Леонид Жуховицкий

НИ ДНЯ БЕЗ МЫСЛИ

(ВСЕ МИНЕТСЯ, ОДНА ЛЮБОВЬ ОСТАНЕТСЯ)

МАЛЕНЬКАЯ СМЕРТЬ

У хорошего человека Олега Митяева в одной из песен есть грустная и тревожная строчка: «Лето — это маленькая жизнь». В сентябре она звучит чересчур актуально. А если к тому же прохладно, еще и дождит. Кончилось лето…

Уж не знаю, по какой аналогии эта строчка в моем мозгу откликнулась другой: «Книга — это маленькая смерть».

Почему так? Вот почему.

Рукопись — живое существо. Рукопись дописывается, сокращается, правится, ее можно отложить, половину перечеркнуть и начать заново. Словом — дышит. А вышла книга — и все, умерла рукопись. Упрятана в обложку, словно в саркофаг. Больше никогда не шевельнется. Даже опечатки ее — навек. Бывает, конечно, новое издание, «исправленное и дополненное», но это уже иная книга. Вот почему выход вещи в свет не только радует, но и отзывается тайной болью, как при диктатуре отзывалось прощание с эмигрантом. Вроде, и ты будешь жить дальше, и он станет где-то там, но пространство между вами уже не перешагнуть — что-то отрезано.

Ощущение «маленькой смерти» у меня вполне конкретно. Вышла книга размышлений и воспоминаний «Молитва атеиста», упрятана в красивую обложку, подарена друзьям, куплена незнакомыми людьми, иногда напоминает о себе письмами и звонками читателей — но все, ушла от меня. Надеюсь, будет жить своей жизнью. Но уже — не моей.

Однако вот в чем сложность. Книжка ушла — но я-то остался! И голова работает. И мысли мучают. И что-то, понятое уже после выхода книги, раздражает, словно камешек в ботинке. Раньше было проще: пришло в голову, уложил в слова, записал, добавил в рукопись одну-две странички — и свободен! И в голове счастливое ощущение легкости и пустоты. А теперь до рукописи не дотянешься, саркофаг не пустит.

Носить сложившуюся мысль в себе — себе же дороже. Это стресс, по-нашему напряг. От стресса куча болезней. Безопасней записать, может, и получится со временем другая книжка. И, вообще, лучше живется, когда рядом с тобой, только руку протяни, часто дышит, как ребенок или собака, живое существо — незаконченная рукопись.

ВЕСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ

«МУСИ — ПУСИ» КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ПАТРИОТИЗМА

Лидер хит-парадов многих недель — произведение искусства, прямо скажем, не совсем рядовое. Даже название нестандартное: «Муси-Пуси».

Известный в мире популярной музыки специалист, руководитель одной из радиопрограмм, рассказывая по телевидению о новом гвозде сезона, только что не плевался — кошмар, бессмыслица и безвкусица. Ведущий передачи удивился:

— Почему же вы без конца ставите эту песню в эфир?

— Слушатели требуют! — возмущенно объяснил музыковед.

Для тех немногих, кто еще не слыхал, стоит процитировать:

«Муси-Пуси, Муси-Пуси,

Миленький мой,

Я горю, я вся во вкусе

Рядом с тобой.

Я, как бабочка, порхаю,

И нет проблем»…

Ну, и дальше в том же роде, с откровенным обещанием ночных удовольствий. И положено это на музыку, напоминающую постельные стоны. И поет все процитированное очаровательная девушка Катя Лель.

Почему поет, спрашивать бессмысленно, и так ясно — потому, что хотят слушать. А вот почему хотят слушать именно это?

Лет десять назад модный в ту пору попсовик на чье-то едкое замечание пожал плечами: «Пипл хавает». Случайная фраза благодаря своей циничной точности стала крылатой: разные СМИ без конца позорят производителей продукции, ориентированной на хавающий пипл. Охотно соглашусь, что большинство наших поющих и хохмящих эстрадников не стоят доброго слова. Но меня в данном случае интересует совсем иное: почему пипл хавает именно это? Почему так популярны «Муси-Пуси»?

Легче легкого обругать современную молодежь, обвинить ее в примитивности, в уклонении от всего серьезного, в преклонении перед Западом, Востоком и Югом, в равнодушии к славным традициям отечественной культуры, в полном отсутствии патриотизма. Но будет ли это справедливо?

Мне кажется — нет. Как ни парадоксально, «Муси-Пуси» имеют прямое отношение к российскому патриотизму.

Патриотизм — это любовь к родной стране. А за что любят родную страну?

Во-первых, ни за что. Просто так. Как любят родителей или детей, дом, где рос, двор, где играл с пацанами, где с Петькой дружил, а с Васькой дрался, где девочка в мини-юбке впервые подразнила точеными ножками.

Во-вторых — за что-то. Скажем, француз любит Францию за то, что прекрасная, что Париж мировая столица, что Наполеон величайший полководец в истории, а Кристиан Диор величайший модельер. Американец любит свои Штаты за то, что самая свободная страна, и самая богатая, и конституция у них лучшая на планете. Даже мальтиец гордится своим крохотным островом, потому что это уникальный музей архитектуры семи народов и двадцати веков.

Вот и мы Россию любим, во-первых, ни за что. А во-вторых — за что? История у нас тяжелая, со свободой всегда было тупиково, конституции свои не только не исполняли, но и не читали, модой пользовались чужой, в архитектуре что было создано, на три четверти сами же и развалили. Уважать собственное государство нет никакой возможности: бесчисленные чиновники как сидели веками на шее у народа, так и нынче сидят. Гимн четырежды перелицовывали, и вышел он таким, что даже спортсмены на почетном пьедестале не могут вспомнить вымученные слова. Победили в великой войне? Да, тут есть, чем гордиться, но и стыда хватает: чужих фашистов разгромили, а свои сегодня маршируют со свастикой по нашим городам, и милиция охраняет их митинги в честь Гитлера, а суды оправдывают. В последние годы начали было богатеть, но и тут все непросто, сразу сказалась жестокая российская завистливость: та же Америка или Япония гордятся своими миллиардерами, которые под завязку набили валютой страну и тем самым резко подняли уровень жизни всех своих сограждан — а несколько наших только проникли в первую тысячу мировых богачей, как их стали всячески поносить, изгонять и даже сажать, чтобы, сволочи, не высовывались. А зависимость, стыд, страх, унижение — они, как известно, к песням не располагают.

Так что же, выходит, во-вторых нам не за что Россию любить и не за что славить в песнях?

Да нет — есть за что! Еще как есть! По крайней мере, в одном мы на планете самые везучие и счастливые. Об этом когда-то замечательно сказал самый русский из российских поэтов, Сергей Есенин:

«Мы в России девушек весенних

На цепи не держим, как собак.

Поцелуям учимся без денег,

Без кинжальных хитростей и драк».

И вот в этом все дело. За века своей неконтролируемой власти чиновники всех мастей отняли у народа все, что смогли — свободу, достоинство, возможность выбиться из серого ряда трудом и талантом и, вообще, добиться разного, о чем мечтает человек. Но с одним крапивная братия все же не совладала: не сумела отнять друг у друга мужчин и женщин. Тут уж наши соотечественники встали стеной. И неграмотные крестьяне в пронзительных песнях воспевали или оплакивали своих единственных. И великие наши поэты — Пушкин, Блок, Пастернак, Окуджава — лучше всех в мире писали о любви. И простодушная девушка Катя Лель, которая «вся во вкусе», поет о своей нежной страсти свободно и откровенно, нимало не заботясь ни о мировой поэтической традиции, ни о раздраженных гримасах музыковедов, ни о презрительных ухмылках ревнителей хорошего тона. Она без проблем порхает, как бабочка, она в ритме танца обещает миленькому массу интимных радостей и тем самым славит перед лицом потрясенной планеты свою родину — уникальную, единственную в мире страну всепобеждающей любви.

Поэтому мне и кажется, что «Муси-Пуси» — чистое, ничем не замутненное зеркало современного российского патриотизма.

ВЕСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ

Анекдот года — предложение вице-премьера Чечни Рамзана Кадырова разрешить в горной республике многоженство. Большинство комментаторов уже вынесло свой вердикт: у молодого политика просто весеннее обострение. Не знаю, может, оно и так. Но в этом случае у меня тоже весеннее обострение, поскольку к идее Кадырова я отнесся абсолютно серьезно. Без восторга, но серьезно.

Чтобы не отвлекаться на нелепые предположения, хочу сразу же официально заявить: я считаю, что идеальная семья та, в которой папа, мама и дети. И все любят друг друга. И не тратят здоровье на домашние скандалы. И в разводах с чередой последующих браков не нуждаются.

Не знаю, как смотрит на вещи Рамзан Кадыров, я с ним не знаком и никогда его не видел, кроме как в новостях по ящику. Но, учитывая, что у вице-премьера одна жена и пятеро детей, подозреваю, что и он не противник моногамной семьи.

Почему же при таких благонамеренных убеждениях он предлагает разрешить в Чечне многоженство, а я считаю полезным эту идею обсудить?

Дело в том, что идеальная семья предполагает идеальные условия жизни. А где же их взять в наше время, тем более, в Чечне? Две жестокие войны, бесконечные теракты, вражда тейпов, убийства чеченцев чеченцами привели к неизбежным в подобных случаях последствиям. В частности — к огромному количеству безмужних женщин. Это очень тяжелая проблема. Не только потому, что гибель мужчин ведет к женскому одиночеству, но и по другой причине: когда женщины перестают рожать, народ истончается и слабеет. Мог ли Рамзан Кадыров, один из руководителей республики, об этом не думать? Возможно, предложенный им выход плох. Но кто-нибудь предложил лучший?

Талантливый и умный писатель недавно сказал мне с усмешкой, что на практике многоженство есть и будет, но зачем эту практику вводить в закон? Стоит ли протестовать против правила, если его так легко обходить? Я бы с ним согласился — но в чеченских аулах на свободную любовь и внебрачных детей смотрят несколько иначе, чем в Москве и Питере. Так, может, стоит предоставить малому кавказскому народу возможность решить проблему так, как удобней ему, а не нам?

Кстати, мусульманская традиция многоженства возникла в схожей ситуации. Мухаммед возвращался из похода, в котором погибло множество бойцов, а вдовы с детьми остались без кормильцев и защитников. Вот Мухаммед и предложил уцелевшим воинам взять на себя заботу о семьях погибших товарищей. Последующая многовековая практика подтвердила, что на черный день годится и такая форма человеческих отношений…

Ладно, у Чечни свои обычаи, полигамная мусульманская семья на Кавказе не новость. А как быть в центральной, восточной или северной России, где традиционна как раз моногамия? Разве у нас нет тех же проблем? Разве всем невестам хватает женихов, а всем женщинам мужей? Это лишь перед выборами можно обещать каждой бабе по мужику — но выборы-то всего раз в четыре года!

В любой стране любая неувязка так или иначе разруливается, иногда в рамках закона, иногда вне рамок. Вот и в России женщины, которым не повезло выйти замуж за любимого, решают свои проблемы без оглядки на чиновников с их корыстью и ханжей с их моралью. Количество одиноких матерей в России не убывает, скорей прибавляется. Поступай женщины иначе, демографическая катастрофа не угрожала бы нам в будущем, а обрушилась уже сегодня. Нравится это кому-то или нет, восхищает или возмущает, не имеет никакого значения. Право женщины рожать, когда она хочет и от кого хочет, уже утвердилось в реальности и быстро входит в общественное сознание. Так что разумней признать это как факт и не третировать неполную семью как уродливое исключение из безукоризненного правила, а подумать, как помочь выстоять одинокой матери и выжить ребенку, который уж точно ни в чем и ни перед кем не виноват.

Известно, что население России уменьшается, причем, с ускорением. Остановить этот процесс способны только женщины — если станут больше рожать. А они явно не хотят рожать больше.

Недавно в центральной газете патриотично настроенный журналист написал, что все дело тут в запущенности идеологической работы, и потребовал, чтобы в женских консультациях дамам, как он выразился, «вдалбливали», что производить детей их долг перед государством. Мне, однако, кажется, что в данном случае никакое идеологическое давление не сработает.

Сегодня, рожая ребенка, женщина изрядно теряет в уровне жизни, в социальном статусе и резко понижает возможности карьерного роста: порой она просто выпадает из среднего класса в непривлекательный слой малообеспеченных. И ничего не надо ей «вдалбливать» — куда эффективней вспомнить классическую формулу «Не учите меня жить, лучше помогите материально».

Государство, надо отдать ему должное, помогает. Но на что хватает этой помощи? Еще недавно детское пособие составляло 70 рублей. Сейчас то ли уже составляет, то ли вот-вот составит 150 целковых. Ничего не скажешь, деньги приличные: их вполне хватит на полпачки памперсов. К сожалению, нет гарантии, что в ответ на заботу начальства младенцы проявят высокую сознательность и не станут пачкать дарованную родиной суперпеленку чаще, чем раз в неделю.

Бюджет у нас утверждает Государственная дума. Мне нравится бережливость народных избранников: казна не резиновая. Но я никогда не мог понять — почему особенно усердно депутаты экономят на несмышленышах? Правда, недавно кое-что прояснилось.

Случайно поймав кусок телепередачи, я услышал, как проблему анализировал думский деятель Сергей Бабурин. Он утверждал, что пособия для одиноких матерей лишь поощряют женское легкомыслие, а помогать надо не распутницам, а мамашам из моральных и благополучных, то есть полных семей. Поскольку спорить с оратором у меня технической возможности не было, я, пока он говорил, на клочке бумаги подсчитал, что его депутатская зарплата превосходит детское пособие то ли в тысячу, то ли в полторы тысячи раз. И вот какая у меня появилась идея.

На заре современного российского парламентаризма наши депутаты приняли закон, по которому их зарплаты приравнены и привязаны к зарплатам министров. Поэтому любое предложение о повышении жалованья чиновникам хоть вдвое, хоть вчетверо наши законодатели встречают с энтузиазмом: ведь ровно во столько же раз возрастает и их собственное благосостояние. Чем лучше чиновникам, тем лучше депутатам. Чем лучше депутатам, тем лучше чиновникам. Вот так, ноздря в ноздрю, они и движутся в светлое будущее.

В принципе, ничего плохого в этом нет: рыба всегда ищет, где глубже. Жаль только, что прочие российские граждане находятся как бы на отшибе, в стороне от этой сферы благоденствия. И дети — тоже. Вот я и подумал: а что, если оклады законодателей привязать не к министерским зарплатам, а к детским пособиям?

Подчеркиваю: не приравнять, а всего только привязать.

Я прекрасно понимаю, что у народного избранника потребности куда выше, чем у детсадовца или школьника. Где несмышленыш обойдется одним памперсом, депутату нужно минимум пятьдесят. И, вообще, нельзя его равнять с грудничком, которому не нужна ни квартира представительского класса, ни иномарка с водителем, ни секретарша, ни галстук за сто долларов, ни костюм за тысячу. Я просто хочу, чтобы роль единицы измерения депутатского жалованья играло детское пособие.

Пускай уважаемый заседатель с Охотного ряда получает в двадцать, в тридцать, в пятьдесят раз больше малоформатного обитателя коляски и манежика — но пусть это соотношение будет жестко закреплено законом. Прибавили депутату — автоматически прибавляют и малышу.

Тогда возникнет прямая зависимость: чем лучше ребенку, тем лучше депутату. Чем богаче российский законодатель, тем обеспеченней российский новорожденный.

Ведь тогда, пожалуй, женщины перестанут бояться рожать. А у детишек исчезнут проблемы то с кашкой, то с учебниками, то с ботинками. А у нашего самого гуманного на планете государства не будет столь тяжких забот с демографией.

ЧТО РЕКЛАМИРУЕТ ЗАДНИЦА?

Немолодая актриса жалуется знакомым:

— Не могу включать телевизор — противно. Сплошные задницы! Дергаешь этот дурацкий пульт и перескакиваешь не с канала на канал, а с задницы на задницу. Вы же понимаете, я не ханжа, просто по профессии не могу быть ханжой. Да, есть ситуации, когда необходимо раздеться — скажем, в эротической сцене. Ну ладно, реклама колготок — пускай. Джакузи — пускай. Но автомобили, лак для ногтей, губная помада — причем тут задницы? Что они рекламируют?

Знакомые смеются и соглашаются: давно пора эти агрессивные части тела с малого экрана убрать. Я тоже смеюсь. А вот соглашаться ли — не знаю. Колеблюсь.

Нагота хоть в живописи, хоть в скульптуре, хоть в кино, хоть на сцене очень сильное выразительное средство. Только дураку или безумцу придет в голову идея нарядить в купальник Афродиту, выходящую из пены морской. Но нет ли перебора в нашей нынешней рекламе? Конечно, любому коммерсанту хочется показать товар лицом — но ведь лицом, а не задницей.

Вот репортаж с выставки-продажи сантехники. Если бы речь шла об унитазах, было бы понятно. Но на экране телевизора сверкающий кран над белоснежной раковиной, а над раковиной обычно моют руки, то есть, совсем не то, что преподносит нам видеокартинка.

Про кино и говорить нечего. Фильм, где молодая героиня ни разу не разделась, просто не выйдет на экран по самой элементарной причине — прокатчики не примут рекламный ролик без обнаженки. В любимых публикой клипах на первый план выходит вовсе не голос, и если даже певица не готова на крайние меры, всегда выручит нудистский балет за ее спиной.

Сильный пол в этой сфере традиционно отстает. Но и тут есть подвижки: стриптизер по кличке Тарзан пробил брешь в железном занавесе, так что теперь и нам есть, что показать всем этим зажравшимся Парижам и Лондонам. Правда, прочие шоу-бизнесмены мужеска пола пока что не спешат поддержать инициативу первооткрывателя, но на то есть вполне резонные объяснения. У господина Тарзана все же уникальная биография, он закален трудным детством, проведенным в джунглях, и с младых ногтей впитал благородные традиции и высокие моральные принципы обезьяньей стаи, до которых уроженцам города и деревни еще только предстоит дозреть.

Борцы за нравственность не раз решительно требовали полностью изъять телезадницы из обращения. Борцы за свободу столь же энергично отстаивали их право на существование, в том числе, виртуальное. Ни консенсуса, ни компромисса не достигли.

Самый умный из моих друзей скучным голосом заявил, что относится к проблеме фиолетово — то есть, никак. Он считает, что полемика не имеет смысла, ибо задница на экране в любом случае непобедима.

— Видишь ли, — пояснил он, — в нашей державе задницы прочно захватили то место, которое в нормальных странах занимают мозги. Посмотри на наших парламентариев — они-то кто? Вот и перед телевизорами сидят те же задницы. Они все равно своих в обиду не дадут.

Справедливости ради надо отметить, что верховных телебоссов их собственная работа тоже огорчает — они печально говорят, что сами любят Чехова и Дебюсси, но как быть, если у публики вкусы иные? Голая попа дает рейтинг, рейтинг привлекает рекламодателей, реклама приносит деньги, а деньги, к сожалению, непременное условие выживания ТВ.

На это возразить трудно. Конечно, правда факта, глубина мысли, независимость искусства вещи прекрасные — но если именно голая попа содержит наш неприхотливый домашний экран — спасибо голой попе.

Однако неужели, действительно, все решают деньги?

Не так уж давно, может, с год назад в Москве произошло событие, которое заставило в этой закономерности усомниться.

Началось, как обычно: на столичных улицах появились огромные транспаранты, на которых была яркая, предельно качественная фотография обнаженной красавицы. Топ-модель? Молодая звезда крутого порно, в поте лица и прочих частей тела добывающая свой трудный хлеб?

Вскоре выяснилось — ничего похожего: девушка на щите оказалась женой крупного предпринимателя. Он и благословил законную супругу на служение высокому искусству уличной фотографии, предоставив возможность всем мужчинам столицы созерцать прелести, которыми по традиции положено наслаждаться одному.

Первая реакция была изобличающая: вот вам эти новые русские, которые ради крикливой рекламы пойдут на все, даже собственную супругу выставят в чем мать родила на всеобщее обозрение. Лишь бы деньги, лишь бы барыш…

Оставалось определить, чем торгует изобретательный коммерсант, что конкретно рекламируют бесспорные достоинства его жены. Но тут-то и вышла неувязка. Рядом с плакатной красавицей не было ничего — ни мебельного гарнитура, ни холодильника, ни набора дамского белья, ни, хотя бы, названия фирмы или адреса супермаркета.

Неужели чистое искусство?

Пришлось признать — да, чистое. Никакого коммерческого умысла: просто очень красивая женщина.

Этот случай вынуждает взглянуть чуть-чуть иначе на обилие экранных филейных частей.

Конечно, по идее, они рекламируют товары массового или элитного спроса — но, будем справедливы, делают это очень плохо. Считанные секунды красуется на экране нагое тело, оставляя телезрителю ограниченные выбор: то ли любоваться увиденным, то ли лихорадочно записывать название и цену товара, который пытается впарить нам с вами хитроумный продавец. Что предпочли бы вы? Вот и телезритель, как правило, выбирает то же самое. Да и опытная телезрительница скорее станет сравнивать свою попу с эталонной, чем свой пылесос с навязчиво предлагаемым.

Так что же выходит — телезадницы так ничего толком и не рекламируют?

Ни в коем случае. Рекламируют! Они прекрасно рекламируют самих себя. И это их, как минимум, частично, а, может, и полностью оправдывает. Поскольку ежедневная пропаганда стройности, красоты и, в конечном счете, здоровья весьма полезна в нашей не самой благополучной стране.

Недавно очень популярный немецкий журналист, последний раз приезжавший в Россию в восьмидесятых, побывал у нас вновь. Он был удивлен масштабами жилищного строительства, обилием личных машин, множеством магазинов, в которых есть все. Но — и это самое любопытное — он заметил, как здорово изменились российские женщины: они стали стройней, ухоженней и просто красивей. Конечно, произошло это, прежде всего, потому, что даже неопытный российский капитализм резко поднял уровень жизни в стране, что люди стали лучше питаться и одеваться. Но есть и другая причина: в России стало модно следить за фигурой и, вообще, хорошо выглядеть. Не потому ли среди наших студенток и старшеклассниц нынче так много спортсменок, умниц и просто красавиц? И ведь не случайно с всемирных конкурсов красоты наши золушки то и дело возвращаются королевами…

Мне кажется, свою скромную лепту в этот процесс вносит и многажды обруганная телевизионная попа. Разве она не пропагандирует культ совершенного тела? Разве не служит положительным примером для миллионов российских девиц? И разве это в конечном счете не полезней рекламы сигарет «Мальборо» или пива «Толстяк»?

БАБУШКА ПРОДАЕТ ДЕДУШКУ

Среди множества безликих ток-шоу, которыми под завязку забит наш телеэкран, почему-то запомнилось одно. Так уж вышло.

Героиня ток-шоу, молодая бабушка (лет сорок с маленьким хвостиком) рассказала аудитории свою то ли грустную, то ли счастливую, но уж точно трогательную историю. Маленькая семья. Молодые, любящие друг друга бабушка и дедушка. Не слишком везучая дочь с извилистой судьбой. И — внук, которого молодая бабушка любит больше всего на свете и ради которого готова на все. На что конкретно — она рассказала честно и без утайки.

Семье не хватало денег. Молодой дедушка, свободный художник, работал много, но зарабатывал, к сожалению, мало: портреты нужных людей не писал, картины продавались со скрипом, приходилось считать каждую копейку. Молодая бабушка предложила выход: почему бы молодому дедушке не заняться частным извозом, не начать «бомбить» на семейной малолитражке, как это вполне успешно делают некоторые знакомые. Извоз не живопись, им всегда можно заработать…

Дедушка заупрямился, и в который раз принялся утверждать, что его живопись со временем непременно оценят. Тогда молодая бабушка села за руль сама. Ради внука.

Однажды руку у тротуара вскинула дама, оказавшаяся бывшей однокурсницей. Естественно, удивилась: неужели ты этим зарабатываешь на жизнь? Молодая бабушка с достоинством возразила, что в России от тюрьмы да от сумы лучше не зарекаться. Приятельница подала идею: «Помнишь Виктора? Он же в институте был в тебя влюблен. А теперь разбогател, своя фирма. Обратилась бы к нему — он человек благородный, наверняка поможет»! Молодая бабушка ответила уклончиво. Но через пару дней Виктор сам позвонил и пообещал, что отныне его бывшая любовь не будет нуждаться ни в чем. Короче, теперь молодая бабушка живет с владельцем фирмы, она, действительно, не нуждается ни в чем. Молодого дедушку, к сожалению, по-прежнему любит, но считает, что поступила правильно. Ради внука.

Сама история очень походила на дамский роман со страданиями, душевными метаниями и хэппи-эндом. Не исключу, что ее сочинил средней руки сценарист. Но реакция аудитории явно была подлинной.

Присутствовавшие, в основном, дамы, молодую бабушку одобрили. Она поступила правильно: прежде нуждалась, а теперь не нуждается. К тому же — ради внука. Старушка лет семидесяти с трогательными седыми кудряшками, покраснев, сказала, что раньше она главным в браке считала любовь, но поскольку сегодня самое важное в жизни деньги, наверное, о них и надо думать в первую очередь. А молодой человек студенческого вида признался, что в его семье произошло примерно то же самое, и он, хотя скучает по папе, маму поддержал, потому что отчим оказался хорошим человеком и даже купил нашему герою однокомнатную квартиру.

Не люблю идти против течения. Раз все одобрили бабушку, то и я ее одобряю. Ведь деньги, действительно, очень важны. И собственная фирма, безусловно, лучше непродающихся картин. И жизнь без проблем уж точно лучше жизни с проблемами. Особенно ради внука.

Но кое-что меня смущает. А именно — промежуточность результата. Да, молодая бабушка сделала разумный выбор — но жизнь-то на этом не закончилась! Ведь и дальше что-то будет. И в этом «дальше» возможны самые различные варианты.

Бизнес вещь ненадежная: сегодня предприниматель купается в деньгах, завтра тонет в долгах. А ну как благородный Виктор разорится — что тогда? Делить несчастье с нелюбимым? Или рулить назад? Но молодой дедушка уже вкусил холостяцкой свободы и, возможно, нашел в ней некий кайф. В облике одинокого непризнанного художника немало романтики, таким всегда хватает и поклонниц, и натурщиц, и любовниц, готовых на все, причем не обязательно ради внука.

Кстати, благородному Виктору вовсе не обязательно разоряться — он может просто разочароваться в собственном благородстве. Он-то хотел соединить душу и тело с очаровательной однокурсницей, которая в былые времена ему так и не досталась. А получил, хоть и молодую, но бабушку. Что помешает ему по прошествии короткого времени усомниться в корректности сделки, в соотношении качества и цены, и решить, что молодая девушка все-таки привлекательней молодой бабушки?

Еще вариант, тоже вполне допустимый: картины молодого дедушки вдруг вошли в моду, евро, лиры и тугрики текут рекой, посольские жены ходят за ним табуном, он свой человек в элитарных тусовках, а где-то в обозримом будущем уже замаячил прижизненный музей, как у Шилова, Глазунова или обошедшего всех конкурентов суперпопулярного Никаса Сафронова. Что делать в этом случае молодой бабушке ради внука? И — можно ли что-нибудь сделать?

И, наконец, самый обидный случай. Внук вырастет, на бабушкином примере усвоит, что в наше время самое важное именно деньги, и невесту подберет такую, чтобы до конца жизни избавила его от любых материальных проблем. Но ведь совсем не факт, что семье невесты придется по нраву родня жениха. Что, если внук будет вынужден выбирать между бабушкой и, например, тещей? Как он поступит? Гневно долбанет кулаком по столу или продаст бабушку, как она когда-то продала дедушку?

Деньги, безусловно, сегодня очень важны. Как были важны вчера и позавчера. Важны, потому что за деньги можно купить очень многое. Можно машину, можно квартиру, можно путевку на вечнозеленые Канарские острова. В каких-то случаях можно и нечто более ценное, вплоть до яхты розового дерева. Но кто скажет, сколько злата-серебра нужно выложить за право каждый вечер ложиться в постель с любимым человеком?

Если особенно везет, это право достается нам бесплатно — просто потому, что все мы люди, и от самого рождения нацелены на счастье. А какое же счастье без любви?

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ГИНЕКОЛОГИЯ

Около века назад высоконравственные немецкие власти после долгих колебаний разрешили показывать на киноэкране поцелуй — правда, продолжительностью не более чем в полсекунды. С этого неосмотрительного решения как раз и началась сексуальная революция, сперва на белом, а потом и на голубом экране.

Мало-помалу развратные режиссеры ухитрились протащить в кинопродукцию поцелуй длиной в секунду, а там и в полторы. Затем последовали объятия, юбки до колена, оголенные плечи. Правда, еще каких-нибудь пятнадцать лет назад даже в эротических сценах соблюдалось определенное приличие: прекрасные дамы ложились в постель обнаженными, зато кавалеры в наглухо застегнутых брюках — видимо, предполагалось, что под одеялом жгучая страсть каким-нибудь образом преодолеет эту преграду.

Но прогресс остановить нельзя. Постепенно на телеэкране одежда на влюбленных облетала, как листва в октябре, к общей радости творцов, зрителей, продюсеров и рекламодателей. А дальше что? Ведь кожу не снимешь…

Дальше пошли многочисленные передачи «ПРО ЭТО». Варианты рассматривались самые разные. От скучного «он и она» до куда более экзотических: «он и он», «она и она», «он-она-она», «они и они», «она и оно» — ну, и так далее. Осваивали тему почему-то исключительно дамы — скорей всего, предполагалось, что эфирное создание с розовыми щечками и распахнутыми ресницами хотя бы поначалу не вызовет явного отвращения. Если ведущая обладала чувством юмора, как умница Елена Ханга, получалось не столько скандальное, сколько забавное шоу. Если чувства юмора не оказывалось, получалось то, что получалось.

Видимо, рекламодатели становились все требовательней. Нежную эротику сменила эротика крутая — что ж, это тоже часть жизни, причем, не самая неприятная. Даже порнухой возмущаться нет резона — в конце концов, на экране мы видим только то, чем регулярно занимаемся сами. Естественное не позорно.

Спрашивать, куда мы идем, не имеет смысла — хотя бы потому, что уже пришли. Я понял это, посмотрев программу про секс с госпожой Анфисой, чей славный псевдоним лучше вспомнить по какому-нибудь иному поводу.

В титуле передачи главенствует слово «секс». В самой передаче секса нет — совсем как в СССР при коммунистическом режиме. Нет эротики. Нет порнографии. Очень целомудренная программа.

А что есть?

Есть вот что.

Безвестные корреспонденты, смущаясь и стыдясь своего смущения, как старые девы на приеме у молодого гинеколога, нудно анализируют технологические детали процесса, который миллиарды мужчин и женщин на планете вполне успешно осваивают без углубленной теоретической подготовки. Обсуждаются животрепещущие проблемы — скажем, каковы оптимальные размеры винтика и как лучше растачивать гнездо под этот винтик. Все прочее на том же уровне.

Пару лет назад, роясь в книгах, я наткнулся на безжалостно затрепанный томик, изданный для детей и подростков еще до Второй Мировой. Назывался он, если память не изменяет, «Занимательная арифметика». Когда-то это полезное издание любящие родители осторожно подсовывали ленивым школярам: может, юные бездельники Лобачевскими не станут, но, с Божьей помощью, математику хоть на тройку, да сдадут. Так вот, передачу госпожи Анфисы по справедливости надо бы назвать «Занимательной гинекологией», адресовав ее вечным подросткам, дремучим троечникам жизни, безрадостным в высокой сфере любви и горьким неудачникам в постели.

Век информации требует полной прозрачности — народ хочет знать! Любознательному человечеству надоело гнуться в три погибели у замочных скважин, оно настоятельно требует, чтобы отчаянные герои бесконечных реалити-шоу трахались перед камерой крупным планом. Ясность нужна во всем. Даже на конкурсах красоты наиболее существенные достоинства очаровательных девушек определяет рулетка: голова годится любая, лишь бы корона держалась, а вот попа у королевы должна быть точно девяносто сантиметров в обхвате. Качество мужчины тоже выражается в цифрах — правда, тут, как правило, учитываются уже не сантиметры, а рубли, или доллары, или евро.

Как-то на одном из каналов я наткнулся на очень живую дискуссию по жгуче актуальной теме: насколько важны для современной женщины мужские подарки. Я был несказанно рад, увидев на экране знакомое приятное лицо: госпожа Анфиса анализировала проблему уже в качестве гостьи дружественной передачи. Ее точка зрения была конкретна и убедительна — Анфиса утверждала, что всегда судит о мужчине именно по его подаркам, ибо если они отсутствуют или недостаточно дороги, мужчина либо жаден, либо беден.

В принципе, такой подход показался мне справедливым: жадный мужчина, безусловно, плох, бедный еще хуже. Но потом я подумал, что вряд ли стоит ограничиваться только двумя названными вариантами — возможны ведь и иные. Скажем, мужчина может быть богатым и щедрым, но предпочитает преподносить дорогие презенты не госпоже Анфисе, а кому-нибудь еще. Или, что иногда бывает, вообще не любит корыстных дам. Или слишком уважает себя, чтобы платить за любовь даже борзыми щенками — такие чудаки ведь тоже встречаются…

Когда телезрителя чем-то не устраивает передача, у него есть прекрасный выход: нажать на кнопку пульта. Я так и сделал. После двух или трех стрелялок, после увесистой физиономии говорливого депутата, возникло, наконец, нечто человеческое — худенькая женщина второй молодости с усталым лицом добродетельной матери и верной жены, у которой, к сожалению, каждый вечер болит голова и ломит поясница. Передача заканчивалась, ведущая прощалась с аудиторией до новой встречи: вымученно улыбнувшись, она пожелала согражданам — нет, не здоровья, не счастья, не удачи хотя бы, а… полноценных оргазмов! Вот тебе и мать семейства. Спасибо, дорогая, и вам того же, высокого качества и столько, сколько позволит ваше хрупкое телосложение — хоть раз в неделю. Гулять, так гулять!

Я очень далек от того, чтобы в чем-то упрекать бедных дам. В конце концов, они не хозяева передачи, а просто ведущие: куда прикажет продюсер, туда и ведут. К тому же я прекрасно понимаю, что на телевидении, как и в любом супермаркете, должны быть товары на любой вкус. Эротику я и сам люблю, в порнухе не нуждаюсь, но если кому-то без нее жизнь не в радость, пусть смотрит и вдохновляется. У занимательной гинекологии тоже, наверное, есть свои потребители.

Но одна вещь меня озадачивает.

Сегодня практически ни на одном центральном или дециметровом канале нет, как ни странно, передачи о любви. Вы что-то вспомнили? Значит, вам повезло больше, чем мне.

Так в чем тут дело? Не востребовано аудиторией? Сомневаюсь — даже озабоченным подросткам полезно знать, что постельные радости людей, полных друг другом, очень сильно отличаются от секса без любви. Тысячи пианистов умеют бегать пальцами по клавишам — но только один из них Святослав Рихтер, и только один Владимир Ашкенази, и только один Николай Петров.

Мои претензии к телевидению, по сути, весьма скромны: пусть на десять передач для стремящихся грамотно совокупляться будет хоть одна для тех, кто не умом, а кожей воспринимает слова великого барда: «Просто мы на крыльях носим то, что носят на руках».

Страна Пушкина и Блока, Есенина и Окуджавы имеет право на крылья.

ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ?

На первой странице популярнейшего издания крупными, в два раза больше названия газеты, буквами — главная сенсация недели, а то и месяца, а то и года: «Тарзан: Наташу Королеву я у Николаева не уводил». И шикарное фото мужичка с романтической женской прической.

Открыл газету на нужной странице, прочитал интервью. Надо же! Все переживали, а, оказывается — зря. Думали — уводил, а он не уводил. Можно успокоиться.

Освоив эту гвоздевую новость и немного придя в себя, я задумался: а какое, собственно, лично мне до всего этого дело? А если бы, не дай Бог, все же уводил — тогда мне что, стреляться? Почему я должен знать, кто у них кого там бросил первый, а кто второй?

Игорь Николаев — это который поет, как правило, удачно. Наташа Королева — тоже поет, иногда в джинсах, прозрачных на попе. Тарзан не поет, зато работает стриптизером и, по слухам, снимает штаны элегантней, чем остальные — мастер своего дела, настоящий профи. Молодцы ребята, все трое.

Вообще, если бы наша жизнь была сплошной курорт, я бы, может, и заинтересовался, кто у них с кем, когда, как и даже в какой позе. Но жизнь-то, увы, не курортная! Американцы решают, бомбить Иран или пока подождать, на Ближнем Востоке теракт — взорвали автобус с детьми, у нас в Москве за неделю шесть заказных убийств, две международных фотовыставки и четыре театральных премьеры. Мало того — как раз на этих днях какие-то юные сволочи забили железными прутами старика-азербайджанца. А меня настойчиво убеждают, что главная суперновость — кто конкретно обрюхатил симпатичную эстрадную девушку.

Неожиданно закралось горькое сомнение: если они со мной разговаривают как с дураком, может, я и есть дурак? Подошел к зеркалу — да нет, физиономия как физиономия, взгляд вполне осмысленный. И диплом есть, и на службе, вроде бы, ценят, и соседи время от времени совета спрашивают. За что же со мной так?

Позвонил знакомому из той самой редакции. Он сказал равнодушно: «Да, мы желтые. Ну и что? Читатель требует — вот мы и даем».

Точка зрения известная: тот же коммерческий принцип «Пипл хавает». И все же в этой конструкции кроется немалая ложь.

Пипл не хавает — пипл хлебает, что дают. А дают ему изо дня в день одно и то же. На всех каналах телевидения. В половине газет, а про глянцевые журналы и говорить нечего, две трети статей про голливудские разводы, треть — про отечественные. И привыкают наши Пети и Машеньки, что настоящая жизнь там, на глянцевых страницах, где поют с голой попой или за хорошие деньги снимают на сцене штаны.

Мне скажут — и это нужно. Соглашусь. Но именно — «и это»! А — не только это. Не только свадьбы, разводы, измены и примирения звезд, широко известных в городе Урюпинске, на Садовой улице, в третьем подъезде дома номер шесть.

Я лютый враг любой цензуры, кроме одной-единственной: цензуры совести. А если с совестью туго, должен быть хоть здравый смысл. Ведь у журналистов тоже дети растут. И хавают они те же СМИ — ведь ни газет, ни передач для особо элитных детей не существуют. Что же из них вырастет на таком-то пайке?

Я вдруг подумал, что уже лет десять не видел ни на одной из обложек фотографии Юрия Башмета, Инны Чуриковой, Василия Аксенова. И вообще никогда не видел — нашего гениального соотечественника и современника, к сожалению, уже покойного Сергея Аверинцева. А почему, собственно, он не заслуживал первой страницы? Ведь он тоже не уводил Наташу Королеву у Игоря Николаева.

НЕ СЛЮБИЛОСЬ И НЕ СТЕРПЕЛОСЬ

Праздником этот день никак не назовешь — но что дата, это безусловно. Десять лет назад в одном из парижских туннелей погибла Диана — «народная принцесса», разведенная жена наследника английского престола, любовница Доди аль-Файеда, одного из самых денежных плейбоев Европы. Сейчас все таблоиды мировых столиц откликнулись на печальный юбилей — было, что вспомнить.

Кого только ни винили в ее гибели! И проклятых папарацци, которые, так настырно преследовали лимузин с любовниками, что водитель просто вынужден был гнать машину во всю мощь немерянных лошадиных сил, и самого водителя, то ли пьяного, то ли обкуренного, и даже английскую королеву, которая якобы стремилась убрать скандальную экс-невестку. Официальные и журналистские расследования оправдали и фотографов, и королеву, а водитель сам погиб, и ничего уже не расскажет. Остался только факт роковой аварии да смятый в лепешку «Мерседес». И, конечно же, красочная легенда о «принцессе на все времена», как нынче назвали Диану сразу несколько изданий, не только желтых.

О мертвых хорошо или ничего. А как быть с легендой? Она-то жива, еще как жива — постоянно обрастает новыми деталями. О легенде, я думаю, лучше — честно.

Сразу после гибели Дианы она была назначена на роль ангела, разведенному супругу достались рога и копыта. Не любил, изменял, с этого все и началось. Началось, однако, гораздо раньше.

У наследного принца, некрасивого и нескладного Чарльза, были свои проблемы, надо сказать, довольно тяжелые. Будучи не «принцем на все времена», а вполне рядовым молодым человеком, он много лет любил Камиллу Паркер и хотел жениться именно на ней. Увы, Камилла была из простой семьи, и по этой причине в принцессы не годилась. Возможно, Чарльз и мог бы плюнуть на корону во имя любви — но подруга упорно не хотела лишать любимого человека будущего трона. Не имея возможности жениться на Камилле, принц долго не женился вообще — а это было уже против жестких английских традиций. Поползли слухи, что Чарльза вообще не привлекают женщины. Пришлось искать невесту. В поисках участвовала и подруга, она и порекомендовала Диану — красивую аристократку с благополучной репутацией. Чарльз женился, Камилла вышла замуж, под прошлым подвели черту.

Оказалось, однако, что любовь — зла.

У Принца с Дианой не заладилось. Любви не было ни с той, ни с другой стороны. Тем не менее, венценосные супруги честно предполагали нести свой красивый крест. Надеялись, стерпится — слюбится. Увы, сперва не слюбилось, потом не стерпелось.

Внутренне близкими людьми они так и не стали. Диане очень нравилось все, что вокруг брака: фотографии в газетах, благотворительность под фотокамеры, приемы в лучших домах планеты. Она держалась естественно, ее любил народ, о ней много и, в основном, восторженно писали. Диана не сразу поняла, что, став женой наследного принца, она фактически поступила на работу, и трудная должность накладывает массу ограничений. В частности — никогда не попадать в скандальные ситуации. С этой работой Диана не справилась.

Став женой Чарльза, Диана не стала ему подругой. А принц, не наделенный ни большими талантами, ни бешеным темпераментом, ни особым умом, нуждался именно в подруге. Отношения с Камиллой возобновились. Диана поступила так, как в подобных ситуациях поступают миллионы жен — завела любовника, одного из охранников дворца. Скандал не вышел за пределы королевской семьи, охранника тихо уволили. Следующим оказался инструктор по верховой езде, потом дворецкий, потом еще ряд джентльменов и не джентльменов. Все они обращались с ней довольно плохо или просто плохо и, в конце концов, бросали. Можно винить в этом именно их. Но если человек десять раз подряд спотыкается на ровном месте — может, он просто плохо смотрит под ноги? Кратковременные любовники принцессы продавали ее письма и публиковали воспоминания с перечислением ее мужчин. Подонки? Конечно. Но почему Диана выбирала именно их? Просто оказывались под рукой? Правда, среди ее любовников оказался и сын президента США Джона Кеннеди, человек умный, образованный и энергичный — но их роман начался вечером, а утром кончился.

Еще не разойдясь с Чарльзом, Диана стала любовницей врача-кардиолога Хасната Хана. Как пишут, позже она рассказывала, что только Хан относился к ней по-человечески. Но и он не вытерпел, когда Диана, уже разведясь с Чарльзом, попыталась по-своему вертеть судьбой любовника — сперва попробовала искать потенциальному мужу работу в Южной Африке, а потом направилась в Пакистан просить у родителей Хана согласия на брак с их сыном, даже не поинтересовавшись, что по этому поводу думает он сам… Возмущенный ее агрессивным эгоизмом, Хан с ней порвал.

Пожалуй, эта история довольно много говорит о причинах любовных неудач леди Ди: вместо того, чтобы встраиваться в жизнь, считаясь с интересами окружающих, Диана жестко и нетерпеливо пыталась приспособить окружающих к своим желаниям и планам. В Англии, где личная свобода и достоинство ценятся очень высоко, где даже местоимение «я» пишется с большой буквы, это могло вызвать только раздражение и отторжение.

Был ли Доди аль-Файед исключением в веренице мужчин леди Ди? После парижской трагедии отец Доди миллиардер Мохаммед аль-Файед утверждал, что любовники собирались пожениться, и Диана была беременна. Беременность подтверждения не нашла, а о подлинных намерениях Доди, к тому же подсевшему на наркотики, судить невозможно — не исключено, что связь с бывшей женой наследного принца Англии просто льстила самолюбию не только сына, но и папы, «новых египтян», фантастически богатых, но не вхожих в консервативную лондонскую элиту. Теперь гадать бессмысленно: все кончилось так, как кончилось.

Никто не знает, как сложилась бы дальнейшая судьба красивой, тщеславной и очень эгоистичной женщины. Под извилистой жизнью подведена прямая черта. Кровавая авария в парижском туннеле оказалась трагичной для Дианы и наредкость удачной для легенды: ничто так не украшает биографию знаменитости, как безвременная смерть.

Ну, а я — зачем я все это пишу? Зачем ищу скрытую истину в почти остывшей золе? Ведь легенда уже сложилась, оформилась, отвердела. Кому она мешает?

Я люблю легенды за их красоту и законченность. Но вот что меня тревожит: слишком часто подростки воспринимают легенду не как красивую сказку, а как желанную модель собственной судьбы. Когда-то один из моих любимых поэтов, Маяковский, советовал юношам делать жизнь с товарища Дзержинского. Сколько романтиков послушались, пошли в чекисты, а потом расстреливали измученных пытками людей в подвалах Лубянки, пока сами не кончили жизнь у тех же стенок в тех же подвалах.

Легенда делает мир ярче. Правда — справедливее.

Кстати, правда о Диане, постепенно проникла в разные слои английского общества и сделала это общество гораздо человечней. Когда измотанный несчастливой женитьбой принц Чарльз годы спустя все же женился на своей единственно любимой женщине, Камилле Паркер, общественное мнение консервативной Британии одобрило этот далекий от традиции брак. Любовь и понимание даже для наследного принца важнее аристократического происхождения невесты — Бог даст, этот тезис отныне прочно войдет в жесткую английскую традицию. Тогда можно будет считать, что неудачный брак красавицы Дианы и невезучего Чарльза все же сделал жизнь на Земле немного лучше.

ЗАМУЖ ЗА БОГАТОГО

Девятилетняя девчушка мечтательно произносит:

— Если у меня будет богатый муж, обязательно куплю «Ягуар».

Между прочим, дочка рядовых и достаточно интеллигентных родителей, которые скромно ездят на многократно битых «Жигулях».

Взрослые посмеиваются — вон куда глядит юное поколение! А у меня легкая тревога. Не из-за мечты о шикарной тачке, тут все нормально, не о «Запорожце» же ей мечтать. Но почему — богатый муж? Могла бы, например, сказать, что вырастет, выучится, заработает кучу денег и купит все, что душа захочет. Так нет же, уповает именно на мужа. Выходит, уже и в младших классах угнездилась идея о браке как средстве заработка…

Особенно удивляться нечему.

В переломные моменты истории все меняется быстро и резко. Карьеры делаются за недели, крупные состояния создаются стремительно, слава буквально лежит на земле: кто первый нагнулся, тот и знаменит. Конечно, как и во всяком деле, везет единицам, талантливым, решительным или просто удачливым. Но с миллионами самых рядовых людей, не талантливых, не отчаянных и не шибко везучих, произошло то, что называется психологическим шоком. Или, в переводе на наш обыденный — поехала крыша. Вон, сосед разбогател — а я?

Шикарная жизнь, бушующая по соседству, сметает не только моральные нормы, но и обычный здравый смысл. Где добро, где зло, где разумный риск, где откровенная дурь — пойди разбери. В моду вошли небывалые прежде профессии: дилер, брокер, маклер, риелтер, топ-менеджер, депутат, рэкетир, банкир, валютная проститутка. Всех этих специалистов объединило одно, но важное: высокий заработок. В этом ряду логично возникла еще одна очень доходная профессия — замуж за богатого.

Каким-то ремеслам в последние годы начали обучать в густо расплодившихся экономических, юридических и управленческих академиях. Рэкетиры, депутаты и проститутки повышали квалификацию на практике, по месту работы. Но больше всего учебных пособий, отечественных и переводных, публиковалось по специальности «богатая жена».

По телеэкранам нынче толпами бродят разного рода прекрасные няни, длинноногие секретарши, начинающие певички из провинции и прочие золушки, на каждую из которых в конце сериала находится свой принц. У принца чаще всего уже есть семья, но удачливым золушкам, как правило, удается вытряхнуть устаревшую жену из супружеской постели. Десятки дамских журналов обстоятельно описывают охотничьи угодья, где водятся миллионеры. Молоденькие звезды кино и эстрады то и дело выходят замуж под телекамеру, и на просторной лужайке перед дворцом состоятельного избранника поздравить молодых собираются знаменитости, которых всех вместе увидишь разве что на правительственном концерте в честь Дня милиции.

Дети телевизор смотрят в полглаза, дамские журналы, как правило, не читают, но в этом и нет нужды — идея носится в воздухе.

Из всех денежных профессий работа богатой жены, пожалуй, самая привлекательная. Рэкетир рискует не только свободой, но и жизнью. Банки лопаются. Проституток то и дело убивают вместе с клиентами. Богатые жены рискуют меньше — даже в случае развода они уходят в новую жизнь не с пустыми руками.

Конечно, и у них есть проблемы. Та, например, что их очень не любят рядовые россиянки, работающие, ведущие хозяйство и растящие детей. Более того, ухоженных охотниц за готовым богатством они называют жабами. Жабы обижаются, и вполне справедливо: ну что стоило назвать тигрицами, волчицами, акулами, хотя бы щуками. А то — жабы! Но что поделаешь — слово прижилось.

Еще охотней, чем о роскошных свадьбах, дамские издания пишут о роскошных разводах. Какой иск подан в суд, какие доказательства представлены, сколько берет адвокат, сколько обещает высудить. Все это, конечно, не точно, по слухам, что осторожные журналисты разумно оговаривают — но какие же красивые слухи! Голливудская звезда требует с другой голливудской звезды три виллы, два дворца, двенадцать «Мерседесов» и дачный участок на Аляске. Отставная жена Пола Маккартни собирается отсудить у последнего живого битла половину миллиардного состояния. Бывшая супруга российского металлургического олигарха разошлась с ним много лет назад, но теперь при горячей поддержке популярной газеты взыскует алименты на сына в количестве двадцати миллионов долларов в месяц.

Надо сказать, успешных жаб в России не так уж много. По той простой причине, что миллионеров у нас куда меньше, чем не только в США, но и в какой-нибудь Голландии. К тому же в большинстве своем состоятельные россияне уже не молоды, давно женаты и вовсе не собираются менять жен на жаб. Тут вполне годится старинное присловье офицерских супруг: хочешь стать генеральшей, выходи замуж за лейтенанта. Но это правило, естественно, не для тех, кто хочет все и немедленно.

Шансы на супервыгодное замужество ничтожно малы. Почему же тяга к нему так велика? Почему не единицы, не десятки — тысячи и тысячи девушек всерьез рассчитывают на жабью удачу?

Возможно, дело в том, что на их иллюзиях жиреет целая индустрия, в которой крутятся огромные деньги.

Чтобы журналу давали дорогую рекламу, нужен солидный тираж. А где его взять? Вот и приманивают сладкой жизнью бесчисленных секретарш и парикмахерш, продавщиц и станочниц. Конечно, с деньгами у бедных девушек перебои — но стоит ли жалеть сотню в месяц, если в перспективе почти гарантированный миллион! Телеаудитория еще масштабней, рейтинги каналам еще нужней. Хотите знать, с помощью какого дезодоранта медсестра из провинции вышла замуж за лорда? А еще она носила ажурное белье нашей фирмы и пользовалась нашей краской для волос. Л’Ореаль, Париж — ведь вы этого достойны. Не переключайтесь, реклама пройдет быстро!

Реклама проходит быстро, жизнь тоже. Есть белье в сеточку, есть чудодейственная краска для волос — все есть, кроме богатого мужа…

Одна из самых стойких иллюзий — иностранцы без ума от русских женщин, а всякий иностранец уж точно богач. Пословица про бесплатный сыр не работает — любое импортное предложение принимается, практически, без рассмотрения. Изрядно поездив по заграницам — сорок стран пятнали своими штампами мой паспорт — попробую объяснить любовь иноземцев к нашим соотечественницам.

Практически везде парни женятся на тех девушках, что рядом: общий язык, общие нравы, общая культура, общая компания, общие представления о нормальной семье. Проще притираться, удобней жить, легче растить детей. Но, действительно, во многих европейских странах есть мужчины, которые поглядывают в сторону русских жен. Кто они?

Тут вариантов несколько.

Прежде всего, студенты, учившиеся в России. Смешно думать, что молодой парень сможет пять лет обходиться без женщин. Он и не обходится. К тому же российская подруга или жена — хороший гид по нашей нестандартной действительности, она помогает прожить долгий срок учебы комфортно и приятно. Естественно, на родину молодой специалист возвращается с русской семьей.

Второй вариант — вдовец или разведенный с детьми. Ему нелегко найти новую пару: европейки предпочитают делать собственную карьеру и не горят желанием провести жизнь, поддерживая огонь в чужом очаге. Вот мужчина и ищет «home wife», домашнюю жену, женщину без претензий, бесплатную домработницу, готовую решить все проблемы одинокого мужчины и у плиты, и у стиральной машины, и в постели.

Есть и третий вариант. Социальные аутсайдеры, не наделенные ни внешностью, ни обаянием, ни профессией, ни богатством — те бедолаги, что просто не могут найти женщину в силу своей крайне низкой конкурентоспособности на брачном рынке. Часто они живут на пособие по безработице, которого хватает на общение по Интернету, а если полгода ужиматься, то и на авиабилет для виртуальной избранницы.

В жизни бывает все, в том числе, и вполне удачные браки с иностранцами любых категорий — даже в лотерее кто-то выигрывает. Но на это «бывает», все-таки, лучше не делать ставку.

Вот несколько житейских историй.

Красивая студентка гуманитарного ВУЗа, к зависти подруг, вышла замуж за итальянца из богатой семьи и уехала на родину мужа. Знакомые обнадеживали: не понравится — разведешься, хуже не будет, вернешься не нищей. Возвращаться Марина не собиралась, муж ей нравился, да и Ломбардия, все же, не Рязань. В Италии семья мужа считалась, правда, не богатой, но вполне состоятельной — это состояние оценивалось то ли в пять, то ли в восемь миллионов евро. Однако семейные деньги были вложены в виноградники и молочное хозяйство, поскольку отец завидного мужа был фермером. До ближайшего города километров сто, до ласкового Адриатического моря все двести. Денег на тряпки и туфли хватало с избытком, но куда было в этих тряпках пойти? Ресторанчик да кино на чужом языке — вот и все радости.

Семья оказалась трудовая: вставали с рассветом и трудились до темна, как и положено крестьянам. Русскую невестку поначалу щадили, пусть осмотрится да подучит язык. Потом прозрачно намекнули, что надо бы работать вместе с другими женщинами. Она обиделась и сказалась больной. Со временем, однако, пришлось выздороветь. Остался выбор — крестьянствовать или разводиться. Марина предпочла развестись. К тому времени она уже немного подучила итальянский и была уверена, что в красивой южной стране и ей выпадет новый шанс.

Расходы и хлопоты муж благородно взял на себя. А дальше случился шок: оказалось, что Марина не имеет никаких прав не только на семейное имущество, но и на итальянское гражданство. Езжай, девушка, домой. В маленьком городке Бальцано дель Граппа ее привела ко мне сердобольная итальянская тетка, бухгалтерша местного радио. Марина была на грани истерики. Но чем я мог помочь? Италия не Россия, там закон есть закон, и изменить решение суда не может не только заезжий писатель, но и президент республики. Девушка рыдала и жаловалась, что ее обманули. В этом была доля истины — только обманул ее не муж и не судья, обманула легенда о богатой и глупой загранице, где стоит выйти замуж за местного, и ты навек в шоколаде.

Похожий случай произошел с моей приятельницей Аленой, симпатичной богемной девочкой, которая в Москве вышла замуж за англичанина, выпускника театрального института, по диплому режиссера. У нее уже был ребенок и ожидался второй, хотя во втором она еще не была уверена. Алена зашла ко мне попрощаться. Я спросил, что она думает делать в Англии. Девушка снисходительно улыбнулась и объяснила, что в Англии женщине с ребенком работать не обязательно, там такие пособия, что с лихвой хватит на все. Тем более что муж очень талантлив, и у него есть план создать в Лондоне экспериментальный театр. Через полтора года Алена вернулась уже с двумя детьми. Выяснилось, что английских пособий с лихвой хватает на детей, но вот никогда не работавшая мама в этих льготах никак не учитывается. Надежды на мужа, к сожалению, не было, поскольку он считал, что в Англии творческому мужчине работать тоже не обязательно, нужно сосредоточиться на главном, продумывать детали эксперимента и копить энергию на будущие театральные свершения. Он вел такую же богемную жизнь, как прежде в Москве, а вот Алена этой приятной возможности была лишена, ибо кому-то надо же сидеть с детьми. И в этом случае никто никого не обманывал — обманула разве что прельстительная легенда о красивой жизни неработающих английских мамаш.

Совсем уж анекдотичный случай произошел с нашей соотечественницей, тридцатилетней горничной в одной из гостиниц областного приволжского города, простоватой женщиной со многими материальными и жилищными проблемами. Она вышла замуж за весьма пожилого немца, предпринимателя очень средней руки. С ее стороны не было не только любви, но даже намека на симпатию — она вышла замуж, чтобы развестись. В крохотном городишке, где все ей было безнадежно чужое, она прожила с немцем месяца три, составив за это время реестр его имущества, включая два банковских счета, для него скромных, для нее колоссальных. Будучи наслышана, что в Германии суды справедливые, при разводе она уверенно потребовала делиться «по честному» — то есть, располовинить маленькую мастерскую, магазинчик и счета. И была искренне возмущена, услышав, что ей не причитается ничего, да и сам брак признан не действительным. Она с трудом добралась до ближайшего российского консульства, где ей смогли помочь только в одном — отправить домой. Бедная жаба вернулась в свою гостиницу и долго рассказывала всем желающим, какие сволочи немцы и какие предатели наши дипломаты.

Вообще, во всех нормальных, то есть демократических, странах не существует никаких специально женских или специально мужских прав — есть равные права супругов. В случае развода каждый остается с тем, что имел до брака, и только имущество, нажитое совместно, делится пополам. Кто зарабатывал в этот период больше, кто меньше или не зарабатывал ничего, существенного значения не имеет, что, в общем-то, справедливо — крайне трудно определить, как делились обязанности в семье, да и надо ли определять? Поэтому краткосрочные браки практически ничего не меняют в материальном положении разведенных — ведь они просто не успевают что-то нажить совместно. Примерно такие законы и в России, и суды, как и в Европе, не могут выходить за их рамки.

Любопытно, кстати, как закончились самые громкие и скандальные тяжбы. Бывшая жена Пола Маккартни получила раз в десять меньше, чем хотела. Да еще и потеряла репутацию — английская общественность отнеслась к собранному ею компромату, да и к ней самой, с понятной брезгливостью. А недавно в печати появилась маленькая заметка о судьбе иска бывшей жены к российскому металлургическому олигарху. Вместо двадцати миллионов долларов в месяц она получила трехкомнатную квартиру в провинциальном городе, машину отечественного производства, шестьдесят четыре тысячи баксов наличными и пятьсот зеленых ежемесячно на сына. Однако нельзя сказать, что от этой истории никто не выиграл: выиграли конкуренты предпринимателя, затеявшие и оплатившие весь этот нечистый скандал, и, конечно же, дорогие адвокаты, которые получают свое при любом решении суда.

Недавно, участвуя в одном из наших бесчисленных телевизионных ток-шоу, я узнал, что в России создан профсоюз домохозяек. Объявила об этом невысокая женщина в сером, мужского покроя, костюме, по профессии адвокат, председатель этого самого профсоюза. Присутствующие удивились — чьи профессиональные права должна защищать эта новая контора? Права жен защищает закон, права детей — тем более. Оказалось, новому профсоюзу предстоит представлять интересы неработающих бездетных женщин. Можно согласиться, эту категорию российских гражданок тоже требуется оберегать от разных житейских невзгод. Но кто они, эти женщины? Жены станочников, инженеров, врачей и учителей, будучи бездетными, конечно же, работают: рядовому россиянину даже маленькую семью в одиночку содержать нелегко, да и что станет делать целыми днями молодая здоровая женщина одна в скромной квартирке?

Наверное, есть и такие. Однако кое-что сразу вызвало сомнение. Профсоюз дело дорогое — тут и офис, и транспорт, и филиалы по стране, и зарплаты служащим, включая саму председательшу, которая, естественно, вправе рассчитывать на достойный адвокатский доход. На какие шиши создана эта контора? На что станет существовать? Вряд ли жена токаря, пекаря или лекаря станет тратиться на членские взносы в пользу нового чиновничьего аппарата.

Из ответов на недоуменные вопросы кое-что прояснилось. Речь, оказывается, шла не обо всех бездетных домохозяйках, а лишь о тех, кто собирается в возможном будущем делить нефтяные компании, алюминиевые комбинаты, заводы, газеты, пароходы, городские особняки и загородные дворцы. То есть, о тех неработающих домохозяйках, которых домохозяйки работающие как раз и именуют жабами — о так называемых рублевских женах. Их мало, очень мало, но уж им-то вполне хватит средств на содержание новой конторы. Видимо, они и скинулись на необычный профсоюз во главе с председательшей в костюме мужского покроя.

Короткий отрезок узкой подмосковной дороги оказывает все большее влияние на российскую действительность. У жаб с Рублево-Успенского шоссе уже появились свои моды, свои клубы, свои тусовки, свои развлечения, свои телевизионные программы и даже своя литература. Почему бы не появиться и своему профсоюзу — ведь этим дамам есть, что защищать. Масштабно и агрессивно они рекламируют свой стиль существования, множа бесчисленные стада несчастных дурочек, которые в погоне за чужой жизнью безнадежно упускают свою. Те юные провинциалочки, что толпятся в переулках и подворотнях близ гостиниц или дежурят ночами на обочинах Ленинградского шоссе — они ведь не родились проститутками. В большинстве своем это жабы-неудачницы, легковерные золушки, которым никогда не добраться до бала в королевском дворце. Скорей всего, их будущее — до обидного короткая дорожка из бедной молодости прямиком в нищую старость. Вот их бы объединить в профсоюз! Но кому они нужны — им ведь нечем платить предприимчивой адвокатше…

Справедливости ради надо заметить, что и до жаб добралось равноправие. Нынче брак стал средством заработка не только для женщин. Правда, в России мужики пока не афишируют свои материальные победы при разводах, но, судя по чужеземному опыту, ждать этого недолго. Молодой муж Элизабет Тейлор (они познакомились в лечебнице для алкоголиков) прожил с великой актрисой полтора года и при расставании высудил полтора миллиона долларов, по миллиону за год. Видимо, очень уж нелегкой оказалась работа! Брачные контракты у нас в новинку, а в Европе и Америке обычное дело. И вовсе не обязательно они защищают права женщин. Знаменитый писатель Гарольд Робинс в известном романе «Искатели приключений» привел условия брачного контракта между сыном русского эмигранта Сергеем Никовичем и влюбленной в него дочерью парижского банкира. После долгого торга с адвокатами будущего тестя «они пришли к соглашению относительно приданого в сто тысяч долларов и ежемесячного содержания в две с половиной тысячи долларов. По обоюдному согласию в договор был добавлен еще один пункт: в случае требования развода со стороны Сью-Энн Сергей должен был получить по пятьдесят тысяч долларов за каждый год их супружеской жизни»… Все вышло по писанному: Сью-Энн пожелала развестись, и Сергей полностью получил положенное. Следует учесть, что действие романа происходило в середине сороковых прошлого века, когда месячная зарплата столичного журналиста составляла сто долларов, за один доллар можно было пообедать в ресторане, а самая шикарная машина стоила в пределах тысячи. Так что жабы мужского пола тоже своего не упускали и не упускают.

…Уже хотел поставить точку, но оказалось — рано. По ящику в лихой программе «Пусть говорят» показали уморительный сюжет. Тема — внебрачные дети. Героини по-русски не понимают, они приехали в Москву из Германии. Пожилая дама рассказывает, что сорок лет назад в Гамбурге она переспала с уже поминавшимся Полом Маккартни, и ее девочка, скорее всего, дочь знаменитого музыканта. Девочке уже под сорок, ростом она раза в полтора выше Пола, весит раза в два больше. Сходство не просматривается. Тем не менее, немочки полагают, что Маккартни надо бы согласиться на генетическую экспертизу — а вдруг и в самом деле дочь?

У аудитории горят глаза. Полно сочувствующих. Хватает и недоверчивых. Кто-то полагает, что если музыкант не хочет экспертизы, значит — отец. Робкое возражение, что в случае, если согласится, все шизофренички обоих полушарий планеты тоже захотят испробовать свой шанс, во внимание не принимается. Экс-любовницу последнего битла спрашивают, почему она не сделала предъяву раньше — не потому ли, что сорок лет назад паренек из Ливерпуля был безвестен и беден, а нынче миллиардер. Пока переводчица подбирает слова поделикатней, ведущий умело отодвигает бестактный вопрос: «Скажите, а тогда, сорок лет назад, вы подозревали, что Маккартни такой негодяй»? Пожилая немка растерянно хлопает глазами, а ведущий обращается уже к молодой: «А если вы встретитесь с отцом, вы его простите»? Сорокалетняя девушка мнется. Положение спасает рекламная пауза, и ведущий торопливо желает телевизионным истицам высудить у знаменитости все, что можно.

А я думаю: почему немецкие жабы приехали со своей слезницей в Россию? Почему не обличили предполагаемого отца у себя в Германии, а еще лучше, сразу в Лондоне? Ответ, впрочем, угадывается. В Европе правосудие не наше. Конечно, телесенсации и у них ценятся дорого. Но за вранье там адвокаты потребуют столько, что блудливый канал пойдет по миру. А у нас, слава Богу, не совсем Европа, у нас пока еще можно квакать в свое удовольствие, громко и не без выгоды: представляете, сколько заплатят за рекламную паузу в передаче о внебрачной дочери мировой знаменитости! Да и наши скромные звезды ни от чего не застрахованы: каждого третьего популярного певца преследовали сыновья лейтенанта Шмидта. Самой Пугачевой пришлось доказывать, что жесткий концертный график никак не позволял ей тайно родить дополнительную дочку, повсюду заявляющую о своем выгодном родстве…

Я человек действия. И если уж ставлю какую-нибудь проблему, мучительно пытаюсь понять: а как ее решить? В данном же случае никакого решения не вижу. Запретить ложь в СМИ? Но как его запретишь? И кто станет отделять откровенное вранье от смелых гипотез? Да и когда на Руси соблюдали запреты?

Выход вижу только один — напрямую обратиться к авантюрным старшеклассницам, загодя планирующим свою сладкую жизнь. Милые вы мои, не рассчитывайте на олигархов, не надейтесь на иностранцев, не напрашивайтесь в дочки к Полу Маккартни. Надейтесь на себя! Тогда, авось, не придется собирать остатки собственных иллюзий на обочине Ленинградского шоссе.

КАК Я СТАЛ ПАТРИОТОМ

Полвека назад в Москве прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Газеты в связи с юбилеем на давнее событие бегло отозвались. А мне что делать, если в моей памяти с той поры так и звенят колокольчики?

Тогда, в пятьдесят седьмом прошлого века, в Москву приехали тысячи молодых иностранцев. Причем, не только болгар или поляков, которые, хоть и в малом количестве, все же учились в наших ВУЗах и к которым мы понемножку привыкли — в городе появились французы, англичане, американцы и прочие представители стран, во главе которых стояли злобные враги всего прогрессивного человечества. Юные гости столицы ходили по Арбату, по бульварам, по Красной площади, к ним можно было запросто подойти и даже поговорить. Правда, этой возможностью почти никто не пользовался: в иностранных языках наша молодежь в ту пору была предельно слаба. Мне же повезло: я еще старшеклассником три года отучился на вечерних курсах английского, и о вещах обиходных вполне мог потолковать.

В жаркий летний день накануне торжественного события, когда фестиваль еще не открылся, но иностранцы уже съехались, ко мне зашел бывший одноклассник с младшим братом. Они позвали побродить по центру, явно рассчитывая использовать меня в качестве устного переводчика, по старинному толмача. Я с удовольствием согласился — когда еще представится случай попрактиковаться в языке? Дошли до Манежной. Никакой формы или знака для гостей праздника не существовало, но иностранцы бросались в глаза сразу — они резко выделялись из толпы. Не только непривычной в те годы яркостью одежды, не только длинными волосами у парней и короткой стрижкой у девушек, но и еще чем-то — пожалуй, это была внутренняя свобода, которая у нас появилась где-то в середине девяностых. На улице их сразу обступали, причем, любопытство было взаимным: они приехали посмотреть на загадочную Россию (Советский Союз был названием, скорее, внутренним), а москвичи, лишенные возможности поехать в Европу или, тем более, Америку, пытались понять чужой сад по случайно залетевшим к нам листикам.

На углу музея Ленина, где сейчас, кажется, Городская дума, в центре небольшой толпы стояла высокая девчонка с темными кудряшками и растерянным веснущатым лицом. Ее о чем-то спрашивали, все разом, а она в ответ только улыбалась. А что ей оставалось — спрашивали-то по-русски.

Вот тут и пригодился мой английский. «Хочешь, спасу?», спросил я девчонку и, не дожидаясь ответа, взял за руку и потащил из толпы. Высокая девочка оказалась англичанкой, жила в Лондоне, звали ее Валери. Я сказал, что по-русски получится «Валька». Ей идея понравилась, она тут же и меня переиначила по-своему: «Ленни».

Ей-ей, ни о чем греховном я не думал — только подремонтировать мой московский английский. К тому же я был комсомолец и дурак, верил всему, что писали в наших газетах, и не сомневался, что именно коммунизм светлое будущее всего человечества. Спасибо Никите Сергеевичу — я уже знал, что Сталин оказался мразью. Но Ленин, партия — это было святое. И я был готов выполнить свой долг советского человека, то есть убедить англичанку в великих преимуществах социализма.

Но мне было двадцать пять, ей двадцать один. И уже на следующий день стало ясно, что ограничиться одной лишь политической пропагандой вряд ли получится.

Переломный момент вышел довольно смешной. Валери, видимо, впервые в жизни увидела на ком-то из моих сограждан тюбетейку и заинтересовалась этим нестандартным головным убором. Оказалось, родные наказывали ей привезти из Москвы в качестве экзотического сувенира русскую шапку. Правда, шапка подразумевалась меховая, но где же при тогдашнем дефиците ее было взять? Однако и тюбетейка могла сойти за традиционный московско-сибирский головной убор. Я тут же вызвался круглую расшитую шапочку Вальке подарить. Зашли в ЦУМ. Повезло — тюбетейки, хоть и одного вида, там лежали.

Любую одежку надо брать по мерке. И я, в легкой панике вспоминая, хватит ли денег в кармане на обещанный дар, автоматически задал девчонке вопрос: «What is the number of your cucumber»? Дурацкая рифма сама сорвалась с языка, я перепугался — ведь это означало — каков размер твоего огурца? Но англичанка не обиделась, а расхохоталась, и потом еще долго смеялась, прижимаясь к моему плечу. С этого все и началось, сработало великое правило: не обязательно за девушкой ухаживать, достаточно один раз ее как следует рассмешить.

Знал ли я, что ни о каких романах с иностранками не может быть и речи? Конечно, знал! Об этом нигде не писали, по радио не говорили, но ни для кого это не было тайной. Разумеется, фестиваль есть фестиваль, важнейшее международное мероприятие, и готовились к нему, как положено: в магазины подбросили продукты, на автобусы, развозившие гостей, нацепили яркие значки в форме цветка, чиновникам приказали не хамить, а милиционерам улыбаться. Однако и советскую власть никто не отменял. И те, чьей профессией была бдительность, утроили старание. В помощь органам мобилизовали комсомольский актив. Возле Большого театра я встретил Димку Ипполитова, симпатичного охламона, который жил в Столешниковом переулке и прежде постоянно хвастался драками с пацанами из Марьиной рощи. Теперь же он попал в помощники органов и с восторгом рассказывал, как их комсомольская бригада отлавливала девчонок, гулявших с иностранцами, отводила их в пятидесятое отделение милиции и в специальной комнате стригла наголо. Особую гордость вызвал у него случай, когда их команду послали патрулировать Пресню, и они застукали преступную парочку в самом неподходящем месте, в заросшей аллее Ваганьковского кладбища, прямо между могилами. Парень-иностранец мало что понял, и, застегивая штаны, смущенно бормотал: «Мир, дрюжба». А девчонка лет семнадцати, плача и натягивая трусики, уперто твердила: «Все равно рожу француза, все равно рожу француза»! Иностранца вежливо проводили к выходу с кладбища, а девчонку потащили в отделение составлять протокол и стричь.

Впрочем, в Димкиных откровениях не было надобности: тотальная слежка за строителями коммунизма была тогда привычным обстоятельством жизни, я, как и все, про нее знал, но не слишком боялся. Ну, следят, и что? Они ведь борются со шпионами, но я-то не шпион!

Конечно, умнее было не искать приключений на свое мягкое место. Но в двадцать пять лет, как и раньше, как и позже, если дело касалось женщин, никакие разумные соображения для меня цены не имели.

Короче, на второй день мы с Валери уже целовались, на третий вовсю обнимались, а вечером дня четвертого я повез англичанку на двадцатом троллейбусе в Серебряный бор.

Тут, наверное, надо сделать в сюжете паузу, чтобы объяснить, на каком фоне развивались события. И, в частности, причем тут Серебряный бор.

Дело в том, что Москва в середине пятидесятых была типичным городом трущоб. Не хрущоб — панельные пятиэтажки имени дорогого Никиты Сергеевича в ту пору только выходили из стадии проекта — а именно трущоб. То есть, бараков, подвалов, разваливающихся домов дореволюционной постройки, громадных коммуналок и старинных особняков, разгороженных фанерными стенками на убогие клетушки. Мы, например, жили тогда в самом центре, дом стоял на углу Красной площади и улицы Двадцать пятого октября (ныне Никольской) — но в полуподвальной квартире было девять комнат, и жило в ней тридцать три человека. Мы вчетвером — мама, папа, бабушка и я — обитали в восемнадцатиметровой комнате, и наш быт вовсе не считался нищенским: в соседней пятнадцатиметровой комнатушке жило пятеро: мать-одиночка с тремя дочерьми и стариком-отцом. Кухня в квартире, естественно, была одна, уборная одна, а в ванной хозяйки даже стирать брезговали.

Никакой трагичности в таком существовании я не ощущал. Когда мне исполнилось двадцать пять, в нашу комнату втиснулось то ли пятнадцать, то ли двадцать моих друзей, и все разместились, и всем было хорошо и весело. Среди гостей были, кстати, нынешние классики: Женя Евтушенко, Роберт Рождественский, Лина Костенко, Илья Глазунов. И все они жили не лучше меня — у Жени, например, с мамой и сестрой была комнатка в двухэтажном деревянном доме, стены которого снаружи наклонно подпирались столбами. Конечно, были в столице и иные дома, особенно вдоль улицы Горького, нынче их называют «сталинскими» — там селилась высокая партийная номенклатура. Но эти хоромы никакой зависти у моих друзей не вызывали, они существовали как бы в другой стране.

До фестиваля Москва казалась мне очень красивым городом: Кремль с башнями, Красная площадь, Большой театр, Елисеевский гастроном, Центральный телеграф, к праздникам украшавшийся цветными лампочками — что еще надо? Но когда по любимому городу мне пришлось чуть ли не сутками бродить вместе с юной англичанкой, я начал со стыдом замечать убожество московских переулков и бесчисленных развалюх в тесной близости от Кремля. Пришлось объяснять подружке, что все эти руины на самом деле ценнейшие памятники истории и культуры, которые вот-вот отреставрируют. Устав от вранья, я выкинул козырную карту: повез Вальку кататься в метро. Она смотрела, вежливо хвалила мраморные стены и мозаичные потолки, но потом осторожно поинтересовалась, зачем все это — ведь метро просто транспорт…

Теперь, видимо, надо объяснить, почему — Серебряный бор?

В те годы долгой московской зимой, мокрой весной и дождливой осенью перед молодежью угрюмо вставала неизбежная проблема. Есть он, есть она, есть нарастающий вал страсти — но где? Мне еще повезло: я жил рядом с Зарядьем, островком старой Москвы с извилистыми переулками, глухими дворами, приземистыми домишками, подъездами почти без квартир и загадочными наружными лестницами, которые вели только на чердак, а иногда не вели никуда, просто утыкались в кирпичную стену. Эта романтика была темной и пыльной — но от безвыходности и она годилась. Зато летом была лафа: Измайловский парк, Сокольники, закоулки Нескучного сада и, конечно же, великолепный Серебряный бор.

Тогда этот остров на окраине города был другим — не дачный поселок для московской элиты, а просто лесной массив с пляжем и узкими тропинками, едва видными среди густого кустарника. Последние городские фонари вечерами тускло светились лишь на конечной остановке троллейбуса. Идеальное место!

Девочка шла, куда я вел, на крохотной полянке села рядом со мной на траву — а потом вдруг заупрямилась. Причем, не притворно, а по-настоящему. Нет и нет! Я удивился — наши девчонки никогда так себя не вели. Уж если поехала, на ночь глядя, в Серебряный бор…

— Чего ты меня отталкиваешь? — спросил я почти возмущенно.

Она ехидно ответила:

— Потому, что у меня есть моральные принципы, а у тебя нет.

Мы вернулись в город.

На следующий день опять встретились и снова поехали в парк — на этот раз, в Сокольники. Увы, повторилось то же самое: безлюдная полянка, темнота — и тонкие ручонки, упершиеся мне в грудь.

Видно, физиономия у меня была очень уж обиженная, потому что Валька сказала:

— Завтра я к тебе приду.

Я изобразил на лице величайшее удовольствие, но не уверен, что удалось скрыть охвативший меня ужас. Придет ко мне — а куда? Я уже догадался, что в странах, еще не дозревших до социализма, к любви на лоне природы относятся с меньшим энтузиазмом, чем у нас. Тем более, Валери успела рассказать что ее семья из восьми человек не только имеет в Лондоне девятикомнатный дом, но и собирается купить еще один, так как Валькина старшая сестра недавно вышла замуж. А я про свою коммуналку даже не заикался.

Ну, что тут прикажешь делать?

Не имей сто рублей. Сто друзей у меня было. На счастье, Алла и Роберт Рождественские, у которых была четырехметровая комнатушка в подвале рядом с Садовым кольцом, после рождения дочки получили новую жилплощадь в том же дворе — тоже комнату, тоже в подвале, но уже в шестнадцать метров. Переезд пока не состоялся, но ключ ребятам уже выдали. Там и мебель была: железная койка, накрытая байковым одеялом…

Утром я не отказал себе в удовольствии попросить:

— А теперь расскажи мне, пожалуйста, о своих моральных принципах.

Англичанка расхохоталась. Как же мне нравятся девчонки с чувством юмора!

Все десять дней до конца фестиваля мы с Валери почти не разлучались. Только на ночь — Вальке твердо напомнили, что спать гостям фестиваля полагается в общежитии. Мы целыми днями бродили по разноцветной, веселой, непривычно свободной Москве, заглядывали в музеи. Я знакомил англичанку с друзьями. Познакомил и со своей тогдашней девушкой Ингой, красивой, взбалмошной и зверски ревнивой. К моему удивлению, к Валери она отнеслась вполне лояльно, даже с симпатией. Я спросил:

— Чего же ты к другим ревнуешь?

— Но эта же уедет, — резонно ответила Инга.

Да, она уехала. Прощались мы долго и трогательно, обменялись адресами, даже условились о будущих встречах. Валери нарисовала план их лондонского дома и объяснила, как ночью через крышу крылечка можно забраться к ней в комнату. Я никогда еще не был за границей, и ничего мне в этом смысле не светило. Но почему-то казалось, что фестиваль все вокруг изменил, что старая жизнь ушла, и началась новая, которая теперь и будет всегда.

Недели полторы после фестиваля Москву качала волна эйфории, потом улеглась. Газеты напечатали последние статьи о замечательном празднике прогрессивной молодежи мира. С автобусов сняли значки в форме цветка. Милиционеры перестали улыбаться, чиновники начали хамить. И стало ясно, что на деле все наоборот: новая жизнь кончилась и началась старая, которая теперь и будет всегда.

Но тут пришло письмо в непривычном синем конверте, с чужой маркой и обратным адресом по-английски. Валька писала то, что обычно и пишут девушки своим дружкам. Именно тогда я впервые узнал модное нынче слово «бой-френд». Я тут же ответил, тычась в словарь, чтобы не оказаться безграмотным. Пришло еще письмо. Я снова ответил. Перед третьим посланием пауза вышла почти в месяц, я разобрал дату на штемпеле и понял, что Валькины письма читаю не только я. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было.

А потом мне пришла повестка из райвоенкомата: явиться тогда-то, во столько-то, в комнату такую-то, к майору такому-то. Зачем я понадобился родине, не указывалось.

Я пошел, куда звали. Майор такой-то разговаривать со мной не стал, а проводил на второй этаж, в комнату без таблички. Там сидел штатский мужчина лет пятидесяти, плотный, седоватый, с простым и вполне добродушным лицом. Он поинтересовался, где я учусь, как учусь, занимаюсь ли общественной работой. И лишь потом спросил, знаю ли я такую фамилию — Валери Цвайг. К вопросу я был готов и ответил, что, конечно, знаю и даже с ней переписываюсь.

— Ну-ка, Леонид, честно, по-комсомольски, — спросил мужчина, — что у тебя с англичанкой было?

— Да все было, — сказал я.

— Совсем все?

— Совсем.

— А ты не знал, что с иностранками — не рекомендуется? — уже построже спросил собеседник.

Я ответил с вызовом:

— Конечно, знал. Но что, их парням наших девчонок можно, а нам ихних — нельзя?

Мужчина в штатском удивился, помедлил — и сделал вывод:

— А что? Пожалуй, патриотично!

Насколько помню, это был первый серьезный патриотический поступок в моей жизни.

Вот только письма из Лондона до меня больше не доходили.

ДО САМОЙ СУТИ

ВЕРУЮЩИЙ, НО НЕ ЦЕРКОВНЫЙ

А сам-то я верующий?

Вопрос куда сложней, чем кажется.

Не атеист, это точно. Атеизм — по сути, та же вера. Твердая вера в то, что Землю и все живое и неживое на ней не создал Бог, а природа каким-то образом управилась сама. Вот такой веры у меня нет.

Наверное, наиболее точный ответ будет такой: верующий, но не церковный.

Почему верующий?

Никакого знамения или, тем более, откровения я не удостоился. Просто логика, просто мысль, которую, как известно, остановить нельзя. Элементарная система аргументов в пользу того или иного предположения.

Теория эволюции Дарвина и его последователей, конечно же, очень талантлива, умна и убедительна. Но на многие вопросы она ответа не дает.

Приведу простой житейский пример.

Вот я с любимой женщиной и любимым нашим ребенком лечу из Москвы в Анталию, две недели покупаться, поиграть в теннис и подышать чистым воздухом над чистым морем. Весь полет — два с половиной часа.

Так вот, земля под нами — чудо. И самолет наш — чудо. И сильно ношеный мой костюм со всеми его пуговицами и «молниями» — чудо. И сам я — чудо, а любимая женщина, уж точно, чудо. И ребенок, стремительно умнеющий — безусловное чудо. И способ, которым он появился на свет, начиная с первой вспышки двух взглядов и кончая рождением — чудо из чудес.

Могу ли я поверить, что наша планета создалась сама по себе, что из мертвого камня, песка и воды почему-то возникла живая клетка, что эта клетка, каким-то образом развиваясь, превратилась в человека со всеми его хромосомами и генами, с удивительным механизмом наследственности, с чудесно организованным мозгом, возможности которого если и не беспредельны, то предел их даже в дальних далях не просматривается?

Пожалуй, проще принять другое предположение: что сложный и прекрасный мир был кем-то сознательно сконструирован и создан. И что этот кто-то превосходил нас по возможностям примерно так же, как мы превосходим амебу. Трудно утверждать, что Бог — это сидящий на облачном троне старец с седой бородой, резонней назвать его Всемирным Разумом или чем-то вроде… Хотя, с другой стороны, почему бы и не старец с бородой? Ведь мы счастливы, что у нас рождаются похожие на нас дети, а не поросята или ящерицы — так почему же Создателю не сотворить свое лучшее и любимое произведение по своему образу и подобию, то есть, похожим на себя?

Во всяком случае, это предположение кажется мне более убедительным, чем человек, выросший из амебы.

Впрочем, все это двести с лишним лет назад куда короче и ярче сформулировал мудрый мыслитель Уильям Пали, написавший, что мир похож на продуманно сконструированные часы, а часы предполагают часовщика…

Теперь второй вопрос: почему я не церковный?

Я прекрасно понимаю огромное значение церкви, мечети, синагоги, дацана и даже языческого капища в истории человечества. Именно в храмах люди собирались, чтобы послушать умные речи и провести чистку собственной души. Именно в расчете прежде всего на храм создавалась великая живопись и гениальная музыка, да и наука зарождалась и развивалась в монастырях — университеты появились много позже. В столицах расцветала архитектура, строились богатые дворцы, разбивались парки — а вот в малых городах и тем более в селах самым красивым, а то и единственно красивым зданием была церковь. Именно храм, прекрасный, бескорыстный и с житейской точки зрения бесполезный мощно будил воображение Галилеев и Ломоносовых.

Не говорю уже о том, что у порядочного священника (не дурака, не жулика, не фанатика, не извращенца, не тайного человеконенавистника) существует в человеческом обществе вполне земная и очень достойная роль: он и советчик, и мировой судья, и психоаналитик, и психотерапевт, и посредник в далеко зашедших спорах между политиками.

И, тем не менее, я человек не церковный.

Причин на то довольно много. И, опять-таки, идут они не от эмоций, а от разума, от логики.

Многое зависит от церкви.

Вот самое главное. Бог один. Почему же в мире столько религий, а в каждой религии столько конфессий? Почему каждая уверяет, что только она знает дорогу к спасению? Почему они так агрессивны, так враждуют между собой? Ведь религиозные войны унесли миллионы жизней — и продолжают уносить уже в третьем тысячелетии. Даже нынешний международный терроризм силен прежде всего религиозной подоплекой.

Бог один, а церквей множество. Если выбирать, то какую?

При прочих схожих условиях, наверное, ту, что ближе к дому. Очень трудно представить себе, что для Бога имеет значение, из какого здания исходит обращенная к нему молитва и на каком языке она звучит. Неужели для Него важно, два или три пальца прикладывает верующий ко лбу и груди, два или три раза в конце проповеди священнослужитель произносит слово «аминь»?

Да и язычники, они-то в чем виноваты? В темноте, в детском страхе перед непознаваемым миром, в том, что не свечки ставят перед иконой, а вешают цветные ленточки на ветки ритуального дерева, мало, впрочем, отличающегося от остальных?

Не могу поверить, что те или иные обряды, придуманные самими же людьми, важней для Всевышнего, чем доброта, любовь к себе подобным, сострадание, забота о старых и малых, пунктуальное следование великой заповеди «Не убий»!

Любопытно, что авантюрист, жесткий прагматик и, безусловно, очень умный человек Владимир Ильич Ленин полагал, что после победы революции церковь должен заменить театр. То есть, он и церковь считал чем-то вроде театра. Если брать прежде всего сторону внешнюю, в здравом смысле вождю революции не откажешь. Ведь что такое католический или православный храм? И картинная галерея, и концертный зал, и лекторий, и, конечно же, театр, с заранее написанными текстами, хотя и с возможностью импровизации, с хором и солистами, которым, как и на любой сцене, чтобы овладеть аудиторией, необходим актерский талант. В этом нет ничего унизительного для церкви: ведь едва ли не все великое искусство выросло из ее ритуалов. Но любовь к театру, как и равнодушие к нему, вовсе не определяет уровень духовности в человеке: Священное Писание остается Священным Писанием независимо от того, читает ли его кто-то дома или слушает в церкви толкование священника.

Больше всего смущает (точнее, удручает) до сих пор идущая война церквей и конфессий, в основном, «холодная», но временами переходящая в «горячую» — силовой захват церковных зданий в Западной Украине, «православные» погромы в музеях и т. п. О какой любви, кротости и всепрощении может тут идти речь! Да и «холодная» война католиков, православных, лютеран, баптистов и т. д. слишком уж напоминает пресловутый «спор хозяйствующих субъектов»: ведь борьба идет не за истину, а за цифру прихожан, за монополию на «своей» территории, за власть, влияние и, в конечном счете, деньги. Кстати, это опять-таки напоминает театр, особенно при коммунистах, когда бездарные режиссеры с помощью идеологического начальства добивались запрещения самых популярных спектаклей у конкурентов. Раздражает и постоянные, с нажимом, уверения, что только данная религиозная контора обладает эксклюзивным правом на спасение души, а все прочие — нет, что вне церковной общины спасение невозможно вообще. Чем подтверждены эти претензии на роль посредника между человеком и Богом?

Во всем этом так много земного, что для небесного места почти не остается…

При всех этих сомнениях я люблю бывать в храме. В любом. Потому что практически в каждый вложено что-то от человеческого таланта, мечты и уж, конечно, любви. Почти все на земле построено либо для бытовой надобности, либо ради денег. А в храмах живут души их создателей. Почему и люблю приходить не во время службы с ее многолюдьем и строгим распорядком, а когда в церкви тихо и пусто. Почти всегда ставлю свечки — за покойных родителей и ушедших друзей. Не уверен, что эти восковые символы нужны Богу — но мне самому нужны. Слишком много не додано близким при их жизни, и сердце за это болит — а свечки успокаивают, как и цветы, положенные на могилу. Есть крохотная надежда, что они там все-таки что-то видят, как-то узнают, что их помнят и любят, и эта память и любовь непостижимым для нас способом продолжает их земную жизнь.

Когда родители были живы и болели, я просил Господа продлить их дни. Чтобы за себя молился — не помню. Странно было бы чего-то просить у Бога для себя. Ведь и так получил сверх всякой меры!

Мои беспартийные родители даже при Сталине не сидели. А сам я сколько раз мог угодить в камеру — и не угодил. Не печатали, ругали в газетах — подумаешь, беда! Писательскую судьбу пытались сломать — но ведь не сломали. Мало того, практически, всю жизнь занимаюсь любимым делом, да еще и деньги за это платят. Да, бывали голодные периоды, уже при седой голове калымил ночами, возил бандитов и проституток. Ну и что — зато какой материал собрал для повести! Мама прожила восемьдесят пять, отец девяносто три. Женщины любили — спасибо им всем. Друзья не предавали (или почти не предавали), и я никого не предал, Бог уберег от этого убийственного греха. Книги и пьесы обошли всю страну, переводились на сорок языков. До тридцати с лишним лет не выпускали за границу — зато объездил и облетал всю свою огромную родину, от Камчатки с Сахалином до Прибалтики и Молдавии. Впрочем, пятнадцати лет свободы хватило, чтобы посмотреть мир, поездить на зарубежные премьеры, на презентации переведенных книг, поплавать в теплых морях, покидать камешки во все четыре мировых океана.

Уж если обращаться к Богу — то только с благодарностью. Вот с нею довольно часто и обращаюсь. Но странно было бы для этого идти в церковь: все равно, как передавать письмо родному отцу через секретаршу.

Опять-таки, хочу быть справедливым: у миллионов людей нет гуманитарного образования или гуманитарной одаренности, и красивая молитва, созданная талантливым профессионалом, лечит им душу, давая надежду, что такие проникновенные слова лучше дойдут до Господа. Дай Бог всем им счастья! Но мне легче разговаривать с Отцом Небесным напрямую, и слова находить свои.

Я надеюсь, что в Двадцать Первом веке, великолепно оснащенном технически и потому особенно опасном, влияние церкви будет постепенно уменьшаться, а влияние Бога возрастать. Почему надеюсь именно на это? Да потому, что слишком много зла в последние годы творится с опорой на церковь — взять хотя бы тот же международный терроризм. Ведь не Аллах же обещает убийцам детей царствие небесное — обещает священнослужитель, в данном случае фанатик, бесконечно далекий от учения Мухаммеда. Но разве мало христианских священников страдают той же ксенофобией, пусть и не в столь изуверском варианте? Разве среди тех же российских фашистов не встречаем мы людей в черных рясах?

Я понимаю — нельзя требовать от служителей церкви (мечети, синагоги, дацана), чтобы они были лучше общества, в котором живут. Какие мы, такие и они. Мы вместе болеем и вместе долго и трудно выздоравливаем. Просто надо видеть разницу между Божеским и человеческим.

Иногда, когда у меня возникает потребность встретиться с какой-нибудь важной персоной, умный начальник дает свой прямой телефон. Если же попадаешь на секретаршу, начинается тупое и нудное выяснение: кто, с какой целью, и не лучше ли мне позвонить пятому помощнику. Пусть не воспринимается это сравнение как кощунственное, но Бог ведь дал зачем-то каждому из нас свой прямой телефон — нашу совесть. А мы упорно рассчитываем, что через секретаршу оно получится вернее. Может, и так — но сомнений много.

Мне нравятся люди, чей путь к Создателю лежит через церковь: я им сочувствую и желаю успеха в их благом деле. Но не думаю, что этот путь обязательный и единственный. У нас есть и иная возможно: почаще прислушиваться к собственной совести. Кто-то ведь ясно дает нам понять, хорошо мы поступаем или плохо. Может, и не Он. Но тогда — кто?

Вот на совесть и надеюсь прежде всего.

КАРТЫ ПРАВДУ ГОВОРЯТ?

По легенде, цыганка нагадала судьбу троим известным шахматистам. Было это, кажется, в Вене, что, впрочем, неважно. Шли после тура по парку, увидели даму в цветастом платке и за скромные деньги купили пророчество. Дама посмотрела на три ладони, помрачнела и продавать прогноз отказалась. Шахматисты настаивали, даже удвоили плату. Тогда она сказала, примерно, следующее: один из вас умрет через месяц, другой через год, третий через три года. Шахматисты, люди умные и образованные (один из них был знаменитый гроссмейстер Рети) поблагодарили цыганку и пошли дальше, обмениваясь шуточками. Однако через месяц умер один из них. А через год — второй. Третий, правда, не умер в обещанный срок, но тоже попал в неприятности, тяжело болел.

Автор статьи, где об этом рассказывалось, ничего не комментировал — мол, такой вот загадочный факт. Бывает.

По легенде, цыганка нагадала Пушкину, что ему надо опасаться высоких белокурых людей. Дантес был высокий и белокурый. Александру Сергеевичу он понравился, и поэт, смеясь, вспомнил предсказание. Чем кончилось — известно.

Как всякого нормального обывателя, пророчества меня интересовали всегда. Что-то старался понять, что-то понял, во что-то не вдумывался. Теперь пришла пора вдуматься.

Повод — документальный телефильм о Вольфе Мессинге, человеке, который умел очень многое. А если проще — был гений. Уникум.

При угрюмо тупой советской власти штатное расписание составлялось так: сперва наверху чертили схему, а после уминали в нее людей. Куда девать Мессинга, было совершенно не понятно, и его утрамбовали в ячейку под названием «эстрадный артист», бок о бок с фокусниками, исполнителями чечетки и мастерами художественного свиста. (К слову скажу, что не так уж далеко мы ушли от совка: живущий ныне мой друг Юрий Горный, по своим удивительным способностям тоже уникум и гений, по профессии — кто? Ну, конечно же, эстрадный артист!). Так вот, эстрадный артистизм Мессинга формулировался как чтение мыслей на расстоянии. Это он тоже мог — я сам свидетель. Был на его концерте и видел, как, взяв за руку гражданина из публики, Мессинг, выполняя его молчаливое задание, быстро шел, почти бежал по залу и в заданном ряду на заданном месте у заданного Васи вытаскивал из кармана расческу. Еще писал на листе бумаги десяток цифр и просил случайного зрителя одну из них зачеркнуть. Тот зачеркивал. После чего листок переворачивали — там рукой Мессинга была написана именно зачеркнутая цифра. Никаких «подсадок» при этом не было: еще до меня на сеанс угадывания мыслей ходила мама, сама давала эстрадному артисту задание, и он все точно исполнил.

Про Мессинга ходили легенды: якобы он без всякого пропуска сквозь бесконечные ряды охранников прошел в Кремль прямо в кабинет к Сталину. А когда вождь изумился — «Как вас пропустили?», Мессинг ответил — «А вот вас не выпустят». И точно — перед всесильным диктатором охрана встала стеной.

Еще ходила легенда попроще. Якобы Мессинг с кем-то из знакомых ужинал в ресторане, а из-за дальнего столика на него пару раз взглянула молодая дама. Уже уходя, Мессинг на пару секунд задержался у того столика и вполне дружелюбно спросил: «Неужели я действительно так похож на обезьяну»? Дама охнула и чуть под стол не свалилась — именно так она и подумала.

Было, не было — не знаю. Сам Мессинг вспоминал, что о своем даре узнал случайно: мальчишкой ехал в поезде зайцем, в вагон вошел контролер, и перепуганный пацан, подняв с пола какую-то бумажку, протянул ее грозному начальнику вместо билета — а тот бумажку прокомпостировал.

Позже, на встрече писателей с учеными, я слышал, как суровый кандидат наук Мессинга разоблачал: мол, он не мысли читает, а угадывает задание по дрожанию руки заказчика. Но на концерте, где я был, Мессинг в одном из номеров никого за руку не держал — просто шел позади человека из публики, неотрывно глядя тому в затылок. Все было чисто!

Впрочем, о Мессинге — потом, особо.

Существуют разные виды гаданий: по руке, по кофейной гуще, по картам. На провинциальных рынках попугай тащит из шапки билетики с судьбой. В старину деревенские девушки гадали на суженого: еще Василий Андреевич Жуковский описал, как в крещенский вечерок бросали за ворота башмачок — вдруг кто поднимет. Самое экзотическое девичье гадание происходило в бане: ночью, попарившись и пробормотав соответствующее заклинание, красавицы по очереди выставляли в окно голую попу — кто, проходя, шлепнет по ней, тот и станет женихом.

Меня не раз спрашивали, верю ли я в гадание, а если верю, то в какое. Так вот я почти во все гадания верю, хотя бы потому, что и сам нередко могу разглядеть будущее: до сих пор угадывал часто, ошибок не помню. Только политические гадалки вызывают у меня стойкое отвращение в силу их корыстной лживости: всякий кандидат в спасители России уверяет, что все в стране будет плохо, а вот если он придет к власти — тогда все сложится хорошо. Но о политиках не будем, сейчас разговор не о них.

