Леонид Жуховицкий

Последняя женщина сеньора Хуана

Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица:

ХУАН — 50 лет.

ЭЛЬВИРА — 45 лет.

КАРЛОС — 50 лет.

КОНЧИТА — 19 лет.

ХОЗЯИН ГОСТИНИЦЫ (она же трактир) — 40 лет.

МАТИЛЬДА — его жена, 35 лет.

МИХО — 23 года.

ИСПОЛНИТЕЛЬ, человек без возраста.

Действие происходит в Испании очень давно.

Вероятно, эту пьесу можно играть в исторических костюмах. Вероятно, ее можно осовременить. Что касается автора, он не стремился следовать истории и не стремился уклониться от нее. Он видел свою задачу в ином: попытаться понять, почему из множества мужчин, во все время любивших женщин, память человеческая сохранила именно Дон Жуана…

Действие первое

Картина первая

Деревенская гостиница. Он скромна, но не совсем уж захолустна, ибо стоит при дороге, которая одним своим концом где-то очень далеко упирается в столицу, а другим, ближним, в рыбацкую деревню. На сцене зал и комната, которые в случае необходимости затемняются или высвечиваются. Зал невелик: деревянный стол, десяток стульев, двери в комнаты для постояльцев, камин с решеткой и ширма. КОНЧИТА прибирает зал. Она некрасива, одета бедно, но в этой бедности ощущается вкус и даже некоторый вызов. Кончита не торопится, поскольку ни единого постояльца в данный момент в гостинице нет. Но вот слышится стук копыт. Вбегает КАРЛОС.

КАРЛОС. А второй выход тут есть?

КОНЧИТА. Да, сеньор, во двор. Но через кухню.

КАРЛОС (заняв позицию таким образом, чтобы прикрыть оба выхода). Ты служанка?

КОНЧИТА. Да, сеньор.

КАРЛОС. А ну смотри на меня! Он здесь?

КОНЧИТА. Кто, сеньор?

КАРЛОС (указывая на комнаты для постояльцев). Кто тут есть?

КОНЧИТА. Никого. Гостиница пуста, сеньор.

КАРЛОС. Смотри в глаза. И отвечай сразу, не раздумывая. Поняла?

КОНЧИТА. Да, сеньор!

КАРЛОС. Ты девственница?

КОНЧИТА. Да, сеньор!

КАРЛОС. Клянись!

КОНЧИТА. Клянусь, сеньор!

КАРЛОС. Хм… Вот тебе и новость… Выходит, через эту деревню он действительно не проходил… А ну-ка скажи: где тут ближайшая гостиница?

КОНЧИТА. За холмом, сеньор.

КАРЛОС. Ну чего уставилась? Занимайся своим делом. Можешь меня не бояться.

КОНЧИТА. А я не боюсь, сеньор.

КАРЛОС. Не боишься? Почему это ты меня не боишься?

КОНЧИТА. Потому что я никого не боюсь, сеньор.

КАРЛОС. Хм… Вот даже как… Впрочем, с такой физиономией можешь никого не бояться! (Хохочет. Затем выходит.)

Удаляется стук копыт. Кончита презрительно пожимает плечами и вновь принимается за дело. Но тут опять раздается стук копыт. Быстро входит ХУАН. Он в запыленной одежде, грузноват, изрядно устал и мало походит на былого покорителя сердец.

ХУАН. А второй выход тут есть?

КОНЧИТА (ошарашенно). Да, сеньор, во двор. Через кухню.

ХУАН. Мне сказали, у вас тут тихое место.

КОНЧИТА. Да, сеньор. В деревне дорога кончается, дальше море… Подать вам ужин?

ХУАН. Ну, подай. Хотя нет, не надо. Постели, я устал.

КОНЧИТА. Хорошо, сеньор. А вещи разобрать?

ХУАН. Да, только побыстрей.

Кончита выходит. Хуан дремлет, сидя за столом. Кончита возвращается с когда-то элегантным, изрядно потрепанным дорожным сундучком, относит его в комнату. Возвращается.

Ладно, принеси чего-нибудь.

Кончита быстро накрывает на стол, подает вино, кое-что из еды. Хуан жадно ест.

КОНЧИТА. Сеньор, вы, наверное, ученый человек. Можно вас спросить?

ХУАН (продолжая есть). Ну спроси.

КОНЧИТА. Скажите, сеньор, есть на свете справедливость?

ХУАН. Что?!

КОНЧИТА. Справедливость, сеньор.

ХУАН. Ничего себе вопрос на ночь глядя… А зачем тебе справедливость?

КОНЧИТА. Справедливость нужна каждому. Люди одинаково рождаются на свет и одинаково умирают. Так почему же одни и богаты, и красивы, и любимы, а другим не достается ничего?

ХУАН. Ты не служанка, а философ.

КОНЧИТА. Нет, сеньор. Я просто девушка, которой не досталось ничего.

ХУАН (с неожиданной горечью). Справедливость! Ей нужна справедливость!

КОНЧИТА. Но ведь господь бог…

ХУАН. Господь бог… Господь бог дал когти орлу и научил комара пить кровь. Зачем? Волк задирает овец, охотник убивает волка, чума опустошает всю деревню, и в брошенных домах поселяются овцы! А тебе нужна справедливость!

КОНЧИТА. Я не овца и не волк, я человек. Поэтому мне нужна справедливость, сеньор Хуан.

ХУАН. Мало ли что тебе… Что? Что ты сказала? Как ты меня назвала?

КОНЧИТА. Я назвала вас — сеньор Хуан!

ХУАН. Что за чушь? Откуда ты взяла? Я Филипп из Толедо и знать не знаю никакого Хуана. Поняла?

КОНЧИТА. Поняла, сеньор Хуан!

ХУАН. Кто тебе это сказал?

КОНЧИТА. Никто.

ХУАН. Нет, кто-то сказал. (Подступая к ней.) А ну — имя! Говори имя!

КОНЧИТА. Да, сеньор! Вытряхните из меня это имя! Схватите за шиворот и трясите, пока я не назову первое попавшееся. А может, подать вам плетку? (Внезапно просветлев.) Сеньор, я знаю, что надо сделать. Ударьте меня, и все.

ХУАН. Ты что, очумела? Этого еще не хватало! Уехать в глухую деревню и попасть в сумасшедший дом.

КОНЧИТА. Ну что же вы, сеньор?

ХУАН. Чего ты от меня хочешь?

КОНЧИТА. Вы обещали меня ударить.

ХУАН. Я? У меня мало принципов, но один есть: я никому никогда ничего не обещаю.

КОНЧИТА. Ах, сеньор Хуан…

ХУАН. Да тихо ты!

КОНЧИТА. Вы просто не хотите помочь бедной девушке.

ХУАН. Ничего не понимаю. Чем я могу тебе помочь?

КОНЧИТА. Сеньор, но это так просто. Дотроньтесь до меня.

ХУАН. Я ехал почти сутки. Мне не двадцать, я устал. Но от дороги я устал меньше, чем от твоей глупости. Ты можешь толком объяснить, чего хочешь?

КОНЧИТА. Я же сказала, сеньор. Хочу, чтобы вы до меня дотронулись.

ХУАН. И зачем?

КОНЧИТА. Сеньор, я все знаю. Наша деревня глухая, но не дикая. Слухи из столицы когда-нибудь добираются и до нас. Да любая пастушка в горах знает, что женщина, до которой дотронется сеньор Хуан, станет красивой и желанной.

ХУАН. Бог ты мой, какая чушь…

КОНЧИТА. Нет, сеньор. Так говорят все, а все не могут говорить чушь.

ХУАН. Подойди.

Кончита подходит.

(Дотрагивается до нее.) Ну? Довольна?

КОНЧИТА (не сразу, упавшим голосом). Да, сеньор.

ХУАН. И ты стала красивой и желанной?

КОНЧИТА. Нет, сеньор.

ХУАН. Почему же?

КОНЧИТА. Потому что вы, сеньор, дотронулись до меня не так.

Пауза.

ХУАН. Мне пятьдесят лет. Я устал. Я тайно приехал в эту деревню, чтобы отлежаться. Просто отлежаться, как зверь в норе. Ты можешь это понять?

КОНЧИТА. Сеньор Хуан, у меня, как и у вас, только одна жизнь.

ХУАН (в голосе его еще не сочувствие, но уже какой-то интерес). Сколько тебе?

КОНЧИТА. Девятнадцать.

ХУАН. Всего девятнадцать?

КОНЧИТА. Уже девятнадцать. Мне девятнадцать, сеньор, и меня никто никогда не любил.

ХУАН. А деревенские парни?

КОНЧИТА. Нет, сеньор. Правда, один из них в меня влюблен — наш кучер Михо…

ХУАН. Так чего тебе надо?

КОНЧИТА. Но ему плевать на меня.

ХУАН. То есть как?

КОНЧИТА. Сеньор, он не просто кучер, он поэт и влюблен поэтической любовью. Он посвящает мне стихи. Ему этого вполне достаточно.

ХУАН. Но ты служишь в гостинице, кругом мужчины…

КОНЧИТА. Только один раз, сеньор… Когда мне было пятнадцать, пьяный офицер потащил меня в сарай. Я сказала, что так нехорошо, а он ответил: «Дура, для твоего же счастья стараюсь». Больше ни один мужчина ко мне не приставал.

ХУАН (оживляясь). Но это же прекрасно! Не пристают — и слава богу! Тебя просто не видят, значит, ты спрятана, значит, свободна. Главное, не высовывайся. Заройся поглубже — и живи.

КОНЧИТА. Как, сеньор?

ХУАН. Как тебе хочется.

КОНЧИТА. Но мне хочется, чтобы меня любили.

Пауза.

ХУАН. Ну да, тебе же девятнадцать… Слушай, это нелепость. Девятнадцать лет — возраст любви. Почему они не любят, а?

КОНЧИТА. Я некрасива, сеньор?

ХУАН. Ну-ка, пройдись… А теперь лицом ко мне… У тебя красивые лодыжки. А этот завиток на шее!.. Руку! Смотри: грубая жизнь, грубая работа — и такое нежное запястье… Да, ты не красавица. Но! Ты слышишь — для человека с воображением ты совсем не дурна… Пожалуй, даже хороша. А если еще убрать это дурацкое платье, которое прячет все хорошее, что у тебя есть…

КОНЧИТА. Снять его, сеньор?

ХУАН. Вот этого не надо. Я не хочу знать, чем ты еще обладаешь, — того, что видно, вполне достаточно. Готов доказать даже в суде — ты приятная девушка.

За сценой шум, шаги.

КОНЧИТА. Успокойтесь, сеньор, это Михо.

ХУАН. Меня тут нет!

КОНЧИТА. Нет, сеньор!

ХУАН. Что — нет?

КОНЧИТА. Да, сеньор. Да — вас нет.

ХУАН. Я тебе верю! (Прячется за ширму.)

МИХО (быстро входя). Что ты тут шумела?

КОНЧИТА. Я…

МИХО. Ладно, неважно. Послушай! (Декламирует.)

Синее небо над синим морем,

Синие звезды в синем небе,

Но синие очи моей любимой

Синее, чем звезды в небе над морем.

Ну как?

КОНЧИТА. Лучше, чем в прошлый раз.

МИХО. Ты думаешь?

КОНЧИТА. Уверена.

МИХО. Мне тоже кажется — получилось… Эти стихи посвящены тебе. Пока! Подойди к окну, я пошлю тебе воздушный поцелуй. (Выбегает.)

КОНЧИТА. Сеньор, он ушел.

ХУАН (выходя). Тебе понравилось это?

КОНЧИТА. Да нет, сеньор, просто в прошлый раз было еще хуже.

ХУАН. Мне кажется, он что-то заподозрил.

КОНЧИТА. Он не видит, ничего кроме своих стихов… Сеньор, вы хотели доказать.

ХУАН. Что я хотел доказать?

КОНЧИТА. Вы хотели доказать, что я приятная девушка.

ХУАН. Видишь ли… Да, так что я имел в виду? Дело в том, что о каждом из нас — буквально о каждом! — природа великолепно позаботилась. Мы оснащены для любви всем необходимым — и ты тоже. У каждой женщины есть хоть что-нибудь приятное в лице. Обижена лицом — значит, одарена телом. Если же нет и этого, тоже не страшно, потому что нежность сильней красоты. Ночью в комнате для двоих лица не видно. Но одно прикосновение…

КОНЧИТА. Сеньор, прикоснитесь ко мне!

ХУАН. Это немыслимо!

КОНЧИТА. Вы никогда не были некрасивой девушкой. Я услышала о вас три года назад и с тех пор молюсь не о вечном блаженстве, а о прикосновении сеньора Хуана. И вдруг вы здесь! Это не случай, это судьба.

ХУАН. Кто твоя мать?

КОНЧИТА. Блонкита-нищенка.

ХУАН. Нет, не помню. Но все равно. Тебе всего девятнадцать! Где гарантия, что ты не моя дочь?

КОНЧИТА. Я некрасива, сеньор, я не дитя любви. Такие, как я, рождаются только в законном браке. Сеньор Хуан, не надо спорить с судьбой. (Начинает раздеваться, но делает это без суеты и с достоинством, как бы покоряясь судьбе.)

Врывается Михо. В руке у него шпага, с которой он обращается не по науке, но довольно ловко и даже эксцентрично.

МИХО. Защищайся, негодяй!

КОНЧИТА. Михо, не надо! (Бросается к нему.)

Михо отшвыривает ее.

