Рут Ренделл

Ротвейлер

Дженет Уинтерсон с любовью

Глава 1

Ягуар стоял в углу магазина, между статуей какого-то второстепенного греческого божества и жардиньеркой. Инес подумала, что это очень характерно для современного мира: когда произносишь слово «ягуар», большинство людей скорее представят себе автомобиль, чем зверя. Этот – черный, величиной с очень большую собаку – когда-то обитал в джунглях, пока его не пристрелил и не сделал чучелом чей-то дедушка-охотник. Какой-то незнакомец принес его вчера в магазин и предложил Инес сначала за десять фунтов, потом бесплатно. Он сказал, что дома такое держать как-то неудобно, хуже, чем разгуливать в шубе из натурального меха.

Инес согласилась взять ягуара, только чтобы отделаться от его хозяина. Желтые стеклянные глаза животного осуждающе смотрели на нее. «Ерунда какая, – сказала она себе. – Кто его купит?» Ей подумалось, что, возможно, он будет казаться симпатичнее с утра, часов в восемь, но утром зверь не изменился, такая же жесткая шерсть, деревянные ноги и злобная морда. Она отвернулась от ягуара и прошла в маленькую кухню, примыкающую к магазину, чтобы поставить чайник. Джереми Квик, сосед с верхнего этажа, иногда приходил на чай, и что-то зачастил последнее время.

Как всегда пунктуальный, он постучал в дверь в тот момент, когда она вносила поднос с чаем из маленькой кухни в магазин.

– Как дела, Инес?

Он единственный произносил ее имя на испанский манер – «Энеф», и недавно рассказал ей, что в Испании (но не в Южной Америке) такое произношение сформировалось оттого, что один из их королей сильно шепелявил, и все остальные его копировали, из соображения самосохранения. История показалась Инес недостоверной, но она промолчала из вежливости.

Она подала ему чашку и таблетку подсластителя на ложке. Он всегда носил их с собой.

– Это еще что такое?

Она знала, что он спросит.

– Ягуар.

– Его кто-нибудь купит?

– Боюсь, что он разделит участь серого кресла и китайских часов, которые останутся со мной до самой смерти.

Он погладил животное по голове.

– А Зейнаб еще не пришла?

– Эта девушка считает, что у нее нет чувства времени. На что я ей обычно отвечаю: «Если у тебя нет чувства времени, то почему ты никогда не приходишь слишком рано?»

Он засмеялся. В этом мужчине что-то есть, в очередной раз подумала Инес. Он, конечно, слишком молод для нее. Или нет? Не в наше время, когда отношение к возрасту меняется. Он моложе ее всего лет на семь-восемь.

– Боюсь, мне пора. Иногда я думаю, что у меня сверхчувствительность ко времени. – Он аккуратно поставил чашку и блюдце на поднос. – Между прочим, произошло еще одно убийство.

– О, нет.

– Передавали в восьмичасовых новостях. И случилось это не так далеко отсюда. Мне пора.

Не дожидаясь, пока она откроет дверь магазина и выпустит его, он вышел тем же путем, которым пришел, через внутреннюю дверь, а потом, через специальную входную дверь для квартирантов, попал на Стар-стрит. Инес не знала, где он работает, но предполагала, что где-то на северной окраине Лондона, и работа его связана с компьютерами. Многие сейчас этим занимаются. У него была матушка, которую он очень любил, и девушка, о чувствах к которой он не распространялся. Он лишь однажды пригласил Инес в свою квартиру на верхнем этаже, где она восхитилась минималистским дизайном и садиком на крыше.

В девять она открыла магазин и вынесла книжный стенд на тротуар. Это были старые книжонки забытых авторов, но время от времени кто-нибудь покупал одну-две за 50 пенни.

У обочины кто-то припарковал грязнющий белый фургон.

Инес прочитала приклеенное к стеклу фургона предупреждение: «Не мыть. Автомобиль проходит специальную проверку грязью». Она рассмеялась.

День намечался чудесный. Небо нежно-голубое, над крышами маленьких домишек и трехэтажных угловых магазинов поднималось солнце. Конечно, лучше бы к воздуху не примешивались запахи бензина, выхлопных газов и острой еды из кафе, а также испарения мочи у заборов. Но что поделаешь, современная жизнь. Инес поздоровалась с мистером Хори, который оптимистично укреплял навес над дверью ювелирного магазина.

– Доброе утро, мадам, – голос его прозвучал как всегда недовольно и сурово.

– У меня потерялась эта штучка на сережке… как вы их называете? Заклепка. Можно принести ее вам, чтобы починить?

– Посмотрим. – Он всегда говорил так, словно делал одолжение. Но каждый раз чинил.

По Стар-стрит, задыхаясь, бежала Зейнаб.

– Доброе утро, мистер Хори. Привет, Инес. Извини, что я опоздала. Знаешь, я не чувствую времени.

Инес вздохнула.

– Сколько можно мне это говорить.

Зейнаб до сих пор не потеряла место в магазине только потому, что когда Инес была честна с собой (а это случалось часто), она понимала, что помощница продает гораздо лучше нее. При желании Зейнаб могла продать ружье для охоты на слона гринписовцу, как однажды сострил Джереми. Успеху во многом способствовала ее внешность. Благодаря ее красоте в магазин часто захаживали разные мужчины. Инес не привыкла себе льстить, она была в себе уверена, но знала, что ее лучшие годы миновали. Давным-давно она была не менее симпатичной, чем Зейнаб, но в свои пятьдесят пять уже не могла с ней соперничать. Она уже давно не та женщина, которую увидел Мартин двадцать лет назад. Теперь ни один парень не перейдет улицу и не войдет в магазин, чтобы купить у нее керамическое яйцо или викторианский подсвечник.

Зейнаб выглядела, как главная героиня какого-нибудь Болливудского фильма. Черные волосы спадали у нее не просто до пояса, а до самых стройных бедер. Она могла бы проскакать на лошади по Стар-стрит, укрывшись распущенными волосами и не нарушая никаких моральных норм. Лицо ее казалось собранием лучших черт десятка современных актрис. От ее улыбки у мужчин таяло сердце и подкашивались ноги. Ее руки походили на бледные цветы какого-нибудь тропического дерева, а кожа была нежной, как лепестки лилии в лучах закатного солнца. Летом она носила очень короткие юбки, высокие каблуки и белоснежные футболки, а зимой натуральные пушистые свитера. В ее точеной ноздре сверкал бриллиант.

Правда, голос ее звучал не так привлекательно, не с музыкальным акцентом, как у высших каст Карачи, а скорее напоминал кокни Элизы Дулиттл. Это было странно, потому что ее родители жили в Хэмпстеде, а сама она утверждала, что является чуть ли не принцессой. Сегодня на ней была черная кожаная юбка, матовые черные колготки и белоснежный свитер, похожий на кроличью шкурку и нежный, как грудь лебедя. Она прошлась по магазину с кружкой в одной руке и разноцветной перьевой щеткой в другой, смахивая пыль с графинчиков, древних музыкальных инструментов, портсигаров, брошей с фруктами в стиле тридцатых, тарелочек Кларис Клифф и четырехмачтовой шхуны в бутылке. Покупатели не догадывались, какой это труд – содержать такое место в чистоте. Осевшая пыль мгновенно превращала магазин в запустелое бесхозное помещение. Зейнаб остановилась перед ягуаром.

– Это еще откуда?

– Покупатель мне его отдал. Вчера, когда ты ушла.

– Отдал тебе?

– Он, кажется, понимал, что этот бедняга ничего не стоит.

– Между прочим, еще одну девушку убили, – сказала Зейнаб. – Недалеко от Бостона.

Можно было подумать, что она имеет в виду Бостон в Массачусетсе или же Бостон в Линкольншире, но на самом деле она имела в виду Бостон-плейс, рядом со станцией Марилебон.

– Так сколько их всего?

– Уже три. Я куплю вечернюю газету.

Инес стояла у окна-витрины и смотрела на машину, выезжающую на обочину из-за белого фургона. Светло-бирюзовый «ягуар» принадлежал Мортону Фиблингу, который частенько по утрам заглядывал в магазин, чтобы побыть с Зейнаб. Ему не обязательно занимать место на парковке, потому что его водитель стоял наготове у поворота и, завидев полицейского, в ту же секунду мог сорваться с места и свернуть за дом. Мистер Хори взглянул на машину, покачал головой, перебирая правой рукой свою роскошную бороду, и вернулся к себе.

Мортон Фиблинг вылез из «ягуара», без тени улыбки прочитал записку на грязном фургоне и, размахивая полами пальто из верблюжьей шерсти, вошел в магазин, оставив дверь приоткрытой. Он никогда ни с кем не здоровался.

– Я слышал, пролилась кровь еще одной молодой леди.

– Можно сказать и так.

– Вот, забежал, чтобы глаза отдохнули, созерцая прелестную луну.

– Вы всегда это делаете, – ответила Инес.

Мортону было около шестидесяти, невысокий, полноватый, с головой, которая, наверное, всегда казалась слишком большой для такого тела, разве что в молодости тело выглядело крупнее. Его затемненные очки отливали фиолетовым. Он не отличался ни красотой, ни, насколько Инес могла судить, мало-мальской привлекательностью или хотя бы забавностью. Но зато богат, владеет тремя домами и, кроме «ягуара», еще пятью автомобилями, выкрашенными в яркие цвета: желтый, оранжевый, алый и цвет лайма. Он был страстно влюблен в Зейнаб, другого слова не подберешь.

Оторвавшись от приклеивания ценника на внутреннюю сторону кувшина из Веджвудского фарфора, Зейнаб подарила ему улыбку.

– Как твои дела, дорогая моя?

– Хорошо, только не называй меня «дорогая».

– Я тебя такой считаю. День и ночь думаю о тебе, Зейнаб, и в сумерках, и на рассвете.

– Я вам не мешаю? – спросила Инес.

– Я не стыжусь своей любви. Я готов трубить о ней, забравшись на крышу. Я долгими ночами искал ту, которую полюбит душа моя. Встань, любимая, прекрасная моя, и уйдем.

Он каждый раз заводил эту песню, и ни одна из двух женщин не обращала на это внимания.

– Прелестна лилия поутру!

– Не хотите ли чаю? – предложила Инес. Ей просто захотелось выпить еще чашку, иначе она не стала бы ему предлагать.

– Не возражаю. Мы с тобой ужинаем сегодня в «Ле Каприс», дорогая. Надеюсь, ты об этом не забыла?

– Конечно, не забыла, только не называй меня «дорогая».

– Я заеду за тобой, хорошо? В семь тридцать, хорошо?

– Нет, не пойдет. Сколько раз повторять, если заявишься ко мне домой, у папы крышу сорвет. Разве не знаешь, что он сделал с моей сестрой? Он в меня нож воткнет.

– Но у меня серьезные намерения, прелесть моя. Я разведен и хочу жениться на тебе, я глубоко тебя уважаю.

– Без этого, в смысле, без разницы, – сказала Зейнаб. – Мне запрещено оставаться наедине с мужчиной. Если отец узнает, что я с тобой в ресторане, он озвереет.

– О, как бы мне хотелось взглянуть на твой милый домик, – страстно продолжал Мортон Фиблинг. – Каким блаженством было бы увидеть тебя среди привычных тебе вещей. – Он понизил голос, хотя Инес и так была далеко от них. – А не здесь, в этой мусорной куче, где ты словно прекрасная бабочка в навозе.

– Ничего не поделаешь. Увидимся в этом, как его… «Ле…»

Заливая кипятком три чайных пакетика, Инес передернула плечами, вспоминая жуткого отца Зейнаб. За год до того, как Зейнаб пришла работать в «Стар Антикс», отец чуть не убил ее сестру Назрин за то, что та опозорила семью, оставшись на ночь в квартире своего приятеля. «А у нее с ним ничего такого и не было», – рассказывала Зейнаб. Он пять раз ударил ее в грудь ножом, но Назрин не умерла. Ей пришлось несколько месяцев провести в больнице. Так что Инес почти не сомневалась, что ее помощница будет рисковать жизнью, если заведет себе ухажера, кандидатуру которого не обсудят и не одобрят ее родители. Инес вернулась в комнату с чаем, но Зейнаб сказала, что Мортон Фиблинг пошел купить им свежий выпуск «Стандарт».

– Это чтобы мы почитали про убийство. Кстати, взгляни, что он преподнес мне на этот раз.

Зейнаб показала ей большую брошь в виде двух розочек и бутона на стебле, лежащую на подушечке из голубого бархата.

– Это что, настоящие бриллианты?

– Он всегда дарит мне настоящие. Стоят, наверное, не одну сотню. Я пообещала, что надену брошку сегодня вечером.

– Да, тебе это просто сделать, но будь осторожна. С такой штукой могут и ограбить. И не забудь, что где-то в этом районе на свободе разгуливает убийца, который постоянно что-то отбирает у своих жертв. А вот и Мортон.

Но вместо Мортона Фиблинга в дверях появилась женщина средних лет, которой захотелось купить для подарка что-нибудь из фарфора «Краун-дерби».[1] По дороге в магазин она прихватила со стенда книжку Питера Чейни с задушенной девушкой на обложке. «Как раз близко к теме», – подумала Инес, принимая у женщины пятьдесят пенни за книжку и заворачивая для нее красно-сине-золотую фарфоровую тарелку. Вошедший Мортон вежливо придержал для покупательницы дверь. Зейнаб все еще не могла отвести глаз от бриллиантовых роз, и Мортон, вероятно, подумал, что она выглядит как ангел, созерцающий небесную красоту.

– Я рад, что тебе она нравится, дорогая.

– Но это до сих пор, то есть все же – не дает тебе права называть меня «дорогая». Давайте посмотрим, что в газете пишут.

Они с Инес разделили газету на двоих. «Тут пишут, что это случилось прошлым вечером около девяти, – сказала Зейнаб. – Кто-то услышал крик, а потом увидел силуэт то ли женщины, то ли мужчины – свидетель не понял, кто это был. Некто в брюках. И потом он нашел ее, – они до сих пор не установили личность, – она лежала на асфальте, убитая. Как ее убили, здесь не сообщают, говорят только, что лицо у нее посинело. Видимо, еще одна задушенная. А насчет укуса ничего не говорят».

– Укусы вообще ни при чем, – вмешалась Инес. – У первой девушки действительно был укус на шее, но после исследования ДНК оказалось, что ее укусили еще до убийства, и укусил бойфренд. Чем только люди не тешатся!

Но они все равно уже прозвали убийцу Ротвейлером, и кличка прилипла.

– А он что-то у нее украл? Дай-ка взгляну, – Зейнаб просмотрела статью до конца. – Конечно, откуда им знать, они ведь еще не установили ее личность. А у других что пропало?

– У одной серебряная зажигалка с ее инициалами, инкрустированными гранатами, – вставил Мортон, обнаружив интерес к ювелирным изделиям, – а у второй позолоченные карманные часы.

– Их звали Николь Ниммс и Ребекка Милсом. Интересно, что он забрал с собой на этот раз? Уж наверняка не мобильник. Им сейчас дают разные смешные прозвища, это будет несолидный трофей, правда?

– А ты, дорогая, будь осторожна, когда вечером пойдешь в «Ле Каприс», – сказал Мортон, который, казалось, не замечал ягуара. – Я собираюсь сегодня потратить на тебя целый миллион.

– Тогда я никуда не пойду, – ответила Зейнаб. – И ты снова назвал меня дорогая.

– Ты что, собираешься выйти за него? – спросила Инес, когда Мортон ушел. – Он староват для тебя, хотя богатый, и не такой уж противный.

– Староват! Чтобы выйти за него, мне пришлось бы сбежать из дома, а это же тоска. Не хочу расставаться с мамой.

В дверь позвонили, и вошел мужчина, который пожелал купить подставку для домашних растений. Желательно из кованого железа. Зейнаб радушно улыбнулась ему.

– У нас есть отличная жардиньерка, только вчера привезли из Франции.

На самом деле она прибыла в магазин после распродажи на Черч-стрит. Покупатель уставился на Зейнаб, которая пробралась мимо ягуара, вытянула из-под кучи индийских покрывал неуклюжую трехногую штуковину и улыбнулась ему, откинув с лица две густые пряди черных волос, словно открывая прекрасную картину.

– Очень мило, – пробормотал он, – сколько стоит?

Зейнаб решила, что он не будет торговаться, и добавила двадцать фунтов сверх старой цены. Мужчины редко с ней торговались.

– Не надо заворачивать, так сойдет.

Зейнаб придержала дверь, пока мужчина неуклюже выбирался наружу с покупкой. Скромняга чуть ли не до земли склонился, но собрался с духом и, стоя на тротуаре, произнес:

– До свидания. Приятно было познакомиться.

Инес не сдержалась и рассмеялась. Ей пришлось признать, что бизнес пошел в гору с тех пор, как у нее начала работать Зейнаб. Инес посмотрела, как мужчина бредет в сторону станции Паддингтон. Неужели он потащит покупку в поезд? Подставка почти с него высотой. Инес заметила, что небо заволокло облаками. Ну почему так давно не было полностью солнечных дней? Дни только начинались солнечно. Грязный белый фургон исчез, на его месте стоял другой, почище. Из него вышел Уилл Коббетт, а следом за ним и его водитель. Инес и Зейнаб смотрели на них в окно. Они всегда знали, что происходит на Стар-стрит, иногда наблюдали за происходящим по очереди и комментировали события.

– Вот этот, который вышел, его зовут Кейт, Уилл на него работает, – сказала Зейнаб. – Кейт сейчас пойдет по Эджвер-роуд, к магазину строительных материалов. Он всегда туда ездит, потому что там все дешевле. А что Уиллу понадобилось дома в это время? Смотри, он входит.

– Наверное, забыл инструменты. Он часто их забывает.

Уилл Коббетт единственный из всех квартирантов Инес, кто редко заходил в магазин. Он прошел к боковой двери для жильцов. Женщины услышали его шаги, удаляющиеся вверх по ступенькам.

– Что это с ним? – проговорила Зейнаб. – Знаешь, что о нем Фредди говорит? Что у этого парня не все дома.

Инес возмутилась:

– Как грубо! Фредди меня удивляет. Таких, как Уилл, раньше называли умственно-отсталыми, а сейчас считается, что у него просто трудности с обучаемостью. Хотя он симпатичный, несмотря на все трудности.

– Внешность не решает все, – заявила Зейнаб, для которой именно внешность все и решала. – Мне главное, чтобы умный был. Умный и утонченный. Ты не возражаешь, если я удалюсь на часок? У меня ланч с Роули Вудхаузом.

Инес взглянула на часы. Только половина первого.

– И вернешься ты не раньше чем в половине третьего, так? – сказала она.

– И кто из нас теперь грубый? Что же мне делать, раз я не чувствую, как время летит? Интересно, можно окончить курсы управления временем? И еще я бы не прочь окончить курс ораторского искусства. Отец говорит, что мне нужно научиться разговаривать правильно, а у самих с мамой такой акцент, будто только что из Исламабада приехали. Ой, я лучше пойду, а то Роули запсихует.

Инес вспомнила, как Мартин в свое время преподавал ораторское искусство, еще до участия и успеха в фильме о Форсайте. Когда они встретились, он играл эпизодические роли и преподавал. Голос у него был красивый, даже слишком аристократический для современного инспектора уголовной полиции. Но для восьмидесятых – самое то. Инес прислушалась к шагам Уилла, громыхающим по лестнице. Он помчался к фургону, держа в руке чемодан с инструментами, и в этот момент на дороге появился дорожный инспектор. А с другой стороны подошел Кейт. Инес понаблюдала, как они спорят. Обычно это приятно – наблюдать за перебранкой инспекторов и беспомощных водителей и надеяться, что те подерутся. Инес до такого желания не опустилась, но подумала, что Кейту лучше заплатить штраф. Неужели он не знает, что означает двойная желтая линия у него перед носом?

По магазину бродили две ярко накрашенные блондинки, трогали стеклянные фрукты и фигурки, напоминающие нэцкэ. Блондинки сказали, что «просто посмотрят». Как только они вышли, Инес проверила, исправно ли работает дверной колокольчик, и отправилась на кухню смотреть новости. Диктор скорчил именно такую гримасу, которую ему положено корчить, когда первая новость плохая, как в случае с девушкой, убитой на Бостон-плейс прошлым вечером. Ее опознали как Кэролайн Данск, проживающую на Парк-роуд. Должно быть, она прошла по своей улице, – подумала Инес, – потом пересекла Россмор и пошла по Бостон-плейс, возможно, на станцию. Бедняжка, ей был всего двадцать один год.

В кадре появилась магистраль, выходящая на Марилебон-роуд, и параллельная улица, с высокой кирпичной стеной. Богатый район, аккуратные дома, деревья вдоль тротуара. Кругом полицейская оградительная лента, полицейские машины, и сами полицейские, за спинами которых небольшая кучка зевак. По телевизору так и не показали ни фотографию Кэролайн Данск, ни ее убитых горем родителей. Всему свое время. И о том, что украл душитель, расскажут позже.

Если, конечно, действовал один и тот же человек. Пока установили только, что укусы были полной ерундой, и, следовательно, кличка убийцы неправильная. Также известно, что он украл единственную драгоценность. Сейчас у молодых столько всего дорогого – цифровые фотоаппараты, мобильные телефоны – не то что во времена молодости Инес. Как жутко думать, что жизнь каждого человека – день, который обязательно кончается. Сначала рассвет, потом полдень, затем сумерки и в конце концов – тьма. Ее полдень уже давно миновал, но на самом деле жизнь по-настоящему началась только после встречи с Мартином. А после его смерти – приблизились сумерки. «Ну-ну, Инес, – сказала она себе, – так не пойдет, пора переключиться на что-нибудь повеселее и, кстати, пообедать, а обед приготовь себе сама, раз у тебя нет ни Роули Вудхауза, ни Мортона Фиблинга». Она сделала себе сэндвич с ветчиной и достала маринованные огурчики «Брэнстон». Чаю больше не хотелось, лучше выпить диетической кока-колы, кофеин не даст раскиснуть до вечера.

Интересно все-таки, что же он украл у этой девушки? Кто он и где живет, есть ли у него жена, дети, друзья? Почему он делает это? Где и когда собирается продолжить? В подобных размышлениях было что-то неприятное, но от них никуда не денешься. Инес не могла не интересоваться такими вещами, а вот Мартин мог, он преодолевал это, не опускаясь до смакования ужасных подробностей. Возможно, потому, что ему приходилось участвовать в вымышленных преступлениях каждый раз, когда он играл в сериале о Форсайте, и не хотелось иметь дело с реальными.

В дверь позвонили. Инес вытерла губы и вернулась в магазин.

Глава 2

Суббота – это сокровище, в отличие от воскресенья, над которым грозно нависает понедельник напоминая, что рабочая рутина начнется буквально на следующее утро. Не то чтобы Бекки Коббетт не любила свою работу. Вовсе нет. Разве не работа подняла ее по классовой лестнице и дала ей все это. Под «всем этим» она имела в виду уютную квартиру на Глостер-авеню, мебель шейкеров,[2] кольца на пальцах и маленький «мерседес», стоящий сейчас на тротуаре. Всего этого она достигла без помощи мужчин. Мужчины были, но все они оказывались не такими преуспевающими, как она, никто так много не зарабатывал, и ни один не умел дарить настоящие подарки.

Главным удовольствием недели для Бекки являлись те несколько секунд, когда утром она вдруг осознавала, что сегодня суббота. Если никуда не надо идти и ее не должен навестить племянник, то с утра все субботы проходили почти одинаково, и все свободное время до ланча тоже, но обедала она обычно не дома. Совсем не обязательно ехать для этого в Вест-энд. Иногда она ездила и в Найтсбридж, и в Ковент-Гарден. А сегодня ее маршрут пройдет через Оксфорд-стрит и Бонд-стрит. Она не собирается покупать ничего большого и серьезного, но что-нибудь купит обязательно: игрушку, например, помаду, музыкальный диск, платок, масло для ванны или бестселлер из десятки самых продаваемых. Это долгий процесс: разглядывание витрин и прилавков тех магазинов, где она раньше не бывала. А потом начнется разумный, тщательный выбор косметики. Покупать нужно так, чтобы получить что-то бесплатное в подарок. Вся ванная комната у нее была забита футлярами для туалетных принадлежностей, в которых хранились подарки от магазинов. Другое дело – крупные покупки. Выбирать, например, одежду – это серьезная работа, к ней нужно готовиться заранее.

«Я не богатая женщина, – любила она повторять, – но, думаю, состоятельная».

Одежду она покупала редко, а если покупала, то очень качественную и дорогую, и во время своих субботних прогулок никогда ничего не выбирала и не оплачивала. Эти прогулки являлись для нее всего лишь легкомысленным отдыхом, они не имели ничего общего с выбором костюма для офиса или облегающего платья для ежегодного корпоративного ужина. Все, что касается субботы, должно быть легким и приятным, начиная с момента, когда выходишь из дома и едешь на метро от станции Кэмден-Таун, и заканчивая возвращением домой на такси пять или шесть часов спустя.

Она не тратила время на утренний кофе и старалась пройти задуманный маршрут до часа дня. А к тому времени уже можно выбрать ресторан, кафе или устричный бар, расположенный в магазине, и пообедать. После ланча ей обычно хотелось пройтись еще по нескольким магазинам, а может, даже начать планировать более серьезные покупки, но лишь осторожно планировать, предвкушать их. Ни в коем случае не покупать сейчас и даже не принимать твердого решения купить что-либо крупное в ближайшем будущем. Не очень дорогая одежда также будет куплена в субботу, но в особую субботу, выбранную специально для этой цели, и лишенную всякого легкомыслия и веселья.

Бекки знала все удобные места, где можно поймать такси. В отличие от снобов, которые рявкают на водителей, она всегда говорила вежливо.

– Не подвезете до Глостер-авеню, пожалуйста?

Они часто не знали, где это находится, путали с Глостер-террас, Глостер-плейс или Глостер-роуд.

– Это к северу от Риджентс-парка, – помогала она, – вам нужно выехать на Кэмден-таун, а потом повернуть налево у светофора.

По пути Бекки попросила водителя остановиться и купила «Стандарт». Вернувшись домой, она приготовила себе чай и провела десять минут, читая газету. Во всю первую полосу разместили портрет бедняги, убитой на Бостон-плейс прошлой ночью. Заголовок гласил:

«Кэролайн Данск, 21 год. Новая жертва Ротвейлера».

«У полиции пока нет сведений о том, кем мог бы быть обладатель этого расплывчатого силуэта, убегающий с места преступления,

– читала Бекки. –

Мы даже не знаем, мужчина это или женщина. Душителя можно узнать только по его привычке снимать с тела жертвы какой-нибудь небольшой предмет, а также по более отличительному знаку – укусу. На этот раз украдено кольцо для ключей, а сами ключи он снял и бросил в сумку мисс Данск. Что касается укуса, то, как нам сообщили компетентные органы, связывавшиеся с членами ее семьи, на этот раз следов его не обнаружено.

Ключи Кэролайн скрепляло кольцо с брелоком, – сообщил нам ее отчим, мистер Солин Понти, сорока семи лет, – ее друг подарил ей эту вещь на Рождество, и она всегда носила его с собой.

Мать Кэролайн, Норин Понти, сейчас слишком расстроена, чтобы говорить с журналистами.»

Бекки покачала головой, аккуратно развернула оберточную бумагу и рассмотрела свои покупки. Если она покупала музыку, то обычно тут же включала диск, и слушала, откинувшись в кресле. Сумочку с подарками от магазина тоже нужно открыть, и все в ней рассмотреть. В этот раз ей подарили музыкальный диск, и она включила плеер и закрыла глаза, блаженно откинувшись на подушке.

Вечером она будет смотреть телевизор или фильм на видеокассете, которую сегодня купила.

В целом, день стал сплошным гедонистическим удовольствием, она была невинно-расточительна и чуть-чуть потакала своим желаниям. Но все же этот день не был безупречным. Ее выходной часто портила, – это выражение она услышала на Оксфорд-стрит, – косточка в кебабе. Косточкой в ее кебабе являлось мучительное чувство вины по субботам, и особенно остро она ощущала его в эту субботу, потому что уже больше недели не видела Уилла. Вместо того, чтобы прохаживаться по Саут-Молтон-стрит, ей стоило бы набрать номер Уилла и пригласить его на ланч. На ланч. А не на ужин. Когда он жил в детском доме, ланч был у них основной едой, он привык к этому, и до сих пор больше всего любит приходить именно на ланч.

Сегодня Бекки удавалось прогонять из головы мысли о племяннике, когда она выбирала ночной крем и тоник для тела, и подарок от магазина. И потом, когда обедала в «Селфриджес».[3] Но сейчас, дома, когда музыкальный диск остановился, эти мысли снова прилетели к ней на черных крыльях вины. Уилл, наверное, там совсем один. Он выглядел, как возмужавший Дэвид Бекхэм, он был слишком прост и наивен, чтобы завести друзей, и слишком робок, чтобы пойти одному в кино или на какое-нибудь спортивное соревнование. Изредка мужчина – социальный работник, которого он называл своим другом, – отводил его выпить в «Манки Паззл», но это случалось не каждую субботу, и даже не через одну.

Да и кто бы ни находился сейчас рядом с Уиллом, чувство вины все равно не оставляло Бекки, ей казалось, что она виновата перед ним, и виновата уже двадцать лет. Вот и сейчас: стоило подумать о том, как приятно она провела этот день, как ее захлестнула ненависть к самой себе.

Сестра Бекки, Энни, погибла в аварии. Машина принадлежала ее жениху, который вез ее в Кембридж, познакомить со своими родителями. Это был первый роман Энни после рождения Уилла, и они не часто выбирались куда-то вместе. Точнее, впервые за несколько месяцев. Машина столкнулась с грузовиком на трассе № 11. Водитель грузовика уснул за рулем и врезался в барьер. Он умер, и Энни тоже, а мужчина, за которого она собиралась выйти замуж, остался без обеих ног.

Бекки играла с трехлетним Уиллом у Энни дома, когда в дверь позвонили полицейские и сообщили ей об аварии. Она сразу взяла на работе две недели отпуска, чтобы побыть с Уиллом. Они с Энни были очень близки, а для Уилла она была все равно что вторая мама. Бекки часто любила повторять, что благодаря ему испытала все радости материнства, кроме ответственности. Эти слова вспомнились ей после смерти сестры. Чего от нее ждут? Того, что она займет ее место и усыновит Уилла?

Сейчас Бекки вспоминала, как часто говорила Энни, что любит его, как собственного ребенка. Было ли это правдой? В то время она работала в турагентстве, а по вечерам училась, чтобы получить диплом менеджера. Усынови она Уилла, и об учебе можно было забыть. Да, с работой возникли бы сложности. Да, конечно, она вспомнила тогда, что у Уилла есть отец. Она разыскала его телефон и позвонила ему. Он не платил Уиллу алименты, да и виделся с ним крайне редко, однако пообещал прийти.

Бекки пришлось взять еще две недели отгулов, и боссу это не понравилось. В это время она отправила Уилла в ясли, а потом, собрав волю в кулак, позвонила в социальную службу и объяснила им ситуацию. Приехал отец Уилла. Мальчик, который со всеми вел себя дружелюбно и доверчиво, сидел у него на коленях все время, пока тот объяснял Бекки, что не может забрать малыша с собой: ведь его жене всего девятнадцать лет и она к тому же беременна. Трехлетний мальчик в ее положении будет обузой.

Уилла решили отдать в детский дом. Накануне визита социальной службы Бекки проплакала всю ночь, но она ведь не могла оставить его у себя, просто не могла. Она слегка успокоилась, когда увидела, как доверчиво он взял за руку женщину – социального работника – и улыбнулся ей. С ним все будет в порядке, твердила она себе, ему там будет лучше, его усыновит семья, мечтающая о малыше. Но никто его не усыновил. Он был симпатичным, отзывчивым и хорошим, – может, даже слишком хорошим. Никто не хотел малыша, с «которым что-то не так». «А вдруг он стал таким потому, что я сдала его в приют? Что, если все это из-за моего эгоизма?» – эти мысли невыносимо мучили Бекки. Она часами пыталась вспомнить, чем он отличался от других детей до смерти матери. Она припомнила, как Энни говорила, что он слишком спокойный и слишком хорошо себя ведет, не такой шустрый и упрямый, какими обычно бывают маленькие мальчики. Но Бекки все равно мучили угрызения совести.

Она пыталась избавиться от них, регулярно навещая Уилла в детском доме, хотя это не очень там приветствовалось. Она брала его с собой, правда, эти прогулки были строго ограничены руководством детского дома. Когда Бекки добилась успеха на работе и начала хорошо зарабатывать, она стала покупать ему подарки, но хранила их дома, чтобы другие дети не завидовали. Когда Уиллу исполнилось двенадцать, Бекки решила оплачивать его обучение в частной спецшколе, где к таким, как он, детям, применялся индивидуальный подход. Однако работники социальной службы этого не допустили. Они были очень прогрессивными, очень «левыми», и напомнили Бекки о том, что она всего лишь тетя, и никаких прав на ребенка у нее нет. Что до его отца, то он уехал в Австралию, бросив еще одну женщину с ребенком.

«Все козыри у нас, мисс Коббетт, – сказала сотрудница социальной службы, – а это значит, что и решать нам».

Так Уилл пошел в спецшколу для труднообучаемых детей, где не хватало учителей, а те, кто там все же работал, погрязли в бумажной рутине. Бекки удивлялась, что он научился читать, хотя только короткие и простые слова. С математикой у него дела обстояли получше. Возможно, в частной школе его успеваемость была бы не выше. Бекки беспокоилась о его будущем. Что случится, когда ему исполнится шестнадцать и придется уходить из детского дома? Как он станет зарабатывать на жизнь? Его определили в строительный колледж. Уилл был очень приятным в общении, вежливым, и очень хотел учиться, но для него совершенно ничего не значили графики, которые требовалось заучивать наизусть, и технические справочники, которые приходилось читать. В отличие от простой математики, все эти объемы, массы и расчеты ему не давались. В то время он жил вместе с шестью молодыми людьми, выпускниками того же детского дома, которые решили держаться вместе. На жизнь он не жаловался, но порой Бекки догадывалась, что парни его дразнят и обзывают. А что ему самому хотелось бы делать в будущем?

«Жить с тобой», – ответил он.

Земля у нее под ногами покачнулась, и мир перевернулся вверх тормашками. Впоследствии она вспоминала этот момент как самый жуткий в жизни. Тогда она встречалась с мужчиной, который оставался у нее на ночь по субботам и воскресеньям, а иногда и разок на неделе. А ей требовались отдых и ее особенные субботние утра. Но она не умела говорить то, что думает.

«Эта квартира для двоих слишком маленькая. Здесь ведь всего одна спальня. Что, если ты поживешь в своей, и мы будем часто видеться? Станешь приходить ко мне, мы будем ходить гулять.»

Он нежно улыбнулся ей: «Я не возражаю».

Местные власти, которым принадлежал колледж, нашли для Уилла работу у Кейта Битти, не требующую особых знаний, и Уилл через некоторое время разобрался, что ему нужно делать. А Бекки выбрала ему квартиру над магазином «Стар Антикс», откуда ему удобно добираться до Лиссон-гроув, где он работал, и к тому же дом располагался недалеко от Бекки. Квартира небольшая, он вполне мог в ней ориентироваться: совмещенная с кухней спальня и ванная. Соседи по дому показались ей приятными людьми: Инес, очень веселый парень с Карибских островов, по имени, кажется, Фредди, и интересный мужчина на верхнем этаже. С Людмилой она не встречалась. Бекки беспокоилась, что Уилл не справится с уборкой, и подготовила себя к тому, что, возможно, придется самой к нему заглядывать, но он ее удивил. Он не только довел квартиру до блеска, но и украсил симпатичными безделушками. Некоторые ему принесла Бекки, другие, например зеленую стеклянную вазу, китайскую кошку и лампу с витой китайской ножкой, по соображениям Бекки, Уиллу подарила Инес, а остальное он купил сам: серо-зеленые подушки, белые кружки и тарелки с разноцветными пятнышками. Она решила поставить ему телефон, чтобы не волноваться за него, но боялась, что он не сумеет правильно делать звонки.

Они часто ходили в зоопарк, потому что Уилл обожал там бывать, плавали на лодке по каналу, сначала до Кэмден-Лок, а потом по реке до самой Темзы. Один или два раза ходили в кино, но эти походы производили на Уилла необычайно сильное впечатление: он думал, что на экране все происходит на самом деле. Секс его смущал, а насилие ужасало, он всхлипывал и хватал Бекки за руку, так что ей приходилось выводить его из зала на улицу. Даже «Гарри Поттер», который ей показался безобидным фильмом, так сильно подействовал на Уилла, что в следующий раз, когда они встретились, он рассказал, как ходил на железнодорожную станцию Кингс-Кросс и искал там платформу номер девять с половиной. Он не мог понять, почему ее там не оказалось. Чаще всего Бекки ходила с ним на Глостер-авеню, но не так часто, как хотелось, в идеале это должно было происходить хотя бы раз в неделю, а то и чаще. Интересно, чем он занимается, когда остается один на Стар-стрит? Скрепя сердце, боясь, что повторится история с кино, она все же купила Уиллу телевизор, и он полюбил его. Как он справлялся с насилием и сексом на экране, она не представляла, а спросить боялась. Читать что-то посложнее детских книг он не мог, а музыкой не интересовался. Скорее всего, он целыми днями убирался в квартире и переставлял с места на место сувениры. И время от времени социальный работник водил Уилла в паб выпить пива.

«Как было бы здорово, – подумала она, вставив новую видеокассету в магнитофон, – если бы он нашел себе девушку». Милую, благоразумную, слегка старомодную, если только такая существует где-то. Она стала бы ему и матерью, и заботливой сиделкой. Может быть, служба знакомств? Нет, это не для Уилла. Может, Инес кого-нибудь посоветует? Бекки решила поговорить с Инес, и побыстрее. Прежде чем смотреть фильм, она набрала номер Уилла и, когда он взял трубку, как всегда робко и вопросительно проговорив: «Алло?», пригласила его на обед и ужин завтра.

Он согласился с таким энтузиазмом, с каким другой молодой человек согласился бы принять в подарок путевку в кругосветное путешествие.

Глава 3

Уилл Коббетт, наверное, единственный жилец нашего дома, думала Инес, который ничего не знает о недавнем убийстве. А может, и единственный на всей Стар-стрит. Все вокруг только и говорили, что об убийстве, а он, встретившись с Инес, которая собиралась купить воскресную газету, сообщил, что денек сегодня прекрасный, и он собирается провести его с тетей. Его добрые голубые глаза, кажется, скользнули по жирному заголовку первой газетной полосы, но он им не заинтересовался, а только еще раз сказал, как мечтает поскорей увидеть тетю.

– Люблю ходить к ней в гости. Она готовит мне обед в двенадцать часов, и всегда то, что мне очень нравится.

Уилл был такой красивый, опрятный и чистый, трудно поверить, что он не слишком умен. Как может высокий и стройный человек, с прямым носом, красивым ртом, светлыми волосами и такими глазами быть не совсем нормальным? Мы привыкли думать, что умственно отсталые и безграмотные люди должны быть еще и уродливыми, толстыми и низкорослыми, но Уилл красив. Другого слова для него не подберешь, и будь Инес на тридцать лет моложе, то пошла бы за ним на край света.

– Передай тете привет от меня. – Инес нравилась Бекки Коббетт, которая столь тепло относилась к Уиллу. Немногие тетушки способны взять на себя такую заботу. Подобная самоотверженность не слишком распространена в наши дни.

– Передай привет, и в следующий раз, когда она придет к тебе, приведи ее сюда, ко мне, мы что-нибудь выпьем.

– А я буду малиновый или клюквенный сок.

– Конечно. На том и порешим.

Инес не упомянула ужасную газетную историю о Кэролайн Данск и то, что с ней случилось. Бекки как-то говорила, что любая жестокость и даже намек на нее очень расстраивают Уилла. В доме, да и на всей улице, и без того слишком много людей, мечтающих поговорить об убийстве. Инес взяла газету с собой наверх, сварила себе кофе в маленькой кофеварке на одну персону и съела датское печенье. Во вчерашней газете уже печатали фотографию Кэролайн Данск, а в этой разместили еще одну. Девушка выглядела здесь старше, но симпатичнее, губы приоткрыты, большие глаза, – как показалось Инес, – полны надежд. Но надежды не оправдались, ей всего двадцать один, и она мертва.

В этом возрасте Инес впервые вышла замуж. Будь она постарше, то, наверное, не стала бы связывать жизнь с человеком, который не мог отвести глаз, а иногда и рук, от каждой встречной женщины, не важно, красивой или нет. Инес была тогда очень привлекательной: светловолосой, кареглазой, с правильными чертами лица и длинными густыми волосами, но для Брайана этого оказалось недостаточно. Она, конечно, заметила это. Но неправильно истолковала. Старая как мир история – Инес надеялась его перевоспитать. До Мартина ей почти всех хотелось перевоспитать. Инес вздохнула и вернулась к газете.

И здесь то же самое. Кольцо для ключей, которое забрал убийца. Кольцо из оникса с брелоком на позолоченной цепочке – фигуркой шотландского сеттера. Полицейские украденное кольцо, конечно, не видели. Его нарисовал художник по описанию отчима Кэролайн. Инес не понимала, зачем. Ведь вор не будет выставлять эти штуковины на всеобщее обозрение. В газете говорилось, что Норин Понти, мать бедной девочки, обратилась к жителям с просьбой найти убийцу. Ее можно понять, хотя какой в этом толк? Все и так рады бы поймать убийцу, проблема не в этом. Инес перевернула страницу: скандал в партии Тори; известный врач замечен в клубе флагеллянтов; фотография свадьбы – один пожилой политик женится на другом.

Инес занимала только первый этаж своего дома. У нее была большая гостиная, приличная кухня, две спальни и ванная. Деньги, которые оставил ей Мартин, она потратила на то, чтобы превратить три этажа над магазином в небольшие квартирки: в комнаты добавила шкафы, заменила электропроводку, сантехнику и ковровые покрытия. Инес делала это не ради филантропии. Она знала, что за такие квартиры получит более высокую плату, а Инес, как Скарлетт О'Хара, давно решила, что никогда больше не будет бедной. Над ее квартирой располагались две небольшие квартирки: в каждой одна комната с кухней и ванной. Одну занимал Уилл, другую Людмила Гоголь, которая большую часть времени жила там с Фредди Перфектом. Инес вспомнила, что Гоголь – это фамилия известного русского писателя, но это не значило, что Людмила не могла носить такую же. Есть люди с фамилиями Шекспир, Браунинг, а у Мартина была кузина по фамилии Диккенс. Но все же большого доверия Людмила не вызывала. Ее акцент то появлялся, то пропадал. Иногда он бывал сильным, как в центральноевропейском кино, а в другие моменты больше походил на выговор соискателей из Центра вакансий на Лиссон-гроув.

Инес всегда интересовалась людьми, но не всегда умела сразу распознать характер человека. Она об этом знала, но понятия не имела, что с этим делать. Вот Фредди Перфект, например. То ли он на самом деле добродушный, но не смешной клоун, то ли просто мелкий жулик. А Зейнаб, почему она никого не зовет к себе в гости, не позволяет даже подвезти ее до дома? Ее отцу, строгому, как все мусульмане, может не понравиться появление приятелей дочери, особенно не мусульман, но разве что параноик разозлится, если его дочь подбросит до дома женщина. Только на прошлой неделе Инес предложила ее подвезти, ей как раз было по пути, она отвозила в один дом бронзовый бюст фельдмаршала Монтгомери. Но Зейнаб почему-то страшно испугалась этого. Нет, человеческие существа понять невозможно.

Взять этих двоих из газеты, которые решили пожениться на старости лет, что их на это подвигло? Их общий возраст равен ста сорока шести годам. Как они в таком возрасте собираются приспособиться к странностям и привычкам друг друга? И будут ли у них силы хотя бы попытаться это сделать? Инес решила, что после Мартина она больше никогда не выйдет замуж, даже если кто-нибудь предложит. Но ей хотелось, чтобы рядом был мужчина. Приятный мужчина, за пятьдесят, с которым они ходили бы куда-нибудь выпить или в кино. А иногда он оставался бы переночевать, почему нет? Случалось, что теплым летним вечером она проходила мимо открытого кафе, смотрела на парочки за столиками, в нежном вечернем свете, и чувствовала почти физическую боль от невозможности оживить ушедшего Мартина. Но раз это невозможно и никогда не будет возможно, то хотя бы иметь рядом человека, чем-то похожего на Мартина, человека, который из всех пожелал бы быть именно с ней. Она не мечтала о страстной любви или даже о преданности, которую дарил Мартин, достаточно просто милого человека, который нравился бы ей и получал удовольствие от ее присутствия.

Инес старалась хорошо выглядеть, держаться в форме. Ей повезло со светло-каштановыми волосами, которые почти не седеют. Но любой, кто входил в магазин, не мог отвести глаз от Зейнаб, и с этим ничего нельзя поделать. Ничего. Она никогда бы не положила глаз на Мортона Фиблинга, но, как любая разумная женщина, понимала, что ему больше подошел бы кто-то ее возраста, а не эта двадцатилетняя девчонка. Однако у мужчин другой взгляд на такие вещи.

Впереди ее ждало целое воскресенье. В рабочие дни она не позволяла себе хандрить, но по воскресеньям чувствовала себя по-настоящему одинокой, если только ее не навещали друзья или она сама их не приглашала. Может, стоит делать это почаще? Неважно, что приходится готовить и наряжаться. А этот день она проведет за уборкой: постирает, выгладит белье, пропылесосит все, что можно, и если на улице не похолодает, то прогуляется в парке или по Бэйсуотер-роуд, где кафе переполнены парочками, сидящими при свечах и держащимися за руки. Но нет, она никуда не пойдет, она посмотрит видео. У нее есть несколько кассет, которые в общей сложности длились двадцать часов. Они стали ее главной драгоценностью.

Как у большинства не самых популярных актеров, у Мартина случались длительные периоды безработицы. В такие времена он преподавал ораторское искусство, собирал полки в «Сейнсбери»,[4] а в самые трудные дни даже нанимался убирать квартиры. Многие из хозяев этих квартир запомнили его, и когда он стал звездой, всем кому не лень сообщали: «Не поверите, но Мартин Ферри работал у нас уборщиком». Он не был уверен, стоит ли пробоваться на роль инспектора Джонатана Форсайта, но его уговорил друг, и он же за неделю до этого познакомил Мартина с Инес. Мартин как раз разводился с первой женой, а Инес только что развелась с Брайаном. Он позвонил ей и напомнил о себе. Потом назначил ей свидание и рассказал, что его собираются прослушивать на главную роль в новом детективном сериале, но попросил не скрещивать пальцы зря, потому что не надеялся получить эту роль.

Даже когда он получил роль и начались репетиции, надежды на успех сериала было мало. Книги, по которым его снимали, не входили в число бестселлеров, а Инес, которая прочла несколько, они показались плохо написанными и неубедительными. Однако то ли сценарист постарался, то ли Мартин оказался настолько обаятельным, но Форсайт мгновенно сделал эти книги популярными. За три месяца, во время которых показали шесть эпизодов, Мартин стал знаменитостью. Инес решила, что он ее бросит и подыщет кого-нибудь из своего круга, из шоу-бизнеса, кого-то помоложе. Но вместо этого он сделал ей предложение.

Когда они познакомились, у него ничего не было, он жил в арендованной квартире, но до свадьбы успел купить ей этот трехэтажный дом на Стар-стрит, где они и поселились. Длинное помещение внизу, приспособленное для магазина, они закрыли. Сказать, что брак был счастливым, как многие говорят: «Ах, Инес так счастлива в браке, правда?» – значило не сказать ничего. Это было блаженство. Страстная, захватывающая дух любовь, которая никогда долго не длится и на которую способны только молодые, да и то не всегда, продолжалась до того самого дня, когда Мартин умер от сердечного приступа. Худой, высокий и подвижный, умеренный во всем, Мартин, который ни разу в жизни не выкурил сигареты, вдруг в пятьдесят шесть лет умирает от инфаркта, всего за какие-то несколько минут.

Дом и приличные накопления Мартина перешли к Инес. Но ей до этого не было дела. Лучше бы она осталась без всего, пусть кто-нибудь обокрал бы ее и оставил на улице, валяться на тротуаре с бродягами. Все что угодно, лишь бы Мартин остался жив. И утешения не было. Так она тогда думала. Случайно наткнувшись среди своих вещей на ящик видеокассет с фильмами о Форсайте, она вздрогнула. Инес не знала, почему не выбросила их сразу, может, потому, что боялась даже прикоснуться к ним. Она спрятала кассеты в шкаф и долго этот шкаф не открывала. Одного взгляда на кассету с фотографией Мартина ей хватало, чтобы разрыдаться.

Но через полгода после его смерти она дошла до полного отчаяния. Она не могла смириться с тем, что его нет рядом. Она страстно желала увидеть его хоть на мгновение. Инес пошла в спальню и высыпала все снотворные таблетки, которые ей прописал врач, в бокал с джином. Именно в эту минуту, – она так и не поняла, как это случилось, – она вспомнила о кассетах. И поняла, что теперь сможет увидеть его, и не на мгновение. Она сможет часами видеть его, слышать, смотреть, как он двигается и говорит. А что, если увидеть его окажется еще ужаснее? Но ничего ужаснее ее состояния придумать было уже нельзя.

Когда она вынимала кассету из футляра, руки у нее дрожали. Это была первая серия: «Форсайт и Менестрель», и первым шоком стала знакомая музыкальная заставка из Генделя, которую она нигде больше не слышала. Потом в кадре появился Мартин, он поднимался в офис по ступенькам. Инес не смогла сдержаться и разрыдалась. Она заранее знала, что это будет мучительно.

Но она ошибалась. На экране был ее обожаемый муж, ее любовник, ее сокровище, единственный мужчина, которого она любила, и вот он с ней, в этой комнате. Она чувствовала, что он с ней разговаривает. Ей не хватало только лишь возможности прикоснуться к нему, и это было непоправимое «только лишь». Но фильм подарил ей много другого. И не на мгновение. Он никуда не исчезнет во второй раз, потому что она сможет смотреть эти кассеты, когда пожелает. У нее теперь есть второй Мартин, запечатленный на пленке, его улыбка, бархатный голос, и она будет смотреть на него, когда захочется. Существуют ведь еще фильмы, те, которых у нее нет, и она сможет достать их, она достанет все его записи…

Итак, вместо того, чтобы гулять под золотистыми вечерними огнями, которые вызывают у нее горькую ностальгию, она сможет провести этот долгий вечер с Мартином.

Стар-стрит тянется на запад, соединяя Эджвер-роуд, Норфолк-сквер, железнодорожную станцию Паддингтон и больницу Святой Марии. Вдоль улицы – ряды домов, которые когда-то были просто трехэтажными. Сейчас там, где Стар-стрит пересекают другие улицы, в домах на каждом перекрестке, на цокольном этаже обязательно есть магазин, и эти дома значительно возвышаются над остальными в ряду. Дома возвышаются одинаково на трех перекрестках, и это выглядит как инновация, придуманная архитектором девятнадцатого века.

Улицы довольно широкие, а деревьев мало, но этот недостаток компенсируют платаны и липы в саду Норфолк-сквер. Автомобили стоят на проезжей части, как во всем старом Лондоне, где нет парковочных мест. Вряд ли можно назвать Стар-стрит красивой, но в ней есть определенная викторианская прелесть. Радует симметрия домов и старомодное очарование магазинов. Здесь есть скобяная лавка, неизменное агентство недвижимости, парикмахерская, газетный киоск и «Стар Антикс», который замыкает цепочку на углу Бриджнорт-стрит.

Когда-то он был книжным, и годами стоял закрытый. Вскоре после смерти Мартина умерла и тетя Инес – Виолетта, которая оставила ей большой старый дом в Клапаме и столько викторианской мебели, что ей можно заполнить целый антикварный магазин. Инес так и сделала. Сняла фанеру с окон, открыла магазин и начала заполнять его вещами тети Виолетты. Жильцов она нашла быстро, сначала Людмилу, потом Уилла Коббетта и, наконец, Джереми Квика. Лестница, соединяющая этажи, вела в маленький коридор, где находились двери на улицу и в сад, а также внутренняя, в магазин. На ней Инес повесила табличку: «Не входить», но никто ее не заметил, даже Джереми Квик, которого Инес считала идеальным жильцом. По какой-то неизвестной ей причине они все предпочитали выходить на улицу не напрямую, а через магазин.

В понедельник она спустилась сюда на десять минут раньше обычного. «Стар Антикс» был еще закрыт, когда на улице звякнул колокольчик и кто-то легко постучал по стеклу.

Не отрываясь от протирания пивных кружек Инес сообщила:

– Мы открываемся в девять тридцать.

– Это полиция, – ответили ей, – нам нужно с вами поговорить.

Инес открыла дверь. Их было двое, двое мужчин. Тот, который постарше, назвался инспектором уголовной полиции Криппеном, извинился за вторжение и объяснил, что это служебное посещение. Инес подумала, что имя у него неудачное для полицейского, и еще о том, что для молодых, правда, это имя ничего не значит. Обоим далеко до мужественного, вежливого и элегантного инспектора Форсайта.

– Чем могу вам помочь? Ваш визит связан с убийством девушки на Бостон-плейс?

– Так точно, мадам. – Ей вдруг почему-то захотелось, чтобы он назвал ее «любимая». – Вы, наверное, узнали об этом по телевизору.

– Но это ведь случилось не здесь. Бостон-плейс находится в миле отсюда.

Молодой полицейский снисходительно улыбнулся:

– Не так уж и далеко. Свидетель видел человека, убегающего с места преступления, пол он не смог определить, а десять минут спустя другой свидетель видел похожую фигуру, появившуюся на Стар-стрит со стороны Эджвер-роуд.

– Что вы имеете в виду под «появившуюся»? Он все еще бежал?

Только Криппен собрался ответить, как открылась внутренняя дверь магазина, из-за нее высунулась голова Джереми Квика. «Ой, простите, что побеспокоил», – и голова исчезла.

– Кто это? – спросил Криппен.

– Квартирант с верхнего этажа.

– Мы хотели бы поговорить с ним. Куда он пошел, мадам?

– Скорее всего, к станции метро на Эджвер-роуд, – ответила Инес.

– Беги за ним, Оснабрук, – приказал Криппен, – и поторопись. А другие жильцы у вас есть? Миссис?..

– Миссис Ферри. Да, двое. Вы говорили мне про человека, который то ли бежал, то ли…

– До сих пор бежит. Вы не могли его случайно увидеть? Это случилось около девяти пятнадцати вечера, в четверг.

– Я находилась наверху, в квартире. И шторы были задернуты. – Инес раздраженно вздохнула, когда дверь снова открылась.

Но на этот раз вошедший не остановился, а аккуратно закрыл за собой дверь. Фредди Перфект никогда не делал шаг назад, раз уж решил идти вперед.

– Доброе утро всем, – сказал он, – не часто к нам заходят так рано, правда, Инес? – Он подмигнул ей. – Видимо, дело срочное.

– Этот джентльмен – тоже квартирант, миссис Ферри?

Фредди ответил за нее.

– Я не снимаю здесь квартиру, сэр, ее снимает мадам Людмила Гоголь, моя любовница.

Если Фредди впервые назвали джентльменом, то и Криппена, скорее всего, тоже впервые назвал сэром человек не из числа его подчиненных. Узнав о любовнице Фредди, он быстро-быстро заморгал. Открылась входная дверь, и вернулся Оснабрук, ведущий под конвоем Джереми Квика.

– Только не больше пяти минут, – заявил Джереми. – Иначе я опоздаю на работу.

Оснабрук спросил его об убежавшем мужчине, но прежде, чем Джереми ответил, в разговор влез Фредди Перфект.

– Одного не понимаю, зачем ему бежать? Вот вас спрашиваю. От кого ему убегать? Его что, преследовали?

– Этого мы не знаем.

Криппен произнес это недовольным тоном и повторил свой вопрос, обращаясь к Джереми. Фредди встал в углу, около большой вазы с иранским узором по краю. Глубокомысленно кивая, он крутил в пальцах викторианский театральный бинокль, словно простые четки.

– Да, я на самом деле видел его, – отозвался Джереми. – Было где-то десять минут десятого. Я услышал шаги на улице и визг шин. Звуки такие, будто человек перебегал дорогу, возможно, Эджвер-роуд, и машине пришлось резко затормозить, чтобы не сбить его. Я выглянул в окно. Два моих окна как раз выходят на Стар-стрит. Он бежал по направлению к Норфолк-сквер.

– Почему вы никому об этом не сказали?

– А я не усмотрел тогда никакой связи с убийством.

– Естественно, он не заметил в этом ничего странного, – вмешался Фредди, откладывая бинокль и поднимая серебряное кольцо для салфеток. – Когда видишь бегущего человека, не обязательно ведь думаешь, что он убегает с места преступления, или нет?

– Мистер Квик?

– Да. Он прав. Может, этот парень просто совершал вечернюю пробежку.

Оснабрук посмотрел на него.

– А это точно был мужчина? Вы уверены?

Джереми вдруг пришел в замешательство.

– Теперь, когда вы спросили, я, кажется, не уверен. Могла быть и женщина. Послушайте, мне на работу надо.

– Но прежде чем пойдете, опишите нам этого человека, мистер Квик.

– Сейчас проверим, насколько он наблюдательный, да, Инес? – сказал Фредди.

В третий раз, когда без спросу влезли в разговор, Криппен не выдержал:

– Господин, эээ… как вас зовут?

– Перфект, – сказал Фредди, – Перфект[5] моя фамилия, и по натуре я такой, так я обычно всем говорю. Вообще-то я просто стараюсь быть вам полезным.

– Да, спасибо. А вы хорошо его… или ее разглядели, мистер Квик?

– Этот человек показался мне молодым, лет двадцать, наверное. В джинсах, обычных джинсах, и чем-то с длинными рукавами, куртки не было. Цвета темные, темно-серые или синие, я не различил. Уже стемнело, а цвета при свете фонарей искажаются. А сейчас мне точно пора идти.

– Эх, жаль, что я этого гермафродита не видел, – сказал Фредди. Довольный своей находкой, он еще раз повторил слово. – Я-то сумел бы вам этого гермафродита подробно описать.

Он поднес к глазам высокий бокал для шампанского из венецианского стекла и посмотрел сквозь него в окно. – Но я его не видел, потому что в тот день мы с мисс Гоголь как раз ужинали в ресторане «Маркиз».

– Фредди, ты не мог бы поставить бокал на место, – строго сказала Инес. – Кто, интересно, просил тебя расхаживать по магазину и хватать все, как будто ты здесь хозяин?

Фредди, казалось, обиделся:

– Так всегда делают покупатели в лавках древностей.

– Это не лавка древностей, а если ты здесь покупатель, то покупай.

– Мы пойдем, если больше не с кем поговорить, – сказал Оснабрук. – Но я, кажется, видел здесь молодую азиатку?

Инес вздохнула. Какой мужчина забудет ее, однажды увидев?

– Она здесь не живет. Она работает в моем магазине. – «Должна бы работать, – подумала Инес, взглянув на бабушкины часы. – Ей давно уже пора явиться».

– Возможно, мы захотим еще поговорить с вами, – предупредил Криппен и вышел за дверь, которую для него предупредительно придержал Оснабрук.

– Ну как, удивлена, что мы оказались на гребне криминальной волны? – поинтересовался Фредди. У него имелась одна неплохая черта: он не держал обиду. Хотя это было и его недостатком. – Между прочим, если нужен второй помощник, то я не откажусь, лишь бы деньги платили приличные.

Он удобно расположился в сером бархатном кресле, когда-то принадлежавшем тетушке Виолетте, и приготовился приятно поболтать. Прежде чем Инес успела ответить ему твердое «нет», в магазин вошла Зейнаб.

– А нас тут старый фараон удостоил визита, – сообщил Фредди. – Задавал вопросы про Ротвейлера. Наш общий друг мистер Квик даже снабдил его неубедительными деталями. Интересно, но они ничего не сказали об укусе.

– Он не кусал их, – сказала Зейнаб, – это ошибка. Просто слишком противно объяснять.

Сегодня она надела черную кожаную мини-юбку с аккуратными золотыми клепками и свитер из ангоры, белоснежный и искрящийся. А на каждом ногте сверкала золотистая птичка, в тон клепкам. Инес удивилась, как это строгий отец Зейнаб позволяет ей так одеваться, но, возможно, он и не видит ее. Может, она тайно выскальзывает утром из дома, или даже надевает паранджу.

– Тебе пора, Фредди, – оживилась Инес. – Людмила станет беспокоиться, куда ты пропал. – Вряд ли она не догадается. Людмила прекрасно знала, где он может находиться, и давно точила зуб на Зейнаб, которую подозревала в желании соблазнить Фредди. Он неохотно поднялся с кресла, заметил ягуара и принялся ходить вокруг него по часовой стрелке и кивать, как будто с одобрением.

– Фредди!

– Иду, иду, – он махнул рукой в сторону ягуара, сказал, что собирается «промочить горло», и пошел наверх.

– Ну вот, теперь я заварю чай. Как поужинали вчера с мистером Фиблингом?

– Да как всегда. Обычный нудеж, плюс чуть-чуть поэзии. Ну и все такое о том, что мечтает сидеть со мной под деревом с буханкой хлеба и бутылкой вина. К чему бы это? Мужчины могут об этом бесконечно и бесконечно твердить, да?

– Некоторые, да.

– Роули Вудхауз хочет помолвки. Он настоящий псих, уже купил мне кольцо. Я бы лучше получила только кольцо, без этого дядьки.

Инес ушла готовить чай. Когда она вернулась с двумя чашками на подносе, то обнаружила в магазине женщину в пальто из искусственного меха, расцветкой напоминающее недавно принесенного ягуара. Она остановилась напротив длинного зеркала в золотой раме, которое Зейнаб отчаянно пыталась ей продать. Через двадцать минут внимательного осмотра женщина ушла, не купив его.

– А я не жалею, – сказала Зейнаб, словно магазин и зеркало принадлежали ей. – Без него я как без рук. Я ведь перед ним делаю макияж.

Строители-профессионалы начинают работу рано и заканчивают рано. Кейт был хорошим строителем: когда он говорил хозяйке дома, что придет к ней в начале недели, он имел в виду вторник, а не четверг, и когда он говорил, что вернется завтра, он действительно возвращался, и опаздывал разве что минут на десять. Когда обещал, что придет утром, приходил часов в восемь утра и делал радио потише или даже выключал его, если клиент был поклонником тишины, а такие попадались. Работу он тоже делал неплохо. Поначалу он сомневался, что в помощники можно взять такого инфантильного парня, как Уилл Коббетт, боялся брать на себя ответственность. Сможет ли он оставлять его одного в чужом доме? Сможет ли Уилл приходить вовремя, по первому зову Кейта? Можно ли доверить такому даже простую работу? Ему никто не говорил о «трудностях в обучении» или о «хромосомных проблемах», иначе он бы его, конечно, не взял на работу. Все, что он знал об Уилле, – это то, что парень воспитывался в приюте и был «немного заторможенным». Однако Уилл оказался неплохим работником, исполнял все, что ему поручали, не курил и даже не хотел курить, – Кейт и сам в этом вопросе являлся исключением из правил, он тоже не курил, – и казался вполне надежным. Все шло хорошо до сегодняшнего дня, не на что жаловаться, и хотя говорить с ним было все равно что с десятилетним племянником Кейта, но лучше, чем с предыдущими его работничками – грубыми матерщинниками. Но недавно произошло кое-что неладное. Его сестра положила на Уилла глаз.

Она жила с родителями в Харлсдене. Кейт приехал к ним в гости в воскресенье, и пока мама отдыхала после обеда, а отец мыл посуду, Ким отвела его в гостиную и во всем призналась.

– У него есть девушка, Кейти?

– Вряд ли, он ни разу не говорил о ней.

– Ой, он мне так нравится. Такой красивый. Он больше похож на звезду Голливуда, чем эти актеры в телевизоре!

– Послушай, Кимми, ты в курсе, что он не очень умный?

– Ну и что из этого? Прошу тебя, не говори мне про мозги. Доминик умный, даже в университете учится, а вспомни, как он со мной обращался? Он бы изнасиловал меня, если бы я ему булавку в ногу не воткнула.

– Послушай, что я тебе скажу. Уилл никогда никуда тебя сам не позовет. Если ты хочешь с ним гулять, тебе придется самой проявлять инициативу.

– Ты где работаешь завтра? У вас объект на Эбби-роуд, так?

– Так, но тебе туда нельзя приходить.

– Почему? Ты же говорил, что хозяйка целый день не показывается. Я загляну в обеденный перерыв. – Ким, которая говорила с большей убежденностью, чем думала, работала парикмахером на Хай-стрит в районе Сент-Джонс-Вуд. – Я сама его приглашу. Скажу, что мечтаю посмотреть один фильм…

– А ты, оказывается, умеешь быть нахальной, – с уважением сказал Кейт. – Собираешься назначить свидание парню, которого не знаешь.

– Но ведь это способ познакомиться.

Он посмеялся, но в то же время встревожился. Уилл молодой и сильный, он может оказаться насильником похлеще этого дохляка Доминика. Но ведь и сестра его имеет право влюбляться в кого захочет. Да и невинной ее не назовешь. К тому же она хорошо уже освоила технику булавочной самозащиты. Может, они разок сходят куда-нибудь вместе, и этого будет достаточно. Одно дело мозги для того, чтобы учиться в университете, и совсем другое – уровень Доминика и уровень Уилла. Мало ли парней, занимающих среднюю позицию между гением и овощем, парней, которые вполне подошли бы Ким? Но Уилл ведь так хорош собой…

Только что ушел Мортон Фиблинг. Он заезжал на своем оранжевом «мерседесе» и долго фонтанировал (словечко Зейнаб) насчет своей любви, сравнивал ее с цветущим и благоухающим садом. Инес не в первый раз показалось, что она его уже где-то видела. Это было давно, и как-то связано с Брайаном, ее первым мужем. Но кроме этого ничего не вспоминалось. Маленькая тайна.

Зейнаб открыла викторианский шкафчик для аптечки, что-то вынула из него, потом надела на средний палец левой руки кольцо, сверкнувшее бриллиантом.

– Нравится? Я положила его в шкаф, когда зашел Мортон. Роули попросил меня поносить кольцо, привыкнуть к нему. Но я ему еще ничего не обещала.

– Симпатичное, – сказала Инес, – похоже на мои серьги. Я схожу в ювелирный, поговорю с мистером Хори. Скоро вернусь.

Она предчувствовала, что сегодня они уже ничего не продадут. Им и так повезло, удалось сбыть с рук огромную вазу с иранским узором, которая мозолила глаза несколько месяцев, если не лет, и еще они продали все венецианское стекло женщине, которая его коллекционировала. Белый фургон с запиской о прохождении им анализа на грязь опять поставили на то же место. «Им пора бы забрать его», – подумала Инес. Она все еще подозрительно смотрела на машину, когда перед ней остановился фургон Кейта Битти и из него вышел Уилл. Десять минут пятого. Обычно они заканчивают ровно в четыре.

– Привет, Уилл, как дела?

– Спасибо, хорошо, миссис Ферри, – ответил он и уставился на записку, приклеенную к машине, то ли не понимая, что там написано, то ли понимая, но не находя ее забавной. Инес вошла к ювелиру.

Мистер Хори набросился на нее, словно только и ждал, когда она появится, чтобы выложить ей свои несчастья.

– Ко мне полицейские приходили, – сказал он с дрожью в голосе, – и что прикажете думать? Скажу, что я думаю: они подозревают меня в связях с Аль-Каидой,[6] думают, что я террорист.

– Да нет, мистер Хори.

– Да знаю, что нет. Они говорили о той молодой девушке, которую недавно убили. Спрашивали, не видел ли я во вторник, как кто-то куда-то бежал. Думаете, я живу в этом домишке? – говорю я им. – Здесь, что ли? Я, да в этих трущобах? – говорю.

Инес было неприятно слышать такое, но она сделала вид, что не обратила внимания.

– Я им сказал, что у меня есть домик на окраине Хэмпстед-Гарден. А еще они спросили, не пытался ли кто-нибудь продать мне карманные часы или кольцо для ключей. Они что, думают, я газет не читаю? Я не баран, ответил я им. И мне не нужен всякий хлам. К тому же хлам, который предлагает какой-нибудь долговязый. И как они услышали это от меня, так сразу и ушли. А вам чем могу, мадам?

– Серьга, – сказала Инес.

Оказалось, что она все еще в ремонте, что он отправил ее куда-то в мистическую мастерскую в Хангерфорде. Нет, он понятия не имеет, когда ее можно забрать. Вернувшись в магазин, Инес прошла мимо довольной покупательницы, которая держала в руках темно-синие фирменные пакеты «Стар Антикс».

– А она что купила? – спросила Инес, которую обмануло предчувствие. – Кажется, что-то крупное. Случайно не те фарфоровые часы «Челси» с мужчиной в чалме и женщиной из гарема? А то я уже потеряла надежду продать их.

– Нет, и не этого зверя. Она купила два медных подсвечника, и эти, как их, сушеные цветы.

– Чаю сделать?

– Мне не надо, – сказала Зейнаб. – Можно я пойду домой, Инес? Отец так смешно себя ведет, когда я прихожу домой после шести.

Странно, почему же он не ведет себя смешно, когда она проводит вечера с Мортоном Фиблингом и Роули Вудхаузом? Или он думает, что она так часто общается исключительно с женщинами? Инес слишком устала, чтобы интересоваться у Зейнаб, как та собирается ехать домой. Дорога отсюда к Вест-Хит не из легких, если пользоваться общественным транспортом. А у Инес не было сил в очередной раз предлагать подвезти ее. Хотя Инес не отказалась бы выехать куда-нибудь, и даже была не против возвращаться потом одна. В этом имелась какая-то меланхолическая прелесть: представить себе, как садишься в машину у пруда или на Саут-Энд-Грин и разглядываешь молодых людей в освещенных кафе, запоздалых покупателей бакалеи и мужчин с букетами цветов. Для апреля сейчас тепло. Закат изукрасил небо длинными лентами цвета коралла, абрикоса и примулы. Облака между ними просвечивают, как серые меховые хвостики. Нет, одна она без причины гулять не пойдет…

Зейнаб потрогала губы, отбросила со лба волосы и сказала «увидимся», как будто уходила ненадолго. Она должна была бы сесть на автобус № 139 и доехать до Свисс-Коттедж, а затем пересесть на другой, который шел до Фитцджонс-авеню. Однако Зейнаб повернулась спиной к автобусной остановке, пересекла Эджвер-роуд на перекрестке у Суссекс-гарденс и пошла к Бродли-террас и Лиссон-гроув.

Проходящие мимо мужчины оборачивались и глазели на нее, а один, показавшийся Зейнаб нищим грубияном, даже осмелился сказать: «Что делаешь сегодня вечером, красотка?»

Зейнаб проигнорировала его. Выйдя на Россмор-роуд, она заторопилась, потому что именно здесь, у Бостон-плейс, убили Кэролайн Данск. Зейнаб подумала о шнурке душителя, затянутом на шее девушки, а потом ей представилось лицо в маске, склонившееся над опухшей шеей и провал рта, собирающегося укусить… Зейнаб затряслась и дрожала до тех пор, пока не вспомнила, что на самом деле он не кусал своих жертв.