Так вот чему и почему я верю?

«Карты правду говорят», утверждает в мультике про бременских музыкантов атаманша разбойников голосом моего друга детства Олега Анофриева. Так вот с атаманшей и другом детства я не согласен — карты не говорят ни о чем. И кофейной гуще не верю. И попугаю не верю. Зато гадалке, хоть с картами, хоть с гущей, хоть с попугаем — верю.

Ведь что такое карты или попугай? Аксессуар, деталь рабочего костюма, вроде золотых погонов на плечах у воинского начальника. Кто он без наплечников? Да никто, толстый близорукий старик. А в погонах — маршал, стратег, всякое слово которого закон для подчиненных. Если гадалка сама вытащит из шапки билетик, цена ему будет нулевая. А попугай другое дело — вещая птица, полномочный представитель судьбы.

Совсем еще пацаненком, в войну, я увидел на толкучке в Томске гадателя, одноногого слепого инвалида в драной гимнастерке. Выписали из госпиталя, никого нет, а жить надо. Вот и сидит на земле, подстелив грязный ватник, предсказывает судьбу, зарабатывает на черствый сухарь. А перед ним баба, по тогдашним моим понятиям очень взрослая. Слепому карты без пользы, клиентку тоже не видит, на ватнике разбросаны в малом количестве костяшки домино. Задает два вопроса: как зовут и сколько лет. Имя не запомнилось, а лет, сказала, тридцать. И вот инвалид, перебирая пальцами доминошки, начинает предсказывать. Говорит, что она добрая и хорошая, но не все вокруг ценят, что живет трудно, но в будущем видится облегчение, потому что встретит пожилого человека, тоже хорошего, не пьющего, который ей поможет, и жизнь постепенно наладится. А тетка слушает, кивает, и в глазах ее что-то вроде робкой надежды…

Уже тогда мне показалось, что инвалид не столько угадывает ее судьбу, сколько придумывает. А теперь понимаю: как же он мудро придумывал! Ну, нагадал бы ей молодого красавца, бравого лейтенанта, да где же его взять? Бравые красавцы на фронте, в окопах, в грязи — пока руки-ноги да глаза не потеряют, никто их домой не отпустит. А если такой и вырвется в отпуск — на фига ему тридцатилетняя задерганная баба, когда все подряд девчонки будут затаскивать в постель и готовить на утро пайковую, по карточкам взамен сахара, поллитровку. И гадатель, так дорого заплативший за понимание жизни, дает женщине реалистичную установку: приглядывайся к пожилым, если что приличное и обломится, так только среди таких. Слепой был, зато толковый, стоило его уважать.

А я, что могу видеть судьбу, не хвастался — действительно, могу. И не так уж это сложно. Стоит к человеку приглядеться, перекинуться десятком фраз, пяти минут хватит, и его прошлое с настоящим обрисуется очень четко. Из какой семьи, городской или деревенский, состоятельный или бедный, трудяга или бездельник, умный или болван, умеет себя вести или отталкивает привычным хамством — и вся его судьба, все возможности словно в книжке выделены жирным шрифтом. Вот он перед тобой, со всем своим настоящим. А настоящее отбрасывает в будущее четко очерченную тень, надо только грамотно ее прочесть. Так что опытные гадалки не слишком рискуют, предсказывая грядущее. Только надо формулировки давать поэластичней. Скажем, три года будут тяжелые, зато потом образуется. Конечно — притерпится к потерям, и образуется. Или — угроза тебе от хитрых людей, опасайся! Тоже хорошее предсказание, жизненное: ведь хитрец всегда норовит дурака объегорить…

Я, впрочем, предсказываю точней — просто потому, что опыта больше. Вот уже много лет знакомые девочки приводят ко мне своих парней, чтобы я определил, как оно сложится. Пока обходилось без рекламаций.

Кстати, безусловное доверие вызывает у меня попа в банном окошке — очень достоверное гадание! Вот почему. Наверняка деревенским парням не трудно было заранее сообразить, в какой бане какие девушки станут пытать судьбу. И кто мешал настырному ухажеру ночью, при звездах, подкрасться к нужному окошку? А заклинание всего лишь идеологически оправдывало щекочущий нервы приятный обычай. Правда, могли случаться и накладки: при нескольких девушках в одной бане потенциальный жених вполне мог отвесить судьбоносный шлепок не той попе. Но хочется думать, что тогдашние парни хорошо ориентировались в местных кадрах, да и девушки узнавали милого по походке, на чужого кавалера не зарились и мягкое место подставляли именно тому, кому надо…

Ну, ладно, тут все понятно. Но как быть со страшным предсказанием знаменитым шахматистам? С трагическим предостережением Пушкину? Это разве не мистика, не за пределами разума?

Нет — не мистика.

Рядом с нами живет множество людей, которые ежемесячно, а то и ежедневно с большой точностью предрекают чью-то смерть. Это печальная сторона их профессии — они врачи. Правда, цыганка, встретившаяся шахматистам в венском парке, медицинских институтов не кончала. Но ведь есть огромные регионы и целые страны, где ни одного дипломированного врача — но людей-то лечат. Нет учебников, лабораторий, томографов — но есть вековой, из поколения в поколение, опыт, более ценный, чем отметка в зачетке, добытая с помощью шпаргалки. Индийская медицина древнее европейской — так стоит ли удивляться, что иная цыганка как диагност глубже участкового терапевта, который слова не скажет, пока не сунет нос в бумажку с анализом мочи. В России у земских врачей лаборанток тоже не было — но ведь диагноз ставили снайперски.

Гадание по руке не стоит, мне кажется, относить к шарлатанству. Мы же знаем, например, что людей в мире множество, но отпечатки пальцев у каждого свои. Линии на ладони у каждого тоже свои. Меня на этот счет просветил мой хороший приятель Володя Финогеев — лучший хиролог страны. Он считает ладонь чем-то вроде компьютерной дискеты, на которую выведены данные о состоянии внутренних органов человека. О том, что сердце его, скажем, рассчитано на шестьдесят лет, печень, если запьет, не выдержит больше сорока, а внимательность, к сожалению, ослабнет к пятидесяти — и, значит, после этого юбилея берегись автомобиля, не то зазеваешься и собьет. Прав ли Володя, не знаю, но звучит убедительно. Мы же не удивляемся, если толковый механик на автосервисе точно предсказывает, через сколько километров порвется ремень генератора, когда лопнет передний скат и отвалится глушитель…

Пушкина, думаю, цыганка предостерегала не наобум, а потому, что умела анализировать увиденное. Человек был известный, могла что-то про него слышать, скажем, что жена юная красавица. Сам поэт был маленький, темноволосый и некрасивый. С малорослыми и чернявыми мог конкурировать легко, а вот высоких и белокурых стоило опасаться. Ну а, допустим, не дошло бы до дуэли, и наш гений остался в живых — что тогда? Тогда цыганское гадание просто забылось бы, как забылись тысячи не оправдавшихся предсказаний. Вот характерный пример: перед последним первенством Европы по футболу самые знаменитые пророчицы указывали вероятных победителей — но греков не назвала ни одна. Кто сейчас об этом вспоминает?

Пророчества философов или поэтов меня, вообще, не удивляют. Они постоянно вглядываются в жизнь и видят в ней ту малость, что станет явлением лет через пятьдесят, а то и сто. Маркс, гениальный экономист, был пророком, предвидевшим в грядущем освободительные пролетарские революции. Но пророком был и Толстой, великий знаток человеческой психологии, считавший, что Маркс наивен, потому что революция вовсе не покончит с тиранией — тиранами и деспотами станут руководители восставших рабочих.

Вообще, любой крупный профессионал в чем-то пророк. Великие писатели, художники, композиторы, в гроб сходя, обычно благословляют самых талантливых: Державин Пушкина, Тургенев Толстого, Толстой Чехова, Чехов Бунина, Саврасов Левитана, Ходасевич Набокова, Ахматова Бродского. Даже элементарные особенности организма порой помогают предвидеть грядущее — у стариков кости ломит к непогоде. Или вот такой не слишком серьезный случай: двое идут по степной дороге, и один жалуется на ее тоскливую пустынность, а другой утешает — мол, не горюй, минут через десять догоним чабанов с отарой овец. Бьются об заклад. И точно — догоняют. Но никакой мистики тут нет. Просто один из путников маленький и близорукий, а другой высоченный и дальнозоркий — сочетание этих качеств позволяет ему видеть гораздо дальше неудачливого сотоварища.

Кстати, нечто подобное происходит с животными, которые мечутся, мычат или скулят, предупреждая о землетрясениях. Конечно же, они не предсказывают грядущий катаклизм — они сигналят о землетрясении, которое уже началось: их ощущения острее наших, и подвижки глубинных пластов собаки и овцы замечают раньше, чем их хозяева.

А теперь снова о Мессинге. Восприятие чужих мыслей как-то можно понять, хоть приблизительно. Прошел в Кремль сквозь охрану — гипноз. Но люди, хорошо знавшие Мессинга, утверждают, что он иногда описывал будущее не в общих чертах, а в деталях, которые просто невозможно вычислить — например, с точностью до часа предсказал собственную смерть. Как понять такое?

Причем, Мессинг в этом уникальном даре не одинок. Был ведь Нострадамус, видевший будущее даже не на годы вперед, а на века — что-то списывают на приблизительность катренов, но ведь не все! Была не так давно умершая Ванга, предсказавшая известному российскому писателю пожар в домашней библиотеке, Людмиле Живковой беду, которая свела ее в могилу, а себе, подобно Мессингу, дату собственной смерти.

Интересно, что все трое не могли объяснить, откуда у них этот дар — появился, и все. Мессинг даже просил на его же деньги организовать лабораторию по изучению своих загадочных способностей. Естественно, в стране Советов это никого не заинтересовало: научные учреждения по исследованию артистов эстрады пятилетними планами предусмотрены не были. Вангу в Болгарии пытались изучать, но скорее дилетантски, на уровне журналистики. Тайна осталась тайной.

Остается предположить, что некий Высший Разум, создавший Вселенную, вполне мог осознанно или случайно наделить пророческим даром кого-то из людей. Возможно, таких, как Нострадамус или Мессинг, в мире не единицы, а десятки, даже сотни — но или мы о них ничего не знаем, либо они сами слишком мало знают о себе. Строго говоря, не исключено, что из тысяч малограмотных, вороватых и корыстных цыганок, промышляющих гаданием на всех перекрестках планеты, какие-то не просто умны и наблюдательны, но действительно способны видеть будущее.

Авось, когда-нибудь человечество, завороженное космосом, на время отвлечется от загадок Марса и Плутона, чтобы наконец-то разобраться в самом себе.

МЫ ВСЕ — МЕНЬШИНСТВО

Похоже, наше общество постепенно не только цивилизуется, но и просто умнеет…

Некоторое время назад в каком-то телевизионном ток-шоу обсуждался очередной животрепещущий вопрос: можно ли доверять лесбиянке воспитание детей или нужно срочно лишить ее родительских прав, даже если ребенок собственный? Дискуссия была горячая, либералы призывали оставить женщину, тридцатилетнюю фабричную работницу, в покое, радикальные патриоты требовали ребенка отобрать, а само позорное явление искоренить — при этом с вожделением вспоминали славные времена диктатуры, когда за однополую любовь давали шесть лет лагерей. Главный аргумент был тот, что постельных нарушителей порядка в стране меньшинство, то ли три, то ли десять процентов, и пусть либо трахаются, как все достойные граждане, либо — к ногтю. Аудитория, включая телезрителей, голосовала.

Поразительным было то, что большинство поддержало права «розового» меньшинства и на своих, и на приемных детей. Лет пять назад в схожих случаях результат всегда был противоположным. Меняется Россия!

Почему меня, типичного и безусловного представителя сексуального большинства, волнует соблюдение прав чуждого мне меньшинства?

Дело не только в терпимости, человеколюбии, элементарной справедливости по отношению к ближнему и дальнему. Думаю, у всех телезрителей, выступивших в поддержку нестандартной фабричной работницы, помимо добрых душевных качеств, неосознанно сработало и чувство самосохранения. Проще — эгоизм. Защищая от унижения и травли незнакомую женщину, они отстаивали и свои права.

Сегодня самые беспринципные из наших политиков пытаются в той или иной форме решить свои карьерные проблемы за счет какого-нибудь меньшинства. Можно — сексуального. Можно — этнического. Можно — социального. Можно — политического. Но эти изворотливые ребята, прагматично живущие сегодняшним днем, не учитывают, что уже завтра их демагогия без пощады ударит по ним самим.

Не случайно во всех развитых странах выстроена жесткая система защиты прав меньшинства. Любого! И чем надежней такая защита, тем сильнее и богаче страна, потому что все ее граждане уверены в своем будущем. А бесправие меньшинства — любого! — лишает всех граждан державы веры в стабильность, в закон, в будущее.

Ведь жизнь устроена так, что каждый из них тоже представитель меньшинства. Не того, так иного.

Вот самый простой пример.

В нашей стране около ста восьмидесяти народностей. Соответственно, сто семьдесят девять из них — меньшинства. И если ущемят наимельчайшее из меньшинств — хоть тофаларов или юкагиров, которых всего-то по пятьсот человек — все прочие встревожатся: кто следующий?

Ну, а мы, русские — нас ведь три четверти, нам то чего опасаться?

Увы, есть, чего: в шестимиллиардном человечестве нас, вместе с зарубежными соотечественниками, всего-то два процента. И, если станем вести себя не по-людски, найдется много способов напомнить нам, что на планете мы всего лишь жалкое меньшинство. Даже в родной нашей Евразии, где, как полагают некоторые честолюбивые политики, России удастся спрятаться от западных ветров, нас может ждать немало сюрпризов: а что, например, если Китай и Индия, объединившись, на правах евразийского большинства потребуют удовлетворения своих разнообразных, в том числе, и территориальных, амбиций? И когда полуграмотные подростки, вслед за толстощеким и горбоносым парламентарием, кричат на митингах «Россия — для русских», думают ли они, что продают задешево своих этнических братьев, что их агрессивные выкрики тут же отзовутся громогласным эхом сразу за границами страны схожими лозунгами: «Латвия — для латышей» или «Грузия — для грузин». Ведь в бывших братских странах, где русских хватает, они все-таки меньшинство.

В свое время Гитлер решил, что немецкое большинство может себе позволить обрасти жирком за счет славян, евреев и цыган. Результат был плачевен: Германия развалилась на несколько ошметков, которые лишь полвека спустя вернулись в прежние общие границы, да и то не полностью…

Сегодня некоторые политики, надеясь снять неплохой навар с религиозных проблем, требуют объявить Россию православной страной: ведь больше половины наших граждан в той или иной мере унаследовали именно православную традицию. Но, увы, рядом с миллиардным католическим миром православные — меньшинство. Да и все христиане, вместе взятые, меньшинство на планете: четверть, не больше.

Какой критерий ни возьми, надежды на приоритет минимальны, если, вообще, существуют. В том числе, и среди социальных категорий. Олигархи — меньшинство. Бомжи — тоже меньшинство. Интеллигенты — безусловно, меньшинство, о чем им постоянно напоминают хитроумные чиновники. А сами чиновники — большинство? Куда там — они абсолютное большинство только среди взяточников! И рабочие нынче в меньшинстве, их от силы процентов пятнадцать. И крестьяне меньшинство. И приезжие в городе. И горожане в деревне.

Когда-то неизбежной раздробленностью общества лукаво воспользовались большевики: сперва, якобы во имя интересов народа, уничтожили помещиков и капиталистов, потом священнослужителей, потом кулаков — самых работящих крестьян, потом вообще крестьян, потом мало-мальски думающих рабочих, потом, за несколько лет до войны, кадровых военных. Спохватились, было, в конце тридцатых, когда пошла обвальная охота на них самих. Но к кому им было обратиться за защитой — огромное, забитое, запуганное репрессиями большинство с трусовато-злорадным любопытством наблюдало, как каратели истребляли сами себя…

Сегодня коммунисты, маленькая парламентская фракция, сетуют, что их довели до полного политического ничтожества «Медведи» со своим конституционным большинством голосов в Госдуме. Им ехидно напоминают: а сами-то, когда семьдесят лет монопольно правили, хоть с кем-нибудь считались? Любопытно, как заговорит нынешняя партия власти, когда со временем новые победители спихнут ее в оппозицию?

А ведь кроме политических, этнических и социальных меньшинств, существует огромное количество не столь заметных, но ничуть не менее достойных. И никто из них не лучше. И никто из них не хуже. Да, нынче у нас тридцать миллионов автовладельцев — но значит ли это, что им позволено давить велосипедистов? И не приведи Господь дожить до времени, когда бесчисленные поклонники попсы получат возможность стереть с лица земли классическую оперу или органную музыку.

Разного рода политические проходимцы обожают говорить от имени родины, отечества, народа. Врут. Хотя бы потому, что никакого единого народа не существует в природе. Народ — это конгломерат бесчисленных меньшинств, каждое из которых имеет законное право на уважение и защиту своих интересов, посягать на которые не только подло, но и неосторожно: камень, брошенный в соседа, рано или поздно срикошетит в тебя.

Так что со всех точек зрения лучше относиться к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе.

ВЫ НАМ НУЖНЫ ЖИВЫЕ!

На первенстве мира по легкой атлетике в Токио наши выступили средне, хуже, чем ожидали. Несколько запланированных медалей ушло в другие страны. Есть объективные причины: уж очень было жарко, да и к смене часовых поясов не успели приспособиться. Ничего, учтут к Пекинской олимпиаде.

А я пытаюсь вспомнить, какие места занимали наши сборные на разных прошлых играх — и ничего не получается. Очень многое помню. Ну, например, фантастический финиш Юрия Борзаковского, когда он на своей любимой средней дистанции скромно шел где-то в серединке, а метров за сто до финиша рывком обошел соперников так легко, будто бежал он один, а они стояли. Помню уникальную улыбку Алины Кабаевой, такую безоблачную, словно художественная гимнастика не тяжкий труд, а девчоночье развлечение, вроде прыгалок во дворе. Помню умные, точно по месту, удары волейболистки Кати Гамовой и хитрейшие подачи Семена Полтавского, которые, вроде бы, как у всех, но их почему-то не берут. Уже несколько десятилетий помню неповторимые финты Игоря Нетто, когда он вел мяч через все поле, а защитники противника словно бы разбегались от него. Прекрасно помню головоломные комбинации Михаила Таля, который и был-то чемпионом мира всего один год. А вот результаты, очки, голы, секунды, довольно быстро забываются.

Как-то так получилось, что итоги состязаний в последнее время стали цениться значительно больше, чем сам процесс. Неужели так и должно быть? Неужели красота спорта имеет смысл только тогда, когда сполна оплачена золотом, серебром или хотя бы бронзой?

Мне кажется, что-то тут не так.

Конечно, спорт — это азарт, мышечная радость и счастье победы. Но еще и сочувствие тем, кому победы не досталось: ведь и солисты, и статисты участники одного спектакля, и все заслуживают благодарности. Похоже, спортсмены понимают это лучше зрителей — не зря ведь боксеры по-братски обнимаются по окончании боя. Помню, я смотрел по ящику хоккейный матч, в котором наши девушки проиграли канадкам с ужасным счетом. Зато потом вовсю выкладывались на льду в матче всего-навсего за пятое место. Стоило ли стараться — медали-то все равно уплыли? А они старались, и выиграли, заняли это ничем не награждаемое пятое место — а меня, зрителя, наградили веселым бесстрашием на люду, бескорыстной борьбой за неоплачиваемый результат.

Хочется мне, чтобы наши ребята на всех соревнованиях, тем более, олимпийских, становились первыми? Да конечно хочется! Но миллионам болельщиков в десятках стран тоже хочется, чтобы победили их соотечественники. Так, может, не так уж плохо, что общий паек радости, хоть и не в равных долях, делится на всех? Если медали все время будут уходить в одни руки, игры потеряют всякий интерес.

Когда-то во время олимпиад учитывались только личные достижения. Потом началась борьба между командами, между странами, и, что совсем уж паскудно, между идеологиями. Тон в этом далеко не спортивном соревновании задавали два диктатора — сперва Гитлер, потом Сталин. Гитлер впал в истерику, когда темнокожий американец Джесси Оуэнс на довоенной олимпиаде в Берлине взял все золото в спринте, нокаутировав дебильную теорию об изначальном превосходстве арийской расы. А в пятьдесят втором, после олимпиады в Хельсинки, Сталин за проигрыш югославам просто расформировал одну из лучших советских футбольных команд того времени.

Слава Богу, время диктаторов позади. Но, увы, никуда не ушло провинциальное стремление опять превратить спорт в департамент политики, а противника на футбольном поле или в гимнастическом зале во врага. Не могу забыть раздраженное брюзжание нашей прессы во время Афинской олимпиады: в газетах уверяли, что команда на играх провалилась, заняв всего лишь третье место…

Я безусловный сторонник рыночной экономики — хочу, чтобы мои сограждане жили не хуже американцев или шведов. Но не слишком ли много рынка в нашем восприятии спорта? Мы уже привыкли, что в рецензиях на новый фильм пишут, прежде всего, не об игре актеров, а о том, сколько денег в прокате картина собрала за неделю. Вот и олимпиады научились смотреть с калькулятором. Может, отбросим на время умную машинку? Азарт, радость, восторг не калькулируются…

Иногда мне кажется, что мы слишком задергали спортсменов. Без конца твердим, что их победа — это честь страны. А поражение что — бесчестье? Если один фанат слалома съехал на ура, а второй сверзился на полдороги, то этот второй вовсе не обязательно негодяй и предатель родины, а, может, просто зацепился одной лыжей за другую.

Я спорт люблю, слежу за ним постоянно, но собственные мои достижения настолько скромны, что не ощущаю за собой права учить конькобежцев, как бегать спринт, тренеров как тренировать, а спортивных начальников как командовать теми и другими. И в данном случае меня интересуют не столько герои мяча, клюшки и ракетки, сколько миллионы людей по нашу сторону телевизионного экрана. Мы-то чего хотим и к чему стремимся?

Когда-то родоначальник современных олимпиад барон Кубертен произнес великие слова: «Главное не победа, главное участие». Эту формулу мы изредка уважительно вспоминаем, но куда чаще увлекаемся деятельностью чисто бухгалтерской — подсчитываем очки. И если славим, то победителей, а тем, которые участвовали, разве что не плюем в физиономии. Не оправдали! И такой подход, если честно, изрядно противен. Говорят, что мертвый хватает живого — вот и нас до сих пор держит за горло советская диктатура со всем ее корыстным лицемерием. И порой сами у себя крадем радость, когда нет к тому ни малейших объективных причин.

Помню поразительный случай. После не слишком удачного Кубка Кремля художник-реставратор Савелий Ямщиков жестоко приложил в печати наших теннисисток — мол, проиграли из-за недостатка патриотизма. Тонкое наблюдение! А когда те же самые девчонки впервые в истории нашей великой державы выиграли Кубок Девиса и три турнира Большого шлема из четырех, тут что было причиной — избыток патриотизма? Неужели так трудно понять, что люди не машины, что у спортсменок и травмы бывают, и головные боли, и, простите, пресловутые «критические дни», на которые, увы, никак не влияет даже пламенная любовь к родным березкам? И что наши хоккеисты иногда остаются без медалей не потому, что их недостаточно накрутили непреклонные политруки, а потому, что участников турнира гораздо больше, чем наград, и каждая команда так и норовит запулить гнутой палкой скользкую шайбу в наши ворота, и порой этим умельцам везет больше, чем нам.

Наши строгие спортивные идеологи очень любят сравнивать нынешних бойцов с прошлыми — дескать, тогда и вода мокрей была, и результаты выше. То, что вода была мокрей, может, и верно. А вот насчет результатов — это, извините, вранье. Да, полвека назад на олимпиаде в той же Италии мы здорово выиграли у канадцев. Но ведь в следующий раз они нас разгромили 5:0 — и такое было! Спорт тем и хорош, что непредсказуем, что в этом театре роли не раздаются заранее, а творятся здесь и сейчас, прямо на наших глазах. И интрига с каждым годом запутанней, и борьба труднее. Когда-то в тот же хоккей профессионально играли лишь три страны: Канада, СССР и Чехия. Потом в ледовые дворцы стали вкладывать большие деньги, и число профессионалов резко возросло. Сегодня любой турнир вполне могут выиграть и американцы, и шведы, и финны, и словаки, и даже швейцарцы. Зато в иных видах спорта столь же неожиданно для соперников выстреливают россияне. Ну, кто мог при советской власти предполагать, что наши ребята и девушки окажутся во главе рейтинговой лестницы в теннисе, что олимпийским чемпионом по бегу станет российский средневик, что наши парни увезут домой олимпийские медали в бобслее?

После Афинской олимпиады я не поленился, подсчитал, что новые государства, еще недавно входившие в общую страну (так сказать, сборная экс-СССР) вместе по всем показателям далеко обогнали и США, и Китай. И по золоту (45 против 35 у Штатов и 32 у Китая), и по серебру, и по бронзе. Общее число медалей просто фантастично: 162 против 103 у США и 63 у Китая. Спортивным боссам советских времен такие оглушительные победы даже не снились. И шестьдесят с лишним процентов наград этой суперсборной пришлись бы на долю одной России. И это вовсе не остатки былой роскоши: двадцать лет назад, когда начала разваливаться тоталитарная система, минимум две трети нынешних олимпийских героев разве что ходили в детский сад.

Нынешним нашим футболистам часто ставят в пример героев прошлого — они, мол, сражались за честь страны, потому и гоняли мяч так здорово. Да, здорово! Но ведь чемпионами мира не становились ни разу. Потому что дело это предельно трудное. Есть у проблемы еще одна сторона. Вспомним королей советского футбола — Федотова, Боброва, Стрельцова, Воронина, Яшина. Как божественно играли! Но почему все так рано ушли? Умирали на поле для нашего удовольствия, а потом просто умирали: от бедности, от плохих лекарств, от равнодушия недавних высокопоставленных болельщиков. Да, сегодняшние мастера мяча и клюшки научились требовать деньги — не потому ли, что помнят судьбу своих предшественников и понимают, что в жизни после спорта о них не позаботится никто. Горько, но факт.

Те, кто тоскует по мокрой воде времен диктатуры, часто требуют от наших спортсменов — умрите на поле, на льду, на помосте, на корте, но подарите нам победу. Я по натуре не флегматик, и болею за Россию яростно. Но перед Пекинской олимпиадой и перед всеми будущими хочу сказать футболистам, гимнастам, пловцам: ребята, мы все вас любим, мы за вас болеем, мы желаем вам высоких пьедесталов и красивых медалей. Но даже во имя славных побед — не умирайте! Вы нам нужны живые, здоровые, счастливые. Стройте дома, сажайте деревья, растите детей. Низкий поклон тем, кто победил. И — низкий поклон тем, кто только участвовал. Вы все доставляете нам колоссальную радость. И ничье брюзжание эту радость у нас не отнимет.

СТО ПРОЦЕНТОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО

Ненавижу диктаторов — ничего хорошего человечеству они никогда не приносили. Но как быть с диктатурой гена — этого крохотного властителя нашей жизни?

Говорят, против судьбы не попрешь. Люди веками убеждались в могуществе рока, иначе не передавали бы из поколения в поколение грустную пословицу. Современная биология подвела научный фундамент под фольклорный афоризм: ученые утверждают, что наша судьба на три четверти зависит от генов. Проще говоря, что досталось от родителей, то и определит нашу долгую или не очень долгую жизнь.

Три четверти, что и говорить, очень много. Но это, на наше счастье, вовсе не означает, что все заранее предопределено, и нам остается только покорно брести по дороге, проложенной загадочным механизмом наследственности. Да, мы здорово зависим от судьбы. Но не стоит прогибаться под диктатуру гена — двадцать пять процентов свободы, которые оставляет нам наследственность, в нашей судьбе куда важнее, чем неизбежные три четверти.

Ведь из чего эти три четверти состоят?

Прежде всего, из самого элементарного. Из того, например, что у людей рождается человек, а не жираф или крокодил. Родители были китайцы? Вот и у детишек будут черные жесткие волосы и раскосые глаза. Мама с папой баскетболисты с ростом за два метра? Гены определят, что дочке ни акробаткой, ни фигуристкой не бывать — зато на волейбольной площадке наша Машенька или Дашенька сможет лупить поверх тройного блока, как Катя Гамова. У папы родинка на правой ноздре — значит, сынок не потеряется и в Африку не сбежит, милиция среди множества ребятишек отыщет малолетнего путешественника именно по этой особой примете. Это плюс, но есть и минус: из парня никогда не получится шпион, поскольку любая контрразведка тут же ухватит злоумышленника за пятнистую ноздрю. Грустно, если отец алкаш — есть шанс, что и сынуля в любую свободную минуту будет бежать за «клинским». Мамаша вдоволь погуляла по койкам — не исключено, что и дочура станет менять любовников, пока шестой или сорок шестой не убьет ее подручной лопатой в припадке жесточайшей ревности: присяжные посочувствуют и дадут условный срок, особенно, если окажется, что родитель убивца был по натуре настоящий Отелло и передал наследнику свою подозрительность и жестокость. Доходит до смешного: именно механизм наследственности во многом определяет наши гастрономические предпочтения, хотя сами люди редко могут объяснить, почему один любит айву, а другой репу.

Но гены, хоть и могущественны, не всесильны: яблоко может очень далеко откатиться от яблони. Часто сын безнадежного алкаша, насмотревшись в детстве на грязь и блевотину, не может видеть водку даже в закупоренной бутылке, а дочь шлюхи, настрадавшись от временных отчимов, вырастает несгибаемой однолюбкой. Так что четверть свободы вполне может оказаться сильнее трех четвертей наследственности.

Цирковые артисты знают и принимают как должное, что дети канатоходцев, вырастая, становятся канатоходцами. Все так! Но ведь и приемные дети канатоходцев тоже становятся канатоходцами! И зятья с невестками, ради близости к любимым людям, овладевают древним искусством дрессировки, эквилибристики, клоунады. И случайные подростки, взятые таскать веревки и подавать шесты, вдоволь набегавшись по манежу, тоже со временем приобщаются к старинному цирковому ремеслу.

Величайший россиянин всех времен был правнуком знаменитого крестника Петра Великого, генерала Ганнибала. От прадеда он унаследовал железное здоровье, немалую физическую силу, могучий характер и редкую работоспособность. Почему он-то не вышел в генералы? Ведь какую карьеру мог бы сделать с его умом и энергией! Видимо, двум ярко одаренным родственникам хватило для поиска жизненного призвания той четверти натуры, которая, в отличие от трех наследственных четвертей, давала им свободу выбора. Чернокожий воспитанник царя не видел для себя судьбы, кроме престижной военной. А на жизнь Пушкина решающее влияние оказали не гены, а либеральные преподаватели Лицея и вольнолюбивые однокашники, которые азартно состязались в стихотворчестве, поначалу не слишком понимая, чем именно смуглый курчавый мальчишка отличается от Дельвига, Кюхельбекера и Соболевского.

Куда вела наследственность хилого мальчика Сашеньку? Скромное поместье, безрадостное общение с докторами, карты с соседями, в лучшем случае служение хитроумной государыне по статской части. Но Александр Васильевич сполна использовал возможности четвертой четверти судьбы, став тем самым Суворовым, величайшим полководцем России за всю ее историю.

Я не ученый, никакой статистики у меня нет, только личные наблюдения. Иногда — любопытные. Например, отчетливо вижу, как с течением времени меняются писательские жены. Многие из них, живя с талантливыми людьми, сами становятся талантливыми. Я говорю, естественно, не о тех случаях, когда сходятся уже начавшие свой путь литераторы, тут все ясно. Но вот случай, поразительный по яркости. Девочка познакомилась с известным поэтом, закрутился роман. Дальше — рядовая советская судьба: поэта сослали, и девочку с ним, поэта посадили, и он безвестно пропал в зоне, а повзрослевшую девочку на долгие годы загнали в лагерный барак. Выжила. Вышла. И написала поразительную книгу воспоминаний, один из лучших образцов русской прозы Двадцатого века. Да, Осип Эмильевич Мандельштам был великим поэтом. Но как вышло, что и Надежда Яковлевна Мандельштам стала автором великой книги, не только глубокой, честной и точной, но и почти безукоризненной по стилю?

Понять можно. Классик, еще не знавший, что он классик, не учил любимую женщину литературному ремеслу. Но изо дня в день, из года в год рядом с ней бормотались, записывались, многократно правились, читались вслух, одобрялись или отвергались строки, ныне вошедшие в антологии. Слова, прошедшие огранку мастера, полностью заполняли квартиры и каморки, в которых жила их любовь.

Когда поэта погубили, а рукописи изъяли, вдова поняла, что, кроме нее, некому сохранить для русской культуры стихи, заменить которые нечем. А как их сберечь, когда за ней наверняка вот-вот придут (вскоре и пришли)? Где хоть относительно безопасное место для рукописей? Надежда Яковлевна такое место нашла — в собственном мозгу. Стихи мужа она выучила наизусть, и все бесконечные лагерные годы, чтобы ничего не забылось, ежедневно повторяла в уме. Без всяких оговорок, это был подвиг. Но еще и потрясающая школа работы над словом. Думаю, человек, способный прочесть напамять «Медного всадника», «Демона» или «Анну Снегину», просто не сможет писать плохо. А ведь Надежда Яковлевна удерживала в памяти не десять, не двадцать — сотни стихотворений мастера.

Меня часто удивляло, как находчивы в слове жены талантливых писателей, никогда не стремившиеся к литературному творчеству. Но творчество было воздухом, которым они дышали. И яркость языка приходила к ним так же естественно, как привычка мыть руки с мылом в чистоплотной семье.

Моего друга, знаменитого прозаика, врачи обязали много ходить — он же предпочел передвигался от кресла к дивану и назад. Жена, озабоченная его здоровьем, однажды раздраженно пожаловалась, что он после семидесяти стал «аксакалить». Какой роскошный неологизм! Вошедшее в школьные учебники «громадье» Маяковского не идет ни в какое сравнение.

Другой писатель ехал с женой по Подмосковью, поверили карте, решили срезать угол и заблудились: разбитая полоска асфальта привела в деревню со странным названием Дыдылдино.

— Видно, помещик был Дыдылдин, — предположил муж, — не повезло человеку с фамилией.

— Мало того, что дылда, — тут же отозвалась жена, — так еще и заика…

С наукой не спорят — раз умные люди говорят, что наша участь на три четверти предопределена генами, значит, так оно и есть. Но самое главное в нашей судьбе заключено в четвертой четверти: призвание, радость освоения мира, азарт познания, дружба, любовь, роскошь человеческого общения, столь ценимая Антуаном де Сент-Экзюпери. Если суммировать, получится примерно вот что: биологическим в нас командуют гены — а человеческое? А человеческое в себе создаем мы сами. На все четыре четверти. На все сто процентов.

СВОИ И ЧУЖИЕ

Недавно был в гостях у знакомого, пили чай и не чай, причем под телевизор, поскольку как раз шли новости. Показывали разное, в том числе, актуальный сюжет — о том, как из Москвы выдворяют нелегальных мигрантов. Самолетом, да еще за наш счет, вывозили гостей столицы, то ли китайцев, то ли вьетнамцев: небольших, сухощавых, узкоглазых. Подавалось это как возросшая активность органов и торжество закона.

На этот, в общем-то, рядовой репортаж хозяин дома прореагировал со странной эмоциональностью и обильным использованием искрометной народной речи. Причем энергичная лексика была направлена не на несчастных мигрантов, а в адрес тех, кто во имя закона с возросшей активностью их выдворял.

Сам я отношусь к приезжим с симпатией, всегда готов отстаивать их права, но для этого мне, как правило, вполне хватает цензурных выражений. Поэтому я не сразу понял горячность приятеля.

Оказалось, причина ее не идеологическая, а чисто бытовая.

Мой знакомый много лет проработал в техническом вузе, профессор со стажем, даже член-корреспондент какой-то из многочисленных новых академий, то ли информатики, то ли энергетики, то ли всех скопом естественных наук. Однако в данный момент, к сожалению, пенсионер со всеми понятными последствиями. Бывшие коллеги дают подработать по мелочи, но денег все равно в обрез, так что из московских торговых роскошеств он всегда выбирает оптовые рынки и распродажи. Как раз на распродаже ему недавно повезло: купил за малые деньги вполне приличные брюки, как раз по мерке, разве что немного длинны. Вот профессор и пошел в ближайшую мастерскую по мелкому ремонту одежды.

К нему вышла приветливая женщина, померила брючины, отметила мелком нужную длину, сказала, что заказ будет готов через три дня, а потом предупредила:

— У нас это стоит двести пятьдесят рублей.

— Двести пятьдесят? — изумился профессор.

— Ну да. Но можно сделать и завтра, пятьдесят процентов за срочность, всего триста семьдесят пять.

— Да я за брюки отдал четыреста! — возопил мой приятель.

— Тогда подшивайте сами, — пожала плечами приемщица.

Выручила бедолагу соседка, посоветовавшая съездить на ближайший, в полутора остановках, вьетнамский рынок. Съездил. В крохотном закутке у входа две улыбчивых узкоглазых девушки управлялись со швейными машинками, третья орудовала утюгом. Вся процедура, включая две примерки, до и после работы, заняла пятнадцать минут и стоила ровно пятьдесят рублей. Поэтому высылку узкоглазых мигрантов профессор посчитал покушением на его право подшивать брюки за полтинник.

Я патриот родной Москвы, мне бесконечно дорога ее вековая культура, я не хочу, чтобы столица России превращалась в проходной двор. Но как мне объяснить интеллигентному пенсионеру, почему за одну и ту же работу он обязан платить соотечественникам в семь с половиной раз дороже, чем улыбчивым уроженкам экзотической южной страны? Почему с коренных москвичей за поддержку отечественного сервиса взимается столь непомерный налог?

О проблеме мигрантов в последние годы все чаще говорят и на страницах газет, и на домашних кухнях. Даже на телевидении тема стала одной из модных. Политкорректность, еще недавно считавшаяся в подобных случаях обязательной, все чаще отходит в тень.

В криминальной хронике постоянно фигурируют лица загадочной «кавказской национальности», особенно выделяющиеся обилием преступных наклонностей на фоне безгрешных лиц «славянской национальности» — во всяком случае, такое этническое происхождение не подчеркивается никогда, даже если речь идет о зверском насильнике или серийном душегубе. Политики, сильно отставшие в рейтинге, регулярно порываются защитить коренных избирателей от наглых чужаков — недавно появилось даже специальное движение по борьбе с незаконной миграцией, хотя осторожное определение не более чем фиговый листок на весьма прозрачной ксенофобской сути.

Да и чем, собственно, законные мигранты отличаются от незаконных? Первые регистрируются в милиции, вторые нет. Первые, принято считать, платят налоги, вторые нет, хотя на практике не платят ни те, ни другие: заработки большинства приезжих настолько жалкие, что взимаемые с них гроши вряд ли покрывают расходы на содержание налоговых инспекторов.

В чем же, все-таки, существо проблемы?

Любопытно, что мигрантом называют не каждого, приезжающего в Москву на заработки. Сейчас, когда в городе полно инофирм, тысячи немцев, англичан, французов, шведов или американцев живут в столице годами. По-русски едва понимают, в быту сохраняют свои привычки, но их никто не именует мигрантами: джип с водителем и галстук ценой в мотоцикл снимают все вопросы. Совсем иное дело таджик, торгующий дынями, или азербайджанец, стоящий за прилавком с горкой мандаринов. Мало того — вологодского мужичка или девушку из рязанской глубинки, прибывающих в город не с деньгами, а за деньгами, встречают немногим приветливее, чем уроженца Сумгаита или Гудаут.

Вряд ли ошибусь, если скажу, что проблема приезжих это прежде всего проблема культуры. Человека, свободно говорящего по-русски, выросшего на Чехове и Булгакове, вряд ли примут за чужака. Кого, кроме озлобленных неудачников и клинических идиотов, волнует этническое происхождение Бориса Пастернака, Булата Окуджавы, Юрия Темирканова, Беллы Ахмадулиной, Николая Цискаридзе, Марата Сафина, Кости Цзю — или самых рядовых инженеров и врачей, отличающихся от нас с вами разве что жесткой фактурой волос да легкой смуглостью кожи? Зато быструю популярность приобретают слухи о гостях столицы из мусульманских республик, якобы пять раз в день совершающих намаз прямо на рабочем месте и в честь праздника режущих баранов на лестничных площадках. Грубо говоря, «старые чужие» воспринимаются как свои, и только «новые чужие» — как подлинно чужие, самим фактом своего существования посягающие на наш образ жизни, на наши обычаи, на нашу культуру, в том числе бытовую.

Ревнители этнической чистоты время от времени проводят опросы коренных граждан с такими, например, вопросами: хотели бы вы, чтобы вашим соседом по дому был приезжий из Средней Азии, а ваш ребенок ходил в школу, где половина учеников дети мигрантов? Ответы угадать легко.

Вот только неплохо бы в опросных листах отразить и другие, не менее острые темы.

Скажем — хотели бы вы, чтобы новое жилье в Москве стоило на треть дороже? Согласны за фрукты платить вдвое больше, за повседневную одежду втрое больше, а за ее мелкий ремонт в семеро больше? Готовы торговать арбузами на обочине шоссе, работая по четырнадцать часов в сутки и ночуя в самодельном шалаше? Какой из трех вариантов для вас предпочтительней: пойти в дворники, жить в грязи или мириться с миграцией?

Обилие приезжих в крупных городах безусловный культурный минус, но столь же безусловный экономический плюс. Ограничение миграции сразу же вызывает скачок цен. Мы помним, как в Москве и Питере в пику мигрантам «южных национальностей» были созданы «казацкие рынки». Увы, они и остались только в памяти: оказалось, что среди граждан в брюках с красивыми лампасами много охотников прогуливаться по базару, поигрывая нагайкой, но острый дефицит желающих весь день рубить свинину, отбраковывать гнилые помидоры, благодарно улыбаться каждой бабуле, купившей кило картошки, и получать за это чуть больше прожиточного минимума. В результате на патриотических рынках цены взлетели, качество торговли упало, а количество покупателей резко покатилось вниз, что и привело к быстрому банкротству.

Хотим мы или нет, придется выбирать: либо достойный уровень жизни в компании приезжих, либо бедность в кругу своих, хотя есть основания опасаться, что при впадении в нищету даже свои станут чужими.

Мне кажется, лучший способ избавиться от чужих — это сделать их своими. Помочь быстрее освоить наш язык, нашу культуру, наши обычаи. И, главное, помочь их детям, не теряя южных или восточных корней, обрасти российской листвой.

Возможно ли такое? Это даже не вопрос. Та же Москва на две трети населена бывшими «чужими». И это не беда, а достоинство. Все крупные города рано или поздно становятся интернациональными, а все мировые столицы интернациональны уже сегодня — Париж, Лондон, Нью-Йорк, Берлин, Женева. Наша Москва — в том же ряду.

Когда моя Аленка ходила в детский сад, ее друзьями были Ксюша, Лейла, Ваня, Зульфия и мальчик с необычным именем Шон. Никаких конфликтов не возникало. Хочется, чтобы, вырастая, дети не расходились по особым школам для приезжих и не селились в армянских, таджикских или вьетнамских кварталах. Пусть живут не в маленьком Баку, не в маленьком Ташкенте, не в маленьком Шанхае, а в общей нашей великой Москве. Тогда они и вырастут москвичами.

А ЧТО ЭТО — ПРИМУС?

В маленьком городишке Стратфорде на маленькой речушке Эйвон, нашу группу писателей привели в обычный для Англии деревенский дом, прочный и аккуратный. От прочих строений того же типа он отличался только одним: четыре с половиной века назад в нем родился величайший из людей, когда-либо бравших в руки перо. Потом нам показали похожий домишко, где некогда жила девушка, примечательная лишь тем, что она нравилась молодому Шекспиру. А в конце подвели к церкви, внутри которой похоронен автор «Гамлета».

Я не мог не восхититься тем, как трогательно и тщательно хранят в Стратфорде память о своем гениальном земляке. Но наш гид, уроженец этих мест, быстро развеял мои иллюзии. Оказалось, что современники и соседи поэта имели весьма приблизительно представление о его литературных занятиях. Для них он был просто Билл, парень с соседней улицы, который подался в Лондон, там разбогател и вернулся домой состоятельным, по местным меркам, человеком. И в церкви он был похоронен не как гений, а как примерный и достаточно щедрый прихожанин.

Я не мог в это поверить.

— А почему же тогда сохранили его дом и даже жилище любимой девушки?

Гид пожал плечами:

— А зачем их рушить? Мы, вообще, стараемся ничего без крайней надобности не ломать.

Как же я тогда позавидовал англичанам, которые могут пренебрежительно бросить: «Эта церковь сравнительно новая, ей всего триста лет». А тысячелетняя Москва лишь редкими островками застройки подтверждает четверть или треть своего возраста…

Не могу сказать, что нынче у нас родную старину не берегут. Что осталось — хоть вяло, но реставрируют. Особнячки, построенные лет двести назад, продают банкам или схожим конторам с обязательством сохранить фасад. И слава Богу!

Но вот однажды, проезжая мимо очень красивой церквушки в Филях, я сам себе задал вопрос: а почему она дожила до наших дней? И сам себе с недоумением дал ответ: потому, что ее не сломали ни полтораста, ни сто, ни пятьдесят лет назад. Не разрушили, когда она еще не была старинной, когда была просто одним из множества московских храмов. Не сломали, потому, что — а зачем рушить?

Впрочем, я не архитектор, не реставратор, и разговор мой об ином.

Мы с вами не миллионеры, у нас нет родовых замков, нет поместий с загородными дворцами, нет даже особняков под офис. Но и нас, абсолютно рядовых россиян, окружает старина. Только не ценим мы ее. Не бережем.

Говорят, красиво жить не запретишь. Но ведь жить красиво — вовсе не обязательно значит шляться по ресторанам и греть бледные телеса где-нибудь поближе к экватору. Желательно видеть красоту каждый день в собственном доме.

Мы желаем. Ради красоты идем на денежные жертвы: покупаем французские обои или турецкий ковер. Вешаем под потолком чешскую люстру. Привозим из турпоездки фарфоровую пастушку и ставим на комод. И правильно делаем. Имеем право. А иногда даже возможность.

Но вот что огорчительно: во имя новой красоты мы слишком часто выкидываем из дома то старье, которое через три-четыре десятка лет станет уже не рухлядью, а вещью в стиле ретро.

Что я имею в виду?

У обжитой квартиры, как у родного города, всегда есть возраст, и глаз его сразу с радостью улавливает. И увидев дома у приятеля керосиновую лампу, медный самовар или примус, мы восхищенно причмокиваем:

— Ишь ты! Где достал?

А он не доставал — он нашел на свалке.

Мы, к сожалению, стареем довольно быстро — не так уж долог человеческий век. Но нас окружает множество вещей, которые старятся еще быстрее нас. Ну-ка постарайтесь вспомнить вещи вашего детства, которые ушли в историю. И если вернутся оттуда, то лишь в качестве мудрых и полезных украшений наших квартир.

Я, например, учился писать ручкой с перышком, а чернила носил в замечательной посудине — чернильнице-невыливайке. Помню, редкие в ту пору иностранцы спрашивали, где можно купить «русский компьютер» — счеты: говорили, что на этом агрегате подсчитывали даже государственный бюджет.

Когда мы жили в коммуналке, под потолком у нас висел огромный оранжевый абажур, может, даже шелковый, который вручную смастерила мама. И ведь как уютно было в комнате! Еще у нас была швейная машинка «Зингер» — в каком из переездов я потерял эту замечательную вещь?

Я набиваю эти заметки на компьютере — быстро, удобно, и править одно удовольствие. Но куда девалась первая в моей жизни черная, тяжелая пишущая машинка марки «Рейнметалл», которую к какому-то из моих дней рождения выбрал в комиссионке мой друг Андрей Соколов? Ведь это тоже история, пусть только моя личная.

У кого сохранился «Индезит» сталинских, хрущевских, брежневских времен — стиральная доска? А ведь сколько лет наши женщины с помощью этой бытовой техники доказывали всему миру преимущество социализма над капитализмом! А чугунные утюги, прекрасные в своей увесистости и прочности — неужели все они ушли в металлолом вместе с котелками и ухватами?

Нынче даже депутат от какой-нибудь «патриотической» конторы знает, что старинная прялка не только самое изысканное украшение его загородного особняка, но и зримое доказательство патриотизма. А ведь эта прялка, если только не сляпана по срочному заказу специально под выборы для домашнего телеинтервью, уцелела чудом — сколько их нашло свой конец в беленых печках и скромных буржуйках в морозные российские зимы?

Я назвал эти предметы не слишком далекой старины мудрыми и полезными. Почему?

Вот почему.

Нас когда-то в школе учили (а наших детишек и нынче учат) что прошлое страны — это войны, сухопутные и морские сражения, царские указы, боярские заговоры, крестьянские восстания и победные революции. Отчасти верно. Но ведь помимо торжественной государственной истории была еще иная, не менее значимая: история наших семей, частная жизнь прабабушек и прадедушек, их ежедневная борьба за существование, их бытовая смекалка, позволявшая выжить и под татарами, и под царями, и под большевиками.

До нас уже дошло, что купеческие особнячки надо не сносить, а реставрировать. До нас еще не дошло, что крестьянские избы, сараюшки и баньки по-черному — тоже памятники старины, без которых эта самая старина будет иметь не честное человеческое лицо, а спесивую начальственную морду с дворцами, гербами и парадными залами. До нас тем более не дошло, что и в наших современных, вполне комфортабельных городских жилищах стоит хранить вещественную память о наших папах, мамах, дедушках, бабушках и более дальних предках, которые вопреки всем властям, и отечественным, и чужеземным сберегли и передали нам тоненькую свечечку жизни.

Уж очень грустно представлять себе, как через пару десятилетий наш внук, доросший до «Мастера и Маргариты» спросит нашего сына:

— Пап, вот тут кот Бегемот говорит, что сидит, никого не трогает, примус починяет. А что это — примус?

Сын же, чтобы не уронить авторитет в глазах отпрыска, наморщит молодой лоб и скажет:

— Примус? А-а, это, по-моему, была такая рок-группа.

На что отпрыск тоже соберет в складочки вовсе уж безгрешный лобик и задаст еще один недоуменный вопрос:

— А зачем рок-группу починять?

ПЕЧАЛЬНЫЙ ЧУДОТВОРЕЦ

Гигантской машине телевидения постоянно требуется горючий материал. Множество каналов, куча программ, круглосуточный эфир. В топку летит все, что попадется под руку: войны и теракты, благодеяния и аферы, религия и секс. Особенно дорого ценятся сенсации — они дают рейтинг, а, значит, и деньги. Одному серийному убийце ТВ уделит куда больше внимания, чем десяти великим поэтам.

Нет новых сенсаций — сгодятся и старые.

Недавно телевидение вспомнило о Кашпировском, заставив и нас не без труда вспомнить об этом неординарном человеке, имя которого пятнадцать лет назад знала буквально вся страна. Былую знаменитость откопали на окраине Нью-Йорка, где он ныне существует достаточно скромно. Частное лицо. Не эмигрант, слава Богу, но и не турист, чья любознательность с лихвой исчерпывается за три недели. Скорее, долговременный житель — вроде таджикского гастарбайтера в Москве, где ему вовсе не сахарно, но дома, среди прочих безработных, еще хуже.

Ну ладно, живет себе Кашпировский в Штатах, никого не трогает, ничего не нарушает. Нам-то какое дело?

Есть дело. Еще как есть! И разговор не столько о выдохшейся знаменитости, сколько о нас с вами. Что мы за люди?

История уже подзабылась, надо хотя бы коротко напомнить.

Анатолий Михайлович — не колдун, не шаман, не академик, не профессор. Просто врач-психиатр. Работал в областном городе. По роду специальности сперва интересовался, а потом увлекся гипнозом. Лечил людей, причем, чаще всего весьма успешно. Однажды журналисты дружно написали о сенсации: пациентке сделали успешную операцию не под смертельно опасным для нее наркозом, а под гипнозом, причем, Кашпировский, находившийся за сотни километров от операционного стола, гипнотизировал пациентку с телеэкрана, и она под скальпелем не кричала от боли, а пела.

С этого случая и началась слава.

Телевнушение стремительно вошло в моду. Когда Кашпировский с экрана «давал установку», его слушали миллионы людей. Он утверждал, что активизирует защитные силы организма, а уж они вынуждают отступить целый ряд болезней. Кому-то помогало, кто-то считал, что ему помогает, на кого-то «установка» не действовала никак. У кого-то вместо седых волос начинали расти черные, у кого-то исчезали шрамы от старых операций, кто-то жаловался, что стало хуже. При всем этом телевизионная медицина собирала колоссальную аудиторию, и бабуси, до которых никому, включая участковых врачей, не было дела, готовы были молиться на нового чудотворца. Кашпировский был нарасхват, он ездил по стране, выступая в огромных залах, а то и на стадионах. Работа была на износ, расход энергии катастрофический — выручала еще в студенчестве приобретенная спортивная закалка, ежедневная плотная зарядка, игра с гирями. Какие-то ловкачи делали на нем деньги, а практичный Жириновский заманил его в свою партию.

Потом, как это обычно у нас и случается, начался откат. Засуетились титулованные коллеги, которых выводила из себя сумасшедшая популярность вчера еще безвестного врача. Навострили перья журналисты, для которых одинаково почетно и создать сенсацию, и разоблачить ее. Встревожилась церковь, полагавшая, что никто, кроме нее, не имеет права творить чудеса. Скандал назревал — он просто не мог не разразиться.

Он и разразился.

Женщина, которой сделали операцию под телегипнозом, поведала репортерам, что на самом деле гипноз не действовал, ей было очень больно, а пела она только из деликатности, потому, что об этом попросил Кашпировский. Наверное, хоть одному из журналистов стоило проверить версию, проведя эксперимент на себе: лечь под нож без наркоза и гипноза и спеть что-нибудь эстрадное. Проверить, можно ли даже из деликатности избежать смерти от болевого шока… Но акулы пера поверили и так: в любой газете вам скажут, что разоблачить кумира не менее приятно и прибыльно, чем возвеличить. Разоблачили. Кашпировский потерял экран, потерял популярность, потерял доверие. Вроде бы, уехал куда-то в Польшу-Болгарию-Чехию, потом дальше, дальше — пока не очутился за океаном. Уже лет десять не мозолит глаза ни конкурентам, ни церкви, ни публике. Нет человека — нет проблемы.

Так стоило ли сегодня ворошить ту давнюю историю? Был ли хоть какой-то смысл в документальном фильме о нынешнем Кашпировском, постаревшем и почти забытом?

Был. Еще какой смысл! Хотя бы ради одной-единственной детали.

Дело в том, что дама, певшая на операционном столе из чистой деликатности, все же покаялась: оказывается, телегипноз тогда сработал прекрасно, ей совсем не было больно, Кашпировский, действительно, сотворил медицинское чудо. А солгала она по элементарной житейской причине: ей за это очень прилично заплатили, а деньги в тот момент были нужны позарез…

Так кем же в реальности был в то баламутное время Кашпировский — шарлатаном, корыстным аферистом, современным Распутиным, благодаря телевидению шаманившим на всю страну?

Ни тем, ни другим, ни третьим. И в пору безвестности, и в момент всесокрушающей славы, и в период позорных разоблачений он был только самим собой: провинциальным врачом, предельно добросовестным в профессии, смелым и ответственным в эксперименте, искренне желающим помочь сперва одному пациенту, потом многим, потом миллионам, нуждающимся в помощи психотерапевта. И — чистая неожиданность: обнаружилось, что этот провинциальный врач обладает удивительным, фантастическим даром, так необходимым множеству страдающих.

Он один? Не известно: может, да, может, нет. Ведь феномен Кашпировского никто толком не исследовал. И мы не знаем, что это было — то ли Господь наградил феноменальной способностью единственного избранника, то ли увлеченный избранной профессией провинциальный врач случайно наткнулся на небывалую методику, овладеть которой могли бы тысячи его коллег. Не знаем и, не исключено, никогда не узнаем — ведь в истории хватает случаев, когда равнодушное человечество торопливо пробегало мимо спасительных для себя открытий. Еще в библейские времена тогдашним знахарям предлагалось хворых окропить иссопом — но древняя подсказка забылась, и понадобилось два тысячелетия, чтобы скромный доктор Флеминг случайно наткнулся на целебную плесень, обладающий схожим действием пенициллин.

Когда-то глубочайший знаток России Чехов написал, что мы ленивы и нелюбопытны. Дорого нам обходится наша лень, наше безразличие, наша зависть, наша мстительная неприязнь ко всем, кто умней, талантливей или просто удачливей! Скольких гениев мы убили, скольких сгноили в острогах и лагерях, скольких выбросили за пределы страны в одном только прошлом веке! Бунин и Набоков, Рахманинов и Стравинский, Кандинский и Шагал, Шаляпин и Нуреев, Ходасевич и Бродский пригодились не там, где родились. Случайно ли у знаменитых физиков и лучших программистов Бостона и Калифорнии русские имена?

Не знаю, окажется ли в этом ряду провинциальный врач Анатолий Кашпировский. Он честно хотел поставить на службу родине свой великий или малый дар. Родина отвернулась с ехидной усмешкой. Не в первый раз и, боюсь, не в последний.

А как сейчас живет Анатолий Михайлович?

Нормально живет — вот только скучновато. Делает тяжелую зарядку, старается держать себя в форме. Для чего?

По выходным выступает перед аудиторией в бедном негритянском районе, лечит тех, кто придет. Ему не просто: ведь оружие психотерапевта слово, а чужой язык родным не станет.

Негры, однако, довольны.

ИСТОРИЯ «ЧЕРНОГО НАЛА»

Несколько лет назад общественность потряс небольшой, но шумный скандал: наши правоохранители поймали злоумышленника, использовавшего в расчетах «черный нал»! Это надо же: вся честнейшая держава в своих финансах насквозь прозрачна, и только один несознательный нарушает всеобщую благопристойность. Особенно возмутило моралистов, что нарушителем конвенции оказался главный тренер московского «Спартака»!

Правда, люди знающие только усмехались: по их данным великий тренер хорошо разбирался в футболе, а в тонкостях бухгалтерии умеренно — просили расписаться, где «галочка», он и расписывался.

Анекдотичный скандал попал в мировую спортивную прессу. И тут выяснилось, что иностранцам объяснить происшедшее сложно: что такое знаменитый тренер, прекрасно знают, но напрочь не понимают, что такое «черный нал»! То есть сами, если надо, платят хоть кредиткой, хоть наличными, но почему нал может быть «черным», уразуметь не в состоянии. По их мнению, нал может быть зеленым, если доллар, розовым, если евро, но черным… Может, в Африке?

Это предположение у меня как у патриота вызывает резкий отпор. «Черный нал» не африканская выдумка. Это наше изобретение. Советское. И отцом «черного нала» был лучший финансист всех времен и народов. Помните такого? Сталин была его фамилия, точнее, «черный» псевдоним.

Дело было так. Основатель советского государства Владимир Ильич при множестве достоинств обладал одной антисоветской чертой: он ненавидел бюрократию. Мало того, пророчески предсказывал: если мы от чего и погибнем, то от бюрократизма. Борясь с чиновником, Ильич внедрил ряд правил. В частности, чиновник не должен был получать больше квалифицированного рабочего, а члена партии в его материальных устремлениях ограничивал так называемый «партмаксимум». Подобными методами Ленин пытался оградить монопольную власть от всякой корыстной швали.

Увы, вскоре после революции Ленин утратил реальную власть над страной, а потом и жизнь. «Великий продолжатель» Сталин расходился с Ильичом в главном: он презирал рабочий класс, трудовое крестьянство и мыслящую прослойку между ними, зато высоко ценил свою единственную надежную опору: ту самую корыстную шваль, то есть, бюрократию. Человек осторожный, он не решился публично отменить заветы Ильича — он их просто дополнил. Тогда-то и появился в государстве трудящихся «черный нал».

Партийные чиновники получали положенную зарплату, за которую расписывались в ведомости, с которой платили налоги и взносы. Но, помимо того, им ежемесячно вручался еще и таинственный «пакет», вторая зарплата, порой гораздо больше первой — типичный «черный нал». Мало того, отоваривалась номенклатура в «закрытых распределителях», где только и можно было добыть пресловутый «дефицит». Качество товаров там было высокое, а цены анекдотично низкие, даже белужья икра стоила копейки. Фактически черная икра шла «черным налом».

Та же система хитроумно действовала при распределении жилья. Помню, одноклассник, сын рядового клерка из ЦК КПСС, позвал посмотреть их новую квартиру.

— Большая? — поинтересовался я.

— Шестьдесят четыре метра.

— А старая была?

— Шестьдесят.

— И вы из-за четырех метров затеяли переезд?

— Ты приди, посмотри, — усмехнулся одноклассник.

Я пришел и посмотрел. Квартира в новом доме была огромная, метров, наверное, в сто семьдесят. Но в те времена при выдаче ордеров учитывалась не вся площадь, а только «жилая» — то есть, комнаты. Новая квартира в «цековском» доме из тогдашних норм почти не выходила: на семью чиновника полагалось 60 метров жилой площади, а в четырех комнатах почти столько и было. Двадцатиметровая кухня с восемнадцатиметровой прихожей и пятнадцатиметровой кладовкой в счет не шли. Не учитывался и огромный, метров в сорок, зал с двумя окнами — он именовался «холлом». Короче, инструктор ЦК получал законные 64 метра, а остальные сто с лишним шли «черным налом».

Нужна ли была эта двойная бухгалтерия? Еще как нужна! На любом рабочем собрании на крамольный вопрос из зала партийный чиновник мог, не краснея, назвать и цифру зарплаты, и метраж квартиры — «черный нал» оставался номенклатурной тайной.

Впрочем, тайны в России всегда держались плохо. А народ у нас кто угодно, только не дурак. С помощью «черного нала» большевистская власть прятала свой реальный достаток от народа — вот и народ тем же способом стал прятать от власти свой реальный достаток. Прячет до сих пор. Параллельно с легальными зарплатами по стране гуляет «черный нал», и объемы его, как минимум, не меньше «нала белого». Говорить народу, что так вести себя нехорошо, не стоит — как ответят, легко догадаться.

Давно известно, что рыба гниет с головы. Видимо, и выздоравливать ей надо с головы. Чтобы россияне уважали закон, они должны для начала уважать законодателей. А легко ли уважать наших депутатов? Что мы знаем о них? То есть, знаем, конечно, порядочно, мир слухами полнится. Знаем, что зарплаты они сами себе установили, как у федеральных министров, что депутатская пенсия, опять же, самими установленная, раз в тридцать превышает пенсию учителя или врача, что в приватизации казенных квартир хватка у них бульдожья. Но нашелся ли хоть один народный избранник, который прямо и честно рассказал избирателям, откуда у его домашних такие хоромы в пригороде и валютные счета в офшорах?

«Черный нал» достался нам в наследство от лицемерной коммунистической диктатуры. От диктатуры мы избавились в девяносто первом. Кто скажет, когда избавимся от лицемерия?

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К ПЕНСИОНЕРУ

Почту в наш дом приносит тихая бабушка. Сколько ей лет, не спрашивал, но судя по сухости, сгорбленности и трудной семенящей походке, к девяноста ближе, чем к восьмидесяти. Тем не менее, каждое утро, хоть в жару, хоть в мороз, она разносит утренние газеты, а каждый вечер — вечерние. Телеграммы доставляет тоже она, это уже вне режима. И всегда с собой ветхая тетрадочка, чтобы расписаться в получении, и карандашик — очень аккуратная бабушка.

Почему же в таком почтенном возрасте она не пользуется правом на давно заслуженный отдых? Если вы такой вопрос зададите — значит, вы американский пенсионер. Но мы-то россияне, нам и так все ясно. Не потому наша долгожительница ходит с сумкой по домам, что такой уж она оголтелый трудоголик, а потому, что… Впрочем, стоит ли растолковывать и без того понятное? Лучше пожелаем нашей бабушке доброго здоровья и исправных лифтов.

А недавно мне позвонила приятельница, тоже пенсионерка, но из молодых, шестидесятилетних. Какая была веселая, энергичная, работящая женщина! Но вот беда — почти потеряла зрение. Ни читать, ни писать. Даже ходить непросто. Позвонила она мне с испуга. Дело в том, что от покойной сестры ей досталась однокомнатная квартира, так что в своей она с больным мужем живет, а унаследованную сдает. Если арендные деньги не тратить, а копить, года за два, пожалуй, и наберется на сложную операцию. А тут ей сказали, что московские власти решили всех, кто сдает квартиры, объявить предпринимателями и обложить соответствующей данью. И моя знакомая боится, что это торжество социальной справедливости по ней сильно ударит.

Я попытался ее успокоить — мол, российские законы раскочегариваются медленно, да и сборщики налогов у нас не иностранцы, слепнущую пенсионерку обижать не станут, поймут. На что приятельница умудрено вздохнула — мол, понимание денег стоит. И ведь права — стоит…

У другой моей знакомой, вдовы известного драматурга, квартира всего одна. Зато есть дача умеренной комфортности. И девяностолетняя одинокая женщина на этой даче живет круглый год, сдавая свое единственное городское жилье. Опять-таки, не из любви к тишине и уединению. А случись что со старушкой снежной зимой — тогда как? До ближайшей поликлиники километров десять — ни доехать, поскольку не на чем, ни доползти…

А еще один мой приятель, семидесяти пяти лет, живет постоянно в ближнем Подмосковье. Прежде был журналист не из последних. Теперь на пенсии, жена тоже. До недавних пор очень успешно обрабатывали свои шесть соток, разводили цветы, и жена автобусом ездила в столицу, к ближайшему метро, где яркие дары земли охотно раскупались. Однако в последние годы пошли новые веяния, кто-то в начальстве решил, что старушки, торгующие у метро, принижают высокий имидж Москвы, перед иностранцами стыдно. И стражи порядка этот самый порядок быстро навели, изгнав торгующих в некие тусклые дали, скорей всего, за кольцевую автодорогу.

А еще одна бабушка, безмужняя, приладилась делать салаты и печь пирожки с картошкой и капустой, очень вкусные. Она торговала на тротуаре вблизи рынка, поскольку прилавок внутри был ей уж очень не по средствам. Ее тоже ликвидировали как торгующую единицу, чтобы своей нелицензированной коммерцией не компрометировала законопослушную префектуру.

Почему я решил рассказать о людях, столь незначительных? Что у них общего? Что объединяет?

Общего у них — пенсионеры. Объединяет общий вид деятельности — все они заняты процессом выживания. А еще объединяет, что почти все они хоть чем-нибудь, да мешают государству. Государство не то, чтобы их сильно не любит — нет, нормально относится, но предпочитает уважать на расстоянии, чтобы не слишком лезли в глаза, не огорчали своим непрезентабельным видом. Старость и вообще-то не слишком привлекательна, а уж бедная, тем более, нищая, вообще, некрасива. Так что будем справедливы к государству — его можно понять.

Но ведь и стариков можно понять. Они на государство отработали — кто двадцать, кто тридцать, кто сорок лет. А теперь оказались в трудном положении. Чиновники вычисляют для них потребительскую корзину — но как быть, если пенсии хватает лишь на один угол в той корзине? А лекарства, например, лежат как раз в другом углу. Вот и приходится, кто как может, вертеться, хотя возраст к ритмам вальса никак не располагает.

Проще всего сказать, что старикам вертеться не надо, потому что в принципе позаботиться о них должно государство. Согласен — в принципе, должно. Но кто-нибудь помнит случай, когда наше государство отдавало бы долги?

Нет, случается, иногда отдает. Даже тем же пенсионерам. Но не сразу и не всем, потому что на всех не напасешься. Вот и отдают сперва лучшим людям — например, депутатам Государственной думы. Точнее, они, как высшие представители государства, сами себе и отдают. Кстати, правильно делают: лучшие люди и должны жить лучше. Ведь нам же с вами будет стыдно, если какой-нибудь законодатель на пенсии, тот же, допустим, Шандыбин, станет торговать огурцами у метро. Вот депутаты и установили себе министерские зарплаты и, соответственно, пенсии, как у министров. Сколько это будет в живых деньгах, не знаю, это, как поется в популярном мультике, большой секрет, но люди осведомленные называют цифры очень внушительные.

Хорошо это или плохо?

Я думаю — хорошо. Ведь если им не платить, кто же захочет избираться? Вот только, мне кажется, разрыв между избирателями и избранниками должен быть поменьше. Пусть, например, бывший депутат получает пенсию в пять раз большую, чем врач или учитель. Но в тридцать пять раз — это уже лишнее. Чересчур.

Вообще, на мой взгляд, депутатский быт должен возвышаться над жизнью рядовых россиян в разумных размерах. Скажем, если отставные офицеры или библиотекарши на пенсии порой вынуждены рыться в мусорных баках, то и в Охотном ряду надо установить мусорный бак специально для отставных депутатов, но элитный, в пять раз больше, украшенный официальной символикой: двухглавым орлом и текстом гимна во всех трех вариантах. Такую привилегию законодателей люди поймут и не обидятся.

А как быть с пенсионерами, торгующими цветами или яблоками, сдающими углы, пекущими у себя на кухнях пирожки на продажу? Как к ним должно относиться государство?

Я считаю — никак. Раз не может помочь — пусть не мешает. Пусть оставит в покое тех стариков, что пытаются выжить самостоятельно.

Главная беда пенсионеров в том, что в России слишком много государства. Чертова уйма чиновников! И все тоже вертятся, создают видимость работы, чтобы при очередной кампании ненароком не сократили. И все хотят, чего-нибудь, да хотят.

Высшие шерстят олигархов. Средние — средний бизнес. А самым низшим, голодным и потому озлобленным, остаются пенсионеры. Именно на стариках казенные людишки оттачивают клыки. Что, на их счастье, совершенно безопасно: пенсионер и ходит без охраны, и адвоката, что случись, не наймет.

Есть ли какой-нибудь выход из печальной ситуации?

Я бы предложил, примерно, такой.

У нас в стране существует и активно действует депутатская неприкосновенность. Так вот я бы эту юридическую льготу передвинул на несколько уровней вниз. Я бы узаконил пенсионерскую неприкосновенность. Пусть старики, озабоченные единственно выживанием, имеют право на все, кроме уголовных преступлений. Пусть зарабатывают, как могут. Пусть в очень жесткой жизни стелют соломку, где хотят, и справляются со своими бедами, как умеют.

А налоговым и прочим чиновникам того же карающего ряда я бы под страхом судебного преследования запретил приближаться к пенсионеру на расстояние верблюжьего плевка.

ОСТРОВ, ГДЕ ЖИВУТ ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ

Бог ты мой, в какую же даль меня занесло! Сперва летели до Стокгольма, оттуда — в Гетеборг, потом во Франкфурт, главный аэропорт Европы, потом (одиннадцать часов без посадки!) в столицу Венесуэлы Каракас, а уже оттуда еще час местным самолетиком на остров Маргарита. Вот такие повороты писательской судьбы: переводят книгу, приглашают почитать лекции, вежливо предлагают прихватить жену и ребенка — ну какой россиянин откажется от столь великолепной халявы! Уж точно не я.

Что такое Маргарита? Довольно большой остров в Карибском море. Не Куба, не Гаити, не Ямайка, даже не Тринидад, но, тем не менее, пятнышко на карте, 600 тысяч населения, невысокие, зато зеленые горы, бесчисленные пляжи, один другого красивей, и, конечно же, множество отелей — основа экономики острова. Десятый градус северной широты, до экватора рукой подать. Отдыхать на Карибах всегда было для меня символом роскошной жизни, доступной разве что олигархам или чиновникам в скромных пиджачках, чьи карманы вот-вот лопнут от взяток. А теперь сам попал на Карибы. Правда, не совсем отдыхаю, читаю лекции — но всей моей работы на полтора часа в день.

Из окна отеля земли не видно: сплошная зелень, пальмовые лапы словно висят в воздухе, закрывая от глаза все, что под ними. Земли не видно, зато воды в избытке — Атлантический океан тянется до горизонта, и за горизонт, и еще дальше, вплоть до самой Африки.

Начало февраля, зима, и на Маргарите прохладно — воздух 32 градуса, вода 26, местные не купаются. Мы, слава Богу, не местные, по три раза в день бегаем на океан в компании таких же экстремалов из Германии, Швеции и Канады. Шоколадные красавицы, вразнос торгующие на пляже всякой всячиной, от пальмовых вееров до вполне натуральных жемчужных бус (жемчуга в здешних водах полно), смотрят на нас, как мы дома на «моржей», вылезающих на лед из проруби. А солнце в полдень висит прямо над головой, и двадцати минут приятной расслабленности вполне хватит, чтобы серьезно обгореть. Так что, если как-нибудь зимой проездом из Москвы в Калугу решите завернуть на Южные Карибы, будьте очень осторожны — тут вам не Сочи.

* * *

В жаркой Венесуэле, в крутых тропиках, на Карибском острове Маргарита у меня есть дом. Он красив и просторен: три этажа, большая веранда, зеленый двор с кокосами и манго над головой. Да еще картины во всех комнатах. Ну, очень хороший дом!

Достался он мне вот как.

Началось все неожиданно и тревожно. На третий день в тропиках у дочки разболелась голова. Сунул ей градусник — почти сорок! Ничего себе… А ближайший знакомый детский врач в другом полушарии, в Москве, на Красноармейской улице. Что делать?

Дома в сложных случаях звоним друзьям, их много, кто-нибудь наверняка окажется в теме. А здесь, на Маргарите… Впрочем, на Маргарите у меня тоже есть друзья — Ларс и Сильвия, шведы. Иду к Ларсу: так, мол, и так, Аленка заболела. У нас, правда, страховка, но что с ней делать…

— Не надо страховки, — говорит Ларс, — у меня тут есть друг, Швито, зубной врач, я сейчас позвоню.

Ларс позвонил, потом позвонили Ларсу, потом Ларс сказал, что все в порядке: у Швито есть друг Педрито, детский врач, так что Швито заедет за нами в шесть. Не волнуйся, сказал Ларс, теперь все о’кей.

В шесть Швито не приехал, и в четверть седьмого не приехал, и в половине. Но Ларс и тут успокоил: это не Швеция, где все делается минута в минуту, и даже не Россия, это Венесуэла, а здесь никто никуда не торопится. И, правда, еще минут через десять на большом джипе прибыл Швито вместе с женой, которая четверть века назад была шведкой и звалась Рози, а теперь гражданка Венесуэлы по имени Росарио. Мы уселись, уложили Аленку на заднее сидение и поехали.

Педрито смотрелся типичным креолом: крупные черты лица, оливковая кожа, глаза как маслины. Ему было за семьдесят, он владел небольшой частной клиникой, от дел практически отошел — но врачи, как и писатели, как и маршалы, не уходят в отставку. На своем веку Педрито повидал всякого, Аленкина температура его не пугала, в тропиках все чрезмерно, в том числе и жар у больных. Но с лечением вышла легкая заминка: ведь врач должен, как минимум, спросить у страдальца, где болит, а Педрито никаким наречием, кроме благородного языка Сервантеса, не владел. Но выход нашелся: местный Айболит задал свой вопрос по-испански, Росарио перевела с испанского на шведский, Сильвия со шведского на английский, а уж я с английского на наш отечественный. Аленка ответила слабым голосом, и ее фраза вернулась к дяде доктору тем же методом: я перевел на английский, Сильвия на шведский, Росарио на испанский. Так и ходили вопросы-ответы туда-сюда, пока Педрито не вник в суть дела и не нацарапал на листочке названия нужных лекарств.

Я спросил, где ближайшая аптека. Швито отстранил меня театральным жестом:

— Ты гость.

Он сел за руль и минут через двадцать вернулся с целым мешком местных снадобий. Моя попытка заплатить была пресечена в зародыше: в подобных делах на тропическом острове Маргарита гость бесправен, как в России.

Потом мы все, естественно, сидели на веранде за столом и ели рыбу, креветок, вкуснейший местный сыр, роскошные фрукты, название которых я услышал, но не запомнил, и все это под красное чилийское вино. Самое странное, что Аленка еще до всех лекарств начала выздоравливать — жар ослабел. В хороших врачах всегда есть что-то шаманское: лечат словом, взглядом, спокойствием, даже ленивой вальяжностью, которой у Педрито было хоть отбавляй.

Когда мы собрались уходить, Швито взял меня за локоть, щедрым жестом обвел окружающее пространство и сказал:

— Леонид, теперь ты мой друг. Видишь этот дом? Он твой! Всегда помни — у тебя есть дом в Венесуэле!

Эти благородные слова он произнес, естественно, по-испански. Как я их понял? А все так же: Росарио перевела с испанского на шведский, Сильвия со шведского на английский, а уж с английского на русский я перетолмачил самостоятельно.

Разумеется, я тут же подарил моему другу Швито свою московскую квартиру на улице Красноармейской. Метраж не уточнял. Зачем огорчать хорошего человека: ведь на его веранде, выходящей в сад, легко разместится вся моя двушка вместе с застекленным балконом.

Вряд ли мне еще когда-нибудь доведется посетить свой дом на тропическом острове Маргарита. Но легче жить, когда знаешь, что даже в другом полушарии у тебя есть не чужие люди.

* * *

Из всех афоризмов Священного Писания чаще всего мне всегда вспоминался вот какой: живите днем сегодняшним, ибо завтрашний день сам позаботится о себе. Может, потому, что они совпадали с моим скромным опытом: еще до того, как впервые открыл Евангелие, я, в ту пору убежденный атеист, писал, что человек, отвергающий однодневное счастье, не будет счастлив никогда — ведь вся наша жизнь состоит из дней, и любой из них единственный. Но слова Христа я воспринял, как прекрасный поэтический образ, мне и в голову не приходило, что ими можно руководствоваться в житейской практике. Как, например, можно летом не думать о зиме и не запасать дрова, не ссыпать картошку в подпол — ведь так и до весны не доживем! Евангельская мудрость — она для души, а для быта… Для быта есть Иван Андреевич Крылов со своей безмозглой попрыгуньей Стрекозой и дальновидным запасливым Муравьем.

И только здесь, на острове Маргарита я осознал, что за афоризмом Иисуса стоит не только возвышенная, но и сугубо земная правота.

Да, мы в России не можем не думать о предстоящей зиме, о черном дне, о призраке голода, о морозах, способных убить любую не защищенную жизнь. Но здесь-то, в тропиках, нет зимы! Здесь всегда тепло, всегда зелено, всегда фрукты свежи и рыба ловится. Зачем же тут тревожиться о завтрашнем дне, если он будет таким же благодатным, как сегодняшний?

Иисус жил не в тропиках. Но и в Палестине, по которой Он ходил с учениками, тоже нет зимы: после долгого лета приходит короткая осень, а сразу за ней — весна. И если у нас в Мурманске или Анадыре черный день длится чуть не полгода, то на берегах Иордана день без солнца всего лишь хмурое исключение из сияющего правила…

Авторы и герои Священного Писания были людьми наблюдательными, знающими и мудрыми. Но они никогда не жили в тайге и тундре, не слышали про Сибирь, где зимой крестьяне ездят по рекам на санях. В Библии спрессован опыт множества поколений, и каждый найдет в ней свое. Для всего человечества это великий духовный урок. А для жителей теплых краев, таких, как бананово-кокосовый остров Маргарита, еще и вполне практическое наставление.

У моего друга Швито есть двоюродный брат Лео, почти мой тезка, рослый мужик лет сорока пяти. Он мне сразу понравился: на губах постоянная улыбка, любит хорошую компанию, друзей, розыгрыши и бильярд. Наш человек! Лео механик от Бога, талантливый изобретатель — он оснастил зубоврачебный кабинет Швито уникальным оборудованием. Мой шведский друг Ларс дал ему очень хороший совет: создать небольшую фирму и снабдить новым оборудованием всех дантистов Маргариты, а их больше пятисот. Да через пару лет Лео легко станет миллионером!

Лео горячо поблагодарил за совет, но делать ничего не стал. Ларс с досадой пожимает плечами — ну можно ли быть таким ленивым? Деньги лежат на земле, а ему в лом нагнуться!

Я, однако, Лео понимаю. Ну, заработает миллион — и что? Будет больше нулей на банковском счету и меньше времени на хорошую компанию и бильярд. А оно ему надо? Это нам с Ларсом, северным людям, никуда не деться от муравьиной предусмотрительности. Но Лео-то не северянин!

Для всех российских школьников крыловская Стрекоза символ легкомыслия и непроходимой дурости. А ведь ее ошибка, по сути, была вполне поправима: надо было с первыми же холодами лететь на остров Маргарита, где в полной безопасности можно пропеть не только лето красное, но и зиму.

Почему-то безалаберный Лео напомнил мне одну мою зарубежную издательницу, умную женщину. Она добровольно ушла с важной должности, чтобы больше времени проводить с маленьким сыном. Я удивился: «Но ты ведь потеряла половину зарплаты». Она ответила: «На все, что нужно, мне хватает второй половины. Я же не могу жить лучше, чем хорошо».

Видимо, и мой почти тезка Лео чувствует, что ни при каких заработках не станет жить лучше, чем хорошо. А тогда зачем напрягаться?

Бог ты мой, что же я такое пишу? Получается какой-то гимн безделью! Наверное, тропическое солнце подействовало.

* * *

Остров Маргарита говорит по-испански. И вся Венесуэла говорит по-испански. И Аргентина, и Мексика, и Чили, и Боливия, и Колумбия, и Эквадор, и Куба, и, вообще, вся Латинская Америка, кроме огромной Бразилии и нескольких карликовых государств. И великий поэт Пабло Неруда писал по-испански. И великий прозаик Габриель Гарсиа Маркес тоже испаноязычен. Испания — рядовая европейская страна, не самая большая, не самая богатая, не самая влиятельная. Но язык и сегодня делает ее великой державой: он в мире третий по распространенности, после английского и китайского.

А начало этому величию положил один-единственный человек. Кстати, не испанец.

На маленьком плоском островке Кубагоа, отделенном от Маргариты узеньким проливом, стоит очень скромный обелиск. Вокруг песок и заросли кактусов. А на вертикально стоящей бетонной стене еле заметный барельеф, имя и дата: именно к этому плоскому клочку суши пять веков назад причалил Христофор Колумб во время своего третьего путешествия.

Величайший первооткрыватель всех времен и народов был личностью яркой и сложной. Фанатик? Безусловно. Авантюрист? Вне всякого сомнения. Однако любой экскурсовод на Маргарите охотно докажет, что помимо фанатизма и безудержной тяги к приключениям у Колумба имелось еще кое-что — он был умен, образован и дальновиден. Конечно, планируя свое уникальное плавание, он рисковал всем, чем может рискнуть человек. Но под этим риском все же был фундамент, прочность которого вычислить мне не по силам. Факт, однако, остается фактом: именно чужак, итальянец, профан в литературе придал испанскому языку всемирное значение и звучание.

Началось с того, что младший брат Христофора, Бартоломео, купил за гроши у какого-то опустившегося морехода примитивную карту, на которой была приблизительно очерчена неизвестная суша, лежавшая за бесконечным морем к Западу от Европы. Христофор, знакомый с теорией Коперника о шарообразности нашей планеты, сразу догадался, что это за земля — конечно же, Индия. Та самая загадочная, богатая, недосягаемая Индия, откуда арабские купцы привозят в Европу драгоценные камни, драгоценные пряности, драгоценные перья райских птиц. Если идти на Восток, до страны чудес не добраться — не пустят те же арабы. А если плыть на Запад, вокруг планеты…

Чем бедней человек, тем лучше работают его мозги — иначе не выживет. Увы, средства на экспедицию можно было взять только у богатых. Но их тоже можно понять. Кто такой Колумб? Нет пророка в своем отечестве, а если есть, то не такие. Генуэзский еврей, ни денег, ни связей, ни знатной родни. Да и зачем богачам рисковать, когда и так живется неплохо?

Колумб поехал в Португалию, где его тоже не поняли. А вот в Испании повезло. Колумбу дали денег, кстати, совсем не много, на сомнительную экспедицию, и благодаря этому европейцы узнали про Америку, про прекрасный остров Маргарита, а четыреста миллионов человек на планете сегодня говорят по-испански.

Империи возвышаются и разваливаются — а язык остается.

ДИКТАТОР В ЛАВИНЕ

Семьдесят лет назад, в 1934 году, в Ленинграде был убит лидер тамошних большевиков Сергей Киров. В большевистской номенклатуре он не был ни вторым, ни третьим, ни даже пятым лицом, и в то жесткое время его гибель вполне могла пройти незамеченной, особенно на фоне последующей кровавой вакханалии. Однако событие это вошло в историю страны важнейшей вехой: именно с него принято отсчитывать многолетний кошмар, названный и у нас, и в остальном мире «большим террором».

Застрелил Кирова ревнивый муж его очередной любовницы по фамилии Николаев. Кто стоял за его спиной и стоял ли кто-нибудь, до сих пор не выяснено — возможно, никто не стоял. Хотя версия о причастности к этому делу Сталина выглядит достоверной. Правда, они считались друзьями, и Киров один из первых объявил генсека великим вождем всего человечества, но это ни о чем не говорит: Сталин убил друзей гораздо больше, чем врагов. Своей карьерой он был полностью обязан Зиновьеву и Каменеву — а как они кончили? Известно, что конституцию, названную его именем, написал Бухарин — а что случилось с Бухариным? Увы, властолюбивый диктатор был не только подозрителен, но и трусоват, и на всякий случай убирал всех, кто хотя бы в отдаленном будущем мог составить ему конкуренцию. А Киров, популярный оратор, владевший русским языком куда лучше «кремлевского горца», вполне мог показаться Сталину не нынешним, так будущим соперником.

Впрочем, и об устранении Кирова, и о «большом терроре» написано более, чем достаточно. И можно было бы не возвращаться к теме, если бы… Если бы не загадки «большого террора», на которые до сих пор нет внятного ответа.

Сталин убирал конкурентов в борьбе за власть — это понятно. Убирал старых большевиков, знавших его сомнительное прошлое — тоже понятно. Убирал их окружение, чтобы компрометирующая информация не просочилась в народ — и это можно понять. Но сколько, в общей сложности, людей могли представлять хотя бы мифическую угрозу для помешанного на собственной безопасности диктатора?

Ну, десять тысяч. Ну, пятьдесят. Ну, сто. Ну, триста — это уж максимум.

А под нож «большого террора» пошли десятки миллионов.

Зачем понадобилось убирать лучших конструкторов страны, которые могли бы снабдить Красную армию высококлассным современным оружием, талантливых полководцев, которые уж точно не допустили бы немцев до Москвы, квалифицированных управленцев, которые не позволили бы экономике страны обрушиться накануне страшного испытания? Зачем было ломать защитную стену, которая заслонила бы и державу, и столицу, и, кстати, самого хозяина Кремля? Ведь именно из-за кровавой мясорубки тридцать седьмого Сталину в сорок первом после сокрушительных поражений начала войны пришлось неделю прятаться даже от функционеров ближнего круга, стараясь унять дрожь в коленях и ожидая, что за ним вот-вот придут…

Так почему же диктатор, всю жизнь страшившийся даже собственной тени, решился на «большой террор», через четыре года едва не приведший огромную страну к гибели, а самого Сталина — к позорному концу?

Скорей всего, он ни на что и не решался.

К тому моменту, когда прошли (вполне успешно для Сталина) первые процессы, когда на митингах орущие активисты требовали смерти для японских и египетских шпионов, а молчащих объявляли пособниками изменников, когда заварились все новые судилища, от диктатора уже мало что зависело — он не владел ситуацией и страной реально не управлял. Конечно, он мог давать указания и без конца их давал — однако у сотен тысяч исполнителей были свои интересы и свои пути к их достижению. Диктатор хотел расправиться со своими врагами или конкурентами — но у любого конкретного палача были свои недруги и свои конкуренты: кто-то занимал перспективный кабинет, кто-то квартиру окнами в парк, у кого-то была любовница покрасивей… Все это в обстановке бесконечных доносов и хаотичных расстрелов тут же становилось несомненной виной, вполне тянущей на «высшую меру социальной защиты» — то есть, пулю в затылок.

Раскрутив «красное колесо» репрессий, Сталин быстро перестал владеть ситуацией. Теперь он крутился вместе с колесом. Арест или, тем более, казнь любого врага тут же рождали десяток новых ненавистников. На Колыму в специальные лагеря посылали даже шестилетних детей с удивительной формулировкой — «потенциальный мститель за отца». И чем шире расходились волны террора, тем больше становилось таких «потенциальных мстителей»…

Слишком часто диктаторы переоценивают себя, а мы переоцениваем диктаторов. В тысячах советских школ миллионам детей с первого класса вдалбливали в головы, что мудрейший из мудрых все видит, все знает и все предусматривает. Но на деле все было не так. «Мудрейшего из мудрых» лавина террора тащила по своему непредсказуемому руслу, и он барахтался в потоке, просто стараясь уцелеть — любой ценой. Цена вышла непомерной. Разорение деревни, разгром науки, подавление творческой интеллигенции, преступно-глупые расстрелы генералитета (это перед войной-то!), жалкая попытка сговориться с Гитлером… Но берлинского диктатора тащила к краху своя лавина.

Советский народ вышел из страшной войны победителем. Сталин — моральным банкротом. Мундир генералиссимуса с трудом покрывал прорехи в репутации. Народную молву о непобедимости маршала Жукова диктатор вполне резонно воспринимал как укор себе. И опять был вынужден запустить колесо террора. И опять его тащила им же стронутая лавина, пока не швырнула на пол в охраняемой комнате Кунцевской дачи, где он и умер в убогом одиночестве на радость уцелевшим «верным соратникам». Лучшие врачи страны помочь ему не могли — их в это время пытали в подвалах Лубянки.

МИЛОСЕРДИЕ ПАЛАЧА?

Знакомый литератор, не слишком известный, но достаточно уважаемый, задал мне необычный вопрос: где бы он мог напечатать статью об эфтаназии? Я ответил, что не в теме — мои связи с редакциями нынче слабы. Почему его взволновала проблема быстрой и безболезненной смерти, спрашивать не стал, поскольку причина, в общем-то, была на поверхности.

Человеку порядком за семьдесят. Неглуп. Порядочен. Всю жизнь много и честно работал. А теперь — тяжелая болезнь без перспектив на выздоровление. Три укола в день. Дважды в неделю переливание крови. Капельницы. Дорогие таблетки. И все это на фоне обычной, то есть маленькой, пенсии и совсем уж жалких приработков. Семья очень хорошая — жена любит, дочка любит, внук любит. Но живут от зарплаты до зарплаты, жирка не накопили, что дочь принесет в получку, то за месяц и уйдет. Траты на болезнь почти непосильны. Вот и тяжко совестливому человеку висеть на любимой семье бесконечным и безнадежным расходом.

Случай, увы, достаточно типичный.

Года два назад из далекого Бостона позвонила двоюродная сестра Бэла. Когда-то, мальчишкой, сразу после войны, я очень ею гордился — она была уже взрослая и при этом уникальная красавица. Жила в Сибири, но иногда приезжала в Москву, и, когда мы с ней ходили по городу, к ней без конца цеплялись мужчины, предлагая то билеты в Большой театр, то еще какие-нибудь дефицитные радости. При этом все разговоры начинались с приятных слов обо мне: ведь лучший способ завязать знакомство — похвалить ребенка или собаку. Говорили, что у нее замечательный юный спутник, но не лучше ли подыскать кого-нибудь постарше. На что она отвечала, что юный спутник ее вполне устраивает. Потом Бэла вышла замуж и уехала в Ереван. А когда много лет спустя муж, крупный армянский философ, умер, она перебралась за океан к дочери. Тот последний звонок был печальный, но спокойный и трезвый. Бэла говорила, что часто болеет, почти не видит, давление постоянно высокое, и теперь ее главная проблема — написать распоряжение, чтобы в случае инсульта и паралича жизнь в ней искусственно не поддерживали. В Америке, объяснила она, без такого заверенного нотариусом документа человека с отключенным сознанием будут держать на капельницах хоть двадцать лет. А еще через год позвонил ее внук и сообщил, что бабушка умерла, причем последние полгода лежала в госпитале без сознания. Видимо, к нотариусу зайти так и не успела.

Вот так вот: хотела уйти быстро и достойно, но не получилось.

Ну, и еще случай.

В Москве, в больнице, умирал от неоперабельного рака известный композитор. Любимая внучка, уже вполне взрослая женщина, часами дежурила у его койки, делала все, что могла, но даже сильные наркотики почти не действовали. Однажды больной укорил ее: «Почему ты ничего не делаешь, разве не видишь, как я мучаюсь»? Плача от беспомощности, она пошла к лечащему врачу. Тот сказал: «Постараюсь, чтобы это не длилось слишком долго». Через три дня в газетах появились некрологи.

Вот и думай, как лучше. Стоит ли поддерживать жизнь, которая, по сути, уже кончилась?

Прежде, чем ответить на этот вопрос, зададим себе другой: а, вообще, кому нужны ни на что не годные, бесполезные для общества старики?

С одной стороны, никому, даже самим себе. Болезни, дряхлость, нищенские пенсии и никакой перспективы, кроме пристойного кладбища, и то, если есть кому позаботиться о похоронах. Конечно, в любом возрасте есть свои крохотные радости: солнышко весной, зелень на деревьях, сериал по ящику, неожиданный звонок дочери, если ей вдруг придет в голову блажь раз в месяц позвонить. Но и такие подарки выпадают не всем. Не считайся по традиции самоубийство смертным грехом, наверное, нагрузка на пенсионный фонд была бы нынче куда меньше.

Кстати, почему убийство оставляет все же надежду на вечное блаженство, а самоубийство — никакой? Причина чисто практическая: убийца еще может покаяться, а у покойника шанса на это нет.

Тем не менее, миллионы стариков продолжают жить, и во всех развитых странах о них заботятся, тратя на эту опеку уйму сил, времени и денег. Еще любопытно вот что: пенсионеры не зарабатывают, только тратят, но чем лучше в стране живется старикам, тем почему-то богаче и устойчивей сама страна. Примеров поверх головы: в США, в Швеции, во Франции, в Японии, в Дании пенсионеры, даже немощные, даже в инвалидных колясках, вполне комфортно путешествуют по белу свету. Я сам встречал таких и в Индии, и в Турции, и в Италии, и на Карибах. Да и у нас в Москве сколько раз видел, как Божие одуванчики, восторженно лопоча по-английски, осматривали соборы Кремля или храм Василия Блаженного.

Видимо, с какой-то другой стороны старики нужны, и очень нужны. Что же это за сторона?

Можно, конечно, сказать, что все дело в древнем обычае, которому следуют, не задумываясь, и сослаться на Библию, священную книгу иудеев и христиан: мол, там написано, вот мы и соблюдаем. Но ведь Библия не просто некий свод правил — это текст, в котором спрессован опыт целой череды поколений. Библия в течение многих веков писалась людьми, людьми же дописывалась, переписывалась, редактировалась, переводилась на разные языки. И можно не сомневаться: все, что на этом долгом и сложном пути из текста не выпало, многократно подтверждено житейской практикой. Раз сказано «Чти отца своего», значит, отца надо чтить. Не будешь чтить — твое бездушие на тебе же жестоко отыграется.

Почему так? На это, как всегда в жизни, много причин. Попробуем разобраться хотя бы в некоторых.

Самая простая — если ты не будешь заботиться о своих стариках, твои дети не станут заботиться о тебе. Они ведь учатся жить не на наших поучениях, а на нашем примере. Очень люблю старую немецкую сказочку, уж не помню, чью. Такого, примерно, содержания.

В одной семье жил дедушка, уже порядком дряхлый. И взрослых злила его неряшливость за столом. В конце концов, они начали ставить для старика на пол специальное корытце, куда и наливали похлебку. Однажды глава семьи, вернувшись домой, увидел, что его маленький сынишка, сидя на пороге, скоблит какую-то деревяшку. Он спросил:

— Ты чего это мастеришь?

Мальчишка ответил:

— Я вырезаю корыто, из которого вы с мамой будете есть, когда состаритесь…

Но чтить стариков надо не только по сугубо личным причинам.

Этнографы давно обратили внимание на то, что в процессе эволюции, вопреки расхожему мнению, выживали только те племена, где в основе человеческих отношений лежала не сила, а доброта. А те, где властвовал культ силы, где слабость отвергалась, как досадная помеха, бесследно исчезали в болоте времени. Объясняется это, в общем-то, просто. Самые слабые в племени дети и старики. Там, где не заботились о детях, у племени не было будущего, племя просто вымирало. А старики зачем? Да за тем, что именно они несли и передавали младшим накопленный десятилетиями опыт борьбы и выживания, они учили, лечили и, в силу нажитого авторитета, гасили гибельные конфликты. Книг в глубокой древности не было, и знания о мире переходили из рук в руки, от стариков к молодым. (Нынче книг хватает, но верят лишь тем, где и заветы, и советы подтверждены собственной биографией — а биографию не придумаешь и не купишь, биографией почти монопольно владеют старики. Мои года — мое богатство).

Если верить певцам арктической экзотики, у некоторых северных народов был обычай — постаревших родителей дети отвозили далеко в тундру, разжигали костер и оставляли дрова на подтопку. Пока костер горел, старики жили. Потом он гас, и за эфтаназию по-эскимосски брался мороз, а то и волчья стая. Вполне прагматичный обычай — кому нужны лишние рты? Но не из-за своей ли жестокой прагматичности эти народы аж до Двадцатого века жили в шалашах из шкур, а то и вовсе в снежных логовах?

Ладно, Бог с ней, с глубокой историей и далекой Арктикой. Возьмем нашу эпоху и нашу Россию. Мне уже приходилось писать, что в стране, где инвалиды побираются по электричкам, бесполезно требовать от молодежи патриотизма: парни прекрасно видят, что станет с ними, если, добросовестно служа державной мощи, они потеряют здоровье — ничего, кроме коляски на велосипедном ходу и кепки на коленях, им родина не предоставит. Пенсионер, роющийся в мусорном баке, каждым своим движением говорит подростку: заботься только о себе и плюй на государство, которое в старости плюнет на тебя.

Кто знает, какой была бы Россия, если бы в самые трудные ее времена не держали так высоко планку порядочности наши великие старики: Паустовский, Эренбург, Твардовский, Пастернак, Капица, Шостакович, Товстоногов, Ахматова, Раневская, Сахаров, Лихачев, Ростропович, Ульянов, Лавров, Окуджава?