ХУАН. Слушай, парень, чего тебе нужно?

МИХО. Твою жизнь, негодяй!

ХУАН (с досадой). А, черт, и здесь!

Дерутся на шпагах. Михо фехтует весьма своеобразно, тем не менее Хуан быстро выбивает у него шпагу.

Ну, чего стоишь? Иди!

МИХО. Тогда ты убей меня, негодяй!

ХУАН. Мы не знакомы, я вдвое старше. Почему ты со мной так разговариваешь?

МИХО. Ты осквернил мою любовь!

ХУАН. Я не успел. Ты ворвался как сумасшедший.

МИХО. Вот моя грудь!

ХУАН. Ну и оставь ее себе. (Внезапно срываясь, кричит.) Я устал, ты можешь это понять?!

МИХО (спокойно). Кончита, выйди.

КОНЧИТА. Но…

МИХО. Сеньор, я могу сесть?

ХУАН. Садись.

МИХО. Выйди. Крови не будет.

Кончита идет к двери, но потом останавливается и тихо устраивается в углу, где ни Михо, ни Хуан ее не видят.

Сеньор, я похож на дурака?

ХУАН. «Похож» — слишком мягкое слово.

МИХО. Так вот, я не дурак. Мне не хотелось бы, чтобы вы плохо думали обо мне. Я не дурак, я поэт.

ХУАН. Ты влюблен в Кончиту?

МИХО. Сеньор, ну при чем тут любовь? Надо же кому-то посвящать стихи! Здесь глушь, девушек мало, у всех женихи, одна Кончита свободна. Имя красивое, а портрет в книжке печатать не будут.

ХУАН. Но если ты ее не любишь, зачем эти глупости со шпагой?

МИХО. Я поэт. Моя жизнь в этом и только в этом. Поэтому я не завидую ни богатым, ни знатным, ни даже вам, сеньор Хуан, со всеми вашими женщинами. Но мне рвет душу старый оборванный пропойца, который готов читать свои стихи в любом трактире за кружку пива. Он ничтожен, он потерял себя, но от каждой его строки холодеет затылок. Я поэт, сеньор, а он — великий поэт.

ХУАН. Ну и убил бы его, я-то при чем?

МИХО. Его нельзя. Каждый день его жизни — это пять или шесть новых строк… И поэтому это ничего не даст: он велик, но никому не известен.

ХУАН. Ты не мог бы выразиться яснее?

МИХО. Я поэт…

ХУАН. Один раз я это уже слышал.

МИХО (снисходя к непонятливости собеседника). Я молодой поэт. А молодому поэту пробиться невозможно. В Испании издают не стихи, а имена! Нужны деньги — у меня их нет, или протекция — у меня ее нет…

ХУАН. Или?

МИХО. Я подумал: если в честном поединке я убью знаменитого человека, про меня узнает вся Испания. Я получу имя! Да через три месяца я стану самым популярным поэтом страны!

ХУАН. Извини, что нарушил твои планы.

МИХО. Вы мне понравились. Я рад, что вы остались в живых.

ХУАН. Постой. А если бы честный поединок закончился по-другому? Если бы я убил тебя?

МИХО. Это было бы вообще идеально. Для поэта лучший способ пробиться — умереть молодым. Представляете: я гибну смертью героя, Кончита трезвонит о нашем поединке на весь белый свет…

ХУАН. А если она промолчит?

МИХО. Промолчит? Вы не знаете женщин, сеньор Хуан.

ХУАН. А зачем тебе слава? Ты же будешь мертв.

МИХО. Сеньор Хуан, я поэт.

ХУАН. Забавно… Прошлой ночью я скакал в горах и вдруг подумал: а ведь стоит лошади оступиться… Пропасть, камни — и полный покой. На веки веков покой… Но не в твои годы, парень. Двадцать лет — не возраст для покойника… Ну, где там твоя шпага?

МИХО. Да где-то тут. (Поднимает шпагу.)

ХУАН. Ну?

МИХО. Сеньор, не понимаю.

ХУАН. Чего ты стоишь? Принимай позу. Как ты там выразился — Защищайся, негодяй? Ну? Прекрасный текст, ори громче.

МИХО. Что вы придумали, сеньор?

ХУАН (помахивая шпагой). Работай, работай, работай!

МИХО. Сеньор, вы что?

ХУАН. Ты же хотел драться. А сейчас хочу я. Ты трижды назвал меня негодяем. Давай, парень.

МИХО. (садясь). Сеньор Хуан, вы мне понравились. Я лучше извинюсь.

ХУАН. Да ты, оказывается, трус!

МИХО. Вы просто раздражены. Я не обижаюсь.

ХУАН. Иди сочиняй, а я пока буду спать с твоей девушкой!

МИХО. Мои стихи от этого хуже не станут.

ХУАН. Вот тут ты сказал правду: они так плохи, что еще хуже им не стать!

МИХО. Что?!

ХУАН. Да, да. Ты бездарен, парень, бездарен как пень!

МИХО. Ах ты, мерзавец! (Бросается на Хуана со шпагой.)

Дерутся. Хуан как бы нечаянно роняет шпагу. Михо в растерянности останавливается.

ХУАН. Ну? Выдохся? Нет силенок на последний удар?

МИХО. Вы нарочно выбросили шпагу.

ХУАН. Какое тебе дело! Ты же хочешь славы! Ну?!

МИХО. (мрачно). Я поэт. (Опускает шпагу.)

ХУАН. Дурак. Проклятый дурак! Легче договориться с лошадью на горной дороге… Ладно, иди. У меня еще будут возможности. А вот у тебя — нет. Так что выкинь блажь из головы. Женись, парень. Женись и живи, как все, а стихи свои пусти на растопку — все равно другой судьбы им не видать. Да, да!

Михо с криком, похожим на стон, вскидывает шпагу и отчаянно бросается на Хуана.

КАРЛОС. (вбегая). Назад! (Выбивает шпагу у Михо.) Слава богу, успел… Ну, чего смотришь, болван? Пошел вон!

Михо растерянно стоит посреди комнаты, на лице его гримаса стыда и отчания.

ХУАН. (Михо). Останься. (Карлосу.) Вы поступили благородно, сеньор, но я не нуждался в помощи. В следующий раз прошу стучать. Желаю успеха во всех ваших делах.

КАРЛОС. Ты не узнаешь меня?

ХУАН. Нет.

КАРЛОС. А я тебя мгновенно узнал. Хотя ты изменился больше, чем я. Сильно изменился! Разврат укорачивает жизнь, а воздержание ведет к долголетию.

ХУАН. Карлос?

КАРЛОС (не без торжественности). Да, Карлос. Карлос, и никто иной. Карлос — брат убитого тобой капитана.

ХУАН. Как ты сюда попал?

КАРЛОС. Попал? Хм… Я гоняюсь за тобой двадцать лет и всегда чуть-чуть опаздываю. А вот сейчас успел… Да, время тебя не украсило. Хотя ты и раньше был не из красавцев. Помню, я все думал: почему это Хуана женщины любят, а меня нет? За что судьба меня наказывает?

ХУАН. Теперь ты, надеюсь, понял что судьба тебя берегла: пока я укорачивал жизнь, ты ее удлинял. Ну?

КАРЛОС. Что?

ХУАН. Ты двадцать лет гонялся за мной, чтобы пожаловаться на судьбу?

КАРЛОС. Нет, Хуан, не за этим.

ХУАН. Тогда что тебе нужно?

КАРЛОС. Мог бы и сам догадаться. Твоя жизнь.

ХУАН. Ну что ж, поскольку тебе она нужнее, чем мне…

КАРЛОС. Шпагу. Бери шпагу.

ХУАН. По-прежнему любишь порядок?

КАРЛОС. Я мститель, а не убийца. Вставай, умрешь по-мужски.

ХУАН. Погоди. Расскажи, что в Мадриде.

КАРЛОС. Ничего особенного. Твоя племянница вышла замуж.

ХУАН. Изабелла?

КАРЛОС. Да.

ХУАН. Сколько же я ее не видел? Надо бы послать подарок.

КАРЛОС. Уже не успеешь. Ладно, пошлю от твоего имени цветы.

ХУАН. (его начинает злить самодовольство Карлоса). Не слишком ли ты в себе уверен?

КАРЛОС. Посмотри на себя и на меня. За это время я участвовал в трех войнах и подавил семь бунтов. Вот этой шпагой я проткнул пятьдесят человек. А ты за эти годы если и демонстрировал мужество, то только лежа.

ХУАН. Ты убил пятьдесят человек. Надо же кому-то восстанавливать поголовье.

КАРЛОС. Хорошая шутка. Я расскажу о ней в Мадриде.

Дерутся. Карлос наседает.

МИХО. А-а!

Карлос и Хуан с недоумением останавливаются.

МИХО. (Бросается на Карлоса и повисает на нем.) Грабят! Грабят! На помощь!

Вбегает ХОЗЯИН гостиницы.

ХОЗЯИН. Что? Кто? Где?

МИХО. Хозяин, я прибежал первый! А он… а вот этот — он хочет меня ограбить!

КАРЛОС. Что ты несешь, болван?

МИХО. Мой единственный шанс, другого не будет! А он ворвался — и грабит.

ХОЗЯИН. Сеньор, опустите шпагу. В моей гостинице уважают закон.

КАРЛОС. У вас что, вся деревня из сумасшедших? Не видишь — мундир! Я полковник, зачем мне грабить? Да и что с него возьмешь, с этого оборванца? А ну, убирайтесь отсюда оба. У меня дело к сеньору Хуану, и оно касается только нас двоих.

ХОЗЯИН. Сеньор Хуан? Вы — сеньор Хуан?

КАРЛОС. Да, он сеньор Хуан, а я сеньор Карлос, а ты катись вон, да побыстрей!

ХОЗЯИН. Уберите шпагу, сеньор! Никаких драк под моей крышей! Ваша комната на втором этаже!

КАРЛОС. Да как ты смеешь… (Замахивается на Хозяина.)

ХОЗЯИН (отступая). Сеньор, у меня четверо слуг, и все здоровенные парни. Будьте благоразумны!

КАРЛОС (Хуану). Ну, а ты? Чего ты молчишь? Ищешь защиты у мужиков? Раньше ты не был трусом…

ХУАН (кричит). Ты надоел мне, дурак! (Поднимает шпагу.)

Дерутся. Михо и Хозяин в ужасе мечутся по комнате. Драка кончается быстро: Хуан загоняет Карлоса в угол, выбивает шпагу, а свою приставляет к его груди. Карлос пытается что-то произнести, но лишь бормочет нечто нечленораздельное.

Ну, теперь понял? Иди. Я устал. (Опускает шпагу.) Если тебе что-то нужно, разберемся потом.

КАРЛОС. Ничего не могу понять! Клянусь святым распятием, ничего не могу понять. Я полковник, я убил пятьдесят человек… Ничего не могу понять… (Подбирает шпагу, растерянно выходит.)

ХОЗЯИН (Михо). Проводи сеньора в его комнату.

Михо выходит.

Сеньор Хуан, если бы я знал, что вы остановитесь у меня…

ХУАН. Да. Остановился. Пока на сутки. Сколько я тебе должен?

ХОЗЯИН. Сеньор, какие деньги? Да я сам отдал бы все, что имею, за такую честь. Сеньор Хуан в моей гостинице!

ХУАН. И ты слыхал обо мне?

ХОЗЯИН. Слыхал? Ваш портрет висит у меня на самом почетном месте, прямо над сундуком. Простите за дерзость, но перед вами не просто восхищенный поклонник — перед вами последователь и ученик.

ХУАН. Ты?

ХОЗЯИН. Я, сеньор!.. То есть, конечно, не тот талант, не те масштабы — но примите во внимание условия. Провинция, глушь, предрассудки, клиентура ограничена в силу целого ряда причин. И тем не менее кое-чего удалось добиться. Соседи даже прозвали меня «Сеньор Хуан из Сан-Стефано». Разумеется, это недопустимое преувеличение, но некоторые основания все-таки есть. Я не хвастаюсь, а просто информирую: за последние десять лет я соблазнил двадцать девять женщин, а с одной из них даже переспал.

ХУАН. Кто же эта счастливица?

ХОЗЯИН. Моя жена, сеньор… Кстати, полная наша с вами единомышленница… Матильда! Матильда!.. Простите, сеньор, но я просто не могу не разделить с ней величайшую в моей жизни радость. Прекрасная женщина, прогрессивная во всем. У нас с ней абсолютно свободная любовь, полное единство взглядов и семеро детей.

Входит МАТИЛЬДА.

Матильда, ты даже не представляешь, кто посетил наш дом! Это больше, чем честь, — это счастье! В наш век, когда вокруг столько мрака и предрассудков…

МАТИЛЬДА. Ты надоел гостю своей болтовней. Сеньор Хуан с дороги, ему надо отдохнуть.

ХОЗЯИН. Как, ты уже знаешь?

МАТИЛЬДА. Вся деревня об этом говорит!

ХОЗЯИН. А я как раз рассказывал нашему гостю о тебе. Да, сеньор, мне повезло в жизни. Матильда лишь формально моя жена, а по сути свободная подруга. Ни ссор, ни ревности…

МАТИЛЬДА. (Хуану). Пусть волочится за кем хочет, все равно у него ничего не получится… Сеньор, если позволите, я бы зашла к вам утром.

ХОЗЯИН. Постой, Матильда. Зачем?