Она почти добралась. Перешла дорогу у знака, на котором было написано: «Муниципальное строительство Сити-оф-Вестминстер», затем свернула в переулок между многоэтажками. В доме кавалерственной дамы Ширли Портер был сломан лифт. Сюрприз. Зейнаб поднялась на третий этаж, вставила ключ в замок квартиры № 36 и позвала:

– Привет, семейка, я дома!

Глава 4

Отказ Уилла от приглашения стал для Бекки такой неожиданностью, что она сперва подумала, что не расслышала его слова. Однако постоянное чувство вины сделало ее особенно восприимчивой, и потому она не нашла в себе сил спросить сразу, почему он не хочет прийти. Любого другого гостя она бы не спросила, так чем Уилл хуже? Когда он сказал, что не сможет прийти в субботу, на его стороне провода воцарилась тишина, это была вежливая тишина, но все-таки…

– Тогда, может быть, в пятницу вечером? – По пятницам она обычно чувствовала себя сильно измотанной. Любого друга или подругу она могла позвать в ресторан, но Уиллу это не понравилось бы. Он любит домашнюю обстановку и знакомую пищу. – Ты ведь сможешь сам найти дорогу? А потом я отвезу тебя домой.

– Хорошо, – сказал он и добавил с интонацией десятилетнего ребенка. – Я смогу в субботу, если ты действительно хочешь, но мне нужно будет уйти в пять, чтобы подготовиться.

Любопытство взяло над ней верх:

– А куда ты собираешься, Уилл?

– Мы с девушкой идем в кино.

Удивление Бекки из-за его отказа от приглашения не шло ни в какое сравнение с шоком, вызванным этими словами. Она постаралась никак не выдать это голосом.

– Как мило. А кто же она, ты мне скажешь?

– Она сестра Кейта. Ее зовут Ким. Она зашла к нам на работу и спросила: «Пойдешь в кино, Уилл?» И я ответил: «Да, пожалуйста». Потому что Кейт сказал мне, что фильм хороший, про клад.

По всей видимости, эти Кейт и Ким обо всем условились заранее. А почему бы нет? Что в этом такого? Физически Уилл нормально развит, и как у всякого молодого человека у него есть определенные потребности. Почему он должен сторониться женской компании и не желать сексуальных удовольствий только из-за того, что доктор определил как «слабо выраженный синдром, связанный с икс-хромосомой»? Она размышляла над этим вопросом и раньше, но отвлеченно, ведь тогда проблема не стояла так остро. И если уж она представляла себе девушку Уилла, то, скорее всего, с какими-то отклонениями, он мог бы познакомиться с ней где-нибудь в оздоровительном центре. Но он уже давно не посещает такие центры.

– Я зайду в пятницу. Можно, мы будем есть спагетти и шоколадный творожный торт?

– Конечно.

Она посмотрела в газетном анонсе описание фильма «Сокровище с Шестой авеню». Видимо, Уилл говорил о нем. Фильму присвоили три звездочки и написали, что его можно смотреть всем, начиная с двенадцати лет. А какой-то обозреватель сообщал, что на самом деле фильм больше подошел бы детям до двенадцати. Глуповатое приключение двух мужчин и девушки, которые пытаются спрятать клад с драгоценностями от «Тиффани» на заднем дворе какого-то здания в каком-то американском городке. У Бекки отлегло от сердца. Фильм совершенно безобидный.

Бекки отвезла Уилла обратно на Стар-стрит, поздоровалась с Инес, отказалась от предложения зайти к ней чего-нибудь выпить, сославшись на то, что она за рулем. И, наконец, после того, как увидела, что Уилл уселся рядом с Инес у телевизора (не сумел отказаться), вернулась домой. Бекки надеялась, что по телевизору не покажут сцены насилия, которые могут расстроить Уилла, но, насколько она помнила, кроме обязательной погони на автомобилях, в сериале, который они включили, ничего страшного нет. Этот сериал в основном повествует о спокойной деревенской жизни.

Возможно, это свидание, и вообще увлечение девушкой, пойдет ему на пользу, да и самой Бекки тоже. Она вдруг представила, как приглашает их на ланч или ужин. Потом эти двое женятся, после чего девушка, – Бекки надеялась, что это будет приятная девушка, – уговаривает Уилла не тратить так много времени на тетю. Ходить в гости – это хорошо, скажет молодая жена, но не дважды в неделю, ведь у тети есть и своя жизнь. Бекки вспомнила, как несколько лет назад Уилл спросил, замужем ли она. Она не поняла, почему он заговорил об этом. Когда она ответила, что не замужем, он сказал: «Я бы хотел жениться на тебе».

Это был душераздирающий момент. Ей захотелось закрыть глаза и взвыть. «Я твоя тетя, Уилл, – сказала она, – ты не можешь на мне жениться».

Он не обратил внимания на ее слова.

– Мы бы могли жить вместе. В большом доме, где хватило бы места нам обоим.

– Это невозможно, – сказала она, слукавив.

Ей показалось, что он погрустнел. Интересно, грустил ли когда-нибудь другой мужчина оттого, что не может жениться на ней. Насколько она знала – нет. Бекки надеялась, что Уилл выбросит подобные мысли из головы, если девушка станет к нему хорошо относиться и тем более если влюбится. Тогда Бекки освободится. Она представила себе отпуск без Уилла, субботы без чувства вины и чувство свободы, которое будет каждый раз охватывать ее при мысли, что Уилл счастлив. Пока что друзей у Уилла не было, кроме Монти, которым двигало чувство долга, а она стареет, одна, до сих пор без мужчины. Возможно, если Уилл найдет себе женщину, то Бекки не превратится в Инес Ферри, которая вечерами от тоски смотрит телевизор со своими квартирантами.

Как только Бекки вышла, Инес сделала то, что планировала до того, как стала с жаром зазывать ее с Уиллом в гости. Она переключила телевизор на видео с Форсайтом. Уилл не похож на других, ему ее поведение не покажется сентиментальным, и он не смутится. Серия была о том, как Форсайт выслеживает убийцу молодых девушек. Немного похоже на Ротвейлера, подумала Инес, но только в фильме не было сцен насилия или убийств. Уилл стал спрашивать, где происходят события, может, где-то поблизости? Он вообще был готов разговориться, но Инес приложила палец к губам и зашипела на него.

– Тш-ш, не сейчас, Уилл, давай смотреть фильм.

Уилл как-то насторожился, но послушался.

– Мне понравилось, – сказал он, когда фильм закончился.

– Я рада, – сказала Инес. – Инспектора Форсайта играл мой муж.

Для Уилла понять это было непросто, но, поджав губы и наморщив лоб, он, кажется, справился с задачей.

– То есть ваш муж притворялся, что он – этот мужчина?

– Правильно. На самом деле его зовут Мартин Ферри.

– А где он сейчас?

– Он умер, Уилл.

– Он был хорошим?

– Очень хорошим. Тебе бы он понравился.

К удивлению Инес, Уилл накрыл ее руку своей.

– Если он вам нравился, то мне очень жаль, что он умер.

Не так уж он отстает в развитии, раз способен говорить такое, сказала про себя Инес. Ее сердце растаяло, и ей даже захотелось заключить Уилла в объятия, чего она, конечно, не сделала. Он уже не ребенок, а молодой мужчина. Инес подумала, что впервые посмотрела «Форсайта» не в одиночестве. Но просмотр оказался таким же утешительным, как всегда, и она вдруг поняла, что, возможно, ни с кем, кроме Уилла, не чувствовала бы себя при этом так раскованно, разве что в компании совсем маленького ребенка, такого же спокойного и внимательного, как Уилл.

Уилл посмотрел на нее и проговорил:

– Моя мама умерла, но у меня есть Бекки. Я бы хотел жить с Бекки, но у нее слишком маленькая квартира. А у тебя нет Бекки.

– Да, нет. Но у меня все хорошо. Может, новости посмотрим? А потом пойдешь домой.

Как только они услышали главную новость, Инес пожалела, что не отправила его домой сразу. Теперь пропала девушка из северной части Лондона. Ей восемнадцать, студентка, живет с родителями в Хорнси. Вечером в среду она пошла с друзьями в клуб, и с тех пор ее никто не видел. Клуб находится на Тоттенхэм-Корт-роуд, и друзья сообщили, что все разошлись не позже двух часов ночи. Пропавшую Джеки Миллер они в последний раз видели у входа в клуб, когда она вызывала такси по мобильному.

Мои родители с ума бы сошли, если бы я в восемнадцать лет торчала в клубах до двух ночи, подумала Инес. Да и ее родители, наверное, теперь не находят себе места, мать не спит ночами, прислушивается к шагам, подходит к окну и смотрит на улицу. Так поступают все напуганные матери – бесполезное поведение, которое только усиливает волнение. Утром, не дождавшись дочери, родители позвонили в полицию. Два дня и две ночи о Джеки Миллер никто ничего не слышал. Показали ее фотографию: пухленькая девушка с детским лицом и очень светлыми кудрявыми волосами. Она выглядела невинной, ранимой и, – хотя, может, это у Инес разыгралось воображение, – неспособной постоять за себя.

– А что там пропало?

Инес не хотела отвечать, но пришлось.

– В среду вечером одна девушка вышла из дома и не вернулась. Но она живет далеко отсюда.

Последнее было неправдой, но Инес подумала, что так Уиллу будет спокойнее.

– Да, она живет далеко отсюда.

– Она вернется домой, не беспокойтесь.

– Хорошо, не буду. Тебе тоже пора домой, Уилл. Или, может, выпьешь чаю, прежде чем пойдешь?

– Нет, спасибо, миссис Ферри, – вежливо ответил Уилл.

В это время в полумиле от магазина, в доме кавалерственной дамы Ширли Портер, Зейнаб и Алджи Манро тоже смотрели девятичасовые новости. Дети уже спали. Молодые родители сидели по обе стороны от черного мраморного столика с позолотой и рассеянно отправляли в рот бельгийские шоколадные конфеты из коробки. Планировка и размер их квартиры были в точности такими же, как и остальные в доме. Стены, как и у всех соседей, цвета «магнолия», а двери и рамы белоснежные. Но обстановка этой квартиры сильно отличалась от прочих. Телевизор, например, был с плазменным экраном, из тех, что висят на стенах, как картины. В одном углу стоял музыкальный центр с динамиками высотой в человеческий рост, в другом пианола.[7] Громадная люстра состояла не менее чем из пятисот хрустальных призм. На рабочем столе между двух окон – компьютер с огромным монитором, доступом в Интернет и всевозможными аксессуарами.

– Боюсь, это еще одна жертва Ротвейлера, – сказал Алджи, отправляя в рот ромовый трюфель, покрытый белым шоколадом, – только на этот раз он решил не оставлять ее на улице на всеобщее обозрение. Но говорят же, что мертвое тело всегда найдется.

– А знаешь, Алджи, что мне сказал Роули Вудхауз? Он сказал, что есть какое-то Национальное общество разведения ротвейлеров, и они возмущаются, что убийцу все зовут именно Ротвейлером, даже жалобы пишут. Просят прекратить вешать ярлыки на собак, потому что ротвейлеры на самом деле добрые и дружелюбные животные, если с ними правильно обращаться.

Алджи ответил не сразу.

– Мне не нравится, что ты так часто видишься с этим Роули Вудхаузом, Сюзанна. И зря ты носишь это кольцо. Давно пора было сказать тебе.

Зейнаб съела конфету с розовым кремом и сахарным лепестком розы.

– Смотри на это как на мою работу. – Она засмеялась. – У Инес я работаю днем, а у Мортона и Роули – что-то вроде сверхурочных часов. Не так уж мне самой это нравится. А кольцо я все равно отдам ему обратно. Ты сам знаешь. Не могу же я ужинать со старым Мортоном и одновременно думать о помолвке с Роули.

– Не нравится мне все это, – сказал Алджи.

– Нет, тебе нравится. Ты же не против всей этой бытовой техники, музыкального центра и телевизора? Ты любишь ездить в Гоа, любишь свой костюмчик от «Армани» и то, что у наших детей есть игрушечный замок Гарри Поттера и Барби и какие угодно видеоигры.

Она могла бы добавить: «Ты сам никогда им этого не дашь, живя на пособие по безработице». Но она была доброй девушкой и к Алджи испытывала более нежные чувства, чем к Мортону Фиблингу или Роули Вудхаузу.

– Хочешь скажу, сколько я получила за ту бриллиантовую брошь Мортона?

Зейнаб назвала сумму. На его лице смешались удивление, жадное любопытство и замешательство.

– На эти деньги можно смотаться на Мальдивы или Гавайи, и еще много останется.

– Но когда же все это кончится, Сюзанна?

– Сейчас скажу. Думай обо мне как о фотомодели. Бизнес модели кончается годам к двадцати пяти, может, к двадцати восьми. Не для всех, конечно, но для большинства. Так и я, подзаработаю побольше, а когда начну стареть – конец, занавес. К тому времени мы уже сможем позволить себе домик в Аркли. Хочешь выпить? У нас еще две бутылки шампанского осталось.

– Я беспокоюсь. Мне все это не нравится, и я беспокоюсь.

– Может, ты хочешь сказать, что тебе не нравится торчать тут полдня с детьми и моей матерью? Пора тебе подумать о других людях. Беспокоится он! Кто по-настоящему беспокоится, так это та бедная женщина, у которой пропала дочь. Миссис Миллер, которой есть о чем поволноваться. Поставь себя на ее место и поймешь, что у тебя дела очень даже ничего, тебе смеяться захочется.

Зейнаб встала, склонилась над ним и поцеловала. Алджи попытался привлечь ее к себе на колени, но она увернулась и отправилась на кухню за хрустальными бокалами и бутылкой «Пола Роджера».

Инес ожидала, что полицейские явятся опять, но они не зашли, хоть и обещали. Возможно, сообразили, что более ценной информации от обитателей дома на Стар-стрит не получат. Инес сидела в магазине с утренними газетами и чашкой чая – первой сегодня и на этой неделе. В одной из газет поместили фотографию Джеки Миллер, в другой – фотографии трех ее друзей, ходивших с ней в клуб на Тоттенхэм-Корт-роуд. Здесь же напечатали интервью с диспетчером из таксопарка, который отвечал на звонок Джеки в два часа ночи, во вторник. Это было не совсем интервью. Он просто сказал, что отправил по вызову одного из таксистов. Но когда тот прибыл, то мисс Миллер не нашел, хотя заходил внутрь и несколько раз проехался по улице вокруг клуба.

Во второй газете исчезновение девушки связывали с двумя другими убийствами Ротвейлера. Одна из подруг Джеки сообщила, что в ушах у той были серьги, которые подруга подарила на день рождения: серые колечки с камнями. Подруга уверяла, что именно их мог снять убийца. На этот раз об убегающем мужчине не упоминалось.

Инес вздохнула и тут же сказала себе, что пора отучаться вздыхать. Это уже становилось привычкой. Когда в дверях появилась голова Джереми Квика, – «Доброе утро, Инес», – она предложила ему чаю и спросила, не слишком ли часто вздыхает.

– Нет, я не заметил. Наш мир так несовершенен, поэтому я не удивляюсь, что вы так часто вздыхаете. Белинда тоже часто вздыхает. А если задуматься – ведь и правда, есть о чем вздохнуть. Вчера ей пришлось в девять идти домой, чтобы отпустить соседку. Она каждый раз нанимает соседку в качестве сиделки, чтобы та ухаживала за ее матерью, пока Белинда куда-нибудь ходит со мной.

– А сколько ей лет? Матери.

– Ой, очень пожилая, за восемьдесят. Она не то чтобы больна, просто очень требовательна и не любит оставаться одна.

Инес ни разу не встречалась с Белиндой Гилдон, правда, видела фотографию, где они с Джереми отдыхают на Средиземном море. Однажды она также видела его в летнем ресторане. Он сидел один и постоянно посматривал на часы, как будто ожидая кого-то. Очевидно, Белинду. Инес думала войти и поздороваться, в тот вечер она чувствовала себя особенно одинокой, хотелось просто подойти к столу, чтобы ее представили Белинде, когда та придет. Может, что-нибудь выпить с ними. Но она этого, конечно, не сделала. Идея была совсем несерьезная. Сначала ее интересовало, почему они не женятся. Но теперь стало понятно, что проблема, видимо, в матери Белинды. И по той же причине, наверное, Джереми так часто бывает один.

– Я вот все думаю, – проговорила она, – почему полицейские сказали, что зайдут еще раз, и не зашли?

– А что еще мы можем им сообщить? Теперь вот эта малышка пропала, бедняга. Но знаете… Каждый год пропадают сотни, тысячи человек и их никто не находит. Белинда говорит, что этот парень, которого все зовут Ротвейлером, мог еще раньше убить множество других людей, прежде чем нам стало о нем известно.

– Полиция догадалась бы, он ведь всегда с собой какую-нибудь мелочь прихватывает.

Джереми сказал, что согласен, но ему пора идти. Инес налила себе еще чаю и дочитала газеты: местные и зарубежные новости, какую-то рекламную статью о средствах для загара. В девять она перевернула вывеску на двери на «открыто» и вынесла на улицу стенд с книгами. Она собиралась войти обратно в магазин, когда открылась наружная дверь, и из нее рука об руку вышли Людмила и Фредди Перфект. Людмила красовалась в длинной коричневой шерстяной юбке, красном пиджаке с золотой окантовкой, который походил на гусарский мундир, и фиолетовых ботинках на высоких каблуках. На Фредди был клетчатый костюм и старый галстук. Они помахали Инес, но не остановились, возможно, потому, что из-за угла вырулил оранжевый «мерседес» Мортона Фиблинга.

– Ее еще нет, мистер Фиблинг.

– Но уже почти половина десятого!

– Я знаю, – Инес хотела сказать, что Зейнаб задерживается и того дольше, но решила не выставлять ее в дурном свете. Вдруг Фиблинг помешан на пунктуальности, может, он с ума сходит, когда люди опаздывают на работу, и это лишит Зейнаб шанса. Инес ничего о нем не знала, кроме того, что где-то встречалась с ним раньше. Скорее всего, он сейчас уйдет и вернется попозже.

К ее удивлению, он вошел вместе с ней в магазин.

– Очень хочу ее увидеть, – Фиблинг вынул из кармана верблюжьего пальто коробочку для драгоценностей. – Вам нравится? В пятницу я водил ее в ресторан, и она сказала, что серьезно подумывает о нашей помолвке.

– Правда? – Сверкание белых и голубых камней на синем бархате почти ослепило Инес.

– Бриллианты и сапфиры, – сказал Мортон Фиблинг. – Стоит кучу денег. Но я могу себе это позволить, – он заговорил с арабскими интонациями. – Она достойна всех богатств Гарун-аль-Рашида. Если только она доверится мне, то будет жить во дворце Топкапы.[8]

Он уселся в кресло тетушки Виолетты, откинулся на спинку и закурил сигару.

– Прошу прощения, мистер Фиблинг, – сказала Инес, – но я обычно не разрешаю курить здесь.

– Не беспокойтесь, я дождусь мою любовь на крыльце, там и покурю.

Зейнаб пришла позже, чем обычно. Причина была в Кармел, которая капризничала и не хотела идти в школу, а Брин решил морально ее поддержать и завалился на пол в истерике. Но этого она, конечно, не могла объяснить Инес.

– Отец вчера избил мать, и мне пришлось о ней позаботиться.

– Сочувствую, – Инес захотелось сказать, чтобы она оправдывалась, когда приходит на работу вовремя, а не когда опаздывает, потому что опаздывает она почти ежедневно. Однако не говорить же ей такое на фоне их семейного скандала.

– Как мама себя чувствует?

– Вся в синяках. Сказала, что позвонит в полицию, но это только разговоры, она никогда не звонит.

В магазин вошел Мортон Фиблинг с погашенной сигарой.

– Сегодня моя любовь, моя драгоценная выглядит еще прекраснее, чем обычно. Ведь пришло время птичьих песен, а на нашей земле уже кричат черепахи!

– Черепахи не умеют кричать, – сказала Зейнаб, потом смягчилась. – Мы ведь сегодня ужинаем в «Ле Гаврош», так?

– Все так, звездочка моя. Я хочу, чтобы ты познакомилась с моим другом Орвилем. Он заглянет только на пять минут, чтобы познакомиться. Он умирает от желания тебя увидеть. Сейчас он переживает второй развод, и очень страдает.

– Это тот, которому принадлежат все эти отели, да?

Будь Фиблинг понаблюдательнее, он заметил бы, как глаза Зейнаб загорелись сильнее обычного, но он видел лишь ее длинные черные волосы, полуоткрытые губы и белый пушистый свитер.

– Он самый. У него есть один пятизвездочный на Бермудах, там специализируются на проведении свадеб. Я считаю, что мы могли бы подумать о…

– Почему бы и нет, – радостно сказала Зейнаб, принимая бархатную коробочку из рук Фиблинга.

По субботам, когда не надо идти на работу, Уилл любил поваляться в кровати. Предстоящий вечер его не пугал и особого волнения не вызвал, единственное, о чем он беспокоился, – как вести себя должным образом. Давно, в детском доме, он видел фильм о молодом человеке, который на свидании подарил девушке цветы. Уилл иногда приносил цветы Бекки и видел однажды, как она выбирает букет нарциссов для знакомого. Возможно, Уилл купит букетик для Ким.

Он встал и приготовил себе завтрак из таких, которые делают дети, – кукурузные хлопья и черный хлеб с джемом. Несколько кусочков. Когда Бекки спросила, что он хочет получить в подарок на рождество, он ответил – тостер. Но она почему-то не подарила ему это. Она ведь дарила ему электрический чайник и даже микроволновку. На газовую конфорку он не рассчитывал – слишком дорого. После завтрака Уилл вымыл тарелки и кружку, из которой пил молоко. Затем навел порядок в квартире, вытер пыль и пропылесосил. Помыл раковину и слив в ванной, решив оставить душ на потом, а сначала побриться. Однажды, когда они с Бекки ходили по магазинам, ему захотелось купить себе бритвенный станок, но Бекки почему-то эта идея не понравилась, и она купила ему электрическую бритву. Он брился не каждый день, ведь он был блондином, но перед свиданием с Ким побриться надо.

День намечался замечательный. Уже сейчас он был замечательный – голубое небо с мелкими белоснежными облачками. Много солнца и первые цветы просто повсюду – даже на Эджвер-роуд. Весна пришла.

А скоро весна станет еще красивее. Проходя по Черч-стрит к Лиссон-гроув и по Лиссон-гроув к Гроув-энд, он рассматривал нарциссы в садах больших домов, хотя названия этих белых цветов с оранжевыми сердцевинками он не знал. А другие, с красными бутонами, знал – это тюльпаны. В воздухе стоял запах гиацинтов, а у многоэтажки, там, где Гроув-энд уходила в противоположную сторону от Эбби-роуд, цвело розовое дерево.

На Хай-стрит Сент-Джонс-Вуд, он вошел в цветочный магазин и купил для Ким букетик фиалок, выбрав их потому, что они хорошо пахли. Она сможет взять его с собой в кинозал и нюхать, пока идет фильм. Уилл купил также пиццу на обед и стаканчик шоколадного мороженого и попросил продавца завернуть его в несколько газет, чтобы не растаяло, пока он дойдет до дома.

Холодильник у него был небольшой, не намного больше микроволновки, но в него помещался пакет молока, пачка масла, кусок мяса или курицы. Уилл неплохо умел считать по граммам и миллилитрам, но ему плохо давались фунты и унции. Бекки же не разбиралась в граммах, и Уилл обожал подсказывать ей в магазинах, он очень гордился этим. Он понимал, что уступает многим людям в уме и что никогда не станет умнее. Ему доставляли огромное удовольствие моменты, когда он мог делать что-то, что не могли другие, например, знать, что четырнадцать градусов выше нуля – это тепло для марта, или помнить, как выглядят пять сантиметров, или знать, как собирать некоторые вещи. Бекки однажды заказала по почте тумбочку, которая пришла в виде досок в коробке, и она не знала, что с ними делать. А Уилл знал. Он внимательно изучил инструкцию по сборке, и через час отдельные части сложились в прелестную тумбочку с ящиками и дверцей, которая открывалась и закрывалась. Одной важной чертой Уилл уж точно отличался от умелого десятилетнего ребенка: он не хвастался своими достижениями, как любят хвастаться дети. Он, возможно, мог упомянуть о своем успехе один раз, но не чаще.

Уилл пообедал и принял душ, все за собой убрал и тихонько сел, ничего не делая, думая о предстоящем вечере.

Ким окликнула его из фургончика брата, который взяла на вечер. Фильм «Сокровище с Шестой авеню» шел в Уорнер-Виллидж, расположенной на Финчли-роуд. Там была стоянка, куда Ким припарковала машину так, чтобы ее не задели и не зажали. Нарядный Уилл, в белой рубашке, голубом галстуке и кожаном пиджаке, преподнес ей букет фиалок, и она выглядела по-настоящему довольной. Даже сказала, что еще ни один парень не дарил ей цветов. На ней была фиалковая майка и белый пиджак, и когда она приколола к отвороту букетик, Уилл подумал, что цветы ей идут.

В кинотеатре он купил огромный стакан кока-колы и два еще более огромных пакета попкорна. Он не мог вспомнить, ел ли когда-нибудь раньше попкорн, но очень рад был попробовать. Уилл никогда не отличался красноречием, и в этот раз в основном говорила Ким, а он сосредоточенно слушал. Она рассказывала о семье, о матери, отце, брате Кейте, брате Уэйне, погоде и еще о том, каково быть парикмахером и добираться на работу общественным транспортом. Она спросила, куда он собирается летом. Будь Уилл утонченнее и опытнее или хотя бы сообразительнее, он бы понял, что последний вопрос – главный из всех, что парикмахеры задают своим клиентам. Но его обычно стригла Бекки, и поэтому он ответил со всей прямотой: он поедет туда, куда решит поехать его тетушка. И добавил с грустным видом, что его мама умерла, но он любит весну, потому что весной появляются цветы. Узнав о его матери, она посочувствовала ему и сказала, что не представляет ничего хуже смерти матери, но, возможно, ее место заняла тетушка? Уилл подтвердил, что так и есть, и они стали пить колу и есть попкорн. Быстро прошли рекламные ролики и начался фильм.

Ким заранее сообщила, что любит Рассела Кроу и Сандру Буллок и Уилл, увидев актеров на экране, обрадовался, что узнал их. Сюжет оказался не очень сложным. Главными героями были грабитель и его девчонка, а также их закадычный друг, об актере, игравшем его, Ким ничего не знала. На этот раз вместо ограбления банка троица планировала разжиться ювелирными украшениями. Британским зрителям было непонятно, где именно разворачивалось действие. Возможно, в Нью-Йорке, а возможно, и в любом другом большом городе Штатов. На экране виднелись небоскребы, мелькали витрины модных магазинов и жилые улицы, лучами расходящиеся от центра.

Уиллу не понравилось, когда герой Рассела Кроу убил охранника в ювелирном магазине, однако остальных зрителей это, кажется, не впечатлило. Ким спокойно продолжала есть попкорн, а мужчина, сидящий с другой стороны от Уилла, невозмутимо жевал жвачку. Уилл приказал себе в следующий раз просто зажмуриться, когда он почувствует, что вот-вот кому-нибудь сделают больно. Трое героев ворвались в полуподвал, где увидели множество бриллиантовых ожерелий, браслетов и колец. Сандра Буллок предположила, что все это стоит миллионы, если не миллиард.

Они успешно убежали от полиции и вернулись в дом Рассела Кроу – очень странный, темный старый дом, в который Уилл испугался бы и ногой ступить.

– Страшно, – шепнула Ким и поежилась.

Уилл кивнул, радуясь, что не один боится.

– Мне тоже страшно. – Не успел он порадоваться, что понимает происходящее на экране, в кино все резко усложнилось. Появились новые люди, которые нашли мертвого охранника, потом толпы полицейских, затем стали показывать какие-то новые места, клубы, бары и подвалы, полные людей, которых полицейские допрашивали грубыми и решительными голосами. Кино перестало быть детским, и Уилл потерял нить повествования. Он заставил себя сидеть смирно, Бекки научила его не приставать к людям с вопросами. Но он не мог не волноваться. Он был даже разочарован. Все ведь так просто начиналось, почему бы не продолжиться так же?

К счастью, так и случилось. Трое похитителей оказались в машине, которая мчалась по улицам. Уилл ни разу не видел, чтобы обычная машина ехала так быстро. На поворотах тормоза визжали, как бы стряхивая с хвоста преследователей. Потом похитители свернули на другую улицу, и на фонарном столбе Уилл увидел надпись «Сокровище с шестой авеню». Буквы были крупные, с подсветкой, и Уилл прочел их без труда, потому что запомнил название фильма: «Шестая авеню». Машина остановилась на парковке, все трое вышли из нее. Рассел Кроу держал в руке кожаную сумку с драгоценностями, второй мужчина – лопату. Говорили они мало. Только действовали. Пошли на задний двор, в самый грязный угол, с мусорными баками, старыми ржавыми железками и разрушенным сараем. Там были также кусты и простая разрытая земля. Вдоль цементной дорожки росла редкая трава и сорняки. Над их головами облачное небо покрывали пятна городских огней. Мужчина, который не Рассел Кроу, стал копать яму. Он позвал девушку помогать, и она, отыскав в куче мусора вторую лопату, тоже принялась за работу. В их движениях проскальзывала отчаянная торопливость, и Ким снова поежилась. Она схватила Уилла за руку, и это было для него неожиданно, но приятно и комфортно. Он пожал ее руку в ответ.

Грабители закопали кожаную сумку и разровняли землю лопатой. Сверху они бросили пару кирпичей и кусок доски, чтобы место выглядело так, будто к нему никто не прикасался. Послышался звук полицейской сирены, и Уилл с удивлением обнаружил, что точно такие же звуки он слышит почти каждый день в Паддингтоне. Так значит, все происходит здесь, в Лондоне! Грабители тоже услышали сирены, они переглянулись и буквально за несколько секунд перемахнули через стену в соседний двор, потом еще в один и наконец на стоянку, где осталась их машина. После этого снова все стало сложно, и Уилл с трудом следил за сюжетом. А за пять минут до конца Рассела Кроу застрелил полицейский, а друг Рассела тоже получил пулю и стал инвалидом на всю жизнь. И лишь девушка успела сесть на самолет, который взлетел, едва она застегнула ремень безопасности. Каждый раз, когда кого-то убивали или калечили, Уилл закрывал глаза. Когда он открыл их, Сандра Буллок уже загорала на пляже у моря, в окружении пальм, а рядом с ней был уже какой-то другой мужчина. Он сказал: «Пойду принесу нам что-нибудь выпить, детка», – и отошел.

Девушка подождала, пока он отойдет подальше, а потом сказала мечтательно: «А сокровище все еще там, наверное. Но не для меня, мне дорога домой закрыта навсегда».

Включили свет, и Ким поднялась с кресла. Уилл тоже встал. Ему хотелось спросить Ким, как она считает, там еще драгоценности или нет? Но ведь Сандра сказала, что там, и очень уверенно сказала. Почему же дорога домой для нее закрыта? Он серьезно это обдумал. Может, потому, что она сделала что-то настолько плохое, что полицейские застрелили этих мужчин-сообщников и ее тоже могут застрелить? Так, что ли? Наверное, так.

– Умираю с голоду, – сказала Ким. – Попкорном не наешься, правда?

От волнения у Уилла пропал аппетит, но он надеялся, что вид еды вернет его. В кинокомплексе было несколько кафе. Они зашли в одно, сели за столик у окна, выходящего на Финчли-роуд, Ким заказала пиццу, а Уилл омлет и картошку. Он сообщил Ким, что уже ел пиццу на обед. Заказывать еду для него не было непривычным делом. Иногда, если они с Кейтом работали рядом с каким-нибудь рестораном, он обедал там. Они заказали еще колы, Ким заговорила о фильме, а Уилл, чувствуя, что слушать ее не обязательно, можно только поддакивать, погрузился в свои мысли.

Драгоценности все еще находятся там, где их закопали. Сандра Буллок знала, что говорила. Рассел Кроу не сможет выкопать их, потому что он мертв, и его друг тоже, потому что он не может ходить, и никогда не сможет. Они должны быть там. Но где? Где же эта Шестая авеню?

– Больше есть не хочешь? – спросила Ким.

– Разве что еще немного мороженого.

Он уже ел его на обед, но мороженое мог есть в любых количествах и когда угодно.

– Давай закажем. Шоколадное?

– Шоколадное мое любимое, – радостно ответил Уилл.

– Мое тоже. Вот здорово, мы оба больше всего любим шоколадное.

Уилл громко рассмеялся, потому что нашел этот факт очень смешным. Они не только больше всего любили шоколадное мороженое, но и оба ненавидели кофе и неплохо относились к чаю. И это у них было общее. Он заметил, что фиалки у нее в петлице до сих пор не завяли. Она перехватила его взгляд.

– Я поставлю их в воду сразу, как приду домой.

Уилл заплатил за еду. Ким предложила пополам, но он хотел заплатить сам, как это всегда делала Бекки.

По дороге домой она прочитала заголовок вечерней газеты: «Страх за пропавшую девушку нарастает. Мать в отчаянии».

– Хорошо, что ты со мной, Уилл, одной мне было бы страшно.

В этот раз он сам взял ее за руку.

– Все будет хорошо, – ответил он, но машинально. То же самое ему однажды сказала Инес. Уилл продолжал думать о фильме и о том, где может находиться Шестая авеню.

Ким подвезла его домой.

– Спасибо, что позвала меня, – вежливо поблагодарил Уилл, как его учила Бекки. Спасибо за приглашение, спасибо за чай, спасибо, что навестили меня…

Она поцеловала его в щеку, закрыла дверцу фургона и уехала. Уилл поднялся по лестнице. Но как же узнать, где находится Шестая авеню?

Глава 5

Позади «Стар Антикс» находился маленький дворик. Американцы назвали бы его садиком, и это слово действительно подходит. Окружающие дворик стены так густо поросли плющом, что не видно кирпичей. А середина двора была выложена большими цементными плитами, между которыми проглядывали сорняки. Вдоль стен тянулись узкие полоски земли, на которых валялись кирпичи, галька и осколки глиняной посуды. Сквозь все это пытались пробиться кустики, слабые стебельки золотых шаров и других растений. Фредди Перфект, который не любил созерцать дворик даже в пору, когда все расцветало, сейчас внимательно смотрел на двоих мужчин, которые окапывали кусты, убирали прошлогоднюю траву и разглядывали старую угольную яму в левом дальнем углу дворика, тоже заросшую плющом.

– Людо, – позвал он Людмилу, которая еще лежала в кровати, – тут какие-то ребята обыскивают сад. Посмотри-ка. Сейчас копать начнут.

– Неохота вставать. Опиши мне, что они делают. – Сегодня ее акцент напоминал северолондонский с элементами прибрежного юго-восточного.[9] Людмила Гоголь давно перестала притворяться перед Фредди. – Это полицейские?

– Они не в форме. Подожди-ка. Еще один подошел, и он в форме, даже в каске. Эх, жаль, они не копают.

– Почему это жаль? Ты же не хочешь, чтобы они нашли тело?

– Так вот что они ищут! Точно. Пусть бы они нашли тело, я бы развлекся. Стой, они, кажется, закончили. У одного все брюки в грязи. Я спущусь, погляжу, может, они в магазин зайдут.

Людмила повернулась на другой бок и сразу уснула. Она умела засыпать где угодно и когда угодно. Как кошка, говорил Фредди, свернется калачиком, закроет глаза, и через тридцать секунд уже спит. Он спустился по лестнице. Как он и ожидал, двое полицейских в штатском стояли в магазине, а с ними Инес, Криппен и другой парень, не Оснабрук.

– Доброе утро все, – сказал Фредди. – Чем могу помочь?

Инес промолчала. Криппен и другой, тот, который напомнил Фредди его друга Анвара Гоша, кивнули ему. Фредди прошелся по магазину, намереваясь остановиться там, где последние два года стояла ваза с иранским узором. Теперь ее сменил столик-витрина с ключом, воткнутым в стеклянную крышку. Фредди повернул ключ, поднял крышку и принялся перебирать все, что там было выставлено.

– До того, как меня прервали, – недовольно проговорил Криппен, – я отвечал на ваш вопрос, миссис Ферри. Так вот, мы сегодня обыскиваем все задние дворы. Нам нужно обойти территорию от станции Паддингтон на западе до Бейкер-стрит на востоке. Сегодня мы обследуем окрестности Эджвер-роуд.

– А что вы ищете? – спросил Фредди, махнув в их сторону викторианским лорнетом. – Тело? Или эти штучки, которые Ротвейлер берет на память у жертв?

– Моя работа – задавать вопросы, – отозвался Криппен, – а не отвечать на них.

– Ой, ой, простите, простите. И простите, что я извиняюсь, – Фредди не выглядел обиженным, он улыбался до ушей.

– Пожалуйста, положи лорнет на место, Фредди. Конечно, они ищут тело бедной девушки, которая пропала. Или еще есть что искать, инспектор?

– Не думаю, хотя… Да, если кто-то войдет к вам и начнет любопытствовать так же, как этот джентльмен, задавать слишком много вопросов, то сообщите нам его имя. У вас бывают самые разные люди. Вы можете нам помочь.

Не дождавшись согласия Инес, он обратился к своему напарнику:

– Пойдем, Зулуета, у нас еще полно работы.

– Не слишком приятная у них работенка, – весело заключил Фредди. – А чай тут вроде не планируется?

– Извини, но я уже попила чай и помыла чашки.

– Чашки, а не чашку? Подозреваю, что у вас есть тайный воздыхатель, и он очень ранняя пташка.

– Заходил мистер Квик, – холодно сказала Инес. – Боюсь, что Людмила переживает, куда ты пропал.

Фредди бесконечно медленно проследовал к двери, по пути останавливаясь, чтобы изучить веер из слоновой кости, корабль в бутылке, примитивистскую картину, изображающую Эдем, и дверную ручку из нержавеющей стали в форме львиной головы. Инес вынесла книжный стенд на улицу и услышала, как часы пробили девять. Было холодно и серо, мелкий дождь покрыл бетонные плиты тонкой пленкой. Белый фургон, чей хозяин беспокоился о грязи, стоял на прежнем месте.

Увидев Инес на тротуаре, мистер Хори вышел из своего магазинчика и указал на фургон.

– Опять он здесь. Догадываюсь, что полиция вас тоже обыскивала. Только вот не понимаю, как убийца смог бы затащить тело в мой двор? Через двухметровую стену, что ли? Или он его через магазин потащит? Так и скажет: «Добрый день, разрешите я быстренько перенесу этот труп через ваш магазин во дворик?» Или он еще лопату попросит? Интересно мне знать.

– Вам надо было у полицейских спросить. А моя сережка еще не готова?

– Готова, ждет вас. Двенадцать фунтов пятьдесят пенсов, и, если можно, без кредитных карт.

– Я зайду к вам, – сказала Инес и вернулась в магазин с дождливой улицы.

Она задумалась о Джереми Квике. Приятный мужчина, идеальный квартирант. Если он решит съехать, она вряд ли найдет другого такого же жильца. Но причин беспокоиться насчет его отъезда у нее не было. Просто в последний раз, полчаса назад, когда пил здесь чай, он разговорился о Белинде и ее матери с каким-то особенным энтузиазмом. Оказалось, что у миссис Гилдон неизлечимая болезнь, только в ее возрасте эта болезнь тянется намного дольше, чем у молодых. Тем не менее врачи сказали Белинде, что ее мать не проживет дольше года. Они это и раньше говорили, но ошиблись, так как у миссис Гилдон крепкий организм и сильное сердце. Джереми казался таким подавленным, что Инес положила ладонь ему на руку, чтобы приободрить его. Он мгновенно отдернул руку. Это удивило Инес, получилось так, будто она его домогается. Она покраснела. Он продолжил говорить, как ни в чем не бывало. Дом в Илинге, где Белинда живет с матерью, «когда-нибудь» перейдет к дочери. «Если что-то случится» с матерью, сказал он и намекнул, – или Инес показалось, что намекнул, – что в этом случае они с Белиндой поженятся. Он ничего не сказал о квартире на Стар-стрит, но Инес сообразила, что если у семейной пары будет дом с тремя спальнями в Илинге (когда-то считавшимся королем окраин), то вряд ли они предпочтут квартиру на верхнем этаже в Паддингтоне.

– А миссис Гилдон в больнице? – спросила Инес, придя в себя после неловкой ситуации.

– Пока да, но это временно.

– Конечно. Но это значит, что у Белинды появилось немного времени? Может, приведете ее как-нибудь вечером в гости? Во вторник или в среду?

– Я бы с удовольствием. Спрошу ее. Возможно, во вторник.

Итак, она наконец увидит Белинду. Возможно, они будут пить вино. Кстати, бар Инес опустел, и на всякий случай она решила заглянуть в винную лавку и купить джина и виски, когда пойдет забирать серьгу из ремонта. Она снова подумала о своем прикосновении к его руке и о его реакции. Неужели она вызывает отвращение? Не стоит переживать из-за этого. Он наверняка уже забыл о происшествии. Она взглянула на настенные часы, принадлежавшие раньше деду. Двадцать пять минут десятого, а Зейнаб и не думает показываться. Впервые Инес предположила, что Зейнаб может стать жертвой Ротвейлера. Молодая девушка ждет автобус в сумерках. Ей предстоит утомительный путь: ехать на автобусе, потом на другом. Интересно, она сядет в машину, если кто-то остановится? В машину к незнакомцу? Если ее отец так богат, как она утверждает, у него дом в Вест-Хите и три автомобиля, то он мог бы разрешить ей ездить на одном. Или просто купить ей машину.

Инес невольно призналась себе, что не верит в невероятное богатство отца Зейнаб и в дом с тремя машинами. Скорее всего, ее семья занимает стандартный домик и владеет одним автомобилем, а деспотичный глава семьи живет с удобствами, но без особой роскоши. В своем роде он, конечно, монстр, заставляющий дочь жить по таким строгим правилам, однако почему-то забывает об отцовских обязанностях, когда ей приходится поздно вечером возвращаться по улицам, где промышляет Ротвейлер. Половина десятого. Через минуту придет Мортон Фиблинг, начнет цитировать Песнь Песней и курить сигары.

Вместо воздыхателя Зейнаб в магазин вошла женщина с ребенком, который тут же продемонстрировал свое непослушание, схватив самое хрупкое в магазине – грузинские винные бокалы. Инес мгновенно переставила поднос с бокалами на книжную полку, подальше от малыша. Ребенок безутешно завыл.

– Замолчи сейчас же, – велела ему мать.

– Вам чем-нибудь помочь? – предложила Инес.

– Я ищу что-то для подарка на день рождения. Может, какие-нибудь украшения.

– Этого у нас не очень много, – Инес открыла ящик витрины. – Вот все, что есть. В основном викторианские украшения. Томпак, тигровый глаз и медальоны, в которые можно положить локон.

Ребенок запустил обе руки в ящик и высыпал вещицы на пол. Мать закричала и упала на колени, и тут в магазин вошла Зейнаб. Инес многозначительно взглянула на часы, а Зейнаб сказала:

– У меня просто отсутствует чувство времени.

Покупательница выбрала кольцо из томпака с розовым кварцем и посадила ребенка себе на бедро. Ожерелья и браслеты остались валяться на полу. Как только женщина ушла, Зейнаб опустилась на пол, чтобы собрать их, и волосы вуалью упали ей на лицо.

– Кстати, об украшениях, – сказала Инес. – Ни разу не видела, чтобы ты носила украшения, которые тебе покупает Фиблинг. Эту бриллиантовую веточку, например. Он может рассердиться. Подумает, что тебе наплевать на его подарки.

– И тогда ему придется пораскинуть мозгами. Если отец увидит на мне бриллианты, он просто прикончит меня.

– Понятно, – сказала Инес.

Кейт с Уиллом ремонтировали столовую в доме на Эбби-роуд. Всю мебель перенесли в коридор. Настелили новый пол из красного дерева, развесили полки в двух нишах и сейчас обрабатывали стены, чтобы покрыть их белоснежным винилом. Хозяева дома были на работе, а домработница сказала, что хочет послушать музыку, и довольно громко включила радио, чтобы слышать его на кухне.

Кейту было интересно узнать, как Уилл провел субботний вечер с его сестрой. Он еще не видел Ким с тех пор, да и не решался пока спросить ее напрямую. Сам Уилл мог бы рассказать немного об этом, но он молчал. Он казался сосредоточенным, погруженным в свои мысли. Мать сообщила Кейту по телефону, что Ким вернулась домой не так уж поздно, но их свидание вполне могло оказаться серьезнее, чем предполагалось. Возможно, Уилл до сих пор с тихой радостью прокручивает в голове их встречу. Ким вчера утром вернула Кейту машину и оставила на улице, а ключ бросила в почтовый ящик, но повидаться не зашла. Если в машине у них что-то было, что-нибудь выходящее за рамки простого прощального поцелуя в щеку, то она, возможно, заглянет сегодня днем, во время ланча. Как только он увидит их вместе, то сразу все поймет.

Сумей Кейт прочитать мысли своего помощника, он бы очень огорчился, потому что Уилл не думал о Ким, почти забыл о ее существовании. Другое дело – тот важный субботний вечер. В тот день произошло важное событие, возможно, самое главное в его жизни. И теперь он с наслаждением прокручивал в памяти сцену фильма, в которой Рассел Кроу, Сандра Буллок и еще один мужчина вырыли яму и закопали драгоценности. Короткие фразы, которыми они обменялись, прочно засели в его памяти, словно мозг записал их на пленку.

– Слышали полицейскую сирену?

– В этом городе повсюду сирены. Днем и ночью. Сирена еще ничего не значит.

– Слушай, она приближается.

– Черт возьми!

– Нам пора двигать отсюда. Уходим, перелезем через стену…

Мужчину, который сказал последние слова, ранили в позвоночник, и он стал инвалидом, – Уилл специально обратил на это внимание, – а Рассел Кроу умер, когда шел на полицейского с пистолетом. Только девушка осталась невредимой – правда, в Южной Америке… А это значит, драгоценности не достались никому, они все еще лежат в том самом месте.

Место он запомнил, но нужно все равно посмотреть фильм еще раз, чтобы убедиться во всем. Может, Бекки тоже пойдет? Он больше всего на свете любил находиться рядом с Бекки, но в этот раз подумал, что лучше пойти одному. Сегодня вечером или завтра. Фильм он запомнил хорошо, но плохо вспоминался дом, возле которого закопали сокровища. И номер дома на Шестой авеню тоже забылся. Он не знал даже, где находится Шестая авеню, но все это можно выяснить. Как только он получит сокровища, все его проблемы исчезнут. Как и проблемы Бекки. Он продаст украшения и на вырученные деньги купит дом, в котором им обоим хватит места. Ведь единственной причиной, по которой он не мог с ней жить, был размер ее квартиры и то, что там всего одна спальня. Он купит большой просторный дом со множеством спален.

Ким не зашла на ланч. Кейт был разочарован. Он точно знал, что сегодня вечером она никуда не собиралась. Обычно в это время к ней приходила подруга, и они делали друг другу маникюр и маски для лица. Но сегодня подруга не сможет прийти, и Ким вполне могла бы назначить Уиллу еще одно свидание. Кейт хотел спросить у Уилла, но не смог. Радио невыносимо грохотало, словно в нем тролли стучали молотками. Возможно, звук мешал соседям на Эбби-роуд, но только не Уиллу, который как будто ничего не слышал. Казалось, его мыслям ничто не способно помешать. Ни ланч из сэндвичей со свининой, которые он сам сделал дома и взял с собой, ни манипуляции с покраской стены вокруг окна.

Как обычно покупают дома? Он знал, что люди постоянно это делают, он видел грузовые фургоны на улицах и мебель, которую перевозили с места на место. Они называют это «переезд». Но как купить дом, свой собственный, в который можно переехать, и как получить ключ, чтобы открыть дверь, внести в дом вещи – все это для Уилла оставалось загадкой. От одной только мысли об этом у него начинала кружиться голова.

– Как люди покупают дома? – Это был первый вопрос к Кейту за этот час.

– Что-что? – Кейт старался перекричать радиоприемник.

– Как люди покупают дома?

– В смысле, как покупают?

Уилл никогда не умел объяснять подробно. Все, что он мог добавить: «Как они покупают? Нужно ведь найти дом, да?»

– Ну, покупаешь газету с объявлениями или идешь в агентство.

Уилл кивнул, хотя эти слова ему не помогли. Лучше подождать, когда он откопает сокровища, может, тогда Бекки возьмет покупку на себя. Пока он не будет ей говорить, скажет, когда сможет показать ей сокровища. Это будет сюрприз – самый большой в ее жизни.

Когда в дверь постучали, Инес смотрела фильм «Форсайт и заговор против Короны». Она сразу встала и выключила видео. За дверью, скорее всего, был сосед, потому что никто больше не мог попасть на лестницу, минуя входную дверь. Прежде чем открыть, она быстро посмотрела в маленький глазок и увидела там Джереми Квика.

– Простите, что побеспокоил вас, Инес.

– Вовсе нет, – сказала Инес, которая была рада его видеть и готова пригласить.

– Я на минутку.

Он, кажется, впервые попал к ней в квартиру. Прошелся но комнате, восхищенно оглядывая обстановку. Она не удержалась и представила себе на его месте Фредди.

– Уютное у тебя тут местечко, – сказал бы Фредди, и принялся шумно ходить из угла в угол, трогать все, и, в отличие от Джереми, сел бы сам, не дожидаясь приглашения. Джереми всегда одевался с иголочки, ботинки начищал до блеска. Интересно, он делает маникюр? Казалось, что делает, и его мастер наверняка пользуется специальным белым карандашом, чтобы осветлить внутреннюю сторону ногтей. Инес подумала, что сама безразлично относится к маникюру.

– Может, выпьете что-нибудь? Вино или сок?

– Нет, спасибо. Не хочу вас тревожить. Вообще-то я пришел, чтобы сказать, что мы, к сожалению, не сможем прийти к вам завтра. Миссис Гилдон стало хуже, и Белинде пришлось поспешить в больницу.

– Очень жаль, – сказала Инес. – Это серьезно? В ее возрасте, наверное, серьезно.

– Ну, ей восемьдесят восемь, и боюсь, что на этот раз у нее заболело сердце. Рак у таких пожилых людей прогрессирует очень медленно, но если начинаются проблемы с сердцем, то… Но мне не стоит делать сейчас прогнозы.

– Конечно. Белинде придется, наверное, остаться в больнице, раз мать так плоха?

– Ей поставили кровать в смежной комнате. Я только что оттуда. Долго добирался. Автобусы, как всегда, ходят не по расписанию.

– А машины у вас нет?

Он не выглядел бедным, и Инес решила, что, как и она, он оставляет машину где-нибудь на частной стоянке.

– Ой, нет, никогда. Это странно звучит, но я не умею водить машину. – Он немного виновато засмеялся. – А что до миссис Гилдон, то Белинда хочет, чтобы мучения матери поскорее закончились, и я понимаю ее. Она долго пожила на свете, и если Бог заберет ее, то Белинда, конечно, будет страдать, но в глубине души она наверняка считает, что так лучше.

Инес кивнула. Ей не хотелось вникать в их личные дела, но ему как будто нравилось посвящать ее в них.

– К тому же Белинда еще достаточно молода, наверное, чтобы начать жить собственной жизнью?

– Скажу вам больше, она могла бы родить ребенка, или детей. Ей ведь всего тридцать шесть.

– Ну, раз вы говорите, что бедная миссис Гилдон вряд ли долго протянет, то, скорее всего, так и будет.

– Знаете, а я бы выпил.

Инес принесла бутылку белого вина из холодильника и наполнила бокалы.

– Вы очень добры, – сказал Джереми. – Можно я у вас кое-что спрошу? Почему вас зовут Инес? Это испанское имя?

Инес улыбнулась:

– Мой отец участвовал в Испанской гражданской войне. Он не сражался, но участвовал. Тогда он еще не женился, а мама говорила, что, по его словам, у него там была работа. Это звучит странно, я знаю, но там была девушка, которая ему нравилась, может, даже больше, чем просто нравилась, и ее звали Инес. Ее убили.

– А ваша мать не возражала против такого имени?

– Не думаю. Ей оно тоже понравилось, – Инес рассмеялась. – Скоро десять. Вы не будете возражать, если я посмотрю новости по телевизору?

– Конечно, смотрите.

– Просто хочу кое-что проверить, я слышала, что они нашли девушку. Эту Джеки Миллер.

Оказалось, что не нашли. Тело, обнаруженное под грудой обломков цементной стены на стройке в Ноттингеме, принадлежало девушке, которая была старше Джеки и умерла, возможно, года два назад. Личность ее еще не установили. Следователь полиции заявил, что в списках пропавших числится так много молодых людей, что на данном этапе сложно даже предположить, кто это может быть. Эксперты пока не могут точно сказать, как эту девушку настигла смерть. А поиски Джеки Миллер продолжаются.

– Никогда не бывал в Ноттингеме, – сказал Джереми.

– Однажды там снимали фильм с участием моего мужа, и я провела там две недели. Это было где-то… в начале девяностых.

– У этих девушек разве нет родителей, которым не все равно, где их дочери?

– Конечно, им не все равно, – ответила Инес. – У всех троих, которые умерли, и у Джеки Миллер есть родители, которые с ума сходят от горя. Но если девушка просто пропадает, что они могут сделать? Нанять частного детектива? Для большинства это слишком дорого.

– Наверное, так. Мне пора идти. Спасибо за вино и за то, что так любезно выслушали меня.

Инес вернулась к фильму. Но «Форсайт и заговор против Короны» не относился к ее любимым. Возможно, потому, – и ей было стыдно в этом себе признаться, – что в нем у Мартина было больше секса с зарубежной приглашенной звездой, чем в большинстве его фильмов. И секс выглядел как настоящий, обычный секс в обычной спальне. Когда началась эта сцена, она выключила телевизор и подумала, не посмотреть ли вместо него снятый в Ноттингеме «Форсайт и чудо». Но вместо того чтобы сменить кассету, она осталась сидеть в тишине, допивая вино, и думала о девушке, которая все еще считается пропавшей, и о теле, которое нашли в таком ужасном месте. Каково родителям, особенно если они живут вблизи этого места, думать, что их любимая дочь, – а она, безусловно, любимая, – несколько лет лежала в сырой земле, под грудой, в которую постоянно добавляли строительный мусор? Инес представилась ужасная картина, увиденная на экране: груда мусора, которую наконец разгребают, и оттуда, из-под лавины падающих кирпичей, показывается рука.

У Инес никогда не было ребенка, хотя она хотела бы иметь детей – желание, которое не разделял ни один из ее мужей – и это слегка облегчало ее разочарование. Мартин, тот, кто ей действительно был небезразличен, – уже имел детей от первого брака и других не хотел, хотя обрадовался, если бы… Она выпрямилась, сжимая в руках бокал. Мысли вернулись к тому, что ей недавно сказал Джереми. Как же Белинде может быть только тридцать шесть, если ее матери уже восемьдесят восемь?

Если женщина и способна родить в пятьдесят два года, то в редких случаях, достойных Книги рекордов Гиннесса, и это скорее мифы или исключения. К тому же это только в наши дни, когда придумали оплодотворение в пробирке. Но не в шестьдесят шестом, когда предположительно родилась Белинда. Ответ может быть только один – ее удочерили. Конечно. Любое другое объяснение бросит тень на Джереми Квика…

Глава 6

Приближались выходные, и мысли Бекки вернулись к Уиллу. Приглашать его в субботу или в воскресенье? Они не говорили с прошлой пятницы, когда Бекки оставила его смотреть телевизор с Инес, и теперь ее начинала мучить совесть. Однако на днях, вернее, в прошлую субботу, с Бекки случилось нечто необычное. Она познакомилась с мужчиной.

Это произошло в доме одной ее коллеги, которая неожиданно пригласила ее на ужин. Сначала ее спросили, что она собирается делать в тот день, и когда она ответила, что ничего особенного, пришлось согласиться на приглашение. Мужчина оказался кузеном хозяйки. Примерно одного возраста с Бекки, привлекательный, приятный, недавно развелся. Так как уже стемнело и машину она припарковала в двухстах ярдах от места проведения вечеринки, Джеймс решил проводить ее до стоянки. Когда она села за руль, он пригласил ее на ужин в следующую пятницу или субботу. Бекки почти сразу согласилась, подразумевая пятницу, потому что уже тогда раздумывала, какой из выходных посвятить Уиллу.

Джеймс позвонил ей и был очарователен. Сказал, что просто хочет услышать ее голос и поболтать минут пять, если у нее есть время. Пять минут превратились в двадцать, и когда Бекки положила трубку, она уже думала о том, что если свидание в пятницу окажется удачным, то он, возможно, захочет и субботу с ней провести, и она тоже. Она уже много лет не встречала такого притягательного мужчину и надеялась, что он чувствовал то же самое по отношению к ней. Так стоит ли ей подождать, или просто пригласить Уилла в воскресенье?

А что, если Джеймс захочет и воскресенье провести в ее компании? А если она скажет ему, что к ней должен зайти племянник, и Джеймс пожелает с ним познакомиться? Бекки охватило неприятное чувство, чувство, которого она очень стыдилась. Ей не хотелось, чтобы Джеймс встречался с Уиллом, который был ее близким родственником и в то же время простым строителем, да еще не совсем в себе… Боже, как же все организовать так, чтобы при этом не вести себя, словно мерзкая крыса?

Ее выходные никогда еще не проходили без Уилла. Она вдруг подумала о девушке по имени Ким. Что, если они с Уиллом проводят вместе каждый вечер, и Уилл сам не захочет прийти к Бекки? Нет, ни один судья в мире, ни сам Бог не будут подсчитывать время, которое она проводит с сыном умершей сестры. Ведь он взрослый мужчина, у него есть работа, друзья, своя жизнь. Никто. Хотя, сказала она себе, все обстоит, конечно, не совсем так. Это только со стороны так, ведь тут особый случай, к которому обычные законы не применимы. Если внутренний голос, совесть или старомодные принципы станут ее донимать – она послушается. И если Джеймсу она действительно понравилась, то он не обидится на нее за единственный отказ. Таков был бы совет ее тетушки, которой она никогда не писала, но часто хотела написать.

Почему эти газетные обозреватели никогда не дают по-настоящему хороших советов, а только и делают, что рекомендуют искать альтернативу?

Если обычным людям, без семьи и детей, которые хотят пойти в кино, достаточно только посмотреть время сеанса и отправиться, то Уиллу потребовались тщательные приготовления. Нужно, например, выбрать, когда идти и когда поесть: до, после или во время сеанса. И что есть? Каким транспортом пользоваться? Ему очень редко приходилось принимать решения или нести ответственность. За него это обычно делали другие: Бекки, работник социальной службы Монти, Инес и Кейт. Даже Ким повезла его в кино в машине. Теперь же он был предоставлен самому себе, и врачи-психиатры, вероятно, сказали бы, что это очень для него полезно.

Фильм «Сокровище с Шестой авеню» все еще шел в Уорнер-Виллидж. Уиллу не пришло в голову, что фильм уже могли снять с проката, и он проехал до Финчли-роуд не за тем, чтобы это проверить, а чтобы потренироваться садиться в автобус и покупать билет, а также убедиться, что маршрут автобуса верный. В программке кинотеатра Инес нашла для него расписание киносеансов. Он неплохо обращался с цифрами, и ему легче было не читать, а запомнить сеансы: на два пятьдесят, шесть двадцать (в это время они ходили с Ким) и на восемь тридцать пять. Еще сложнее было решить, какое время выбрать. Если утром, то придется идти в субботу или воскресенье, а в эти дни его могла позвать к себе Бекки. Он боялся во второй раз отказать ей, ведь она может перестать его любить, а ее любовь была для него всем. Восемь тридцать пять – это слишком поздно, а Уилл следовал правилам поведения, установленным еще в детском доме. Там был Монти, который считал, что дети должны ложиться спать не позже половины одиннадцатого. В прошлый раз, когда он гостил у Инес, он задержался до десяти сорока, потому что ему было очень интересно и хорошо, но повторять такой плохой поступок он бы не решился. И вопрос ужина. Обычно Уилл ужинал в семь, но если он выберет сеанс, который выбирала Ким, то в семь он будет в кинотеатре. В половине шестого он еще не проголодается, а в девять, когда придет домой, если ему удастся сесть на автобус и пересесть на другой, будет уже поздно. С Ким они ели в восемь пятнадцать, и это было бы удобно, но он боялся идти в кафе один.

От этих сложностей у него закружилась голова, и ему захотелось переложить их на чужие плечи. Это могли бы быть плечи Бекки, но спросить ее означало позвонить ей, а он умел снимать трубку телефона, но звонить сам ни разу не пробовал. Конечно, она позвонит ему. Она позвонит, чтобы пригласить его на выходные, и тогда он с ней посоветуется. Просто спросит, на какой сеанс ему лучше пойти и когда поесть. Возможно, она скажет так: «Приходи ко мне в воскресенье, а в субботу сможешь посмотреть свой фильм в два пятьдесят». А еще она может сказать так: «Приходи ко мне в субботу, а в воскресенье пойдешь в кино».

Возможно, она захочет пойти с ним. Это было бы замечательно, с Бекки ему всегда хорошо, но есть одна сложность. Что, если она узнает о сокровищах и захочет помочь ему их искать, и тогда он не сможет сделать ей сюрприз, сообщив про деньги и дом. А удивление и радость Бекки для Уилла не менее важны, чем само сокровище.

В четверг утром в магазине было так много покупателей, что Зейнаб смогла поделиться с Инес своей новостью только после четырех.

– Не думаю, что эта женщина собиралась покупать серебряные ложки. Но она так ими восхищалась, будто они платиновые. Кстати о платине, угадай, какое кольцо для нашей помолвки Мортон Фиблинг преподнес мне за ланчем? Оно мне подошло идеально. Мортон говорит, что прекрасно запомнил каждый мой маленький пальчик, – это он так сказал, не я, – он их якобы знает, как свои. А твои больше похожи на связку бананов, сказала я.

Инес с восхищением рассмотрела кольцо с бриллиантом размером с ноготь большого пальца Зейнаб.

– А разве ты не помолвлена уже с Роули Вудхаузом?

– Ну, что-то вроде того. Но они ведь друг друга не знают, так что никакого риска.

Инес едва сдержала смех.

– Ты что, собираешься выйти за обоих?

– Если честно, – и это между нами, – я ни за одного не собираюсь. Знаешь, что Роули сказал мне, а он, между прочим, очень умный. Он сказал: «Милая, помолвка – это и есть современный брак».

– Ну да, и по закону иметь двух женихов, наверное, не так предосудительно, как двух мужей. Но что скажет твой отец, когда ты приведешь домой двух разных мужчин, с которыми помолвлена?

– Я никогда не приведу их домой, – ответила Зейнаб с тревогой в голосе. – Отец считает, что я должна выйти за его кузена из Пакистана. А я тебе не рассказывала о дядьке, с которым меня познакомил в прошлый раз Мортон? Его зовут Орвиль Перейра, невзрачненький, вернее, страшный, как смертный грех, и старый, но Мортон сказал, что он зарабатывает тридцать тысяч фунтов в неделю. В неделю!

Инес покачала головой. Иногда она даже не знала, что и думать о Зейнаб.

– Смотри, Уилл вылезает из фургона Кейта. Он в последнее время выглядит озабоченным. Весь в мечтах.

Но Зейнаб не интересовал Уилл Коббетт.

– Я подожду, пока Кейт тоже не уедет, а потом пойду куплю вечернюю газету.

– Интересно, нашли они Джеки Миллер или нет. В новостях об этом ничего не говорили.

Когда Зейнаб ушла, Инес принялась за уборку. Коробочки с серебряным столовым серебром лежали открытыми на столах, на крышке спинета[10] и подставках для домашних растений. Инес закрывала эти коробочки, когда в магазин с улицы вошли Фредди Перфект и Людмила Гоголь. Инес ненавидела, когда они так делали. Как она выражалась, у нее от этого волосы становились дыбом. Внизу, около лестницы, есть специальная дверь для жильцов – почему они ею не пользуются?

Людмила была сегодня в старинном платье до пят, из розового узорчатого бархата, ручной работы. Она купила его, естественно, не в «Стар Антикс», а на каком-нибудь рынке на Портобелло-роуд, что Людмила и подтвердила, заговорив с акцентом степных жителей. Она сообщила, что заплатила всего лишь четырнадцать фунтов и девяносто девять пенсов, а изначально платье стоило около ста.

Она вынула сигареты из сумочки, которую называла «ридикюлем», вставила сигарету в мундштук и выдула ровное кольцо. Фредди занимался любимым делом – хватал и рассматривал дорогие мелочи.

– Простите, Людмила, – сказала Инес, не в силах сдержать недовольство поведением этих двоих. – Я не позволяю курить здесь. У нас такое правило.

– Но я же ваша квартирантка. Это Фредди тут на птичьих правах. Мой любовник.

– Разве? Так вы обманывали меня? И еще: этот мундштук я, кажется, где-то видела. Не в этом ли магазине, случайно?

Вошла Зейнаб, но Инес продолжала.

– Я уверена, что не продавала его вам, и Зейнаб тоже.

– Да, я тоже не продавала.

Не по-британски пожав плечами, Людмила вынула все еще зажженную сигарету из мундштука, сунула ее обратно в рот и снова заговорила. При этом сигарета болталась во рту и не падала только каким-то чудом.

– Простите. Это все Фредди виноват – вредный мальчишка. Он так меня обожает, так любит покупать мне подарки, но у него никогда нет денег. Что бы вы сделали на его месте? Он только взял его у вас напрокат. На денек-другой, правда, Фредди?

– Что-что? Не слышал, о чем ты, – сказал Фредди, который увлеченно дергал за цепочку латунной настольной лампы, меняя яркость света: приглушенный, поярче, совсем яркий. – Повтори, что ты сказала.

Она повторила, слово за словом, уныло улыбаясь и протягивая Инес мундштук. Зейнаб, фыркнув, схватила его, вытерла салфеткой и положила на крышку спинета, рядом с копией яйца Фаберже и парой миниатюрных балетных пуантов.

– Они установили личность той девушки, найденной в Ноттингеме, – сказала Зейнаб. – Заголовок газеты кошмарный, как тебе? Они совсем с ума сошли, писать такое в газете.

– «Девушка, найденная в мусоре, работала стриптизершей», – прочла Инес. – Да уж, могли бы и помягче, каково будет ее близким? Значит, девушку звали Гейнор Рей, и нашли ее в нескольких шагах от места, где она жила со своим парнем.

– Все зависит от того, какие делаешь шаги. Был у нас в Лондоне один чемпион по прыжкам в длину. Прыгал так, что терялся из виду, – сообщил Фредди.

– Здесь большое интервью с ее матерью. Отца, наверное, нет. Ага, они связывают это убийство с Ротвейлером.

– Да, так и есть, – видимо, Зейнаб прочитала статью по дороге. – Ее задушили, а это ведь не просто сделать, правда? Рядом с ней нашли сумочку и пакет, в котором, видимо, были продукты, которые она несла домой. Фу, меня уже тошнит от всего этого.

– Интересно, что он забрал с собой. Какую-нибудь мелочь, как всегда?

– Если это он, конечно. Но, возможно, он. Может, он жил в Ноттингеме и убил немало девушек, только их до сих пор не нашли. Вот в России был мужчина, который убил больше пятидесяти человек. Я где-то об этом читала.

– О, в России случается много страшного, – вставила Людмила и откусила от карамболы,[11] которую Фредди достал из пакета и протянул ей, вероятно, вместо сигареты, которую Инес затушила, как только Людмила положила ее в пепельницу. – Все, что происходит в России, намного страшнее, чем в других местах. Я знаю, я родилась в Омске.

В прошлый раз, когда она упоминала Россию, то называла местом своего рождения Краков. Инес не ждала от Людмилы ничего, кроме фантазий. Она на миг вспомнила Джереми Квика, а потом воспользовалась обычным приемом, которым изгоняла Фредди по утрам из магазина.

– Ну, нам пора работать.

Минут через пять эта парочка покинула магазин. Инес проводила их нетерпеливым взглядом.

– Интересно, сколько еще мелочей она успела прибрать к рукам. Я уверена, что это не Фредди.

– Когда она появляется, мне хочется приковать все к прилавкам цепями. Кстати, тут говорится, что девушка уже год как умерла. На снимке она ничего, привлекательная. А когда они ее откопали, то… не знаю.

– Перестань, – сказала Инес.

Миссис Шариф ни за что не согласилась бы сидеть с детьми, не будь в этой квартире огромного телевизора, более функционального, чем ее собственный, а также большой стопки видеокассет, фирменной курицы от «Маркс и Спенсер» в холодильнике и шоколадных конфет «Годива» на столе. Все это оправдывало дорогу в двести ярдов до дома кавалерственной дамы Ширли Портер и превращало рутину в нечто вроде эпикурейского наслаждения. Иногда она забегала сюда днем просто так, чтобы поболтать с Алджи за чашечкой пенистого капуччино с шоколадом, которым он ее угощал.

Рим Шариф никогда не была замужем. Просто среди незамужних поварих, работающих в домах джентри,[12] считалось модным добавлять к имени не мисс, а миссис. По ее словам, отец Зейнаб «собрал манатки», как только узнал, что Рим беременна. Он был белым красавцем по имени Рон Бокинг, но она называла его «Крысом» или «Подонком». Рим тогда тоже была красавицей, могла бы ею считаться и сейчас, в сорок пять, не заплыви она жиром. Возможно, она так растолстела с тех пор, как Зейнаб пошла в школу, и Рим решила, что никогда теперь не будет делать того, чего ей не хочется, и наоборот. Так что она бросила изнурительную работу в Брентфорде, в магазине-ателье по пошиву нижнего белья, и внушила самой себе, будто у нее серьезная болезнь спины. Докторам до сих пор не очень удается диагностировать и лечить болезни позвоночника. Но они верят вам, если вы стонете и сильно сутулитесь. Рим оказалась хорошей актрисой. Она усердно стонала и сутулилась на приемах у врачей и умудрилась даже артистично подергиваться, якобы мучаясь приступами. Пенсионное пособие по инвалидности оказалось больше обыкновенного социального пособия, а Рим располагала теперь временем, чтобы изучать брошюры благотворительных фондов и тем самым собрать с миру по нитке. Даже местные власти согласились вносить арендную плату за ее квартиру и предложили ей инвалидную коляску. Сейчас, наедине с Кармел и Брином, – Зейнаб с Алджи ушли в кино, – она обдумывала это предложение, и пришла к выводу, что предпочла бы автомобиль. Она не умела водить, но может научиться…

– Бабушка, а можно видео посмотреть? – спросила Кармел. – Мы хотим «Основной инстинкт».

Отец запрещал им смотреть этот фильм, также как «Бешеные псы» и «Побег из Шоушенка», но Рим было все равно. Она всегда позволяла детям делать что угодно, лишь бы они ее не трогали, и за это они ее обожали.

– Брин хочет шоко, – залепетал малыш. – Белый шоко, не коричневый, – заныл он, когда ему дали не то.

