли картины в золотых рамах.

– Видишь? – сказал зам. по розыску. – Целая галерея.

– Откуда? – изумился я.

– Мы расскажем, как было на самом деле, но писать ты сам знаешь как.

На территории отделения появилась группа цыганок-воровок. Они звонили в квартиру, просили воды или разрешения перепеленать ребенка, а когда наивные и добросердечные москвичи открывали двери, по комнатам разбегался цыганский табор, тащивший все ценное.

В отделение позвонила дворничиха из Южинского переулка и сказала, что во дворе толкутся цыганки. Немедленно два опера и участковый при оружии и наручниках выдвинулись в указанный двор. Зловредных воровок там не оказалось, и троица бойцов уселась на лавочке за кустами в рассуждении, не спроворить ли пузырек хлебного вина.

Сбросились, хватило даже на закуску, потянули спички, и одному из оперов выпала дорога до углового магазина. Он вышел из укрытия и стремительно вернулся.

– Ты чего, дорогу забыл? – спросил его участковый.

– Да нет. Там из подъезда какие-то вещи волокут.

У подъезда дома стоял «рафик», и трое шустрых ребят загружали в него какие-то завернутые в простыни предметы.

– Пошли, – скомандовал старший.

Опера приблизились к машине, заглянули в окно и увидели под простынями картины.

Дальше они действовали по обстановке: задержали четверых – троих сковали наручниками, четвертому связали руки ремнем.

У двоих за поясом оказались стволы «вальтер» с двумя патронами и «наган» со снаряженным барабаном. Изъяли также нож-выкидуху кастет и самодельную резиновую дубинку.

– Какую палку срубили! – радостно сказал один из оперев. – Квартирная кража, к гадалке не ходи.

Участковый остался караулить задержанных, а опера поднялись в «обнесенную» квартиру. Из ванной доносились стоны. Они открыли дверь и увидели хозяина, как позже выяснилось, гражданина Андрея Станиславовича Навроцкого, лежавшего на полу со связанными руками и ногами и кляпом во рту. Под глазом потерпевшего набухал здоровенный синяк.

Это была уже совсем другая «палка». Не обычная квартирная кража, а вооруженный грабеж, с нанесением телесных повреждений.

Я рассматривал изъятые у налетчиков картины и среди работ Нестерова, Сомова, Корина вдруг увидел того самого Клевера. Картина из моего детства.

Раздался деликатный стук в дверь, и на пороге появился элегантный гражданин Навроцкий. Темные очки никак не могли прикрыть здоровенный бланш, разливающийся на поллица. Видимо, лихие налетчики засадили ему по роже резиновой дубинкой.

– Прекрасные у вас картины, – сказал зам. по розыску.

– Все это, – быстро ответил Навроцкий, – унаследовал от отца и дядек. Они были собирателями-фанатиками.

– Ну, ну, – не поверил зам. по розыску. – Унаследовали, значит?

– А эту? – вмешался я и ткнул пальцем в картину Клевера.

– Это работа художника Клевера, – печально вздохнул Навроцкий, – принадлежала моей покойной матери.

Я посмотрел на него и усмехнулся.

Выслушав оперов и поговорив с задержанными, я вышел из отделения. Навроцкий поджидал меня у выхода.

– Вы, как я знаю, журналист? – учтиво спросил он.

– Да.

– Собираетесь писать об этой грустной истории?

– Собираюсь.

– У меня к вам просьба. Не называйте мою фамилию, имена художников и адрес.

В принципе он был прав: такая статья вполне могла послужить наводкой на его квартиру.

– А впрочем… – Навроцкий усмехнулся. Странная была улыбка, я бы сказал, однобокая. – Впрочем, – продолжал он, – вам, полагаю, не удастся опубликовать эту статью.

– Почему?

– Не удастся. – Навроцкий вежливо поклонился и ушел.

И действительно, через пару дней мне позвонили из МВД и не рекомендовали писать об этом ограблении.

– Почему?

– Позвонили от самого.

«Самим» был всесильный министр Николай Анисимович Щелоков. Меценат. Покровитель искусств и коллекционер.

Правда, коллекцию свою он собирал странным способом.

* * *

Выписка из уголовного дела в отношении Щелокова Н.А.

«Щелокову переданы антикварные ценности на сумму 248,8 тысячи рублей, являющиеся вещественными доказательствами по уголовному делу валютчика Акопяна М.С. Первоначально уникальные шкафчики из наборного дерева, картины, кресла, большая часть изделий из фарфора и серебра были поставлены на госдачу № 8 в Серебряном Бору. Некоторые антикварные ценности: скульптурная фигура “бегемот” из нефрита с золотыми стопами (ориентировочная стоимость 15 тысяч рублей), стакан из камня нефрит, печатка в виде пасхального яйца, фарфоровая группа “Бегство Наполеона из России” и 9 различных предметов из серебра на общую сумму 42 тысячи рублей – были переданы непосредственно Щелокову и хранились у него в комнате отдыха при служебном кабинете». В ноябре 1979 года по распоряжению Щелокова НА. все указанные ценности с дачи и из комнаты отдыха «перевезли в служебную квартиру на улице Герцена…».