МАТИЛЬДА. Ну что ты можешь понять? Ни за чем. Просто посмотреть на сеньора. Рта не раскрою. Посижу в уголке и посмотрю.

ХОЗЯИН. Матильда, это дурацкое любопытство…

МАТИЛЬДА. Не верьте, сеньор, я вовсе не любопытна. Когда к нам заезжал зверинец, даже не бегала смотреть. Но тут…

ХУАН. Решим этот вопрос утром. Рад был познакомиться.

МАТИЛЬДА. Доброй ночи, сеньор. Спасибо, что заехали. Хоть раз в жизни вдоволь посмотреть на такого сеньора! (Выходит.)

ХОЗЯИН. Ну что я говорил? Не только прогрессивна, но и остроумна.

ХУАН. Ваша… подруга права, я устал с дороги.

ХОЗЯИН. Безусловно, сеньор. Еще одно слово, последнее. У меня мелькнула идея. Вы не будете возражать, если в честь этого радостного события я назову свою гостиницу «Приют сеньора Хуана»?

ХУАН. Я ехал в глушь, ты понимаешь — в глушь! Туда, где никто обо мне не слыхал. Я мечтал только о покое…

ХОЗЯИН. Сеньор, понял с полуслова: тайна и тишина. Но вывеску, если позволите, я все же сменю. Нет, нет, ни слова, ни буквы! Нюансы, только нюансы. Тончайший намек… Приятного отдыха, сеньор! (Выходит.)

Хуан надевает халат, ложится.

КОНЧИТА (выбираясь из своего угла). Сеньор Хуан!

ХУАН. Что? Ты здесь? Почему ты здесь?

КОНЧИТА. Я… я должна убрать со стола.

ХУАН. Ну давай, только побыстрей.

КОНЧИТА. Да, сеньор. (Начинает убирать. Останавливается.)

ХУАН. Что еще?

КОНЧИТА. Нет, сеньор. Я не могу уйти. Я боюсь.

ХУАН. Чего?

КОНЧИТА. Я боюсь оставить вас одного… Почему вы хотите умереть, сеньор Хуан?

ХУАН. Умереть? С чего ты взяла?

КОНЧИТА. Я не слепая. Когда на вас напал Михо, вы нарочно бросили шпагу. И от сеньора полковника не стали защищаться. Почему?

ХУАН. Глупости. Я вовсе не хочу умереть…

КОНЧИТА. Это неправда, сеньор!

ХУАН. Это правда. Просто ты меня не поняла. Я действительно не хочу умереть. Но и жить — тоже не хочу. Понимаешь, мне все равно: жить или не жить. Можно жить, а можно не жить.

КОНЧИТА. Сеньор Хуан, грех так думать. Жизнь — священный дар. Даже если она очень плоха, она все равно прекрасна…

ХУАН. Ну? Что же ты замолчала? Ты же начала объяснять мне, что такое жизнь. Ты умней, ты опытней — давай!

КОНЧИТА. Сеньор, не надо сердиться. Лучше просто скажите: «Дура, заткнись.» Обычно образованные господа говорят именно так.

ХУАН. Я не хочу тебя обидеть. Но этого ты не поймешь. Вокруг нас один и тот же мир, но мы его видим разными глазами. Тебе девятнадцать — конечно, для тебя жизнь священный дар! Первый поцелуй, первый мужчина, первый ребенок. Когда-нибудь попадешь в Севилью или Мадрид и увидишь их в первый раз…

КОНЧИТА. Но ведь ничего этого у меня нет!

ХУАН. Нет. Ну и что? Тебе есть чего ждать! Это тоже дар. А я? Ну, проживу еще двадцать лет. А зачем? Тысяча первый поцелуй, может быть, и приятен, но ничего священного в нем нет.

КОНЧИТА. Сеньор, может, вы просто устали с дороги?

ХУАН. Да, устал. Сейчас лягу. А утром проснусь. Но вот уже несколько лет я не знаю, зачем мне утром просыпаться.

КОНЧИТА (растерянно). Мне трудно с вами говорить… Нет, сеньор, все равно вы не правы. Раз человек живет, значит, какой-нибудь смысл в этом есть, его просто не может не быть.

ХУАН. Ну так скажи, в чем он.

КОНЧИТА. Сейчас. Сейчас, сеньор Хуан. Сейчас что-нибудь придумаю. Вот только уберу со стола…

ХУАН. Невероятная страна! Лучшие умы человечества веками бились над этим проклятым вопросом и ничего не нашли. А служанка в трактире сейчас найдет смысл жизни — вот только уберет со стола.

КОНЧИТА. Сеньор, я знаю! Я знаю, что вам нужно делать.

Стук в наружную дверь.

Извините, сеньор, кто-то приехал. Я сейчас. Я быстро. Только, пожалуйста, не усните.

ХУАН. Не так уж часто мне обещают открыть смысл жизни!

Кончита выходит в зал, отпирает наружную дверь. Входит ЭЛЬВИРА. Она с дороги, устала. В руках маленькая дорожная сумка.

ЭЛЬВИРА. Такие дороги не для женщин. Но что поделать: на войне как на войне… Комнату, много воды и три полотенца.

КОНЧИТА. А вещи сеньоры?

ЭЛЬВИРА. Вещи привезут потом. (Равнодушно, как бы констатируя.) У вас, конечно, постояльцы.

КОНЧИТА. Да, сеньора, двое, наша гостиница не пустует.

ЭЛЬВИРА. И один из них, конечно, офицер.

КОНЧИТА. Как вы догадались, сеньора?

ЭЛЬВИРА. Не так уж трудно. В любой гостинице всегда найдется офицер. Ты вот думаешь, жизнь богата вариантами, а она скучна и однообразна… Уже совсем ночь. Как же поздно я до вас добралась!

КОНЧИТА. Наоборот, вы как раз вовремя. Тут была такая драка!

ЭЛЬВИРА (быстро). Кто из них убит? Офицер или кавалер?

КОНЧИТА. Все живы. Пошумели, помахали шпагами и разошлись по комнатам.

ЭЛЬВИРА. А второй выход тут есть?

КОНЧИТА. (изумленно). Да, сеньора, во двор через кухню.

ЭЛЬВИРА. Ну что ты уставилась? Да, мне интересно, как устроена гостиница. Может, я ее когда-нибудь куплю. Покажи комнату и иди, помощь мне не нужна.

КОНЧИТА. Как скажете, сеньора. Вот вам полотенце, а вода уже в комнате, два больших кувшина.

ЭЛЬВИРА. Хорошо. Завтра я тебе что-нибудь дам. (Уходит в одну из комнат.)

КОНЧИТА. (возвращаясь в комнату Хуана). Так вот, сеньор, вам нужно…

Стук в наружную дверь.

Просто кошмар какой-то! Только не спите, сеньор, пожалуйста, не спите! (Выходит в зал, открывает наружную дверь.)

Входит ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ставит на пол простой дорожный сундучок. Одет неброско и удобно. Не слишком утомлен и вообще явно привык к кочевой жизни. Осматривается.

Что угодно сеньору?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. А второй выход тут есть. Через кухню во двор.

КОНЧИТА (уже не столько удивленно, сколько встревоженно). Сеньор бывал у нас?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, этой дорогой я не ездил. (Осматривается.) Ну что ж, ясно. Так ясно, что и спрашивать не о чем. Комнату и ужин.

КОНЧИТА. Сеньор, вы не поверите, но все комнаты у нас заняты. Никогда такого не было, а сейчас случилось.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ты девушка умная, поймешь быстро. Я человек обыкновенный, можно считать — маленький. Но те, кто меня послал, люди большие, может быть, даже очень большие. А если смотреть из вашей деревни, такие большие, что и подумать страшно. Так вот, ты как хочешь: по-хорошему или как получится?

КОНЧИТА (спокойно, с достоинством). Я, сеньор, всегда хочу по-хорошему.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Вот и умница.

КОНЧИТА. Но осталась только комната, которую никогда не открывают. Разве что очень важный гость из самого Мадрида…

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Вот туда и поставишь мой сундучок.

КОНЧИТА (поднося сундучок к двери комнаты). Какой ужин прикажете?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Который подешевле. За ночлег платят те, кто меня послал, за харчи приходится самому. А я человек маленький, я уже сказал. В общем, что подашь, то и ладно. Только сперва проводишь в комнату сеньора Хуана.

КОНЧИТА. Как вас называть, сеньор?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. А это все равно. Как хочешь, так и называй. Ну, скажем, Исполнитель. Оно, кстати, и правда: большие люди приказывают, а я исполняю, только и всего.

КОНЧИТА. Можно вас спросить, сеньор Исполнитель?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Отчего же нельзя? Спросить всегда можно.

КОНЧИТА. Сеньор Исполнитель, вы никому не принесете зла?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Умный вопрос. А на умный вопрос приятно и ответить. Я, девушка, не приношу зла никому, кроме тех, кто сам себе хочет зла. А кто хочет добра, тем от меня только добро.

КОНЧИТА. Сеньор Исполнитель, я хочу добра сеньору Хуану.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ну, тогда поладим. Я хочу сеньору Хуану одного только добра. Так что ступай и скажи, что к нему человек издалека и не по своей воле.

КОНЧИТА (не сразу). Ладно, идите. Сеньор еще не спит. (Уходит в одну из дверей.)

ИСПОЛНИТЕЛЬ (входя в комнату). Простите, сеньор, по своему делу никогда бы в такой час не решился.

ХУАН. Ну-ка, к свету… Мы встречались?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, сеньор Хуан. Просто у меня внешность такая: похож на всех сразу и ни на кого в отдельности. Но я не жалуюсь: если не запрашивать у судьбы лишнего, можно жить и с таким лицом.

ХУАН. Так кто же вас послал?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. У каждого своя служба, сеньор, а у меня такая: передавать что велено, и ничего кроме. И лучше говорите мне «ты», я из простых.

ХУАН. Что же тебе велено передать?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Велено спросить: не сожалеет ли сеньор Хуан о прожитой жизни и не хочет ли искренним раскаянием облегчить душу и судьбу. Так и велено сказать: душу и судьбу.

ХУАН. Кто же тебя все-таки послал, а?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан…

ХУАН. Ладно, не мучайся. Выбор невелик: его превосходительство, его сиятельство, его преосвященство, или… Любопытно, зачем им понадобилось мое раскаяние? Не ерзай, я не требую ответа.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Почему же, сеньор Хуан, могу и ответить. Со мной про то не советовались, но думать никто не запрещал.

ХУАН. Ну и что ты думаешь?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Время тяжелое, сеньор. И в войне неудача, и засуха, и чума. Вот люди и стали задумываться: отчего это дела идут плохо?

ХУАН. И что говорят?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Те, что внизу, говорят всякое. Ну, а кто наверху, те считают: все беды оттого, что нравы упали. И надо для порядка кого-нибудь приструнить. Высших — опасно, низших — бесполезно. Вы, сеньор, в самый раз. Если облегчите душу…

ХУАН. Ну а ты как посоветуешь — облегчить или не облегчить?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я всегда уважал вас, сеньор. Лучше бы облегчить.

ХУАН. А если не облегчу?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан, вы человек благородный, служите чести. А я просто служу. Моя честь — послушание. Я приказы не отдаю, я их только исполняю.

ХУАН. А ты не боишься говорить мне это в глаза?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор, я человек. Как не бояться, конечно, боюсь. Но ведь что говорить, решаю тоже не я.

ХУАН. Значит, велели предупредить. Хм… А как ты думаешь: те, кто решал, они знают, что монета падает то на орла, то на решку, а то и на ребро? Им не приходило в голову, что я тоже могу исполнить, и раньше, чем ты? Что тогда?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я так полагаю, сеньор, никто из них по мне не заплачет. Только вам это зачем? Мы ведь люди заменимые: над одним исполните, другого пришлют. Только лишние хлопоты.

ХУАН. Ладно, я тебя понял. Ты не трус, и на том спасибо.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Работа такая. У нас на службе, сеньор, трусы долго не живут. Простите, что потревожил. (Выходит.)

КОНЧИТА (входя). Сеньор, этот человек сказал, что хочет вам добра.

ХУАН. Значит, я тоже хочу ему добра… Ладно, хватит о нем, он сам напомнит о себе. Ты ведь что-то начала рассказывать?

КОНЧИТА. Да, сеньор.

ХУАН. Вот и давай. Только не сочти за обиду, если я вдруг усну. Если усну, то вовсе не из равнодушия к тебе. Я часто засыпаю просто от хорошего настроения… Ну, давай, слушаю.

КОНЧИТА. Так вот, сеньор, я поняла, что вам надо. Вам надо начать новую жизнь.

ХУАН. Я не знаю, что делать со старой, а ты предлагаешь еще и новую.

КОНЧИТА. Сеньор, не надо шутить. Стоит начать новую жизнь, и все ваши беды останутся за спиной. У меня тоже так было. Когда дома стало совсем невмоготу, я решилась и переменила все: ушла от родителей и нанялась сюда в служанки.

ХУАН. Теперь тебе хорошо?

КОНЧИТА. Тоже плохо. Но совсем по-другому! Если бы вы хоть раз попробовали начать все сначала…

ХУАН. «Хоть раз»! Да мне не вспомнить, сколько жизней я прожил. С каждой новой женщиной начиналась новая жизнь. Это как открытие новой страны. И даже — тебе я скажу — как новая вера. Вот так это было. Но несколько лет назад… Погоди, где же это случилось? По-моему, в Толедо. А может, в Валенсии. Ты понимаешь: она лежала рядом, и вдруг я понял, что ее не люблю. Нет, все было нормально, как всегда. Но голова не шла кругом, и женщина даже в этот момент не была лучшей на свете! Знаешь, что она мне сказала?