– Сам бери и замолчи, – сказала Рим, подталкивая к нему коробку. А ей самой пришло время перекусить остреньким. Как давно она ничего не готовила! Она питалась готовыми блюдами, которые заказывала в индийском ресторане «Дерево Баньян». Остатки ужина оставляла на завтрак, плюс еще съедала на десерт батончик «Марс». От строгого воспитания в мусульманской семье, в Волворте, – ее выгнали из дома, когда она забеременела, – в ее жизни остался единственный моральный принцип – ненависть к алкоголю. Она любила повторять, что никогда не пила ничего крепче недиетической кока-колы. В огромном американском холодильнике Зейнаб хранилось около десяти таких банок. Рим взяла одну и закурила огромную сигарету. Потом разогрела в микроволновке острую курицу, бросила ее на тарелку и вернулась в свое кресло. Чередуя куски курицы с затяжками, она без интереса посмотрела фильм, неудачно выбранный Кармел.

Измазанный черным и белым шоколадом Брин забрался на ее толстые колени и ласково прижался щекой к ее шее. Рим рассеянно обняла его и отхлебнула кока-колы.

Зейнаб с Алджи заняли свои места в зале кинотеатра «Уорнер-Виллидж». Алджи бывал непунктуален так же часто, как и Зейнаб, но сейчас они, оказалось, пришли раньше, чем нужно.

– Глупо в такое время ходить в кино, – ворчала Зейнаб. – Не понимаю, почему мы не могли пойти на восемь тридцать пять.

– Потому что твоя мать не пришла бы сидеть с детьми в восемь. Она постоянно твердит, что не может возвращаться домой ночью, она должна высыпаться.

– Что? Да с ней и теплового удара не случалось с восемьдесят второго года.

– Она говорит, что повсюду бродит Ротвейлер, и жить в зоне его обитания – значит, быть потенциальной жертвой. Особенно ночью. Я просто повторяю ее слова.

Зейнаб рассмеялась. Она не умела сердиться долго.

– Не думаю, что он станет за ней охотиться. Все его жертвы, кажется, молодые. Более или менее. Кого из нас она надеется надурить?

– Ты знаешь свою мать, – Алджи открыл стакан с попкроном и передал ей. – Смотрела сегодня телевизор? А «Стандарт» не покупала? Кое-что рассказали о парне этой Гейнор Рей.

– Ноттингемской?

– Да. Полицейские допросили его и показали ему все, что нашли рядом с ней в куче мусора. А он говорит, что в ее сумочке кое-чего не хватает. Эта Гейнор всегда носила с собой одну вещь. Он сказал, что это был ее талисман, и найти его они не могут.

– Так что это было?

– Серебряный крестик. Такие носят на шее, на цепочке, но она никогда не надевала его на работу, просто брала с собой. Боялась, что крест будет смущать клиентов, представляешь себе стриптизершу с крестом?

– Да уж…

– Так вот, про клиентов он, конечно, не говорил, но сказал, что крест должен быть у Гейнор в сумке, и в спальне, например, искать бесполезно, если ее самой там нет. Она с ним не расставалась.

– Бедняга, – сказала Зейнаб и принялась разглядывать входящих в зал людей. Она думала, что ни один нормальный человек не пойдет в кино на такой сеанс, если нет другой возможности. Как у них с Алджи. Она к тому же договорилась о свидании с Мортоном Фиблингом, должна была встретиться с ним через час и пойти в «Ронни Скоттс», но в этот раз решила пренебречь Мортоном. Она была доброй девушкой и прекрасно понимала, что чувствует бедняга Алджи, когда вечер за вечером сидит один дома с детьми. Она просто в долгу у него. Она скажет Мортону, что отец запретил ей выходить, запер в комнате, что-то вроде этого. Уже в который раз она поздравила себя с изобретением злого папаши. Это решало все проблемы, которые могли появиться у Сюзанны с Зейнаб. Просто гениальная находка. Тут она осмотрелась и увидела знакомое лицо.

– Гляди, Алджи, это Уилл, о котором я тебе рассказывала. Он живет над магазином Инес. Он совсем один пришел, бедный.

Алджи посмотрел по сторонам:

– Где? Этот, что ли, который выглядит, как Дэвид Бекхэм?

– Разве? А я даже не заметила, что он на него похож.

– Не заметила? Да ни одна девчонка не пройдет мимо такого, как он.

Свет в зале постепенно потушили, и Зейнаб взяла Алджи за руку.

– Да успокойся, милый, ты же знаешь, что я однолюбка. Он для меня просто знакомый парень.

В фильме Зейнаб заинтересовали только драгоценности, украденные из магазина «Тиффани». Особенно красивыми были изумруды, чей сине-зеленый цвет отлично подошел бы ей. Можно будет упомянуть о них Мортону, когда он начнет жалеть ее и причитать на тему ее жестокого отца. Она будет не против сменить его бриллианты на сапфиры. Как и многие в зале, она не старалась уследить за всеми махинациями гангстеров в фильме, да и суть всех их разговоров с монотонным акцентом, имевших место в основном в ночных барах, ускользала от нее. Но ей, как и любой женщине, было жаль Рассела Кроу, когда его застрелили, и Сандру Буллок, оказавшуюся в заточении на Бразильском побережье, ей тоже было жаль.

На выходе из кинотеатра они столкнулись с Уиллом. Зейнаб его представила, Уилл буркнул, что рад познакомиться, и густо покраснел. Теперь, когда она доказала, что Уилл ей безразличен, Зейнаб испугалась, что общительный Алджи пригласит его на ужин, но он не стал этого делать после того, как она ткнула его острым каблуком в лодыжку.

– Нам с тобой не обязательно приходить раньше десяти, – сказал он Зейнаб, – или даже десяти тридцати. Я предложу твоей матери проводить ее до дома.

Уилл перешел дорогу и стал ждать автобус. Сегодня он сделал все, что планировал: пересмотрел фильм, запомнил, как выглядит задний двор, и понял, что ни сам дом, ни магазин в фильме не показали. Он запомнил, где закопали драгоценности; запомнил сумку, в которую их сложили, – черный кожаный портфель; еще раз прочитал вывеску на фонаре: «Шестая авеню». Но, несмотря на это, он не чувствовал себя счастливым, как обычно по вечерам в пятницу. Бекки не позвонила.

Именно поэтому он решил пойти в кино в пятницу, а не в выходные. Бекки все еще могла позвонить, возможно, она даже сейчас звонит, чтобы договориться о встрече. Он умолял автобус приехать поскорее, хотел как можно быстрей очутиться дома и ждать ее звонка.

Уилл, в отличие от обычных людей, не умел прогонять грустные мысли, переключаясь на что-то другое. Фильм и мысли о сокровищах не отвлекли его, он уже почти забыл о них, и теперь мог думать только о Бекки и о том, что она ему не позвонила. А если она заболела? Мало ли что с ней могло случиться. Уилл, не обладающий богатой фантазией, не представлял, что именно могло с ней произойти, но его разум был полностью погружен в густой туман несчастья. Ему чего-то не хватало, он чувствовал себя потерянным, как домашнее животное, чей хозяин ушел, оставив только еду и воду.

Поиски Джеки Миллер почти не освещали в воскресных газетах, их заменили более волнующие открытия о Гейнор Рей, о ее жизни и мужчинах, которых она знала. В одной из историй ее называли «работницей секс-индустрии», в другой на целой полосе разместили интервью с тремя мужчинами, которые были с ней в близких отношениях. Оказалось, что она пропала не два года назад. Ее парень признался, что «был сильно удивлен, когда узнал о подробностях ее жизни». «Да, я знал, кем она работала, – говорил он, – но был уверен, что единственный мужчина в ее жизни – это я. Мы собирались обвенчаться на Пасху, планировали свадьбу. Узнав обо всех мужчинах, с которыми она виделась, я был удручен». Журналисты сделали вывод, что Гейнор была легкой добычей для Ротвейлера, – несмотря на протесты общества любителей ротвейлеров и на отсутствие укусов у жертв, это имя прочно закрепилось за убийцей, – так как она, скорее всего, с легкостью соглашалась, когда мужчины предлагали ее подвезти.

Все эти истории о Гейнор, свалившиеся на головы читателей в пятницу и субботу, заставили отчима Кэролайн Данск гневно отстаивать моральный облик своей дочери. Все, кто считал, что Кэролайн тоже ушла с каким-то мужчиной или согласилась сесть в чужую машину, бросали тень на девушку, у которой никогда даже парня не было. Всем известно, что в тот момент, когда на Бостон-плейс ее выследил Ротвейлер, она шла в гости к подруге и ее родителям, живущим в уютном доме на Глентворт-стрит. Мать Кэролайн, с тех пор, как нашли тело, пребывает в таком подавленном настроении, что предположения насчет поведения дочери могут просто убить ее. Родители Николь Ниммс и Ребекки Милсом все еще не общались с прессой.

Инес дочитала статью, и ей стало стыдно, что она купила еще и бульварную газетенку, чтобы почитать вместе с солидной, которую принесли на дом. Она выбросила обе в корзину и стала думать, как провести этот день.

Во всем доме, несмотря на то, что уже наступил полдень, было очень тихо. Людмила и Фредди, скорее всего, еще в постели. Встанут около часа и пойдут куда-нибудь пообедать, закажут, как обычно, огромный ланч: ростбиф, йоркширский пудинг, жареную картошку и две порции овощей. Джереми Квик, возможно, уже проснулся. Он живет тихо, как мышь, но, в отличие от мыши, не шуршит и не скребется. День обещал быть приятным: молочно-голубое небо с крошечными облаками, похожими на крошки творога, мягкое солнце, а вчерашний ветер исчез без следа. В саду вот-вот зацветет старая груша. Джереми, вероятно, пьет чай или уже обедает на веранде. Сегодня ему предстоит визит в больницу к миссис Гилдон, которую он навещал дважды в неделю. А Белинда проводила там четыре ночи из семи.

Уилл, скорее всего, уже на Глостер-авеню, у Бекки. Инес не слышала, чтобы он выходил, потому что в ее спальне шагов соседей, спускающихся по лестнице, почти не слышно. Бекки такая добрая, она ведет себя намного ответственней любой типичной тетушки. Уилл, должно быть, считает ее своей матерью… Инес снова прислушалась, но ничего не услышала, кроме звука проехавшей по Стар-стрит машины и пожарной сирены. Ее снова одолели чувства, которые она всегда старалась подавлять в себе: невероятное одиночество и оторванность от остального мира, где у каждого человека есть кто-то близкий. Вчера вечером она пошла прогуляться, но резкий ветер и не менее неприятные парочки, маячившие в окнах домов, заставили ее вернуться домой, где ждало неизменное лекарство – видеофильмы о Форсайте. Они помогли ей, но только до некоторой степени. Она легла в кровать с мечтой не о привидении в телевизоре, которое походило на Мартина и выглядело, как он, а о реальном мужчине, его руках, губах и голосе.

Но это было вчера, а сегодня ей снова захотелось посмотреть серию о Форсайте. Может, «Форсайт и чудо»? Это ее любимая серия, в которой умерла молодая жена Форсайта, и он оплакивает ее так же, как Инес оплакивала его самого. Она часто представляла себе, что если бы вместо него умерла она, – ей порой даже хотелось, чтобы так случилось, – то он скорбел бы по ней так же сильно, как по умершей в этом фильме.

Она приглушила звук, чтобы не беспокоить соседей, и через двадцать минут услышала звук шагов, спускающихся по лестнице. Шаги замерли у ее двери, и она выключила видео. Кто же, интересно, стоит за дверью? Она прислушалась, ничего не услышала и, решив, что это кто-то из соседей, открыла дверь. Это оказался Уилл.

– Что-то случилось, Уилл?

У него было заплаканное лицо. Она заметила, что глаза опухли, а красные пятна на щеках могли появиться оттого, что она поймала его у двери, когда он не решался позвонить.

Вместо ответа он дрожащим голосом сказал:

– Иду, и все, я иду. – И выскочил на улицу, хлопнув внешней дверью – очень нетипичное поведение для Уилла.

Инес не знала, что и думать об Уилле. Но она убедила себя в том, что он просто опаздывал к Бекки или забыл ей что-то купить – да, скорее всего. Она вернулась к фильму, к своей любимой сцене, в которой Форсайт просыпается утром и ему кажется, что смерть жены ему просто приснилась. Как часто с ней случалось то же самое!

Выбежав на Стар-стрит, чтобы перейти на Эджвер-роуд, Уилл услышал, как хлопнула дверь, и забеспокоился, не расстроится ли Инес, что он так грубо ушел. Он не хотел. Инес у него стояла на втором месте после Бекки, он ценил ее хорошее отношение и, хотя он этого и не осознавал, ее защиту. От волнения он чуть замедлил шаг, но возвращаться не стал. Он задержался у двери Инес, потому что хотел попросить ее позвонить Бекки. Ведь сам он просто не знал, как это делается. Но Инес смогла бы, и спросила бы, почему Бекки его не пригласила, и где она была, и что случилось. Однако в последний момент он не выдержал и решил сам пойти к Бекки, на Глостер-авеню, пойти пешком, хоть это было довольно далеко. Сокровища Шестой авеню уже вылетели у него из головы, словно их никогда не существовало.

Он только через час добрался до дома, где на первом этаже жила Бекки. Часы показывали уже без пятнадцати два, а он очень плохо позавтракал и еще не обедал. Его всегда отменный аппетит совсем пропал. Он вернется, как только Уилл найдет Бекки и окажется в ее квартире. Но никто не открыл ему дверь, когда он нажал на кнопку звонка, вторую в нижнем ряду, где на красном ярлычке написано ее имя. Он все звонил и звонил. Она не могла уйти, но дома ее не было. Ему не хватало воображения, чтобы представить себе, где она может находиться сейчас, но ему стало очень плохо уже от одной мысли, что ее нет дома, где она должна быть всегда. Как заложница его любви, она обязана находиться в этих комнатах, думать о нем, ждать его.

Оставалось одно. Дожидаться ее прихода. Сидеть на ступенях и ждать. Он бы сел на какую-нибудь скамейку, но скамейки не нашлось, были только ступени. Он сел на крыльцо и стал ждать, пригретый весенним солнцем. Мимо, возвращаясь с перерыва на обед, прошла соседка, неуверенно пробормотав: «Добрый день». Мужчина и женщина, живущие в этом подъезде, перешагнули через Уилла, который задремал. Гость, приглашенный на чай в квартиру номер три, старательно его обошел, решив, что Уилл просто бродяга.

Уилл крепко спал, когда Бекки подошла к дому, рука об руку с Джеймсом.

Глава 7

Впервые за много лет Бекки взяла отгул. Позвонила на работу и сказала, что не придет. Как соучредителю фирмы, ей не пришлось оправдываться и придумывать причину. Она чувствовала себя усталой и разбитой, что неудивительно после бессонной ночи. Она уснула только в четыре, а в пять ее разбудила сигнализация, сработавшая на чьей-то машине во дворе. Она предпочла бы совсем не думать о вчерашнем дне и вечере, но ничего не могла с собой поделать, воспоминания были ужасны.

Они прекрасно провели время с Джеймсом, пригласившим ее на обед к сестре. Вина было, возможно, слишком много, но все равно день прошел чудесно, они сидели в саду, в окружении интересных людей, с которыми легко общаться. Дом располагался недалеко от квартиры Бекки, в районе Риджентс-парка. Джеймс оставил машину на улице, и они прошлись туда и обратно пешком через парк. Она и думать забыла о Уилле, предположив, что он сейчас где-нибудь с Ким. И вообще, пора перестать видеться с ним каждую неделю, возможно, это как раз удобный момент, чтобы начать отучать его от этого.

Вчера все начиналось хорошо. Глупо, конечно, надеяться, что Джеймс захочет провести с ней все три дня, включая пятницу. Этого слишком много для начала. Но в пятницу все прошло отлично, и она обрадовалась, когда он позвонил в субботу утром, успев до ее прогулки по магазинам, и пригласил ее к сестре на следующий день.

Возвращаясь с вечеринки, она чувствовала себя счастливой. Ей даже захотелось сказать это вслух.

– Какой чудесный день.

– Я рад. Мне тоже хорошо, – он улыбнулся и взял ее за руку. Они перешли через мост и вышли на Принцесс-роуд. В пять часов вечера солнце отчего-то стало светить ярче.

Если бы она заметила Уилла раньше, то нашла бы способ остановить Джеймса или как-нибудь подготовила бы его. Но она даже не смотрела в сторону дома, пока они не подошли к ступеньками. Но даже тогда Джеймс первым заметил Уилла и спросил ее:

– И часто они валяются тут у тебя? – Он имел в виду бродяг, которым негде больше спать. Бекки посмотрела на ступеньки и густо покраснела. В этот момент проснулся Уилл. Он привык одеваться опрятно и сейчас принялся смахивать пыль с брюк, но все равно было заметно, что он долго пролежал на ступенях и к тому же плакал.

Лицо его было в пятнах от размазанных слез, руки грязные, а волосы торчали в разные стороны.

– Ох, Уилл, – проговорила она.

– Я так ждал тебя, – сказал он, не обращая внимания на Джеймса. – Я все ждал и ждал тебя.

Джеймс, напротив, хорошо его разглядел:

– Ты знаешь этого мужчину, Бекки?

Врать было уже бесполезно.

– Это мой племянник.

– Понятно, – сказал Джеймс таким тоном, словно ему ничего не было понятно и понимать не хотелось. – Слушай, думаю, будет лучше, если я вас с ним оставлю. Мне тут делать нечего.

Скорее всего, он подумал, что Уилл пьяница или наркоман, страдающий ломкой. Она не стала смотреть Джеймсу вслед и прислушиваться к звуку мотора его машины.

– Входи, Уилл, – сказала она.

Он не объяснил, зачем пришел. В этом не было необходимости. Она все прекрасно поняла. Ведь она не позвала его, он волновался, страдал и в конце концов не выдержал. Когда они поднимались по лестнице, он уже широко улыбался и болтал. Прекрасный день, правда? Ты не заметила, что цветы уже появились? Настоящая весна, да?

Она отправила его умыться и причесаться, а сама посмотрела в холодильнике, что можно ему приготовить. Войдя в квартиру, он тоскливо сообщил ей, что целый день ничего не ел.

На кухне нашлись яйца и хлеб. В морозильнике лежала пачка картофеля фри, просроченная, но какой вред от просроченной картошки? Бекки зажарила яичницу из двух яиц, разогрела картофель в микроволновке, поджарила уже зачерствевший хлеб в тостере. Себе она налила бокал джина с тоником. Правда, она уже выпила сегодня почти целую бутылку вина, но ей сейчас требовалось успокоиться. Уилл ел яростно, поливая все кетчупом и намазывая маслом тост за тостом. Он запил все колой, и Бекки приготовила чай себе и ему. Она, в отличие от Уилла, не могла поднять себе настроение едой. Воспитание в детском доме не позволяло Уиллу включить телевизор без спроса, но она угадала его желание. За все эти годы она научилась распознавать его настроение по выражению лица. Его вполне удовлетворил детский серил, а за ним примитивное шоу, а может быть, ему просто было приятно находиться в ее квартире, рядом с ней. Он смеялся от удовольствия и бросал на нее счастливые взгляды. Никаких обвинений, никаких расспросов – это не в его стиле. Ее долгое отсутствие и то, что она не пригласила его, забыто, осталось только радостное настоящее. Он смотрел телевизор, положив голову на подушку, и ел засахаренные фрукты из коробки, которую кто-то подарил Бекки, но она сама их не ела, боясь пополнеть.

Все время, пока он был с ней, она старалась ни о чем не думать. Ни о случившемся, ни о возможных последствиях. «Не думай, – говорила она себе, – не думай об этом. Не сейчас». По телевизору больше ничего интересного для Уилла не показали: хоровое пенье, программа о древних цивилизациях и триллер. Наименьшим из зол были новости. Бекки переключилась на них, и тут же на экране появилась фотография Гейнор Рей с ее амулетом – серебряным крестиком на нежной шее. Ее улыбка была даже слегка вызывающей. Потом показали сам крестик – слегка размытый, потому что его пришлось во много раз увеличить. На первый взгляд он казался простым, но, присмотревшись, Бекки заметила на серебре тонко выгравированные листочки. Эту фотографию сделали за несколько дней до исчезновения девушки. О Джеки Миллер ничего не сообщали. Значит, ее еще не нашли.

Бекки отвезла Уилла на Стар-стрит. Она знала, что за руль ей садиться нельзя, слишком много выпила, но ей так не хотелось снова обижать его, заставив проделывать долгий путь на двух автобусах или пешком. Уже поздно, но он был слишком счастлив, чтобы это заметить.

– А как поживает Ким? – спросила Бекки, когда проезжали мимо Эбби-роуд.

Он посмотрел на нее с недоумением, потом ответил.

– Она сестра Кейта. Она нормально поживает.

– Вы больше не виделись?

– Мы ходили в кино. – Только и сказал он.

Она вошла с ним в переднюю дверь и постояла, глядя, как он поднимается по лестнице. Он так трогательно шел на цыпочках, чтобы не потревожить соседей, и когда обернулся, прижимая палец к губам, у нее даже слезы навернулись на глаза. Но как только он ушел и дверь закрылась, ей захотелось пожалеть не его, а себя. Она не заплакала, но подавляемые до этого момента мысли обрели форму.

Дома уснуть ей уже не удалось. Худшим вариантом было лежать в темноте, в одиночестве, уставившись в невидимый потолок. Лучше уж посидеть в кресле с чашкой чая. Страдать, так с комфортом. Она потеряла Джеймса. Он ушел и не вернется. Она не может его обвинять. Он правильно рассудил: лучше сразу закончить отношения, чем продолжать встречаться с женщиной, которая так тесно связана с тунеядцем-наркоманом. Да, его можно понять, но как было бы хорошо, окажись Джеймс чуть более снисходительным, терпеливым, умеющим ждать и надеяться. И все равно уже слишком поздно. Она подумала об Уилле и о том, что ему пришлось испытать. Она никогда, никогда не должна допустить, чтобы такое повторилось. Его нужно продолжать приглашать сюда каждые выходные.

Но когда она об этом думала, в ней поднималось какое-то незнакомое ранее чувство, оно охватывало все тело, заставляя ее дрожать и ежиться. Она не сразу поняла, что это… паника. Смысл того, о чем она думала с опаской, вдруг проявился в полную силу. Это никогда не кончится. Посещения Уилла по выходным. Ей придется жертвовать одним днем в неделю. Проводить этот день с человеком, который разговаривает на уровне десятилетнего ребенка. Это будет продолжаться до тех пор, пока он не станет мужчиной среднего возраста, до самой ее смерти. Она никогда не сможет избавиться от этого, никогда не сможет сделать его визиты менее частыми. Вот попробовала, и что из этого вышло? Он уснул у нее на крыльце, как верный пес, она разбила его сердце, заставила его страдать и голодать.

В результате потенциальный – даже более чем потенциальный – любовник испугался. Она оглянулась назад, в прошлое, и вспомнила: такое уже случалось, как минимум один раз, с другим человеком. В то время Уилл как раз переехал из квартиры, где жил со своими приятелями из детского дома. Тогда она не поняла, почему ее мужчина перестал с ней видеться, перестал звонить, но теперь догадалась. А что, если кто-то другой, тот, с кем она еще успеет познакомиться, тоже испугается? Может, не сразу, но потом, когда отношения зайдут далеко. Но рано или поздно он столкнется с этим нежеланным гостем, который имеет власть над Бекки, цепляется за нее, твердит ей свои банальности о погоде, еде и весенних цветочках? Она ненавидела себя за такие мысли, но знала, что они правдивые. Можно даже сказать, что пока Уилл где-то неподалеку, – а так останется всегда, – с ней рядом никогда никого больше не будет, ни мужчины, ни женщины, ни любовника, ни друга. Это он, Уилл, сделал для нее клетку и выбросил ключи.

Когда бессонная ночь наконец прошла, Бекки поняла, что не сможет выйти сегодня на работу. Не потому, что ей хотелось что-то предпринять. Ничего тут не поделаешь. Пока она и Уилл живы – ситуация не изменится. Скорее всего, он и думать забыл о Ким Битти, ему больше нравилась она, Бекки. А ей придется забыть о Джеймсе и, раз на то пошло, о любом другом мужчине. Все бесполезно. Ее паника переросла в полное отчаяние.

У Уилла тоже изменилось настроение. Все страдания позабыты, а на их место вернулись мысли о сокровищах. Теперь нужно уточнить, где они находятся, вернее, где находится Шестая авеню. Он кое-что знал об Америке, знал, где примерно она расположена на карте мира, знал кое-какие американские фильмы и шоу и то, что люди там говорят не так, как он, Бекки, Инес и Кейт. Актеры в фильме про сокровища были американцами, это ему стало понятно по их выговору. Но значило ли это, что сокровища находятся именно в Америке? Сирены на улице очень походили на лондонские, но точно он не знал. Можно спросить Бекки, но тут опять встает вопрос о сюрпризе. Бекки умная, и если она узнает, что сокровища на заднем дворе одного дома, и Уилл их ищет, то догадается о многом, и сюрприза не получится.

Покрывая блестящей краской «искусственный жемчуг» оконную раму в столовой на Эбби-роуд, он спросил Кейта:

– А где находится Шестая авеню?

Может, Кейт и слышал о фильме, но не связал его название с вопросом Уилла.

– Не знаю даже. Могу сказать, где Пятая авеню. В Нью-Йорке.

– Нет, Шестая авеню, – разочарованно поправил Уилл.

Они продолжили работать. Уилл красил, Кейт полировал двери буфета. Минут через десять Кейт спросил:

– А вы с моей сестрой как, не виделись больше?

Почему все кругом спрашивают его о сестре Кейта?

– Нет, не виделись.

Что же ему теперь делать? Уиллу не под силу проводить простые манипуляции с телефонными книгами, программами телевидения, заказами и узнаванием цен через Интернет.

Тут могла бы Инес помочь, но Уилл отчего-то стеснялся просить ее.

Вернее, ему казалось, что она на него за что-то сердится. В прошлый раз, когда он спросил ее о названии улицы, которая была в фильме, где играл ее муж, она не то чтобы разозлилась, но шикнула на него и попросила не разговаривать, а смотреть. Если он опять спросит ее про улицу, она может выйти из себя.

Кейт закончил полировать последнюю дверь, отложил шерстяную салфетку и грунтовку и сказал:

– Думаю, можно заканчивать на сегодня. Ты как?

Кивая, Уилл указал на фрагмент рамы, которую нужно было докрасить. Это займет не больше получаса.

– Так что сегодня пораньше, – сказал Кейт. – Отдохнем. А завтра, с самого утра, у нас квартиры на Лэдброк-гроув.

– Ладно, – сказал Уилл со вздохом.

– Я заберу тебя на Стар-стрит ровно в восемь.

Значит, ни Бекки, ни Инес он спросить не мог. Кейт не знал. Людмилу и Фредди Уилл считал неприступными. Он никогда не заговаривал с ними первым. А мистера Квика он просто боялся. Глядя на него, он вспоминал одного врача, который однажды разговаривал с Уиллом и брал у него кровь. То ли голос был похож, то ли глаза, розовато-серые, цвета засыхающих тюльпанов. Они не походили ни на человеческие, ни на глаза животного. Когда Уилл сталкивался с мистером Квиком на лестнице, он старался не смотреть на него.

Возможно, про Шестую авеню знал Монти, но он уже несколько недель не приглашал его сходить куда-нибудь. Уилл знал его телефон, но не мог позвонить, он никогда никому не звонил.

Вернувшись домой раньше обычного, он собрался с духом и решил спросить о Шестой авеню в киоске на Эджвер-роуд. Сначала он купил батончик «Марс», а затем спросил:

– Где находится Шестая авеню?

– Шестая? – Мужчина приехал в Лондон из Турции несколько лет назад, женился на ливанке и кроме Анталии хорошо знал только район от Эджвер-роуд до Бейкер-стрит. – Я не знаю. – Он снял с полки «Путеводитель по Лондонским улицам» и протянул его Уиллу. – Посмотрите здесь.

Но Уилл не знал, где смотреть и как. Он перевернул несколько страниц и вернул путеводитель. Турок уже переключился на другого покупателя, вручая ему «Вог» и «Ивнинг Стандарт».

Уилл хотел было пойти к себе через дверь для квартирантов, которая располагалась внизу, у лестницы, но, проходя мимо витрины магазина, увидел Инес, которая помахала ему и улыбнулась. Он осторожно вошел в магазин.

У кассы стояла Зейнаб, держа огромный букет цветов, завернутый в розовую бумагу и перевязанный розовой ленточкой.

– Ты сегодня рано закончил работу, Уилл, – сказала Инес.

Уилл молча кивнул, ему нравились такие фразы, они его успокаивали. Они были правдивыми и понятными.

Зейнаб вслух прочитала открытку, прикрепленную к букету:

«Моей единственной женщине в мире. С Днем Рождения, дорогая, с любовью навечно. Роули».

– Я не знала, что у тебя день рождения, – сказала Инес.

– Да нет, это он так думает, – отозвалась Зейнаб, дав Инес новую почву для размышлений на тему необычных отношений этой девушки с правдой.

– Что же мне с ними делать? С ума сойти. Представляю себе лицо моего папочки, когда я притащу все это домой. – Она вдруг, не спросив разрешения, вручила Уиллу все эти тюльпаны, анемоны, нарциссы, гиацинты и разноцветные фрезии. – Вот, держи, подаришь своей девушке.

Зейнаб жила в мире, где для молодого парня было немыслимо не дружить с девушкой. Уилл, заикаясь, поблагодарил ее и бросился к двери быстрее, чем она успела бы передумать. Он обожал цветы, но никто никогда еще не дарил их ему. Он провел целый час, радостно расставляя их во все емкости, в которые мог налить воду.

В пять часов белый фургон с надписью «не мыть» снова появился на Стар-стрит. Из него вышел мужчина и быстро пробежал по улице, Инес не успела его рассмотреть.

На улице постоянно мелькали дорожные инспектора, но когда этот фургон появлялся здесь, они все куда-то исчезали. За фургоном припарковался бирюзовый «ягуар».

– Это Мортон, – сказала Зейнаб. – Что-то он рано, я же сказала – в половину!

Последние полчаса она сидела на стуле из красного дерева и розового бархата перед зеркалом, которое называла «своим», и освежала лицо после рабочего дня – расчесывалась, подкрашивалась хитрыми приспособлениями: карандашом для губ и гелем для век. Она выкрасила ногти в переливчато-фиолетовый цвет. Сбросила сандалии, в которых работала, надела туфли на четырехдюймовых каблуках, и посеменила к двери. Только потом повернулась к Инес.

– Можно я уже пойду? В машине у Мортона шампанское во льду, и он собирается обсудить планы насчет свадьбы.

– Иди давай с глаз долой, – рассмеялась Инес. – Но как ты будешь выпутываться из этого – я не представляю.

Она заметила, что на руке, которой Зейнаб придерживала дверь, вместо кольца для помолвки, подаренного Роули, красовалось уже колечко Мортона, с бриллиантом величиной с ноготь. Как тут не засмеешься.

Оставшись одна, она подождала до шести и заперла входную дверь. Сегодня в магазин заходило много народу, но с одиннадцати утра никто ничего не купил.

Повернув дверную табличку на «закрыто», она с удовольствием проследила, как Людмила и Фредди перешли улицу, подошли к двери, посмотрели и сдались после того, как Фредди два раза безуспешно повернул дверную ручку.

Людмиле пришлось порыться в своей бархатной сумочке, отыскать ключи и открыть дверь для квартирантов.

Магазин показался Инес неухоженным и пыльным, несмотря на каждодневные старания Зейнаб, орудующей перьевой кисточкой.

Инес достала чистую тряпку, очищающий спрей и принялась за работу. В этих четырех стенах, должно быть, лежат даже не сотни, а тысячи мелочей, и каждая притягивает пыль, как магнит железную стружку. Инес работала методично: сначала поднимала вазы, часы, бокалы и рамы для картин, потом протирала подносы, на которых все это стояло. Затем аккуратно расставляла все по местам и переходила к следующему столику или шкафу.

Как всегда за этим занятием, она удивлялась количеству мелких вещиц, которые вдруг появлялись непонятно откуда, и она не могла вспомнить, видела ли их раньше. Она должна была их видеть, ведь в магазин ничего не поступало без ее ведома, и каждая вещь заносилась в каталог. И правда, на обратной стороне такой незнакомой с виду ароматической бутылочки стоял номер, и на египетской кошке с кольцами в ушах тоже стоял номер, но она не могла вспомнить, откуда эти вещи и кто их прежний хозяин.

Самый сложный угол она оставила напоследок. Может, стоило подумать о том, как сделать перестановку в этом темном углу, охраняемом сейчас ягуаром, рядом с которым стояла пластиковая статуя богини, заслоняющая свет. На круглом столике позади ягуара и статуи лежало не менее пятидесяти тарелочек, стаканов и серебряных ложек, а также небольших эмалевых шкатулочек, стеклянных фигурок, брошей и викторианских шляпных булавок. Инес стала терпеливо раскладывать их одну за другой на своем подносе.

Тогда-то она и увидела его – серебряный крестик на порванной цепочке.

Крестик с выгравированными листиками. Вчера вечером в новостях показывали этот крест, увеличенный во весь экран. Инес отошла на шаг, прижав руку ко рту. Не может быть. Только не это, не этот крест. Таких, наверное, сотни.

Она перевернула его, чтобы посмотреть на пробу, которая доказывала бы, что это действительно серебро. Проба оказалась на месте, но не было этикетки с номером каталога. Но как же он попал сюда, минуя каталог? Зейнаб принесла? Вряд ли, такого никогда не случалось, да и Зейнаб – девушка собранная и ответственная, во всем, кроме пунктуальности. Инес не видела здесь раньше этот крестик. Она бросила уборку и достала из шкафа три тяжелых тома каталога. За три часа она пролистала их от начала до конца, забыв о еде и своем любимом видео.

Серебряный крестик там не значился. Из похожих вещей нашелся только золотой, на черной бархатной ленточке, и Инес помнила, что сама покупала его года два назад. Серебряный крест, который, без сомнения, принадлежал Гейнор Рей, нигде не был отмечен. Инес выронила его, и только потом поняла, что эта цепочка могла послужить орудием убийства.

Глава 8

Инес почти не спала, встала рано и спустилась в магазин до восьми. Сейчас, в апреле, солнце уже светило вовсю. Она увидела фургон Кейта Битти и услышала, как Кейт сигналит. Этот яростный сигнал слышат, наверное, даже на станции Паддингтон. Зачем поднимать такой шум, Уилл и так всегда запрыгивает в машину до того, как этот гром отзвучит. Инес вздохнула и еще раз приказала себе бросать вздыхать.

Прошлой ночью она дотронулась до крестика, и только потом сообразила, что трогать его нельзя. Во второй раз она подняла его за цепочку. Но если он использовал цепь для… Она боялась даже подумать, для чего, значит, ей вообще нельзя было трогать это руками. Когда Мартин (Форсайт) находил какую-нибудь улику, он клал ее в стерильный пакетик для последующей экспертизы. Инес пошла на кухню и оторвала новый целлофановый пакет от рулона. Крестик в целлофане пролежал всю ночь на тумбочке у ее кровати. Она не отличалась чрезмерной пугливостью, но все же подумала о том, что если человек, который подбросил сюда крест, увидел его по телевизору, то он должен прийти за ним. Она забрала крестик с собой вниз. Через полчаса она позвонит в полицию и поговорит с инспектором Криппеном. Может, стоит обыскать ту треть магазина, которую она вчера вечером не успела осмотреть?

А что, если она найдет и серебряную зажигалку с инициалами Николь Ниммс, инкрустированными гранатами, или черное с позолотой ониксовое кольцо для ключей? И даже золотые карманные часы? Нет уж, пускай полиция это делает. Инес подумала, к чему может привести ее находка. Неужели сам Ротвейлер или его сообщник появлялись в «Стар Антикс»?

В этот момент в дверь постучали, и на очередную чашку чая явился Джереми Квик. Инес быстро поставила чайник. Сегодня он надел новый костюм, белоснежную рубашку и галстук чистого зелено-голубого цвета.

– Отлично выглядите, – сказала Инес.

– Спасибо. Вообще-то я покупал этот костюм к свадьбе, но свадьба не так уж скоро, поэтому и решил начать его носить уже сейчас.

Сказать ему? Ей ужасно хотелось с кем-то поделиться, лучше до того, как она позвонит в полицию. Как же ей не хватает Мартина! Но Мартина нет, а чем ей может помочь Джереми?

– Как поживает миссис Гилдон? – спросила она.

– Все так же. Спасибо, что поинтересовались. Белинда все еще в больнице, по четыре дня в неделю. Ко мне почти не заходит.

Он отпил чай, и Инес опять подумала о том, чтобы сказать ему, но отбросила эту мысль. Ей кое-что еще нужно выяснить.

– Белинда, наверное, очень привязана к матери?

– Очень, – сказал он, и Инес показалось, что голос его стал печальным. – Иногда я думаю, что усыновленные дети бывают даже ближе к родителям, чем родные, вам не кажется?

У Инес отлегло от сердца. Со времени прошлой беседы с Джереми ей не давал покоя вопрос о возрасте Белинды и ее матери. И слова Квика казались единственным объяснением того, что Белинда могла быть дочерью женщины пятидесяти двух лет.

– Так Белинда – приемная дочь?

– Да, а разве я не сказал? Миссис Гилдон удочерила Белинду, когда той было два месяца. А за пять лет до этого они с мужем уже усыновили мальчика, но сейчас он Белинде помочь не может, так как живет в Новой Зеландии.

Может, сказать ему? Инес как раз сидела за столом, в ящике которого лежал крестик. Инес взялась за ручку ящика, но в этот момент Джереми сказал:

– Я, пожалуй, пойду. Хочу сегодня прийти пораньше. У меня собрание руководства в пятнадцать минут десятого.

Инес проводила его до двери, чувствуя себя виноватой, что заподозрила его во лжи, вернее, в том, что он фантазирует, придумывает для себя другое прошлое. Ей стало стыдно и захотелось как-то загладить вину.

– А в какие дни Белинда не дежурит в больнице?

– Не скажу точно, кажется, в среду, в четверг и субботу.

– Приходите с ней ко мне в гости в среду.

– Хорошо, дам вам знать, когда мы сможем.

Так как Инес уже открыла дверь, закрывать ее не было смысла. Она перевернула вывеску на «открыто». Мистер Хори вышел из магазина и поднимал жалюзи. Инес любила смотреть, как он это делает, а также, несмотря на то, что вид счастливых парочек в кафе ее угнетал, любила наблюдать, как выставляют на улицу столики. Это значило, что лето близко. Мистер Хори обычно не махал ей рукой, чтобы поприветствовать, он сгибался в вежливом поклоне.

Инес вернулась в магазин и позвонила в полицию.

Уилл никогда не бывал в этих местах. Все здесь незнакомое. Детский дом находился на Крауч-энд, Бекки жила в Примроуз-хилл, Инес в Паддингтоне. Этими местами ограничивался весь его Лондон, другого он не знал. Для Кейта это тоже была перемена, обычно он работал в Сент-Джон-Вуд, в Майда-Вэйл или в окрестностях Эджвер-роуд. Зато семья его жила как раз в том районе, куда они направлялись. Но они свернули задолго до того, как доехали до Харлсдена.

Многоквартирный дом, в котором они работали, располагался на улице, отходящей от Лэдброк-гроув. Кейт получил парковочный талон, так что им не пришлось прятаться от дорожных инспекторов. Они должны были покрасить три однокомнатные квартиры, – заказ домовладельца, собирающегося эти квартиры сдавать, – и Кейта проинструктировали, подмигнув ему и толкнув локтем, чтобы особенно не выкладывался.

– А я ему и говорю, – начал Кейт, поднимаясь по лестнице, когда они вносили в квартиру инструменты, – так я и говорю: не в моей натуре делать работу в полсилы. А если вас это не устраивает, то поищите какого-нибудь ковбоя, чтобы попахал на вас. Вам как раз подойдет, сказал я. А он глаза опустил и промолчал. Ты, небось, надеялся, что у них тут лифт есть?

Почти ничего из сказанного Кейтом Уилл не понял. Только про лифт.

– Да, – ответил он.

– Это называется жадностью. Этим все сейчас страдают. Всем бы как можно скорее выгоду получить, куда ни глянь. От этого и все преступления. – Кейт задумался, как закончить предложение, в результате сказал просто: – Что угодно ради выгоды сделают. Не зря же, – он остановился в пролете, посмотрел Уиллу через плечо и нервно продолжил, – коммунисты их не любили.

Уиллу нечего было сказать о коммунистах, и он промолчал. Они вошли в первую квартиру, открыв ее ключом домовладельца.

– Воняет так, будто полгода не проветривали, – поморщился Кейт. – Открой окна.

К тому времени, когда пришла Зейнаб, в магазине уже стояли Криппен и его помощник, Зулуета. Полицейский сел за стол Инес, надел перчатки и принялся с увеличительным стеклом изучать крестик.

– Что происходит? – спросила Зейнаб, скидывая туфли на шпильках.

– Я нашла у нас вот это, – Инес указала на стол.

– Это тот самый? – Зейнаб посмотрела на крестик из-за плеча Зулуеты, окутав его ароматом туалетной воды с запахом туберозы.

– Похоже на то, – ответил Зулуета.

– Умереть можно от страха. А мой… э… мой друг считает, что, возможно, ее и задушили этой цепочкой. Это правда?

Полицейские не ответили, но Зулуета помрачнел от такого прямого предположения и оттого, что оно походило на правду.

– Итак, миссис Ферри, – Криппен, вероятно, чувствовал, что потерял контроль над ситуацией и людьми, и решил его восстановить. – Мы должны провести обыск. Если возражаете, я предоставлю вам ордер.

Инес встала с негодованием. Никто даже не поблагодарил ее за то, что она сообщила обо всем в полицию. Вместо этого они упрекнули ее, якобы нужно было позвонить им вчера вечером. Ей показалось, что стоило этим двоим войти в магазин, как они стали обращаться с ней как с сообщницей Ротвейлера.

– Я не возражаю, – холодно проговорила она. – Я только не понимаю, почему вам кажется, что я могу вам чем-то помешать. Я и подумать о таком не посмела бы. – Их поведение сильно отличалось от той учтивости, с которой Форсайт общался со свидетелями, готовыми ему помочь. – И если так будет продолжаться, я напишу на вас жалобу.

– А я подпишусь, – вставила Зейнаб, всегда такая лояльная. – А то обращаетесь с нами, словно мы преступницы.

– Простите, если я вас оскорбил, – сказал Криппен, только усугубляя ситуацию. – Позвони-ка в отделение, Зулуета, и пригласи сюда Оснабрука и Джонса для обыска. А вы, миссис Ферри, успокойтесь немного и скажите, кто заходит к вам в магазин? Я должен иметь представление, кто мог подбросить сюда эту… цепочку.

– Сотни людей, – ответила Инес.

– Ну, двадцать человек в день, по меньшей мере, – Зейнаб подняла на Криппена свои сияющие черные глаза. – А иногда и больше.

– Но вы же не продаете двадцать предметов в день? – Его недоверчивый тон еще больше обидел Инес. – Не все же они что-то покупают?

– Половина покупает, – не совсем честно ответила Зейнаб.

– У вас есть еще квартиранты. Некоторых я видел здесь. – Прозвучало это так, будто Инес заведует борделем.

В этот момент распахнулась входная дверь, и в магазин гордо вошел Мортон Фиблинг.

– Это покупатель или квартирант?

– Это мой жених, – Зейнаб не забыла надеть сегодня утром нужное кольцо и потому говорила с уверенностью, глядя инспектору Криппену в лицо. – Мистер Фиблинг.

Мортона, в его светлом пальто из шерсти альпаки, с шелковым платком на шее и часами «Ролекс» на запястье, можно было легко принять за криминального авторитета, но Криппена впечатлил облик этого преуспевающего человека.

– Мы не будем задерживать вас расспросами, сэр, – сказал он.

Мортон проигнорировал его:

– Что же случилось с тобой в субботу, моя роза Шарона, моя нежная лилия?

– Ты, наверное, догадался. Отец не пустил. Ты ведь знаешь, что это за человек. Запер меня в моей спальне.

– А я, измучившись, с разбитым сердцем, ждал тебя за одиноким столиком в «Кларидже». Я был слишком расстроен, чтобы есть, мог только пить бренди. А в особняке твоего отца есть телефон?

Зейнаб не удалось ответить. На улице завыли полицейские сирены. Видимо, Оснабруку и Джонсу неточно передали информацию, потому что оба решили, что их вызывают на вооруженное ограбление. Сообразив в чем дело, они принялись за обыск магазина, взяв себе в помощь Зулуету.

– А мы давайте перейдем к вашим жильцам, – сказал Криппен, – перечислите их фамилии.

– Мистер Коббетт в квартире на втором этаже, миссис Гоголь в соседней на втором и мистер Квик на верхнем.

– А кто живет на первом? – очень подозрительным тоном поинтересовался Криппен.

– Как ни странно, я. Или вы думаете, что я сплю на полу в магазине?

Они нашли часы. Они лежали в другом темном углу, на столике, в зеленой тарелке, спрятанной за рядом пивных кружек. Незаметно наступил полдень. Криппен захотел знать, во сколько жильцы приходят домой с работы, и Инес сказала, что, так как Людмила с Фредди обычно выходят через магазин, они, должно быть, все еще дома.

– Почему вы раньше нам этого не сообщили, мадам?

– Вы меня не спрашивали. Мистер Квик приходит домой к шести, а мистер Коббетт еще раньше, около половины шестого.

Инес не хотелось говорить ему про Уилла, но если не она, то кто-нибудь другой ему скажет. Уилл очень впечатлительный, он может испугаться такого человека, как Криппен, растеряется, не будет знать, как отвечать на вопросы. Может, объяснить ему все? Нет, лучше не стоит. Она с трудом представляла себе реакцию инспектора, который узнает, что Уилл… а что собственно с Уиллом? У него аутизм? Не совсем. Он умственно отсталый? Нет, конечно. В наши дни это звучит не политкорректно. Просто небольшое изменение в хромосомах, и все. Криппен поймет, и будет вести себя с ним вежливо.

Хотя Инес обещала не мешать, она все же уговорила полицейских сначала позвонить в квартиру Людмилы снаружи, через домофон, а не подниматься к ней сразу по внутренней лестнице. Оснабрук остался в магазине, упорно намереваясь отыскать кольцо для ключей и зажигалку. Инес подумала, что ни полицейские, ни их машины у дверей магазина не способствуют удачной торговле.

Зейнаб вышла посидеть с Мортоном в его машине, и они там, кажется, о чем-то спорили. Она вернулась раскрасневшаяся, раздраженная и уселась подправлять косметику, которая слегка смазалась.

– Лучше бы я ему об отце вообще не говорила. Теперь Мортон хочет с ним познакомиться и попросить у него благословения. Говорит, что так будет достойнее. А я ему: только через мой труп. Если попытается – между нами все кончено.

– Это твоя ошибка, – грубовато сказала Инес, понизив голос, несмотря на то, что Мортон и так не мог их слышать. – Ты старалась казаться ему старомодной девушкой, чуть ли не девой из Средних веков. Ты ведь не… ну… не спала с ним и с Роули, так ведь?

Зейнаб по-настоящему шокировало это предположение, и она покраснела, что стало заметно даже под слоем косметики.

– Конечно, нет.

– Ну и ладно тогда. А то девушки в наши дни так поступают, когда помолвлены. Ты сама говорила, что Роули считает помолвку современной формой брака. Но он же не имел в виду носить кольцо и объявлять о помолвке в газетах. Они ведь не давят на тебя?

– А как ты думаешь? Целыми днями только это и делают.

Инес рассмеялась. Обиженная Зейнаб решила сменить тему.

– Тебе тоже приходило в голову, что Ротвейлер мог зайти сюда, притворяясь обычным посетителем? Может, даже что-то купил. Говорил с нами, а сам искал глазами место, куда подбросить нам вещи убитых девушек.

– Конечно, мне это приходило в голову, – Инес успела спохватиться и кашлянуть вместо вздоха.

Криппен и Джонс вернулись в половине шестого. К этому времени Уилл уже полчаса находился дома. Увидев, как он вышел из машины Кейта, она оставила Зейнаб в магазине до закрытия и поднялась к нему. Уиллу не пришло в голову предложить гостье чаю, и Инес попросила его, сказав, что сама приготовит. Пусть он не волнуется, но сейчас к нему поднимутся полицейские, поговорить об убийстве девушек. Он в курсе этих событий? Уилл кивнул, хотя не совсем понял, о чем она говорит.

Чувствуя себя адвокатом при заключенном, Инес сказала Уиллу, что останется у него, но когда они войдут, то несколько минут побудет на кухне. Уилл спокойно согласился. По совету Инес он выключил телевизор. Как только он это сделал, в дверь позвонили. Уилл умел обращаться с домофоном. Он поднял трубку, сказал: «здравствуйте» и нажал на кнопку, чтобы открыть внешнюю дверь. Полицейские поднялись, и Уилл сказал то, что ему шепнула Инес:

– Проходите, пожалуйста.

– Мистер Коббетт?

Уилл кивнул, хотя раньше его никто так не называл. Инес ждала на кухне, когда закипит чайник.

– Вы когда-нибудь видели эту вещицу? – Джонс показал ему серебряный крестик в прозрачном стерильном пакете.

Уилл осмотрел крест и покачал головой.

– Никогда не видел.

– Вы знаете, что это такое?

Среди драгоценностей, намного более красивых, виденных им в фильме «Сокровище с Шестой авеню», тоже был крестик такого же размера, но золотой.

– Это крестик.

– Он принадлежал Гейнор Рей, девушке, чье тело нашли в Ноттингеме на прошлой неделе. Помните об этом событии, так ведь?

Настало время Инес объявить о своем присутствии или хотя бы чем-нибудь стукнуть, чтобы полицейские догадались, что в квартире кто-то есть. Она разлила чай по чашкам, и когда Криппен сказал: «Здесь есть кто-то еще», вышла к ним с невинной улыбкой.

– Не откажетесь от чашечки чая, мистер Криппен?

– Спасибо, не надо. Я думал, мы одни.

– Да? А вы, мистер Джонс, не желаете чаю?

Джонс поглядел на шефа, потом в сторону, собрался с духом и согласился.

– Да, пожалуйста.

Инес победоносно улыбнулась и сообщила:

– Вот выпью чай и сразу пойду. Но придется подождать, пока он остынет. Не могу пить горячий.

– Вы уверены, что никогда не видели это, мистер Коббетт?

– Он же сказал, что не видел, – вмешалась Инес, играя роль добросовестного адвоката.

– Спасибо, миссис Ферри. Вы часто заходите в магазин миссис Ферри?

– Никогда не захожу, – сказал Уилл, – я только однажды зашел. – Уилл попытался вспомнить, какой это был день, но не смог. – Один раз я заходил, да, Инес?

– Да, на прошлой неделе, только один раз, – уже сказав это, Инес поняла, что заметно помогает Уиллу, но что еще она могла сказать? Уилл всегда и со всеми был честен. Возможно, он слишком чист, чтобы лгать. Он натянуто улыбнулся.

– Хорошо, мистер Коббетт. На сегодня достаточно. Но мы еще встретимся с вами. Пойдем, Джонс, если не успеваешь допить свой чай, то оставь его.

Пообещав Уиллу вернуться, Инес пошла следом за ними, прихватив свою чашку с блюдцем. Криппен грубовато спросил, спускаясь по лестнице:

– Что с ним? Он не в себе, что ли?

Его слова привели Инес в ярость, но она решила не показывать этого.

– Уилл Коббетт – нормальный молодой человек, с небольшой задержкой умственного развития. Он умеет читать, но с трудом. Не думаю, что он покупает газеты, и знаю точно, что не любит смотреть новости по телевизору.

– Значит, не в себе, так я и понял. Как вы считаете, а этот Квик, он уже дома?

– Не могу сказать.

– Мы ему позвоним, Джонс, и если его не окажется дома, то подождем его в машине.

Вернувшись к Уиллу, Инес вымыла чашки. Часы пробили шесть, и Уилл сел смотреть викторину по Пятому каналу. Казалось, визит полицейских его ничуть не встревожил. Инес услышала, как Джереми Квик поднимается по лестнице. Потом в его дверь позвонили. Спускаясь к себе, она увидела идущих ей навстречу полицейских.

– Эти ступеньки меня доконают, – сказал Криппен.

Джереми Квик произвел впечатление уравновешенного, знающего себе цену человека – нормального горожанина. С умственным развитием у него все в порядке, он был в курсе трагических новостей. Он понравился Криппену даже тем, что не предложил им выпить чаю или перекусить. Криппен считал, что люди, рьяно стремящиеся доказать свое радушие полиции, скорее всего, что-то скрывают. Взять, к примеру, эту чепуху насчет того, что Коббетт только однажды заходил в магазин. Ведь сразу было понятно, что этот парень в хороших отношениях с Инес Ферри. Разве можно поверить, что он был у нее только раз? Один раз и в самое подозрительное время, за несколько дней до обнаружения крестика и сразу после того, как нашли тело Гейнор Рей и показали по телевизору то, что исчезло из ее сумки.

Вот Квик, напротив, сразу честно признался, что дружен с Ферри. Он заглядывает к ней каждое утро на чашку чая. Возможно, она неравнодушна к нему. Почему бы и нет, подумал Криппен, ведь Квик высокий, с хорошей осанкой, и прекрасно одевается. Криппен не разозлился даже тогда, когда Квик посмотрел на часы и сказал: «Надеюсь, вам достаточно того, что я сказал. У меня дела… – И добавил не очень любезно: – До свидания. Закройте за собой дверь». Никакого подхалимажа, никакого чувства вины и трепета перед властями.

– Возможно, нам придется еще раз увидеться, – сказал инспектор. Такова работа, но Криппен не был уверен, что станет проводить повторный допрос.

Джереми стоял у окна и провожал полицейских взглядом, пока их машина не свернула на Норфолк-сквер. Нюх у Джереми был превосходный, «собачий», как он шутил иногда. А этот Джонс оставил после себя отвратительный запах лимона с примесью каких-то трав. «Какой-то дешевый и приторный мужской одеколон», – подумал Квик. Он взял рюмку водки с тоником и вышел в свой небольшой садик, разбитый на крыше. Люди говорят, что у водки нет ни вкуса, ни запаха, но он знает, что это не так. До заката остался час. Дни теперь стали теплыми, а вечера золотыми и мягкими, так что у Квика на веранде уже распустились тюльпаны и желтые нарциссы. Одно из лавровых деревьев зацвело золотистыми цветами, в первый раз с тех пор, как он купил его. На столе у него, в бело-голубом кувшине, стояли желтые, розовые и лиловые фрезии, прелестные цветы с нежным ароматом. Он понюхал их, закрыв глаза.

Через несколько минут сделал глоток из стакана, открыл ящик стола, и там, среди карандашей и ручек, компьютерных дисков, мотков изоленты, рядом с маленьким калькулятором, лежали позолоченное кольцо для ключей с брелоком из оникса, серебряная зажигалка с инициалами Н.Н., инкрустированными красными камушками, и пара серебряных сережек с мелкими бриллиантами.

Глава 9

Он строил планы начет того, как отделаться от этих штуковин и отказывался от своих планов. Сначала Джереми хотел поступить с этими предметами так же, как с крестом и часами, подбросив в кучу мелочей антикварного магазина. Другого магазина на этот раз. Их много на Черч-стрит и на Вестборн-гроув. Так что ничего сложного здесь нет. Но туда ведь можно проникнуть только под видом покупателя, и о нем могут вспомнить, если кольцо и зажигалка быстро отыщутся. Серьги – другое дело. Возникла еще одна мысль, довольно хулиганская: положить артефакты туда, где нашли девушек. Но и здесь не обойдется без сложностей. Например, Бостон-плейс, где умерла Кэролайн Данск, место очень открытое, кругом полно народу, даже вечером. К тому же там с одной стороны – сплошной ряд домов, а с другой – кирпичная стена, и никаких деревьев или закоулков. Туда никак нельзя возвращаться. Зажигалка Николь Ниммс – вторая вещь, которая появилась у него. Он взял ее по одной простой причине – ему нужно было зажечь сигарету. В то время Джереми редко курил, это не подходило к его второму «я». Он как раз создавал другого себя, более воздержанного и скромного во всех отношениях. Уже несколько недель, как он бросил курить, но в ту ночь, когда Николь нечаянно стала его первой жертвой в году, ему очень захотелось затянуться. Он нашел у нее в сумочке сигареты и серебряную зажигалку с инициалами Н.Н. Эта зажигалка и положила начало его традиции забирать с собой разные мелочи. Вообще-то Джереми презирал воровство. Он считал воровство слабостью британцев, в последнее время сильно распространившейся в стране. Ничего нельзя оставить на улице, чтобы не стащили, стоит только отвернуться. Непотребная привычка, даже преступление. Что до него, то эти вещи были даже чем-то романтичным, как визитная карточка или узнаваемый почерк.

После Николь он решил стать другой личностью и обосноваться где-нибудь неподалеку от места преступления. Он с самого начала понимал, что не был этим убийцей, этим Ротвейлером. Это кто-то другой, с другой жизнью и другим именем. Он оставался Александром Гиббонсом, обыкновенным мужчиной, а убийца – человек, который совершенно не контролирует себя. Теперь его будут звать Джереми Квик, и жить он будет не в Кенсингтоне, а на верхнем этаже над магазином в Паддингтоне.

Если он снова убьет, то уже под этим именем. А Александр Гиббонс, послушный сын своей матери, специалист по компьютерам, всего в жизни добившийся сам, – останется ни при чем, невиновным. Он – человек, который надеется, что его альтер-эго никого больше не убьет, что ему хватит этих двух смертей, чтобы умиротворенно уснуть. Джереми Квик разглядывая вещицы уже трех из пяти убитых девушек, знал теперь, что ничто его не остановит. Он знал это наверняка, и принял как данность. Просто он делал это, когда становился другим, живущим в другом месте.

Джереми Квик, в отличие от Александра Гиббонса, был очень уверен в себе. Он знал это и гордился собственной самоуверенностью. Порой он мастерски угадывал мысли людей. Взять, например, случай с Инес, когда он сказал ей о возрасте матери Белинды Гилдон. Как только он сообщил, что той восемьдесят восемь, а Белинде всего тридцать шесть, как лицо Инес изменилось, и он понял, что совершил ошибку. Любая женщина, обладающая хоть одной извилиной, заметит такие несовпадения. Его тут же осенило сообщить ей о том, что Белинда – приемная дочь. А саму Белинду пришлось придумать, чтобы не казаться каким-нибудь чудаком-одиночкой. Человек с небогатым воображением назвал бы Белинду какой-нибудь Джейн Венейблз или Энн Тремейн, именем романистки или главной героини романа. Вообще, было бы интересно исследовать или даже написать диссертацию на тему имен литературных героев. Можно разделить их по категориям, начиная от троллоповского звукоподражателя доктора Омикрона Пая или персонажа Диккенса Лестера Дедлока, до каких-нибудь Каррузерса или Винстэнли, героев шпионских триллеров, чьих жен почти всегда зовут Мэри. Он, кстати, очень удачно сказал полицейским, что якобы видел бегущего мужчину или женщину и решил, что у него (нее) просто утренняя пробежка. Они поверили, даже были благодарны. Он это заметил.

Он допил водку, но вторую рюмку не налил. И не закурил. Это Александр курил, а не он. В жизни Джереми все организовано до мелочей. Александр более ленив. В семь двадцать Джереми спустится и постучит в дверь Инес. Ему хотелось еще поразмыслить над этими шокирующими способами избавления от зажигалки и кольца для ключей, но он усилием воли остановил эти мысли и сел в кресло, стоящее между лавровых деревьев, с «Критикой чистого разума» Канта в руках. Место, где он остановился в прошлый раз, отмечено зеленой кожаной закладкой. Чтиво было сложнее Ницше, но и удовольствия приносило больше. Когда-то давно он научился концентрироваться на ближайшей цели, какой бы она ни была, и сейчас ему хотелось, чтобы Александр и Джереми встретились.

Полчаса спустя, в семь семнадцать, он включил свет, отметил закладкой место в книге, отнес рюмку на кухню, поставил в раковину, оставил включенной одну лампу там, вторую – в небольшом коридоре, захватил ключи и спустился по лестнице. Нажал на звонок Инес, и через некоторое время она открыла дверь, которая была на цепочке. Очень мудро с ее стороны. Ведь обычно он легонько стучал в ее дверь. А она ожидала увидеть другого соседа, которого не собиралась впускать, потому и не выключила телевизор. Она сняла цепочку, повернулась к Джереми спиной и быстро нажала на кнопку.

Он сразу догадался, что она делала. На экране промелькнула сцена автомобильной погони, и он увидел корешок видеокассеты, на которой была фотография мужа Инес, Мартина Ферри. Джереми никогда не мог выдержать больше пяти минут детективного сериала, но Мартина узнал сразу – часто видел его фотографии в газетах. Инес покраснела. Какая она все же сентиментальная дурочка – уже три года прошло с тех пор, как он умер, а она еще трагически о нем скорбит.

– Так неудобно вас отвлекать, Инес, – он сказал это голосом, возможно, слишком сочувственным, и она слегка подозрительно покосилась на него.

– Все в порядке, Джереми. Чем могу помочь?

– Мне так неловко… Но я специально спустился, чтобы сказать вам, и скажу.

– Может, выпьете что-нибудь?

Он покачал головой.

– Можно присесть?

– Конечно. Наверное, хотите сказать, что не сможете прийти в среду, да? Белинда не может?

Он заранее заготовил свою речь. Инес выглядела немного обеспокоенной. Как раз подходящий момент.

– Перейду сразу к делу. Мы с Белиндой не то чтобы поссорились, но это не за горами. Мы решили, что нам обоим хочется, – он постарался подобрать как можно более абсурдное словосочетание, – «больше свободы». Нам нужно обдумать ситуацию, в которой мы оказались. Просто она считает, – я думаю, вам это можно сказать, – она считает, что я отбираю время у них с матерью, и мне нечего на это возразить. Я сказал ей, что не хочу жениться на женщине, для которой мать важнее мужа.

Инес кивнула.

– Так значит, ее мама будет жить?

– Похоже на то. Возможно, даже проживет еще несколько лет. А что это означает для нас с Белиндой? Я считаю, что между мужем и женой должно быть полное взаимопонимание, а вы?

– Я вообще-то тоже.

– Для женщины муж должен быть главным человеком.

– А для мужа – жена, не так ли?

– Безусловно, – заключил Джереми.

– Что ж, мне очень жаль. Надеюсь, что вы как-нибудь помиритесь. Судя по тому, что вы рассказывали, вы подходите друг другу.

Значит, Инес на его стороне – или нет? Возможно, она просто хотела поскорее вернуться к своим слезливым воспоминаниям, поглядеть второсортное видео с давно умершим человеком.

– Но я и один могу зайти к вам в среду. Мне бы очень этого хотелось.

– Не думаю, что получится, Джереми. Мне нужно навестить сестру. Она приболела, а я не видела ее несколько недель.

Она не улыбнулась, даже не взглянула на него. Возможно, она очень устала от недавних событий и к тому же напугана. Он надеялся, что она захочет поговорить с ним, обсудить происшествие, спросить, что ему сказали полицейские. Она могла бы рассказать ему о том, что они говорили Коббетту и, возможно, той девушке с индийским именем. Но она просто встала со стула – самый недвусмысленный жест, который можно сделать в присутствии гостя. Ему ничего не оставалось, как уйти. В его экзистенциальной философии проблема выбора всегда была основной. Разве он не выбрал себе вторую личность, чтобы сохранить чистоту совести? Он не способен на выбор только в одном случае…

На улице уже почти стемнело, повсюду загорались фонари. А Джереми любил полную темноту. Даже Гайд-парк в этот час освещен, но в большинстве лондонских скверов, в самом их центре, обычно есть садик, который почти всегда остается в полумраке. Слишком маленький Норфолк-сквер ему не подошел, Квик свернул на юг и пересек Суссекс-гарденс около клуба «Манки Паззл». Луны видно не было. А звезды на хмуром красновато-черном небе Лондона почти всегда невидимы.

Суссекс-стрит одновременно является еще и одной из сторон Глостер-сквер. Она почти не освещена. Наверняка элита этого района отказалась от галогеновых фонарей. Это освещение для бедных. Джереми прошел вдоль ограды к центру сквера, до самых ворот. Конечно, они оказались закрыты, как же иначе? И только у богатых жителей этого района были ключи. Выбрав место, наименее заметное, если смотреть из окон длинных террас, он бросил куртку на ограду и перелез через нее.

Между деревьев и кустов тянулась тропинка. Все скверы одинаковые. Где-то есть скамейка. Когда глаза привыкли к темноте, он пошел по тропинке, нашел скамью и сел. Ледяной холод от бетона пробрался через ягодицы к позвоночнику, и Джереми задрожал. Это была почти что боль. Но ему приятно находиться тут. Вряд ли кто-нибудь сюда заявится сейчас. Только в этих спокойных скверах, среди деревьев, в полной, беззвучной темноте, он чувствовал покой и одиночество.

Мысли перескочили на зажигалку и кольцо для ключей. Можно просто послать их в полицейский участок в Паддингтон-Грин. Но на это он не пойдет. Надеть латексные перчатки, аккуратно вытереть все предметы, бросить их в новенький одноразовый пакет, приделать этикетку, набранную на компьютере, и послать в полицейский участок. Когда-то такое было возможно. Но не сейчас, когда существуют все эти технологии. В наши дни они установят, где куплен пакет, как появилась наклейка, что это за перчатки и с какого отделения связи все это отправлено.

С компьютером сложнее. Он, как специалист-компьютерщик, потратил много времени на разработку программы, которая может изолировать личные компьютеры так, чтобы было сложно установить, кто именно и на какой машине работал.

Тем не менее, он не отправит эти вещи ни в полицию, ни в антикварный магазин. Он, конечно, может бросить их в канализационный люк или в мусорный ящик. Но это не устраивало его артистическую натуру – слишком просто, где же риск? Он вздрогнул, но не от холода. Может, подбросить кому-нибудь? Этому дураку Фредди Перфекту или мальчику-идиоту из соседней квартиры? Это забавно, но чересчур рискованно. Придется как-то выкрасть у Инес ключи от квартир и возвращать их обратно. Он мог бы такое провернуть, но нужна ли ему лишняя суета?

Джереми поднялся со скамейки и прошелся по саду против часовой стрелки. Затем обратно, по часовой. В сквере было очень тихо. По Суссекс-стрит проехала машина. Потом другая. Это были большие и дорогие автомобили, такие ездят почти бесшумно. Он снова перелез через ограду и пошел обратно, но дворами, которые привели его к Брайнстон-сквер. Здесь же, недалеко от Йорк-стрит, он задушил Николь Ниммс и забрал ее зажигалку. Она шла домой, в маленький дом, где жила еще с двумя девушками. Это место находится там, под каменной аркой. Он обратил внимание на букет нарциссов, лежащий на мостовой. Неудивительно! Вчера ведь была первая годовщина со дня ее смерти. Он забыл об этом, но для него это не имело большого значения.

С каждой минутой на улице холодало. Небо прояснилось, и появилась луна. Наверное, сегодня ночью будет прохладно. Он торопливо прошел по Сеймор-плейс, повернул налево, на Олд-Марилебон-роуд. Там он увидел одинокую девушку. Она не казалась испуганной, но шла быстро, по направлению к Эджвер-роуд. Он посмотрел ей вслед и улыбнулся, скорее себе, чем ей. Она два раза оглянулась через плечо, чтобы проверить, на каком расстоянии от нее он находится. Но ей ничто не угрожало. В ней не было того, что делало девушек его жертвами. Он чувствовал это даже в темноте. Как, наверное, неуютно и странно быть женщиной, и бояться ходить по ночам. Он не мог представить себя женщиной. Легче вообразить себя зверем, какой-нибудь собакой благородной породы. Или ягуаром из магазина Инес, но только не чучелом, а свободным охотником, во всей своей животной красе. Или даже ротвейлером?

Время шло к десяти, когда он пересек Суссекс-гарденс и повернул на Саутвик-стрит. Вокруг ни души. А на Эджвер-роуд всегда оживленно, горят фонари, толпы подростков повсюду, в кафе сидят азиаты, курят кальяны, ливанские рестораны заполнены народом, а мелкие лавочки все еще открыты. На Стар-стрит то же самое. Но Джереми больше нравилось там, где очень спокойно. Он всегда предпочитал покой и тишину. Он хорошо помнил, что случилось, когда он зачем-то пошел погулять в шумное место. Если бы тогда его занесло на другую улицу, то, возможно, не начались бы все эти убийства…

Впереди, на Стар-стрит, показался парень лет шестнадцати, азиатской внешности, возможно, с юга. Кожа темно-бронзовая, черные волосы до плеч. На нем был пиджак в тонкую полоску, что уже необычно. Не доходя до поворота на Сент-Майкл-стрит, он перешел дорогу и встал на углу, кого-то поджидая. Джереми, подходя к центральному входу в дом Инес, посмотрел на парня и разглядел его лицо – оно оказалось светлее, почти европейское, губы тонкие, но скулы высокие, длинный прямой и острый нос. Их глаза встретились: черные с розовато-серыми. Джереми отвел взгляд и вошел в дверь.

Он сказал себе, что подобно Леопольду и Лоэбу из «Конца веревки»,[13] Джереми убивал из любопытства, чтобы проверить, что при этом чувствуешь. Но «Веревка» была написана во времена, когда психоанализ еще не столь сильно влиял на литературу, и в наши дни такое объяснение никого не убедило бы. Александр это понимал, и предполагал, что в его случае наряду с этим объяснением есть еще какое-то. Но какое? Наверняка, у него был синдром подавленного воспоминания, если такой существует в природе. Но тогда это воспоминание нужно выманить из подсознания. Джереми надеялся, что ему удастся вспомнить какое-то печальное событие из прошлого, что-нибудь вроде домогающегося родственника. (Маловероятно. Мать обычно не выпускала его из виду, и до семи лет не отправляла в школу.) Может, няня, которая безнаказанно избивала его? (Но у него не было няни.) Или мать-вдова не уделяла ему достаточно внимания? (Она его обожала, а после смерти отца – еще сильнее.) Джереми беспрестанно копался в себе и ничего не находил.

Он почти не помнил раннее детство, а в книгах по психологии читал, что травма могла произойти как раз в младенчестве. Там же он прочел, что большинство людей не помнят себя до трех лет. Но что могло случиться, когда мать так опекала его? В школе он не сталкивался с издевательствами одноклассников, да и учителя не применяли драконовских методов воспитания.

Может, разобраться с неудачами на любовном фронте? Проблем не было, если не считать его брак. Женился он на студентке, когда оба учились на втором курсе Ноттингемского университета. Она сообщила, что беременна, а в те годы считалось, что в таких обстоятельствах нужно жениться. Но с ребенком не получилось. Через два месяца она сообщила, что у нее был выкидыш. В то время Александр не разбирался в таких вопросах, но после засомневался в ее честности. Ведь у нее не было признаков беременности и не было угрозы ее прерывания. Но в целом сексуальные отношения всегда удовлетворяли его, и он был вполне доволен своей семейной жизнью, хотя не мог сказать, что любит свою жену. А ее их секс не устраивал, она жаловалась в обидных выражениях на то, что во время секса он думает только о себе, а к ее чувствам равнодушен. Они стали часто ссориться и развелись, прожив вместе два года.