Обратите внимание на взятые в скобки слова «ориентировочная стоимость 15 тысяч рублей». Изъятая коллекция Акопяна оценивалась по госрасценкам, поэтому и возникла сумма 248,8 тысячи рублей. Рыночная ее стоимость у коллекционеров уходила за миллион советских рублей. В те годы это была громадная сумма.

Мне говорили знающие люди, что значительное количество ценностей, изъятых у теневых дельцов – а они, надо отдать им должное, хорошо разбирались в картинах и антиквариате, – не пошли, как писали в судебных постановлениях, «в доход государства», а переместились в квартиры и на дачи руководства страны.

Деньги могли обесцениваться, а антиквариат всегда оставался в цене.

* * *

Попасть в эту квартиру на улицу Чехова считалось особой честью и большой удачей: здесь решались любые вопросы. За столом собирались люди, чей телефонный звонок мог стать судьбоносным для просителя.

В молодости моей в знаменитом «Коктейль-холле» подавали замечательный коктейль под названием «Карнавал». Он делался из разных сортов ликеров, наливок и вин. Получался восьмислойный, многоцветный напиток. Пить его надо было через соломинку, высасывая сначала нижний, зеленый слой, потом все остальные. Но если перемешать той же соломинкой красивую многослойность в бокале, то получалась мутная липкая жижа.

То же можно было сказать об обществе, собиравшемся в квартире Бори Цыгана. Его посещали теневые дельцы, крупные чиновники, актеры, журналисты, номенклатурные дети и просто откровенное ворье. Но приходили они сюда не для того, чтобы посмотреть на картины, развешенные по стенам – кстати, живопись у него была не очень хорошая, – и не ради обильного стола. Приходили сюда ради встречи с любовницей Золотого Мальчика, дочерью «хозяина» Галиной Брежневой.

После смерти Леонида Ильича о ней писали много плохого. На мой взгляд, не совсем заслуженно. Она, в отличие от дочери первого вождя демократической России, не лезла в политику, не имела недвижимости за границей, а построенная ею со своим мужем генералом Юрием Чурбановым дача не идет ни в какое сравнение с замками, которые воздвигают в Подмосковье подельники по так называемой Семье.

Была она человеком веселым и широким. Правда, у покойной советской «принцессы» была одна слабость – драгоценные камни и ювелирные украшения, выполненные искусными мастерами.

Но давайте вернемся на квартиру Бори Цыгана. Однажды на развеселый ужин попала дочь одного из секретарей ЦК КПСС, а на ней было надето изумительное колье работы русского знаменитого ювелира.

– Начало века, – точно определил хозяин квартиры время изготовления колье.

– Оно мне очень нравится, – вздохнула «принцесса».

– Нравится – значит оно у тебя будет, – пообещал Золотой Мальчик.

Он немедленно подсел к милой гостье и предложил ей за колье любые деньги. Та отказалась, так как это был подарок родителей к несостоявшейся свадьбе. Жених, советский дипломат, оказался агентом ЦРУ и отравился во время задержания.

Ну что делать? Не продает – и не нужно. Есть и другие способы добыть колье. Но от них Борис отказался сразу же. Грабеж в темном переулке или квартирная кража отпадали начисто.

Во-первых, папа, секретарь ЦК, подымет страшный шум, а, главное, Галина никогда не сможет надеть эту вещь.

И тогда ему пришла в голову гениальная идея. На вечеринке был фотограф из Министерства культуры, весьма ходовой человек. Позже его будут, как водится, таскать по делу об ограблении квартиры-музея Алексея Толстого, нынче он безбедно живет за бугром.

Борис попросил его сделать снимок на память. Для гостей это стало нечаянной радостью – сфотографироваться на память с дочерью генсека на фоне «накрытой поляны» – это дорогого стоило.

Фотограф сделал свою работу. Особенно тщательно он снял колье. Получив фотографию, Боря Цыган поехал к ювелиру Виталию Жамову, показал ему.

– Отличная работа. Старые русские мастера умели делать изделия не хуже самого Фаберже.

– Ты можешь выполнить эту работу?

– Могу, но нужны хорошие камни. Если хочешь, чтобы колье гляделось лучше, чем оригинал, ищи камни.

– У меня есть.

– Нужны другие. Колье заиграет, если мы вставим крупные изумруды и сапфиры.

– Буду искать.

– Я тебе подскажу, где они есть, – сказал ювелир.

Он поведал Борису весьма занимательную историю.