КОНЧИТА. Что, сеньор?

ХУАН. Она сказала: «Ты совсем как мой муж».

КОНЧИТА. А потом?

ХУАН. Пробовал жить как раньше. Но — что-то произошло. Ты понимаешь — что-то произошло. Женщины менялись, а жизнь — нет. Никакой новой веры. И вот тогда мне стало страшно. Будто я обманщик: взял чужое платье, чужое имя. Все орут: «Сеньор Хуан, сеньор Хуан!» — а я думаю: догадаются, сейчас догадаются… Вот тогда мне захотелось спрятаться. Как видишь, из этого ничего не вышло: Испания слишком мала.

КОНЧИТА. А если вам уехать в другую страну?

ХУАН. Не поможет. Я привык убегать от мужей, от властей, даже от женщин, но куда мне скрыться от того, что вот здесь? Сижу в закрытой комнате, на столе вино — чего еще надо? Но, даже сидя в кресле, я убегаю. И даже во сне за мной гонятся. Куда, зачем — понятия не имею! Но, может, через час сорвусь — и на коня… Ладно, уже ночь. Иди.

КОНЧИТА. Как — иди? То есть как — иди? Сеньор Хуан, так нельзя! Так нечестно! Я тоже человек!

ХУАН (оторопев). Погоди… Чего ты кричишь?

КОНЧИТА. Я ждала вас столько лет! Я надеялась! Да что там — час назад вы просто обещали, вы даже начали рассказывать о тайне прикосновения в комнате для двоих. Вы обещали мне помочь, а сами хотите то умереть, то уехать. Так не поступают. Это нечестно, сеньор!

Пауза.

ХУАН. Да, ты верно поняла: тогда я хотел умереть. А знаешь — почему?

КОНЧИТА. Нет.

ХУАН. Потому что устал. А знаешь, почему я устал?

КОНЧИТА (глухо, опустив голову). Вы с дороги, сеньор.

ХУАН (кричит). Нет! Плевал я на дорогу! Плевал я на бессонницу! Я устал от того, что вот уже много лет каждый день ко мне лезут разные люди — и все чего-то хотят! Мою славу, мою любовь, мое время, мое раскаяние, мою жизнь… Тебе вот понадобилась тайна прикосновения. Целые дни я только и слышу на разные голоса: «Дай, дай, дай, дай, дай!» И хоть бы раз кто-нибудь пришел и сказал: «На»…

Пауза.

КОНЧИТА. Сеньор Хуан, вы лягте и закройте глаза, а я сяду вот здесь и тихо-тихо петь, пока вы не уснете. А потом уйду — вы и не заметите как.

ХУАН. Ты знаешь, от дороги я тоже устал. (Ложится.)

КОНЧИТА (поет).

Свечи в домах погасли,

Звезды зажглись.

Ты мне и день, и полночь —

Вся моя жизнь.

Пусть тебя в сон проводит

Песня моя.

Пусть тебя утром встретит

Радость моя.

Если нужна тебе мать,

Позови меня.

Если нужна служанка,

Позови меня.

Если нужна невеста,

Позови меня.

Если нужна собака,

Позови меня.

ХУАН. Твоя песня слишком хороша для меня, от нее плакать хочется… Я вот сказал, что никто не говорит «на». А ведь это не так — многие говорили. Молод был и не ценил… Знаешь, когда мне было пятнадцать, ночью пришла соседская девочка и легла рядом. Так, не шелохнувшись, мы лежали до самого рассвета. Наверное, я никого не любил так, как ее.

КОНЧИТА. Она была красивая?

ХУАН. Что я тогда понимал?

КОНЧИТА. Красивая. Иначе бы не решилась…

ХУАН. Хочешь лечь рядом?

КОНЧИТА. Да, сеньор.

ХУАН. Ложись.

КОНЧИТА. Спасибо, сеньор. (Снимает платье, ложится.)

ХУАН. Если кто-нибудь скажет, что ты некрасива, засмейся ему в лицо. Ты рождена для любви, я люблю тебя. Мне хорошо с тобой. Пожалуй, даже лучше, чем без тебя.

КОНЧИТА. А я слышала, что настоящая любовь — это когда задыхаются от страсти.

ХУАН. Нет. Настоящая любовь — это когда задыхаются от нежности.

Медленно, осторожно открывается дверь.

ЭЛЬВИРА (входя со свечой). Так. Наконец-то. И в самый подходящий момент. (Кончите.) Что ты лежишь, потаскуха? Вставай и убирайся. Ты что, не слышишь? Я тебе говорю: вон!

ХУАН. Сеньора, кто бы вы ни были, сегодня это моя комната, и эта девушка моя гостья!

ЭЛЬВИРА. Ах, так? Не только гостья, но даже девушка! В таком случае, сеньор, пусть эта девушка убирается вон. Я много слышала. Но я не желаю еще и видеть, как деревенская шлюха валяется в постели с моим мужем.

ХУАН. Эльвира?! (Садится на постели.)

ЭЛЬВИРА. Да, Хуан.

ХУАН. Ничего не понимаю. (Вглядывается.) Да, Эльвира. Но почему ты здесь?

ЭЛЬВИРА. Ты же здесь. А я твоя жена. Куда иголка, туда и нитка.

ХУАН. Я привык к неожиданностям, но эта… Слушай, почему ты здесь?

ЭЛЬВИРА. Ты скрылся из дому как вор. А воров ловят. Вот я и поймала тебя, Хуан.

ХУАН. До меня доходили какие-то слухи, тебя видели в разных городах, но мне и в голову не приходило…

ЭЛЬВИРА. Да, Хуан… Я ездила именно за тобой.

ХУАН. И долго?

ЭЛЬВИРА. Не так уж долго. Каких-нибудь двадцать лет. Полжизни, только и всего.

ХУАН. Понятия об этом не имел. Я вовсе не прятался от тебя.

ЭЛЬВИРА. Знаю. Мужья, любовницы, родственники — тебе было от кого прятаться. Между прочим, это было самое обидное: ты и не думал от меня бегать, а я не могла тебя догнать.

ХУАН. Зачем тебе это понадобилось?

ЭЛЬВИРА. Узнаешь.

ХУАН. Хочешь есть?

ЭЛЬВИРА. Нет.

ХУАН. А вина?

ЭЛЬВИРА. Нет.

ХУАН. Ну, сядь хотя бы.

ЭЛЬВИРА. Мне сидеть в этом притоне? А впрочем, ты прав: слишком много чести — мне стоять, когда она лежит. (Садится.)

ХУАН. Ты хотя бы обедала?

ЭЛЬВИРА. Какая тебе разница?

ХУАН. Кончита, принеси мяса и вина.

ЭЛЬВИРА. Мне есть из рук у бесстыжей девки?.. Вино согрей, я продрогла в дороге.

Кончита выходит, на ходу набрасывая платье.

Вкусом ты никогда не отличался.

ХУАН. Ты двадцать лет гонялась за мной, чтобы поговорить о вкусе?

ЭЛЬВИРА. Нет.

ХУАН. Тогда о чем же?

ЭЛЬВИРА. Узнаешь… Отвернись, я хочу причесаться.

Хуан отворачивается.

(Встает. Вынимает из дорожной сумки тонкий, довольно длинный кинжал. Несколько секунд стоит за спиной у Хуана. Потом прячет кинжал в сумку.) Нет. Сперва я с тобой поговорю.

ХУАН. Поговоришь, а потом причешешься?

ЭЛЬВИРА. Только мне нужна правда.

ХУАН. Спрашивай.

ЭЛЬВИРА. Правда — ты понял? Я не могу так больше! Я должна понять. Двадцать лет у меня голова пухнет от всех этих мыслей!

ХУАН. Я же сказал — спрашивай.

ЭЛЬВИРА. Ты меня ненавидишь?

ХУАН. Нет.

ЭЛЬВИРА. А тогда, раньше?

ХУАН. И тогда — нет. Я тебя не ненавидел, я тебя просто не любил.

ЭЛЬВИРА. Ну почему, скажи, почему у всех мужья как мужья, а у меня негодяй и развратник?

ХУАН. Такого выбрала.

ЭЛЬВИРА. Ты не был таким!

ХУАН. Да, я не был таким. Я был обычным студентом, разве что скромнее других. Когда ко мне подходила девушка, я не знал, куда руки девать…

ЭЛЬВИРА. Ты быстро научился находить им применение.

ХУАН. Я думал только об учебе, я мечтал посвятить всю жизнь благороднейшей из наук — алхимии…

ЭЛЬВИРА. Тебя не силой вели в церковь.

ХУАН. Нет, конечно, нет! Просто ты вдруг бросилась мне на шею, вошел твой отец и тут же дал согласие на брак, хотя я об этом вовсе не просил.

ЭЛЬВИРА. Мог сказать «нет».

ХУАН. Постеснялся…

ЭЛЬВИРА (не сразу). Да, я хотела за тебя замуж. Хотела иметь дом. Хотела, чтобы кто-то всегда был рядом, чтобы жил для меня. Разве это преступление? Каждая женщина хочет свой дом.

ХУАН. Наверное, мы из разных домов. Я тоже мечтал о доме. Только о другом: где не будет эгоизма, лицемерия, где не станут чужую жизнь стелить себе под ноги, как половицу.

ЭЛЬВИРА. У тебя есть этот дом?

ХУАН. Нет.

ЭЛЬВИРА (спокойно, задумчиво). И свой не построил, и мой сломал.

ХУАН. Но ведь и ты меня не любила.

ЭЛЬВИРА. Откуда ты знаешь?

ХУАН. В те годы я вспыхивал от любой искры. В тебе искры не было.

ЭЛЬВИРА (не сразу). Ну и что? Ну, не любила. А ты взгляни вокруг: вот все они — любят? Но ведь живут. И неплохо. И пользуются уважением. Потому что есть долг. Потому что есть порядок. Потому что кругом люди, которые видят каждый наш шаг… Ты погубил мою жизнь. (Спокойно.) Ты негодяй, Хуан.

ХУАН. Но ведь эти двадцать лет ты жила как хотела.

ЭЛЬВИРА. Отвернись. Я все-таки причешусь.

Хуан отворачивается.

Это ты жил как хотел: ты был свободен. А я — нет. Я все равно была твоей женой, брошенной, но женой. И все мои подруги жалели именно меня. И именно ко мне приходили рассказать, какой ты мерзавец, причем возмущались твоими мерзостями с упоением и с такими подробностями, которые понаслышке не приобретешь. Нет, Хуан, получить свободу я могла только одним путем: став твоей вдовой. Но мне и тут не везло. Даже бедняга капитан уж как старался тебя убить, а чем кончилось?

ХУАН. Я не хотел, он сам напоролся на шпагу.

ЭЛЬВИРА. Мне от этого не легче. (Достает кинжал.)

ХУАН. Слушай, сколько можно вертеться перед зеркалом? (Хочет обернуться.)

ЭЛЬВИРА. Погоди! (Пытается спрятать кинжал, роняет стул, вскрикивает.)

ХУАН. Что с тобой? (Оборачивается.) Ах, вот оно что… Это и есть твой гребень?

ЭЛЬВИРА (кричит). Да! Ты слышишь — да! Я за этим приехала! Вот до чего ты меня довел! Потому что ты развратник! Ты лгун! Ты негодяй!

ХУАН. Не забудь сказать, что я убийца.

ЭЛЬВИРА. Что ты сделал со мной?! (Сквозь слезы.) Я не могу так! Не хочу, ты слышишь, — не хочу! Ну позови кого-нибудь! Эй! Эй!

КОНЧИТА (входя). Да, сеньора?

ЭЛЬВИРА. Где ты копаешься? Тебе же велели подать вина.

КОНЧИТА. Я принесла, сеньора. (Ставит на стол кувшин и несколько стаканов.)

ЭЛЬВИРА. Садись.

КОНЧИТА. Но…

ЭЛЬВИРА. Садись, тебе говорят!

Кончита садится.

Разлей вино.

Кончита разливает вино.

В три стакана.

КОНЧИТА. Я не пью, сеньора.

ЭЛЬВИРА. Странно. Шлюха, которая не пьет.

КОНЧИТА. Я не шлюха, сеньора.

ЭЛЬВИРА. Уж не собираешься ли ты обидеться? В конце концов, слово как слово. Надо же как-то называть женщин, которые больше общепринятого интересуются мужчинами.

КОНЧИТА. У меня не было мужчин, сеньора.

ЭЛЬВИРА. Никого?

КОНЧИТА. Никого.

ЭЛЬВИРА. Тогда тем более выпей. Хоть и не столь приятный, но все-таки порок… (Поднимая стакан.) Ну что, за встречу, Хуан? За встречу и (Кончите) за приятное знакомство.

Эльвира и Хуан пьют, Кончита лишь подносит стакан к губам.

Мне нельзя пить, еще мать говорила… Хуан, будь мужчиной стаканы пусты.

КОНЧИТА (тянется к кувшину). Простите, сеньора.

ЭЛЬВИРА. Сиди, ты гостья. Девушка и гостья… Хуан, будь кавалером, с тобой пьют две дамы.

ХУАН (разлив вино, поднимая стакан). За дам.

ЭЛЬВИРА. Скажи честно: ты совсем не рад меня видеть?.. Ну, прости, я дура. Всегда хотела как лучше, а получалось мне же во вред. (Доставая кинжал, Кончите.) На.