Мне легко — и по делу! — возразят, что это все люди уникальные, неповторимые, а ведь куда больше стариков обычных и далеко не лучших: глупых, скандальных, бесчестных и бесполезных. Даже стукачи и палачи, в отличие от своих жертв, нередко доживают до естественной дряхлости. Вон в стеклянном ящике то и дело выныривают отставники маразматического Политбрюро, литературные официанты скончавшегося режима, ленинско-сталинские философы и экономисты, развалившие Советский Союз и очень недовольные, что им не дают столь же успешно похоронить Россию. И, если они вдруг запросят эфтаназии, общество даже их должно отговорить?

Вопросы и вопросы.

Но не зря говорят, что дьявол прячется в деталях.

Ну, примет наша Дума в двенадцатом чтении разумный, со всех сторон обложенный поправками закон. А дальше? Как этот закон станет исполняться? Ведь понадобятся, например, официальные палачи — кто пойдет на эту работу? И как они станут трудиться, на окладе или сдельно? А если сдельно, но не будет клиентуры — с помощью какой рекламы они ее смогут привлечь? И кто станет оплачивать их нелегкий труд — государство, сам эфтанизируемый или безутешные родственники? И какой у палачей пойдет стаж — на общих основаниях или год за два? И как к ним надо будет обращаться за услугой — напрямую или через профильное агентство, скорей всего, при Газпроме, поскольку этот суперолигарх уже сосредоточил в своих руках все виды деятельности, кроме эфтаназии? И какую анкету должны будут заполнять очередники или их близкие? И какие парткомы станут эту кромешную очередь контролировать?

Наверное, все эти вопросы можно как-то решить, ведь есть уже в Европе страны, где эфтаназия разрешена. А мы что, не Европа?

Отчасти Европа. Но мне не хочется, чтобы Россия окончательно становилась Европой именно с этого конца. Не хочется жить в стране, где стариков убивают на законном основании. Не хочется, в частности, и потому, что такая страна в конце концов и сама станет кандидатом на эфтаназию. В своей истории Россия слишком много экспериментировала. Так что в этом вопросе есть смысл пропустить в лидеры кого-нибудь еще: Нидерланды, или Францию, или Норвегию.

Я не слишком религиозный человек. Но согласен с теми, кто говорит: жизнь дает Бог, и не людям ее отнимать. Сегодня в России даже убийц не казнят. Так есть ли у нас право казнить вполне законопослушных людей только потому, что стары и больны?

Множество вопросов, ответы на которые я не знаю. И счастлив, что отвечать обязан не я.

ПЕС В ДОМЕ

БОРОТЬСЯ С ВОРАМИ ДОЛЖНЫ ВОРЫ?

Задайте россиянам несколько самых популярных у нас и самых мучительных вопросов: кто должен заботиться о процветании страны, стимулировать экономический рост, добиваться повышения пенсий, печься о здоровье сограждан, кто, наконец, должен бороться с проклятой, безразмерной, все наши труды пожирающей коррупцией — и девять из десяти наверняка ответят: государство.

А теперь поинтересуйтесь, что россияне думают об отечественных чиновниках. Девять из десяти ответят одинаково: взяточники, казнокрады, воры. Это не догадка, все опросы дают схожие результаты: доверие к чиновникам редко выходят за пределы десяти процентов.

Но что такое государство? Ведь это не страна, не народ, не общество — это всего лишь аппарат управления, то есть, примерно два миллиона чиновников. Именно чиновники, от министров до постовых милиционеров, все вместе как раз и составляют государство. Никакого иного государства у нас нет.

Выходит, заботиться о процветании страны, о пенсиях и здоровье сограждан должны два миллиона людей, которым мы абсолютно не доверяем. Особенно смешно возлагать на государство борьбу с коррупцией — неужели охоту на казнокрадов и взяточников надо поручать казнокрадам и взяточникам?

У отношений России с российским государством долгая и горькая история. Весь путь нашего отечества — как, впрочем, и любой другой страны — это борьба государства с народом, а народа с государством. Все крестьянские восстания и бунты горожан были направлены против чиновничьей системы, позволявшей бесчинствовать любым представителям власти, от исправника до царя. Эти восстания обычно сами оборачивались бесчинством, попыткой заменить чужое насилие своим — иного политического языка бунтующие массы просто не знали. Тяжелее всего достался России большевистский эксперимент — сталинское государство оказалось самым антинародным, самым изуверским в истории страны.

Так для чего оно, вообще, нужно — государство? Может, лучше без него?

Лучше бы без него. Гораздо лучше. Увы, не получится. У народа и общества много потребностей, которые без аппарата управления никак не решишь. Скажем, охрана границ. Или защита граждан от террористов. Или переговоры с соседними странами. Или прокладка магистральных дорог, без которых страна развалится просто потому, что от Владивостока до Токио добираться будет в пять раз быстрее и дешевле, чем до Москвы. Каким бы хамоватым и вороватым не было государство, без него не обойтись.

Вывод, видимо, придется сделать такой: государство зло, но необходимое зло.

Однако, понимая неизбежность государства, нужно не забывать народную пословицу: «Пес в доме нужен, но пес в доме не хозяин». Беда, если клыкастый страж двора и огорода становится главным в жилище: всех перекусает, а то и загрызет.

Но есть ли реальная возможность удержать государство в положенных ему пределах, то есть на цепи и в наморднике?

Есть. Конечно, есть. Во всех странах, входящих в благополучную часть человечества, в так называемый «золотой миллиард», отработана жесткая система контроля народа над государством. Есть демократически избранный парламент, определяющий, сколько денег чиновникам выделять и в какой форме требовать отчет за каждый истраченный доллар или евро. Есть независимый суд, куда даже президенты безропотно ходят давать показания. Есть, наконец, свободная пресса, от которой не укроется ни одно телодвижение власти. По сути, в США именно пресса отправила в отставку сперва вице-президента Спиро Агню, а потом и самого президента Ричарда Никсона — не в их возможностях было запретить разоблачительные публикации в газетах.

В семнадцатом году Ленин в качестве временной меры ввел диктатуру пролетариата, которая стремительно стала диктатурой партии. За счет лучшей организованности и почти полной беспринципности коммунистам удалось захватить громадную страну. Жестокость, даже крайняя, не была для них проблемой. Вся власть сконцентрировалась в их руках. Но именно эта беспредельная концентрация власти встревожила умного Ленина. Коммунисты стали бюрократами, негодовал он, пророчески добавляя: если мы от чего и погибнем, так это от бюрократизма. Он пытался ограничить всевластие чиновников, но не успел и не сумел: процесс развивался неуправляемо, и при Сталине быстро пришел к логическому концу: пес стал хозяином в доме. В конце концов, это и привело к развалу новой, на сей раз большевистской, империи.

Дело в том, что пес может облаять и загрызть — а вот работать он не умеет. В конечном счете, все решает производительность труда, как с обычной для него ясностью сформулировал тот же Ленин. Но на какую производительность труда способен пес? Всюду, где чиновник становился хозяином, неминуемо наступал экономический крах. Опыт разделенных стран сокрушителен: ГДР и ФРГ, Северная и Южная Корея, Китай и Тайвань. Разница в уровне жизни громадна! Наша северная соседка Финляндия перед революцией считалась бедной российской окраиной. Но там не было диктатуры чиновника, там установилась демократия — и сегодня зарплата среднего финна то ли в семь, то ли в десять раз превышает российские показатели. А ведь у финнов нет ни нефти, ни газа — есть только свободный народ, который работает не на власть, а на себя. Вывод очевиден: страны, где монопольно хозяйничает чиновник, безнадежно, катастрофически отстают, и из этого правила нет исключений.

Мы часто говорим: государство должно делать то-то и то-то. Но что и кому должен чиновник? Он ведь тоже человек, такой же, как мы, и его нужно понять. Как и мы, он должен заботиться о семье, о детях и внуках. Он и заботится. Поэтому сумма ежегодных взяток в России сопоставима с бюджетом страны. Поэтому, проталкивая и принимая любой закон, чиновник предусмотрительно снабжает его таким количеством оговорок, чтобы решение всегда зависело от конкретного столоначальника — проще говоря, чтобы было, за что брать взятку. Не зря же открытие овощного ларька или сапожной мастерской требует сотни виз!

Чиновники всегда объявляют себя патриотами. И они действительно патриоты. Но чего? Страны? Народа? Нет, они патриоты государства, то есть самих себя. Их девиз — что хорошо для чиновника, хорошо и для России.

Коммунисты семьдесят лет зомбировали страну бесконечно повторяемым заклинанием — «Народ и партия едины». Но этого единства не существовало никогда. Был народ, и была власть — «мы» и «они». А между двумя этими слоями российского населения во все времена копилась неприязнь, порой переходившая в прямую вражду. «Они» рубили головы непокорным или штурмовали собственные города, как при Иване Грозном, строили виселицы, как при Столыпине, загоняли полстраны в лагеря, как при Сталине, стреляли в безоружную толпу, как при Николае Втором или Хрущеве. Народ, время от времени вырываясь на волю, отвечал «им» такой же жестокостью, сметая все властные пласты, как при Разине или при Ленине, «до основанья», в чем, строго говоря, не было необходимости — но ненависть не нуждается в разумных резонах. Из всех российских революций бескровной стала только одна — в августе девяносто первого. Дай Бог, чтобы эта бескровность стала традицией.

Сейчас жизнь в России не хороша, но достаточно стабильна, потрясения не ожидаются. Однако взаимная отчужденность народа и чиновника никуда не делась. С редкой эмоциональной точностью она отозвалась в недавней песне уже упоминавшегося мною популярного барда Олега Митяева:

«Судоходная река

Свои воды не замедлит

И пропажу мужика

Государство не заметит.

В государстве мужиков

Полегло уже немало.

Ну и что теперь с того —

Одного еще не стало»…

На мой взгляд, это не просто хорошие стихи — это народное отношение к государству. Ему плевать на мужика, и мужик это знает и терпит. Однако чиновничеству просто терпения мало: оно требует от мужика еще любви. Не слишком ли много хочет государство?

Между прочим, песня Олега Митяева посвящена памяти не простого мужика, а губернатора Алтайского края Михаила Евдокимова. Он разве был не государственный человек, не чиновник?

Чиновник — но уж очень нестандартный. Как и другой губернатор, красноярский, самый популярный генерал России Александр Лебедь, тоже случайно погибший. Как и еще один губернатор, на сей раз питерский, знаменитый юрист Анатолий Собчак, после долгой изощренной травли умерший от сердечного приступа. Словно бы сама судьба прозрачно намекнула нестандартным: не ходите во власть, не садитесь не в свои сани.

Когда Михаил Евдокимов, народный артист и по званию, и по сути, погиб на алтайской трассе, виновным поначалу признали водителя легковушки, столкнувшейся с губернаторским лимузином. Зря посадили, доказательства его вины были зыбки. И хорошо, что выпустили. Но вряд ли забудется телевизионная вакханалия в защиту «простого человека, пострадавшего от судейского произвола». Как неистово, как визгливо его обороняли! Какая непристойная пляска творилась вокруг свежей могилы Евдокимова — будто это он жизни не пожалел, лишь бы досадить рядовому шоферюге. И какое лицемерие, какое злорадство просвечивало сквозь эту заботу о скромном труженике! Чиновная корпорация и после смерти мстила чужаку, нагло не бравшему взяток.

Когда-то основатель советского государства справедливо заметил, что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества. Евдокимов, Лебедь, Собчак попытались быть свободными от общества казнокрадов. Казнокрады весомо напомнили им жесткий корпоративный закон: кто не с нами, тот против нас.

В мистику не верю, но почему-то так получается, что армия чиновников тем или иным способом избавляется от чужаков. Ворующие губернаторы благоденствуют, пока не посадят — что, надо сказать, случается крайне редко. Не ворующие либо попадают в аварии, либо здоровье подводит. Скопление случайностей? Или неведомым путем их достает коллективная ненависть служивой шатии? Или сам Дьявол ворожит чиновникам, продавшим ему душу?

Видимо, не избежать ответа на еще один вопрос. Откуда в нас эта вера в мудрость и справедливость государства? Почему, мечтая о лучшем будущем, мы смотрим с надеждой на сплошь коррумпированное российское чиновничество?

Очень трудный вопрос! Убедительней всех, мне кажется, ответил на него человек, которого я никогда не видел: журналист А. Петрухин, опубликовавший в газете города Гусь-Хрустальный статью, случайно попавшую мне на глаза и поразившую убедительностью и глубиной. В статье рассказывается о русской деревне, в которой одна половина была заселена потомками крепостных крестьян, а другая, как пишет журналист, наследниками крестьян свободных. Петрухин ссылается на книгу Андрея Буровского, автора, мне также не знакомого. А я просто цитирую.

«Эта деревушка состояла из двух очень непохожих частей. На одном берегу тихой речки — крепкие, добротные дома с кирпичными завалинками, большими садами, с погребами, в которые спускаешься по лестнице и где внутри проведено электрическое освещение…

На другом же берегу, в другой части той же деревни, дома — кособокие развалюхи среди неряшливых огородов, и на всем, что я видел в этих домах, лежала печать убожества и нищеты. Эта часть деревни до 1861 года была „владельческой“ и принадлежала нескольким помещикам. А за рекой жили свободные крестьяне.

— С тех пор все так и сохранилось?

— Ну что вы… В 1943 году вся деревня сгорела. Через нее три раза проходил фронт…

Вот так! Дома сгорели, трижды фронт проутюжил деревню, а психология осталась, и потомки свободных и крепостных (в четвертом поколении!!!) отстроили свои дома так, как и заложено в их сознании».

А дальше автор статьи говорит о чувстве страха, «которое не позволяет освободиться от генетической памяти крепостного крестьянина, трусливого „совка“, раба советско-российского чиновничьего произвола».

Под каждым словом журналиста готов подписаться.

Однажды мой шведский друг вез меня из аэропорта в Гетеборг по великолепной, без единой трещинки, трассе. Я счел своим долгом сказать другу приятное:

— Какая классная дорога! Наверное, у вас хороший мэр.

Неожиданно для меня швед возмутился:

— Причем тут мэр? Это мои налоги!

Дома, в России, я не слышал ничего подобного. Может, дело в том, что в Швеции никогда не было рабства?

Ежегодно со всех автомобилистов России взимают дорожный налог. Не знаю, сколько магистралей строится благодаря этим немалым поборам. Зато стремительно растет в чиновничьей среде количество дорогих внедорожников, которые в твердом покрытии не нуждаются.

Чиновники ежедневно со всех телеэкранов обращаются к нам с рэкетирским призывом: заплати и спи спокойно. Неплохо бы дополнить эту угрозу еще одной, обращенной уже к чиновнику: отчитайся и спи спокойно. Ведь должны мы знать, куда уходят наши кровные! Увы, за собранные налоги чиновники если и отчитываются, то лишь перед другими чиновниками. Но и те, и другие спят спокойно.

У российского рабства многовековая традиция — над россиянином всегда стояло всесильное государство: то князь, то царь, то барин, то парторг, то генсек — от этой своры никогда не было защиты. Покорность любой власти вошла в генетический код, даже великому Чехову пришлось по капле выдавливать из себя раба. А как нам, не великим, выдавить из себя рабскую кровь?

Возможно, первый шаг лежит на уровне толкового словаря: надо жестко отделить понятие «государство» от понятия «страна». Русь может быть святой — чиновничий аппарат святым не бывает. Когда говорят «это нужно государству», спрашивать, зачем нужно, не принято — Родина требует. Если же, в полном соответствии с истиной, то же самое сформулировать по-иному — «чиновнику нужно» — все изменится. Святая Русь за свои поступки ни перед кем не отвечает. А вот чиновнику придется отвечать за каждый свой шаг.

Если все это, как следует, усвоим, может, через пару поколений и мы, везя иноземного гостя по отличной дороге, скажем с достоинством: «Причем тут мэр, или губернатор, или президент? Это мои налоги»!

ЧТО МОЖЕТ ПРЕЗИДЕНТ?

Некоторое время назад позвонил Александр Михайлович, журналист на пенсии, чья профессиональная обязанность и возрастная привилегия смотреть на любое начальство критическим взглядом. Он так и смотрит. Но на сей раз произнес удивленно и даже виновато:

— Видел по ящику пресс-конференцию Путина… Ты знаешь — ну, понравился он мне! Ничего не могу поделать — понравился.

После чего, уже в полном соответствии с профессией и возрастом, стал нести власть: и деревня развалена, и с соседями по СНГ переругались, и телевидение сплошь холуйское, смотреть противно, и земельные паи, которые Ельцин дал крестьянам, фактически назад отобрали… Но все это было про власть — никак не про Путина.

Действующий президент нравится не только пожилым журналистам. Рейтинг доверия ему очень высок — даже в самые критические моменты не опускался ниже сорока девяти процентов. Два раза подряд Путина без проблем выбирали уже в первом туре, а если бы решил плюнуть на Конституцию и выставиться на третий срок, можно не сомневаться — избиратель тоже плюнул бы на Конституцию и в третий раз проголосовал за суперпопулярного кандидата. В Америке Рейгана называли когда-то тефлоновым президентом: при всех ошибках правительства к нему лично никакая грязь не приставала — подчиненных ругали, почем зря, а бывшего актера на ковбойские роли легко избрали на второй срок и, когда пришло время, проводили с почетом. Его знаменитые шуточки повторяют до сих пор. Похоже, Владимир Владимирович тоже тефлоновый президент. И это не случайно, дар вызывать симпатию у него очень развит: молодой, спортивный, остроумный, находчивый в полемике, без всякой бумажки способный ответить на любой вопрос. Всегда вежлив, практически, не срывается. Неудачные высказывания случаются, но очень редко. Так что популярность его честно заработана.

Хороший глава государства обязан вызывать симпатии народа — доверие к нему основа стабильности в стране и обществе. С этой задачей Путин справляется прекрасно и без видимых усилий.

Комфортно быть президентом при таком рейтинге? В какой-то мере — да. В какой-то мере — нет. Ведь психологическая ситуация в России сегодня поразительна: народ так же массово, как принимает президента, отвергает все прочие ветви и слои власти. Правительству не верят, министров несут по всем кочкам, милицию, прокуроров и судей считают скопищем взяточников, депутатов презирают. Из заметных политических фигур лишь трое-четверо имеют не позорный рейтинг — все прочие толпятся в жалком промежутке от двух до пяти, совсем как в знаменитой книжке Корнея Ивановича Чуковского. И когда Путин в очередной раз садится в самолет, погружается в подводной лодке или хотя бы становится на горные лыжи, делается жутковато: а ну как вдруг, всякое же случается — что будет тогда с хрупкой российской стабильностью? Даже неустойчивой стране нужен минимальный запас прочности — а где он у России?

Как же объяснить этот парадокс: очень популярный президент при очень не уважаемой власти?

Дело тут, видимо, вот в чем.

Как я уже отметил, казенные люди совершенно не оправданно ставят знак равенства между понятиями «страна» и «государство»: эти понятия не только не тождественны, но во многом противоположны. И государственный чиновник служит стране только там, где народ его очень жестко контролирует. В нынешней России система такого контроля не отлажена: общество не развито и аморфно, наиболее популярные средства массовой информации прибраны к рукам как раз властью, суды угодливы, парламентская оппозиция убога, внепарламентская беспомощна. Народ все это чувствует, поэтому бесконтрольное государство не пользуется у него ни доверием, ни уважением.

Президент — глава государства, функционер номер один. В то же время он, как человек, всенародно избранный — лидер страны, то есть, общества и народа. Именно в нем ищут защиту от беспредела чиновников. Именно он, хоть и не жестко, все же требует от аппарата заботиться о людях, о детях, стариках и инвалидах, именно ему пишут письма с жалобами, именно на него надеются, хотя и понимают, что сквозь толщу бюрократии живой голос пробьется крайне редко. Но президент, в отличие от чиновников, все-таки свой. На кого еще прикажете надеяться?

Есть ли у такой надежды основания?

Мне кажется, есть.

Американцы говорят, что любой президент во время своего первого срока думает о том, как выиграть выборы еще раз. А во время второго — что о нем напишут в учебниках истории. Безразлично ли Путину, что о нем напишут в учебниках? Полагаю, что нет. Он человек достаточно молодой, у него еще будет возможность когда-нибудь эти учебники прочитать. Дочки растут, скоро внуки появятся — неужели захочется всем им оставить опозоренную фамилию? Да и вырос он в обычной семье, учился в обычной школе, и тяготы рядовых людей вряд ли могут быть для него пустым звуком.

К тому же в самых важных вопросах экономической политики — а ведь все держится именно на ней! — президент держится мягко, но последовательно, и от реформ, даже так называемых непопулярных, но, увы, необходимых, не отказывается. Да и как от них отказаться? Не ценой же гибели страны.

Если кратко, принципиальные высказывания Путина сводятся к следующему.

Порядок, установленный Конституцией, надо соблюдать — никакая законность невозможна в стране, где нарушается основной закон.

Пересмотр итогов даже несовершенной приватизации нанесет экономике непоправимый ущерб.

Только труд свободных людей может привести страну к процветанию.

Россия — часть Европы, ее культура — часть европейской культуры.

Страна должна прочно войти в мировое сообщество и занять в нем достойное место, соответствующее ее достижениям, ее человеческому и природному потенциалу.

Возврат к тоталитарному прошлому невозможен.

Хотя все эти тезисы высказываются крайне осторожно, чтобы не злить консервативную оппозицию, достаточно ясно, что Путин видит будущую Россию страной демократической, с развитой рыночной экономикой, с уровнем жизни, постепенно приближающимся к европейскому. Это наверняка чувствуют лидеры развитых стран (а все развитые страны демократические), и этим объясняются их тесные, даже дружеские контакты с президентом России. Никакой дипломатией это не объяснишь — когда Лукашенко, в пику восточному соседу, попытался примкнуть к соседям западным, у него ничего не вышло, в Европу минского правителя не пустили, резко завернув от ворот.

Словом, не так уж трудно понять, чего хочет президент.

Куда трудней ответить на другой вопрос: а что может президент?

На первый взгляд, кажется, что может все, стоит лишь отдать команду. Все руководящие рули в его руках!

Увы, на деле глава государства может не так уж много.

Еще при советской власти, когда партийная верхушка командовала страной, и даже намека на оппозицию не существовало, министром культуры был назначен Пономаренко, секретарь ЦК, смелый человек с хорошей партизанской биографией. Одному из писателей, знакомому еще по войне, он сказал: «Постараюсь сделать что-нибудь хорошее, но много не смогу — его величество аппарат не позволит». Так и вышло: кое-что хорошее сделал, а потом аппарат его съел. Силу аппарата он оценил объективно — «его величество».

Возможно, Путин эту байку не слышал. Но как чиновничья верхушка убрала Хрущева, помнит наверняка. И уж тем более помнит, как в девяносто первом верные соратники осадили в Форосе Горбачева и ввели танки в Москву. Как в девяносто третьем попытались учинить нечто подобное с Ельциным. Причем, все делалось по одной модели: сперва первое лицо пугали американскими кознями и заговором демократов, а потом вторые и третьи лица устраивали молниеносный дворцовый переворот. Что, в общем-то, было им не трудно — именно они, «жадною толпой стоящие у трона», хорошо знали и коридоры власти, и секретные проходы в этих коридорах.

Недавно была обнародована очень забавная деталь заговора высшей номенклатуры против Хрущева: эти ленинцы-сталинцы, а к тому времени уже хрущевцы, закрывали глаза на многое, но не стерпели, когда Никита решил ликвидировать самый главный закрытый распределитель страны на улице Грановского, исправно снабжавший икоркой и осетринкой членов непогрешимого Политбюро. И на этот раз, в полном согласии с марксистской теорией, бытие определило сознание.

Осудить чиновников легко. Но и понять можно. Про них в учебниках истории не напишут, им славу не поют, рейтинги у них низкие, жизнь опасная — сегодня в кабинете, завтра на нарах. А ведь у всех семьи, дети, внуки. И надо как-то выполнить первую реальную заповедь человека: позаботиться о семье. Значит, нужно прихватить побольше здесь и сейчас. И никак за это не ответить. А для этого просто необходима круговая порука и круговая оборона. Тут как в Академии наук: даже в годы ссылки опального Андрея Дмитриевича Сахарова его из ученого синода не исключали. Коллеги уперлись, понимали — сегодня соседа, завтра меня. А нынешние чиновники покруче академиков: и возрастом моложе, и зубы крепче, и цепкость выше. Так что за всеми дуновениями сверху они следят очень внимательно. И спаяны прочно: конечно, во главе вертикали власти глава государства, но состоит-то вертикаль именно из чиновников.

Когда действующий президент на фоне нищенских пенсий в разы повышает зарплаты министрам и депутатам, видно, как неловко ему объяснять народу этот указ. Но что делать: даже лидеры порой вынуждены выбирать среди двух зол, и не всегда угадаешь, какое из них меньшее. Помню, как в конце восьмидесятых наших демократов возмущала непоследовательность Горбачева — кто же знал, что тогдашний глава государства правит страной с пистолетом у затылка, что не он руководит номенклатурой, а номенклатура ставит ему один ультиматум за другим.

Но дело не только в постоянной, хотя и дремлющей чиновничьей угрозе. Есть множество чисто житейских причин, мешающих руководителю высшего ранга делать то, что он хочет. Прошу прощения за принижающее сравнение, но даже председатель дачного кооператива очень относительный хозяин в своей вотчине: конечно, он может отдать распоряжение, но как его выполнят охранник, сантехник и дворник, зависит только от их настроения, выгоды и степени трезвости. Даже понятное желание расставить на ключевые посты своих людей, то есть однокашников, однокурсников, бывших сослуживцев и личных друзей, мало что гарантирует: ведь под ключевыми постами есть другие, тоже ключевые, и еще ниже ключевые, и сбоку ключевые — страна огромная, скамейка запасных короткая, и на все ключи просто не хватит надежных рук. Вот и приходится ладить с новой номенклатурой, мириться с ее бездарностью, ленью и вороватостью, и даже от должности отстранять так, чтобы отставленные не озлобились, а оставшиеся не сговорились и не ощетинились — не случайно явных неумех, как правило, не выбрасывают на улицу, а перемещают в другой кабинет на том же этаже. Вспомните, сколько почетных ссыльных в одном Совете безопасности!

Между страной и государством идет постоянная борьба, вроде перетягивания каната. Стране нужно больше свободы, государству больше власти. Президент посередке: его задача так регулировать эту борьбу, чтобы никто не побеждал. Победит государство — гангрена и всеобщая нищета. Победит страна — анархия. В любом случае должность президента станет шаткой, декоративной, а то и вообще ненужной.

Сегодня перетягивает государство, чиновники растут в количестве, и они все влиятельней. Они мощно давят на президента, требуя все больше прав, власти и собственности, и давление это почти ничем не уравновешивается. Страна не давит! В очень редких случаях она хоть как-то реагирует на чиновничий нахрап. Скажем, после разумной по сути, но не подготовленной и толком не объясненной монетизации льгот вышли на улицы пенсионеры — аппарат почти сразу отступил, он прекрасно понимает опасность даже малых потрясений. И опять все тихо, до очередной глупости начальства. А президенту что прикажете делать? Он просто по должности обязан быть в центре, как киль под днищем корабля — стоит киль сместить, и при первой волне судно опрокинется. Однако при сильном давлении главе государства в центре не удержаться — придется смещаться, пока корабль…

Впрочем, не будем пессимистами.

Это лишь кажется, что аппарат всесилен и непобедим. К счастью, у него есть слабое место — своя пятка, не закаленная огнем.

Как ни странно, чиновный мир держится прежде всего на слове. На том, что за многие годы монархии и диктатуры «государство» стало восприниматься нами абсолютным синонимом страны, родины, народа. И главное, что сегодня необходимо — исключить из активного словаря этот термин с предельно извращенным содержанием. Заменим слово «государство» словом «аппарат», и все станет просто и ясно. Ясно, что налоги мы платим чиновникам, и, значит, имеем право с них спросить за все до копеечки траты, ясно, что они должны сообща владеть только минимумом собственности, вроде почты и телеграфа, ясно, что их место не над обществом, а под ним, ясно, что контролировать прессу чиновнику должно быть категорически запрещено, как вору запрещено контролировать судью.

Тогда и президенту станет легче служить стране, и киль вернется на свое срединное место, и корабль, будем надеяться, не опрокинется.

ГОРИЗОНТАЛЬ ВЕРТИКАЛИ

Как мы представляем себе вертикаль власти? Большинству она видится в форме пирамиды. На самом верху, в высшей точке — президент. Чуть ниже — премьер, глава Администрации, спикеры обеих палат, председатель Верховного суда. Еще ниже — министры, губернаторы, депутаты. И так далее, вплоть до лихого гаишника, который на хлебном перекрестке не без выгоды для себя машет полосатой палкой. Все они вместе и есть наша власть.

Но в этой конструкции есть существенная неточность. И касается она самой верхушки пирамиды.

Дело в том, что президент любой страны, даже самый умный и работящий, все равно человек. И голова у него одна. И память не бездонна. И видит он только то, что видит. И все чиновники, просто во имя самосохранения, время от времени вешают ему на уши лапшу. И, за совесть или за страх выполняя его указания, постоянно думают о собственных интересах. А поскольку от решений главы государства зависит слишком многое, он нуждается хоть в нескольких очень надежных и временем проверенных людях, способных и рассказать, и подсказать, и поправить. Это вовсе не обязательно советники. Это — советчики.

Такие приближенные, порой занимающие высокие должности, порой не занимающие никаких должностей, есть практически у всех правителей. Это могут быть и друзья детства, и члены семьи, и однокурсники, и земляки, и учителя, и соратники по прежней деятельности.

У Ивана Грозного в начале царствования существовал ближний круг, в который входили люди очень даже не глупые. Потом самолюбивый властитель от них избавился, советчиков заменил холуями, и уже никто не посмел сказать царю, что у него едет крыша. В результате после смерти Иван оставил наследникам разоренную страну и долгую смуту. У великого Петра в роли ближнего круга выступали Лефорт, Меншиков и еще несколько лично близких людей. У Екатерины Второй — Потемкин, Дашкова, какое-то время Державин, какое-то время сменявшие друг друга любовники. Николай Второй, разбиравшийся в людях не лучше, чем в политике, ориентировался на мнения жены, Распутина и не самых толковых родственников, в результате чего в конце концов потерял и трон, и Россию, и жизнь.

Фавориты существовали при всех генсеках и президентах. Граждан, надо сказать, изрядно раздражало, что зять Хрущева Алексей Аджубей стал чуть ли не вторым человеком в государстве, что Брежнев тащил за собой абсолютно серых земляков и коллег по застолью, что Горбачев постоянно советовался с женой, что Ельцин поднял к вершинам власти личного охранника.

Слово «фаворит» имеет в России явно негативный оттенок, само наличие фаворитов близ власти вызывает общее ворчание, а порой и открытое осуждение. Но будем справедливы: есть ли у человека на высшем государственном посту реальная возможность получать достоверную информацию и выслушивать независимые суждения, если он не будет регулярно общаться с теми, кому может безоговорочно доверять? Не случайно, кстати, скромный мэр районного городка может вознестись аж до президентского кресла, но зам, помощник, секретарша и даже шофер останутся с ним до последнего рабочего дня.

Вот эти очень близкие, проверенные, преданные люди все вместе составляют то, что можно условно назвать горизонталью вертикали власти. По сути, эта горизонталь и есть то, что входит в понятие «президент»: неформальная инстанция, где решения обсуждаются коллегиально, а принимаются единолично человеком, уполномоченным на то должностью.

Кстати, подобная горизонталь власти существует практически в любой конторе. Помню, когда-то директор издательства заключил со мной договор на рукопись, которую не успел прочесть никто, кроме его жены. В издательстве существовал редакционный совет, позже злорадно уличивший меня в антисоветских настроениях. Но книга все же вышла: жена оказалась горизонтальней редсовета.

Но вернемся к высоким руководящим структурам. У кого из российских правителей была самая профессиональная и надежная «горизонталь вертикали»? Как ни парадоксально — у многократно обруганного первого президента России. Борис Николаевич, страдавший и от серьезных болезней, и от традиционного отечественного недуга, сумел вывести страну из тупика «реального социализма», сохранить единство России, запустить сложнейший механизм рыночной экономики, защитить свободу прессы, добиться уважения в мире и передать бремя правления не худшему из возможных претендентов на лидерство прежде всего потому, что ему помогал, может быть, самый толковый в нашей истории «ближний круг». Даже тяжелая и опасная операция на сердце не сказалась на жизни страны — горизонталь надежно подстраховала. Именно профессионализм и надежность Ельцинского «ближнего круга» вызывала и до сих пор вызывает бессильную злобу неудачливых претендентов на власть: они придумали и пустили в широкий оборот лукавое словечко «семья», хотя их собственные «семьи» были куда многочисленней, беспринципней и вороватей.

После избрания Путина года три его «властной горизонталью» никто особо не интересовался: не было причины. Новый президент работал много и в целом успешно, достижений было значительно больше, чем ошибок, страна развивалась нормально. И какая, в конце концов, людям разница, кто и как принимает государственные решения — лишь бы результаты были позитивные. Близкие к Кремлю политологи постоянно писали, что в руководстве страны идет борьба между «старыми питерскими», «новыми питерскими» и «питерскими чекистами». За что же боролись эти достойные люди? Вероятно, за место в горизонтали, за возможность влиять на лидера или, как элегантно формулируют сами царедворцы, за близость к телу. Поскольку эта внутрипитерская междоусобица традиционно вершилась под ковром, простые смертные даже не знали, кто в ней участвует, и за кого, соответственно, следует болеть. Так что ожесточенная игра шла при пустых трибунах. Но потом произошла целая серия неудач, причем, серьезных. И стало ясно — что-то в машине власти разладилось.

Скажем, надвигались выборы в Абхазии. На пост главы государства претендовали два кандидата — оба стопроцентно пророссийские. Зачем Москве понадобилось лезть в предвыборную кашу, если можно было спокойно дождаться итога голосования и вести дело с тем, кто популярней в народе? Примерно та же ситуация сложилась с выборами на Украине. С самого начала было ясно, что любой избранный президент не станет рвать давние, прочные и, главное, выгодные связи с Россией. Янукович производил хорошее впечатление, держался достойно, и я, например, искренне желал ему успеха. Но власть великой страны, такой, как Россия, не футбольный болельщик, имеющий законное право орать с трибуны «Спартак чемпион!», власть должна держаться спокойней и солидней. В результате после абхазских и украинских выборов пришлось иметь дело не с теми, на кого открыто ставили. Что, в общем, не страшно — в большой политике и не то бывает. Тревожнее другое: ведь кто-то давал президенту неверную информацию и неверные советы, кто-то подталкивал его к ошибочным решениям. Почему «властная горизонталь» сработала столь неквалифицированно?

Следующий пример — монетизация льгот. Нет сомнения в том, что она совершенно необходима: и потому, что выгодна большинству населения, у которого все равно не было доступа к декларированным радостям, и потому, что феодальная система привилегий вносила тяжкую путаницу в работу и транспорта, и медицинских учреждений, и аптечной торговли. Но почему реформа была так плохо продумана, так небрежно подготовлена, так неряшливо проведена? Неприлично все валить на министра Зурабова: колоссальной сложности реформу не может провести один человек или одно ведомство. И, к нашему разговору, где была «горизонталь власти», просто обязанная подсказать президенту, что такой серьезной акции должно предшествовать хотя бы полугодовое широкое обсуждение?

И, наконец, самая драматичная ошибка власти: скандал вокруг ЮКОСа. Он обошелся России непомерно дорого. И дело не только в том, что была развалена самая успешная компания страны, не только в том, что миллиарды долларов ушли в более предсказуемые государства, что инвестиции в нашу реальную экономику в течение года сократились чуть ли не до нуля, что темпы роста упали, что об удвоении ВВП к какому-то обозримому году можно забыть — опять встает тревожный вопрос: кто же столь уверенно организовал и продавил этот дорогостоящий скандал? Нельзя сказать, что печальные результаты «дела ЮКОСа» оказались полной неожиданностью. Они достаточно легко просчитывались, о них предупреждали заранее люди, в стране не последние. Предупреждал тогдашний глава Администрации президента Дмитрий Медведев — не послушали. Предупреждал тогдашний советник президента по экономике Андрей Илларионов — не послушали. Неоднократно предупреждал, наконец, сам президент — тоже не послушали.

А теперь вопрос: кто же их всех не послушал? Кто мог себе это позволить? Я по коридорам власти не блуждал, и могу только догадываться — скорей всего, не послушала та самая «горизонталь вертикали», которая при большом влиянии на ход жизни в стране, практически ни за что не отвечает. Ей развал экономики ничем не грозит. А вот выигрыш может быть немалый: когда рубят денежный лес, полновесные щепки летят в карманы тех, кто умеет вовремя раздвинуть их пошире.

Повторю: горизонталь власти, скорей всего, неизбежна и очень часто полезна. Но история, в том числе, российская, знает немало случаев, когда горизонталь, окрепнув, начинала работать на себя, вертеть вертикалью и, в конце концов, обрушивала ее вместе с управляемой страной.

Вспоминать об этом неприятно. Забывать — опасно.

ПРАВИТЕЛЬСТВО ПО КОНКУРСУ

Моя очень отдаленная родственница Мария Александровна затеяла ремонт. Что такое ремонт, российскому человеку объяснять не надо. Пусть однушка, пусть в хрущевке, пусть без балкона и с кухней в пять метров — все равно хлопот поверх головы. А для Маши, пенсионерки и вдовы, тем более. Образование у нее выше низшего, но ниже среднего, зарплата была соответственная, и пенсия вышла точно такая — повыше минимальной, пониже средней. Жить можно, раз живет, но вертеться приходится основательно: моет два подъезда и сверх того убирается у двух тоже одиноких, но более состоятельных бабусь. Трудновато, конечно, зато ремонт с побелкой потолков и полной заменой линолеума из мечты стал реальностью.

Образование у Маши, как я уже заметил, скромное, денег в обрез, зато жизненный опыт хоть куда, а мозги министерские. И прежде, чем обдирать старые обои, Маша устроила тендер. То есть, бригаду подобрала исключительно по конкурсу.

Для начала взяла у соседки газету «Из рук в руки» и обзвонила три десятка ремонтных контор, сравнивая цены. Быстро поняла, что это путь тупиковый, и переключилась на знакомых, когда-либо затевавших домашнюю реконструкцию. Тут кандидатов оказалось поменьше, сплошь шабашники, зато проверенные в деле: результаты их труда можно было увидеть и пощупать. Мария Александровна потратила месяц на поиск оптимального соотношения качества и цены. Кто-то запрашивал сверх ее возможностей, кто-то требовал аванс в размере бутылки, а один умелец не прошел фейс-контроль по причине исключительно наглой морды. В конечном счете, Маша сторговалась с молдавско-таджикской бригадой, оговорив оплату траншами, то есть, сперва сделай, а потом получи — нынче в рыночной России народ грамотный. Цена каждой ремонтной процедуры была обсуждена и зафиксирована на двух тетрадных листочках — один заказчице, другой исполнителю.

Теперь Машина «хрущеба» смотрится, как Версаль — все соседки обзавидовались…

Набор по тендеру сегодня у нас очень популярен, никто не станет платить свои кровные бездельнику и рвачу. Даже продавцы картошки на базаре люто конкурируют: хорошая хозяйка весь ряд обойдет, прежде чем наполнит необходимым корнеплодом сумку на колесиках. Что уж говорить о проблемах более серьезных — по конкурсу сегодня нанимают сантехников и секретарш, администраторов и водителей, начальников охраны и главных бухгалтеров, официантов и топ-менеджеров. Чем больше претендентов на место, тем придирчивей отбор.

Жаль, что из этого мудрого правила есть очень досадное исключение.

Рассказывали, что во время переписи в графе «род занятий» президент России написал: «оказание услуг населению». Весело и точно: ведь власть нанимают именно для того, чтобы она оказывала доступные ей, а нам нужные услуги. Иначе зачем такая власть?

Если по уму, самый строгий конкурс должен устраиваться при найме правительства — уж слишком много от него в нашей жизни зависит. Но давайте задумаемся: знаем ли мы, кого нанимаем?

Боюсь, что нет.

Правительство у нас назначает президент. Так, кстати, происходит во многих демократических странах, хотя бы в той же Америке. Но между нашими державами есть колоссальная разница. В США смена правительства почти ничего не меняет в жизни страны: промышленность, торговля, наука и культура живут своей жизнью, не слишком тревожась о том, какие умельцы приняли вахту в Вашингтоне. Там у правительства строго оговоренный и достаточно ограниченный участок работы, за пределы которого государственная власть выходить не имеет права. При этом каждый шаг чиновников любого ранга строго контролируется конгрессом, судом и, прежде всего, независимой прессой. У нас же все эти институты пока что декоративны, так что реально власть контролирует себя сама — если хочет и как хочет. По логике вещей, чем влиятельней, могущественней и бесконтрольней власть, тем жестче должен быть конкурс при ее найме. Иначе крупных неприятностей не оберешься.

А что нам известно о наших рулевых?

Перед прошлыми выборами действующий глава государства сменил состав кабинета министров — мол, народ должен знать, за какое правительство ему предстоит голосовать. Но много ли мы узнали? Фамилии, фотографии, несколько строчек послужного списка — и все. А сейчас, по прошествии почти двух лет, знаем многим больше?

Милые люди в галстуках, слава Богу, грамотно говорят, и, вообще, достаточно интеллигентны на вид. А еще что?

Одну фамилию сразу надо вынести за скобки — она не вызывает никаких сомнений. Сергея Шойгу за пятнадцать лет узнали хорошо, уважение к нему велико и заслуженно. Дальше, увы, начинаются вопросы.

Силовые министры — это те, кто после каждого теракта говорят, что ситуация под контролем. Понятно, работа у них не сахарная. Но как они с нею справляются? Остается уповать, что из силовиков, которые были в наличии, президент выбрал наиболее подходящих, остальные хуже. Кудрин, Греф, Зурабов — это те, которых дружно поносит вся оппозиция и почти вся пресса. Скорей всего, именно они самые работящие. Ведь у нас как принято? Кто везет, того и погоняют. Их погоняют непрерывно — значит, везут.

А еще кто в правительстве?

О том, что у нас есть министр культуры, узнали, когда он влип в анекдотичную историю. Все не высовывался, а потом вдруг возник: чохом обвинил во взяточничестве всех своих подчиненных. Мол, тащат на всех этажах министерства. А на том этаже, где его собственный кабинет, тоже берут взятки? Наш златоуст Виктор Степанович был аккуратней и ответственней в выражениях… Впрочем, Бог с ним, с министром: у русской культуры такой запас прочности, что она способна выжить при любом начальнике.

Но если серьезно, не пора ли России нанимать свою власть, как пенсионерка Маша нанимала ремонтников — по конкурсу? Пусть каждый претендент предлагает не только подробную схему своих грядущих действий, но и точную смету расходов, опять же по этапам, чтобы можно было сначала проверить качество исполнения, и лишь потом платить. Пока же наши избранники предпочитают не грузить нас планами, а развлекать лозунгами. Самый популярный депутат Госдумы громогласно обещал: «Я подниму Россию с колен». Проверить его профпригодность не было никакой возможности — он ведь не уточнял, какие рычаги и домкраты собирается использовать, и во что обойдется народу эта такелажная операция.

Есть, однако, сферы жизни, где тендер при найме власти абсолютно необходим уже сегодня.

Та же монетизация льгот, правильная по замыслу, но наредкость неряшливо исполненная, заставила задуматься: а как, вообще, следует проводить преобразования, затрагивающие интересы миллионов людей? Сейчас на очереди, вероятно, самое важное и самое болезненное — коммунальная реформа. Не исключено, что наши власти не прочь отложить ее до каких-нибудь следующих выборов — пусть, мол, грядущий совет министров возьмет на себя эту головную боль. Но вряд ли начало кардинальных перемен зависит от правительства. Тут вполне может получиться, как с освобождением крестьян в ХIХ веке — не начнешь сверху, само начнется снизу.

Причины на виду. Котельные, теплотрассы, водопроводные сети и очистные сооружения при коммунистах сдавались досрочно, в качестве подарка к очередному историческому съезду. Дареному коню, как известно, в зубы не смотрят — и не смотрели. Теперь все это начинает разваливаться, причем, с ускорением. Несколько лет назад замерзали Восток и Север. Кто на очереди — Нижний, Питер, Москва?

Но даже полная замена коммуникаций не решит проблемы. Сама схема советской коммуналки исходила из того, что бардак в «экономике социализма» вечен и зависит только от решений Политбюро. Цену на энергоносители назначали сверху, об экономии не заботились, горячая вода до жилищ доходила чуть теплой, зато бесконечные теплотрассы щедро отапливали землю и небо. Нигде в мире не было столь бездарной траты топлива.

Нас уверяют, что коммунальная реформа уже идет. Это вранье. Рост цен это всего лишь рост цен, к реформе он не имеет никакого отношения. Многое ли меняется, кроме цифр в жировках?

Что со всем этим делать сегодня? Чинить тришкин кафтан, кое-как меняя чугунные трубы на пластиковые?

Мне кажется, именно в этом случае стоит применить мудрый метод пенсионерки Маши — тщательно и придирчиво провести конкурс на проект и реализацию коммунальной реформы.

Имеет смысл, не откладывая, предоставить возможность всем российским политикам и любым крупным компаниям (тут уж все равно, нашим, шведским или китайским) вынести на всенародное обсуждение свои варианты реформы, подробно прописанные и строго просчитанные. Причем, с тем непременным условием, чтобы авторы проекта сами же и проводили его в жизнь — это сразу отсечет от конкурса бездельников и демагогов. А еще лучше не начинать коммунальную революцию сразу по всей неохватной стране, а опробовать предложенные схемы в нескольких регионах.

Что получится в ином случае, легко предвидеть. Правительство представит свой проект, все партии до единой вцепятся в него, как раки в падаль, а потом, при первых же неизбежных ошибках, великолепно себя пропиарят, призвав народ на митинги и демонстрации. И ведь миллионы россиян выйдут на улицу — не из любви к горластым болтунам, а из ненависти к растущим ценам, халтурной работе и бесконечному вранью. Причем если корявая монетизация льгот затронула только льготников, коммунальная реформа коснется всех без исключения граждан России. Не хочу быть мрачным пророком — но уж очень явственно сквозь прорехи непродуманного эксперимента разом на всем пространстве страны просвечивает тот самый русский бунт, бессмысленный и беспощадный…

Кому-нибудь в России это надо?

ПОЧЕМУ НЕ ГРЯНУЛ ГРОМ

Когда фонд «Индем» обнародовал результаты своего исследования по коррупции в России, казалось, все иные темы надолго исчезнут и со страниц газет, и с экрана телевизора. Ведь ежу было понятно: если сумма взяток в год грозит догнать государственный бюджет, главные жизненные системы страны должны заниматься только этой катастрофической проблемой. Остальное бессмысленно — стоит ли заботиться о крошках, когда все, зарабатываемое народом, все, лежащее на общем столе, вот-вот пожрет вороватое чудовище?

Была небольшая надежда, что социологи ошиблись в цифрах, округлили в большую сторону. Взятки дело темное, кто их считал?

Через некоторое время после публикации президент «Индема» Георгий Сатаров в одном из интервью признал, что приведенная в печати цифра — 319 миллиардов долларов — действительно, не точна. Вот только на деле она не меньше, а больше, поскольку крупные бизнесмены (а, значит, и самые крупные взяткодатели) отвечать на вопросы социологов отказались. Их понять можно, им есть, что терять. И еще Сатаров сказал, что обнародование результатов исследования вовсе не было сабельной атакой на правительство: перед тем, как передать результаты исследования в СМИ, руководство фонда советовалось с Кремлем. Но, видно, и в руководстве страны слишком многих достали чиновные ворюги: там сказали — печатайте.

Реакция правоохранительных и всех прочих властей на самую скандальную публикацию третьего тысячелетия была удивительная — никакая. Словно половина государственного бюджета — такая мелочь, что об этом смешно говорить. Словно несанкционированная постройка дачниками пяти сараев на берегу Истры для отечества куда серьезней и опасней. Словно назначение двух замов в помощь премьеру Фрадкову больше повлияет на судьбу страны, чем чиновничье воровство не в крупных, не в особо крупных, даже не в громадных, а в фантастических размерах. Хоть бы для приличия усомнились в выводах социологов — и этого не произошло, никто не усомнился. Взятки берут? Ну и что? Когда в России не брали…

Впрочем, молчанию властей удивляться не стоит. Ведь что такое власть? Чиновники от мала до велика, иной власти у нас нет. А поскольку сам чиновник взятки как раз и берет, какой ему смысл поднимать шум по этому поводу? Взятка, как и любовь, требует тишины и тайны.

Правда, существуют ситуации, когда для власти молчание обойдется себе дороже. Если народ слишком уж возмущен начальственным беспределом, если туча набухла грозой и вот-вот ударит молния — тут приходится реагировать, причем, быстро. Скажем, принести в жертву нескольких «оборотней» в милицейских погонах или с помпой арестовать какого-нибудь захолустного мэра, чтобы потом, когда волна уляжется, уже без помпы отпустить. Чиновники во всем мире одинаковы: только давление снизу, угрожающее их собственному благополучию, заставляет их хоть как-нибудь выполнять свои прямые обязанности. А у нас в этом случае никто никак не давил. Народ безмолвствовал.

Почему? Привычка к руководящему воровству? Вынужденное согласие с вековой традицией, когда не подмажешь — не поедешь?

Мне кажется, дело, все-таки, не в этом. Как минимум — не только в этом. Народ нынче не так уж безгласен: когда пресловутая монетизация льгот затронула у части пенсионеров кошельки, и митинги устраивали, и с плакатами ходили. А тут — редкостное хладнокровие.

Подозреваю, что причина общественного безразличия в том, что в суть проблемы подавляющее большинство россиян просто не врубилось. И логика людей вышла приблизительно такая: когда цену трамвайного билета повышают на рубль, это меня впрямую касается, ибо этот целковый именно мне доставать из кармана. А взятки — что мне взятки: я их не беру и не даю, разве что пьянчуге-сантехнику стакан поставлю. Это уж пускай министры с олигархами между собой разбираются!

Вот так примерно думают мои рядовые соотечественники, не принадлежащие ни к дающей, ни к берущей части общества. И — ошибаются. Как же они здорово ошибаются!

Брать — да, не берут: может, и взяли бы, да кто ж им даст? А вот насчет второго умозаключения…

Вы, дорогие мои сограждане, взятки даете постоянно, причем, в крупных, а то и особо крупных размерах. Даете, сами о том не подозревая.

Вот самый легкий для понимания пример. Перед предпоследними выборами в московскую городскую думу одна из партий раскидала по почтовым ящикам свои листовки. И не какая-нибудь либеральная, и не коммунистическая, обозленная, что ее отогнали от кормушки, а вполне лояльная правительству партия, во главе которой стоит третий человек в государстве, спикер Совета федерации Сергей Миронов. И в листовке приведен отчетливый и недвусмысленный факт: «40 % стоимости жилья в Москве — взятки чиновникам». А что это значит? Фирма, строящая дом, платит чиновникам. Из своего кармана? Да этого никакой карман не выдержит! Просто сумму мзды прибавляют к цене квартир. Скажем, реальная стоимость квартиры пятьдесят тысяч долларов, а покупателю приходится платить восемьдесят. И тридцать из них — взятка, которую, сам того не подозревая, дает чиновному жулью рядовой работящий россиянин.

Однажды я спросил азербайджанца, который привез в Москву рефрижератор с фруктами, почему мандарины стоят вчетверо дороже, чем в Баку. От ответил просто: между Баку и Москвой двадцать два поста ГАИ. Двадцать два поста! И на каждом давали взятки за наш с вами счет.

А ведь «подмазывать» разного рода должностных людей вынуждены не только строители жилья и торговцы мандаринами. Любой предприниматель, хоть средний, хоть мелкий, сует рубли, доллары или евро в жадную ладонь. Бабуся у метро с квашенной капусткой дает полста родных рублей стражу порядка, президент крупного холдинга набивает очень твердой валютой чемодан для прокурора с большими погонами. И все эти даяния, от квартиры до капустки, потом перекладываются на нас. И когда покупаем за сотню кило сосисок, сорок из них — наши с вами взятки таможенникам, налоговикам, пожарникам, милиционерам и прокурорам. Все с нас берут, и всем мы даем. Так что триста с лишним миллиардов долларов надо разложить на граждан России, и получится, что каждый из нас в год отдает коррумпированным чиновникам 55 тысяч рублей. И если ветеран с сорокалетним стажем еле-еле выживает на тощую пенсию, это происходит потому, что еще полторы его пенсии уходят на взятки.

Похоже, народ еще не осознал прямую зависимость своей бедности от чиновничьей коррупции. А сами чиновники ее видят?

Скорей всего, видят. Иначе с чего бы обслуживающие их политики и журналисты столь активны в отвлекающих маневрах? Эта превентивная операция уже приняла немалые размеры.

Разного рода пушковы и глазьевы без конца повторяют, что экономические проблемы страны (а коррупция, конечно, проблема экономическая) способны решить только чиновники. Беда, мол, в том, что чиновников у нас недостаточно, а у тех, что есть, мало власти. Поэтому роль государства в экономике надо всячески усиливать. Андрей Бунич, сын экономиста и, судя по подписи к статьям, сам экономист, предложил замечательную схему грядущего российского ренессанса. Нужно, по его мнению, создать «новый орган — Комиссию по реструктуризации и инвестициям» с тем, чтобы этот новый орган — старых у нас мало! — отбирал 100 приоритетных проектов для России и представлял их лично президенту. Здорово, а? Ведь на бюджетную халяву слетится не сто, а сто тысяч претендентов, и все будут необычайно благодарны членам Комиссии за отзывчивость. Представляете, каковы будут суммы взяток и сколько дармоедов станут кормиться при этом «новом органе»!

Чиновник, имеющий возможность запрещать или разрешать, будет алчно и нагло торговать своей благосклонностью, пока с таким трудом выстроенная вертикаль не рухнет под тяжестью взяточных миллиардов. Остановить лихоимца можно единственным путем — до предела урезав в правах. Чиновник, от которого ничего не зависит, поневоле станет бессеребренником. Вы спросите — а кому нужен чиновник, от которого ничего не зависит? Согласен — никому. В том числе, и самому себе. Его даже увольнять не придется — сам уйдет. Не дурак же он, чтобы держаться за должность, на которой никакого приварка.

А те, что останутся — те и выведут страну из всех ее кризисов.

ЗАЧЕМ НАМ ТАКОЙ ПАРЛАМЕНТ?

Как-то съездил в подмосковный пансионат — там друзья отдыхали. Днем гуляли по лесу, а вечером куда? Ясное дело — в гостиную, к телевизору. А там уже народ, смотрит новости. И, как событие дня, мат и драка в парламенте. Солируют, естественно, любимцы наших журналистов, думские клоуны, весь вечер у ковра. Однако то ли хмурая погода действовала, то ли народ устал от господского юмора, но смех слышался редко, чаще ругань. Потом стали коллективно считать, сколько наши избранники получают. Вышло — много: зарплаты, как у министров, пенсии — раз в десять выше, чем у инвалидов войны, да еще квартиры, да дачи, да машины с шоферами, да загранки за казенный счет. Если прикинуть годовые расходы на депутатское содержание, получатся немалые миллионы. В конце концов, крупный, с большими ладонями, мужик пролетарского вида подвел итог:

— И ведь все на нашей шее сидят! На хрена нам такой парламент?

Не возразил никто.

Я тоже не возразил, уж очень зрелище на экране было неприглядное. Понятно, немалая доля вины лежала на телевизионщиках — озабоченные рейтингом репортеры тащат на экран тех, что хамоватей и глупей, так что лицом Думы оказывается ее задница. Но и при самом доброжелательном подходе претензий к депутатскому корпусу масса. В Охотном ряду хватает и дурачья, и жулья, и просто уголовников, которым от собрания законодателей нужна только депутатская неприкосновенность — вот и покупают проходные места в партийных списках. И ведь не зря платят большие деньги — из Думы, как когда-то с Дона, своих не выдают.

Так, может, прав громогласный, с большими ладонями, пролетарий — на хрена нам такой парламент? Есть же правительство, где вполне приличные специалисты, есть работящий президент — пусть бы и рулили, не отвлекаясь на думских болтунов.

Увы, парламент, даже такой, как есть, России необходим. Потому что, даже такой, как есть, он отражает наши с вами взгляды, наши с вами желания, наши с вами заблуждения и даже, как ни досадно, наше с вами хамство. Ведь это мы выбрали именно таких депутатов. Жаловаться не на кого.

А давайте подумаем: парламент должен отражать интересы всех россиян или только лучших? Может, надо бы лучших — но кто их будет отбирать? Нынешняя Дума, при всех своих кричащих минусах, все же достаточно представительна. Есть в стране многочисленная разветвленная власть — значит, нужна и партия власти, та же «Единая Россия». Есть громадный слой отставных чиновников, озлобленных, мечтающих о повороте назад, к своим кубышкам — но ведь это тоже люди со своими интересами, которые как раз и отстаивает КПРФ. Есть учителя и врачи, интеллигенция, предприниматели, нарождающийся средний класс — значит, в парламенте необходима сильная демократическая партия. И у Жириновского есть свои поклонники — можно их не любить, но глупо отрицать, что они существуют. Когда-то не популярные нынче основоположники марксизма блестяще сформулировали одну из глубоких жизненных закономерностей: «Каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает». Мы заслуживаем именно ту Думу, что заседает в Охотном ряду.

Мы очень хотим жить хорошо. Но во всем мире хорошо живут только те народы, которыми управляет демократически избранная власть. Причина проста: будет управлять плохо, на ближайших же выборах народ передаст власть в другие, более умелые руки. Слава тебе, Господи, мы дожили до демократии — так что надежда есть. Но в этой, так много обещающей системе, мы пока что неумелые первоклассники: английскому парламентаризму восемьсот лет, французскому, если не ошибаюсь, четыреста, американскому двести с лишним, а нашему нет и двадцати. Что же делать? Учиться, нарабатывать традиции — иного пути не существует. Те же англичане или французы на пути к нынешнему благоденствию тоже наломали немало дров. Ничего не поделать: каждый народ учится на собственных ошибках. Вот и мы учимся — все, от мала до велика, от деревенского подпаска до президента страны.

Учится начальство, учится избиратель. Хоть и медленно, он, все же, избавляется от горлопанов и лжецов, обещающих рай на земле сразу после выборов. И результаты кое-какие видны: исчезли очереди, нет дефицита, а зерно, которое сорок лет покупали за границей, теперь сами продаем.

К сожалению, на предвыборных митингах мы, большие любители юмора, охотно отдаем предпочтение придуркам: ведь над ними можно посмеяться. Но потом придурки попадают в парламент и смеются над нами.

Так может нам, избирателям, пора поумнеть? Тогда, авось, и парламент наш поумнеет.

В ПОИСКАХ ИДЕИ

Где-то в середине девяностых Первый президент России потребовал от подчиненных срочно выработать национальную идею. Все СМИ потешались месяца три, по традиции полагая, что всякое указание, спущенное сверху, ничем, кроме глупости, быть не может. Мне, однако, кажется, что осмеянная и забытая мысль была не столь уж анекдотична.

Ведь глобальная идея время от времени возникает не только у каждой страны, но и у каждой деревни — скажем, соорудить мостик через ручей или вырыть новый общественный колодец. Возникает она и у любой семьи: определить сына в институт, выдать замуж дочку, построить гараж, купить новый холодильник. Ради воплощения такой идеи люди идут на жертвы — копят деньги, подрабатывают вечерами.

Ну, а у огромной России такая идея есть?

Сегодня, пожалуй, нет.

Национальная идея, если говорить о ней не в возвышенно-мистическом, а в сугубо практическом ракурсе, всего-навсего перспективный план на обозримое будущее. Скажем, в Средние века была идея избавиться от ордынского ига, потом — выйти к незамерзающим морям, потом — овладеть европейской культурой, потом — освободить крестьян. К сожалению, все это делалось либо с большим опозданием, либо через спину, в результате чего империя и рухнула в октябре семнадцатого. Краткое время спустя возникла следующая идея — освободиться от нового ига, на этот раз, большевистского, что и случилось в девяносто первом году.

Сегодня в России решается, порой успешно, множество локальных задач. А вот главная, объединяющая, не сформулирована и, боюсь, даже не намечена. Создать новую, благополучную, процветающую Россию? Кто же откажется! Но можно ли строить дом по десяти противоречащим друг другу проектам? А у нас как раз и происходит нечто подобное — даже в Думе без конца дискутируют, что именно надо созидать: капитализм с человеческим лицом, социализм со зверской мордой или что-либо еще.

Какая же из сегодняшних задач представляется мне самой существенной?

Чтобы Россия была свободной, процветающей и уж, тем более, великой, она должна, как минимум, сохраниться. Не распасться на составные, как в семнадцатом и в девяносто первом. Реальна ли сегодня угроза распада? Остерегусь сказать твердое «нет». Ведь и развал СССР за какой-нибудь месяц до путча выглядел утопично.

В семнадцатом распалась империя. В девяносто первом — опять-таки империя. Но ведь и нынешняя Россия тоже империя, хоть и уменьшившаяся на треть. И тоже от бед не заговорена.

Слово «империя» по традиции совковых учебников до сих пор звучит, как ругательство. Между тем, это всего лишь многоплеменная страна, исторически сложившаяся из разных государственных образований. За века совместной жизни все эти территории сплавились, проросли множеством общих систем: промышленными и торговыми связями, железными и шоссейными дорогами, трубопроводами, водными и воздушными маршрутами, литературными, театральными и спортивными традициями. Любой разрыв этих кровеносных сосудов обходится очень дорого — недаром обломки английской, французской или португальской империй, освободившись от ненавистных колонизаторов, лет на тридцать рухнули в нищету. Да и нам распад Союза, даже бескровный, обошелся очень не дешево…

Так, может, имеет смысл перекреститься, не дожидаясь грома — хотя бы вспомнить, что конкретно дважды за один век привело державу к катастрофе.

Внешне все выглядело просто: разом отваливались так называемые «национальные окраины». Да, взрыв смотрелся именно так. Но что послужило запалом? Кто бросил спичку в пороховой склад?

Если бы не в нашем доме пожар, можно было бы даже усмехнуться: оба раза взрывателем послужили маргинальные группки, созданные спецслужбами для локальных целей, малочисленные и неавторитетные. В начале века это были черносотенцы, в конце — так называемое общество «Память». Сами по себе они реальной опасности для огромного государства не представляли. Но реакция на их появление была мощной и разрушительной: национальные движения во всех концах страны обрели не только массовость, не только силу, но и непримиримость. Те, кто прежде вел речь только о культурной автономии, после первых шумных акций маргиналов заняли самую жесткую позицию: только отделение! Самое любопытное, что и в начале, и в конце века группировки, спровоцировавшие развал страны, называли себя национально-патриотическими…

Что же это такое — патриотизм? Почему он обладает не только сплачивающей, но и разрушительной силой?

Во всем цивилизованном мире слово «нация» тождественно слову «гражданство». Приезжая за границу, в любую страну, где надо заполнять декларации, мы в графе «нация» пишем — «Россия». Когда американский президент выступает с обращением к нации, он имеет в виду не англосаксов, славян или негров — он впрямую обращается к американской нации. Когда на чемпионате мира чернокожая девушка первой пробегает стометровку, ее называют француженкой, потому что она и есть француженка, то есть гражданка Франции. Одно время к нам часто приходила в гости София, иностранная студентка, два семестра практиковавшаяся в русском. Черные волосы, смуглая кожа, раскосые глаза… Двадцать лет назад шведская семья удочерила маленькую кореянку, и она стала шведкой со всеми правами и без всяких комплексов.

У нас же…

Недавно я прочел в популярной газете, что в России живет сто девяносто наций — не этносов, не народностей, а именно наций. Не стану винить незнакомого газетчика в малограмотности: ведь это не он так считает, это миллионы людей привыкли так считать. Задайте хотя бы в МГУ сотне студентов один и тот же «национальный» вопрос, и услышите: якут, бурят, русский, татарин, армянин. Так нас учили десятилетиями. Так, к сожалению, приучили. Не случайно в ряде автономных республик возникла серьезная напряженка в связи с новыми российскими, без графы «национальность», паспортами…

Надо отдавать себе отчет: даже в нынешнее, относительно стабильное время мы живем на минном поле. Пока взрывается редко. Но где гарантия на будущее? Ведь сто девяносто патриотизмов способны в клочья разнести и более благополучную страну, чем Россия.

Так что же нам делать? И — причем тут национальная идея?

Мне кажется, на ближайшие десятилетия нашей национальной идеей как раз и должно стать осознание себя единой нацией, с общими целями, общей родиной и одним на всех патриотизмом. Это не вопрос идеологии, это вопрос выживания страны.

АУ, МИНИН!

Как отличить хорошего предпринимателя от плохого? Вопрос сложный. Но в последние месяцы, похоже, представители власти и средства массовой информации выработали достаточно ясный критерий. Хороший предприниматель политикой не занимается, а плохой занимается. Поэтому задача текущего момента — отделить бизнес от политики.

Задача, надо сказать, достаточно сложная. Хотя, к сожалению, решаемая, поскольку в нашей стране решить можно все. Но что получится в итоге?

Наши политики в очередной раз зарвались. Как говорят бабуси на лавочках у подъездов, сильно много об себе понимают. Ведь реальная жизнь людей, то есть, содержимое наших кошельков и холодильников, зависит прямо от состояния экономики в стране и лишь очень косвенно от деятельности чиновников. Поэтому, кстати, во всем нормальном мире политика является служанкой экономики, и только в нашей экзотической державе все наоборот: правительственные и думские чиновники постоянно норовят дергать вожжи, очень приблизительно представляя себе, когда и куда поворачивать. Вот и сейчас, норовя отлучить бизнес от политики, они, по сути, обрекают Россию на хроническую нищету.

Стране хорошо, когда хорошо людям дела. Ведь это именно они платят налоги, причем, с прибыли — нет прибыли, нет и налогов. Именно они создают рабочие места, а чем больше в отечестве рабочих мест, тем выше зарплата, потому что начинается конкуренция не работников за место у станка, а хозяев за грамотного работника. А как может быть хорошо деловым людям, если они не будут допущены ни к принятию законов, ни к процессу их практической реализации? Кто защитит их интересы — чиновник? Но чиновник всегда защищает только свои интересы.

Конечно же, средства на начало политической карьеры кандидатам могут дать только бизнесмены. И это, кстати, не так уж плохо. Ища спонсоров, кандидаты проходят что-то вроде пробных выборов: ведь предприниматели тоже люди, тоже граждане своей страны, и тот, кто не сумел заинтересовать своей программой двадцать или тридцать влиятельных граждан, вряд ли найдет понимание у сотен тысяч избирателей. Даже на конкурсах скрипачей существует предварительное прослушивание, чья скромная цель — отсеять совсем уж тугоухих и косолапых, чтобы не терзать высокое жюри оголтелой фальшью.

Когда от политики отлучаются бизнесмены, от нее почти автоматически отсекаются и свежие лица, и свежие идеи. Кто будет поддерживать, растить и продвигать ярко талантливых новичков на важнейшие посты в государстве?

Ясно, кто: чиновники, уже давно «приватизировавшие» самые влиятельные кабинеты и в столице, и в регионах. Кого они будут подсаживать в руководящие кресла, тоже ясно: зятьев, кумовьев, одноклассников, лично известных и лично преданных. И — едва ли не главный критерий чиновничьего отбора! — не умней себя. А если точней и проще — дурей себя.

Этот принцип отбора нам хорошо известен — уже проходили. И что за результат бывает, прекрасно знаем. В какой даже не Америке, не Франции — в каком Люксембурге возможен глава государства, в ходе международной дискуссии стучащий ботинком по столу, как наш «пламенный оратор» Никита Сергеевич? В каком Монако истязает депутатов пятичасовыми докладами несчастный маразматик, лично дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев? На каких Коморских островах президент полгода руководит державой, лежа в постели под капельницей, как наш полумертвый и полуграмотный лидер Константин Устинович Черненко — еще не забыли фамилию этого вождя мирового социалистического лагеря?

Полностью доверить судьбу России чиновникам значит погубить Россию.

Сегодня законы для страны принимает, практически, одна партия — пропрезидентская «Единая Россия». Тут многое логично: у главы государства и должна быть поддержка среди законодателей. Но партия президента, обязанного защищать интересы всего народа, просто по определению должна быть центристской. Но может ли располагаться в центре и быть устойчивой политическая сила, у которой нет никого ни справа, ни слева и нет оппозиции, способной в случае ошибки лидера его полноценно заменить? А ведь нынешняя российская Дума устроена именно так: ни левых, ни правых, ни вменяемой оппозиции — только правящая партия и три маргинальных группировки.

О развалинах КПРФ трудно говорить всерьез: всем надоевший серый Зюганов так судорожно вцепился в председательское кресло, что, в конце концов, остался с креслом, но без партии. Лидер ЛДПР вполне успешно веселит коллег в Думе и телезрителей по ящику — но способна ли свита Жириновского стать правительством России? И, наконец, выкидыш Кремлевской администрации, убогий блок «Родина», наскоро склеенный из неудачников предыдущих выборных баталий, которые прямо на пороге Думы раскололись и передрались…

Стране нужны новые партии с конструктивными программами и талантливыми лидерами, способными стать и соратниками, и оппонентами будущего президента. Но кто поддержит эти партии и выдвинет этих лидеров, кто возьмет на себя нелегкое бремя немалых предвыборных расходов? Кто обеспечит честную конкуренцию во время предварительного отбора?

При сегодняшнем засилье чиновников для людей дела безопаснее в политику не лезть. Хватит ли у них смелости и ответственности перед Россией, чтобы выполнить свой гражданский долг перед отечеством и народом? Когда-то страну спас как раз предприниматель, нижегородский купец Козьма Минин. Найдутся ли у него последователи в сегодняшней России? Или удел великого волжанина не подавать пример потомкам, а скромно служить деталью памятника на Красной площади?

СЛАБОСТЬ СИЛЫ

Новая система выборов принята. Губернаторов назначает президент — процедура утверждения местным парламентом чистая формальность. В Думе предстоит работать трем-четырем одобренным властью партиям, свободное, «снизу», создание новых не реально. Судить да рядить, нужна ли такая реформа, бессмысленно: она утверждена, страна свернула на новую дорогу, значит, остается принять это как факт. Зиму тоже можно ругать, сколько угодно, но снег от этого не растает.

Однако новая дорога, по которой мы уже идем, все равно требует изучения. Где шоссе, где ухаб, а где обрыв — это хорошо бы определить заранее. Хуже всего знакомиться с канавой, когда в нее свалишься.

На дружный восторг губернаторов от новости, что теперь их будут назначать и снимать, можно не обращать внимания: потому и восторгаются, что боятся — а вдруг не назначат? Одобрение выборов только по партиям законодателями из списков тоже понятно — зачем им конкуренция одномандатников? Так что анализировать ситуацию резонней, не учитывая мнение лично заинтересованных лиц.

Есть ли у новой дороги плюсы?

Есть.

Самодурство, вороватость, а то и бездарность целого ряда губернаторов настолько очевидна, что и доказывать не надо. Слишком часто наш лучший в мире народ выбирал не работников, а лжецов и демагогов. Мы прекрасно помним, как иные областные начальники, растащив деньги, присланные из центра на зарплату, вместо того, чтобы тут же уйти в отставку, организовывали марши шахтеров или учителей на Москву за новыми деньгами. А погнать этих лидеров с работы не было никакой возможности — избранники! Да и карликовые партии в бюллетенях для голосования вызывали недоумение: куда выбираем, в парламент или в цирк? Другое дело, что предлог для избирательной реформы был найден крайне не убедительный: причем тут события в Беслане? Впрочем, при нынешних СМИ с предлогами можно особенно не утруждаться.

Возможно, настоящим поводом для реформы послужило избрание алтайским губернатором актера Михаила Евдокимова. Кремль четко показал, что предпочитает прежнего губернатора, сам президент уважительно беседовал с ним перед объективами телекамер — а избиратель предпочел замечательного исполнителя монологов про баню, оглоблю и красную морду. Тут бы хоть кто обиделся, а в Кремле ведь тоже люди сидят. Да и выборы оптом, не людей, а сразу партий, опробованы во многих странах. К тому же российская власть еще при первом президенте начала склоняться к трех, а то и двухпартийности по совсем не худшему образцу Германии, Англии, Швеции и США.

Словом, безумной реформу не назовешь. Вполне достойные державы управляются по той же схеме. Так чего бы и нам не попробовать?

Но Россия — не Англия, не Германия и не Швеция. Там, где у них за спиной долгая традиция, у нас чиновничий беспредел, хамство и хаос. У нас не было ни Рузвельта, ни Черчилля, ни Де Голля, ни Пальме — у нас были Сталин, Брежнев и Черненко. У них ворующий губернатор такое же редкое исключение, как у нас губернатор не ворующий. Короче, мы и тут пойдем особым путем — не потому, что так хочется этой особости, а потому, что на стандартный путь просто не хватит керосина.

Эта реформа, как и большинство инициатив сверху, направлена на укрепление властной вертикали. Мол, хватит бардака, страна должна быть управляема — противостоять страшной угрозе международного терроризма способна только сильная Россия. Во имя этой силы, во имя победы над жестоким и подлым врагом не стоит ли на время пожертвовать кое-какими завоеваниями демократии?

Может, и стоит.

Но меня волнует вот что: а приведет ли укрепление государственной власти к появлению сильной страны? Есть ли такая гарантия?

К сожалению, такой гарантии нет.

Ведь государство еще не страна. Вынужден повториться: государство — это существующий во всех странах и, к сожалению, неизбежный аппарат насилия. У нас в России это два миллиона чиновников, деятельность которых может страну и усилить, и ослабить, и даже привести к краху. В Семнадцатом году именно государственный аппарат подтолкнул Россию к гибели — большевики оказались просто расторопней других и изловчились ухватить падающее яблоко прямо на лету.

Кстати, когда Российское государство (не страна, а аппарат управления!) было самым могущественным? При Иване Грозном, при Петре Первом и при Сталине. Иван оставил после себя разрушенную страну и столетнюю смуту. После Петра, самого энергичного и талантливого из российских царей, опять-таки, последовал период развала, вакханалии дворцовых переворотов, правящих любовников и авантюрных временщиков. Четверть века сталинского правления заложили под страну все те мины (коллективизация, репрессии, уничтожение собственной армии, втягивание страны в холодную войну), которые взрывались в нашем отечестве все минувшее столетие и до сих пор не дают нам присоединиться к процветающей части человечества.

Наиболее показателен, пожалуй, период Второй мировой войны. Самый мощный государственный аппарат был в двух странах, сталинском Советском Союзе и гитлеровской Германии — ни у Рузвельта, ни у Черчилля никогда не было такой власти, как у этих диктаторов. Ни в Англии, ни в США никогда не было такой абсолютной управляемости, такого контроля над всеми процессами жизни, как у двух тоталитарных режимов, коммунистического и фашистского. Результат войны известен: союзники победили. Но Англия и США вместе потеряли в войне меньше миллиона человек. Германия — девять с половиной миллионов. Советский Союз — двадцать семь миллионов своих граждан. Ссылки на то, что наши союзники воевали спустя рукава, вряд ли корректны: ведь им не только пришлось сражаться в Африке, в Италии, во Франции и на Балканах, была еще долгая кампания на Тихом океане, где японцы сражались не хуже немцев, и пришлось отвоевывать у них огромные территории — половину Китая, Филиппины, Малайю, Сингапур, Бирму и даже часть Индии.

Если бы сталинский аппарат не уничтожил руководство собственной армии, если бы Рокоссовского и Туполева не пришлось разыскивать по лагерям, если бы в самом начале войны фронтами командовали не политруки вроде Ворошилова, а Тухачевский, Блюхер, Якир и Уборевич, немцы за три месяца не докатились бы до Москвы. А изуверская машина нацизма, отлаженная до последнего винтика, автоматически выдавила из покоренной Европы тех ученых, что в сорок пятом создали в США первое атомное устройство. Германии еще повезло, что Берлин пал в мае, а бомбы подоспели только к августу: ведь физики-антифашисты готовили небывалой силы оружие не для японцев…

В обеих тоталитарных державах запредельное усиление государства привело к слабости стран и фантастическим потерям в войне.

Не думаю, что сегодняшней России реально грозит тоталитарность. Но надо помнить, что за каким-то пределом сила аппарата неизбежно оборачивается слабостью страны. Еще раз процитирую умного человека: «Если мы от чего погибнем, так это от бюрократизма», предостерегал когда-то основатель первой в мире коммунистической империи. Его тревоги сбылись: империя погибла именно от бюрократизма, развалилась без единого выстрела, далеко отстав в экономике и потерпев жесточайшее поражение в бескровной «холодной» войне. Как это всегда и бывало в истории, свободный гражданин оказался неизмеримо эффективнее бесконтрольного чиновника и подвластного ему раба.

А нынешние административные изменения могут привести именно к усилению роли чиновника.

У меня нет оснований сомневаться в добрых намерениях действующего президента хотя бы потому, что он не только постоянно говорит о демократических ценностях, не только отказывается идти на третий президентский срок, но и регулярно приводит во власть далеко не худших людей. Можно сколько угодно высмеивать команду «новых питерцев» — но лучшие из них, как минимум, образованы, деловиты и не замешаны в безудержной коррупции. Для России не так уж мало! Но, не сомневаясь в намерениях Путина, есть, к сожалению, достаточно поводов сомневаться в его возможностях. Российский чиновник обладает вековым опытом борьбы за реальную власть в стране. Он хорошо знает ритуалы: над его рабочим столом портрет президента, он по любому случаю подчеркивает личную роль высшего начальства, любое указание сверху восторженно объявляет мудрым, а потом все делает по-своему.

Мы прекрасно видим, что происходит в парламенте и в иных министерствах, в каком-нибудь километре от Кремля! Так что станут творить назначенцы в отдаленных регионах, куда президент если и заглянет, то лишь пролетом в Японию или Индию? И не утонут ли новые реформы в чиновничьем болоте, как тонули все предыдущие?

Допустим, президенту удастся (что будет совсем не просто при короткой скамейке запасных) постепенно найти 89 трудолюбивых, образованных и элементарно честных губернаторов для всех российских регионов. Но бесконтрольная власть развращает. Нынче губернаторов хоть как-то контролирует избиратель: если глава администрации слишком зарывается, могут и не избрать. А как назначенных чиновников сможет контролировать президент? Реалистичный ответ только один — никак. Придется создавать целый аппарат проверяющих. Но кто станет контролировать контролеров?

Конечно, надежная система контроля в развитых странах давно существует: это гражданское общество, политическая оппозиция, независимый суд и, прежде всего, свободная пресса. У нас эта система находится в зачаточном состоянии, и изменений к лучшему пока не видно.

Пожалуй, хоть как-то надеяться можно только на «четвертую власть» — на прессу. Ей сегодня нелегко, в борьбе с газетами и каналами ТВ чиновники отвоевывают одну позицию за другой. И все-таки пресса держится. Причина тут объективная: в отличие от политика или судьи, журналист прямо зависит от народа — кому он нужен, если его не станут читать или слушать? Понятно, что ни в одной стране ни одному чиновнику свобода печати не нужна. Но — терпят! Почему? Это почти век назад объяснил прагматичный политик, жестко предупреждавший, что без самокритики советская власть развалится. Советская власть Ленина не послушалась — и развалилась.

Неужели независимая Россия наступит на те же грабли?

Наше государство настолько далеко от идеала, что эксперименты в управлении им неизбежны. Но любой автостроитель знает: чем выше скорость машины, тем надежнее должны быть руль и тормоза. Чем крепче властная вертикаль, чем могущественней каждый чиновник, тем независимей, финансово обеспеченней и неприкосновенней должна быть пресса. Это не вопрос борьбы за влияние — это вопрос существования нашей не слишком комфортабельной, но единственной и незаменимой страны.

ДВУХПАРТИЙНОСТЬ ПО-РОССИЙСКИ

Сколько в России партий?

В последних выборах участвовало что-то около двадцати. Сколько не прорвалось в список, знают только в Избиркоме — если знают. Например, в непосредственной близости от избирательных списков болтались почти близнецы — «Русь», «Святая Русь» и «Русь святая». Все вместе эти святые и грешные не набрали и одного процента, но главную задачу достигли: нимб засветили. Короче, претенденты на власть в нашей благословенной державе никогда не были дефицитом.

Но по моим скромным наблюдениям в сегодняшней России реально существуют только две партии. И на практике сложилась та самая двухпартийная система, о которой так мечтают отцы отечества, которые устали тасовать колоду, на три четверти состоящую из шестерок. Правда, эти две политические силы очень далеко отходят от руководящего замысла.

По идее, каждая партия защищает чьи-то интересы — так принято во всем мире. Если смотреть на вещи с такой точки зрения, у нас есть только две партии: партия чиновников и партия депутатов. У каждой из этих организованных, а местами и преступных группировок абсолютно четкие интересы и ясные цели.

Какие только речи не произносятся в Думе! Какие баталии идут! Ведь до драки доходит — не случайно наиболее дальновидные лидеры включают в список кандидатов собственных охранников. Но все противоречия мгновенно забываются, как только встает вопрос о материальных интересах партии депутатов. Не случайно одним из первых законов народные избранники узаконили для себя неприкосновенность во всех делах, включая уголовные. Помните случай, когда слуга народа застрелил двух человек? И что — под суд пошел? Куда там — так и заседал в парламенте, пока доведенные до крайности избиратели не пристрелили его ввиду полной невозможности наказать убийцу законными методами.

Нынче у думских работяг все льготы высших чиновников, но при этом никакой ответственности. На депутата не только дело завести нельзя, но даже начать следственные действия. О такой судьбе можно только мечтать! Единственная головная боль депутата — попасть в следующую Думу. Потому и кричат с трибун, и спорят на всяких ток-шоу, и даже дерутся. Все, что угодно, лишь бы запомнили, оценили и на выборах не вычеркнули. Кстати, крайне любопытно смотреть на депутатов в перерывах телевизионных дискуссий, пока камера выключена. Только что собачились так, что слюна летела на оппонента. Но стоит операторам выключить камеры, и все меняется: лютые политические враги обнимаются, делятся сплетнями, хохочут над корпоративными байками. Одна партия, одна тусовка, все общее — от зарплат до анекдотов. Ведь не случайно законодатели, провалившись на выборах, идут в помощники ко вчерашним непримиримым врагам.

У партии чиновников своя цель, тоже одна на всю компанию — усилить контроль. Над чем? А это не важно, лишь бы усилить. Лишь бы как можно больше согласований. Ведь что это такое — согласовать? Это значит согласиться совать в лапу чиновнику что-нибудь хрустящее. Но — не чипсы. И, желательно, не рубли. Говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Так вот, бесплатных виз нет даже в мышеловке, каждая виза непременно вызывает хруст в кармане у чиновника. Поэтому постоянная задача чиновника — создание новых и новых виз.

Недавно мои знакомые въехали в новую квартиру — как нынче принято, без отделки и даже без внутренних перегородок. Что ж, разумно, каждый хозяин лучше знает, на что тратить квадратные метры, на спальню или кухню, где ставить холодильник, а где торшер. Но, едва мои знакомые получили ключи от собственного жилья, к ним в дверь постучалась очень милая женщина и сказала, что по новым правилам не только на каждую гипсокартонную стенку, но и на каждую розетку нужен проект, который потом утвердят — или не утвердят — в инстанциях. Процесс утверждения займет года полтора. Но все не так уж страшно, потому что гостья представляет фирму, которая как раз и берет на себя полностью процесс согласования. Две с половиной тысячи наиболее условных единиц — и через неделю проект со всеми визами будет у вас. Все жильцы уже подписали типовые договора, одни вы остались. Мои знакомые поинтересовались, где по правилам можно ставить стенки и розетки. Оказалось, за две с половиной тысячи безусловных единиц — где угодно. Так зачем тогда согласовывать, удивились хозяева. А чтобы потом все не ломать, объяснила гостья. А самим согласовать нельзя? Попробуйте, загадочно усмехнулась женщина из фирмы.

Знакомые, к счастью, оказались журналистами и сумели доискаться, кто стоит во главе фирмы-благодетельницы. Выяснилось — вчерашний чиновник, лишь недавно ушедший из районной конторы на вольные хлеба. А визы ставит кто? Другие чиновники из той же конторы. Так что контора и фирма вместе как раз и составляют вольное общество с неограниченной безответственностью, но очень емкими карманами…

В принципе, даже две партии все же лучше, чем одна. Может, партия депутатов хоть как-то придержит партию чиновников?

Не придержит. Зарплаты и льготы чиновников растут и будут расти дальше: ведь обе партии связаны общей хрустящей зеленой веревкой. Господа депутаты с самого начала установили себе министерские зарплаты, льготы и пенсии. А что это значит? Это значит, что депутатам выгоден любой рост чиновничьих окладов. Каждый из 15 министров получает сегодня 100 тысяч рублей в месяц — и каждый из 450 депутатов ровно столько же. И пенсии те же — три четверти от должностного оклада. И льготы те же. Так что беззаветное служение народу занятие не только благородное, но и очень выгодное.

Как же нужна России хоть одна партия, не вляпавшаяся в этот альянс! Но откуда она возьмется? Ведь даже беспробудные алкаши халявную бутылку предпочитают половинить, а не делить на троих.

Определенная надежда все-таки есть.

Дело в том, что и чиновники, и депутаты не способны что-либо производить. Их специализация — отнимать, делить и, прежде всего, потреблять. Поэтому во всех, даже минимально цивилизованных, странах обязательно существует третья политическая сила — предприниматели. Именно люди дела составляют фундамент любой успешной экономики. Именно на них держится процветание развитых стран. Двадцать миллионов предпринимателей США обеспечивают этой сверхдержаве мировое лидерство во всех сферах жизни, от армии до спорта.

К сожалению, в нашей стране под предлогом борьбы с пресловутыми «олигархами» по предпринимательству был нанесен мощный удар — в очередной раз в России политика победила экономику. И получилось, что интересы бизнеса в нашей стране сегодня не защищает никто. Но долго так длиться не будет. При всем своем социальном эгоизме и чиновникам, и депутатам придется вспомнить, что без развитого, свободного и уверенного в собственном будущем бизнеса им уже в близком будущем придется не сладко. Ибо в стране с затхлой экономикой и задавленным предпринимательством кто же будет платить зарплату парламентариям и давать взятки чиновникам?

«ГОСУДАРСТВЕННИКИ» ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА

Однажды Герман Греф, в ту пору министр экономики, сделал сенсационное заявление: сказал, что необходимо изолировать «государственников» от власти. Прямо скажем, легкомысленно высказался, «государственники» такое не прощают. Они любят, чтобы их любили. А тех, кто не любит, тут же начинают поносить на всех углах. Что, в общем, и произошло. Даже телевидению заказали неугодного министра: ведущий программы «Постскриптум», обычно готовый облизывать любое начальство, строго напомнил Грефу, что «государственники» белые и пушистые, и видеть их иными не рекомендуется.

Почему же интеллигентный питерский экономист, один из самых влиятельных людей в стране, поступил столь неосторожно?

Видно, очень уж допекли. Чем? На этот вопрос двести лет назад коротко и ясно ответил великий историк Карамзин: воруют!

Кто же они такие — «государственники»?

Государственные служащие? Как правило, нет. Более того, государственных служащих «государственники» постоянно критикуют на том основании, что те недостаточно государственники. Мало любят родину и простой народ в лице его лучших представителей. Мало заботятся о верных слугах отечества.

Иногда «государственников» приглашают во власть немного поработать, но там они не задерживаются: их выгоняют либо за безделье, либо за развал порученной отрасли, либо за обычное казнокрадство. Разумеется, сами они тут же поднимают крик, что их уволили за патриотизм.

Однако, разумно сторонясь государственной службы, «государственники» стараются расположиться как можно ближе к государственной казне. Тут они большие специалисты. Все они либо директора мифических, но регулярно финансируемых институтов, либо президенты таинственных фондов, либо прошедшие по списку депутаты, либо идеологические консультанты на хорошей зарплате, либо люди свободных профессий, но и свобода их каким-то образом оплачивается из казны. По их твердому убеждению государство на то и существует, чтобы оплачивать «государственников».

Директора заводов, которые десятилетиями гонят халтуру, не находящую сбыта, кричат на митингах, что их неликвид из высших соображений обязана оплачивать казна. Губернаторы, развалившие хозяйство подведомственных областей, требуют увеличить дотации — конечно же, не просто так, а во имя интересов государства. Люди, близкие к кинопроизводству, прекрасно помнят, как известный актер решил перейти в режиссеры, успехов на новом поприще не добился, но сумел сквозь все инстанции пробить фестиваль, тоже не имевший успехов, но выделенный в бюджете страны отдельной строкой. Каждый раз, проходя по центру Москвы, мы видим близ Кремлевской стены бездарный памятник великому полководцу. Почему же его поставили там за казенный счет? А потому, что скульптор был «государственник», и точно знал, какая калитка ведет прямиком к кассе. Да и серые телепрограммы с высоким гонором и низким рейтингом настаивают, что их обязан кормить бюджет, раз уж не кормит зритель.

Самая опасная для страны ситуация возникает, когда «государственники» пытаются порулить экономикой. Наращивать производство они, естественно, не собираются: не тому учились и не к тому стремились. Их единственная идея — отнять деньги у народа и передать в казну. Любыми путями. Можно повысить налоги. Можно передать в управление чиновнику успешно работающие фирмы. Можно, вообще, отменить приватизацию.

Любой элементарно грамотный экономист знает, что частный предприниматель работает на порядок эффективнее чиновника. Что именно поэтому «социалистическая» экономика бесповоротно проиграла соревнование рыночной. Что даже Китай, где у власти коммунисты, сумел выбиться из нищеты и сделал колоссальный рывок в развитии именно тогда, когда подавляющее число предприятий было передано в частные руки. А что, «государственники» этого не знают?

Великолепно знают — уж на это-то их грамотности хватает. Тогда почему же норовят развернуть Россию поперек прогресса?

Причина элементарна. Ведь у хозяина не украдешь — могут и морду набить, и под суд отдать. А воровство из казны дело привычное и почти законное: во всех странах планеты казнокрады чувствуют себя достаточно комфортно, а в нашей России просто роскошествуют. И чиновники, если и преследуют вороватых «государственников», то уж очень лениво — ведь растаскивают казенное, то есть не свое, то есть чужое.

Дела в экономике пока что идут средне: громкие «наезды» на предпринимателей обернулись огромным ущербом для страны. И грамотные люди во власти стараются хоть как-то выправить положение. А крикливые захребетники путаются у них в ногах, требуя перевести все прибыльные предприятия из хозяйского управления в бюрократическую бесхозяйственность и под шумок подбирая ключи ко всем российским квартирам, где деньги лежат.

Потому-то, наверное, сегодня не только дотошные журналисты, но и ключевые министры правительства пришли к выводу: чтобы страна могла двигаться вперед, нужно срочно избавить российское государство от самозванцев, присвоивших себе выгодное имя «государственников».

Если удастся, Россия, Бог даст, использует свой шанс.

Другой вариант рассматривать не хочется.

СВОБОДА СИЛЬНЕЙ ДИКТАТУРЫ

Любой взрыв порождает взрывную волну. Эхо изуверских терактов в Париже, Мадриде и Лондоне до сих пор звучит в мировой прессе — в том числе, и нашей. Причем у нас отголоски последней по времени британской трагедии, как всегда, своеобразны: политики и журналисты говорят не столько об отвратительности террора, сколько о крахе демократии — мол, идеология либерализма, относительно приемлемая в спокойные времена, в нынешней грозной ситуации себя полностью дискредитировала. Только сильная власть, только «железная рука», только спецслужбы, наделенные неограниченными полномочиями!

Неужели, действительно, спасти страну от вакханалии террора способна лишь диктатура?

То, что международный терроризм наступает — бесспорный факт. Но то, что в связи с этим неминуем крах демократии — столь же бесспорная ложь. Говорить о мягкотелости либерализма могут только люди, убежденные, что по улицам Москвы до сих пор бродят медведи — уровень достоверности примерно такой же. Либерализм это система ценностей, согласно которой основа общества — интересы и права человека. Это строй, при котором не народ ходит в крепостных у государства, а государство служит народу. Это порядок, при котором перед законом равны все, от бомжа до президента. Где тут признак хлипкости?

Сторонники тоталитарного государства крайне редко предлагают конкретные способы борьбы с терроризмом. Чаще всего высказывается некая общая идея: дескать, надо потуже закрутить гайки, и тогда государство сможет дать достойный отпор агрессору. Звучит решительно. Однако исторический опыт и житейская практика начисто опровергают эту мысль.

Да, хуже террора нет ничего. И если бы недостатки тоталитаризма заключались только в нарушении прав человека, можно было бы всерьез обсуждать, не стоит ли в минуту крайней опасности временно прибегнуть к диктатуре ради конечного результата. Но сначала надо ответить на коренной вопрос: какая общественная система эффективнее в борьбе с террором?

Я уже писал: история человечества, в том числе, недавняя, убеждает, что основной недостаток тоталитарного государства даже не изуверская жестокость, а крайняя беспомощность! Диктаторы в минуты тяжких испытаний оказываются просто слабаками. Почему во Второй Мировой войне тоталитарная Германия потеряла в 30 раз больше, а тоталитарный СССР в 90 раз больше, чем либеральная Англия? У Черчилля, премьера демократической страны, просто не было возможности совершать те роковые ошибки, не говоря уж о преступлениях, которые позволяли себе Сталин и Гитлер. После первой же военной катастрофы, такой, как разгром Красной Армии в начале войны, руководителя, избираемого народом, тут же отстранили бы от власти, поставив на его место более умного и талантливого. А у Сталина и Гитлера была возможность гробить свои народы бесконечно. Кстати, и послевоенное развитие показало, какие режимы эффективнее: и в войне, и в политике, и в экономике свободные страны оказываются на порядок сильней тоталитарных.

Конечно, внезапной атаке террористов может подвергнуться любое государство, в том числе, и либеральное. Но реакция на трагедию — различна. После рокового 11 сентября в США не было ни одного сколько-нибудь заметного теракта. У нас, к сожалению, они повторялись многократно.

Американский народ сумел сплотиться вокруг своей власти. В России такого сплочения, увы, не произошло. Америка — страна с прочными либеральными традициями. Там избираются все уровни власти, от президента до шерифа. А нам наших «шерифов» спускают сверху, и доверять им больших оснований нет. В Америке Конституция почти не менялась за 200 с лишним лет, а нашей всего-то десять лет с хвостиком, и то ее постоянно норовят переписать. В наших законах зафиксированы очень достойные положения, но они абсолютно не подкреплены традицией. Ну, кто у нас верит в независимость судей? Даже предприниматели в конфликтных ситуациях предпочитают обращаться к бандитам — мол, те разберутся в деле справедливее. Рядовые граждане начинают уважать закон лишь тогда, когда ему беспрекословно подчиняется вся существующая в стране власть — а нам до этого очень далеко.

Приходится слышать, что именно классический английский либерализм привел к взрывам в лондонском метро. Но это ошибочный вывод: причиной уязвимости Англии стал не либерализм, а отступление от него. В демократической стране перед законом все равны. В Англии же получилось точно по знаменитой формулировке Оруэлла: «Все звери равны, но некоторые звери более равны». Представьте себе, что в Лондоне какой-нибудь христианский священник призывал бы к крестовым походам против мусульман. Скорее всего, он бы тут же оказался за решеткой — в полном соответствии с либеральными законами, запрещающими любые формы человеконенавистничества. А вот для радикальных исламских проповедников было сделано исключение из закона: лондонские власти сочли возможным в отношениях с ними действовать не по законам, а «по понятиям»: мы вас не будем трогать, а вы нас не будете взрывать. За это Англия и поплатилась.

Хочу особо отметить, что английские власти, как, впрочем, и российские, и американские, оказались нравственно достаточно зрелыми и постарались в полном соответствии с либеральной идеологией провести четкую грань между законопослушным большинством мусульман и бандитами, за действия которых мусульмане должны отвечать не больше, чем русские — за преступления кого-нибудь Чикатило. В любом народе и в любой религиозной общности бандит всегда изгой, нарушающий законы и божеские, и человеческие.

Смешно думать, что демократия — синоним беззубости и мягкотелости. Это жёсткий режим, который на военное нападение отвечает военным нападением при полной поддержке граждан, которые уважают ими же избранную власть. Вспомните, как повела себя Америка после 11 сентября. В течение одного месяца был уничтожен тоталитарный режим талибов, в течение двух недель — тоталитарный режим Саддама Хусейна. Правда, сегодня в Ираке идет жестокая религиозная междоусобица — но никто, ни шииты, ни сунниты, ни курды не воюют за Хусейна. И в этом случае диктатор оказался слабаком, его армия разбежалась, а министры перешли на сторону победителей…

Последний аргумент сторонников «железной руки» — только свободные от либеральной блажи спецслужбы способны разобраться с террористами, а всякие там «права человека» лишь мешают им работать. Но и этот довод не выдерживает проверки практикой. В той же либеральной Англии организаторы терактов в метро были вычислены и пойманы за считанные дни при полном соблюдении прав человека. А сколько лет наши спецслужбы, которые ни в чем не ограничены и обществом никак не контролируются, безуспешно ловили одноногого Басаева? Более того, вседозволенность прямо провоцирует «органы» на элементарный подлог: схватить того, кто под рукой, и назначить террористом.

Свобода не только гуманней диктатуры — она сильней диктатуры.

MESSAGE

ПОСЛАНИЕ ДА ВИНЧИ

Что бесспорно в Леонардо?

Когда крупнейшему художнику Двадцатого столетия Пабло Пикассо исполнилось восемьдесят, близкий друг Илья Эренбург послал ему приветствие, которое, как практически вся публицистика знаменитого писателя, поразило меня мудрой парадоксальностью. Эренбург писал примерно следующее (рыться в источниках не люблю, привожу по памяти): «Когда художнику исполняется восемьдесят, он или всеми признан, или всеми забыт. Тебе повезло — о тебе до сих пор спорят».

А кто, любопытно, из мастеров кисти или пера в мировой истории самый везучий именно по этому остроумному критерию? Думаю, двух мнений здесь не возникнет.

Не настигни его безвременная смерть — а смерть гения в любом возрасте безвременна — Леонардо да Винчи было бы сейчас пять с половиной веков. А что в нем бесспорно? Пожалуй, только одно — мировая слава. Все прочее — загадочно, дискуссионно, даже скандально. И, вообще, кто он? Доживи Леонардо до наших бюрократических времен, что писал бы он в бесчисленных анкетах в графе «Род занятий»? Художник? Конечно. Скульптор? Само собой. Химик? А как же — изучал яды. Инженер-конструктор? Безусловно: наши изумленные современники полагают, что именно Леонардо впервые набросал эскизные проекты танка, вертолета и подводной лодки.