В далеких 20-х, когда пала Бухара, а эмир бежал в Иран, доблестные красные конники захватили один из караванов, который через пески вез сокровища эмира бухарского. Взяли редкие ковры, серебряную и золотую посуду, мешки царских червонцев и старинное оружие. Золото, ковры и серебро конники добросовестно сдали в казну, а клинки и кинжалы забрали в качестве трофеев.

Командиру отряда, естественно, досталась лучшая часть трофеев. Не знали тогда лихие кавалеристы, какую ценность представляют трофейные сабли, шашки, кинжалы и ятаганы. Они простые ребята, две войны провели в седле, нещадно рубили белых, махновцев, поляков и эмирских аскеров, шашки были для них рабочим инструментом.

Позже комполка, гонявший бухарских кавалеристов по пескам, стал комбригом, потом комдивом, потом маршалом. Он умер, а коллекция холодного оружия перешла к его сыну. Маршальский сирота жил на скромную полковничью пенсию и поэтому начал потихоньку распродавать коллекцию.

Так вот, именно у него оказался ятаган редчайшей работы, рукоять которого была украшена огромными сапфирами, изумрудами и алмазами. Каждый камень, по словам ювелира, весил не менее десяти-двенадцати карат.

Продавать ятаган отставной полковник не собирался. Но была у него одна страстишка – карты.

Боря Цыган разыскал известного каталу Витю Кота и поручил ему это деликатное дело.

И вот однажды на маршальскую дачу приехал друг хозяина со своим приятелем. Как водится, выпили, закусили и решили перекинуться по маленькой в картишки.

У хозяина нашлась новая колода, которую Витя Кот умело подменил. К двум часам ночи гость проиграл восемьдесят тысяч, снял золотые часы и перстень с бриллиантом и поставил их на кон.

Вот тут ему и поперло, он отыграл свои деньги и все деньги хозяина.

Маршальский сирота поставил на кон двое золотых часов и опять проиграл.

В ход пошли украшения покойной матери. Деньги, ценности переходили из рук в руки, и к утру на столе, заваленном купюрами и золотом, появился знаменитый ятаган.

Когда его увидел Витя Кот, у него так затряслись руки, что он чуть не сдал партнеру хорошую карту.

Получив весь выигрыш, Кот решил кинуть своего нанимателя. Увидев камни, которыми был украшен ятаган, он понял, что может много лет прибыльно играть во всех катранах огромной страны.

Он вышел с дачи, сел в машину и поехал не в Москву, а в Ленинград.

Кот и не мог предположить, что его плотно пасут бойцы, нанятые Борей Цыганом.

Осилив многочасовую дорогу, он приехал в маленький дачный поселок Репино, где жила дама его сердца.

Но не успел он умыться и сесть за стол, как от мощного удара вылетела дверь и в домик ворвались каратели. Они как следует отлупили Кота и забрали все, что он выиграл на маршальской даче, в том числе и деньги, которые Боря Цыган дал ему на игру.

Камни были добыты, и ювелир Жамов сделал колье редкой красоты.

* * *

Если бы Боря Цыган был знаком со студентом Коржовым, ему не пришлось бы разрабатывать столь сложную комбинацию.

Коржова задержали оперативники в тот момент, когда у ресторана «Хрустальный» он пытался продать грузинам изумруд весом в 10 карат. Коржов не стал ничего отрицать и сообщил, что изумруд просил продать его друг – реставратор из Калининского музея.

Реставратор тоже не стал ничего выдумывать и пояснил следствию, что камень ему подарила заведующая Калязинским музеем – сказала, что нашла эту «стекляшку» в мусорной куче, оставшейся после ремонта. Оправу из желтого металла оставила себе, а «стекляшку» отдала ему.

Когда сыщики приехали в город Калязин и провели обыск на квартире заведующей музеем, то в старом диване в кладовой обнаружили старинные церковные книги, серебряные подсвечники и монеты XVII века.

Но самое неожиданное открытие ждало сыщиков на огороде: из грядки моркови извлекли рукавицу, в которой находилось одиннадцать драгоценных камней: сапфиры, рубин, шесть изумрудов, один из которых был уникальным колумбийским и весил 17 карат. Все камни по способу огранки относились к XVII веку. Самое смешное заключалось в том, что из самого музея ничего не пропало. Но сыщики все же докопались до истоков этой истории.

В 30-м году, когда под городом Угличем строили плотину и под водой должен был остаться старинный монастырь, его ценности передали директору краеведческого музея Никольскому. В музее не хватало места для экспонатов, поэтому Никольский спрятал всю редчайшую церковную утварь, книги, одежду, украшенную драгоценными камнями, в сундуки, а крышку забил гвоздем. Четверть века хранил он бесценные сокровища русского ювелирного искусства, а после его смерти в музей прислали бывшую работницу райисполкома. Она-то и обнаружила в запасниках забитые сундуки.