КОНЧИТА. Сеньора…

ЭЛЬВИРА. Я говорю — на! Может, ты сумеешь распорядиться им лучше, чем я…

КОНЧИТА (пожав плечами). Спасибо, сеньора…

ЭЛЬВИРА. Как ты жил все это время?

ХУАН. По-всякому.

ЭЛЬВИРА. Мальчик мой, как же ты постарел!

ХУАН. Годы прошли, Эльвира.

ЭЛЬВИРА. И у тебя никогда не было дома? Нормального дома, хотя бы такого, как ты хочешь сам?

ХУАН. Наверное, я не из породы домовладельцев. Хотел, но не получилось. Сколько раз вечером я строил дом, а утром он разваливался.

ЭЛЬВИРА (поднимая стакан). Давай за твои дома! (Пьет.) Ужас! Сижу за одним столом с собственным мужем, который… у которого… Слушай, сколько их у тебя было, а? Этих проклятых баб? Тысяча?

ХУАН (возмущенно). Эльвира, ты наслушалась сплетен!..

ЭЛЬВИРА. Но ведь Лепорелло все считал!

ХУАН. Сколько раз говорил этому дураку: перестань приписывать! Ничего, говорит, сеньор, отработаете потом…

ЭЛЬВИРА. Но тысяча все-таки была?

ХУАН. Да ничего подобного! Ну, двести, триста… Во всяком случае, не более семисот!

За окном шум. Хуан и Кончита вскакивают. Окно с грохотом распахивается.

Действие второе

Картина вторая

Обстановка та же, что и в первой картине, действие как бы и не прерывалось. Окно с грохотом распахивается. Показывается голова Карлоса. При общем изумленном молчании он влезает в окно. Возбужден, похож на пьяного, но не пьян.

КАРЛОС (с вызовом). Да, ночь! Ну и что? Наплевать! Я не могу так! Ты слышишь, я так не могу!

ХУАН. Что с тобой?

КАРЛОС (кричит). Да не могу я больше так, вот что! У меня два сына. Я вижу их редко, но все-таки вижу иногда. И всякий раз учу, как надо жить. Кто их научит, если не отец? Я их учу, а что я им буду говорить теперь? Где порядок? Где истина?

ХУАН. Сядь. Сядь и объясни спокойно.

КАРЛОС. Спокойно? А что я могу объяснить спокойно?! Может, я жил не так? Может, мне приказывали, а я не делал? Может, не служил кому надо и не чтил кого положено? А?! Так почему? Вот ты ответь — почему?

ХУАН. Скажи, наконец, что — тогда я, может, и скажу — почему.

КАРЛОС. Шпага — мое ремесло. Ты не должен был меня победить.

ХУАН. Из-за такой ерунды ты ночами врываешься в окна? Ну, проиграл, бывает. Для тебя — ремесло, для меня — искусство. Наверное, искусство выше ремесла.

КАРЛОС. Да черт с ней, со шпагой! Если бы дело было только в ней! Но почему, почему тебе везет во всем?

МИХО (входя). Сеньор, вы звали?

ХУАН (Карлосу). Ты поднимешь на ноги всю гостиницу.

КАРЛОС. Ну и пусть! Пусть слышат! Пусть знают! Я хочу понять, ты слышишь, — хочу понять! Я все делаю так. Ты все делаешь не так. Почему же, черт побери, везет тебе?!

ХУАН. Да можешь ты не орать? Выпей воды и говори спокойно.

Кончита подает Карлосу большую кружку.

КАРЛОС. Мне — пить воду?! (Швыряет кружку в окно.)

За окном сдавленный крик и шум падения. На секунду все замирают.

МИХО (бросаясь к окну). Кто-то лежит! (Выпрыгивает в окно.)

Карлос с опаской выглядывает в окно. Вдвоем с Михо они втаскивают в комнату Исполнителя. Кончита им помогает.

ХУАН. Уложите.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Не надо. Я сейчас. (Карлосу.) У вас верная рука, сеньор.

КАРЛОС. Двадцать лет швыряю кружки в окно, и надо же…

КОНЧИТА. Протрите вином, сеньор, а то будет шрам. Такой же, как на правой брови.

ХУАН. Боевые раны?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Что делать, сеньор, служба. Деньги невелики, а и те даром не платят.

ХОЗЯИН (входя). Простите, сеньор, я просто услышал шум. Не надо ли чего? (В руках у него лист жести, прикрытый мешковиной.)

ХУАН. Спасибо, все в порядке. Как видишь, у меня гости. Дружеская беседа — можно назвать и так.

ХОЗЯИН. Сеньоры, вы представить не можете, как я счастлив видеть вас всех вместе в этом мирном, я бы даже сказал — почти семейном кругу! Я и мечтать не смел, что под моей скромной крышей одновременно соберется столько образованных, прогрессивных людей. Ах, если бы можно было каждый вечер проводить вот так, среди друзей и единомышленников!

КОНЧИТА (Исполнителю). Может, холодный компресс, сеньор?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я забыл, и ты забудь.

ХОЗЯИН. Сеньоры, не сочтите за дерзость. Я хотел просить вас оказать мне честь завтра, но раз уж вы все равно не спите, я прошу вас оказать мне честь сегодня!

КАРЛОС. Хуан, ты что-нибудь понял? Я не понимаю ничего. У нас в полку, когда просят оказать честь, или зовут драться, или ставят выпить.

ХОЗЯИН. Сеньор полковник, но я же об этом и говорю. Михо, Кончита! И не из большого бочонка, а из того, что в углу! И праздничные канделябры! И ту посуду, что для поминок!

КОНЧИТА. Да, хозяин.

Кончита и Михо выходят.

ХОЗЯИН. Сеньоры, пройдемте в зал. Я прошу вас разделить со мной мое скромное торжество.

КАРЛОС. Какой зал? Какое торжество? Я, дворянин, говорю с другим дворянином, а ты входишь как к себе домой и…

ХУАН. Карлос, какая разница? Договорим за столом.

КАРЛОС. Но учти, договорим!

Тем временем Кончита и Михо накрывают стол в зале.

ХОЗЯИН. Сеньоры, прошу!

Все переходят в зал, рассаживаются. Как-то само собой Хуан и Карлос оказываются на почетных местах, Эльвира между ними, Исполнитель поодаль, Михо остается при кувшинах с вином, Кончита прислуживает.

Сеньоры! Событие, ради которого мы собрались, кому-то может показаться слишком незначительным. Но в масштабах нашей деревни… даже округи… а может, и не только округи… Простите за смелость, сеньоры, но я скажу прямо: большое начинается с малого! Возьмем нашу деревню. Десять лет назад из очагов культуры в ней был только один этот трактир. Теперь же… теперь он, правда, тоже один, но облик его изменился, полы покрашены. А сегодня — и в этом состоит событие — сегодня, сеньоры, мы меняем вывеску. Пусть это скромный шаг, но шаг на пути прогресса. Деревня начинается с трактира, а трактир начинается с вывески! Еще вчера этот гостеприимный дом не имел названия. Сегодня он его получит. Мы назовем его «Приют странника». Думающий да поймет! А что такое странник? Это, сеньоры, рыцарь, кавалер, стремящийся к подвигам и любви. Обе эти доблести будут представлены на вывеске. Орудие подвига — шпага. Орудие любви… То есть я имею в виду…

ЭЛЬВИРА. Не надо уточнять.

ХОЗЯИН. Не надо, сеньора. Хватит слов. Михо, сними рогожу.

Михо открывает вывеску. На ней написано «Приют странника» и намалевана голая девица со шпагой в зубах. Общая озадаченность. Пауза.

Ну как, сеньоры?

ХУАН (Эльвире). Первая пощечина в моей жизни, за которую придется благодарить.

ХОЗЯИН. Не понял, сеньор?

ЭЛЬВИРА. Сеньор имел в виду, что он в восторге. Я тоже. Карлос, надеюсь, и тебе понравилось?

КАРЛОС. Патриотично. Моим драгунам подошло бы. Выпьем за вывеску.

Пьют.

ХОЗЯИН. Прогресс, сеньоры, остановить нельзя…

КАРЛОС (вставая). Тебя тоже. Посиди, выпей. Тебя слушали. А теперь будут слушать меня. Хуан, повернись, я говорю с тобой. Ты должен мне ответить! Должен, потому что ты испортил мне жизнь.

ЭЛЬВИРА. Как, и тебе?

КАРЛОС. Мне! Именно мне! Двадцать лет я отказывал себе во всем. Я фехтовал по три часа в день. Я сбросил брюхо. Да что там — я четыре раза, ты слышишь, четыре раза бросал пить! Потому что у меня была цель. Я хотел одного — чтобы в старости про меня говорили: вон идет сеньор Карлос, который убил сеньора Хуана… А как мне жить теперь? На что я потратил эти двадцать лет? Зачем мне старость?

ЭЛЬВИРА. Карлос, имей совесть. Ты потратил двадцать лет. А я? Я вышла в путь новобрачной, а закончила его старухой. На что ушла моя жизнь? Ты хотел убить Хуана, а по какому праву? Кто он тебе? Убийца брата — это все равно что дальний родственник. А мне он — муж! Даже не бывший — просто беглый. И ответить он должен мне… Зачем ты погубил мою жизнь, Хуан?

ХУАН (растерянно). Но почему вы спрашиваете меня? Клянусь, я никому не желал зла. Я не разбойничал, даже не мстил за обиды. Вы спрашиваете меня, а я спрошу вас: за что вы хотели меня убить? Вот вы трое? Карлос, ты же знаешь, я не виновен в смерти капитана: я только защищался и даже не мог бежать, он загнал меня в угол. А ты, Эльвира? Нелюбимый муж уходит от нелюбимой жены — неужели этого достаточно для убийства? (к Михо.) А ты, парень? Я понимаю, за славу приходится платить. Но почему ты счел себя вправе расплачиваться моей жизнью? (Поочередно смотрит на всех троих.)

КАРЛОС. Ну, не знаю…

ЭЛЬВИРА. Хуан, я же не сделала этого.

МИХО. Сеньор, я сам хочу понять. Это пришло мне в голову месяц назад, я и знать не знал, что вы приедете. Встал утром задать корма коням, вышел. Дождь, под ногами хлюпает, пахнет плесенью и навозом… Разве, думаю, это жизнь? А потом подумал: хорошо бы сейчас убить сеньора Хуана!

ХУАН. Но почему?

МИХО. Сам не понимаю.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан, я вам отвечу.

ХУАН. Значит, и ты хотел?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Службой клянусь, лично я зла к вам не держу. Просто вы человек особенный, а я обычный, мне их легче понять. Дело в том, сеньор, что, если посмотреть, вам завидовать нечего: и рискуете, и скрываетесь, и в немилости. Но если рассудить, выходит по-иному: у нас жизнь серая, а у вас, сеньор, цветная. Я вам так скажу: в стране слепых очень даже можно жить, но только пока рядом нету зрячего. А то уж очень обидно.

ХУАН. Но кто мешает стать зрячим?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, сеньор, это от рождения. Все равно как летать. Вон ворона — ничем не лучше меня, а родилась с крыльями.

ХУАН. Я не родился ни зрячим, ни крылатым, я был как все. Может, и дальше жил бы как все. Но — ты слышишь, Эльвира, — когда я женился не по своей воле, я почувствовал себя униженным. И вот тогда мне стало все равно. Я ничего не хотел — ни дома, ни богатства, ни славы, я хотел только поступать всем назло. А потом случилось что-то вроде чуда. В чужом доме, в чужой постели я открыл глаза и вдруг увидел счастливое человеческое лицо. Я понял, что так бывает.

МИХО. Сеньор, почему вы замолчали? Вы сказали — счастливое лицо.

ХУАН. Да, счастливое лицо. И я подумал: тот на небе, от кого мы зависим, дал нам жизнь. Тот на земле, от кого мы зависим, ее не отнял. Спасибо им — это очень много! Но счастье… Счастье может дать только один человек другому человеку. Я изучил алхимию и знаю: из ничего не возникает ничего. Чтобы один нашел, другой должен потерять. Но есть исключение: когда встречаются двое, находят оба, из ничего возникает нечто. Протяни холодную руку к холодной руке — и возникает пламя, у которого можно согреться.

ЭЛЬВИРА. Лучше скажи, сколько жизней сгорело в твоем пламени! Ты не хранитель огня, а поджигатель, после тебя остаются грязь и зола. Ты поджигатель, Хуан, таких в деревнях закалывают вилами.

КОНЧИТА. Сеньора, нехорошо быть эгоисткой. Сеньор Хуан, как великий скрипач или художник, принадлежит всем.

ЭЛЬВИРА. Трогательная картинка: мышонок защищает кота… Помолчи, младенец, я пытаюсь спасти не себя, а тебя.

ХУАН. Эльвира, почему ты злишься?

ЭЛЬВИРА. Ты спросил, за что тебя можно убить? Тебя нужно убить! Да, бросают жен и мужей, ничего страшного в этом нет. Но после тебя рушится не дом — после тебя рушится мир! Человек должен во что-то верить. У всех моих братьев были любовницы, но это не возмущало даже их жен. Потому что это были нормальные любовницы. С которыми не стыдно встретиться в церкви! Которых не стыдно пригласить домой! Пока ты развлекался со Стеллой, я и слова не сказала: какая ни есть, а графиня. Когда ты спал с моими подругами, я и это поняла: от таких мужей, как у них, и я бы побежала к первому встречному. Но когда возникла эта нищенка, эта уродина, эта хромая цветочница… Я уважаю всех женщин, от принцессы до судомойки, но каждую на своем месте. Может ли существовать мир, где все мы — и принцесса, и я, и судомойка — полностью равны в постели сеньора Хуана?