Но даже все это, вместе взятое, не исчерпывает и не ограничивает фантастической натуры Леонардо. Не без оснований в нем подозревают великого мистификатора. Пишут, что в самом загадочном полотне всех времен и народов, в «Джоконде», под женской атрибутикой спрятано его лицо. С его именем связано еще одно невероятное предположение: вполне серьезные западные исследователи религии подозревают именно в Леонардо подлинного создателя Туринской плащаницы и находят в лике на холсте сходство с прославленным итальянским художником.

Но и это не все. Леонардо отличало равнодушие, если не презрение к общественной морали. Живи он сегодня, агрессивные противники гей-парадов вполне могли бы устраивать визгливые митинги под окнами его мастерской. Впрочем, осторожность им не помешала бы: классик обладал не только высоким ростом и внешней привлекательностью, но и редкой физической силой.

По количеству картин Леонардо уступал многим своим современникам. Писал он долго — над той же небольшой по размеру «Джокондой» работал четыре года. Причиной тому была не лень, мастер мог биться над картиной с рассвета до сумерек, не прерываясь даже на еду. Может, дело в том, что он искал не столько композицию и цвет, сколько истину? Коллега Леонардо по вечности Зигмунд Фрейд нашел убедительное объяснение странной медлительности художника, совершенного в своем ремесле: «Он исследовал вместо того, чтобы действовать и творить». За все в жизни надо платить, в том числе, и за поиск сути вещей — Леонардо заплатил одинокой старостью.

После всякого гения, помимо картин, книг, партитур, формул или выигранных сражений, остается, как правило, еще нечто, возможно, самое значительное. Это «нечто» можно, мне кажется, определить как послание потомкам, или, в стиле нашего образованного времени, назвать красивым словом message. Иногда посланием становится само имя гения. Моцартовское начало, комплекс Наполеона, действовать по-Суворовски, говорим мы, ничего не уточняя, потому что в уточнениях нет нужды.

А Леонардо послание оставил?

Оставил. Он жил в великое время, бок о бок с великими, и был равным среди равных — ни Микеланджело, ни Рафаэля в профессии не превосходил. Но когда мы говорим о ком-то «ренессансный человек», мы думаем именно о Леонардо. Разносторонность его личности, интересов и свершений в истории человечества, пожалуй, уникальна. Мой приятель Толя Анисимов, заводской механик, умевший на безлюдной дороге разобраться в любой поломке и поставить на ход любой автомобиль, презрительно отзывался о работниках автосервисов: «Операционники! Один может свечу поменять, другой скат собрать, а механик должен уметь все». Леонардо машины не ремонтировал, но в своих делах — а дел у него было множество! — умел все.

Не секрет, однако, что его современник и соперник Микеланджело оставил после себя гораздо больше великих творений и имел основания смотреть на оппонента пренебрежительно, если не презрительно. На бытовом уровне можно было бы сказать о Леонардо — разбрасывался. Но о людях такого масштаба судить на бытовом уровне, как минимум, неосмотрительно. Ну, разбрасывался — и что? Ведь было в разбросанности итальянского мастера что-то, приковывающее к нему наше внимание спустя пять веков. И разве случайно самый скандальный пока роман наступившего тысячелетия называется «Код да Винчи», а не, допустим, «Код Рафаэля»?

Образованный и небесталанный английский детективщик Дэн Браун в коде да Винчи в рамках жанра с грехом пополам разобрался. Разобраться в послании Леонардо будет, наверное, трудней. Не уверен, что у меня что-то получится. Но кому-нибудь когда-нибудь надо же начинать!

* * *

Сперва вопрос самому себе: кого из потомков великого итальянца можно назвать людьми Ренессанса?

Много имен не наберу. Но некоторые напрашиваются.

Например, Гете. Величайший поэт Германии. Прозаик. Драматург. Философ. Историк. Коллекционер. Когда пришлось стать государственным человеком, он и это сумел. А еще справился с колоссальной задачей, для художника почти непосильной: прожил долгую и счастливую жизнь. Кому еще из великих это удалось?

Может быть, никому. Даже Гюго, везучий, редкостно работоспособный, неутомимый в любви, ярко одаренный во всех литературных жанрах, все же прожил несколько лет в изгнании. Но он, конечно же, человек Ренессанса.

Нансен — ученый, спортсмен, великий путешественник, эталон гуманизма, ставший в конце жизни общественным деятелем мирового масштаба: паспорта, выдававшиеся бесчисленным беженцам-европейцам после Первой мировой и целой серии революций, носили имя Нансена.

В этом же ряду — Эйнштейн. И не в том только дело, что играл на скрипке, что ценил и понимал литературу (даже признавался, что Достоевский дал ему больше, чем Гаусс), что оказал огромное влияние и на развитие науки, и на судьбу человечества — Эйнштейн был ренессансен по типу мышления, по внутренней свободе, по умению жить и творить мимо догм.

Предлагаю приятное интеллектуальное развлечение — попробуйте продлить этот ряд.

Мне же, естественно, хочется найти людей Ренессанса в нашем трудном отечестве. Неужели у нас их не было?

Были, конечно, были.

Как и во многих прочих случаях, первым вспоминается Александр Сергеевич, веселое имя, «наше все». Уникальная фигура — таких у нас больше не было. Создатель и русского литературного языка, и великой литературы на этом языке. Странно — почти два века прошло, а мы говорим все на том же, Пушкинском, языке. Наша поэзия вышла из Пушкина, проза — из Пушкина, драма — из Пушкина, сатира — из Пушкина. Даже журналистика — она ведь из Пушкинского «Современника». А наше взрывное, бешеное, безрассудное жизнелюбие — оно ведь тоже оттуда, от его ста двенадцати добрачных любовей. Пушкин не считал себя философом — но чем дальше, тем больше российская частная жизнь приближается именно к его пониманию ценностей. Идти нам еще долго. Но, может, все-таки, придем?

Будем, однако, справедливы: российский Ренессанс начался до Пушкина. Одно имя на весь Восемнадцатый век — зато какое! Трудно назвать, чего он в жизни не умел, и что в российской науке началось не с него. Ломоносов, конечно же, Ломоносов. Физик, химик, поэт, величайший русский просветитель, один представлявший собой целую академию.

А еще кто?

Я бы назвал одно очень крупное имя, нынче, к сожалению, глубоко не модное — Алексей Максимович Горький: великий прозаик, драматург, без которого не представишь наш театр, яркий своеобразный поэт и, конечно же, удивительный по мощи и откровенности публицист, чьи «Несвоевременные мысли» сейчас, по окончании кровавого большевистского эксперимента, поражают так же, как и при его начале. И человеческая широта не уступала литературной: сперва бродяга, сменивший десяток занятий, потом революционер, потом жесточайший критик вчерашних соратников, крупнейший деятель культуры, открыватель и воспитатель талантов — из работ его учеников вполне можно составить библиотеку классики, которой могла бы гордиться любая европейская страна. Прагматичные коммунисты пытались сделать из него витрину режима — но стоит ли помогать им в этом нечестивом деле?

Ренессансность чаще всего возникает на переломе эпох, когда не только можно все, что нельзя, но и непонятно, что нельзя, когда рушится все привычное, и опасным становится не эксперимент, а отсутствие эксперимента. В России таким периодом стал «Серебряный век», растянувшийся до тридцатых годов и отмеченный именами Блока и Стравинского, Шагала и Мейерхольда, Мельникова и Сикорского, Шаляпина и Пастернака, Станиславского и Цветаевой, Малевича и Маяковского. Не уверен, что он выдвинул фигуру, сравнимую с Леонардо. Но весь «Серебряный век» стал чем-то вроде коллективного Леонардо.

А среди правителей России был хоть один человек Ренессанса? Был. Именно один. Царь Петр, жестокий сын жестокой эпохи — но, вместе с тем, «мореплаватель и плотник», строитель великого города, полководец не из последних, основатель первой российской газеты, продюссер и спонсор невероятного количества промышленных, научных и культурных затей, от уральских заводов до офицерских мундиров и напудренных париков.

Мой друг Борис Неменский, замечательный художник, как-то сказал мне, что есть два метода обучения живописцев и скульпторов. Один принят у нас сегодня: талантливые ребята, выдержав конкурс, поступают в институт, где слушают лекции разных педагогов и под руководством мастеров овладевают тонкостями профессии. Другой метод — ренессансный: художник набирает подмастерьев, и они с нуля, с веника и растирания красок, постигают тайны ремесла. Так, между прочим, обучался несравненный Страдивари. Так обучался сам Леонардо. Так он ставил на ноги своих учеников. Не берусь судить, какой метод лучше.

Но было в истории России одно удивительное учебное заведение, чей уникальный опыт, к сожалению, не был изучен, понят и развит. Я имею в виду Царскосельский лицей — вероятно, самое ренессансное учебное заведение в истории страны.

Его создавали с совершенно определенной и вполне прагматичной целью.

В царской семье подрастали дети, им нужно было дать образование хотя бы потому, что корона на глупой голове держится плохо. Учиться в одиночестве скучно. Вот и решили в компанию самым элитным детям державы набрать сколько-то отпрысков дворянских семей. Набрали. Задача этих ребятишек в том и состояла, чтобы составлять компанию.

Дальше, однако, получился сбой: венценосцы передумали погружать наследников в сомнительное общество рядовых баричей, и уже открытый лицей лишился цели и смысла. Словом, хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

Дирекция Лицея оказалась в сложном положении. Военные училища готовят военных, инженерные инженеров. А кого готовить Лицею? Тут была полная неясность. Осталось, увы, единственное: учить, по формулировке Александра Сергеевича, «чему-нибудь и как-нибудь». Преподаватели, однако, были молоды, образованы и талантливы — для элитных учеников и наставников подбирали элитных. Они и принялись обучать лицеистов тому, что знали, любили и ценили сами. И никто не знает, что дало больше Пушкину, Пущину и Дельвигу — учение или вольное общение друг с другом и с молодыми педагогами. Наверное, никогда в российских гимназиях, колледжах и вузах не было столь ярких, столь талантливых выпусков — свободолюбивые, любознательные, широко мыслящие лицеисты становились и замечательными поэтами, и государственными деятелями высокого ранга.

Не знаю, как часто вспоминали в Лицее эпоху Возрождения и вспоминали ли ее вообще. Но земное притяжение действует не только на тех, кто изучил законы Ньютона. Шаровая молния, запущенная в самом начале шестнадцатого века, многократно обойдя планету, на наше счастье взорвалась блистательными искрами под Питером, в Царском селе.

* * *

Эта почти детективная история началась не вчера и кончится не завтра. Слишком много в ней неясностей. И — слишком много света, того нестерпимо яркого света, который заставляет нас по иному увидеть и мир, и самих себя.

Сюжет, если кратко, вот какой. В 1904 году великий математик Пуанкаре поставил перед коллегами задачу, решить которую не могли почти век, хотя стимулы к работе ума были: награда за успех составляла миллион долларов. И вдруг в 2002 году в Интернете появилась цепочка формул — в задаче, казавшейся нерешимой, разобрался питерский математик Гриша Перельман.

Почему Гриша? Возможно, потому, что гениальность не нуждается в солидности — ведь сам Эйнштейн мог показать язык фотографу.

Математиков высшего класса в мире мало. Зато не математики сразу уловили в событии важное. «Комсомольская правда» крупным шрифтом оповестила читателей: «Математиком быть выгодно». А какой-то рафинированный интеллигент даже сформулировал в Интернете самую суть проблемы: «Не хило братан на бабло приподнялся».

А дальше последовала новая сенсация, не менее шоковая: братан отказался приподняться на бабло. Гриша Перельман не поехал в Мадрид за миллионом долларов и всемирной славой. Заголовок «Комсомольской правды» оказался не совсем правдой — быть математиком выгодно далеко не всегда.

Вообще, гений из Питера повел себя странно: от журналистов, карауливших его у подъезда, скрылся в неведомом направлении, а приятелю, который отыскал героя по мобильнику, сказал, что находится в лесу, собирает грибы и просит в ближайшую неделю его не беспокоить.

Может, он настолько состоятелен, что дополнительный миллион к его миллиардам ничего существенного не добавит? Да нет, к богачам нашего гения не причислишь: живет вдвоем с мамой в панельной хрущевке на окраине Питера и даже зарплату не получает, поскольку в настоящее время ни на какой службе не числится.

Что же, все-таки, стоит за нестандартным поступком гениального Гриши? Когда-нибудь он сам расскажет об этом — если захочет. Пока остается только догадываться.

Надо сказать, гении российской науки и раньше отличались нестандартностью. И уж точно нестандартно складывалась их судьба. Особенно в минувшем веке. Коммунистическая верхушка, для удобства управления старавшаяся постричь всю страну наголо, с огорчением поняла, что гении под ноль не стригутся: уникальные головы не поддаются машинке. И, чтобы не нарушать гармонию, лучше не держать их на свободе. Этот принцип действовал четко: гениальный Вавилов был убит в тюрьме, гениальный Ландау чудом выжил в камере, Сергей Королев, Андрей Туполев, великий терапевт Виноградов вдоволь нахлебались лагерной баланды, совесть России академик Лихачев лишь случайно уцелел на Соловках, создатель ядерного щита страны Андрей Дмитриевич Сахаров долгие годы провел в ссылке.

Почему так получилось? Кто-то из наших научных гениев, Сахаров, например, серьезно относился к политике, кто-то был к ней равнодушен. Но все они, безусловно, выламывались из системы: были внутренне свободны, широко образованы, истину ставили выше конъюнктуры, а родину любили больше, чем власть. В стране жесточайшей диктатуры они были людьми Ренессанса — а этого тупая и подозрительная диктатура не могла ни понять, ни простить.

А причем тут Гриша Перельман? Он-то, слава Богу, на свободе, грибы собирает. Есть, однако, одна деталь, позволяющая поставить нестандартного питерского гения в этот славный ряд. На торжестве по случаю награждения пробросом заметили, что Гриша отказался от премии потому, что считает жюри недостаточно компетентным. Обычно с такими заявлениями выступают те, кому премию не дали. В нашем случае выступил тот, кому дали. Ну не странно ли? Нелепость какая-то.

Суть казуса объяснил мне знакомый математик.

Не только у нас — во всем мире есть ученые, а есть чиновники от науки. Эти чиновники возглавляют институты и общества, стоят во главе фондов, заседают в жюри и, прежде всего, делят деньги, бюджетные и спонсорские. В этом они профессионалы — только в этом. Гриша Перельман, искавший в науке истину, не мог не презирать тех, кто ищет в ней выгоду. И скандальное решение питерского гения — звонкая пощечина всем, кто кормится вокруг фондов, конгрессов и премий. А, кроме того, невольное послание городу и миру. Отправившись вместо Мадрида за премией в лес по грибы, Гриша Перельман напомнил человечеству, что есть вещи поважней, чем деньги, слава и власть.

Гении принадлежат всему человечеству. Но я рад, что на этот раз ренессансное послание пришло из России.

* * *

Когда гений через века передает послание другому гению, это возвышенно и романтично. Но причем тут мы, не гении? Они общаются в своих кругах и сферах — а нам что с того? Нам оно надо?

Надо, дорогие сограждане, тоже надо.

У нас с вами, как и у них, одна жизнь. А планета вокруг прекрасна и богата возможностями. И тайн вокруг полно. И профессий, одна другой привлекательней. И так тянет время от времени переиначить судьбу!

Я читал, что молодой японец, поступив на работу в крупную фирму, знает, на пенсию выйдет именно из этой конторы. Каждые несколько лет его зарплата будет возрастать, и к старости он станет если не богатым, то уж наверняка состоятельным. А состоятельный японец покруче иного нашего богача. И ездить в старости он будет на каком-нибудь «Лексусе». Вы завидуете такой судьбе?

Однажды на каком-то из европейских перекрестков я познакомился с двумя шведскими девчонками, студентками, взявшими на год академический отпуск. Отпуск они решили потратить вот на что. Скопив не очень много, но порядочно денег, они купили своеобразный тур — кругосветное путешествие. Своеобразный потому, что никаких суперудобств он не обещал: у девчонок была возможность самыми дешевыми поездами, автобусами, пароходами и самолетами передвигаться из страны в страну, останавливаясь в каждой на месяц-другой для того, чтобы посмотреть окружающий мир и подзаработать на харчи и крышу. Путешествие должно было занять год. В будущем оно ничего не гарантировало, но девчонки не нуждались в гарантиях — они хотели быть счастливыми здесь и сейчас, в каждый момент жизни выбирая ту тропинку, которая понравится. Вот этим девчонкам я завидую. Молоденькие, смешные, в драных джинсах и майках с распродажи, они — люди Ренессанса.

Такие есть и среди моих друзей. Рижанин по имени Илан, русский журналист, пишет очерки, переводит с английского, занимается боксом, прилично для любителя играет в шахматы, а летом уезжает в Таджикистан или Киргизию, где пасет овец, собирает лекарственные травы (неплохо оплачивается), ночует в шалашах, а в деревенских магазинчиках покупает уцененные книги. Прекрасная библиотека обошлась ему в смешные деньги.

Несколько лет назад умер мой очень близкий друг, поэт Саша Аронов. О нем стоит рассказать подробно — авось, я когда-нибудь и расскажу. В Саше удивительно органично сочетались огромный талант, писательская мудрость и житейская бестолковость — он был известен уже в двадцать три, а первую книжку выпустил в пятьдесят три. В отличие от множества коллег он не ждал от поэзии никакой награды, потому что понимал: она сама себе награда. После него осталось множество стихов. В том числе, такие:

«Гуляю по морю пешком,

Стучу о море посошком.

Кругом стихия с трех сторон,

А с берега кричат: „Силен“!

Они завидуют тому,

Что я иду и не тону.

А я зато на берегу

Сидеть, как люди, не могу».

Люди моря всегда ренессансны. Люди берега — они тоже хорошие, но другие. Дай Бог всем им счастья.

Мне жаль, что практически исчезло когда-то популярное движение хиппи, детей-цветов. Впрочем, я жалею не их, а нас. Они-то очень большой кусок жизни прожили, как хотели, а год счастливой жизни идет за три. Может, и у нас с вами не все потеряно. Нам ведь тоже не поздно остановиться, оглянуться и из сотни открывшихся дорог выбрать одну свою, или две, или пять. Тогда, возможно, однажды мы найдем в почтовом ящике послание с итальянской маркой и адресом отправителя — «да Винчи».

ЗАЧЕМ РОССИЯНИНУ БУДДА?

Четверть века назад мне необычайно повезло: будучи практически «невыездным» (термин, ныне забытый), я вдруг попал в Индию. Причиной тому была дороговизна туристической путевки — она весила с половину «Запорожца» (еще одно почти забытое слово). Секретари Союза писателей, главные редактора журналов и прочие литературные генералы в дальние дали ездили, разумеется, за казенный счет, для рядовых тружеников пера Индия была неподъемна, собрать писательскую группу не получалось, и некие таинственные органы, наделенные правом «не выпускать», решили на этот случай слегка ослабить контрольную удавку. А у меня как раз две первые пьесы пожаром пошли по театрам, деньги после многолетней нищеты перестали быть проблемой, и я получил роскошную возможность ценой бессонной ночи в самолете наблюдать рассвет над Гималаями. Мы прилетели в Дели рано утром, весь день и половину следующего мотались по городу среди разноликой толпы, недоступных нам ювелирных витрин и бесконечных уличных базарчиков, ничем не похожих на наши: у нас продавцы при торге завышали цену на треть, а в Индии раз в пятьдесят — за смуглого деревянного слоника просили тысячу рупий, но отдавали за двадцать пять. А ночью на темном асфальте светились бледные пятна — лишь подойдя, можно было понять, что это спящие люди: то здесь, то там с десяток мужчин и женщин ночевали прямо на тротуарах, с головой завернувшись в длинные полосы белой материи. Вечером второго дня я вдруг четко ощутил, что даже если завтра придется вернуться в Москву, жалеть не стану: непомерная цена путевки уже окупилась с лихвой новым знанием. Прежде я был нормальным европейским провинциалом, уверенным, что правильно живут только в моем родимом Урюпинске или Конотопе, а прочие города и веси в Африках и Азиях к этому идеальному стандарту стремятся, но пока не дотягивают. Теперь же я понял, что мир огромен, разнообразен, и путей в нем множество, и все разные, и каждый по-своему привлекателен. И что те же индийцы не рвутся к благам нашей цивилизации не потому, что не получается, а потому, что не очень-то и хотят. И прогресс вовсе не синоним счастья, и скудость не всегда беда, и если люди веками живут именно так, как живут, значит, так жить почему-либо хорошо.

Две недели мы ездили по огромной, яркой, нищей, красивой, очень своеобразной стране. Видели Тадж-Махал — может быть, самый прекрасный архитектурный ансамбль на планете. Видели, как в Варанаси, на берегу Ганга, сжигали тела умерших, пепел уносило течением, а рядом тысячи людей совершали вечернее омовение в мутных водах священной реки. Видели поразительные храмы Каджурахо, сплошь украшенные предельно эротической резьбой по камню — у нас это назвали бы порнухой, а в Индии веками поклонялись самому полному, самому жгучему проявлению жизни. Видели бесчисленных коров на городских улицах — здесь это священное животное, на которое никогда не поднимется рука индийца…

К концу поездки я вычленил для себя самое неожиданное впечатление от Индии: за две недели я не встретил ни одного хмурого лица. Ни единого! Даже нищие улыбались.

Конечно же, тогда мне и в голову не приходило, что именно в той поездке состоялось мое мимолетное, шапочное, но все же знакомство с великим учением Будды.

Впрочем, учение — это вряд ли точно. Скорее, речь может идти о культуре, духовной, нравственной и бытовой, сложившейся под влиянием буддизма. Вообще, мне кажется, любая теория, любая религия обретает силу и подлинное величие только тогда, когда прорастает в культуру. А буддизм за два с половиной тысячелетия неотъемлемо вошел в плоть и кровь восточных народов, составляющих, как минимум, треть человечества. Сегодня он проявляется не только в трудолюбии, в уважении к судьбе, в миролюбии, которое не смогли до конца выкорчевать даже маоисты и полпотовцы, но и в поражающей иноземца улыбке нищего торговца на улице Бомбея или Калькутты.

* * *

И в Западной Европе, и у нас в России периодически возникает мода на буддизм. Однако и в промежутках между всплесками моды спокойная мудрость восточного учителя жизни вызывает негромкий, но стойкий интерес. К учению и личности Будды в Девятнадцатом веке обращался Лев Толстой, а в Двадцатом молодые парни из английского Ливерпуля, чей своеобразный квартет до сих пор служит эталоном ранней всемирной славы.

Всякое массовое движение нуждается в благородных предках. Инквизиторы ссылались на гуманнейшего Иисуса, Сталин со своей туповатой компанией на мудрого Маркса, Гитлер на Ницше, хотя немецкий философ абсолютно не виновен в том, что Адольф Шикльгрубер на почве импотенции стал человеконенавистником. А нынешние террористы, сделавшие своим ремеслом детоубийство, клянутся именем Муххамеда, считавшего тяжким преступлением посягательство на жизнь беззащитного. В прошлом веке хиппи, юные романтики, любившие цветы и отвергавшие насилие, взяли в родоначальники Будду, объявив его символом всепобеждающего добра. Он и живет в нашей памяти символом добра.

Интересно, что при этом о буддизме подавляющее большинство его поклонников не только не имеет сколько-нибудь серьезного представления, но и не слишком в нем нуждается. К буддизму причисляется все доброе и яркое, приходящее с Востока: йога, индуизм, Кама-Сутра, тибетская медицина, загадочная Шамбала, архитектура пагод, живопись Николая Рериха, боевые искусства китайских монахов. Все это вкупе именуется обычно восточной философией. Впрочем, подобная куча-мала таит в себе долю истины: ведь, например, Толстого, Тургенева и Достоевского во всех библиотеках мира объединяют стеллажи русской классики, хотя при жизни если что и связывало великих романистов, так это упрямая вражда.

А теперь попробуем разобраться: зачем нынешнему европейцу и конкретно россиянину Будда? Ведь зачем-то нужен!

Причин тому, мне кажется, несколько.

Одна очень проста — страны буддистской культуры от нас далеки и известны нам весьма поверхностно. А все, что отдалено, как правило, не имеет недостатков: не случайно все политики демонстрируют «сияющие вершины» будущего на таком расстоянии, при котором детали неразличимы. Коммунисты со своей жестокостью и трусостью, с тюрьмами, взятками и закрытыми распределителями семь десятилетий обитали рядом, капиталисты сытостью и благополучием возбуждали черную зависть, а таинственные буддисты вполне годились для легенды. Они и стали легендой.

К тому же человек, вошедший в историю человечества под именем Будды, был просто образцом легендарной личности.

Среди множества популярных сюжетов людьми в разных странах особенно любимы два. Первый — сказка о Золушке. Судомойка, ставшая принцессой — что может быть прекраснее, особенно для судомоек, которых в мире несчетные миллионы. Умный Ленин, рассказавший электорату сказку о кухарке, способной управлять государством, имел потрясающий успех. Другой любимый сюжет человечества — о совестливом правителе, который случайно узнал, как страдают его подданные, раздал все богатства бедным и ушел в народ, чтобы нести миру свет и добро. Эта сказка точно ложится на судьбу принца Гаутамы, который в финале сюжета как раз и стал Буддой, то есть Просветленным. Так что наша любовь к восточному праведнику опирается на одну из двух самых дорогих нашему сердцу легенд.

Гаутама обладал еще одной греющей душу особенностью: он был не сыном Бога, не его пророком, а человеком, одним из нас. И доброта его была земная. И мудрость земная. Он ни от кого не требовал безоговорочного послушания, и в любви к нему не было примеси страха.

Безусловно, привлекало и то, что в истории буддизма кровавый оттенок разве что слабо угадывался. Последователи принца Гаутамы никогда не приходили в Европу с огнем и мечом. За их спиной нет ни Крестовых походов, ни Варфоломеевской ночи, ни Стрелецкой казни, ни гитлеровского геноцида, ни сталинских концлагерей, ни коварных преступлений Аль-Каиды и Хезбаллы. Буддисты совершенствуют мир, совершенствуя себя, а этот способ деятельности находит все больше сторонников в цивилизованном мире, уставшем от параноидальных экспериментов национальных вождей и полуграмотных спасителей всего (не меньше!) человечества.

* * *

Понятно, что основатель учения не может отвечать за своих последователей, тем более, отдаленных. Но это — в теории. На практике, увы, отвечать приходится. В развитых странах Европы и Америки — в Англии, Германии, Швеции, Австрии, Франции, Норвегии, Дании, США, Канаде — марксистам удалось создать процветающее демократическое общество, и, естественно, Маркс у них до сих пор один из самых почитаемых деятелей мировой истории. А у нас в России, увы, бородатому основоположнику великого учения до сих пор приходится отвечать за все, что натворили полуграмотные авантюристы и властолюбцы, козырявшие его именем. Нечто подобное происходит и в религии: церковные богатства, тяжелые от золота одеяния священников, их лицемерие, корыстолюбие и чревоугодие отвращают миллионы прихожан от мудрых заповедей — когда после Революции российские солдаты и крестьяне сбрасывали с церквей кресты, они, по сути, отрекались не от Бога, а от его служителей. Что уж говорить о муллах, иные из которых прямо в мечетях вербуют молодежь в террористы. Благочестивые ламы в одинаковых скромных одеждах, известные большинству европейцев по фильмам и репортажам ТВ, куда больше соответствуют нашим представлениям о «правильных» слугах Господних. Между тем, в реальности все сложнее. Люди везде люди. В том же ламаизме тоже хватает властолюбия, жестокости, унижения личности, подавления чужой воли.

Знаменитая француженка Александра Давид-Неэль, прожившая среди буддистов четырнадцать лет и сама ставшая женщиной-ламой, честно описала быт тибетских и непальских священнослужителей: «Монахи должны пить из простых деревянных чашек. В этом правиле можно усмотреть далекий отзвук обета бедности, бывшем обязательным для всех монахов в древнем буддизме. Но плутоватые монахи-ламы ловко обходят неугодные им правила устава. Чаши самых богатых лам несомненно деревянные, но сделаны из редкостных древесных пород или из наростов на некоторых деревьях с прожилками, образующими красивый рисунок. Такие чашки стоят порой до 70 рупий (700 франков)». По свидетельству Давид-Неэль, в жизни буддистских монастырей соприкасаются «изощренная философия, торгашество, высокая духовность, неистовая погоня за грубыми плотскими наслаждениями».

Короче, там хорошо, где нас нет. А в Тибете, в Бутане, в Непале нас нет.

* * *

Впрочем, я не совсем точен: мне, например, в Непале побывать довелось. И многое, очень многое стало понятно.

Когда маленький по нынешним меркам самолет из Дели опускался к аэродрому в Катманду, я увидел то, что буду помнить всю жизнь: длинный ряд сахарно-белых сверкающих то ли конусов, то ли пирамид. Они не показались мне особенно большими: ведь самолет поначалу летел вровень с их вершинами. Между тем, это как раз и были Гималаи — самые высокие горы на планете. От Эльбруса и Казбека они отличались сильно: у кавказских пятитысячников снег начинался где-то на середине, у гималайских гигантов почти с подножья: ведь само это подножье располагается на высоте, примерно, в два километра, а все, что ниже полутора, в Непале считается равниной.

Загадочное королевство в Гималаях — одна из самых интересных стран на Земле. Древняя буддистская традиция, непонятное европейцу многомужество, благородный аскетизм йогов, и все это на фоне самых высоких на планете вершин.

Пожалуй, однако, громадная гряда Гималаев, снежно нависающая над страной, не просто фон, да и, вообще, не фон. Именно горы определяют и объясняют все остальное.

Непал считается самой бедной страной на свете. Доход на душу населения здесь катастрофически низок. Экспортировать нечего — лишь туризм да обслуживание альпинистов приносят непальцам какую-то валюту. Двадцать миллионов человек живут на тесном пространстве, где полно льда, бесконечно много вечного снега и почти нет пахотной земли. Непальские крестьяне осваивают подошвы гор: выгрызают на крутых склонах террасы в метр шириной и сажают там все, что имеет хоть малый шанс вырасти. Труд убийственный! Техники почти никакой, да и зачем техника на таких делянках — на гору не влезет, на узком карнизе не устоит, о том, чтобы развернуться, и думать нечего. Тех, кто посостоятельней, выручает местный вездеход: низкорослый упорный ослик. Остальным остается надеяться только на мотыгу.

Вот этим и объясняется непальское многомужество. Если крохотные клочки земли на склонах делить между сыновьями, которые создадут свои семьи, через два поколения в Непале начнется голод небывалой свирепости.

Многомужество не имеет эротической подоплеки: это непальский метод планирования семьи, борьбы с демографическим взрывом, а проще — единственно возможный способ выживания. В лачугах местных крестьян о каких-либо удобствах даже не слышали. Несчастные хозяйки здешних «гаремов наоборот» надрываются на тяжелейшей домашней работе и обычно рано умирают. А братья, числом в пять или шесть, берут новую жену, у которой начинается та же каторга.

Мне думается, стойкие буддистские традиции в этих краях держатся благодаря тем же Гималаям. Но не столько из-за их грозной красоты, сколько из-за крайней нищеты у их подножия. Один бывалый российский врач сказал, что главная задача хорошего медика — примирить больного с его страданием. С этой задачей гуманнейшее учение мудрого принца Гаутамы справляется прекрасно. Что толку призывать к совершенствованию мира в стране, где любые поползновения комфортабельной современной цивилизации разобьются о неприступную стену Гималаев. А найти мир в собственной душе — это, к счастью, под силу каждому. Так что не гаснущая два с половиной тысячелетия слава Будды более чем заслужена.

* * *

На свете множество философских и религиозных систем. И обычному человеку трудно сделать свой выбор в этом море разливанном. К тому же все учения, чем дальше, тем больше дробятся. Даже слово «христианин» мало что говорит: может, католик, может, православный, или лютеранин, или баптист, или адвентист, или пятидесятник, или мормон, или православный коммунист — погоня за голосами избирателей породила и такие анекдотичные гибриды. И так уж сложилось, что для бесчисленного множества людей, в том числе, атеистов, самым надежным критерием истины оказалось чудо. Не исключено, что самым серьезным ударом по советской монопартийной диктатуре оказалось сперва немецкое, а потом и японское «экономическое чудо» — именно они убедили самых далеких от политики граждан Совка в неоспоримых преимуществах демократии и рыночной экономики. А как увеличивает приток верующих в храмы один только слух о чудотворной иконе!

По обилию чудес буддистская культура вне конкуренции. Причем, что особенно важно, чудеса эти наглядны, их, что называется, можно потрогать руками.

Когда человек годами живет в ледяной пещере среди гималайских снегов, причем, в одной лишь набедренной повязке — это разве не чудо? Когда буддистские ламы на солидном расстоянии общаются со своими учениками при помощи телепатии — это ли не чудо? Когда йог целый месяц остается под землей без пищи, воды и притока воздуха — не чудо? А предсказания, которые сбываются в обозримом или даже близком будущем? А полостные операции без ножа?

Все это факты, многократно подтвержденные, и оспаривать их непродуктивно. Важнее понять, что лежит в их основе.

Рискну предположить, что причина большинства рожденных на Востоке чудес — все те же Гималаи. Точнее, порожденная холодом и безземельем крайняя бедность.

Ведь если разобраться, привлекательные своей необычностью лечебные системы Востока — это медицина нищеты. Не было развитой химии, не было хитроумных приборов, не было крупных больниц с их богатыми лабораториями, вот и развивалась постепенно совсем иная ветвь древней науки о человеческом здоровье. В Европе синтезировали лекарства, в Азии изучали и бесконечно испытывали травы. И там, и там результаты с полным основанием можно назвать поразительными. Иглоукалывание, точечный массаж, целебные настои, хатха-йога, лечебная гимнастика с тысячелетней историей — все это для европейца чудо. А таблетка, за пятнадцать минут снимающая сильную боль — это не чудо? А новое сердце? А протез ноги, позволяющий играть в футбол? А искусственные хрусталики, возвращающие зрение?

Хорошо, что мир велик. Хорошо, что между странами лежат пустыни и горы, что у древних не было самолетов и скоростных поездов, чтобы их легко преодолевать, и поэтому им, вместо того, чтобы с легкостью перенимать чужое, приходилось изобретать свое. В результате столбовая дорога цивилизации разделилась, как минимум, на два равновеликих рукава. Запад снабдил человека множеством удивительных приспособлений к жизни, от таблетки аспирина до крылатого лайнера, способного за сутки облететь чуть не всю планету. Восток, сильно задержавшийся с промышленными революциями, выбрал иной путь: высвобождение и использование колоссальных резервов человеческого организма.

Что лучше?

Тут я не судья. И, наверное, никто не судья. Только опыт, только время, причем, достаточно большое, сможет ответить на этот вопрос. А пока человечество с испуганным восхищением смотрит на чудеса, которые иногда приоткрывает нам до сих пор загадочный Восток, и которые никак не втискиваются в изученную, описанную и понятную нам картину мира.

Когда Хрущев был в Индии, его побаловали экзотическим зрелищем: два бородатых йога легли на усыпанную битым стеклом землю, на грудь им положили деревянный щит, а на этот своеобразный помост въехал тяжело груженый грузовик. Однако мудрый Никита Сергеевич с честью вышел из положения: он назвал йогов народными богатырями и тем самым гармонично вписал их в марксистско-ленинскую материалистическую теорию.

А как относился к чудесам буддизма его основатель, принц Гаутама, начавший жизнь наследником престола, а закончивший ее одним из величайших учителей человечества? Может, на этот вопрос ответит притча, связанная с его именем.

Однажды Будда, путешествуя со своими последователями, встретил в глухом лесу изможденного йога, жившего в одиночестве в маленькой хижине. Будда остановился и спросил отшельника, как долго он живет в этой глуши.

— Двадцать пять лет, — ответил йог.

— Ну и чего ты достиг столь долгим самоистязанием?

— Я научился переходить реку прямо по воде, — гордо ответил пустынник.

— Бедняга, — с жалостью вздохнул мудрец, — неужели ты потратил на это столько времени? Ведь паромщик взял бы с тебя за переправу только один обол…

С тех пор, как состоялся этот диалог, прошло два с половиной тысячелетия. Ни наивный анахорет, ни великий Будда, конечно же, не догадывались, какой путь пройдет за это время человечество, чего достигнет и в какие тупики упрется. Сегодня тем более нет нужды ходить по воде — мосты строят быстро. Но ни ученые, способные клонировать человека, ни политики, в чьих возможностях спалить мир в ядерном костре, толком не знают, куда ведет дорога прогресса — в небо или в пропасть. Кто скажет, что ждет нас послезавтра? Увы, не исключено, что обрывочные знания и суровые навыки подвижников Востока, дошедшие до нас, как часть культуры буддизма, не экзотические фокусы уличных циркачей, а своеобразная заначка человечества, его резерв на самый уж черный день. Бог даст, его никогда не придется доставать из загашника. Но — кто знает!

ЗАГАДКА ТУРГЕНЕВА

Дон Кихот, Фауст, Робин Гуд, Дон Жуан, Василий Буслаев.

Наверное, у каждого пишущего эти имена вызывают и страх и что-то вроде жадности. Страх понятен: слишком огромны фигуры и слишком много о них написано. Но ведь и жадность понятна: как заманчиво, как фантастически интересно о них писать! За каждым именем уникальной яркости легенда. В каждой легенде уникальной значимости загадка. По-иному понять Фауста или Дон Жуана — это ведь по-новому взглянуть на мир!

А рядом с легендарными именами — другие, ничуть не ниже — Шекспир, Байрон, Лермонтов, Бальзак, Толстой. Масштабы те же. Характеры той же силы. Загадки? Пожалуй, еще загадочней.

Одна из самых крупных и загадочных фигур в истории мировой литературы — Иван Сергеевич Тургенев.

* * *

Писать о Тургеневе? Дух захватывает.

Я не литературовед, не историк. Просто читатель. Ну, еще ученик, выросший на его прозе, студент-первокурсник, затерянный в последних рядах аудитории, чья макушка с профессорской кафедры просто не видна. В последнем собрании сочинений Тургенева тридцать томов. Тридцать томов — и все классика! Как подступиться к этой махине?

Но перечитывать Тургенева, думать о Тургеневе — это ведь такой праздник…

Существует определенная традиция юбилейной речи. Торжественное вступление. Краткая биография. Длинный ряд заслуг. Длинный ряд цитат. Всемирно-историческое значение. Торжественное заключение. Словом, панегирик на коленях.

Но о нем так нельзя — Иван Сергеевич был человеком с юмором и со вкусом.

Написать о гении сугубо субъективно, так сказать, собственное мнение? Писатель о писателе? Нельзя — слишком различны масштабы.

Впрочем, у великих литераторов есть гуманная особенность: они, пусть в разной степени, принадлежат каждому, умеющему читать. Даже у редактора полного собрания сочинений на классика не хозяйские, а лишь читательские права. Так что у любого из нас свой Тургенев.

О своем Тургеневе я и буду писать.

Вероятно, все же окажусь субъективным. Но для субъективности у меня есть некоторые основания. Дело в том, что со школьных лет Тургенев мой любимый писатель, а любовь объективной не бывает.

Любимый писатель — всегда близкий человек. Нельзя серьезно думать о нем, о его эпохе, его жизни, его творчестве, не пытаясь в полную силу своего ограниченного разума вглядеться в себя, в свою эпоху, в свою жизнь, в свое ремесло. Не только книгами, но и собственными судьбами классики учат нас жить.

* * *

Я причислил Тургенева к фигурам загадочным. Но правомерно ли это? Жизнь его известна с первого до последнего дня, расчислена, расписана, разнесена по биографиям, монографиям, вузовским и даже школьным учебникам. Книги изучены до спорной запятой, истолкованы многократно. Письма собраны, изданы и прокомментированы. Замыслы, вплоть до неосуществленных, и те строго учтены: классик обмолвился в письме или случайном разговоре, что тревожит его некая мысль — а эту мысль тут же в реестрик под специальным номером. Вот так, например: «123. Бедный Семен. Замысел очерка из „Записок охотника“. Занесен под № 7 в двух программах в черновой рукописи „Бурмистра“ (июль 1847 г.)» («И. С. Тургенев, 1883–1933», сборник статей, ОГИЗ-ГИХЛ, 1934 г.)

Ну, где тут спрятаться загадке?

Но вот факт из того же реестрика — впрочем, известный ныне даже порядочному школьнику: в 1847 году Тургенев опубликовал в «Современнике» очерк «Хорь и Калиныч». Этим очерком или рассказом открылись знаменитые «Записки охотника», составляющие, как правило, в многочисленных собраниях его сочинений первый том. В литературу вошел великий писатель.

Стоп! Тут — загадка.

Момент вхождения в литературу — это, по сути, лишь канцелярская регистрация огромного события, произошедшего раньше. В 1847 году Иван Сергеевич Тургенев официально оформился в качестве великого писателя. А когда же и как он им стал? Каким образом, в силу каких причин человек становится великим? Если бы хоть приблизительно понять это! Какой ценности «передовой опыт» для любого живущего на Земле, будь то литератор, инженер или зоотехник…

Пушкина уже в шестнадцать лет заметил и благословил старик Державин. Лермонтова не заметили и не благословили — но зря: в шестнадцать лет он уже был вполне достоин благословения. Впрочем, юный поэт в благословении, пожалуй, и не нуждался, чуть не с колыбели он ощущал в себе громадный талант, и требовалось лишь время, чтобы найти ему воплощение.

Но Тургенев — дело иное…

* * *

…Родился 28 октября (по старому стилю) 1818 года в Орле, в достаточно богатой дворянской семье. Отец Тургенева, Сергей Николаевич (цитирую биографию 1883 года, вероятно, первую посмертную), «…служил в елисаветградском кирасирском полку и женился в Орле на дочери богатого местного землевладельца, Варваре Петровне Лутовиновой. Вскоре после рождения Ивана Сергеевича, бывшего вторым в семье, отец его вышел отставку, с чином полковника, и поселился в имении своей жены, селе Спасском-Лутовинове, и десяти верстах от города Мценска Орловской губернии. Там провел Иван Сергеевич первые годы своего детства, вместе со своим старшим (на два года) братом Николаем. В 1822 году родители их со всей семьей и множеством крепостной челяди отправились на собственных лошадях, в двух каретах с фургоном, за границу — в Германию, Швейцарию и Францию. Это путешествие, бывшее по тому времени и при тогдашних дорогах своего рода подвигом, едва не стоило жизни нашему Тургеневу: в Берне, осматривая знаменитую яму, где и теперь содержатся городские медведи, он сорвался с перил и чуть не упал к зверям; по счастью, отец вовремя успел подхватить неосторожного ребенка. Такая близость к смерти была не единственным случаем в детстве Тургенева: на том же четвертом году возраста он заболел так отчаянно, что с него уже снимали мерку для гроба».

Проходит еще несколько лет. Мальчика учат «чему-нибудь и как-нибудь» — пушкинская формулировка тут вполне уместна. С иностранной литературой его знакомит гувернер-немец, впоследствии оказавшийся седельником, с русской крепостной камердинер матери, читающий ему вслух «Россиаду» Хераскова, длиннющую торжественную поэму, давно и справедливо забытую. Литературой в семье интересуются мало, русскую вообще не признают, разве что, с оговорками, Пушкина. Зато языкам, французскому и немецкому, учат с раннего детства.

Не будем слишком строги к родителям классика, пренебрегавшим родной словесностью. Сперва вспомним, из чего она в то время состояла. Первый прозаик — Карамзин. Первые поэты — Державин, Жуковский, Батюшков. Первый драматург, наверное, Сумароков. Особняком стоят Фонвизин и Крылов. Достойные имена, немаловажна их историческая роль. Но пройдет несколько лет, и Белинский, даже без горечи, просто констатируя факт, скажет — литературы у нас нет. Странное и удивительное время! Возьмем хотя бы 1822 год, тот год, когда с больного мальчика снимали мерку для гроба.

Литературы (скажем осторожней — великой литературы) — нет. А великие писатели — есть! Сколько их!

Пушкину двадцать третий год. На предшественников не похож и потому сомнителен. Уже успел прослыть и скандальным, и опальным. Через год напишет первые строфы «Евгения Онегина». Грибоедов постарше, ему двадцать семь. Умен, образован, глубок, в литературе безвестен. Тютчев помладше — девятнадцать. Умен, образован, глубок, в литературе безвестен… А дальше?

Дальше — мальчики. Гоголю тринадцать — лет, Белинскому одиннадцать, Гончарову и Герцену по десять, Лермонтову восемь, Достоевскому и Некрасову идет второй год, Григорович только родился. Через год родится Островский, через четыре — Салтыков-Щедрин, через шесть — Толстой и Чернышевский.

Великой литературы еще нет. Но артиллерия главного калибра уже выдвинута на боевые позиции, могучие резервы на подходе…

Что это — случайная концентрация таланта во времени? Или, в отличие от предыдущих, эта эпоха, в силу разного рода причин, пощадила своих гениев, позволила им воплотиться в дела? Но нет, не похоже — кому уготована ссылка, кому чахотка, кому дуэльная пуля…

Скорей всего, причина иная — русское передовое общество созрело для великой литературы. Тургеневу повезло — он явился вовремя… Впрочем, сын рядового орловского помещика обо всем этом не знает и не думает. У него свои заботы.

Тринадцать лет. Москва. Пансион. Молодой человек пишет «милому дяде» не без юмора о классных уроках, успехах и с куда большим удовольствием о приятных развлечениях.

«Середа 1–го апреля. Обманывал, был обманут, смеялся над обманутым в этот день. Утром, как я готовился, Николенька мне принес свернутую бумажку и сказал: „Вот письмо“. Я развернул, ничего не было. Я пошел к г-ну Мейеру и сказал, что к нему пришел слуга г-на Владимирова: он вскочил, никого не было. Но лучше всего был обманут Сережа. Мы согласились с Никанором и написали старинным почерком:

„Милостивый государь,

Извещаю вас о смерти Вашей любезной матушки Васильевой. Как Николаю Николаевичу нет времени, то он приказал мне написать. Ваш и пр., Павел Москалев“.

Из Спасской Домовой Конторы намазали печать и отдали Сереже. Тут-то и начались вздохи, слезы и бог знает что, наконец, его разуверили».

Дворянских детей, как правило, не пороли. Впрочем, судя по веселому тону письма, на наказание и намека не было. Вполне удавшаяся шутка в духе эпохи и среды…

С пятнадцати лет Тургенев изучает гуманитарные науки в университетах, меняя города: год в Москве, два в Петербурге, затем, не удовлетворенный полученным образованием, еще два года (с перерывом) в Берлине. Учится по-настоящему, не «для порядка», а для себя. К двадцати трем годам он широко и достаточно фундаментально образованный человек, знающий языки, философию, русскую и европейскую литературу.

Молодой человек и сам пробует перо: пишет лирику, поэмы, драмы, переводит кусками «Отелло», «Короля Лира», байроновского «Манфреда». Уже печатаются кое-где его стихи. Автор ценит свои творения не слишком высоко: чем образованней человек, тем трудней ему заблуждаться на собственный счет, а Тургенев, как мы знаем, уже образован. Посылая первые опыты старшим знакомым для совета, он долго и более чем самокритично извиняется. Тургенев как бы стоит на пороге литературы, колеблясь, стоит ли делать решительный шаг.

Эти колебания длятся приблизительно два года.

«Около Пасхи 1843 года в Петербурге произошло событие и само по себе крайне незначительное, и давным-давно поглощенное забвением. А именно: появилась небольшая поэма некоего Т. Л., под названием „Параша“. Этот Т. Л. был я; этою поэмой я вступил на литературное поприще».

Шаг сделан — но можно ли назвать его решительным?

Поэме повезло — ее похвалил Белинский. Впоследствии Тургенев писал, что великий критик сделал это «в силу некоторых, едва заметных крупиц чего-то похожего на дарование».

Чья оценка справедливее?

Думаю — автора. Поэма написана и читается легко, точна в подробностях, вызывает в памяти прекрасные образы — «Евгений Онегин», «Домик в Коломне», «Тамбовская казначейша», — но что еще хорошего можно о ней сказать? Впоследствии, при всей любви к автору, ее быстро перестали читать.

Впрочем, Белинского легко понять. Пушкин убит, Лермонтов убит, Тютчев пишет мало и редко, Некрасов только расправляет крылья. На тогдашнем поэтическом фоне «Параша» явно выделяется, автор ее может сразу занять заметное место среди второстепенных русских поэтов — а первостепенных нет. Так что, пожалуй, аванс критика вполне оправдан.

В скором будущем Тургенев этот аванс с лихвой оплатит — только иной монетой…

После «Параши» молодой литератор печатается активно. Стихи, поэмы, рецензии, несколько прозаических вещей. То с подписью, то под буквой, то вообще без подписи. Нужная и вполне квалифицированная журнальная работа. Многие литераторы, начинавшие вместе с Тургеневым, так и занимались ею всю жизнь…

Конечно же, трудолюбие и, я бы сказал, профессиональный демократизм (никакой работы не чурается) молодого Тургенева вызывают глубокое уважение. Без подобной «графомании» большой писатель, как правило, не получается. Но и одно трудолюбие не делает большого писателя. Необходимо что-то еще.

В тургеневских публикациях до «Записок охотника» виден одаренный и культурный молодой автор, уже вошедший в литературу и занявший в ней довольно скромное, но полезное и вполне достойное место. Гений — не виден.

Пожалуй, разгадку уже подготовленной вспышки надо искать в других разделах собрания сочинений.

* * *

Сегодня мы пишем письма редко и неохотно: расходы на телефон намного превышают затраты на переписку. Но нам повезло — в тургеневскую эпоху телефон еще не был изобретен.

После Тургенева осталось больше пяти тысяч писем. Огромная, во многих томах, история человеческой души. По стихам, статьям видно, что писал Тургенев до «Записок охотника». По письмам видно, как он жил, что думал, с кем дружил, к чему готовился.

С кем же дружил начитанный сын орловского помещика?

Тут ему редко повезло. Нужные, влиятельные, знаменитые люди!

Если употреблять нынешний штамп, «доброго пути» в литературу ему пожелал величайший русский критик. Он развивался и мужал в одной компании с Герценом, Гончаровым, Некрасовым, Григоровичем, Бакуниным, Грановским. Классики, сплошь классики!

Надо уметь выбирать друзей.

Но давайте забудем про бородатые портреты на стенах библиотек. Ведь ничего этого и в помине не было.

Студент дружил со студентами, молодой человек водил компанию с молодыми людьми. Да, Грановский и Станкевич оказались влиятельными деятелями в том единственном смысле, что их влияние на литературу огромно. Но кто бы предположил это в тот вечер, когда Тургенев сидел с Грановским «в большой и пустой его комнате, за шатким столиком, на котором вместо всякого угощения стоял графин воды и банка варенья»? И будущие классики были в ту пору безвестными и полуголодными. И благословил молодого человека на тяжкий литературный труд другой молодой человек — тридцатидвухлетний болезненный бедняк, «поденщик и каторжник» журналистики Белинский.

Надо уметь выбирать друзей!

В 1840 году Тургенев (ему еще нет двадцати двух) пишет другу:

«Нас постигло великое несчастье, Грановский… 24 июня в Нови скончался Станкевич… Я оглядываюсь, ищу — напрасно. Кто из нашего поколения может достойно заменить нашу потерю? Кто достойный примет от умершего завещание его великих мыслей и не даст погибнуть его влиянию, будет идти по его дороге, в его духе, с его силой?»

Через пару месяцев — письмо Бакунину:

«Как для меня значителен 40–й год. Как много я пережил в 9 месяцев. Вообрази себе — в начале января скачет человек в кибитке по снегам России. В нем едва началось брожение, его волнуют смутные мысли; он робок и бесплодно задумчив… В Риме я нахожу Станкевича. Понимаешь ли ты переворот или нет, начало развития моей души».

Почти тридцать лет спустя Тургенев напишет об этой поре, о поездке за границу:

«Мне необходимо нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был — крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решил бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя аннибаловская клятва».

В одном из последних писем он скажет о «Записках охотника»: «Собственно, все они были написаны между 1840–м и 1850–м». Что было в сороковом — наброски, замысел, смутное ощущение задачи? Или просто начало «развития души», способной эту задачу решить?

К сорок шестому году развитие души в основном закончилось — под влиянием ученья, книг и друзей; личность, на редкость глубокая, наконец, сформировалась. Великий писатель сложился.

Оставалось написать великие вещи.

Как выглядел классик?

Седобородый патриарх, грузноватый, умудренный и умиротворенный, хорош для памятника, — но «Записки охотника» и «Дворянское гнездо» писал не он.

Лучше вглядимся в фотографию 1856 года. Ивану Сергеевичу тридцать восемь. Пять лет назад окончены «Записки охотника», через пять лет появятся «Отцы и дети», «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Ася», «Первая любовь»— все вмещает это десятилетие. Похоже, именно тут вершина жизни. За спиной богатый опыт, в руках безукоризненное мастерство. Друзья ясны, враг ясен. Здоровья хватает, замыслов в избытке. Только работать, только не упустить идеальное для писательства время!

Не упустит…

На овальной фотографии крупный, спокойный, аккуратный человек. Аккуратная, волосы назад, прическа. Аккуратные, довольно большие, ровно подстриженные бакенбарды. Белоснежная сорочка с не застегнутым воротничком и черный — галстук? шейный платок? — не знаю, как это тогда называлось. Удобный, чуть мешковатый сюртук с жилетом.

Если отвлечься от моды давно минувшей эпохи, одежда выглядит вполне практично, вроде современных спортивного покроя ансамблей: можно в контору, можно к друзьям, можно в театр, можно снять сюртук — и к письменному столу.

Лоб большой, глаза умные, внимательные. Никаких следов пронзительности, фанатичного огня, скрытой муки и прочего творческого демонизма. Спокойная, чуть печальная доброжелательность.

Основное ощущение от фотографии или, как говорили в те времена, «ее пафос»— глубокая, естественная порядочность. И, пожалуй, ответственность: писатель с таким лицом не оставит на листе неряшливую фразу. А в общем — умный, сдержанный, работящий интеллигент. Если позволить себе более позднюю литературную аналогию — чеховский доктор Астров.

Жаль, что наиболее распространенные скульптуры и портреты изображают не творцов в период максимальной мощи, а то, что остается от них на склоне лет. Знай мы, как выглядели покойные гении в самый свой рабочий час, может, бережней бы относились к гениям живым…

* * *

Тургенев был умен, очень умен. Это отмечали почти все знавшие его. В одном из писем Белинский говорил о своем младшем (на семь лет) друге: «Тургенев — очень хороший человек, и я легко сближаюсь с ним. Это — человек необыкновенно умный, беседа и споры с ним отводили мне душу».

Тургенев прекрасно играл в шахматы — если судить по дошедшим партиям, лучше любого из русских классиков. И еще одно, косвенное и грустное, свидетельство ума: посмертное вскрытие обнаружило редкостную величину его мозга — он весил более двух килограммов.

Не парадоксально ли, что именно Тургеневу пришлось полжизни доказывать догматикам и примитивам, что жизнь умнее самого умного литератора, что дело честного художника — честно исследовать действительность, а не подгонять писательскую задачу к ответу.

«Господа критики вообще не совсем верно представляют себе то, что происходит в душе автора, то, в чем именно состоят его радости и горести, его стремления, удачи и неудачи. Они… вполне убеждены, что автор непременно только и делает, что „проводит свои идеи“; не хотят верить, что точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни есть высочайшее счастие для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями» — так писал он в очерке «По поводу „Отцов и детей“».

Этому принципу — точно и сильно воспроизводить истину — писатель следовал всю жизнь. И всю жизнь от него требовали другого: не глубокого анализа, а ясной, однозначной оценки. За Базарова или против? Любишь героя или ненавидишь? Как в уличной драке, где одно лишь и важно — на чьей ты стороне…

Когда врач уверенно назначает лечение непонятной ему болезни, он совершает профессиональное преступление. Тургенев на преступление не шел, за что и расплачивался достаточно жестоко. Хорошо, что был тогда в России Писарев, сумевший понять и сложный образ Базарова, и благородное величие тургеневского реализма…

* * *

Молодой Тургенев пользовался в писательской среде почти единодушной любовью. Отношения зрелого Тургенева с великими коллегами были куда сложней и нерадостней. Долгие ссоры с Толстым, Гончаровым, Достоевским…

Как это понять? Почему один из самых достойных, великодушных и просто воспитанных людей эпохи годами влачил тягостную ношу ненужной вражды?

Недавно к юбилею Достоевского было напечатано немало работ, в которых с большей или меньшей подробностью пересказывалась история долгой ссоры двух корифеев, причем авторы большинства работ откровенно «болели» за Федора Михайловича, что, наверное, можно объяснить и даже извинить спецификой момента: юбилей был Достоевского, а по обычаю про юбиляра или хорошо или ничего. Остается надеяться, что в юбилей Тургенева несправедливость будет исправлена, и авторы новых работ по той же теме не забудут отметить, как сдержанно и благородно, в отличие от некоторых оппонентов, вел себя в трудных ситуациях Тургенев, как ни разу не опустился до пасквилей и злобных карикатур, как всегда был готов первым протянуть руку примирения.

Однако меня сейчас интересует не история окололитературных недоразумений, а их причины. Поводы известны и не слишком значительны. Но — причины? Откуда явная неприязнь нескольких замечательных писателей к своему равно великому современнику?

При этом следует заметить, что Тургенев и в человеческих отношениях, и в литературных оценках был, как правило, доброжелателен, талантливые вещи встречал радостно, чужие книги пропагандировал охотнее, чем свои, а если и судил о произведениях коллег строго, то обычно со смягчающими оговорками.

В чем же тут дело?

Может быть, причины чисто житейские, из тех мелочей, что порой весьма активно вмешиваются в течение жизни?

Скажем так: не превосходя некоторых своих коллег размерами дарования — да и кто его измерит! — Тургенев, возможно, превосходил их чувством юмора. А юмор, при всей своей кажущейся невинности, — вещь обоюдоострая и в отношениях с людьми самолюбивыми отнюдь не безопасная. Шутки, пародии, розыгрыши, которые, особенно в молодости, любил добродушный Иван Сергеевич, воспринимались жертвами шуток не всегда добродушно. Например, Авдотья Панаева вспоминала, как остро и неадекватно реагировал на подтрунивание молодого Тургенева молодой Достоевский. Порой и незлые люди бывают злопамятны: это черта характера, ее не выкинешь из натуры просто по желанию. Не становился ли иногда зрелый Тургенев жертвой невольной злопамятности жертв своих давних шуток?

Или дело в тургеневской щепетильности? Сам он даже в резкой публичной полемике не позволял себе объяснять ту или иную художественную неудачу бесчестностью намерений автора и вообще его низким моральным обликом — и, естественно, не терпел подобное по отношению к себе.

Впрочем, это лишь догадки.

Думается, основная причина гораздо важней и объективней.

Сегодня, в эпоху всемирной славы наших классиков прошлого века, в эпоху миллионных тиражей и общепризнанности, нам нелегко представить в конкретных частностях литературный процесс той поры. А ведь тогда все было отнюдь не безоблачно.

Это сейчас всемирная слава — а тогда многие ли, например, знали Гончарова не только в Париже или Риме, но, допустим, в Ярославле или Тобольске? Это сейчас миллионные тиражи Толстого — обычное дело, а тогда и пятитысячный был вполне престижен. Это сейчас Достоевский общепризнан — а тогда даже Добролюбов, хваля за прогрессивную направленность, высокой художественности за Федором Михайловичем не признавал.

В тридцатых — сороковых годах XIX столетия Белинский вполне объективно определил бесспорные авторитеты эпохи, написав о конце пушкинского и начале гоголевского периода в литературе. В 1848 году критик умер. Еще при его жизни Гоголь надолго, до конца своих дней, замолчал. Следующий период остался неназванным.

Однако литература в своем развитии не остановилась, и период этот был.

Мне кажется, есть немало оснований назвать его тургеневским.

Что это за основания?

Из мощной группы ярких талантов, вошедших в литературу в сороковые-пятидесятые годы, Тургенев первым завоевал не просто известность, а широкую, устойчивую славу. Начиная с «Записок охотника» он долгие годы был самым популярным, самым знаменитым писателем, «центральной фигурой» литературного процесса. Именно его новых вещей больше всего ждали читатели, именно ему издатели, заинтересованные в подписчиках, платили самые высокие гонорары — показатель «низкого ряда», но характерный и достаточно объективный. Именно его проза вызвала к жизни ярчайшие произведения публицистической критики той эпохи: статьи Добролюбова о «Накануне», Чернышевского об «Асе», Писарева об «Отцах и детях»…

Автор посмертной биографии, которую я уже цитировал, написал, что Тургеневу «в продолжение сорока лет принадлежала руководящая роль в литературе», — написал без колебаний, хотя за два года до того закончил свой жизненный путь Достоевский, а Толстой уже выпустил в свет «Войну и мир» и «Анну Каренину».

Разумеется, утверждение о руководящей роли могло быть субъективно. Но вот, например, еще одно свидетельство, В. Г. Короленко, одного из самых умных и честных очевидцев эпохи (в год смерти Тургенева ему было около тридцати):

«Недавно один из критиков „Нового времени“ (г. Перцов) указал — и, пожалуй, верно, — что гораздо меньше „ругали“ Гончарова, чем Тургенева. Да, но это лишь потому, что в то время, которое помнит г. Перцов, о Гончарове вообще говорили мало. Тургенев раздражал, как собеседник, порой больно задевавший самые живые струны тогдашних настроений. К нему относились страстно, бурно порицали и так же бурно выражали ему любовь и уважение. У него была ссора, но было и удовлетворение триумфа. Он понимал, и его тоже понимали».

И написано это не в работе о Тургеневе, а в юбилейной статье о Гончарове!

В ряде вопросов литературного быта Тургенев служил как бы эталоном. Справедливо возмущаясь собственными низкими гонорарами, Достоевский сравнивал себя как раз с любимым издателями Тургеневым, что вряд ли вызывало прилив симпатий к более удачливому собрату. Как на смерть Пушкина ярко отозвался его поэтический наследник Лермонтов, за что и пострадал от властей, так на смерть Гоголя ярко отозвался Тургенев (тоже наследник?), за что и пострадал от властей.

Сформулировать можно так: начиная с «Записок охотника» по популярности у русского читателя Тургенев был первым, возможно, первым среди равных, равным среди равных — но вторым не был никогда.

Наверняка мне возразят, что периодизация литературы по признаку успеха — дело крайне рискованное. Сразу с этим соглашусь. Пока сформулирую скромнее: Тургенев был центральной фигурой тогдашней литературы с точки зрения тогдашнего образованного читателя.

Ну а сам Тургенев — он как относился к своему первенству?

Вдумчивый, серьезный, влюбленный в свое дело писатель, он не был по натуре ни борцом, ни тем более вождем. В знаменитой статье-речи «Гамлет и Дон Кихот» он восхищался безоглядной решительностью Дон Кихота, наверное, как раз потому, что сам ее был лишен. По натуре он был скорее Гамлет — даже в пору высшей славы каждая новая законченная работа оставляла в нем чувство неуверенности, а то и просто неудачи. Ни к какому лидерству никогда не стремился, и в письмах и в статьях настойчиво называл первым писателем эпохи Толстого. Но, увы, даже эта акция лишь подчеркивала его первенство: отрекаться от трона может лишь законный монарх…

Короче, занимая в литературе тех лет место важное, но отнюдь не особенное, в литературном процессе Тургенев занимал место особенное. Проще — он был модный писатель.

Да, модный. Его книги ждали, о нем говорили даже в тех житейских случаях, когда просто нужно о чем-нибудь поговорить. Когда он писал, обсуждали, что пишет, когда не писал, обсуждали, почему не пишет.

На литературных вечерах молодая публика шумно восторгалась не только тем, что он читал, но и тем, что читал — он. Тогда не было динамиков, но каждое тургеневское слово мода усиливала, как динамик.

Во все эпохи литературная мода раздражала коллег.

Дело тут, разумеется, не в зависти, не в жажде славы, букетов и дамских вздохов: естественно, все мы люди, но когда речь идет о великих писателях, переоценивать малые человеческие слабости несерьезно. Тут все глубже.

Почти каждая книга большого художника — не просто еще одно литературное произведение, но и новый взгляд на мир, поиск лучших путей для человечества. И когда читатель проходит мимо книги-открытия, отвлекаясь на менее значительное, автор огорчается не только за себя, но и за читателя: ведь если модный знахарь уводит больного у опытного врача, врач возмущается не потерей клиента, а тем, что человек может пострадать. Мода забавна, порой увлекательна, но не так безобидна, как кажется: она нарушает нормальное течение литературного процесса, зачастую дезориентирует читателя, тормозя эстетическое и нравственное развитие общества.

Так что вполне можно понять ту, иногда неосознанную, неприязнь, которую испытывают порой даже очень крупные художники к модному собрату…

В чем только не обвиняли Тургенева! В позерстве, в «популярничанье», в заискивании перед читающей публикой, в неискренности, даже в желании «подвильнуть хвостом перед молодежью»! Больше всего раздражало, что мода на Тургенева, в отличие от прочих мод, все никак не проходила. Вроде бы поссорился с публикой из-за «Отцов и детей», роман ругают — но все равно у всех на устах то же имя. Уехал за границу, оторвался от родной почвы, от литературной борьбы — а по приезде вместо равнодушия триумфальная встреча! Говорят, что мода не выдерживает времени — мода на Тургенева прошла сквозь всю его жизнь, продолжалась после смерти и практически продолжается сейчас — свидетельство тому хотя бы не уменьшающееся количество инсценировок и экранизаций.

Откуда же такая стойкость моды? Почему в эпоху, богатейшую талантами, так затянулся «тургеневский период» в литературном процессе? (Ведь подумать только — почти вся творческая жизнь Достоевского пала на этот период; даже триумф писателя, знаменитая «Пушкинская речь», имел привкус горечи: великий романист был поставлен, наконец, на первое место среди современников… как юбилейный оратор!).

На мой взгляд, это был тот нечастый случай, когда мода не тормозила, а торопила социальное и нравственное развитие эпохи. Тургенева читали и Тургеневым жили потому, что он этого полностью заслуживал — в течение нескольких десятилетий он был духовный лидер времени.

При этом, разумеется, не надо забывать, что ни Толстой, ни Достоевский вовсе не оказались в читательском мнении отодвинутыми на второй план: их период начался несколько позднее, зато длится по сей день, причем не только в отечественной, но и во всей мировой литературе.

Гоголевский период в литературе кончился, конечно же, не потому, что умер Гоголь. Просто великие художники очень часто, открывая тему, одновременно и «закрывают» ее. После «Мертвых душ» и «Ревизора» какая сатира не показалась бы ослабленным повторением? Прошли десятилетия, прежде чем возникла общественная потребность в Салтыкове-Щедрине.

К тому же, хотя отрицание темного в жизни сильнейший и незаменимый стимул прогресса, человек не может жить одним только отрицанием. Есть еще и природа, и любовь, и сложный мир человеческих отношений, и просветительство в разных его формах — вообще все, что формирует и развивает человеческую душу.

В середине прошлого века все эти стороны жизни и литературы смело можно было объединить одним словом: «Тургенев».

В нем была пушкинская широта и «ренессансность» — не зря он всю жизнь преклонялся перед нашим величайшим поэтом. С пушкинской свободой переходил он из жанра в жанр: роман, повесть, очерк, воспоминание, критика, пьесы, идущие до сих пор по всему миру. Стихи? Да, и стихи: поем же мы и сегодня «Утро туманное, утро седое…». Как и Пушкин, он был убежденный «западник» — хотя, наверное, лучше употребить тут современное слово «интернационалист»: для него не было плохих народов, его книги населены героями разных национальностей, один из любимейших — болгарин Инсаров. Как Пушкин, он знал, чувствовал всю Россию — от неграмотных крестьян до молодых интеллигентов.

Тургенев замечательно писал о любви: его проза о «страсти нежной» по воздействию на читателя не уступала (да, пожалуй, и сейчас не уступает) откровеннейшим любовным стихам. Практически в то время в душах молодежи Тургенев, пожалуй, занимал место первого лирического поэта эпохи.

Но главная причина «модности» заключалась в одной крайне редкой особенности тургеневской личности: по складу литературного дарования он был пророк. Это не возвышенная похвала — именно творческая особенность, ничего более.

Здесь, видимо, опять надо вернуться к огромному тургеневскому уму. До сих пор спорят: полезны ум и образование в художественном творчестве или вредны? На примере русских гениев можно ответить однозначно: полезны! Тургенев постоянно попадал в самую сердцевину, в «десятку» общественных проблем, конечно же, не потому, что «популярничал» или стремился «подвильнуть хвостом», а только потому, что наблюдал жизнь страны гораздо внимательней, понимал гораздо глубже, чем подавляющее большинство его современников. Отсюда постоянный жадный интерес к его творчеству. Отсюда, к сожалению, близорукие, но злые нападки на писателя.

Момент «Записок охотника» был счастливый: писатель и передовое общество совпали в оценке острых проблем дня. Дальше стало сложнее: выражаясь стилем современных спортивных репортажей, писатель «пошел в отрыв». Почти в каждой новой вещи открывал он новые типы. Если жизненность их обнаруживалась сразу, вещь объявлялась творческой победой, если через пятнадцать лет — клеветой. К счастью, четырех десятилетий творчества хватило, чтобы читающая Россия поняла и признала этот пророческий дар.

Впрочем, нельзя забывать, что в ту пору в России вовсе не один Тургенев был пророк: ведь рядом работали два гиганта, Толстой и Достоевский, видевшие многое в будущем с необычайной, пугающей ясностью, и крупнейшими писателями России двадцатый век признал именно их. Но Тургенев при жизни был популярней. Почему? Видимо, дело в том, что его пророчества в ту пору были, если можно так выразиться, более конструктивными.

Достоевский, например, точно предсказывал развитие страшных общественных типов и уродливых, преступных отношений — спустя сто с лишним лет после его смерти фашиствующие «бесы» угоняют пассажирские самолеты и взрывают бомбы на вокзалах. А Тургенев с той же точностью предсказывал развитие светлых общественных типов и высоких человеческих отношений.

Достоевский объяснял, как нельзя и не надо жить. Тургенев — как можно жить. А человек, читающий книгу, знал, что ему, уверенно произнеся вслед за писателем все «нет», потом придется сказать «да»: надо жить, надо строить жизнь во всей ее сложной конкретности — для себя, для тех, кто рядом, для тех, кто придет. Вот и тянулся он к обнадеживающим прогнозам Тургенева, ибо с Тургеневым жить — можно.

Тургеневские «конструктивные пророчества» поразительны. Вспомним хотя бы знаменитых «тургеневских девушек», которых сегодня, без всякого на то основания, преподносят в воспитательных беседах в качестве послушных, благонравных, стопроцентно примерных девиц. Ведь на деле это были подлинные революционерки в сфере человеческих отношений. С какой решительностью ставили они любовь выше условностей, рассудок выше предрассудка! Да и разве ограничивалась их роль областью любви? Рядом с тургеневскими девушками немыслимо было оставаться невеждой, бездельником, уродливым холопом любого начальства. Самим фактом своего существования они боролись за достоинство и свободу человека. Не от них ли ведут свою родословную нежные российские героини, при монархии революционерки, а при диктатуре диссидентки? Впрочем, почему непременно героини? А обычные юные лица, сдержанные и смелые, задумчивые и открытые, то серьезно, то критически, то испытующе глядящие на мир, разнообразные девичьи лица, так украшающие институтские аудитории, театральные залы и просто улицы наших городов, — разве не Тургеневым замечены, угаданы они полтора века назад? В мире немало славных литератур, наша не единственная, но где еще найти женские образы, которые сочетали бы в себе такую душевную силу, высоту нравственных критериев и способность к самопожертвованию, как это характерно для героинь нашего классика? Вряд ли будет преувеличением сказать, что эти характеры, созданные историей народа и творческим провидением писателя, — наше великое национальное достояние.

Но главное из «конструктивных пророчеств» великого писателя — пожалуй, все же не «тургеневские девушки».

* * *

Если бы Иван Сергеевич написал в жизни только одну эту книгу, он все равно занял бы место в первом ряду нашей классики. До сих пор «Отцы и дети» — как бы эталон «проблемного романа». Вроде бы все привычно — интрига, сюжет, частная жизнь частных людей, но какой узел конфликтов, какой острый и контрастный портрет эпохи!

Роман читается до сих пор — и это умеренная похвала. Полтора века для хорошей литературы не так уж много, и самые разные произведения современников Тургенева, от лирических стихотворений до многоактных пьес, без видимых усилий перешагнули этот рубеж. Но спустя век вызывать яростные, непрекращающиеся споры способна только уникальная книга.

На рубеже пятидесятых — шестидесятых годов прошлого века по стране одна за другой прокатились две небывалые по массовости и накалу дискуссии. Впрочем, «прокатились» — неточность: то затухая, то усиливаясь, катятся до сих пор. Первая — о «физиках и лириках», о цивилизации и культуре, о вещах и духовности, о том, нужны ли нашему современнику Бах и Блок, или это только привычная дань «хорошему тону». Вторая — о проблеме «отцов и детей», о взаимопреемственности или взаимоотрицании поколений.

Обе эти дискуссии (а в них, в той или иной мере, участвовали едва ли не миллионы людей, от старшеклассников до государственных деятелей) восходят к одной не слишком объемистой книге, которую сам автор скромно называл повестью и лишь потом определил как роман.

Интересно, что мы спорим не только о проблемах романа, но и о его персонажах, прежде всего, конечно, о Базарове, центральном герое, вот уже пятнадцать десятилетий (а сколько их будет еще?). Кто он? Что за личность? Циничный прагматик, равнодушный ко всему прекрасному, или умный работник, справедливо презирающий прекраснодушную болтовню? Находчивые преподаватели литературы порой устраивают, в духе двадцатых годов, «суды» над Базаровым, и эти литературно-юридические мероприятия имеют среди старшеклассников стойкий успех. Многие ли герои старой классики удостаиваются нынче диспута?

Говорят, время все ставит на свои места. С «Отцами и детьми» такого пока не произошло: видно, для этой книги полтораста лет не время. Тип Базарова продолжает развиваться, роман уходит в далекое будущее.

Удивительной силы «конструктивное пророчество»!

Тогдашние блюстители прогресса углядели в Базарове карикатуру на передовую молодежь. Утверждать, что писатель отстал от жизни, и ныне популярная формулировка. На деле все обстояло по-иному, как оно и бывает нередко: жизнь отстала от писателя, уже увидевшего и осмыслившего ее будущий этап.

Нелегко быть пророком в своем отечестве. Тургенев занимал эту хлопотную должность в течение трех десятилетий.

* * *

Что нужнее творческому человеку: уверенность в себе или самокритичность?

Наверное, нужно и то и другое. Уверенность помогает писать, самокритичность — хорошо писать. Везет человеку, у которого оба качества и гармонии!

У Тургенева с большим перевесом преобладала самокритичность.

Когда юный автор, посылая старшему собрату свои опыты, через фразу извиняется, это легко понять. Но и зрелый, прославленный художник не может уйти от той же неуверенной интонации!

Уже будучи автором «Записок охотника», он писал знакомому: «Я всегда охотнее верю тому, кто меня бранит».

Регулярнее всех бранил работы Тургенева сам Тургенев.

Вот после выхода «Записок охотника» он оценивает книгу, принесшую ему славу:

«Мои „Записки“ мне кажутся теперь произведением весьма незрелым…»

Вот через годы сообщает Достоевскому (они тогда были в хороших отношениях):

«Когда вы получите это письмо, вероятно, моя повесть будет уже в Петербурге. Прочтите и скажите свое мнение со всей искренностью. Я ожидаю неуспеха, чтобы не сказать более — и это не есть „забегание вперед“, а довольно ясное сознание, основанное на положительных данных. Я знаю, чего я хотел, и начинаю чувствовать, что взял задачу не по силам».

Что же это за неудачная повесть? Ни много, ни мало — «Отцы и дети».

До сих пор по всему миру идет с успехом тургеневский «Нахлебник». А как относился к своему детищу сам автор пьесы-долгожительницы? Вот как:

«…что же касается до представления моего „Нахлебника“, то это одно из тех несчастий, которые могут случиться со всяким порядочным человеком. Воображаю, что это будет за мерзость! И пьеса, и исполнители ее одинаково достойны друг друга».

А вот в письме Писареву, так сказать, обобщенная оценка творческих возможностей литератора Тургенева (к этому времени уже признанного в Европе великого мастера):

«… я, с одной стороны, очень хорошо знаю, что всякий талант, как всякое дерево, знает только те плоды, которые ему приличествуют, однако, с другой стороны, я не делаю себе никаких иллюзий насчет моего таланта — моего дерева — и вижу в нем весьма обыкновенную, едва привитую, российскую яблоню».

«Стихотворения в прозе», ныне переведенные на сотню языков, автор считал лишь эскизами, материалами для будущей работы, и не хотел отдавать в печать.

Что это — неуместная скромность? Литературное кокетство?

К сожалению, нет. Это нормальная мука честного писателя, никогда не способного достичь собственного идеала.

Ни тиражи, ни гонорары, ни переводы, ни слава, ни почетная мантия Оксфордского университета ничего в Тургеневе не меняли. Видимо, зазнаваться классик попросту не умел. Позволю себе привести еще одну его автохарактеристику:

«Я один из писателей междуцарствия — эпохи между Гоголем и будущим главою; мы все разрабатывали в ширину и разбивку то, что великий талант сжал бы в одно крепкое целое, добытое им из глубины; что же делать! Так нас и судите».

Напомню, что к писателям «междуцарствия», этим старательным, но недостаточно талантливым середнякам, скромным «разработчикам в ширину и разбивку», относились, кроме самого Ивана Сергеевича, еще и Гончаров, Некрасов, Герцен, Островский, Достоевский, Толстой.

Нам бы сегодня тургеневские критерии!

Для русской словесности Тургенев сделал то же самое, что Петр Первый для русского государства: прорубил окно в Европу. Его первого начали широко переводить. Французские классики почтительно называли его учителем, немецкие критики в посмертных статьях сравнивали с Гете.

Но Тургенев не был бы Тургеневым, если бы удовлетворялся только собственной популярностью в мире. Трудно назвать человека, который больше сделал для пропаганды русской литературы за границей.

Важно отметить, что Тургенев стремился познакомить зарубежного читателя с книгами не только своих друзей, но и недругов — если книги того заслуживали. Даже в годы разрыва личных отношений он активно способствовал изданию в Европе Толстого и Достоевского.

Нам бы сегодня тургеневскую порядочность!

Владимир Галактионович Короленко писал в 1909 году в статье «Стереотипное в жизни русского писателя»:

«Когда умирает русский писатель, какого бы калибра он ни был, то ему, как всякому подсудимому на суде, прежде всего, вероятно, предлагают на том свете вопрос: „Был ли в каторжных работах? На поселении в Сибири? Под судом? В тюрьме? Ссылался ли административно? Или, по меньшей мере, не состоял ли под надзором полиции, явным или тайным?“

И редкий из нашей братии может, положа руку на сердце, ответить: на каторге не бывал, под судом и следствием не находился, под явным и тайным надзором не состоял.

Такая уже преступная профессия».

Тургенев был писатель глубоко русский, и положенной чашей его не обнесли: и под арестом находился, и в ссылке побывал.

Справедливости ради отметим, что арестован и сослан классик был, в общем-то, не беспричинно: в статье памяти Гоголя он умышленно и противозаконно назвал великого русского писателя великим русским писателем. К этим жизненным осложнениям Тургенев отнесся вполне профессионально, то есть не переживал, а работал: под арестом он написал знаменитый рассказ «Муму», а в деревенской ссылке — повести «Два приятеля» и «Затишье»…

* * *

Литературное новаторство требует, как правило, не только громадного таланта, но и могучего характера: ниспровергать общепринятое трудно — и творчески, и житейски. Века литературного процесса словно бы создали тип новатора: убежденность в своем призвании, готовность и даже стремление к борьбе, к публичной полемике, к скандалу, устойчивость к критике и дуэльное умение отвечать ударом на удар.

Байрон, Гюго, Маяковский рождены были новаторами: словно с кувалдами бросались они за замшелые стены литературных догм — только каменные брызги в стороны! Но — воспитанный, деликатный, постоянно сомневающийся в себе Тургенев?

Да, Тургенев. В истории найдется не много новаторов такого масштаба. Он не бил кувалдой, он стучал в стену вежливо, как случайный гость в чужую квартиру, — а стена рушилась! Не опровергал, не декларировал, просто писал книги: открытия совершались словно бы сами собой.

Характера новатора у Тургенева не было. Видимо, талант новатора с лихвой перекрывал эту недостачу.

«Записки охотника» — естественные, будто написанные на одном дыхании, — не просто книга и не просто открытие темы: это открытие жанра, который с пользой и славой прошел сквозь девятнадцатое столетие и оказался таким необходимым в нашу эпоху, в работах Овечкина, Дороша, Абрамова и других наших «деревенщиков» вплоть до Шукшина.

А романы Тургенева, короткие и упругие, вроде бы традиционные, «семейные», но при этом загадочным образом вбирающие еще и эпоху со всей ее мудростью, горечью и иллюзиями? Кажется, при жизни автора их уже называли «проблемными». Практически — тоже жанр, так бурно развившийся в двадцатом веке и давший столько достижений, вспомним хотя бы замечательную прозу Юрия Трифонова и Владимира Тендрякова.

К «Стихотворениям в прозе» автор не относился серьезно. Но вот они вышли — и рухнул еще кусок стены, и век спустя в пролом хлынул целый поток «лирической прозы».

Даже «Странные повести» позднего Тургенева — «Сон», «Песнь торжествующей любви», «Клара Милич» — предвосхитили и как бы вобрали в себя все достижения будущего русского декаданса.

Сколько литераторов во все времена стремились выглядеть новаторами! А, оказывается, выглядеть новатором вовсе не обязательно — достаточно им быть…

* * *

Прозу зрелого Тургенева его современники читали взахлеб. Критики же главным образом ругали. Кому верить?

Самокритичный классик и за перевалом, как в пору подъема, больше верил тем, кто бранит. (Тогда еще не известно было, что быть обруганным куда престижней, чем расхваленным, и что самый прямой и надежный путь к славе лежит через скандал.) Сомнения в себе накапливались. В письмах Тургенева шестидесятых-семидесятых годов звучит навязчивым мотивом: с творческой работой пора кончать. В очерке «По поводу „Отцов и детей“» — невеселая шутка: «…литературные ветераны подобны военным — почти всегда инвалиды — и благо тем, которые вовремя умеют сами подать в отставку!». И рядом, в той же фразе, спокойный и горький вывод: «Наступили новые времена, нужны новые люди».

Но как жить писателю, переставшему писать?

На наше счастье, орлу не так легко отказаться от крыльев.

Тургенев пишет — не надеясь на успех, заранее предсказывая неудачу каждой новой вещи, — но пишет. Журналы его ругают, он тут же соглашается с их оценкой. И вновь пишет.

Среди «неудач» этого периода такие шедевры, как «Вешние воды» и «Песнь торжествующей любви».

В июне 1872 года Тургенев посылает из Москвы письмо Флоберу, старому другу и почти ровеснику:

«Мой друг, старость-это тяжелое тусклое облако, заволакивающее и будущее, и настоящее, и даже прошедшее, так как делает его печальным, стушевывая и надламывая воспоминания. Надо защищаться против этого облака…

Автор не должен падать духом. Пусть он мужественно идет до конца!..

Прощайте и до свидания, мой дорогой друг, — будем же держать голову высоко, пока ее не покроют волны».

Ивану Сергеевичу предстоит бороться с волнами еще одиннадцать лет.

* * *

Наверное, Тургенев, великий труженик, заработал у судьбы право если не на спокойную старость, то хотя бы на легкую смерть. Вышло, к сожалению, по-иному: последняя болезнь была мучительной и долгой, после выяснилось, что это рак позвоночника. У самого Ивана Сергеевича насчет количества оставшейся жизни иллюзий не было.

Что делать писателю в ожидании смерти?

А что еще ему остается делать?!

В свое время, возмущенный предположениями, что некоторые его повести писаны по-французски и по-немецки, Тургенев резко возражал:

«Я никогда, ни одной строки в жизни не напечатал не на русском языке; в противном случае я был бы не художник, а — просто — дрянь. Как это можно писать на чужом языке, когда и на своем-то, на родном, едва можно сладить с образами, мыслями и т. д.!».

Увы, в жизни лучше не зарекаться.

Летом 1883 года во Франции, в Буживале, умирающий Тургенев диктует по-французски свое новое произведение: рассказ «Пожар на море». Почему по-французски? Так приходится, ведь записывает Полина Виардо.

Несмотря на перевод, несмотря на страдания болезни, несмотря на осознаваемую близость смерти, рассказ этот на сто процентов тургеневский: его правдивость, его наблюдательность и, что в данной ситуации даже странно, его обычный печально-снисходительный юмор.

«Совершенно справедливо, что ничто не равняется трагизму кораблекрушения или пожара в море, кроме их комизма. Например, богатый помещик, охваченный ужасом, ползал по полу, неистово кладя земные поклоны; когда же вода, которую изобильно лили в отверстия угольных трюмов, на минуту укротила ярость пламени, он встал во весь рост и закричал громовым голосом: „Маловерные! неужели вы думали, что наш бог, русский бог, нас покинет“. Но в ту же минуту пламя метнуло сильнее, и многоверующий бедняк опять упал на четвереньки и снова принялся бить земные поклоны. Какой-то генерал с угрюмо-растерянным взором не переставал кричать: „Нужно послать курьера к государю! К нему послали курьера, когда был бунт военных поселений, где я был, да, лично, и это спасло хоть некоторых из нас!“. Другой барин, с дождевым зонтиком в руках, вдруг с ожесточением начал прокалывать находившийся тут же в багаже дрянной портретишко, писанный масляными красками и привязанный к своему мольберту. Концом зонтика он проткнул пять дырок: на месте глаз, носа, ушей. Разрушение это он сопровождал восклицанием: „К чему все это теперь?“. И эта картина ему не принадлежала!»

Автор не щадит и себя (рассказ написан по личным юношеским воспоминаниям):

«Я помню, что схватил за руку матроса и обещал ему десять тысяч рублей от имени матушки, если ему удастся спасти меня. Матрос, который, естественно, не мог принять моих слов за серьезное, высвободился от меня; да я и сам не настаивал, понимая, что в том, что я говорю, нет здравого смысла».

И в финале рассказа, после спасения на берегу:

«Матрос, которому я за свое спасение наобещал непомерную сумму от имени матушки, явился требовать от меня исполнения моего обещания. Но так как я был не вполне уверен, он ли это действительно, да и сверх того, так как он ровно ничего не сделал, чтобы спасти меня, то я предложил ему талер, который он и принял с благодарностью».

Этот рассказ в тургеневских собраниях сочинений и печатают-то на самом скромном месте, в приложениях. Хотя, наверное, он заслуживает лучшей участи: ведь это тоже своеобразный «репортаж с петлей на шее»…

Дни, оставшиеся до последнего беспамятства, были мучительны. Успел просмотреть русский перевод рассказа «На море» (смерть смертью, а работа работой), успел послать коротенькое письмо Толстому, в котором уговаривал упрямого гения вернуться к литературной деятельности («Друг мой, великий писатель русской земли — внемлите моей просьбе!»), успел, наконец, сделать необходимые распоряжения по поводу похорон.

Впрочем, «распоряжаться» было не в его характере.

«Незадолго до своей смерти Тургенев говорил, что он желал бы быть похороненным в Святогорском монастыре, у ног Пушкина, которого он всегда называл учителем своим, но не считает себя достойным такой чести, а потому и завещал похоронить его тело в Петербурге, на Волковом кладбище, рядом со своим другом Белинским. На буквальном исполнении своей воли он, впрочем, не настаивал, ввиду того, что рядом с могилой Белинского давно нет места для другой могилы, а потому и было решено похоронить Тургенева на одном кладбище с Белинским, возле соборной церкви, с левой (северной) ее стороны, близ входа в собор…» (Биографический очерк из первого посмертного издания собрания сочинений, 1883 год).

Последние дни перед смертью Тургенев лишь изредка приходил в сознание. Третьего сентября 1883 года, в два часа пополудни, дыхание прекратилось.

Тело писателя из Буживаля перевезли в Париж, оттуда в Петербург, где и состоялись похороны (городская дума приняла их на свой счет).

Еще раз предоставлю слово биографу-современнику:

«В погребальной процессии, медленно двигавшейся от Варшавского вокзала на кладбище — среди несметной толпы, стоявшей вдоль улицы, участвовало 179 депутаций с венками — от различных ученых учреждений и обществ, от учебных заведений высших и средних, от органов столичной и провинциальной русской печати, от многих русских городов, т. д. Множество венков прибыло вместе с гробом из Парижа и Берлина, из Ковно, Вильны, Динабурга, Острова, Пскова, Луги и Гатчины — попутных городов, жители которых выходили встречать прах Тургенева и днем и в ночное время. Глаз едва охватывал весь этот ряд венков, двигавшихся, возвышаясь над толпою, на протяжении более чем двух верст. На улицах, в окнах домов (окна по случаю неожиданно наступившей в этот день ясной и теплой погоды были почти везде открыты), на балконах, по заборам и складам дров, и на крышах — всюду было видно множество людей.

По окончании заупокойной литургии и панихиды в церкви, гроб, опущенный в могилу, был засыпан землей и цветами. Речи на могиле были произнесены ректором петербургского университета А. Н. Бекетовым, профессором московского университета С. Н. Муромцевым и Д. В. Григоровичем; А. Н. Плещеев прочел свое стихотворение».

Так проводили современники своего гения — великой читательской любовью и скромным поклоном литературной общественности.

Ну а что сегодня сказать потомку?

Может, просто повторить слова, написанные одним товарищем его молодости о другом товарище его молодости:

«Учитель! Перед именем твоим

Позволь смиренно преклонить колени».

Или отнести к судьбе Ивана Сергеевича и к памяти о нем его же любимое изречение: «Все минется, одна любовь останется».

Его любовь с нами.

Наша любовь с ним.

АУРА ВОЛОШИНА

С Коктебелем в моей жизни связано так много, что рассказать об этом связно вряд ли получится — выйдет, минимум, книга, может, и не одна. Так что беглые заметки в данном случае даже не лучший, а, наверное, неизбежный выход.

* * *

Первый раз я попал туда по наводке Роберта Рождественского — уж очень эмоционально он, человек, в общем-то, спокойный и даже флегматичный, рассказывал об этой скромной точке на карте дотоле неизвестного мне восточного Крыма. Послушался. Поехал.

Поезд. Грязноватый Феодосийский вокзал. Старенький литфондовский автобус. И — вот он, поселок Планерское. Или, по старому татарскому названию, Коктебель.

Название «Планерское» не прижилось, может, потому, что планеры там давно свое отлетали. А татарское название, при полном отсутствии татар (все они были выселены Сталиным) осталось — возможно, в силу своей загадочности. Потому что место было предельно загадочное.

Хорошо помню первое впечатление. Оно вполне укладывалось в одно слово — «обманули». Убогая, скучная степь. Очень мало зелени, особенно по сравнению с Абхазией, куда, конкретно в Новый Афон, я каждое лето ездил с разными, но всегда очень хорошими девушками. Там огромные горы, поросшие густейшим лесом, красивейший монастырь на горе, бурные ручьи, похожие на маленькие реки, пруд в парке с сахарно-белыми лебедями и ночными криками павлинов. А тут? Карадаг, торжественно названный горным массивом, но больше похожий на короткую гряду холмов, галечный пляж, пыльная деревенька вдоль узкого разбитого шоссе, бедненький рынок да унылый уголок цивилизации — панельная пятиэтажка с магазинчиком и аптекой на первом этаже. И чего ради меня сюда занесло?

Тогда я еще не знал, что минимум два ближайших десятилетия буду каждое лето рваться — вырываться! — именно сюда. Еще не знал, что в меня прочно войдет нечто таинственное и трудно формулируемое, что принято было называть «духом Коктебеля».

Впрочем, о духе — позже.

* * *

Так вышло, что именно этот кусочек восточного Крыма породил множество легенд, с великой охотой подхваченных и развитых российской, прежде всего, московской, интеллигенцией. Время было тягостное, тоталитарная власть сперва кровавой, потом хамоватой, потом трусоватой, но всегда невежественной и примитивной. Легенды пришлись очень кстати. Тем более что почти за каждой из них, потом выяснилось, стояло нечто реальное. Впрочем, как известно, и сама легенда, овладевая массами, становится материальной силой.

* * *

Главная легенда Коктебеля — поэт и художник Максимилиан Волошин. Эта легенда однозначно материальна, хотя бы потому, что существует красивый и очень своеобразный дом Волошина, издали похожий на кораблик с плоской, как палуба, крышей. Видно, и в начале Двадцатого века российской интеллигенции жилось скучновато, вот и тянуло на экзотику. Здесь в свое время перебывало множество заметных, а то и знаменитых русских писателей — Волошин охотно приглашал к себе интересных людей, они жили чем-то вроде коммуны, гуляли, купались, спорили, дружили и ссорились, создав на этой, по сути, даче маленький островок относительной свободы.

В доме с палубой до сравнительно недавнего времени жила коктебельская долгожительница, вдова поэта Марья Степановна, на счастье тогдашних посетителей хранившая жилище творческого человека в неизменном виде, с книгами, рукописями и картинами на первоначальных местах. Каким был дом при жизни Волошина, таким и принимал гостей, немногочисленных, ибо на чаепитие к Марье Степановне приглашалась лишь местная и, редко, приезжая элита. Понятие об элите у сухонькой старушки было достойное — чины и звания не ставила ни во что, зато уважала талант и порядочность. Просто так прийти к ней было нельзя — нужно было, чтобы кто-то привел. Это неглупое правило, между прочим, существовало и в московских, и в питерских интеллигентных компаниях. Не помню, кто привел меня к Марье Степановне, но спасибо ему или ей.

Сохранилось достаточно воспоминаний об умеренно богемной жизни в доме поэта при его жизни. Сохранились и фотографии. На самой, пожалуй, популярной сам Волошин — коротконогий толстоватый мужчина, бородатый, босой, с венком из полевых цветов на голове. Эта картинка и стихи, которые я к тому времени прочел, создали у меня определенный образ хозяина дома-кораблика.

Средний поэт, образованный, профессиональный, но скучноватый, он банальность творчества попытался уравновесить красочностью жизни. И это, в значительной мере, удалось. Дореволюционный Волошин, пожалуй, и был обаятельным тусовщиком, хозяином гостеприимного дома близ моря, другом-приятелем многочисленных знаменитостей. Однажды я неблагородно спросил Марью Степановну, кто, по ее мнению, был талантливей как поэт: Волошин или Блок. Она, секунду подумав, важно произнесла:

— Макс был крупнее.

Ответ старушки меня позабавил: жена среднего писателя и должна быть душечкой, если она не станет восторгаться мужем, где еще он отыщет свой ломтик славы и хоть скромную уверенность в себе. Нужно быть великим Блоком, чтобы не нуждаться в признании под семейной крышей.

Но впоследствии оказалось, что не все так просто.

Однажды Володя Купченко, сперва добровольный помощник Марьи Степановны, потом, когда Дом Волошина по непостижимой советской логике сделали филиалом феодосийской картинной галереи, сотрудник этого филиала, позвал нескольких писателей послушать неопубликованные стихи поэта времен революции. Впечатление было оглушительное. Поражала не техника стиха, не образность, а глубина постижения российской истории и жестокая точность пророчеств. Поэт видел истоки большевизма не столько в Марксе или Ленине, сколько в Петре Первом и Аракчееве. Волошин умер в начале тридцатых, но в начале восьмидесятых стало уже совершенно ясно, что его самые горькие пророчества сбылись. Мне кажется, ни Блок, ни Есенин, ни Бунин в «Окаянных днях», ни даже Горький в страшных «Несвоевременных мыслях» не охватывали происходящее так масштабно, как этот странноватый литератор, еще недавно ходивший по коктебельской гальке с венком на голове. Он не только писал, как очень большой художник — он в те годы и жил, как настоящий поэт, понимающий свое великое гуманистическое призвание.

Через Крым тогда прокатывались волны террора, причем, отличались и белые, и красные. А Волошин в комнатушках и чуланчиках дома-кораблика при всех сменах власти прятал и белых, и красных. Сохранились воспоминания о его деятельности в пору грозных зигзагов Гражданской войны.

Однажды кого-то из соседей увезли заложником в Феодосию, где тогда стояли белые. Человеку грозила смерть. Волошин поехал в город и пробился к полковнику, ведавшему арестами и расстрелами. Поэт произвел на офицера такое впечатление, что тот положил перед ним длинный список людей, которых должны были расстрелять в ближайшее время, и разрешил вычеркнуть любые пять фамилий. Волошин нашел в списке и свое имя, но вычеркнул пять чужих. Пораженный полковник сам вычеркнул шестое — имя поэта.

Позже, при красных, Волошину пришлось ехать уже в Керчь, в контрразведку, спасать еще одного знакомого. Начальник контрразведки ценителем поэзии не был и с чудаковатым интеллигентом говорил грубо, даже угрожающе. И тогда, вспоминал позже Волошин, он применил один свой прием: глядя в глаза чекисту, стал про себя молиться за спасение его души. Чекист почувствовал нечто странное, растерялся и отпустил обреченного, за которого просил нелепый человек с неуместно добрым и даже сочувственным взглядом.

В кровавую эпоху революционного переворота интеллигенция разошлась по разным лагерям. Может быть, только Волошин мог сказать о себе:

«А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других».

* * *

Еще одна легенда Коктебеля, трагическая — Марина Цветаева. Я очень люблю все, ею созданное, и, естественно, пытался найти какие-то следы Марины Ивановны в Коктебеле. Не нашел — разве что несколько забавных строчек в воспоминаниях о том, как юная поэтесса жила в доме-кораблике с молодым и очень любимым мужем, как пыталась порвать отношения с Волошиным из-за его вполне разумных взрослых рекомендаций и как «Макс согласия на ссору не дал». Следы человека на земле — это быт, а Марина Ивановна всегда жила вне быта. Впрочем, может, все куда проще. Это теперь мы знаем — великий поэт, золотой слиток русской культуры. Но тогда-то все было иначе: приехали в крохотный дачный поселок мальчик и девочка, брошенные друг к другу неуправляемой страстью, съели на двоих свою ложку меда — и убыли, обидевшись на какую-то ерунду. Да, девочка писала очень талантливые стихи — но мало ли во все эпохи в России было талантливых девочек? И кто мог тогда предсказать все дальнейшее: фантастический творческий взлет, трагическую судьбу, полное забвение на родине, и лишь потом — сумасшедшие тиражи и огромную посмертную славу.