Не представляя ценности сохраненных вещей, она просто сдирала дорогие оклады с икон, срезала с не имеющих цены уникальных одеяний камни и жемчуг.

Хорошо, что город Калязин находится так далеко от Москвы и о сокровищах местного краеведческого музея не прознали шустрые иностранцы, иначе уплыли бы за кордон камушки, ограненные в XVII веке.

* * *

Андрей Навроцкий, о котором я рассказывал, нынче проживает в уютном городе Дельф, в Голландии. Я пытался разыскать его там, но безуспешно. Видимо, черный антиквар сменил фамилию.

Ему удалось в 1992 году вывезти из Москвы всю свою уникальную коллекцию. Как он это сделал, я не знаю, видимо, с помощью «зеленого друга» – так ласково называл доллары знаменитый московский фарцовщик Ян Рокотов.

Но я знаю десятки историй о том, как наши ценности уплывают за границу.

Сразу после того как железный занавес был сдан на пункт приема вторсырья, нашу страну заполонили антиквары и галерейщики со всего мира.

Одни отрабатывали новые контрабандные каналы, другие действовали вполне легально.

У меня был товарищ, прекрасный художник, талантливый и скромный человек, не избалованный выставками, потому что писал замечательные пейзажи, а не создавал полотна о трудовых подвигах монтажников-высотников, румяных колхозников и о членах Политбюро, посетивших Малую Землю. Он писал свои картины, а хлеб насущный зарабатывал, рисуя рекламы фильмов для кинотеатров.

Но однажды ему повезло. Несколько слайдов с его работ были напечатаны в немецком художественном журнале. И вот несколько лет назад к его вдове приехал галерейщик из Гамбурга. Он посмотрел работы и сказал, что покупает все.

Сумму предложил вполне приличную, оформил покупку через соответствующие инстанции и вывез работы, которые по заключению экспертов не представляли большой художественной ценности.

Но, думаю, галерейщик из портового города Гамбурга не из альтруизма заплатил ломовые, в нашем понимании, деньги за пейзажи моего товарища. О судьбе его работ я подумал прошлым августом в подмосковных Химках. В скромном зале местным художественным комбинатом выставлялись картины Анатолия Воронкова.

С утра радио рассказало мне о чудовищных государственных долгах новой России, днем телевизор показал последствия взрыва фугаса под Ханкалой, газеты поведали об очередном витке политической войны в высших эшелонах власти. Ав зале художественного комбината со стен глядели на меня грустные осенние пейзажи.

Дом на окраине поселка, деревья, печально склонившиеся над ним, подмосковные рощи, застывшие в ожидании дождя, трогательные лесные дорожки. Неброская, печальная, но так милая сердцу красота средней России.

Я смотрел на эти картины и думал о том, как мало мы знаем о работах и судьбе подлинных талантов, живших и творивших в наше время.

Всего два часа я пробыл в выставочном зале в городе Химки. Два часа праздника после многих дней крови и грязи. А когда мы возвращались домой, нас не пустили на Пушкинскую площадь: там как раз в это время взорвали подземный переход.

* * *

Когда-то в детстве я бежал на Тишинский рынок, где забавный старик в маленьком, сколоченном из досок вагончике показывал за пятерку живые картинки из волшебного фонаря. Маленькие кусочки давно ушедшей жизни. Конка, едущая по площади, даму, у которой ветром сорвало шляпу, усатого господина в котелке, шагающего по улице. Проходит время, и начинаешь понимать, что жизнь – это просто собрание историй, похожих на картинки волшебного фонаря. Печальных, смешных и страшных.

Операция «кадр»

– Стоп, – скомандовал режиссер-постановщик Вадим Дербенев. – Давайте еще один дубль.

В маленьком, залитом светом кабинете оперативников было жарко и душно.

– Ты готов? – спросил режиссер оператора Володю Шевелева.

– Через две минуты.

– Давай быстрее.

– Вы че, мужики?

Из глубины коридора в комнату ввалился здоровенный парень в кожаной куртке.

В кабинете сидели два опера угрозыска: обычные менты с наплечными кобурами на свитерах, из которых торчали рукоятки «Макаровых».

– Слушай, – спросил парень в кожаном артиста Игоря Ливанова, – ты давно здесь сидишь?

– С утра.

– Мое заявление у тебя?

– Какое?

– Я же заяву подавал, что у меня «вольво» раздели.

– У меня ничего нет.

– Гражданин, гражданин, – вмешалась замдиректора картины Саня, – здесь кино снимают.

– Ты мне, красивая, пургу не гони. Какое там кино, вино и домино? Я заяву отдал? Отдал. Где моя запаска и набор инструментов?

– Товарищ, мы кино снимаем, – устало вмешался режиссер.

– Кино? Фраера нашли. Искать не хотите.