КАРЛОС (наливая себе вина). Не может! (Пьет.)

ЭЛЬВИРА. Ну скажи честно, зачем тебе понадобилась она? Чтобы унизить меня?

ХУАН. Я ее любил.

ЭЛЬВИРА. Любил? Не смеши людей. Да ее и жалеть-то было трудно. Колченогая, волосы как мочало. Ну хоть бы тут (рисует в воздухе женскую фигуру) что-то было…

ХУАН. Этого тебе не понять, ты не мужчина. У нее были такие нежные ямочки над ключицами… А как она умела радоваться! Но главное не это — она была добра! Ее лачуга была моим убежищем, норой, где я всегда мог отлежаться. А когда пришлось бежать, именно она — она, а не другая — напекла мне лепешек на дорогу.

ЭЛЬВИРА. Колечко с кораллом подарил ей ты?

ХУАН. Дорогих подарков она не брала.

ЭЛЬВИРА. Твои подарки не приносят счастья, Хуан. Из-за этого колечка ее задушил какой-то пьянчуга.

Пауза.

ХУАН (хрипло). Лжешь. Ну ведь лжешь, Эльвира! Двадцать лет прошло. Зачем ты лжешь?

ЭЛЬВИРА. Дурачок. Ты жил в облаках, а она на земле, в своей лачуге.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан, это правда. Пьянчугу нашли в тот же день, он сразу признался.

ХУАН. Она ничего не хотела брать. В жизни не встречал человека бескорыстнее! Но я сказал: «Я же беру твои лепешки!»…

ЭЛЬВИРА. Ты взял ее лепешки, она твое колечко, а пьянчуге хотелось вина. (Пьет.)

Пауза.

ХУАН (Исполнителю). Как ты сказал? У вас жизнь серая, а у меня — цветная? Ты не прав. Моя была такая же серая. Только с кровавыми пятнами и грязными разводами похоти, вот и все. Да, я бежал, все время бежал. А знаете почему? Потому что боялся оглянуться. Я ведь знал: там, позади, только похоть и кровь… Ты, Эльвира, и ты, Карлос, вы говорили о старости… так вот, моя старость будет хуже вашей, если будет вообще.

Пауза.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан, простите меня. Не тот момент, чтобы заниматься делами, но… Помните, вы спросили, как лучше: облегчить или не облегчить? А я ответил — облегчить…

ХУАН. Ну и что?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Так ведь сейчас — вот только что — вы уже облегчили. Сказали все, что надо, — лучше не скажешь. Больше ничего и не нужно: только поехать в Мадрид и повторить то же самое. Хоть в суде, хоть в церкви, где хотите. Ведь это не ложь, это правда, вы все сами сказали, сеньор Хуан.

ХУАН. Да, это правда…

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Вот видите! Еще раз скажете на людях — и все!

ХУАН. Ну что ж, если это кому-то принесет пользу…

КОНЧИТА. Стойте! Молчите! Ни слова больше, сеньор!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Хозяин, твоя служанка кричит на гостей?

ХОЗЯИН. Да? В самом деле, сеньор. Кончита, я тебя не узнаю…

ЭЛЬВИРА. Оставь ее, пусть говорит. Она тоже человек.

КОНЧИТА. Сеньор, вы не имеете права, вы не можете так поступить! Неужели вы не понимаете: это же будет предательство! Если вы откажетесь от себя, то что делать мне?

КАРЛОС. Эльвира, чего она хочет?

ЭЛЬВИРА. Карлос, выпей и помолчи.

КАРЛОС. А я что делаю? (Пьет.)

КОНЧИТА. Я, сеньор, рано научилась думать и поняла, что от мужчин ждать нечего: им нужны богатые, знатные и красивые. Но я все равно жила и надеялась, потому что знала: на свете есть сеньор Хуан, который, как господь всемогущий, любит всех! Так как же вы можете, сеньор? Вы отречетесь, или уйдете, или умрете, а что делать тем, кто останется? Я некрасива и бедна, но ведь и у меня будут когда-нибудь дети. И я не хочу, сеньор, чтобы они росли в мире без сеньора Хуана!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ты зря волнуешься, девушка, и зря кричишь. Кто говорит о смерти? Сеньор Хуан облегчит душу, только и всего. Он будет жить, и жить долго!

КОНЧИТА. Я знаю. Но это уже не будет сеньор Хуан. Это будет просто еще один старик.

ХУАН. Кончита, ты очень хорошая девушка. Но молодость застилает тебе глаза. Скажу я что-нибудь или промолчу, мое время все равно на исходе.

КОНЧИТА. Я знаю, когда-нибудь вы умрете, как все люди. Но имя ваше должно остаться. И оно останется, сеньор, если вы встретите смерть как мужчина.

ХУАН. Ты видела, к этому я готов.

КОНЧИТА. От глупой шпаги в трактире? Солдат умирает в бою, сеньор Хуан.

ХУАН. Сейчас не война, и я не воин.

КОНЧИТА. У вас свое поле боя.

ИСПОЛНИТЕЛЬ (негромко, со скрытой угрозой). Послушай-ка, девушка…

КОНЧИТА. Я не буду вас слушать, сеньор Исполнитель. Я прекрасно понимаю, кто вы и кто я. Но сейчас я не буду вас слушать.

Хуан встает. Все смотрят на него.

ХУАН. Хозяин, не мало ли мы пили за твою новую вывеску?

ХОЗЯИН. Сеньор, весь мой погреб…

ХУАН. Не надо весь. У нашего поэта две руки, вот пусть и принесет два кувшина. А мы пока разольем в кружки то, что осталось на столе.

Михо выходит. Кончита наполняет кружки.

Ты права, Кончита. Только очень мудрый человек имеет право утверждать или отрекаться, обычный человек может лишь вспоминать. Жизнь слишком коротка, ее хватает на поступки, а понять их суть времени уже нет. Я жил. А как я жил — об этом судить не мне.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Слушай, девушка, если ты и вправду желаешь добра сеньору Хуану, не мешай ему совершить разумный поступок. Не отвечай, мне не нужен ответ.

КАРЛОС. Стойте! Почему все говорят не о том? Хуан, ты все запутал в моей жизни, ты должен и распутать. Я хочу знать, почему так выходит? Почему мне плохо, а тебе хорошо.

ХУАН. Успокойся, Карлос, мне тоже плохо.

КАРЛОС. Как, и тебе? Вот это да!.. Стоп, а кому же тогда хорошо?

ЭЛЬВИРА. Не мне, это уж точно.

КАРЛОС. Выходит, всем нам плохо? Послушайте, но ведь если плохо всем, значит, жить можно. Значит, все справедливо!

ХОЗЯИН. У сеньора полковника философский склад ума.

КАРЛОС. Да, я бы мог. Но некогда. То война, то маневры… Так что же я хотел сказать? Какая-то мысль у меня была…

ЭЛЬВИРА. Береги ее, как нательный крест.

КАРЛОС. Вот, вспомнил: давайте выпьем стоя!

ХОЗЯИН. Сеньор полковник, за что?

Михо вносит кувшины. Вдвоем с Кончитой наполняют кружки.

КАРЛОС. Пока не знаю. И вообще я офицер. В дивизии нас не учат разговаривать, нас учат пить… Хуан, ты должен оказать мне эту услугу. Я двадцать лет гонялся за тобой. Я тебя знаю, и ты меня знаешь. Мне плохо, и тебе плохо. Поэтому скажи такой тост, чтобы за него надо было пить стоя.

ХУАН. Хорошо, я скажу. Только не уверен, что это будет тост… Ты меня знаешь, Карлос, я тебя… Мы все знаем друг друга. И еще знаем, что у всех у нас трудная жизнь. Да, вот так получается. Утром мы встаем и хотим осчастливить человечество, и если пьем, то за истину и справедливость. А потом наступает день, наступает и проходит. И в сумерках те, кто остался жив, вновь собираются вместе. Мы устали, мы уже не думаем о вечности. И пьем не за великие цели — просто пьем, чтобы легче спалось… Вот и сейчас мы сидим за одним столом и пьем из одного кувшина. Так вышло, что все мы стали близкими людьми, слишком многое нас связало. С кем-то дружили в молодости. С кем-то спали в одной постели. Кто-то кого-то хотел убить, а это уже кровная близость. Мы очень близкие люди, хотим мы того или нет. Поэтому давайте выпьем на ночь! Просто выпьем, чтобы легче спалось.

КАРЛОС. Прекрасный тост! Все фразы одна к одной! Хуан, дай я тебя обниму! (Обнимает Хуана.) Стоя! Стоя и до дна!

Все пьют стоя.

КОНЧИТА (ставя пустую кружку). Сеньоры, я никогда не пью. Сегодня я выпила только из уважения к вам. (Слегка пошатывается.) Зато я поняла очень важную вещь. Сеньоры, нам всем плохо — а это плохо. Так дальше нельзя. Поэтому нам всем, обязательно всем нужно немедленно начать новую жизнь. Ведь чего хотел сеньор Хуан? Чтобы мы были добры! Чтобы любили друг друга! Чтобы обязательно были счастливы! Так вот давайте и будем так жить! Вот вы, сеньора, разве в молодости вы не мечтали о счастье?

ЭЛЬВИРА. В молодости я была порядочной женщиной.

КОНЧИТА. А вы, сеньор полковник, вы не хотели стать счастливым?

КАРЛОС. Я хотел стать генералом.

КОНЧИТА. А вы… простите, сеньор Исполнитель.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. За что же тебя прощать? Что я, не человек, что ли? Я-то как раз хотел, еще как хотел! Но кому до этого было дело? Жена глупа и сварлива. Правда, есть сын — такого славного мальчишки сроду не встречал. Да родился слабеньким, в детстве все болел. А где врачи, там и деньги. Только в такой вот компании, за кружкой, и отдохнешь душой.

КОНЧИТА. Сеньоры, давайте будем добры! Давайте будем счастливы!

КАРЛОС. Давайте! (Пьет.)

МИХО. Ты умница, не зря я посвящал тебе стихи. (Пьет.)

Порядок застолья нарушается. Разговор растекается по группам. Пьют тоже вразнобой, иногда чокаясь и обнимаясь, все больше пьянея.

КАРЛОС. Хуан, в такую ночь надо веселиться. Почему ты мрачный?

ХУАН. Жизнь несправедлива, а я ее не сделал лучше.

КАРЛОС (мрачнея). Ты прав, порядка нет. Вот я до сих пор не генерал. А ведь резко выделяюсь среди других полковников.

ХОЗЯИН. Храбростью, сеньор?

КАРЛОС. Храбрые у нас все. (Стучит себя по лбу.) Умом.

Пьют.

Хуан, вот чего я не могу уяснить — как у тебя получилось с бабами? Ведь это подумать только — тысяча штук, и к каждой свой подход!

ХУАН. У меня был один ко всем.

КАРЛОС. Это интересно!

ХУАН. Я их любил.

КАРЛОС (с укором). Хуан, я же тебя серьезно спрашиваю.

Стук кружек.

ЭЛЬВИРА (Кончите). Пусть они болтают, давай выпьем. Хотя бы чокнись со мной.

КОНЧИТА. Конечно, сеньора. (Наливает вино.)

ЭЛЬВИРА. Двадцать лет гонялась за собственным мужем, а он все это время гонялся за бабами.

КОНЧИТА. Он не гонялся, сеньора.

ЭЛЬВИРА. А что же он, по-твоему, делал?

КОНЧИТА. Он искал свой идеал.

ЭЛЬВИРА. И нашел его в тебе?

КОНЧИТА. Я этого не сказала.

ЭЛЬВИРА. Бедная дурочка, как я тебе завидую! (Пьет.)

КОНЧИТА. Сеньора, я вас очень люблю. (Пьет.)

ЭЛЬВИРА. Ну-ка посмотри на меня.

КОНЧИТА. (преданно). В оба глаза, сеньора!

ЭЛЬВИРА. Принеси воды похолодней. И таз. И полотенце.

КОНЧИТА. Да, сеньора! (Выходит, пошатываясь.)

Стук кружек.

КАРЛОС. Хуан, скажи честно: ну зачем тебе столько баб? Ведь в главном-то все одинаковы!

ХУАН. Двух одинаковых женщин нет. Потому что у каждой своя боль. Самая большая радость — снять эту боль.

КАРЛОС. И ты снимал?

ХУАН. Когда получалось.

КАРЛОС. А потом?

ХУАН. А потом они становились счастливыми, и я терял к ним интерес. Как лекарь к здоровым.

КАРЛОС. Хуан, я тебя понял! Я понял тебя! Это просто талант. Вот я могу выпить шесть кружек вина, ну восемь. А у нас есть майор — он однажды выпил двадцать две! Талант! Так и ты: где обычному человеку, хватит пяти баб, тебе нужно сто!

Стук кружек.

ХОЗЯИН (Исполнителю). Мой девиз — прогресс в рамках послушания. Или — послушание в рамках прогресса.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я тоже патриот! И девчонка права: сеньор Хуан — наша гордость. Ведь права девчонка, а?

ХОЗЯИН. Абсолютно права, сеньор!

Пьют. Стук кружек. Входит Кончита с кувшином, тазом и полотенцем.