Какие-то обрывки житейского, связанные с Цветаевой, я обнаружил позднее и совсем в других краях.

Вроде бы, не место и не время, не о том сейчас речь — но у памяти своя логика. Да и есть ли время, не подходящее для того, чтобы рассказать о гении русской поэзии то малое, что я видел и знаю?

Помню: июнь, жара, разбитая дорога с пыльными объездами, очередь к парому и — уже за Камой, над Камой, в соснах и покое — кладбище.

Здесь, в тихой Елабуге, родился когда-то Шишкин — свидетельство тому его музей. Здесь жила и писала кавалерист-девица Надежда Дурова — свидетельство тому ее бюст в скверике. Здесь почти что и не жила — дней десять каких-нибудь — Марина Ивановна Цветаева. Почти что и не жила — но из ее биографии Елабугу никак не выкинешь. В Москве родилась, в Петербург наезжала, в Крыму у Волошина гостила и была счастлива, в Париже, в Берлине, в Праге хлебала эмигрантскую нищету — а повесилась здесь, в глубокой нашей провинции, в русском городке среди татарских деревень.

Мы с другом побывали в домишке, где в последний раз перепал ей глоток родного воздуха. Никто не обязывал, могла бы и дальше дышать — сама не захотела.

Старуха, владевшая домиком, умерла, хозяева недавно сменились еще раз: маленькое строение рядом с бывшей гимназией, ныне школой, купила приезжая семья. Люди как люди — небогатые, робко приветливые, постоянно растерянные. Растеряешься тут: чуть не каждый день вежливо, но упорно стучатся в низкую дверь разные местные и пришлые люди. Тихая, довольно еще молодая семья со своим бедноватым скарбом оказалась как бы посреди площади — всё на виду и вся на виду.

Что делать — тридцатилетняя хозяйка с добрым лицом деревенской учительницы стала чем-то вроде гида: впускает посетителей и застенчиво показывает все, что осталось от давней кратковременной жилички.

А осталось много ли?

Мало, совсем мало — гвоздь в потолочной балке.

Вот женщина и экскурсоводствует вокруг гвоздя. И неловко ей, что домик перекрасили, что внутри затеяли хоть скромную, но перестройку: расширяют крохотную комнатку за счет крохотной прихожей, той самой, где гвоздь. Неловко, вроде, а куда денешься: семья, достаток минимальный, и на деньги, с трудом собранные, покупали жилье, а не музей.

Почти всю взрослую жизнь Марина Ивановна скиталась по чужим домам, и в последний свой час чужую веревку приладила к чужому гвоздю.

Впрочем, веревка, наверное, была своя: ведь ехала не в гости, а в эвакуацию, значит, вещи увязывала, тючки и узелки, и без веревок тут не обошлось…

Ходим по елабужскому кладбищу. Тут запустение, зато зелень. Пыль и духота остались за оградой, чем дальше вглубь, тем свежее. Бродим среди могил и сосен — ищем.

Ага — вот она. Пристойная оградка с цепями, хорошая темно-вишневая плита. Марина Ивановна Цветаева. Ее могила.

Нам уже известно, что под этим солидным надгробием гроба нет. Нет Марины Ивановны. Хорошая могила, но принадлежит не ей. А где лежит Цветаева, теперь уже, наверное, и не установишь — со смертью старухи-хозяйки, проводившей когда-то на кладбище невезучую квартирантку, последняя ниточка оборвалась. Здесь где-то. В этой части погоста. Вне ограды могильной, но внутри ограды кладбищенской.

Впрочем, говорят, бабуся и при жизни места не помнила. Да и с чего бы ей помнить? Хорошо, тогда, в войну, нашлось, кому яму вырыть. А уж холмик насыпать или вешку с табличкой поставить… Разве знали, кого хоронят? Мы-то давно ли узнали?!

Как же так вышло: и живую не уберегли, и мертвую потеряли? Придет школьница с букетиком — и положить некуда.

Думаю, сама Марина Ивановна над этими заботами только расхохоталась бы, громко и дерзко («Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя»). Что ей ограды? Что цепи, камни, надписи? При жизни ни одна цепь не могла удержать — и эта, могильная, не удержала. Русская поэтесса похоронена в русской земле — чего еще надо? Все цветы родины у ее изголовья.

Ну, а могила, это не ее забота. Это — наша…

Кстати!

На главном кладбище Вены, ухоженном и красивом, есть аллея композиторов — так или примерно так ее называют. Ряды могил, ряды памятников. На плитах имена, вызывающие восторг и трепет: ведь здесь, под аккуратными газончиками, лежат те, чьими мотивами пронизан воздух вокруг нас, под чьи ритмы летит в пространство наша планета. Пожалуют когда-нибудь инопланетяне — антенны их звездолетов еще издалека уловят мелодию не Бетховена, так Шуберта, или Шумана, или Кальмана.

Аллея композиторов упирается в круг. Аккуратная, словно по циркулю, дорожка, вокруг на памятниках самые славные, самые святые имена. А в центре — колонна повыше прочих, и на ней бюст. Великий из великих. Всех времен и народов. Не просто гений — символ гениальности.

Моцарт…

Символ гениальности, но и могила — символ. Где-то здесь похоронен, на этом кладбище, поблизости — а вот точное место, к сожалению, затерялось. Такая сложилась в свое время ситуация.

При жизни Моцарт бывал всяким — и богатым, и безденежным. Увы, момент смерти оказался в материальном отношении крайне неудачным — упал как раз на период невезения, на пустой кошелек. То есть, кое-что дома оставалось, но мало. А семья? Мертвому безразлично, а живым хочется кушать каждый день.

Словом, похоронили скромно, при минимальных расходах.

Вот уже несколько веков именно Вена — мировая столица музыки. Со всей Европы талантливые молодые люди спешили сюда с нотными папками, честолюбиво мечтая, что здешняя, самая авторитетная в мире, публика именно на их творениях поставит знак качества.

Но ни венская опера, ни венская оперетта, ни венский вальс, ни венский лес со всеми его сказками не вытравили из человеческой памяти затерянную могилу Моцарта. Так и лежит тень позора на дворцах и парках. Дорого обошлась красивому городу экономия на надгробном камне.

Вена? А, это где потеряли могилу Моцарта…

Простят ли нам дети символическую плиту на кладбище в Елабуге?

…Написал все это перед полуночью, а сейчас утро. Утренние мысли холодней и спокойней вечерних. Вот думаю: а может, все оно чушь?

Ну, тень позора. И что? Мешает она Вене? Да ничуть! Как жила, так и живет. Даже малость получше, ибо история с гением, похороненным в могиле для бедных, придает рассказам о Вене приятную остроту, как горчица здешнему вкуснейшему шницелю. И туристы толпами бегут на кладбище поклониться праху, которого нет. И я сам лучше всех прочих запомнил то надгробие, под которым никто не лежит.

В Англии, между прочим, дороже всего платят за замки с приведениями: не отмщенное преступление прибавляет старым камням и романтичности, и цены.

А наша Елабуга? Была бы она сегодня на слуху, если бы Марина Ивановна не повесилась тут, а просто умерла, и похоронил бы ее Литфонд по всем правилам печального ритуала, с речами и венками? Ведь и Некрасов был велик, и Блок, и Тургенев, и Достоевский, и Гончаров, и Салтыков-Щедрин, и Чехов — а что-то не грудятся паломники у их могил.

В общем-то, от покойных классиков нам не так уж и много надо: чтобы жили гонимыми, чтобы мучились от нищеты, чтобы умерли безвременно и, желательно, не своей смертью…

Если там, где вы сейчас, оставлена вам возможность прощать, — простите нас всех, Марина Ивановна!

* * *

Начало восьмидесятых, коммунисты еще у власти. Крым, Феодосия, лето. Встреча с читателями — Клуб книголюбов, местная интеллигенция. Город старинный, с давней культурной традицией, разговор квалифицированный и прямой. Немолодая женщина резко говорит:

— У нас издавали сборник — поэты, связанные с Крымом. Конечно же, там были Волошин и Цветаева. И вдруг откуда-то звонок: выкинуть! И выкинули, книга вышла без них. Сколько будет длиться это безобразие?

Зал возмущенно гудит.

Возмущаюсь вместе со всеми — а какая еще возможна тут реакция? И, в свою очередь, спрашиваю:

— А кто вошел в сборник?

Женщина вопросительно смотрит на меня:

— Как кто?

— Волошина и Цветаеву выкинули — а кто остался?

Она пожимает плечами, растерянно глядит по сторонам. Увы, никто не спешит на помощь.

— Так чьи там все-таки стихи? — это я уже залу.

Молчат, смущенно улыбаются. Еще раз обвожу их взглядом — нет, никто не отзывается…

Вот и думай после этого, что лучше для писателя: так напечататься, чтобы никто не заметил, или так не напечататься, чтобы возмущались все?

* * *

А теперь, наконец, о том самом «духе Коктебеля». В чем он, все же, заключался?

Наверное, вот в чем. Советское общество было насквозь сословным. Существовало дворянство: члены единственной партии — все начальство, вплоть до мелкого, рекрутировалось только из этого кадрового резервуара. Была аристократия — номенклатура, попасть в которую мечтал каждый карьерист. Секретари творческих союзов, которых утверждали на Старой площади, тоже причислялись к этой знати. Однако все эти граждане в Коктебель не ездили, их не устраивали скромные удобства писательского Дома творчества, частые перебои с водой и скользкие макароны на обед — они предпочитали кремлевские санатории. А в Коктебеле господствовал «Гамбургский счет» — тут прекрасно понимали, чем отличается Булат Окуджава от какого-нибудь Софронова. Это было удивительное место, где на одной верандочке можно было оказаться в компании десятка литераторов, которые нынче все классики. Любопытно, что в этих профессиональных компаниях не говорили ни об изданиях, ни о гонорарах, ни о казенных премиях или чинах — читали вслух стихи, а то и рассказы, а то и пьесы. Дом творчества жил творчеством. И на пляже можно было одновременно встретить Булата, Беллу Ахмадулину, Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского, Юлию Друнину, Василия Аксенова, Владимира Войновича, Римму Казакову, Юрия Черниченко, Анатолия Жигулина, Лину Костенко, Олега Чухонцева, Анатолия Приставкина, Игоря Виноградова, Александра Свободина, Валерия Аграновского — я называю только своих друзей. А сколько было молодых, тогда еще почти безымянных! Недавно Марк Розовский нашел в бумажных завалах старую фотокарточку: на лежаках у моря мы с ним и какой-то парнишка, которого я тогда не запомнил — Гена и Гена. Откуда мне было знать, что через пару десятилетий этот паренек станет Хазановым!

Но важно даже не это. Деревушка, где летом сдавались не только все сарайчики, но даже койки под яблонями, заполнялась молодежью, лучше которой я, наверное, нигде в жизни не встречал. Постоянно приезжали начинающие стихотворцы, музыканты, барды. Не всесоюзные конкурсы, а коктебельская набережная с ее писательско-студенческой аудиторией открывала тогда новые имена.

Ну и, естественно, в приморскую деревушку ехали не только послушать песни и стихи. Многочисленные влюбленные парочки обживали бухточки под Карадагом, глухой песчаный берег, уходящий в сторону Феодосии, склоны холмов и ночные пляжи. После полуночи на прогретой гальке светились загорелые тела: голое ночное купание было одной из священных коктебельских традиций. Понятно, что и сегодня людей влечет на курорты не тоска по монашеской жизни. Но тогда девушки ехали в Коктебель не за выгодными замужествами и уж тем более не за деньгами — ехали за тем, что не продается. Романы могли быть и короткими — но из тех коротких, что потом помнятся всю жизнь…

Я давно не был в Коктебеле. Друзья отговорили — мол, не разочаровывайся, теперь вся набережная в ресторанах, кафе, забегаловках, музыка орет чуть не до утра. И народ изменился. И аура Волошина теперь только в памяти тех, кто помнит.

Так что я не знаю, о чем нынче говорят на верандочках Дома творчества, и зачем в Волошинские места приезжают симпатичные студентки. Жаль, если от «духа Коктебеля» останется только профиль поэта на обрезе Карадага, на скале, спадающей к бухте.

«ЛУЧШИЙ, ТАЛАНТЛИВЕЙШИЙ»

Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи.

Эту фразу, ставшую чем-то вроде посмертной визитной карточки поэта, Лиля Брик вставила в письмо к советскому правительству: любимую женщину Маяковского возмущало, что его почти перестали издавать. Кремлевский крошка Цахес подчеркнул строчку красным карандашом и присвоил ее, как присваивал все умное и хорошее его предшественник из сказки Гофмана. И формула жила бесконечно долго уже с подписью усача. Теперь, когда после гибели поэта, прошел без малого век, имеет смысл заново прочитать ее и, в меру сил, проанализировать. Что из себя представлял в реальности лучший и талантливейший? И — велика ли честь быть первым поэтом советской эпохи? И — в чем главный урок этой рано оборвавшейся жизни?

Сегодня Маяковский определенно выпал из моды. Его мало читают, почти не издают, в библиотеках не спрашивают. Когда-то о поэте яростно спорили — теперь не спорят. Не актуален, а если грубее, не интересен. И вполне закономерно с высоты нашей, уже не советской эпохи, задать вопрос: а кем он был в действительности, Владимир Владимирович Маяковский? В самом деле, крупная фигура в литературе или просто одно из печальных порождений уродливой эпохи, вроде колхозов, громоздкого и нелепого театра Красной армии или рукотворного Цимлянского моря, ныне быстро превращающегося в болото?

Вряд ли можно сомневаться, что Маяковский был очень крупный поэт. Его ранний период, как и самый поздний («Во весь голос») высоко оценил Пастернак. Им восхищалась бескомпромиссная Марина Цветаева. Его выбрал в литературные враги Сергей Есенин — а он слабаков в недруги никогда не выбирал. Самые популярные шестидесятники — Евтушенко, Вознесенский, Рождественский — в начале пути называли себя его учениками. Совсем юная Белла Ахмадулина посвятила ему прекрасные стихи, и тогдашние молодые поэты как свидетельство ее несомненного таланта приводили фразу из них — «Минутной слабостью человека сумел воспользоваться пистолет». Маяковского вспомнил Высоцкий в одной из своих лучших песен. А когда мы с ним ночью гуляли по Одессе, куда он прилетал сниматься в «Коротких встречах» у Киры Муратовой, Высоцкий, говоря о современных стихотворцах, сравнивал их именно с Маяковским, который был для него чем-то вроде эталона настоящего поэта.

Сегодня по делу и без дела повторяют слово «культовый», даже косноязычного ведущего убогой телепередачи причисляют к предметам культа. Но в середине Двадцатого века Маяковский, как никто другой, был фигурой культовой — не только его стихи, но и огромная личность объединяла и сплачивала молодежь. Неформальные и почти нелегальные вечера поэзии под открытым московским небом не случайно же проходили у памятника Маяковскому. И местоположением статуи это не объяснишь: до памятника Пушкину был один квартал, до памятнику Горькому тоже один. В Маяковском молодые вовсе не видели официального певца режима — бунтарь, оппозиционер, как сказали бы позже, диссидент. Помню спектакль «Баня» в театре Сатиры — такая яростная и откровенная издевка над советской властью просто оглушала. Студентка МГУ, сидевшая рядом со мной, изумленно воскликнула: «Кажется, меня эпатируют»!

И при всем этом Маяковский, действительно, был поэт советской эпохи. И, действительно, лучший и талантливейший. Что было, то было.

Сегодня, когда мы знаем, чем все кончилось, советское время представляется жестоким, лицемерным и грязным. Вспоминать его без отвращения крайне трудно, если, вообще, возможно. Но ведь в разные периоды оно было очень разным! Не случайно же Октябрьскую революцию радостно встретили столь разные люди, как Блок и Есенин, Станиславский и Мейерхольд, Бабель и Леонов, Коненков и Петров-Водкин, Эйзенштейн и Довженко, Малевич и Шагал, Леонидов и Мельников. И Шаляпин до эмиграции замечательно пел «Дубинушку» — «на царя, на господ». И о ненависти всех слоев населения к Николаю Второму и, вообще, к Романовым писали Керенский и Деникин, которых трудно причислить к большевикам. Это сегодня мы с горечью вспоминаем бессудный расстрел детей, няньки, слуги и доктора Боткина в подвале дома Ипатьева. Но тогда-то вспоминалось иное: Ходынка, Кровавое воскресенье, «столыпинские галстуки», пять тысяч повешенных крестьян и — две бездарно проигранные войны, семь миллионов погибших солдат, которых никто в России царской фамилии простить не мог. Парадокс истории — именно слабого царя назвали «Кровавым».

Стоит ли удивляться, что миллионы людей в стране восприняли крах монархии, как освобождение. И так бы оно, наверное, и было, если бы все закончилось Февральской революцией, выборами и демократией. Но заряд накопившейся ненависти был настолько велик, что мягкой, как сейчас сказали бы, «бархатной», революции озлобленному народу показалось мало…

И с Октябрем все не так просто. За переворотом последовала жесточайшая гражданская война, где обе стороны были искренне уверены, что воют за родину против предателей. Белые считали красных немецкими шпионами, красные белых агентами Антанты. Поэтому победителями было легко себя «пиарить»: ведь они защитили страну от чужеземных захватчиков. И не случайно за грозной междуусобицей последовала не только разруха, но и колоссальный творческий взлет по всей стране — в литературе, театре, живописи, кино, архитектуре, да буквально во всем. То, что было потом, страшно — но ведь это было потом.

Конечно, целый ряд писателей глубоко понял трагизм происходящего. Например, Бунин с его «Окаянными днями». Или Горький в «Несвоевременных мыслях». Или Волошин в стихах той поры. В отличие от них, Маяковский пророком не оказался.

Будем, однако, справедливы. К моменту революции провидцы были зрелыми людьми. А Маяковский? Автор «Облака в штанах» и «Флейты-позвоночника», безусловно, в семнадцатом году уже был, да многими и считался, поэтом огромного таланта, великим реформатором стиха. Все так! Но — сколько же лет было великому реформатору? А было ему, между прочим, двадцать четыре года. По нынешним меркам, молодой парень, почти пацан. Быть в этом возрасте блестяще талантливым естественно. Но мудрым… Кого назовем в русской литературе, кроме Пушкина? Хотя, возможно, и к Александру Сергеевичу мудрость пришла годами двумя позже, с «Борисом Годуновым». А после Пушкина? Полтора века прошло, прежде чем сравнимо глубокое понимание жизни открылось у молодого Иосифа Бродского, в тех же, например, «Пилигримах».

У меня нет ни желания, ни права осуждать или реабилитировать молодого Маяковского. Я просто хочу разобраться, как складывалась эта огромная личность. В помощь себе приведу короткий абзац из книжки Олега Табакова «Моя настоящая жизнь». Прославленный актер вспоминает время, когда создавался «Современник», а это было уже после XX съезда и знаменитого доклада Хрущева о преступлениях Сталина.

«Людям всерьез казалось, что Сталин — это бяка, а Ленин — хороший, и если нам удастся „плыть под Лениным“ и дальше, то это, собственно, и будет продвижение к коммунистическому далеку. Вера в эти мифические возможности была удивительной, как всегда у людей в том случае, когда они обладают только полузнанием, частью знания».

Тут все правда. А ведь для ровесников Табакова уже не было тайной ни разорение села, ни массовые расстрелы тридцать седьмого года, ни страшные поражения первого периода войны, ни пресловутая борьба с мифическим «космополитизмом». Что же спрашивать с Маяковского? В первые годы советской власти не только он — вообще, никто не обладал ни знанием, ни даже полузнанием, потому что обладать было нечем: самого знания или хотя бы полузнания попросту не существовало. Сам Ленин им не обладал — откуда было ему знать, куда приведет только начавшийся, безумный по масштабам исторический эксперимент. Во времена молодого Табакова знание все же существовало, им обладали старцы из Политбюро и расстрельщики с Лубянки. Во времена молодого Маяковского романтическая легенда о всеобщем счастье только-только пошла в рост и казалась точной наукой, неоспоримой теорией, которую нужно просто воплотить в жизнь.

Маяковский верил в неизбежность коммунизма, верил в то, что партия — ум, честь и совесть, что все недостатки реальности, которые он вполне отчетливо видел, искоренимы. Поэту и в голову не приходило сомневаться в безукоризненной красоте великой идеи — но кто из врагов советской власти так беспощадно издевался над советской властью, кто ее бичевал и клеймил так же яростно, как «лучший и талантливейший»? «Баня» и «Клоп», десятки язвительных стихотворений — сатира гоголевской силы. Даже Маяковский не смог отмыть добела черного кобеля, но шкуру ему Владимир Владимирович попортил основательно.

Он был агитатором за новый российский режим — но вот холуем режима не был никогда. Насколько я знаю, никто еще не усомнился в его абсолютной искренности. Маяковский много и восторженно писал о Ленине. Но вождь российской революции, действительно, был одной из крупнейших личностей Двадцатого века. С такой же симпатией и уважением писали о нем Есенин, Твардовский и, между прочим, Пастернак. А вот о Сталине, последние восемь лет при жизни поэта практически находившемся на вершине власти, у Маяковского лишь два промежуточных упоминания, сперва как о кабинетном сидельце («пятая дверь, он там»), потом как о докладчике на Политбюро. Конечно, это не говорит о некой оппозиционности поэта — скорей всего, низколобый усач просто был ему неинтересен.

В творчестве советского периода Маяковский был не столько романтик, о чем неоднократно писалось, сколько утопист. Он придумал свою советскую власть, свою безгрешную партию, свой пролетариат и свое светлое будущее — «Коммунизм это место, где исчезнут чиновники, и будет много стихов и песен». Он и представить не мог, что советское чиновничество раковой опухолью задушит страну, а за стихи станут сажать, а то и расстреливать.

Хотя, возможно, в конце жизни он кое-что понял — а, может, и не кое-что, может, многое. Давно, еще, наверное, при Хрущеве, Женя Евтушенко рассказал мне нечто неожиданное о Маяковском со слов Михаила Аркадьевича Светлова. Светлова уже нет в живых, Евтушенко, насколько знаю, об этом не писал, и жаль будет, если такая подробность жизни утонет во времени. История вот какая. Незадолго до гибели, поздним вечером, Маяковский позвонил Светлову и предложил встретиться. Маяковскому было тридцать семь, Светлову около тридцати, молодые, в сущности, люди. Они ходили по Москве быстрым шагом и совершенно молча. И ритм, и молчание определял Маяковский, как старший. Потом он вдруг спросил: «Как ты думаешь, меня посадят»? Светлов от неожиданности только пожал плечами. И почти сразу разошлись по домам.

Что стало бы с Маяковским, доживи он до тридцать седьмого года — и к гадалке не ходи.

Уже в наше время выставку раннего советского искусства в Париже, назвали «Великая иллюзия». Коммунизм, безусловно, был иллюзией. И столь же безусловно — великой. Стоит ли удивляться, что величие иллюзии кружило голову нескольким поколениям талантливейших людей на планете, таким, как Пикассо, Неруда или Лорка?

Одним из самых талантливых был Маяковский. Прекрасная утопия оказалась ему точно по мерке, по росту, по темпераменту, по масштабам огромной одаренности. Он был искренне уверен, что «сказку сделать былью» задача куда более благородная, чем просто писать стихи, даже очень хорошие. «Мне плевать, что я поэт» — это его слова. Он «всю свою звонкую силу поэта» обещал отдать «атакующему классу». Он стремился «к штыку приравнять» собственное перо и во многом сумел этого добиться. Другой вопрос, стоило ли это делать. Но тут начинается уже не судьба поэта, а уроки из нее.

Первый урок достаточно очевиден: когда поэт всего себя отдает политике, страдают и поэзия, и политика. Как и много лет назад, любители стихов наполняют душу строчками одного из сильнейших русских лириков, но сегодняшних читателей мало интересует деятельность «агитатора, горлана, главаря».

Говорят, искусство проверяется временем. Маяковский эту проверку выдержал? Частично — несомненно. Если воспользоваться подсказкой Пастернака, можно составить сборник из Маяковского раннего и самого позднего — «Во весь голос». Это будет классика самой высокой пробы. Но как быть с многочисленными стихами долгого периода «лучшего и талантливейшего»? Забыть, как дурной сон? Признать неряшливыми ошметками творчества, поэзией, по едкому определению Есенина, «о пробках в Моссельпроме»?

Можно поступить и так. Но это будет крайняя бесхозяйственность.

И дело не только в том, что по стихам этих лет рассыпаны великолепные строчки, многие из которых давно ушли в живой язык — дело в самой сути «советской» поэзии Маяковского. По-своему она тоже бесценна.

Двадцатый век был страшен не только двумя кровавыми мировыми войнами, не только третьей, холодной, не только четвертой — войной террористов против цивилизации. Не менее кошмарно оказалось другое.

Два великих народа, россияне и немцы, приняли, поддержали и поставили властью над собой, вероятно, самые изуверские режимы в истории человечества. Как получилось, что потомки Пушкина и Гете не только ревностно служили Сталину и Гитлеру, но и восторженно умирали за них? Из чего выросло массовое безумие? Как предотвратить рецидивы?

Найти ответ на эти вопросы фантастически трудно. Много написано о том, как большевизм и нацизм выглядели, так сказать, снаружи. Но где взять взгляд изнутри?

На немецких экспертов рассчитывать трудно. Нацизм был грязен изначально, он ориентировался на подлецов, неудачников, бытовых предателей. Поэтому искусство Третьего рейха оказалось катастрофически бездарным, у людей одаренных оно не вызывало ничего, кроме брезгливости. Идея коммунизма была благородна, она звала к свободе и братству, потому и породила высокую литературу, музыку, живопись. И о том, как происходило зомбирование, а то и самозомбирование целого народа, кто же расскажет откровенней и глубже, чем «лучший, талантливейший»? Без него убийственный процесс вымывания из страны совести не понять. Его поэзия советского периода — это история болезни, написанная гениальным больным.

Мне кажется, к концу жизни Маяковский, так и не усомнившись в коммунистической идее, начал понимать, что реально творится в стране, которую он так любил, в партии, которой он так верил. Не случайно в последней поэме он обещал прийти в «Коммунистическое далеко» через головы не только поэтов, но и правительств. Но трезво взглянуть на катастрофическое вырождение власти, за которую он так пламенно агитировал, уже не было сил.

Наверное, ни один выдающийся российский художник не ставил на самом себе такой трагически опасный эксперимент. Наверное, наиболее точно описала произошедшее Цветаева: «Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил».

Лучше не скажешь.

МАСТЕР НА БАЛУ У САТАНЫ

Гениальный роман Булгакова «Мастер и Маргарита» сыграл в моей жизни такую колоссальную роль, что не могу не вспомнить людей, которых надо поблагодарить за этот дар. О Мастере и его Маргарите говорить не буду — их я не знал, да и написано о них достаточно. Но за то, что рукопись стала сперва журнальной публикацией, а потом и книгой, хочу поклониться троим — скромному литературоведу Августу Вулису, знаменитому писателю Константину Михайловичу Симонову и тогдашнему редактору журнала «Москва» Евгению Поповкину. Всех троих уже нет в живых. Вулис когда-то рассказал мне, как удалось пробить многослойную цензурную стену, спросить об этом Симонова я постеснялся.

Со слов Вулиса, было это так. Он знал Симонова по Ташкенту и, получив от Елены Сергеевны рукопись с безнадежной до того издательской судьбой, попросил Константина Михайловича о помощи. Чтобы облегчить прохождение романа через запретительные инстанции, Вулис написал к нему предисловие, где определил жанр «Мастера» как меннипею, авантюрно надеясь, что там, где роман наверняка запретят, непонятная меннипея, авось, проскочит.

К тому времени Симонов уже не ходил в литературных начальниках, но, будучи человеком очень талантливым и колоссально популярным, влияние свое не растерял. Первый, к кому они с Вулисом повезли рукопись, был, как ни странно, Софронов, тогдашний редактор «Огонька», журнала, при котором издавались разные приложения — в одном из них Константин Михайлович и понадеялся «Мастера» опубликовать. Софронова он не уважал, тот об этом прекрасно знал, и тем более был польщен визитом знаменитого коллеги. Встретил радушно, велел накрыть стол в кабинете, однако от публикации романа уклонился под тем предлогом, что Булгаков не вписывается ни в одно из приложений — как сказали бы нынешние телевизионщики, не попадает в формат. После короткого раздумья Симонов, опять же вместе с Вулисом, поехал в журнал «Москва», к Евгению Поповкину. Тот был литератором средним, недавно переехал в столицу из провинции, редактором считался безликим — но, на общее наше счастье, роман решил публиковать. Строго говоря, это был с его стороны подвиг — вся карьера могла рухнуть, да и жизнь вместе с ней тут же пошла бы под откос. Пусть этим подвигом он и запомнится — редактор, напечатавший «Мастера и Маргариту»…

Понимая, через какие тернии придется продираться, Поповкин попросил Симонова написать предисловие к публикации — хоть частично прикрыть роман своими орденами и многочисленными лауреатскими медалями. Симонов согласился, но потребовал, чтобы осталось и предисловие Вулиса — так сказать, первопроходца. Роман так и вышел — с двумя сопроводиловками. В те бюрократические годы в партию и комсомол тоже принимали с двумя рекомендациями.

* * *

В великой литературе всегда таится загадка. В житейской и творческой судьбе Михаила Булгакова их несколько.

Первая — корни «Мастера и Маргариты». Где они? Попробуйте сходу ответить на недоуменный вопрос, который очень редко рискуют произнести вслух и исследователи, и бесчисленные поклонники поразительного романа: откуда что берется? Да, был хороший, даже очень хороший писатель, но мало ли работало рядом очень хороших? И «Записки молодого врача», и «Дни Турбиных» — прекрасная проза. Однако из очень яркого ряда художников той эпохи Булгаков не выбивался. Ведь какие были имена: Бунин, Горький, Андреев, Пришвин, Леонов, Бабель, Сергеев-Ценский, Паустовский, Платонов, Эренбург, Олеша, Иванов, Шолохов, Федин, Ильф и Петров, Чапыгин, Пильняк, Зощенко, Шишков, Замятин, Серафимович, Тынянов, Алексей Толстой… В такой компании не стыдно и затеряться. Трезво говоря, Булгаков вполне мог остаться пятнадцатым или двадцать пятым в перечислении, и ничего унижающего писателя в этом не было бы. Но благодаря поразительному роману он не остался ни пятнадцатым, ни пятым, ни, может быть, даже вторым.

Было ли в прежнем творчестве Михаила Афанасьевича то, что позже так мощно развернулось в «Мастере»? Формально что-то имелось: «Дьяволиада», «Роковые яйца», «Театральный роман» и, конечно же, «Собачье сердце». Но все это — другая литература. Легкость изложения, смешение стилей, от строгого реализма до капустника, фирменный Булгаковский юмор и его же сатирическая издевка — все это есть. Но не будь «Мастера», не уверен, что сегодня мы вспоминали бы Михаила Афанасьевича постоянно: не исключено, что стояли бы его немногочисленные тома на дальних полках библиотек рядом с книгами талантливых, достойных, но, увы, подзабытых нынче авторов. Да и огромная его мировая слава связана едва ли не на сто процентов именно с «Мастером и Маргаритой».

Почему так вышло? Чем объяснить этот прыжок выше головы?

Такое в отечественной литературе уже бывало.

Грибоедов, например. Где этапы роста, где плодотворное ученичество, где, наконец, развитие достигнутого? Написал гениальную пьесу в стихах, абсолютно своеобразную по языку, по ритмике, по густоте афористичных строк, разошедшихся, как и предсказал Пушкин, на пословицы? Никакой лестницы к вершине нет. «Горе от ума», и все.

Ершов. В девятнадцать лет автор «Конька-Горбунка», классик стихотворной сказки, может быть, самой русской из всего, созданного в этом жанре. А что еще написал? Хоть что-нибудь написал? Историки литературы, возможно, и знают, но читатели и понятия не имеют. Иные готовы казус Ершова истолковать просто — приписав подлинное авторство Пушкину. Нелепо? Да. Но где взять «лепое» объяснение?

Василий Гроссман. Был нормальный писатель из первой сотни, на большее, вроде бы, и не претендовал. И вдруг — «Жизнь и судьба», книга классической мощи и мудрости, лучшее из написанного о великой и страшной войне.

Есть и иные примеры, немногочисленные — но все это уже в сторону от темы данных заметок.

«Мастер и Маргарита» стоит одиноко не только в творчестве Булгакова — пожалуй, и во всей отечественной, да и мировой литературе. Ничего похожего за спиной, нет соседей ни справа, ни слева. Вершина вот она, а хребта не видно, все равно, как если бы Эверест или Эльбрус вздыбились посреди пустыни.

Как у Булгакова получился этот фантастический роман?

Во время Олимпиады в Мехико легкоатлет второго ряда Боб Бимон совершил немыслимый по тем временам прыжок на 8 метров 90 сантиметров — ни до, ни после ничего даже отдаленно похожего у чернокожего прыгуна не получалось. Неужели так вышло и с Булгаковым? Но роман не прыжок, не короткий всплеск идеальной формы — это долгие годы труда.

Могу только предполагать.

Нормальный писатель пишет, чтобы печататься. Это естественно — ведь и актер не может играть без зрителей. Да и футболисты, которым в наказание за беспорядок на стадионе предписывают гонять мячик при пустых трибунах, ненавидят такие матчи — для кого стараться, кто оценит финты, прорывы и сумасшедшие голы? Булгаков не был подпольным литератором, он писал не в стол, его книжки, хоть и с трудом, выходили, пьесы, тоже не без труда, ставились. Да и кому тогда было легко — газету Горького, и ту большевики закрыли. Но к середине тридцатых сталинская удавка на горле страны стянулась так туго, что дышать стало нечем. Иллюзий у Михаила Афанасьевича не осталось — понял, что ему публиковаться не суждено. А свобода отчаяния для писателя великая вещь: ведь в этом словосочетании главное не «отчаяние», а «свобода». Все умыслы, даже самые извинительные, отваливаются, остается только замысел, независимость, ничем не скованная творческая воля.

Приобретя свободу, Булгаков оказался гением. В прежних вещах был виден талант, честность, остроумие, мастерство. В романе все это осталось, но прошло фоном. А на первый план вышла огромная личность. Именно уникальная личность автора определила масштаб и уровень «Мастера и Маргариты». Даже то, что роман не закончен, что смерть автора помешала окончательной стилистической правке, решающей роли не сыграло: отделочный камень при строительстве очень важен, но высота небоскреба зависит не от него.

* * *

Странная вещь: у Булгакова миллионы поклонников, сотни писателей смотрят на него, как на икону — а вот учеников у мастера практически нет. «Практически» — это я из осторожности. Просто нет. Очень крупный прозаик Чингиз Айтматов в «Плахе» рискнул повторить конструкцию булгаковского романа — вышло, мягко говоря, неубедительно.

Почему так? Почему я сам, при том, что «Мастер и Маргарита» моя любимая книга, не числю Михаила Афанасьевича среди своих учителей? У Лермонтова учился, у Тургенева, у Чехова, у Бунина, у Горького, у Паустовского, у Эренбурга, у Ремарка, у Хемингуэя, а у Булгакова — нет.

Мне кажется, дело в том, что «Мастер» всеми своими компонентами — и фантасмогоричностью сюжета, и манерой изложения, и языком, и тревожной композицией, и гармоничным сочетанием двух, в принципе, не сочетаемых стилей скроен точно на булгаковскую личность. И, как костюм, сшитый на очень нестандартную фигуру, ни к кому другому уже не подойдет. Чужие литературные приемы можно изучить, освоить, приспособить для себя и смело использовать — ничего дурного в этом нет. А вот чужую личность ни освоить, ни приспособить невозможно.

Видно, Булгакову на роду написано литературное одиночество…

* * *

Теперь об еще одной загадке «Мастера и Маргариты».

О сериале по роману много говорили, много спорили. Кому-то нравилось, кому-то нет, кто-то ругал не только телеверсию, но и, за компанию, сам роман. Но никто не мог отрицать, что именно эта, одна из многих, экранизация стала событием всероссийского масштаба. Много лет наши власти ищут некую объединяющую россиян идею — выяснилось, что роль такой идеи вполне способен сыграть самый странный в литературе Двадцатого века роман. Экранизацию напряженно ждали, миллионы телезрителей загодя планировали под нее свои вечера, рейтинги превзошли все мыслимые ожидания, оставив далеко позади все конкурирующие программы. Хотя сериал, по всем оценкам, вышел не идеальный. Да, крупнейшие современные актеры Кирилл Лавров и Олег Басилашвили прекрасно исполнили великие роли, да, Сергей Безруков реабилитировался после кошмарного провала в кошмарном сериале о человеке, отдаленно похожем на Сергея Есенина, да, Галкин неожиданно раскрылся в очень непростой для прочтения фигуре Ивана Бездомного — но ведь и слабостей хватало: уж очень бедно смотрелась булгаковская фантасмагория, даже бал у Сатаны с дамами топлесс, но в бикини, и Маргаритой в металлическом купальнике отдавал трусоватым полунудизмом провинциального пляжа.

Успех сериала был относительный. А вот интерес к телеверсии романа — абсолютный. История непризнанного писателя и его женщины оказалась предельно востребованной едва ли не всеми слоями россиян.

В чем же причина этой востребованности? Что сокрыто в строчках «Мастера и Маргариты», между строчками и за строчками?

Мне кажется, дело в том, что булгаковская (спасибо Вулису за термин) меннипея со всей ее фантасмагоричностью оказалась ближе к советской, да и российской, действительности, чем вполне реалистические полотна его и наших талантливых современников. Сама жизнь империи в Двадцатом веке была сплошной фантасмагорией. Борьба за власть внутри правящей верхушки изучена и описана: известно, кого искоренял Ленин, кого предавал Сталин, кого сажали и расстреливали Дзержинский, Ежов и Берия. Известны даже подковерные мотивы этих расправ. Но до народа, до рядовых подданных империи эти верхушечные игры доходили в формах безумных, бессмысленных и совершенно не понятных. Лишенцы, кулаки с подкулачниками, предельщики, враги народа, космополиты, лжеученые — в эти туманно очерченные категории мог попасть каждый, либо его родственник, либо сослуживец, либо сосед. Постоянно велась с кем-то борьба, сводившаяся в конечном счете к одному: приезжали вооруженные люди, хватали безоружных и хорошо еще, если не расстреливали сразу на ближайшем пустыре. За каждым арестованным тянулся ветвистый хвост — за анекдот сажали не только рассказчика, но и тех, кто слышал, но не донес, и тех, кто донес, но все-таки слышал. Палачи не нуждались даже в плахе — миллионы людей, согласно популярной в те годы резолюции, ставили к стенке — то есть вертикальной плахой могла стать каждая стена каждого дома. Вранье стало нормой, лизоблюдство ритуалом. Это был не бал кремлевского Сатаны — это был его шабаш. Но и сами демоны диктатуры, теряя стыд и разум, дрожали и дергались в ими же созданном кошмаре.

Реализм, хоть критический, хоть социалистический, был здесь бессилен — требовалась фантасмогория.

Но сама по себе сатира, даже по булгаковски острая, не сделала бы роман таким громадным событием в общественном сознании. В нем было еще нечто, наверное, самое главное, что и обеспечило «Мастеру» долгую жизнь, любовь миллионов читателей и то трудно формулируемое, что именуется «культовостью». То, что приковало внимание бесчисленных зрителей к не самой удачной экранизации.

Что именно?

На мой взгляд, вот что.

В России, и царской, и советской, и постсоветской всегда была талантливая и честная литература, вступавшая в конфликт с властью. Она показывала подлинное лицо режима, бичевала пороки, и за всеми вариациями слышался главный мотив: так жить нельзя! Но людям-то этого мало! Повторюсь: они ведь в любом случае вынуждены жить — работать, растить детей, помогать старикам. Причем, жить не от случая к случаю, а ежедневно и ежечасно. Поэтому позарез необходимой всегда становилась литература, которая объясняла и показывала, как жить можно. Булгаковский роман — и здесь разгадка его долговечности и «культовости» — в первую очередь был посвящен именно этому.

Бороться с темной сатанинской властью бессмысленно — Аннушка вовремя разольет постное масло. Бороться с такой же темной властью земной, увы, тоже бесперспективно — раздавит без всякого трамвая. Но тот, кто не может ни жить в ладу с бесовщиной, ни меряться с ней силами, все же имеет возможность спасения. Ему остается одно: построить свой мир вне сатанинского. Этот мир во все времена держался, да и нынче держится на любви, творчестве и достоинстве. Мастер и его женщина такой мир построили. Как построил его и Иешуа, пусть ценой собственной жизни.

Мне кажется, именно эта тема сделала загадочный роман Булгакова не только великой, но и самой любимой русской книгой Двадцатого века. Мне кажется, именно поэтому миллионы людей, бросив все житейские дела, устремлялись вечерами к телевизорам, чтобы еще раз услышать навек вбитую в память самую оптимистичную формулировку эпохи — «Рукописи не горят!». Мне кажется, именно непреодолимое стремление сохранить в себе человеческое достоинство сократило и обкатало до заповеди еще одну поразительную фразу из романа: «Никогда ничего не просите — придут и сами дадут». В «Собачьем сердце» Булгаков был сатириком, едко и горько предсказавшим эпоху шариковых и швондеров. В «Мастере и Маргарите», единственной вещи, равной по масштабу его личности, он стал, вряд ли о том помышляя, позитивным пророком, учителем жизни. А настоящий учитель — он ведь всегда фигура культовая.

1/2 ГЕНИЯ

Соавторство такая же таинственная вещь, как супружество. Кто знает, что у них там творится за закрытой дверью? Кто первый, кто второй, кто предлагает, кто развивает, чье слово решающее? И — чьей рукой написаны страницы, порой даже бессмертные?

Много лет живет достаточно стойкое убеждение, что в паре создателей Остапа Бендера ведущим был Ильф. На то есть некоторые объективные основания. Ильф был старше Петрова на целых шесть лет — а в двадцать с небольшим эта разница огромна. От Ильфа остались талантливейшие записные книжки, где из каждой строчки прорастает неповторимый стиль знаменитых соавторов. По мнению ряда современников, прообразом Великого комбинатора был Митя Ширмахер, приятель Ильфа по одесскому литературному кружку. Наконец, после смерти Ильфа исчез не только герой знаменитой дилогии, но и язык общих с другом и соавтором искрометных рассказов и фельетонов. Есть и еще причина отдать первенство Ильфу — в две тысячи седьмом отмечался именно его юбилей. И никто нам не мешает через несколько лет восстановить справедливость, передав столь же увесистый лавровый венок его младшему соавтору.

Итак — Ильф. Прожил всего сорок лет. Мало! Но хватило на то, чтобы начать и закончить, может быть, самый любимый российским читателем двухтомник Двадцатого века.

Вполне успешная судьба. И — странная. Очень странная!

Официальная критика гнобила историю сына турецкоподданного, как могла, уличая авторов в тайной антисоветчине — мол, Остап с подельниками путешествует по стране дураков, что, безусловно, является злобной клеветой на лучезарную советскую действительность. Два тома приключений Великого комбинатора, несмотря на фантастический спрос, не переиздавались вплоть до короткой хрущевской «оттепели». Да и на руки не выдавались нигде, кроме особо избранных библиотек. Но и тогда афоризмы Остапа Бендера не исчезали — на правах фольклора они переходили из уст в уста, из поколения в поколение. Десятилетия спустя критика, теперь диссидентская, мордовала ту же эпопею уже за лояльность режиму, за едкую карикатуру на либеральную интеллигенцию. И только беспринципный читатель, сперва восторженно принимавший советскую власть, потом презиравший ее, восемьдесят лет аполитично хохотал над бессмертными «приколами» жуликоватого авантюриста.

Сам себе задаю простой вопрос: много ли в русской литературе минувшего века художественных образов такой силы, яркости и запоминаемости, как Великий комбинатор? Сам себе отвечаю: мало, очень мало. Конкретно — ни одного. Да и рядом с классикой века Девятнадцатого фигура Остапа не тускнеет и не теряется. Плутовской роман, хоть в прозе, хоть в драме, не самый везучий жанр в отечественной словесности, и конкурентов у товарища Бендера не так уж много. Чичиков? Хлестаков? Глумов? Кречинский? Хороши, что и говорить. Но, положа руку на сердце, неисправимый оптимист Остап любого из них превзойдет веселым умом, изобретательностью, щедрейшей россыпью афоризмов и, конечно же, всепобеждающим обаянием. Самый любимый жулик русской литературы за всю ее историю.

Известно, что сюжет «Двенадцати стульев» подсказал Ильфу и Петрову уже маститый в ту пору Валентин Катаев, с усмешкой объявивший себя Дюма-отцом, а начинающих романистов своими литературными неграми. Жизнь над шуткой мэтра охотно посмеялась: история Великого комбинатора, легко перешагнув многочисленные и порой вовсе не слабые книги Катаева, сразу ушла в народ, а спустя несколько десятилетий — в несомненную классику.

Высочайший статус дилогии, едва ослабли цензурные наручники, удостоверило кино: экранизации пошли одна за другой. Остап Бендер своей безразмерной славой щедро делился с актерами, и знаменитыми, и не слишком. Арчил Гомиашвили был, безусловно, талантлив — но широкой известностью он обязан именно Остапу. Андрей Миронов взлетел на самый верх актерского рейтинга в той же роли. Один из самых глубоких наших мастеров Сергей Юрский сказал мне однажды без особой радости, что как бы и где бы он не играл, для широкого зрителя он все равно останется Остапом Бендером.

Великий образ!

А авторы — великие? Тот же Ильф?

Увы, создатель великого образа сам не великий. Не потому, что таланта не хватило — таланта как раз с избытком. И язык блестящий. И образы поразительные: не только Остап, но и отец русской демократии Киса Воробьянинов, и отец Федор, и Васиссуалий Лоханкин, и подпольный миллионер Корейко, и несравненный Паниковский, и простодушный карманник Шура Балаганов, и застенчивый воришка Альхен, и даже едва промелькнувший в романе одноглазый шахматист из Васюков давно перешли из литературы в память народа, в живую речь сменяющих друг друга поколений. Но справедливой оценке Ильфа, одного из ярчайших художников прошлого века, помешала причина мелкая и даже смешная.

Будь Ильф полноправным автором наших любимых книг, мы наверняка числили бы его в первом ряду великих писателей эпохи. Он на равных стоял бы рядом с Горьким, Бабелем, Булгаковым, Шолоховым (или иным автором «Тихого Дона»), Платоновым и Зощенко. Но в том-то, мне кажется, и дело, что Ильф, к сожалению, не автор великой дилогии. Он — соавтор. Так сказать, половинка гения. И кто знает, большая или меньшая. А на одной тумбе пьедестала почета два человека не умещаются, во всяком случае, выглядят очень уж несолидно. И как поделить на двоих один лавровый венок? И как на две шеи повесить одну золотую медаль? Если бы глава писательского холдинга Александр Дюма-отец выносил на обложки своих многочисленных книг имена своих многочисленных соавторов, вряд ли в мире так чтили бы уникально плодовитого романиста.

Можно сколько угодно этим возмущаться, но для рядового читателя, даже вполне доброжелательного, в соавторстве видится нечто легкомысленное, даже эстрадное: Нечаев и Бунчиков, Миров и Новицкий, Штепсель и Тарапунька и т. д. — вплоть до Новых русских бабок, чьи фамилии запоминать вообще не обязательно. И как возвеличить одного из соавторов, не поднимая другого? И как прославлять обоих, если не известно, кто в этой упряжке коренник, а кто пристегнут сбоку? Вот и получилось, что фантастическую популярность, по праву причитающуюся авторам, унес в дырявых карманах везучий герой, предоставив Ильфу и Петрову на досуге выяснять, кто из них по отдельности чего стоит.

Как я уже упомянул, историю Великого комбинатора бранили с двух сторон: сперва за клевету на советскую власть, потом за примиренчество с советской властью. Думаю, в обоих случаях критики были не правы. Ильф и Петров не были ни антисоветчиками, ни «советчиками» — они были просто очень талантливыми, очень наблюдательными, очень остроумными людьми.

В годы, когда писалась дилогия о Бендере, «великая иллюзия», как называют нынче на Западе коммунистическую идею, владела миллионами умов — в том числе, умами выдающихся деятелей культуры. То, что нам абсолютно понятно сегодня, тогда выглядело не только сомнительно, но и вообще недостоверно. В смутные времена — а то время было предельно смутным! — истинную суть явлений разглядеть почти невозможно. Да, Бунин и Горький в своей публицистике правдиво и жестко описали начало российской трагедии, не пощадив большевистскую верхушку. Но ведь тот же Горький впоследствии вернулся в Советский Союз. И не только он — Алексей Толстой, Куприн, Цветаева. Маяковский, Есенин, Бабель, Пастернак, Эренбург, Кольцов выезжали за рубеж и возвращались, порой навстречу собственной гибели. Почему? Не видели, что творится в стране? Видели, конечно. Но вера в идею была сильнее сомнений. Так стоит ли удивляться, что Ильф и Петров, двое молодых людей, воспринимали коммунистическую теорию как фундаментальную истину, а весь идиотизм окружающей реальности — как нелепые преграды на правильном пути?

К тому же думающим людям в ту пору было, с чем сравнивать жизнь в Советском Союзе. Это теперь по закону маятника «красных» модно рисовать изуверами, а «белых» героями и мучениками. Но любая война, гражданская тем более, не для ангелов, зверствовали по обе стороны разлома. Династия Романовых вызывала в те годы презрение и ненависть не только у большевиков — буквально вся страна требовала казни «Николая Кровавого» еще у Временного правительства. К чему привела страну монархия, видели все, а вот чем кончится большевистское владычество, было далеко не ясно. Идеи свободы, равенства и братства кружили головы не одним студентам да гимназистам — даже самые умные люди России надеялись, что мудрое учение Маркса выведет страну из многовековой провинциальности.

Словом, зачислять Ильфа и Петрова в разряд как диссидентов, так и апологетов нет оснований. Скорей всего, они были нормальными советскими людьми, чем-то вроде своих православных соотечественников, которые в Бога верят, но в церковь не ходят, Рождество и Пасху отмечают домашним застольем, а про попов с удовольствием рассказывают похабные анекдоты. Люди как люди. Большая политика не оставила в их творчестве никаких заметных следов.

А вот в большую литературу они вошли несомненно. Почему? Только ли уникальное остроумие, точное видение житейских типов и объемность образов вознесли их, говоря современным языком, на верхние строчки литературных хит-парадов?

Наверное, не только. Завидное долголетие плутовской дилогии обеспечило еще одно обстоятельство. Книги, писавшиеся как сатирические, во многом оказались пророческими.

Вот простой пример — сюжет «Золотого теленка». Остап Бендер ценой множества усилий, не важно, праведных или нет, заполучил, наконец, вожделенный миллион. И что же? А — ничего! Жизнь обаятельного авантюриста лучше не стала: оказалось, что деньги сами по себе ровно ничего не стоят. Бессмертная формула — «Пиво отпускается только членам профсоюза» — действовала по всей стране вплоть до ее развала, разве что разнообразное «пиво» распределяли не профсоюзы, а парткомы. Впоследствии этот принцип разрушил всю советскую финансовую систему и предопределил крах режима. Коммунистическая верхушка создала для себя и приближенных параллельную платежную схему — талончики, записочки, закрытые распределители, спецдома, спецдачи, спецполиклиники, спецсанатории, даже спецномера для спецмашин. Вне этой «спецжизни» деньги превратились просто в резаную бумагу — на них ничего нельзя было купить. Уже не подпольные миллионеры, а вполне легальные шахтеры, сталевары и хирурги при вполне приличных зарплатах жили практически в нищете. Не удивительно, что к началу восьмидесятых миллионы людей, разочаровавшись в «фантиках», фактически перестали работать, и на службу ходили лишь обменяться новыми анекдотами и выпить в компании. Корпорация «Рога и копыта» охватила к тому времени полстраны — все повторяли популярный анекдот: «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем».

Безусловно, пророческим оказался и образ Бендера. Едва ли не в каждом из нынешних предпринимателей, вплоть до так называемых «олигархов», можно разглядеть черты Великого комбинатора. И это им вовсе не в укор — ведь страной десятилетия управляли, да и сегодня управляют тоже комбинаторы — вороватые чиновники, ухитряющиеся буквально на каждом шагу объегорить народ. Комбинирует вся власть, от министров до гаишников — вот народ и защищается, как умеет, а те, кто умеет лучше, покупают «мерседесы» и виллы на Кипре. Любопытно, что сегодняшней молодежью сын турецкоподданного воспринимается как сугубо положительный герой. Знакомая учительница рассказала, что после очередного телепоказа «Двенадцати стульев» спросила десятиклассников, что они думают о герое фильма. Не осудил ни один! Это легко понять. Потомки Полыхаева и Берлаги нынче скопом рванули в чиновники и депутаты, гроздьями висят на «вертикали власти», вполне успешно доят казну, а карманы их пухнут от взяток. Резонно предположить, что светлое будущее России связано не с ними, а с редкой изобретательностью, азартной, по сути, бескорыстной предприимчивостью, веселой щедростью и кипучей энергией Остапа Бендера.

Остается еще один неизбежный вопрос: почему так непродуманно отнеслись талантливые соавторы и к своему детищу, и к самим себе? Поделили бы написанное: «Стулья» мои, «Теленок» твой, как-нибудь еще. Или вместо двух не самых удачных псевдонимов придумали один общий, что-нибудь вроде братьев Гонкуров, братьев Стругацких или кинорежиссеров братьев Васильевых, создателей «Чапаева», которые, кстати, вовсе не братья. Почему так небрежно оформили выход в жизнь нетленного творения русской литературы?

Сами они об этом уже не расскажут. Мне же кажется вот что.

Илюша и Женя вовсе не думали, что творят «нетленку» — они сочиняли что-то вроде капустника в прозе. Молодые ребята загнали в авантюрную дилогию наблюдения всей своей жизни — а жизнь в годы НЭПа была такая, что не соскучишься. Подслушанные фразы, фельетонные сюжеты, нелепые фамилии случайных знакомых — все шло в дело. Они понятия не имели, выйдет ли что-нибудь путное в результате, вот и искали кайф в самом процессе, развлекались, как могли. Талант и внутренняя свобода сделали свое дело — вот уже восемьдесят лет плод забавы двух начинающих литераторов развлекает всю Россию.

Каждый пишущий пишет для кого-то. Для начальника, для сослуживцев, для друга, для любимого человека, для ребенка, чтобы прочел, когда подрастет, в конце концов, для себя самого. Опытный литератор, крутой профессионал, видит перед собой всех сразу: и издателя, и критика, и книгопродавца, и читателя, который не пожадничает перед лотком с книгами. Ильф и Петров, когда писали, не были крутыми литературными профессионалами, вообще, не были профессионалами — в большой прозе они были дилетантами. И в качестве первых читателей представляли себе, скорей всего, привычную компанию приятелей: сотрудников ведомственной газеты «Гудок». То есть, молодых ребят, талантливых, остроумных и, как сейчас сказали бы, отвязных. Таких, как Юрий Олеша или Михаил Булгаков — ведь и они в ту пору кормились журналистикой.

А первый, самый главный читатель, на оценку которого и ориентируется автор, значит в судьбе будущего произведения колоссально много. Молодой Мопассан яростно работал над каждой фразой, зная, что читать ее будет Флобер. Андрей Вознесенский с четырнадцати лет не мог не думать о том, что любое его стихотворение попадет на глаза Пастернаку.

Нужно уметь выбирать первого читателя…

Ильф и Петров вместе составляют великого писателя. А Ильф сам по себе — он кто?

Причудливая фигура в нашей изящной словесности. Половинка гения. Странная позиция, не так ли?

Увы, с этим ничего не поделаешь. Так карта легла. Так жизнь сложилась.

ПРОРОКАМ КОМАНДИРОВОЧНЫЕ НЕ ПОЛОЖЕНЫ

Итак, случилось то, чего уже несколько лет, с той самой неожиданной операции в Калифорнии, страшились многие из нас. Не знаю, в землю или на небо ушел Булат, но одно несомненно: дальше нам предстоит жить без него. И, значит, надо выполнить необходимую работу остающихся — до конца осознать, что мы имели, чего лишились, и что останется с нами на веки вечные.

* * *

Все, что не принято при жизни, над гробом можно — тот самый случай, когда трезвые люди щедры на похвалу. Президент и премьер выразили скорбь по поводу утраты знаменитого поэта. Что же, эта осторожная формулировка абсолютно верна: за всю историю России при жизни были столь же популярны разве что Евтушенко, Высоцкий да в годы войны — Симонов. Классикам прошлого везло меньше: необычайно успешная книжка Некрасова разошлась тиражом аж в тысячу пятьсот экземпляров, а песни Окуджавы при всех цензурных гонениях слушали, пели и знали наизусть десятки миллионов людей. Друзья и коллеги в прощальных статьях называли Булата великим — и это тоже правда: поэта, столь мощно влиявшего на общественное сознание треть века, иначе и не назовешь. В Вахтанговском, на гражданской панихиде, кто-то не совсем уверенно произнес слово «гений». На мой взгляд, титул полностью заслуженный — но тут уже надо доказывать.

Знаменитый, великий, гений — прекрасные слова. Но они как ордена, а Булат в орденах не нуждался. Кто сумеет представить его в сверкающем наградами парадном мундире? Правда, в последние годы государственные и культурные власти принялись наперегонки наделять поэта разными регалиями, которые Булат деликатно принимал. Но суть процедур была понятна: это не Окуджаву одаривали своим благосклонным вниманием, это разные почтенные комитеты и жюри торопливо награждали Окуджавой себя, справедливо полагая, что рядом с Булатом и их заметят и оценят. Ну, повторим — да, знаменитый, да, великий, да, гений. И что? Знаменитых много, и великих порядочно, даже гениями Россия не обижена. Но ведь было в Булате нечто единственное, присущее только ему, выделявшее его в ряду поэтических гигантов от Пушкина до Бродского. Линейные корабли не ходят кильватерной колонной, каждый — передовой. И у каждого свой маршрут и своя задача. К сожалению, не дублируются. Незаменимы.

Окуджава решал свою уникальную задачу и, на наше счастье, решил.

* * *

Впервые имя Окуджавы я услышал от поэта Володи Львова, вскоре трагически погибшего — тридцати пяти лет от роду он утонул в бассейне «Москва». Володя сказал, что у него есть приятель, который не только пишет интересные стихи, но и делает из них песенки и сам поет под гитару. Эта информация сразу настроила меня резко против незнакомого стихотворца. Высокое искусство поэзии и пошлая гитара?! В довершение всего Володя попробовал воспроизвести какую-то песню Булата, кажется, «Синий троллейбус». Слова он путал, мелодию врал… Словом, вышло точно по одесскому анекдоту:

«— Тебе Карузо нравится?

— А что в нем хорошего? Ни слуха, ни голоса, да еще и картавит.

— А ты его слушал?

— Самого нет, но мне Сема напел»…

У меня тогда намечалась первая книжка рассказов в «Советском писателе», и работавшая там сокурсница по Литературному институту позвала на издательский вечер. Я пошел в святилище с восторгом и трепетом, который потом не испытывал ни от каких окололитературных посиделок. «Будет Окуджава», — между прочим, сказала приятельница. Я равнодушно пожал плечами — Окуджава так Окуджава.

Когда выпили и смели с покрытых бумагой канцелярских столов весьма скромную закуску, на дощатый помост вынесли обшарпанный стул, и откуда-то сбоку, буднично оглядываясь, появился сам исполнитель. Окуджава был очень худ, почти тщедушен. Усики, курчавые волосенки, в лице ничего творческого. Гитара лишь усиливала общее ощущение незначительности и пошловатости: от нее в те времена веяло не романтикой или протестом, а дачной верандой. Кажется, Булат что-то сказал — опять-таки, будничное и незначительное.

А потом, как удар — песни…

Уже через несколько минут лицо поющего казалось глубоким, мудрым и печальным, как у Блока.

Он тогда спел песен, наверное, пятнадцать, а потом еще столько же в крохотном издательском кабинетике, куда набилось человек двадцать — из литераторов помню Евгения Винокурова и моего друга Сашу Аронова.

Более сильного впечатления от искусства в моей жизни не было ни до, ни после, вообще, никогда.

Мы с Ароновым подошли к Булату. Саша, знавший его по знаменитому литобъединению «Магистраль», сказал:

— Булатик, это очень здорово — но оценят тебя двести человек в Москве.

Я же произнес с абсолютной уверенностью:

— Через три года вас будет петь вся страна.

Переосторожничал. Вся страна пела Булата уже через полтора года.

С того вечера под крышей дома в Большом Гнездниковском я знал точно: в русской литературе появился новый гений.

* * *

Знаменитый — вещь очевидная. Великий — мало кто возразит. Гений — это, как я уже сказал, надо доказывать. А Булат, по моему убеждению, был больше, чем гений. Его роль в судьбе России исключительна.

Всякому народу и человечеству в целом для нормальной жизни нужны пророки. Пророк своим прожектором или фонариком высвечивает дорогу впереди, направляя или предостерегая: сюда можно, туда нельзя. Высокую эту должность могут занимать и философы, и политики, и священники, и писатели. В России, сперва самодержавной, потом тоталитарной, где жестко давилась и философия, и религия, и независимая политическая деятельность, пророками на этом духовном пустыре чаще всего выступали писатели. Больших художников и мыслителей России с лихвой хватило бы на три высокоразвитые страны. А вот пророки были всегда в дефиците. Да и качество их предвидений порой оставляло желать лучшего. Помните: «Через сто лет Россия будет самой яркой демократией Земли»? Прекрасные ведь слова! Жаль, что классик написал их именно в 1837 году…

Пророки делятся на конструктивных, объясняющих, как надо жить, и негативных, предупреждающих, как — нельзя. Условно их можно назвать светлыми и темными.

Мне уже приходилось вспоминать многолетнюю вражду Достоевского и Тургенева, точнее Достоевского к Тургеневу. Поводы были разные, а вот причина одна. Оба были пророки, но Достоевский темный, а Тургенев светлый. И читающие современники классиков решительно отдавали свою любовь Тургеневу. Особо травмировал Достоевского самый точный показатель популярности: Федору Михайловичу платили за печатный лист 150 рублей, а Ивану Сергеевичу 400! Между тем, все было закономерно и справедливо. Темный пророк, освещая ожидающие впереди тупики и пропасти, может быть тысячу раз прав — туда нельзя! Но миллионы людей вполне резонно думают о стране, как о корабле, вместе с которым предстоит или выплыть, или утонуть. Глубоко уважая и принимая во внимание темные пророчества, они куда внимательней вслушиваются в рекомендации конструктивные: а как надо жить? Тургеневский фонарик уверенно высвечивал дорогу: «тургеневские девушки» и иронично-благородные реалисты если и не создали, то узаконили новый тип россиян, полтора века служивший основой общественной стабильности и даже в нынешнем нравственном хаосе не утративший своей жизнеспособности.

Песни Булата (как, впрочем, и вся его литературная деятельность) были светлым пророчеством удивительной глубины, проникновенности и всеохватности.

В нашей богатейшей литературе не могу вспомнить призыв к любви и добру такой силы и открытости. «Давайте жить, во всем друг другу потакая» — это ведь не просто неожиданная строчка, это революция в человеческих отношениях, парадокс, противоречащий всей суровой российской педагогике и грозной государственности.

В отечественной любовной лирике множество изумительных стихов. Девяносто процентов из них, а то и больше, посвящено страсти — высокой, нежной, но страсти. У одного Окуджавы стихов и песен о любви хватило бы на целую литературу. Причем, не о страсти, пусть и нежной — ей посвящено два-три ранних стихотворения — о любви и только о любви. «Вы в глаза ее взгляните как в спасение свое» — не спрошу, кто еще так писал, спрошу — кто еще так чувствовал?

Спасением для миллионов людей стали и сами песни Булата.

* * *

Если Высший Разум действительно существует, в критические часы истории он должен приходить на помощь народу или всему человечеству, подсказывая совершенно неожиданный выход из тупика. А как это сделать, чтобы услышали и поняли? Кому доверить единственно необходимое Слово? Заумному философу, косноязычному политику, велеречивому священнику? Нет, в учителя жизни больше всего годится поэт — его и услышат, и поймут.

В начале позапрошлого века Россию вытащила из тогдашнего злокачественного застоя не победа над Наполеоном, не робкая попытка Александра Первого ослабить узду, не мальчишеский бунт декабристов — угрозу гибели отвела поэзия. Пушкинские реформы были глубже и благотворней Петровских: курчавый гений не усовершенствовал модель рабства, он дал внутреннюю свободу личности, мысли, любви. Таня Ларина сильнее повлияла на характер народа, чем все Александры и Николаи, чем Ленин — Сталин — Брежнев со всей их камарильей. Озираясь, спотыкаясь, сомневаясь, мы все же движемся вперед в светлом луче, идущем от Александра Сергеевича.

Шестидесятые года XX века тоже оказались для России предгибельны: не было веры ни в Бога, ни в коммунизм, жестокость власти стала очевидной, жизнь потеряла смысл и цель. Жертвовать собой ради Хрущева, Брежнева и Суслова? Поищите дураков где-нибудь в Мозамбике…

И опять вернуть народу цель, смысл и радость жизни оказалось под силу только поэту. Окуджава удивительно чувствовал слово и вообще был великий мастер. Но это лишь малая часть его призвания. Ведь трезво говоря, несколько поколений объединяли и удерживали от злобы и подлости принципы жизни, которые приходили к нам с песнями Булата. Люби человека, помогай человеку, восхищайся им и прощай его. Возьмемся за руки, друзья… Не слишком о том задумываясь, несколько десятилетий мы жили по Окуджаве. Если шестьдесят или семьдесят лучших его песен собрать вместе, получится светлое пророчество пушкинской силы. Что-то вроде «Новейшего Завета». Прожектор, фонарик, свеча? Не знаю. Но ровный свет от слов Булата идет вот уже почти полвека, и дорога впереди отчетлива, насколько хватает нашего взгляда.

Надо сказать, поэт был необычным для России пророком. Никакой Серафим на перепутье ему не являлся. И глаголом сердца людей Окуджава не жег. Только добро, только любовь, только свет.

Пророк, учитель жизни… При живом Булате вряд ли решился бы на такие формулировки — он бы с усмешкой отмахнулся и перевел разговор на другое.

Теперь, увы, не отмахнется.

* * *

Где-то читал, что после гибели Пушкина его друзья решили сохранить для потомков не только все, им написанное, но и каждый известный им штрих его жизни, справедливо полагая, что любой факт из биографии гения может оказаться бесценным и через двадцать, и через двести лет.

Не знаю, кого из поэтов правнуки признают Пушкиным XX века, но уверен, что среди финалистов необъявленного конкурса обязательно будет Окуджава. Тем важнее записать все, что мы знаем о нем. Наше дело не оценивать, а сберечь. Ведь вскоре Булат станет легендой, которая заживет своей отдельной жизнью, прекрасной, цельной, более совершенной по форме, чем реальная биография Б.Ш. Окуджавы. Для этого есть практически все: Арбат, расстрел отца, рана на войне, запрещенные песни, победившие цензуру, травля на родине, слава в мире, печальный гимн любви, благородство без единого пятна… Не хватает лишь ранней смерти, но это ему простят. Однако, при всей прелести легенды, истина все же более необходима: ведь гениальные песни писал не легендарный, а реальный Булат…

* * *

Как-то на авторском вечере в Доме литераторов (полный зал, сидят на всех ступеньках, забытую строчку тут же подсказывают десять голосов из публики) Булату прислали записку: «Кто вам нравится из современных поэтов»? Добродушно усмехнувшись, он ответил:

— Все хорошие…

Что это было — просто шутка? Скорей всего. Но, может, и симпатия ко всем стихотворцам, вплоть до графоманов, потому что и они любят родную речь, хоть и без взаимности? Или просто с той высоты, на которой работал Булат (не хочется употреблять возвышенное «творил», хотя по сути именно творил), вся современная поэзия виделась ему неразборчиво?

Тогда же какой-то «патриот» прислал анонимную записку, больше похожую на донос: «Ваш отец грузин, мать армянка. Кто же вы по национальности — москвич»? Булат спокойно ответил, что родился в Москве, любит Москву и готов считаться москвичом…

Что поделаешь — профессиональные торговцы своим этническим происхождением никак не могли примириться с тем, что величайший русский поэт последней трети XX века — «лицо кавказской национальности»…

* * *

Почему власти при диктатуре так раздраженно и угрюмо ненавидели Окуджаву? Ведь тот же Евтушенко причинял им куда больше хлопот — он регулярно наступал дряхлеющему льву на хвост и даже дергал за усы. Но именно песни Булата в течение многих лет удостаивались тотального запрета.

На то были серьезные и вполне понятные причины.

Тирания старалась создать свою систему жизни и довольно успешно с этим справлялась. Для каждого подданного в необъятных шкафах державы была своя полочка. Было точно известно, кто гегемон, кто союзник гегемона, а кто прослойка. На самом верху располагалась мудрая партия с безгрешным то Сталинским, то Ленинским, то Брежневским ЦК. Писатели шли под грифом «помощники», журналисты — «подручные» (наиболее бойкие прихлебатели публично гордились тем, что они и помощники, и подручные сразу). У «идейно нестойких» тоже было свое место — их полагалось перевоспитывать. Даже с диссидентами, «отщепенцами» и «злобными наемниками империализма» все было ясно, их путь был отработан по всем этапам: гневное разоблачение в печати руками помощников и подручных, психушка, лагерь, высылка.

Евтушенко вызывал у чиновников не столько возмущение, сколько тайное уважение и тревогу: его бесстрашный авантюризм заставлял предполагать мощную «руку» на самом верху. Запрещать его было страшновато — вдруг вмажет по роже неожиданным стихом, как «комсомольскому вождю», на румяных щечках которого до сих пор алеют несмываемые следы пощечин. Зато Евтушенко можно было разрешить, тем самым вписав в систему в качестве исключения из правил.

А Булата нельзя было даже разрешить: его песни без всякого контакта с властью звучали с миллиона магнитофонов над всей страной. И злило не только то, что поэт никак не вписывался в их систему, — еще обидней было, что в созданном им прекрасном и светлом мире не было места для них. Даже в качестве палачей или тюремщиков, поскольку в мире Булата не было ни казней, ни тюрем. Он пел о нормальной жизни — а кому в нормальной жизни нужны коммунистические чиновники?

* * *

Когда умирает великий писатель, его прижизненные недруги спешат хоть кончиком пальца засветиться на похоронах — авось, в будущем как-то зачтется. На прощание с Булатом булгарины прийти не решились. Видно, черти и впрямь боятся ладана.

* * *

Евтушенко точно описал злоключения Булата перед поездкой в Швецию. Но в одном Женя ошибся: Скандинавия была не первой загранкой Окуджавы. В то время всемогущие Органы в обязательном порядке проверяли новичков на соцстранах, и Булат не избежал общей участи: ему достались Польша с Чехословакией. Я, тоже новичок, попал в ту же группу. Поездка была бедненькая, поездами и автобусами, меняли нам какие-то гроши, ночевали по трое, по четверо, иногда мужчины и женщины вперемешку.

Я уже тогда прекрасно понимал, что значит Булат в русской культуре, и меня не оставляло ощущение какой-то фантасмагории: мы все, и он как все. Помню, на вокзале в Праге мы стоим, сбившись в робкую кучу, и Боря Балтер, староста группы, очумевший от своей командирской ответственности, кричит истошно:

— А вещи где?!

Ему столь же испуганно, но тихо, отвечает женский голос:

— Вещи Окуджава сторожит…

А меня пронзает дикая мысль: если бы с нами в группе оказался Лермонтов, ему бы тоже велели стеречь багаж? Как же фантасмагорично все мы равны в быту!

В груде чемоданов, лежавших на перроне, был и мой — фибровый, обшарпанный и исцарапанный. Потом много лет я не решался его выбросить: ведь реликвия, сам Окуджава минут двадцать состоял при нем сторожем.

Меня и потом не раз поражало, что великий поэт, как любой смертный, отягощен бытовыми заботами, страдает от тупой подлости чиновников и элементарно нуждается в деньгах. Что делать — посылая на Землю пророка, Бог не снабжает его командировочными.

* * *

Говорят, в молодости у Булата был тяжелый характер, болезненное самолюбие и даже капризность. Возможно. Однако с годами он приобрел поразительное благородство и редкую деликатность. Меня всегда изумляло, как предельно мягко он отказывался что-либо делать. Ни разу не слышал от него «Не хочу».

Во время той туристической поездки, в Чехословакии, на него насела знаменитая Наталья Сац, к тому времени уже отсидевшая свой «червонец». До лагерей эта фантастическая женщина успела (в пятнадцать лет!) создать и возглавить первый в стране Детский театр, а после освобождения сумела создать и опять же возглавить первый в стране Детский музыкальный театр в роскошном здании на проспекте Вернадского. Про первое директорство говорили, что его причиной был роман школьницы со знаменитым наркомом просвещения Луначарским. Второй начальственный пост уже ничем, кроме фанатизма и термоядерной энергии, объяснить было нельзя. В тесном купе поезда, где спрятаться было негде, она настаивала, чтобы Булат написал либретто детской оперы. Он вежливо отвечал, что не сумеет. Однако остановить Наталью Ильиничну было не проще, чем танковую дивизию.

— Ну что вы, Булатик, я уверена, что у вас получится.

— Нет, я не умею, — угрюмо упирался Булат.

— Вы только попробуйте, мы же вам поможем…

Атака длилась минут пятнадцать, и все время Булат отвечал, что не умеет. Он ни разу не сказал «Не хочу».

* * *

Когда-то временные периоды называли в России именами правителей: эпоха Ивана, эпоха Петра, эпоха Екатерины. Этот порядок сам собою отменился с возникновением великой литературы. Так ли существенно, кто принимал военные парады при Пушкине или вжимался в трон под грозным взглядом Льва Толстого?

Говорят, вместе с Булатом ушла эпоха. Подозреваю, что печальное событие масштабней.

Историки привычно ведут века от цифры к цифре. Но чем первый год столетия лучше пятого или пятнадцатого? XIX век, если говорить без учета календарных рамок, открылся Пушкиным, а завершился Толстым. XX — начался трагическими предчувствиями Блока и закончился последней песней Булата.

Начавшемуся двадцать первому веку понадобится свой пророк. Хочется верить, что он уже родился. До сих пор России везло, гении принимали свечу из рук друг у друга: еще писал Пастернак, уже писал Окуджава.

* * *

Однажды меня позвали в «Современник» на просмотр «для своих». В фойе, естественно, полно знакомых. Ритуальные вопросы «Как дела?», ритуально отвечаю «Нормально» — а что еще скажешь в толкотне? Да ведь только такой ответ и подразумевается.

Между тем, дела мои далеко не нормальны. И крепнет в груди раздражение, и все противней врать. Наконец, решаю: хватит! Следующему скажу, как есть.

И надо же, чтобы следующим оказался Булат! Не успев внутренне перестроиться, именно ему резко отвечаю: «Плохо!»

И тут же толпа порознь вталкивает нас в зал. Вот уж глупо получилось!

После спектакля на выходе, у наружных дверей, вижу — Булат. Оказывается, ждет меня.

— А что у тебя плохо?

— Да ладно, Булат, извини, сам справлюсь…

— Может, чем помочь?

Иногда пишут, что у Булата были кавказские понятия о чести. Насчет кавказских не знаю. Но московские дворы с малолетства жестко учили именно этому — своих никогда не бросать.

Сейчас в моде свободная застройка, дворов все меньше.

Интересно, сохранится в Москве дворовый кодекс чести или останется только в песенке про Леньку Королева?

* * *

Булата иногда называют романтиком, и в слове этом слышится легкий оттенок снисходительности — мол, стихи прекрасные, но жизнь, увы, гнет свое. А он и сам признавался: «Просто мы на крыльях носим то, что носят на руках».

Да, романтик, конечно, романтик. Но вот вопрос: почему иная романтика легко шагает через века, оставляя за спиной ветшающие законы суровой действительности? Разве не наивны, не оторваны от грозной реальности были заповеди первого пророка: не солги, не укради, не убий! Да гляньте вокруг — и лгут, и воруют, и убивают. Однако скольких людей, никогда не читавших Библию, удержала от подлого поступка неуправляемо звучащая в мозгу древняя то ли команда, то ли просьба: «Не убий!»

Говорят, нынешняя молодежь почти не знает песен Булата. Возможно. Но это уже не имеет значения. Светлые пророчества поэта прочно вошли не только в сознание, но и в подсознание, в генетический код России, в то, что называется совестью народа. Так ли важно, кто именно в душе человека тихо произносит «Не убий»? Важно, что — не убьет.

* * *

Когда сообщили, что Булат в парижском госпитале, я не воспринял это как последний звонок. Ведь и прежде он попадал в больницы, но всегда выходил на своих ногах. На вопросы отвечал, что теперь все в порядке, причем, таким тоном, словно речь шла о мелочи, вроде утерянной и найденной зажигалки. А через несколько дней донесся от кого-то из соседей голос Булата: «Господи, дай же ты каждому, чего у него нет» — тут горло и перехватило…

Потом попытался понять, почему именно песня связалась с трагедией. Все просто — в последние годы голос Булата по ящику практически не звучал. Вот если какой-нибудь из титомиров не спеша рассказывал о своем новом клипе — это нормально.

Интересно: хоть теперь-то косноязычных завсегдатаев маленького экрана совесть кольнула под ребро?

* * *

Как-то спросил Булата:

— Почему ты теперь редко поешь?

Он ответил:

— Я, в принципе, вообще не пою. Просто однажды что-то пришло, и года полтора пел с радостью. А потом опять ушло…

Не знаю, как в молодости, но для зрелого Булата процесс творчества был несравнимо важнее внешнего успеха. На самом гребне небывалой популярности он вдруг свернул в сторону, начал писать прозу: тонкую, мудрую, удивительную прозу. Но не петь все равно не получилось, потому что слава плотно обступила со всех сторон и не отпускала. Миллионы людей ждали и требовали его голоса — попробуй, откажись! Это было что-то вроде рэкета славы. Имелись, видимо, и чисто житейские соображения: проза не песня, тут уж начальство всегда могло наложить железную лапу. А песни давали хоть и не великий, но регулярный заработок, позволявший кормить семью и писать ту же прозу. Так что пел Булат почти до конца своих дней.

Для России получилось лучше. Для Булата — не знаю.

Впрочем, кого из пророков спрашивали, удобно ли ему нести свой крест?

* * *

На сцене Вахтанговского, в красивом дорогом гробу Булат был не похож на себя — строгий, даже суровый. Собственно, это был уже не он. Стоя у гроба с повязкой, я думал, как нелепо в данном случае звучит название этого ритуала — почетный караул. Ведь это не ему почет, это его королевский подарок всем нам, от Войновича и Аксенова до Чубайса с Немцовым — в последний раз позволить быть рядом с собой. Было жалко, больно, горько, что он уже не живой и никогда не будет живым, что навеки отлучен от простых житейских радостей, вроде солнца или дождика, как сегодня, или легкого вина, или беседы на кухне за чаем, или молодых женщин, которые с каждым поколением становятся все красивее и отнимают всякую возможность примириться со старостью и смертью. Но вот ощущения оборванности жизни, обрубленности пути — не было.

За сценой, в маленькой комнатушке, собрались его друзья, хотя слово это вряд ли точное — мы все были счастливы с ним дружить, а вот кого сдержанный Булат считал своим другом, он уже не скажет. Разговор пошел о том, можно ли было Булата спасти. Среди нас находились два врача — Василий Аксенов и высококлассный хирург Юрий Крелин. Оба сказали, что французские медики работают прекрасно, но уже ничего нельзя было сделать. Крелин невесело проговорил:

— В последнее время у меня было четкое ощущение, что Булат уходит. Не из-за болезни, не из-за дурного самочувствия — просто выполнена генетическая программа…

Считается, что роковой для русского поэта возраст — тридцать семь. Булату был отпущен двойной срок. Привычное в таких случаях сожаление «Не успел» к нему не относится. Творческая программа тоже выполнена. Он сказал все, что обязан был сказать. Пророческая миссия реализована полностью.

НИ ДНЯ БЕЗ МЫСЛИ

Я ЖИВУ В ЧУЖОЕ ВРЕМЯ

Недавно услышал по ящику, что звуковое ТВ появилось в тридцатых годах прошлого века. Я решил, что молодой ведущий просто оговорился — какое телевидение могло быть при Пушкине и Гоголе! А потом понял, что ошибся не пацан с экрана, а я. Ведь это для меня прошлый век — Девятнадцатый. А для него-то Двадцатый!

Это произошло незаметно. Но, к сожалению, произошло. Я живу, вожу машину на скорости в сто сорок, пишу и довольно активно печатаюсь, живо интересуюсь политикой и, по мере сил, вмешиваюсь в нее, читаю сказки восьмилетней дочке, не слишком, но все же забочусь, чтобы двадцатилетний внук прилично сдал сессию, во всех смыслах слова и дела интересуюсь женским телом, езжу с молодой и очень любимой женой в разные приятные страны, строю планы на будущее и даже реализую их — но время от времени легким ветерком проходит по коже знобкое ощущение, что время, в которое все это происходит, уже не мое. Неужели действительно так? Неужели я живу в чужое время?

Эпоху определяют поэты. Это по ним назван и золотой, и серебряный век. Мой век не назван никак, но он, право же, не менее драгоценный. Не уверен, что еще когда-то было в России такое созвездие талантов. В течение полувека моим воздухом были стихи моих друзей — вот так мне в жизни повезло. А потом довольно быстро все изменилось. Стихи по прежнему помню и, если просят, радостно читаю вслух. Но где их авторы? Умерла Юля Друнина. Умер Роберт Рождественский. Умер Толя Жигулин. Умерла моя питерская подружка Майя Борисова. Умер всю жизнь существовавший между нелепостью и гениальностью Сашка Аронов. Умер Борис Чичибабин. Умер Борис Слуцкий. Умер Давид Самойлов. Умер Юрий Левитанский. Умер тончайший лирик Володя Соколов. Ушел великий сатирик Галич. Ушел Володя Высоцкий, трогательно любимый даже теми, кто, вообще-то, не любил стихи. Ушел гениальный Булат Окуджава, в одиночку оправдавший всю нашу грешную эпоху. Ушел Бродский, которого я не видел ни разу, но чьи строки давно уже стали частью моей души.

Многие, правда, живы — спасибо им за это! Держатся ребята, и все вместе держат на плаву наш Двадцатый век. Пишут, не пишут, но это не так уж и важно — лишь бы жили. Сами их имена, сами постаревшие лица давно уже стали поэзией. Женя Евтушенко, знаково собирая на свой вечер Большой Кремлевский дворец, пытается удержать на берегу реки забвения наше общее тонущее столетие. Андрей Вознесенский после тяжелой болезни трудно ходит, а в лице просвечивает святость человека, которому уже не по силам грешить — но стихи-то публикует замечательные! Белочка Ахмадулина по прежнему красива, по прежнему удивительно пишет и великолепно говорит — вот только видит плохо. Где-то в Америке, отдельно от своих верных читателей и драгоценных стихов, живет Саша Межиров — слава Богу, хоть далеко, но живет. Радостно встретиться с новыми книжками Юнны Мориц, Риммы Казаковой, Вадика Черняка, Саши Кушнера, Жени Рейна, Вероники Долиной, Саши Тимофеевского, Димы Быкова, Нины Красновой, Кати Горбовской.

Десять лет назад по случаю своего шестидесятилетнего юбилея Алик Городницкий написал стихи, в которых была строчка: «Начинается время потерь». Сейчас, когда это время разыгралось вовсю, особенно остро ощущаешь пронзительность и горечь пророческой фразы…

Как в чужом веке удержать свое время? Наверное, написать о нем — вряд ли есть иной способ.

ВЫСШЕЕ СЧАСТЬЕ МУЖЧИНЫ

Очень талантливый и очень несчастный Ницше в свое время сформулировал кратко и точно: «Высшее счастье мужчины гласит — я хочу! Высшее счастье женщины гласит — он хочет»! Лет двадцать назад юная поэтесса, не читавшая Ницше, выразила нечто подобное современней, она сказала мне: «Все женщины собственницы, а я имею тебя, только когда ты имеешь меня». Мужчина, наверное, выразился бы иначе: «Я имею тебя, только когда я имею тебя».

Век назад ценилась сдержанная мудрость, даже эпатаж выглядел благопристойно. Нынче в обиходе откровенность и чувственность. Не знаю, что будет завтра. Но вряд ли возможен возврат к прошлому — время открытости смывает последние эвфемизмы.

КОГО БОИТСЯ СУПЕРМЕН?

Легковерные девушки безрассудно влюбляются в самых крутых писателей и актеров. Они не знают, что лучшие книги о боксерах и снайперах сочиняют болезненные молодые люди, в детстве мечтавшие выучить пару приемов и отомстить всем своим обидчикам. А киношные киллеры и супермены по жизни чаще всего добродушны, покладисты и боятся своих жен. И на экран выносят не то, что в них есть, а то, о чем они в подростковом возрасте безнадежно мечтали.

ЦЕНА БЕСЦЕННОГО

Преступление года: из запасников Эрмитажа похищены 220 ценнейших экспонатов. Музейщики в шоке. Искусствоведы в шоке. Общественность в шоке. Чиновники не в шоке, но делают вид, что в шоке, поскольку понимают, что быть не в шоке неприлично. Ну а мы с вами? Мы как часть общественности тоже в шоке.

Но давайте, оправившись от всеобщего шока, попробуем осмыслить — что же, собственно, произошло?

220 экспонатов — это много или мало?

Не знаю точно, сколько единиц хранения собрано в Эрмитаже, но уверен, что никак не меньше двухсот двадцати тысяч: все же крупнейший музей мира. К тому же похищенные вещи не совсем экспонаты. Экспонаты — то, что экспонируется, то есть, выставляется. А запасники просто сундуки музея. Так что вполне можно считать, что из великого собрания шедевров пропала всего лишь десятая доля процента. И окажись во главе Эрмитажа не прославленный искусствовед, а, как еще недавно случалось, отставной партийный чиновник, дело бы вообще замяли, чтобы не ронять авторитет музея, директора и всех стоящих над ним функционеров.

Так есть ли повод впадать в шоковое состояние?

Думаю, все-таки, есть.

Поскольку невозможно оценить нравственное влияние произведений искусства на человека, принято считать, что они бесценны. Это утверждение я хочу оспорить не из чувства противоречия, а потому, что именно бесценность картин и скульптур делает их совершенно беззащитными. Бесценны — значит, цены им нет. Ничего не стоят.

В былые годы, когда в столичных магазинах обнаруживалась недостача, директора шли в тюрьму, а порой и под расстрел — хищение в особо крупных размерах! А вот Сталин, чтобы заткнуть финансовую дыру после своей ударной коллективизации, по дешевке распродал уникальные картины из российских музеев, и вовсе не считал это преступлением: ведь ущерб стране невозможно было выразить в деньгах, значит, его как бы и не было.

Между тем, бесценное имеет свою цену, часто совершенно конкретную. Знаменитая картина на аукционе порой уходит и за сто миллионов долларов, и дороже. Коллекции российских музеев не продажны — но реально они стоят даже не миллиарды, десятки миллиардов отмененных условных единиц. Приди какому-нибудь чиновному безумцу идея пустить их в продажу, как делал когда-то низколобый кремлевский усач, и выручка от искусства перекроет доходы от нефти.

Я не знаю, сколько «стоят» наши музеи. Подозреваю, что наш фактурный министр культуры тоже не знает этого. А надо знать!

Ни один трезвый хозяйственник не допустит, чтобы со склада у него пропали двести двадцать мешков сахара — ведь это какие деньжищи! Могу только представить, как жестко стерегут золотой запас страны: никому не придет в голову посадить у дверей Центробанка бабусю в тулупе с дробовиком. А ведь золото — всего лишь золото! Оно безлико: сегодня ушло, завтра придет, и разницы между слитками никакой. Валюта? У нее, вообще, каждый год по кусочку отгрызает инфляция. А стоимость произведений искусства только растет, причем так, что глашатаи на аукционах от восторга и ужаса роняют свои молотки.

Двести двадцать пропавших единиц хранения для Эрмитажа, наверное, не так уж много. Но для иного областного, тем более, районного центра это целый музей, который способен изменить судьбу города. Толпы туристов стремятся в Каунас только ради картин Чурлениса. В американской Флориде, у маленького городка близ Тампы, своя приманка — музей Сальвадора Дали, собранный, прямо скажем, не из главных его работ. Но ведь едут, едут люди, ежедневно оставляя в местных гостиницах, ресторанчиках и магазинах немалые деньги.

Не пришла ли пора хотя бы приблизительно определить цену бесценного? Пусть страна знает, чем она располагает помимо нефтедолларов. Пусть и эта сфера жизни станет, наконец, прозрачной.

Зачем это нужно? А хотя бы затем, чтобы власти всех уровней закаялись экономить на зарплате музейных охранников.

ТЕНЬ ЗНАЕТ СВОЕ МЕСТО

Из всех видов изящной словесности я нынче предпочитаю газетную хронику. Вещи порой попадаются просто упоительные!

Вот появилось коротенькое сообщение: в Питере социологи исследовали проблему теневой экономики и выяснили, что она составляет, как минимум, 98 % от легальной. То есть, рядом с производством, о котором пекутся все власти в стране, утверждая бюджет и намечая ударные темпы, существует еще одна, о которой не печется никто, темпы не намечают — а она вон как цветет! Социологи пытались провести те же изыскания в Москве, но им настоятельно порекомендовали не приближаться к столице нашей родины ближе, чем на выстрел установки «Град». Видимо, здесь ситуация еще веселее.

Конечно, Москва и Питер еще не вся Россия, есть бескрайняя глубинка, во всех смыслах слова удаленная от столиц. Ну, там, разумеется, с отчетностью все в порядке. Там бабка Маланья, вернувшись с базара, тут же спешит к компьютеру и отбивает по Интернету e — mail в Госкомстат: так, мол, и так, произвела и свезла на рынок овощ репу в количестве ста восемнадцати корней, о чем и сообщаю. Копия — в налоговую инспекцию. Так что если в провинции и есть теневая экономика, то в размерах куда меньше: не 98 %, а максимум 96.

О чем говорит эта вдохновенная социологическая цифирь? О том, что рядом с нашей зарегистрированной экономикой существует вторая, по масштабам такая же. И все наши публицисты по этому поводу поднимают ярость масс на тему — куда же смотрят наши силовики? Почему до сих пор не искоренили? Я же силовиков ругать не тороплюсь, вот по каким соображениям.

Вторая экономика, по размаху равная первой, свою продукцию не в землю закапывает — практически всю оставляет в стране. Конечно, нельзя полностью исключить, что та же бабка Маланья свою репу отправляет в офшоры и там складывает на секретные счета. Но большинство теневиков в стране что-то производят и в стране же продают, выпуская при этом пусть теневую, но все же продукцию, создавая пусть теневые, но все же рабочие места и выплачивая пусть теневую, но все же зарплату. Которая, если верить питерским социологам, составляет примерно 98 % от зарплаты легальной. Не здесь ли ответ на извечную российскую загадку: каким образом хитроумный отечественный обыватель изловчается тратить на покупки чуть не вдвое больше, чем получает?

Теневая экономика родилась не вчера и не позавчера. Это она в свое время спасла советский народ от тотального вымирания, а советскую власть от быстрого краха. Она и теперь трудится на благо страны, обеспечивая ее необходимыми товарами, а граждан работой и зарплатой. Конечно, плохо, что вторая российская экономика чуть не целый век прячется по подвалам — но где еще ей было скрыться от ковровых правительственных бомбардировок? Жаль только, что составляет она 98 % процентов от легальной, а не 198 — а то, глядишь, не нам приходилось бы догонять Португалию, а ей Россию.

БОГАТЫЙ НИЩИЙ

У замечательного поэта Леонида Мартынова есть короткое стихотворение, которое когда-то мне очень нравилось:

«От города не отгороженное

Пространство есть. Я вижу, там

Богатый нищий жрет мороженное

За килограммом килограмм.

На нем бостон, перчатки кожаные

И замшевые сапоги.

Богатый нищий жрет мороженое…

Пусть жрет, пусть лопнет! Мы — враги».

Когда-то эти строчки привлекли меня не только своей яркостью. Богатый нищий со своими килограммами мороженого был и моим врагом. Стихи и теперь мне симпатичны, как и все, что написал Леонид Мартынов. Вот только нищий в пиджаке мне больше не враг, скорей товарищ по несчастью. Мне его просто жаль. Не знаю, в чем его богатство, но никакой радости оно ему явно не принесло. Да и богатство-то нищенское. Когда Мартынов писал свои стихи, кожаные перчатки были предметом немыслимой роскоши, а теперь их на Коптевском рынке можно купить за полтораста рублей. А богатому нищему никто не объяснил, что бостоновый костюм с сапогами не сочетается, и сидит на нем эта разномастная одежка, как на корове седло. И все, что ему принесло благосостояние — это возможность килограммами жрать мороженое. Почему мороженое, я, кстати, очень хорошо понимаю: потому что в голодном детстве именно оно было мерилом и символом шикарной жизни. Вот и пытается нищий с безнадежным опозданием подсластить свое убогое прошлое. Увы, ничего, кроме ангины, из этого не получится.

А товарищем по несчастью я этого бедолагу называю потому, что сегодня я и сам богатый нищий. Не супербогатый, конечно, не олигарх, не чиновник, не гаишник, распухший от взяток, не хозяин пивного бара, не модный парикмахер, не телеведущий, однако на все мои скромные потребности вполне хватает. Недавно даже новую машину купил, самую дешевую из японских — но ведь все равно иномарка. А нищий я потому, что от своей биографии мне никуда не деться.

Недавно прочитал в каком-то цветном журнальчике про студентку, которая сказала: «Лучше буду ходить голая, но джинсы за тысячу рублей не надену». Хорошая девушка, гордая. А я вот не гордый, и джинсы купил за триста рублей на ближайшем рынке. Ничего, носятся. Порвутся — там же куплю новые. Хотя, клянусь, вполне мог бы потратить на штаны и три тысячи. Но что делать, если не вижу я разницы, джинсы они и есть джинсы!

Нищета — это не характеристика кошелька, это состояние души. Богатый нуждается в дорогих ярлыках, они подтверждают его богатство. А нищий убежден, что батон всегда батон, хоть из ларька, хоть из супермаркета, и если ты купил его на рубль дороже, значит дурак.

Я не горжусь своей потребительской малограмотностью. Мне бы тоже хотелось с первого взгляда отличать качественную рубашку от подделки. Но — когда-то не научили, а теперь повышать квалификацию поздно, да и незачем: слава Богу, литераторов пока еще встречают не по цене носков и галстука. Вот в чем разбираюсь, так это в мороженом. И в холодильнике у меня всегда лежат «лакомки», брикеты в красивой упаковке и фирменные тортики Филевской фабрики, чтобы было чем накормить неожиданного гостя. Не угостить, а именно накормить, потому что мерзлые сливки в больших количествах не лакомство, а еда.

А мой собрат из сатирических стихов Леонида Мартынова пусть жрет свое мороженое килограммами. Детство, к сожалению, набело не перепишет, но на душе полегчает.

ФАБРИКА ДЕБИЛОВ

Я человек лояльный, и очень люблю, когда мои взгляды на жизнь вдруг совпадают со взглядами высшей власти. Например, правительства в лице его лучших представителей.

Недавно именно так и произошло. В последние годы я не раз писал, что через посредство говорящего ящика происходит массовая дебилизация населения. А потом прочитал, что приблизительно то же самое на заседании правительства заявил Сергей Иванов. Мало того, он даже предложил удалить с экрана убогую программу «Аншлаг». На что другой член правительства, демократичный Герман Греф, возразил, что не министерское это дело запрещать телепрограммы, что кому-то может не нравиться футбол — но не отменять же из-за этого репортажи.

Проще всего было бы сказать обоим уважаемым государственным деятелям, что этот вопрос, вообще, не входит в сферу их компетенции. И пусть один занимается обороной, другой экономикой, а у СМИ свои специалисты и свои вожди. Но я готов наших ведущих политиков защищать. К сожалению, дебилизация народа прямо касается их прямых обязанностей. Потому что дебилы органически не способны ни удвоить ВВП, ни победить в хотя бы маленькой войне. Дебилы способны только терпеть поражения во всех сферах и на всех фронтах.

Правда, на одном фронте дебилы в уходящем году энергично наступали — я имею в виду телевизионный фронт. Если так пойдет и дальше, они одержат тут полную победу, и телевизор снова, как при коммунистах, станет фабрикой дебилов или, как тогда говорили, «ящиком для дураков». Видимо, руководители каналов так хотели угодить власти, удаляя с гладкой поверхности экрана все неровности, что пересуетились: власти стало тошно.

Тем не менее, я против оздоровления ТВ административным путем. Слишком хорошо знаю, чем кончаются благие порывы начальства: в процессе борьбы с дебилизацией уберут с экрана Познера и Задорнова, а «Аншлаг» останется.

Однако, что же все-таки делать с телевидением? И — почему оно так заметно деградирует?

Самое забавное, что оно абсолютно никому не нравится, включая самих телевизионщиков — и, тем не менее, работает так, как работает. Если это можно назвать работой.

Влияние ящика на народ у нас не слишком исследовано. В Европе и США этим занимаются давно. И, прежде всего, очень тревожатся за детей. Например, в Швеции выросло уже два или три глухонемых поколения. С ушами у этих славных ребят все в порядке, и слова знают, какие надо. Но общаться практически не способны — телевизор с детства приучал их только слушать. И с мышлением слабовато: привыкли, что за них думает ящик. А ящик во имя рейтинга излагает свои выводы из происходящего на планете в предельно доступной форме, на уровне «хорошо» — «плохо». Без оттенков.

Впрочем, в странах развитой демократии у агрессивной дебилизации есть противовес: у разных каналов разные хозяева, разные политические пристрастия, и, соответственно, разные точки зрения. Что бы там ни было, у западного телезрителя все же есть выбор. А выбирать — уже интеллектуальный процесс, худо-бедно развивающий мозги.