Кто-то догадался и сбегал за опером Колей Вешняковым.

– Ты чего орешь? – появился Коля. – Видишь, люди делом заняты, кино снимают.

– Понял, командир, – обрадовался кожаный мужик, – «Дорожный патруль». Понял. Вот я им расскажу, как вы в своей ментуре простого русского человека разруливаете.

Они уходят, а мы продолжаем снимать кино. Мы делаем художественный фильм в 108-м отделении милиции. Странное дело, с этим отделением милиции я был связан многими годами жизни.

В 1951 году, когда я переехал жить в коммуналку на улицу Москвина, отделение это находилось во дворе моего дома. В 1957 году, после возвращения и увольнения в запас, меня вызвали туда и со мной долго беседовали серьезный мужик в синем кителе-сталинке и кудрявый пацан из райкома комсомола. Они заманивали меня на суровую милицейскую службу. Обещали быструю и ослепительную карьеру, суровую, но интересную службу.

Тогда я отказался надеть синюю шинель и отправился восвояси, получив, как выстрел в спину, многозначительную фразу человека в синем кителе:

– Смотри, парень, тебе жить.

Позже, когда я стал журналистом и начал писать о боевых буднях «людей в синих шинелях», я подружился с операми из «сто восьмого» и они частенько бросали камушек в мое окошко, выходившее как раз на отделение.

Жил я в бельэтаже, подходил к окну и видел, как ребята щелкают себя по шее, приглашая составить компанию для вечерней беседы. Они приходили ко мне, мы слушали Окуджаву, пили водку и говорили «за жизнь».

Потом отделение переехало на Большую Бронную; и я часто бывал там – и просто потрепаться с ребятами, и с корыстной целью. Все дело в том, что на их территории находился самый модный в Москве ресторан ВТО. А многие мои кореша воспринимали алкоголь по-разному. Люди они были молодые, любили помахать кулаками и, естественно, попадали в 108-е отделение.

Среди ночи я шел на Бронную, благо улица Москвина была совсем рядом, и выручал своих дружков или их товарищей.

В 1986 году по моему сценарию делали фильм «Последняя осень», заключительную сцену мы снимали в дежурной части 108-го отделения милиции.

И вот снова, через восемь лет, мы подъехали к новому четырехэтажному зданию в Палашевском переулке, куда переехало это отделение. У входа остановился кинообоз, и из него начали выгружать игровые костюмы на длинных вешалках, штативы, коробки, кинокамеру в элегантном заграничном ящике.

Из автобуса вылезали киноработники в вытертых джинсах и потрепанных куртках.

Милиционеры в форме помогали нам затаскивать съемочное барахло в двери отделения.

На все это с нескрываемым удовольствием посматривало местное население.

– Спекулянтов поймали, – сказала дама с сигаретой в зубах, – видишь, сколько костюмов навезли.

– Не спекулянтов, а воров, которые в Малом Козихинском квартиру ограбили.

– И точно, рожи-то у них бандитские.

Надо сказать, что нам крупно повезло. Мы снимали фильм на бюджетные копейки. Ежедневная инфляция съедала нашу смету. Строить декорацию отделения в павильоне студии было делом непосильным. И, как всегда, «сто восьмое» пришло мне на помощь. Начальник отделения Владимир Колокольцев пригрел нищих киношников: без его помощи мы никогда бы не сняли четыре серии фильма «На углу у Патриарших». Он помог не только помещением, но всем, без чего нельзя обойтись, делая фильм о милиции.

С тех не столь далеких дней, когда мы на Бронной снимали заключительную серию «Последней осени», на самом деле прошла целая историческая эпоха. И если тогда только начиналась перестройка, то в Палашевский переулок мы приехали в самый разгар демократических реформ.

Мы делали фильм, а вернее, как говорится в договоре, «многосерийный кинороман о Москве», но показывали город через призму одного центрового отделения. Мы рассказывали о «земле», на которой работают сыщики.

* * *

«Землей» на профессиональном сленге ментов называется все: мостовые и тротуар, дома, квартиры и скверы, подвалы и магазины, рестораны, гостиницы, театры и ночные клубы, подпольные публичные дома и здание Государственной Думы. Это зона ответственности 108-го отделения милиции, кусок города от Охотного Ряда до Триумфальной площади.

На этой «земле» полный набор всех видов преступлений, ведь центр всегда притягивал к себе карманников, лохотронщиков, грабителей и сексуальных извращенцев.

Вместе с опером Колей Вешняковым я отправляюсь в путешествие по ночной «земле».

«Пушка», то есть, в переводе на общедоступный язык, Пушкинская площадь, забита иномарками. В подземном переходе тусуется куча молодых людей – странно одетые девчонки и пацаны. Они обвешаны цепями, на которых на дачах держат собак, в ушах болтаются серьги, сделанные, как мне показалось, из деталей списанных самосвалов. Они пьют пиво, играют на гитаре, говорят на каком-то странном птичьем языке.