КОНЧИТА. Вот, сеньора.

ЭЛЬВИРА. Ну-ка иди сюда. (Отводит ее в сторону.)

КОНЧИТА. Да, сеньора.

ЭЛЬВИРА. Наклонись.

КОНЧИТА. Да, сеньора.

Эльвира плещет ей в лицо водой.

Ой, сеньора!

ЭЛЬВИРА. Потерпишь. (Вытирает ей лицо.) И больше ни глотка! В девятнадцать лет мало ли что может произойти! А первого в жизни мужчину лучше видеть трезвыми глазами. Хотя бы для того, чтобы утром ты могла его узнать. Ну-ка посмотри на меня!

КОНЧИТА. Да, сеньора!

ЭЛЬВИРА. А теперь унеси все это.

КОНЧИТА. Спасибо, сеньора. (Уносит умывальные принадлежности.)

Стук кружек.

КАРЛОС. Хуан, скажи: а тебе не бывает страшно? Ведь нам уже по пятьдесят…

ХУАН. Мне страшно уже несколько лет. Пока причин нет. Но часто думаю: какой же она будет? Ведь она уже родилась, живет где-то… Это очень страшно — моя последняя женщина.

КАРЛОС. Как я тебя понимаю! Как понимаю! И я думаю об этом! Он ведь тоже родился уже — последний, которого я убью. А потом? Во имя чего жить потом? Пустота, бессмыслица, полная бездуховность!

Стук кружек.

МИХО. Сеньор Исполнитель, я вас уважаю. Но преклоняюсь я не перед вами. Я поэт, сеньор Исполнитель. Еще вчера я считал: главное в стихах — звучание. А сегодня даже под пыткой повторю: поэзия — это мысль!

ИСПОЛНИТЕЛЬ (подумав). Пускай!

Пьют. Стук кружек.

ХОЗЯИН. Сеньор Хуан, я хочу выпить за вас. Вы великий человек! Вы пророк новой эпохи! Я сразу понял вашу цель! Сеньоры, вы только подумайте: ведь если все друг с другом переспят, это и будет всеобщее братство! (Пьет.)

Стук кружек. Матильда вносит вино.

ЭЛЬВИРА. Ну а ты, вот ты — счастлива? Дитя природы, ты — счастлива?

МАТИЛЬДА. Я? Даже не знаю, уж больно странное слово. Много ли женщине надо? Есть дом, есть муж, и детей семеро. Вот только…

ЭЛЬВИРА. Что — только?

ХОЗЯИН. Матильда, скажи сеньорам, что — только?

МАТИЛЬДА. Вот только… Вот только жаль, что ни один из них не похож на сеньора Хуана!

Хозяин начинает смеяться, но потом смех обрывается, у него вытягивается лицо. Стук кружек.

КОНЧИТА. Сеньор Хуан, можно вас на минутку?

Кончита и Хуан отходят в сторону.

Сеньор Хуан, за деревней, у каменного распятия, начинается тропа. Если ехать по ней до часовни, а потом свернуть в горы, часа через два начнутся верхние луга. Там у ручья вы увидите овечий загон и шалаш. В нем все лето живет хромой Пабло. Это мой дядя, сеньор.

ХУАН. Для чего ты мне все это рассказываешь?

КОНЧИТА. Вам надо ехать, сеньор.

ХУАН. Зачем?

КОНЧИТА. Я так чувствую. Сейчас хорошо, но лучше уже не будет.

ХУАН. Они хорошие люди. Люди вообще хорошие! Все. А если кажутся плохими — не верь. Это все снаружи, а внутри все равно хорошие.

КОНЧИТА. Сеньор, я служанка в трактире. Я вижу людей вечером, когда они пьют, и утром, когда трезвеют. Пусть хорошие, но зачем их искушать? Я вас провожу, сеньор.

ХУАН. Ты жалеешь меня?

КОНЧИТА. Нет, сеньор, я вас люблю.

ХУАН. А может, это ты и есть?

КОНЧИТА. Кто, сеньор?

ХУАН. Моя последняя женщина.

КОНЧИТА. Я не хочу быть вашей последней, сеньор. Я хочу быть просто вашей.

ХУАН. Прежде, когда я видел женщину, мне всегда хотелось одним движением стряхнуть с нее все лишнее: одежду, манеры, предрассудки, всю пыль, которая закрывает человека от самого себя. А ты вызываешь совсем иные желания: хочется укрыться в тебе, как в крепости, заслониться тобой от всего мира. Наверное, просто старость. Жаль, что не встретил тебя раньше.

КОНЧИТА. Нет, сеньор, не жаль. Для ничтожества старость — груда развалин. А для настоящего мужчины — крыша, которая венчает дом.

Хуан нежно и бережно дотрагивается до нее.

Сеньор, скоро утро.

ХУАН. Когда наступит, тогда и будем думать о нем. А сейчас — только ты.

ХОЗЯИН. Сеньоры, давайте выпьем…

КАРЛОС. Стоя!

Все с трудом поднимаются.

ХОЗЯИН. Сеньоры! Я тут подумал — и напрасно. Раз надо — значит, нельзя. Поэтому от всей души…

КАРЛОС. Стоя!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Именно стоя — за нашего дорогого сеньора Хуана и за всеобщую любовь!

КАРЛОС. Дай я тебя обниму!

Объятия. Стук кружек. Затемнение.

Картина следующая

Не обязательная, потому и без номера. Может быть, может не быть — на усмотрение режиссера. Комната Хуана. Обстановка прежняя. Хуан и Кончита. Любовь. Слова любые, можно и без слов.

Картина третья

Та же обстановка. Прошло несколько часов. Карлос, Эльвира, Исполнитель, Хозяин, Михо спят сидя: кто положил голову на стол, кто нелепо свесился со своего стула. Храп, бормотанье, невнятные стоны. На столе пустые кувшины, некоторые из них лежат, один даже на полу. Входит Матильда, отдергивает шторы, и выясняется, что на дворе уже утро. Матильда поправляет посуду и мебель и уходит, унося пустые кувшины. Исполнитель поднимает голову, и мутный его взгляд сразу же безошибочно упирается в дверь комнаты Хуана. Вытянув шею, он приглядывается, успокаивается и, нашарив на столе кусок лепешки, неторопливо начинает есть.

МИХО (громко стонет во сне. Проснувшись, Исполнителю). Извините, сеньор. (Качнувшись, встает, встряхивает головой.)

ХОЗЯИН (просыпаясь). Все же несправедливо, что у прогрессивных людей по утрам тоже болит голова. (Трет виски.)

ЭЛЬВИРА (просыпаясь, глядя в окно). Опять светит. И как ему не надоест!

КАРЛОС (еще не проснувшись, протягивая руку в пространство). Эй, кто-нибудь, дайте что-нибудь!

Михо быстро наполняет кружку вином и подает ему.

(Выпивает. Лишь затем открывает глаза.) Хорошо посидели!

Тем временем Исполнитель выходит на середину зала, отряхивает и оправляет одежду, вообще приводит себя в деловой вид. Эти действия в похмельное утро выглядят странно, и все постепенно замолкают, уставившись на него.

ИСПОЛНИТЕЛЬ (без выражения). Сеньоры, я прошу вашего внимания. Я всех вас уважаю, но вынужден напомнить, что человек, в том числе и уважаемый, себе не хозяин. У каждого из нас свои заботы, но долг прежде всего. (Хозяину.) Ну-ка, приятель, взгляни. (Достает из-за пазухи медный жетон и передает Хозяину.)

ХОЗЯИН (прочитав). Ваш слуга, сеньор!

КАРЛОС. Это еще что за медяшка?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Каждый живет при своей медяшке, сеньор. Я — при этой.

КАРЛОС. Ну-ка дай. (Читает.) Хм, вот оно что… Слыхал. Но не видал. (Отдает жетон.)

ЭЛЬВИРА. Погоди, я тоже хочу посмотреть. (Берет, читает вслух.) «Податель сего имеет право на все».

Пауза. Все встревоженно смотрят на Исполнителя.

КАРЛОС. Как прикажете обращаться, сеньор?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Как прежде — на «ты». Ничего не изменилось, я из простых.

КАРЛОС. Слушаюсь, сеньор!

ЭЛЬВИРА. Ну, чего ты молчишь? Ты же хотел что-то сказать.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Не хотел, сеньора, а вынужден. Я опять-таки вынужден напомнить, что всякой жизни на свете рано или поздно наступает предел.

Пауза.

ЭЛЬВИРА. Ну и чей же предел наступил сегодня?

ИСПОЛНИТЕЛЬ (Эльвире). Сядьте. (Карлосу.) И вы тоже. (Хозяину.) И ты, приятель.

Все садятся.

Так вот, сеньоры, сегодня наступил предел жизни сеньора Хуана.

ХОЗЯИН. Что?!

ЭЛЬВИРА. Ты думаешь, что говоришь?!

КАРЛОС. Да мы только что, ночью, вместе пили!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Да, сеньор, ночью мы вместе пили. Но сейчас не ночь. Сейчас утро. И мы — все мы! — обязаны исполнить то, что должно быть исполнено.

КАРЛОС. Предлагать такое человеку чести?!

ХОЗЯИН. Да нет, подумать и то страшно…

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я повторяю: все, кто слышит сейчас мои слова. В этой комнате свидетелей нет, свидетели не нужны. Поэтому — все мы.

ЭЛЬВИРА. Мы? Ты сказал — мы? Он сказал, а вы молчите? Если все мужчины таковы, я не жалею, что прожила одинокой… Я женщина! Ты слышишь, серая тень с медяшкой за пазухой, — я женщина! Я с ним спала. Я спала с Хуаном, это его руки прошли по моему телу от волос до лодыжек и не пропустили ничего. Это было давно — но было… Ты сказал — мы? Ты — может быть. Но не я!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я мог бы просто сказать: это будет так, потому что это будет так. Мог бы, но не скажу. Я говорю: сеньоры, будьте благоразумны. Если нам отдают жестокий приказ — это лишь кажется, что он жесток. А на самом деле он гуманен… (Карлосу.) Вот вы, сеньор офицер…

КАРЛОС. Человек чести!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Именно это я имел в виду. И вот вы, в вашем мундире и с вашей честью, возвращаетесь в Мадрид. А следом приезжает сеньор Хуан. Ваш мундир при вас. А честь? Где ваша честь, сеньор полковник?

КАРЛОС. Но Хуан не виноват! Он убил брата защищаясь!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор, не тратьте пыл! Он вам понадобится, чтобы убедить пол-Мадрида!..

А вы, сеньора? Вас ведь тоже ждет столица со всеми своими языками!

ЭЛЬВИРА. Ладно, молчи, сама знаю.

ИСПОЛНИТЕЛЬ (Хозяину). А ты, приятель? У тебя не мундира, зато есть семеро детей. И жена твоя вовсе не стара. Вполне успеет родить еще семерых, похожих на сеньора Хуана!

ХОЗЯИН. Ах, сеньор! Умом я понимаю, что вы полностью правы, но сердце мое разрывается от вашей правоты! Я восхищался им столько лет! Я даже свою гостиницу хотел назвать «Приют сеньора Хуана».

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ты назовешь ее «Последний приют сеньора Хуана».

Пауза.

ХОЗЯИН. Как — у меня в доме?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Да, здесь. Сегодня и здесь.

Все молча, с ужасом смотрят на него.

Вы люди, и я не зверь. Я тоже уважаю сеньора Хуана. (Внезапно кричит.) Просто я думаю о нем больше, чем вы! Просто понимаю его лучше, чем вы! Сегодня он прославленный сеньор Хуан, а завтра? Что будет завтра? (Спокойно.) Простите мой тон, сеньоры, но в самом деле, что будет завтра? Неужели вы хотите дожить до чудовищного дня, когда великий сеньор Хуан скажет женщине: «Не могу?»

Пауза.

(Хозяину.) Ну-ка ответь, приятель: чего искал сеньор Хуан под твоей крышей?

ХОЗЯИН. Н-не знаю.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Прекрасно знаешь. Все мы знаем. Он искал смерти — вот чего он искал. И не потому, что устал, не потому, что отчаялся, — потому, что мудр! Предел его жизни настал. Он понял это и искал помощи у тех, кто рядом. (С укором.) И никто из вас ему не помог.

КАРЛОС (растерянно). Да, он просто лез на смерть.

МИХО. Он бросил шпагу, я не мог убить безоружного.

ХОЗЯИН. Я вошел неожиданно и просто не понял, что происходит…

ЭЛЬВИРА (задумчиво). Конечно, старость не для него…

КАРЛОС. Бедный Хуан! Если бы вчера я держал шпагу покрепче, сегодня у него не было бы забот.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Карлос, не надо огорчаться. Может, и лучше, что вышло именно так. Иначе вся деревня болтала бы, что сеньора Хуана убили в поединке. А разве это было бы справедливо по отношению к нему? Сеньор Хуан прожил особую жизнь, и будет гораздо благородней, если она и завершится особенно… (Хозяину.) У тебя в доме подвал, так?

ХОЗЯИН. Да, под кухней.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Это хорошо.

КАРЛОС. А почему это хорошо?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Те, что меня послали, — им было сказано: «Хоть бы он сквозь землю провалился!» А куда можно провалиться? Только туда. (Указывает вниз.)