У нас сегодня с телевыбором слабовато. Даже острейшие события последних лет или месяцев обсуждала одна и та же депутатская тусовка, на три четверти серая, как валенок, а четвертая четверть могла лишь слегка разбавить этот войлок. Что уж говорить о рутинных передачах, оживить которые способна лишь неожиданная мысль — но мысль лучше искать не в ящике.

Мне кажется, основная беда в том, что пока ни общество, ни власть не определились с основным вопросом: чем должно быть в нашей жизни телевидение, прежде всего, центральное телевидение? В чем его роль? Информировать? Конечно. Забавлять? Допустим. И это все? Или — что-то еще?

Наверное, все-таки, что-то еще.

Наша общественная жизнь сложилась так, что в стране при сильной центральной власти практически нет оппозиции. Не только потому, что у партии власти в Думе решающее большинство, но, прежде всего, потому, что остальные прошедшие в парламент партии просто по качеству не годятся для генерации мало-мальски свежих идей. Справедливо говорят, что истина рождается в споре. Но с кем спорить правительству и партии власти? В такой ситуации у истины слишком мало шансов появиться на свет.

Впрочем, отсутствие реальной политической оппозиции может и не привести к идейному склерозу — но лишь в том случае, если интеллектуальной оппозицией действующей власти станет часть СМИ и, прежде всего, самое массовое из них, телевидение. Есть у телевидения такие возможности? Есть — если вспомнит, что, кроме правительства и парламента, в России существует очень плохо организованное, но очень ярко мыслящее общество. Сегодня, пожалуй, это главная обязанность ТВ перед страной: за неимением иных претендентов выполнить роль второй стороны в необходимом споре — интеллектуальной оппозиции.

Но это я могу понимать. Это могут понимать еще пятьдесят россиян, или пятьдесят тысяч, или пятьдесят миллионов. Но ведь не эти миллионы определяют репертуарную политику электронных СМИ. И не они назначают руководителей каналов. И не они дают им установки.

Понятно, что оппозиционное телевидение нередко мешает власти выполнять свои обязанности. Но отсутствие оппозиции мешает еще больше. Может, имеет смысл во имя конечного результата привыкнуть к укусам домашнего экрана? Ведь в конечном счете дилемма достаточно проста: либо оппозиция, либо дебилизация.

Прекрасно понимаю власть предержащих: критический анализ деятельности любят только дураки, и то лишь потому, что не способны отличить хулу от хвалы. Противно, когда тебя хают не по делу, втройне противно, когда при этом еще и привирают — а оппозиция, увы, и на это горазда. Но что делать, выбор-то скуден! И уж коли приходится его делать…

Оппозиция, даже среднего уровня, даже не слишком приятная, все же дает России шанс на рывок вперед. Дебилизация никакого шанса не дает.

ЭТО — СУДЬБА!

Популярнейший драматург и порядочный человек Виктор Сергеевич Розов, царство ему небесное, всегда хорошо ко мне относился. Мои пьесы тогда без конца запрещали, и я время от времени спрашивал Розова, как поступить. Он давал разумные советы, но я от лени и бестолковости пользовался ими слишком вяло, и, естественно, ничего не менялось. Я был тем самым лежачим камнем, под который вода не течет. Когда я в очередной раз случайно встретился с Виктором Сергеевичем, он спросил, как дела. Я виновато ответил, что как всегда. Розов подумал немного и со вздохом сказал: «Леня, это — судьба». И мне вдруг стало так легко! Не надо никуда ходить, не надо просить или скандалить — ничего не надо делать: ведь против судьбы не попрешь.

Может показаться странным, но моя жизнь после этого стала гораздо спокойней и, вообще, лучше. Я писал прозу, писал пьесы, писал статьи — все, что хотелось. Когда печатали, был рад. Не печатали — давал почитать друзьям и, если хвалили, клал рукопись в стол и считал, что я свою задачу выполнил. Ну, а дальнейшим пускай уж занимается судьба, это ее работа. И почти всегда судьба свои обязанности выполняла, порой, правда, лет через двадцать. Но даже неторопливость судьбы пошла мне на пользу: я понял, что прочность написанного мною надо рассчитывать, как минимум, на эти двадцать лет, а еще лучше на тридцать или на восемьдесят. Иногда получалось: повести о любви, написанные давным-давно, охотно публикуют сегодняшние журналы, пьесы, которым четверть века, не только идут до сих пор, но и ставятся заново в разных странах.

Я искренне уважаю людей, которые умеют за себя бороться, даже восхищаюсь ими. И своим студентам говорю, что бороться за себя — надо. Эдик Радзинский рассказывал мне, как он воевал с чиновниками, и вполне успешно: видя жесткое сопротивление, они отступали. Он говорил, что пьесы как дети, автор обязан о них заботиться. Сегодня Радзинский вполне заслуженно стал не только одним из самых известных писателей страны, но и одним из самых известных людей страны. Замечательный поэт Григорий Поженян, герой войны, боксер, моряк, диверсионный разведчик, однажды, разозлившись на мою бесхребетность, почти крикнул: «Посмотри на меня — я же всю жизнь борюсь только за себя»! «Только» он сказал для убедительности, на самом деле Гриша помог очень многим, но в главном он был прав: чтобы помогать другим, надо состояться самому. Характернейший пример — Женя Евтушенко. Он боролся за себя весело и авантюрно. Как-то рассказал мне, что в столичном журнале из его поэмы хотели выкинуть десяток строк, очень смелых по тем временам. Женя с угрозой сказал: «Товарищу Суслову эти стихи понравились, а вы их вычеркиваете»?! Строчки оставили, хотя в реальности никакой Суслов их в глаза не видал, а если бы увидел, со сладострастием запретил бы всю поэму.

Надо, обязательно надо бороться за себя!

Но если у вас это никак не получается, если лень ходить по кабинетам, если интеллигентное воспитание не позволяет скандалить или весело врать, не отчаивайтесь. Придите домой, сядьте в мягкое кресло, возьмите в руки газету с кроссвордом или статьей про футбол и миролюбиво скажите себе: «Это — судьба»! Вот увидите, сразу так легко станет.

ИВАН КРЫЛОВ КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ПАРЛАМЕНТАРИЗМА

Все-таки, Иван Андреевич был гений — два века назад точно и даже детально описал нашу нынешнюю реальность. Прежде всего, парламентскую.

До выборов еще далеко, но все наши политические моськи заранее перевозбудились — лихорадочно ищут, кого бы шумно облаять. Лучше всего — слона. Но много ли слонов в наших скромных пределах?

Изрядно подзабытый депутат Илюхин решил тявкнуть на президента. Нет, не на действующего — упаси боже, депутат Илюхин себе не враг. Предприимчивый политик избрал объект куда безопасней — не Второго, а Первого президента России. Господин Илюхин обвинил Бориса Николаевича в том, что тот на казенный счет летал в Париж на финал кубка Девиса. Идея Илюхина — лишить Ельцина государственного обеспечения.

Поскольку пенсия уходящих президентов вызывает усиленное слюноотделение у целого ряда парламентариев, есть смысл разобраться в вопросе подробнее.

Дело в том, что отставка главы государства — понятие условное. Да, из кремлевского кабинета он уходит, и знаменитый «ядерный чемоданчик» адъютант носит уже не за ним. Но остается огромный опыт, международный авторитет, дружеские связи и с бывшими, и с действующими главами государств — словом, вписанность в сложнейший узор мировой политики. И любая поездка бывшего президента за рубеж — это государственный визит. Конечно, господину Илюхину обидно: его в Париж на теннисный матч не пошлют, потому что — кому он там нужен, да и, вообще, не ясно, где он хоть кому-нибудь нужен. А Первого президента России встречают высшие руководители государства, и, легко заподозрить, разговор у них идет не только о теннисе и не столько о теннисе. Международная политика дело тонкое, и то, о чем сложно говорить главе государства, вполне может обсудить с собеседником бывший глава государства: официальной должности у него теперь нет, но возможности действовать в интересах страны, безусловно, остаются. Президент, как и маршал — титул пожизненный.

Депутат Илюхин не первый раз пытается сосчитать, во что обходится налогоплательщику Первый президент России. Тема, что и говорить, увлекательная. Но есть другая, не хуже: во что обходится налогоплательщику депутат Илюхин. Зарплата, как у министра, огромная пенсия, квартира, дача, иномарки с водителями, кабинеты с секретаршами, целый штат помощников, депутатская неприкосновенность. Кто же одарил господина Илюхина всеми этими роскошествами? То есть, как — кто? Все эти льготы для народных избранников продавил в Думе сам Илюхин с единомышленниками. Легко подсчитать, кто обходится России дороже — один президент или все думские илюхины, мертвой хваткой вцепившиеся в собственные льготы. Депутат может работать хорошо, может плохо, может, вообще, не работать, но все привилегии останутся при нем: и зарплата, и пенсия, и неприкосновенность.

Наши политики чуть не каждый день выступают в прессе со своими комментариями. Дай им Бог удачи! Но лучше бы ежедневно печатали в газетах басни дедушки Крылова — они не менее актуальны. Помните поучительную историю умирающего Льва, к которому заторопился Осел — пнуть напоследок, «пускай ослиные копыта знает»? Как сегодня написано!

Всякий раз, едва вдали замаячат выборы, ослы из Госдумы спешат напомнить о себе — вовсю стучат копытами.

ХОЧУ ЗОЛОТОЙ ГРАММОФОН

Вот уже неделю у меня проблемы. Есть перспективный проект. Есть идея. Вот только в деталях неувязки. Надо проработать.

Эскизный план, если коротко, вот какой: я хочу кого-нибудь обругать матом. Желательно, женщину. Лучше журналистку. Лучше публично. Лучше под три телекамеры. Лучше, чтобы запись раза три, или пять, или семь повторили все центральные каналы и несколько дециметровых. А уж потом можно и на Евровидение.

Только не подумайте, что я по натуре хам и садист, которого хлебом не корми, только дай обматерить даму. Вовсе нет — я вполне интеллигентный человек и даже заслуженный работник культуры. Просто я очень хочу получить Золотой граммофон. Не какой-нибудь исключительный — самый обычный, такой, как у Киркорова. А как еще до этого симпатичного приза доберешься?

Не думайте, что я запрашиваю лишнее. Я себя оцениваю достаточно трезво. Конечно, Киркоров поет лучше, а, может, у него фонограмма более качественная. То есть, это наверняка, потому что у меня фонограммы нет вообще. В этом уступаю, согласен.

Зато в другом компоненте уж точно превосхожу. Ну какой Киркоров матершинник? Первоклассник из хорошей семьи. Прочел на заборе модное слово, заучил по складам и употребляет, чтобы мальчишки во дворе не били. Когда по ящику показывали его ростовскую гастроль, мне даже стало за него тревожно: вдруг перепутает термины, охрана вовремя не подскажет, и назовет себя не звездой, а как-нибудь в рифму. Он, правда, справился, но даже глаза от страха выпучил, боялся забыть нужный оборот. Тренироваться надо, сразу ничего не дается.

Я — совсем другое дело, у меня школа прекрасная: когда-то учился в одном классе с гениальным самородком Витькой Серебренниковым. Бог ты мой, как импровизировал! Весь Таганский район заслушивался, а там умельцев хватало — по всей Москве славились. А потом мне, вообще, повезло: подружился с Юзом Алешковским, гроссмейстером народной речи, специалистом мирового класса, Карузо своего дела. Так что я не хвастаюсь, а просто информирую: может, я не Бог весть, какой талант, но уж очень учителя были выдающиеся. Это я в том смысле, что мои претензии на Золотой граммофон вполне обоснованы.

Как человек обстоятельный, я стал интересоваться у знакомых: а кто еще, кроме Киркорова, получил столь почетный приз? Никого не помнят, только его. Так что именно этого лауреата смело можно назвать первым среди равных. Поет, возможно, не лучше всех, при нынешней технике, вообще, трудно сказать, кто там у них на большой эстраде вокалист, а кто просто открывает рот и делает телодвижения. Но если сложить концерты и пресс-конференции, то по совокупности достижений Киркоров остальных превзойдет. Его граммофон самый золотой.

Кстати, название приза мне кажется очень удачным. Оно намекает на сложившуюся практику. Я точно не знаю, но предполагаю, что так оно нередко и бывает: на сцене певец, а за кулисами граммофон. И кто из двоих орет через усилители, зрителю знать не обязательно. А то поклонницы запутаются, куда тащить букеты.

Кстати, у меломанов со стажем я попытался выяснить, как высказывались на пресс-конференциях Лемешев и Козловский. Как утверждают меломаны, что-то говорили — но не то. На Золотой граммофон не тянули. Им его и не дали.

Вот что меня еще интересует — как выходит из положения Дмитрий Хворостовский. Как поет, мне нравится, и всем нравится, и полмира одобряет. Но вот ведет себя — не совсем. Не граммофонно. Лексика слабовата. Не по тем заборам грамоту осваивал.

Но кто совсем не понятен — это Федор Иванович Шаляпин. Уж он-то был из народа, из самых простых, с волжскими грузчиками общался! И слова знал, какие надо, чуть не с рождения. Воспоминаний о нем навалом, вся жизнь, как на ладони. И — ни одной легенды граммофонного уровня. Почему? Он-то, Федор Иванович, гений и классик, почему сплоховал? Может, в тогдашнем Ростове пресс-конференции были не в моде? Или подходящей женщины в зале не нашлось?

Понял! Все понял! Тогда ведь телевидения не было!

Теперь есть. Так что на следующий конкурс непременно выставлю свою кандидатуру. Поеду в Ростов, устрою пресс-конференцию, приглашу побольше журналисток. А уж там не подкачаю!

Кстати, в концертном зале «Россия», где вручали призы, мне больше всего понравилась аудитория. Какие люди собрались! Какую овацию устроили герою дня. Можно подумать, раньше никто из них слова «звезда» не слышал.

К сожалению, Киркоров не прочувствовал публику. Надо было послать их по всем известным адресам — тогда бы цветами забросали и на руках несли до трамвайной остановки.

Артист должен публику уважать. Всегда давать ей то, чего она заслуживает.

РОССИЮ ОГРАБИЛИ НА ЦЕЛЫЙ НАРОД

От кубанских правозащитников пришло письмо: информация, увы, характерная для местных властей и унизительная для великой державы, которой была и остается Россия. Касается она проблемы давней и весьма болезненной. Горько и стыдно, что такое происходит у нас на родине.

Среди множества этносов, населявших Советский Союз, были и турки-месхетинцы. Они жили в Грузии и очень успешно занимались традиционным для них земледелием, пока, как назвал его в своей знаменитой песне Булат Окуджава, «безумный наш султан» не приказал, в числе прочих народов, выселить их в Среднюю Азию. В годы перестройки, когда скрытая до того националистическая грязь всплыла на поверхность, месхетинцев изгнали из мест их нового проживания. Грузия, где тогда диктаторствовал Гамсахурдиа, их не приняла. Куда было деться? Тысячи людей, советских граждан, большинство из которых составляли женщины и дети, двинулись в Россию и осели в разных местах, в основном, в нескольких сельских районах Краснодарского края. Там и жили, пока к власти на Кубани не пришел господин Кондратенко.

Дела у губернатора не очень ладились, пресса периодически устраивала ему болезненную порку, и в этой ситуации, естественно, понадобились виноватые. Малочисленные и беззащитные месхетинцы на эту роль вполне годились, и султан местного масштаба решил дважды изгнанный народ изгнать в третий раз. Постоянная травля возымела действие. Но тут заговорила совесть у мирового сообщества, и двенадцать тысяч месхетинцев согласилась принять Америка.

Что произошло дальше? Об этом, собственно, и написали русские земляки хронических изгнанников.

Перед отъездом в США с турок-месхетинцев местные власти решили взять оброк. Под разными предлогами чиновники вымогали у них деньги. По месту жительства их не регистрировали, за отсутствие регистрации налагали новые и новые штрафы. У большинства денег не было — этих запугивали, унижали и отбирали имущество: у кого телефон, у кого телевизор, у кого колеса с машины.

Вот такие дела происходили в одном из южных регионов великой страны, подписавшей кучу международных соглашений о правах человека.

У меня нет ни малейшего желания говорить о совести, порядочности, человечности, о достоинстве, наконец. Тут как с голосом у певца: либо есть, либо нет. Поговорим о том, что понятно любому чиновнику на любом уровне — о выгоде.

Краснодарский край, как и любой регион России, как и любой штат, департамент или вилайет любой страны, нуждается в инвестициях, в деловых партнерах, в туристах. И, в силу этих причин, остро нуждается в репутации. А если репутация теряется, то это очень надолго. И очень накладно. И очень болезненно.

То ли пятнадцать, то ли двадцать лет назад репутацию потеряла Ливия, и, несмотря на все ее нефтяные роскошества, вести с ней какие-либо дела стало неприличным. Тамошний диктатор Муамар Каддафи сперва притворялся несгибаемым борцом, потом оголтелым фанатиком, но потом все же не выдержал, покаялся, принял все условия и на брюхе, с виновато поджатым хвостом, пополз назад в мировое сообщество. Его формально простили — но простить не значит забыть. А ведь диктатор по чину выше губернатора.

Изгнать дважды изгнанников, да еще хамски издеваться напоследок — значит безнадежно потерять лицо. Я понимаю, что репутация Кубани местных чиновников волнует мало. Но хоть собственная репутация волнует? Несмываемая грязь на карьере — не слишком ли дорогая плата за мелкое удовольствие сделать еще одну гадость маленькому народу? В конце концов, в жизни немало радостей, более приятных, чем подтолкнуть падающего и пнуть лежащего.

У этой истории есть и еще одна крайне неприятная сторона. Российские демографы, экономисты и политики бьют тревогу: население страны уменьшается, и конца этому процессу пока не видно. Кто через десять-пятнадцать лет придет на заводы и электростанции, кто будет растить хлеб, кормить наших стариков, защищать очень протяженные границы страны?

Легко представить, как помянут тогда россияне краснодарских чиновников, ограбивших Россию на целый народ!

Месхетинцы — прирожденные садоводы. Не исключено, что лет через пять великолепные фрукты, выращенные нашими бывшими согражданами, нам придется возить из Америки.

ЧЕЛОВЕК С КОВРИКОМ

Я очень люблю маленькие театры. И профессиональные, и самодеятельные — тем более что сейчас граница между ними так размыта, что найти ее порой просто невозможно. На одной сцене, в одной постановке могут выступать и зрелые актеры, почему-либо ушедшие из знаменитых театров, и отчаянные любители, для которых основная работа лишь средство для того, чтобы два, или три, или пять раз в неделю позволить себе такой праздник души, как репетиция или спектакль. И вовсе не факт, что по уровню игры одни другим уступают, тут бывает всяко. А если и уступают, не беда: одни возьмут техникой, другие страстью.

Театр — сложный и загадочный вид искусства. Что в нем главное? Не знаю. Во многом это зависит от зрителя. Для кого-то главное заключено в программке с пятью народными и семью заслуженными, в документе, точно удостоверяющем, что зрителю за его немалые деньги не подсунули второсортный товар. Конечно, звания мало что гарантируют — но это и не звук пустой. Как-то студентом, очень далеким от театра, я попал на юбилейный вечер Алисы Коонен. Ей исполнилось, кажется, семьдесят пять, мне она показалась совсем старенькой. И поразило, что в отрывке, который был показан, скромная актриса, подыгрывавшая знаменитой юбилярше, смотрелась лучше. Лишь потом я понял, что, как бы в тот день не играла Коонен, мне редкостно повезло: я своими глазами видел великую трагическую актрису, о которой многие мои сверстники нынче могут лишь читать. Даже былая слава важна и значительна, она как нимб над седой головой уступившего возрасту актера.

Колоссально влияет на зрителя само театральное здание — если оно того заслуживает. Множество туристов приходили когда-то в Одесскую оперу днем, просто посмотреть на шедевр архитектуры. Так же приходят и в Большую оперу Парижа. В питерской Александринке, где шли три мои пьесы, я пересмотрел практически все. Какие-то спектакли потрясали (с Николаем Симоновым, например), какие-то разочаровывали. Но само здание, возможно, лучшее произведение Росси, восхищало всегда.

В маленьких театрах нет ни впечатляющих афиш, ни позолоты, ни бархата, ни хрусталя. Случайные помещения, актеры без званий, буфеты с дешевыми бутербродами, зальчики на сотню, а то и на полсотни мест. И зритель часто случайный: шел мимо, увидел набранное на компьютере объявление, поразился смешной цене билета и решил рискнуть пустым вечером. А потом уговаривает знакомых: сходите, не пожалеете.

На чем держатся маленькие театры? Зачем они нужны?

Мне кажется, они не просто нужны — необходимы.

Великие театры за долгие десятилетия существования выработали традиции, создали школы, мало того, они создали и своего зрителя. Фанаты «Таганки» могут не ходить в «Современник», поклонники «Ленкома» равнодушны к «Вахтанговскому», завсегдатаям «Маяковки» глубоко безразличен «МХАТ на бульваре». Прославленному театру трудно менять свои традиции: и коллектив, и зритель могут резко отвергнуть крутой поворот. Когда на «Таганку» пришел гениальный Эфрос, его приняли в штыки, да и не сложилось у него. Он не смог стать вторым Любимовым именно потому, что был первым Эфросом.

Нравится нам это или нет, уважение к театральным традициям естественно и неизбежно.

Но ведь кто-то должен традиции не только хранить, но и создавать. Кто-то должен экспериментировать, рисковать, уходить от общепринятого. Кто-то должен, в конце концов, девять раз проваливаться, чтобы на десятый получился шедевр.

Вот для этого, мне кажется, и нужны маленькие театры.

Они творят, выдумывают, пробуют не потому, что этого хотят, а потому, что у них другого выхода нет. Если зал просто комната с деревянными скамейками, если сцена крохотна, а на декорации и костюмы нет денег — что остается? Новаторство, пусть даже поневоле. И ведь нередко получается, да еще как!

Помню, был год, когда очень солидный московский театр ухлопал на спектакль пятьсот тысяч долларов. Результат был средний. Второй театр прыгнул еще выше — семьсот пятьдесят тысяч «зеленых» ушло на постановку. Марк Розовский в крохотном театрике у Никитских ворот решил бороться с гигантами «ассиметрично»: он пообещал поставить спектакль за один рубль! И ведь поставил! И еще как поставил! Абсолютно наглый, ни на что не похожий спектакль «Песни нашего двора» уже через год стал классикой.

Вообще, Розовский практически всю жизнь работает в условиях крайней нищеты — но эта нищета стала не слабостью, а особенностью его театра, его фирменным знаком, вызовом хрустально-бархотной традиции. Конечно, театр у Никитских ворот никогда не заменит Малого и МХТ — но ведь и эти великие коллективы не заменят лихое сообщество, творящее свое искусство в крохотном пространстве бывшей коммуналки. И случайно ли из маленького театра, многократно — и не по своей воле — менявшего временные пристанища, вышли такие любимцы нынешнего зрителя, как Геннадий Хазанов, Семен Фарада, Александр Филипенко, Екатерина Гусева? Ведь все они вне шаблона, у каждого изобретательность в крови!

Когда тотально востребованный актер Олег Табаков начал создавать нечто неясное в неприспособленном подвальчике на улице Чаплыгина, я, честно говоря, мало верил в успех, о чем и сказал осторожно основателю нового театрального дела. Табаков возразил, что надежда на успех держится на двух основаниях: на том, что сам он мужик упрямый, и на том, что секретарь райкома его друг. Тогда все это выглядело авантюрой. А сегодня? Едва ли не половина теперешних звезд театра, кино и сериалов вышла из «Табакерки»! В спартанской обстановке подвала и режиссеру, и актерам оставалось рассчитывать только на себя. Не потому ли и выросла плеяда блестящих мастеров, ярких в любой декорации и вне всякой декорации?

Мне могут возразить: в Москве не меньше двухсот маленьких театров, а среди них знаменитых пять-шесть. Остальные-то зачем?

Остальные тоже нужны. Ведь никто не знает, из какого крохотного коллектива выйдет новая Ия Саввина, новый Задорнов или Славкин, Белякович или Спесивцев. Пусть все работают, а время отберет то, что ему понадобится.

Один из великих дал свое определение театра: актер вышел на площадь, расстелил коврик — вот вам и театр. Маленькие коллективы ближе всего к истоку жанра — человеку с ковриком.

Недавно крохотный театр со странным названием «Сто одиннадцать» поставил мою старую детскую сказку, благодаря чему я и попал в подвальчик на полсотни мест по адресу — улица Первомайская, 111. Какой же веселый получился спектакль! Актеры играли в самом изначальном, детском смысле этого слова, заводились сами и заводили зал. Как переживали за героев маленькие зрители, как вопили то от радости, то от возмущения! В академических театрах так не вопят: нельзя беситься среди золота и лепнины. А тут всех постановочных средств хватило на три бревна и четыре доски, из которых смастерили нечто вроде царского трона, и такая декорация, понятно, ничуть не мешала самому бурному выражению чувств. Мне понравились все актеры — а один просто восхитил. Александру Розенталю, игравшему нелепого, беспомощного, наивно мудрого сказочного короля, в уходящем году исполнилось девяносто два! В двадцать пять он ушел на фронт, нынче, на десятом десятке, всю зиму катался на горных лыжах и весь год играл в «Театре сто одиннадцать». Ему нельзя ни стариться, ни болеть: в маленьком театре нет актера на замену.

Еще недавно в центре столицы был миниатюрный театр с прекрасным названием «Русский дом». Сотня мест, пятачок сцены, маленькое фойе — и все это в идеальном месте, рядом с метро «Тургеневская», на первом этаже очень красивого исторического дома. Именно идеальность места и стала причиной гибели: вот-вот на месте театра появится то ли дорогой ресторан, то ли еще что-то прибыльное…

А ведь маленькие театры, как и большие, тоже хранители благороднейшей культурной традиции. Только иной. Школы Станиславского и Мейерхольда, Вахтангова и Таирова, Лобанова и Товстоногова, конечно же, не должны умереть. Но ведь тот же Константин Сергеевич дал жизнь не только знаменитой системе, но и другой великой традиции — традиции актерского братства. Традиции сообщества, где нет интриг, нет агрессивной борьбы за лавры, за звания, за деньги. Только очень уж благодушный человек поверит, что в великих театрах творят разумное, доброе и вечное именно такие коллективы. А в маленьких театрах делить нечего, бескорыстная служба искусству — условие их существования. Чтобы выжить, они просто вынуждены следовать самым высоким нравственным принципам. Уже одно это соображение стоит того, чтобы беречь эти драгоценные ростки культуры — ростки, которые, увы, так легко вытоптать.

ЗАКАЗНОЕ ПРАВОСУДИЕ

В то утро тысячи и тысячи московских водителей выехали со стоянки с десятирублевой бумажкой на лобовом стекле. Что за странное единодушие? Ничего странного — так столичные автолюбители доступным им способом выражали протест. Дело в том, что именно на этот день был назначен суд над злостным и циничным нарушителем закона.

Что же совершил преступник?

Не совершил он ничего — не успел. Но замыслил ужасное: этот скромный автовладелец подозревался в намерении дать взятку сотруднику ГАИ (или ГИБДД, как больше нравится, так и называйте). Он чего-то там нарушил, и страж дорожного порядка препроводил его в машину с мигалкой. Там пошла обычная в таких случаях тягомотина: нарушаете, гражданин, да я нечаянно, да если каждый нечаянно — и т. д. Водитель быстро понял, что спорить себе дороже, на штраф согласился, но предложил оплатить его на месте. Именно это и стало преступлением. Причем, вполне доказанным, ибо, как позднее выяснилось, в милицейской машине стоял «жучок», и все переговоры фиксировались на пленку. Вон ведь как поймали — не отвертишься. А еще говорят, что наша милиция плохо работает. Могут, когда захотят.

Милицию стоило бы похвалить за хитроумие, если бы штрафом дело и кончилось. Но — не кончилось, а только началось: правоохранительная машина тяжеловесно пришла в движение. Большие чины в тесной спайке с телевидением доложили населению о поимке важного государственного преступника, прокуратура сурово напомнила, что за дачу взятки полагается до восьми лет крайне неприятного режима, а суд моментально принял дело к производству. Странно, что уличенного злодея не отправили тут же в Бутырку — ведь заслужил, голубчик.

Так против чего же устроили свою нестандартную демонстрацию московские водители? Им что, закон не по нраву?

Закон им по нраву. Им не по нраву чиновничье шулерство, юридическая показуха, заказное правосудие. Ежедневно по всей стране сотни тысяч гаишников вымогают, а сотни тысяч водителей дают взятки. Так почему же на скамье подсудимых оказался именно Ильдар Бичаров, один за всех? Кроме того, провоцирование взятки — а именно это происходило в машине с мигалкой и «жучком» — тоже преступление. Почему же водителя судили, а провокацию предпочли не заметить?

Причина абсолютно понятна любому россиянину: потому что водителя заказали, а провокаторов нет. И приговор был всем понятен: два года условно. Ибо реальный срок мог бы дорого обойтись властям — ведь выборы когда-нибудь состоятся, и кто знает, как поведет себя раздраженный народ?

А народ давно уже раздражен правоохранительной показухой.

Вот поймали пятерых или шестерых «оборотней в погонах» — аккурат перед выборами. Чем тогда дело кончилось, никто не помнит, да и не интересно. Ведь все знают, что таких «оборотней» в России многие тысячи. Но их никто и пальцем не тронет. Проведя показательное мероприятие, запас справедливости исчерпали полностью. Хотите еще? Подождите до следующих выборов. Когда в Италии правительство провело операцию «Чистые руки», тысячи вороватых полицейских чиновников лишились кто должностей, кто свободы, коррупцию выскребали до фундамента. У нас борьба с «оборотнями» обернулась чистой показухой. На всю миллионную милицию обнаружилось шесть взяточников, а у остальных руки такие чистые, что и мыть не надо.

Вот осудили полковника Буданова. Он что, единственный такой в федеральных войсках? Да нет, наверное, еще десяток наберется. Почему же один отдувается за всех? А потому что его заказали, а прочих нет.

Несколько лет назад заказали банного министра Ковалева — дошел до суда и получил девять лет, хотя и условно. Вскоре после этого в сауне с платными девочками засекли прокурора Скуратова. Но заказа не было, и он стал не подсудимым, а кандидатом в президенты России. Достойному человеку — достойное место!

К сожалению, у заказного правосудия в России давняя традиция. Об этом писали все наши классики, от Радищева до Чехова. Судебная реформа Александра Второго породила в обществе вполне обоснованные надежды на справедливость, присяжные судили по совести — но прорвавшиеся к власти большевики признавали справедливость только классовую, а право только телефонное. Символом дореволюционного суда был адвокат Плевако, символом советского — прокурор Вышинский. За семьдесят лет от былых свобод не осталось ничего. В начале девяностых коммунистов прогнали — но многое ли изменилось? Те же самые «партийные» судьи получили несменяемость и неприкосновенность — но реакция на телефонный звонок никуда не делась. Кстати, губернаторы, мэры и прочие влиятельные люди хорошо знают границы своих возможностей: легко выигрывают суды у себя дома, а в чужие угодья благоразумно не лезут.

Несколько раз в неделю новостные программы ТВ в самом начале передач сообщают нам о заказных убийствах. О заказных судебных решениях не говорят. Киллеров здесь не ловят, заказчиков не ищут. Да и что толку искать? Ведь и те, и другие чаще всего — неприкосновенны.

ПАТРИОТИЗМ В ЛИВРЕЕ

Некий читатель прислал в московскую городскую газету письмо с серьезным предложением. Газета послание напечатала. Получилась, так сказать, инициатива снизу.

Почин заключался вот в чем. Можно ли учить молодежь патриотизму, вопрошал автор, если в центре столицы стоит памятник иностранцу? Конечно нельзя. А вот если монумент убрать, тогда будет можно. Тем более что персона, увековеченная в граните, принесла России немало бед.

Речь шла о памятнике Марксу в Охотном ряду.

Публикуя письмо, газета демократично попросила читателей высказаться.

Через пару номеров один из читателей высказался. Поддержав идею Маркса убрать, он хозяйственно предложил дорогостоящий пьедестал не ломать, а разумно использовать. Дело в том, что на окраине Москвы, близ станции Тайнинская, поставлен памятник другому историческому лицу, императору Николаю Второму. К сожалению, местные жители венценосную особу не одобряют, и последнему российскому царю отбивают то нос, то сразу голову, а восстановление этих деталей стоит денег. Вот и следует переставить Николая на место Карла, ибо в центре города из-за обилия фонарей ночи гораздо светлее, милиции не в пример гуще, и есть надежда, что гранитный царственный нос от грубого обращения больше страдать не будет.

Из множества напастей, грозящих нашей стране, едва ли не самая реальная — вот такая верноподданность. Легко столкнуть камешек с горы, но как потом остановить обвал?

На Ленинградском проспекте, прямо у метро «Аэропорт», стоит памятник Тельману. Да, антифашист, да, расстрелян в тюрьме — но ведь чужеземец! Могут ли патриоты терпеть?

Вблизи Водного стадиона, среди зелени, бронзовый Дон Кихот. Дон Кихот есть, а Обломова нет. Даже Наташи Ростовой нет. Даже Татьяны Лариной.

Карта столицы буквально набита иностранными именами. Набережная Шевченко, улица Руставели, улица Фучика — неужели своих знаменитостей мало?

А кинотеатры? Есть «Прага», есть «Варшава», есть «Бухарест». А где «Чита», где «Магадан», где «Сыктывкар»?

Вот гостиница «Пекин». Почему не «Анадырь»?

Нет, объясните, куда смотрит власть?

Но что будет, если все инородное из Москвы убрать? Наверное, будет вот что: мировая столица превратится в провинцию, где всякий чужак вызывает неприязнь и страх. И дети начнут думать, что за Смоленском планета кончается, а восточнее Сахалина ничего интересного для нас нет.

Кстати, иностранцам придется худо не только в России.

Вон, в центре Европы, в Берлине, до сих пор стоит памятник советскому воину. Могут ли немцы терпеть такое? Могут. Терпят. Потому, что исторического беспамятства боятся больше, чем иноземца в центре столицы. Но это пока терпят. А ну как завтра немецкие газеты потребуют поставить на готовый пьедестал кого-нибудь из местных?

Помните песню — «Стоит над горою Алеша, в Болгарии русский солдат»? Ведь и в Болгарии хватает своих патриотов — вдруг возьмут пример с наших?

В Эстонии, как известно, любители родины уже добились своего — из центра Таллинна убрали памятник воину-освободителю. Большинство москвичей это возмутило. Может, нашим патриотам стоит проявить принципиальность и провести митинг солидарности с эстонскими единомышленниками?

Правда, выдвигается еще один аргумент — вина Маркса во всех бедствиях России. Да, бедствий в прошлом веке было поверх головы. Но причем тут Маркс? Последним последовательным русским марксистом был Георгий Валентинович Плеханов, тот самый, кто призывал не браться за оружие. Он умер в 1918 году. А в большевистской России марксистов у власти не было никогда. Лет пять были ленинцы, потом, лет семьдесят, сталинцы. И уж точно не Маркс должен отвечать за Ежова и Берию, за Соловки и Колыму, за подвалы Лубянки и мордовские лагеря. У всех этих грандиозных свершений совсем иные авторы.

А теория Маркса на деле оказалась не такой уж кошмарной. Марксисты правили и правят в Англии, во Франции, в Швеции, в Дании, в Норвегии, в Голландии, в Испании и в целом ряде других стран, где практически построен такой социализм, о каком нам только мечтать.

Что же касается последнего российского царя, далеко не факт, что он заслужил благодарную память потомков. Николай второй — это Ходынка, Кровавое воскресенье, столыпинские виселицы, две позорно проигранные войны, семь миллионов уложенных в землю российских мужиков в солдатских шинелях. И в разжигании жесточайшей русской революции личная заслуга Николая уж точно не меньше, чем роль лидера маленькой партии, скромного эмигранта Владимира Ленина.

В любом народе есть разные люди. Есть сознательные провокаторы, есть агрессивные глупцы, есть вполне искренние люди с незаконченным начальным образованием. И не стоит спрашивать, почему тот или иной читатель присылает в редакцию то или иное письмо. Стоит задать другой вопрос: почему редакция печатает именно это? Ведь редакция не бывает глупой, образование у нее высшее, и она ничего не делает без цели и смысла. Видимо, редакция сочла, что времена меняются, и плевок в сторону заграницы вреда не принесет, а вот пользу принести может: вдруг начальство заметит и оценит.

Двадцать лет в России нет цензуры. Но буквоед с красным карандашиком прочно угнездился в мозгах. И демократичная джинсовая куртка сидит на плечах, словно лакейская ливрея. И главное стремление — угадать и угодить.

Очень хочется думать, что на этот раз редакция не угадала.

НЕ СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРО!

Недавно повидался со знакомым предпринимателем, известным в областном городе благотворителем. На его средства устраивали праздники в детском доме, посылали молодых спортсменов на соревнования, издавали сборнички начинающих поэтов.

Последняя его акция была, вообще, уникальна. Наслушавшись плачей по вымирающей России, он надумал спасать отечество лично. Но стал делать не то, что первым приходит в голову, хотя и это тоже — детей у него четверо. Уникальность проекта была вот в чем: Николай решил сотне нуждающихся матерей, прежде всего, одиноких, выплачивать по тысяче рублей ежемесячно. Не бог весть, какое богатство, но для небольшого города — деньги! Целый год детишки получали нечто вроде зарплаты: кто на ползунки, кто на учебники. Причем средства брались не из прибылей фирмы, а только из личных доходов.

Теперь же Николай был совершенно растерян.

— Понимаешь, — сказал он, — лопнуло все. Как я стану бабам в глаза смотреть?

Оказалось, к нему пришли от мэра с подробным списком, куда и сколько отныне следует платить. Так сказать, рамки благотворительности. Ни детского дома, ни молодых матерей в списках не значилось. Зато имелась весьма большая сумма, которую следовало регулярно перечислять во внебюджетный фонд.

— Подчистую вымели, — сокрушался Николай, — хоть полфирмы увольняй.

— А мэрский список, он обязательный? — спросил я. — Ну, не станешь платить.

— Пожарных пришлют, — ответил он, — санинспекцию, еще кого-нибудь. Арестуют счета месяца на три, потом извинятся, а фирма пока что сгорит. Себе дороже…

По счастью, с помощником мэра Николай учился в школе. Вот и решил потрясти однокашника на предмет справедливости.

— Это что, новая форма взятки?

Однокашник возмутился:

— Где ты видишь взятку? Это же не мэру, это людям, на общую пользу. У нас храм будут строить, День города вот-вот. Телевизионщики приедут из Москвы — они что, сюжет пропихнут бесплатно? Бюджет весь поделен, не разгуляешься. А жизнь-то идет, мало ли что… Надо делиться, никуда не денешься.

— Вот так вот, — мрачно заключил Николай. — Все правы.

Позже я все же подумал, что правы не все. Речь шла именно о взятке. И именно мэру.

Ведь взятка не обязательно деньги из лапы в лапу. У взятки много обличий. Даже гоголевский чиновник из «Ревизора» деньгами гнушался: брал, но борзыми щенками. Нынче щенки не в моде — но вот квартирами, машинами, гарнитурами, морскими круизами берут, и еще как! Есть и иные варианты, ничуть не хуже. Человек, похожий на прокурора Скуратова, брал взятки веселыми девочками и итальянскими костюмами на заказ.

Хитроумный мэр, загодя готовясь к выборам, брал взятки популярностью. Ведь кто станет произносить речь, перерезать ленточку и собирать аплодисменты благодарности на открытии храма? Те, кто оплатил стройку? Как бы не так! И на Дне города сольная партия будет у мэра, и сюжет по центральному каналу посвятят ему. Возможно, и подневольных спонсоров не забудут — пригласят на ими же оплаченный банкет.

Впоследствии выяснилось, что внебюджетный фонд в том городе больше бюджета. Так уж получилось. На что он тратился? Это вопрос интересный. Правда, фонд контролируют очень уважаемые люди: президент девяностолетний краевед, исполнительный директор жена мэра. Они точно знают, куда уходят деньги. Точнее, краевед знал, но забыл, зато у жены градоначальника прекрасная память.

А как же неимущие матери?

А никак. Мамаши перебьются. В другой раз чадолюбивый Николай будет умнее, и каждое детское пособие снабдит красочной биркой: голосуйте за мэра! Тогда, авось, и ребятишкам что-нибудь перепадет. Если, конечно, не подоспеют выборы губернаторские или федеральные — там ведь тоже понадобится по пунктам расписанная внебюджетная благотворительность…

Еще лет десять назад в российских городах и весях граждане довольно отчетливо представляли себе, кто в их местности творит добро. Известно было, кто покровительствует Эрмитажу, кто «Виртуозам Москвы», на чьи деньги обучаются Интернету российские учителя, чьим иждивением содержится оперный театр или городской стадион. Теперь в хаотичном деле благотворительности начали, наконец, наводить порядок. В целом ряде регионов уже навели.

Хочешь облагодетельствовать художников и ученых, поддержать футболистов и конькобежцев, накормить сирых и убогих? Сделай милость! Только не прямиком, от дарителя получателю. В фонд тащи, в фонд! А там уж чиновный благотворитель сам решит, кому и сколько дать под прицелом телекамер. Он лучше знает, в какую сторону разворачивать финансовые потоки.

Так что не спешите делать добро — на ваши деньги это сделают другие.

ОБЕЗЬЯНА С АТОМНОЙ БОМБОЙ

Ну, зашли в ресторан. Ну, выпили. Ну, подрались. В результате — два трупа. Страшно и горько: как же нелепо гибнут наши соотечественники! Ежегодно — тысячи бытовых трагедий. А мы привыкли, даже за событие не считаем.

Но эта трагедия не одна из тысяч: о ней два месяца судачили СМИ. В маленькой Кондопоге толпы на улицах, митинги. Забегаловку, где пролилась кровь, сожгли. Милиция пытается остановить погромы — милицию сминают. Губернатор хочет утихомирить страсти — не выходит. Рамзан Кадыров, предлагает прислать чеченских силовиков, раз свои не справляются.

В чем же уникальность этой криминальной драмы? В том, что убиты местные, а убийцы южане, кавказцы. И митингующие требуют не просто наказать преступников, а изгнать из города всех «черных». С экрана телевизоров радикальные политики говорят о справедливости народного гнева, о глубоких корнях этнического конфликта. И только тупые и ленивые менты упорно талдычат об убийстве из хулиганских побуждений…

Видимо, я тоже туп и ленив — версия ментов меня убеждает. Ну, представьте: та же драка, только местных убили местные. Или кавказцы — но кавказцев. Сказали бы — разборки между своими, а убийц найти и судить. А тут говорят — выгнать всех «черных» без разбора. Бурление эмоций? Допустим. Но когда уже не эмоции, а карьерный расчет диктует схожие тексты гостям разных телевизионных посиделок, это оправдать нечем. Политические неудачники готовы «светиться» любой ценой. Но какова эта цена?

Ну, получится изгнать «черных» из традиционно русских регионов. А дальше? Дальше в иных местах взбухнут иные митинги, с требованием изгнать «белых» — они ведь во многих регионах тоже пришлые. Кавказ, Поволжье, Якутия — да мало ли у нас мест, где коренное население не христиане и не славяне? К тому же по всей стране немало позарез необходимых специалистов, которых приглашали на работу не за цвет волос и разрез глаз, а за знание дела — с ними как? Тоже изгонять? Но не обвалится ли экономика регионов, откуда выжили профессионалов?

Можно посмеиваться над экзотичностью Рамзана Кадырова, но он достаточно точно излагает мысли своих земляков. Если чеченцы россияне, то их дом вся Россия. Если они повсюду нежеланные чужаки, то зачем им российское гражданство? Стоит разделить россиян на сорта и касты, и великая страна развалится, как арбуз, который шмякнулся об асфальт.

Телевизионные витии, призывающие к этническому разделу страны, любят именовать себя патриотами. Почему же эти «патриоты» так не любят Россию? Или дело не в любви, а в политической коммерции — просто хотят выбраться из канавы на трибуну? А телевидение им помогает: любой скандальчик, даже грязный, это рейтинг, реклама, деньги. Боссы ТВ родину любят, но деньги любят больше.

Шофера говорят, что женщина за рулем это обезьяна с гранатой. Наше ТВ, из вечера в вечер расшатывающее этнический мир в стране — это обезьяна с атомной бомбой. Вот и бродит во властных кругах идея как-то обезопаситься от агрессивного примата — скажем, ограничить свободу слова. Ходят слухи, что вот-вот в Госдуму поступит такой проект.

Мне идея не кажется разумной: зачем законы, которые невозможно исполнять? Ну, приладят кляп телеведущим — те же тексты уйдут в Интернет. Или, того хуже, полемика шагнет на площадь. А как ограничить информацию: опять толкнуть Россию к зарубежным «голосам»?

Если что на ТВ и ограничивать, так это процент коммерсантов и дураков. Впрочем, это вряд ли получится. Ведь кто будет осуществлять отбор? Скорей всего, они же — коммерсанты и дураки…

ВЗЯТОЧНИК В ФОРМАТЕ

Понятно, что хороший человек отличается от плохого. Но — чем? Каковы конкретно эти отличия? Лицо, одежда, душа, мысли? Или еще что-то?

Вопрос не такой примитивный, как кажется.

Но недавно я получил на него четкий и ясный ответ. Как ни странно, из телевизионной передачи.

Я не поклонник ящика, включаю его редко и не регулярно. Но беседу Бориса Ноткина с Михаилом Задорновым пропустить не мог. Задорнов мне глубоко симпатичен: талантливый, остроумный, смелый, стойку на руках делает. Наш человек! Слушать его одно удовольствие.

Я и слушал.

У интервью свои законы, свой, как говорят на телевидении, формат. Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. Все вопросы уместные, все ответы веселые. Из формата ничего не выбивается.

Но вот Ноткин коснулся не то, чтобы больной, но весьма актуальной темы. Мол, сейчас очень многие критикуют уровень телеюмора, «Аншлаг», Петросяна и их коллег, вольготно расположившихся в прайм-тайме всех каналов — так правы ли критики? И тут Задорнов взорвался — принялся отстаивать товарищей по жанру. Наверное, правильно сделал, своих и надо защищать. Но аргументы в защиту повергли меня в полный шок.

Собственно, аргумент был один: Задорнов высказался в том смысле, что Евгений Петросян и Регина Дубовицкая хорошие люди, потому что не берут деньги даже с молодых.

Вот тут я растерялся.

Что хорошие люди, верю, в том смысле, что Задорнову верю на слово. Хорошие. Но почему отличительная черта этой хорошести — не брать деньги с молодых? А другие юмористы — они что, берут? Райкин брал? Жванецкий берет? Клара Новикова берет? Сам Задорнов берет?

Тут легко впасть в сомнение, начать подозревать всех и каждого, ближних и дальних. Они хорошие или берут?

Вот Задорнов выступает в передаче у Ноткина. Ну и что, как там у них? Ноткин с него брал? Или Задорнов с Ноткина? Или оба друг с друга?

Когда я был молодой, три замечательных литератора дали мне рекомендации в Союз писателей — и ничего не взяли. А ведь могли бы! Выходит, хорошие были люди. Сам я за свою жизнь рекомендовал в писательский союз, наверное, человек пятьдесят. Не брал. Может, тоже хороший? Однако с несколькими начинающими мастерами пера торжественное событие отметили. Видимо, хороший, но с оговорками.

Если кто-нибудь решит, что я так над Задорновым издеваюсь, будет глубоко не прав. В том-то и дело, что я знаменитого сатирика Мишу очень люблю! Потому меня и ужаснула сама ситуация. Я же не вчера родился, прекрасно знаю, что российские чиновники, и мелкие, и руководящие, вовсю берут взятки, и телевизионные боссы берут, и воротилы шоу-бизнеса берут, и во всех государственных конторах карманы призывно оттопырены, а ладошки ковшиком. Но уж если Михаил Задорнов считает главным признаком хорошего человека… как бы поделикатней выразиться… воздержание от взяток — это уже все. Абзац. Финиш. Конец эпохи.

Да, есть давняя традиция. И при Карамзине брали. И при Гоголе. И при Щедрине. И при Чехове. И при Булгакове. И при Войновиче берут. Но никогда прежде чиновничье воровство не воспринималось нормой. Никогда не возводили на пьедестал человека только за то, что он не взяточник.

Докатились мы с вами, соотечественники. Ниже падать некуда.

Когда падать некуда, остается только подниматься. Иного выхода просто не вижу. Не оставлять же детям и внукам вконец изворовавшуюся страну!

В ситуации, близкой к тупику, я обычно поступаю так же, как президент: собираю общественную палату. Правда, моя личная палата помалочисленней — человек пять друзей. Зато среди них ни одной балерины, так что средний интеллектуальный потенциал достаточно высок. Вот я и позвал приятелей в гости, выставил на стол все, необходимое для трезвого разговора, и задал вопрос, мучивший еще Чернышевского: что делать?

Сперва, как водится, отвели душу. Потом решили, что заявления типа «Ничего не делать, ибо все равно бесполезно» даже не обсуждаются — мы ведь не парламентская оппозиция, нам нужны конструктивные предложения. Слава Богу, дошло и до них.

Была выдвинута радикальная идея: фотографии всех взяточников следует показывать по телевидению — родина должна знать своих воров. Увы, после краткого обсуждения заявку пришлось отвергнуть по двум причинам. Во-первых, физиономии чиновных хапуг быстро заполонили бы все каналы ТВ, включая региональные и дециметровые, оказались бы единственным нескончаемым сериалом и, скорей всего, отпугнули бы рекламодателей, чего допустить никак нельзя. А, во-вторых, всенародно ославленных взяточников пришлось бы гнать с работы, что могло привести к полному параличу управления — из кого тогда выстраивать вертикаль власти?

После длительных споров был одобрен парадоксальный, абсолютно неожиданный, зато практически реализуемый проект. Согласно ему, чиновников по телевидению показывать надо, но не взяточников, а, напротив, стопроцентных бессеребренников, честных и морально безукоризненных. Таких, как Евгений Петросян и Регина Дубовицкая. Правда, требования к служивому люду придется несколько повысить. Если влиятельные функционеры не берут с молодых, этого недостаточно, поскольку с молодых все равно много не возьмешь. И на старых не наживешься — седовласый ветеран разве что сигареткой поделится, а при подношениях такого уровня наши чиновники обычно проявляют полное бескорыстие. Социологи утверждают, что средний размер взятки в нынешней России составляет 136 тысяч долларов — понятно, что для старшеклассника, студента или пенсионера такая сумма совершенно неподъемна. Поэтому демонстрировать в качестве положительного примера надо тех слуг народа, кто не берет с предпринимателей среднего возраста — крутые мздоимцы пасутся именно в этих угодьях.

Подобный формат для телевидения не накладен: для честных чиновников будет вполне достаточно пяти минут раз в неделю на одном из каналов. А чтобы в порядочное общество не проник тайный взяточник, любой телезритель будет иметь право и возможность тут же позвонить в эфир и разоблачить рядящегося в белые одежды лихоимца.

Правда, было высказано резонное опасение, что никто из чиновников на такую проверку не согласится и свою физиономию на экран не выставит. Да и в одной ли проверке дело? А вдруг окажется, что действительно не берет, ни с кого и ни при каких обстоятельствах — разве коллеги простят? Что он, лучше других? Сразу вышвырнут с должности за нарушение корпоративной этики…

Так что же делать, если выявить честного чиновника так и не удастся?

Тогда, решили мы со вздохом, придется ограничиться тем, что есть в наличии: каждую нечетную неделю показывать Петросяна, каждую четную — Дубовицкую. Не так уж мало. Может, они и есть те спасительные праведники, без которых не стоит село?

СТОИТ ЛИ ИЗБАВЛЯТЬСЯ ОТ СОВЕСТИ?

Новость культуры: президент Украины Виктор Ющенко предложил перезахоронить в Киеве прах Александра Довженко. В связи с чем? В связи с тем, что великий кинорежиссер был украинец, горячо любил Украину, хотел вернуться в Киев — но вот уже полвека прах его покоится не в родной, а в московской земле.

Есть в этих соображениях резон? Кто спорит — конечно, есть. Но смущают некоторые обстоятельства.

Почему великий украинец свои самые творческие годы провел не дома? Почему уехал из любимого Киева?

А он не уехал — он бежал. Бежал от травли, от лживых обвинений, от неминуемых репрессий. От тюрьмы бежал, а, может, и от стенки. За что его было репрессировать? Художника такого масштаба всегда есть, за что травить и казнить. А в Москве ему жилось сладко? Куда там — при всех мыслимых казенных регалиях жилось Довженко трудно и тревожно, барский гнев и барская любовь чередовались с удручающей регулярностью. Но был и плюс: остался жив и на воле.

Да, хотел вернуться в Киев. А почему не вернулся? Так вышло: обратился к киевским коллегам по творчеству с просьбой предоставить квартиру, ибо все, что имел, потерял при бегстве, а возраст был уже не тот, чтобы спать на вокзалах или снимать углы. Но коллеги по творчеству квартиры делили строго между своими, и в их раскладах места Довженко не оказалось. Потому и окончил жизнь в Москве.

Вот так: квартиры для классика не нашлось, зато могила предлагается вне очереди и весьма престижная.

Все это я пишу вовсе не для того, чтобы укорить Виктора Ющенко. Украинский президент мне симпатичен, сложности его жизни хорошо понимаю, и от всей души желаю их успешно преодолеть. Но при чем тут прах Довженко?

Где покоиться усопшему, определяют родственники. Причины решения обычно житейские — чтобы легче было посещать дорогую могилу. Но в последние годы в сугубо семейные дела все чаще вмешиваются те, кто чтит усопших под телекамеру и кому пышные венки с торжественными лентами подносит охрана.

Лет десять назад в Турции группа граждан потребовала вернуть на родину прах великого поэта Назыма Хикмета. Крупная турецкая газета за комментарием обратилась ко мне. Я напомнил, что на родине Хикмета семнадцать лет продержали в тюрьме, а потом выдавили в изгнание. Московская могила постоянно об этом напоминает, а перезахоронение поможет забыть. Но надо ли, чтобы страна забывала о вине перед своим гением? Статью напечатали. А потом мне позвонила незнакомая женщина, сказала, что она вдова Хикмета, и что запретила перезахоронение по тем же, приблизительно, причинам. А еще объяснила, чем был вызван столь острый интерес к московской могиле поэта: группа граждан представляла политическую партию, а в Турции приближались выборы…

Увы, перезахоронение стало модой. Но стоит ли тревожить прах тех, кем мы гордимся? Ну, вернули на родину гроб Шаляпина — и отлегло от сердца. Кто сейчас вспоминает, что великий артист был лишен и гражданства, и звания, и, конечно же, родины? А вот о Бунине забыть не получится. Хочешь положить цветы на могилу — езжай во Францию. И поинтересуйся, кстати, почему российский классик лежит не в Москве, не в Питере и не в родной Орловской земле.

В принципе, можно все. Можно вернуть в Англию прах Байрона, в Германию прах Эйнштейна, в Россию прах Герцена, Бердяева, Рахманинова, Бродского. Можно избавить себя от чувства вины, от памяти, от мук совести, а там и от самой совести. Вот только хорошо ли от всего этого избавляться? Преступления страны такая же неотъемлемая часть ее истории, как и победы. А забытые преступления обладают огорчительной способностью повторяться.

РЕВОЛЮЦИЯ БЕЗ БАРРИКАД

Опубликованы результаты очередного опроса общественного мнения. Результаты его, хотя бы в одном пункте, поразительны…

Вот уже несколько лет практически вся российская печать — кто с надеждой, а кто с раздражением — наблюдает за становлением среднего класса. Каков он сегодня? Каким будет завтра? Когда, наконец, станет основой общества? И, главное, существует ли он вообще, или это такой же фантом, как «реальный социализм» с пустыми прилавками и «колбасными поездами»?

А, оказывается, он в России не просто существует — к среднему классу, как выяснилось из опроса, причисляют себя ни много, ни мало, 55 процентов россиян! Вы только представьте: телевидение и печать без конца твердят о поголовной нищете в стране, о катастрофическом упадке духовности, о тягостном ощущении безнадежности — а больше половины россиян, вопреки шумному катастрофизму, причисляют себя к благополучной, динамичной, уверенной в себе части общества. Если это не сенсация, то где искать сенсации?

Так что же в реальности происходит с Россией — катится в пропасть или, наоборот, поднимается после семидесяти лет коммунистического убожества?

Для начала попробуем хоть приблизительно разобраться: что же он из себя представляет, российский средний класс?

Формула скромного отечественного благосостояния, в общем-то, проста и понятна любому нашему земляку: квартира, машина, дача. Еще надо бы определить размер зарплаты: скажем, триста или пятьсот долларов (простите, условных единиц) на работающего члена семьи. Но это не обязательно: во-первых, все знают, что в нашей стране приработок обычно не меньше заработка, а, во-вторых, если у человека есть квартира, машина и дача, то, понятно, есть и деньги, на которые все это приобретено. Правда, в последнее время возник еще один показатель принадлежности к среднему классу: возможность проводить отпуск заграницей. Но и это нынче не проблема — благодатные страны Средиземноморья буквально истоптаны российскими отпускниками, да и понятие «заграница» удачно расширилось: съездил в Ялту или Пицунду, вот и отдохнул на зарубежном курорте.

Конечно, если сравнивать наших «средних» с американскими или хотя бы шведскими братьями по классу, выявится очень большая разница: в Бостоне или Гетеборге и квартиры побольше, и дачи побогаче, и машины нашим не чета, и зарплата уж никак не триста долларов. Но нас это не слишком колышет — мы же не в Бостоне живем. Впрочем, чтобы душа успокоилась, можно сравниваться не с американцами, а, допустим, с кубинцами, северными корейцами, туркменами или даже китайцами — рядом с ними наши бетонщики и сантехники будут выглядеть уже не средними, а сытыми и богатыми.

Статистика бурный рост среднего класса подтверждает: нынче машину имеет, как минимум, каждая третья российская семья. С дачами сложнее — но тут есть кое-что, помимо официальной статистики. Фискальные органы подсчитали, что сегодня в стране есть от десяти до пятнадцати миллионов нигде не зарегистрированных частных домов. Формально они как бы не существуют, поскольку в списках не значатся, и налоги в казну с них не идут. Меня, при всей моей лояльности, это не огорчает: важнее, что эти как бы не существующие дома стоят на российской земле, и живут в них российские граждане, и растут в них российские дети. А государство, не получая с них положенной дани, отнюдь не страдает — ведь миллионы россиян, самостоятельно решая свои жилищные проблемы, снимают с высшей власти эту головную боль.

Но гораздо важнее, мне кажется, другое.

По самым оптимистическим оценкам, к среднему классу можно причислить, хорошо, если процентов двадцать россиян. Можно ли всерьез считать квартирой панельную «однушку» на троих, дачей сарайчик с верандой на шести сотках, а машиной антикварный «запорожец», у которого на каждом ухабе отваливается глушитель? Принадлежит ли к среднему классу наш пенсионер, перебивающийся с батона на кефир? А студент, с двадцатью «евриками» в кармане ухитрившийся объехать пять европейских стран, он кто — турист или бродяга? Как ни считай, ну никак не наберется в нашей стране 55 % благоденствующих граждан. Так откуда же эти обнадеживающие проценты?

Мне кажется, дело вот в чем.

Скромно, неслышно, без уличных боев и героических баррикад, в России победила Революция, которую не жалко писать с большой буквы. Революция эта — психологическая. Каких-нибудь пятнадцать лет назад и на митингах, и на кухнях любой разговор выходил на то, что мы не живем, а выживаем, и правительство должно обеспечить нам нормальную жизнь. Теперь о правительстве и его долгах перед несчастным народом вспоминают разве что политики, которые сами в это правительство хотят. А миллионы россиян трудоспособного возраста поняли несколько крайне важных для себя вещей.

Поняли, что правительство заботиться о них никогда не будет, да и не должно, если они не дети, не пенсионеры и не инвалиды. Поняли, что нормальность их жизни зависит только от них самих, от их квалификации, опыта и трудолюбия. Поняли, наконец, и это главное, что здоровому человеку быть бедным стыдно. Потому-то и отказываются причислять себя к социальным аутсайдерам, иждивенцам при власти.

И, честное слово, не так уж существенно, есть у каждого из них машина с дачей или нет. Нет — так будет. Будет потому, что они уже сегодня смотрят на жизнь глазами среднего класса, потому, что стремятся к поставленным перед собой вполне достижимым целям, потому, что рассчитывают на себя и верят в себя.

Не поддержать эту конструктивную психологическую волну было бы глупостью, если не преступлением.

Но странно и даже нелепо вот что. Во всех развитых странах именно средний класс составляет фундамент нации и основу электората — поэтому все разумные партии в своих программах ставят во главу угла защиту интересов именно среднего класса. Видимо, Россия к развитым странам пока не относится: у нас большинство партий декларируют все, что угодно, от диктатуры пролетариата или туманной духовности до беспрекословной поддержки президента — а вот о среднем классе забывают, словно в стране его и вовсе нет. В нашей болтливой политической элите средний класс не представлен никем.

Но что может сделать власть, чтобы в очередной раз не прозевать возможность быстрого прорыва к той стабильно растущей экономике, которая возможна только на фундаменте развитого среднего класса? Она может не отталкивать народ от рынка, не давить, не грабить, короче — не мешать. Вот это и есть роль государства в благоустроенной справедливой стране — не мешать гражданам хорошо работать и, как результат, хорошо жить.

Если верить опросу — а ему очень хочется верить! — больше половины россиян это уже поняли. Остается надеяться, что понятливой окажется и российская власть.

ОПТИМИЗМ НА ПОРОГЕ КЛАДБИЩА

Опять три десятка наших сограждан отправились на тот свет из-за дешевой сивухи. Ну почему, почему мы пьем всякую дрянь? Вопрос дня. И месяца. И года. И всей нашей жизни…

Мы, россияне, народ цивилизованный, образованный и, чего уж там скромничать, умный. Полмира снабжаем мозгами — и не какую-нибудь Уганду, а США, Германию, Австрию, Израиль. Вроде, и там не тупые живут, но наши земляки в честной конкурентной борьбе их без особых проблем одолевают. А если в той же печальной Уганде вдруг обнаружится великий изобретатель, чудо-хирург или гениальный хакер, прямо из джунглей обувший Всемирный банк на полмиллиарда долларов, за спиной у него наверняка московско-одесское происхождение.

А теперь ответьте: почему же мы, такие цивилизованные, образованные и умные, регулярно заливаем в себя всякую отраву, от поддельного одеколона до автомобильного шампуня? Почему, приобретя по случаю японский суперкомпьютер, тут же переоборудуем его в самогонный аппарат? Может, не знаем, что это не только вредно, но и смертельно опасно?

Почему же не знаем? Еще как знаем! Знаем — но пьем.

Что в Воронеже сотни людей угодили в больницу, а то и на кладбище, не знаем? Что в Ростове, Иркутске, Перми и других центрах культуры врачи стоном стонут от количества отравившихся, не знаем? Знаем. Но — пьем. Потому что — я-то причем? Это ведь в Ростове травятся, а я в Вологде живу.

Мне кажется, причина этого явления не глупость и даже не легкомыслие, а вполне достойное качество — наш непобедимый оптимизм. Конечно, хлестать, что попало, крайне опасно, конечно, кто-то обязательно сыграет в ящик — но кто сказал, что именно я? Народу в России вон сколько, и я под эту раздачу не попаду. Скорей всего, не попаду.

Если полагаете, что таким клиническим оптимизмом обладают только алкаши, ошибаетесь. И другие не хуже. Вот мы никак не можем стать чемпионами Европы по футболу. Ну, не получается. Но не везде мы такие невезучие. Скажем, по раку легких наш рейтинг на континенте самый высокий. Не потому, что генетически предрасположены, а потому, что курим, как ни одна иная нация. Англичане не курят, шведы не курят, даже поляки остерегаются — а мы дымим в свое удовольствие. Может, не знаем, что половине курильщиков гарантирован рак? Почему не знаем — знаем! Но ведь есть еще и другая половина, она как раз для меня.

Мы оптимисты не только в медицине — в политике тоже. Великий (серьезно, великий!) вождь Владимир Ильич Ленин в начале прошлого века официально заявил — нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Не факт, что он ошибся. Возможно, он просто имел в виду своего младшего современника, знаменитого художника Бориса Ефимова. Борису Ефимовичу сегодня сто семь лет, и дай ему Бог дожить до всеобщего счастья. А мы все тоже оптимисты: абсолютно уверены, что, если прогнать это правительство и поставить другое, оно наверняка станет думать не о себе, а о нас. И дипломаты наши прямо-таки оголтелые оптимисты. Северная Корея испытала атомную бомбу, Иран вот-вот испытает — а наши международники убеждают, что осудить нарушителей всех конвенций, может, и надо, но мягко, чтобы не огорчать. Ну, полетят когда-нибудь ракеты — но почему обязательно на нас? Других стран, что ли, нету? А если ядерное устройство по нечаянности взорвется прямо в шахте, вполне может случиться, что смертоносное облако поплывет не на Читу или Саратов а, допустим, на Токио или какой-нибудь Сидней.

Так что, дорогие сограждане, выпьем чего-нибудь покрепче и подешевле за наш несокрушимый оптимизм…

Наши политологи который год безуспешно ищут национальную идею. А она есть, проверенная веками. И формулируется предельно кратко: «Авось пронесет». Правда, в народе столетиями живет еще одна афористичная фраза: «Береженого Бог бережет». Но она куда менее популярна.

НЕРУШИМЫЙ ПЛЕТЕНЬ

Итак, вот вам политическая новость: в самопровозглашенной Приднестровской республике провели референдум, в ходе которого подавляющее большинство граждан, девяносто с чем-то процентов, высказалось за независимость с последующим присоединением к России.

Результат референдума — воля народа. Имеет право народ сам решать свою судьбу? Я иного варианта не вижу, воля народа священна.

Ну, а как теперь быть России? В какую сторону не шагнешь — все плохо. Признать референдум? Но ведь у самих полно автономий, вдруг завтра какая-нибудь из них тоже захочет присоединиться к Ирану или Индонезии. Не признать — тогда, извините, какие же мы демократы?

Ко всему прочему, это ведь только начало. На очереди подобные же референдумы в Абхазии и Южной Осетии. И, не исключено, в Косово. Исход всех трех можно предсказать заранее — везде народ выскажется за независимость. Как реагировать нашей великой державе, постоянному члену Совета безопасности ООН? Никак не реагировать? Увы, не получится — вынудят. Мало того, что ситуация опасна и двусмысленна — у нее еще и куча осложнений. В Абхазии и Южной Осетии три четверти жителей ходят с российскими паспортами, в Приднестровье их тоже хватает. Должна Россия защищать россиян? Не должна — обязана! Кому нужна страна, плюющая на своих граждан? А Сербия наш союзник, хотя уж очень относительный, и признавать отрыв от нее священного Косова поля по меньшей мере не комфортно.

В общем, момент такой, когда благодаришь Господа, что ты не президент, и не тебе приходится выбирать из двух, трех или десяти зол: поди, угадай, какое из них меньшее!

Лет, наверное, двадцать назад я написал статью о глобальной морали, где доказывал, что мировой порядок, установленный великими державами после победы над Германией и Японией безнадежно устарел, что даже принцип невмешательства в чужие дела таит в себе изрядную долю подлости: Сталину, Мао, Пол Поту, Саддаму Хусейну и всей их братии предоставлялась возможность безнаказанно унижать и даже уничтожать собственный народ. Хотя президентов и премьеров тоже можно понять — если разрешить пересмотр границ, что останется от послевоенной, пусть убогой, пусть несправедливой, но, все-таки, стабильности?

Но я, повторяю, не президент, не Путин, не Воронин, не Саакашвили. И меня умеренно волнует судьба правительств. Меня волнует иное.

После кровавой войны в Абхазии, у нас дома почти год жила учительница из деревни близ Сухуми, девушка по имени Мимоза. Отец ее был грузин, мать абхазка. И воины обеих сторон конфликта, войдя в селение после победного боя, считали себя вправе обхамить и ограбить мирную семью, которая с какого-то бока непременно оказывалась вражеской. И теперь, когда из-за Кавказского хребта доносятся воинственные вопли, во мне закипает злость, потому что любая «патриотическая» истерика направлена против Мимозы. А ее спокойствие, ее право рожать своих детей и учить чужих для меня куда важней самых пафосных чиновничьих деклараций.

В последнее время в среде политических аутсайдеров стало модно говорить, что величие державы важнее прав человека. Я бы предпочел, чтобы эти корыстные «державники» жертвовали своими, а не чужими правами. А люди пусть живут так, как хотят. Хочется молдаванам влиться в Румынию — пусть вливаются. Нравится приднестровцам считать себя россиянами — пусть считают. А президенты и премьеры, озабоченные проблемой величия, пускай запомнят, что плетень, за которым семья Мимозы выращивает помидоры и виноград, выше и нерушимей любой государственной границы. Хотя бы потому, что человека создал Бог, а границу придумал чиновник.

МАТОМ ПО ДЕПУТАТАМ

На вкус и цвет товарища нет, кому что нравится. Я, например, не одобряю мат. Ну, не нравится! Думаю, без него вполне можно обойтись.

Нет, я не собираюсь ничего огульно охаивать. Бывает мат талантливый, артистичный, я бы даже сказал, изысканный. Но много ли в России таких мастеров? Раз (Юз Алешковский) — и обчелся. А остальные — глаза бы мои на них не глядели! Не люблю пьяный мат, дамский мат, желудочно-кишечный мат и, вообще, всю ту убогую грязь, которая чуть не ежечасно летит на нас с телеэкрана под видом сочной народной речи.

Поэтому я обрадовался, когда небольшая, но сплоченная группа женщин-депутаток предложила законом запретить нехорошие выражения во всех общественных местах. Кроме, разумеется, Государственной думы, поскольку наши избранники все равно неприкосновенны: они законы пишут, а для них закон не писан. Но в любом случае идея плодотворная: под ногами у нас столько мусора, что еще и воздух засорять мусорными словами чистое варварство.

И момент для законопроекта выбран подходящий. Все прочие проблемы практически решены: живем здорово, ВВП растет, вот-вот догоним Португалию, зарплаты перехлестывают через край, инвесторы рвутся в Россию, толкаясь локтями и застревая в дверях, счастливые пенсионеры выходят на улицы, чтобы сообща поблагодарить правительство за отмену льгот, многодетные матери торжественно клянутся рожать еще и еще. В условиях всеобщего благоденствия чем и заниматься парламенту, если не матом?

Словом, идея своевременная.

Но не зря говорят, что дьявол прячется в деталях. Детали меня здорово смутили. Мне показалось, что дамы с Охотного ряда не продумали свое предложение до конца.

Допустим, они предложат законопроект. Но как он будет выглядеть?

Запретить мат?

Правильно!

Но тут же встанет вопрос: а что такое этот запретный мат? Ведь если точно не определить, что именно возбраняется, суды потонут в исках. Кто-то решит, что слово «черт» нецензурное, а кому-то, напротив, покажется, что без привычных наименований жизненно важных органов мы не сумеем внятно объяснить молодым поколениям, чем конкретно женщины отличаются от мужчин. И чтобы предложенный документ стал не беззубым протоколом о намерениях, а строгим законом, в нем должны быть перечислены все до единого подлежащие запрету термины и словесные обороты. Справятся ли наши депутатши с такой лингвистической задачей? Хватит ли у них квалификации? А вдруг что упустят?

Но ведь и дальше будет не легче.

Согласно парламентскому регламенту законопроект поставят на обсуждение. Что начнется! Никто из законодателей не захочет остаться в стороне. Документ разбухнет от дополнений — один Владимир Вольфович внесет сто восемнадцать поправок. Все прочие законы зависнут в Думе на годы.

Не исключаю, что, даже в случае положительного исхода, Совет Федерации депутатскую инициативу отвергнет. А, в крайнем случае, наложит вето президент. И вовсе не потому, что сам он без мата не сможет прочесть ежегодное послание парламенту — вовсе нет, он человек интеллигентный, владеет двумя иностранными языками, работал в Европе и, вообще, выходец из культурной столицы державы.

Но ведь есть еще соображения экономические. Сегодня мы, как известно, экспортируем мат в разные страны даже успешней, чем нефть. А что будет в случае запрета? Самим ввозить необходимые слова из Германии, Монголии или Никарагуа? Во-первых, дорого, во-вторых, качество не то.

Но даже если наивысшие инстанции выскажутся «за», дело этим не ограничится. Судьбоносный закон, затрагивающий самые глубинные пласты народной жизни, придется вынести на референдум или уж, как минимум, объявить всенародное обсуждение.

Впрочем, тут, скорей всего, законопроект и будут окончательно доведен до ума: токари, пекари, лекари и шофера в ходе обсуждения выскажут в адрес наших парламентариев все те слова, которые именно сегодня, отбросив все прочие государственные надобности, депутатши считают необходимым в законодательном порядке запретить.

Вообще, вся эта инициатива вызывает мысли довольно печальные.

Перед страной великое множество сложнейших проблем. Темпы роста экономики недостаточны. Рынок земли так и не заработал: право крестьян распоряжаться собственными наделами существует только в статье Конституции. Самолеты падают. Поезда сходят с рельсов. Милицию люди боятся больше, чем бандитов. Судьи пристрастны, а то и продажны. Силовики по уши влезли в коммерцию. Цензура, торжественно изгнанная из страны, ползком пробралась обратно. А умытые и причесанные парламентарии, повернувшись попами к стране, рвутся на экраны телевизоров с идеями, одна другой анекдотичней.

Неужели нищий народ платит депутатам министерские зарплаты для того, чтобы они у себя в Охотном ряду занимались ерундой?

Не мое дело давать рекомендации народным избранникам. Но все же рискну высказать свое мнение.

Тем депутатам, которые всерьез озабочены культурой речи, разумней всего сосредоточиться на проблемах, жизненно важных для миллионов россиян — на пенсиях, зарплатах, инфляции, на чиновничьем рэкете и, прежде всего, на защищенности и свободе предпринимательства, без которой ни одна из экономических, как, впрочем, и политических проблем России не будет решена никогда.

Станет народ жить лучше, станет доверять власти, увидит свет в конце туннеля длиной в сотню лет — тогда, Бог даст, вся нецензурщина усохнет сама собой: у людей просто не останется причины материться.

…Мои заметки о тонкостях народного языка разошлись по прессе довольно широко. И отклики пришли самые разнообразные, порой совершенно противоречивые. Одни упрекали меня за то, что, прекрасно обходясь в своей прозе без мата, я не отрицаю полностью этот пласт языка. Другие считали, что, высмеивая неумелых матершинников, я посягаю на свободу печати и слова, на право граждан изъясняться, как им хочется. Поскольку проблема эта, как выяснилось, по-прежнему живее всех живых, я решил к ней вернуться.

Да, действительно, и в прозе, и в драматургии, и даже в публицистике я обхожусь без слов, которые не рекомендуется произносить хотя бы в присутствии детей. Но я всю жизнь пишу о любви, эта сфера жизни редко нуждается в крепких выражениях. А если человек пишет об уголовниках и бомжах? Да и вообще бывают ситуации, когда в сокровищнице великого языка самыми востребованными оказываются чердак и подвал. В свое оправдание приведу один из моих любимых анекдотов.

«Приводят ребенка из детского садика — и вдруг с нежных уст срываются непотребные слова. Родители в панике бегут в садик.

— Ну что вы, — изумляется заведующая, — у нас тут одни женщины, они никогда себе такого не позволят. Правда, вчера приходили два солдата из воинской части, чинили проводку…

Родители — в воинскую часть. Командир вызывает солдат. Входят — у одного вся голова в бинтах.

— Вы вчера были в детском садике?

— Так точно, товарищ командир!

— А почему голова забинтована?

— Мы там проводку чинили, товарищ командир, Иванов наверху стоял с паяльником, а я внизу стремянку держал. Вот олово с паяльника мне сюда и накапало.

— Та-ак… Ну и что же ты тогда сказал?!

— Сейчас вспомню, товарищ командир. Во — я сказал: „Рядовой Иванов, неужели вы не понимаете, что расплавленное олово с вашего паяльника капает мне прямо на голову, вызывая ожоги третьей степени“».

Я-то могу поверить, что наши доблестные воины всегда отвечают точно по Уставу. Но поверит ли читатель, особенно тот, кому хоть раз в жизни попало на голову расплавленное олово?

Жизнь наша сложна, тяжела, а во многом и нечиста. В недрах личности накапливаются не только духовные богатства, но и духовные отбросы: страх, униженность, подавленный протест, бессильная злость, зависть, тщеславие, торжествующая подлость, оплеванное чувство справедливости. И всю эмоциональную грязь человек стремится выбросить из души — грязными же словами. Вроде рвоты после отравления.

Миллионы россиян не пьют валерианку и не балуются реланиумом. Для них мат — единственный бесплатный транквилизатор, по результативности уступающий разве что водке: пристроил к фразе два дополнительных этажа, и, вроде бы, полегчало. Убери скверное слово — и чем наши соотечественники станут спасаться от стресса? Дракой, убийством, самоубийством? Пусть уж остается все, как есть, до той благословенной поры, когда, Бог даст, душевная боль исчезнет вместе с поводами для нее.

Вот только по дороге к этому благостному времени не задохнуться бы в заблеванном мире…

ТАЛАНТ ВСЕГДА ПРОБЬЕТСЯ

Пригласили в музей Булата Окуджавы: творческая встреча. Как всегда — поразительная аудитория, наверное, лучшая в России. Жадные и лживые Окуджаву не любят.

После встречи вдова поэта Ольга Владимировна попросила остаться на чай. Святая российская традиция — без последующего домашнего чаепития даже самый яркий вечер не полон. Разговор о разном, больше всего, естественно, о литературе. Оля говорила, что талант всегда пробьется, и ничем его не остановишь. Не пробился — значит, не талант. Кто-то вспомнил Шостаковича, который наперед видел все, что обязан был написать. Его хвалили, поносили, вновь хвалили, а он работал и работал, словно выполнял кем-то заданный урок — и ведь выполнил!

Потом Оля сказала, что Булату необычайно повезло. Ведь должны были посадить — сын двух врагов народа! — а не посадили. Вполне могли убить на войне — не убили. Словно кто-то заботился, чтобы талант успел выразить себя.

В чем-то, конечно, правильно: жизненная стойкость обязательно входит в понятие таланта. Сколько богато одаренных людей не сломила страшная эпоха! Сквозь тюрьму и зону прошли Дмитрий Сергеевич Лихачев, Варлам Шаламов, Юрий Домбровский, Александр Солженицын, Юрий Давыдов, Борис Чичибабин, Иосиф Бродский. А Ландау, а Туполев, а Королев? И ведь все состоялись, еще как состоялись!

И все же мне трудно поверить в оптимистический тезис. Каждый год весенние разливы и летние ливни размывают тысячи забытых могил, да и не могил даже, а просто ям, куда бросали убитых в боях, расстрелянных, умерших с голоду в гитлеровских и сталинских лагерях. Общий счет идет на миллионы. Кто знает, сколько среди них было Лихачевых, Шаламовых, Туполевых?

Да, почти наверняка талант пробьется. Но — если его не убьют раньше. Погибни Пушкин не в тридцать семь, а в девятнадцать, сразу после «Руслана и Людмилы», как бы мы его отделили от автора «Конька-горбунка»? И, подумать страшно, какой была бы вся наша последующая словесность? Состоялась бы великая русская классика без мощного пушкинского фундамента?

УКРАИНА — НЕ РОССИЯ

Я всю жизнь, с полугода, живу в России. Но родился в Киеве. И родные там, и друзей полно, и пьесы мои шли в тамошних театрах, и фильмы на их киностудиях снимались. Так что не могу я быть равнодушным ко всему, что происходит в Украине.

А теперь вопрос: это мое неравнодушие Украину к чему-нибудь обязывает? Ответ — ровно ни к чему. И мое отношение к киевским властям или одесским анекдотам мое сугубо личное дело. Ведь украинцам тоже не нравится многое из происходящего в России. И что — из-за этого мы хоть на градус меняем свою жизнь?

Две страны связаны веками общей истории. И нам очень трудно понять, что империи больше нет, что Украина не часть России, что она сама по себе — независимая страна, которая ищет не общий, а собственный путь и думает не о наших, а о своих интересах. И всякое российское вмешательство в свои дела встречает примерно так же, как мы самоуверенные поучения сенаторов США или европейских парламентариев.

Отношение иных наших политиков к украинским коллегам вытекает из единственного критерия: как они относятся к России. Но ведь они вовсе не обязаны любить Россию — они должны любить Украину. А нам бы понравилось, если бы нам навязывали лидера на том основании, что он обожает Белоруссию или Японию? Помню, какую брезгливость вызвало у многих заявление некоего парламентария по фамилии Кондратенко, который сказал, что готов баллотироваться в президенты только для того, чтобы в случае победы немедленно передать власть в России минскому правителю Лукашенко. Ну, если ему так противна нынешняя Россия, катился бы себе прямиком в Минск — там Лукашенко уже правит, причем, бессрочно.

У нас пишут, что «оранжевую революцию» устроили американские консультанты. Мне, однако, кажется, что тусовке на майдане Украина обязана скорее неумеренно энергичным российским доброхотам — они так старались в пользу желанного кандидата, что избиратель взбунтовался. Зато потом, когда всякое давление прекратилось, в премьеры выдвинули именно Януковича, который спокойной рассудительностью выгодно отличался от капризной конкурентки.

Вообще, пора понять: вмешательство в чужие дела редко приносит пользу. И смысл в нем — практически нулевой. В Абхазии, например, три четверти граждан носят российские паспорта. На последних выборах оба кандидата в президенты стремились к союзу с Россией. Зачем нашей печати понадобилось так явно поддерживать одного? Выбрали другого. Слава богу, Сергею Багапшу хватило мудрости не помнить обид. Но не знаю, есть ли на свете страна, которая так умела бы делать друзей недругами…

Мы ругаем американцев — мол, навязывают другим странам демократию. Но — зачем они это делают? Ведь не по глупости же, хотя и глупость случается. Прежде всего потому, что прочные экономические отношения (они лежат в основе всего) возможны только со странами, где правительство стабильно. А надежна лишь власть, избранная народом. При коммунистах «кремлевские старцы» за наш счет кормили чуть не всех диктаторов в мире. Где нынче те диктаторы? Где вбуханные в них российские миллиарды?

Я очень хочу, чтобы не только Россия с Украиной, но и все страны СНГ укрепляли общее культурное, экономическое, а, может, и политическое пространство. Но чтобы получилось именно так, надо не лезть в чужие дела, а заниматься своими. Если Россия станет, наконец, развитой демократической страной с высоким уровнем жизни, соседи потянутся к нам сами. Ведь в любом хоть московском, хоть киевском дворе жильцы стараются дружить с работящими культурными соседями, а не со скандальными бомжами. И разве Россия живет не по тому же принципу? Мы уважаем все страны планеты, но дружбу, например, с Францией ценим чуточку повыше, чем сердечное согласие с Албанией или Папуа-Новой Гвинеей…

ЛОПАЙ, ЧТО ДАЮТ?

На экране телевизора три благополучных, очень обеспеченных господина защищали народ и ругали правительство. Правда, народ защищали не весь, а лишь ту его часть, которая выпускает отечественные легковушки. А правительство ругали не вообще, а за конкретную вещь — за то, что пошлины на подержанные иномарки ввели поздно и слишком низкие. В результате чего конвейеры отечественных автозаводов остановились. Два благополучных господина, руководители наших автозаводов, сокрушались, что в результате сомнительных акций правительства машины не покупают, и зарплату рабочим платить нечем. А третий благополучный господин, телеведущий, предрекал кошмарные социальные последствия: что будет, если все конструкторы, сборщики и менеджеры по продажам выйдут к Белому дому с орудиями труда?

Убедительность передачи немного снижала информация, что все три благополучных господина ездят на иномарках, и охрана — на иномарках, и жены — на иномарках, и любовницы — на иномарках. Впрочем, это уже детали.

Не вступая в спор с благополучными господами, все же замечу, что острие их критики направлено не по адресу. В том, что остановились конвейеры наших автозаводов, правительство не виновато. Виноват народ. Не тот народ, который машины производит, а тот, который их покупает. Или — не покупает. Вот он и виноват. С него и надо спрашивать.

АЗЛК выпускал «Москвича» — народ не покупал. Пошли навстречу, выпустили «Ивана Калиту» и «Князя Владимира» — опять не берут! Ну что за люди! Какого еще рожна им надо? «Святогора» выпустили — и того не берут! Не ценят наших славных предков.

Сам я в автомобильном смысле как раз патриот, тридцать лет подо мною крутились отечественные колеса. И я бы со всей гражданской яростью поддержал благополучных господ, если бы не одна история.

История вот какая.

До дыр и лязга изъездив старые «Жигули», я собрался с духом, напряг родственников и купил новые. Причем, не абы где, а в фирменном салоне, и не абы какие, а новенькую «Десятку» цвета «белая ночь». Обошлась она, страшно сказать, в семь тысяч условных единиц. И то лишь потому, что я сумел отбиться от очень вежливого продавца, который долго уговаривал набрать еще долларов на восемьсот каких-нибудь блестящих прибамбасов. Впрочем, кое-что накинуть все же пришлось: полторы тысячи рублей за предпродажную подготовку. Зачем нужно специально готовить к продаже новую машину, я не понял, но вежливый молодой человек объяснил:

— Вы что, не знаете, как у нас собирают? Гайки-то надо подкрутить…

Часа через три на машине с подкрученными гайками я отправился домой. Проехал три километра — зажглась тревожная лампочка, тосол на нуле. Купил тосол, долил до упора, проехал еще четыре километра, как раз до дома — зажглась тревожная лампочка, тосол на нуле. Позвонил вежливому молодому человеку. Он вежливо сказал, что это странно. Я согласился — странно, тем более что я оплатил предпродажную подготовку.

— Одно с другим не связано, — объяснил молодой человек, — при предпродажной подготовке проверяют гайки, а у вас, наверное, шланг отвалился. Шланги мы не проверяем, мы проверяем гайки.

— Но ведь машина на гарантии.

— Ну ладно, — сказал он после долгой паузы, — подъезжайте, посмотрим.

— Как же, — говорю, — можно ехать, когда тосол на нуле? А если двигатель заклинит?

— Не должно бы, — сказал молодой человек.

— В случае чего, отвечать вы будете?

— Ну, притащите на буксире, — посоветовал вежливый продавец.

Я ответил, что тащить некому, пусть пришлют «летучку».

— «Летучку» можно, — вздохнул молодой человек, — но это будет вам дорого стоить.

— Вы не поняли, — возразил я, — это будет вам дорого стоить. Я напишу про эту историю в газету, и у вас никто не станет покупать машины.

Через сорок минут приехала «летучка», симпатичный парень приладил на место шланг. И все бы хорошо, если бы… Если бы на следующий день у меня с интервалом в пять минут не отлетели оба дворника. Поскольку случилось это за городом, «летучку» вызывать я не стал, снял две панели и сам подкрутил гайки, проделав работу, за которую, по идее, мне бы фирма должна заплатить полторы тысячи рублей как за предпродажную подготовку.

Со временем выяснилось, что мне еще повезло: сосед гонял в тот же салон свою новую «Девятку» одиннадцать раз!

Не вчера и не мною замечено — любая монополия прямым курсом ведет к загниванию. Проще — к халтуре. По человечески понятно стремление благополучных директоров неблагополучных заводов убрать конкурентов и вернуть в российский обиход большевистский принцип: «Лопай, что дают»! Но я не директор, я машины не продаю, я на них езжу. И прекрасно понимаю: чем острей конкуренция на рынке, чем трудней живется директорам автозаводов, тем легче живется мне. Потому и считаю, что заботиться в первую очередь нужно не о тех, кто продает, а о тех, кто покупает. Комфортно на рынке должно быть автовладельцу!

В связи с изложенным у меня два вопроса.

Первый: какие получатся социальные последствия, если все хозяева бракованных отечественных авто придут к воротам ВАЗа с орудиями своего труда, среди которых могут оказаться не только топоры и вилы, но и автоматы Калашникова, поскольку майоры и подполковники на службу тоже не пешком ходят?

Второй: какие пошлины надо ввести на иномарки, чтобы у наших родных «Жигулей» в первый же день не отваливались шланги, а во второй не отлетали дворники?

БИЗНЕС НА КРОВИ

Ночью не спалось, включил ящик. Какой-то фильм. Сперва смотрел в полглаза, потом захватило. Неожиданно и непривычно. Не стреляют, не насилуют, ни одного окровавленного трупа. Все одетые. Просто — человеческие отношения. Несчастливая издерганная девушка. Безнадзорный мальчишка лет двенадцати, то ли влюбленный в нее, то ли просто жалеющий. Еще какие-то люди. Когда могут, помогают друг другу, не могут, так хотя бы сочувствуют. Живут, как умеют — но по-людски, как и положено людям. Тонкий, грустный, очень человечный фильм.

В конце — титры. «Парниковый эффект», наше производство, прошлый год выпуска. Кто авторы, пропустил, видно, было вначале.

Обрадовался за создателей картины, разозлился на телевизионщиков. Почему хороший отечественный фильм крутят в три ночи, когда почти все спят? Кто его увидит? И почему в лучшее время гонят убогую халтуру, убеждающую, что половина из нас бандиты, а другая половина сыщики. Что, и профессий иных нет? Бездарно дерутся, бездарно мирятся, скучно воруют, а если и ложатся в постель, совокупляются так же скучно, как воруют. Неужели мы не стоим лучшего? Почему, в конце концов, телевизионная шатия держит нас за быдло?

Лучше бы я этот вопрос себе не задавал.

Почему держат за быдло? Да потому, что мы и есть быдло. Ведь телевизионные боссы вовсе не звери, они нормальные торгаши. И продают то, что продается. Они же не силой втюхивают нам халтуру. Сами смотрим! И дети наши смотрят, и те из них, кто послабей, строят реальную жизнь по экранной модели.

Я не верю ни в какие государственные запреты. Как запрещать, если половиной эфира владеет государственная компания «Газпром». Сами себя запретят?

А мы, телезрители, что-нибудь можем? Еще как можем! У нас в руках грозное оружие — пульт. Нажал на кнопку, и нет халтуры. Вот составить бы заговор телезрителей и при первом же трупе разом вырубить лукавый канал. Но как сговориться? По телевизору объявить? По телевизору круглые сутки талдычат обратное: «Не переключайтесь»!

Хуже всего, что нынешние первоклашки, когда вырастут, будут искренне думать, что это и есть правильное искусство — когда стреляют, когда гоняются за стрелявшими, когда детально насилуют во весь экран. Красный цвет здорово смотрится в кадре, вот он и хлещет из ящика только что не ведрами.

Сегодня бизнесом на крови считается торговля оружием. Завтра так станут называть телевидение.

МОЖЕТ, СПАСЕТ АНЕКДОТ?

Бывают же совпадения! Словно на АТВ секретно работают хакеры, и один из них ночью залез в мой компьютер, не нужный никому, кроме меня. Позвонили с «Времечка» и позвали на дискуссию о насилии на телеэкране. Действует это на зрителей или нет?

Набор гостей на «нравственной» передаче стандартный: психолог, священник, телевизионный критик Ира Петровская и я в качестве писателя. Ну и, конечно же, зал. Что крови на экране избыток, согласны все. Но — что делать?

Как обычно, первая идея — законодательно запретить. Возражают — карательные меры не помогут. Я, по опыту зная, к чему приводят российские запреты, поддерживаю скептиков: стоит принять закон, и в плане борьбы с насилием на экране тут же закроют «Времечко», уволят с работы Иру Петровскую, а нас с Димой Быковым посадят на пятнадцать суток.

Молодая женщина из зала утверждает, что ничего делать не надо, потому что насилие на экране точно отражает уровень насилия в жизни. С ней спорят. Мне вдруг приходит в голову неожиданный аргумент. В последние годы наши каналы стали ежеквартально, а то и ежемесячно повторять сюжеты о кровавых бандах, разоблаченных еще в брежневские или горбачевские времена. Почему? Да потому, что реального насилия для рейтинга маловато, свежих трупов не хватает, приходится выгребать старые из телевизионных холодильников.

Кто-то пытается обнадежить: руководители нескольких каналов собираются встретиться, чтобы решить задачу совместно. И, скорей всего, примут какую-нибудь декларацию. Авось, поможет. Но люди в зале скучнеют, в начальственные декларации никто давно не верит.

От полной безысходности предлагаю ввести для руководителей канала специальный налог. Черт с ними, пусть на экране будет столько убийств, сколько им нужно для рейтинга. Но каждый вечер руководитель канала будет обязан прочесть с экрана столько лирических стихотворений, сколько покойников он настрогал за день. Придется бедолаге либо срочно учить стихи, либо убирать трупы.

Зал хохочет. А мне бы хотелось, чтобы к предложению отнеслись серьезно. А вдруг оно осуществимо? Слишком часто в жизни, когда не помогает никакая логика, неожиданно спасает анекдот.

ДЕНЬ БЕЛОГО ЛОСКУТКА

В моей машине, национально ориентированном «Жигуленке», нет приемника. Значит, нет и антенны. Но я уж как-нибудь прилажусь — скажем, прицеплю белые ленточки к дворникам. Главное — присоединюсь к акции. Выражу протест.

Полагаю, сегодня несколько миллионов водителей выедут на улицы с белыми ленточками, и выглядеть это будет внушительно. Да еще и митинги пройдут. Да еще и депутаты выскажутся навстречу выборам. Да еще и пресса поддержит. Протест против проклятых «мигалок» должен быть услышан! И в этой сплоченной толпе будет болтаться на ветру и моя ленточка.

Ну, а если по сути — против чего протестую лично я? Лично мне «мигалки» здорово мешают ездить?

Положа руку на сердце — практически не мешают. В Москве три миллиона машин, и сколько бы ни было в столице этих синих блямб, они почти незаметны. Ну, может, раз в неделю противно провопит за спиной мчащаяся мимо стремительная черная торпеда. Даже заметить не успею, кто в ней сидит: президент страны, мэр, врач «скорой помощи» или жулик с центрального рынка. Куда больше меня колышет такая, например, вещь, как возвращение эвакуаторов. Ставить машины негде, стоянки практически не строят, и вся деятельность власти по упорядочению уличного движения сводится к стремлению содрать с бесправного автовладельца побольше минимальных зарплат.

Но если все так, зачем мне на дворнике белая ленточка? Что меня подвигло на протест? Чего требую?

Требую я, прежде всего, вот чего: чтобы выпустили на волю осужденного на четыре года водителя Щербинского. Не место ему в тюрьме. Не за что.

Невероятно жаль даже не столько покойного алтайского губернатора, сколько замечательного артиста Михаила Евдокимова. Какой был классный актер! Какой классный человек! Но — простите, причем тут Щербинский? Не обгонял, не подрезал, не нарушал. На свою беду попался на пути стремительного губернаторского лимузина.

Губернатор — лицо государственное, его должны охранять силовики. Не охраняли. Слишком уж не любили местные чиновники чужого в их среде человека, чтобы заботиться о его безопасности. Смерти ему, конечно, не желали, но лишний раз подловато уязвить, лишив положенной охраны, не преминули. Виновного функционера куда-то передвинули, и даже фамилию его забыли. Но когда гибнет чиновник столь высокого ранга, кто-то должен ответить. Правоохранители продемонстрировали служебное рвение: ответил случайный автовладелец, оказавшийся поблизости. Не будь Щербинского, посадили бы на четыре года дерево, в которое врезался губернаторский лимузин.

Нравственные качества наших прокуроров и судей хорошо известны — тут особых иллюзий нет. Но в деле Щербинского цинизм перешел допустимые рамки. Нам с хамоватым презрением продемонстрировали, кто в лесу медведь. А мы в ответ своими белыми ленточками показали, что нас много, и деликатно намекнули, что у медведя шкура прочная, но все же не бронированная, и в дальнейшей своей кабинетной деятельности косолапому лучше не упускать из виду возможность рогатины.

Ну а «мигалки», они что — просто повод для игры в белые ленточки?

Не совсем так. Синий проблеск на гладкой крыше иномарки не столько существенная помеха дорожному движению, сколько довольно мерзкая деталь российского общественного быта. «Мигалка» — наше мелкое, но регулярное унижение. Не больно, но противно. Видимо, надоело. Достали нас наши разнообразные слуги.

Кто они, которым мы должны уступать дорогу, шарахаясь в стороны, как крепостные от кареты помещика? Самые умные? Самые честные? Самые заслуженные? Да будет вам! Шостакович, Смоктуновский и Окуджава с «мигалками» не ездили. А если они не сподобились, то кто нынче достоин?

Спецсигналы — наиболее заметная часть той спецжизни, которую в полумраке полусекретности мастерят для себя чиновные хозяева жизни. Это раздражающая льгота, которая сохранилась после отмены льгот: у нас отняли, но себе оставили. И это, пожалуй, более чем льгота — это символ принадлежности к высшей касте, знак отличия, куда более важный, чем медаль или даже боевой орден: герои войны лишь по большим праздникам надевают честно заслуженные награды, а «мигалки» ежедневно прочерчивают и подчеркивают границу между гражданами России и хозяевами России.

Мне кажется, депутатам в собственных корыстных интересах разумней эту привилегию убрать: а вдруг, представьте, в день уже недалеких выборов к избирательным участкам по всей стране подкатят, дребезжа на отечественных ухабах, машины с белыми ленточками?

Говорят, начальству нельзя опаздывать, работа встанет. Резонно — опаздывать плохо. Но, мне кажется, недельку промучившись в пробках, наши лидеры всех масштабов наконец-то поймут, что эвакуатор не единственное и даже не лучшее средство борьбы с дорожными тромбами. Наверное, если бы в тридцатом году прошлого века усатый диктатор покупал сосиски в магазине, он не решился бы под корень изводить российское крестьянство.

Скорей всего, уже завтра большинство водителей белые ленточки отцепят: погода нынче переменчивая, слякотная, и благородный символ протеста может быстро потерять свой безгрешный цвет. Отцепят — но ведь не выбросят.

Я почти уверен, что Щербинский пробудет за колючкой недолго: не так уж глупы наши власти, чтобы не понимать, что такой случай проявить гуманность, восстановить справедливость и побрататься с широкими массами у них появится нескоро. Но в любом случае тревожный праздник белых лоскутков отложится в памяти народа. Запомнится, что нас много. Запомнится, что мы очень не любим, когда нас пытаются унизить даже таким тупым способом, как начальственный рык автомобильного спецсигнала и подмигивание синей бородавки на полированной крыше иномарки.

ЗАЧЕМ ИМ ЭТО НАДО?