– Панки или черт знает кто. Это с виду они странные, а так ребята с криминалом не связаны.

Увидев Колю Вешнякова, трое парней бегом бросаются к выходу на Тверскую.

– Пушеры, сволочь. Или глухонемые, или косят под них, – объясняет Коля, – мы их берем, а они молчат, только ручонками машут. Вызывали переводчика из общества глухих, он начинает руками махать, те не понимают, показывают молдавский или украинский флажок: мол, мы там учились языку жестов.

– Ну а потом?

– Потом начинают говорить на чисто русском, – смеется Коля. – Их задержать трудно. На кармане у них одна доза или вообще пусто. Дурь в тайниках держат.

Пушкинская площадь, Тверская, примыкающие переулки живут своей особой, непонятной и опасной жизнью.

Мимо нас проходят два пацана лет по пятнадцати – стройные, длинные светлые волосы почти до плеч. В желтом свете фонарей их покрытые гримом лица кажутся мертвенными. Они одеты в дорогие лайковые куртки и такие же брюки.

– Голубые, – говорит Коля, – работают только за валюту, по-крупному. Местные звезды мужской проституции.

– Сколько им лет?

– Одному пятнадцать, другому четырнадцать. Сейчас их снимут. Из-за них чуть не каждый день драки.

На секунду я потерял пацанов из виду, и они исчезли, только от «Макдоналдса» отъехал светлый «мерседес».

– Все, – говорит Коля, – сняли красавцев.

А мы продолжаем нашу прогулку по Тверской, по бывшему моему любимому Бродвею. С Колей почтительно здороваются солидные дамы – мамки, веселые проститутки кричат ему:

– Начальник, бери своего папика, пошли с нами, не пожалеешь!

Коля говорит:

– Ничего с ними сделать нельзя. Забираем каждый вечер «ночных бабочек», целый автобус набиваем. Штрафуем, заводим карточку, и все. Нет в УК статьи за проституцию. Демократия говенная. Этим правозащитникам на «земле» бы поработать…

Мы идем дальше. Мимо итальянского кафе, мимо ночного клуба «Найт Флайт», мимо еще каких-то шалманов.

Стремительно пробегают по улице одинокие прохожие, случайно оказавшиеся в самом центре ночных развлечений, на углах сбиваются в кучу молодые пустоглазые люди в кожаных куртках.

Вся криминальная Москва съезжается сюда на тусовки.

* * *

А мы снимаем милицейскую киножизнь. Наши герои – опера Игорь Ливанов, Саша Берда, Игорь Петров – под руководством начальника отделения, народного артиста Николая Кузнецова, – успешно борются с главным мафиозо – народным артистом Алексеем Шейниным. На площадке у нас все идет по сценарию: кого нужно – задерживают, кого нужно – убивают, кого нужно – допрашивают.

На наш этаж поднимаются оперативники отделения посмотреть, как делается кино.

– Ну что, ребята, – спрашиваю я, – похоже?

– В общем, да, – отвечает мне опер Саша Долгушин.

– Непохоже? – подходит режиссер, – давайте будем снимать иначе.

– Не надо, – говорит Саша, – пусть нас увидят такими, как на этих съемках.

Александр Долгушин окончил МАИ, работал на заводе, потом в НИИ. В милицию ушел добровольно.

– Почему? – спрашиваю я его.

– Работа нравится.

* * *

В дежурной части сидит и пьет чай неопределенное существо, называющее себя Леной. На самом деле это двадцатилетний парень по имени Сережа, одетый в яркие женские тряпки. Он приехал из Запорожья на заработки. Его хорошо знают в отделении и относятся к нему с иронией и жалостью, не дают в обиду на «Пушке».

Он приехал в Москву зарабатывать деньги на операцию. Наперекор земному и божескому закону он решил стать женщиной.

Я смотрю на него и никак не могу определить свое отношение к этому «голубому» пареньку.

Но все же его судьба связана с ребятами из «сто восьмого». И я придумываю сцену, говорю режиссеру. Ему нравится, он даже актера подбирает.

Но редактура говорит:

– Нет, мы этого не допустим.

И не допустили. А жаль.

* * *

Весь кинотабор выезжает на натуру. Снимаем сцену в ресторане «Сказка», недалеко от Сергиева Посада. Время поджимает, инфляция сжирает деньги. Администрация с грустью прикидывает, сколько потребуется денег, чтобы взять у пиротехников напрокат четыре автомата, нанять милицейскую машину, пригласить статистов в форме для группы захвата.

И опять нас выручает наш консультант – начальник отделения Владимир Колокольцев. Он просит четверых сменившихся милиционеров поехать с нами, конечно, направляет нам в помощь Колю Вешнякова и молодого помощника оперуполномоченного Сережу Волкова.