Александр вернулся жить к матери. Он перепробовал несколько мест работы, связанных с компьютерами, и постепенно поднялся по служебной лестнице. Тогда же он встретил девушку, которая стала его любовницей. Он переехал в ее квартиру, и некоторое время был счастлив. Его подруга оказалась опытнее бывшей жены и менее требовательна. Но, живя с ней, он вдруг обнаружил в себе одну странность. Ему не нравилось трогать и когда его трогают. Он сразу понял, что эта фобия или неспособность к определенным действиям и привела к разводу. Теперь же он решил, что с женщиной можно заниматься сексом и без прикосновений. С любовницей обсуждать это он не пожелал, и вскоре обнаружил, что она предпочла вернуться к парню, которого оставила ради Александра. Но не возражал. Он любил свободу и одиночество. И хотя он соскучился по уюту матушкиного дома, решил, что хоронить себя в деревне до конца жизни не желает. Так что он переехал в Лондон и поселился в квартире.

У него были способности к компьютерной науке, и в тридцать лет он вернулся в университет (уже не Ноттингемский), чтобы окончить новый компьютерный курс. После этого он получил более прибыльную работу и начал зарабатывать хорошие деньги. Стал увереннее в себе, вел себя непринужденно и весело, и его стали часто приглашать на вечеринки. Иногда на благотворительные вечера. Внешне добрый и общительный, внутри он оставался холодным отшельником, и это – как он сам себе внушал – был его выбор. Он купил квартиру побольше, на этот раз в Челси.

Однажды, навестив мать, он заехал в Ноттингем. Впервые с тех пор, как расстался со своей девушкой несколько лет назад. Ему хотелось посмотреть, как изменился за это время город. Ночные клубы его не интересовали. Жизнь его была спокойной, уединенной, из развлечений – театр и опера, немного телевизора, чтение и покупки дорогой обстановки для загородного домика, который он купил. Домик располагался к югу от Кенсингтон-гарденс. Однако шум и суета города, где прошла его юность, взволновали и привлекли его. Он решил совершить безобидную «ночную вылазку» в какой-нибудь ночной клуб.

Это произошло около двух лет назад. Он очутился в клубе под землей, где полураздетые девушки танцевали и садились к мужчинам на колени. Он всем своим видом сразу дал понять, что не желает никаких поползновений со стороны девушки, которую, как он позже узнал, зовут Гейнор Рей. К ночи он устал и стал скучать, но решил остаться. Он сам не понимал, почему так поступает.

В полночь он уже серьезно напился. Раньше такого не случалось, даже в студенческие времена. Около трех он вышел из клуба и направился к «мерседесу», который припарковал неподалеку от импровизированной стоянки, примыкавшей к стройке. Он вытащил одеяло из багажника, решив переночевать прямо в машине. Постоял на тротуаре, чтобы ночной воздух развеял головокружение и начинавшуюся головную боль. Из клуба вышли три девушки. Это танцовщицы возвращались домой. Одна из них, только одна была предназначена ему. Почему? Все три были молодые, довольно симпатичные, в клубе соблазнительные, а сейчас уставшие. Но одна, стоявшая ближе остальных, была той самой, девушкой с невидимым знаком, царапиной или товарным лейблом, но этот знак никто, кроме него, не видел. Он и сам его не видел, но чувствовал.

Его охватило сильнейшее волнение. Кровь застучала в висках. На груди выступил пот, и руки тоже вспотели. Если бы какой-нибудь доктор спросил его, что он почувствовал в тот момент, он ответил бы, что ему казалось, будто его тело вот-вот взорвется. Он понаблюдал за девушками. Нет, за ней. Она попрощалась с остальными и пошла одна, в другом направлении. Остановилась, улыбнулась ему и сказала:

– Вы в хорошем отеле остановились?

– Может быть, – ответил он.

– Тогда, может, и меня с собой возьмете?

– Залезай.

Она элегантно забралась на пассажирское сиденье, отработанным движением продемонстрировав длинные ноги в туфлях на высоких каблуках. Достала из сумочки серебряный крестик и надела на шею, словно амулет. Он наклонился к ней, как бы собираясь закрыть дверь, но вместо этого схватил цепочку и затянул как можно сильнее. Но даже в этот момент его пальцы не коснулись ее шеи. Он и не подумал, что цепочка может порваться. Она порвалась, но девушка к тому времени была уже мертва, и ее выпуклые голубые глаза еще сильнее выкатились из орбит, беззащитно взирая на него. Лицо ее посинело точно так, как пишут в книгах о задушенных. Он положил порванную цепочку в карман, вытащил девушку из машины, отнес на стройку и закидал строительным мусором. Вокруг никого не было. На стоянке его машина осталась последней.

Возможно, разумней было бы задержаться там на всю ночь, но он этого не сделал. Все еще пьяный, он сел за руль, отъехал на милю, нашел улицу на окраине и проспал в машине до восьми утра. Его разбудили мальчишки-разносчики газет. Он купил воды в магазине и поехал на стройку, проверить. Рабочие выгружали обломки кирпичей как раз на то место, где он ее закопал. Какая удача. Он вернулся в Лондон. Только оказавшись в своей квартире в Челси, он взглянул на цепочку с крестиком. Но у него не возникло чувства вины или какого-то объяснения своему поступку.

Что касается Николь Ниммс, то она стала жертвой такого же необъяснимого порыва, охватившего все его существо, вернее, существо Джереми, и этот порыв предназначался ей и только ей одной. Когда же он наконец осознал, что ответственен за их смерти, и понял, что он наделал, то его прошиб пот, и захотелось громко кричать. Чтобы прогнать эти странные ощущения, он придумал Джереми Квика. Его злило, что в газетах его называют Ротвейлером. Он ведь никого не кусал. Он не мог кусать, это было самое отвратительное прикосновение к чужой плоти. Его бы вырвало, если бы он попробовал. К тому же какой он садист, если он не собирался и не хотел никого убивать? Почему же он убил? И еще один загадочный вопрос: почему это случилось с ним так поздно? «Оно» как будто ждало, пока Джереми не пойдет пятый десяток. Пока он не найдет ответы на эти вопросы, он не сможет остановиться…

Глава 10

– Можно многому научиться, – сказал Фредди Перфект, – если ходить по магазинам, таким, как этот. Я так и делаю. Заметь, я не сказал «по лавкам старьевщиков». Нет, Инес, по антикварным магазинам. Да, можно многому научиться, просто разглядывая разные мелкие вещички. Эту вазу, например. Эту коробочку.

– Фредди! – Инес оторвалась от газеты, в которой написали о поисках Джеки Миллер. – Поставь на место эту коробочку, пожалуйста. Она очень хрупкая.

– Я не испорчу ее. У меня очень нежные пальцы. Так Людо говорит. Я подумываю, не стать ли мне аукционистом? Боюсь, что у меня к этому делу талант.

– Возможно.

У полицейских имелась одна версия, у родителей Джеки – другая. Оказалось, что Джеки была любительницей Интернета. Она обменивалась электронными письмами и фотографиями с мужчиной, которого впоследствии пыталась разыскать полиция, но тщетно. Он тоже куда-то пропал, и домашние не знали, куда. Возможно ли, что Джеки бросила все и уехала с этим мужчиной? Но в этом случае, говорил отец Джеки, почему она не сообщила матери, ведь та не стала бы ее останавливать. Дочери уже исполнилось восемнадцать. Они с женой надеялись, что дочь уехала отдыхать на Красное море. Оказалось, этот друг звал ее и еще двоих ребят поехать туда по групповой путевке. Но мать Джеки сделала все возможное, чтобы не пустить девушку. Она считала, что в районе Израиля сейчас слишком небезопасно. Джеки восприняла запрет в штыки, и даже сказала, что все равно поедет, хотя после к этому вопросу уже не возвращалась.

Несмотря на новые сведения, в газете появилось несколько статей о серийных убийцах и их жертвах – молодых женщинах – где журналисты проводили параллели между Ротвейлером, Джеком-Потрошителем и Йоркширским Потрошителем. Но что же со всем этим делать?

А сегодня утром Джереми Квик еще раз удивил Инес, сообщив, что полностью поддерживает смертную казнь для убийц.

Зейнаб прибыла как раз в тот момент, когда позвонил инспектор Криппен и дал задание Зулуете и Джонсу узнать полные имена и адреса квартирантов, которых они еще не опросили, а также помощницы Инес и постоянных покупателей.

– Мне скрывать нечего, – сказал Фредди, когда Инес попросила у него эти сведения.

Зейнаб сегодня воткнула в нос новую серьгу-гвоздик, скорее всего, настоящий бриллиант.

Каждый раз, когда она поворачивала голову, чтобы отбросить волосы с лица, по стенам прыгали бриллиантовые зайчики.

– Про Мортона я такого не могу сказать. Он не будет рад видеть их у себя дома, на Итон-сквер.

– Адрес звучит презентабельно. Наверное, лучшее место в Лондоне. Ты там собираешься жить, если станешь миссис Фиблинг?

– Если, – сказала Зейнаб. – И это очень большое «если». Не крути перед Инес этим блюдом. Ему двести лет.

Инес отложила бумагу в сторону:

– Довольно, Фредди. Кстати, завтра вечером я собираюсь к сестре, поэтому если вы с Людмилой пойдете куда-то поздно, я дам вам номер охранной сигнализации. Я запишу его.

– Интересно, – сказал Фредди с таким видом, будто собирался затеять долгий разговор. Он взял у Инес листок с номером. – Все эти годы, которые я… хм, то есть, Людо здесь живет, я и не задумывался, что ты включаешь сигнализацию.

– Меньше, чем два года. Иди, пожалуйста, Людмила тебя уже потеряла.

Фредди не спеша вышел из магазина и столкнулся с Зулуетой и Джонсом. Так как он выглядел наименее респектабельным из всех жильцов, полицейские, конечно, его не пропустили.

– А вы кто?

– Мистер Перфект, – сообщил Фредди, поднимая японское фарфоровое блюдце и мечтательно его разглядывая.

– Вы не шутите?

Сдерживая смех, Инес вмешалась:

– Уверяю, это и есть его имя. – Но вдруг сама засомневалась в этом. Знает ли она наверняка, откуда все эти люди? За исключением Уилла, конечно.

– Хорошо, мистер Перфект, – Зулуета с иронией произнес его имя и достал блокнот. – А ваше полное имя?

– Фредерик Джеймс Виндлсэм Перфект.

– Вы живете на втором этаже, так?

– Нет, это моя подруга там живет. Я на самом деле просто частый гость здесь.

– Тогда где вы живете?

– В Лондоне. Хакни, Рафтон-роуд, двадцать семь.

Инес слышала это впервые. Возможно, он все только что выдумал. Наверняка существует какое-то наказание за неверные сведения, предоставляемые полиции. Затем последовала очередь Зейнаб, которая очень нервничала. Чтобы Фредди поскорей оставил их, Джонс открыл внутреннюю дверь магазина и придержал ее для него.

– Ваше полное имя?

– Зейнаб Сюзанна Манро Шариф.

«Интересно, откуда взялась Сюзанна Манро, – подумала Инес, – возможно, она это просто выдумала». Когда Джонс попросил сообщить ее домашний адрес, лицо Зейнаб изменилось, стало решительным.

– Не понимаю, зачем вам это. Ко мне вся эта история отношения не имеет. Я не душила девушек цепочками.

– Вас ни в чем не обвиняют, мисс Шариф. Это просто наша обязанность.

– Но если я скажу, вы не пойдете туда и не станете общаться с моим отцом? Иначе он просто убьет меня.

– Информация будет храниться только у нас. Гарантируем вам полную конфиденциальность.

У Инес где-то в документах уже был записан адрес Зейнаб. Если она сейчас назовет другой, то… Инес прислушалась. Зейнаб продиктовала тот же самый: Редингтон-роуд, Хэмпстед-хит. Это где-то недалеко от Итон-сквер.

– А этот джентльмен, вы сказали, что он ваш жених…

– Он и есть мой жених, но я не собираюсь говорить вам, где он живет. Спросите его сами.

Зейнаб сильно покраснела и выглядела какой-то взъерошенной оттого, что без конца пропускала волосы сквозь пальцы.

Инес назвала имена нескольких постоянных клиентов, но отказалась давать их адреса. Зейнаб принялась расчесываться и подкрашиваться перед зеркалом с позолоченной оправой. Девушка явно что-то скрывала, но что? Неужели все вокруг, исключая Уилла и сестру Инес, а также нескольких друзей, постоянно ее обманывают?

Джереми Квик – вероятно, Зейнаб и Фредди – скорее всего. И эта Людмила с ее меняющимся акцентом и разговорами о России. А как насчет Роули Вудхауза? Однажды Зейнаб показала ей мужчину на улице и сказала, что это он. Но он не перешел на их сторону, чтобы поговорить, и вообще, казалось, не заметил их. Неужели для того, чтобы быть честным до конца, нужно родиться немного умственно отсталым, как Уилл? А сама она разве никого не обманывает?

Конечно, нет, подумала она, закрывая дверь, которую Зулуета и Джонс оставили открытой. Потом она подумала о видеокассетах, которые скрывала от всех, о том, как она несколько раз выключала телевизор, когда кто-то звонил в дверь, и о том, как обманула Джереми и Бекки, когда они спросили, что она смотрела. Только с Уиллом она была честной…

Он провел с Бекки весь вечер в пятницу и все воскресенье. Она была так расстроена, когда он спросил ее за ужином в пятницу о том, можно ли прийти еще и в воскресенье, что не смогла сказать «нет». Все равно Джеймс вряд ли позвонит ей в ближайшее время, да и вряд ли вообще когда-либо позвонит. Но у нее все же осталась слабая надежда, за которую она старалась уцепиться, одновременно думая, что если это случится, ей придется увиливать, оправдываться, пытаться объяснить ситуацию с Уиллом.

Ее немного успокаивали радость и хорошее настроение Уилла, его ликование, когда она разрешила прийти к нему через два дня. В воскресенье вечером на кухне, когда она ждала, пока закипит чайник, она увидела Уилла, который вышел из гостиной в туалет, но остановился в холле, открыл дверь ее кабинета и заглянул внутрь. Он, конечно, и раньше туда заглядывал, но на этот раз ей показалось, что он смотрит не просто так. Наверняка он пытается оценить свободное пространство комнаты, говорит себе, что для одной кровати там найдется место. Почему бы этой комнате не стать его спальней?

Пока Бекки разливала воду по чашкам с чайными пакетиками и доставала из холодильника большой шоколадный торт, она повторяла про себя, что скажет, если он заведет разговор на эту тему. «Я там работаю, иногда допоздна. Мне ведь нужно зарабатывать деньги, так же, как и тебе, Уилл, ты же знаешь». Это казалось неубедительным. Так оно и было, просто желание найти отговорку.

Мысли Уилла были близки к тому, о чем думала Бекки. Но она ошибалась, когда думала, что он попросит комнату или хотя бы подумает об этом. Он осмотрел стол, стулья, компьютер, копировальный аппарат, бумагорезку, и сразу понял, что ему здесь места нет. К тому же она сама так сказала, а слово Бекки – закон. Бедная Бекки, у нее просто не хватает денег для того, чтобы жить с ним.

Несколько недель назад, мечтая о сокровище, он думал, что все изменится, они купят дом, будут вечно жить вместе. На конверте с рекламой пиццы он написал два слова «Шестая авеню». Ему пришлось спросить у Инес, как это сделать, и приложить немалые усилия, чтобы вывести буквы шариковой ручкой. Все это для того, чтобы показывать людям, если они не поймут.

Однако он уже почти потерял надежду найти это место. Он всех спрашивал и показывал надпись, но ему говорили, что Шестая авеню находится в Нью-Йорке, или «где-то в Америке». Сначала он не верил. Уилл нелегко мирился с действительностью. Он не любил размышлять и делать выводы. Закон причины и следствия не был ему доступен. Если бы кто-то вроде Джереми Квика перечислил ему все пронумерованные авеню в Америке и сказал, что раз Шестая авеню имеет номер, следовательно, она находится в Америке, то Уилл посмеялся бы и согласился, но ничего бы не понял. Сейчас он слегка отчаялся, но одно вселяло в него надежду. Вой полицейских сирен. Сирены были точно такими же, какие он часто слышал ночью, когда лежал в кровати. Он слышал это завывание, когда по Эджвер-роуд или Суссекс-гарденс проезжали полицейские машины или «скорая помощь».

Сложность заключалась еще в том, что никто из тех, кого он спрашивал, не видел фильма. Он попытался позвать в кино Кейта, когда они сидели в понедельник в квартире на Лэдброк-гроув и ели сэндвичи.

– Я не смогу пойти, Уилл. Не могу бросать по вечерам жену одну с детьми, она ведь и так с ними целый день сидит.

– Пусть они тоже пойдут.

– Нет, они не смогут. Ты не знаешь, как себя ведут мальчишки трех и четырех лет. И мы не можем просить Ким посидеть с ними. – Он замолчал, чтобы посмотреть, как отреагирует Уилл на имя сестры. – Боюсь, что она слегка разочарована. Ты ей ни разу не позвонил с тех пор, как вы ходили в кино.

Кейт подумал, что молчание сосредоточенного на шоколадке «Кит-Кат» Уилла означает, что парень чувствует себя неуверенно и стыдится. Он всегда переоценивал умственные способности своего компаньона. Если бы он в полной мере осознал всю его ограниченность, он был бы категорически против их знакомства с Ким.

– Знаешь, если ты беспокоишься, что обидел ее, просто позвони ей, я уверен, ты удивишься.

Они закончили работу в четыре часа. Начался дождь, и как только Кейт завел машину, струи залили ветровое секло. На Харроу-роуд Кейт вспомнил, что обещал жене купить хлеба и помидоров.

– Слушай, я тут сейчас остановлюсь, а ты садись за руль, и если увидишь дорожного инспектора, то отгони машину на некоторое расстояние.

Пять лет назад Уилл успешно сдал практический тест по вождению автомобиля. Но провалил письменный экзамен, и это лишило его возможности когда-либо получить лицензию. Он любил машины и мечтал побольше попрактиковаться. Сейчас он надеялся на приход инспектора, чтобы можно было отъехать за дом и там подождать Кейта.

Посидев некоторое время в машине, Уилл решил протереть стекла и зеркала, так как дождь почти прекратился. Когда он поднял глаза, то увидел на стене дома табличку, указывающую название переулка: Шестая авеню. Он закрыл глаза, испугавшись, что спит, потом снова их открыл и перечитал надпись. Шестая авеню, написано так же, как и на конверте. Знак был прикреплен не к фонарю, как в фильме, а к стене, и довольно высоко. Они, видимо, переместили его, с тех пор как сняли фильм.

Уилл собирался пересечь улицу и поближе рассмотреть знак, но в этот момент вышел Кейт с хлебом и помидорами.

– Я протирал зеркала.

– Молодец. Жена вечно твердит, что цены взлетают выше крыши, но такое обычно мимо ушей пропускаешь, пока сам не увидишь, правда?

– Да, всегда нужно самому увидеть, – сказал Уилл, кивая, но думая совсем не о помидорах.

Несмотря на то, что Джереми явно произвел на полицейских хорошее впечатление, он беспокоился, что они придут снова, с обыском. Он мог бы, конечно, попросить их показать ордер, но это сразу бросит на него тень подозрения. Криппен подумает, что Джереми есть что скрывать. А ведь так оно и было.

Нужно, по крайней мере, спрятать подальше эти разоблачающие штуковины. В шкафу в гостиной у него был сейф, из тех, что обычно стоят в спальнях отелей. Очень простой, с четырехзначным кодом. Джереми ни разу еще им не пользовался. Он решил не выбирать в качестве шифра свой день рождения, как это делают многие. Это слишком просто. Если у Александра день рождения четвертого июля, то код должен быть 4755. Любой полицейский, даже не слишком умный, быстро догадается. А день рождения Джереми? Тот же, что и у Александра? Возможно, нет. У себя дома, в Кенсингтоне, он сначала выбрал свой год рождения 1955, как код для сигнализации, но оказалось, такой уже существует, и он сменил его на дату, когда Джереми убил Гейнор Рей, свою первую жертву: 14 апреля 2000 года – 1440. Может, и здесь этот же использовать? Нет. Если они его узнают, то могут догадаться, хотя и неясно, как.

Он вынул предметы из ящика стола и поместил их в сейф. Он не сразу закрыл дверцу сейфа. Может, вообще не стоит их хранить у себя? Но этот риск приятен, хочется продлить удовольствие. Это не просто «маленькая радость», он ощущал нечто большее. С тех пор, как им завладела эта болезнь, мания, он понял, что нужно добавить в нее игру, загадку, тайну. Иначе в один прекрасный день он совершит самоубийство. Иногда, в тяжелые моменты, он подумывал о том, что пора избавить мир и бедных женщин от себя. Но Александру умирать не хотелось, не сейчас, хотя порой даже он считал смерть единственным выходом из положения. Но он хотел, чтобы умер не он, а Джереми.

Итак, код для сейфа. День рождения матери? Не пойдет. Может, номер ее дома плюс почтовый индекс? А дни рождения жены и любовницы он уже не помнил. Лучше всего просто выбрать удачный год или просто выдумать его. 1986 год был для него вполне удачным. Тогда он получил диплом, переехал в Челси, избавился от старого «остина» и купил новую машину – голубой «фольксваген». Это случилось в марте, хотя день он точно не вспомнил. Да и не важно. Пусть будет третье марта. Он набрал число 3386, затем открыл свой блокнот на второй странице. Там он написал Челси, Остин и якобы чей-то телефон: 0207 636 3386. Чтобы запись выглядела убедительнее, он добавил фиктивный электронный адрес: kinga@fitzroy.co.uk.

В то время Александр начал хорошо зарабатывать и мог позволить себе все что угодно. И он позволял. Отпуска за границей, дорогие театральные ложи, хорошая мебель, лучшая одежда. Он даже начал коллекционировать дорогие первые издания классиков. Затем появился Джереми, который убивал девушек. Он стал убивать их в самое спокойное и приятное для себя время. Он убил пятерых. Эта цифра его иногда пугала. Слишком опасно, слишком много, не так давно мужчин за это вешали. Да и сейчас в США за это вешают, казнят на электрическом стуле и в газовой камере. Но когда он думал о каждой из своих жертв, то почти не боялся. Он чувствовал не больше страха, чем до, во время и после убийства. Это просто то, что требовалось Джереми. Вскоре он понял, что ощущает после совершенного: расслабление, как после секса. Он просто расслабляется – не более того. Но в то же время он знал, что хотя он и является двоими мужчинами: один из которых убивает, а другой ни в чем не виновен, на самом деле они оба живут в нем одном.

Зулуета был целеустремленным. Он неплохо продвинулся по служебной лестнице и намеревался до тридцати лет стать инспектором уголовной полиции. Криппен учил его, что для этого требуются две вещи – много работать и вцепляться в каждую мелочь и каждое сомнение, словно бультерьер в кость. Этих псов разводила жена Криппена. Как всякий восточный человек, Зулуета считал, что Зейнаб Шариф очень красивая женщина, но еще он считал, что она лгунья. Что-то в ее поведении его настораживало. А какой смысл врать полиции? Скорее всего, она и работодателя своего обманывала.

Вообще Зулуета считал, что в каждом из жильцов этого дома есть нечто подозрительное. Взять, к примеру, Перфекта, который постоянно сует свой нос куда не следует, или этого строителя, который притворяется, будто у него не все дома, да и сама Инес Ферри… Зулуете не верилось, что она просто нашла этот серебряный крестик и кольцо для ключей, когда вытирала пыль. Скорее всего, кто-то просто продал их ей, и она собиралась перепродать, а в последний момент струсила. А этот строитель? Чем он вообще занимается в свободное время? Одним словом, и он сам, и Криппен, и начальство – все были убеждены, что кто-то из этого дома замешан в убийствах. А что до девушки… Тут стоит превратиться в бультерьера и вцепиться в косточку. Он лично сходит на Редингтон-роуд и проверит, кто там живет. Звонить не стоит. К тому же в его распоряжении была только справочная служба «Бритиш Телеком».

Дом был огромным, настоящий дворец, такие стоят не меньше пяти-шести миллионов. Зулуета ожидал, что ворота будут заперты и ему придется возиться с кодом или диктовать в домофон свое имя и должность. Однако ворота открылись легко, и во дворе не было заметно охранника, видеокамер, собак и даже табличек, предупреждающих о злых собаках. А Зулуета терпеть не мог собак, особенно крупных. Он позвонил в дверь.

Он бы не удивился, если бы ему открыла служанка в фартуке, но к нему вышел сам хозяин. Он был очень высокий и полный, с красным лицом. В майке и джинсах.

– Мистер Шариф? – спросил Зулуета, показывая ему документ.

– А я что, выгляжу, как мистер Шариф?

«Он что, на расизм намекает?» – подумал Зулуета и испугался, но успокоился, разглядев хозяина. Его курносый нос, светло-голубые глаза и остатки светлых волос никак не могли быть неевропейскими.

– У вас в доме никто под такой фамилией не живет?

Зулуета смягчил тон, и это подействовало на мужчину.

– Никто. Моя фамилия Дженнингс, я живу с женой и сыном. Их зовут Маргарет и Майкл Дженнингс. Можно поинтересоваться, что заставило вас думать, что здесь должен жить мистер Шариф?

Зулуета не планировал отвечать на расспросы.

– Нас, кажется, неверно проинформировали, сэр.

– Да, кажется, неверно. До свидания.

– До свидания.

Криппен остался доволен работой Зулуеты, но сказал, что эту же информацию можно было найти в журнале избирателей.

– Просто хотелось собственными глазами увидеть.

– Правильно.

Оба прибыли на Стар-стрит в двадцать минут десятого, но Зейнаб не застали.

– Она, случайно, не сбежала? – спросил Криппен у Инес.

– Для нее это еще не сильное опоздание, – сказала Инес. – Начинайте волноваться, только если она не появится после десяти.

Инес была в магазине одна. Джереми Квик заходил и уже ушел, а Фредди с Людмилой решили пройтись по недавно открытому мосту Миллениум-бридж к Шекспировскому театру «Глобус». Оба они уже несколько лет жили в Лондоне, но все еще вели себя как туристы, боялись пропустить любое важное событие столицы.

Криппен сидел в сером бархатном кресле, а Зулуета расхаживал по магазину и вел себя почти как Фредди. Только выбрал он очень уж некрасивое викторианское янтарное ожерелье, которое всегда не нравилось Инес. Вместо того чтобы спросить, сколько оно стоит, он поинтересовался:

– Сколько вы за это хотите?

Это разозлило Инес.

– Сорок восемь фунтов, – сказала она.

– Сорок, – ответил Зулуета.

– Простите, но я не торгуюсь. Такова цена.

Зулуета собрался поспорить, но тут вошла Зейнаб. Она остановилась в дверях, с трудом скрывая свою растерянность. Криппен встал, не отрывая глаз от ее сережек.

– Что вы на меня уставились? – Зейнаб приняла позу боевой готовности.

– Не на вас, а на ваши серьги. Откуда они у вас, мисс Шариф?

– Это не ваше дело. Мой жених подарил.

Инес хотелось спросить: «Который из двоих», но она промолчала.

– Эти серьги, – сказал Зулуета, забыв про ожерелье, – очень похожи на те, которые носила исчезнувшая Джеки Миллер.

– Да вы шутите. Это же настоящие бриллианты.

– Ну тогда, мисс Шариф, – вмешался Криппен, – снимите их, пожалуйста, и мы сравним с теми, что на фотографии. А пока мы будем это делать, объясните, почему вы сообщили нам неверный домашний адрес.

Зейнаб, внезапно осмелев, прошлась по магазину, скинула туфли, взамен которых надела сандалии на каблуках.

– Ладно, мой отец раньше там жил, а теперь переехал. Они с мамой живут по адресу: Лиссон-гроув, Миником-хаус, 2.

Мать Зейнаб действительно жила по этому адресу. Криппен выглядел так, словно собирался намекнуть на то, что, судя по месту жительства, их семья значительно обеднела, но решил этого не делать.

– Если хотите знать, где были куплены серьги, – спросите мистера Хори, нашего соседа. Мой жених купил их у него.

Криппен кивнул, и все трое вышли за дверь. Инес подумала, что в этот раз женихом был Роули Вудхауз. Фиблинг не решился бы иметь дело со скромным ювелиром, таким, как мистер Хори.

К дому подъехал фургон Кейта Битти, оттуда вышел Уилл и поспешил к себе. Инес предположила, что он опять что-то забыл в доме. Уилл выходил через боковую дверь для квартирантов, держа в руке какой-то пакет, очевидно, со своим ланчем, когда из магазина Хори появились Криппен, Зулуета и Зейнаб. Инес вышла на крыльцо. Видимо, у Зейнаб все обошлось и ей удалось доказать, что ее серьги намного дороже тех, что были на девушке, так что она теперь выглядела победительницей и даже весело обратилась к Уиллу.

– Привет, Уилл. Как дела? Сто лет тебя не видела.

Уилл, казалось, испугался. Он всегда пугался, когда к нему обращалась Зейнаб. Он что-то невнятно пробормотал, оглянувшись на нее через плечо, почти бегом обогнул фургон и сел на свое место. Зулуета проводил его подозрительным взглядом. Инес тоже заметила, что поведение Уилла кажется неестественным. Он выглядел виноватым. А какая вина может лежать на этом простоватом, невинном создании?

К облегчению Инес, которая сегодня все еще ничего не продала, полицейские не пошли в магазин, а сразу уехали. Зейнаб, вернувшись в магазин, посмеялась над полицейскими и встала перед «своим» зеркалом, чтобы подготовиться к визиту Мортона Фиблинга.

Глава 11

Уилл не умел лгать и потому не попросил Кейта высадить его у Шестой авеню, когда в четыре пятнадцать они ехали по дороге с Лэдброк-гроув. Ведь если Кейт спросит, Уилл не сможет объяснить, почему ему нужно попасть туда. Придется придумывать что-то, какую-то отговорку. А это слишком сложно для Уилла, да и неправильно. Уилл был не очень умным, но походил на серьезного и очень правильного ребенка. Его воспитали быть правдивым, вежливым и добрым, однако, посмотрев фильм, он не задумался о том, кому на самом деле принадлежали драгоценности: тем, кто их закопал, государству, или ювелирам, у которых все это украли. Эти вопросы не пришли Уиллу в голову. К тому же, хоть он это и не осознавал, сокровища были частью мира сказок, мира, к которому правила собственности и запреты на воровство неприменимы.

Поэтому он ничего не сказал Кейту утром, когда они поехали на новое задание. Уиллу пришлось вернуться, потому что он забыл свои бутерброды, и пережить неприятный момент, когда он увидел полицейских, которых не любил, и Зейнаб, которую стеснялся. Но сейчас он вернулся домой никем не замеченным, выпил чашку чая и съел датское печенье. Часы перевели. Инес помогла ему справиться с двумя настенными и одними наручными часами, потому что он не знал, в какую сторону крутить стрелки. Теперь даже в семь тридцать на улице будет светло. А нужна ли ему темнота, чтобы осуществить задуманное? Может, и нет, но в фильме было темно.

Он решил поужинать перед уходом. В половине шестого вернулись Фредди с Людмилой и включили музыку. Людмила почти всегда слушала Шостаковича. Уилл об этом не знал, но музыка казалась ему слишком шумной, он не возражал, но предпочел бы что-нибудь помелодичнее или какие-нибудь песни. Он не слышал, пришел ли Джереми. Его мягкие туфли почти не стучали, к тому же их в это время обычно заглушала «Седьмая симфония». Уилл взбил вилкой три яйца, но этого показалось мало, и он добавил четвертое. Он сделал тост, намазал его маслом, открыл пачку хрустящей кукурузы, достал бутылку кетчупа и сел ужинать. В прошлый раз Бекки дала ему с собой кремовый торт на десерт, он съел два куска. За окном поползли тени, стало смеркаться.

Уилл помыл посуду и оставил свет включенным, как его научила Бекки, чтобы не залезли воры. Он надел теплую спортивную куртку и спустился по лестнице. Он ничего не взял с собой. Сначала просто разведка. В стоящей у обочины машине Уилл заметил уже знакомого ему черноволосого полицейского со смешным именем. Он вспомнил, как сегодня утром этот полицейский и Зейнаб выходили из магазина мистера Хори и решил, что к Хори, наверное, пытались залезть воры. Уилл похвалил себя за такую разумную догадку. Полицейский со смешным именем наверняка здесь потому, что воры могут вернуться.

Уилл прошел по Стар-стрит к Норфолк-сквер, затем вверх, мимо станции Паддингтон, к Истборн-террас. Он перешел Бишопс-бридж на пересечении с Грейт-Вестерн, потом по подземному переходу вышел к Харроу-роуд. В сумерках легко угадывались новые здания Паддингтон-Бассейн, недостроенные башни, цементные и стеклянные конструкции, а также причудливые выпуклости и арки старого канала. Увидев знак «Шестая авеню», он обрадовался не меньше, чем в первый раз. В фильме, однако, не показали номер дома, во внутреннем дворе которого зарыли драгоценности, но Уилл надеялся узнать место, которое должно находиться недалеко от автостоянки.

Шестая авеню оказалась длинной улицей с домами и террасами. Задние дворы многих домов невозможно разглядеть. Однако там, где кончалась одна терраса и начиналась другая, был зазор между последним домом в ряду и первым в следующем. Уилл смог рассмотреть там траву, кусты и край навеса. В фильме тоже были навес и трава, и кусты точно были. У некоторых домов имелись боковые ворота, и Уилл знал, что если подойдет поближе, то сможет заглянуть во внутренние дворы, но в окнах домов горел свет, а в некоторых даже шторы не закрыты. Жильцы могут увидеть Уилла и принять его за вора.

Не хватало автостоянки, которая была в фильме. Этого Уилл не понимал. Но он знал, что в жизни есть вещи, которые ему не понять никогда. Для их объяснения у него была Бекки. Он постарался сообразить, что сказала бы Бекки, узнав, что стоянки нет. Эта тактика всегда давалась ему с трудом. Если он сумеет догадаться, что могла подумать Бекки на его месте, то не придется спрашивать ее об этом. А сейчас Уилл очень нуждался в ней. Ему очень хотелось, чтобы она была рядом и все ему объяснила, но он не смог предположить, что она ему скажет.

Качая головой и размышляя, как заглянуть в чей-нибудь двор незамеченным, он прошел всю улицу до конца и уже направлялся обратно, когда вдруг заметил на другой стороне необычный дом. Свет в окнах не горел, не было штор, и мебели, кажется, тоже. Но больше всего Уилла заинтересовала куча строительного мусора перед домом, на месте снятых ворот. Как в фильме. Тут работали строители, видимо, они меняли планировку дома, но сейчас уже ушли домой, оставив кучи кирпичей и песка, а за ними бетономешалку.

Уилл никого не встретил на этой улице. Ему показалось, что никого поблизости нет. Мужчина, который шел за ним, был слишком опытен в таких вещах и слишком осторожен. Когда Уилл шагнул в сторону кучи мусора и остановился у бетономешалки, мужчина скользнул за ним и спрятался в тени. Уилл уже забыл, что здесь недостает автостоянки, он был слишком возбужден и ничего не замечал, кроме того, что открылось его взгляду. Почти неразличимые в темноте бетонные плиты и растущие в щелях сорняки, обшарпанный сарай – все это выглядело, как в фильме. Свет из окна соседнего дома падал на небольшую полянку во дворе, а Уилл стоял в тени. Другая сторона дома скрывалась в полумраке, предметы выглядели как при свете единственной свечи.

Уилл прошелся по заброшенному саду. Он подергал дверь сарая, но она оказалась заперта, а у него не было ключей. В таких сараях обычно можно найти лопату, которая очень нужна Уиллу. Заглянув в треснутое окошко, он увидел два пластиковых мешка, набитых чем-то плотным, и кучу старой одежды. Он решил прийти сюда еще раз завтра.

Уилл медленно побрел к Харроу-роуд, размышляя по дороге, чем копать. У Кейта много разных лопат для внешних работ, но Уилл не мог попросить одну напрокат, потому что Кейт спросит, зачем ему лопата. У Уилла нет сада, у Бекки тоже, и Кейт это знал. Так что придется купить лопату. Завтра, после работы.

Зулуета был убежден, что визит Уилла на Шестую авеню и его попытка пробраться в сарай подтверждают его причастность к убийствам. Зулуета сам попытался открыть дверь сарая, но он был хорошим преследователем и плохим взломщиком. Окошко слишком маленькое чтобы в него пролезть. Даже с фонариком Зулуета увидел очень мало. Ему не терпелось узнать, что скрывается в мешках и под кучей старой одежды. Может, тело Джеки Миллер? Какие-нибудь улики, вроде сережек или других ее вещей? А может, убитая девушка, о которой полиция ничего не знает, потому что она живет одна?

Убедившись в том, что Уилл покинул Шестую авеню и направился домой, Зулуета пошел к машине, которую оставил на Стар-стрит. Улицы были почти пусты и плохо освещены. Он дошел до Паддингтон-Грин и вышел под эстакаду. Уилл исчез, возможно, он выбрал путь покороче.

Зулуета стал подозревать Уилла сразу, как только в «Стар Антикс» обнаружился крестик Гейнор Рей. Эта его вороватая манера держать себя, и то, как он притворяется незаинтересованным. Зулуета окончил курс психологии и умел замечать такое. Например, взгляды, которыми обменялись этот парень и девушка по фамилии Шариф, когда она выходила из лавки Хори сегодня утром. Коббетт явно был в замешательстве, когда Шариф сказала ему, что сто лет его не видела. Голос ее звучал неискренне. Им стоило бы постараться, если хотели пустить пыль в глаза.

Итак они могут быть в одной шайке. Криппен держал Шариф на прицеле, с тех пор как она сообщила неверный адрес. В тот же день Оснабрук побывал в Миником-хаус, одном из этих радужно окрашенных домов муниципальной застройки. Она не солгала насчет адреса родителей. Вернее, родителя. На вопрос Оснабрука об отце, ее мать сообщила, что «он отвалил еще двадцать пять лет назад», и рассмеялась. Но даже Криппен запоет по-другому, когда узнает о доме на Шестой авеню и о сарае.

Коббетт и Шариф наверняка сообщники, и Коббетт явно лидер в их союзе. Зулуета считал, что даже внешность обоих доказывает их вину. У Зулуеты имелась теория, основанная на психологии голливудского кино: красивых людей тянет друг к другу. К тому же Ротвейлер, вероятнее всего, как-то связан со строительством. Коббетт тоже строитель, и он, без сомнения, работал на этой стройке. Потому и догадался спрятать тело Джеки Миллер там. Раз уже спрятал Гейнор Рей в куче мусора, то почему бы не повторить то же самое с Джеки?

Он умен. Только умный человек смог бы всех убедить в собственной умственной отсталости и постоянно доказывать это. Интересно, где же сейчас тело Джеки Миллер? Эти мысли не давали Зулуете покоя, пока он проделывал долгий путь пешком к своей машине.

Джереми Квик увидел обоих совершенно случайно. С некоторых пор он полюбил гулять по вечерам. Сначала, после убийства Николь Ниммс, он решил, что будет стараться не выходить по ночам из дома, чтобы избежать соблазна повторить преступление. Затем он решил, что иногда выходить все же нужно, и при этом нужно постараться побороть желание, если оно возникнет. Однажды он поборол его, после чего его стошнило в канаву, и он долго дрожал и потел. После этого случая он снова назначил себе комендантский час. Но однажды, когда еще даже не начало темнеть, он задушил Ребекку Милсом в Риджентс-парке. Это означало, что он может убивать в любое время, темнота не была обязательным условием. Так он снова стал гулять, когда ему вздумается.

В этот вечер он прошелся к Паддингтон-Бассейн и погулял среди новостроек. Хотя от вымышленной Белинды Гилдон он избавился, но переехать на новое место ему все же не мешало бы. Пора. В этих новостройках как раз уже продаются новые квартиры. Оба имеющихся у него дома слишком старые, и их так сложно привести в полный порядок.

Жаль, что на стройку не пробраться. Она закрыта, пускают только строителей. Джереми расстроился. Ему стоит договориться с агентом по недвижимости, чтобы войти в один из домов и осмотреть квартиры. Или лучше переехать куда-нибудь подальше, на юг Лондона, например? Пытаясь пройти между Паддингтон и Бишопс-бридж, он вышел в обход по боковой улице и столкнулся почти нос к носу с этим тупицей, Уиллом Коббеттом.

Коббетт уставился на Джереми так, словно в первый раз видит и не очень этому рад. А сам он выглядел… Господи, да он напуган! Джереми это позабавило: Уилл не того пола и роста, чтобы бояться встречаться с Джереми в темноте. Однако Уилл продолжал смотреть на него как пришибленный, и Квика это разозлило. Он обратился к нему довольно жестко, почти с предостережением: «Добрый вечер».

Коббетт не ответил. Оставив Джереми у автобусной остановки, он, оглядываясь, бросился бежать по направлению к Эджвер-роуд. Джереми пришел в ярость. Этот мужчина вел себя с ним, как десятилетний мальчишка, столкнувшийся с убийцей детей. Он медленно повернул к подземному переходу. Там, где Уорвик-авеню встречается с Харроу-роуд, вдруг обнаружился еще один знакомый. Сержант Зулуета.

Они поздоровались. Джереми решил не объяснять, как оказался в этом безлюдном месте, иначе Зулуета что-то заподозрил бы. Поэтому Джереми сказал лишь: «Апрель, а так тепло!»

Все еще думая о странных криминальных похождениях Уилла Коббетта, Зулуета рассеянно кивнул и ответил, что спешит. Они расстались на углу, и Джереми выбрал кратчайший путь до Эджвер-роуд. Он планировал погулять подольше, но ему никак не хотелось идти в компании Зулуеты. Он проводил полицейского взглядом. Тот перешел мост и исчез из вида на Бломфилд-роуд.

Глава 12

Джереми Квик и его альтер-эго Александр Гиббонс ни разу в жизни не покупали женские украшения или одежду. Когда он женился, то был слишком беден, ему не хватило бы даже на обручальное кольцо, пожелай он его купить. А когда жил с девушкой, то ему в голову не приходило делать ей подарки. С тех пор ему как-то не доводилось заходить в дамские магазины. Теперь время пришло.

Он давно уже решил использовать в своей игре серьги Джеки Миллер, но обнаружил, что не может этого сделать. Рано утром он вынул их из сейфа, вместе с кольцом для ключей и зажигалкой, и почувствовал, что не хочет расставаться с этими вещами. Они вдруг показались ему очень дорогими, словно какой-нибудь владелице фамильных драгоценностей, которая боится их потерять, а носит копии. И хоть серьги Джеки были серебряными с полудрагоценными камнями и стоили не больше пятнадцати фунтов, Джереми решил, что «играть» лучше с копией. Нет, он не будет делать копии, он купит такие же. Это несложно, такие серьги сейчас в моде, даже Зейнаб носит похожие, только золотые.

Он боялся хранить в сейфе газетные вырезки об убийствах, но все же вырезал из газеты фотографию серег, которые были на Джеки в день исчезновения.

Джереми изучил картинку. В диаметре они около дюйма, кажется, серебряные, со сколькими камнями? Около двадцати, наверное.

Куда же пойти за покупкой? В этом районе искать их точно не стоит. Рисковать приятно, но слишком опасно. Он знал только дорогие магазины, где покупал себе одежду и все остальное, но понятия не имел, где можно купить дешевую бижутерию. Найтсбридж не пойдет, Бонд-стрит тоже. Еще раз припомнив, как выглядели серьги, он решил пойти на Кенсингтон-Хай-стрит. Но сначала заглянул к Инес. Утро было солнечным, обещало не по сезону теплый день, и Фредди надел свой новый темно-серый костюм в еле видимую голубую полоску, белоснежную рубашку, только что из прачечной, и синий галстук в фиолетовую полоску. Александр обычно одевался намного проще, правда, исключительно от «Армани».

Инес посмотрела на него с одобрением. Или ему это показалось, потому что он привык о ней так думать. Долгое время, с чувством удовлетворения, смешанного с легким презрением, он замечал, что нравится ей – нашла о чем мечтать! Но когда она вышла на кухню, чтобы поставить чайник, он вспомнил ее настороженный взгляд, брошенный на него в прошлый раз. Последние несколько дней в ее голосе звучали сухие нотки, а взгляд стал не таким дружелюбным, как обычно. Но он знал, когда все это началось. Сразу после того, как он рассказал о своем разрыве с Белиндой. Вероятно, он сделал это не так изящно и тонко, как обычно.

Нелегко признавать, но он очень болезненно воспринимал критику в свой адрес, даже если критиковал себя сам. Но ведь он так блестяще разыграл этот спектакль про Белинду, вынужденную выбирать между ним и матерью! Возможно, он даже перестарался. А может, Инес просто обижена на него за то, что он дважды отказался от ее приглашения в гости. Как же она глупа, раз думает, что такой мужчина, как он, станет терять целый вечер в ее компании.

Ягуар смотрел на него своими недобрыми золотистыми глазами. Его жесткие усы заставили Джереми вздрогнуть. Инес вернулась с чаем, все еще не улыбаясь. Раньше она рассказывала ему о разных людях, с которыми общалась, о визитах полицейских, о новостях про Джеки Миллер. В это утро ничего подобного. Она долго молчала, а после наконец поинтересовалась, что он собирается делать на Праздник весны.

Джереми и забыл об этом празднике, который будет уже в ближайший понедельник. Он ничего не планировал на этот день, но когда Инес спросила, вспомнил, что давно не навещал мать. Из всего населения Соединенного Королевства, да и целого мира, Александр Гиббонс любил одного-единственного человека – Дороти Маргарет Гиббонс. Он уже несколько недель не видел ее и с удивлением обнаружил, что не был в Окстоне с марта.

– Я навещу мать, – сказал он.

– Ах да, она ведь живет где-то в Мидлендс?

– В Маркет Харборо, – сказал Джереми, частично солгав. Его мать жила в пригороде Ноттингемшира, но пусть Инес считает, что мать Джереми Квика живет в другом месте. Все равно она не узнает правду. – А вы?

– Я обычно езжу в гости к сестре и ее мужу. Они живут в Хайгейте.

Поговорив о том, где, скорее всего, будут отдыхать Зейнаб, Уилл с его тетей, Людмила Гоголь, Фредди Перфект, Мортон Фиблинг, Роули Вудхауз и мистер Хори, они замолчали, потому что говорить стало не о чем. Джереми допил чай, поблагодарил Инес и отправился к метро, где сел на кольцевую линию, чтобы доехать до Кенсингтон-Хай-стрит.

Подозрения Джереми насчет того, что Инес изменила свое отношение к нему, имели под собой основание. Она, конечно, не догадывалась, кто он на самом деле, но была уверена, что он обманывал ее относительно Белинды и ее матери. Инес решила, что он фантазер не меньший, чем Зейнаб, и даже похлеще Людмилы. В самом начале их знакомства она действительно допускала возможность романтических отношений с ним. Она решила тогда, да и сейчас продолжала думать, что он выделяет ее среди остальных. Как-то раз он даже заинтересовался ее необычным именем. Возможно, она переоценила его знаки внимания. Она, выражаясь старомодно, посчитала его человеком достойным во всех отношениях, и вскоре поняла, что ошиблась.

Но об этом нечего сожалеть, и обвинять никого не стоит. Она отнесла чашки на кухню, вымыла их, и вынесла стенд с книгами на улицу. Вчера купили около четырех – рекорд? Она очень надеялась, что сегодня не нагрянет полиция. Она уже так устала от них: от наглости Зулуеты и грубых манер Криппена.

Но никто не пришел, даже Зейнаб. Инес заметила на улице Фредди, гуляющего в компании своего друга Анкара, парня лет пятнадцати или шестнадцати. Она не сомневалась в том, что их дружба совершенно невинна – просто Фредди играет роль папаши. Интересно, как они познакомились и что их привлекло друг к другу. Они оба относились к той категории, которую довольно нелепо называют «этническим меньшинством». Но ведь не все азиаты так дружны, как Фредди с Анваром. То, что связывает людей друг с другом, всегда остается загадкой.

Шел уже одиннадцатый час, а Зейнаб все не появлялась. Инес набрала номер ее мобильного. Телефон оказался отключен. Она еще подождала. Потом вспомнила об адресе, который Зейнаб дала полиции, и поискала номер телефона ее родителей в адресной книге. Трубку взяла женщина. Инес предположила, что это ее мать, и поинтересовалась, где Зейнаб.

– Она все еще в кровати, – с набитым ртом ответила Рим Шариф. Она как раз ела шоколадное яйцо, оставшееся с Пасхи. – Говорят, вирус какой-то.

– То есть она больна и не придет на работу?

– Угадали. Я собираюсь поехать к ней позже. Все?

– Передайте ей, пожалуйста, чтобы перезвонила Инес.

– Ладно. Пока.

Что значит «собираюсь поехать к ней попозже?». Куда? Неужели Зейнаб успела переехать к Роули Вудхаузу или Мортону Фиблингу? Инес уже подумывала позвонить Мортону, если удастся найти его телефон в справочнике, но тут он явился собственной персоной, на своем зеленом «пежо». Сегодня Мортон надел белый костюм и черную рубашку, оставив расстегнутыми две пуговицы на груди. Шея у него была дряблая и похожа на куриную.

– Где же та, которую любит душа моя?

– Я бы сама хотела это знать. Кажется, она в кровати, с каким-то вирусом. – Инес сказала это так, словно у Зейнаб какая-то неприличная болезнь.

Обычно Инес не позволяла себе грубость, но ее настроение с самого утра было ужасным. Тем не менее, она сдержалась и не стала советовать Мортону позвонить миссис Шариф.

– Не сомневаюсь, что она свяжется с вами, – печально сказал он и добавил: – А я собирался отвезти ее в Найтсбридж, на примерку свадебного платья.

«Все это в рабочее время. В мое время», – раздраженно подумала Инес.

– Боюсь, что ваш поход придется отложить. – Но Мортон выглядел таким несчастным, что Инес стало жаль его. – Я уверена, что с ней ничего серьезного.

– Вы очень добры, – сказал Мортон и добавил, впервые за все время: – Не буду вас задерживать.

Как только ядовито-зеленая машина отъехала, на улице показался Уилл Коббетт. Он нес в руках что-то, похожее на лопату, завернутую в два пакета. Инес услышала, как он поднимается по лестнице. Это не может быть лопатой, зачем она ему? Уж точно не для того, чтобы вскапывать эту пародию на палисадник перед ее домом, где не земля, а каменная глина. Может, у Бекки есть сад… Стоило Инес подумать, что она сидит в пустом магазине без дела, зашел покупатель. Он ничего не купил, зато следующий попросил отложить старые дедушкины часы и сказал, что вернется за ними через час, на машине.

Фредди явился уже без Анвара Гоша. Как обычно, не поздоровавшись, он пустился в описание своего утра. Начал с того, как он увидел в комнате солнечные лучи, напомнившие ему счастливое время, проведенное в Барбадосе, и закончил рассказом о том, как они с Анваром пили фруктовый коктейль в кафе.

Затем, заметив табличку «продано» на часах, он открыл дверцу, изучил устройство и спросил:

– А где наша вечно цветущая Зейнаб?

– Пожалуйста, не трогай маятник, Фредди. Она заболела. Какой-то вирус.

– О, бедняжка. Не одиноко теперь одной в магазине?

Инес поняла, что сейчас начнется, но была не в силах остановить его.

– У меня предложение. Что, если я займу ее место? – Он наверняка заметил испуганный взгляд Инес, но неправильно его истолковал. – Не надо беспокоиться. Мне можно не платить. – Фредди оглянулся, словно ожидая увидеть шпионов из Министерства социального обеспечения, лежащих на тротуаре и подслушивающих под дверью. – Только между нами: мне нельзя получать зарплату. Иначе потеряю пособие. – И добавил с надеждой: – Если только мы не придумаем способ их обмануть.

– Я и одна прекрасно справлюсь, Фредди, – слабо отозвалась Инес.

– Нет, не справишься.

Спор грозил перерасти в простое препирательство, и Инес замолчала.

– Сбегаю, поговорю с Людо, – сказал он и медленно побрел к двери, по пути разглядывая разные мелочи.

Инес захотелось глотнуть свежего воздуха, и она вышла на улицу. Мистер Хори тоже стоял на крыльце, покуривая сигару с сильным восточным ароматом. «Тубероза и нард, – подумала Инес, кашляя, – кардамон и кориандр». Превыспренний слог Мортона Фиблинга оказался заразительным.

– Вы заметили, мадам, что этот белый фургон опять здесь? – обратился к ней Хори. – Тот самый, грязный, над которым ставят эксперимент.

Фургон стал уже настолько грязным, что Инес ни за что не догадалась бы, что он белый, если бы не видела его раньше.

– Чей он, интересно?

Хори пожал плечами, попыхивая туберозой.

– Теперь на лобовом стекле не видно ПТ для жителя этого района. А если подойдет дорожный инспектор?

Сообразив, что ПТ означает «парковочный талон», Инес сказала, что хозяин, должно быть, сумасшедший.

– Да их полно, сумасшедших, – очень печально сказал мистер Хори. – Вон еще один.

Теперь он имел в виду не сумасшедшего, а еще один белый фургон. Прибыл покупатель часов, он широко улыбался. Инес пригласила его войти, очень надеясь, что Фредди не повредил маятник.

Уилл не взял отгул, он просто купил лопату, когда Кейт послал его заказать нужные инструменты у поставщика. Уилл отнес лопату домой и пошел на работу. Это был новый объект на Кендэл-стрит. Вечером он планировал начать свои раскопки.

Кейт всегда включал радио, и пока они что-нибудь штукатурили и красили, из приемника доносился однообразный ритм или человеческий голос. Многих звуков Уилл даже не замечал, он к ним привык. Но всегда обращал внимание на прогноз погоды и делал погромче. Он понимал не все, что слышал.

– Это значит, что у нас пойдет дождь? – спросил он у Кейта.

– Откуда я знаю? Юго-восток – это, наверное, здесь. Они же никогда не говорят напрямую – Лондон. То Норвич, то Кент, то Бристоль, но они никогда не скажут о том месте, где живет самое большое количество народа. Говорят, что дождь будет на юго-востоке.

– А сильный дождь или не очень?

– А зачем тебе? Тебя что, ждут веселые дела?

Уилл очень надеялся сделать одно веселое дело, может быть, самое веселое в жизни. Но Кейту нельзя говорить, куда он идет. Для всех это должно стать сюрпризом. Так что вместо ответа он доел свой бутерброд в тишине, и когда Кейт собрался сделать дежурный звонок жене, Уилл вернулся к работе – стал обрабатывать двери наждачной бумагой.

Домой вернулись, как обычно, в четыре. Проходя мимо витрины магазина, он не увидел там ни Инес, ни Зейнаб, а только сидящего за столом Фредди в коричневом халате. Уилл не удивился и даже не стал об этом думать. Поступки тех, кого он по привычке до сих пор называл «взрослыми», часто были ему непонятны, и он принимал их как ребенок, без вопросов.

Оказавшись дома, он сделал себе чай и открыл пачку лимонных пирожных. Сладости были одним из главных наслаждений в его жизни, особенно если он ел их в компании Бекки. Ему хватало денег, чтобы питаться разнообразно, но он знал, что, отыскав сокровища, сможет позволить себе намного больше. Сейчас он не мог покупать дорогой бельгийский шоколад или кремовые пирожные (не каждый день, во всяком случае), и целые сырные торты или торты с клубникой в глазури, которые часто видел в витринах дорогих кондитерских. Уилл не мог пройти мимо них, не задержавшись перед стеклом. А когда у него будут сокровища, он сможет спокойно входить в такие магазины и покупать что угодно. Ведь после покупки дома, который он мысленно называл «дом для Бекки», останутся деньги и на сладости. Думая об этом, он тщательно вымыл чашку и тарелку. Вдруг зазвонил телефон. Ему почти никто, кроме Бекки, не звонил. Если бы он знал, что это не Бекки, то занервничал бы. Но Уилл был уверен, что звонит она, чтобы сказать, в какой день приходить, и, если повезет, то в какие два дня. Он поднял трубку со словами: «Привет, Бекки».

Женский голос сказал:

– Это не Бекки, я не знаю, кто она. Это Ким.

Конечно, он ее помнил. Это сестра Кейта. Она была с ним, когда он узнал о сокровищах.

– Да, – ответил он.

– Так вот, я думала… – Любой другой человек на его месте догадался бы, как неловко она сейчас себя чувствует и как нуждается в его поддержке. – Я подумала, знаешь, не так уж просто это сказать, но ты не… ты не хочешь пойти со мной на вечеринку? У меня есть подруга, ей исполняется двадцать один год. Она пригласила меня и разрешила привести кого-нибудь с собой. Вот я и подумала, почему бы не тебя? Вечеринка будет в субботу вечером.

– Я в субботу буду у Бекки, – этого он точно не знал, ведь Бекки могла его пригласить в воскресенье или даже в пятницу, но боялся рисковать. – Я не могу никуда выходить по субботам.

В его словах было что-то детское. Он говорил, как подружка Ким много лет назад, когда не могла пойти гулять. Что с ним такое?

– Ладно, в другой раз, – вздохнула она с явным разочарованием в голосе.

– Ты мне нравишься, – честно сказал Уилл, потому что не хотел ее обижать. – Но я не должен выходить по воскресеньям.

Он помнил тот кошмарный день, когда Бекки его не пригласила – возможно, потому, что его не оказалось дома в субботу. И это могло повториться. Он с сожалением попрощался с Ким. Он был ей благодарен. Ведь если бы не она, он вообще не узнал бы, где зарыты сокровища.

Телефон зазвонил снова, как только Уилл положил трубку. В этот раз звонил Монти, предлагал выпить чего-нибудь в «Манки Паззл» как-нибудь на этой неделе.

– Я не могу выходить на этой неделе. Я занят, – проговорил Уилл.

– В другой раз, – точно как Ким ответил Монти, только, в отличие от нее, он сказал это с облегчением. Но Уилл не заметил.

Потом, час спустя, позвонила Бекки. Он как раз рассматривал свою новую лопату, потом смотрел в окно, на начинающийся дождь.

– Хочешь прийти в пятницу вечером, Уилл?

Он не любил пятницу, потому что времени в пятницу слишком мало, и он не успевает у нее пообедать, только поужинать. Однако он согласился, но тут же отважно спросил, боясь упустить возможность:

– А можно прийти и в воскресенье тоже?

В трубке воцарилась тишина. Потом вздох. Он подумал, что Бекки, должно быть, устала.

– Да, конечно, можно.

Итак, все складывалось отлично. Он мог три раза сходить на Шестую авеню и попробовать раскопать драгоценности, ведь если сокровище закопано глубоко, то за один раз Уиллу не управиться. То есть сегодня, в среду и в четверг, а в пятницу уже можно будет рассказать Бекки.

Дождь все не прекращался. В такую погоду осуществить задуманное не получится. Они с Кейтом однажды работали во дворе, но когда начался дождь, им пришлось остановиться. Те места, где они копали, сразу же заполнялись водой, земля превращалась в грязь, и лопата застревала. Но он сошел с лопатой вниз, открыл дверь и вытянул руку, чтобы попробовать, насколько сильно идет дождь.

Зулуета, сидящий в машине на противоположной стороне Стар-стрит, наблюдал за Уиллом. Криппен, довольный новостями, с широкой улыбкой проинструктировал его следить за домом, иногда с помощью Оснабрука. Он видел, как Уилл Коббетт покупал лопату и шел по Кендэл-стрит. Но там же стоял фургончик Кейта, а значит, Уилл ходил туда по работе. Однако покупка лопаты вызывала сомнения. У Кейта инструментов и так должно быть много. А сейчас? Коббетт стоит под дождем с лопатой в руке. Но сегодня, в такую погоду, этому парню все равно ничего не удастся. Окна машины запотели изнутри, а снаружи по ним стекали дождевые капли.

Уилл, пока стоял на крыльце, разочарованно признал, что дождь заметно усилился. Потоки воды били по асфальту и стекали в канализационные люки. Уиллу пришлось отступить назад, потому что проезжающая мимо машина чуть не забрызгала его грязью. Сегодня придется подождать, начать завтра. Уилл заметил Зулуету, но не сделал никаких выводов. Он вернулся наверх и принялся за приготовление ужина.

Джереми очень редко заходил в магазин Инес после работы. И сейчас он не собирался этого делать, к тому же закончил работу на час позже обычного из-за того, что покупал серьги. Но оказалось, что Инес все еще на работе, и там горит свет, так что Джереми вошел, посчитав разумным попытаться заново расположить ее к себе. У него имелась и еще одна цель. Но если бы он знал, что в магазине окажется Фредди Перфект, то пошел бы домой через дверь для квартирантов. Сегодня Фредди не хватал и не разглядывал вещи, как обычно, а протирал пыль. На нем был коричневый халат, из тех, какие очень давно носили жестянщики.

Инес было интересно, где он взял этот халат. Может, хранил его на случай, если удастся поработать в магазине? А что, если у него хранится самая разная рабочая одежда? Костюм для портье и фрак для дворецкого? Инес была не слишком рада видеть Джереми и решила, что если он опять пришел на чай, к тому же в такое время, то пусть не рассчитывает. Больше всего ей хотелось остаться одной и понаблюдать за Зулуетой, который следил за ее домом. Зачем, интересно? Может, Зейнаб в очередной раз обманула их с адресом…

– Видите, Джереми, у меня новая работа, – сообщил Фредди. – Я помощник Инес. Я не возражаю против такой должности, я не гордый.

Джереми пришел в ярость от того, что его назвали просто по имени, да еще такой придурок, как Фредди. Но он решил не ставить себя в глупое положение, показывая свое недовольство.

– Вы все еще не закрыли магазин.

– Так мы закрыли, – сказала Инес со вздохом, от которого недавно хотела избавиться. – Я же просила тебя перевернуть табличку на «закрыто», Фредди.

– Знаю, но ведь к нам только что заходили эти прекрасные дамы, которые купили сувенир с Биг-Беном и стеклянную вазочку. Как я могу отказывать покупателям в наше трудное время?

«Время всегда трудное», – хотела сказать Инес, но решила не начинать спор.

– Так сделай это сейчас. И ты свободен… можешь идти… наверх, – привычная фраза о ждущей Людмиле давно уже не срабатывала.

Джереми, которому хотелось сделать ей что-то приятное, предложил купить тарелку из фарфора «Краун-дерби». Она будет неплохо смотреться на стене в его зале.

– Спасибо, заворачивать не обязательно.

Когда Фредди неохотно побрел к двери, а Инес отвернулась, чтобы выписать чек, Джереми бесшумно опустил серьги из пакета на зеленый полированный столик с разложенными на нем драгоценностями.

Глава 13

Фредди нашел серьги уже на следующее утро. Он спустился в магазин раньше чем нужно, сразу после восьми, еще до того, как Джереми зашел на чай, а Уилл выехал на работу в фургоне Кейта Битти. Впоследствии Инес пришлось признать, что в работе Фредди есть свои плюсы. Если бы вместо него была Зейнаб, серьги могли пролежать здесь еще несколько недель. Но с другой стороны, очень неприятно снова видеть в магазине полицию.

– Дело принимает очень серьезный оборот, – мрачно констатировал Криппен.

– Согласна, – Инес не понравилось, как он на нее посмотрел.

– Значит, уже три пропавших предмета нашлись в вашем магазине, миссис Ферри.

– Чего вы ждете от меня? Я их сюда не подбрасывала.

– Даже четыре предмета, – вставил Фредди, – тут же две сережки.

На него не обратили внимания. Прибыл Оснабрук, и они с Зулуетой принялись заново обыскивать магазин.

– Возможно, придется закрыть вас, – Криппен то и дело нервно потряхивал головой. – И придется получить на это ордер.

Он не уточнил, какой именно ордер.

– Чем это поможет нам? – поинтересовалась Инес. – Тот, кто это сделал, просто пойдет в другое место.

– Правильно, – Зулуета, который появился из дальнего угла, где просматривал драгоценности в ящиках, подошел к Криппену и что-то шепнул ему на ухо.

– Понятно, – сказал Криппен, внезапно просияв. – Посмотрим, что день грядущий нам готовит.

Они вышли, не окончив обыск.

– Что все это значит? – Вопрос Инес был риторическим, но Фредди все равно ответил.

– Они напали на чей-то след. Без сомнения, это кто-то из соседей, кто-то из твоих знакомых, Инес. Я не удивлюсь, если это окажется Джереми.

– Не будь смешным.

– Это не удивит меня.

– Почему же ты тогда не сказал о своих подозрениях инспектору Криппену?

– Предавать соседа? Я не настолько низко пал, надеюсь.

Инес показалось, что она его задела, возможно, впервые. А она-то думала, что обидеть Фредди невозможно. Он вышел за дверь, чтобы поприветствовать Анвара Гоша, который как раз проходил мимо магазина.

Они остановились поболтать. Фредди с довольным видом покуривал сигарету. Интересно, почему разных людей обижают разные слова, думала Инес, сколько раз она просила его прекратить паясничать, хватать вещи с витрин магазина, а однажды почти обвинила его в воровстве. И ничто не обидело его так, как сегодняшний разговор о Джереми Квике, о человеке, которого он едва знал и который никогда не был с ним вежлив. Но Фредди очень задело, что его могут счесть предателем. Хотя все это как-то абсурдно: и само предположение, и то, как Фредди надулся из-за него.

День стоял сухой и теплый, листья деревьев и трава выглядели приятно свежими после недавнего дождя. В этом районе, расположенном недалеко от Гайд-парка и Кендэл-стрит, газонов и деревьев намного больше, чем где-либо еще по Эджвер-роуд. Уилл очень любил свежий воздух и не отказался бы жить деревне. Он вышел на полчаса погулять в обеденный перерыв, пройтись в Кенсингтон-гарденс к статуе Питера Пена. Ему нравилась эта статуя, с животными и сказочными людьми. Он простоял перед ней минут пять, и ему пришлось спешить обратно, чтобы не опоздать. Все остальное время, пока он не смотрел на Питера Пена, он думал о доме для Бекки, который мог бы находиться в деревне. Правда, в этом случае ей придется бросить работу. Но ей и не придется работать, если у них будет сокровище. Сегодня вряд ли пойдет дождь, Уилл сможет попасть на Шестую авеню к восьми часам, как только зайдет солнце.

Он не думал о Ким Битти, пока Кейт не напомнил ему.

– Так ты что, забил на мою сестру? – Кейт выглядел недовольным и слишком спокойным. – Я хочу сказать, ты не будешь с ней больше общаться?

– Я не знаю, – Уилл не знал, что еще можно сказать.

– Тут ты ошибаешься, Уилл. Ты делаешь большую ошибку, и я говорю это не потому, что Ким моя сестра, – Кейт выключил радио. – Я старше тебя, я семейный человек, и все такое. Ты пойми, я тебе это говорю для твоего же блага, иначе не завел бы этот разговор. Ты с виду парень представительный, но на тебя не каждая девушка положит глаз. Думаю, ты и сам знаешь. А вот Ким ты понравился. Она классная девчонка, не какая-нибудь потаскушка, которой подавай любого в штанах, или без них, – он улыбнулся собственной шутке и мудрости. – По-моему, тебе стоит подумать. Второго такого шанса может и не представиться.

Уилл понял далеко не все из сказанного. А фразы вроде «положить глаз» или «любого в штанах» звучали совсем непонятно.

– Хорошо, – ответил он.

– Отлично. Это мне нравится слышать. Я бы не стал так говорить с тобой, если бы не желал тебе добра. Но теперь у меня камень с души свалился, пойду жене позвоню. Глянь-ка, сколько времени.

Уилл задумался над тем, что ему сказали. Он догадался, что Кейт узнал о том, как Уилл отказался встретиться с Ким в субботу, потому что собирался навестить Бекки. Кейту это почему-то не понравилось. А еще Кейт догадался, что на самом деле Уилл мог бы пойти, потому что Бекки позвала его на пятницу и воскресенье. И Кейта беспокоило, что Уилл повел себя нечестно. Может, поэтому Кейт на него сердился? Но легкое волнение Уилла скоро прошло, есть дела поважнее, о которых нужно было подумать.

Когда Уилл вернулся домой, день совсем не походил на вчерашний. Светило солнце, воздух прямо как в середине лета, казалось даже, что теплая погода установится надолго. Уиллу очень хотелось выйти на улицу и скорее начать исполнение плана. Но копать еще рано. Кругом люди, они работают в своих дворах, сидят в креслах на верандах, а его секрет никто не должен узнать раньше Бекки. Придется подождать. Хотя бы до восьми. Он приготовил себе чай с шоколадным круассаном и кусочком миндального пирога, и погрузился в мечты о предстоящих выходных. Если все будет хорошо, то они с Бекки, возможно, поедут в Примроуз-хилл или даже в Хэмпстед-хит, как однажды сделали: прошли от Кенвуда до Хайгейта. Там-то он и сообщит ей о сокровищах, о доме и о том, что ей нужно бросить работу и жить с ним. Только он и она – навечно.

Он был слишком возбужден, чтобы готовить большой ужин, съел только омлет с тостом. Солнце постепенно садилось, окрашивая небо над парком в мягкий оранжевый цвет. Он завернул лопату в пакеты и закрепил резинками. Машины Зулуеты во дворе не оказалось, но дальше, на дороге, стояла другая, в которой на заднем сиденье сидел Криппен. Уилл не обратил на него внимания. Он направился к Шестой авеню пешком, наслаждаясь тихим и теплым вечером. Ему хватит одной или двух сумок, чтобы унести сокровища. Лопату тащить обратно не обязательно, а если она понадобится после, для работы в саду нового дома, то он сможет купить себе любую другую, денег у него будет полно.

Но спешить не стоит. Возможно, чтобы найти и откопать сокровища, потребуется несколько вечеров. Уилл попытался подавить возбуждение, но не смог. Он с детства плохо справлялся с эмоциями, и сейчас, к тому времени, как добрался до стройки, напряжение в теле возросло чрезвычайно. Руки дрожали, а когда он вошел в сад, то даже начал подпрыгивать на месте.

Пора приниматься за работу. Он постарался еще раз вспомнить сцену из фильма. Сарай на месте. Кто-то его починил с тех пор, как сняли фильм. Перед сараем валялись плиты и кирпичи, только поломанные и раскрошенные, а слева тянулась полоска голой земли, точно как в фильме. Именно там, под стеной, они в фильме и вырыли яму. Рядом валялись доски и кирпичи, которых в фильме не было, но это уже не важно.

Время шло к девяти, и на улицах почти исчез свет. Уилл достал фонарик и осмотрелся. Кажется, никто не наблюдал за ним из окон домов. Уилл включил фонарик и направил его на карниз сарая. Потом распаковал лопату, а два пластиковых пакета аккуратно разложил на земле. В них он положит найденные драгоценности. Еще раз оглянувшись на дома вокруг, он принялся копать землю.