Как же трудно у нас жить любому предпринимателю, от хозяина овощного ларька до владельца завода: окружающие охотно считают деньги в их карманах, хотя полезней бы считать их рабочие часы — ведь их в сутки не восемь, не десять, порой и не пятнадцать. И что бы задать себе вопрос: почему человек, уже заработавший и на детей, и на внуков, продолжает сжигать свои силы и годы, то и дело впрягаясь в очередную телегу, хотя корысти от этого никакой? Зачем, например, мой друг Леня Тавровский, президент огромной ассоциации, в три ночи прилетев из Сан-Франциско, уже в девять входит в свой московский рабочий кабинет? Зачем крупный предприниматель из Черкесска Стас Дерев грузил себя все новыми и новыми заботами, что стоили ему пота, крови и, увы, здоровья, которого, в конце концов, не хватило? Неужели мало было ему уже заработанных денег?

Я мог бы ответить разве что встречным вопросом: а почему актер, увенчанный всеми мыслимыми лаврами, тот же, например, Зельдин, на десятом десятке репетирует новую труднейшую роль? Почему великий Ренуар, когда с годами пальцы стали отказывать, продолжал работать над новыми картинами, привязывая кисть к запястью? Почему гениальный Бетховен, потеряв слух, писал музыку, услышать которую уже не мог?

Не зря говорят, что талант — это добровольная каторга. Настоящий предпринимательский талант, вопреки любым доводам разума и врачей, требует реализации. Для иной жизни, вальяжной, размеренной, благополучной, ни большой актер, ни большой художник, ни большой предприниматель просто не годны.

ПАМЯТИ ЕЛЬЦИНА

Вот оно и случилось. Строго говоря, можно было ожидать: и возраст изрядный, и ноша, что тащил полтора десятилетия, непомерна, и инфарктов было то ли пять, то ли шесть, и сердце, даже заштопанное умелыми хирургами, не могло ведь служить вечно. Но даже неотвратимое известие оглушило — мог бы и еще пожить, хоть немного, хоть сколько-то. При нем было лучше: болел за наших теннисистов, пил чай с Растроповичем, Путин, подчеркивая преемственность демократического курса, приезжал на дачу поздравить с днем рождения, патриарх приезжал… Вроде бы, мелочи, формальности — но в стране, все же, было посветлее, дышалось полегче. Конечно, не обходилось без иллюзий: на каком-то разгоняемом митинге, говорят, кричали — «Почему молчит Ельцин»? А что он мог сказать — он в это время лежал в своей последней реанимации.

Смерть Бориса Николаевича отмечали по разному. Толпа шла к храму Христа Спасителя с цветами и слезами, великие политики Двадцатого века прилетели прощаться, миллионы людей по всей стране, не чокаясь, поминали основателя свободной России. Зато в Думе, на то она и Дума, случилась непристойность. Когда предложили почтить память Первого президента, честные люди встали, а коммунисты остались сидеть. Зрелище получилось, как в общественном туалете — фракция КПРФ так и не смогла подняться со своих унитазов. Коммунистов, конечно, понять можно: и в девяносто первом, и в девяносто третьем их по вине Ельцина круто прихватывала медвежья болезнь, вот и в две тысячи седьмом сработала инерция. Условный рефлекс: при имени Первого президента России политических карликов так и тянет к унитазу.

Телевидение, в общем, держалось прилично. Но и там не обошлось без грязи — всякого рода пушковы не упустили случая тявкнуть на покойного начальника, надеясь угодить живому: авось, заметят, оценят, вдруг да и перепадет косточка с барского стола.

Про Первого президента России много врали и много врут, от частого повторения вранье стало чем-то вроде факта. Развал Союза, расстрел Белого дома, грабительская приватизация. Но какое отношение имел Ельцин к распаду СССР? Такое же, как врач, выписывающий справку о смерти, к самой смерти. Страну развалила коммунистическая верхушка — именно после ее августовского «путча дрожащих рук» все до единой республики (а во главе их, кстати, стояли вчерашние секретари местных ЦК), заявили о своей независимости. Что должен был сделать Ельцин — посылать войска? Хороший был бы акт братской дружбы! Во всех республиках прошли референдумы. И везде — везде! — народ высказался за отделение от московской партийной номенклатуры. Так что если кто и развалил СССР, так это Зюганов и его единомышленники, если то, что объединяло этих кабинетных коммерсантов, можно назвать мышлением.

А расстрел Белого дома? Что же это, извините, за расстрел, при котором не пострадал ни один депутат? И Хасбулатов, и Макашов, и все их перетрусившие подельники выходили прямо под телекамеры целехонькими.

О приватизации разговор особый — не будь ее, мы бы и нынче стояли в километровых очередях за молоком и овсянкой, а зерно по-прежнему везли бы нам сухогрузами из Америки Христа ради. При дележке собственности мало досталось каждому? Очень мало! А мы чего хотели? Ведь при коммунистах не только заводы, не только колхозы — вся страна была неконкурентоспособна. Вспомните, за чем давились в ГУМе да ЦУМе? За болгарскими кроссовками и обычными мужскими носками. Мы делили на всех общую нищету, вот ее, по куску на брата, и получили в собственность.

Все, что страна имеет теперь — а имеет много! — мы получили благодаря Ельцину. Он посадил яблоню, которая, как и положено, принесла обильные плоды через десяток лет. И подло корить уставшего садовода за то, что не хватило сил дождаться главного урожая.

Чем же в реальности был для России Борис Николаевич? Чем войдет в историю?

Вроде, человек как человек, похожий на всех нас. Крепкий, волевой, но ведь и с недостатками, особенно, с одним, столь типичным для русского мужика. Любил это дело, было. Однако прошло несколько дней со дня смерти — и стало ясно, что в самом главном был он для нашей родины уникален. Другого такого в отечественной истории не сыщется.

Порой России везло с правителями. Но только Ельцин, только он один, дал народу свободу. Конечно, был Александр Второй, был Витте, был Хрущев, был Горбачев. Они здорово облегчали гнет, огромное им за то спасибо. Но только Ельцин принес стране свободу без всяких ограничительных определений.

И еще уникальность: только он один в России добровольно ушел от власти. Николай Второй отрекся, когда выхода не осталось, когда вся империя гнала от трона чуть не пинками — не столько ушел, сколько бежал. Борис Николаевич ушел сам, когда понял, что сил на огромную страну уже нет.

Говорят, главным для него была власть. Обычное вранье! Ельцин был человеком миссии — главным для него была демократия в России. И опасался выпустить из рук руль потому, что в себе был уверен больше, чем в возможных преемниках. При нем на свободу печати никто не посягал. Чего только не писали о президенте — даже полную чушь, вроде кредитной карточки, по которой он якобы получает деньги в западных банках. Но Ельцин ни разу не подал в суд на газетных наемников. Лужков, между прочим, с гордостью говорил, что выиграл у газет сорок исков — все, разумеется, в столичных судах. А Ельцин терпел, резонно тревожась, что если дать вполне справедливый пинок пусть даже какой-нибудь «Советской России», судейские чиновники по всей стране поймут это как сигнал. Он знал цену российской свободе и берег ее, платя собственными нервами, собственным здоровьем.

И — слава ему за это вечная! — именно он вернул крестьянам землю, которую при коллективизации отняли большевики. Чиновники, нынче из под полы распродающие участки под дачи, сделали все, чтобы замотать указ Президента, но отменить его все же не смогли. Когда-нибудь он сработает — дай Бог, чтобы не взрывом, не бунтом, бессмысленным и беспощадным…

Сегодня разнородная политическая шваль, словно следуя любимому афоризму Льва Толстого, скопом рванула в патриоты. Ельцин патриотом себя не называл, но Россию любил так, как дай Бог всем нам ее любить. Именно он вытащил страну из трясины. Именно он проложил ей дорогу в пристойное (а там, будем надеяться, и в достойное) будущее. Именно его, не сомневаюсь, очень высоко оценят потомки.

Нам же остается лишь низко поклониться свежей могиле на Новодевичьем.

НЕ НЕРВИРУЙТЕ СНАЙПЕРА

Мой партнер по теннису, блестящий кинооператор Тимур Зельма, рассказал поучительную историю.

Тимур живет на Беговой, в кооперативе киношников, на девятом этаже. И окна его квартиры выходят как раз на ипподром. Так что со своей верхотуры, как из правительственной ложи, Тимур может смотреть на скачки, на мелькание лошадей, на нервное шевеление толпы на трибунах. Словом, район вполне аристократический.

Хотя и не без недостатков.

Однажды, когда Тимур на машине возвращался домой, его на дальних подступах остановила густая охрана. Тимур показал паспорт — мол, тут живу.

— А ну — быстро! — рявкнул охранник.

Поставив машину подальше, Тимур пешком вернулся к себе, по дороге еще трижды показав паспорт. Он догадался, почему такие строгости: вспомнил, что в Москве проходит очередной саммит, и, видимо, приезжего азиатского президента решили сводить не в оперу, а на более милые его сердцу бега.

Дома Тимур выпил чайку и, в угоду дурной привычке, вышел на балкон покурить. Через пару минут в дверь позвонили. Тимур открыл. На площадке стояли двое: милиционер при полном параде и молчаливый гражданин в штатском.

— Вы хозяин? — спросил милиционер.

Тимур достал паспорт.

— Да мы верим, — сказал служитель порядка, однако паспорт взял и тщательно сверил фотку с оригиналом. После чего твердо произнес: — На балкон не выходите.

— Да я просто подышать, — стал оправдываться Тимур, — просто покурить.

— Мы понимаем, — негромко вставил гражданин в штатском и очень вежливо посоветовал: — Но на балкон все же не выходите. А то снайпер нервничает.

Какая же ценная рекомендация! Живем в свободной стране, наш дом наша крепость. И на балкон выходить можно, и дышать можно, и даже курить можно. Но — не надо нервировать снайпера.

ВОТ ТАК И ЖИВЕМ…

Всегда лучше учиться на чужих ошибках. Приятно сознавать, что не ты один на свете дурак. Хотя даже очень умные люди порой ошибаются, да еще как.

Вот один из примеров.

Юлия Тимошенко, умница с красивой косой, справедливо возмущенная ростом цен на бензин, решила с этим безобразием покончить и, будучи в тот момент главой правительства, своей немалой властью установила всем незалежным автозаправкам предельную черту — дороже брать запрещено. Здорово распорядилась, правда? Какому избирателю не понравится дешевый бензин!

Увы, экономика отреагировала незамедлительно: железная леди оранжевой революции очень болезненно получила по носу. На советский стиль руководства тут же последовал типично советский ответ: бензин почти исчез, зато возникли длиннющие очереди. Попутно была решена одна научная задача — выяснилось, что русский язык в Украине вечен и неистребим. При очень большом желании можно закрыть все русские школы и изъять из библиотек все русские книги — но русский мат на всем постсоветском пространстве все равно останется лучшим языком для задушевных бесед народа со своей властью. Судя по дальнейшим шагам киевской премьерши, она поняла, что сориться с водителями не рекомендуется: они люди ранимые, и у каждого в багажнике монтировка…

Если кто-то сделает из прочитанного вывод, что мне не нравится госпожа Тимошенко, он будет глубоко не прав. Оранжевая леди мне не просто нравится — я ей очень благодарен за то, что помогла начать разговор о сугубо российских проблемах не со своего, а с чужого руководства. Вообще, умный человек всегда выбирает в качестве объекта для критики начальство, расположенное на максимальной дистанции от родного дома, сарая и дачного участка. Скажем, достал тебя смоленский или курский губернатор — громи, не взирая на лица, хозяев Камчатки и Сахалина. А еще лучше — губернатора острова Хоккайдо. Вот уж кто закоренелый болван и взяточник! И пусть, сколько хочет, переводит твою справедливую критику на японский и пытается опровергнуть ее в своих хоккайдских газетах.

К сожалению, не только в Украине или — чего не бывает! — в Японии, но и в нашем отечестве хватает любителей покомандовать экономикой.

Когда было объявлено, что в дальнейшем все олигархи будут равноудалены от власти, я обрадовался: подумал, что теперь и власть будет удалена от предпринимателей на такое расстояние, которая позволит каждому заниматься своим делом на радость отечеству. Вышло, к сожалению, иначе.

Почему-то получается так: чем крепче власть, тем больше у нее соблазна покомандовать экономикой. Самое обидное — люди-то наверху образованные, книжки читали, историю учили в школе. Неужели, действительно, прошлое никогда ничему не учит? Уж наше-то, российское, прошлое могло бы, кажется, научить.

Народ — научило: не зря столь популярна горькая пословица «Сила есть — ума не надо». А вот власть…

Рекордсменом по управлению экономикой был, конечно, Сталин. Вот где силы было не меряно! Лагерных бараков хватало на полстраны. Впервые было создано полностью руководимое и контролируемое сельское хозяйство. На эту силовую процедуру ушло три года. И вот уже три четверти века страна не может продышаться: до сих пор масло возим из крохотной Дании, а мясо аж из Новой Зеландии.

Каких только стен не настроили за годы диктатуры! Тюремные, вокруг номенклатурных дач, вокруг «закрытых» городов, бесконечные стены из колючей проволоки по всем границам империи, А нужна была, может, одна-единственная: стена между политикой и экономикой. У каждой из этих ветвей государственной деятельности свое поле — там, где один пашет и сеет, другой может только вытоптать.

Элементарная житейская практика убеждает нас в простой истине: каждый народ, да что там, каждая семья живет в своем экономическом пространстве, вне его даже ребенка не вырастить. Наверное, семьдесят процентов россиян не интересуются политикой — не случайно явка на выборы, чем дальше, тем больше становится у нас проблемой. Однако попробуйте найти домохозяйку, которая не интересовалась бы экономикой: ценами на хлеб, размером пенсий, квартплатой, прочностью тарелок или колготок!

Кто-то из великих и мудрых назвал политику служанкой экономики. Так, в принципе, и должно быть. Но когда у служанки возникает избыток силы, она привыкает чувствовать себя госпожой, и политика пытается помыкать экономикой. Ни к чему хорошему это не приводит.

Доказывать, что государственная экономика не эффективна, нет смысла: это знают все, от студента вуза до президента России, который много раз совершенно определенно высказывался на эту тему. Один из самых поучительных итогов «холодной войны» как раз в том и состоит, что частная экономика обгоняет государственную легко, как автомобиль телегу. Так что сейчас разве что совсем уж замшелые коммунисты с многолетним номенклатурным стажем ратуют за возвращение к казенному плановому хозяйству. Но это, к сожалению, вовсе не значит, что чиновник готов выпустить из цепких когтей руководящие вожжи.

Мало того, чиновники приспособились командовать частной экономикой. Они открыли для себя, что рулить чужими банками, фабриками и супермаркетами куда доходней и безопасней, чем государственными: власти не меньше, денег больше, а ответственности никакой. Если иная фирма в результате отеческой опеки разорится, ответит за это не бюрократ своим постом, а акционер своим капиталом. Для этой системы нашлась даже идеологическая крыша: «социальная ответственность бизнеса».

На практике это выглядит примерно так. Губернаторы, градоначальники и прочие казенные люди указывают предпринимателям, куда им вкладывать деньги, с кем сотрудничать и на какие счета вносить посильный или непосильный вклад. Сотрудничать рекомендуется с фирмами, где во главе племянники, зятья и кумовья начальства…

Всевластие чиновников угрожает стране куда больше, чем любой внешний враг. Это понимают все — в том числе, и сами чиновники. Но, увы, бытие определяет сознание: если Россия и рухнет, то это еще когда произойдет, а деньги в оттопыренный карман текут прямо сейчас. На одном из совещаний у президента говорилось, что для открытия даже малого предприятия нужно собрать более сотни виз, пока все соберешь, начинать дело будет уже не на что.

Государственные власти пытаются с этим бороться: чиновников контролируют, воспитывают, перемещают. Результат хуже нулевого — крапивное семя неистребимо, уже вся Россия заросла жалящей травой. Не пора ли власти власть употребить? Не против предпринимательства — против самой себя. Хотя бы сделать то, что давно обещано.

Обещали, что для открытия предприятия достаточно будет об этом заявить. Скажем, послать единственное письмо в единственную инстанцию: мол, открываю мастерскую, адрес такой-то, телефон такой-то, люблю, целую, в гости не жду. Обещали — а где этот заявительный принцип?

Обещали, что все проблемы малого бизнеса будут решаться в одном окне. А где это райское окно? Недавно знакомый владелец маленького, на пятьдесят рабочих, заводика, пошел оформлять совсем уж миниатюрное дочернее предприятие. Вернулся мрачный. Спрашиваю:

— Ну, как там, действительно одно окно?

Отвечает (сильные выражения опускаю):

— Окно-то одно, но в нем двадцать три рожи.

Вот так пока и живем.

ГЕНЫ СТРИПТИЗЕРА

Очередное реалити-шоу. Две девицы за двадцать, покуривая в спальне, рассуждают о планах на будущее.

— Годика через три буду рожать, — говорит одна.

— От кого? — выпуская дым, интересуется другая.

— Пока не решила. Похожу по мужским стриптизам, выберу кого-нибудь с подходящими генами.

— Они же там дебилы.

— Ну и что? Зато высокие, накачанные. А мозги — мозгов у меня у самой хватит.

Между прочим, будущая мамаша косноязычна, язык беден, логика убога. Избытка мозгов — ну никак не наблюдается! К тому же вспоминается давно читанный исторический анекдот.

В первой половине Двадцатого столетия по всей Европе славился остроумием великий английский драматург Бернард Шоу. Однажды он получил письмо от одной из тогдашних королев красоты. Юная дама писала, что поскольку он самый умный мужчина на свете, а она самая красивая женщина, их долг перед человечеством дать миру ребенка, который будет и самым умным, и самым красивым. Шоу ответил: «Сударыня! Я с удовольствием приму ваше предложение, если вы сможете гарантировать, что ребенок не унаследует мою внешность и ваш ум».

Может быть, героиня этой истории такие гарантии получила?

КУДА ПОКАЗЫВАЕТ КОМПАС?

После каждой встречи «большой восьмерки» перед нашим обществом возникает не самый простой вопрос. Семь участников саммита представляют страны не только богатые, не только уважаемые, но и либеральные. То есть, страны, где права человека незыблемы, частная собственность священна, пресса свободна, закон сильнее любого чиновника, а президент или премьер, проиграв выборы, безропотно уходят в отставку. Словом, тот мир, который у нас традиционно называется Западным. И это вынуждает нас задуматься: а мы-то кто? Запад или не Запад? Сторонники народовластия и свободы человека, или кто-нибудь еще?

Дискуссиям в прессе, бумажной и электронной, нет конца. Либералы, естественно, на оба вопроса отвечают положительно. Профессиональные патриоты скрипят зубами: ведь десятилетиями все эти термины — Запад, демократия, свобода, Европа — были для них словами ругательными. Как тут договориться если не с прочим миром, так хоть друг с другом?

Может, лучше не разжигать костер разногласий, не выбирать? Так ведь не получится — весь мир на наших глазах делает выбор, а если кто пробует воздержаться, история делает выбор за него. И получается, что по одну сторону барьера Корея Южная, а по другую — Северная.

Россия — огромная страна с тысячелетней историей и великой культурой, отказываться от которой не только глупо, но и невозможно. И вопрос не в том, на чем мы стоим, а в том, куда идем.

Впрочем, на практике уже не вопрос. На Запад идем, на Запад. Это видно по всему. Посмотрите, как одевается молодежь, какие языки учит, какие книжки читает, какие машины предпочитает, куда едет учиться или отдыхать. Ким Чен Ир и Лукашенко в качестве вождей популярны разве что у нескольких депутатов. Да и при всем желании идти на Восток ничего не получится — упремся в Японию, процветающую страну, где чуть не полвека правит либеральная партия. Китаем, правда, до сих пор руководят коммунисты — но ведь они не наши коммунисты. Там экономика стала либеральной значительно раньше, чем у нас, и успешно вписалась в мировой рынок. А идеология — что идеология! Какой-нибудь десяток лет, и она растворится в пространстве, как сейчас растворяется у нас.

Россию без конца пугают утратой самобытности. Но это лживая угроза. Запад — не струганная доска, а лес, в котором вольно растут и сосны, и пальмы, и родные наши березки, и приполярный стланик. В единой Европе хватает места и испанским мачо, и горячим финским парням, а датчане вовсе не похожи на греков. Если что и объединяет разноплеменных жителей Запада, так это гуманизм, трудолюбие, равенство перед законом, любовь к ближнему и терпимость к дальнему. Но ведь это традиционные христианские ценности, они и нам не чужие. Если их приняли японцы — неужели не освоим мы? Россия европейская страна, даже самым радикальным «патриотам» не загнать ее за Урал.

Говорят, у нас не тот народ — не годится, не сможет, не потянет. Но и это ложь. Миллионы россиян работают нынче в Европе и Америке. И кто они там — бомжи? Средний класс и выше! В знаменитой Силиконовой долине русская речь звучит не реже английской. А если любопытно, как на выбор пути смотрит сам народ, задайте первому встречному очень простой вопрос: как он хочет жить — как в Швеции или как в Иране?

ГЕРОИ СРЕДИ НАС

Говорят, у всякой наглости есть предел. Хорошая поговорка, мудрая. К сожалению, не жизненная. Практикой не подтверждается.

Вот конкретный пример.

Не где-нибудь в дремучем захолустье, а прямо в столице нашей родины, средь бела дня, в пяти шагах от выхода из метро два молодых здоровых боевика избили Героя России. Швырнули на землю, вываляли в грязи и даже пытались запихнуть в стоящую поблизости машину. Герой России, человек далеко не молодой и не слишком здоровый, еле спасся. А из людей, стоявших вокруг, на помощь ему не пришел никто.

Правда, у этих равнодушных граждан есть маленькое оправдание: дело в том, что боевики были одеты в милицейскую форму, да еще с сержантскими погонами. Мало того, они и были сержанты милиции. Вполне коренной национальности, светловолосые и светлоглазые, абсолютно наши люди. Просто бравые ребята, всегда готовые врезать, кому надо и не надо, чтобы каждый знал свое место.

Герой России пожаловался милицейскому начальству. Оно вникло в происшествие и ответило, что сержанты, даже если малость погорячились, по существу правы, потерпевший сам виноват: зачем сопротивлялся, когда били и волокли в машину? В конце концов, они власть, а он кто? С учетом, что Герой России, преследовать по закону его не стали, но впредь пусть учтет.

Надо сказать, потерпевший, действительно, был виноват, и даже дважды. Нет, не в том, что упирался, когда волокли, тут его понять можно: уж если на людях бьют, то что сделают в закрытой машине, не предскажет никто. Виноват он был в том, что, во-первых, по имени Магомет, а, во вторых, по фамилии Толбоев. То есть, ярко выраженное лицо кавказской национальности. И бравые ребята просто хотели проверить. А иным методам проверки их, судя по всему, не обучили. За что наказывать — они же старались!

Наверное, тем бы и кончилось — но рядовое происшествие раздули журналисты. Дали информацию в газеты, сделали коротенький сюжет на телевидении. И более высокое начальство проявило вежливость: перед Героем России, испытателем самолетов и космических аппаратов, извинился сам глава московской милиции товарищ Пронин. Все нужные слова произнес. Что не удивительно: деликатность наших правоохранительных органов если еще не вошла в пословицу, то наверняка скоро войдет.

Словом, инцидент вполне можно считать исчерпанным.

Но меня гложет вот какое сомнение.

А если бы потерпевшим вдруг оказался не знаменитый человек, а его, допустим, тезка и однофамилец — тоже Магомет Толбоев, но не летчик, не испытатель и не Герой России? Тогда что? Стала бы эта история событием? Подхватили бы ее журналисты? Извинялся бы перед пострадавшим от рук милицейских боевиков сам товарищ Пронин?

Не знаю. Честно скажу — не знаю. Может, извинялся бы, а, может, и нет. Подозреваю, что о таком незаметном происшествии главный московский милиционер даже не узнал бы. А молодые боевики не только не были бы наказаны, но даже премировали сами себя из карманов задержанного. И не подавляющая, но значительная часть граждан даже одобрила бы их действия.

Почему?

А потому!

Потому что — понаехали тут всякие! Куда ни ткнешься, везде они. Чего едут? Что им тут, медом намазано? Нам самим тесно, а тут еще они!

Все эти тексты я не придумал — я их слышал не раз, не два и не двадцать два. Не только пьяные бомжи — даже иные вполне трезвые литераторы громогласно отводят душу на счет «понаехавших»…

Ну не можем, никак мы не можем примириться с тем, что Россия великая страна, а Москва мировая столица. Не можем примириться, что у всех ста восьмидесяти крупных и малых этносов, населяющих нашу огромную державу, права и на Россию, и на ее столицу не гостевые, а хозяйские. Любой квадрат нашей общей земли принадлежит любому россиянину. Где хочет, там и живет.

И это для нас не беда, а большая удача. Ведь как повезло Москве, что сюда понаехали Арам Хачатурян, Святослав Рихтер, Вахтанг Чабукиани, Махмуд Эсембаев, Таир Салахов и Давид Ойстрах! Насколько бедней была бы сегодняшняя столица без Николая Цискаридзе, Михаила Жванецкого или Армена Джигарханяна!

Если разобраться, вся Россия состоит из понаехавших. Москвичи понаехали на Байкал, а сибиряки на Волгу. Русские на Кавказ, а кавказцы в Воронеж и Астрахань. На Дальний Восток, вообще, понаехали все, кому не лень, потому что ленивым там делать нечего. Чукчи, и те понаехали в Питер, учиться в институте народов Севера.

Причем, «охота к перемене мест» — очень давняя российская традиция.

Тысячу лет назад в нынешнее Нечерноземье с Севера понаехали варяги, с Юга греки, с Запада поляки и немцы, с Востока татары. Но и сами русские не зевали: Ермак понаехал в Зауралье, Хабаров на Амур, Крашенинников на Камчатку, а Пржевальский, вообще, в пустыню Гоби. И поди теперь разбери, кто где коренной, а кто понаехавший. Так что единственный реальный выход из создавшейся мешанины — признать, что все мы равноправные граждане, понаехавшие из России в Россию. И чем глубже мы это поймем, тем быстрей и бескровней оформится и затвердеет монолитная российская нация, которую никому не удастся раздробить на куски или разодрать на лохмотья.

Безусловно, после кровавых терактов в разных регионах страны режим проверок неизбежен. И понятно, что особый интерес милиции сегодня вызывают южане. Кстати, сами московские кавказцы к особому вниманию милиции относятся вполне здраво — ведь их жены и дети тоже гибнут от «поясов шахидов». И все, что требуется от проверяющих — вежливо извиниться перед досмотром и вдвое вежливей по его окончании. Возмущение вызывает не проверка, а хамство.

Я вот думаю: а не слишком ли я резок, называя милицейских сержантов боевиками?

Пожалуй, нет. Ведь к чему стремятся те боевики, что с гранатометами? Их цель абсолютно ясна — оторвать от России региона три, а если получится, то и десять. А к чему приводит милицейское хамство при «зачистках» в Москве или Питере? Лишь к одному — к нарастанию межэтнической ненависти. А ненависть, нарастая, превращается в такую бомбу, которая способна взорвать не только самолет или школу, но и целую страну.

Среди моих друзей и близких знакомых немало кавказцев — грузин, армян, азербайджанцев, черкесов, абхазцев, чеченцев, осетин, ногайцев, балкарцев. Простое пребывание в столице требует от них немалого мужества. И я, естественно, думаю: как защитить их покой и достоинство в моей любимой Москве?

Я вижу два выхода. Первый — полностью очистить столичную милицию от боевиков. Выход хороший, но уж больно фантастический.

Второй, пожалуй, реальнее. Мне кажется, всем «лицам кавказской национальности» перед поездкой в столицу нашей родины надо, хотя бы временно, присваивать звание Героя России. Тогда, быть может, милицейские сержанты не станут охаживать их увесистыми резиновыми палками. А если такое, не приведи Господь, и случится, вождь московских оперативников и участковых товарищ Пронин сам лично принесет извинения.

УБЕЙ ЖЕНЩИНУ!

Так вышло, что после долгой и трудной работы мне выпали три абсолютно бездельных дня. А что делает российский бездельник? Да телевизор смотрит, что же еще! Вот я и смотрел с утра до вечера.

Что крутят по телику, знают все: сплошь боевики, на три импортных один наш. Каждые две минуты стреляют, каждые пять минут труп. Как эта энциклопедия убийств действует на людей, обсуждено многократно, и общее мнение известно: для взрослых приятное расслабление, для подростков хорошая школа. Все привычно, и увидеть на голубом экране что либо новое очень сложно.

Тем не менее, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что важнейшее для нас искусство на месте не стоит. Творческая мысль работает. И даже в боевиках явственно пульсирует свежая струя. Заключается она вот в чем — все большую, а порой и решающую роль в криминальной вакханалии играет женщина. Причем не в жалобном качестве жертвы, а в крутом облике исполнителя разнообразных убийств: заказных, из мести, из корыстных побуждений, заранее просчитанных, спонтанных, с умыслом, по неосторожности и, наконец, самых загадочных — просто от нечего делать. Иногда дама состоит в банде, иногда служит в полиции, но поведение ее от этого не меняется — разве что в одном случае зверствует по закону, а в другом вопреки ему.

В былые годы, если на экране возникала молодая женщина, она обычно вызывала мысли эротические — теперь же предчувствие беды. Чаще даже не предчувствие, а твердую уверенность: чего еще ждать, если юная леди крадется из угла в угол экрана, двумя руками прижимая рукоять пистолета к причинному месту. Прежде в триллерах свирепствовала одна Никита — теперь же каждая вторая героиня фильма. Бороться с этим явлением в искусстве рядовому телезрителю бесполезно: поражение гарантировано. Остается лишь прикинуть, отчего эта дамская кровожадность так быстро прогрессирует и к чему она приведет.

Причину понять несложно: телевидение искусство коммерческое. Шекспиры тут не нужны, основная задача — удержать зрителя у экрана. Добрые дела смотрятся скучно, убийства куда завлекательней. Герои-мужчины в изуверском ремесле свои возможности исчерпали: и стреляли, и взрывали, и топили, и душили, и резали, и в бетон вмуровывали, и катком давили. А вот если кровопийством занимается нежное существо с трогательными кудряшками, в пресыщенной душе телезрителя, авось, хоть что-то шевельнется. А это рейтинг, это барыши, это возможность срочно залудить еще один прибыльный сериал. Что делать — когда говорят деньги, музы молчат.

А теперь — к чему приведут эти телевизионные игры.

Из глубины веков пришла к нам в чем-то наивная, в чем-то показушная, но в главном благородная традиция рыцарства. Женщину требовалось уважать, ей не полагалось хамить, и уж тем более ее нельзя было бить: собственная слабость защищала ее надежней, чем латы или кольчуга. Еще несколько десятилетий назад убийцу женщин и детей безоговорочно относили к подонкам, которым нет оправданий. Убийцу детей и сегодня отнесут к подонкам. А вот женщин…

Нельзя, говорите? А что делать, если она сама убийца? Если пистолетом и ножом владеет не хуже мужика, а ядом куда лучше? Если ко всему этому совершенно беспринципна, и во имя денег бестрепетно идет на любую подлость?

Я прекрасно понимаю, что убийство экранное вовсе не обязательно ведет к убийству реальному. Но когда говорят, что телевидение заведомо ни в чем не виновато, потому что всего лишь отражает жизнь — это ложь. Телевидение, самое массовое из всех когда-либо существовавших творческих ремесел, в той же мере и формирует жизнь. Уже давно девчонки одеваются, причесываются, целуются и ложатся в постель не так, как велит мама, а так, как все это проделывает популярная на данный момент телезвезда. А кто учит мальчишек обращаться с женщинами — школа, что ли? И легко ли им устоять, если ежедневно с экрана неслышно, но очень явственно звучит эмоциональная команда — убей женщину!

В США нынче модна теория политкорректности, в частности, отстаивающая равенство женщин везде и во всем. Не зря говорят, что американцы похожи на нас — они столь же быстро в любом начинании доходят до идиотизма. Их боевики последних лет рьяно отстаивают право женщин на жестокость, ложь и убийство. Ну, отстояли. Но ведь изнанка любого права — обязанность. Если ты заряжен на убийство, будь готов к тому, что чей-то пистолет или нож нацелен и на тебя…

Время от времени все наши телеканалы наперегонки и в ярких подробностях информируют зрителя: на окраине такого-то города найден уже пятый за месяц труп молодой девушки. Милицейские полковники и бывалые психологи, проанализировав ситуацию, выводят заключение: в городе действует очередной маньяк. И — ошибаются. Это не маньяк, это телезритель.

КТО ТВОРИТ БЛАГО?

В очень солидной газете была напечатана статья очень солидного человека — президента Торгово-промышленной палаты России Евгения Максимовича Примакова. О том, что возглавляемая им палата создала два года назад Фонд помощи беспризорным детям. И в этот фонд за год собрали со всех предпринимателей России миллион долларов. И председатель уважаемой палаты огорчается, что цифра слишком мала.

Тут он полностью прав. Ведь сколько в стране крупных, средних, мелких и совсем уж крохотных предпринимателей? Миллиона три, вряд ли меньше. Скинулись бы по доллару — и то вон, сколько вышло бы! Неужели все жлобы и жмоты? Чиновникам и бандитам миллиарды отстегивают, а на беспризорных детях экономят.

Но кое-что в печальную схему не укладывается. Никак не укладывается! Множество предпринимателей за свой счет ремонтируют, а то и строят детские дома, устраивают праздники для ребят, оплачивают спортивные соревнования и фестивали самодеятельности, тратя на каждую такую радость порой и побольше миллиона. И пресловутые «олигархи», которых мы с таким восторгом поносим, если на чем и экономят, то уж никак не на благотворительности. Владимир Потанин тратит очень серьезные деньги на поддержку питерского Эрмитажа, Роман Абрамович построил в России полтораста футбольных полей, и даже главный всероссийский злодей Борис Березовский, прячась от нашей безгрешной прокуратуры в отдаленном Лондоне, продолжает финансировать самую дорогостоящую российскую премию «Триумф».

В чем дело-то? Церкви строят, театры спонсируют, школам помогают, о пенсионерах заботятся, щедро тратят сотни миллионов долларов, а Торгово-промышленной палате на доброе дело подкинуть не хотят…

Думаю, причин тут две.

Первая та, что спокон веку российский человек не верит чиновнику. Не верит в его благие помыслы. Не верит, что деньги, выданные на детей, к детям и попадут. А верит в прямо противоположное: в то, что все эти хоть доллары, хоть рубли приклеятся к липким рукам чиновника. С древнейших времен казенные люди в России воровали, и при Петре воровали, и при Екатерине, и при всех Александрах и Николаях, и Радищев их клеймил, и Карамзин, и Гоголь, и Толстой, и Маяковский, и Галич, и Высоцкий, и великий Райкин позорил со всех эстрад — а они хоть бы поморщились! Вот потому-то нынешний имущий россиянин охотно помогает своим неимущим соотечественникам — но очень боится, что между рукой дающего и рукой нуждающегося втиснется жадная лапа чиновника. Придет директриса детского дома с десятком ребят — тут же поможет. А от чиновника, если он не губернатор, не мэр и не налоговый инспектор, уж как-нибудь, да увернется.

Есть и вторая причина прижимистости наших бизнесменов.

Когда самый знаменитый российский благотворитель Павел Третьяков подарил городу им же созданную галерею отечественной живописи, ее так и назвали — Третьяковская. И мы до сих пор так ее зовем. По делам и честь! А когда к юбилею Гоголя поставили памятник великому сатирику, на нем написали — «от советского правительства». Любопытная надпись, правда? Может, те советские министры скидывались со своих зарплат на монумент злейшему врагу казнокрадов? Как бы не так! Это с наших зарплат вычли, сколько хотели, и на наши деньги поставили памятник заодно и самим себе.

Между прочим, во Франции, Англии или США, если строят музей, школу или культурный центр, обязательно на красивой табличке указывают, кто бесплатно создал проект, кто оплатил кирпичи, кто смастерил беседку в парке, кто пожертвовал пару кресел и столик в гостиной. Не Бог весть, какая, но все же честь и память. И внуки когда-нибудь будут гордиться дедушкой, который подарил местной школе навес над крыльцом.

Кстати, как именуются крупнейшие в мире благотворительные фонды? Фонд при Торговой палате, при Бирже, при Банке? Да нет — фонд Карнеги, фонд Рокфеллера, фонд Форда, фонд Макартура, фонд Сороса. И новым благотворителям есть, с кого брать пример, в чью когорту вливаться.

Может, и нам перенять зарубежный опыт? И творить благо не именем контор, которые завтра все равно упразднят или реорганизуют, а именем реальных людей? И славить не чиновников, а тех, кто на деле заслужил славу? Тогда, наверное, будет больше желающих помогать старым и малым, больным и многодетным, сиротам и беженцам — короче, всем, кто в помощи нуждается.

ЗВЕЗДНАЯ ПЫЛЬ

Мальчик девятнадцати лет дает интервью одному из наших телевизионных каналов. Не солирует — рядом еще несколько физиономий, мальчику достается от силы минуты полторы. Фамилию не помню, да фамилии и нет: где-то что-то поет с тремя ровесниками. Но текст примечателен. Мальчик жалуется на жизнь, уж больно тяжело тащить бремя славы. «Теперь, когда я стал звездой», говорит мальчик. А дальше все, как у больших: гастроли утомляют, но надо, учиться дальше хорошо бы, но некогда, одолевают поклонницы — и т. д. Как не посочувствовать человеку? Кобзона слава не утомляет, Хворостовского не утомляет, а нашего мальчика так измучила, что сил нет. Кстати, откуда он на эстраде? А — из «Фабрики звезд». Продукт проекта.

Еще передача. На сей раз себя называет звездой парикмахер. То есть, извините — стилист. В чем различие, точно не знаю, видимо, стрижет не просто, а стильно. Любая профессия в умелых руках становится искусством — возможно, у нашего героя руки как раз такие. Честь ему и слава. Но почему — звезда, он разве поет? Поет. Уже запел. Почему бы и нет? Клиенты поют, вот и он за компанию.

Надо давать дорогу молодым. Обязательно надо! Должен же кто-то сменить Пугачеву и Леонтьева. И сама по себе работа с начинающими эстрадниками вызывает уважение. Но… Конечно, «фабрикой звезд» один из проектов ТВ был назван иронически, в передачах ребят называли полуфабрикатами. Но когда этот субпродукт кое-как сдал выпускные экзамены, у многих юных симпатяг напрочь отказало чувство юмора. Звезды и не менее того!

Я понимаю: шоу-бизнес сперва бизнес, а уж потом шоу. Спонсоры должны заработать, все равно на чем. Есть талант — на таланте. Не обнаружен? Тоже не беда: вполне можно заработать на юных фигурках, на косноязычии, даже на глупости. Разве не забавно смотреть, как, скандаля и толкаясь локтями, бедные честолюбцы из последних сил рвутся к славе?

Но ведь эти ребята, одаренные и не очень, умные и не очень, перспективные и не очень — все же люди. И у каждого — судьба. Что с ними дальше-то будет? Выпусков этой самой «фабрики» было то ли пять, то ли десять — куда же все они делись?

Помню, несколько лет назад на эстраде неумело дергался совсем маленький мальчик, лет, наверное, четырнадцати, под псевдонимом «мистер Малой». Продюсера как-то спросили, что будет, когда Малой подрастет. Тот оптимистично ответил, что ничего не случится, проект будет жить, просто заменят мальчика. Что-то там не сложилось: то ли продюсер прогорел, то ли новые мальчики оказались поумней и не захотели работать тапочками, которые выбрасывают, едва сносятся. Но идея заработать на подростковом тщеславии не сносится, думаю, никогда.

Одаренных детей в России, слава Богу, рождается много. Одаренных подростков тоже хватает. Но потом начинается жестокий отбор. Сколько «обещавших» покончило с собой, спилось, умерло от передоза! А выполнившие обещание никогда не называли себя звездами. Ни Утесов, ни Уланова, ни Ойстрах, ни Райкин, ни Шульженко, ни Леонов, ни Ефремов, ни Ульянов, ни Растропович. Все их силы уходили на работу, плести себе лавровые венки было просто некогда…

Астрономы ярким ночным светилам дают собственные имена: Вега, Альтаир, Полярная. А вокруг, как рассыпанная мука, безликость и безымянность — звездная пыль. С этой скромной стадии начинают все молодые. Чьи-то фамилии со временем становятся именами. А многие, увы, по прошествии лет теряют даже мучную «звездность» — остается только пыль. Но тысячи, сотни тысяч детишек, прикованные к лукавому глазу телека, об этом не думают. И мечта о такой легкой, такой денежной славе сладко затягивает их в беспощадную воронку телевизионной мясорубки.

СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ

Позвонил друг с Северного Кавказа. Новость огорошила: умер Стас Дерев. Как, почему? В пятьдесят восемь лет…

Вот так вот — в пятьдесят восемь лет. Самородок, огромный талант, один из самых ярких российских предпринимателей, меценат, крепкий мужик в самом расцвете творческого возраста. Не пил, следил за собой, спортом занимался. И, тем не менее… Сердце отказало.

Случай? Наверное…

Но за каких-то две недели случай этот — уже четвертый. На моей памяти — другие, возможно, вспомнят больше. Внезапно, в те же пятьдесят восемь, умер Леша Дидуров. Опять внезапно. Опять сердце. В коротеньких некрологах вспомнили, что больше четверти века руководил объединением молодых поэтов и бардов со странным названием «Рок-кабаре Кардиограмма». Вспомнили, что туда часто заходили известные нынче стихотворцы, которые, кстати, считали, что Дидуров тоже хороший поэт. Кое-что в некрологах не отметили — а именно, что Дидуров был не «тоже хороший», а замечательный русский поэт, один из самых крупных в наше время. Если бы регулярно печатался, имя его гремело бы по стране. Но — не было у Леши пробивной силы. Ради молодых костьми ложился, а на себя энергии уже не хватало. Да и считал всегда, что главное — не напечататься, а написать.

Почти день в день с Дидуровым умер Андрей Краско, прекрасный актер, «Андрюха» из популярнейшего сериала. На сорок девятом году. Сердце отказало.

И, наконец, совсем недавно ушел Андрей Разбаш — один из самых достойных профессионалов нашего корыстного и неразборчивого ТВ. Автор, редактор и ведущий самых разных, но всегда качественных программ. В пятьдесят три года. Внезапно. Сердце отказало.

По официальной статистике российскому мужику положено жить пятьдесят девять лет. Все четверо даже до убогой этой планки не дотянули. В среднем на брата пришлось по пятьдесят четыре. Одно утешение — избавили Пенсионный фонд от лишней нагрузки…

Почему так рано уходят талантливейшие российские мужики? Что за сердца у них такие нестойкие?

Станислав Дерев мог бы жить и сегодня — но рискнул баллотироваться в президенты Карачаево-Черкесии. Сам черкес, не мог спокойно относиться к тому, что из республики выдавливают русских, порой незаменимых специалистов, что регион сидит на дотациях, что экономика в завале. Сколько же грязи вылилось на него в ту избирательную компанию! Считается, на Кавказе живут долго. Живут — если не баллотируются в президенты.

Дидуровскую «Кардиограму» бессчетно выгоняли из убогих помещений, приходилось искать новый кров. Говорят, два переезда — один пожар. Сколько же было этих пожаров! Не в них ли сгорело Лешино сердце? Последним пристанищем многолюдного сборища юных поэтов оказался Еврейский культурный центр на Никитской. С чего вдруг еврейский — ведь никаких этнических предпосылок к тому не было. Оказалось — узнав об очередной бездомности «Кардиограммы», директор Центра позвонил Дидурову: «Леша, когда-то ты помог мне, а сейчас я хочу помочь тебе». Там и встречались несколько лет молодые поющие поэты России. Слава Богу, у ребят из творческого содружества крыша над головой осталась. А вот у Леши — только холмик на кладбище…

Краско снимался много, никаких регалий не имел. Говорят — пил. Но что глушит водкой творческий человек, если не неуверенность в себе? Когда умер, выяснилось, что народ его очень любил. Что же раньше-то ему про эту любовь не сказали? Сейчас все время крутят по ящику фильмы с Андреем Краско. Молодцы, хорошо придумали. Вот только объясните, почему этот бенефис — посмертный?

Хорошо помню, как желтая пресса (а другой у нас, похоже, вообще не осталось) перемывала кости Разбашу в связи с новой женитьбой. С чего это он? Может, польстился на деньги очередной жены? И, вообще, не он ли заказал Влада Листьева? Разбаш объяснял, оправдывался. Пресса сомневалась. Рейтинги и тиражи росли…

Несколько десятилетий назад в Питере, тогда еще Ленинграде, хоронили великого актера Николая Черкасова. Тоже безвременно скончался — сердце отказало. Его младший коллега Игорь Горбачев, сам знаменитый актер, выступая над гробом, к негодованию тогдашних партийных вождей сказал, что Черкасов умер не от сердечной недостаточности, а от недостаточной сердечности.

Может, именно в этом все дело?

Не знаю, есть ли на свете страна, где люди так умело и азартно грызут друг друга. Иногда мне кажется, что в качестве героя и символа нам подошел бы не Прометей, несущий озябшим людям огонь, а орел, клюющий печень прикованному к скале титану…

РУССКИЙ БУНТ ОСМЫСЛЕННЫМ НЕ БЫВАЕТ

Итак, снова оборотни. На сей раз не в погонах, а в белых халатах или, может, в дорогих костюмах — не знаю, какой прикид предпочитают в собственных кабинетах сановные охранители нашего здоровья. Отличились они тем, что бюджетные деньги, выделенные на бедных и больных, предпочитали распределять между богатыми и здоровыми. То есть — между собой. По крайней мере, именно так, не вдаваясь в мелкие подробности, информировала нас пресса.

Ну ладно — воровали, теперь сидят. Все нормально, вор и должен сидеть в тюрьме. Общество приняло новость с пониманием и сочувствием, хотя и сдержано: ни кликов одобрения, ни митингов в поддержку справедливой кары. Даже пенсионные бабуси, на здоровье которых в первую очередь посягали воры, в воздух чепчики не бросали. Мол, так и должно быть, все спокойно, все правильно, никаких вопросов.

Вопросы, тем не менее, возникают. Ну, скажем, такой: почему воры?

В нашей цивилизованной стране, как и в прочем интеллигентном мире, действует презумпция невиновности: пока суд не вынес приговор, человека нельзя считать преступником. А тут даже следствие едва началось, но ни у кого ни малейшего сомнения — конечно, воры и есть, сидят за дело. Откуда такая уверенность? Неужели так и не выдавился из нас подлый и трусливый, сталинской выделки, совок: дескать, зря не посадят?

Да нет, тут нечто иное. В поголовной трусости наше общество не обвинишь. Когда вся судебная система наехала на опального олигарха, народ не безмолвствовал: и правозащитники митинговали, и журналисты клеймили «басманное правосудие», и студенты стояли у здания суда с плакатами. А тут свеженьких арестантов без всяких аргументов и фактов скопом зачислили в казнокрады. Почему? Ответ, пожалуй, может быть только один: подозреваемые расплачиваются за все свое бумажное сословие. Чиновник — значит заведомый вор. Принимается без доказательств.

Конечно, это не справедливо. Чиновники люди разные, а количество их таково, что среди этой массы просто не может не оказаться какое-то количество порядочных. Поэтому винить в казнокрадстве и взяточничестве всех, как говорится, огуречным чохом, несправедливо. Но в данный момент меня больше, чем справедливость, волнует иное обстоятельство.

Что такое чиновник? Маленькая деталь государства. Все вместе чиновники как раз и составляют аппарат управления и насилия, именуемое государством. А общественная реакция на арест управленцев из медицинского ведомства лишний раз доказывает, что Россия не любит своих чиновников, не уважает и в их бескорыстие категорически не верит.

Вряд ли в мире есть страна, где народ любит чиновников. Но такую устойчивую ненависть к бюрократии я, пожалуй, нигде не встречал. Случайно ли из всех российских чиновников массовым доверием пользуется один-единственный: президент? И слава Богу, что пользуется, ибо тотальное отвращение к государственным людям крайне опасно для стабильности в стране и вообще для страны.

В начале прошлого века огромная империя развалилась не из-за козней немецких шпионов, а потому, что ее правящий слой, от царя до исправника, был презираем всеми слоями общества. В конце века, в августе девяносто первого, еще более мощная империя большевиков рухнула в три дня из-за такой же всенародной ненависти к правящей партийной мафии — не помог даже колоссальный «административный ресурс», включавший армию, милицию и КГБ. Мы помним, как в считанные дни обрушилась в Румынии жестокая диктатура Чаушеску, как в Ираке разбежалась почти миллионная армия Саддама Хуссейна. В спокойное время чиновничество мало считается с отношением народа — но времена не всегда бывают спокойными.

Арест нескольких чиновников, в сущности, дело рядовое. А вот реакция общества заставляет не только задуматься, но и встревожиться. Разумней и безопасней заняться коррупцией сверху прежде, чем народ займется ею снизу. Русский бунт осмысленным не бывает.

БЛАГОДЕНСТВИЕ ПО ТАЛОНАМ

Центральная газета опубликовала на смежных страницах две занятные статьи. Одна посвящена критике телевидения, которое все программы новостей непременно начинает с пожаров и наводнений, будто иных событий в России просто нет. В результате у доверчивых россиян развивается синдром катастрофизма: начинает казаться, что они живут накануне всеобщего краха, в кошмарной стране, где глупо заниматься серьезными делами, строить дома и рожать детей. Критика, надо сказать, справедливая: паникеры голубого экрана постоянно вынуждают нас делать нелегкий выбор между развлекухой бесконечного Петросяна и горой окровавленных трупов.

Однако на соседней странице той же газеты опубликована статья собственного экономического обозревателя, тоже выдержанная в жанре катастроф.

Из статьи выясняется, что в России в прошлом году по сравнению с предреформенным 1990–м была вдвое ниже и производительность труда, и зарплата тружеников. Так что придется приложить немало усилий, чтобы вернуться к благополучию того самого девяностого. При этом автор, надо отдать ему должное, выводы берет не с потолка, он оперирует строгими данными статистики. А как спорить с цифрами? Арифметика наука серьезная: больше в ней значит больше, вдвое значит вдвое…

Если бы такая статья о России была опубликована на острове Маврикий, она наверняка убедила бы тамошних аборигенов. Но мы-то живем не на Маврикии. И прекрасно помним, как роскошествовала Россия в девяностом году.

Чтобы достичь того уровня благоденствия, сегодня надо раз в десять сократить число магазинов и рынков, убрать с полок все товары, кроме кошмарного «завтрака туриста», восстановить талоны на мясо, верней на то, что тогда называлось мясом (полтора килограмма костей и жил в месяц), а в ближайших окрестностях Кремля опять ввести «карточки москвича», чтобы защитить жалкие прилавки Арбата и Садового кольца от голодных провинциалов. Самым трудным будет вновь приучить разбаловавшееся население к километровым очередям. Ну и, конечно, вернуть отечественному рублю ласковые прозвища «деревянный» и «фантик». Зато потом можно без всяких опасений включить на полную мощность денежный станок и повысить зарплаты даже не в два, а в двадцать два раза: какая правительству разница, сколько у населения нулей на сберкнижках, если на раскрашенные бумажки все равно ничего не купишь!

Да, но как же быть с цифрами? Ведь они из официальных отчетов.

Это верно. Другой вопрос, какие цифры и как попадали в эти отчеты до начала реформ — да и в годы реформ.

В 1990 году еще действовала по инерции так называемая «партийная» статистика. И цифры в ней значились только те, которые были нужны руководству КПСС. Если по пятилетним, семилетним или еще каким-нибудь планам благосостоянию народа полагалось расти, оно и росло. Это было замечательное время, когда считалось, что доллар стоит 90 копеек, хотя на единственном реально существовавшем «черном» валютном рынке за него охотно давали и двенадцать, и пятнадцать рублей. Так что самая высокая на тот момент пенсия составляла ровно одиннадцать долларов. Разумеется, члены ЦК КПСС получали на три порядка больше — но их, к сожалению, было всего полторы сотни на триста миллионов жителей СССР…

Манипуляции с производительностью труда были столь же «партийны». Скажем, получалось, что по количеству выпускаемых автомобилей СССР отставал от ФРГ всего в три раза — то есть, вот-вот догоним. Что в Германии делали «Мерседесы», а у нас «Москвичи», не учитывалось. По количеству производимой обуви СССР находился на одном из первых мест в мире. Но покупали эту обувку только от полной безнадеги — она была уродлива, как смертный грех, и разваливалась после первого дождя. А сколько выпускалось продукции, которая никогда не находила применения? В СССР было построено 250 атомных подлодок — в полтора раза больше, чем во всем остальном мире. Пятой части смертоносных атомоходов вполне хватило бы, чтобы три раза уничтожить все человечество. Теперь эти монстры ржавеют в российских бухтах, грозя радиационной смертью стране, которая произвела их на свет. А ведь они когда-то тоже учитывались в отчетах.

Сегодня производится лишь то, что можно продать — то есть, то, что купят, то есть то, что нужно людям. Именно поэтому нынче отечественная колбаса, отечественные костюмы и прочие отечественные товары успешно конкурируют с импортом, да и сами идут на экспорт. Рынок все расставил на свои места: «Жигули» покупаются, и ВАЗ работает почти на полную мощность. «Москвич» не берут, и на АЗЛК начата процедура банкротства. Хамский принцип «лопай, что дают», ушел в прошлое вместе с коммунистической диктатурой…

Я не случайно поставил под сомнение статистику не только прошлую, но и нынешнюю. Сатириками давно уже замечен забавный парадокс: россияне тратят на покупки вдвое больше, чем зарабатывают. Понять эту нелепицу легко: реальные заработки чуть не вдвое больше статистических. И нынешний рубль бессмысленно сопоставлять с «деревянным»: он обменивается на любую валюту, и его покупательная способность гарантирована экономикой не только нашей, но и немецкой, и шведской, и американской. Так что резонней сравнивать не цифру с цифрой, а жизнь с жизнью. Тогда и отпадет охота пугать читателей мнимыми катастрофами.

В том девяностом году экономика страны стремительно катилась к полному развалу. Сегодня она стабильно растет. И смотреть надо не в прошлое, а в будущее. Не факт, что оно окажется легким. Но есть основания надеяться, что такой униженной и нищей, как на закате большевистской империи, Россия не будет уже никогда.

В ПРИЯТНОЙ ОБСТАНОВКЕ

Президенты стран СНГ встретились в приятной обстановке.

Пожалуй, это самое существенное, что можно о встрече сказать. Главы дружественных государств были без галстуков, много улыбались, говорили друг другу всякие хорошие слова. Никакие решения не принимали, заявления не подписывали. И разумно поступили: что толку заключать многословные соглашения, которые все равно никого ни к чему не обязывают. А клясться в дружбе и любви можно и без протоколов — ведь и в ЗАГС новобрачные идут не по зову сердца (любовь в печатях не нуждается), а ради документов, которые могут очень даже пригодиться в случае скандального развода.

Развод бывших республик уже произошел. Слава Богу, без крови, по крайней мере, без большой крови.

Ющенко и Саакашвили в Москву не приехали: неприятные дела дома отвлекли от приятных чаепитий в гостях. Видеть в этом наглый выпад с их стороны можно, но глупо: и у президентов есть служебные обязанности. Собственный народ неправильно поймет лидера, который в трудный момент отправится на дружеские посиделки.

Ну ладно — на сей раз встретились без повестки. А в следующий раз? И нужен ли он, этот следующий раз?

Острые вопросы, вроде цены на газ или поставок поддельного вина, удобней решать в двухсторонних переговорах: когда президенты считают деньги, куча свидетелей ни к чему. Для приятельских встреч большая компания тоже не обязательна. И выходит, что СНГ — некая вещь, похожая на чемодан без ручки: и нести тяжело, и бросить жалко.

Я, однако, полагаю, что в данном случае ирония не слишком уместна по той простой причине, что нести бремя СНГ вовсе не тяжело. В конце концов, пока цены на нефть стоят высоко, великой державе вполне по силам потратиться на пачку чая и кулек сахара для президентской тусовки. Тем более что в следующий раз стол накроют в какой-нибудь иной столице, и сахар оплатит Назарбаев или Ющенко. Нет, нести не тяжело.

А вот бросить, действительно, жалко.

Только лентяй или дурак бежит покупать ведро и багор, когда над ним уже горит крыша, у хорошего хозяина все предусмотрено заранее. Мало ли что может случиться — недород, землетрясение, атака террористов — так стоит ли отказываться от вялой, аморфной, но все же готовой структуры, способной в случае крайней надобности сразу наполниться реальным содержанием. Да и вообще нам с вами спокойней, когда президенты вместе пьют чай и улыбаются друг другу — есть хоть какая-то гарантия, что завтра не прикажут танкистам и летчикам как следует размяться на общей границе.

А если посмотреть в суть — что конкретно раздражает многих наших современников в самом существовании СНГ?

Догадаться не трудно. Российские державники надеялись, что под новым названием возродится старая империя. Разноязыкие самостийники как раз и боялись этой имперской возможности: им так понравилось быть высокими государственными чиновниками, что сама мысль об утрате привлекательного статуса кажется катастрофической. Им империя на дух не нужна.

А нам с вами нужна?

Распад великой страны для меня, родившегося и выросшего в СССР, был личной трагедией. Я привык гордиться своей огромной родиной, шестой частью земной суши. И боль от того, что она превратилась всего лишь в восьмую, долго не проходила. Тем более что резали по живому: рвались экономические связи, упал уровень жизни, между мною и моими близкими возникло что-то вроде берлинской стены — дурацкие границы с дурацкими таможнями и паспортным контролем.

Но что делать: во всех союзных республиках в начале девяностых проводились референдумы о будущем государственном устройстве — и везде подавляющее большинство высказалось за независимость. Невежественных и наглых партийных чиновников не любили нигде — как, впрочем, не любили их и в России. А бездарный и трусливый путч ГКЧП довершил дело: никому не хотелось жить в стране, где в любой момент у власти могут оказаться ничтожества с дрожащими руками, вроде Янаева и Крючкова…

Хочу я сегодня назад, в империю? Нет — не хочу. Не хочу опять слышать, что Россия всех грабит и объедает. Не хочу, чтобы вместо честной торговли хоть фруктами, хоть вином, хоть топливом, тюменская нефть шла в братские республики по «братским» ценам, а в ответ летели угрозы и плевки. Не хочу, чтобы в соседних столицах русским семьям вновь писали на дверях: «Чемодан, вокзал, Россия».

СНГ — очень рыхлая форма. Но она, увы, вполне соответствует рыхлому содержанию. Так что пусть такой и остается до времени, когда мудрая жизнь доходчиво объяснит нашим лидерам все плюсы и минусы жизни вместе или порознь. А до тех пор пожелаем им и дальше регулярно встречаться в приятной обстановке.

ОСТАНОВИТЕ БУЛЬДОЗЕР!

Во время Второй мировой войны немцы эшелонами вывозили с Украины и Кубани чернозем. Они захватили огромные территории, но прекрасно знали, что не квадратные километры площади и не тысячи тонн грунта дают высокий урожай: на девяносто процентов он зависит от тонкого верхнего пласта: плодородного слоя. Есть этот слой — страна благоденствует. Нет его — голодает.

Нечто подобное происходит в человеческом обществе.

Социологи давно подсчитали, что уровень жизни любой страны зависит всего лишь от десяти-пятнадцати процентов населения: самых энергичных, талантливых, изобретательных и, в конечном счете, самых необходимых людей. Если таких пятнадцать процентов — это Америка. Если семь-восемь — Италия. Если один-два — Непал или Сомали, очень бедные страны, которые без гуманитарной помощи просто вымрут.

Это вовсе не значит, что из сотни жителей десять работают, а прочие бьют баклуши. Нет — работают все! И трудятся упорно: строят дома, растят хлеб, поднимают детей. Но так уж устроен мир, что один Ломоносов, или Пушкин, или Чайковский, или Менделеев, или Шаляпин, или Туполев, или Шостакович, или Сахаров улучшает жизнь земляков, как целый миллион честных и вполне добросовестных граждан, виновных лишь в том, что богиня судьбы Фортуна, пролетая, поцеловала в лоб не их. Огромный талант в любой сфере всегда принадлежит всей стране, потому что приносит пользу всем ее жителям. Какой-нибудь Майкл Смит живет в десять раз лучше Миши Кузнецова не потому, что вдесятеро лучше работает, а потому, что Линкольн, Эдисон, Рокфеллер, Чаплин, Форд или Гейтс, работая в полную силу своей одаренности, создали для него самую богатую в мире страну.

Потенциально наша Россия не беднее ни Франции, ни Швеции, ни даже Америки. И у нас уж точно хватает черноземов, чтобы и себя прокормить, и другим помочь. Но ни то, ни другое вот уже век сделать не удается. Потому что в тяжелейшем, Богом проклятом Двадцатом веке с российского общества несколько раз с кровью сдирали плодородный слой, уничтожая те десять-пятнадцать процентов талантливейших граждан, которые необходимы для достойной жизни, как чернозем для урожая. Сдирали, по большевистскому гимну, «до основанья», каждый раз заново убеждаясь, что на камне ничего путного не вырастишь, но с тупым упрямством повторяя кровавые чистки. Сдирали во время Гражданской, сдирали при Ленине, совсем уж зверски при Сталине — да и после него. Целые эпохи мечены именами палачей. В начале двадцатых свирепствовал Дзержинский, в тридцать седьмом — Ежов, после войны — Берия. Даже писавший стихи Андропов, к сожалению, вписался в этот бесславный ряд.

Убивали, сажали или выдавливали из страны ученых, писателей, художников, чьи работы изучают сегодня во всех университетах мира, на чьих прозрениях стоит нынешняя цивилизация и культура. И совсем уж беспощадно выпалывали ростки предпринимательства, в результате чего великая страна превратилась в «Верхнюю Вольту с ракетами», неухоженную территорию, обреченную на медленный распад не из-за внешней агрессии, а из-за убожества собственной власти.

Когда в девяносто первом году наконец-то прогнали номенклатурных «кухарок», семьдесят лет пытавшихся управлять государством, оказалось, что в России просто нет условий для экономического подъема — ни финансовых систем, ни современных технологий, ни торговых связей, ни, что самое главное, грамотных управленцев, способных конкурировать не только с Америкой, но хотя бы с Турцией. Страна производила самые старомодные автомобили, самые уродливые ботинки, самые допотопные утюги. Заводы и фабрики массово останавливались, потому что даже отчаянные патриоты не хотели покупать отечественное. Директора автозаводов выпускали «Москвича» и «Оку», а сами ездили на иномарках.

Только колоссальной одаренностью народа можно объяснить, что за каких-нибудь пятнадцать лет в России выросли управленцы высокого уровня, сумевшие утвердиться на мировом рынке не бедными родственниками, а полноправными партнерами. За ними не было традиции — они сами начали ее создавать. Начали создавать тот плодородный слой, на котором только и возможен настоящий урожай.

Но сумеет ли Россия собрать этот урожай?

На наших глазах развивается губительный для страны процесс: мы теряем пока еще очень тонкий пласт новых руководителей экономики, прошедших тяжелую школу «дикого» рынка, устоявших во время дефолта, создавших устойчивые компании в разных сферах деятельности и избавивших страну от того, что казалось неизбывным — от тотального дефицита. Российская экономика еще не стала в мире передовой — но именно благодаря новым управленцам она из тупиковой быстро превратилась в нормально развивающуюся.

Нынче перспективы страны под угрозой. Нож бульдозера в очередной раз занесен над плодородным слоем нации.

Чуть не каждую неделю СМИ радуют нас новостями. То завод в Смоленске захвачен людьми в камуфляже по решению магаданского суда, то рудник в Магадане перешел к новому собственнику по распоряжению судьи из Смоленска. То сразу пять газет наваливаются на крупный банк, информируя вкладчиков о его, по слухам, крайне тяжелом положении — вкладчики впадают в панику, и месяц спустя банк оказывается в тяжелом положении уже не по слухам. То очередной предприниматель покупает дом в Лондоне, или Барселоне, или каком-нибудь Монтевидео. То сразу четыре питерские фирмы переводят активы на Кипр. То очень информированный бизнес-журнал публикует «черный список» компаний, которым, по неофициальным данным, уже в близком будущем грозит национализация. И сотня ведущих менеджеров из горестного списка, не дожидаясь «дня Икс», срочно перемещается в гостеприимный Лиссабон.

Сегодня в подвалах Центробанка лежит рекордное количество золота и валюты. Депутаты всех оттенков призывают пустить эти деньги в оборот — иначе их обесценит инфляция. Центробанк не реагирует. По глупости, что ли? Вовсе нет — на государственных сундуках сидят не дураки. Просто любой грамотный финансист знает, что оживить мертвое богатство можно лишь одним путем: отдав его под процент в умелые руки. Вот эти-то руки постепенно и становятся в России дефицитом. Доверить деньги чиновнику нельзя — раскидает по родственникам, растранжирит, разворует. А у талантливейших менеджеров страны руки связаны: кто в вынужденной эмиграции, кто третий год ждет на нарах конца затянувшегося следствия, кто просто ограблен и отодвинут от им же созданного дела, кто в порядке, но резонно боится, что и он попадет под нож.

Прокуроры, судьи, налоговые начальники, ретивые губернаторы и не по уму активные мэры азартно показывают, на что они способны. Собственно, уже показали — они способны разорить страну. В разных регионах то с помощью суда, то с помощью ОМОНа отбираются у законных владельцев прибыльные предприятия и быстро переходят в разряд убыточных, а то и вовсе сгорают дотла. Ржавый бульдозер, вдоволь погулявший в Двадцатом веке по плодородному слою России, переполз в третье тысячелетие. Сумеет ли страна его остановить?

КАКИЕ МОЗГИ НЕ НУЖНЫ РОССИИ?

Конкретный пример в ту же тему.

Российский олигарх Каха Бендукидзе стал министром экономики условно дружественной Грузии. Умный человек, талантливый менеджер, делом доказавший, что способен успешно управлять крупной промышленной компанией, почему-то вдруг трудоустроился по ту сторону Кавказского хребта. Может быть, тбилисские коллеги купили его у российского правительства, как футбольные клубы покупают перспективных нападающих? Или взяли в аренду, что тоже случается в спорте? Чего не знаю, того не знаю, могу лишь задавать вопросы.

В новостях сообщили, что в Грузии, далеко отставшей от России экономически, у Бендукидзе возникли проблемы с гражданами, которые хотят всего и сразу. Но это чужие дела, в которые россиянину лезть не обязательно. Меня беспокоит иное: а у России в связи с переселением господина Бендукидзе в теплые края проблем не возникнет? Ведь заменить управленца такого уровня очень непросто! Неужели Каха Бендукидзе, столь необходимый Грузии, не нужен России?

Вспомнилось одно из интервью уральского магната какой-то из солидных газет. Не столько с горечью, сколько с удивлением он спрашивал, почему его не любят в городах, с которыми он никакими экономическими интересами не связан и, вообще, в которых ни разу не был. В чем виноват он перед тамошними жителями?

Ответ напрашивался: виноват в том, что олигарх. Создал процветающее предприятие с десятками тысяч высоко оплачиваемых рабочих мест, сконцентрировал в своих руках крупные ресурсы и средства — значит, вор. А кому охота без всякого на то резона считаться вором? Вот и уехал в соседнюю страну, надеясь, что хоть за хребтом Кавказа не достанет его людская зависть и едкое улюлюканье газетчиков. Увы, достало и там: ведь у нас с грузинами общее прошлое, тот же совок, те же десятилетия планового коммунистического бардака, та же привычка пусть к убогой, но халяве, та же ненависть к тем, кто «высовывается».

А ведь все это уже было. К началу двадцатых большевики прочно утвердились у власти, перестреляли дворян, пересажали попов, ликвидировали кулачество как класс, и всего лишь через десять лет загнали страну в нищету и голодуху, какой полтораста лет не знала царская Россия. Таков уж закон развития: больней всего зависть бьет по завистникам.

Будь дело в одном Бендукидзе, может, и не стоило бы городить огород из-за частного случая. Но случай-то не частный! Посчитайте сами — сколько крупных управленцев сегодня не у дел, сколько в изгнании, сколько на пороге изгнания, сколько, хуже того, в тюрьме. Стонем, не переставая, что из России утекают мозги — и в то же время зло радуемся утечке из экономики, возможно, самых редких и самых необходимых стране мозгов.

Когда уезжает в США или Швецию талантливый аспирант, шумно переживаем: а ведь из него мог бы вырасти корифей науки или капитан производства. А чего переживать-то? Вырос бы капитан производства, и его бы стали ненавидеть за слишком быстрый успех, и его травили бы лукавые фельетонисты, и за ним бегали бы с наручниками расторопные прокуроры, которым позарез необходимо громкое дело, которое тянет на десяток телевизионных интервью и стремительный рост в карьере.

Кто сосчитает, сколько в стране вороватых чиновников? И кто вспомнит хоть одного взяточника, которого отправил за решетку Басманный или Таганский суд? Может, и было такое, но ни СМИ, ни прокуратуре оно не интересно: на взяточнике ни рейтинг не поднимешь, ни карьеру не сделаешь. То ли дело крупнейший управленец, на энергии и таланте которого порой держится целая отрасль!

В одной из телевизионных встреч с Президентом молодая женщина спросила, не пора ли кончать с приватизацией и переходить к национализации. Путин мягко возразил, что делать этого не стоит, потому что государство неэффективный хозяин. В переводе с деликатного языка на обиходный русский это означает, что казенные чиновники слишком плохо работают и слишком много воруют. Это подтверждает весь мировой опыт: все до единой страны с государственной экономикой пришли к быстрой разрухе. Простейший пример Корея: процветающий Юг и голодающий Север, где промышленность и сельское хозяйство до сих пор в корявых руках государства. Но ведь и Южная Корея добилась поразительных успехов только потому, что менеджеры ее частных компаний выросли в управленцев мирового класса.

Очень не хочется прибегать к страшноватой аналогии — но уж больно напрашивается.

В конце тридцатых годов сталинская клика подвела под расстрел лучших полководцев Красной Армии Егорова, Блюхера, Тухачевского, Якира, Гамарника, Уборевича и отправила в лагеря десятки командармов, комбригов и комдивов: «вождю всех народов», совершившему к тому времени слишком много преступлений, всюду мерещились заговоры. За колючей проволокой оказались не только военные — на нары были брошены гениальный авиаконструктор Андрей Туполев, гениальный физик Лев Ландау, гениальный ракетчик Сергей Королев. Святые места профессионалов мирового класса, конечно же, не остались пустыми: под лозунгом «незаменимых у нас нет» Сталин поставил на руководящие посты абсолютно серых, но лично преданных…

Но вскоре вместо мнимого заговора пришла беда настоящая — началась война, и немцы за несколько недель разгромили Красную армию, огромную по численности, превосходившую врага в количестве танков, самолетов и артиллерии, но катастрофически лишенную грамотного командования. Генерал без армии, как известно, не может ничего. Но и армия без генерала, как выяснилось, беспомощна и беззащитна.

Запах собственной паленой шкуры отрезвил усатого диктатора. Он сразу понял, что незаменимые все же есть, и пошел на беспрецедентные меры: из лагерей десятками извлекали осужденных за «шпионаж» военачальников и тут же назначали на высокие фронтовые посты — срочно спасать державу и самого вождя.

Любопытно, что в сорок пятом знаменитым парадом Победы командовал бывший зек маршал Рокоссовский.

Сейчас, слава Богу, нет ни диктатуры, ни войны. Но ведь и у мирной экономики есть свои маршалы, чей талант и опыт столь же уникален. Не слишком ли мы ими разбрасываемся? А ну как обрушатся цены на нефть или случится еще какая напасть — что тогда? Тогда, наверное, придется, как в Сорок первом, звать на помощь затравленных и посаженных. Так, может, рациональней просто не травить и не сажать?

ПОЩАДИТЕ ГЛАДИАТОРА!

Слава тебе, Господи — похоже, Россия не рассердилась на своих хоккеистов за то, что привезли с очередного чемпионата не золото, а всего лишь серебро. Не празднично встречали — но и не плевали под ноги. И на том спасибо. Интересно, хватит ли нам доброты, да и просто разумности, на мировой чемпионат по футболу?

Обо всем этом я думал, когда смотрел по телевизору репортажи с теннисного турнира в Италии. Естественно, болел за всех наших, но особенно за Анну Курникову. В этом случае слово имело свой первоначальный смысл: душа по настоящему болела за молодую спортсменку, которая после очень долгого перерыва сумела не только выйти на корт, но и пару раз победить не самых слабых соперниц. А болела душа прежде всего из-за чувства вины перед ней.

Помните, как мы радовались, когда на мировых кортах появилась легкая девочка с длинными ногами, коротенькой юбочкой и бесконечным обаянием шестнадцати лет? Как ждали от нее быстрых побед! Как радовались, когда вошла в мировую десятку, и как огорчались, когда выпала из нее!

Но потом что-то случилось. Курникова играла и играла, а большие успехи задерживались. Ее ровесница Мартина Хингис быстро стала первой в мире — а у Ани не заладилось. Газеты писали не столько о ее битвах на корте, сколько об огромных рекламных деньгах: дескать, не выиграла ни одного турнира, а гребет миллионы! Заслужен ли такой финансовый успех при скромных спортивных достижениях? Журналисты охотно рассказывали, как она одевается, как дает или не дает интервью, как собирается или не собирается замуж. И ей же пеняли, что в светской хронике мелькает чаще, чем в спортивных отчетах.

Потом «теннисная дива», вообще, надолго исчезла из спортивных отчетов. Что поделаешь: большой спорт не только большая слава и большие деньги — это еще и большие травмы. На Ане злорадно поставили крест: все, отыгралась девушка. Оказалось, не отыгралась — опять на корте.

Я сказал, что душа болела из-за чувства вины перед ней. Вина, действительно, была: я и сам, вслед за журналистами, корил не слишком состоявшуюся звезду за поражения на корте. Назвалась теннисисткой — вот и паши на совесть, выигрывай турниры, а не можешь — выигрывай через «не могу». Что же, наши общие желания во многом осуществились: свой последний турнир Анна не выиграла, но пахала на совесть. Оправившись от травм, она стала такой, как мы хотели: настоящей спортсменкой, с сильным ударом и волевым, напряженным лицом. Словом, жесткой профессионалкой, готовой к бескомпромиссной борьбе за высокие места. Язык не поворачивался назвать ее по домашнему Аней — нет, Анна Курникова, мастер, боец. Почему же игра этой новой Курниковой вызвала у меня не только уважение, но и сожаление?

Наверное, именно потому, что на корте была жесткая профессионалка, а не легкая длинноногая девочка, для которой теннис был не бескомпромиссной борьбой, а веселой и азартной игрой. Она многое приобрела — но что-то и потеряла. А вместе с ней что-то потеряли и мы. Сегодняшние спортсмены — гладиаторы, от которых мы требуем битвы не на жизнь, а на смерть, победы любой ценой. Не слишком ли высока цена? Ведь и раньше, без рейтингов и призов, девочка Аня принесла нам много хорошего: миллионы девчонок стремились не к ее призам, а к ее облику, к ее веселой молодости. Так, может, главный ее талант был не в умении бить по мячу, а в завораживающем обаянии?

Каждый человек (а спортсмен тоже человек) уникален. Смиримся с тем, что Курникова никогда не станет чемпионкой. Но пусть в нашей памяти останется легкая девочка Аня, так весело игравшая в мяч. И постараемся быть добрее к Маше, Свете, Наде и другим нашим девочкам, которым так не просто на их нынешней гладиаторской арене.

САПОГОМ ПО ДЕМОГРАФИИ

Итак, дано: рождаемость падает, Россия вымирает, не исключено, что к концу века по количеству населения наша великая держава догонит Люксембург. Вопрос: что делать?

Народ в прострации, ученые в глубокой задумчивости, национал-патриоты, как им и положено, в панике. Только самые умные люди отечества точно знают, что предпринять.

Самые умные люди у нас чиновники. Они Оксфордов не кончали, но жизнь понимают до корней, и точно знают: если дверца отечественной легковушки не закрывается, надо долбануть по ней сапогом. Никуда не денется — закроется. Вот и в данном случае их идея проста, но эффективна: если проблема сама собой не рассасывается, надо ввести налог. На что налог, в принципе, не важно, но лучше профильный, на бездетность. Вот-вот внесут в Думу такой проект.

Идея хорошая. Только надо ее детально проработать, определить, кто конкретно попадет под сапог.

Мой житейский опыт подсказывает, что здоровые и зажиточные россиянки проблему не обостряют: либо уже родили, либо вот-вот родят, либо планируют улучшить демографическую ситуацию в собственной семье уже в ближайшие годы. Хотя, скажем честно, есть отдельные саботажницы, по которым буквально плачет чиновничий пинок. Иная не хочет рожать от алкаша, а трезвые мужики в округе не просматриваются. Иная готова замуж хоть за пьянчугу, да не берут — дескать, лицом и статью не вышла. Бедняжка красится, пудрится, копит на пластическую операцию — вот ее и надо прижать, чтобы деньги шли не в чулок, а в налог. Иная рада бы родить, да бесплодна: обложить налогом, сразу выздоровеет. Немало одиноких женщин хотят усыновить ребеночка, да им не дают: слишком мала и неприглядна жилплощадь. Сейчас они откладывают деньги на ремонт — будут откладывать на налог. И совсем уж возмущают матери-одиночки: раньше им на ребеночка отстегивали в месяц по семьдесят рублей, теперь отваливают по полтораста, какого еще рожна надо, рожай, не хочу — а они манкируют!

У мужиков тоже проблемы. Под фискальный пресс попадут чернобыльцы, а также жертвы всевозможных ядерных испытаний и химических утечек. Попадут солдатики ограниченных контингентов и малых войн, деликатно называемых контртеррористическими операциями, защитники родины, потерявшие в боях многое, в том числе, и возможность продолжить собственный род. Попадут вполне здоровые и дееспособные, готовые жену с ребенком из роддома забрать хоть в шалаш — да у нас не Африка, российский климат этому хвойно-лиственному раю препятствует. Хотя при нынешних ценах на жилье даже шалаш не всякому по карману.

Впрочем, скорее всего, наши чиновники подобными бытовыми мелочами себя не затрудняют. У них логика железная: отними у мужика лишние деньги, придется ему на чем-то экономить. Не на водке же! Придется урезать себя в презервативах. И тут уж бедолаге ничего не останется, как только честно отбывать демографическую каторгу.

Вообще, любой налог кому-нибудь на пользу. От налога на бездетность детей, возможно, и не прибавится, зато прибавится чиновников: надо же кому-то курировать новую финансовую повинность! А чиновник в сравнении с ребенком только выигрывает. Наглому сосунку всегда что-нибудь надо — то кашку, то игрушку. А чиновнику сунешь в зубы взятку, и больше ему не надо ничего: сидит себе в кресле, никого не трогает, никому не мешает, докладывает об успешном выполнении всех подряд указаний.

Вообще-то, я заметил странную закономерность, которую не могу объяснить ни с материалистических, ни с идеалистических позиций: чем в России больше чиновников, тем меньше детей. Вот я и думаю — а чего бы нам не провести во всероссийском масштабе умеренно научный эксперимент? Давайте урежем вдвое количество чиновников. Вдруг рождаемость сама по себе, без всяких налогов, как раз вдвое и возрастет?

ИМЯ ЛЕГЕНДЫ

В одной из самых горьких песен Александра Галича о войне «Мы похоронены были под Нарвой» есть такие строчки: «Если зовет своих мертвых Россия — значит, беда». Сейчас никакой глобальной беды не видно. Тем не менее, в последние годы Россия все чаще зовет своих мертвых — вспоминает тех, кто шесть десятилетий назад ценой собственной жизни защитил страну. Может, для того и зовет, чтобы беды не случилось?

В одной из московских газет прошла почти не замеченной короткая информация об одном из самых юных и самых прославленных фронтовиков, Александре Матросове — девятнадцатилетнем пареньке, который в тяжелом феврале сорок третьего, спасая товарищей, лег грудью на амбразуру немецкого пулемета. Повод для информации у газеты был достойный и очень неожиданный, он заключался уже в заголовке — «Кто он, легендарный герой»?

Так кто же он был, не доживший даже до двадцати и уже посмертно прославленный?

Во-первых, он был не Александр. Во-вторых — не Матросов. Родился он в Башкирии, в деревушке Кунакбаево, и звали его Шакирьян Мухамедьянов. В те предвоенные годы детей учили по всякому случаю благодарить товарища Сталина за счастливое детство. Маленький Шакирьян хлебнул этого «счастливого детства» полной мерой: до крайности бедная семья, ранняя смерть матери, беспризорничество, приемник-распределитель по линии НКВД, детдом в Ульяновской области и, наконец, Ивановская режимная колония. Почему, попав в детдом, он записался Александром Матросовым? Причина угадывается: среди сверстников, да и взрослых тоже, зваться Шуриком было удобней и безопасней, чем Шакирьяном. Конечно, все люди братья, и национальность не так уж важна, был бы человек хороший — но, наверное, не случайно даже Сосо Джугашвили предпочел именоваться товарищем Сталиным…

Дальнейшая жизнь Шакирьяна, теперь по документам уже Шурика, не известна, вплоть до осени 1940 года, когда о его счастливом детстве вновь отечески позаботилась сталинская власть: один из народных судов города Саратова приговорил Матросова к двум годам лишения свободы. Вина шестнадцатилетнего подростка была сугубо советская — он нарушил положение о прописке. Милиция взяла с Шурика подписку, что в 24 часа покинет Саратов, а он не покинул…

Срок Матросов отсиживал в родной Башкирии, в Уфе, в трудовой колонии.

Тем временем дела на фронте были хуже некуда, немцы напирали, им оставались считанные метры до Волги. Преступникам призывного возраста срочно прощали их грехи перед вождем, предоставляя возможность искупить вину кровью. В конце сентября 1942 года Матросов оказался в военно-пехотном училище под Оренбургом, а через несколько месяцев вместе с прочими курсантами был послан рядовым в действующую армию. На фронт он попал в январе сорок третьего. А уже в феврале под деревней Чернушки кровью искупил свою, уж Бог знает, какую, вину перед властью. Всей своей кровью, которая полностью, буквально до последней капли, вытекла из развороченной пулеметной очередью груди…

Всякий раз, когда открывается новая правда о той великой и страшной войне, бумажные патриоты, никогда не бывавшие под пулями, поднимают крик: зачем царапать неудобной истиной такие аккуратные, идеологически выдержанные легенды? И прославленные, и оклеветанные давно в могиле. А живым какая, собственно, разница, кого громогласно чтить — Александра или Шакирьяна, Матросова или Мухамедьянова? И, вообще, зачем спустя столько лет ворошить прошлое?

Так говорили, когда оказалось, что у разъезда Дубосеково погибли не все двадцать восемь героев-Панфиловцев — несколько чудом выжили. Этих выживших полтора десятилетия прятали от людей, чтобы не портили утвержденную начальством версию. Так говорили, когда писатель-фронтовик Сергей Сергеевич Смирнов вытаскивал из советских тюрем защитников Брестской крепости. Так, не исключаю, скажут и теперь.

Может, эти вопросы и имели бы право на существование, если бы…

Если бы и сегодня, после шестидесятилетия со дня самой трудной в истории страны победы, бритоголовые подонки со стилизованной свастикой на рукавах не ходили по столичным улицам и не орали на своих сборищах: «Россия для русских!», «Москва для москвичей!», «Косые и черные, убирайтесь вон»!

У Шурика-Шакирьяна, собственным телом заслонившего пулеметную амбразуру, были черные волосы и черные глаза с азиатской раскосинкой…

ПЕРЕИЗБЫТОК ФИЛОСОФОВ

Очень редко человек способен на поступок, о котором заговорит весь мир. Бывшему офицеру ФСБ Александру Литвиненко это удалось: его последний в жизни поступок, смерть в лондонском госпитале, до сих пор будоражит европейскую общественность. И причиной тому не только возмущение, но и страх: ведь он погиб не от ножа, не от пистолета, не от взрыва, даже не от яда — микроскопической дозы загадочного изотопа полония оказалось достаточно для убийства. И, требуя срочно отыскать виновных, журналисты, политики и прочие граждане множества стран заботятся не столько о справедливости, сколько о самих себе. Оказалось, что не встречавшийся ранее таинственный душегуб пострашней ядерного заряда: самолет с бомбой можно сбить, ракету уничтожить при запуске — а как спасти миллионы людей от маленькой ампулы, которую так легко пронести на стадион, на вокзал, на станцию метро? И главный сегодня вопрос — кто хозяин этого крохотного дьявола?

Говорят, что Литвиненко убрали агенты Путина. Говорят — ЦРУ. Говорят — чеченские сепаратисты. Намекают, что все это устроил Березовский, главный злодей всех времен и народов, бесценная палочка-выручалочка нашего ФСБ. Но почему-то не обсуждают еще одну версию, возможно, самую страшную. И, боюсь, вполне вероятную.

Журналисты спрашивают: кому выгодно? Но разве только выгода стимул для преступника? Кому было выгодно взрывать башни в Нью-Йорке, жилые дома в Москве, школы в Израиле, электрички в Мадриде и туристические центры в Индонезии? Зависть, ненависть и тщеславие порой сильнее выгоды.

Поскольку на сей раз удар направлен против россиян, естественно корни преступлений поискать в России. Убийство Ани Политковской, гибель Александра Литвиненко и попытка отравить Егора Гайдара легко выстраиваются в цепочку, если предположить, что у нас существует нечто вроде домашней Аль Каиды, террористической организации, объединяющей, прежде всего, озлобленных отставных силовиков. Вчера еще были тайными хозяевами страны, винтиками грозной машины, наводивший страх на полмира, а больше всего на собственный народ. А сегодня кто? Молодые пенсионеры, охранники на скромной зарплате, доминошники во дворе. А навыки остались, связи сохранились, и где что лежит, знают доподлинно. Новая Россия для них анархия и разврат, предприниматели сплошь воры, журналисты лакеи Запада, а президент американский агент, предавший светлые идеалы спецслужб. В Чили подобным господам удался военный переворот, во Франции «бывшие» несколько раз покушались на Де Голля. Да и у нас, пусть всего три дня, в девяносто первом все же поцарствовали трусоватые и корыстные заговорщики из ГКЧП. Буду очень рад, если мое предположение не подтвердится. Но для этого убийцы должны быть пойманы. Увы, тут надежда невелика: пока что мы так и не узнали, кто заказал Александра Меня, Галину Старовойтову, Юрия Щекочихина.

Английская прокуратура требует выдать им Лугового, бывшего коллегу убитого Литвиненко. Понятно, что этого делать нельзя: Луговой, хорош он или плох, гражданин России, а по Конституции гражданина России должен судить российский суд. И менять Конституцию для удобства прокуроров, хоть английских, хоть наших, значит себя не уважать.

Ну, ладно — а делать-то что? Что делать с этой постоянно меняющейся опасностью? Сперва ножи, пистолеты, гранаты, мешки с гексогеном — а теперь вот полоний–210, о котором большинство из нас прежде ничего не знало, и век бы не знать. Что делать?

Нельзя сказать, что спецслужбы не работают. Стараются! По крайней мере, регулярно рапортуют, что все под контролем. Вот только способы этого контроля не радуют.

Помню старый студенческий анекдот: как поймать льва? Один из ответов дал философ. Что значит поймать льва? Это значит оградить от него человечество. Надо посадить человечество в клетку, и можно считать, что лев пойман.

А как ловят террористов наши спецслужбы? Мы давно живем в клетках — сотни тысяч домов в стране огорожены стальными решетками. В аэропорты мы приезжаем часа за три, чтобы босиком пройти сквозь все заслоны. Забытый на перроне чемодан не возвращается владельцу, а взрывается саперами на месте. Если коротко — мы ловим не террористов, а сами себя. Похоже, в наших спецслужбах явный переизбыток философов…

КВАРТИРНОЕ БЕЗУМИЕ

В последние годы цена жилья сделала такой скачок, что с самых верхов чиновникам намекнули — надо разобраться. Говорят, наши чиновники воры и взяточники. Может, и взяточники но дело знают: велели разобраться, тут же разобрались. Недавно моложавый джентльмен из антимонопольного ведомства объяснил с экрана, что жилье дорожает по трем причинам. Во-первых, взятки за участки под строительство такие, что цена метра вырастает на треть. Но с коррупцией бороться бесполезно — взятка дело интимное, доказать нельзя. Во-вторых, сговор между строительными компаниями: боссы одновременно поднимают цены. И с этим бороться бессмысленно — боссы не дураки, протоколы в своих саунах не ведут. Остается третья причина: кое-кто покупает квартиры, чтобы потом продать. Вот этих и надо прищучить — скажем, придавить огромным налогом, чтобы не совались на самый привлекательный рынок страны. Идея перспективная: цены не упадут, зато все увидят, что кабинетные люди не зря едят казенный хлеб.

Но кто они — проклятые спекулянты жильем? Бедные? Им и один-то метр московского центра не по карману. Олигархи? Эти если и купят, то не квартиру, а дом, или квартал, или город.

Вычислить мелких покупателей не так уж сложно. Вместе с ценой на нефть растут заработки геологов, буровиков, строителей трубопроводов и прочих причастных граждан, в основном, с Севера и Дальнего Востока. Это справедливо: лучшие месторождения лежат далеко от Москвы и Сочи, климат не курортный, чем больше у добытчиков денег, тем меньше волос и зубов. Ближе к пенсии эти трудяги накапливают приличный запас на старость, на жилье, зубы и неизбежные лекарства. Но тут они невольно вступают в конфликт с финансовой политикой государства. Инфляция у нас непомерная, рубль дешевеет. Как сберечь деньги, скопленные на старость? Чулок отпадает — спустя лет семь от заначки как раз и останется сам чулок. Положить в банк? Не многим лучше, чем в чулок: процент не покроет инфляцию. Вот северные пенсионеры и идут на рынок жилья, надеясь хоть так уберечься от нищей старости.

Антимонопольные джентльмены убеждают, что именно эти граждане вздувают цены. Ерунда — вкладываясь в строительство, мелкие инвесторы как раз сбивают цены, чем больше жилья, тем дешевле квартиры. Кому от этого плохо? Плохо нашим чиновникам: чем шире рынок недвижимости, тем скромней «благодарность» за участки под строительство.

Рядом с рынком жилья существует рынок взяток. Он давно поделен между земельными, пожарными, санитарными и прочими визирующими конторами. Все свои, чиновник чиновнику глаз не выклюет. Мелкий инвестор лишний на этом празднике жизни: слишком беден для богатого рынка, слишком въедлив, слишком готов качать права. Вот кабинетная братия потихоньку и лепит закон, позволяющий вытеснить чужака из супервыгодной сферы строительства. Уже началась артподготовка в СМИ.

Удивительно изворотлива наша бюрократия! Какая бы проблема ни возникла в отечестве, крайним у чиновника всегда окажется рядовой россиянин. Заели взяточники? Виноват народ, зачем дает. Москву душат пробки? Это потому, что автолюбители нарушают правила, хотя нарушить правила в мертвом заторе может разве что вертолет. Цены на жилье ломовые? Это сибирские нефтяники устроили ажиотаж. Словом, все, как при диктатуре: коммунисты тоже жаловались, что советская власть лучшая в мире — вот только народ ей достался никудышный…

ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО МОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ

Мне позвонили и предложили баллотироваться в Государственную думу по партийному списку. Партия вполне респектабельная. Но какой из меня депутат?

В первом после диктатуры реально избранном парламенте заседал мой друг Фазиль Абдулович Искандер. В зале заседаний Фазиль сразу же занял самую выгодную позицию — в первом ряду после прохода, где можно было вольготно вытянуть ноги. На всех заседаниях Фазиль спал, и телекамера то и дело выхватывала его умиротворенное лицо. Более безопасного для страны депутата мне не приходилось встречать: за все годы пребывания в парламенте он не принес родине никакого ущерба. Я же, к сожалению, медленно и трудно засыпаю. Так есть ли у меня моральное право претендовать на место в законодательном собрании, которое может занять человек, не страдающий бессонницей и хотя бы поэтому более достойный?

РОССИЯ В СЕТЯХ ЗАГОВОРА

Наши бдительные органы работают плохо. Шпионов не ловят. И, вообще, мышей не ловят.

Когда, например, раскрыли последний заговор против государства? Да почти полвека назад! Тогда попались с поличным представители творческой интеллигенции, живописцы и скульпторы. Хваленый КГБ прошляпил, зато коллеги по кисти и перу сами унюхали крамолу, привели Хрущева на выставку в Манеж, а уж Никита Сергеевич лично разоблачил заговорщиков, абстракцинистов и пидарасов, авторов враждебных натюрмортов, портретов и, страшно сказать, голых баб зеленого цвета.

Сегодня похожая ситуация: зоркая общественность в лице политологов и телеведущих яростно стучит, в том числе, и в колокола. Стучит, а органы не реагируют.

Поводом для нынешней тревоги стала очередная встреча «Большой восьмерки». Семеро заговорщиков съехались, чтобы объегорить Россию и нашего доверчивого президента. Ведь чего мы все ждали? Что, например, друзья Вова и Жора за чашкой чая обо всем договорятся, и нашу страну тут же примут в ВТО. Но Буш, коварный кореш, слова говорил, по плечу хлопал, но ничего, кроме дальнейших переговоров, не обещал.

Вообще, сети против России плетутся по всей планете. Зачем разгромили талибов в Афганистане? Зачем катят бочку на Иран? Ежу понятно — чтобы подобраться к России с Юга. Зачем на выборах в Украине держали кулак за Ющенко? Чтобы подобраться к России с Запада. Зачем ихняя Европа требует от нас то демократии, то прав человека, то чего-нибудь еще? Чтобы подобраться к России прямо из нутра. Заговоры, кругом заговоры…

Но тут возникает ряд вопросов.

Заговорщики хотят от России демократии. А мы сами чего хотим — диктатуры, монархии, военной хунты, бандитского паханата? Мы же, вроде, и сами стремимся к обществу свободных людей. Они за права человека — а мы против? Мы за то, чтобы людей хватали без суда и следствия, чтобы менты мордовали арестованных, а «деды» новобранцев? Еще недавно российские погранцы гибли в Таджикистане, защищая границу от тех же талибов — нас огорчает, что теперь наши парни не гибнут? А иранская ядерная бомба — она нам позарез необходима? Она, между прочим, до Нью-Йорка не долетит никогда, а до Москвы или Саратова — без всяких проблем.

Наши бдительные политологи давно отыскали причину заговоров: Запад боится сильной России. Я не депутат, но кое-какими личными воспоминаниями располагаю. В первой половине девяностых меня позвали в США выступать с лекциями и общаться с читателями. Перед этим распался Союз, Россия с огромным трудом налаживала свою государственность. Чего бы, кажется, бояться американцам? А боялись, еще как боялись! В начале буквально каждой встречи спрашивали: кто в распавшейся империи контролирует ядерное оружие? Я успокаивал: Ельцин контролирует, Ельцин. И лишь после этого начинался разговор о моих книгах и книгах вообще. Понять американцев было легко: что может быть страшней слабой страны с убийственным оружием!

Отечественных следопытов возмущает, что разные страны посягают на наши национальные интересы. Но они не посягают на наши — они просто защищают свои. Как и мы защищаем свои. Мы ведь монтируем в Иране реакторы, а Венесуэле продаем самолеты не потому, что хотим уесть Америку, а потому, что нужны перспективные рынки сбыта. И трудные переговоры о ВТО — не чей-то заговор против России, а совершенно обычное дело. Тут как на рынке, где продавец норовит задрать цену, а покупатель опустить. И никто из них не заговорщик — просто у каждого, как и у каждой страны, свой интерес. Умные люди, в конце концов, сторгуются, а дураку на рынке делать нечего.

У России множество проблем. Но искать их корни в чьих-то заговорах, как минимум, неумно. Причины большинства наших бед сугубо домашнего происхождения. Алкоголики, взяточники, халтурщики, аферисты без всяких заговоров разоряют страну. Вот на них бы нам и сосредоточиться…

В НАШИХ ИНТЕРЕСАХ

Жителям первопрестольной сообщили, что в близком будущем из ста двадцати московских рынков сотня будет снесена. На освободившемся месте откроются торговые, торгово-развлекательные и просто развлекательные центры. А поскольку пока еще не все москвичи достаточно состоятельны для супермаркетов, мероприятие растянут во времени — то есть, подождут, пока мы разбогатеем, а уж тогда и ликвидируют примитивные торжища. Словом, все сделают в интересах москвичей.

Что же, идея хорошая. Конечно, ангар из стекла и бетона с шикарными витринами, освещенными изнутри и снаружи, лучше тесных ларьков и деревянных рядов — кто спорит! Но есть тут одна заковыка: супермаркет хорош, да мы плохи. Ну, нет у нас денег на сыр за восемьсот рублей! Потому и бродим по оптовкам, выискивая благодетеля, который тот же сыр, пусть даже без дорогостоящей парижской плесени, отдаст за сотню с маленьким хвостиком. С плесенью, конечно, шикарней, да и лестно, когда у тебя на тарелке лежит порезанная ломтиками просвещенная Европа — но что делать, если карман не позволяет приобщиться к высокой цивилизации? Зато когда разбогатеем…

Вскоре выяснилось, что ждать недолго. Например, жители нашей округи разбогатеют через полгода. Потому что уже в следующем году ближайший рынок вместе с оптовыми рядами и ярмаркой выходного искоренят до основания. Что будет на его месте, пока не сообщили. Надеюсь, что развлекательный центр с несколькими казино, куда тут же ринутся все пенсионеры нашего района, поскольку иного способа быстрого обогащения, кроме рулетки, отцы города для них пока что не предусмотрели.

Когда говорят, что все новации производятся исключительно в интересах москвичей, я этому безоговорочно верю. Просто так, с бухты-барахты, никто не станет ломать существовавшие десятилетиями рынки. Конечно, в интересах москвичей!

Правда, не всех, а только некоторых. Например, владельцев шикарных магазинов «Пятая авеню» или «Седьмой континент», у которых скромные рынки отбивали клиентов, невольной конкуренцией вынуждая снижать цены на колбасу и кефир.

Не ясным остается лишь одно: куда денутся толпы пенсионеров, которые регулярно затариваются на наших непритязательных базарчиках картошкой, капустой и огурцами, предпочитая делать это вечером, когда уставшие за день торговцы сбрасывают цену. Что будет с нашими бабусями?

Я думаю, ничего страшного не случится: либо разбогатеют, либо вымрут. Оба варианта, как уже объявлено, в интересах москвичей. Разве что придется внести в реформу маленькие уточнения: скажем, на месте нескольких рынков разместить новые кладбища.