Мы приезжаем, выгружаем технику, начинаем гримировать артистов.

К ресторану подъезжает «боевая машина вымогателей», в просторечии БМВ.

Из нее вылезают трое крутых и по-хозяйски приближаются к нам.

– Кто у вас бригадир? – спрашивает малый с лошадиным лицом.

– Ну я, – отвечает режиссер.

– Ты, мужик, на нашей территории работаешь. Плати.

– Все вопросы к ним, – кивает Вадим в сторону милиционеров.

– Я с твоими арцыстами базарить не буду. Тебе объяву сделали – плати.

К ним подходят Коля Вешняков и Сережа Волков. Из-под расстегнутых курток торчат рукоятки пистолетов.

– Уголовный розыск. – Коля достает удостоверение.

Четверо автоматчиков полукольцом надвигаются на крутых.

И те стремительно бегут к машине. Взревел двигатель, и БМВ исчез.

– Жаль, – говорит Вешняков, – надо было машину обшмонать, наверняка у них там стволы.

Победа над местным рэкетом одержана, начинаем работать по плану.

Сцена простая, но вместе с тем есть некоторые сложности. Никто из нас не умеет пытать. По сценарию, хозяин ресторана прячет у себя бандита, совершившего налет и взявшего кучу драгоценностей. Его разыскивает другая бандитская группировка. Главный в ней артист Игорь Верник. Он-то с двумя братками и пытает хозяина. Они надевают на голову несчастного артиста Саши Пяткова полиэтиленовый мешок. Тот мычит, вырывается.

– Не могу, – хрипит Саша.

Пробуем снять. И снова не получается.

– Вы, братки, в натуре не по теме делаете. – К нам подходит здоровенный парень в синем кашемировом пальто.

– А как надо?

– Давайте сюда пакет.

Парень берет пакет, достает нож-выкидуху и делает маленький разрез.

– Вот так, ваш клиент будет слегка живым, пока не поплывет, а сколько его держать с гондоном на голове – зависит от характера.

Мы послушались совета специалиста и сняли сцену со второго дубля.

* * *

Пока мы снимали, на территории отделения работала цыганская банда. Район был богатый. На Бронной, в Южинском, Козихинском было много богатых квартир. Цыганки действовали обычно днем, когда в квартире оставались только пожилые люди, и по точной наводке. Звонили в дверь, говорили, что они из фонда социальной защиты, что их послали именно сюда, чтобы увеличить пенсию. И, как ни странно, эти весьма небедные люди радостно открывали дверь.

Дальше все шло как обычно. Пока обрадованная пенсионерка писала на кухне заявление, цыганки разбегались по комнатам и одним им ведомым методом находили драгоценности.

Потерпевшие с утра толкались в коридоре, мешая нам работать.

Дама в норковой шубе, приняв меня из-за кожаной куртки за опера-переростка, скорбно поведала, что у нее унесли огромную сумму денег и все драгоценности. Правда, кое-что у нее все-таки осталось. В ушах – серьги с крупными сапфирами, а на пальцах многокаратные бриллианты.

– Мой муж, – предупредила она, – работает у Гайдара, у вас могут быть неприятности.

– Мы это переживем, – нагло ответил я и ушел.

А на следующий день опер Миша Ялыкин пошел «топтать землю» и увидел весь цыганский табор. Он был один, а воровок – четыре, поэтому он решил их «пропасти». На его счастье, по Южинскому шли трое милиционеров из «сто восьмого».

Они задержали всю команду и приволокли в отделение. При обыске у них нашли похищенные вещи, их опознали потерпевшие. Дело стремительно закрутилось.

В отделении был праздник: к концу квартала раскрыли десять «висяков». И тогда в отделении появился человек в чудовищно модном светло-бежевом кашемировом пальто, весь обвешанный цепочками и унизанный перстнями: цыганский барон приехал выручать соплеменников.

* * *

– Значит, так, – сказал мне Вадим, – играть прокурора будешь ты. Актера нет, и денег тоже.

– Бога побойся, Вадик!

– Смета горит.

Я надел прокурорскую форму с полковничьими погонами, меня загримировали, и я пошел на второй этаж, где снимали кабинет прокурора.

– Ты что-то очень скованный, – сказал мне режиссер, – пока свет ставят, походи, подумай о чем-то хорошем, расслабься.

Ко мне подошел мой друг актер Боря Клюев.

– Ты чего?

– Не знаю.

– Пошли, я тебе помогу.

Мы вошли в кабинет на третьем этаже, Боря приволок полстакана водки и кусок соленой рыбы.

– Давай.

Я выпил, расковался и пошел играть свою первую роль в кино.

* * *

А в кабинете Володи Колокольцева сидел цыганский барон.