К этому времени Криппен и Зулуета уже сидели в доме, куда они попали, сняв хлипкую задвижку, плохо прибитую гвоздями к задней двери. Они не включали свет, хотя даже если бы захотели, то не смогли бы, потому что в доме не было электричества. Решив не включать фонарики, они постепенно привыкли к темноте и стали наблюдать за Уиллом. Фонарь Уилла отлично освещал то, что происходило на заднем дворе. Молодой и сильный, Уилл вскоре вырыл довольно глубокую яму. Он посветил туда фонарем. В этот момент Криппен повернулся к Зулуете и кивнул. Они прошли к двери и направили на Уилла два мощных полицейских фонаря.

Уилл как раз размышлял, почему на такой глубине все еще не видно ни украшений, ни блеска золота. И тут вдруг два луча света заползли сначала в яму, а затем на его лицо. Уилл встал на ноги.

– Уильям Чарльз Коббетт, – громким и страшным голосом сказал Криппен. – Вы арестованы. Вы обвиняетесь в незаконном проникновении на чужую территорию и сокрытии здесь трупа.

Он мог бы просто сказать «по обвинению в убийстве», но только в случае, если бы увидел труп девушки.

– Вы имеете право хранить молчание…

Уилл и так ничего не говорил. Он просто не мог придумать, что сказать. Он не понимал, что происходит. В полном недоумении он переводил взгляд с одного полицейского на другого, все еще сжимая в руках лопату. Ему захотелось бежать. Он догадался, что эти мужчины хотят его наказать, и от них нужно спрятаться. Он бросился за дом, протиснулся под бетономешалкой и попал прямо в руки группы поддержки Криппена – троих полицейских, выскочивших из машины.

Больше он не сопротивлялся. Его посадили в машину, между Зулуетой и мужчиной в форме, которая всегда приводила его в ужас. В детском доме у них была воспитательница, которая пугала их полицейскими. На прогулке она говорила, что за плохое поведение их заберут в полицию.

Уилл без всякой задней мысли рассказал об этом Монти. После этого он почему-то больше ни разу не видел эту воспитательницу. Однако ее уволили слишком поздно, у Уилла сохранился устойчивый страх перед мужчинами в темно-синей форме с серебряными пуговицами и бело-голубых фуражках. Полицейский, сидящий рядом с ним в машине, выглядел именно так, и Уилл дрожал от страха.

В унылой комнатке участка Уилла усадили за металлический стол, и Зулуета, который был не в форме и, значит, не был полицейским, предложил ему сигарету. Уилл никогда не курил и хотел отказаться, но не смог, потому что язык просто не слушался его. Когда вошел Криппен, Зулуета нажал на кнопку аппарата, похожего на радиоприемник Кейта и сказал: «Допрос проводится в двадцать два часа тридцать минут. Присутствуют Уильям Чарльз Коббетт, инспектор Брайан Криппен, сержант Финлэй Зулуета и констебль Марк Хенеган».

Сначала Уилл слегка успокоился, но, оглянувшись, увидел полицейского в форме, стоящего у двери. На нем не было фуражки, но зато на поясе висело что-то похожее на тяжелую палку. От этого зрелища Уилла бросило в дрожь.

– Где она? – спросил Криппен. Он сказал это со вздохом, как будто очень устал.

Уилл не знал, кто такая «она». Когда попытался спросить, то у него не получилось. Человек в форме принес ему стакан воды, и Уилл выпил немного, но голос к нему не вернулся.

Криппен повторил тот же самый вопрос, а потом спросил:

– Где Джеки Миллер? Что вы с ней сделали?

Все, что мог сделать Уилл, – это покачать головой. Зулуета хотел знать, что Уилл сделал с телом девушки и где ее спрятал, живую или мертвую. Когда он снял с нее серьги? Когда подбросил их в магазин? А может, ее тело находится в сарае на Шестой авеню? (Полицейские уже знали, что там его нет, они обыскали это место до прихода Уилла). Уилл молчал, и потому, что не мог говорить, и потому, что не понимал их слов. Он сидел тихо, уставившись на дыру в плинтусе. Такую могла бы проделать мышь. Уилл любил мышей, хотя видел их только по телевизору. Он хотел бы завести одну, чтобы высовывала мордочку, когда он будет на нее смотреть. Если он продолжит смотреть на дырку и станет думать о мышке, то, возможно, они разрешат ему пойти домой.

– Молчание не поможет, – сказал Криппен и подумал: почему этот человек не попросил адвоката? Не буду напоминать о телефонном звонке, пока он сам не спросит. – Молчанием вы только усложняете свое положение.

Зулуета хотел знать, что копал Уилл. Могилу? Для кого? Если не для Джеки Миллер, то зачем он это делал?

Если бы Уилл мог говорить, он рассказал бы им о сокровищах. Даже если бы понадобилось поделиться с полицейскими. Но он не мог вымолвить ни слова. Может, это и к лучшему, пусть о сокровищах знают только он и Бекки. Уилл все смотрел на дырку и думал о сокровищах. Почему он ничего не нашел? Где же они? Может, кто-то другой уже выкопал их? Вряд ли, ведь земля была твердая, словно железная, ее годами не трогали лопатой.

Через два часа они выпили чаю с печеньем. Полицейские продолжали атаковать Уилла вопросами. Он же не мог ничего есть и пить. Только в час ночи Зулуета сказал в свой аппарат, похожий на радио, что интервью приостанавливается. Человек в форме проводил Уилла, который снова задрожал от страха, в камеру, где была только кровать, стол и чем-то накрытый туалет.

В камере оказалось холодно. Уилл натянул на себя тонкое одеяло. Из глаз его полились слезы, и он зажмурился. Он ведь уже слишком большой, чтобы плакать. Так всегда говорили в детском доме. Слезы высохли, когда он стал думать о Бекки, которая должна обязательно прийти к нему. Он стал засыпать. Хорошо бы проснуться и увидеть ее уже здесь. И только бы полицейский не возвращался.

Глава 14

В комнате Анвара на Сент-Майкл-стрит сидели четверо. Они обсуждали план ограбления, покуривая по кругу марихуану, принесенную Кифером Латошем, который считался лучшим по части забивания косяков. Он был старше всех, и однажды констебль Джонс даже угрожал ему тюрьмой за то, что обнаружил у него белый порошок. Целых пять минут Джонс думал, что это кокаин, но там оказался порошок для укрепления ногтей, который нужно растворять в воде. Принадлежал он бывшей подружке Кифера, Джулитте О'Мойн, которая теперь стала девушкой чернокожего Флинта Эдвардса. Восемнадцатилетний Кифер был самым старшим, которого называли Дедушкой.

– Ну так что, значит, шестого мая у нас Би-День, – сказал Анвар, который, в отличие от остальных, никогда ничего не курил.

Кифер и Флинт посмотрели на него с непониманием, а Джулитта сказала:

– У моей бабушки в ванной есть биде.

Под действием наркотика Кифер и Флинт затряслись от смеха и стали кататься по полу. Кифер принялся щекотать девушку.

– Убери от нее свои вонючие руки, – сказал Флинт, перестав смеяться.

Анвар бросил на него отчаянный взгляд, но он не мог этого вытерпеть.

– Может, заткнетесь наконец? Или вам помочь?

– Заткнитесь, – сказал Флинт, но уже не злобно.

Он снова сел и глубоко затянулся.

– Решено: Би-День, – начал Анвар, в свои шестнадцать уже сформировавшийся лидер. – Би-День – это не биде, а День Бинго, когда мы вторгаемся. Хотя я не надеюсь, что такие засранцы, как вы, смогут правильно написать это слово. Итак, целый день в доме никого не будет. Это у них что-то вроде весенних каникул, так? Давайте сюда, – он открыл окно. От свежего воздуха Кифер закашлялся. – Мы пройдем через внутренний двор, надеюсь, что наш Дедушка не сдохнет к этому времени. Я уже нарисовал план. Номер сигнализации 2647, и вам следует запомнить эти цифры, если, конечно, дедушкино дерьмо еще окончательно не испортило ваши мозги.

Все уставились на дома на противоположной улице. Смотреть мешала листва огромного старого тополя и платанов, еще более сгущающая темноту в промежутке от окна до кирпичной ограды.

Все, что они увидели, – это огоньки кошачьих глаз, наблюдающих за ними из темноты.

– Мы залезем в одно из окон? – спросил Флинт.

– К тому времени я достану ключи от двери, ведущей во внутренний двор, – Анвар не уточнил, как он их достанет, но никто и не спросил. Все знали, что если он сказал, значит, ключи будут. – Мы с Джул займемся верхним этажом, Флинт средним, и не забудь – из квартиры номер два ничего не брать. А мы с Дедушкой проверим первую квартиру. Я ему помогу, как только разберусь с верхом.

Он повернулся к Джулитте и рявкнул:

– Номер сигнализации?

– Плевать, все равно ни хера не понять, – произнесла Джулитта, чем вызвала всеобщее одобрение, как обычно, когда сыпала своими шуточками и рифмовками.

– Вы неисправимы, – Анвар с грохотом захлопнул окно, спугнув кошек. – Проклятые зверюги, – сказал он. – Может, вам лучше и не знать этот код. Я знаю, и хватит. До шестого еще неделя. Нам понадобятся вязаные шлемы или черные чулки. Кроссовки. – Он с неодобрением посмотрел на высокие каблуки ковбойских сапожек Джулитты и с тем же выражением взглянул на Кифера, который уже принялся за приготовление новой дозы. – Встречаемся здесь вечером в субботу. Шестого мы начнем ровно в полдень, поэтому воздержитесь от травы хотя бы утром. И от сока. – Это в адрес Флинта, любителя водки. – А теперь валите отсюда, я спать хочу.

Джулитта, забыв о своей роли комедиантки, сказала:

– Что это с тобой, Ан, еще и двенадцати нет.

– Я младше тебя, забыла? Я еще расту, и мне нужно много спать, – в доказательство он широко зевнул и стал выпроваживать всех за дверь, подталкивая руками, словно гонял выводок кур. Они шумно спустились по изъеденной древоточцем лестнице, и пока шли к белому фургончику Кифера с приклеенной к стеклу той самой запиской-просьбой «не мыть», криками и переругиванием будили соседей, а некоторым вдували в замочные скважины дым марихуаны. Прежде чем дать газу, Кифер на всю мощь включил радио, настроенное на волну гаражного рока, и открыл все окна.

Анвар аккуратно закрыл дверь. Сначала он приготовил какао со взбитыми сливками – свой любимый напиток Пока какао остывало, Анвар снял костюм, темно-серый в тонкую полоску, и повесил его в шифоньер. Белую рубашку бросил на пол, чтобы завтра отдать в прачечную. Он не носил спортивные майки, кожаные пиджаки и высокие ботинки.

Он выглядел моложе своих шестнадцати. Его отец был врачом, он приехал в Лондон из Бомбея еще в детстве, мать работала учительницей в начальной школе. У Анвара было три сестры, семья жила в большом пригородном доме в Брондсбери-парк недалеко от того здания, где располагалась групповая практика, в которую входил доктор Гош. Родителям Анвара часто говорили о феноменальном уме сына. Ему прочили прямую дорогу в Оксфорд, в который он смог бы поступить на год раньше положенного, сдав все экзамены на отлично.

Но прошло полтора года, а экзамены он так и не сдал. Было неясно: то ли друзья сбили Анвара с правильного пути, то ли он сам испортил своих друзей. Родители с ним на эту тему не разговаривали, потому что многие подробности его жизни были им неизвестны. Они, конечно, знали о его прогулах, им звонили учителя из школы и жаловались. Возможно, они догадывались, что именно из-за прогулов он отставал в учебе. Однако они ничего не знали о квартире, которую он снимал на Сент-Майкл-стрит в Паддингтоне, и об успешно организованных грабежах. Он был так вежлив с ними, так чист в душе, умен и талантлив, что кроме его прогулов, из-за которых они очень переживали, ничего предосудительного в его поведении не находили.

Он ведь должен пойти в университет. Просто нелепо, если он, при всех своих способностях, не поступит в Оксфорд или Кембридж, когда даже самые бездарные ученики уже готовятся поступать в разные новые вузы, в которые сейчас превращены бывшие политехнические училища. Одно время доктор Гош отвозил Анвара в школу на машине и ждал у ворот, чтобы сын не сбежал. Анвар тем временем выходил из школы через спортивную площадку, затем через автопарк и, пригнувшись, пробирался по задним дворам. Но все это было год назад. Как только ему исполнилось шестнадцать, никто уже не мог сопровождать его и следить за тем, чтобы он ходил в школу. Ему теперь и дома жить не обязательно, и жениться можно при желании – но желания у него, конечно, не было. Он только голосовать пока не мог, но кому это нужно?

Сначала он говорил родителям, что ночует у друга. Возможно, они поверили только потому, что хотели поверить. Им очень хотелось думать, что сын у них такой же, как все. Он время от времени появлялся дома, оставался на ночь или две – высокий, худой, в безукоризненных темных костюмах, пахнущий кокосовым мылом, с которым любил принимать душ. Мена Гош с радостью стирала бы его рубашки и белье, если бы он предложил, но он всегда сдавал вещи в прачечную на Эджвер-роуд. Его родители были общительными людьми, и он часто ходил с ними на вечеринки и званые обеды. Своих родственников он называл «тетушками» и «дядюшками». Помогал сестрам с уроками и провожал их в гости по вечерам. У него всегда водились деньги.

Доктор Гош внушил себе, что его сын просто экономный и умеет обращаться с деньгами, которые получает от родителей. Однако его туфли ручной работы и кольцо с камнем, – вероятно, бриллиантом, – заставили отца задуматься. Об Оксфорде речь уже давно не шла, и отец использовал каждый визит сына домой, чтобы убедить его освоить хоть какую-нибудь профессию, на всякий случай. Стать электриком или водопроводчиком. Но обычно через два-три дня Анвар опять исчезал. «У меня есть несколько хороших друзей в Бэйсуотере», – говорил Анвар. Это было правдой, потому что Джулитта и Флинт жили в комнате на Спринг-стрит. «Свою комнату», как он ее называл в кругу друзей, он снимал у одного турка, у которого было еще человек шесть жильцов в отдельных комнатах. Мистер Шекет держал в подвале нелегальную фабрику. Там за швейными машинками, в полутемном помещении, по двенадцать часов в день работали пятнадцать женщин.

Джеймс больше не звонил. Первые несколько дней, после того, как он оставил их с Уиллом на ступеньках дома, Бекки чувствовала только горькую обиду. Он просто помешан на условностях, раз смог бросить ее лишь потому, что у нее объявился родственник, уснувший на улице. Как можно так просто исчезнуть, не потребовав объяснений, не пообещав встретиться снова? Уилл его напугал. И не только. Он, видимо, решил, что если сойдется с ней ближе, то ему придется помогать им с Уиллом, возможно, даже тратить на него деньги. Некоторое время она пыталась разжечь в себе чувство презрения к такому мелочному и трусливому человеку.

Время должно было окончательно излечить ее от любой симпатии к Джеймсу. В конце концов, это не настоящая любовь. Она всего лишь несколько раз поговорила с ним по телефону и дважды встретилась. Да, ее гордость уязвлена, но она должна забыть его. Бекки не могла. Он такой приятный, такой обаятельный, на этих двух свиданиях он смешил ее, интересовался ею, даже восхищался. И она сначала чуть-чуть, а после по-настоящему потянулась к нему. Как он мог так повести себя, когда им предстояло столько еще узнать друг о друге? Она ведь и правда очень мало знала о нем. Или просто ошиблась насчет него? А вдруг его уход был вызван не равнодушием и бесчувственностью, а совсем наоборот? Может, он решил, что в такой неудобной ситуации не должен ей мешать и ставить ее в еще более неловкое положение?

Но почему же он тогда не позвонил ей ни вечером, ни на следующий день? Так она размышляла, то обвиняя его, то оправдывая, и в конце концов решила, что пора перестать мучиться и просто позвонить ему. Терять ей нечего. Он может положить трубку, услышав ее голос. Может сказать, что не хочет ее видеть, и тогда ее подозрения подтвердятся, и она избавится от сомнений. Или же он даст ей шанс, согласится прийти и обсудить случай с Уиллом.

Стоило подумать о предстоящих выходных, как сердце у нее упало. Когда Уилл попросил остаться на два дня, она слишком устала и слишком жалела его – потому согласилась на вечер в пятницу и целое воскресенье. Если она позвонит Джеймсу и все будет хорошо, то встречу можно назначить только на субботу. Почему бы и нет? Все равно она передумала идти по магазинам. Эти субботние походы начинали казаться ей недостойными того, чтобы тратить на них время.

Она позвонит ему. Она наконец решилась, когда вечером в среду ехала домой с работы. Но решить – одно, а исполнить – совсем другое дело. Она боялась даже притронуться к телефону. Позвонить этому малознакомому человеку означало почти пригласить его на свидание. В конце концов в девять вечера она налила себе джина, дождалась, пока алкоголь подействует, и быстро набрала номер.

Джеймса, конечно, не оказалось дома. Голос, записанный на автоответчик, воскресил его в ее памяти – приятная внешность, хорошие манеры. Она не оставила сообщения и еще раз позвонила минут через пять. Давала ли она ему свой мобильный или рабочий телефон? Она не могла вспомнить. В любом случае, вряд ли он их сохранил. Он и ее уже мог забыть, даже имя…

После долгого гудка она проговорила в трубку: «Джеймс, это Бекки Коббетт. Позвони мне, пожалуйста. Я хочу поговорить». Она продиктовала свой домашний номер, потом мобильный и рабочий. Джин подействовал потрясающе. Он вернул ей уверенность в себе, и она даже выпила еще, тут же пожалев об этом.

Утром она проснулась с головной болью. Две таблетки аспирина помогли, но одурманили. Захотелось снова уснуть и спать много часов, но она не могла себе этого позволить. Надо пораньше приехать в офис. На автоответчике сообщений не оказалось. А на что она надеялась? Что он так жаждет ее видеть, что станет названивать ночью?

В восемь тридцать она уже сидела за своим столом, готовясь к утренней конференции, из-за которой так рано приехала. Бекки была слишком ответственной, чтобы в рабочее время мечтать об отдаленной возможности любовных отношений. Она решила отогнать эти мысли до десяти тридцати, до окончания конференции. Вернувшись в офис, она переборола себя и не стала звонить домой, проверять автоответчик. Вместо этого сделала несколько рабочих звонков и еще больше приняла – каждый раз надеясь, что звонит Джеймс. Потом сконцентрировалась на черновиках маркетингового плана. В час дня она отправилась в небольшое бистро пообедать.

Но Бекки не могла есть. Смешно терять аппетит только из-за ожидания: позвонит – не позвонит. К тому же в ее возрасте… Ей захотелось выпить чего-нибудь крепкого, но она знала, что это ее не спасет. Всю свою взрослую жизнь Бекки сопротивлялась желанию пить крепкие напитки и время от времени проигрывала, она не напивалась до чертиков и не вменяла себе сухой закон, но пила каждый день и иногда много. Она давно привыкла выпивать перед принятием важного решения и перед любым важным мероприятием. Обычно Бекки долго не сдавалась, но борьба изводила ее. Она и сейчас хотела бороться, но слишком устала, к тому же голова еще не до конца прошла – и она сдалась.

Бекки не прятала, а просто держала в офисном шкафу джин, виски и водку. Часто угощала гостей или коллег, заходивших к ней что-то обсудить, но только после пяти тридцати. И секретарша Бекки знала об этом. Они нередко выпивали вдвоем, особенно после напряженных рабочих дней. Бекки достала бутылку бренди и налила себе полный стакан. Это ее одновременно оживит и успокоит. Она быстро проглотила спиртное, налила еще, и выпила уже более спокойно. Пытаясь отделаться от назойливых мыслей, набрала домашний номер.

Сообщение оказалось только одно, и не от Джеймса, а от Инес Ферри. В отличие от многих, Инес даже продиктовала время своего звонка – она звонила полчаса назад. Слушая ее, Бекки в шоке опустилась на стул.

«Бекки, это Инес. Это срочно. Сейчас четверг, двадцать пятое апреля, без пятнадцати два. Я знала, что не застану тебя дома, но у меня нет других твоих телефонов. Уилла арестовали и держат в полиции с прошлой ночи. Мне об этом сообщил инспектор, сюда приходили полицейские. Перезвони мне, как только сможешь».

Инес попыталась объяснить Криппену, что Уилл не совсем… не то чтобы недоразвитый, так уже не говорят. И Криппен должен это знать, Инес негодующе посмотрела на него.

– Ладно, ладно, успокойтесь, – сказал Криппен. – Мне он кажется совершенно нормальным. Он молчит, но такое поведение мы часто наблюдаем у обвиняемых. Многие из них старательно прикидываются немыми.

– Уилл не может прикидываться. В чем его обвиняют? Вы пригласили ему адвоката?

– Нет смысла так горячиться, миссис Ферри. Я не понимаю, почему вы так расстроены. Коббетт не просил адвоката и не собирался никому звонить. Так что оцените его… ну… как сказать…

– Глупость? – влез Фредди. – Невежественность? Инфантильность?

Несмотря на негодование, Инес рассмеялась.

– Вы, наверное, хотели сказать «гордость»? Но я все равно не согласна. Вы, кажется, не понимаете, что имеете дело с человеком, у которого умственное развитие маленького мальчика, и вы обращаетесь с ним, как со взрослым каторжником. Так в чем его обвиняют?

– Пока не можем сказать, – вставил детектив Джонс. – Скажу только, что сейчас мы тщательно осматриваем местность вокруг Куинс-парк и Харроу-роуд, ищем доказательство.

– Доказательство чего?

Полицейские промолчали, и Фредди мрачно ответил вместо них.

– Они ищут тело бедняжки, я думаю.

Никто не успел ни согласиться с ним, ни поспорить, потому что зазвонил телефон. На проводе была Бекки Коббетт. Инес, прикрывая трубку рукой, объяснила Криппену:

– Его тетя хочет приехать вместе со мной в полицейский участок. Я надеюсь, это не возбраняется?

Джонс пожал плечами, а Криппен таинственно пробурчал:

– Ну, если вам это так необходимо.

Визит в полицию оказался бесполезным. Им не позволили увидеться с Уиллом, ничего толком не сказали. Единственный дружелюбно настроенный сержант в форме принес чай с шоколадным печеньем. Инес сидела как на иголках, потому что от Бекки за несколько метров несло спиртным. Пока Бекки подвозила ее в участок, Инес боялась, что их остановят и заставят дышать в трубку. И ей ведь придется снова садиться за руль и везти их обратно, как надеялась Инес, уже вместе с Уиллом. Однако полицейские тоже могут придраться к Бекки. Несмотря на то, что Инес определила как запах бренди, Бекки успела сделать полдюжины рабочих звонков в офис по мобильному.

Инес подумала о Фредди, который остался в магазине. Он, конечно, справится, но ей было бы спокойнее, находись там вместо него Зейнаб. Фредди парень честный, не тупой, но глуповатый. Если бы ее спросили, в чем разница этих двух слов, она не смогла бы объяснить. Возможно, он слишком доверяет людям и смотрит на мир глазами невинного ребенка, который считает себя мудрым – а это опасная иллюзия.

Бекки вернулась к стойке, за которой сидел сержант, чтобы повторить свой вопрос об адвокате Уилла. Может быть, она ему его найдет? К этому времени прибыл Зулуета и сообщил, что раз Уилл еще и слова не произнес, то к чему ему адвокат? Затем он спросил, какое отношение Уилл имеет к Шестой авеню в Куинс-парке? Зачем он купил лопату? Почему рыл землю в саду пустого дома?

Бекки была всем этим совершенно сбита с толку. Насколько она знала, Уилл никогда и ногой не ступал в Куинс-парк, разве что с Кейтом Битти там работал.

– А как долго вы собираетесь держать его здесь? – спросила она. – Двадцать четыре часа прошло. Это уже слишком.

– На самом деле, – Зулуета посмотрел на часы, – только двадцать. По закону мы можем держать его здесь до тридцати шести часов, а после, уверяю вас, он может получить отсрочку. В данном случае без осложнений.

Людмила, скучающая без мужского общества, вошла в магазин сразу после того, как оттуда вышла Инес. Людмила очень гордилась тем, что она блондинка, уверяла, что натуральная, обожала свою худобу и делала все, чтобы подчеркнуть эти два достоинства. В облегающем темно-зеленом шелковом платье до пят и с розоватой шалью из шерсти кашмирской козы на плечах, она села в бархатное кресло. Скрестила ноги и отбросила волосы на спинку кресла, будто салфетку. Свою шаль она недавно выгладила и прожгла утюгом дырку, которую сейчас аккуратно скрыла драпировкой. Поза ее была вызывающей, и Фредди уже почти соблазнился, но тут вошел Анвар Гош, чтобы перекинуться парой слов с приятелем, и Людмила села скромнее.

Анвар не обратил на нее внимания.

– А что случилось с пожилой женщиной? – Он осмотрелся, словно ожидая, что Инес прячется за шкафом.

– Разбирается с полицией, – с важным видом ответил Фредди. – А я вместо нее.

– А что у нее с полицией? – Анвару эта новость не очень понравилась. Он бы предпочел, чтобы полиция вообще не интересовалась «Стар Антикс».

– Это касается парня, моего соседа, – вставила Людмила с забавным балтийским акцентом.

Желая чем-то отметить свое дежурство, Фредди заявил:

– К нам это отношения не имеет. Ты не хочешь ничего купить, Ан? А то сегодня что-то дела плохо идут.

Анвар не выразил особой заинтересованности.

– Что например?

– Как насчет этого милого бюста королевы Виктории? Хотя «бюст» – это громко сказано. Скорее, голова и шея. Или эту милую стеклянную кошечку? Будет отлично смотреться в твоей квартирке.

– Я минималист, – сказал Анвар, отрицательно качая головой. – Я на минутку. Пойду найду туалет, отлить нужно.

Он исчез в направлении Эджвер-роуд.

– В «Хилтон Метрополь» пойдет, это точно, – с восхищением произнес Фредди. – Ничего лучше не найти для молодого парня.

– Он голубой? – спросила Людмила, уверенная, что только голубой может устоять перед ее очарованием.

– Он еще слишком молодой для этого, – невнятно ответил Фредди, который часто выражался нелогично или слишком отвлеченно.

– Почему же ты тогда был у него дома?

– Я никогда у него не бывал, Людо, – и, заметив угрозу в ее лице, он добавил: – Клянусь головой матушки!

– У тебя нет матери, дурак.

Фредди уже собирался сказать, что у всех есть мать, но сказал только, что этот бюст и эта стеклянная кошка могли бы украсить любой интерьер.

– Ты уже забрал наши документы? – раздраженно перебила его Людмила.

– Прямо сейчас сбегаю в бюро путешествий. Ты присмотри за магазином, хорошо, дорогая?

– Разве я не здесь? Зачем спрашивать?

Бюро путешествий, где они оформляли свой отдых в праздник, располагалось на углу Эджвер-роуд. Когда Фредди вышел, Людмила встала, потянулась, и шаль упала с руки, обнаружив прожженную дырку, которая напомнила о том, что она забыла выключить утюг. Быстро оглядев улицу, убедившись, что никто не идет в магазин, она выбежала через внутреннюю дверь и помчалась вверх по лестнице.

Анвар, который никуда не пошел, а наблюдал за ними, прячась на аллее, заскочил в магазин, потом к двери запасного входа. Он вынул ключ из двери и вышел наружу через дверь для квартирантов. Быстрее всего изготовить дубликат ключа можно на Эджвер-роуд, где улица пересекается с эстакадой. Для большинства живущих в этом районе, особенно для женщин, это место было одновременно и безопасным, и опасным. Здесь нет нескончаемого потока машин, но зато в переходах часто шатаются сомнительные личности и бомжи. Легче было пересекать улицу наверху, на светофоре. Но Анвар не боялся подземного перехода. Пусть его самого все боятся.

Мужчина, который чинил обувь, делал надписи на собачьих ошейниках и дубликаты ключей, был всегда вежлив и ненавязчив, но Анвар подозревал его в чрезмерной честности. Однако мужчина никогда не задавал лишних вопросов, и сейчас ничего не спросил.

– Полчаса? – сказал Анвар и положил ключ Инес на прилавок.

– Нет, парень, мне час понадобится.

– Сорок пять минут?

– Ладно, но ни минутой меньше.

После шести появился Криппен и объявил уверенным тоном:

– Мы отпускаем Коббетта домой.

Бекки вскочила на ноги:

– Где он?

– Идет. Его осматривал доктор, – Криппен говорил тоном ответственного человека, гордящегося выполненной работой. – Врач не может объяснить, почему Коббетт отказывается говорить.

Бекки отвернулась, а Инес подумала: «Форсайт в подобных обстоятельствах вел бы себя иначе». Она на мгновение увидела лицо Мартина, который мягко и сочувственно общался бы с тетей мальчика, которого арестовали по ошибке. Сегодня вечером, придя домой, она постарается забыть о происшедшем и сядет посмотреть «Форсайта и безнадежное дело». Она забудет их всех: Бекки, Фредди и Зейнаб, и просто проведет свою видеотерапию.

Привели Уилла. Он вошел, как зомби, волоча ноги и опустив голову. Бекки подбежала к нему и обняла. Он позволил ей это, стоя неподвижно и глядя поверх ее головы в окно, в которое пробивались длинные вечерние лучи. Потом, медленно, словно учился двигаться, он обвил ее руками.

В машине он не промолвил и слова. Инес сидела сзади, а Уилл рядом с Бекки.

Инес подумала, что, к счастью, от Бекки уже почти не пахнет алкоголем. И полицейские ничего не заметили. На дорогах были пробки.

– Это потому что четверг, вечер, – сказала Инес. – На Оксфорд-стрит народ делает покупки.

– Я заберу Уилла домой, – сказала Бекки, – ему нельзя сейчас оставаться одному.

К своему стыду, Инес почувствовала облегчение. А то она уже представляла себе, как вместо того, чтобы пару часов побыть с Мартином, ей придется без конца забегать к Уиллу, кормить его, присматривать за ним и звонить Бекки.

– Ему, наверное, придется брать отгулы на работе?

– Ему? А как насчет меня?

– Прости, Бекки. А ты выяснила, в чем они его подозревают? Зачем ему понадобилось в Куинс-парк?

– Сказали, что должны еще раз поговорить с ним, но они всем так говорят. Они обнаружили, что он копал яму в саду, и он не объяснил, зачем. Но ведь он не мог объяснить. Он же теперь говорить не может. Боюсь, что он просто потерял дар речи. Они сейчас перекапывают все дворы и обыскивают все сараи в округе. Они сказали мне это, но не объяснили, зачем. Думаю, они ищут тело Джеки Миллер.

Уилл продолжал молчать. По его лицу не скажешь, что он что-то скрывает. Лицо было скорее пустым. Когда Бекки высадила Инес и поехала дальше, Инес посмотрела на профиль Уилла – ничего не выражающий, неподвижный, почти неживой, как мраморный бюст, который Фредди пытался продать Анвару Гошу.

Магазин, конечно, в такой час уже закрыт. Инес нашла на столе записку от Фредди, написанную маркером, с ошибками, помарками, грязными отпечатками пальцев:

«Посититель, у которого часы деда, говорит, что они не работают, что-то с маятником. Принисет завтра. С люб. Фредди».

Сам Фредди и сломал часы, когда трогал маятник. Но сегодня с этим уже ничего не поделаешь. Она закрыла дверь, оставила записку Фредди на том же месте и прошла к двери во внутренний двор. Нужно забрать мусорную корзину и выставить на улицу, чтобы рано утром ее увезли. Инес пришлось это сделать, несмотря на усталость. Задняя дверь была закрыта, в ней, как всегда, торчал ключ. Нет, не как всегда. Чтобы закрыть дверь, этот немного ассиметричный ключик можно было поворачивать один раз или полтора – Инес всегда по привычке поворачивала полтора. В этом случае ключ торчал из двери своей неровной стороной вверх. А сейчас он торчал по-другому. Это значит, что Фредди зачем-то выходил во двор. Это значит, что завтра у Фредди нужно выяснить уже две вещи.

Глава 15

Происшествие с Уиллом застигло Бекки врасплох, она не готовилась к его визиту. Ноутбук в кабинете открыт, повсюду разбросаны книги, куча мятой бумаги в корзине. Бекки настроила себя оптимистично. Травма пройдет, и он снова заговорит, а через несколько дней вернется на Стар-стрит. Совсем не обязательно выносить вещи из комнаты и делать перестановку. Бекки считала, что даже если ты оберегаешь свое личное пространство, живя в Лондоне, нужно всегда иметь место, где в случае чего смогут переночевать друзья. У нее для этой цели имелся диван, который превращался в удобную кровать. Угостив Уилла чаем с печеньем, она принялась расстилать ему кровать. Это оказалось непросто, требовало больших усилий, и Бекки подумала, что ей не хотелось бы делать это часто.

Стол и компьютер останутся на своих местах. Так же, как и ксерокс, словари, бумагорезка и корзина для мусора. Если ей придется вынести отсюда стулья и стол, то куда их поставить? Места действительно нет.

Уилл тихо сидел в гостиной. Он съел меренгу, а кусочек фруктового пирога оставил – на него это не похоже. Он не улыбнулся ей и даже голову не повернул. Она мысленно обвинила полицейских – это они его таким сделали. После нескольких неуютных минут она включила телевизор, какую-то шумную викторину, из тех, что очень ему нравились. Он заинтересовался. Уставился в экран, но ей показалось, что громкие голоса болельщиков заставляют его слегка вздрагивать, и она с грустью подумала, что все это, возможно, напоминает ему грубые манеры Криппена и Джонса.

По крайней мере, он чем-то занят. Она налила себе выпить. Сейчас ей это было более чем необходимо. Проходя мимо кабинета, она заметила, что на телефоне горит огонек. Во всей этой жуткой суматохе она и думать забыла о Джеймсе. Теперь она почти боялась того, что ждет ее на автоответчике. Но она прослушала сообщения. Одно от Инес, второе от Кейта Битти, который хотел знать, куда пропал Уилл. Третье от Джеймса.

«Бекки, это Джеймс. Ты просила позвонить, я пробовал на твой мобильный, но он постоянно занят».

Это, наверное, было днем, когда она делала деловые звонки из полиции.

«Прости, что я ушел в тот день. Я думал об этом, хотел позвонить, но решил, что ты разозлишься и не захочешь говорить со мной. Я позвоню тебе сегодня в девять. В четверг 25-го. И потом мы можем встретиться».

Вполне честно и разумно. Она бы обрадовалась, если бы все это случилось сегодня до обеда. Со вторым стаканом в руке, – первый она выпила, пока слушала сообщение, – Бекки села рядом с Уиллом. Он приложил руку к губам, и она поняла, что он хочет что-то сказать ей, но не может говорить, и не знает, почему.

– Не переживай, – бодро сказала она, – ты скоро снова заговоришь. Завтра, наверное. Не переживай. Смотри, вот твой любимый телеведущий.

К своему ужасу, Бекки увидела, что его глаза наполнились слезами. Она сжала его руку и подумала о своем и его положении. О Джеймсе она уже забыла. Если к Уиллу не вернется речь или он будет молчать несколько недель, что ей делать? Она не сможет выйти на работу и оставить его одного. А как насчет магазинов? Или сиделку нанять? Но Уилл возненавидит ее, ему только хуже станет, если он останется с чужим человеком.

Бекки позвонила Кейту Битти, сообщила, что Уиллу нездоровится и его не будет до понедельника. Уилл прошел в ванную и через пять минут вернулся. Она встала у холодильника, поставила на полку свой стакан и стала думать, что приготовить Уиллу на ужин. Яйца, бекон, грибы, можно всегда картофель разморозить. Банку компота, мороженое, еще торт, если захочет. К счастью, она запаслась сладостями, готовясь к его визиту в пятницу. Не только Джеймс, но и его девятичасовой телефонный звонок был забыт. Она поставила ужин на поднос и отнесла Уиллу. Ей самой есть не хотелось, но она посидела с ним, переключая телевизор с ненужных передач на более приятные для него.

Ровно в девять зазвонил телефон, и прежде чем услышать голос Джеймса, она успела спросить себя, кто бы это мог быть.

Никто после болезни не выходит на работу в пятницу, но Зейнаб вышла. И, как обычно, опоздала на полчаса. Она не ожидала увидеть на своем месте Фредди. За час до этого на чай заходил Джереми Квик и, угощая его, Инес спросила, не ходил ли он в сад прошлым вечером.

– Я думал, что жильцам не разрешается ходить в ваш сад, Инес.

– Нет, но порой люди здесь странно себя ведут.

– Надеюсь, вы меня не считаете одним из них, – Джереми казался искренне удивленным.

Инес хотелось сказать, что считает. Что может быть более странным, чем выдумки о девушке и ее пожилой матери? Но ссориться с жильцами – не лучшее начало дня. В ее голове пронеслось: он вообще не выносит прикосновений к нему женщин, или это только с ней так?

– Кто-то там был, – она не собиралась говорить ему все, что знает. В ее ситуации кое-какие тайны могут пригодиться. – Кто-то там был между тремя и шестью тридцатью.

– Это очень важно? – он задал вопрос мягко, но Инес это все равно не понравилось. Ему-то, конечно, не важно.

– Может, и нет. Давайте сменим тему?

– С радостью.

– Вы знаете, что полицейские нашли серьги Джеки Миллер в магазине?

Лицо его изменилось еле заметно, но наблюдательная Инес уловила эту перемену. Его губы слегка поджались, а глаза на миг вспыхнули.

– Джеки Миллер?

– Пропавшая девушка, которая в розыске.

– Ах да, мне пора идти. Спасибо за чай.

Вскоре после ухода Джереми пришел Фредди.

– Еще один прекрасный день, Инес, – он потер руки. – В такие дни радуешься просто тому, что живешь.

– Возможно. Ты не выходил в сад вчера днем, Фредди?

– Нет, нет, нет, – раболепно отозвался Фредди. – Жильцам не позволено.

– Но ты ведь не квартирант, может, к тебе и правила не применимы?

– Как скажешь, Инес. – Фредди уселся на подлокотник серого бархатного кресла и закачал пальцем, как стрелкой метронома. – Я не квартирант, это Людо квартирантка. Я проживаю в Уолтамстоу. – Инес подозрительно взглянула на него, почти уверенная, что в последний раз он жил в Хакни. – Но я все равно считаю себя представителем Людо. Или, скорее, ее агентом. Другими словами, если бы ей срочно понадобилось в сад, но по каким-то причинам это было бы невозможно, то я бы сделал это за нее. Думаю, я понятно выражаюсь. С другой стороны, вчера я не выходил в сад и не…

– Хорошо, Фредди, я поняла. Открой дверь и переверни табличку. Хорошо?

Если бы Инес задала тот же вопрос Людмиле, то та могла бы рассказать об Анваре Гоше. Людмила ненавидела Анвара по разным причинам: за то, что тот обращался к ней с презрением, считал ее нечистой на руку, и к тому же она слегка ревновала к нему Фредди. Она бы с радостью отомстила Анвару. Но Инес не любила Людмилу и никогда не заговаривала с ней без особой необходимости. Не из робости, а чтобы избежать долгих витиеватых речей и объяснений, она отложила разговор с Фредди насчет дедушкиных часов. Вместо этого раздумывала о том, взять ли часы обратно без возражений или попросить часть денег за возврат.

После девяти она позвонила Бекки и поинтересовалась, как чувствует себя Уилл.

– Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты была со мной вчера, Инес. Спасибо большое.

– Как он сегодня?

– Проснулся, съел завтрак. Но все еще молчит.

– Ты справишься?

– Надеюсь. Сейчас позвоню в офис и скажу, что беру неделю в счет отпуска. Надеюсь, что недели хватит, Инес.

Инес подумала, что Бекки сегодня говорит не так удрученно, как вчера. Затем Инес планировала позвонить миссис Шариф, узнать, когда Зейнаб выйдет на работу, однако вместо этого задумалась о своих странных соседях и о том, что мог делать Уилл с лопатой в чужом саду на Куинс-парк. Придумать какую-то законную причину было сложно. Даже если ты слегка умственно… отсталый, но честный человек, то вряд ли пойдешь ночью в пустой дом, в район, где тебя никто не знает, и станешь копать глубокую яму, сказал ей один из полицейских. Ты вряд ли будешь специально покупать для этого лопату, разве что тебе захочется просто потратить деньги. А что он надеялся выкопать или, наоборот, закопать? Ее слегка передернуло, и она вспомнила о собственном саде и ключе.

Кто-то там побывал. Кто-то, но не Уилл. Неужели это она сама так закрыла дверь, когда ходила туда в последний раз, около недели назад? Пока она задавалась этим вопросом, уличная дверь открылась и вошла Зейнаб в сопровождении Мортона Фиблинга.

– А вот и моя возлюбленная, – провозгласил Мортон. – Явилась, не запылилась. Хотя нет, моя любовь не может запылиться.

Во взгляде Зейнаб смешались отвращение и необходимость смириться с неизбежным. В новой черной замшевой юбке выше колена и новой белой шелковой блузке она казалась пышущей здоровьем. Веки ее были накрашены золотым, в носу неизменный бриллиантовый гвоздик. Свежевымытые волосы, пахнущие туберозой, струились по спине, словно атласная накидка.

– Как вам нравится мой подарок на помолвку? – Мортон тронул похожим на свиную сосиску пальцем камень, висящий на шее у Зейнаб, размером почти с «Кохинор». – Красивый, правда?

– Очень, – отозвалась Инес. – Не хочу казаться занудой, но считаю, что с таким на улицу лучше не выходить.

– Я и не собираюсь. Я ведь приехала в машине Мортона. А вчера мы ездили примерять свадебное платье.

– Правда? Я думала, ты болела.

– К тому времени уже выздоравливала, – Зейнаб послала Мортону воздушный поцелуй. – Ну, беги, дорогой. Увидимся сегодня.

– Первый раз вижу, чтобы ты носила его подарок. Кроме кольца, конечно, – заметила Инес. – Послушай, когда я звонила твоей матери, тебя как будто не было дома, и мать сказала, что зайдет к тебе позже. Что бы это значило?

Но Зейнаб вдруг заметила Фредди и обратила внимание на его спецодежду. Он стоял за столом Инес и листал бухгалтерскую книгу.

– А он что здесь делает?

Фредди посмотрел на нее и со значением произнес:

– Ты оставила Инес с носом, и мне пришлось принять меры.

Сдерживая смех, Инес сказала:

– Фредди помог мне, пока тебя не было, вот и все.

– Все! Мне кажется, что некоторые люди только и мечтают отобрать чужую работу. Я это называю копать под другого.

Жизнь Фредди, видимо, изменилась с тех пор, как он в юности уехал с Барбадоса. Он не раз, наверное, подвергался расистским нападками, испытывал бедность, одиночество и неуважение. Однако это не испортило его натуру, но научило бороться и выбирать лучшее из того, что ему преподносила жизнь.

– А есть люди, – сказал он, – которые готовы дедушку родного за доллар продать. Работа – последнее, что им нужно. Лишь бы подарочки тянуть из чужих дедушек. Один такой подарочек стоит любой работы.

– Не смей так разговаривать!

– Ты проститутка, и притом нечестная.

– Спокойно, – не терпящим возражений тоном прервала их Инес. – Спокойно, оба. Я не хочу, чтобы вы тут ругались.

Они одновременно уставились на нее и замолчали.

– Спасибо за помощь, Фредди, но Зейнаб вернулась. Ты ведь знаешь, что работал у меня только временно. Я уверена, что Людмила будет рада, когда ты вернешься.

Фредди медленно снял свой рабочий халат и сложил его.

– Сначала я схожу вниз по улице и выпью с другом освежающий стаканчик сока. Надеюсь, ты не жалеешь, Инес, что она вернулась. Мы с Людо не хотели бы, чтобы твой бизнес прогорел благодаря ассистентке-мошеннице.

– Да если я захочу, ты со своей русской коровой окажешься на улице! – Крикнула Зейнаб, когда дверь за ним закрылась. – От мошенника слышу!

Инес давно не вздыхала, но сейчас не удержалась. До этой сцены с Фредди она собиралась расспросить Зейнаб, где та жила и с кем, но теперь ей не хотелось слышать новую ложь.

– Хочу напомнить, что в понедельник праздничный день. А завтра мы работаем как обычно. И поэтому, – добавила она, – не надо больше отпрашиваться на примерки свадебных платьев, пожалуйста.

– Ой, Инес, это же несправедливо, – Зейнаб сделала вид, что вот-вот заплачет. – Я же всегда это делала только в свободное время. Или когда была больна.

Инес сдалась. Она поняла, что сейчас придется спорить совсем по другому поводу. В магазин вошел покупатель с часами и с грохотом водрузил их на стол. Инес для приличия слегка поспорила с ним, но легче было вернуть деньги. А с Фредди она поговорит на следующей неделе.

Зейнаб встала перед любимым зеркалом, чтобы подкрасить ресницы.

– Честное слово, не задержусь дольше часа, Инес, но я обещала Роули пообедать с ним.

– Не забудь спрятать от него подарок Мортона.

– Не забуду. Жаль, что снимать придется.

На редкость суматошное утро, подумала Инес, глядя, как Зейнаб снимает кулон.

Бекки рассказала Джеймсу кое-что об Уилле. Ей просто хотелось кому-то рассказать о нем, о его детстве и ее вине. Лишь бы только ее выслушали, пусть даже он через пять минут заскучает. Она не заметила легкого нетерпения в его голосе, появившегося уже минуты через четыре.

– Он тут, со мной, – закончила она, – и я не думаю, что сейчас могу отправить его куда-то еще. Мне даже думать об этом тяжело. Я его люблю и очень жалею, я даже чувствую, что все это моя вина. Знаю, что не стоит тебя в это втягивать. Так что ты сразу скажи правду, если не хочешь меня видеть, я пойму.

– Я тут подумал, может, я зайду завтра, – сказал он, – днем, около трех?

Вчерашний разговор очень подбодрил ее. Даже если Уилл отпугнет Джеймса, ее все равно будет греть мысль о том, что он позвонил и сказал ей все это. В голове вертелась когда-то прочитанная фраза: «Двое – это не дважды один. Двое – это тысячу раз один». Эта фраза должна была доказывать, что в мире всегда будет главенствовать моногамия. Бекки не хотелось обязательной моногамии, и выходить замуж она не хотела, но перспектива побыть с кем-то хотя бы в субботу была так приятна. Всю ночь Бекки спала крепко, не просыпаясь.

– Вы с подругой собираетесь куда-нибудь на праздники? – спросил Анвар, легко присев на высокий стул у стойки бара.

Фредди сел рядом. Он был в два раза тяжелее Анвара и не обладал таким хорошим чувством равновесия.

– Мы собираемся пожить в пятизвездочном отеле в Торки. Говорят, там хорошо отдыхается.

– Смотря что считать отдыхом, – Анвар сделал серьезное лицо и со значением добавил: – А мне говорили, что это кокаиновая столица Западной Европы. Когда возвращаетесь?

– Вечером в понедельник, – Анвар из опасения не спросил об остальных, но Фредди сам рассказал. – Инес поедет к своей сестре на день, этот странный скупой рыцарь с верхнего этажа поедет к мамочке, а бедный Уильям сейчас живет у тетушки.

– Почему бедный?

Фредди постучал себя пальцами по черепу.

– Да копы его запугали, и он теперь молчит как рыба.

– Правда? – равнодушно произнес Анвар.

– А ты как проведешь праздник?

– Дела, как обычно, – ответил Анвар, потом благочестиво добавил: – Поеду в один замок с родителями. Там будет свадьба родственников в Нисдене.

– А этот грязный фургончик? Знаешь, о чем я?

Анвар прекрасно знал, но сказал, что не замечал его. Спросил, не хочет ли Фредди еще сока манго?

– Давай. Он освежает. Этот фургон стоит у магазина. Знаешь, о чем я думаю?

Анвар покачал головой и заказал сок.

– Я думаю, что если кто-то задумает какое-нибудь нарушение, хулиганство, например, или украсть мобильный у какой-нибудь девушки, то обязательно найдется свидетель, который скажет, что обратил внимание на грязный фургончик, и фараоны примчатся быстрее, чем ты успеешь сказать «помойте машину».

Фредди хмыкнул, очень довольный собой.

– Может быть, – сказал Анвар, – не знаю. – Он посмотрел на свой «Ролекс». – Мне пора. Поговорю с одним человеком насчет белого фургона.

Фредди рассмеялся:

– А сок ты не будешь?

– Выпей сам, – разрешил Анвар, и Фредди выпил.

Анвар вернулся на Стар-стрит, добрался до дома из тех, которые в восьмидесятых называли «норами», и позвонил в дверь на первом этаже. Дверь открыла неряшливая женщина и сообщила, что Кифер еще валяется в кровати.

– Отведите меня к нему, – драматично проговорил Анвар.

Он вытащил Кифера из постели, которая представляла из себя матрас на полу, валявшийся среди других матрасов.

– Вставай, парень, есть работа. Отгони свой драндулет в мойку машин в Килбурн, нет, лучше в Хендон, и сними это дерьмо со стекла. Это уже не смешно.

– Что-что? Помыть фургон? – спросил Кифер так, словно Анвар предложил ему принять ванну или устроиться на серьезную работу.

– Да, помыть. Помой его дважды, и немедленно.

Анвар сунул ему в руку десятифунтовую купюру.

Глава 16

Александр оставил Джереми на Стар-стрит, а сам отправился на Оксфорд-стрит, купить подарок для матери. На следующей неделе у нее день рождения, но и без этого он всегда дарил ей что-нибудь, когда приходил в гости. Он купил плеер и пятьдесят новых дисков ее любимой музыки. Подарок был слишком тяжелым, чтобы нести в руках, и он заказал доставку. А потом нужно будет отвезти его в машине. В понедельник – праздник, и можно спокойно припарковать машину неподалеку от дома. Джереми избегал показывать машину соседям, придется и на этот раз спрятать ее. Разобравшись с главным подарком, он купил большую коробку шоколадных трюфелей, шампанское «Круг», зеленую орхидею в керамическом горшке и флакон духов «Булгари».

Продолжая размышлять, почему Джереми убивал девушек, Александр хмыкнул, вспомнив, что специалисты в таких делах обычно считают, будто убийцы мстят матерям, которые были слишком требовательны и деспотичны с ними в детстве. Но он очень любил свою мать. Она, возможно, единственный человек на свете, которого он действительно любил. Родители ладили друг с другом, но оба были слабохарактерными. Он, единственный ребенок, с одиннадцати лет взял на себя многие домашние дела, с которыми справлялся блестяще, потом поступил в частную школу, сдав экзамен, позволивший ему учиться за минимальную плату. Сначала родители беззаветно любили его, потом просто боготворили. Не будь у них такого сына, после смерти отца мать сошла бы с ума от горя. Но с ней остался этот идеальный мальчик, любящий гений, который помогал ей и многое взял на себя, а когда начал жить отдельно – все равно давал ей советы и помогал.

Ошибки, которые он допускал в карьере и повседневной жизни, – а она и не считала их за ошибки, – не могли омрачить его прекрасный образ в ее глазах. Она находила для него оправдания лучше, чем он сам, а после никогда не вспоминала о его промахах. Мать всегда умела оценить его успехи в делах и работе. Она не подружилась ни с его женой, ни с девушкой, потому что ей казалось, что они недостаточно хороши для него. Она никогда не спрашивала его, когда он женится снова, и не советовала остепениться.

Она всегда очень ждала его визитов, элегантно принимала подарки, обычно изящно восклицала, что ему не следовало так тратиться, но она рада, что он все же это сделал. Еще у нее была хорошая и не свойственная многим людям привычка постоянно возвращаться к подаренным ей цветам, шоколаду или духам со словами: «Ну разве не прелесть!» «Какой у тебя прекрасный вкус!» Только однажды в жизни она сказала нечто для него неприятное, когда с нежностью вспомнила скобку для исправления прикуса, которую ему надели позже, чем другим детям. Воспоминание, которое у других не вызывает никаких ужасных чувств, вдруг оказалось для него настолько неприятным, что он запретил матери впредь упоминать о скобке. Она покраснела, извинилась, и с тех пор никогда не заговаривала об этом.

Иногда она пыталась угадать, как он проводил время: просторный офис, секретарша, вечеринки, приемы, спектакли, визиты к портному, на ипподром в Аскот или, в особых случаях, на Праздник цветов в Челси. Эти размышления вызывали у него снисходительную улыбку, когда он сравнивал ее фантазии с реальностью, с шатанием по улицам и с безумным желанием, которое его охватывало…

По непонятным причинам, когда он находился в этой деревенской идиллии, в прелестном маленьком домике матери и слушал ее милую болтовню, он особенно часто думал о девушках, которых убил и убьет в будущем. Почему? Мать не терпела даже разговоров об убийстве, не смотрела криминальных и документальных фильмов по телевизору, не держала в доме детективных романов. А он думал обо всем этом, сидя рядом с ней. С ней, с которой он ни за что не заговорил бы о том, что на прошлой неделе исчезла Джеки Миллер, и никто до сих пор ее не нашел. Произнеси он это имя вслух, мать мгновенно побледнела бы и задрожала. Но почему же он все время вспоминает, как убил эту девушку? Зачем он убил ее и остальных? Зачем ему это было нужно?

Может, потому, что они не похожи на его мать, не соответствуют ее образу? Но ей уже шестьдесят восемь, а все девушки молодые. И почему же тогда ему не хотелось убить Инес Ферри или одну соседку, живущую неподалеку, с которой он ни разу не заговаривал? Однажды он спросил мать, была ли у него в детстве няня или другая молодая девушка, которая присматривала за ним, когда родители уходили.

– О нет, милый, – испуганно ответила мать. – Я бы никому тебя не доверила. Мы с отцом никуда вместе не ходили по вечерам до тех пор, пока тебе не исполнилось шестнадцать. Может, по этой же причине я не родила второго ребенка. С ним пришлось бы ходить в больницу, возможно, часто, и пришлось бы кого-то нанимать, чтобы сидели с тобой.

Нагруженный подарками в яркой оберточной бумаге, придерживая рукой горшок с орхидеей, он сел на автобус и доехал до Кенсингтон-Хай-стрит, а дальше прошелся пешком. Может, в школе с ними возилась молодая практикантка? Но он учился только днем, и его никогда не оставляли ночевать в школе, как других. Может, симпатичная мать какого-нибудь друга посмеивалась над ним? Он хорошо помнил всех своих немногочисленных друзей, и у всех матери обладали отталкивающей внешностью. Одна ходила вразвалку, как утка, у другой лицо было, как у Мао Цзэдуна. Что же тогда заставляло его поддаваться этой нечеловеческой страсти, когда он в темном и безлюдном месте видел «ту самую» молодую женщину?

Он не мог сказать даже, что делало их «теми самыми», как он определял, что именно эта станет его жертвой. Они все не похожи друг на друга. Гейнор Рей была маленькой и симпатичной, с рыжими кудрями, Николь Ниммс – светловолосой и очень стройной, Ребекка Милсом – брюнеткой, Кэролайн Данск тоже темноволосой, но тоньше, и тип лица совершенно другой, а Джеки Миллер была пухлой, волосы светлые, кожа розовая и вечный румянец на щеках. Все, что у них имелось общего, – молодость и принадлежность к белой расе. Да, только белые, он ведь не расист какой-нибудь. Александр сухо ухмыльнулся и поздравил себя с вернувшимся к нему чувством юмора.

Он вошел в дом, и сразу направился в рабочий кабинет. Он не любил работать по субботам, но это необходимо, раз он хотел отдохнуть в понедельник. Возможно, он здесь переночует, чтобы пораньше завести машину. Но сосредоточиться на работе оказалось нелегко, как всегда, когда он думал об убитых девушках. Стоило начать думать о них, и больше ничего не шло на ум. Так же, как и в гостях у матери. Но он не думал об этом, когда хотел убивать. Когда он видел следующую, то становился машиной, заряженной адреналином, и с единственной функцией. Нет, не совсем машиной. Ведь в эти моменты он находился в сознании, чувствовал, как кровь стучит в венах, как бьется сердце, шумит в ушах, как покалывает кожу и пересыхает во рту. Он чувствовал тесноту в груди и шее. Все тело становилось легким и летящим, но оставалось под контролем, как у танцора.

В этом не было ничего сексуального. В сексе он не чувствовал себя таким всемогущим. К тому же желание убить не походило на сексуальное желание, оно и по силе отличалось. В эти моменты он дотрагивался только до шеи своей жертвы, и еще, если необходимо, поднимал ее, чтобы спрятать. Ему пришлось потрогать кожу Джеки Миллер, когда он снимал с нее серьги, а у Гейнор Рей, к счастью, крестик висел поверх шелковой блузки. Воспоминания об этих касаниях останутся с ним навсегда, жуткие, как прикосновения к разлагающейся плоти.

Тогда зачем же он убивает их? Зачем ему это нужно? И почему это началось с ним только два года назад? Девушки проплывали у него перед глазами, как тени, но он их хорошо помнил, словно любовниц. Эти лица не обвиняли его, а только дразнили, будто в результате победили они. Они победили потому, что он еще не докопался до главной причины своих поступков. Он вдруг с яростью ударил кулаком по столу, так, что подпрыгнул ноутбук и ручки в стакане.

Когда пришел Джеймс, Уилл смотрел британский фильм тридцатых годов. Бекки, все больше волнуясь по поводу предстоящей встречи, уговорила Уилла включить что-то приличное, но Уилл виртуозно владел пультом дистанционного управления, и стоило Бекки отвернуться, он переключался на свою передачу. Джеймс пришел с цветами и бутылкой вина. Его представили, Уилл, приподнявшись, пожал ему руку как нормальный человек, правда, молча. Бекки отчаянно хотела, чтобы они поладили. Она выгладила для Уилла белую рубашку и надела на него синий галстук. Теперь, в отличие от прошлого раза, она могла гордиться его внешним видом. После нескольких дней хорошей еды и сна он выглядел совершенно нормальным, даже красивым. Она все еще раздумывала, стоит ли говорить Джеймсу о том, как Уилла забирали в полицию, и об обвинении – но как иначе объяснить его молчание и постоянное присутствие в ее квартире?

– Через минуту начнется регби, давай потом переключим? – предложил Джеймс.

Уилл неуверенно кивнул, Джеймс переключил на другой канал, и Уилл не стал ему мешать. Они сидели молча, пока Бекки готовила чай. Она надеялась поговорить с Джеймсом, пока Уилл смотрит телевизор. Ей многое нужно ему объяснить, но она заметила, как Джеймс старается делать вид, что ему очень интересно, чтобы установить контакт с Уиллом, и была ему благодарна. Через час, когда чай был выпит и печенье съедено, Джеймс наконец вошел на кухню, обнял Бекки и прижал к себе.

Бекки неохотно освободилась от его объятий. А вдруг Уилл зайдет и увидит, как они обнимаются? Как он отреагирует? Будет ли возражать? Он ни разу не видел ее с мужчиной, до того дня, когда уснул на ступеньках.

– Я должна рассказать тебе о нем кое-что. О нем, о себе и о том, почему он здесь.

– Ты ничего не должна, не сегодня, по крайней мере. Все и так нормально.

– Но я предпочла бы выговориться.

Она начала с сестры, и прежде чем дойти до случая в полиции, сказала о своей вине, о том, как отказалась от ответственности, о любви к ней племянника, и наконец, о грустном происшествии в его жизни.

– А что он делал в саду?

– Не знаю. Но подозреваю, что у него есть этому логическое объяснение. Я хочу сказать, такое объяснение, которое покажется логичным человеку с его умственным уровнем. Но он не может объяснить мне этого, потому что не может теперь говорить.

– Он немой?

– О, нет, нет. Он замолчал, когда пообщался с полицией. Они запугали его. Ужасно, правда?

– Да уж, – серьезно согласился Джеймс.

Он сжал ее руку в своих. В этот момент вошел Уилл. Матч регби закончился, и Уиллу нужна была компания. Он увидел Бекки, стоящую спиной к мойке, и Джеймса, держащего ее за руку. Они стояли совсем близко и смотрели друг другу в глаза. Уилл несколько раз издал невнятный возбужденный звук. А от его взгляда Бекки похолодела. В нем не было грусти или недоумения. Он был злым.

– Пойдемте назад, в гостиную, – мягко сказала она. И что там с ними делать?

Уилл снова включил телевизор и похлопал по диванной подушке рядом с собой. Джеймс сел в кресло в другом углу комнаты. Уилл нашел себе мультфильм, очень шумный и яркий, с какими-то диковинными зверюшками, покрытыми чешуей, зелеными и фиолетовыми, с крыльями и рогами. Они яростно дрались, а Уилл улыбался. Драки выдуманных зверей его не расстраивали. Возможно даже, они были для него слишком нереальными. Странно, думала Бекки, глядя на Уилла, сидящего к Джеймсу спиной, а к ней вполоборота. Она все переживала, как Джеймс примет Уилла, но и не думала, что Уилл может не признать его. Бекки в отчаянии откинулась на подушки. Джеймс взял газету, нашел на столе ручку и принялся разгадывать кроссворд.

В обед Фредди и Людмила, готовые к путешествию, вышли из дома через магазин. Фредди нес два огромных чемодана с вещами, которые Людмила посчитала необходимыми для двухдневного отдыха на английском морском курорте. Сама она держала коробку со шляпкой и чехол с платьями. На свое бледно-голубое шифоновое платье она накинула шубку из шиншиллы, вероятно, очень старой, а поверх шубки набросила оранжевую шаль, чтобы скрыть места, побитые молью. Оба чмокнули Инес, – чего никогда не случалось раньше, – словно уезжали навсегда. Вошедшая Зейнаб, увидев их, отвернулась и сделала вид, что осматривает сломанные дедушкины часы.

– Мы вернемся обратно раньше тебя, Инес, – сообщил Фредди. – Так что можешь положиться на меня. Я отключу сигнализацию. 2647, правильно?

– Можно еще выйти на улицу и громко прокричать номер, – сказала Зейнаб, повернувшись к нему. – Сообщить всем ворам и дать им ключи.

– Успокойся, Зейнаб, – Инес испугалась еще одного скандала. – И правда, Фредди, не стоит при всех вслух произносить этот номер.

– Я никогда не стал бы этого делать при посторонних, Инес. Или я ошибаюсь, считая, что все присутствующие здесь безупречны? Да, я слишком доверяю людям, вот в чем проблема.

– И что это должно означать? – Зейнаб приблизилась к нему на два шага.

Наконец и Инес сообразила, что он имел в виду.

– Пожалуйста, Зейнаб, – сказала она и обратилась к Людмиле, которая закурила сигарету. – Идите отсюда, оба. Не знаю, когда отходит ваш автобус, но я уверена, что вы уже опаздываете.

Фредди демонстративно распахнул дверь и поднял чемоданы. В дверях Людмила повернулась, чтобы оставить за собой последнее слово.

– Очень жаль, что вы, мисс Шариф, не едете с нами. Могли бы и своего старичка прихватить, в инвалидном кресле.

Зейнаб собиралась отдыхать в воскресенье с Роули Вудхаузом, а в понедельник с Мортоном. Она сказала об этом Инес, когда пришла в себя после выпада Людмилы. Роули хотел, чтобы она поехала с ним в Париж на вечер и ночь, а Мортон предлагал выходной в Позитано.

– Я отменила оба варианта. Знаешь, Инес, это старомодно, но моя девственность мне дороже, а уж как она дорога моему отцу! Да и сами мужчины перестанут меня уважать, если я отдамся им до свадьбы.

Переварив эту странную новость как можно спокойнее, Инес сказала:

– Но ведь свадеб-то не будет, да?

– Нет, конечно. Но они об этом не подозревают. Так что мы с Роули едем в Брайтон днем, а Мортон говорит, что возьмет меня покататься на реке в шикарной лодке, там мы пообедаем и поужинаем.

Инес вдруг вспомнила, как они с Мартином тоже ездили на обе этих экскурсии. Правда, лодка не была шикарной, но это не испортило праздник. Вечером она посмотрит «Форсайт и скарабей», одну из своих любимых серий. У сестры Инес тоже были все фильмы о Форсайте на видео, но в понедельник сестра их спрячет. Мириам слишком тактична, чтобы показывать их Инес. Она вздохнула, превратив вздох в кашель, но не от этих воспоминаний, а оттого, что никто никого не понимает. Даже сестра – добрая, деликатная и заботливая – не понимала, что Инес хочет, чтобы ей напомнили о Мартине, хочет увидеть его на экране, поговорить о нем, чтобы ее воспоминания не потускнели.

Все воскресенье они с Джереми Квиком находились в доме одни, а главное, они были одни всю ночь. Такое случилось впервые, и Инес чувствовала себя неуютно. Она и не осознавала раньше, как ей помогало присутствие с ней в одном доме Уилла Коббетта, Фредди и Людмилы. Хотя никаких причин чувствовать неприязнь к Джереми у нее не было. Вполне возможно, она чересчур много о нем размышляет. В конце концов, он ничего не сделал, просто выдумал себе девушку и ее мать, добавив к истории множество биографических и ситуационных подробностей, да еще отпрянул от ее прикосновения. Это не так уж много. Что, если он придумал этих женщин только затем, чтобы избежать ее намеков и общения с ней? Но все же, сказала она себе, ложась спать, нормальный мужчина среднего возраста не станет фантазировать таким образом и представлять свои фантазии реальностью. Раз уж он рассказывал это ей, простой знакомой, то значит, и другим должен был говорить. А что еще он выдумал? Говорил, что работает бухгалтером, ездит на метро из Паддингтона в скучную контору. У него есть мать, и он ни разу не был женат, у него нет машины. Кое-что из этого может быть правдой, а кое-что нет.

Она села в кровати, сообразив, что не может сосредоточиться на книге. Джереми был у себя наверху, она слышала, как он пришел с вечерней прогулки час назад, но больше ни одного звука сверху не доносилось. Даже имя его может оказаться ненастоящим. Она думала, считать ли странным то обстоятельство, что если Людмила и Бекки (за Уилла) оплачивали аренду чеками, Джереми всегда отдавал наличные деньги, купюрами по пятьдесят и двадцать футов. Возможно, он хотел, чтобы ей легче было избежать налогов, хотя она этого и не делала. С другой стороны, существовала вероятность, что Джереми Квик – не то имя, на которое он завел банковский счет.

Она провела беспокойную ночь. Спать не давала мысль о том, что и он не спал, а к чему-то прислушивался у себя наверху. Она знала, что ночные страхи и обостренное воображение обычно проходят по утрам, но страх не исчез, и она не понимала, почему. К счастью, в это время темнота держится не дольше четырех часов.

Уже в половине пятого стало светлее, и она немного поспала. В восемь она выпила кофе и проглотила две таблетки аспирина. Она услышала, как Джереми спустился вниз и осторожно закрыл за собой дверь, чтобы не разбудить Инес.

У нее не было привычки подглядывать за соседями из окна, но сейчас она не удержалась и подсмотрела за Джереми, стоя у окна с кружкой кофе в руке. Она удивилась, заметив, что он не направился к метро на Паддингтон или Эджвер-роуд, а свернул на Бриджнорт-стрит. На нем была темно-зеленая спортивная куртка, в руке он нес чемодан, хотя сказал, что едет к матери всего на один день. Его мать живет в Лестершире, поэтому Инес ожидала, что он поедет на метро или поймает такси до вокзала Кингс-Кросс. Тут же, неожиданно для такого раннего времени, свободное такси проехало мимо Джереми, но он не стал его останавливать. Может, он решил идти до Кингс-Кросс пешком, а это долгий путь, да еще с таким тяжелым чемоданом. Казалось, Инес не получит ответа на свои вопросы. Через минуту он скроется из виду. Но когда она уже собиралась отойти от окна, Джереми вдруг свернул на Лайон-стрит. Он что, собирался за кем-то зайти? За девушкой? За другом, который поедет с ним к матери? Вот он исчез из виду, и она никогда не узнает. Однако она осталась стоять, прихлебывая кофе и наслаждаясь тишиной раннего утра. Небо было бледным, в мелких облачках, а солнце светило слабо и издалека. Дорогу перебежала кошка, встала на задние лапы, обследуя содержимое урны. Со стороны Бриджнорт-стрит появился со своей тележкой разносчик газет, следом за ним выехала машина и направилась на Эджвер-роуд. За ней другая, уже с другой стороны. Машина ехала медленно, по Стар-стрит, ближе к Норфолк-сквер. За рулем сидел Джереми Квик.

Впоследствии Инес решила, что хоть она и не смогла бы поклясться на Библии, что видела именно его, но все же ей так показалось. Водитель был в темно-зеленой куртке, у него был профиль Джереми и его же серые жидкие волосы. Ей, конечно, не придется клясться в этом. Инес пронаблюдала, как машина свернула на Эджвер-роуд, и задумчиво пошла на кухню. К одиннадцати часам она уже была готова ехать к сестре. Все время, пока она принимала ванну и одевалась, Инес думала о том, что же замышляет Джереми. Когда мужчина всех обманывает, будто у него есть машина, а на самом деле ее нет – это можно понять, но не наоборот! Просто невероятно, к тому же у него огромный «мерседес». А он ведь говорил, что не умеет водить машину!

Что, если это Джереми ходил в ее сад и неправильно повернул ключ, только на один оборот? Он отрицал, но ведь это ничего не значит. Инес еще раз проверила дверь и включила сигнализацию. Когда звон прекратился, она прошла к собственной машине, которая ни для кого не была секретом, и завела ее.

Глава 17

– Легко и просто, – приговаривал Анвар, перелезая через стену, отделяющую дом Инес от дома, где он сам снимал комнату. Он не скрывался и не прятался. Просто поверх костюма надел рабочую робу. Он провел приятный час, старательно заляпывая ее краской. Подставил себе лестницу, а в руку взял испачканное засохшим цементом ведро и строительный валик. На случай, если его спросят, что он делает, у него был заготовлен ответ: «Прикидываю, сколько понадобится краски для ремонта фасада», но никто его не спросил. В этот час все смотрели футбол и, несмотря на солнечный день, многие задернули шторы, чтобы удобнее смотреть телевизор.

Хороший актер, Анвар на минуту выпрямился с валиком в руке и внимательно окинул взглядом заднюю стену дома Инес, просто на случай, если кто-то из соседей считает, что футбол – не самый важный элемент британской жизни, и смотрит сейчас в окно. Но, кажется, все заняты футболом. Анвар вставил ключ в замок и открыл заднюю дверь. У него мелькнула мысль: а если с тех пор, как он сделал копию ключа, какой-нибудь благоразумный парень добавил пару задвижек на дверь? Но замок щелкнул легко, и Анвар вздохнул с облегчением. Ключа Инес с другой стороны двери не оказалось, не пришлось его выталкивать. Как только он переступил порог, завыла сигнализация, которая находилась на стене, у двери. Анвар набрал номер: 2647, и звук прекратился. Анвар прислушался. Соседи могли услышать сигнализацию, но даже если так, то звучала она недолго. Они наверняка решили, что просто кто-то вернулся домой и сразу ее отключил. У Анвара не было ключа от двери, ведущей из магазина на лестницу. Анвар открыл ящик стола Инес и нашел то, что не ожидал отыскать так быстро, – ключи ко всем квартирам в доме.