ХОЗЯИН. Сеньор Исполнитель! Я всегда был лояльным гражданином, но у меня только один подвал. Он и для вина, и для мяса. Простите мою дерзость, но у меня к вам вопрос: там, за конюшней, есть заброшенный колодец — может, он подойдет?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Думаю, сгодится. Мало ли куда может провалиться грешный человек, когда его толкают в спину демоны…

ХОЗЯИН. Демоны, сеньор?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Да, скорей всего, демоны. Мы все уважаем сеньора Хуана, но что скрывать — он вел грешную жизнь. А раз так, то почему бы и не демоны?

ХОЗЯИН. А что скажут в деревне?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Кроме вас двоих да твоей служанки, в деревне грамотных нет. Мы продиктуем, парень запишет, староста приложит палец — и так оно и будет во веки веков. Парень смы-шленый, стихами балуется — напишет и бумагу.

ХОЗЯИН. Сеньор, лучше бы без демонов. У меня семеро детей, а живем только с гостиницы. Ну кто захочет ночевать в доме, где водятся демоны? Сеньор, придумайте что-нибудь другое, а парень запишет.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. А кто же, если не демоны?

КАРЛОС. Я знаю — кто! Зачем нам демоны? Уж если кто и толкнул Хуана в колодец, так это мой покойный брат. Очень даже просто! Встал из могилы и отомстил обидчику.

Тем временем Михо что-то лихорадочно пишет.

ЭЛЬВИРА. Он и при жизни-то был не богатырь.

КАРЛОС. Что значит — не богатырь? Он был капитан караульной службы!.. Ну, не богатырь! И что? Кто его помнит? Зато статуя на могиле хоть куда! Скажем, и брат был такой же. Скажем, а парень запишет.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ну-ка, малый, пока мы соображаем, готовь чернила. Продиктуем, а ты запишешь. (Оборачивается к Михо.) Эй, ты чего там строчишь?

Михо продолжает лихорадочно писать.

Ты что, не слышишь? Я тебя спрашиваю!

МИХО (встав). А ну, тихо! Тихо вы все! Вы, сеньор офицер, и вы, важный человек из Мадрида. Меня тошнит от ваших худосочных фантазий, от всех этих деревенских демонов и покойных караульщиков. Сидите тихо и слушайте. А говорить буду я, потому что я — поэт.

ХОЗЯИН. Михо, что ты себе позволяешь?

МИХО. Я сказал — тихо! Вы хозяин только в этом трактире. А в мире воображения хозяин я!

ХОЗЯИН. Михо…

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Не мешай парню.

МИХО. Молчите и слушайте, как было. (Заглядывает в исписанный лист.) Это было вот так. Сеньор Хуан, измученный страстями и жаждой истины, усомнился. Он решил, что бог создал мужчину и женщину не для симметрии и порядка, а только друг для друга. Он восстал против обычая и власти, поднял руку на то, перед чем смертный должен стоять на коленях. Он сменил сотни женщин, сперва любя их, потом пытаясь понять, потом злоупотребляя своим пониманием, но, познав женщину, он не познал истину… Здесь длинно, я потом сокращу… И тогда, впав в отчаяние, несчастный сеньор Хуан обезумел и взбунтовался против непознаваемых сил природы. Придя на могилу убитого им в поединке командора…

КАРЛОС. Я сказал — капитана.

МИХО. А я сказал — командора!

ЭЛЬВИРА. Мальчик прав: капитан хорош в трактире. А в легенде нужен командор.

МИХО. Придя на могилу командора, оскорбленного мужа глубоко добродетельной женщины, замкнувшей четвертую сотню жертв страсти сеньора Хуана, он заговорил с каменной статуей убитого и даже дерзнул пригласить ее на ужин. Но смертному — смертное. Статуя пришла и, взяв за руку потрясенного сеньора Хуана, вместе с ним провалилась в те глубины, вернуться откуда смертному не дано… Тут есть повторы, я вычеркну.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ну-ка дай.

МИХО. Надо еще править.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ничего не надо. Подпишись вот здесь: Михо из Сан-Стефано, поэт.

МИХО (вдруг оробев). Поэт? Но я еще не имею права.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Пиши — поэт!

Михо нерешительно пишет.

Вот так. Парень, у тебя просто талант. Превосходное донесение, я бы так не смог! (Хозяину.) Ну-ка, приятель, положи эту бумагу на лавку в прихожей — и назад.

Хозяин берет бумагу и выходит.

(Михо.) Теперь ты поэт, запомни это. Так и станут читать на всех площадях. Именно поэт, потому что поэтам верят. Так что гляди выше, парень, — скоро станешь знаменитым. Теперь у тебя просто другого выхода нет.

Хозяин возвращается. Слышен удаляющийся стук копыт.

Сеньор Хуан у себя?

ХОЗЯИН. Спит, сеньор.

ИСПОЛНИТЕЛЬ (просто, даже душевно). Возьмите шпаги, друзья.

Карлос, Хозяин и Михо несколько секунд колеблются. Но шпаги, хоть и неуверенно, обнажаются. Со вздохами, нехотя все трое оборачиваются — и застывают: перед ними стоит Кончита. Пауза.

КОНЧИТА. Неужели вы способны на предательство? И ночи не прошло, как вы клялись ему в уважении и любви!

КАРЛОС. Но ведь как раз потому, что мы любим Хуана… (Растерянно замолкает.)

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Тихо, девушка. Ночь прошла. Ну-ка пропусти.

КОНЧИТА. По моей крови! (Выхватывает подаренный Эльвирой кинжал.)

МИХО. Кончита, нам все объяснили…

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ну-ка, парень… Видишь ли… девушка… (Неожиданное, профессионально отработанное движение — и Кончита, обезоруженная, с кляпом во рту, бьется у него в руках; еще несколько секунд, и девушка прикручена к каминной решетке. Поправляя одежду.) Потом поймет сама. (Сдвигает ширму, заслоняя камин и связанную Кончиту.)

Со скрипом открывается дверь из комнаты Хуана, и Хуан, в рубашке, без шпаги, потягиваясь, входит в зал. Карлос, Хозяин и Михо растерянно расступаются.

ХУАН. Давно я так не пил. И давно так не высыпался. Чего вы тут шумели?

Все молчат.

Вы что, не ложились?

ЭЛЬВИРА. Я бы предпочла не вставать.

Исполнитель бытовым, почти домашним жестом как бы приглашает мужчин сдвинуться за спиной Хуана.

ХУАН (оборачивается). Что за забава?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан, это не насилие. Вчера весь день вы искали смерти. Сеньоры сожалеют, что не сумели вас понять.

Пауза.

ХУАН (все поняв). Где Кончита?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. С ней не сделают ничего плохого.

ХУАН (резко садясь в кресло и закидывая ногу на ногу). Дурак. Нормальный седой дурак. Только трактирные служанки видят жизнь без иллюзий! (Исполнителю.) А ты проворный малый.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Я не хотел, видит бог, не хотел. Но выбор больно маленький: или покаяние, или… А я тоже испанец. Все что угодно — только не видеть великого сеньора Хуана на коленях.

ХУАН. Ну и кто же из вас подрядился на эту работу? Или все трое?

Карлос, Хозяин и Михо молчат.

(Вскакивает, идет на них.) Ну так что же вы? За дело! Ну?! Ну, я сказал!

Хуан, безоружный, идет на троих вооруженных, и они отступают.

МИХО. Хватит! Я поэт! (Швыряет шпагу на пол и выбегает.)

КАРЛОС. Возьми шпагу, Хуан!.. Ну кто-нибудь, дайте ему шпагу!

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Ни к чему, сеньор.

КАРЛОС. К черту! Я офицер, а не мясник! (Выбегает.)

ХОЗЯИН. Сеньоры, простите, я больше так не могу! Я ничего не понимаю! У меня семеро детей! (Выбегает.)

ХУАН. Плохо работаешь, малый.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Обижаете, сеньор. (Негромко хлопает в ладоши.)

И разом, непонятно откуда, словно из стен, возникают три серых фигуры в масках. Может, они и не в сером, может, в черном или коричневом, но все равно в облике их, в подчеркнутой безликости есть нечто серое. При этом ребята крепкие. А по тому, как согласованно перекрыли они все выходы из зала, сразу видно — в своем ремесле мастера.

Я, сеньор, профессионал, в чужие дела не лезу, а свое знаю. И депеша о вашей кончине, между прочим, уже ушла в Мадрид. И конь у гонца — нам на таких не ездить. Вас уже нет, сеньор Хуан, каменный идол утащил вас в ад.

Наклонившись, Хуан хватает шпагу, брошенную Михо. На серых это впечатления не производит. Слаженно и без суеты с разных сторон они приближаются к Хуану, на ходу словно бы разминая затекшие мускулы.

ЭЛЬВИРА. Хуан, сзади!

Хуан отпрыгивает, и тут серые бросаются на него. Стук шпаг, мелькание, уверенный, жесткий напор, — не слишком утруждаясь, серые быстро теснят Хуана. Он отступает за сцену, серые — за ним.

Не задуши девчонку.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Не тревожьтесь, сеньора, я не новичок. (Тем не менее отодвигает ширму и вынимает тряпку изо рта у Кончиты.)

Кончита не может отдышаться.

ЭЛЬВИРА. И вообще отвязал бы ее. Ну зачем тебе эта дурочка? Такому молодцу, как ты? Такому представительному мужчине? (Приговаривая, подходит к Исполнителю и вдруг бросается на него, норовя вцепиться в горло. Порыв этот успеха не имеет — через несколько секунд и она привязана к каминной решетке рядом с Кончитой.)

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, сеньора, лучше иметь дело с простыми — у них ногти короче.

ЭЛЬВИРА. Мерзавец! Мне режет плечо.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Спокойно, сеньора. Сейчас вернутся ребята — и идите себе на все четыре стороны.

На сцене вновь появляется Хуан — он с трудом отбивается от серых. Им удается притиснуть его к стене. Но тут Кончита (она у них за спиной) издает крик ужаса и гнева. Серые вздрагивают и от неожиданности оборачиваются. Этих секунд хватает Хуану на три удара. Один из серых роняет шпагу, второй начинает припадать на ногу, у третьего повисает рука. Теперь положение меняется — серые с трудом отбиваются от Хуана, спотыкаясь, теряя оружие. Он их не щадит — ни безоружных, ни лежачих, пинает, почти топчет ногами. Избитые и обессиленные, они валяются в углах зала.

ХУАН (Исполнителю). Твоя очередь.

ИСПОЛНИТЕЛЬ (приставив нож к груди Кончиты). Нет, сеньор, только после дамы.

ХУАН. Я сразу понял, что ты убийца. Но не знал, что еще и подлец.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Не знали? Почему же, сеньор Хуан? Я ведь сразу сказал — из простых. Вы из благородных, я из простых, у вас наследство, у меня служба, вы — над, я — под. Подлец! Вам имения на тысячу любовниц хватило, а мне одну жену дай бог содержать. У вас дети не считаны, а у меня один, да и тот хворый. Вы — над, я — под. Подлая служба, сеньор, подлая и грязная. Только ведь чистой-то мне никто не предлагал!

ХУАН (не сразу). Отпусти женщин и уходи.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Развлекаетесь, сеньор? Куда же это я пойду? Я ведь, между прочим, приказа не исполнил. Нет, сеньор Хуан, мне идти некуда. Я не исполнил над вами — значит, исполнят надо мной. Моя жизнь так и так кончена. (Заметив движение Хуана, предостерегающе.) Спокойно, сеньор, я ведь не шутник!

ХУАН. Отпусти женщин.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, сеньор, они умрут со мной.

ХУАН. Какой тебе в этом прок?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Очень большой, сеньор. Умру один — семейство пойдет побираться. А если не один, им дадут пенсию. У нас строго, но тоже люди: оформят как подвиг, — погиб, сражаясь.

КОНЧИТА. Хуан, убей его и беги. Пусть поищут тебя в наших горах!

ЭЛЬВИРА. Хуан? Беги?.. Ты все-таки успела?

КОНЧИТА. Да, сеньора, успела. Вы женщина, и я женщина.

ЭЛЬВИРА. Ну что ж, поздравляю, коллега. Желаю тебе остаться в живых. (Исполнителю.) Отпусти девчонку. Для последнего подвига хватит тебе и одной бабы.

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, сеньора. Я против вас обеих ничего не имею, но за двоих пенсия будет двойная.

ХУАН. Что ты собираешься делать?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Заколю их и буду драться с вами. Ну, а уж там — как повезет.

ХУАН. Не лучше ли сперва со мной? Тогда, может, убивать их не будет нужды?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Нет, сеньор. Рисковать сыном я не буду. Сам прожил — под, но уж он-то будет — над!

ХУАН. Сколько тебе дали бы за меня?

ИСПОЛНИТЕЛЬ. Сеньор Хуан, вас в Испании ценят.

КОНЧИТА. Только не это! Хуан, только не это!

ЭЛЬВИРА. Не кричи, бесполезно. Это мужские дела. Жить для нас никто из них не станет, но умереть за нас — тут их не остановишь…

Тем временем Хуан подходит поочередно к каждому из серых и грубо, пинками и рывками поднимает их с пола. Они встают, держась за раненые места, теряя маски, корчась и морщась от боли. И вдруг становится видно, что они тоже люди — какие не есть, а люди.

ХУАН (ломая шпагу через колено, Исполнителю). Ну ты, слуга всех господ! Пошли, где там твой ад?

Конец.

Content

Леонид Жуховицкий
Последняя женщина сеньора Хуана
Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица:

Действие первое

Картина первая

Действие второе

Картина вторая

Картина следующая

Картина третья