А, вообще-то, я не совсем улавливаю, где и что у вершителей наших судеб чешется — кто их гонит с торговыми реформами?

Впрочем, уловить можно: не зря же так долго нас убеждали популярные лозунги, что московская недвижимость всегда в цене. Земля — самая недвижимая из московских недвижимостей, потому и самая ценная. А где большие деньги, там и большие интересы. Разумеется, москвичей. Самых ценных москвичей.

Может показаться, что я пишу это из одной только жлобской корысти, лишь потому, что тамбовская картошка на рынке вдвое дешевле голландской в супермаркете. Не стану отрицать, жлобский мотив тоже присутствует. Но есть и другой.

Уничтожая рынки, наше чиновничество, может, не слишком в то вдумываясь, посягает на одну из очень ярких черт народной жизни. Рынок — это не просто продал-купил, это еще и традиция, и общение, и выставка достижений народного хозяйства в шаговой близости от дома. На рынке мы узнаем, как уродились нынче яблоки, грибы и клюква, на рынке общаемся с недавними братьями из южных стран СНГ, получая возможность точно и честно сравнить их новую независимую жизнь с нашей, на рынке кошельком ощущаем приход зимы, поскольку пять пар тонких носков стоят, как одни шерстяные. А где, кроме рынка, купишь любые самоделки, от деревянных ложек до вполне приличной картинки маслом с башнями Новодевичьего монастыря? Рынок — сохранившийся до наших дней живой кусок истории, утрату которого не компенсировать никаким стеклом-бетоном.

Нас постоянно уверяют, что в вещевых и продуктовых супермаркетах товары дороги из-за высокого качества. Будет врать-то! В реальности все куда проще: приходит в город контейнер с импортными ботинками, после чего четверть коробок развозят по дорогим магазинам, а три четверти — по рынкам. И мы, покупая обувку в центре города, действительно оплачиваем высочайшее качество, но не этих тапочек, а машины, на которой ездит владелец бутика.

Кто-то, наверное, скажет, что я напрасно держусь за базар, убогое свидетельство нашей лапотности, тогда как в передовых странах… Но как раз передовые страны культивируют и берегут стародавний обычай вольного торга. Случайно ли в Париже и Мадриде сохраняют «блошиные рынки», случайны ли уличные базары в Копенгагене и Антверпене, случайны ли рыбные рынки прямо на набережных Марселя, Гетеборга и Сан-Франциско? Что уж говорить о Стамбуле, Сингапуре, Калькутте или Катманду с их шумящими и сверкающими восточными торжищами? А куда, кстати, бегут богатые туристы, едва разместившись в своих «Шератонах» и «Хилтонах»? В модный бутик? На рынок они бегут, на рынок! Самый туристский кайф — поискать, пощупать, покочевряжиться и, в конце бесконечного торга, подружиться, побрататься и сфотографироваться в обнимку с местным хитрющим продавцом. Так что чиновники, убивая рынки, той же пулей ранят будущий туризм.

Торговлю справедливо называют кровеносной системой экономики. Но кроме аорты, кроме вен и артерий, есть еще капилляры. Они почти незаметны, но без них человеку конец — именно эти крохотные сосудики доносят кровь до всех клеточек тела. Во всем мире уважают эти торговые капилляры. В богатейшей Америке традиционно устраивают гаражные распродажи — когда прямо у своих ворот люди выставляют вещи, им не нужные, а кому-то, может, и полезные. В Швеции такая торговля оживает по воскресеньям возле церквей. О ценах смешно говорить — за пять долларов можно купить обеденный стол, а то и целый шкаф.

На Мальте прямо у обочины тротуара окрестные крестьяне пристраивают свои пикапчики с яблоками, апельсинами и лимонами. В Авиньоне на главной площади каждое воскресенье фермеры разворачивают летучую ярмарку на колесах — распродали молодой виноград или колбасы сорока сортов и разлетелись до следующих выходных. Кому это мешает?

Кому-то мешает. Конкретно — чиновнику. Когда товар переходит прямиком от продавца к покупателю, он свеж и дешев. Чиновнику это — ножом по сердцу. Вот и тянет цепкую лапу внедриться между продавцом и покупателем, чтобы отщипнуть по грошику сразу из двух карманов.

Город — наша среда обитания. И если нам удобно, чтобы подмосковными цветами и яблоками подмосковные же бабушки торговали прямо у метро — пусть торгуют! Если нам удобно, чтобы во дворе был детский сад, а не офис канадской фирмы — пусть будет детский сад! И если в сером жилом районе губят единственный парк во имя очередной высотной гостиницы — пусть останется парк! Лондонская недвижимость тоже в цене, но кто рискнет тронуть огромные, прямо в центре великого города, парки с их зарослями, газонами, аллеями и прудами?

Московская недвижимость всегда в цене. Ну а мы с вами, московская движимость, рядовые москвичи — мы чего-то стоим? Мы что-то значим в нашем собственном городе?

ЗАЧЕМ ЯПОНЦАМ МОЗГ ЧИКАТИЛО?

В газетах промелькнула информация: японцы собирались за 20 миллионов долларов купить мозг серийного убийцы Чикатило, расстрелянного лет десять назад. Зачем им мозг подонка, убившего полсотни детей и подростков?

Нужен. Очень нужен. Ученые давно пытаются понять дьявольский механизм, с помощью которого какой-то из миллионов нормальных младенцев почему-то становится мразью, предельно опасной для человечества.

Кинодокументалист Игорь Григорьев судьбой Чикатило не интересовался. Но поставил перед собой задачу, не менее сложную: исследовать молодые годы злодея, рядом с которым ростовский маньяк выглядит нежным лирическим поэтом. Андрей Чикатило убил 50 человек. Иосиф Джугашвили, более известный под кличкой «Сталин», уничтожил в общей сложности 50 миллионов своих соотечественников. И очень важно понять, почему этот малорослый партийный чиновник, рябой, хромой и сухорукий, всю жизнь страдавший поносом, получил бесконтрольную власть в огромной стране, которой он принес едва ли не больше зла, чем все прочие ее правители, вместе взятые. Ведь рядом были люди, которым он уступал по многим параметрам: Троцкий был талантливей, смелей и куда популярней, Бухарин образованней и просто умней, Зиновьев и Каменев заслуженней и авторитетней. Однако именно Сталин три десятилетия правил страной, и итоги этого правления Россия расхлебывает до сих пор, хотя сам усатый «отец народов» уже полвека лежит в почетной яме у Кремлевской стены.

В официальной биографии диктатора есть белое пятно, в которое автор фильма попытался углубиться. Это — молодость будущего правителя. Документальная лента «Похождения Иосифа, сына сапожника» собрала едва ли не все известные на данный момент документы о раннем периоде жизни Сталина. Эти годы до сих пор трудно поддаются исследованию. Казенные версии и устные легенды явно противоречат друг другу.

Людей, знавших молодого Сосо, не осталось: большинство он убрал, уцелевшие счастливчики умерли сами. Сегодня их постаревшие внуки вспоминают то, что со слов дедов пересказывали им отцы. Но и этим преданиям можно ли верить? Ведь в эпоху всеобщего страха легко ли было ровесникам вождя произнести хоть одно не хвалебное слово об однокласснике, ставшем идолом? Вот и вспоминали хорошую память и упорство — хотя в сохранившихся аттестатах пестрят тройки.

Впрочем, может просто были вещи важней учебы — скажем, революционная деятельность? О ней тоже рассказывает фильм: но и эта сфера жизни Сталина темна и противоречива. Сколько раз был в ссылках, сколько бежал — сам вождь то ли путался в цифрах, то ли путал подданных. А самое непонятное — как бежал? Зимой, без денег, без теплой одежды, с характерной кавказской внешностью и плохим русским языком… Почему не поймали? Или — почему не ловили? Или — кто-то был заинтересован в успехе этих загадочных побегов? Случайно ли соратники по батумскому подполью сочли его провокатором и сильно избили?

Вопросов в фильме много. Надежды, что когда-нибудь историки смогут на них ответить, очень мало: все опасные для диктатора архивы подверглись при Сталине всеобъемлющей чистке, а те, кто эту операцию проводил, сами подверглись чистке не только всеобъемлющей, но и предельно кровавой.

Авторы «Похождений Иосифа» старательно соблюдают объективность: вот, мол, факты, а выводы делайте сами. Тем не менее, на очень важные вопросы фильм внятно отвечает своей фактурой.

Любимым изречением Маркса было «Ничто человеческое мне не чуждо». Судя по многочисленным фактам его жизни, Сталин принадлежал к тем редким особям, которым, напротив, чуждо все человеческое. Ни одного друга за всю жизнь! Соратники были — но уничтожал их бестрепетно, как только возникала нужда. Сыновняя любовь? Но отца будущего диктатора хоронили как бомжа случайные люди, хотя Иосифу было в тот момент тридцать лет, и он вовсе не бедствовал. Не потому ли он впоследствии в официальной биографии «похоронил» родителя чуть не на двадцать лет раньше? Придворные поэты уверяли, что он любил мать. Но Сталин кремлевского периода с ней практически не встречался, и даже на похороны не поехал — отдать последний сыновний долг был послан Лаврентий Берия.

Женщины, дети? Ни к кому из них он не испытывал сколько-нибудь прочной привязанности. В ссылке случалось жить с квартирными хозяйками и даже производить на свет детей. Кончалась ссылка — тут же обрывалась связь. Все его «легальные» дети — Яков, Светлана, Василий — были людьми несчастными.

А теперь вернемся к главному: дает ли лента материал для ответа на самый важный и для историка, и для рядового россиянина вопрос — есть ли возможность заранее по каким-то качествам распознать будущего тирана? Какие черты кандидата в правители должны вызывать наибольшую тревогу?

Пожалуй, в «Похождениях Иосифа, сына сапожника» такой материал есть.

Да, Иосиф Джугашвили почти во всем уступал своим конкурентам в борьбе за власть над взбаламученной, разваливавшейся страной. Они были талантливей, смелей, образованней, и, как сказали бы нынче, харизматичней. Но у Сталина уже в молодости была черта, выделявшая его из всех.

Нынче модно говорить, что он был всего лишь верным учеником Ленина, унаследовавшим все тяжкие грехи вождя революции. Но это не так — между ними всегда существовала огромная разница. Ленин был жестокий человек и политический авантюрист, пытавшийся ломать законы истории через колено — в этом Сталин его бесспорный последователь. Но Ленин никогда не был предателем: он прекрасно знал, что такое любовь, дружба, сочувствие, забота и верность. У Сталина этих естественных человеческих качеств не было вовсе. И больше всего в нем поражает постоянная готовность к предательству. Именно эта готовность, отсутствие всяких нравственных тормозов и обеспечили ему победу в борьбе за власть. Его путь наверх — это путь сменяющих друг друга предательств. Не так уж важно, был ли он формально агентом охранки: ему ничего не стоило предать сперва подпольщиков, а потом жандармов. Зиновьев и Каменев спасли его карьеру, после знаменитого «Завещания Ленина» практически взяв на поруки — он предал их без колебаний, сказав, что благодарность это собачья болезнь. Серго Орджоникидзе и Авель Енукидзе были его земляками и считались друзьями — предал их, не раздумывая. Быстро и жестоко была уничтожена почти вся собственная семья.

Под «человеком» мы обычно понимаем не только умение ходить на двух ногах и членораздельно общаться, но и еще целый комплекс качеств. Строго говоря, Сталин человеком не был. И «Похождения Иосифа» — объективный и хорошо документированный рассказ о том, как уже в молодости не человек делал карьеру среди людей. В этом смысле фильм необычайно актуален. Сегодня мы ищем в наших потенциальных лидерах прежде всего деловые качества: образованность, трудолюбие, здоровый прагматизм, умение загодя просчитывать сложные варианты. Бесспорно, все это необходимо. Но первое и обязательное качество лидера — человечность! Если об этом забыть, трагедия России в Двадцатом веке вполне может повториться и в Двадцать Первом…

ЧТО ГОРИТ В РОССИИ?

В старинном приволжском городе, на одной из узких улочек центра, сгорел двухэтажный дом. Он был старый, из темного кирпича, с деревянным мезонинчиком. Дом считался аварийным, года три назад из него выселили в новостройки последних жителей. Его давно бы сломали, но в щедрую эпоху Ельцина при разгуле молодой безалаберной демократии дом, в числе многих прочих, объявили памятником истории и культуры. Его, действительно, построил какой-то забытый купец еще до Наполеона по своему провинциальному вкусу. Но что делать: Россия не Италия, не Греция, даже не Англия, и для нас даже два века уже почтенная старина, которую под давлением краеведов приходится беречь.

Этот дом, бесхозно стоявший и разрушавшийся сам собой, однако, не сберегли. Милиция выдвинула две версии пожара: короткое замыкание либо небрежность бомжей, которые всегда не прочь покурить после пьянки. Искать этих предполагаемых бомжей не стали — что с них возьмешь, а в тюрьмах и без них придурков хватает.

Между тем, жители окрестных переулков обе милицейские версии даже не рассматривали, ибо были уверены в третьей. Дом стоял в центре, между супермаркетом и ночным клубом, и на его месте некая фирма уже давно собиралась построить современный офисный билдинг этажей на восемнадцать. К дому уже подступали строители, когда краеведы, эти городские сумасшедшие, подняли студентов и старшеклассников, а этих бездельников хлебом не корми, только дай поорать на митингах о вандализме современных богачей. От дома пришлось отступиться, и он три года помаленьку разрушался сам без всякого содействия богатых вандалов. А теперь вот сгорел. И окрестные обыватели не сомневались, что спустя приличествующий случаю срок на пожарище вновь появятся строители офисного небоскреба местных масштабов.

Все слои общества утрату скромного памятника истории перенесли спокойно. Краеведы еще раньше объединились с «зелеными», и теперь боролись за сохранение красивого пригородного болота. Студенты тоже не реагировали — бороться с вандалами дело веселое и шумное, а как бороться с пожаром? Районные власти тем более помалкивали: эта руина давно уже костью стояла у них в горле. Реставрировать? А где взять деньги, да и зачем? Главное, с памятника никакой корысти. А вот за право использовать под строительство участок в центре желающие будут так благодарны, что жену удастся свозить на Карибы, сына отправить учиться в Англию, а на остаток благодарности прикупить японский джип. Так что пожар, случайный или не очень, решил сразу несколько проблем.

Было бы лицемерием утверждать, что памятники истории и культуры стали исчезать недавно. Семьдесят лет до этого всемогущим вандалом была в стране Советская власть. Сейчас часто вспоминают, сколько было порушено храмов, которые нынче постепенно восстанавливаются. Но ведь наши предки не только молились: они где-то жили, где-то работали. И этот столь дорогой нам российский быт остался нынче только в Третьяковской галерее на полотнах Перова и Маковского, Саврасова и Поленова, Архипова и Федотова. А ведь в одной только Москве, кроме легендарных «сорока сороков», были и Красные ворота, и знаменитые Арбатские переулки, и загадочное Зарядье — увы, все это снесли, когда вместо старой «большой деревни» создавали новый социалистический город. С новым городом получилось так себе, но и старого не воротишь.

Между тем несколько лет назад, оттеснив на вторую позицию автостроение, самым прибыльным бизнесом в мире стал туризм. Целые страны — Италия, Греция, Франция, Англия, Испания, Чехия, Голландия, да, практически, вся Европа — живут нынче в первую голову за счет желающих мир повидать. И чем старше этот мир, тем больше желающих его повидать.

Россией интересуются многие. К нам тоже ездят туристы. И мы их возим, в основном, в два города: в Питер да в Москву, которая была слишком велика, чтобы большевики успели развалить ее полностью. Ну, еще Суздаль, умеренно восстановленный. А вся прочая огромная Россия современными богатыми странниками практически не освоена. И не случайно: что мы им можем там показать? Стекла и бетона у них и дома хватает. А то, что осталось от былых времен, исчезает у нас на глазах. И вместе с ним исчезает надежда на грядущий туристический бум.

Старинные дома нынче горят по всей нашей неохватной родине, и это легко объяснить: в старых зданиях и проводка старая, а бомжи у нас сплошь курящие, и земля в центре любого города дороже, чем на окраине.

С сожалением и легкой грустью смотрим мы, как горит наше прошлое…

А это горит наше будущее.

КАК Я БЫЛ ОЧЕНЬ ВАЖНОЙ ПЕРСОНОЙ

Меня много переводили в Венгрии, ставили пьесы, по роману «Остановиться, оглянуться…» даже сделали фильм. В одном из театров венгерской столицы начали репетировать еще одну мою драму, и автора, как это принято в крупных театрах, пригласили на премьеру. Меня и прежде приглашали в разные страны, но очень часто поездки срывались по таинственным советским причинам, мало понятным иностранцам даже из социалистического лагеря. Но в тот раз венгры решили перестраховаться, и приглашение было послано не от театра в наш Союз писателей, а от венгерского министра культуры советскому министру культуры, так сказать, на высшем уровне. В результате мне позвонил очень вежливый товарищ из министерства и сообщил, что я включен в состав культурной делегации, в скором времени вылетающей в Будапешт. Мало того, оказалось, что никаких анкет мне заполнять не надо, ибо в данном случае все решается в иных инстанциях. После таких слов распрощаться сразу показалось мне не интеллигентным, и я, чтобы продлить разговор, поинтересовался, кто вошел в делегацию. Оказалось, что кроме меня в дружественную столицу на Дунае летят три министерских работника и знаменитая актриса Татьяна Ивановна Пельтцер. Оказаться с ней в одной компании было необычайно лестно, и я даже проявил дешевое пижонство, скромно информируя знакомых, что мы с Пельтцер летим в Будапешт по приглашению их министра культуры.

Через неделю вежливый товарищ из министерства, заведовавший в этой влиятельной конторе международными связями, позвонил мне вновь, чтобы сообщить дату вылета. Еще несколько дней прошло в приятном ожидании. Лишь накануне вылета я слегка встревожился: ведь где-то надо получать паспорт, возможно, билет, хотя бы выяснить место сбора делегации (в те годы за рубеж в одиночку не летали) а мой вежливый собеседник из министерства что-то не звонит. Я решил позвонить сам. Дозвонился, поздоровался и спросил, где и во сколько собираемся. Мой телефонный доброжелатель смутился и виновато объяснил, что, к сожалению, в последний момент делегацию сократили до трех человек.

К тому времени я уже привык к ударам таинственной судьбы. Но этот был слишком неожиданным — ведь два министра договорились! Голосом, предельно спокойным от злости, я спросил, кто еще из делегации попал под сокращение. Оказалось — народная артистка СССР Татьяна Ивановна Пельтцер. Легко было вычислить, что представлять в братской стране родную культуру будут три функционера.

Я воспринял как неизбежность, эту новую информацию, но, как писал когда-то Зощенко совсем по другому поводу, затаил в душе некоторое хамство. И деловым тоном произнес в трубку, приблизительно, следующее:

— Я приглашен на премьеру моей пьесы. Поэтому, чтобы не обижать театр, прошу вас выполнить за меня все обязанности автора. Вам надо прийти на спектакль и, если в конце будут аплодисменты, выйти на сцену и кланяться, пока не перестанут хлопать. После чего следует пройти за кулисы, поблагодарить актеров и сделать авторские замечания по ролям, указав на недостатки, которые всегда есть.

Вежливый собеседник пробормотал, что он все понял, еще раз извинился и неожиданно человеческим голосом добавил, что окончательное решение зависело не от него. На этом мы и распрощались. Я даже пожалел, что обхамил человека, скорей всего, желавшего мне добра.

А года через полтора в Москву по каким-то своим делам приехал главный режиссер будапештского театра и, конечно, сразу пришел ко мне. Принес афишу, программки, рецензии, увы, на венгерском. Мы посидели, выпили, и лишь потом он осторожно спросил:

— Что это за странный человек приезжал от тебя на премьеру?

— А что? — не понял я.

— Он назвал себя твоим представителем, после спектакля вышел на сцену кланяться, а потом пришел к нам за кулисы и стал делать актерам замечания, иногда не слишком умные. Правда, они очень плохо понимают по-русски, и я переводил не совсем точно…

Я объяснил гостю, откуда что пошло, и мы, посмеявшись, запили эту историю парой рюмок отечественной водки и парой стаканов привезенного им венгерского вина.

А сегодня я рад, что хоть раз в жизни мне удалось побыть особо важной персоной, большим начальником, который даже на собственную премьеру не ездит сам, а посылает заместителя.

ГОД ЧЕРНОГО ЮБИЛЕЯ

В стране с богатой историей каждый год юбилейный. А уж как богата история России! Вот и в 2007 юбилеев хватало, к сожалению, чаще трагических. Сто семьдесят лет назад убили Пушкина. Девяносто — сразу две подряд революции, февральская и октябрьская. Семьдесят — тут и думать нечего, вся страна помнит: тот самый тридцать седьмой. Через двадцать лет, в пятьдесят седьмом — то, что по лукавой привычке прятать суть до сих пор называют «венгерскими событиями». События были вот какие: в стенах оспины от пуль, на асфальте кровь, улицы Будапешта перепаханы танками, суды с казнями и казни без суда.

В этом ряду черных юбилеев не затерялся еще один — 1967 год, арест двух писателей. Эка невидаль, в России-то! Миллионы людей угробили, а тут всего двоих посадили, да и те, отсидев, вернулись живыми.

Но тот случай вышел особый.

Много позже, в середине девяностых, на каком-то многолюдном писательском собрании, меня познакомили с Марией Васильевной Розановой. Что за тусовка была, не помню, кто познакомил, не помню, да и важно было не это. Важно было, что — Розанова, жена легендарного Андрея Синявского, и сама легенда: издательница парижского «Синтаксиса», скромного журнала с маленьким тиражом и очень большим влиянием. Напечататься там было знаком качества, автор «Синтаксиса» сразу приобретал уважение и как писатель, и как личность. Я в журнале никогда не публиковался, никаких контактов с Марией Васильевной у меня не было — я пробормотал что-то почтительное, ожидая в ответ безразлично-вежливого кивка. Но случилось неожиданное: Розанова обрадовалась.

— Дорогой мой, как же хорошо, Андрей Донатович вас искал!

Она буквально потащила меня за собой.

Синявского я увидел впервые. Невысокий, седая борода, медленный взгляд, наполовину на собеседника, наполовину в себя — так выглядел человек, напугавший Брежневское Политбюро и лично дорогого. Разговор был короткий: Андрей Донатович поблагодарил за то, что я дважды выступил в его защиту. Я понял, почему он меня искал — собственно, не меня, а всех, кто пытался поддержать его во время суда. Запомнил фамилии и решил поблагодарить каждого. Хотя благодарить надо бы нам его.

За что? Вот про это я и пишу.

Сперва был слух: арестовали двоих писателей, Синявского и Даниеля. Потом период с нулевой информацией — сидят, а почему и за что, не известно. Спустя несколько месяцев начался суд, и пошли статьи в газетах: клеветники и предатели, с корыстной целью переправляли свои антисоветские писания за рубеж. Наконец, объявили, что в Большом зале Дома литераторов состоится собрание московских писателей, посвященное этому позорному факту.

Накануне собрания ко мне зашли соседи по дому, Наташа и Жора Владимовы. Дом у нас был забавный: панельный, пятиэтажный, дрожью отзывавшийся на каждый проезжавший грузовик — одна из ранних кооперативных «хрущовок». А знаменитый ныне писатель Владимов, человек обстоятельный и ответственный, был у нас председателем правления.

Жора показал мне короткое, на страничку, письмо в защиту Даниеля и Синявского. Адресатом значился ЦК КПСС — а куда еще могли в ту пору обращаться советские люди? Идея письма была такая: за художественные произведения нельзя заводить на авторов уголовные дела, судить можно только общественным судом.

— Подпишешь? — спросил Жора.

Я ответил, что, конечно, подпишу, но с одной фразой не согласен — даже общественный суд не уместен, с литературным произведением можно бороться только другим литературным произведением. Владимов согласился, но объяснил, что редактировать текст поздно, три человека уже подписались, в том числе, Борис Балтер, один из авторов письма. Поздно, так поздно — я подписал письмо четвертым.

В Доме литераторов мы с Жорой в зал не пошли, остались в фойе. Трансляция доносила тонкий голосок Михалкова, еще какие-то обличительные речи — благонравные члены Союза привычно клеймили отщепенцев. Что это было — пресловутая «партийная дисциплина», стремление выслужиться, давний, в позвоночник вбитый страх, искренняя ненависть к выскочкам, которые осмелились, хоть и под псевдонимами, рвануть за флажки, когда другие покорно сидели в загоне?

Мы с письмом подходили только к знакомым, практически, к ровесникам. Подписались Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Светов — всего набралось шестнадцать фамилий. Потом, многократно перепечатанная, эта страничка ходила по Самиздату как «Письмо шестнадцати» или «Письмо молодых».

Годы спустя наше скромное послание в высшую советскую инстанцию стало смотреться важной акцией — оказалось, что это был первый открытый протест интеллигенции против расправы над инакомыслящими. Но тогда письмо воспринималось проще: подходили люди, просматривали короткий текст, брали ручку и ставили подпись. А следом, через пару недель, пошли и другие письма: то ли пять, то ли семь, может, и больше. Было письмо большой группы известных писателей, письмо ученых-гуманитариев, кажется, преподавателей Университета. Все это ходило по рукам в бледных машинописных копиях. Возникло даже странно звучавшее слово «подписист», позже замененное более благозвучным «подписант». И много лет потом при приеме на работу осторожные чиновники спрашивали: «А он не из подписантов»?

Со временем некоторые события обрастают легендами. Вот и подпись под «Письмом шестнадцати» начала восприниматься поступком особого мужества. Впоследствии и меня не раз спрашивали, как я решился на такое. Между тем, большинство знакомых мне «подписантов» относилось к этой акции так же, как я. Никакой крайней смелости мне не требовалось, поскольку я вовсе не был диссидентом. Более того, я в то время не сомневался в грядущем торжестве ленинских идей и неминуемой победе коммунизма. Ни одной книжки Синявского и Даниеля я не читал, просто был абсолютно убежден, что арест писателей за их книги идет во вред социалистической демократии и, вообще, стране. Я уже понимал, что чиновники, стоящие во главе страны, думают не столько о коммунизме, сколько о собственной власти и привилегиях, но считал, что бороться с ними — мой гражданский долг. Насчет действенности нашего письма больших иллюзий не возникало, однако это был хоть какой-то способ сохранить уважение к самому себе.

Более того — не подписаться под письмом было практически невозможно. Для большинства людей важно общественное мнение — и для меня оно имело немалое значение. А моим обществом как раз и были молодые писатели, чьи фамилии значились рядом с моей. Только их мнением я по-настоящему дорожил.

Был и еще один мотив, сугубо личный.

Дело в том, что с Юлием Даниелем я был, хоть шапочно, но знаком. Лет за пять до суда над ним и Синявским мой друг Вадик Черняк, талантливый поэт и замечательный бард, предложил съездить к Юлику Даниелю. Я это имя слышал впервые. Вадик объяснил — поэт. Поехали. От той встречи задержалось в памяти не очень много. Низкая комнатка, похожая на полуподвал, окно чуть выше асфальта, вежливый хозяин с открытой улыбкой, стихи и песни под гитару. Запомнился Гарик Кохановский, он спел тогда свое «Бабье лето» (вскоре оно стало очень популярным) и еще одну песенку, понравившуюся мне гораздо больше — про голубую женщину из сна, которая в последнем куплете переселяется «в наш мир, где все кругом земное и зеленое». Естественно, и винцо пили под спартанскую закуску голодных советских лет. Обычная, как сейчас сказали бы, «тусовка». Но была с нынешней эпохой и разница: самые яркие и честные стихи в то время в легальную печать почти не пробивались, их можно было услышать только в таких вот компаниях.

Не уверен, что Даниель запомнил тогда мою фамилию, скорей всего, я был для него просто друг Вадима Черняка. Но это большого значения не имело: вместе слушали стихи, вместе пили вино, а раз так — значит, уже приятели. И по московской дворовой морали, в которой все мы выросли, мы самим фактом случайного приятельства брали на себя определенные обязательства — например, в случае какой-то неприятности друг другу помогать. Он же влип в очень серьезную неприятность, и это не давало мне забыть о моей нигде не зафиксированной обязанности. Тот, кому первому пришла в голову мысль написать письмо в защиту литературных арестантов, сам того не подозревая, оказал мне немалую услугу.

Я не знаю, каким образом письмо пошло в ЦК — скорей всего, просто по почте. Никакого ответа никто из нас не получил. Но спустя некоторое время власть все же отреагировала доступным ей способом — начались репрессии.

Кого-то из членов партии исключили из партии, кому-то объявили строгие выговора. Я в этой организации не состоял, однако некоего внимания все же удостоился — меня пригласили в ЦК.

Однажды в этом таинственном здании я уже побывал — после того, как из первого, ныне легендарного альманаха «День поэзии», уже готового к печати, тогдашний секретарь по идеологии Поспелов выдрал мою довольно объемистую статью «Долг поколению». Статья была о молодых поэтах, моих друзьях — Володе Соколове, Жене Евтушенко, Роберте Рождественском и еще о ком-то. Тогда со мной разговаривал маленький человечек по фамилии Колядич, речь его была гладенькая, но интонации подловаты. Он твердил, что я противопоставляю молодежь партии, и выискивал в статье, исчерканной красным карандашом (я тогда же понял, что карандаш не его, а Поспелова) еще какие-то идеологические грехи. От той встречи осталось ощущение брезгливости.

На сей раз меня принимали в кабинете побольше. Собеседника, звали его Альберт Беляев, интересовал, как я понял, один вопрос: как наше письмо попало за рубеж. Вопрос был нелеп, похоже, мы оба это понимали — письмо довольно широко ходило по рукам, а иностранных журналистов в Москве хватало. Беляев выглядел нормальным человеком, и я, в свою очередь, тоже задал ему несколько вопросов. Почему, например, в газетных статьях Даниеля и Синявского обвиняют в отрицании социалистического реализма? Выходит, прочие писатели признают соцреализм под страхом тюрьмы? Беляев слегка смутился и нехотя объяснил, что печать допустила некоторые неточности. И тут же снова стал допытываться, как письмо попало «туда». Обоим стало ясно, что разговор иссяк.

Напоследок я спросил:

— Ну, а по сути письма: есть шанс, что их освободят?

Беляев приподнялся с кресла, уперся ладонями в край стола и торжественно провозгласил:

— Судя по последнему выступлению товарища Брежнева, в обозримом будущем это не произойдет.

Позже, в перестроечные времена Альберт Беляев стал редактором газеты «Советская культура» и, как говорили, редактором демократичным и прогрессивным. Особо удивляться нечему: в номенклатуре тоже были люди разные. Некоторые партийные чиновники помногу лет сидели тихо, делая, что велят, чтобы потом, когда выслужат самостоятельную работу, начать, наконец, делать то, к чему лежит душа. Видимо, их не грех вспомнить добром: в уродливое время, в рамках тюремного режима они все же пытались бросить на чашку весов хоть малую крупинку человечности.

Наше письмо практического результата не имело: осудили и посадили. Лукавые собратья по перу тут же все одобрили, лихорадочно выслуживаясь, перекрикивая друг друга, чтобы услышали и отметили наверху. К сожалению, не все имена были пустые. Кто, например, тянул за язык Шолохова — уж он-то мог себе позволить хотя бы промолчать!

Моя беспартийность от тяжелых репрессий спасла: номенклатурная мафия своих ослушников карала жестче, чем посторонних. Правда, перестали печатать — но от этого еще никто не умирал. Несколько месяцев я носил в разные редакции рассказы и статьи — хвалили, обещали, но тем дело и кончалось. Потом приятель из «Комсомолки», встретив в коридоре, отозвал в сторонку:

— Не трепи нервы. Нам команда пришла — ты попал под общий запрет.

— А это что? — не понял я.

— Чтобы фамилия не появлялась. Циркуляр по всем изданиям.

Я перестал трепать нервы и спокойно вернулся к способу заработка, который практиковал в ранней молодости: брал у друзей в редакциях письма графоманов и отвечал на них, стараясь никого не обижать. Все-таки, писателю лучше не иметь дурных привычек: не пьющий и не курящий — на хлеб всегда заработает.

Какое-то время спустя выяснилось, что результат у нашего бесполезного протеста все же был. В Самиздат попали стихи Даниеля, написанные в камере — кто-то сумел передать узнику письма в его защиту, и он узнал, что не одни холуи и лизоблюды живут на свете. Стихи были хорошие, и, главное, человек понял, что все, им сделанное — не зря.

А Андрею Синявскому и Юлию Даниелю я благодарен за многое. Ценой лагерей они отстояли право автора писать, что он хочет, печататься, где хочет, и под той фамилией, под которой хочет. Стену они не пробили, но кирпичи расшатали, хотя бы тем, что помогли мне и многим моим ровесникам избавиться от последних иллюзий насчет власти: стало совершенно ясно, что во главе страны стоит шкурная банда, у которой нет ни идеологии, ни совести, ни чести — только корысть да трусливая круговая порука. Конечно, семечко было маленьким и слабым — но оно пробилось к свету, пошло в рост, и к девяносто первому году превратилось в дерево, сломать которое было уже нельзя, да и согнуть трудно. Десятки тысяч москвичей, вышедших в августе к Белому дому спасать российскую свободу, могли ничего не знать о двоих арестантах шестьдесят седьмого года. Но таково уж устройство жизни: землю тряханет у берега Чили, а волна дойдет до Японии. У мужественного поступка порой совершенно непредсказуемое эхо.

А я благодарен судьбе за то, что среди самых дорогих мне рукопожатий у меня было в жизни и рукопожатие Андрея Донатовича Синявского.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ ОБОРОНЫ

Столкнулись случайно с давним знакомым и стали вспоминать, когда же виделись в последний раз. То ли двадцать лет назад, то ли двадцать пять. Ну, да — на дне рождения Витальки!

Вспомнили — и радость встречи испарилась. Потому что после того дня рождения Виталька прожил недолго, лет пять, может, и меньше. Повесился. Сколько же ему тогда было? Мало было, где-то вокруг сорока.

Он был литератор, средних способностей критик и хороший парень. Работал по заказу в нескольких газетах, потом где-то штатным сотрудником, делал, что велят, но душу не продавал: дерьмо не хвалил, талантливых не ругал. И приятельствовать старался с талантливыми. Квартирка у него была однокомнатная, в пятиэтажке, жили с женой бедновато — но мы все тогда жили бедновато, и это казалось не убожеством, а нормой. Литературные чиновники, конечно, существовали иначе, но это нас никак не касалось, на дни рождения мы ходили не к ним.

А потом Виталька исчез с горизонта. Но исчез не вниз, а вверх — его взяли в большое издательство на солидную должность, так сказать, скачок в карьере. Помню, я за него порадовался. В нашей компании тогда слово «карьера» считалось почти неприличным, но ведь кому-то надо: если на всех постах будут одни стукачи да лакеи, ничего хорошего из этого не выйдет. Я даже подумал, да и сейчас, кстати, думаю, что парня взяли в начальство как раз за хорошие качества — порядочный, скромный, не подсидит и не предаст.

Но что-то в мужике изменилось: как говорят сейчас, сменил круг общения. Уже не звонил, встречаясь случайно в Доме литераторов, здоровался вежливо, но торопливо, не вступая в разговор — похоже, опасался, как бы прежние приятели о чем-нибудь не попросили, исходя из его нового положения, в котором он еще не настолько укрепился, чтобы кому-то помогать. Мы все отнеслись к этому с пониманием: наверное, парню так лучше, и — дай ему Бог! Тем более что и прежде подобное случалось, хотя в нашем кругу исключительно редко. Но все же не на пустом месте Вадим Черняк написал невеселую песню, начинавшуюся такими строчками:

«Уходят, уходят, уходят друзья

Одни — в никуда, а другие в князья»…

Виталька, конечно, в князья еще не вышел, но при княжеском дворе перспективное место уже осваивал.

А спустя несколько лет вдруг совершенно неожиданное: повесился. Как, почему?

Кое-что потом просочилось. Не ладилось в семье, жена подала на развод, напористо требовала выгодного ей размена той самой однушки. Говорили, оставил ей записку: «Теперь все достанется тебе». Но и записка многое не объясняла. Конечно, любая бытовая грязь тяжела, особенно человеку творческой профессии. Но чтобы из-за этого молодой крепкий мужик.… Не такая уж у них была любовь.

Постепенно картина, все же, прорисовалась. Дело было не в разводе, не в тяжбе за бедненькую квартирку — и раньше кочевал по съемным углам, да и в издательстве руководящему работнику что-нибудь нашли бы. Дело было в глухом, безвыходном одиночестве. Никого рядом не оказалось. Даже позвонить некому…

Наши, да и не наши предки в разных концах света строили крепости по схожему принципу. Сперва неприятелю преграждал путь ров с водой. За ним стена, обычно каменная, с зубцами, башнями и бойницами. У такой стены был один недостаток: на ней держали оборону сотни, а то и тысячи воинов, из которых далеко не каждый готов был безропотно умереть за интересы князя или иного вождя. Осаждающие то запугивали, то подкупали, и иногда у них получалось ворваться внутрь крепости. Но там их, чаще всего, ждала другая стена, периметром поменьше, зато защитники там были покруче. Если же и эта стена не выручала, оставалась последняя линия обороны, цитадель, крепость внутри крепости, размером небольшая, и отстаивала ее малая кучка бойцов — но каждый из этих воинов был проверен годами и битвами, и все друг друга знали, и все друг другу верили, и понятие измены у них не существовало. Тут дрались до последнего.

Долгий опыт стран и народов показал, что даже для простого выживания у каждого человека должна быть последняя линия обороны. В детстве это родители. Потом выросшие дети сами становятся для своих стариков последней линией обороны. Семья, самые близкие друзья, самые верные одноклассники, соседи, которые надежней родственников. Хорошие люди идут по жизни тесным кругом, а что случись, мгновенно становятся спина к спине, и эту стенку проломить невозможно.

Когда великий физик Лев Ландау попал в страшную катастрофу, после которой выжить практически нереально, друзья, многочисленные ученики и столь же многочисленные коллеги со всей Европы сплотились для его спасения. Они, сменяя друг друга, дежурили в больнице, где он лежал без сознания, доставали лекарства, которые в ту пору было немыслимо достать — и ведь вытащили гениального ученого с того света. До конца он, к сожалению, не оправился, но несколько лишних лет на земле последняя линия обороны для него у судьбы вырвала.

Театральный критик Александр Демидов в одном из московских институтов взялся вести театральный кружок, который, быстро и ярко развиваясь, перерос в первый российский эротический театр. В те годы само слово «эротика» было почти запретным. Но театр Демидова выстоял, наверное, потому, что самодеятельные актеры защищали его, как осажденную цитадель. Александр Павлович непрерывно курил, от легких остались одни ошметки, это его и сгубило в неполных пятьдесят. У гроба стояли все актеры, в их числе последняя жена и две любовницы — все трое плакали, обнявшись. Вот такая красивая и завидная была последняя линия обороны.

А самая прочная цитадель, какую я видел, была у Роберта Рождественского. Он был очень хороший человек, помог в жизни великому множеству людей, и чаще всего они становились его друзьями. Дом Роберта и Аллы всегда был набит гостями — я поражался, как они выдерживают это многолюдье. Но для них жизнь в толпе друзей была абсолютно органична. И вот что интересно: Роберт умер от тяжелейшей болезни, а последняя линия обороны осталась. Друзья поэта сами передружились, и до сих пор встречаются, помогая друг другу, как когда-то им помогал Роберт или они помогали ему.

Порой человек не успевает, или не способен, или не хочет создать последнюю линию обороны, и это опасно: в кризисный момент некому стать с ним спиной к спине. Необходимость в таком конечном рубеже может и не возникнуть, или потребуется он один раз в жизни. Но этот единственный раз может оказаться роковым.

Вот так, наверное, вышло у Витальки. Начал строить свою цитадель, а потом передумал или отложил на будущее. Ведь никто не знает, когда ему позарез понадобится последняя линия обороны.

НАУКА О СЧАСТЬЕ

Где-то лет в двадцать, на третьем или четвертом курсе института, я стал серьезно задумываться над тем, чем впоследствии стала заниматься полупризнанная наука с ученым названием «футурология». Страна была голодная, зарплаты нищенские, полки в магазинах пустые, очереди за целлюлозной колбасой километровые, сельские учителя снимали углы в убогих избах с земляными полами, даже в Москве три четверти жителей ютились в подвалах, бараках или безразмерных коммуналках, миллионы ни в чем не повинных людей валили лес за колючей проволокой — а я, не вникая в эти «временные трудности» и не имея ни малейшего представления о том, как живет народ в иных странах, размышлял о светлом будущем всего человечества. В общем, нормальный дурак с комсомольским билетом.

Свои тогдашние соображения я более-менее внятно изложил в первой своей большой повести «Я сын твой, Москва». Позже я эту повесть ни разу не переиздавал и даже не перечитывал, страшась ее оголтелой наивности, и тогдашние мои размышления сугубо приблизительно излагаю по памяти.

Тогда в моде была ядерная физика, век именовался атомным, и считалось, что именно атомщики спасут мир. Я же считал, что, решив проблемы энергетики, люди захотят жить долго и есть вволю, поэтому следующая эпоха непременно станет веком биологии. Но и на этом не остановится прогресс человечества: став благополучными и здоровыми, люди задумаются не о том, как удобнее жить, а о том — зачем жить?

Впоследствии в каком-то из писем нынче крайне не популярного, но по прежнему уважаемого мною Горького я нашел ту же мысль, выраженную практически в тех же словах и порадовался, что у меня есть такой могучий союзник.

Правда, я оказался большим оптимистом, чем Алексей Максимович, и счел, что на наш с ним почти суицидальный вопрос существует вполне позитивный ответ: люди захотят быть счастливыми, и важнейшей из наук станет наука о счастье. А база для такой науки есть, она создается уже несколько тысячелетий, ибо важнейшей целью искусства является именно счастье человека. И, значит, следом за веком биологии настанет век литературы как главной составной части искусства.

Вот такую я в двадцать лет выстроил пирамиду прогресса.

Некая польза в этом прожектерстве все же была: взрослея и, хотя бы в силу большего опыта, умнея, я продолжал думать и постоянно писать о той гармонии в отношениях с людьми и окружающим миром, которая, возможно, и является счастьем.

Мало того, я имел наглость думать, что, возможно, как раз мне предназначено заложить фундамент этой науки, на котором впоследствии общими усилиями будет выстроено все ее ослепительное здание.

Помимо разных творческих проблем, которыми я занимался в течение жизни, я постоянно видел перед собой две главные задачи, которые, как считал, обязан решить: написать пьесу о Дон Жуане и создать науку о счастье. Пьесу я, слава Богу, написал — о том, как это получилось, расскажу где-нибудь в другом месте. А вот с наукой о счастье вышло не так оптимистично. Я о ней не забывал, нет. Но то ли писательская профессия не слишком располагала к абстрактному мышлению, то ли задуманные повести и пьесы сменяли одна другую, не оставляя достаточного куска времени на необычную работу — но к ней я так и не приступил. По прозе, по драмам, по публицистике разбросаны нитки, из которых, по идее, можно бы что-нибудь путное связать — но кто этим станет заниматься? Уж точно не я: возвращаться к законченному всегда тяжело: как написалось, так написалось…

Тем не менее, не выполненная задача, возможно, самая главная во всей моей жизни, так и висит надо мной. Откладывать на будущее утопично. Написать, как хотелось когда-то, боюсь, сил не хватит. Да и нет уверенности, что именно для этой работы я по уровню одаренности был изначально подходящ. Остается, пожалуй, только одно: собрать вместе разрозненные мысли о человеческом счастье, просто, чтобы не пропали. Чтобы при случае удалось озадачить так и не решенной проблемой кого-нибудь другого. Не имею понятия, что получится. Но, хотя бы для самоуспокоения, надо попытаться.

Итак — что такое счастье?

Счастье — это когда тебе есть, для кого жить.

Счастье — это когда ты можешь достойно встретить входящих в этот мир и достойно проводить тех, кто уходит.

Счастье — когда есть, кому проводить тебя по-человечески.

Счастье — когда тебя не предал ни один из друзей.

Счастье — когда ты сам никого не предал.

Счастье — когда есть человек, которому твоя жизнь нужней, чем тебе самому.

Счастье — когда тебя любят дети и собаки.

Счастье — когда из десяти встреченных женщин с пятью хочется переспать.

Счастье — когда из десяти встреченных женщин нравятся все десять, а переспать хочется с одиннадцатой, которая ждет тебя дома.

Счастье — когда занимаемое тобой место полностью соответствует и твоим желаниям, и твоим возможностям.

Счастье — когда на улице серо, хмуро и дождь, а ты сидишь у окна и пьешь горячий чай с вишневым вареньем.

Счастье — когда идешь на лыжах по снежному полю, а ветер — в спину.

Счастье — когда ветер в лицо, а тебе жарко от азарта.

Счастье — когда, объездив сто стран, ты помнишь, что есть сто первая, в которой ты еще не бывал.

Счастье — когда на полке среди дорогих тебе книг есть одна, еще не прочитанная.

Счастье — когда за спиной много глупостей, но ни одной подлости.

Счастье — когда с друзьями чаще встречаешься на юбилеях, чем на похоронах.

Счастье — когда имеешь возможность не знать, сколько у тебя денег.

Счастье — когда покупаешь все, что хочешь, но зарабатываешь на рубль больше, чем тратишь.

Счастье — когда утром хочется идти на работу, а вечером хочется возвращаться домой (Это не я придумал, это сказал какой-то умный человек — но ведь здорово сказал!).

Счастье — когда каждый день в твоей жизни выпадает хоть минута творчества, все равно, какого: писать роман, печь пирог, играть с ребенком, лечить собаку, сажать клубнику, утешать друга, думать.

Счастье — когда ты свободен, потому, что ничего никому не должен.

Счастье — когда ты должен множеству людей, но не деньги: значит, жизнь была к тебе добра, и ты не можешь ни заболеть, ни, тем более, умереть, потому что за все их добро обязан полностью и с лихвой отплатить добром.

Счастье — когда в твоей душе постоянно звучат стихи или музыка.

Счастье — когда никому не завидуешь.

Счастье — когда никто не завидует тебе.

Счастье — когда губы неподвижны, а кожа говорит с кожей. У Олдингтона это называлось «радость прикосновения». Такое простое искусство — но как же мало людей им владеют…

Счастье — когда даже в глубокой старости умирать не хочется, но и не страшно.

Счастье — когда ты радуешься самому темному дню в году, потому что дальше будет только светлее.

Счастье — когда в начале года ты способен, совсем по Пришвину, пережить подряд четыре весны — весну света, весну воды, весну травы и весну человека.

Хорошее определение счастья дал мой покойный друг Гоша Полонский: «Счастье — это когда тебя понимают».

А когда ты понимаешь? И это счастье: здорово, когда в откровенном разговоре отвечаешь не на фразы, а на мысли собеседника, которые он сам боится сформулировать. Что-то вроде телепатии.

Замечательно определила моя любимая девушка: «Счастье — когда моей любви хватает на недостатки моих близких».

Когда строят щитовые домики, пространство между досками внешней и внутренней стенки заполняют для тепла опилками, стружками и всякой трухой. Может, эти заметки пригодятся будущему исследователю законов счастья хотя бы в качестве трухи?

ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ ОЛИГАРХОМ

Я не завидую очень богатым людям, никогда их не ругаю и не требую раскулачить. У них своя жизнь, у меня своя. В конце концов, мне ведь тоже предлагали стать олигархом. И если не стал, то исключительно по собственной глупости или лени.

Тогда я жил в доме творчества «Переделкино» и писал повесть о любви, а раза три в неделю ко мне вечерами приезжала юная красавица и скрытно пробиралась в мою комнату через балкон первого этажа. Прекрасное было время! Его не портила даже убогая кормежка с мрачными советскими макаронами толщиной в ружейное дуло.

Как-то наведался приятель с незнакомым парнем, говорившим по-русски прилично, но с сильным акцентом. Оказалось, журналист из Будапешта. У гостей было вполне конкретное предложение. Мне показали газетку на венгерском, всю состоявшую из коротеньких текстов в рамочках разного формата, и объяснили, что это бесплатная газета платных объявлений: она давно выходит в Будапеште и приносит очень солидный доход. Идея была — создать подобную газету в Москве. Тогда, в начале девяностых, ничего подобного в столице не было, хотя потребность в рекламе росла буквально с каждой неделей.

— Ну, а я при чем?

— А ты будешь главным редактором.

— Объявления сочинять?

— Да ничего ты не будешь сочинять. И, вообще, ничего делать не будешь. Мы сами знаем, что надо, и людей уже подыскали. А ты раз в месяц сходишь к какому-нибудь начальнику и подаришь свою книжку с трогательной надписью.

Писательская спесь сродни дворянской: умру с голода, но блинами торговать не стану. Я отговорился повестью, мифической командировкой на год, еще чем-то, и вечером похвастал любимой девушке, как ловко я отделался от дурацкого предложения. А примерно полгода спустя в Москве появилось новое издание, сперва серое, потом красочное, толстенное, с молниеносно вспухшим тиражом. И за крохотное объявление в рамочке там стали брать тысячу долларов. И глава этого издания вскоре купил огромную квартиру в центре Москвы, дом на Рублевке, начал ездить на «Мерседесе» с охраной, а его заработки стали предметом даже не зависти, а легенд. Зато я закончил повесть, очень неплохо провел время, и лишь потом осознал, какую роскошную возможность упустил. Но сожаления не почувствовал, возможно, просто по глупости.

Вообще, в жизни я постоянно упускал свои шансы. Я, например, крайне редко посещал разные писательские тусовки, где в неформальной обстановке распределялись литературные должности и всякие блага. Дело в том, что я не любил много пить, не любил, когда накурено, и терпеть не мог весь вечер толочь воду в ступе ради короткого разговорчика с кем-нибудь нужным. Еще я не сумел вовремя вникнуть в мудрое Фамусовское «А главное — пойди-ка послужи». Не служил! Мой соученик по Литературному институту, в отличие от меня, вник и двадцать два года служил в важном издательстве, как тогда говорили, «сидел на поэзии». Он регулярно издавал влиятельных коллег и, в конце концов, высидел в своем отделе и секретарскую должность в Союзе писателей, и Ленинскую премию, и звание Героя соцтруда, и большую дачу в Переделкино, где живет до сих пор и, вспомнив свое крестьянское происхождение, разводит кур — занятие, кстати, нравственно чистое и общественно полезное. А я не ходил даже на официальные литературные совещания, хотя именно там начальство, присмотревшись к присутствующим, решало кадровые вопросы.

При этом я вовсе не был бессеребренником, и от престижной премии, больших денег или большой дачи отказываться бы, конечно, не стал. Просто на вращение в кругах и сферах у меня не хватало времени — порой и пошел бы, но, как назло, именно на этот час выпадало очередное свидание, менее полезное, но более приятное. А поскольку свиданий было много, щель для карьеры между ними никак не возникала. Одна моя приятельница как-то бросила раздраженно: «Ты хоть думаешь о чем-нибудь, кроме баб? Если тебя вызовут в КГБ, ты и туда на всякий случай захватишь презерватив».

У меня нет оснований гордиться бескорыстием: у меня ведь тоже была корысть, только иная. Если бы судьбу можно было переиграть, я бы вряд ли стал что-нибудь менять. Ведь я жил именно так, как мне нравилось и хотелось. И, наверное, это и есть самое приятное: прожить не чужую, а свою жизнь. Богатую или скромную, в славе или комфортной безвестности, но — свою.

ГРАНИЦА КОЛЮЧКАМИ ВНУТРЬ

Моя дочь Аленка к своим десяти годам побывала в Швеции, в Венесуэле и раз десять в Турции. Моя мама, слава Богу, успела — съездила туристкой в Болгарию и Венгрию. Сколько было потом рассказов, друзей завела, открытки посылала к Новому году, подарки туда и оттуда передавались с оказиями. А вот отец, прожив девяносто три года и имея трудовой стаж в сорок семь лет, границу страны трудящихся не пересек ни разу. Сперва, вообще, для людей не чиновных туризм не существовал, при Хрущеве появился, но с множеством ограничений — например, пенсионеров не выпускали. Почему, никто не объяснял. Нет — и все.

У меня были свои ограничения.

Мне никогда не хотелось жить заграницей. Просто не хотелось. Я человек России, здесь все мое, и друзья мои, и женщины (может, это главное), и язык, и бесчисленные проблемы тоже мои. Тех, кто уезжает, понимаю, если хорошо там устраиваются, уважаю, если не приживаются, жалею. Однако осуждать и в голову не придет: живем только раз, и каждый сам решает, где ему лучше. Что до меня — наверное, я просто дерево из этого леса, для пересадки не пригодное.

Но, будучи до последнего корешка человеком России, я всегда стремился повидать мир. Советский Союз изъездил вдоль и поперек, а вот за рубежи отечества до тридцати двух лет не попадал ни разу. В страны «социалистического лагеря», то есть, Польшу, Болгарию и т. д., к тому времени уже «выпускали» — был такой унизительный для подданных Страны Советов термин, лексически подчеркивавший их собачье положение под властью коммунистов. Но я в «выпускаемые» не попадал по причине, скорее, канцелярской: требовалась характеристика, подписанная пресловутым «треугольником» — директор, парторг и председатель месткома. Я широко печатался в газетах и журналах, вышли две книги, но на работу в редакции не брали — а, значит, ни директора, ни парторга, ни председателя месткома надо мной не было. В Союз писателей заявления не подавал, искренне считая себя недостойным. Но совершенно неожиданно мне дважды выпала счастливая карта: сперва позвали на Совещание молодых писателей, а после, по его результатам, в Союз писателей. В небе надо мной возник, наконец, желанный «треугольник», и я тут же подал заявление на туристическую путевку в Польшу и Чехословакию. Выпустили — вместе с Булатом Окуджавой, Жорой Владимовым и еще несколькими литераторами того же скромного ряда, в писательских секретариатах не заседавших, партию вдохновенным словом не славивших и потому более престижных заграниц не заслуживших.

Когда переезжали границу, я влип носом в окно: неужели через минуту Европа, пусть даже такая скромная, как Польша? Но больше, чем все, увиденное вскоре за рубежом, потрясла меня сама граница: высоченные, метров в пять, стальные балки, густо опутанные колючей проволокой и — я и помыслить не мог! — сверху загнутые не наружу, а внутрь. Прежде, как последний идиот, верил, что границу укрепляют против шпионов-диверсантов, чтобы не лазили к нам под покровом ночи. А оказалось наоборот: колючее, тюремного вида, страшилище направлено именно против нас, чтобы у граждан самой свободной на свете страны не возникала безумная мысль бежать из заключения…

Та поездка дала мне очень много — но о ней в другой раз, сейчас иная тема.

В те годы чиновники, в том числе, литературные, ездили за рубеж часто и за казенный счет. У рядовых писателей был лимит: раз в три года туристом. Выдержав положенную паузу, я подал заявление в какую-то капстрану, уж не помню, какую. Анкеты, фотографии, месяца полтора ожидания. И, за день до отъезда — ваши документы не пришли. На бессмысленный вопрос, почему не пришли, только пожали плечами. Кто мог знать — ведь документы приходили или не приходили «оттуда»… Через полгода в Иностранной комиссии Союза писателей вывесили новый список поездок, я вновь подал заявление — и опять «не пришли».

Я уперся: стал подавать свои безнадежные заявления при каждом поводе, коллекционировал отказы. Делал я это, скорей, от нараставшей злости. Я представлял себе, как в какой-то инстанции сидит аккуратный лысенький чиновник и прикидывает, сбегу я или нет. Да кто он такой, подонок? Кто дал право этой гниде проверять меня на любовь к родине?

Началось состязание с невидимым врагом, кто кого переупрямит. Переупрямила гнида — документы не приходили. Один раз издевательство получилось изощренным: документы, якобы, пришли, но через два дня после отъезда группы. Вот так вот.

Печатались мои книги, меня все больше переводили в разных странах. А документы не приходили.

В Союзе писателей существовала такая должность: оргсекретарь. Оргсекретарь был, как все понимали, человек «оттуда». Долгие годы этот пост занимал Виктор Николаевич Ильин, бывший генерал КГБ, успевший отсидеть лет пять то ли за грехи против системы, то ли, наоборот, за вызывающую безгрешность. Человек был осторожный, педантично соблюдавший все пункты — нет, не законов, кого интересовали законы! — а мафиозных «понятий», повинуясь которым и жила огромная страна. Начальство, однако, не выбирают — я пошел к Ильину.

Виктор Николаевич сказал, что надо опять подать заявление и ждать результата. Я ответил, что уже раз десять подавал и ждал. Он сказал, что решение зависит не от него. Я спросил — а от кого? К этому вопросу он, видимо, готов не был и уклончиво сказал, что постарается узнать.

Узнавал он еще раза три, после чего сказал, что сделать ничего не может — меня не пропускает выездная комиссия. Это я, в общем, и раньше знал, все знали — но тут получилось нечто вроде официального ответа.

— Ну, и что мне делать?

Бывший генерал и бывший зек развел руками:

— Я сделал, что мог. Есть возможность — попробуйте сами.

Как жить в стране, где нет законов? Что может бесправный человек противопоставить «понятиям»?

Кое-что может. Например, блат.

Мой не близкий, но, все же знакомый работал в горкоме партии. Многое сделать не мог, но что мог, сделал — записал на прием к даме по международным делам. Не знаю, где сейчас Алик Роганов, не знаю, жив ли, но — спасибо ему! Туз, он и в Африке туз, человек, он и в горкоме партии человек.

Даме по международным делам было за сорок, одета по горкомовски, лицо вежливо-холодное. Про таких Твардовский однажды написал — «с выраженьем на лице „Нету и не будет“». Что, скорее всего, «не будет», я почувствовал сразу, но дело свое изложил — раз уж проник в святая святых, надо пользоваться моментом. Дама спросила:

— А при чем тут мы?

Почему-то в партийных инстанциях всегда говорили о себе во множественном числе.

— Мне сказали, документы задерживает выездная комиссия.

— Какая комиссия? — удивилась дама. — Никакой выездной комиссии у нас нет. Обращайтесь в Союз писателей.

— Я к ним все время обращаюсь. Они посылают документы вам, а выездная комиссия…

— Я же сказала — никакой выездной комиссии у нас нет. И, вообще, такой нет. Вам надо обратиться в Союз писателей.

— Но они же к вам направили. Сказали, что выездная комиссия…

— Еще раз объясняю: у нас нет никакой выездной комиссии, я про такую даже не слыхала.

На этот раз «Нету и не будет» читалось в ее глазах совершенно отчетливо.

Мне оставалось лишь в очередной раз задать свой безнадежный вопрос:

— Ну и что мне делать?

— Обращайтесь в Союз писателей.

В обыденной жизни я человек не конфликтный, не люблю скандалы, предпочитаю компромисс. Но в тупиковых случаях, что называется, закидываюсь, и тут уж становится все равно, что дальше. Вот и в тот раз закинулся.

— Ладно, — сказал я, — понял. Они не могут, вы не можете. Значит, остается самому принимать меры.

У дамы по международным делам сквозь служебную бесстрастность наконец-то проглянуло человеческое. Со снисходительным любопытством она поинтересовалась:

— А что вы можете?

Я положил на стол, перед которым сидел, правую руку и пошевелил пальцами:

— У меня есть вот эта рука и перышко. Напишу три страницы и пущу по свету. А что писать я умею, вы, наверное, знаете.

Международная дама спросила почти ласково:

— Вам не кажется, что у вас будут большие неприятности?

— Кажется, — сказал я, — но ведь и у вас будут неприятности.

Похоже, мы поняли друг друга: над дамой тоже существовало начальство, а начальство не любит, когда подчиненные допускают скандалы. Возникла легкая пауза, после чего пошел абсолютный театр абсурда. Будто не было предыдущего разговора, дама задумчиво спросила:

— А у вас нет врагов в выездной комиссии?

И я, будто не было предыдущего разговора, ответил:

— Я же не знаю, кто в нее входит.

И мы, как два хороших человека, миролюбиво обсудили, как преодолеть вето несуществующей комиссии. Кончилось тем, что дама пообещала «выяснить» и, видимо, «выяснила», потому что месяца через три я все же съездил на десять дней туристом в Англию, откуда вернулся пророком: почти точно предсказал, как будет меняться наша молодежь в ближайшие пятнадцать лет. Вещие сны мне не снились — просто внимательно присмотрелся к юным лондонцам на в Гайд-парке и на Кингсроад. Писателю надо видеть мир!

Вспоминать такое прошлое нерадостно. Я бы и не стал. Но…

Недавно своим студентам (журфак Международного университета) прочитал главку из книги воспоминаний моего друга Николая Шмелева, замечательного писателя, который всей стране известен как экономист — с его статьи «Авансы и долги», по сути, и началась всерьез горбачевская перестройка. Шмелев написал про красивую московскую студентку, у которой случилась любовь с молодым англичанином, на их общую беду, не только страстная, но и глубокая. Этой сугубо частной историей, как и велось при диктатуре, тут же занялось КГБ. Пять лет любящие рвались друг к другу, девушку, естественно, за границу не выпускали, письма перехватывали, а когда упорный англичанин приезжал в СССР, ему говорили, что девушка давно вышла замуж и уехала с законным супругом в дальние дали. Ее же информировали, что он о ней и думать забыл, для него это была всего лишь интрижка со случайной женщиной. Жизнь парня изуродовали, а судьбу девушки просто сломали: она от любовной трагедии так и не оправилась.

Шмелев об этом написал со спокойной горечью, которая бьет сильнее, чем эмоциональный всплеск. На студентов подействовало: с минуту, наверное, молчали. А потом пошли недоуменные вопросы. Почему, например, не позвонила парню по телефону? Пришлось объяснять, что при коммунистах все звонки за рубеж «регулировались», а мобильников тогда не было. Одну милую студенточку возмутила инертность девушки — ведь могла купить турпутевку в Англию, а уж там с ним увидеться!

Ну что тут сказать? Порадоваться, что выросло свободное поколение, не знающее, что такое жизнь за колючей проволокой? Радуюсь. Но и тревожусь. Страна, забывшая свое прошлое, вполне может рухнуть в него опять. А наша страна, как ни одна другая, умеет вычеркивать из памяти неприятное прошлое. Потому и живем, как живем. И умираем раньше всех в Европе. И старики наши копаются в мусорных баках.

Вот я и решил напомнить ребятам, как оно было в реальности.

ДРУЖИТЬ ЛУЧШЕ С ДРУЗЬЯМИ

Об этом так часто думаю, что, возможно, когда-то уже писал. Ну и пускай, напишу еще раз.

Я всю жизнь боялся знаменитых людей. Боялся их победной талантливости, колоссальной популярности, а больше всего боялся занимать своей скромной персоной их, без всякой иронии, драгоценное время. Ведь два часа за столом с великим поэтом — это, не исключено, не написанное стихотворение. Может, пушкинское «Я вас любил», всего восемь строк, пришло к нам именно потому, что в какой-то вечер никто из приятелей не морочил Александру Сергеевичу голову.

Но вышло так, что у меня, робко сторонившегося знаменитостей, оказалось довольно много прославленных друзей. Порой очень прославленных! Такой вот парадокс.

Что-то получилось само собой. Учился в Литературном институте, а рядом, на курс старше или младше, учились обычные студенты, поэты и прозаики, писавшие хорошо, или средне, или совсем не очень. И мы дружили просто по единству места, как дружат ребята с одного двора. Возникла рядовая студенческая компания: встречали вместе праздники у Наташки, потому что все остальные жили в огромных неухоженных коммуналках. И у всех у нас были только имена: Вовка, Женька, Робка, Наташка, Фазиль. Тех, кто был постарше, называли уважительней, но все равно на «ты»: Володя, Сережа, Юля, Гриша. Но прошло каких-нибудь лет десять, и фамилии ребят из нашей компании узнала вся страна: Евтушенко, Рождественский, Соколов, Дурова, Искандер. А те, что постарше, прошедшие фронт, стали мэтрами и классиками: Тендряков, Орлов, Друнина, Бакланов. Ну, что тут скажешь — повезло мне, и все.

Везло и потом. С Сашкой Ароновым случайно встретился у знакомой девочки, с Володей Высоцким — на дне рождения у Гарика Кохановского, с Роланом Быковым три недели мотались по Болгарии в какой-то творческой поездке, и он с обычной своей щедростью зачислил меня в друзья. С Риммой Казаковой поругались в Коктебеле, но потом выяснилось, что жить друг без друга можно, но плохо.

С одним из самых близких по жизни людей получилось, вообще, фантастично. Как-то позвонил практически незнакомый человек и заявил примерно следующее:

— Моя фамилия Приставкин. Мне сказали, что ты написал хороший роман. Но мне кажется, ты из тех людей, которые сами никогда ничего не добьются. Можешь дать мне рукопись?

Я, заикаясь от неожиданности, ответил, что, конечно, могу. Дня через три Толя снова позвонил и сказал:

— Про роман говорить не буду, ты сам знаешь, что написал. Можешь дать еще один экземпляр?

А через две недели Приставкин, снова по телефону, сообщил, что мой роман «Остановиться, оглянуться» принят к печати в толстом журнале и, независимо от этого, получит премию имени Николая Островского. Правда, в конце концов, я, как один из организаторов концерта Галича в Академгородке, в журнале не напечатался и премию не получил, зато приобрел друга уникальной верности и надежности: роли Приставкина в общественной жизни менялись сильно, но сам он не менялся никогда.

С Виталием Коротичем, когда он был знаменитым редактором знаменитого «Огонька», на мой взгляд, лучшего тонкого журнала за всю историю России, был знаком шапочно. Но позже, когда он, поработав в Америке, вернулся домой, я увидел беседу с ним в какой-то тихой телевизионной программе и понял, что преступно не использовать на благо отечества такие блестящие мозги. Позвонил ему — и почти сразу оказалось, что дружить нам просто на роду написано.

Случайно вышло и со Шмелевым. Эту фамилию я узнал одновременно со всей страной: именно со статьи «Авансы и долги» в «Новом мире» началась экономическая перестройка в Советском Союзе. После этой статьи он стал не просто знаменитым — уникально знаменитым. Человека такой популярности я обходил бы за версту, но на дне рождения общего друга оказались за одним маленьким столом. И сразу почувствовалась — одна, как говорится, группа крови. С тех пор так и живем, на расстоянии вытянутой руки.

Одной статьи Николаю Петровичу хватило на двадцать лет всесоюзной и даже европейской славы, может, и мировой — в Японии читал лекции, в США приглашали на симпозиумы. И куда меньше народу знает, что Шмелев тонкий, точный, глубокий прозаик. Мы очень разные: он директор и академик, я человек без определенного места работы, не бомж, а бомр — даже справку где-нибудь взять целая проблема. Если он говорит «Женя», это значит «Примаков», если «Женя» говорю я, это значит «Евтушенко». Он работал в ЦК и жил в семье Хрущева, у меня все было иначе. Он написал о той своей жизнью просто и правдиво, без гнева и пристрастия, не восхваляя и не разоблачая: честный очевидец оставил свидетельские показания.

О многих друзьях я уже написал, часто в предисловиях к их книгам. Наверное, те предисловия чересчур комплиментарны. Но — да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны: как же здорово, как точно сформулировала это великая современная поэтесса Белла Ахмадулина, с которой мы подружились, когда она была еще пухленькой девочкой семнадцати лет!

Дружить надо только с друзьями, не примешивая к дружбе ни единой житейской мыслишки. Но при этом лучше жить долго: тогда кто-то из ваших друзей наверняка выйдет в знаменитости. А может и вам хватит времени, чтобы прославиться — конечно, если хотите, чтобы вас узнавали на улице, говорили комплименты, просили автограф, уговаривали вместе раздавить бутылочку и разными иными путями мешали жить своей жизнью.

Нет уж, лучше подождать, пока знаменитостями станут ваши друзья. Тогда вы окажетесь причастными к популярности друзей в той мере, как вам надо: мешать жить будут им, а вы откусите от тортика чужой славы ровно столько, сколько вам понадобится.

РЕАНИМАЦИЯ

О мертвых — хорошо или ничего. К великим писателям это не относится. Живые классики слишком часто суровы к своим покойным предшественникам (справедливости ради, надо заметить, что они и друг друга беспощадно несут по кочкам).

Ну что, например, было Толстому делить с Шекспиром? Первое место в литературном рейтинге всех времен и народов? Мелковато для Льва Николаевича. Тем более что, например, Чехова как мастера слова он охотно ставил выше себя. А вот Шекспира сильно не жаловал. Почему?

Добролюбов хвалил Достоевского за прогрессивную направленность творчества, считал его ценным журнальным работником, но упрекал за художественные просчеты, в том числе, такие, как слабость и недостоверность психологической прорисовки образов.

Набоков пренебрежительно отзывался не только о Шолохове как личности, но и о «Тихом Доне».

Особенно повезло Александру Сергеевичу. Писарев посвятил ему одну из своих самых блестящих, самых ехидных и самых несправедливых статей. Молодой Маяковский призывал сбросить Пушкина с корабля современности. Бродский крупнейшим поэтом «золотого века» считал не Пушкина, а Баратынского.

Твардовский не призывал сбросить с корабля современности самого Маяковского (время не поощряло резкие выражения), но при случае давал понять, что это было бы вполне уместно.

В чем тут дело? Почему так жестоки великие?

Причины разные.

Чтобы лодка поплыла, надо оттолкнуться от берега. Или, что то же самое, оттолкнуть от себя берег. Выдающиеся художники, пускаясь в плавание, отталкивают то, что было до них. И, чем крупнее талант, тем решительней отказ от ценностей предшественников. Причем, тут, как в уличной драке, действует парадоксальное правило: если ты один против троих, бей самого сильного. Предложи футуристы сбросить в набежавшую волну Плещеева или Надсона, кому они были бы интересны? А Пушкин идеальный оппонент на все времена.

Создатель новой традиции, расчищая для нее площадку, не может не рушить старое. Он и рушит. Потом осядет пыль, и выяснится, что обе башни стоят рядом и никак друг другу не мешают. Но ведь это будет потом.

Когда молодые футуристы гастролировали по югу России, им запрещали на концертах трогать царя, церковь и Пушкина. Уже одним этим простодушная цензура побуждала к агрессии против официально утвержденного классика.

Вообще, лучший способ обезопасить государственную систему от бунтаря — это поставить ему памятник. Именно так в свое время советская власть поступила с Достоевским, пышно и скучно отметив его юбилей. Конечно, тут же появился анекдот — мол, на новеньком постаменте надо написать золотом «Федору Михайловичу от благодарных бесов». Но в целом прием сработал, интерес к писателю упал и приобрел уныло-академический характер.

Нахальных новаторов, беспардонно распоряжающихся палубой пресловутого «корабля современности», часто обвиняют в посягательстве, надругательстве, кощунстве и даже осквернении могил. Но вредит ли классикам беспардонное обращение?

Не только не вредит — идет на пользу, да еще как! Знаменитая статья Писарева привлекла к русскому гению больше читателей, чем многочисленные дежурные панегирики. Тревога за всенародного кумира заставила снять с полок забытые тома — неужели хоть в чем-то прав этот талантливый питерский наглец?

«Из хора балалаечник» — так написал о Есенине Маяковский. «Поэт о пробках в Моссельпроме» — так написал о Маяковском Есенин. И эта поэтическая свара до сих пор привлекает к стихам обоих классиков множество людей, вообще-то, к стихам равнодушных.

О мертвых хорошо или ничего. У этого принципа есть изнанка: о ком хорошо или ничего, тот гарантированно мертв. Увы, гении прошлого, изобретатели, сотрясатели основ, Колумбы литературы, театра и живописи, со временем становятся бесспорным национальным (и официальным) достоянием и в строгом кладбищенском порядке укладываются на страницы школьных учебников. Их начинают безоговорочно почитать и перестают читать. Когда страницы забытых текстов скандально вырывают из золоченых переплетов — это вовсе не кощунство, это реанимация, возвращение в строй живых. Поэтому не надо окружать гениев частоколом литературных городовых — пусть будущие классики азартно тормошат классиков вчерашних. Ничего страшного не случится: на любом открытом ристалище великие за себя постоят.

ПАТРИОТ ОБЯЗАН ЖИТЬ ДОЛГО

Когда Виктору Сергеевичу Розову стукнуло восемьдесят, его ученики и пара официальных лиц от Союза писателей собрались в небольшом Мраморном зале дома Ростовых поздравить юбиляра. Говорили все, что положено, слушали именинника. Виктор Сергеевич сказал, что больше не пишет, и объяснил, почему, с обычным своим наивным бесстрашием сославшись на горький опыт классика: «даже Толстой после восьмидесяти всякие глупости писал, а я ведь не Толстой»!

При всей давней любви к Виктору Сергеевичу я не стал его опровергать, но сказал примерно следующее: пишет он или нет, сам факт его существования есть работа на благо общества. Пока человек с таким нравственным авторитетом хотя бы просто живет, людям с совестью легче оставаться собою, а подонкам труднее делать подлости.

Я и сейчас думаю, что патриотизм крупной личности заключается, в частности, и в долголетии. Мое поколение выросло порядочным и жизнеспособным во многом потому, что мы шли вперед за танковой броней: от прямого огня трусоватой и коварной системы нас защищали, порой не подозревая об этом, Паустовский, Эренбург, Твардовский, Арбузов, Исаковский, Симонов, Маршак, Лихачев, Образцов, Товстоногов, Ефремов, Ульянов. Их имена горели столь ярко, их слово значило так много, что лизоблюды и аллилуйщики опасались действовать слишком откровенно — вдруг живой классик заметит и отвесит пощечину такой силы, что вмятина навек останется на паскудной роже.

Кому-то покажется, что я смотрю на вещи слишком романтически — так ли важно для сильных мира, что скажет в каком-нибудь интервью даже очень заслуженный старикан. Что ж, можно и так смотреть на вещи. Но даже циничный Сталин не любил лишние неприятности — массовые репрессии против творческой интеллигенции он начал лишь после смерти Горького. Крупная личность много значит в истории…

БЕЛЫЕ КАМЕШКИ

Мальчик из страшной сказки, чтобы когда-нибудь вернуться домой, украдкой метил дорогу, по которой его тащил в мешке людоед, белыми камешками. Умный был мальчишка, всем нам пример. Особенно литераторам: ведь всякий новый замысел, пока не влез в него с головой — дичь и глушь, сплошное бездорожье. Вот и я, чтобы не заблудиться в будущих книгах, стараюсь загодя запастись белыми камешками.

* * *

Настроения наши приходят и уходят, а дела остаются. Есенин работал до последнего дня своей жизни. Миллионы людей, как и он, в тот год мучились от одиночества, тоски и полной безвыходности. Море горечи заросло осокой — но до сих пор всем виден есенинский «Черный человек», вершина лирики Двадцатого века.

* * *

Оптимист не славит светлое будущее, а строит дом, сажает дерево и растит ребенка. После краха диктатуры в России без всяких разрешений властей построено двадцать миллионов частных домов. Значит, мы оптимисты!

* * *

Нас убеждают, что бороться с коррупционерами глупо: ну, поймают на взятке, дадут срок — а он за взятку же и выйдет. Вот я и думаю: может, издать закон, по которому хапуг будут не сажать, а лишать российского гражданства? Пусть ищут на планете место, где рады мздоимцам. Думаю, такой закон россиянам бы понравился. Вот только как мне уговорить наших законодателей?

* * *

В человеческих отношениях, как и в прочих сферах жизни — свои выдающиеся специалисты. Есть мастера вдохновлять и мастера успокаивать, гении дружбы и титаны любви. Любимая женщина Булгакова дала литературе больше, чем все его критики, вместе взятые.

* * *

Собственная личность под ногами не валяется — до нее копать и копать, бурить и бурить. Каждый из нас не только кузнец, но и бурильщик своей судьбы.

* * *

В поисках пути важна не столько точность попадания, сколько глубина.

* * *

Одаренность дается природой, но талант вырастает только в труде.

* * *

Дурные обстоятельства не гоняются за человеком — он сам ухитряется нейтральные обстоятельства делать дурными.

* * *

Во все времена любили не хватких, а добрых, не эгоистичных, а заботливых, не пронырливых, а прямодушных. Каждый получает по душевному труду: сколько отдает людям, столько ему и возвращается. Поэтому — торопись отдать.

* * *

В нашей жизни колючек не меньше, чем костей в ерше. Но тысячи больших и малых несправедливостей, перекручиваясь и переплетаясь, странным образом соединяются в справедливую ткань действительности.

* * *

Кто-то мудрый сказал, что человечество делится на изобретателей и приобретателей. Изобретателей всегда мало. Но без них и приобретать будет нечего.

* * *

Что в жизни лучше: иметь или уметь? Кто к тридцати годам многое умеет, тот потом и имеет достаточно.

* * *

Посмотри на людей, добившихся чего-то в жизни: счастья, любви, известности, хотя бы материальных благ. Почти у каждого из них в фундаменте судьбы лежит бетонная плита трудностей.

* * *

У взрослого вряд ли спросят, о чем он мечтал в молодости. Спросят — что состоялось?

* * *

Гением нельзя стать по маминой указке, потому что мама — не гений.

* * *

Будущее человека всегда в тумане по той простой причине, что делается оно вручную самим человеком и слишком зависит от его ума и характера, старательности или лени, доброты или хищности.

* * *

Пока гений мучается над великой строкой, халтурщик торопливо стрижет лавры на венок. Удачи обоим!

* * *

Справедливость не выпрашивают, за нее борются. И получают ее, как зарплату, по труду, потому что борьба за правду тяжелый труд.

* * *

Есть много способов борьбы за справедливость. Но под каждым из них, чтобы ноги у борца не скользили, нужна твердая почва — хорошая работа. Чем квалифицированней человек, тем ему легче служить справедливости. Бездельникам тут, как говорится, не катит.

* * *

Жизнь современного мужчины делится на три периода — до брака, в браке и после брака. Как ни печально, у большинства самый муторный — второй.

* * *

Для девушки юность — золотой век, для парня — железный. В любой компании она принцесса, а он сопляк, дуриком затесавшийся в благородное собрание.

* * *

После серии конфликтов, с трудом загнав супруга под каблук, женщина вдруг с тоской и раздражением осознает себя женой подкаблучника.

* * *

Я встречал много прекрасных женщин, фактически являющихся главой семьи. Но не встречал ни единой, которая мечтала бы быть главой семьи!

* * *

В семье, как и в любой организации, действует закон, не знающий исключений: кто командует, тот и отвечает, обязанности человека точно равны его правам. В семьях, где деньгами ведает жена, она стремится подработать, а мужа зарплата устраивает; там же, где кошельком распоряжается мужчина, он ищет приработка, а жена полагает, что не в деньгах счастье.

* * *

И избыток привилегий, и недостаток прав одинаково развращают человека.

* * *

Сложности женщины замужней — это семечки по сравнению с проблемами женщины разведенной. Проходит немного времени после развода, и женщина свободная превращается в женщину одинокую. То, что прежде казалось поклонником, при ближайшем рассмотрении оказывается фантомом: при первом намеке на возможную ответственность оно перемещается туда, где лучше кормят и меньше требуют. Поневоле вспомнишь горькую пословицу: «Мужняя жена всем нужна, жена без мужа — поганая лужа».

* * *

Монопольное право матери на ребенка, которое невольно подталкивает супругов к разводу, плодит и явную, и тайную безотцовщину, заодно подавляя в мужчине традиционное стремление к рыцарству.

* * *

Каждый из нас, и мужчина, и женщина, может стать другом любимого человека, заботиться о нем, помогать в трудных ситуациях, защищать в опасных. Радость семье дает любовь, прочность — вот такая дружба.

* * *

Даже очень счастливая любовь редко с первого же момента бывает обоюдной. Как правило, одному из будущих счастливцев приходится потратить немало времени и душевных сил, чтобы безответное чувство получило ответ. Тот, кого страшит сама возможность отдать больше, чем получить, обычно остается при своем: ничего не отдает, но и не получает ничего.

* * *

Как во всякой сфере человеческой деятельности, в любви тоже существует талант и школа. Только обучение лучше пройти в первом же браке, а не в пяти последующих.

* * *

Двоих привязывают друг к другу прочней всего человеческие отношения, которые, возникнув однажды, развиваются по своим законам и постепенно становятся важней и внешности, и ума. Их мы тоже называем любовью, причем порой пишем это слово с большой буквы, что вполне справедливо: за миллионы лет своего существования человечество не придумало ничего лучшего, чем эти отношения, при которых не страшна ни болезнь, ни бедность, ни иная напасть.

* * *

Скрытая жизнь двоих для посторонних темна, даже с близкого расстояния легко принять хорошие манеры за хорошее отношение, а откровенную любовь за распутство — поэтому посторонние любящим не судьи.

* * *

Замужество нынче трактуется как крупный и несомненный жизненный успех, незамужество — как затянувшаяся неудача. Причем разведенная женщина получает у молвы оценку выше, чем не вступавшая в брак: она все же сумела, достигла, экзамен сдан, диплом на руках, а что по специальности не работает, это уже детали.

* * *

Пушкин женился тридцати лет, будучи зрелым мужчиной, автором «Бориса Годунова» и «Евгения Онегина». С поразительной легкостью он решил свою титаническую задачу, создание великой литературы — а вот семью не осилил. Заботы женатого человека, естественные желания красивой и любимой жены, светские обязанности, растущая семья, растущие долги, хроническое безденежье, неизбежные домашние конфликты, не способствующие творческому настроению… А в конце, как трагическое решение разом всех проблем, последняя дуэль.

* * *

Еще поразительнее судьба Толстого. В отличие от страстного, далеко не всегда постоянного Пушкина, он к моменту брака убежденно верил в нерушимость традиционной семьи. И что же? После долгих внутренних борений восьмидесятидвухлетний старец, обладавший, возможно, самым крепким характером во всей нашей литературе, не выстоял — ушел из дома, разрушив большую, многодетную, многолетнюю, казалось бы, выдержавшую все испытания семью…

* * *

Я говорю о великих мужчинах — но разве у великих женщин всегда складывалось по-иному? Ковалевская, Ермолова, Ахматова, Цветаева — кого из этих великих женщин надежно ограждала от бурь житейских безмятежно-счастливая семья?

* * *

У одиноких своя великая задача: на новых землях именно они прокладывают дорогу семейным.

* * *

Незамужняя подруга — украшение и радость дома, постоянный маленький праздник. При ней не вспыхнет бессмысленный и нудный, на мелочах замешенный скандал, при ней муж ощущает, что он мужчина, а жена не забывает, что она женщина. Подруга дома в спорах третейский судья, в ссорах — надежный амортизатор. Даже крепко не ладящие супруги мягчают и веселеют в компании — так вот, незамужняя подруга время от времени превращает семью в компанию, при ней легче дышится и спокойнее живется. Друг в доме — свет в доме. Причем у женщины тут маленькое, но важное преимущество: гость прибавляет хлопот, гостья разделяет хлопоты.

* * *

Одинокие — они чаще всего лишь по документам одинокие. А в реальности связаны с окружающими самыми различными человеческими отношениями. Как у всех, у них почему-либо не получилось, значит, приходится жить по-своему, хочешь, не хочешь, а твори, выдумывай, пробуй.

* * *

Престиж заставляет стремиться к браку, а то и яростно бороться за него, даже тех, кому он по характеру явно противопоказан. То, что замужество, вне зависимости от обстоятельств, остается одним из самых болезненных элементов престижа, приносит огромный вред не только одиноким людям, но и обществу в целом. Гнать под венец из общих соображений все равно, что делать операцию на сердце кухонным ножом без наркоза: страшно, мучительно и никаких шансов на успех. Право женщины выходить замуж бесспорно. Но обязанности такой нет. Нет такой обязанности!

* * *

Одинокие не пожизненно заключены в свое одиночество. Если не запрашивать у судьбы сверх ее возможностей, каждому выпадет долька разделенной любви.

* * *

У разборчивых невест во все эпохи судьба одна — вековать в девках.

* * *

Моралисты уверяют, что их ведет забота о ближнем, которому достаются лишь крохи счастья. Чтобы сухая корка не царапала горло, они вырывают черствый кусок изо рта у голодного.

* * *

В магазине все мы соизмеряем свои желания с возможностями. А вот в любви — не хотим.

* * *

Брак не выход из жизни, полной проблем, а, наоборот, вход в жизнь, полную проблем. И, вообще, это не то место, где можно получить, это место, где можно отдать.

* * *

Главное правило человеческих отношений замечательно сформулировала моя двенадцатилетняя приятельница, сказавшая однокласснице: «Много хочешь — мало получишь»!

Меня часто укоряют за то, что я противник официального брака. А ведь я борюсь за нерушимость семьи. Я хочу, чтобы любящие были привязаны друг к другу самой прочной веревкой. Но разве есть веревка прочней свободы?

* * *

Природа не лепит любимых на заказ, и в жизни Дон Кихот вполне может обладать комичной внешностью Санчо Пансы, а доблестный рыцарь Айвенго заикаться и светить лысиной…

* * *

Мудрая бережность отношений едва ли не главное качество жены и, вообще, женщины.

* * *

Может, и нет никакой судьбы — есть лишь дороги, которые мы сами выбираем?

* * *

Страсть указывает на соавтора в величайшей жизненной работе — рождении жизнеспособного ребенка. День вдохновения продуктивнее недели подневольного труда. А ведь страсть — то же вдохновение, та же концентрация всех сил человека. Может, не только удачное сочетание генов, но и это вот вдохновение дает исключительной яркости результат — детей любви? Не исключено, что талантливость будущих поколений зависит от того, по вдохновению ли зарождаются сегодняшние дети.

* * *

И у страсти бывает свое похмелье.

* * *

Пожалуй, мы недооцениваем брак по рассудку. Наверное, лучше не чураться его брезгливо, а держать в запасе как резервную возможность — ведь не каждому в жизни выпадает разделенная страсть. Невезучим Джульеттам, томящимся в ожидании, лучше не капризничать по поводу безнадежно запоздавших Ромео, а трезво думать о браке по расчету, с тем, чтобы терпением и пониманием превратить его в брак по любви. А идеальный случай — вступать в брак с любимым человеком, но по расчету. Расчет простой: так жить, так вести себя, так понимать и прощать, чтобы даже в серые, даже в темные дни любовь не потеряла ни одного своего радужного перышка…

* * *

Традиционная мораль давно превратилась в английскую королеву: ругать ее не принято, а власти никакой.

* * *

Когда люди любят друг друга, они не ссорятся, а спокойно выясняют причину недоразумения.

* * *

Благая рекомендация — выбирать супруга из хорошо проверенных знакомых — недостаточно учитывает человеческую психологию: божок любви, крылатый мальчишка с луком и стрелами, по три года не прицеливается.

* * *

Любви нужна тайна — прозрачность угнетает и сковывает.

* * *

Жизнь нелегкий, но честный партнер: за работу платит, за халтуру лишает премии, за эгоизм жестоко наказывает.

* * *

Есть масса способов без особых нервных затрат обидеть близкого человека, и всеми этими способами наш рядовой современник владеет виртуозно. В результате чего частенько коротает дни в одиночестве.

* * *

«Изюминка» — это слово мы употребляем довольно часто, даже не пытаясь определить его суть. «Изюминка», и все. Даже не качество, а загадочный фонарик, высвечивающий изнутри все наши плюсы. Либо он есть, либо нет. Однако если разобраться, в «изюминке» ничего мистического. Это подтекст внешности, тот случай, когда за поверхностным и очевидным угадывается человеческая глубина. А глубина от безоблачного существования не появится, ее дает только пережитое. Если в юности вам не везет, и в близком будущем ничего не светит, не считайте эти годы потерянными: вы не только страдаете, но и выполняете важную, перспективную работу — накапливаете в себе «изюминку».

* * *

Ничто так не унижает и не делает смешным, как гордость, возведенная в манеру поведения.

* * *

Улучшая характер, человек улучшает и внешность.

* * *

Помогая судьбе, не прислуживай ей — она не любит лакеев.

* * *

Трудно знакомиться только с безликим человеком. С интересным — легко.

* * *

От одиночества есть панацея! Увы, пока ее не хватает на всех. Это — культура человеческих отношений. Указом ее не введешь, в план не впишешь, за деньги не купишь, силой не навяжешь. По крупинке, по зернышку приходится накапливать в себе сочувствие к близким и не близким, понимание непреложного факта, что все мы люди и, следовательно, имеем право на счастье, что чужая тоска — твоя беда, а чужая радость — твоя победа, что не только чья-то смерть, но и чье-то одиночество — колокол, который звонит по тебе.

* * *

Двойная мораль: других судим по поступкам, себя — по намерениям.

* * *

Есть люди, у которых кровь не сворачивается, и первый в жизни порез может стоить им жизни. Так же точно существуют однолюбы, у которых, вопреки щадящему правилу, просто не бывает второй любви.

* * *

Любящие в жизни словно цепью связаны. Топят одного — тонут оба. Решишь наказать близкого человека — накажешь и себя, его боль и в тебе отзовется. Поэтому не кидай камень в любимого — со всей силы, со всей злости, со всей мести попадешь в себя.

* * *

«Хочу быть счастливой с тобой» — это еще не любовь. Любовь мыслит иначе: «Хочу, чтобы ты был счастлив».

* * *

У каждого из нас в характере есть и плюсы, и минусы. Привыкаем мы друг к другу долго и трудно. А, привыкнув, начинаем в близком человеке видеть только недостатки: именно они мешают жить, на них натыкаешься ежедневно, то и дело они царапают и просто надоедают. А достоинства — что достоинства! Прошел год-другой, и они уже кажутся нормой, не замечаются, забываются, как забываем мы зимой про теплые батареи. Вот отключат — сразу вспомним!

* * *

Даже неделя радости может светить весь год.

* * *

При разводе рушится не дом, а мир.

* * *

Я знаю немало мужчин, состоявшихся в жизни, добившихся многого, и почти все они схожи в одном: у каждого прочный, надежный дом. А дом для мужчины — это женщина. Не жена, так мать, или сестра, или подруга. То, что не изменит. Та, что не изменит.

* * *

В разных странах любящих называют «армией двоих»: спиной к спине стоит против всех тревог и напастей это маленькое непобедимое войско.

* * *

Расписались, отгуляли, обоим кажется, что самое трудное позади, игра сделана — а она тут только и началась, и летят неожиданные голы в плохо прикрытые ворота, мимо растерявшихся вратарей…

* * *

Миллионы людей мучаются оттого, что любовь-страсть со временем слабеет. Но природа дала нам вполне достаточную компенсацию — любовь-дружба со временем крепнет.

* * *

Там, где выстраивают человеческие отношения, общий дом выстраивается сам.

* * *

Сила характера, прочность семьи, крепость каната проверяются одинаково — испытанием на разрыв.

* * *

В хорошей семье не судят, а оправдывают, коротко упрекают и долго помогают, вина одного воспринимается как общая беда.

* * *

Невозможно жить как все, хотя бы потому, что все живут не как все — каждый по-своему.

* * *

Семейные катастрофы не решаются силовым нажимом — злоба делу не поможет, только разобьешь кулаки о выросшую между людьми стену.

* * *

Судьба помогает тем, кто помогает ей. Поэтому — помоги своей судьбе!

* * *

Что такое любовь? Наверное, любовь — это когда рядом женщина, с которой не страшно стариться и не страшно болеть. А если и женщине рядом с тобой ничего не страшно, тогда.… Тогда ничего не проси у Бога, потому что дать человеку больше не может даже Бог.

Content

Леонид Жуховицкий
НИ ДНЯ БЕЗ МЫСЛИ
(ВСЕ МИНЕТСЯ, ОДНА ЛЮБОВЬ ОСТАНЕТСЯ)

МАЛЕНЬКАЯ СМЕРТЬ

ВЕСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ

«МУСИ — ПУСИ» КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ПАТРИОТИЗМА

ВЕСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ

ЧТО РЕКЛАМИРУЕТ ЗАДНИЦА?

БАБУШКА ПРОДАЕТ ДЕДУШКУ

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ГИНЕКОЛОГИЯ

ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ?

НЕ СЛЮБИЛОСЬ И НЕ СТЕРПЕЛОСЬ

ЗАМУЖ ЗА БОГАТОГО

КАК Я СТАЛ ПАТРИОТОМ

ДО САМОЙ СУТИ

ВЕРУЮЩИЙ, НО НЕ ЦЕРКОВНЫЙ

КАРТЫ ПРАВДУ ГОВОРЯТ?

МЫ ВСЕ — МЕНЬШИНСТВО

ВЫ НАМ НУЖНЫ ЖИВЫЕ!

СТО ПРОЦЕНТОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО

СВОИ И ЧУЖИЕ

А ЧТО ЭТО — ПРИМУС?

ПЕЧАЛЬНЫЙ ЧУДОТВОРЕЦ

ИСТОРИЯ «ЧЕРНОГО НАЛА»

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К ПЕНСИОНЕРУ

ОСТРОВ, ГДЕ ЖИВУТ ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ

ДИКТАТОР В ЛАВИНЕ

МИЛОСЕРДИЕ ПАЛАЧА?

ПЕС В ДОМЕ

БОРОТЬСЯ С ВОРАМИ ДОЛЖНЫ ВОРЫ?

ЧТО МОЖЕТ ПРЕЗИДЕНТ?

ГОРИЗОНТАЛЬ ВЕРТИКАЛИ

ПРАВИТЕЛЬСТВО ПО КОНКУРСУ

ПОЧЕМУ НЕ ГРЯНУЛ ГРОМ

ЗАЧЕМ НАМ ТАКОЙ ПАРЛАМЕНТ?

В ПОИСКАХ ИДЕИ

АУ, МИНИН!

СЛАБОСТЬ СИЛЫ

ДВУХПАРТИЙНОСТЬ ПО-РОССИЙСКИ

«ГОСУДАРСТВЕННИКИ» ПРОТИВ ГОСУДАРСТВА

СВОБОДА СИЛЬНЕЙ ДИКТАТУРЫ

MESSAGE

ПОСЛАНИЕ ДА ВИНЧИ

ЗАЧЕМ РОССИЯНИНУ БУДДА?

ЗАГАДКА ТУРГЕНЕВА

АУРА ВОЛОШИНА

«ЛУЧШИЙ, ТАЛАНТЛИВЕЙШИЙ»

МАСТЕР НА БАЛУ У САТАНЫ

1/2 ГЕНИЯ

ПРОРОКАМ КОМАНДИРОВОЧНЫЕ НЕ ПОЛОЖЕНЫ

НИ ДНЯ БЕЗ МЫСЛИ

Я ЖИВУ В ЧУЖОЕ ВРЕМЯ

ВЫСШЕЕ СЧАСТЬЕ МУЖЧИНЫ

КОГО БОИТСЯ СУПЕРМЕН?

ЦЕНА БЕСЦЕННОГО

ТЕНЬ ЗНАЕТ СВОЕ МЕСТО

БОГАТЫЙ НИЩИЙ

ФАБРИКА ДЕБИЛОВ

ЭТО — СУДЬБА!

ИВАН КРЫЛОВ КАК ЗЕРКАЛО РОССИЙСКОГО ПАРЛАМЕНТАРИЗМА

ХОЧУ ЗОЛОТОЙ ГРАММОФОН

РОССИЮ ОГРАБИЛИ НА ЦЕЛЫЙ НАРОД

ЧЕЛОВЕК С КОВРИКОМ

ЗАКАЗНОЕ ПРАВОСУДИЕ

ПАТРИОТИЗМ В ЛИВРЕЕ

НЕ СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРО!

ОБЕЗЬЯНА С АТОМНОЙ БОМБОЙ

ВЗЯТОЧНИК В ФОРМАТЕ

СТОИТ ЛИ ИЗБАВЛЯТЬСЯ ОТ СОВЕСТИ?

РЕВОЛЮЦИЯ БЕЗ БАРРИКАД

ОПТИМИЗМ НА ПОРОГЕ КЛАДБИЩА

НЕРУШИМЫЙ ПЛЕТЕНЬ

МАТОМ ПО ДЕПУТАТАМ

ТАЛАНТ ВСЕГДА ПРОБЬЕТСЯ

УКРАИНА — НЕ РОССИЯ

ЛОПАЙ, ЧТО ДАЮТ?

БИЗНЕС НА КРОВИ

МОЖЕТ, СПАСЕТ АНЕКДОТ?

ДЕНЬ БЕЛОГО ЛОСКУТКА

ЗАЧЕМ ИМ ЭТО НАДО?

ПАМЯТИ ЕЛЬЦИНА

НЕ НЕРВИРУЙТЕ СНАЙПЕРА

ВОТ ТАК И ЖИВЕМ…

ГЕНЫ СТРИПТИЗЕРА

КУДА ПОКАЗЫВАЕТ КОМПАС?

ГЕРОИ СРЕДИ НАС

УБЕЙ ЖЕНЩИНУ!

КТО ТВОРИТ БЛАГО?

ЗВЕЗДНАЯ ПЫЛЬ

СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ

РУССКИЙ БУНТ ОСМЫСЛЕННЫМ НЕ БЫВАЕТ

БЛАГОДЕНСТВИЕ ПО ТАЛОНАМ

В ПРИЯТНОЙ ОБСТАНОВКЕ

ОСТАНОВИТЕ БУЛЬДОЗЕР!

КАКИЕ МОЗГИ НЕ НУЖНЫ РОССИИ?

ПОЩАДИТЕ ГЛАДИАТОРА!

САПОГОМ ПО ДЕМОГРАФИИ

ИМЯ ЛЕГЕНДЫ

ПЕРЕИЗБЫТОК ФИЛОСОФОВ

КВАРТИРНОЕ БЕЗУМИЕ

ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО МОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ

РОССИЯ В СЕТЯХ ЗАГОВОРА

В НАШИХ ИНТЕРЕСАХ

ЗАЧЕМ ЯПОНЦАМ МОЗГ ЧИКАТИЛО?

ЧТО ГОРИТ В РОССИИ?

КАК Я БЫЛ ОЧЕНЬ ВАЖНОЙ ПЕРСОНОЙ

ГОД ЧЕРНОГО ЮБИЛЕЯ

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ ОБОРОНЫ

НАУКА О СЧАСТЬЕ

ПОЧЕМУ Я НЕ СТАЛ ОЛИГАРХОМ

ГРАНИЦА КОЛЮЧКАМИ ВНУТРЬ

ДРУЖИТЬ ЛУЧШЕ С ДРУЗЬЯМИ

РЕАНИМАЦИЯ

ПАТРИОТ ОБЯЗАН ЖИТЬ ДОЛГО

БЕЛЫЕ КАМЕШКИ