Сообщники должны были прибыть по одному, и он стал ждать. В дверь позвонила Джулитта. Анвар впустил ее, а через две минуты Кифера. Флинт пришел последним, через пятнадцать минут, на случай, если кто-то за ними наблюдал и недоумевал, по какому поводу Инес пригласила всех этих молодых людей.

Как они решили, Анвар взял на себя верхний этаж, где жил скупой рыцарь, Джулитта – квартиру Инес, Флинт – магазин, а Киферу достались две квартиры на среднем этаже – наименее перспективные. К неудовольствию Анвара, от Кифера несло запрещенным сегодня гашишем, и ему нельзя доверить ничего важного. Сначала Анвар решил, если придется привлекать к делу Фредди, то он пообещает не трогать его квартиру, но теперь, когда ключ сам попал в его руки, такая необходимость отпала. А значит, Фредди теперь в таком же уязвимом положении, что и его соседи. Вряд ли у него есть что-то дорогое, но у Людмилы вполне может оказаться. Анвар сначала сообщил Киферу, что тот выглядит старше своих лет и мозги его прокурены начисто, а затем приказал ему надеть перчатки и браться за дело.

Анвар, тоже в перчатках, поднялся по лестнице. Мужчина по фамилии Квик вполне мог быть состоятельным, но на первый взгляд дома у него ничего особенного не водилось. Полки заставлены музыкальными дисками, но вся его музыка не интересовала ни Анвара, ни его друзей. Анвар не стал брать диски. В ящиках тоже сплошное разочарование, разве что водительские права на имя Александра Гиббонса могли пригодиться. Он нашел их вместе с золотыми часами в комоде, и сунул в карман.

Наличных нигде не обнаружилось. Он открыл высокий шкаф на кухне, в поисках банки, где хозяева обычно держат деньги для молочника, но вместо банки обнаружил сейф. Сразу его открыть невозможно, разве что взломать? Комбинация цифр могла быть какой угодно – датой рождения, что встречается чаще всего, или последними цифрами телефонного номера. Анвар сделал единственный вывод – сейф не был бы закрыт, если бы не содержал что-то очень ценное. Какой же он тяжелый! Хозяйственная сумка, которую он нашел в квартире, лопнула, как только Анвар оторвал ее с сейфом от пола. Пришлось нести его в парусиновом рюкзаке, который отыскался в спальне. Анвар аккуратно закрыл дверь и спустился вниз. В квартире не осталось следов вторжения.

А в комнате Людмилы царил хаос.

– Это не я, тут все так и было, – пробурчал Кифер. – Некоторые люди живут как свиньи.

– Да, некоторые, включая тебя. Что нашел?

– Тяжеленное золотое ожерелье с рубинами.

– Стекляшки, – презрительно бросил Анвар, – а это дерьмо называется «томпак». За такое и пятерки не дадут на рынке. Но мы возьмем эти обручальные кольца. Сколько же раз она выходила замуж?

– Может, это кольца ее умерших матери и тетушек?

– Может быть. Возьми еще жемчуг, и сваливаем.

Джулитта, которая должна была работать наверху, стояла в магазине перед огромным зеркалом в золотой раме и разглядывала на свет огромный камень на золотой цепочке.

– Это же драгоценный камень, Ан?

Анвар осмотрел большой изумруд на тонкой золотой цепочке, который Мортон Фиблинг недавно преподнес Зейнаб.

– Да он стоит тысячи! – Анвар заговорил с волнением, которого за ним давно уже не замечали. – Возможно, тысяч пятьдесят. – Но тут восхищение на его лице вдруг сменилось сомнением. – Невероятно. Кто оставит такую вещь здесь, у всех на глазах?

– А если это ловушка? – предположил Флинт.

– Что это, на хрен, значит, ловушка? – Анвар повернулся к нему. – Это значит, что в камне иголка с цианидом? Или микрочип, посылающий сигналы копам на Паддингтон-Грин?

Не очень сообразительный Флинт долго не мог ответить. Анвар завернул кулон в отрез валансьенских кружев, которые у Инес иногда покупали ценители старых костюмов, и убрал в рюкзак, к сейфу.

– Почему ты не наверху, как я тебе говорил? – спросил он Джулитту.

– Я уже закончила с ее квартирой. Там никаких украшений, только одежда, а ты сказал, с одеждой не связываться. Ой, там еще сотни кассет, всякая детективная чушь.

– И денег тоже не оказалось?

Она так быстро произнесла: «Нет, Ан», что, перехватив ее взгляд, он грубо приказал:

– Давай их сюда.

Джулитта неохотно протянула ему две двадцатифунтовые купюры и две десятифунтовые. В противном случае Анвар сам обыскал бы ее.

– Воровка. Получишь свою долю, когда придет время, и ты это прекрасно знаешь. Это все, что ты нашла?

– Клянусь, Ан.

Немного, но если она и припрятала пятерку и несколько монет, что делать? Есть неисправимые люди, они даже кодекс чести воров соблюсти не способны.

– Пора уходить, – сказал Анвар, когда в дверях появился Кифер. – Выходим, как входили, по одному. – Ничего крупного не выносим.

Они и не выносили. Анвар понаблюдал, как они выходят, с промежутком в десять минут. Потом сунул рюкзак, в котором лежали теперь еще и кольца Людмилы, в измазанное цементом ведро, а деньги – в карман спецовки, набрал код сигнализации и вышел через заднюю дверь. Сигнализация сработала и запищала. Вместо того, чтобы забрать ключ с собой, Анвар аккуратно подсунул его под дверь. Он понятия не имел, куда Инес положила оригинал ключа, возможно, взяла с собой. Но оставить ей дубликат – это не просто забавный, но и добрый поступок. В хозяйстве пригодится, к тому же бесплатно.

Он постоял, пока не затихла сигнализация, потом ушел тем же путем, которым и попал сюда, – перелез через стену. Если поторопиться, то можно еще успеть на свадьбу двоюродной сестры в Нисдене.

Глава 18

Когда Инес вернулась, рядом с магазином стоял уже новый фургон, а не тот, грязный, но тоже белый, из тех, которые сейчас стали такими популярными среди молодых людей определенного типа. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Инес в последний раз видела тот грязный, покрытый граффити фургон со смешной запиской на стекле.

Инес отперла дверь и вошла в магазин. Судя по сигнализации, она первая вернулась домой с праздников. Вряд ли кто-то из жильцов стал бы заново включать сигнализацию. Инес окинула взглядом магазин, убедилась, что все на местах, и поднялась к себе. Она намеревалась устроиться перед телевизором со стаканом вина и посмотреть фильм о Форсайте. Это просто необходимо после часов, проведенных с ее слишком тактичными сестрой и зятем, которые держались так, будто Инес никогда не была замужем. Инес замерла посреди комнаты, глядя на груду кассет, сваленную на журнальном столике. Она так их не оставляла, она была очень аккуратной и методичной. К счастью, все кассеты оказались на месте и целы.

Неужели Фредди приехал раньше и успел здесь побывать? Только он знал, что ключ от ее квартиры лежит в столе. Но зачем ему трогать кассеты? Кроме того, Фредди честный человек, она в нем уверена. Глуповатый, но ему можно доверять. Она не стала убирать кассеты, но налила себе выпить, вернулась в гостиную и огляделась. Казалось, что больше ничего не тронуто. В спальне лежали все ее недорогие украшения, кроме двух колец – для помолвки и обручального – но их она и не снимала с пальцев. На кухне, в жестяной банке, у нее всегда хранились деньги на текущие расходы. Как только Инес взяла эту банку в руки, то поняла по весу, что банка пуста. Даже мелочь исчезла, вместе с сотней фунтов.

Забыв о сигнализации, Инес вспомнила о ключе и испугалась. Залпом выпила вино. Она ведь все это время знала, что ключ повернут неправильно. Сейчас он лежал в ее сумочке, куда она положила его утром, после того, как проверила, закрыта ли дверь. Сообразив теперь, что в доме уже никого нет, она спустилась по лестнице. На миг почувствовала облегчение, увидев, что задняя дверь закрыта. Но что же это… ключ, такой же, как у нее в руках, только новенький и блестящий, лежит на полу у двери. Она подняла его, осмотрела, хотя в этом не было необходимости. Просто кто-то из посетителей магазина вошел однажды и… И все же, кто бы он ни был, он мог украсть больше… Но что же с остальными квартирантами?

Один из них как раз приближался к дому. Инес подошла к двери, чтобы посмотреть, кто это. Джереми Квик.

– Мне очень жаль говорить такое, но нас обокрали, – сказала она.

– Вы имеете в виду магазин?

Эта фраза могла бы получить первое место на конкурсе эгоистов. Тон у него был напряженный.

– Нет, не магазин, как ни странно. Они побывали в моей квартире, нашли на кухне наличные. Они могли так по всему дому пройтись.

Он побелел. Не просто побледнел, его лицо стало каким-то зеленовато-белым, резко выступили скулы, а глаза вылезли из орбит. В его квартире точно было что-то такое, что он никому не хотел показывать. Может, порнография? Детская? Ворованные вещи? Она вдруг поняла, что способна подумать о нем что угодно.

– На вашем месте я бы пошла и проверила, – Инес вспомнила, что надо позвонить в полицию. Набирая номер, она пыталась предположить, кто приедет на этот раз, может, какой-нибудь незнакомый полицейский?

Джереми взбежал наверх через две ступеньки. Внешне комната казалась нетронутой. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и открыл шкаф, очень надеясь на то, что вес сейфа их остановит. Не остановил. Хотя он ожидал увидеть пустоту на месте сейфа, это оказалось таким шоком, что ему пришлось сесть. Есть ли шанс, что они не сумеют его открыть и выбросят? Сбросят с моста в реку? Шансов мало. Они подумают, раз сейф так тщательно спрятан, значит, в нем лежит что-то очень ценное.

Его охватило неизвестное ранее чувство. Он не мог оставаться здесь один, хотелось побыть с кем-то. Инес и другие соседи будут спрашивать, что у него украли, но мудрее будет промолчать о сейфе. Полиции тем более не говорить. Лучше сказать, что украли деньги или какие-нибудь запонки, часы. Тут он вспомнил о часах, которые оставил в спальне, и побежал туда бегом. Часов не было.

Он спустился по лестнице.

Людмила маршировала по магазину, негодуя по поводу ограбления и беспорядка, который воры устроили в ее квартире.

– Там только конь не валялся, – причитала она, – и пропали все мои обручальные кольца. Все! Кольцо Яна, Вольдемара, они мне так дороги! Все исчезли!

– Я и не думал, – сказал Фредди, – что у тебя было столько мужей, Людо. Это все меняет.

Она не обратила на него внимания и принялась дергать себя за волосы, словно желая вырвать их с корнем. Инес подошла к окну, ожидая полицейского, обещавшего прибыть «в течение получаса».

– А у вас много украли? – поинтересовался Фредди, увидев Джереми.

– Нет. Часы, которые мне нравились. Немного наличных.

– Мне повезло, – сказал Фредди, когда понял, что Джереми не собирается спрашивать, – все ценное у меня в доме на Сток-Ньюингтон.

– Снова поменял квартиру, Фредди?

Как только Инес наконец задала ему этот вопрос напрямую, к магазину подъехала машина, и оттуда вышел детектив Джонс, а за ним сотрудник полиции в форме. «Что, если они уже нашли сейф, – подумал Джереми, – что, если они нашли его уже пустым…»

Они планировали пообедать на открытом воздухе, в кафе с видом на реку, но официантам пришлось внести столики в ресторан и включить отопление. День стоял ясный, но время от времени в небе раздавался грохот, и по мощеному тротуару рассыпался град. Джеймс казался неспокойным, и Бекки тоже не могла расслабиться. Уилл сидел дома. Они оставили ему холодный ланч: свиной пирог, яйца вкрутую, соленые огурцы и пирожное на десерт. Обещали вернуться к половине четвертого. Пока Бекки готовила Уиллу ланч, зная, что салат он есть не будет, и не решаясь оставлять ему горячее, Джеймс воспитывал Уилла.

Он считал, что ему это хорошо удается, но Бекки знала, что на Уилла вряд ли подействует просьба «не портить тете удовольствие, ведь не все время ей сидеть с утра до вечера дома». Уилл ведь считал, что главная радость Бекки – это быть с ним, с Уиллом. К своему неудовольствию, Бекки понимала, что Уиллу Джеймс не нравится. Он все еще молчал, но как бы ни был похож на ребенка, этот ребенок умел контролировать мимику. Он не надувал губы и не хмурился, как настоящий девятилетний мальчик, но был мастером услужливой улыбочки и вежливого кивка.

Бекки же хорошо умела читать по его лицу – в этом у нее был большой опыт – она видела, что Уилл недоволен Джеймсом, видела, как его грустные глаза следят за каждым ее движением, и лишь изредка злобно поглядывают на Джеймса.

Когда она во второй раз перехватила взгляд Уилла, направленный в спину Джеймса, то подумала, что никуда не пойдет и что день для этого неподходящий, что и дома можно также хорошо посидеть. Но сразу пришла и другая мысль: «Если я сейчас не решусь, то, возможно, пройдут недели, прежде чем вообще куда-то выйду без Уилла. Буду сидеть с ним до тех пор, пока Уилл снова не заговорит и не вернется на Стар-стрит». Об этом она думала и в ресторане, пока они с Джеймсом ели спаржу и пили «Совиньон».

– Нам нужно поговорить, – сказал Джеймс, и его слова испугали ее.

– Нужно?

– Ты мне очень нравишься, Бекки, ты очень привлекаешь меня, и у меня нет слов, чтобы оправдать мое исчезновение на несколько недель тогда.

– Сейчас это уже не имеет значения, правда?

Он не ответил.

– Если бы мы были знакомы давно, уже хорошо друг друга знали, то, возможно, я бы понял и был готов делить тебя с твоим племянником на иждивении. В этом случае я бы подождал, пока Уилл поживет у тебя некоторое время. Но ситуация другая. Я ни разу не остался с тобой наедине, даже на несколько часов, у тебя дома или у меня. Что уж говорить о том, чтобы остаться на ночь…

Бекки неожиданно обнаружила, что в своем возрасте еще способна краснеть. Она посмотрела на Джеймса, всем своим видом умоляя его замолчать. Но он не замолчал.

– Если бы я захотел остаться на ночь, ты бы сказала, что при Уилле нельзя. Ты бы именно так сказала.

– Да, ты прав, – слова слетали с ее губ против воли. – Я не знаю, что он сделал бы тогда.

Подоспело основное блюдо. У Бекки пропал аппетит, но она знала, что нужно как-то повернуть этот разговор в положительное русло.

– Джеймс, – неуверенно начала она, – это не будет продолжаться вечно. Нам просто не повезло, и мы встретились именно в тот момент, когда у Уилла начались неприятности с полицией, они заставили его пережить ужас. Но ему станет лучше. Он вернется к себе домой, и я буду видеться с ним максимум один раз в неделю.

За все это время она ни разу не чувствовала себя настолько виноватой, как сейчас. Вина так давила на нее, что Бекки казалось, будто она предала Уилла. Это было хуже, чем когда она отдала его в детдом.

– Я очень… – она хотела сказать, что любит Уилла, но не решилась. – Я очень к нему привязалась. Я ответственна за него, особенно сейчас, в такое время.

– Но мне он – никто, – грубо бросил Джеймс, и Бекки передернуло.

Ей стало дурно, она захотела встать и уйти. Но сделала нечеловеческое усилие и сдержалась.

– Дай мне… две недели, – попросила она и добавила противным самой себе, умоляющим голосом. – Пожалуйста. Две недели, и все изменится.

– Хорошо, ладно. По крайней мере, мы с тобой все прояснили и расставили все точки над «i».

«Ты не понимаешь», – подумала она.

– Давай сменим тему.

Обед был испорчен, но она и не надеялась на то, что он окажется приятным. Отпущенное им время убегало, а она думала об Уилле, который сидит дома один, и ему, возможно, не нравится еда, которую для него оставили. Или он не может справиться с телевизионным пультом – интересно, батарейка еще не кончилась?

Уилл предложил прогуляться пешком.

– Ты когда-нибудь ходила в аквариум? Можно заглянуть.

– Мы обещали вернуться до половины четвертого.

– Хорошо. Тогда пошли.

С Уиллом все было в порядке: все съел и даже вымыл посуду. Он с удовольствием смотрел старый черно-белый фильм. Бекки приготовила чай с печеньем, которое очень любил Уилл, а Джеймс глянул на печенье так, будто она предложила ему тарелку личинок. Он взял в руки газету с кроссвордом, но то ли не смог его разгадать, то ли расхотел даже пытаться, и сел, уставившись в окно с таким видом, будто размышляет о чем-то очень скучном. Бекки невесело подумала, что если он две недели собирается продолжать в том же духе, то разонравится ей, и она больше не захочет его видеть. Тогда все проблемы решатся сами собой.

Телевизор работал, не переставая, уже три часа, а в шесть Джеймс встал и сказал, что ему пора, что он обещал зайти к сестре, а Бекки он позвонит. Как только Джеймс ушел, на лице Уилла появилась блаженная улыбка облегчения. Он откинулся на подушки и радостно захихикал, глядя в экран и время от времени бросая на Бекки заговорщические взгляды. Один раз даже подмигнул, чего никогда не делал раньше.

Ей не хотелось есть, а Уилл ел с аппетитом. Несмотря на то, что он целый день провалялся на диване, он жадно проглотил свою любимую еду: яичницу с беконом, картофелем и помидорами, которую пожарила Бекки. Когда в восемь кто-то позвонил в дверь, она подумала, что это Джеймс хочет извиниться за свое поведение и пообещать, что изменится. Но на пороге стоял не Джеймс, а детектив Джонс, появление которого испугало Уилла, напомнив ему о ночи, проведенной в камере.

Но как бы там ни было, Уилл снова обрел дар речи, вскочил и закричал:

– Нет! Я не пойду! Я не пойду, я останусь здесь!

– Нет, он мне очень даже нравится, – сказала Зейнаб Мортону Фиблингу. – Но ты помнишь, что сказала Инес? Не носить его на улице. Мы ведь не договаривались, что ты подвезешь меня на «линкольне»?

– Я был бы рад, если бы ты позволила мне подъехать к твоему дому.

– Я же миллион раз говорила, что отец меня убьет. И тебя.

Вместо прогулки на лодке они отправились в Кью-гарденс.[14] Мортон вспомнил, что на воде его укачивает. Зейнаб не хотела в Кью. Она любила цветы, особенно орхидеи и белые лилии, но садовое искусство оставляло ее равнодушной. А Мортону очень хотелось пойти туда, потому что однажды в школе он выучил стишок о походе в Кью в пору цветения лилий. Зейнаб же считала, что это место слишком далеко от Лондона, и несколько раз ему об этом напомнила. Она не беспокоилась о своем новом кулоне, потому что решила, что оставила его на полочке в ванной у себя дома. Но она гордо выставляла напоказ прохожим кольцо для помолвки. Кроме этого развлекаться здесь было нечем.

Для разнообразия Мортон повел ее в «Ритц», выпить чаю. Зейнаб, которая никогда не толстела, съела два шоколадных эклера и большой кусок клубничного торта с кремом. Все это время она серьезно обдумывала, как ей наконец порвать отношения с Мортоном. Сейчас еще не поздно, пока не начались хлопоты по приглашению на свадьбу гостей и выбору даты. Но перед разрывом ей хотелось получить от него последний большой подарок. «Ягуар» отвез их в Хэмпстед и там, на углу, водителю приказали остановиться, чтобы их не успел увидеть мистер Шариф.

Мортон вернулся на Итон-сквер, а Зейнаб пришлось ехать на автобусе с двумя пересадками. Алджи и дети смотрели по телевизору «Мэри Поппинс». Миссис Шариф, которую сегодня не приглашали, сидела в лучшем кресле и поедала конфеты «Годива».

– Какой ужасный день был у меня, – вздохнула Зейнаб, надеясь, что мать подумает, будто ее дочь – единственная женщина в округе, работавшая сегодня. Мнение матери по поводу ее образа жизни было Зейнаб безразлично, но она боялась, что, узнав подробности о Мортоне и Роули, мать откажется сидеть с детьми. И тут она вспомнила о кулоне Мортона и побежала в ванную. Кулона на полке не оказалось. Она, должно быть, отнесла его в спальню. Дорогу туда ей преградил Алджи, желающий поговорить, и так, чтобы не слышала миссис Шариф.

– Если это опять про Мортона или Роули, то и не пытайся. Мне самой с ними не весело, это просто тяжелый труд. Между прочим, друг Мортона, Орвиль Перейра, недавно назначал мне свидание, и я сказала «нет». Из-за тебя. Так что с дороги.

– Разговор не об этом. А об обмене.

– Каком обмене?

– Звонила семейная пара. Они увидели мое объявление и сказали, что у них квартира в Пимлико, которую они готовы обменять на нашу. Никакой суеты, Сюзанна, все будет быстро.

– Я не знаю, Алджи. Это важное решение. Я даже не знаю, где находится Пимлико.

– Зато я знаю. Могу показать тебе. Твоя мать останется с Брином и Кармел, а мы сходим и посмотрим.

– Ладно. Я не против, только забежим куда-нибудь поужинать, совместим приятное с полезным. И сначала я найду подарок Мортона. – Мрачный взгляд Алджи заставил ее усмехнуться. – Ведь чтобы его продать, надо сначала найти, так?

Кулона не было ни в тумбочке, ни на ней, ни в ящике, где Зейнаб хранила драгоценности, ни среди косметики в двух других ящиках. Но что же она надевала в пятницу? Свой обычный наряд, состоящий из пушистого белого свитера и черной мини-юбки. Она всегда так одевалась, и сейчас тоже. А кожаную куртку носила только в самые холода. Зейнаб скорее согласилась бы подхватить воспаление легких, чем скрыть себя под верхней одеждой. Она проверила карманы куртки. Там было пусто, конечно, она же не надевала куртку с прошлой пятницы. Нет, с прошлого месяца.

А что она делала в тот день? Пришла на работу с Мортоном, похвасталась камнем, поругалась с Фредди. Он назвал ее проституткой, а она обозвала Людмилу русской коровой, потом были покупатели, а потом – она вдруг вспомнила, – она сказала Инес, что обедает с Роули, а Инес посоветовала снять украшение. Она и сняла. Но что с ним сделала, не могла вспомнить. Просто положила на столик у зеркала, пока подкрашивалась. Кажется, и оставила его там. Потом забыла о нем и ушла.

Значит, там он и должен лежать. Она завтра же заберет его.

Рим Шариф с неудовольствием согласилась на предложение Алджи.

– Но если эти дети не перестанут есть мой шоколад, они заболеют как собаки. И еще. Если вы хотите, чтобы я тут торчала до полуночи, то принесите мне еды. Где вы есть собираетесь?

– В китайском ресторане, – ответил Алджи.

– Принесите мне курицу с лимоном, рис в яйцах и кунжутный тост с креветками. И не забудьте, после десяти и на минуту не задержусь.

Бекки сообщила Инес по телефону, что полицейские не забрали Уилла, но допрашивали о каком-то ограблении. Разве магазин обокрали?

Инес рассказала ей обо всем.

– Но что за нелепое предположение, будто Уилл может иметь какое-то отношение к ограблению? Его ведь неделю здесь не было.

– Я не знаю, думают они это или нет, – ответила Бекки, – но всем своим видом показывали, что это так. Они хотели устроить обыск, но я воспротивилась, и они ушли. Детектив Джонс сказал, что получит ордер, но это было вчера вечером, а сегодня никто пока не приходил.

– Я знаю Джонса, – проговорила Инес. – Не так хорошо, как Зулуету и Оснабрука, не говоря уж о Криппене, но я знаю его.

Бекки сказала, что ей очень жаль, и спросила, что украли. Слушая, как Инес перечисляет пропажи, Бекки посмеялась над кольцами Людмилы.

– А Уилл снова заговорил, – вспомнила Бекки. – Вчера вечером. Шок после Джонса.

– Значит, он скоро вернется к нам?

– Надеюсь, Инес, – отозвалась Бекки, и Инес услышала мечтательную нотку в ее голосе.

Инес ждала Зейнаб, когда зазвонил телефон. Она пришла не позже обычного. Впервые с октября, когда он лежал с простудой, Джереми не зашел утром в магазин выпить чаю. Это, конечно, не обязательные визиты, но он все же мог бы позвонить, предупредить, чтобы не заваривала на него чай. Инес предположила, что на работу он не ходил. Она снова вспомнила, что видела его за рулем вчера. В последнее время в его поведении появляется все больше странностей. Он трижды говорил ей, что у него нет машины, что в Лондоне ни за что не купил бы машину, не хочет загрязнять воздух выхлопными газами. Возможно, та машина была вовсе не его, он мог взять ее напрокат, чтобы съездить к матери. Но он же говорил, что не умеет водить. Инес заметила, что частое общение с полицейскими повлияло на ход ее мыслей, и пожалела, что не записала номер машины. Но она запомнила, что это серебристый «мерседес».

Зейнаб вбежала в магазин без четверти десять. Инес подумала, что закоренелые любители опаздывать всегда задыхаются и суетятся, когда наконец приходят. Не поздоровавшись и даже не глядя на нее, Зейнаб ринулась к «своему» зеркалу и стала осматривать тумбочку под ним. Ее испуганное, ошеломленное лицо отразилось в зеркале, а руки перебирали мелочи на приставленных к зеркалу витринах. Она повернулась к Инес, сложив руки в молитвенном жесте.

– Он исчез!

– Кто исчез?

– Мой кулон, который подарил Мортон. Я оставила его здесь в пятницу, когда поехала на ланч с Роули, и… забыла о нем!

Инес прекрасно знала, что людям в таком состоянии бесполезно говорить, что нужно быть осторожнее. Все равно ничего не изменится. Но теперь придется сообщить ей новость.

– Я боюсь, что вчера случилось кое-что неприятное, – она сделала паузу, чтобы подготовиться. – Нас обокрали, очень жаль, но нас всех. И я боюсь, что твой кулон тоже теперь у них в руках.

– О боже, боже мой! Что же мне делать? Что я скажу Мортону?

Инес верила, вслед за Мартином, что правда всегда лучше, чем ложь во спасение. Но, несмотря на это, ответила:

– Пока не говори ему ничего. Вдруг полиция найдет кулон.

– А если он спросит?

– Он ведь никогда не спрашивал о других драгоценностях, которые ты не носишь?

– Но всегда может начать спрашивать. А полицейские не знают, да? Я лучше сообщу в полицию.

– Позвони им, – согласилась Инес, боясь, что Зейнаб опять захочет «отойти» с работы. – Спроси детектива Джонса. И я тоже поговорю. Хочу сообщить о том грязном фургоне, который раньше стоял здесь с запиской. Это может оказаться полезным.

«Обыск в доме оказался хуже ограбления», – думала Бекки.

Джонс со своим помощником в форме зашли в каждую комнату, проверили ящики шкафов, перевернули все их содержимое, сунули носы во все шифоньеры, проверили карманы верхней одежды, поснимали с полок все книги одну за другой, заглядывая за каждую. Один особенно толстый том Джеймс даже открыл, видимо, посчитав, что в нем тайник. Украшения Бекки также тщательно осмотрели, особое внимание они обратили на старое и поцарапанное обручальное кольцо матери. В кабинете, который теперь служил спальней Уиллу, они нашли пару шерстяных перчаток. Это были ее перчатки, ярко-красные и слишком маленькие для Уилла, но Джонс очень серьезно отнесся к этой находке, подозревая, что именно их Уилл надевал, когда грабил дом Инес.

Ничего, подтверждающего их теорию, не обнаружилось, но они продолжали обыск, вдохновившись перчатками. Почему перчатки оказались именно в этой комнате? Затем они переместились в гостиную, где, забившись в угол дивана, сидел перепутанный Уилл. Когда они начали осмотр книг и видеокассет, он издал какой-то нечленораздельный визг и выбежал из комнаты, ища убежища не в кабинете, а в спальне Бекки. Он повалился на кровать и зарылся лицом в подушки. Там его и обнаружил Джонс. Он ничего не сказал, но поджал губы и удивленно поднял брови – правда, этой гримасы никто не видел.

Через полчаса, завершив обыск и ничего не раскопав, кроме перчаток, обручального кольца и мужских часов, которые Бекки иногда надевала, потому что у них был удобный большой циферблат, Джонс спросил ее, действительно ли Уилл ее племянник.

– На что вы намекаете?

– Он, кажется, хорошо знаком с вашей спальней.

Бекки, возможно, стоило попросить его не совать нос в чужие дела, но она этого не сделала.

– Я могу предоставить свидетельства о рождении: мое, его матери и Уилла. Я полностью отрицаю ваше предположение.

– Ладно, успокойтесь, мисс Коббетт. На сегодня у нас все. Но мы можем вернуться.

Уилл все еще лежал на ее кровати, заткнув уши пальцами, хотя полицейские не шумели. А что, если он откажется шевелиться и пролежит так целый день? Что, если он захочет спать здесь? Будь они с Джеймсом по-настоящему близки, она бы позвонила ему и попросила совета или помощи. Но сейчас их отношения слишком хрупкие, чтобы это сделать. Сейчас ей не к кому пойти и попросить поддержки. Бекки вдруг осознала, что с тех пор, как забрала Уилла к себе, она не звонила в офис и не посылала электронных писем и факсов. А на следующей неделе ей нужно возвращаться на работу.

Она вернулась в спальню. Уилл уснул там, где лежал, но это был неспокойный сон. Уилл бормотал и вертелся, пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался почувствовать свои онемевшие конечности. Бекки охватила паника. Она вернулась в гостиную и налила себе большой стакан виски.

Глава 19

Открыть сейф оказалось сложнее, чем думал Анвар. Для начала он отнес его к другу-механику, у которого были все необходимые инструменты, и друг испробовал все, но сейф не открылся. Придется пользоваться более сложными механизмами. Анвар прекрасно знал, что бесполезно перебирать цифры, чтобы угадать код. Миллионы и триллионы попыток могут не привести к успеху.

В фургоне Кифера, отмытом до блеска, они вернулись на Сент-Майкл-стрит. Анвар вынул из-под подушки кулон Зейнаб и положил в карман. Он собрался отнести его к одному ювелиру, индийцу, но не родственнику – с родственниками лучше не связываться. Он не пойдет и к мошеннику, разве что, возможно, к человеку, слегка нечистому на руку. Кифер устал так, что едва открывал глаза, а изо рта у него стекала струйка слюны. Он сел на пол в углу и принялся протягивать себе кокаиновую дорожку, надеясь с ее помощью проснуться. Анвар вышвырнул бы его за дверь, но знал, на что способен в таком состоянии его друг. Он ведь начнет падать на землю, ломиться в дверь и выть. Когда удавалось разжиться деньгами, Кифер без остатка отдавал себя во власть наркотиков.

Анвар сел на кровать и занялся сейфом. Он попробовал номер сигнализации Инес, день рождения Александра Гиббонса, кто бы он ни был, возможно, кто-то важный в жизни Квика, может, даже его собственный псевдоним. Дату Анвар прочитал на водительских правах: 7 июля 1955 года. Возраст Квика. Интересно, но четыре цифры – слишком мало для кода. Он попробовал телефонный номер Квика, номер Инес и магазина. Ничего не подходило. Может, остановиться и подумать о другом варианте? Он отправит Флинта проследить за Джереми Квиком, посмотреть, куда тот пойдет утром. Если Квик и Александр Гиббонс – одно и то же лицо, он должен время от времени становиться этим самым Гиббонсом. Тогда это и есть его настоящее имя. А Квик – псевдоним. Анвар на месте Квика сумел бы достать себе водительские права на какое угодно имя, даже выдуманное, а Квик, видимо, недостаточно умен для этого.

Кифер вдруг принялся в экстазе подпрыгивать на месте, ноги у него заплетались, ступни стучали по полу.

– Вот что бывает, когда нажрешься этого дерьма, – поморщился Анвар. – Тебе лучше остаться здесь. Я поеду на твоем фургоне.

Он был слишком молод, чтобы садиться за руль. Машина не застрахована, и у него нет паспорта. Переодевшись в аккуратный полосатый костюм, он поехал на Брондсбери-парк, к родителям. Его сестра Арджуна была дома, тоже прогуливала школу, предположил он, а родители работали, «чтобы дети жили так, как родителям в детстве и не снилось», – как часто говорил отец.

– Привет, незнакомец, – сказала Арджуна тоном не четырнадцатилетней девчонки, а чьей-нибудь престарелой тетушки.

– Привет.

Анвар не собирался тратить на нее время. Он поднялся в свою спальню, где стоял его компьютер с выходом в Интернет. Он быстро отыскал сайт со списком лондонских избирателей. Поиск мог занять очень много времени, но Анвар решил быть терпеливым. Через два часа он нашел то, что искал. Место, где жил этот человек, – или якобы жил, – находилось, как и Стар-стрит, в центре города, только на Четвинд-Мьюз, 14. Гиббонс Александр П. Теперь не обязательно преследовать Джереми. Анвар отправится к дому Гиббонса и все выяснит.

Тем временем домой вернулись Ума и Нилима.

– А мама спрашивала, где ты, – упрекнула Нилима.

– Ты скажешь, что я был здесь, хорошо?

– Ты, наверное, собираешься вернуться к другу в Бэйсуотер? Там у тебя девушка, так?

– Не суй нос не в свои дела, Нилима, хорошо? – отрезал Анвар и вышел, хлопнув дверью.

Как часто Квик возвращается домой и становится Александром Гиббонсом? Возможно, каждый день, может, время от времени. Только зачем ему все это? Одно понятно, если он может позволить себе содержать два дома, и один из них в Кенсингтоне, то он и правда скупой рыцарь, как выразился Фредди. Так что времени терять не стоит, надо скорее открывать сейф. Там вполне может оказаться что-нибудь похлеще того кулончика. А если он не откроется, то, может, заставить самого Гиббонса-Квика открыть его? В Кенсингтоне, конечно, не здесь.

Анвар припарковал фургон на Сент-Майкл-стрит и прошелся на Эджвер-роуд, где купил путеводитель по Лондону. В своей комнате Кифер дремал в позе эмбриона. Анвар пнул его под ребра, просто так, ради собственного удовольствия. Кифер не шевельнулся. «Надеюсь, он не сдох», – подумал Анвар, не сочувствуя приятелю, а представив себе, как будет пытаться незаметно избавиться от тела.

В путеводителе он увидел, что на Четвинд-Мьюз можно свернуть с Лонсестон-плейс. Туда можно было доехать на машине или на метро. Легко и просто. Попробуем еще раз повозиться с сейфом.

После двух часов бесполезных попыток Анвара к нему прибыли Джулитта и Флинт. Они бесстрастно глянули на Кифера, которого не первый раз видели в таком состоянии.

– Сколько раз я говорила ему, чтобы уматывал, – поморщилась Джулитта. – Кому такой нужен в доме? А ты еще не открыл свою коробку?

Так с Анваром говорить не полагалось.

– Сама попробуй, сука. Ты и банку консервов не откроешь, не говоря уже о сейфе.

– Да ладно, я только спросила.

– Ты зачем пришла? Если просто так, то можешь убираться и его с собой захвати.

Им пришлось втроем поднимать Кифера на ноги. Джулитта и Флинт взяли его под руки и увели. Анвар услышал, как они тащат его по лестницам, Джулитта стучит каблуками, Кифер бормочет и ругается, волоча ноги по ступеням. Вернувшись к сейфу, Анвар подумал, что придется заставить Гиббонса-Квика открыть его. Помучить его слегка. Правда, он может отрыть сейф, а как только они смоются с деньгами, пойдет в полицию и опишет внешность каждого. Для Анвара собственная репутация была очень важна, и пока, кроме прогулов школы, она у него ничем не запятнана.

Сейчас он уже пробовал любые комбинации. 1234 и 5647. Четыре одинаковых: 6666, 8888. Не срабатывало. Просто для разнообразия: цифры, которые он сам никогда не использовал бы для кода, и Гиббонс-Квик тоже вряд ли: 3386. Это был его день рождения: третье марта 1986. Думая о том, что теряет время, он нажал на кнопку.

Сейф издал низкий рык, затем щелкнул два раза, и дверь открылась.

– Не может быть! – выдохнул Анвар и закрыл глаза. Когда он снова посмотрел на сейф, дверь по-прежнему оставалась приоткрытой. – Давай, соберись. Ты же сделал это.

Но что там? Пара дешевых сережек, зажигалка и какие-то девчачьи часы. Первое разочарование рассеялось, когда он начал понимать, что это за вещи. Это же серьги Джеки Миллер, зажигалка принадлежала второй убитой девушке, а часы третьей. Об этом целыми днями твердят по телевизору и в газетах. Две убитые девчонки и третья, которую ищут. Их вещи хранятся у Гиббонса-Квика, вернее хранились. Это значит, он их убил. Он и есть Ротвейлер. Какое еще возможно объяснение?

В своей воровской практике Анвар Гош был уже умудрен опытом, но все же ему только шестнадцать. Он родился в семье, которую его классный руководитель назвал бы «благополучной», и получил воспитание в традициях индийского среднего класса: трудолюбие, серьезное образование, трепетное отношение к семье – даже исключительное почитание семьи. Анвар застыл, когда подумал, что он, сын уважаемых людей, с большими планами на будущее, ворвался в квартиру серийного убийцы и обокрал его. Он как будто оказался под холодным душем. На мгновение, и только на мгновение, ему захотелось швырнуть сейф с моста в канал, а друзьям сказать, что там не оказалось ничего особенного, только несколько банкнот и старое барахло.

Но на этом сейфе можно заработать неплохие деньги. Тысячи, десятки тысяч. У Гиббонса-Квика есть деньги. У него два дома. Он скупой рыцарь. Но что с этим теперь делать? Посидеть в тишине и подумать. Обдумать следующий шаг. А главное – не забывать, что этот человек очень опасен.

Было около пяти, когда Анвар на белом фургоне приехал на улицу, где жил Гиббонс. Анвар не выходил, опасаясь дорожного инспектора, шатающегося поблизости. Он припарковался позади дома 9, на другой стороне улицы. Из-за кирпичной стены, покрытой граффити, удобно наблюдать за домом 14. К дому примыкал гараж, и когда Анвар заглянул в небольшое окошко, то увидел там серебристый «мерседес». В отличие от Инес, он записал номер машины.

Мысль о страшной находке все еще не укладывалась у него в голове. Всякий раз, когда он думал о вещах этих девушек, у него потели ладони и лоб, он спрашивал себя, не снится ли ему все это? Но это была реальность. И он решил извлечь из этого выгоду. Как только его охватывали неуверенность и страх, он напоминал себе о выгоде.

Гиббонс-Квик был дома. Анвар заметил его в окне и сразу узнал, хотя видел только два раза: первый раз, когда тот возвращался домой (в один из своих домов), а второй – когда они с Фредди встретили его прогуливающимся по Эджвер-роуд. В десять утра Гиббонс-Квик появился в окне верхнего этажа, посмотрел на улицу и задернул шторы. Неужели это тот самый парень, который убил всех этих девчонок, задушил их до смерти?! Ему не верилось. «Хватит, – приказал себе Анвар, – это случилось, и все. Гиббонс убийца».

И вот он вышел из дома, как раз когда на другом конце улицы появился дорожный инспектор. Куда же шел Гиббонс? Похоже, собирался ехать на метро до Стар-стрит. Анвар преследовал его, пока не помешала дорожная пробка. Он решил не привлекать к себе внимание на дороге, сидя в чужой машине без водительских прав и страховки.

По дороге домой он снова задумался о Гиббонсе-Квике. Тот вел двойную жизнь, а значит, ему есть что скрывать. Этот человек то и дело исчезал из одной жизни и появлялся в другой, и еще он обладал довольно эксцентричным чувством юмора. Он уже два дня знает о том, что сейф исчез и что воры уже открыли его, если очень постарались, или просто повезло. Только полный дурак подумает, что им могло надоесть это занятие до такой степени, что они избавились от сейфа, не открыв его. Так что Ротвейлер, скорее всего, ожидает, что его разыскивают, и, возможно, разыскивает полиция.

Анвар решил, что следующим шагом оправдает это ожидание, только тщательно к этому подготовится.

Уилл снова превратился в испуганного ребенка. Ту слабую защитную перегородку, которую его неуверенное «я» сумело построить с помощью друзей: Бекки, Монти и Кейта, в один миг разрушила полиция. Иногда он лежал вниз лицом на кровати Бекки, иногда сидел в углу на диване, уставившись перед собой или глядя в окно, на небо. Все еще помогал телевизор, но только когда показывали невинные викторины, созданные, как казалось Бекки, для детей с низким уровнем интеллекта, мультфильмы и исторические комедии. Но последние часто включали в себя сцены насилия, дуэлей, грубого обращения с узниками – всего этого Уилл пугался и прятал лицо в подушках. Ему были противопоказаны детективы, фильмы о войне и новости. Вид мужчин в форме, даже просто в защитных рабочих костюмах, шляпах и плащах вызывал у него панику. Он убегал из комнаты в свое убежище – спальню Бекки. Она перестала спать там, предоставив эту комнату в его распоряжение, и переехала в кабинет.

Джеймс, верный данному ей обещанию об испытательном сроке, продолжал навещать их. Он и сам вел себя с Бекки как социальный работник из какого-нибудь благотворительного общества. Когда он приходил, то целовал ее точно так же, как она целовала Уилла, помогал готовить чай, рассказывал о работе, предложил принести еще один телевизор, для нее самой.

– Спасибо большое, но нет необходимости, – сказала она как-то слишком оптимистично. – Уиллу придется вернуться домой через неделю, максимум две. Я уже две недели в отпуске, и в запасе у меня только одна. Потом мне придется выйти на работу, если не хочу потерять место.

Джеймс пристрастился к кроссворду из «Таймс». Он каждый раз его разгадывал, а Бекки, просматривая его, прежде чем выбросить в урну, замечала, что он делает успехи. Все реже оставались пустые клетки для слов, которых он не знал. Уходя, он целовал ее в щеку и говорил, что «заглянет через день-два». Перед каждым его визитом и после ухода Бекки делала глоток-другой виски из секретной бутылки, которую хранила за кухонной полкой.

К ним так же часто заходил и Кейт Битти. Заметив выражение лица Кейта, увидевшего Уилла, Бекки поняла, что успела привыкнуть к состоянию племянника. Несколько минут Кейт не знал, что сказать, но вскоре собрался, за что Бекки его мысленно поблагодарила, и заговорил о своей текущей работе, о жене, детях и сестре.

– Ким по тебе скучает, Уилл, постоянно спрашивает, как у тебя дела. Она сказала, что ты собирался позвонить ей и назначить свидание, и тут вдруг это случилось. Она винит во всем полицию.

Бекки с удивлением подумала, что Кейт, кажется, до сих пор думает, что Уилл – нормальный человек, просто немного скрытный и по какой-то причине не получивший достойного образования. Неужели его сестра убеждена в том же?

– Я могу позвать ее проведать тебя, если только мисс Коббетт, то есть Бекки, позволит.

– Конечно, пусть приходит.

А что еще она могла сказать? К тому же Уилл, который вел себя так натянуто с Джеймсом, в компании Кейта, казалось, расслаблялся, начинал улыбаться, как улыбался раньше, до того, как полиция обнаружила его копающим землю. Может быть, и с Ким ему тоже будет хорошо. Это можно рассматривать как своего рода терапию для Уилла.

Кейт как будто верил, что Уилл просто физически болен, словно у него грипп или другой вирус. Бекки была очень благодарна Инес, потому что та относилась к Уиллу как к нормальному человеку и старалась, чтобы среди ее знакомых укрепилось это мнение. Что до самой Бекки, она впервые за все эти годы перестала испытывать вину перед Уиллом. Сейчас она жертвует для него своей свободой и будущим. Но другая вина поселилась в ней. Она ведь не могла нормально работать, не могла выполнять работу, находясь дома, как сначала планировала. Она чувствовала себя виноватой перед любовником. Без сомнения, чувство постоянной вины стало частью ее натуры. Оно просто переходило из одной сферы жизни в другую. Еще одной неотъемлемой чертой ее жизни стала выпивка, неприятной чертой, ее тайной.

Но такой самоанализ не решал вопроса о том, что делать, когда придется возвращаться в офис. Если она хочет сохранить место, то должна работать. До пенсии еще двадцать лет, к тому же она вообще не собиралась выходить на пенсию.

Чувствуя себя на грани отчаяния, она слушала, как Кейт рассказывает о своем сыне, который пошел в детский сад. Уилл кивал, улыбался и приговаривал: «Хороший мальчик. Уже большой». Бекки показалось, что она в ловушке. Она привязана к этой неблагодарной, неоплачиваемой, скучной и отупляющей работе по уходу за неудачником.

На этой же неделе нашли тело Джеки Миллер, в саду дома по Кенсингтон-Саут. Дом был полуразрушен, и хотя большую часть строительного мусора уже вывезли, перед фасадом, где когда-то находилась лужайка, валялись кирпичи, доски, фиброволокно и разбитое стекло. Возиться с фиброволокном было опасно, мельчайшие стеклянные иголочки въедались в кожу, так что эту кучу строители разбирали последней, и когда наконец разобрали, водитель мусорного фургона обнаружил там тело девушки, которое уже разложилось.

Ее мать, последние месяцы жившая в страхе, но со слабой надеждой, опознала тело в морге. Она подошла, словно лунатик, поглядела на дочь пустыми глазами и отвернулась.

Все это время Джеки лежала через две улицы от дома, где Джереми Квик жил под своим настоящим именем: Александр Гиббонс. Он редко ездил через Вест-энд, но сделал это в ночь, когда Джеки вышла с друзьями из клуба. Время было позднее, и, увидев девушек, он без труда припарковал машину на свободном месте перед желтой линией. Четыре девушки, все слегка пьяные, веселые и с виду немного уставшие. Все как с Гейнор Рей.

Он приблизился к ним, повернулся к телефонному автомату и сделал вид, что собирается звонить. Уже начиная волноваться, он вспомнил Гейнор, ее серебряный крестик, и как легко она согласилась, чтобы ее подвезли. То, что с ним происходило, не поддавалось никакому разумному объяснению. Когда он видел свою жертву, то не мог контролировать чувства. Ему мешало это сильнейшее желание, которое не было ни сексуальным влечением, ни злостью, ни тем, что дураки называют жаждой крови. Может, желание кому-то отомстить?

Три девушки пошли к Тоттенхэм-Корт-роуд, возможно, надеясь сесть на ночной автобус. А одна, именно та, которую он выбрал, – сам не зная, почему, – осталась дожидаться такси. Уже двадцать минут второго, а такси не показывалось. Людей на этой темной узкой улице тоже не было.

Серьги девушки поблескивали в серовато-белом свете единственного работающего фонаря. Блестящие камни в серебре походили на настоящие бриллианты в белом золоте – это же его шанс! Джереми завел машину. Останься он на месте, его бы затошнило, пришлось бы выходить. Однажды он уже попробовал сдержаться, и у него получилось только потому, что девушка, которую он преследовал, вдруг открыла дверь подъезда и вошла внутрь. В этот момент его вырвало. Нет уж, в этот раз не пройдет.

Как всегда безупречно одетый, в темном костюме, белой рубашке и синем галстуке, он постарался говорить без намека на свой родной ноттингемский акцент, заменив его безупречным выговором, которому учили в частной школе. Он подъехал туда, где могло бы остановиться такси, и сказал:

– Куда едешь? Да не смотри так, – она и не смотрела «так», просто удивилась. – Я не бродяга какой-нибудь. У меня дочь твоего возраста. Я тебя не обижу.

– Вэндсворт, – сказала она и назвала улицу.

– Уверена, что не боишься? Или, может, будешь ждать такси?

– Да их что-то не видать. А вам по пути?

– Я в Бэлхем. По пути.

Он повез ее в южную сторону, мимо своего дома, к Челси и затем по Вэндсворт-бридж-роуд. По дороге они разговорились, она рассказала о друзьях и весело проведенном вечере. А он, мысленно поздравляя себя за богатое воображение, выдумал жену-врача, дочь в Оксфорде и сына-отличника. Когда они почти подъехали к Вэндсворт-бридж, он свернул на темную и пустую боковую улицу.

– Кажется, мы не туда заехали, – сказала она без страха, так, как обращаются к другу, который ошибся дорогой.

– Я знаю. Я хотел, как настоящий водитель такси, посмотреть карту.

Он отстегнул ремень и потянулся мимо девушки к бардачку. Но вместо карты Лондона взял в руки кусок провода, который там лежал…

Когда все было кончено, он не стал убирать тело с сиденья, и прохожим, должно быть, казалось, что девушка просто спит. Это риск, но этот риск лишал все происшедшее неприятного, грязного налета. Все становилось не таким реальным, похожим на игру. Тем не менее, он не мог оставлять ее в машине надолго. На обратном пути ему попалась куча строительного мусора в саду разрушенного дома. В этом районе дома огромные, с густыми садами. Огней вокруг горело мало. Обычно он не старался тщательно прятать тело, но что-то ему подсказывало, что в этот раз лучше перестраховаться.

Он снял с нее серьги, как только понял, что она мертва. Самому себе он внушил, что это просто еще одна Гейнор Рей…

Неделю спустя он проходил мимо этого места и обрадовался, увидев слой фиброволокна, сваленного как раз там, где под кирпичами, песком и досками лежало тело. Они не скоро ее найдут.

Так и случилось.

Новость об обнаружении тела на время отвлекла Джереми от беспокойства, которое его теперь не покидало: он постоянно думал о том, что случилось с сейфом. Удачный исход не исключен. Ворам могла надоесть возня с замком, и они могли выбросить сейф, не открывая. Был также шанс, что они не догадались, что за вещи лежат в сейфе. А если и догадались, то могли решить не связываться с этой историей. Так проще, ведь они сами – преступники. Вероятность их визита в полицию очень мала.

С каждым днем Джереми все больше успокаивался. Возможно, лучшим решением было переехать жить в настоящий дом и стать Александром Гиббонсом, и никем больше. Он уже обдумывал такой вариант, когда планировал жениться на выдуманной Белинде. После ограбления квартира на Стар-стрит перестала его радовать. Он чувствовал, что Инес теряет к нему доверие. Она вряд ли подозревала его в преступлениях, скорее, во лжи. Общаться с ней стало неприятно, и он начал избегать приходить утром на чай. Два раза не мог заставить себя работать дома, а просто бродил по улицам, сидел в кафе, пил кофе и пытался определить, нет ли за ним слежки. Несколько раз ему казалось, что кто-то идет за ним по Бэйсуотер-роуд и Вестборн-террас, и даже поднялся следом на мост. Но прежде чем Джереми добрался до дома, он понял, что этот то ли мужчина то ли женщина просто шел в том же направлении и тем же шагом.

Газеты пестрели заголовками о найденном теле Джеки Миллер, интервью с ее матерью, друзьями и родственниками.

Одно из них напугало его. В нем подруге Джеки, подарившей ей серьги, показали ту пару, которую он купил в магазине, и она сказала, что это не те серьги. В настоящих было двадцать камушков, она их сосчитала, а в тех, что ей показали полицейские, всего шестнадцать. В газетах и по телевизору продемонстрировали фотографию подаренных серег, которую взяли у ювелира, а рядом поместили снимок тех, что нашли в магазине Инес.

Это плохая новость, думал Джереми, сидя в квартире и отлынивая от работы, и даже от своих обычных прогулок по Лондону. Если хулиганы, укравшие сейф, услышат эту новость, – а они наверняка услышат, – то дела его плохи. Воры поймут, что у серег в сейфе именно двадцать камней, как на фотографии. Ну почему, почему он не додумался сосчитать чертовы стекляшки, прежде чем покупать? Это просто не пришло ему в голову, он и представить себе не мог, что их количество столь важно. Может, это означало, что в глубине души он презирал женщин, носящих дешевые украшения? Или более того, он питал к ним настоящее отвращение, смотрел на них сверху вниз? Возможно. Он попробовал и не смог вспомнить ни одной, которая ему нравилась бы.

Кроме матери, конечно. Он вдруг сделал открытие: его мать не просто женщина, она уникальный человек – его мать. Вне каких-либо категорий и вне пола.

В этот самый момент, когда он сидел в кресле, погруженный в свои мысли и легкую дремоту, зазвонил телефон. Не многие знали его телефонный номер. Только соседи, Инес и еще, возможно, полиция. Телефон прозвонил пять раз. Шесть. Джереми поднял трубку.

Глава 20

Звонила женщина, ее акцент показался Джереми грубовато-плебейским. Слова же были нереальными, какими-то сюрреалистическими. Он подумал, что вряд ли кому-то когда-то задавали такой вопрос.

– Это убийца?

Джереми заставил себя говорить.

– О чем вы?

– Это ведь Ротвейлер, так?

Он не ответил. Он ненавидел эту кличку.

– У меня твой сейф и все это дерьмо, которое внутри, – продолжала женщина. – Он тебе нужен? Лучше отвечай. Молчание не поможет, мистер Гиббонс.

Он ни за что не признался бы себе, что напуган. Потом он решил, что эти слова его просто озадачили. Откуда она узнала? Как она узнала?

– Что вам нужно? – спросил он.

– Посмоооотрим, – протянула она с характерной интонацией вымогателя. – Я позвоню еще. Тебе лучше сидеть и ждать.

Самым тревожным было то, что она знала его имя. Наверняка не она одна, есть и другие, это точно. Каким-то образом они открыли сейф и нагло протянули время, прежде чем позвонить ему. Он удивился этому слову «нагло», возникшему у него в голове. Нагло, повторил он. Наглость. Наглейшие. Она очень нагло говорила с ним и нагло произнесла его имя. Кроме того, он не мог понять, как она узнала, что он – это он. Джереми не оставлял в этой квартире документов. Его страховой полис, сертификаты, паспорт, страховка на машину, налоговая декларация, кредитные карты и водительские права – все это он закрывал в столе на Четвинд-Мьюз, 14. А вообще… Водительские права? Не в этот раз, а еще в марте, когда он ездил к матери, его остановили за превышение скорости. Ехал всего на пять миль в час быстрее, чем нужно, но фараон на мотоцикле его остановил. Конечно, при нем не было прав, но он пообещал предоставить их в течение пяти дней в ближайший полицейский участок. Что он и сделал. Потом вернулся на Стар-стрит. И куда он их потом сунул?

Он не имел обыкновения слушаться женщин, тем более, следовать инструкциям женщины с таким противным голосом. Она советовала ему остаться дома, но он вышел на Норфолк-сквер и поймал такси до Кенсингтон-Саут.

По дороге он думал о том, что его мать никогда, даже в детстве, не командовала им. Она его просто любила. Потом он вдруг подумал, что воры могли каким-то непонятным образом проникнуть и в его настоящую квартиру на Четвинд-Мьюз. Но нет, это уже нервы и больное воображение.

Сигнализация оказалась в порядке, все вещи тоже. В столе он нашел все документы, кроме водительских прав. И тут он вспомнил. Он хотел забрать права, но, как это часто бывает, временно положил в «безопасное место», на кухню, в доме на Стар-стрит. В ящик, где у него лежали инструкции к микроволновке и посудомоечной машине. Почему же эти ребята не могли заглянуть туда?

Он не знал, для чего, но они заглянули. Документ пропал. Он вышел в свой садик на крыше. День был солнечный, распустились первые герани, на карликовых деревцах зеленели молодые листья, и головки папоротника постепенно начали разворачиваться. Но он почти не замечал этого и не почувствовал запаха гиацинтов. Он сел и стал ждать звонка этой женщины.

– Я сказала ему, что положила его в банк до свадьбы. Потом мне будет уже не важно, что он подумает, – сообщила Зейнаб.

Она напомнила Инес девушек из викторианских романов, которые выходили за богачей и признавались им в своих долгах только после свадебной церемонии. Но в те времена брак заключался на всю жизнь…

– Так ты все же решилась на это?

– Свадьба восьмого июня в церкви Святого Петра на Итон-сквер, – вместо прямого ответа сказала Зейнаб. – Надеюсь тебя там увидеть.

– Но могут возникнуть сложности, он ведь еврей, а ты мусульманка.

– Бог един, да и ладно, – набожным тоном ответила Зейнаб и принялась рассматривать обручальные кольца на каждой руке: одно, с небольшим алмазом, от Роули Вудхауза, другое, с огромным, от Мортона.

– А где собираетесь провести медовый месяц? – спросил Фредди, вошедший в магазин с улицы.

Они с Зейнаб, казалось, решили перестать конфликтовать и похоронить прежние разногласия.

– На Бермудах, – отозвалась она и тут же поправила себя, – нет, это с Роули. С Мортоном мы едем в Рио.

– Но ты не можешь выйти за обоих, – Фредди не дал ей ответить. – Я и сам подумываю о браке.

Перестав работать у Инес, он вернулся к привычке рассматривать товары и время от времени смахивать с них пыль. Зажав в руке фигурку верблюда из стеатита, он встал в позу оратора.

– Когда-то я полагал, что брак как институт неизбежно развалится, но он сохранился и даже входит сейчас в моду. Поверьте моему слову, через несколько лет простое сожительство канет в Лету, люди перестанут жить, не зарегистрировавшись, ведь уже сейчас…

– Ты о вашем сожительстве с Людмилой? – поинтересовалась Зейнаб.

– Сожительство – неправильное слово, – важно поправил Фредди и бросил дружеский взгляд на Инес. – Людо снимает здесь квартиру, а я живу на Лондон-Филдс. Запомните мои слова…

Инес и так слишком долго пыталась запомнить, где он живет.

– Фредди, – спокойно сказала она, когда Зейнаб отвернулась к клиенту. – Фредди, когда ты оставался в магазине в тот день, когда я ездила с Бекки в полицию, ты точно не видел никого около двери на задний двор? Может, знакомый, или сосед, или клиент?

Инес вспомнила Роули Вудхауза, которого никто не видел, потом Кейта Битти с его семьей, и, наконец, когда у дома показалась оранжевая машина, Мортона Фиблинга.

– Ты уверен, Фредди?

– Голову даю на отсечение. И клянусь головой моей матушки.

– И ты ни разу не оставлял магазин без присмотра?

– Ни разу!

Инес уточнила.

– Или под чьим-то чужим присмотром?

– А, это другое дело, – пока Фредди собирался с мыслями, Инес закрыла лицо руками. – Людо побыла здесь, пока я сбегал через дорогу, чтобы забрать наши документы. – Инес было наплевать, о каких документах он говорил. Еле сдерживаясь, она выслушала его объяснения по поводу таких необходимых им с Людмилой бумаг, которые нужно было получить у агента. Эти бумаги помогли им извлечь максимальную выгоду и получить скидку на поездку в Торки. – Я оставил Людо здесь одну только на пять минут.

– И ты утверждаешь, что она не покидала магазин до твоего прихода?

– Нет, этого я не говорил. Инес, ты просто вынуждаешь меня говорить невесть что. Я сказал только, что оставил ее присмотреть за магазином. И пока меня не было, Людо вспомнила, что у нее в комнате утюг включен, и она…

В магазин легкой походкой вошел Мортон, улыбнулся очень по-молодому, и Инес в очередной раз задалась вопросом, где могла видеть его раньше. Пока он снимал свою бейсбольную кепку, которую надел непонятно зачем, Зейнаб одним незаметным движением сняла с пальца кольцо Роули и положила его в ящик.

– Моя возлюбленная, мой лотос в саду Аллаха, – произнес Мортон, стараясь этими словами угодить мусульманке Зейнаб, и чмокнул ее в щеку.

Однако клиенту эти излияния не понравились, он извинился и вышел.

– Благодаря тебе я потеряю работу, – буркнула Зейнаб.

– И что с того, мое сокровище? Ты ведь все равно седьмого июня уволишься.

Они перешли на шепот, Зейнаб говорила раздраженно, а Мортон с улыбочкой обнимал ее за плечи. Инес возобновила допрос Фредди.

– То есть некоторое время здесь никого не было? И кто угодно мог войти?

– Нет, не кто угодно, Инес.

Она сдалась. Надо рассказать все Криппену и Зулуете, когда они появятся. Между тем, Фредди вполне может оказаться полезным.

– Послушай, если тебе нечем заняться, отнеси мои часы к мистеру Хори, попроси его вставить туда новую батарейку, хорошо?

Случился неприятный сюрприз, хотя и не такой уж сюрприз, принимая во внимание напряженную ситуацию в доме, – но Джеймс, Кейт Битти и его сестра прибыли к ним одновременно. Этого можно было избежать, если бы хоть один из них позвонил Бекки, но никто не потрудился ее предупредить. Джеймс не постарался скрыть неприязнь, даже презрение к обоим Битти.

Когда Джеймс и Бекки ушли на кухню, а Бекки готовила напитки для компании, – пиво для Кейта, апельсиновый сок для Ким и Уилла, вино для себя и Джеймса, – он сказал:

– Это что, день открытых дверей для всех друзей Уилла?

– Я не ожидала, что они придут.

– Хотя что я волнуюсь? Все равно наедине с тобой так и так не получилось бы остаться.

Потом он молча ушел в гостиную. Она представила себе, как он взял в руки кроссворд, налила себе большой стакан виски и выпила его большими глотками.

Девушка села рядом с Уиллом на диван и мягко заговорила с ним. Он почти не отвечал, но не отстранялся от нее, не отворачивался и не отодвигался подальше. Бекки подумала, что девушка оказалась симпатичной и располагающей к себе, юбка не слишком короткая, и макияж неброский. Бекки тут же испугалась, что рассуждает, как старуха. Что если это результат ее теперешней роли – роли заботливой сиделки?

Телевизор был, конечно, включен, шли какие-то дневные передачи. Ни Джеймс, ни Бекки не возражали, они давно привыкли к этой семейной необходимости. Для них телевизор был просто фоном, как свет или воздух. И только Уилл смотрел его внимательно. Кейт и Ким болтали, изредка поглядывая на экран или бросая какую-нибудь фразу Джеймсу, который в ответ отрывался от кроссворда на секунду, кивал или поднимал брови.

Бекки увидела, как Ким нежно взяла Уилла за руку, и тот неожиданно вцепился в нее довольно крепко. Что ж, иногда поддержка может прийти от людей, от которых ее не ожидаешь.

Как долго они еще здесь пробудут? Ей не нравились собственные мысли: эти люди из народа, не умеют уходить вовремя. Не умеют уходить красиво. Вероятно, им нужно как-то деликатно намекнуть… Однако вместо этого она пошла на кухню, быстро, чтобы Джеймс не заметил, хлебнула виски, и стала обдумывать, что приготовить на ужин. Если они не уйдут, придется кормить их. Омлет, подумала она, как всегда, омлет. Или лучше заказать еду по телефону.

Дверь открылась, и Джеки подумала, что это Джеймс, но это оказалась Ким.

– Я собираюсь заказать пиццу или, может быть, китайские закуски. Ты что предпочитаешь?

– Нет, мы не останемся. Мне чая достаточно, а Кейта жена ждет. Бекки, я хотела… у меня есть идея. Я про Уилла.

Ее щеки залил румянец и очень ее украсил. Бекки заметила ее безупречную стрижку и такие ухоженные волосы. Ну конечно, она ведь парикмахер…

– Что за идея, Ким?

– Мне очень нравится Уилл. Я не знаю, в курсе ли вы, но он очень мне нравится. Я знаю, что он был болен, что-то вроде нервного потрясения, да? Ваша знакомая сказала, что вам пришлось отпроситься с работы, чтобы за ним присматривать, а ему ведь нужно возвращаться домой. Так что я хочу кое-что предложить. Что если я на время перееду к нему и послежу за ним?

– Ты?

– Да, ну, знаете, он ведь мне очень нравится. Он очень стеснительный, всегда молчит, но он добрый и неназойливый, не то что другие парни. Я не говорю, что мы станем серьезно жить вместе, просто, может быть, побуду с ним один или два дня…

– Но там только одна комната… – У Бекки голова пошла кругом. Это от новости или от виски? И то, и другое, вероятно. – Но комната большая. – А кровать отгорожена шторами… – Но у тебя же работа.

– Я работаю недалеко. Смогу приходить на ланч. А он ведь тоже будет работать с Кейтом, да?

Теперь Бекки сможет вернуться в офис. Свобода. И Уилл будет не против. Они с Джеймсом смогут встречаться в нормальной обстановке, гулять, он сможет оставаться на ночь, а Уилл будет приходить раз в неделю, как всегда. Будет приходить с Ким… Бекки позволила себе помечтать.

– Я подумаю об этом, – она скажет Джеймсу, посоветуется.

– Ваш друг ушел, – сообщила Ким. – Он сказал, что ему нужно идти.

– Помучаем его немного, – предложил Анвар, – пусть попотеет.

– Грязный убийца, – Флинт выглядел праведником, осуждающим грешника.

– Он заслужил это, пусть страдает. Ему бы еще газовую камеру организовать. Или смертельный укол, только колоть медленно.

Анвара разозлил нездоровый интерес Флинта к способам смертной казни.

– Заткнись, а?

Джулитта, их главный связной, уехала в Вэтфорд, навестить мать, и ее не будет до ночи. Трудно сказать, что почувствовал бы Джереми, узнай он об этом – может, облегчение, может, раздражение. Сейчас он думал только о том, что далеко отходить от телефона неразумно. Он зазвонит часа в три. Джереми ничего не ел и боялся пить, чтобы не уснуть. Что он чувствовал? Он спросил самого себя об этом, решив, что честный ответ ему поможет, но если отвечать честно, а по-другому нельзя, то ему хотелось одного – убежать и спрятаться. Только прятаться негде.

Он просмотрел недавно купленные книги и решил почитать замечательную биографию Уинстона Черчилля. Но вскоре, заметив, что не может вникнуть в смысл слов, решил полистать роман. Вышло еще хуже. А вот новый перевод книги о римских императорах удержал его внимание. Распущенность и развращенность этих людей поражали воображение, возможно, потому, что как бы ты сам ни грешил в этом мире, эти люди были хуже. Например, все убитые Джереми девушки для Тиберия были бы делом одного дня.

Книга заняла его до вечера, но, отложив ее, он едва вспомнил, о чем читал. Он уже начинал мечтать, чтобы телефон скорее зазвонил. Он сделал себе сэндвич, но не смог его есть. С трудом выпил стакан апельсинового сока, добавив туда водки. Усталость немного отпустила, и он погрузился в неспокойный сон.

Его разбудил телефон. Потянувшись к трубке, он опрокинул пустой стакан. Недовольный голос противно сообщил, что ошибся номером. Джереми окончательно проснулся, а часы показывали только половину четвертого. Снова вспомнились убитые девушки: Гейнор Рей, Николь Ниммс, Ребекка Миллсом, Кэролайн Данск и Джеки Миллер. Если бы он нашел у них какое-то сходство, то, возможно, объяснил бы самому себе, почему он сделал то, что сделал.

Они все были молодыми или сравнительно молодыми. Все одинокие, – хотя этого он не знал, когда убивал, – правда, у Гейнор был любовник Еще они все оказывались на улице без сопровождающих. Больше ничего.

Он попытался вспомнить чувство, которое его охватывало, когда он видел девушек и узнавал среди них «свою». Мимо него проходили сотни девушек, и многие шли в одиночестве по пустым улицам. Когда «это» случалось, он почти всегда шел за ними или стоял сзади. Важно ли это? Что притягивало его? Их походка, осанка или манера смотреть? Как только он узнавал их, каким-то внутренним видением, все его тело и душа, да, именно душа – начинали дрожать и наполняться желанием. Не сексуальным. Секс никогда не вызывал у него подобных эмоций. Просто объект, который пробуждал это чувство, должен быть уничтожен.

На этом этапе его внутреннее расследование неизбежно заходило в тупик. Он должен продвинуться хотя бы на шаг, на несколько шагов вперед, но никак не мог. Время от времени он играл в больного и психоаналитика. Ложился на кушетку, а его тень садилась на стул и задавала вопросы. Он и сейчас мог бы в это поиграть, чтобы убить время. Он лег на спину и закрыл глаза. Психоаналитик попросил его вернуться в то время, когда отец был еще жив, в дошкольное детство. Он много раз пробовал, но никогда не мог вспомнить раннее детство. Кто-то когда-то сказал, что мы начинаем запоминать себя только в том возрасте, когда учимся говорить, потому что инструмент памяти и мышления – слова.

Он удивился себе, сказав:

– Это было слишком давно.

Неужели он раньше ни разу во время своих «свиданий» с вымышленным психологом не говорил этого?

– Так отправляйся в то самое время, – сказал «психолог».

– Я не смогу.

– Ты сможешь.

– Я тогда ходил в школу. Мне лет двенадцать или тринадцать. Я был счастлив. Все было хорошо. Отец болен, серьезно болен, он скоро умрет, но я все равно счастлив и стыжусь этого счастья. Нет, нет, я не могу продолжать!

– Можешь.

– У меня есть друзья. Друг Эндрю.

– Продолжай.

– Моя мать очень несчастна оттого, что отец умирает. Я ее люблю. Мать Эндрю тоже приходит навестить моего отца в больницу. Я люблю его мать, ой, то есть я люблю свою мать… Нет, не могу, не могу!..

Он разрыдался, и «психолог» вместе с ним, они рыдают громко и сливаются в одного человека, который теперь сидит, уткнувшись лицом в ладони.

Иногда он с удовольствием смотрел документальные фильмы и политические программы. По телевизору шла передача о Юнге, но это оказалось слишком близким к тому, что он уже испытал сегодня. Так можно ведь и рассудком повредиться, натурально свести себя самого с ума. А он уже чувствовал что-то близкое. Он больше не станет этим заниматься. Передача о Тибете показалась ему интересной, но, включив телевизор, он занервничал. Он сделал звук потише, но, несмотря на отличный слух, Джереми боялся пропустить телефонный звонок. По этой же причине он не пошел в садик на крыше, хотя там сейчас просто замечательно. Небо лилово-синее, на горизонте еще видны остатки заката, и совсем не холодно. Он заметил большую бабочку на столе, расправившую коричневые крылья.

Джереми заставил себя посмотреть новости, именно «посмотреть», потому что звук он почти выключил. В одиннадцать он переоделся в халат и почистил зубы. Взглянув на себя в зеркало, он вдруг вспомнил скобку для исправления прикуса, которую носил в детстве. За этой мыслью сразу последовала другая – о девушках, и еще об одной женщине, которую он не убивал. Джереми, затаив дыхание, попытался зацепиться за этот образ, но женщина растворилась так же быстро, как появилась. Он выплюнул зубную пасту в раковину.

Джереми стал готовиться ко сну. Телефон поставил на тумбочку у кровати. Снова взял в руки книгу об императорах, время от времени задумываясь, как было бы хорошо, если бы над ним не нависла эта жуткая опасность. Он выключил свет и лежал теперь в темноте, без сна. Ему опять показалось, что он не услышит телефон, но теперь уже из-за темноты. Нужно снова включить свет. Все равно заснуть ему сегодня не удастся.

Час ночи. Что, если они решили изменить свои планы и отнести все в полицию? А если полиция постаралась и нашла их, устроила облаву в их притоне и обнаружила серьги и все остальное? Нет, не станут фараоны так стараться из-за мелкого ограбления. Но не факт, что оно мелкое. Он ведь не знал, что лежало дома у Инес или у этой глупой русской. У них вполне могли храниться шикарные драгоценности. Два часа. Если бы только он мог убежать отсюда, убежать к маме…

Телефон зазвонил около трех. Джереми поднял трубку.

– Сюрприз, сюрприз, – тот же голос, что и утром. – Это я.