– У тебя такие добрые глаза, начальник, – сладко пел он, – ты нас пойми, цыган. Поймешь – простишь. Отпусти девочек, они бедные, у них дети…

– Не могу, дорогой, – улыбается Володя, – над ними моей власти нет. Ты же видел в коридоре прокурора? Теперь он все и решает.

* * *

Я отснялся на удивление быстро.

– Ты пока не раздевайся, – сказал Вадим, – может, еще что-нибудь доснимем, погуляй пока, только сильно не расслабляйся.

Я поднялся на третий этаж, и на меня наехал человек в бежевом пальто.

– У тебя добрые глаза, начальник. Не говори нет, вижу, что ты открытый человек. Помоги моим девочкам. Цыгане друзей любят. Добро помнят. За добро добром платят.

– Это как?

– Ты только скажи, все будет.

– Не могу, дорогой, служба не позволяет, – гордо ответил я и пошел к Колокольцеву.

Вечером, когда я после смены садился в машину, он опять подошел ко мне. С недоверием оглядел мою кожаную куртку и, видимо, что-то понял.

* * *

Мы снимали кино, меняя многие сцены, стараясь приблизить их к той реальной милицейской жизни, с которой сталкивались ежедневно.

Но пусть простят меня сыщики уголовного розыска: если бы мы с документальной точностью сняли их рабочие будни, то получился бы жестокий и не очень интересный фильм.

Я зашел к заму по розыску 108-го отделения майору Совкову и увидел в углу кабинета весьма удобное кресло.

– Ты не садись в него, – сказал он мне.

– Почему?

– Посмотри сам.

Серо-голубоватая обивка была покрыта бурыми пятнами. Обычно в протоколах о них пишут: «Бурые пятна, похожие на кровь». И это действительно была кровь человека, сидевшего в этом кресле.

Борис Демин работал в магазине на Тверской обычным продавцом, но имел еще и свой дополнительный бизнес, кстати весьма прибыльный.

Изо всех сил он рвался к вершинам финансового могущества, к получению почетного звания «новый русский». Но у него был партнер: старший партнер и богатый. А значит, и власти, и прибыли имел больше. Вот он-то и мешал Борису. Они были в товарищеских отношениях. Поэтому, когда Демин пригласил его в магазин и повел в подсобку, он спокойно пошел с ним.

Демин усадил его в то самое кресло, которое я увидел в кабинете, и сказал, что сейчас сварит кофе по особому рецепту. Вместо этого достал газовый пистолет, переделанный под дробовые патроны, и выстрелил партнеру в сонную артерию. Потом он пил кофе и ждал, когда перестанет идти кровь.

– Не хотел пачкать новый костюм, – так Демин объяснил на допросе.

Через час он упаковал убитого в целлофан, вытащил в соседний подвал, замуровал в стене, выключил плитку. Вымыл пол и заменил ковровое покрытие.

Сыщики из 108-го нашли труп через пять часов по свежеуложенному кафелю и раскололи Демина, как орех.

Ну разве придумаешь такую историю.

* * *

Ну а теперь еще об одном объекте на «земле» опера Коли Вешнякова – о Государственной думе.

Приведу один документ:

«Справка.

Дана гражданину Швецу А.И. в том, что он обращался в 108-е о/м по поводу пропажи картин “Московская улица” и “Березовая роща” из здания Государственной думы…»

Так печально окончился вернисаж для владельца картин.

* * *

Мы сняли кино и уехали. А прототипы наших героев остались защищать свою «землю», потому что их «земля» – маленькая часть всей нашей заворованной и измученной земли.

Content

Эдуард Анатольевич Хруцкий
Проходные дворы

От автора

Глава 1 Сыщики и воры

Запах крови

Особо опасные

«Таганка, все ночи, полные огня…»

«Музыка народная, слова КГБ…»

Деревянный вольтер в глубине комнаты

Пайковый хлеб 41-го года

Бриллиантовый дым

Самородок для члена политбюро

Расстрел на месте

Необычайные приключения «полковника» Павленко

«И повязал меня зловредный опер…»

Тюремный вальс

Глава 2 Ностальгия

Золотой переулок

Страшные сказки Старого Арбата

Тверской бульвар

Цветные сны на Патриарших прудах

Двенадцать ступенек вниз

Вращение шара

Джаз времен культа личности

Уходят, чтобы вернуться

Проводы старого года

«Притон» в центре Москвы

Глава 3 Прогулки в прошлое

Лейтенант из моего детства

Вечерние прогулки 50-х годов

Я живу в квартире Сталина

«Идут на север срока огромные…»

Кровавая «оттепель»

Мусор на тротуаре

Разговор за столиком кафе после великих похорон

Зеркало в окне на первом этаже

«Сучья» зона

Не верь, не бойся, не проси…

Расстрельная статья

Будьте вы прокляты!

Колье для «принцессы»

Операция «кадр»