Глава 21

Он согласился со всеми ее требованиями, потому что у него не было выбора. В любой ситуации у большинства людей есть выбор. Все зависит, конечно, от того, в чем они провинились и какова угроза. Несколько непристойных снимков, попавших в чужие руки, или супружеская измена – в этих случаях можно обратиться за помощью в полицию или просто смело встретиться лицом к лицу с опасностью. Но когда дело касается серийного убийства, у преступника нет выбора – остается только слушаться вымогателей. А сдаваться правосудию – ничего хуже быть не может.

Она попросила десять тысяч фунтов. Сказала, что она одна знает его тайну, но он ей не поверил. Потом она сказала, что залезла в дом со своим дружком, но тот не знает о сейфе и о его содержимом. Затем сообщила, что открыл сейф ее отец, но не догадался, что за предметы в нем хранились. Лишь тогда Джереми почти поверил ей. Она сказала, что только женщина могла бы узнать все эти вещицы и сообразить, что это такое. Он понял, что она хотела сказать. Это могло быть правдой. Она потребовала десять тысяч, сказала, что небогата, им с приятелем нужны деньги, чтобы купить квартиру в кредит, а цены в Лондоне запредельные. Она не может дать гарантию, что впоследствии ей не понадобится еще небольшая сумма. Совсем небольшая. Она говорила убедительно и как будто честно. Но, несмотря на сомнения, ему придется платить ей, выбора нет.

Она сказала, что перезвонит на следующий день и назначит время и место.

– Не затягивай с этим, – сказал он, ненавидя себя за то, что приходится просить. Еще одного такого дня он не выдержит. – Утром, если можно.

– Ладно, я постараюсь.

После звонка повисла жуткая тишина. Здесь, в самом центре города, ему вдруг показалось, что этот город никогда еще не был таким тихим. Он принялся говорить вслух сам с собой. «Она позвонила, – почти крикнул он, – она позвонила. Я хотя бы дождался. Все, самое ужасное миновало, и я теперь могу спать».

Он не смог. Полежал в темноте, потом с включенным светом. Опять задумался о себе и понял, что не хочет жить. Если это значило продолжать убивать женщин – так он жить не хотел. Но если она пойдет в полицию, то он не умрет, а может несколько лет прожить в тюрьме. Этого он точно не выдержит. Смерть была бы лучшим выходом, но умереть не так просто.

Он полежал лицом вниз, потом перевернулся на бок, потом на спину. Почти задремав, он внушил себе, что она позвонит в шесть утра или в семь. Тогда все прояснится. Такие люди, как она, обычно ложатся спать под утро. А утро для них – это три часа дня.

В восемь утра он встал, выпил воды, снова упал на кровать и до двенадцати провалился в тяжелый сон. Вчерашние события снова всплыли в памяти, и он не смог им противиться, услышал голос в трубке, вспомнил, как согласился платить. Он даже не принял душ и ждал звонка в халате.

Бекки позвонила Ким в парикмахерскую. Она решила, что если Ким не передумала, то можно попробовать. Перед этим она поговорила с Уиллом, он не очень невнятно отреагировал, хотя ужаса эта идея у него не вызвала. Казалось, он даже рад вернуться на Стар-стрит. Он, правда, два раза сказал, что предпочел бы, чтобы Бекки тоже там с ним пожила, но Бекки не стала говорить об этом Ким. Она собрала его вещи и съездила с утра пораньше в «Сейнсбери», чтобы закупить продукты для Уилла и что-нибудь такое, что, по ее мнению, могло понравиться Ким.

Все было сделано быстро, как всегда, когда очень чего-то хочешь. Пораньше прибываешь в аэропорт, если поездка очень желанна, пораньше приходишь на встречу и потом десять минут гуляешь по улицам, чтобы убить время. Бекки приехала на Стар-стрит к четырем часам, хотя знала, что Ким появится только около пяти. Они с Уиллом прошлись по улице и поднялись к нему. Комната Уилла казалась тесной, душной и пыльной. Бекки открыла окна и вытерла пыль. Заварила чай и аккуратно разложила печенье, которое купила специально. Чувство вины вернулось к ней, вины, которая дала ей передышку, пока Бекки присматривала за Уиллом. Она спросила себя, что подумала бы ее сестра, если бы узнала, как Бекки не терпится отделаться от бедного мальчика, единственного ее близкого родственника, ребенка, оставшегося без матери и не похожего на других детей.

Ровно в пять в дверь позвонила Ким, громко и настойчиво. Бекки побежала открывать.

– Я не поздно?

– Совсем нет. – Бекки хотелось добавить: «Ты ведь не на поезд опаздываешь и не на собеседование, от которого зависит твоя судьба». Но Ким вряд ли поняла бы из этих слов больше, чем Уилл.

Бекки улыбнулась.

Она почувствовала, что не сможет уйти сразу. Ей нужно показать Ким квартиру, кое-что объяснить, научить пользоваться сигнализацией, рассказать о соседях. И нельзя вести себя так, будто хочется поскорее убежать. Бекки приготовила им ужин: потушила свиную вырезку с морковью и горохом, сделала картофельное пюре. Ким без конца повторяла, как все замечательно и как ей нравится квартира. Ее радовало, что комната такая большая, с местом для спальни за занавеской. Мрачная русская музыка, доносящаяся от соседей, казалось, не тревожила Ким. К девяти часам, когда Бекки собралась уходить, музыка уже стихла, а Уилл с Ким сидели рядом у телевизора.

Заводя машину, Бекки подумала, не лучше ли было забрать Уилла к себе хотя бы еще на одну ночь. Но, в конце концов, что может случиться? Она ведь попросила Ким звонить ей в любое время, если Уилл станет тревожиться.

Ночью Бекки снилась Энни с Уиллом, еще маленьким мальчиком. Но спала она крепко.

Джереми не заходил на чай с тех пор, как произошло ограбление. Инес продолжала сервировать стол двумя чашками, как обычно, но одна оставалась пустой. Она знала, что он наверху. Она слышала его шаги на лестнице, видела его на улице и в окне квартиры. Очевидно, он решил больше с ней не общаться – если только можно перестать общаться с человеком, у которого снимаешь квартиру. Его поведение слегка уязвило ее гордость, но не чувства. Для нее не станет новостью, если он просто решил сменить квартиру. В один прекрасный день он молча войдет и протянет ей записку с просьбой больше не считать его квартирантом.

– Уильям вернулся, – сообщил Фредди, входя через внутреннюю дверь.

По какой-то непонятной причине после ограбления он решил, что Инес нельзя оставлять одну в магазине дольше, чем на час. Вот и сейчас, без пятнадцати десять, уже явился «помочь» ей.

– И он привел с собой молодую девушку!

– Бекки, ты хочешь сказать?

– Нет, Инес, именно молодую девушку. Должно быть, это его подружка. Она ночевала у него. Ее голос был последним, который я услышал вчера вечером и первым – сегодня утром. Тут стены, как картон, ты же знаешь.

Инес не знала. Она специально заказывала звуконепроницаемую обивку для стен, когда готовила комнаты для жильцов. Новость Фредди ее озадачила. У Уилла – девушка! Она что, будет жить с ним теперь за те же деньги, которые платят за одного человека Уилл или Бекки? Это что, новые Людмила с Фредди? В любом случае, Бекки могла бы предупредить ее. Но тут как раз позвонила Бекки.

– Это временно, Инес. Они не любовники. Она просто взялась позаботиться о нем, пока он окончательно не оправится от пережитого шока.

Инес давно не слышала, чтобы Бекки говорила так весело.

– Так значит, он думает, что ты выйдешь за него восьмого июня? – Алджи был шокирован. Он почти рухнул на стул. – А этот, второй, как его, Роули, он думает, что ваша свадьба пятнадцатого числа?

До них донесся грохочущий звук, похожий на стук поезда, только звук исходил не с улицы, а из глубины кресла. Это Рим Шариф рассмеялась. Вчера, допоздна просидев с детьми, она осталась ночевать, и сейчас вытирала детям лица после завтрака.

– Не понимаю, почему ты паникуешь, – пожала плечами Зейнаб. – Я же не собираюсь выходить за них по-настоящему.

– Ты не понимаешь, что стоишь на краю пропасти? Что будет, если хоть один из них узнает? Пора остановиться, прекрати это, пока не поздно.

– Зато я ни разу не встречалась с Орвилем Перейрой. И не собираюсь.

Зейнаб сегодня выглядела особенно привлекательно в новой черной мини-юбке и белой муслиновой блузке с рюшами и оборками. На каждой руке – по кольцу.

– Посмотри лучше на все, что мы с этого получили, Алджи. Цифровой телевизор, велосипеды для детей. И эта люстра! А ты проверял, сколько у нас на счету с тех пор, как я продала презент Мортона из сапфиров и алмазов?

– Я боюсь смотреть, – покачал головой Алджи. – И ты до сих пор не сказала, что в этой гигантской коробке, которую нам сегодня доставили. Ее привезли двое парней на черном шикарном фургоне.

– Ты мог бы и взглянуть. У меня нет от тебя секретов, ты же знаешь.

– А ты могла бы сказать ему, Сюзанна, – вставила Рим. Она сунула детям по конфете и отпихнула их от себя. – А то он ревнует, избавь беднягу от мучений.

– Знаешь, что я думаю? – проговорил Алджи. – Я думаю, что тебе следовало бы выйти за меня. Тем более теперь, когда мы нашли подходящее жилье. Тогда, может, перестанешь выходить замуж за других мужчин. Так ты скажешь мне, что в коробке?

– Ладно. Там мое свадебное платье. То, которое для свадьбы с Мортоном. Ну, которое я якобы надену. Ой, боже, посмотри на часы! Я должна была быть на работе полчаса назад.

На этот раз долго ждать не пришлось. Она позвонила в три. Его не удивили ее слова, разве что манипуляции с деньгами предлагались довольно сложные. Деньги должны быть без каких-либо меток, получены в банке и банкоматах, причем в разных. Собрав пять тысяч, он должен поменять половину на евро, обязательно в мелких обменных пунктах, какие обычно есть в ювелирных магазинах в районе Паддингтона. Оставшиеся пять тысяч он должен снять по кредитной карте, в разных отделениях банка. Если так не получится, – в чем она сомневалась, – то пусть выпишет чек и подтвердит его кредитной картой.

– Это займет несколько недель, – сказал Джереми.

– Даю тебе неделю. До среды, двадцать девятого мая. Я позвоню еще раз, примерно в это же время, и мы договоримся о встрече.

– Подожди, я должен еще кое-что спросить, я…

– Чао, – сказала она и положила трубку.

Он налил себе джина с тоником, сделал бутерброд с сыром и вышел в садик. Он ничего не ел, наверное, часов тридцать шесть. Гиацинты уже отцветали, стали липкими и пахли увяданием.

Подумай об этом логически, сказал он себе, если я не заплачу ей, то женщина отнесет свою находку в полицию. После того, что сообщила эта подружка Джеки Миллер, в полиции выяснят, что серьги – настоящие. Но что эта женщина ответит им, когда ее спросят, где она нашла все это? Она уж точно не станет говорить о сейфе. Об ограблении магазина в полиции всем известно, но никто не знает, что жилец ограбленного дома держал у себя на кухне сейф с серьгами, зажигалкой и кольцом для ключей. Ей придется выдумывать способ, чтобы навести их на Ротвейлера. А это возможно только в случае, если она скажет, что нашла сейф именно в его квартире.

Правда, ей не обязательно самой являться в участок. Она может послать все письмом с пояснением. Например: «Это найдено в квартире Джереми Квика. Почему бы вам не заглянуть туда?» Придет Криппен с компанией и начнет его допрашивать. Он, естественно, будет все отрицать, но вдруг они обнаружили на одном из предметов отпечатки его пальцев? Он ведь не вытер их, не успел. Вытер только купленные серьги, прежде чем подбросить их в магазин. Придется позволить им взять у него отпечатки пальцев.

Ему также пришлось признать, что этой женщине, вероятно, нечего терять, никакой особенной репутации. Если ее с приятелем, о котором ему очень не хотелось думать, так как это был еще один вымогатель, обвинят в грабеже, то она может легко отделаться. Ну, получит условный срок или несколько недель исправительных работ. Джереми начал думать, что выхода нет, разве что…

Позже он спустился на улицу, чтобы поискать поблизости обменные пункты. Раньше, когда ему требовалось обменять деньги, он покупал доллары или немецкие марки в аэропорту. Он и не задумывался о том, что есть другие варианты. Сейчас же, когда он пересек улицу, то неожиданно заметил на магазине мистера Хори вывеску об обмене валюты по выгодному для клиентов курсу. Сколько раз он проходил мимо этого магазина и не замечал вывеску!

Решив провести разведку, он вошел туда и остановился, оглядываясь. Через минуту он позвонил в колокольчик у прилавка, и к нему вышел мистер Хори. Увидев Джереми, он воскликнул:

– Чем могу помочь, сэр?

– Я хочу поменять сто фунтов на доллары.

– Конечно, конечно. Я сейчас посчитаю. – Ювелир засуетился у калькулятора и назвал сумму.

– Как провели выходные во Флориде? – Не получив ответа, он добавил: – Будьте так добры, передайте Инес, что ее часы готовы.

Джереми чуть не упал в обморок. Этот мужчина знал, что он живет по соседству! Раньше он почему-то думал, что никто в Лондоне ничего не знает о соседях. Он сдержанно ответил:

– Нет, спасибо, но я передумал.

Мистер Хори удивленно проводил взглядом этого загадочного человека, поведение которого только убедило его во мнении, что все люди, рожденные к востоку от Суэца, спокойные, невозмутимые и смиренные.

Джереми решил, что, по крайней мере, знает теперь, как все это делается. Значило ли это, что он сдался и согласен платить этой женщине? Он пошел прогуляться безо всякой цели по Норфолк-стрит, к Бэйсуотер-роуд и Кенсингтон-гарденс. Ему срочно требовался свежий воздух, который был чистым только в королевских парках.

Он пересек оживленную улицу и пошел по небольшой дорожке в сторону Круглого пруда.[15] Было солнечно и довольно тепло, почти жарко. Он это только что заметил. Повсюду на траве лежали люди. В таких местах обычно полно молодых девушек. У них что, работы нет или детей? Или каких-нибудь других занятий, кроме как бродить по тропинками с подружками и болтать? Они дюжинами проходили мимо, но он не чувствовал своего страшного желания или возбуждения. Он завалился на газон, вдыхая свежий травяной запах.

Глава 22

Она не советовалась с Джеймсом, сказала ему потом.

– Ты не пожалеешь, – ответил он, как ей показалось, холодно.

Но сейчас жалела ли она о том, что сделала? Вина, которая как будто успокоилась, вернулась и мучила Бекки с новой силой. Она вышла на работу, но мысли об Уилле преследовали ее с утра до вечера.

Она не собиралась звонить, но не сдержалась и поговорила с Ким перед приходом Джеймса. Ким сообщила, что у них все хорошо, они смотрят телевизор. Она решила позвать Уилла куда-нибудь поужинать, и он согласился.

– Не волнуйтесь, – успокоила ее Ким.

Похоже, она действительно не знала, о чем можно волноваться.

Глядя на себя в зеркало, Бекки поняла, что последние две недели почти не следила за собой. Жесткие всклокоченные волосы, лицо постарело от переживаний, а от спиртного она располнела. Она выглядела на свой возраст. Даже старше. Долгий горячий душ, маска для лица и шампунь с кондиционером сделали свое дело. Она надушилась «Бобби Браун» и втерла в руки крем. Надела платье, которое раньше не надевала, потому что вырез казался ей слишком глубоким, а цвет чересчур ярким.

За пять минут до прихода Джеймса она налила себе бокал джина с тоником. Напиток получился крепкий, и она проглотила его залпом. Потом прополоскала рот противным освежающим лосьоном.

Джеймс оценил ее внешний вид, сказал, что очень рад наконец остаться с ней наедине, однако, пробыв с ним полчаса, Бекки поняла, что он намеревается ее проучить. Возможно, он затаил обиду, считает себя пострадавшим из-за ее невнимательности.

Они пошли в ресторан в Хэмпстеде – модное местечко, которое часто рекламируют в журналах. Когда принесли вино, Бекки с Джеймсом подняли бокалы и чокнулись.

– Я вот думаю, много ли мужчин, – задумчиво произнес Джеймс, – смирились бы с тем, что мне пришлось вынести за эти несколько недель.

Ей захотелось сказать, что он мог бы и не приходить так часто. Она подумала, что в его поведении есть что-то мазохистское: то, как он регулярно приходил, становился угрюмым, усаживался в угол с кроссвордом. Но вслух проговорила:

– Я знаю, как это было тяжело.

– Что-то не верится, что тебе было тяжело, – он улыбнулся, чтобы смягчить свои слова, и накрыл ее руку своей. – Так что придется тебе потерпеть…

Если она правильно поняла, то эти слова означали отказ от занятий сексом. Оба приняли это как должное, несмотря на то, что оба ждали близости с тех самых пор, как увидели Уилла, спящего на ступеньках. Однако пришло время сменить тему. Она заговорила о том, как ей приятно вернуться на работу, и он слушал внимательно, поддакивал в нужных местах. Все, кажется, уладилось. Она подумала, что, в конце концов, он ведь мужчина, а мужчины нуждаются в поощрении больше женщин, и сказала:

– Спасибо, что так поддержал меня. Я очень благодарна.

Его ответ испугал ее.

– А я все думал, сколько времени пройдет, прежде чем ты это скажешь.

Все эти недели, когда он приходил к ним, – он хмуро сидел в углу с газетой и говорил с ней без удовольствия. Она посмотрела на него, заглянула в глаза и увидела привлекательного мужчину, не хуже других таких же преуспевающих мужчин. Дорогая медицина, походы к косметологу, прекрасные зубы, современные контактные линзы, сделавшие цвет глаз чуть ярче, стрижка от модного стилиста, идеальный маникюр. Ей часто бывало неприятно в компании женщин, рядом с которыми она ощущала себя плохо одетой и неухоженной. Однако в обществе мужчины это посетило ее впервые.

Она по-прежнему иногда чувствовала расположение к нему и даже желание, но оно значительно ослабло. То же самое она могла испытывать к симпатичному новому работнику в компании или даже к актеру в фильме. Взаимопонимания и нежности между ними не возникало. Но все же она была ему благодарна и по-прежнему хотела его.

Несколько раз за время ужина он возвращался к своей самоотверженности и жертвенности и ее невнимательности, но говорил и на другие темы. Рассказал о работе, о своих родителях и сестре, о доме, для которого уже много лет тщательно подбирает мебель. И к тому времени, когда они подъехали на Глостер-авеню, оба были в хорошем настроении, почти в таком же, как в тот день, когда Джеймс впервые увидел Уилла.

В идеале в постель с новым знакомым попадаешь естественно, спонтанно, а иногда это просто следствие сильного опьянения. Но даже последнее предпочтительнее, чем спланированное совокупление. План больше подходит поколению ее бабушки и дедушки, когда жених и невеста осознанно и неуклюже отдаются друг другу в первую брачную ночь. Однако Джеймс не был неуклюжим, а она, давно приучив себя не ждать от этого занятия чудес, даже удивилась, потому что чувствовала себя и во время, и после секса вполне неплохо. Уснуть не получилось, через час она встала и пошла на кухню, где сделала то, что не позволяла себе делать при нем, когда оба пили «Совиньон», – налила себе виски, и, почувствовав в груди приятное тепло, отчего-то вздохнула с облегчением.

Но теперь, когда Уилл вернулся к себе, а Джеймс стал наконец ее любовником, она постепенно отучится от выпивки. Ей больше не потребуется такая поддержка и стимулятор.

Около половины девятого Джереми проходил мимо дверей Людмилы Гоголь и Уилла Коббетта. В квартире этой русской женщины музыка стихала только в промежутке с двух до восьми. Это была, конечно, «классическая» музыка, и, следовательно, слушать ее, как здесь, так и в любой другой ситуации, считалось не предосудительным, в отличие от других направлений, таких как поп, соул, хип-хоп или «гараж».

Он задержался у двери Коббетта, услышав женский голос. Потом голос Коббетта и снова хихиканье женщины. Значит, у Коббетта есть девушка – просто чудеса. Интересно, знает ли об этом Инес.

Уже спустившись, он услышал новый взрыв величественных аккордов, напоминающих внезапную грозу средь бела дня.

Он постучал в дверь, и вместо обычного приглашения войти, услышал:

– Кто там?

Вместо ответа он открыл дверь и вошел, заставив себя улыбнуться и выглядеть непринужденно.

– Я уже почти незнакомец, я знаю, но так уж вышло.

«Не извиняйся, не объясняй», – приказал он себе.

Он заметил, что на столе только одна чашка.

– А я уже попила чай, – сказала Инес и нелюбезно добавила. – Но могу снова поставить чайник, если…

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – отозвался он, но заставил себя сесть в серое бархатное кресло. – Я слышал, у мистера Коббетта появилась девушка.

– Кажется, так.

– Интересно, как она относится к Шостаковичу, часами грохочущему за стеной?

– Вам интересно? – холодно отозвалась Инес.

Даже хуже, чем он ожидал. Может, просто у нее вчера был неудачный день. Вряд ли предменструальный синдром в ее возрасте. Женоненавистническая мысль напомнила ему о недавно сделанном выводе, что ни одна женщина не похожа на… Как там итальянцы говорят? «Tutte le donne sono putte eccetto mia madre ch'e una santa». Что-то вроде: «Все женщины шлюхи, кроме моей святой матери».

– Ну, мне пора, – он поднялся.

Инес внимательно посмотрела на него и сдержанно улыбнулась.

Он вышел на улицу, ненавидя Инес. Кто дал ей право так неучтиво с ним обращаться? И почему только он не убивал таких женщин, как она – старых и страшных, никому уже не нужных? Нет, он выбирал молодых, хотя и не испытывал к ним отвращения. Его сознание ненавидело Инес и ей подобных, а подсознание направляло его энергию против молодых и цветущих. Он не только понятия не имел, зачем это делает, но не представлял, почему выбирает именно тех, а не других. Он вспомнил, что всегда находился позади своих жертв. Он убивал тех, кто шел от него, а не к нему.

Дальше самоанализ не продвигался. Разве что он попытался объяснить себе, почему использовал удавку. Может, это как-то связано с индийской сектой душителей, всегда атакующих со спины? Но почему это случалось с ним, он не мог понять.

Вдоль улицы располагались несколько ювелирных магазинов, но только один оказался открыт. Рекламный щит сообщал, что там есть обменный пункт. Джереми вошел, купил на сто фунтов евро по очень невыгодному курсу. Длинная дорога вдоль Суссекс-гарденс привела его обратно на Эджвер-роуд. По пути он думал о том, что сейчас представляет собой с деньгами отличный объект для грабителей, а их тут, должно быть, предостаточно. Но ему нравилось представлять, как он даст достойный отпор подонкам. Ему будет приятно их избить.

В этом районе, чтобы пользоваться банкоматом, нужно быть начеку. Джереми нравилось думать, что он всегда начеку. Он вставил карточку, набрал свой номер и запросил пятьсот фунтов, надеясь на то, что автомат не ответит ему, что сумма слишком большая. На счету и в ценных бумагах у Джереми намного больше денег, но он не мог снимать их все сразу. Придется сходить в банк, заказать сумму и надеяться, что там смогут сделать это быстро.

Банкомат выдал запрашиваемые пятьсот фунтов, и Джереми направился дальше, к более людным улицам, где поменял фунты на евро в обычном пункте обмена валюты.

Филиал его банка располагался на Бейкер-стрит. Его раздражала мысль, что придется идти туда и снимать деньги для этих воров. Неужели они сами вообще ничего не зарабатывают и живут только разбоем и вымогательствами? И таких много, тысячи. Он страшно раздражался, когда думал о преступности в этом городе, о том, как здесь нарушается право собственности, об аморальных элементах, живущих с ним бок о бок. Однако он покорно свернул на Джордж-стрит и отправился в банк.

Бекки выждала еще один день, прежде чем позвонить Уиллу и узнать, как они поживают.

Трубку взяла, конечно, Ким. Она весело защебетала, как ей нравится квартира, как хорошо жить самостоятельно, без родителей, и как замечательно они с Уиллом перекусили в кафе «Аль-Дар». Бекки порадовалась за них и не стала бы звать к телефону Уилла, но Ким сама это сделала после того, как перечислила все блюда, которые подают в ливанском ресторане. Уилл взял трубку, поздоровался с тетей как ни в чем не бывало, хотя впечатлительной Бекки показалось, что он недоволен.

– У меня все нормально, – сказал он.

– Ты собираешься возвращаться на работу к Кейту?

Она услышала, как он спросил Ким:

– Я вернусь на работу?

– Конечно, милый, ты же знаешь. В понедельник, – раздался голос Ким.

– Я пойду на работу в понедельник, Бекки.

– Ты рад этому?

«Если он сейчас спросит у Ким, рад ли он этому, что же мне делать?» – подумала Бекки.

Но он ответил сам, той же фразой.

– Да, у меня все нормально. И мне ведь придется работать, да, Ким?

Ее ответ Бекки не расслышала, но очень хорошо расслышала его следующую фразу.

– Я бы хотел быть с тобой, Бекки. Когда я приду к тебе?

– Как насчет воскресенья? На целый день?

Нужно ли приглашать Ким? Бекки выждала, но они этого не предложили.

– Я приду в воскресенье. Я очень люблю приходить к тебе, Бекки.

Лучше бы она позвонила им в другой день. Итак, она виделась с Джеймсом два дня и две ночи подряд, и сегодня он тоже придет. Это значит, что можно не приглашать его в воскресенье. Наливая первый за этот вечер джин с тоником – необходимый после телефонного разговора – она вдруг подумала, что с ней происходит что-то невероятное. Неужели такое возможно: в самом начале романа с мужчиной желать, чтобы он не пришел к ней на свидание в воскресенье!

Он шел следом за женщиной на расстоянии около пятнадцати футов, с такой же скоростью, как и она. Женщина свернула на Стар-стрит, и он свернул за ней. Хотя небо уже потемнело, на улице было еще светло и тепло, так что, если он попытается напасть, свидетель обязательно найдется. Даже если эта женщина вдруг окажется «той самой», он не сможет ее поймать, придется терпеть и страдать от нервного перенапряжения и приступа рвоты.

Но его не тянуло убивать. Он просто проверял себя. Хотел выяснить, охватит ли его то непреодолимое желание, если он будет идти за женщиной на определенном расстоянии.

Но ничего не произошло. Почему? Ей было около тридцати, высокая, светловолосая, стройная, но не худая. Он знал, что все это, кроме, может, подходящего возраста, не имеет значения. Он почувствовал запах ее духов – сладковатый, цветочный, теплый. Нет, в ней должно быть что-то еще. Он посмотрел, как она пересекла дорогу, и когда исчезла из виду, направился к дому.

Он расположился на крыше и пересчитал деньги. Четыре тысячи, и у него есть еще четыре дня, не считая воскресенья. Хотя среда тоже не считается, потому что в среду придется сидеть дома и ждать звонка. Он действительно собирается отдать ей все эти деньги? Нет, он скорее убьет ее. Убьет, даже если она не окажется «той самой». Нет, он не может ее убить. Это его не спасет, а только ухудшит дело. Если в это дело вовлечен ее дружок или отец, то они немедленно заявятся в полицию со своими трофеями. Они скажут, что видели, как он выбросил эти вещи в урну, и вытащили их. Они, конечно, не признаются в вымогательстве.

С крыши Джереми разглядел машину Зулуеты и вернулся в квартиру, чтобы получше рассмотреть полицейских. Зулуета был в машине не один. Они остановились на углу и стали наблюдать за магазином. Но Джереми знал, что нет причин для беспокойства. Они следят за Уиллом Коббеттом.

Вскоре на улице появился бирюзовый «ягуар» Мортона Фиблинга и припарковался, конечно, в неположенном месте. Вряд ли эти двое опустятся до уровня дорожных инспекторов и сделают Мортону выговор.

Джереми вышел, чтобы снять еще денег. На улице он увидел, как Зулуета и Джонс стоят около «ягуара» и наставляют бедного водителя Фиблинга. Джереми передернуло. Неужели он опять ошибся? Неужели так оно и будет? Неужели все его покидает: безупречность, успех, двойная жизнь, неприкосновенность? Ему в голову пришли строки из какой-то пьесы, которую он очень давно видел в Ноттингеме. Что за пьеса – он не помнил, но строки приблизительно такие: «День светлый миновал, и мы приближаемся к тьме».

Я приближаюсь к тьме.

Глава 23

Ей пришлось попросить Джеймса не приходить в воскресенье.

– Я думал, мы собирались проводить выходные вместе.

– Джеймс, мне жаль, но Уилл больше не живет здесь, а мне иногда нужно с ним видеться. Это мой долг перед ним, я не могу совсем его бросить.

– Я понимаю, – кивнул Джеймс, – но почему именно по выходным?

– Теперь, когда я хожу на работу, Уилл не сможет оставаться у меня в будние дни, – она знала, что следующие слова вызовут у него взрыв эмоций. – А Уилл любит встречаться днем, чтобы обедать у меня.

– А я, – почти выкрикнул Джеймс, – люблю встречаться вечером, как все нормальные люди. Как и ты. Почему все должно соответствовать этим рабоче-крестьянским правилам? Этому расписанию сиротского дома?

– Это был детский дом, – ответила она как можно спокойнее. – Просто его привычки формировались там, а тебя воспитывали родители. У него не было родителей, у него были воспитатели.

– Ты уже говорила мне это. Не понимаю, почему ты не усыновила его?

Несправедливость такого замечания чуть не свалила ее с ног.

– Ты вообще заметила, о чем мы последнее время без конца говорим? Об Уилле. Уилл то, Уилл это. Мне начинает казаться, что он ближе тебе, чем ты говоришь. Но не беспокойся, я не появлюсь в воскресенье.

Он и в субботу не появился. У Бекки совсем пропала охота поддерживать старую привычку гулять по магазинам, разглядывать витрины и покупать приятные мелочи. Возможно, она уже никогда не станет этого делать. С недавних пор ей стало казаться, что бы она ни делала, ей не избежать критики Джеймса. Он хотел изменить ее, сделать из нее кого-то другого. Изменить не только ее отношение к Уиллу, но даже ее внешность. Почему ты не сделала маникюр? Почему бы тебе не постричься? Но она чувствовала себя слишком старой, чтобы меняться. Несколько раз она задавала себе вопрос: что имел в виду Джеймс, когда намекал, что Уилл намного ближе Бекки, чем она признается. Любовник? Или ее родной сын?

Она пошла прогуляться по Примроуз-хилл и гуляла довольно долго, чувствуя себя еще более одинокой, чем до появления в ее жизни Джеймса.

Когда-то давно, когда Бекки жила в квартире на первом этаже, у нее был кот. Очень ласковый, большой и красивый. Когда он умер в возрасте семнадцати лет, она решила, что никогда больше не заведет другого кота. Она не хотела заново переживать боль утраты, пусть все это случается с другими любителями домашних животных, но только не с ней. Однажды, когда коту было пять лет, он пропал. Пошел погулять и не вернулся домой. Она развесила объявления, обзвонила соседей, все местные ветеринарные пункты и приюты для животных. Но все напрасно. Через неделю волнений и тоски она смирилась с тем, что потеряла его. Друзья, пытаясь ее успокоить, сказали, что он, вероятно, нашел дом получше, что за котами такое водится. Другие говорили, что он просто запрыгнул в чью-то машину, и его увезли. И только Бекки знала, что он не мог предпочесть другой дом, и машин он боялся не меньше, чем собак. На восьмой день кот вернулся, как всегда, веселый и шустрый, с горящими глазами. Он направился прямо к ней, требуя ласки, как ни в чем не бывало. Она так и не узнала, куда он исчезал. Возвращение Уилла чем-то напомнило ей тот случай. Ей показалось, что он похудел, но в остальном походил на загулявшего кота – с горящими глазами бросился ей в объятия. Как и ее кот, он до отвала наелся, и когда они сели смотреть телевизор – уснул крепким сном. Он ничего не сказал о времени, проведенном с Ким, пока Бекки сама не поинтересовалась. Она даже испугалась поначалу, потому что он как будто вообще забыл, кто такая Ким. Потом вспомнил и ответил:

– Она в порядке.

– Наверное, приятно было побыть с человеком, который тебе нравится.

Неужели можно придумать вопрос проще? И тем не менее, он долго размышлял, прежде чем ответить. Бекки знала, к чему приведут его раздумья, знала, что он ответит, хотя ожидала, что он скажет это не так прямо.

– С тобой лучше быть. Мне больше нравится. Было бы намного, намного лучше, если бы ты со мной жила, а не она.

Когда пришло время отвозить Уилла домой, он вдруг ошарашил Бекки признанием:

– Я просто искал сокровища, когда копал в том саду. А эти мужчины забрали меня. Я знал, что сокровища там, я видел это в кино, и купил лопату, и копал и копал, но не смог найти их.

Она не нашла, что на это ответить.

– Эти драгоценности стоили миллионы. Я собирался купить дом для нас с тобой, чтобы места хватило на двоих. Я собирался купить его. Но ведь и здесь места хватает, да, Бекки, тут ведь есть место?

Мортон Фиблинг приходил теперь каждый день, и они с Зейнаб сидели в уголке и, независимо от количества клиентов, обсуждали план свадьбы. Придуманная Зейнаб отговорка насчет кулона, казалось, успокоила Мортона.

В один из таких дней Инес, которой не удалось уговорить посетителя купить валторну девятнадцатого века, хотя Зейнаб наверняка справилась бы с этой задачей, услышала, как Мортон просил невесту забрать кулон из сейфа в банке в пятницу и надеть его в субботу на свадьбу.

А между тем он уже подарил ей браслет с бриллиантом и изумрудом, который сверкал теперь у нее на руке и, преломляя солнечные лучи, отбрасывал радужные блики на стены.

– Так значит, ты все-таки решилась? – поинтересовалась Инес, когда Мортон уехал.

– На что решилась? – Зейнаб казалась отрешенной, будто воображала себя миссис Фиблинг. На самом деле она раздумывала, куда можно сдать браслет за лучшую цену.

– На свадьбу, конечно.

– Боюсь, что мне придется это сделать.

Инес решила, что Зейнаб спустилась наконец с небес на землю, в то время как та погрузилась в размышления, что если ей удастся выручить за браслет задуманную сумму, то у них с Алджи будет уже половина денег на дом, о котором они мечтают. Сначала поменяют квартиру, чтобы сбежать от ее женихов, потом начнут звонить в агентства…

Она подошла к покупателям и помогла одному найти нужное венецианское стекло, а другому – выбрать украшения 30-х годов. Инес в очередной раз удивилась тому, как Зейнаб умеет продать все что угодно, и не только восхищенным мужчинам.

– Тогда тебе стоило бы меня предупредить.

– Прямо сейчас?

– Ну, тебя ведь не будет уже в пятницу? А сейчас понедельник.

– Да, но еще целая неделя. – Зейнаб быстро сменила тему. – Ты заметила, что об убитых девушках уже почти не говорят?

Картина, возникшая у Инес перед глазами, мгновенно заставила ее забыть о свадьбе ассистентки.

– Видимо, потому, что всех девушек уже нашли, и серьги тоже, вот и не сообщают новостей.

– Но они еще не нашли зажигалку и часы.

– Да, ты права. Все забываю спросить, что нужно было этому Зулуете в прошлый раз.

– Опять выспрашивал про Уилла. Бывал ли он один в магазине? Видела ли я, как он копает землю в моем саду? Ну, все в таком роде. Джонс даже сказал, что этой девушке Уилла может понадобиться защита. Я рассказала, что подозреваю Анвара, который мог забраться сюда, пока я ездила в полицию, но Джонса это не заинтересовало.

– Я ничего не буду говорить ей, – сообщил Алджи. – И рассчитываю, что ты тоже не проговоришься.

Рим, которая за компанию с внуком ела чипсы из жирного пакета, ответила с набитым ртом:

– Ты же знаешь меня, Алджи, я никогда много не говорю. У меня сил на это не хватает. Думаю, что этот переезд – просто еще один шаг к вашему частному домику, в котором будет специальная пристройка для бабули. Так, Брин?

– Брин любит бабулю, – с готовностью отозвался малыш, забираясь к ней на колени.

– Хороший мальчик.

– Я назначил переезд на пятницу, седьмое июня, – торжественно провозгласил Алджи.

– А если она не согласится?

– В половине седьмого утра приедут мои друзья с машиной, и к тому времени, когда она проснется, часть вещей уже будет на улице.

– Правильная мысль, – Рим затряслась от смеха, и довольный малыш закачался на ее животе. Он положил голову ей на грудь и закрыл глаза.

Ко вторнику Джереми собрал нужную сумму. Ему хотелось поскорее со всем этим покончить. Если ему придется отдать десять тысяч, то пусть это будет конец истории. Ему не хотелось думать о том, что случится, если через некоторое время она потребует еще. Он подсчитал, изучив их привычки, что звонка надо ждать часа в три. Она должна назначить место (как там, «стрелку»?) и время – скорее всего, в этот же вечер или на следующий день. Джереми с легкой завистью подумал о тех, кто, столкнувшись с вымогательством, может спокойно заявить в полицию. В его случае об этом даже речи нет.

В среду он получил от матери письмо с просьбой купить духи. Не для нее, а для молодой знакомой девушки, которая иногда выполняла разные ее поручения. Мать обещала вернуть ему деньги, когда они увидятся в понедельник, и эти ее слова заставили его улыбнуться. Как она могла даже подумать об этом! В субботу с утра он пойдет в какой-нибудь большой магазин и купит духи. Он записал название.

Несмотря на уверенность, что раньше трех дня никто не позвонит, он не смог выйти на улицу. Но зато сумел побороть чувство тревоги, и спокойно сидел теперь в садике на крыше, не опасаясь, что пропустит звонок. Прочитав письмо, он задумался о матери, ее безусловной любви к нему, ее сверхчувствительности и заботе о нем. Даже если бы он не приехал к ней в понедельник на предстоящий праздник, она все равно ждала бы его. Когда он спросил, будет ли она рада его видеть, она мягко сказала: «А ты уверен, что хочешь тратить на меня время, дорогой?» Когда же он уверил ее, что приедет, она продолжила: «Как мне приятны эти твои слова».

Что бы случилось, если бы его отец не умер? Тринадцатилетний Джереми был с ним рядом за день до его смерти. Или мать ему это сказала, когда он признался, что ничего не помнит? Иногда, в минуты сосредоточения, когда он пытался прорваться сквозь туман, ему казалось, что он видит желтоватое, болезненное лицо отца на больничной подушке, однако, возможно, он просто воображал это. Он боялся спросить у матери, не было ли случайно у отца желтухи, когда они ходили к нему в больницу.

Однажды, только однажды, в этом тумане появилась еще одна фигура, и это была не мать. Он знал только, что это не его знакомая и не неряшливая мать Эндрю.

Однако как только он попытался напрячь память, воспоминание исчезло. А возможно, ничего подобного не было. Постепенно он приучил себя к мысли, что никогда уже не вспомнит. Да и зачем? Затем, что раньше он любил отца, но почему-то стал относиться к нему хуже и вытеснил из памяти день, когда находился у его смертного одра. И еще одна причина. Он считал, что убийства девушек как-то связаны с этим последним днем жизни его отца, этим забытым днем, который нужно во что бы то ни стало восстановить.

Солнце ярко освещало расцветшие фиалки и белоснежный филадельфус, растущий в широком зеленом кашпо. Легкий ветер смешал их ароматы и окутал ими засыпающего Джереми. От телефонного звонка он вскочил и вскрикнул.

– Одна я туда не пойду, – сказала Джулитта, – он же прикончит меня. Он убивает даже тех, кто ему ничего плохого не сделал.

Анвар уже подумал и о безопасности Джулитты, и об общей выгоде. Если Александр Гиббонс, – Анвар не любил клички, даже у маньяков, – задушит ее, как остальных, то у них с Кифером и Флинтом появится еще больше власти над ним. Но в целом, решил он, у них и так достаточно этой власти, больше чем нужно. Но ему не хотелось так сразу соглашаться с Джулиттой.

– Нет смысла об этом говорить. Я сам все сделаю.

– Этот псих тебя узнает, – возразил Флинт.

– Оставь это мне.

Все посмотрели на Кифера, который, скрючившись и обхватив руками колени, сидел в углу на полу, потому что другого свободного места в комнате Анвара не было. Диван занимали все остальные. Кожа у Кифера была зеленоватая и потная. Из уголка губ стекала густая струйка. Время от времени он постанывал и размахивал руками. Он стал тихим и сонным, Флинт и Джулитта одновременно заметили, что он, похоже, при смерти. Заговорили о том, как Кифер переходит с сильных наркотиков на слабые, причем Флинт и Джулитта пользовались сленговыми словечками, но Анвар предпочитал называть это «реабилитацией», придавая слову какое-то зловещее звучание.

Пнув Кифера в бок, как спящую собаку, Анвар достал из кармана кулон Зейнаб и положил его на диван рядом с собой.

– Он принадлежит той красивой девушке, – Анвар сказал это так, как мог бы сказать о «той, чернокожей» или «той, худощавой». Инес, интересующаяся человеческими характерами, объяснила бы эту его фразу либо холодностью натуры, либо преклонением пред женской красотой, а может, и тем и другим одновременно.

Но друзья уже привыкли к его странной манере говорить.

– Откуда ты знаешь?

– Мой приятель, любовник той старой русской тетки, сказал, что девушка помолвлена с одним старым пердуном, у которого пять машин. Еще один скупой рыцарь. Это он ей это подарил. Нам нужно быть очень осторожными, когда понесем его сдавать.

– Это мероприятие лучше тоже оставить мне. А ты, Джу, звонишь маньяку и объясняешь, что он должен принести то, что обещал, на Сент-Джонс-Вуд, к мусорным контейнерам на Абердин-плейс. Поняла? Абердин-плейс. Там стоят несколько мусорных контейнеров. Деньги он должен принести в белой матерчатой сумке, а не в черном портфеле. Когда он придет туда, то должен будет заглянуть в контейнер для старой одежды, но сумку пусть туда не кладет. Обычно этот контейнер полон, и на это раз там тоже будет полно барахла. Он стоит немного отдельно от остальных, рядом с дверью в стене и контейнером для бутылок, понятно? Квик должен положить сумку на землю, ровно между этим контейнером для тряпья и дверью.

Джулитта кивнула. Узнав, что ей не придется присутствовать при передаче денег, она от счастья была согласна на все.

– Он спросит меня про сережки и остальное.

– Он получит их. Только серьги будут не те. Ты ведь ему этого не скажешь, надеюсь? Ты скажешь, что он найдет все в пакете, прикрепленном к внутренней стороне крышки мусорного контейнера. После этого пусть уходит. Все должно произойти ровно в девять, сегодня вечером. Скажешь ему, чтобы шел по тропинке вдоль канала, и потом до Лиссон-гроув. Он, конечно, не уйдет. Останется и будет наблюдать, но это даже к лучшему.

Он выждал минуту и гаркнул на Джулитту.

– Теперь повтори, что я сказал!

И она повторила, без запинки. Анвар выдворил их вместе с Флинтом, наказал Джулитте позвонить в течение часа. Кифер уснул. Долго он не проспит, проснется и примется кричать, требовать героина, который теперь может позволить себе купить. Так как они перевели его на более слабые препараты, Анвар решил достать метадон. Ему не хотелось, чтобы этот парень однажды учинил погром в квартире или еще как-нибудь привлек внимание ко всей компании. Уходя, Анвар запер дверь на замок.

Все сестры Анвара были дома. Они относились к нему, как викторианские девочки к своему брату, которому повезло родиться мальчиком, и значит, он имел право на свободу и независимость от родительских нравоучений. И это вопреки тому, что родители их были людьми вполне прогрессивными, не требовали от девочек большего послушания, чем от сына, и не относились к нему, как к любимчику. Но традиции умирают медленно, и за каждой девочкой обязательно тянется шлейф убеждений ее бабушек и дедушек, которые верят в женщину – хранительницу очага, в длинные юбки, прогулки в сопровождении компаньонок, браки по расчету.

– Везет ему, – сказала Арджуна, наблюдая за подъезжающим фургоном Кифера. Хотя ничто не мешало ей взять машину у подруги и сесть за руль. Ничто, кроме закона, который в той же степени применялся и к ее брату.

Анвар напомнил ей об этом, и пока она обдумывала ответ, спросил, где лежит старая абайя[16] подруги их матери. Нилима, старшая, как-то надевала ее на школьный праздник.

– А зачем тебе?

– Не твое дело. Где она?

– Пока не скажешь, зачем тебе, я не скажу, где.

Анвар взглянул на свой «Ролекс». Эти девчонки только время отнимают.

– На что ты копишь деньги, Арджи?

– На телевизор. Почему у Нилимы в спальне есть телевизор, а у меня нет?

– Ладно, сколько? – Он вынул из кармана пачку денег.

Сестра уставилась на деньги. Там были пятерки и десятки. Он не показал бы ей двадцатки или полтинники.

– Пятьдесят, – сказал она.

– Двадцать пять.

– Да ты шутишь. Сорок.

– Тридцать пять, – отрезал Анвар, – это мое последнее слово. Если постараюсь, и сам найду.

– Хорошо, тридцать пять, – она свернула деньги и сунула их в вырез футболки.

Этот жест она практиковала для более интересной компании, чем брат.

– На чердаке, в чемодане, внутри такой пластмассовой штучки, которые дают в химчистках.

Анвар через две ступеньки взбежал по лестнице на последний этаж дома, где находилась дверь на чердак.

Глава 24

Хотя он знал, что они не успокоятся, получив эту сумму, он все же почувствовал облегчение. Не такая уж большая цена за неприкосновенность и безнаказанность. Конечно, если они захотят еще столько же, то это уже перебор, но он решил пока не думать, что будет дальше. Его беспокоило только, каким образом ему вернут эти злосчастные вещи. Девушка сказала, что он найдет их в пакете, прикрепленном к крышке контейнера для тряпья. А что, если их там не окажется? Что делать?

Он вышел из дома пораньше. В данной ситуации это необходимо. За дверью он огляделся, удостоверившись, что за ним не следят. Даже если и следили, то не с улицы. Улица была пуста, в машинах тоже никого. С утра шел дождь, но небо уже прояснилось, и тротуары медленно высыхали. Джереми нес деньги в белом пакете, как ему и сказали, а пакет положил в небольшой голубой рюкзак, купленный давно и почти не используемый. Ему бы больше подошел портфель, но портфель в руках вечером мог вызвать интерес у соседей. Он пошел по Эджвер-роуд к эстакаде. У ливанского ресторана, как обычно, толпились мужчины, а женщин было мало, те из них, кто осмелился прийти в этот час, были в платках на голове, а некоторые даже в черных накидках, закрывающих все тело, кроме глаз и пальцев ног.

У перекрестка он свернул на Орчардсон-стрит, а оттуда прошел на Абердин-плейс через Лайон-плейс – так безопаснее, чем идти напрямую с Эджвер-роуд. В летнем кафе выпивали двое мужчин. Джереми подумал мельком, что они могут стать его свидетелями. Только свидетелями чего? И перед кем им придется выступать? Он ведь убийца, и никого не собирался обвинять, так что ему незачем было призывать свидетелей.

Часы показывали, что до девяти еще целых десять минут. Лучше сделать все вовремя, как они сказали. В конце концов, главное уже сделано, зачем нервничать из-за десяти минут? Но как медленно они тянулись! Сейчас Джереми готов был поверить, что время течет с разной скоростью в зависимости от ситуации, или вообще стоит на месте, пока мы в нем действуем. Как оно иногда мчится, и как иногда ползет! Все кругом иллюзия и самообман… Он сходил по Сент-Джонс-Вуд-роуд до Гамильтон-Клоуз и обратно, а прошло только пять минут. Он пошел назад по Нортвик-плейс, стараясь замедлить шаги, и вот наконец – без одной минуты. Он подождал, пока не услышит бой церковных часов, ничего не услышал, и подошел к контейнеру для старой одежды. Глубоко вздохнув, он поднял крышку. Как и было обещано, он увидел небольшой пакет, в котором… что?

Мужчины у кафе не смотрели на него, но он все же отошел в грязный закуток и заглянул в пакет. Серьги, часы, зажигалка. Отлично. Ну, тогда можно и продолжить. Он вынул белую сумку с деньгами из рюкзака, вышел из закутка и бросил сумку на землю, между контейнером и дверью в кирпичной стене. Вернувшись в свое убежище, он остался ждать.

Она пришла через пять минут. Высокая и, насколько он мог судить, худая, с головы до ног закутанная в черную накидку. Только глаза светились – большие, темные, с густыми ресницами, а веки накрашены фиолетовыми тенями. Она подняла сумку, сунула ее под одежду и пошла в том же направлении, откуда явилась – вниз по ступенькам набережной. Джереми последовал за ней, но, дойдя до ступенек, увидел только желтоватую воду канала, девушки нигде не оказалось. Рюкзак Джереми, открытый и пустой, валялся на ступенях.

– Я никогда не был женат, – сообщил Фредди, усаживаясь в бархатное кресло и собираясь поразглагольствовать на тему. – Это будет новый опыт. Я все спрашиваю себя, как мне это понравится? Будет ли это хуже, чем сейчас, или же лучше? – Он многозначительно поднял указательный палец. – Людо уже была замужем, и я не знаю точно, сколько раз, но все это позади. Распишемся в ратуше Марилебон, первого июня, в одиннадцать утра. А потом медовый месяц – он станет нашим лучшим отдыхом, мы поедем на остров Мэн. Это будет мистическое путешествие во всех отношениях. Ты слышала об острове Мэн, Инес?

– Конечно, это недалеко от Ливерпуля, в Ирландском море. Я однажды ездила туда с первым мужем.

– Ага, еще одна женщина, у которой был не один муж, – проговорил Фредди, стараясь быть вежливым. – А там, наверное, что-то вроде Барбадоса?

– Я никогда не бывала на Барбадосе, но не думаю, что это похоже, климат уж точно другой.

– По мне так даже лучше, люблю перемены. Особенно менять пенни на фунт, а фунт на евро, – вошла Зейнаб, и он поднялся, то ли чтобы выглядеть джентльменом, то ли собираясь уходить.

– Доброе утро, Зейнаб. А я тут рассказывал миссис Ферри, или Инес, как нам всем дозволено называть ее, о том, что мы с невестой собираемся связать себя узами в следующую субботу.

– Какими узами?

– Он собирается жениться, – вставила Инес.

– Правда? Значит, за неделю до нас с Мортоном.

– Поэтому мой следующий шаг сегодня – купить кольцо. Надеюсь, что у вас найдется подходящее. Ведь мне не обязательно первой свежести, так?

– Давай помогу, – предложила Зейнаб.

Инес заметила, что сегодня утром на Зейнаб нет никаких украшений – ни одного бриллианта. Это могло означать, что оба ее ухажера, – если только Роули существует в природе, его никто еще не видел, – сегодня не в городе.

Уилл Коббетт с девушкой вышли через дверь для жильцов и направились по Стар-стрит к Эджвер-роуд. В руках у них были сумки для покупок. Девушка взяла Уилла под руку, но он явно не получал особенного удовольствия, просто молча позволял ей это. Может, правильно говорят, что всегда есть тот, кто целует, и тот, кто подставляет щеку? У них с Мартином все было не так. Неужели не наступит тот день, когда любое событие, серьезное, грустное или обыкновенное, перестанет напоминать ей о Мартине?

После неудачной попытки снова войти в доверие к Инес, Джереми Квик перестал заглядывать в магазин. И вообще, вел он себя странно. Он, например, не каждый день ходил на работу. Он куда-то выходил и несколько раз возвращался. Вот и сейчас, сидя у окна в ожидании клиентов, пока Фредди с Зейнаб копошились у горки простеньких обручальных колец, она услышала, как сильно стукнула дверь, и Джереми вышел на улицу. Он пошел в непривычном для него направлении, то ли к станции Паддингтон, то ли к больнице Святой Марии, то ли к Гайд-парку. Возможно, он просто собирался провести предстоящий праздник у матери, и шел искать для нее подарок. При всех его странностях, сын он, наверное, хороший.

– Можно он отнесет их наверх, чтобы Людмила примерила? – спросила Зейнаб.

На одном из пяти колец, лежащих на бархатном ювелирном подносе, красовалась надпись «Альберт и Мойра – связаны навек».

– Это ей точно не понравится, – сказала Инес, забирая кольцо с гравировкой.

– К сожалению, – сказал Фредди, – боюсь, что только одно придется впору на ее тоненький пальчик.

Джереми, конечно, ожидал худшего, но, тем не менее, не осмотрел серьги внимательно. Он ждал подвоха, но пребывал в том состоянии, когда страх и сомнения перечеркиваются безумной надеждой на чудо. Однако разумнее, конечно, было проверить все сразу. Но к этой мысли он пришел только в час ночи. Он вскочил с кровати в невероятном волнении и разорвал прозрачный пакет. Надежда все еще теплилась. Он закрыл глаза, открыл их, посчитал камни. Шестнадцать, конечно же, только шестнадцать, а не двадцать. Его вымогатели, – теперь он был уверен, что их несколько, – купили такую же пару, что и он, когда подбрасывал серьги в магазин. Они, вероятно, обошли все дешевые ювелирные магазины в округе.

Их цель ясна – они попросят еще денег. Не сегодня, возможно, и не на следующей неделе, а числа десятого или одиннадцатого июня – тогда нужно ожидать звонка. Сегодня ему опять не уснуть. Случилось то, чего он боялся с того момента, как открыл контейнер. Ему пришлось смириться с неизбежным. Он больше не мог оставаться в кровати, не мог уснуть, и все думал о том, что нужно было сразу отказаться от их требований. Но у него ведь не было выбора, и все, что происходило с ним сейчас, просто воплощение его страха: солнце заходит, и приходит тьма.

Об этом же он думал, когда шел по Стар-стрит и поворачивал к Суссекс-гарденс. Он выбрал этот более приятный, хоть и более длинный путь до Оксфорд-стрит. Здесь много деревьев с густой листвой, превращавшейся из весенней в летнюю, а на окнах старых георгианских домов в ящиках цвели цветы. Он никогда не сядет в тюрьму, легче убить себя. Правда, сердце его упало, когда он подумал о матери, которая навсегда останется одна.

Он пришел сюда, чтобы купить духи, которые она просила. Аромат назывался «Турмалин», это какой-то полудрагоценный камень. Наверное, интересно выдумывать новые названия для духов, но их уже так много на рынке…

На Оксфорд-стрит оказались четыре больших магазина, и ближайший из них «Селфриджес». С него он решил и начать.

Давно он здесь не был. С тех пор как он ходил в подобный магазин, отделы косметики и парфюмерии стали намного богаче и разнообразнее. Он не считал себя знатоком женских духов, но известные марки, конечно, знал. Многие из них тут стояли, но все же большинство старых марок, популярных в годы молодости его матери, исчезли с прилавков или ютились в уголках. Повсюду новые названия. Девушки на плакатах, наверное, самые красивые в мире, широко улыбались и строили глазки с каждой стены и с каждой колонны. Их безупречная кожа и блестящие волосы оставляли его равнодушным. Он не хотел ни целовать их, ни убивать.

Но все же он был потрясен. Вокруг ходили женщины, совершенно не похожие на этих моделей с плакатов, они бесцельно глазели на витрины или же стремительно шагали к цели, а он чувствовал себя потерянным в этом мистическом торговом центре, и понятия не имел, куда идти и где искать этот «Турмалин». В последний раз, когда он покупал матери духи, то просто выбрал их на витрине большой аптеки, на Эджвер-роуд, вошел, показал на них пальцем и купил. Может, и сейчас также поступить, войти в небольшой магазинчик и передать продавцу клочок бумаги с названием духов.

«Турмалина» нигде не было. Он прошелся по Оксфорд-стрит и зашел в другой магазин. В этот раз он решил спросить у кого-нибудь, вместо того чтобы просто бродить. Он собрался пройти к ближайшему выходу, но оказался в толпе молодых женщин, которые созерцали девушку, сидящую на высоком стуле. Над ней колдовал стилист. Нетерпеливо прокладывая себе путь, он пробрался в относительно свободное место, где продавали часы и украшения, а потом и к выходу. Но как только он понял, что выбраться будет несложно, к нему подошла молодая красивая девушка восточного типа, протянула флакончик и попросила попробовать этот особенный аромат. Это была очень старая марка, но на нее в последнее время поступало так много заказов, что парфюмеры возобновили производство два года назад.

– Очень популярные духи… – сказала она соблазнительным голосом, – они раньше назывались «Йес», но сейчас переименованы. Хотите попробовать?

Он увидел золотые буквы названия, но, даже не читая, покачал головой, бормоча: «Нет, спасибо». Однако слишком поздно. Она нажала на флакончик, несмотря на его поднятые в протесте руки. Эффект оказался чуть ли не катастрофическим. Джереми отшатнулся от этого запаха, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как все его тело затрясло. Он выкрикнул что-то невнятное. А после этого провалился сквозь пол, словно тот был сделан из липкого желе. Стены зашатались, и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то лежал на каких-то самодельных носилках, и его выносили из зала магазина. Не открывая глаз и не шевелясь, он притворился, будто все еще без сознания. Ему не хотелось ни с кем объясняться, отвечать на вопросы, он предпочел бы полностью уйти из жизни, отдохнуть на том свете.

Но, как и вчера, у него не было выбора. Носилки опустили. Он с трудом сел, осмотрелся, понял, что его принесли в чей-то кабинет. Над ним склонился мужчина, спросил, не позвать ли врача. Джереми сказал, что доктора не нужно. Солгал, что у него легкая форма эпилепсии, просто в таких людных местах припадков еще ни разу не случалось. Он в порядке и сейчас пойдет домой. В этот момент продавщица принесла ему стакан воды, и он жадно выпил воду, внезапно почувствовав сильную жажду.

– Я искал, – сказал он, – духи «Турмалин».

– Нет ничего проще, – и женщина принесла ему красную коробочку с названием, написанным золотыми буквами.

Джереми заплатил за духи и позволил персоналу вызвать такси. Сидя в машине, он не мог оторвать глаз от надписи: «Спасибо, что не курите в салоне». Спасибо, что не курите в салоне. Он не мог остановиться, все повторял эту фразу про себя, пока не сказал вслух, выходя из машины.

– Спасибо, что не курите… Ой, извините, я хотел спросить, сколько с меня?

Мужчина подозрительно на него посмотрел, возможно, из-за этой фразы, или потому, что его вызвали специально для Джереми. Мужчины ведь не падают в обморок. Женщины – да, а мужчины – нет.

Так почему же с ним это случилось? Он знал ответ, но ему требовалось еще подумать об этом, подняться к себе в сад и подумать.

Когда он вдохнул аромат этих духов, в голове вдруг пронеслось все, что произошло во время смерти его отца. Перед тем как упасть в обморок, он все вспомнил. Это не было иллюзией, видеоклипом, мелькающим перед глазами, или сказками женщин пенсионного возраста о том, как вся жизнь пролетает перед глазами. Теперь, сидя среди своих цветов, под голубым небом, он вспоминал себя в тринадцать лет. Тогда он был уже очень высокий, почти созревший молодой человек, и только скобка для исправления прикуса портила его наружность. Он с матерью в больнице, где лежит его отец с последней стадией рака легких. Всю свою жизнь Джеймс Гиббонс был заядлым курильщиком, как и его вдова, которая в свои шестьдесят сохранила отличное здоровье. В то время она была еще молода и очень несчастна. Без конца повторяла сыну, что скоро он останется единственной ее опорой и целью ее жизни.

Посещения больницы с каждым разом все сильнее расстраивали ее, и в этот раз, увидев отца, опьяненного морфием, она пребывала на грани истерики. Отец узнал сына и даже слабо улыбнулся ему, но не узнал жену. Он посмотрел на нее и не увидел, в его глазах читалось удивление, он как будто спрашивал себя, кто эта женщина. Огорченная мать разрыдалась и, пробормотав Джереми: «Буду ждать тебя дома, дорогой», выбежала из палаты.

Позже Джереми спрашивал себя: если бы мать осталась, то та женщина – сделала бы она то, что сделала? Если бы она сначала заглянула в палату и увидела мать? Он узнал в ней не очень близкую подругу матери, которая совсем перестала с ними общаться, как только переехала в другой дом два года назад. Она была очень симпатичной, лет на десять моложе его родителей. В то время он замечал красивых женщин, а сейчас почти разучился это делать. Он сразу оценил ее фигуру, аккуратно постриженные светлые волосы и длинные ноги, как у моделей, рекламирующих чулки. Ее вид даже взволновал его. Она казалась старше его лет на пятнадцать.

Сначала она не заметила Джереми. Вошла в палату, увидела отца и что-то пробормотала, очень волнуясь. Потом медленно подошла к кровати и упала на колени, схватив отца за руку и покрывая ее поцелуями. На Джереми она не обращала внимания, он был для нее инвалидной коляской или частью мебели.

Отец посмотрел на нее так нежно, что даже юный Джереми заметил в этом взгляде любовь. Но замечать – это одно, а понимать – другое. Он смутился, не понимая, чему стал свидетелем, и чувствуя себя так, будто попал на какой-то нереальный и мистический спектакль.

– Тэсс, – хрипло прошептал отец, – Тэсс. – Затем, собравшись с силами, продолжил: – Как хорошо, что ты пришла. – Эти несколько слов забрали у него все силы, и он закрыл глаза.

Джереми очнулся от воспоминаний, пошевелил ногами, потянулся и спустился в комнату, чтобы налить себе джина с тоником. По дороге обратно в сад он сделал первый глоток на ходу. Людям, умеющим ценить первый глоток, трудно понять алкоголиков. Что может быть лучше этого первого глотка, мгновенно наполняющего тебя энергией и желанием жить.

Он стоял на крыше, разглядывая садик Инес и соседний, примыкающий к нему. Зелень там была слишком буйной и неухоженной. Один куст покрыт огромными белыми бутонами, а рядом пышная сирень. Сад находился, вероятно, перед домом на Сент-Майкл-стрит. В верхнем окне дома появилось лицо темнокожего человека, которого он где-то видел – только где? При каких обстоятельствах? Человек посмотрел на него и исчез.

Джереми снова сел, с трудом возвращаясь к воспоминаниям о Тэсс и отце. В том, как это все вернулось к нему, было что-то мистическое. Раньше он в такую мистику не верил. В прошлом что-то потерялось, восстановилось во сне, и теперь он все помнил, благодаря обычным духам.

Она около получаса молча сидела у постели отца. Оба просто смотрели друг на друга. Лицо ее выражало желание, и даже страсть. А во взгляде отца сквозила какая-то безнадежная тоска и любовь.

– Может, я пойду? – спросил Джереми. Он был слишком молод, и испытывал в этой ситуации одно лишь недоумение.

– Алекс, – сказал отец (он всегда его так называл), – задержись, пожалуйста. Проводи Тэсс до дома. Мне будет легче, если ты о ней позаботишься.

Позаботиться о ней? В тринадцать лет? Но он остался и дождался, пока Дуглас Гиббонс уснет. Это было его последнее свидание с отцом. Он взглянул на Тэсс, а она на него, и оба одновременно кивнули друг другу. Он не улыбнулся из-за железки на зубах. Он сопровождал ее, сидя в ее же машине. Она жила за городом. Он отметил про себя, что у нее маленький захудалый домишко. Как многие в его возрасте, он был снобом.

Она предложила ему чай или кофе, но вместо этого принесла коричневый и сладкий херес. Он никогда не пробовал такого раньше, и херес сразу ударил ему в голову. Тогда-то он по-настоящему заметил ее ноги, их непохожесть на мужские, а также ее грудь, на которую боялся смотреть. Она заговорила с ним так, как не должна была говорить с ребенком, но он это понял намного позже. Она словно забыла, что Дуглас Гиббонс, ее любовник был его отцом, и что Джереми пора возвращаться к жене Дугласа – его матери. Она рассказала, что они с его отцом были страстно влюблены и что его отец собирался уйти к ней из семьи, но ему помешала болезнь. Тэсс без стыда говорила о том, как они занимались сексом, и как это было чудесно. Джереми смутился, потому что эти рассказы его возбудили.

Допив второй стакан, она сказала, что хочет переодеться наверху. Что платье слишком узкое, а туфли натерли ноги. Она долго не возвращалась, и когда он уже стал решать: идти домой или позвать Тэсс, – ведь она могла уснуть, – сверху раздался ее голос.

– Так ты поднимешься?

В комнате пахло духами. С этим же запахом она входила в палату его отца и вставала рядом на колени. Сейчас она лежала в кровати, натянув на себя одеяло.

– Я так устала, просто вымоталась.

Он встал рядом. Тэсс взяла его за руку и села. Одеяло соскользнуло у нее с плеч, и Джереми увидел ее голую грудь. Он почувствовал, как кровь приливает к голове, и понял, что сильно краснеет. Он старался не смотреть на ее грудь, но не мог.

– Ты побудешь со мной, ладно? Я так одинока. Теперь буду вечно одинока, – она имела в виду смерть отца, но даже эти слова не испугали Джереми.

– Ты так похож на Дугласа. Он в твоем возрасте, наверное, был точь-в-точь, как ты.

Он кивнул, сжав губы.

– Я так хочу, чтобы ты лег рядом и обнял меня. Ненадолго. Сделаешь это?

Он был так наивен, что поверил ей. Стоя в своих серых брюках и зеленой футболке, он представил, как сквозь одежду чувствует грудь Тэсс, прижимает ее к себе.

– Милый, – сказала она таким же тоном, которым говорила с отцом, – разденься. – Она хихикнула. – Я не буду подглядывать.

Все это было смешно, или же показалось ему смешным потом. Он зашел за тумбочку, разделся и, прикрывшись халатом, который нашел на стуле, подошел к ней спиной. Он все еще надеялся, что ей нужны лишь его объятия и поддержка. Поэтому он стыдился своего возбужденного пениса, который тонкий халат не мог скрыть. Она закрыла глаза руками, он быстро забрался в кровать и лег рядом. Она стала гладить его тело, – позже он понял, что она делала это очень искушенно, со знанием дела, – дотронулась до члена Джереми, сжала его и сказала, что он ей нравится.

Джереми до этого ни с кем не целовался по-настоящему, и даже не думал, что поцелуй может быть таким волнующим. Она трогала языком ненавистную железную скобку на его зубах, но он не возражал. Она, – как потом окажется, некстати, – попросила его ничего не говорить матери. «Я имею в виду не нас, это не так важно, но не говори обо мне и твоем отце».

Она забралась на него, справедливо решив, что он ничего не сможет сделать без ее помощи. Но как только она упомянула о его родителей, он вдруг представил себе мать, которая ждет его дома, уже оплакивая отца и, возможно, лелея надежду, что отец был ей верен всю жизнь. Джереми почувствовал, что его член опустился, стал маленьким и сморщенным.

– Ой, милый, что с тобой случилось? – Тэсс принялась ласкать и целовать член Джереми, одеяло сползло с его тела, и он почувствовал такой стыд и отвращение, что готов был умереть на месте. Он отпихнул ее и резко встал с кровати.

– Доверься мне, я справлюсь с этой проблемкой. Просто расслабься и позволь мне заняться тобой, – она вдруг рассмеялась, показывая на него пальцем. – Да ты ведь еще совсем малыш. У тебя это в первый раз, наверное…

Но он уже не слышал, что она говорит. Он задыхался от ее духов и прижимал одежду к себе. Дверь ванной была открыта, и он бросился туда, еле успел добежать до унитаза, и его вырвало.

Прощаться или вообще что-то говорить ей он был не в силах. Он оделся, спустился и вышел из дома. Она наверняка планировала отвезти его домой и, возможно, – он, правда об этом даже не подумал, – собиралась назначить ему еще одно свидание. Но Джереми сел на автобус и добирался домой очень долго, попав в дорожную пробку. Всю дорогу он думал о случившемся, и это последний раз, когда он об этом думал. Он не вспоминал о том случае вплоть до сегодняшнего дня.

Его подсознание оказалась достаточно сильным, чтобы похоронить пережитый опыт. Оно как будто наложило пластырь на рану, чтобы та не открылась снова, но аромат в магазине содрал этот пластырь, и так резко, что Джереми потерял сознание.

Теперь он все знал. Он знал, что ее слова и смех, его поражение и стыд так сильно повлияли на него, что жизнь его изменилась и перешла на новый уровень. А сегодня он снова попал в прошлый, другой мир. И все из-за аромата, который вернулся через треть века.

Думая об этом сейчас, он понял, почему убивал девушек, оказываясь за ними, а не впереди. У всех были одинаковые духи. Духи, которыми пользовалась Тэсс. Когда-то популярные, потом надолго вышедшие из моды и снова появившиеся в продаже два года назад. Именно этот запах шлейфом летел за ними, и он его улавливал, каким бы слабым ни был аромат. Джереми попадался в ловушку, подсознание напоминало ему о том случае и заставляло совершать ужасные вещи.

Итак, теперь он все знает, но сможет ли остановиться?

Глава 25

Инес не хотелось привыкать проводить праздники с сестрой и зятем, и на этот раз она решила сходить одна в кино, а после, вечером, посмотреть видео с Форсайтом, чтобы смягчить впечатление от фильма, который наверняка принесет разочарование. Она отругала себя за негативное отношение к жизни, но своих планов не изменила. На Вест-Энде будет полно народу, желающего увидеть празднования Золотого Юбилея,[17] и Инес решила обойти эти места стороной и сходить в кинотеатр на Бейкер-стрит. Она никак не могла отделаться от неприятного чувства, когда думала о том, что в этом году два праздника идут подряд – беспрецедентный феномен в истории Британии.

На острове Мэн было солнечно, но холодновато. Фредди с Людмилой каждый день ездили на автобусные экскурсии, но избегали созерцать достопримечательности, посещать музеи, церкви и старинные дома. Они не гуляли по пляжу и оставляли свои места в автобусе только для того, чтобы сходить в магазин или съесть по огромной пицце или гамбургеру. Фредди всем подряд рассказывал, что они с Людмилой молодожены, и эта новость сделала их популярными. После приезда Фредди хвастался, что ему не приходилось платить за выпивку. Его невеста считала, что все это смешно и незначительно: она ведь уже не однажды выходила замуж, и кто знает, сколько еще мужей у нее будет?

Алджи повел Зейнаб, детей и миссис Шариф на Молл-стрит, смотреть, как на дворцовый балкон будет выходить королевская семья. Рим Шариф, будучи энтузиасткой-патриоткой и монархисткой, обильно проливала слезы на бинокль, когда пели гимн. Алджи был потрясен. Он ни разу не видел ее плачущей. В толпе, недалеко от них, стояли Анвар Гош, Кифер, Джулитта и Флинт, и хоть Анвар и узнал Зейнаб, но виду не подал. Сосредоточился на завязывании собственного галстука на шее Джулитты, чтобы скрыть под ним бриллиантовый кулон.

– Что за хрень такая! Я и так подыхаю от жары, уже дышать не могу, – ворчала Джулитта.

– Девушка, которой он принадлежит, стоит поблизости.

– Что? Где?

– В толпе.

– Говорил же тебе не надевать его, идиотка, – выругался Флинт.

– Она и не будет, с сегодняшнего дня, – Анвар все еще оглядывался в поисках Зейнаб. – Я его загоню завтра же.

Он говорил уверенно, но про себя сомневался в том, что один его знакомый из Клеркенвелла согласится принять кулон. Вряд ли они там когда-нибудь видели такую дорогую вещицу. Что ж, подождем и подумаем. А сейчас будем радоваться тому что есть. Анвар верил в «здесь и сейчас», и если бы у него имелся девиз, то только «лови момент». Они четверо потратили уже кучу денег Джереми Квика, и собирались продолжить проматывать их в клубах и ресторанах, как только Джулитта удовлетворит свою страсть к созерцанию принца Уильяма.

В пятницу Джеймс позвал Бекки в ресторан и провел с ней ночь на Глостер-авеню. И хотя она его предупреждала, что Уилл придет в понедельник, Джеймс забыл об этом, долго валялся в постели утром, и когда Уилл прибыл, как раз принимал душ. Бекки он позже объяснил, что ушел бы и раньше, но предоставил свою квартиру друзьям, которые приехали с севера, специально на праздник.

Ее с самого начала возмутило поведение Джеймса в компании Уилла. Он не обращал на него внимания, хмурился, с головой уходил в разгадывание кроссворда, жаловался Бекки, что она не может уделить ему и минуты. Зато Уилл до последнего времени вел себя в его компании непринужденно, словно был дома вдвоем с Бекки или Ким. Но в тот понедельник она заметила перемену.

Уилл, конечно, изменился с тех пор, как побывал в полиции, стал более пугливым, молчаливым, а когда что-то говорил, то слова и выражения его были еще более странными, чем обычно. Но в нем появилось что-то другое. Сидя перед телевизором, он стал то и дело переключать каналы. Джеймс даже проявил интерес к передаче о Кубке мира, основном событии июня. И хотя саму игру сейчас не показывали, в передаче шла речь о прошлых матчах, разных командах и игроках. Кто-то сообщил, что футбол для англичан оказался важнее Золотого Юбилея, не говоря уж о войне Индии с Пакистаном. К Уиллу это не относилось, он по-прежнему предпочитал детские передачи и шоу. Теперь он развлекался тем, что переключал канал с футбола на «Тома и Джерри», как только замечал, что Джеймс заинтересовался обзором прошлых побед Англии или состоянием травмированной ноги Бекхэма.

Глядя на это, Бекки сначала подумала, что Уилл не специально так себя ведет, что он просто неспокоен, и такое поведение нормально для детей. Но, понаблюдав за ним подольше, она поняла, что все намного хуже. Уилл целенаправленно изводил Джеймса, то передавал ему пульт, то отбирал, чтобы переключить на свой канал. Он то и дело бросал на Джеймса злорадные взгляды и был, кажется, доволен собой. Бекки открыла для себя нечто новое. Всегда считалось, что эти «особенные» люди хоть и не обладают блистательным умом, но добры и чисты, как «блаженные» в русских романах девятнадцатого века. И отсутствие интеллекта компенсируется добрым нравом. Но на самом деле все не так. Уилл способен на такую же ревность и ненависть, он так же жаждет мести, как любой другой человек, только это легче заметить на его детском лице. Потеряв наконец терпение, Джеймс отшвырнул кроссворд и вышел из комнаты. Уилл принялся громко хохотать, раскачиваясь вперед-назад на диване.

Джереми выехал из гаража в воскресенье вечером и припарковался – как позволено по выходным и праздникам – на одинарной желтой линии, на Сент-Майкл-стрит. Из жителей этой улицы не спал только Анвар Гош, который проснулся в семь тридцать утра. В постели он никогда не валялся и пил теперь какао, наблюдая за Джереми, открывающим дверь автомобиля и аккуратно складывающим туда подарки: огромный букет цветов, бутылку шампанского, сверток, который мог быть книгой или коробкой конфет, и желтый пакет из «Селфриджес».

Джереми выехал к матери пораньше. Он всегда был ей предан, но после субботнего происшествия думал о ней особенно много. Ему почти не удавалось представить себя на ее месте, ведь он никогда не пытался понять женщин, а начинать с нуля сейчас уже слишком поздно. Интересно, знала ли она о связи отца с Тэсс? Ее фамилию он вспомнить все еще не мог. Если бы мать знала, то явилось бы это для нее ударом? Вполне возможно, она догадывалась, но предпочитала скрывать свои чувства, боясь, что отец уйдет от нее, если она скажет ему об этих догадках. Джереми никогда не спросит у нее сам, даже речь об этом заводить не станет. Самое большее, на что он мог надеяться, – что мать ничего не знала об измене, или же с возрастом ее страсть и ревность притупились. Разве так бывает? Он читал, что да, но точно не знал.

Сидя за рулем на полупустой автостраде, – в эти праздничные дни большинство людей собралось в центре Лондона, – он позволил себе продолжить вспоминать о Тэсс и ее спальне, его побеге и об этом сильнейшем аромате. Теперь он мог думать об этом, не испытывая стыда или унижения. Он ведь был просто ребенком, а она использовала его, и это непростительно. Теперь его больше всего интересовало, во что вылился его неудачный опыт. Без сомнения – желание убить Тэсс, ярость, которые последовали после его поражения, и неприкрытое издевательство этой женщины застыли глубоко в подсознании, и появлялись не тогда, когда он видел женщину, похожую на Тэсс, а когда шел за ненавистным ароматом. Он вспомнил, что девушка, рекламировавшая эти духи, сказала, что запах старый, но марку эту снова запустили в производство «по многочисленным просьбам» и что раньше духи назывались «Йес», а после были переименованы.

Все убитые им девушки пользовались этими духами. У Гейнор Рей наверняка был еще старый флакон, купленный в каком-нибудь мелком магазинчике, а его последующие жертвы просто шли в ногу с модой и купили возобновленный вариант. Это и есть ответ на загадку: почему он никого не убил в промежутке времени между своим отрочеством и нынешним возрастом. Тогда не выпускали эти духи, словно – как глупо и смешно! – парфюмеры знали о страшном роке этого аромата.

И каждый раз, когда запах достигал его чувствительных ноздрей, Джереми охватывала жажда мести, которую можно было бы утолить, лишь убивая Тэсс в каждой из этих девушек. Ему показалось забавным то, что он ведь так и не узнал названия этих духов. Казалось, он знал теперь все, кроме имени того монстра, который направлял его руку.

Когда Уилл попросился переночевать у Бекки, Джеймс объявил, что пойдет домой. Сказал, что его друзья вечером уже уедут из его квартиры. Когда провожали Джеймса, Уилл, к счастью, не перегнул палку, не стал бурно выказывать свою радость или произносить слова вроде «Хорошо-то как», но улыбка его выдала. Бекки собиралась сходить с ними поужинать куда-нибудь, где еда приемлема для обоих. Теперь, когда они остались вдвоем с Уиллом, она могла пойти с ним в недорогое кафе или даже в «Макдоналдс». Если бы Джеймс ушел так две недели назад, ничего не сказав Уиллу на прощание, а ее лишь поцеловав в щеку с холодным «Тогда до свидания», она пришла бы в отчаяние. Но этим вечером она почувствовала даже облегчение, и выпила джина не от страха потерять Джеймса, а скорее по привычке. Бекки не захотелось второй раз за день готовить для Уилла, а он пожелал пойти в кафе, куда она его уже однажды водила. Уилл торжествовал и не хотел скрывать своей победы: Джеймс ушел, а Бекки позволила ему остаться до вторника.

– Мне он не нравится, – сказал Уилл, залезая в ее машину. – Он нехороший. Не води его сюда больше, ладно?

– Я тебе этого не обещаю.

– Он дуется. Монти говорит, что дуться плохо. Лучше уж рассердиться, чем быть просто мрачным, – Уилл часто говорил о детском доме и воспитателях, словно все еще жил там и получал от них полезные советы. – Почему он всегда хочет смотреть по телевизору не то, что я хочу смотреть?

На этот вопрос невозможно ответить. Что она сказала бы десятилетнему ребенку? Обычно говорят так: «Потому что ты еще не вырос, а у нас, взрослых, свои интересы». Но такое не каждому ребенку скажешь, а уж Уиллу тем более. Она подумала о Джеймсе, который мог бы быть и посговорчивее, в конце концов, это случается только один раз в неделю. Ну, два. От этих мыслей Бекки охватило беспокойство. В конце концов, они оба уже слегка ее раздражали, только Уилла она жалела, а привязанность к Джеймсу, наоборот, с каждым днем ослабевала. Когда их с Уиллом провели к столику, Бекки подумала, что скоро все ее чувства к Джеймсу исчезнут. Вдохновившись запахом жаркого, Уилл прилагал все усилия, чтобы расшифровать короткое – к счастью – меню. Он застрял между камбалой и морским окунем. Бекки заказала ему колу. Она не пришла бы сюда, если бы в кафе не подавали вино. Себе она взяла большой бокал белого.

– Ах, что за чудесные подарки! Ты так внимателен, дорогой! – мать Джереми разместила цветы в трех вазах, развернула шоколад и вынула из желтого пакета «Турмалин». Джереми просиял от ее похвалы, он впервые обрадовался с тех пор, как ему позвонили вымогатели. Мать приготовила его любимый обед, какие обычно бывают на пикниках в Аскоте или Глайндборне[18] – копченый лосось, пирог, салат и клубника со сливками. Мать настояла, чтобы они выпили шампанского.

После обеда она снова сделала нечто необычное, заговорив об отце. Она предложила посмотреть альбом с фотографиями, которого он, кажется, не видел раньше. Джереми вдруг понял, что она уже несколько лет не говорила о Дугласе Гиббонсе. Не странно ли для пожилой вдовы? Неужели, когда очень долго живешь, случается так, что человек, с которым ты прожил больше пятнадцати лет, постепенно, со временем, теряет свою значимость?

Джереми с интересом разглядывал свои фотографии – одиннадцати и двенадцатилетнего, потом в том роковом возрасте – в тринадцать. Он представлял себя именно таким, каким и был в то время: очень высоким школьником с невинным лицом и ясным взглядом. На фотографиях он не улыбался, чтобы не показывать ненавистную железку. Что нашла в нем эта Тэсс, почему захотела его? Его схожесть с отцом? Он раздумывал об этом, стараясь не очень увлекаться, и тут она вдруг появилась перед ним на фотографии. Она стоял рядом с его родителями и мужчиной, вероятно, ее бывшим мужем. Спокойствие Джереми было нарушено, и он, борясь с собой, закрыл глаза, чтобы не видеть ее.

В этот же момент мать захлопнула альбом со словами:

– Вам, молодым, быстро становится скучно от разглядывания старых снимков, правда?

Он возразил:

– Вовсе нет, просто я так давно не видел фотографий папы, – что-то подсказало ему произнести слово «папа» вместо «отец». Он знал, что это ее обрадует.

Но если и обрадовало, то она не подала виду, только вздохнула точно так же, как Инес. Так вздыхают одинокие люди. Она улыбнулась ему.

– Твой отец был хорошим мужем, – и тут же все испортила, – в принципе.

Джереми был поражен и боялся того, что она еще может сказать. Что, если она знает о Тэсс и, самое страшное, других женщинах, которые были до Тэсс? Но вскоре он понял, что опасности нет. Если даже фотографии о чем-то ей напомнили, то вряд ли о неверности мужа.

Но скоро она вновь посеяла неприятные сомнения.

– Знаешь, дорогой, меня научили не ожидать от мужчины многого. Меня научили, что они в каком-то смысле никогда не становятся взрослыми, но ты, конечно же, исключение. Моя мать часто говорила: «Если женщина чего-то хочет, то она может настаивать на своем, строить планы и даже плести интриги, но если мужчина чего-то хочет, он просто берет это, будто так и надо». Я поняла это на своем опыте.

Он боялся спросить, что она имеет в виду. Но ее слова оставили в душе Джереми образ отца, всегда берущего все, что захочет, включая женщин.

Она переключилась на цветы и шоколад. День был солнечный, совсем не такой, как обещали в прогнозе погоды. Они прошлись по пригородным тропинкам и решили дойти до церкви через луг, а вернуться по лесу. Джереми сотни раз уже проделывал этот путь в детстве, сначала с матерью, потом с друзьями, и вот теперь он смотрел на эту дорогу совсем другими глазами и спрашивал себя: а не здесь ли отец встретил Тэсс? Такая женщина, как она, вполне могла бы соблазнить отца в лесу, получая удовольствие от риска. Но дом Тэсс находился как минимум в десяти милях отсюда, тогда как дом матери слишком близко, а значит, подобные встречи были бы для них опасны…

На ужин они съели суп с курицей, и Джереми уехал около восьми. Сначала он надеялся, что улицы будут пустыми, но ошибся, и скоро оказался в пробке. Хотел оставить машину на Четвинд-Мьюз и добраться до Паддингтона на такси или метро, но въехал в Лондон только после одиннадцати. Он сразу отправился на Эджвер-роуд и припарковал машину на Прайд-стрит.

В квартире Инес еще горел свет. Поднимаясь по лестнице, Джереми вдруг захотел побыть в чьей-то компании. Всю дорогу домой он чувствовал себя очень неуверенно. Началась новая неделя, и, возможно, в пятницу ему позвонят эти люди и захотят еще денег. Деньги у него были, и довольно много, но как остановить эту череду вымогательств? Решив не раздумывать, почему обычная уверенность в собственных силах вдруг покинула его, он постучал в дверь Инес. Она не услышала или притворилась, что не слышит, и он постучал еще раз. Вместо того, чтобы поговорить с ним по домофону, она посмотрела в глазок. Дверь открылась, но Инес не выглядела дружелюбной.

– Я только что от матери. Заметил, что дети на улице кричат, думал, может, они не дают вам уснуть, раз у вас все еще горит свет.

– Нет, весь вечер тут тихо и спокойно.

– Можно войти?

Всем своим видом показывая, что не хочет его пускать, она холодно ответила:

– Да, конечно.

Она выключила телевизор, но не успела спрятать коробку от видеокассеты с фотографией ее второго мужа. Это у нее уже мания. Ее личная порнография, подумал Джереми с презрением. Своим надменным видом она испортила ему настроение, и у него отпало желание общаться. Он не стал садиться в кресло, а на ее «вежливые» вопросы о матери и транспорте отвечал стоя и рассеянно. Она не предложила ему выпить, а вместо этого сказала:

– Ну, если у вас ничего срочного, то, боюсь, мне пора спать.

«Лгунья, – подумал он, – будешь заниматься онанизмом перед экраном. Некрофилка». Он вдруг возненавидел всех своих соседей, этого дурака и его русскую сумасшедшую, этого недоумка и его такую же недалекую девицу, но больше всего возненавидел Инес. Он готов был убить ее, задушить в ее собственной гостиной. Часы пробили двенадцать. Нет, это невозможно. Он знал, что у него не получится, вот если бы она шла впереди и пахла этими духами… А что, если даже такие женщины теперь уже не разбудят в нем инстинкт убийцы? Ведь он разгадал свою тайну и проанализировал ее. Он ведь убивал их, потому что просто не мог иначе. Однако сейчас он не жалел ни о чем. Ему было даже приятно ненавидеть их, всех.

– Спокойной ночи, – сказал он, и собственный голос показался ему хриплым и грубым. – Я просто хотел удостовериться, что с вами все в порядке.

– Да, в порядке, спасибо. Спокойной ночи.

Дверь за ним закрылась слишком быстро и резко.

Когда все это наконец закончится, когда он истратит все свои сбережения на выплаты этой вымогательнице в черном, если ему удастся избежать ареста, он оставит двойную жизнь и поселится дома с матерью на все отпущенное ему время. Мать была единственным человеком, с которым он мог находиться довольно долго, не скучая и не раздражаясь.

Он устал и знал, что не уснет. Он налил себе выпить, поскольку не дождался этого от Инес, и сделал глоток, уже не первый сегодня, который поэтому не стал волнующим и приятным. Нетронутая газета лежала на журнальном столике. Он просмотрел фотографии с праздника, снимки королевской семьи на фоне освещенной солнцем зелени парка. Было очень тихо, и только изредка где-то вдали раздавался вой пожарных сирен. Не часто в этом районе царила такая тишина. Уже почти час ночи, а завтра, нет, сегодня – еще один праздник. Джереми решил принять ванну, которая, возможно, поможет уснуть. Он направлялся в ванную со стаканом джина в руке, когда зазвонил телефон. Джереми чуть не уронил стакан. Это она. Никто другой не позвонил бы ему в такой час. Он помедлил, и когда телефон прозвонил в пятый раз, взял трубку. Тот же голос с кошмарным акцентом.

– Я предупреждала, что нам может потребоваться немного больше денег. И тебе придется их нам отдать. Цены на квартиры растут так быстро. Еще пять тысяч и все, на этом конец. Точно не могу обещать, но, скорее всего, пяти хватит.

– Позови к телефону твоего парня.

– Зачем?

– Докажи, что он существует. Он рядом с тобой?

– Нет, он будет только завтра.

Инес тоже не могла уснуть. Она села в кровати, раздумывая о том, о чем не успела подумать днем. Она еще не начала искать человека на место Зейнаб, которая уйдет с работы в четверг, уже через три дня. Она подумала, что не сделала этого, вероятно, из-за того, что не верила ни единому слову Зейнаб. Мортон намеревается жениться на ней в субботу, но разве она и правда пойдет с ним под венец? А как же свадебное платье и кольцо? Но у нее есть еще одно кольцо, якобы подаренное Роули Вудхаузом. Если только он существует.

Она также вспомнила, что Фиблинг не заглядывал в магазин с прошлого вторника, если не дольше. Может, они поссорились? Или Зейнаб призналась ему, что во время ограбления пропал ее кулон? Этого достаточно, чтобы разозлить его, но недостаточно, чтобы отменять свадьбу. Так стоит ей начинать искать продавца на место Зейнаб? Если она не найдет его в скором времени, то Фредди предложит свои услуги. Она понимала, что не выдержит присутствия Фредди пять дней в неделю по десять часов в день. Время от времени ее мысли возвращались к ограблению и ключам от двери во внутренний двор. Фредди – честный человек, она уверена в этом, но он вполне мог попасть под влияние какого-нибудь негодяя.

Теперь сонливость окончательно покинула Инес. К счастью, завтра, вернее, уже сегодня, снова праздник Инес включила свет и взяла в руки фотографию Мартина из «Радио-Таймс». В то время он снимался во второстепенной роли в одном старом фильме, еще до сериала о Форсайте. На снимке он был очень молодым и очень красивым. Она еле сдержалась, чтобы не поцеловать фотографию, ей не хотелось выглядеть глупо сентиментальной. В среду она обязательно спросит Зейнаб о ее планах и настоит на точном ответе. Такие решения всегда помогали Инес найти хоть какую-то гармонию с самой собой.

Мартин был очень решительным человеком. Она сказала ему «спокойной ночи», выключила свет и долго лежала в темноте без сна.

Джулитта отложила телефон и вытянула ноги на кровати Анвара. Это было непросто, потому что тут же лежали Анвар и Флинт. Флинт затянулся травой и передал самокрутку Джулитте. Воздух был голубоватый и сладковатый от марихуаны. Они вернулись только десять минут назад, но Кифер уже уснул в углу, прислонившись к сумке с грязной одеждой Анвара. В отличие от остальных, Анвар пил диетическую колу без кофеина. Он вдруг приподнялся на локте, отмахнулся от дыма курящей Джулитты и посмотрел не ее шею.

– А где твой кулон?

Джулитта потрогала шею и вскрикнула.

Глава 26

Теперь ему нужно было идти в кинотеатр, в «Одеон», прихватив с собой деньги. Он должен был, как и в прошлый раз, взять их в банке и банкоматах и принести в сумке для ноутбука. В «Одеоне» много залов, а фильм, на который ему предстояло пойти, назывался «Играй, как Бекхэм», и шел в третьем зале. Прийти полагалось не позже пяти минут четвертого, а сеанс начинался в три пятнадцать. В такое непопулярное время множество мест пустует. Ему следовало сесть на четвертый ряд сверху, справа, выбрав свободное место как можно правее. Если вдруг, что маловероятно, в четвертом ряду мест не окажется, тогда на третий ряд сверху.

Джереми взбесил выбор фильма, он подумал, что если эти люди умудрились узнать о нем что-то еще, то почему не догадались, что любое другое кино в «Одеоне» подошло бы ему лучше. Хотя бы «Неверная» или «Мой мальчик». Зато они уж точно выяснили, что он работает с компьютерами, а значит, может легко достать сумку для ноутбука. Если это не простое совпадение, то она или они с ее парнем не дураки. Итак, через полчаса он должен положить сумку под сиденье и уйти. Они будут наблюдать за ним и быстро найдут сумку. Но ему нельзя засиживаться, и если он вызовет полицию… Но она или они прекрасно знали, что полицию он не вызовет.

Снова началась беготня за деньгами, но на этот раз он потратил только полтора дня. Собирая банкноты в разных отделениях своего банка и в банкоматах, он думал о том, что эти ушлые ребята почти ничем не рискуют. Если бы он обратился в полицию, поговорил с Криппеном или с Зулуетой – пришлось бы объяснять, что именно у него украли, и тем самым вынести себе приговор. Отдав этой шпане пять тысяч, он останется почти с такой же суммой, но в инвестициях. Когда и эти деньги кончатся, ему придется продать машину и даже дом. Он приказал себе не думать об этом, а сначала сходить в кинотеатр и отдать деньги. Ведь мужчина с его умом вполне способен обмануть девушку в черном балахоне и ее дружка, если такой имеется.

Когда Уилл вернулся от Бекки на Стар-стрит, они с Ким пробыли вместе вечер и ночь, после чего Ким собрала вещи, чтобы уйти. За день до этого, ожидая Уилла часам к трем или четырем, она принялась за уборку, намереваясь обустроить комнату и кухню «по-домашнему», как любила говорить ее мать. Квартира и так была чистая, но Ким все равно взялась за пылесос и тряпку. Она купила розовые тюльпаны и белую сирень, расставила цветы в двух емкостях, какие смогла найти, – одна из них оказалась корзиной для бумаг. Затем, подобно домохозяйке сороковых годов, она приняла душ, надела полупрозрачное летнее платье, которое купила в субботу. Внезапно вспомнила, что не сменила постельное белье на кровати Уилла, а это было важной составляющей ее плана.

Волосы ей сегодня уложила личный парикмахер ее матери. Обычно Ким почти не пользовалась косметикой, но на этот раз подкрасилась с особой тщательностью, позаботилась и о ногтях. Взглянув на себя в единственное зеркало, висящее в ванной комнате, она сделала вывод, что похожа на Синди Кроуфорд, только моложе.

Бекки привезла Уилла на три часа позже, чем ожидала Ким. К тому времени курица перегрелась, картофель потемнел в духовке, а Ким решила смыть макияж. Ее злость разжег тот факт, что с Уиллом пришла Бекки. В его возрасте неприлично ходить повсюду в сопровождении тетушки, похожей на несушку, кудахчущую вокруг цыпленка.

– Вы так поздно, – Ким поняла, что говорит, как ее мать.

– Но мы же не обещали, что придем в какое-то определенное время, да? – ответила Бекки.

– Уилл сказал, что не будет задерживаться. Он сказал это в пятницу.

Бекки открыла холодильник, достала бутылку вина и вытащила пробку. Она сама поставила бутылку туда, потому что Уилл не пил, да и Ким тоже редко себе это позволяла. Но сейчас девушка согласилась выпить бокал вина, предложенный Бекки. Ей это было необходимо.

– Семь вечера – это не так уж поздно, – мягко проговорила Бекки. Она очень быстро выпила свое вино, налила еще и отметила, что в квартире стало очень уютно. Ким это понравилось, она постепенно успокоилась, но все равно хотела, чтобы Бекки поскорее ушла. Зачем она здесь торчит? У нее есть свой дом и свой мужчина.

Но Бекки принялась болтать, сказала, что рада познакомиться с Ким получше, что Ким выглядит потрясающе, что в доме приятно пахнет ужином, но они с Уиллом поели перед уходом. Ким выключила духовку и, как только Бекки ушла, выбросила всю еду в мусорное ведро.

К тому времени Уилл уже полчаса как смотрел телевизор. Он улыбнулся Ким, сказал «привет», но больше не промолвил ни слова.

Она уныло села рядом и посмотрела сериал, за которым не следила, и ничего в этой серии не поняла. Да и не старалась. Она думала о своем плане. А не ошибается ли она насчет отношения к ней Уилла? Всю эту неделю они сидели на диване вместе, она держала его за руку, и он не возражал. Однажды вечером, перед сном, Ким обняла его, и он обнял ее в ответ, очень крепко, как это делает ее маленький племянник, если она его чем-нибудь угощает. Это сравнение ей не понравилось, разве можно думать о мужчине шести футов ростом, которому каждый день приходится бриться, как о ребенке?

Ким взяла Уилла за руку, и он улыбнулся ей. Сериал кончился и начался другой, в этот раз полицейский. Затем новости. Новости Уилл терпеть не мог и переключился на шоу со старым комедиантом и группой голоногих девушек в блестящих бюстгальтерах.

– Ты еще не устал? – спросила Ким. – Уже поздно.

– Хочу досмотреть эту передачу. Я пойду в кровать, как только она кончится. Честно.

Ким снова вспомнила своего восьмилетнего племянника. Она пожалела, что эта мысль пришла ей в голову, теперь она не могла от нее отделаться, и все, что бы ни говорил Уилл, казалось ей словами маленького мальчика: «Сейчас, уже иду, я же сказал, что уже иду». Но наконец передача закончилась, Уилл послушно выключил телевизор и пошел в ванную. Она погасила свет, оставив только настольную лампу, и задернула штору у своей кровати, чтобы надеть новую бледно-голубую ночную рубашку. Он не заметил ее платья, но, может, хоть это заметит.

Но когда он появился в своей пижаме, она вдруг застеснялась и быстро встала за шторой. Сердце бешено колотилось. Она услышала, как Уилл ложится. Он выключил лампу, и стало темно. Этого она не планировала, но включить снова свет не решилась. Она уже почти сдалась, но вдруг подумала: если я этого не сделаю, то не смогу здесь оставаться. Это будет так приятно, я просто покажу ему, что хочу этого… он ведь тоже, наверное, хочет. Пять минут, и все изменится.

Она вышла из-за занавески, подошла к его кровати и прошептала:

– Уилл, Уилл…

– Что такое? – сонно отозвался он.

– Можно я лягу рядом с тобой?

Она не дождалась ответа, отбросила одеяло и забралась в его постель. Он должен был обнять ее. И тогда она позволит ему снять с нее рубашку. Ему понравится. Она положила руку ему на грудь и потянулась губами к его губам.

То, что произошло, оказалось хуже всего, что она могла ожидать. Он резко отвернулся, так, что ее лицо уткнулось в его густые светлые волосы, и отпихнул ее руки.

– Я не люблю, чтобы другие люди лезли в мою кровать, – лбом он уперся в стену, а колени притянул к подбородку. – Уходи, уходи.

И вот теперь, в половине восьмого утра, после бессонной ночи, полной стыда и обиды, она собирала вещи. Уилл через час отправится на работу, но ей хотелось уйти первой, чтобы он увидел это и понял, что нельзя обращаться с ней как с бесплатной уборщицей и поварихой. Но он, казалось, уже забыл все, что произошло прошлой ночью.

– Я ухожу, Уилл. Я не могу этого больше терпеть. Я тебе не мамочка, чтобы сторожить тебя по ночам, когда тебе страшно.

– Моя мама умерла, – дружелюбно отозвался Уилл, – но у меня есть Бекки.

Ей захотелось наброситься на него, избить его кулаками, исцарапать. Вместо этого она спокойно закончила паковать вещи и, так как он не предложил помочь ей с чемоданами, сама вынесла их за дверь. Она пойдет с ними на работу, а после работы… Хорошо бы девчонки на работе позволили ей перебраться к ним в квартиру, которую они снимают. А если нет, то она вернется к родителям в Харлсден.

– Прощай, Уилл.

Он смотрел утреннюю передачу и даже не взглянул на нее.

– Пока-пока.

Чтобы объявить Джеймсу, что она не хочет его больше видеть, Бекки пришлось напиться. Она уже от Уилла вернулась нетрезвой. Дважды споткнулась на тротуаре, а один раз чуть не врезалась в чью-то машину. Водитель заявил, что она задела бампер, но следов не было. Намного хуже было слово, которым он ее обозвал: «алкоголичка, как тебе не стыдно».

Если бы она не была пьяной, она поняла бы, что навсегда прощаться с любовником по телефону – это неприличный и даже трусливый жест. Но дома ей показалось, что ее уносит приятной волной, которая смыла все ее сомнения. Она позвонила Джеймсу, сообщила, что их отношениям лучше положить конец, и попросила его не пытаться ее увидеть.

– Бекки, сколько ты сегодня выпила?

– Я не знаю. Не так уж много. Немного.

– Вероятно, ты думаешь, что я не замечал твоих торопливых выпивок за моей спиной. Я их очень хорошо замечал.

– Я тебя ненавижу, – сказала она невнятно, как Уилл. – Ты пури… пури… пуританский мора… моралист и зануда, и ханжа.

Она бросила трубку раньше, чем это сделал он. Он и правда был всем тем, что она перечислила, и, кроме того, плохо обращался с Уиллом, был нетерпелив и… многое другое. Что другое, она не вспомнила, потому что заснула.

На следующий день она почувствовала себя больной, позвонила в офис и сказала, что у нее грипп. Ей потребовалось все утро и почти весь день, чтобы с помощью аспирина и «Алка-Зельтцер» прийти в себя. Наступило время стыда и самокритики. К тому же она опасалась, что Ким Битти вчера заметила ее странное поведение. Но ей ведь на самом деле просто необходимо было выпить. Уилл никак не хотел уходить, он канючил, упрашивал ее позволить ему остаться, не заставлять его возвращаться на Стар-стрит. Сообщил, что был так счастлив эти два дня. Что в ее квартире достаточно места, и неправда, что у нее нет второй спальни. Места хватит, ему не нужно много.

Она уже очень давно не слышала, чтобы он так ныл. «Пожалуйста, пожалуйста, можно я останусь? Скажи, что я могу остаться, Бекки. Ну скажи».

– Разве тебе плохо с Ким? Ты ведь не один.

Он посмотрел на нее так, будто пытался вспомнить, кто такая Ким. А она-то надеялась, что у них все хорошо, и даже предполагала, что неизбежное наконец случилось, и они стали любовниками. Она поняла, что ошиблась. Неужели она подсознательно играла в этой истории роль сводни? Ее лицо запылало.

– Я правда хочу остаться с тобой, Бекки, ты ведь не будешь заставлять меня уходить, да?

Еще одна порция джина помогла ей продержаться некоторое время. Уилл угрюмо смотрел телевизор. Она заставила себя снова поднять этот вопрос, подождав, пока он перестанет канючить.

– Ты не можешь остаться здесь жить, Уилл. И не спрашивай меня больше об этом никогда. Сейчас я приготовлю тебе ужин, что-нибудь жареное, как ты любишь, а потом отвезу тебя домой.

Он ничего не ответил.

Кулон пропал. Несмотря на усталость, они долго обыскивали квартиру, спускались по лестнице, выходили на улицу, но все напрасно. Скорее всего, застежка оказалась слабой, и кулон соскользнул на землю, когда они бродили в толпе во время праздника.

Джулитта без конца повторяла, что хотела бы перевести часы назад. Она все отдала бы, лишь бы не надевать эту гадкую штуковину.

– Тебе нечего отдать, – зло проговорил Анвар, хотя знал, что у Джулитты еще осталась ее доля от десяти тысяч.

Он не собирался забирать их в счет кулона.

– Да ладно, уже поздно реветь. Ненавижу ноющих женщин.

Но Джулитта продолжала рыдать.

– Кто-то ведь нашел его, – и, не осознавая иронии, добавила: – Гребаные воры.

Флинт потащил ее домой. Было три ночи. Когда они ушли, Анвар приготовил себе какао и насыпал сверху шоколадной крошки. Напиток помог ему немного расслабиться. Это он, а не Джулитта, нарядившись в черный балахон, ходил на встречу с Квиком. Как он и планировал, скупой рыцарь принял его за девушку. Возможно, стоит и во второй раз сделать все самому. Но, с другой стороны, теперь их очередь…

Теперь пусть Флинт побудет добытчиком, а в третий раз, если повезет, наступит черед Джулитты. Маньяк слишком труслив и потому безопасен. Кифер, который умудрился вколоть себе героин сразу после метадона – очень опасная смесь, – стал заторможенным и совсем перестал говорить. Флинту с Анваром пришлось погрузить его в белый фургон и отвезти ко входу в больницу Святой Марии. Анвар, который временами любил поразглагольствовать сам с собой, подумал: «Вот что случается, когда деньги попадают в руки безмозглых и слабовольных».

Он допил какао, залез под пуховое одеяло и через две минуты уснул. На следующий день они встретились в два часа дня. Для Джулитты это было слишком рано, и она беспрестанно зевала. Она, похоже, оправилась от вчерашнего потрясения, хотя, возможно, и нет – трудно понять это, глядя на ее то и дело открывающийся рот. Они обсудили план второго сбора денег.

Флинту захотелось нарядиться в чалму и джеллабу, но он замолчал, когда Анвар сказал ему, что эти вещи принадлежат к двум разным культурам. Анвар решил, что лучше надеть просто черную куртку с капюшоном и темные очки.

– Я могу купить нос в магазине приколов.

– А у моей мамы есть парик, – вставила Джулитта. – Она носит его, потому что лысеет.

– Эй, шпана, не мешало бы подрасти, – перебил Анвар. – И прекрати зевать, на хрен. Задолбался уже смотреть в твою глотку.

В конце концов Флинт отправился в «Одеон» так, как предложил Анвар: в джинсах, кожаных ботинках, куртке с капюшоном и больших солнцезащитных очках. В карман положил свернутую сумку из универмага «Теско». Убийца должен был войти в кинотеатр в пять минут четвертого, но Флинт не удивился, увидев, как он переходит дорогу у автобусной остановки, с сумкой для ноутбука в руке. А сейчас только без трех минут три. Пусть помается. Все равно не уйдет до трех сорока пяти. Флинт решил пока выпить кофе.

Сидя в четвертом ряду, на крайнем справа месте, Джереми осматривал зал, пытаясь отыскать девушку в черном. Ее не было. Две пожилые дамы, женщина с ребенком лет шести, и несколько мужчин. Целых полчаса шли рекламные ролики и анонсы. Джереми еще раз огляделся, теперь он не был уверен, было ли в зале семь мужчин или меньше? А этот человек в черной куртке с капюшоном пришел позже или сидел с самого начала? Не так уж важно. Кто это, женщина или мужчина? Для мужчины слишком худой, даже для молодого. А руки, главный отличительный признак, скрыты перчатками. Это вполне могла быть та же самая девушка. Рост ее, и фигура такая же. Сдержав бесполезный вздох, он положил сумку под сиденье, встал и вышел.

Флинту, который когда-то мечтал о Голливуде, Болливуде или просто телевидении и все еще иногда воображал себя актером, сейчас представилась возможность сыграть девушку, неспешно покидающую кинозал. У шторы, отделяющей последний ряд от выхода, он задержался и минут пять постоял, глядя на экран. Потом спокойно пересел на место, где сидел Джереми. Наконец начался фильм. Жаль, что нужно уходить, кино ему показалось интересным. Работа есть работа, твердо сказал он себе, вытянул сумку из-под кресла, сунул ее в пакет и вышел. Никто не обратил на него внимания.

На Сент-Майкл-стрит Флинт с Джулиттой решили доверить вскрытие сумки Анвару. Он вынул пачки денег и пересчитал их. Пять тысяч.

На дне сумки лежал листок формата А4 с текстом, набранным на компьютере.

Анвар прочел записку вслух:

«Вы получили с меня уже 15000, и этого достаточно. Если планируете просить больше, подумайте еще раз. Я больше не заплачу вам, грязным воришкам, ни пенни. Угрожайте сколько влезет. Вы вытянули все мои сбережения, и больше у меня ничего нет».

– А что значит «пенни»? – спросила Джулитта.

– Это пенс, корова глупая. Мелкая медная монетка.

– А зачем нам у него ее просить?

– Отвали, а? – сказал Анвар. – Так значит, «подумайте еще раз». Я и думаю, и вот что надумал. Этот урод сделает все, что мы скажем. Между прочим, пока эта дура не потеряла кулон, я собирался завязать с этим маньяком, – он угрожающе посмотрел на Джулитту, которая открыла рот, собираясь просить его расшифровать эти слова. – Но теперь придется вытянуть из него еще пять штук. Он сам напросился – теперь получит. Вернее, мы получим.

– Хорошо подумал, – одобрил Флинт.

Глава 27

Ну конечно, она и правда собирается выйти за него. Инес могла не сомневаться. Разве Инес все еще не получила приглашение? Не получила и не собиралась приходить.

– Что-то твой Мортон не заходит в последнее время.

– Он заканчивает последние приготовления. По уши увяз в хлопотах. Кстати, а где эти китайские часы?

– Я их продала. Мужчине, он даже не торговался, заплатил сразу, – хотя Инес уже не злилась на Зейнаб так, как в тот праздничный день, она не смогла сдержаться, чтобы не намекнуть: – Он купил их сегодня утром, без пятнадцати десять. Тебя еще не было.

Но подобные ремарки не действовали на Зейнаб.

– Жаль, что он и этого зверя не прихватил, – она стояла перед «своим» зеркалом, изучая свое, как всегда, красивое, но сегодня почти лишенное украшений отражение. На ней был один-единственный бриллиант, в кольце Мортона Фиблинга. – Как жаль мой кулончик. Я все еще ничего не сказала Мортону. Приберегу это признание до первой брачной ночи.

– Из полиции тоже ничего не слышно.

– Да они просто кучка лентяев, – фыркнула Зейнаб. – И бедная Людмила лишилась своих колец. А ты уже нашла мне замену? Или хочешь снова пригласить Фредди?

К несчастью, на этих словах он как раз и вошел.

– Это и так ясно, да, Инес? Или красивее сказать: само собой разумеется.

– Зачем ты это сказала? – произнесла Инес с большим раздражением, чем обычно себе позволяла.

Затем, смягчившись, поинтересовалась, как Фредди с Людмилой провели праздники.

– Восхитительно! – Фредди уселся в серое кресло. – Людо была в отличной форме, и знаешь, Инес, остров Мэн все-таки похож на Барбадос.

Эта девица и ее парень, если он существует, не теряли времени даром. Джереми решил, что его записка могла их разозлить и заставить действовать. Когда около одиннадцати – рановато для них – зазвонил телефон, он как раз думал об этом. Последние дни он вообще только и думал о них, а еще о своем странном и важном воспоминании и причине убийств этих девушек. В следующий раз, как только она позвонит, он сразу спросит ее о сообщниках. Если она одна, значит, открыла сейф сама или поручила его вскрыть человеку, который не сообразил, что за вещи там хранились. Только она поняла их значение. Конечно, ведь она женщина.

Она, вероятно, будет уверять его, что ей помогают дружки. Если это так, то когда он избавится от нее во время следующей передачи денег, ее сообщники либо продолжат вымогательства, либо сообщат в полицию. Но если окажется, что она одна…

Джереми решил выпить джин с тоником перед сном. Первый глоток, как всегда, поднял настроение, но тут зазвонил телефон. Ожидая, что это Инес или мама, он удивился тому, как мало у него знакомых. Подняв трубку, он пришел в ярость от звука этого голоса.

– Я написал тебе в письме, что у меня нет больше денег. Ты получила все мои сбережения.

Она не отвечала.

– Ты получила мое письмо?

Ему показалось, что голос ее звучал неестественно грубо, словно она старалась говорить грозно.

– Один из нас прочел его. Ты же знаешь, что нас много, и все в курсе дела. Думал, я одна? Тебе еще очень повезло, Александр, или как там тебя. А письмо твое ни хера не значит, – Джереми поморщился, он ненавидел грубый язык. – Короче, нам нужно еще пять штук.

– Вы ничего не получите. У меня ничего нет.

– Ты можешь что-нибудь продать. Машину или твой прелестный домик на Кенсингтон-Саут.

Злость захлестнула Джереми горячей волной.

– Я этого не сделаю.

– Тогда возьми кредит в банке. Ты же знаешь, что случится, если ты не сделаешь этого. Мы тоже умеем писать письма, и с радостью отправим одно такое фараонам. Я звякну в субботу.

– Позови к телефону кого-нибудь другого, – жестко сказал он.

На линии замолкли, но трубку не положили. Он прислушался, но не услышал ни других голосов, ни шума. Она молча положила трубку.

Субботний звонок будет решающим. Он вдруг почувствовал облегчение. Он ведь и раньше, несмотря на сомнения, догадывался, а теперь был уверен: она одна. Он вспомнил, как неестественно звучал ее голос: «Ты же знаешь, что нас много, и все в курсе дела». Ложь. Она одна, и даже если сначала с ней был парень, то сейчас она точно одна. Она жадная. Жадность ее и погубит.

Что же он станет делать? Он не знал… пока. Дождется субботнего звонка. Что за мерзкое и глупое слово «звякну». Он смочил пересохшие губы джином. Отчего-то вспомнил ту страшную фразу: «День светлый миновал…» И вот сквозь тьму стал проникать свет как раз в тот момент, когда ему уже в третий раз угрожали и просили деньги.

Она никогда не отошлет серьги «фараонам», как она их называет. Он об этом позаботится.

В четверг вечером Зейнаб обещала поужинать с Мортоном Фиблингом, который собирался отвести ее в Коннаут, но Алджи встретил ее в новом костюме. Он сообщил, что заказал им два столика в «Дафнис». И мать согласилась посидеть с детьми. Она уже была дома, на каждое свое толстое колено усадила по малышу и включила на видео «Другие».

– Почему Николь вечно в одном и том же фиолетовом платье? – поинтересовалась Зейнаб. – Она ведь звезда. Могла бы разнообразить свой гардероб.

– Не спрашивай меня, – Рим сунула по половинке «Баунти» в рот каждому ребенку. – И помолчи. Мы смотрим телевизор.

Зейнаб решила пойти с Алджи. Если она опять откажет ему и пойдет встречаться с Мортоном, то Алджи начнет буквально с ума сходить. Она решила бы иначе, если бы не потеряла этот злополучный кулон, за который планировала выручить хорошую сумму и положить на счет Алджи.

– Ладно, я только переоденусь.

В спальне она надела черное платье, обшитое бисером, – знал бы Алджи, сколько заплатил за него Мортон! – и позвонила Фиблингу с мобильного. К счастью, он не ответил, и она оставила сообщение, пожаловалась на какую-то мистическую болезнь и страшную усталость.

Когда кончился фильм, она сказала Рим, что если Мортон позвонит, сообщить ему, что Зейнаб спит и просила ее не будить.

– Ага, она же просто привидение. Вот почему.

– Что-что?

– Вот почему Николь вечно в одном и том же платье.

Алджи с Зейнаб доехали до Найтсбриджа на такси. Вечер прошел замечательно, и Зейнаб в очередной раз подумала, что с Алджи ей всегда намного приятнее, чем с Мортоном и вообще с кем угодно. Все было так романтично, почти как до рождения детей. Правда, у Алджи такой вид, будто он не решается ей что-то сказать. Рим согласилась остаться на всю ночь, а это значило, что они могли гулять сколько угодно. Алджи сводил ее в клуб, потом в другой, и домой они прибыли около двух.

Алджи проснулся спозаранку. Пришлось. Он разбудил Рим в семь тридцать, ему требовалась ее помощь. Потом поднял детей и напомнил Рим, что она обещала собрать их в школу. Зейнаб спала, как и было задумано. В восемь тридцать приехал грузовик. Алджи мог теперь позволить себе заказать хороших грузчиков, а в прошлый их переезд ему приходилось самому перетаскивать вещи. Хотя тогда вещей было гораздо меньше. Он попросил мужчин начать с гостиной и быть осторожными с цифровым телевизором. Когда они принялись за работу, а Рим забрала детей, он разбудил Зейнаб.

– Который час? Господи боже!

– Скоро девять. Вставай. Мы переезжаем.

– Мы… что?! – вскричала Зейнаб.

– Ты слышала, Сюзанна. Вперед, мы давно уже решили. Так вот, день настал.

Она поднялась, натянула новые джинсы, стильно протертые на коленях и на швах, и пушистый свитер, потому что на улице похолодало. Ей понравился процесс переезда. Мужчины слушались ее с полуслова, ей было приятно, что Алджи взял все в свои руки. Ей даже захотелось купить ему что-нибудь красивое. Может, уже в Пимлико она продаст свое кольцо для помолвки – последнее украшение, оставшееся из всех, что ей подарили ее богатые обожатели.

Что-что, а в пунктуальности Фредди не откажешь. Он даже слишком ранняя пташка, подумала Инес. Она не успела поставить чайник, как нарисовался Фредди в своем халате.

– На случай, если тебе интересно: жена полностью одобряет мою работу в магазине.

– Я поняла, – кивнула Инес, наливая ему чай. – Людмила и в прошлый раз не возражала.

– Да, но теперь она моя законная жена. А у жен свои права на нас. И вот еще один деликатный вопросик, Инес. Теперь, когда я буду работать постоянно, хотелось бы поговорить о моей зарплате. Нет, не сейчас, – Фредди предусмотрительно поднял палец. – У нас еще будет возможность для переговоров после чая.

– В этом случае, – сказала Инес, – у меня тоже деликатный вопросик. Я планирую увеличить арендную плату, потому что в квартире Людмилы теперь законно проживают двое.

Переговоры закончились тем, что Инес согласилась не поднимать плату за квартиру, пока Фредди у нее работает, но платить ему значительно меньше, чем Зейнаб.

– Ты не забудешь сообщать в службу занятости, правда?

– Верь мне, – ответил Фредди с успокаивающей улыбкой.

Утро выдалось холодным, но солнечным, и это еще ничего не значило. Часто в такие дни к обеду начинается дождь. Инес все равно выставила книжный стенд на улицу, решив наблюдать за тучами на небе, которые начнут собираться часа через два.

Джереми Квик не пришел выпить чаю. Он уже несколько недель не заходил по утрам, и на работе давно не был. Он не казался больным, скорее наоборот: бодро бегал по лестнице, часто появлялся на улице, шел к Эджвер-роуд, через час возвращался, чтобы уже минут через десять опять куда-то уйти. Она с удовольствием сделала бы ему какое-нибудь замечание, но понимала, что упрекнуть его не в чем. Он регулярно платил за квартиру, не шумел, не устраивал поздних вечеринок. Он был безупречным жильцом, но ее все больше раздражали его бледные глаза и ложь.

Фредди, должно быть, производил благоприятное впечатление на посетителей. Для Инес, привыкшей считать его вечной помехой в магазине, это оказалось сюрпризом. Войдя в магазин с улицы, она смерила его взглядом и сделала вывод, что он выглядит профессионалом в своем рабочем костюме и с фигуркой из венецианского стекла в руках. Он казался вышедшим на пенсию аукционистом, решившим подзаработать. Инес с удовольствием понаблюдала, как он продал викторианский барометр женщине в фетровой шляпе.

– Он получше любых прогнозов погоды, – приговаривал Фредди, заворачивая барометр в коричневую бумагу. – Они ошибаются девять раз из десяти, а этот парень никогда не ошибется.

Следующий посетитель был из тех, кого редко увидишь в таком магазине. Мужчина за тридцать, высокий и плотный, в кожаной куртке и джинсах. Его длинные рыжие волосы были собраны сзади в хвост. Инес стало интересно, что он может купить, наверное, что-то вульгарное – парафиновые фрукты или картину «ню» девятнадцатого века. Рассеянно оглядев магазин, он уставился на ягуара.

– Какая гадость, хуже меховой шубы! – воскликнул он.

– Я его не убивала, – сказала Инес.

– Как не стыдно держать чучело в помещении! Бедное животное. Неужели его вид не вызывает у вас сострадания, и вы ничего не чувствуете, глядя на это?

Инес встала.

– Как только вы прекратите меня оскорблять, соизвольте сказать, что вы хотите купить.

Ее слова неожиданно произвели эффект.

– Я ищу Айешу, – пробормотал он.

– У нас нет никого с таким именем, – ответила Инес, начиная догадываться.

– Ну, такая симпатичная, с длинными волосами. Ей лет двадцать.

– Я, кажется, знаю, о ком вы говорите, но сначала назовите себя.

– Мое имя Роули Вудхауз.

Инес не удержалась:

– Так вы существуете!

– Какого черта мне не существовать? Где Айеша?

– Она уволилась вчера, – Фредди, с любопытством наблюдавший за происходящим, подошел к ним. – Я уверен, что она уже готовится. Она выходит замуж в субботу. Я и сам женился на прошлой неделе, испытал на себе, что это такое.

Роули Вудхауз вытаращился на него.

Инес поняла, что пора как-то спасать ситуацию, но то ли Фредди действительно так невинен и непонятлив, то ли это был хитроумный план мести, но вел он себя странно.

– Я не понимаю, – проговорил Вудхауз.

– Послушайте, разбирайтесь с ней сами, – Инес собиралась добавить, что не может… Но тут увидела желтую «БМВ» Мортона Фиблинга и его водителя, открывающего хозяину дверь.

Инес в голову пришла дикая мысль спрятать Вудхауза на кухне или даже в шкафу, словно тайного любовника из французского фарса, но Мортон уже входил в магазин, еще один жених, потерявший невесту.

– Где же та, кто в четыре утра светла и нежна, как луна?

«Он, должно быть, выучил эту фразу заблаговременно», – с неприязнью подумала Инес. Она не знала что сказать, но вскоре придумала.

– Зейнаб вчера уволилась отсюда. Я думала, вы в курсе.

Есть ли вероятность, что Вудхауз подумает, будто здесь работают две азиатки?

Мортон, конечно, решил подыграть.

– Ах да, вспомнил. Какой я глупец! Как я мог забыть о собственной свадьбе!

Вудхауз приблизился к нему.

– Вы говорите о Айеше?

– О Зейнаб.

– Это одна и та же, – с удовольствием пришел на помощь Фредди.

Вудхауз глянул на Фредди, но заговорил с Мортоном.

– Давайте-ка все проясним. Вы что, женитесь на моей невесте?

– Нет, я женюсь на моей невесте, самой прекрасной девушке на земле. Зейнаб или Айеша – какая разница? Сегодня она выглядит как Мисс Вселенная, а завтра будет миссис Фиблинг.

Вудхауз ударил его довольно неуверенно. Инес вскрикнула. Она просто не сдержалась, звук сам вылетел из ее открытого рта. Мортон пошатнулся, но удержался на ногах. Инес отбежала за стойку, на ходу напоминая Вудхаузу, что перед ним пожилой человек, и он не должен драться с мужчиной вдвое старше него. Но Мортон пошел на него, сжав кулаки. Эта стойка поразила Инес. Она вдруг вспомнила, кто он такой. Она уже давно пыталась сделать это, когда он входил в магазин. Много лет назад, может, лет тридцать пять, он был чемпионом мира по боксу в легком весе. Ее первый муж дважды водил ее на чемпионаты. Только в то время Мортона Фиблинга звали Морти Филипс. Вудхауз, конечно, грохнулся на пол.

– Звони в полицию! – крикнула Инес Фредди.

Но не успел он поднять трубку, как к магазину подъехала машина Зулуеты. Инес никогда прежде не была так рада его видеть. Мортон и Вудхауз снова пошли друг на друга, и Мортон остался победителем, а второй жених Зейнаб оказался на коленях. Им срочно требовался рефери, который положит этому конец, и он появился в образе Зулуеты и Джонса.

– Что здесь происходит?!

Вудхауз лежал на полу, скрючившись и грустно подвывая. Мортон, усевшись в серое бархатное кресло, победоносно взирал на него и утирал лицо шелковым красным платком.

– Да, я все еще не потерял силу удара.

Джонс склонился над поверженным Вудхаузом, который пытался встать на колени, сохранив гордый вид.

Покачав головой, словно бы жалея глупое человечество, Зулуета повернулся к Инес.

– Цель нашего визита, миссис Ферри, попросить у вас адрес мистера Мортона Фиблинга, который, насколько нам известно, собирается жениться на молодой девушке, работающей здесь.

– Это я, – Мортон встал, словно желая покрасоваться. – Вы что, совсем меня не помните? Я был здесь, когда вы приходили насчет убийств.

– Но обстоятельства были совершенно другими, сэр.

Вудхауз вскочил на ноги, отпихнул Джонса и уже собрался с новой силой атаковать соперника, но Зулуета заломил ему руки за спину, толкнул его в кресло, в котором только что сидел Мортон, и Вудхауз с недовольным стоном утонул в нем.

– Хватит уже, – Зулуета говорил с видом школьного учителя, вразумляющего пятиклассников. – Джентльмены, пора прекратить безобразничать, и раз никто не пострадал, мы не станем вмешиваться в вашу ссору. – Тут он сурово обратился к Вудхаузу. – Однако напоминаю вам, сэр, что вы оказывали сопротивление инспектору Джонсу, я вас предупредил.

Он переключился на Мортона и достал из кармана записную книжку.

– Нам стало известно, что дорогостоящий кулон, найденный на Молл-стрит в прошлый понедельник, – ваша собственность. По заявлению господина Ла Туш-Шессьера, ювелира с Бонд-стрит, вы купили у него это украшение за двадцать две тысячи фунтов.

При этих словах Фредди изумленно охнул, а Роули Вудхауз вытаращил глаза.

– Информация от двадцать второго мая две тысячи второго года.

Мортон кивал, потеряв самодовольный вид.

– На этом все, но вы должны пройти с нами в отделение, чтобы опознать предмет, – заключил Зулуета.

Мортон, уже забыв про Вудхауза и их ссору, качал теперь головой, подобно Зулуете.

– Моя возлюбленная, вероятно, обронила его на празднике. – Он пошел за Джонсом к двери. – Но ничего, как она обрадуется, когда я снова вложу в ее ручки потерянную драгоценность! – Он обратился к полицейскому. – Я готов поехать с вами, но на своей машине, если не возражаете.

Анвар рылся в коробках со старым тряпьем на чердаке родительского дома в поисках подходящей накидки или балахона. Результат его разочаровал. Анвар спустился в родительскую спальню. Может, взять сари на этот раз? Сари, – некоторые просто красивейшие, – мать надевала на званые вечера или благотворительные приемы. К сари можно надеть вуаль. А лицо Джулитты прикрыть необходимо – она слишком светлокожая, и будет странно выглядеть в таком одеянии. А макияж Анвару казался чересчур сложным делом. Какое из этих сари не понадобится матери в ближайшее время? Бледно-розовое с серебряным подолом? Он вспомнил, как она говорила, что уже слишком стара для такого. Он также не видел, чтобы она надевала темно-синее с белым узором. Оно было из хлопка и, вероятно, казалось ей слишком простым для приемов. Но лицо должно быть полностью закрыто, и хотя женщина в сари может надеть дупатту,[19] ее лицо не будет скрыто полностью. В самом углу шкафа он нашел длинный балахон с пуговицами и поясом, темно-серый, похожий на те, что носят мусульманки на Ближнем Востоке. Мать купила его года четыре назад, когда они с отцом ездили отдыхать в Сирию. Мать сказала, что вещь теплая и ее можно носить зимой, но так ни разу и не надела, насколько он помнил. И хоть она не была слишком разборчива в одежде, этот балахон не прельстил даже ее.

Джулитта сможет надеть его с какой-нибудь самодельной чадрой. Даже с белой. Потому что шелковый шарф не скроет ее лица полностью. Анвар засомневался, смогут ли они изготовить чадру, но решил, что достаточно будет просто обвязать черный широкий платок вокруг головы, под глазами и над бровями, и завязать сзади на узел. Он свернул балахон, отыскал длинный черный шарф в ящике и вернулся в фургон, не попрощавшись с сестрами.

По дороге к Паддингтону он размышлял о скупом рыцаре. Придется подыскать ему новое прозвище. Они доят его такими темпами, что золота у него скоро совсем не останется. Где же ему встретиться с Джулиттой на этот раз? Может, в парке? В этом небольшом треугольнике из травы и деревьев, расположенном между Бродли-стрит и Пенфолд-стрит? Это довольно безлюдное и тенистое место, ночью там небезопасно, но при свете дня вполне сойдет. К тому же совсем рядом с парковым садом находятся жилые районы на Кроуфорд-плейс и Бринстон-сквер. С другой стороны Лиссон-гроув, а Бостон-плейс, где Джереми убил одну из девушек, шла мимо станции Марилебон по направлению к Дорсет-сквер.

Воспоминание об убийстве Кэролайн Данск, возможно, впервые в жизни пробудило в Анваре рыцарские чувства. Отцу бы это понравилось, хотя, конечно, нет, принимая во внимание ситуацию, в которой родились эти чувства. Но почему нет? Он улыбнулся сам себе.

Мужчина, купивший китайские часы, пришел снова. Инес подумала, что в часах обнаружились неполадки – трещины в фарфоре или неточный ход. Но мужчина жаловаться не стал, а принялся восхищаться другими вещами и разговорился с Инес.

Оказалось, что ему шестьдесят, он недавно овдовел, был адвокатом и ушел на пенсию. Живет на Сент-Джонс-Вуд. Он не представился, надеясь, вероятно, что она запомнила имя, прочитав его на чеке, которым он расплачивался, когда покупал часы. Она напрягла память, но вспомнить не смогла, а достать из стола копию чека было неудобно.

Фредди вернулся с Людмилой после ланча ровно через полчаса, как и обещал, но Инес обрадовалась ему. После прихода Фредди мужчина побыл еще две минуты и попрощался. Сказал, что зайдет в понедельник, его заинтересовали некоторые вещи в магазине.

– Сразу ясно, что ты ему запала в душу, – выдал Фредди.

– Не смеши.

– Ладно, как хочешь. Бедный старый Фредди, как всегда, неправ. Но посмотрим, посмотрим…

Вечером она собиралась посмотреть не один, а два фильма про Форсайта.

Но когда подошло время Инес налила себе стакан вина и уселась перед экраном, то не стала нажимать на кнопку, а спросила себя: может, в том, что она так лелеет свое горе, есть нечто неестественное, даже нездоровое? Она уже и так очень долго купалась в мечтах об ушедшей идеальной любви. Как говорится, пора идти дальше.

Она открыла книгу, которую купила несколько месяцев назад, но до сих пор не прочла.

Глава 28

Удавку для каждой девушки он всегда использовал новую. Первую жертву задушил ее же цепочкой. Это была единственная возможность, потому что когда он посадил Гейнор Рей в машину, то понятия не имел, что убьет ее. А зимой он использовал электрический шнур, который лежал в бардачке. С тех пор, когда он выходил на вечернюю прогулку, то брал с собой что-нибудь подходящее для этой цели: кусок веревки, шнур, полоску материи, хотя никогда не планировал специально убивать или преследовать девушек. Он просто заботился о себе, мало ли что случится, и если подвернется «его» женщина, то без своего орудия он с ума сойдет. Иногда он думал о том, что если его арестуют и обыщут, он не сможет объяснить назначение удавок. Разве смогут его понять законопослушные люди, которые не прочувствовали этого? Он и сам не так давно был законопослушным.

На этот раз он взял кусок электрического кабеля, – самое надежное орудие, – аккуратно сложил его и сунул в карман. Вымогатели просили положить деньги в пластиковую папку, которые так легки, удобны и дешевы. Их иногда выдают на конференциях вместе с брошюрами.

Джереми пришлось ее купить. Он работал не по найму и потому не посещал собраний и конференций. На этот раз он не снял в банке требуемые пять тысяч, а наполнил черно-зеленую папку с непонятной этикеткой газетами, нарезанными по размеру банкнот.

Он почти не думал о девушке, разве что спрашивал себя, во что она нарядится на этот раз. Единственное, чего он боялся, – присутствия ее сообщников. Но с другой стороны: почему они оба предыдущих раза позволяли ей одной забирать деньги? Если они знали, что он за человек, то почему отпускали ее одну, рисковали ею? Почему бы им не послать для этой цели мужчину? Он мог бы позвонить Джереми сам и назначить время и место. Она говорила о своем парне, но как-то чересчур истово, слишком старалась, чтобы Джереми поверил. И если он был рядом, почему бы ему не доказать свое присутствие? Так почему же она все делает сама?

Ответ один: потому что она это делает не в первый раз. И если он ее задушит там же, в парке у Марилебон, то полиция просто увидит в ней очередную жертву Ротвейлера. Для этого он снимет с нее какую-нибудь мелкую побрякушку. Избавиться от тела легко, она ниже его ростом и довольно хрупкая. Да и опыта у него уже достаточно.

Место встречи назначили вблизи Стар-стрит. А время – самое позднее. В полночь будет очень темно, даже летом. Особенно если небо будет затянуто тучами. Он вышел без десяти двенадцать, не желая больше ждать на месте, как в прошлый раз. Бродли-стрит показалась ему зловещей.

Днем, возможно, здесь не так мрачно, но ночью пусто и одиноко, особенно в узких переулках, с этими муниципальными домишками и одним-двумя высокими викторианскими зданиями. В некоторых окнах горел свет, но на улицах никого не было, кроме кучки подростков, которые вынырнули из темноты Пенфолд-стрит. Они дразнили друг друга, дико повизгивали и пинали пустую пивную банку. Они пробежали впереди Джереми, прямо через дорогу, не глядя по сторонам, потом выскочили на тротуар с другой стороны Лиссон-гроув. Мимо промчалась машина с открытым верхом, из которой раздавалась грохочущая музыка. Потом снова сгустилась тишина, еще более глубокая, чем до этого.

Он посмотрел на часы, когда переходил дорогу. Две минуты первого, но девушка еще не появилась. Только сумасшедшая пришла бы в этот тихий сад в такое время. И тут он увидел, как она идет от Эшмилл-стрит, даже не идет, а плывет, как это делают скромные азиатские женщины, – медленно, так, словно у нее уйма времени. Голова гордо поднята, лицо и тело скрыты под балахоном.

Луны и звезд видно не было, парк освещали несколько фонарей, но Джереми понял, что балахон темно-серый, а платок, которым она обмотала лицо до самых глаз, – черный. Она не подала вида, что заметила его, стоящего в нескольких ярдах от дерева, под которым он должен был оставить деньги. Но Джереми не подошел к дереву, а остался на месте, рассматривая ее и стараясь встретиться с ней взглядом, но не мог различить глаз. Он принюхался, зная, что почувствует самый тонкий аромат на расстоянии, но ничего не почувствовал. Пахло только травой и табаком и, как ни странно, кокосом.

Он сунул руку в карман, нащупал кабель и сжал его. Держа папку в другой руке, он очень медленно подошел к дереву, надеясь, что не спугнет ее. Она наверняка наблюдала за ним. Джереми положил папку на траву и, повернувшись, встал так, чтобы разглядеть ее. Он подумал, что было бы легче, если бы она занервничала или хоть как-то отреагировала, вместо того, чтобы стоять столбом. Его охватило отвращение, неизвестное ему ранее. Прежде, как только он понимал, что девушка обречена, его кровь закипала, все тело пульсировало и дрожало, а руки как будто заряжались электричеством. Сейчас же всего этого не было.

Он понял и содрогнулся. Ему не хватало запаха, этого безымянного запаха, вместо которого он чувствовал только слабый кокосовый аромат. Ему нужен был стимул. Тем не менее, он должен совершить задуманное, в полном сознании, и без стимуляторов. Она двинулась к дереву все той же плавной походкой. Так и не сумев ничего разглядеть в слабом свете единственного фонаря, освещающего тропинку в траве, Джереми набросился на нее. Она издала глубокий рычащий звук, согнулась и пнула его. Он удержался на ногах и затянул кабель, надеясь, что тот достает до ее горла, плотно перевязанного черной тряпкой. Ему пришлось на секунду ослабить хватку, чтобы стащить с нее черный платок. Он сделал это и тут же с криком отстранился, нащупав твердый бугор на ее горле. Адамово яблоко. Мужчина! Это оказался молодой мужчина с гладкой кожей оливкового цвета, довольно длинным орлиным носом и глазами, которые сначала показались ему пустыми, а теперь горели яростью и злорадством. Его верхняя губа дрогнула, и парень зарычал. Он принялся брыкаться, царапаться слишком длинными для мужчины ногтями, но Джереми был крупнее и сумел вцепиться ему в горло руками. Он сдавил его, нажимая на большие пальцы. Но задыхающийся парень оказался на удивление сильным и умудрился ударить Джереми коленом в пах. Боль была нестерпима. Джереми не упал, но зашатался, не в силах сдержать стон, и пока старался удержать равновесие, парень схватил сумку и побежал. Он был молод и даже в балахоне бежал быстрее сорокавосьмилетнего мужчины. Преследуя его с большим отставанием, Джереми увидел, как парень на ходу снял балахон и швырнул на тротуар. Платок он сразу оставил на траве, но за сумку держался крепко.

Джереми сдался. Он проиграл. Но он все еще видел бегущего впереди парня, который должен был быть девушкой. Он помчался к Пенфолд-стрит, а Джереми сначала прихрамывал за ним, а потом остановился. Парень достиг более безопасной Марилебон-роуд, но и там все еще бежал изо всех сил, по направлению к станции метро на Бейкер-стрит.

Мошонка Джереми перестала гореть, но пульсирующая боль все равно была невыносимой. Ему пришлось сесть на деревянную скамейку. Когда боль немного утихла, Джереми снова обрел способность мыслить логически. Все это время он ни о чем не думал, просто действовал и страдал от чужих действий. Поднимаясь, чтобы уйти, он вдруг понял, что натворил. След от удавки наверняка остался у парня на шее и причинял ему сильную боль. Помучившись, он захочет мстить. Он и его девчонка. Пойдет ли он в полицию? Теперь, вероятно, даже серьги не понадобятся. Достаточно одного только синяка и описания внешности маньяка, чтобы они быстро сообразили, что мужчина, которого он описывает, живет как раз на Стар-стрит.

Дома, медленно поднимаясь по лестнице, он услышал за дверью Уилла Коббетта рыдания, отчетливые в полной тишине дома. Джереми вошел в свою квартиру и рухнул в кресло, не включая свет. Сон казался ему теперь недостижимым блаженством. Он закрыл глаза и стал думать, что делать дальше. Оставаться здесь и ждать, когда за ним придут?

Этого ему не хотелось. К собственному стыду и удивлению, он понял, что хочет побежать к матери. Но это невозможно. Вряд ли он вообще когда-нибудь увидит ее снова, разве что на суде или в тюрьме. Не думай так, приказал он себе. Он открыл ящик комода, вынул оттуда поддельные серьги, зажигалку, кольцо для ключей и положил их в карман. Что еще подозрительного может находиться в его доме? Ничего не пришло в голову. Он вышел из квартиры и снова спустился по лестнице. Рыдания за дверью Коббетта не прекращались. Джереми вышел на улицу.

Там ничего не изменилось, кругом стояли плотно припаркованные машины, у одной, новенького «пежо», разбито окно. Кому-то понадобился радиоприемник или мобильный. Джереми вспомнил, что, когда входил в дом, окно было целым. У фонаря на углу стояла урна, но она была пуста. Люди, живущие здесь, уже вынули пакет с мусором, завязали и выставили на тротуар, чтобы завтра его увезли мусорщики. Джереми развязал узел и отступил, поморщившись. Для его тонкого обоняния этот запах был мучением. Он сунул серьги, зажигалку и кольцо в пакет и завязал его.

Поднимаясь к себе наверх, он остановился у двери Коббетта. Свет там погасили, и плач стих. А какая ему разница? Плевать на Коббетта или кто там мог быть – ребенок или женщина…

Ему даже показалось, что это его оплакивают, его жизнь, которой скоро придет конец.

Он вошел в квартиру, разделся и лег в кровать, не надеясь уснуть.

Бекки убеждала себя, что ее организму давно пора бы привыкнуть к таким порциям алкоголя, какие она принимала каждый день, и похмелье должно пройти. Но она оказалась исключением из правил. Бекки снова подумала, как думала каждое утро, что должна резко бросить пить, должна остановиться наконец. Иначе она забросит работу, испортит себе внешность и печень, рано постареет.

Она встала, шатаясь и пытаясь контролировать движения, не упасть в обморок. Головная боль не проходила и становилась невыносимой. Бекки почистила зубы, прополоскала рот, долго, но безрезультатно брызгала холодной водой в лицо, приняла две таблетки аспирина, которые не подействовали, и ей стало интересно, почему. Почему она так много пьет, будучи свободным человеком, с хорошей работой и зарплатой? Она пила без причины.

Шум в голове усилился, превратился в регулярный звон в самом центре черепа, отдающийся в глазах. Она зажмурилась, облокотилась на кухонный стол и вскоре поняла, что звенит не у нее в голове. Кто-то звонил в дверь.

– Кто это?

– Это Уилл. Открой мне, Бекки, пожалуйста. Я замерз.

Она нажала на кнопку домофона, открыла дверь и упала в ближайшее к ней кресло. Уилл выглядел заплаканным, лицо красное, глаза опухли. Он держал чемодан, на вид тяжелый, который с грохотом поставил на пол. Бекки заметила, что это был самый огромный из трех имеющихся в его квартире чемоданов. Уилл молчал. Неужели он снова потерял дар речи? Нет, не потерял.

– Можно мне выпить молока?

– Да, пожалуйста.

Пока Уилл наливал молоко, она сделала себе крепкий джин с тоником. Только это может помочь сейчас, пусть даже ей не стоило бы пить.

– Что случилось, Уилл?

Он ответил не сразу.

– Я останусь здесь, Бекки. Я не хотел возвращаться в субботу, я хотел остаться. Я всегда буду хотеть, потому что здесь так хорошо.

– А у Инес плохо?

– Нет, но не так хорошо, как здесь.

– А что в чемодане?

– Вещи, которые мне нужны.

Он открыл чемодан. Одежда, наверное, лежала где-то на дне, потому что сверху были игрушки, – неужели он в них играет? – комиксы, журнал «Радио-Таймс», пульт управления для видео, видимо, на случай, если ее пульт не станет работать, коробка мятных леденцов, красная бейсболка, видеокассета с фильмом.

– Я сам смогу сделать себе комнату. Я сделаю, как ты в прошлый раз. Перетащу все стулья, кроме одного, и уберу оттуда компьютер. Разложу диван в кровать и постелю белье.

– А как насчет работы, Уилл?

– Ты можешь позвонить Кейту и сказать, что я плохо себя чувствую, – Бекки подумала, что это для него что-то вроде записки в школу. – Ты скажешь, что мне завтра станет лучше, и пускай он заедет за мной сюда.

Он застегнул чемодан и потащил его в ее кабинет. Головная боль прошла, но Бекки все еще чувствовала сильную слабость. Она услышала, как он двигает мебель и напевает песенку гномов из «Белоснежки». Она знала, что пел он только в тех случаях, когда был очень счастлив.

Что оставалось делать? Если он пойдет завтра на работу, то и она тоже. Ему придется оставаться одному часа на два каждый день, но это не так страшно. Она ведь уже рассталась с любовником, а других она не заведет. Телевизор будет работать по утрам и вечерам, постоянно. Но чувство вины исчезнет навсегда. На смену ему придет немного мертвящий и безжизненный покой. Ею теперь станет руководить этот мягкий, странный ребенок. Покой будет с ней постоянно, во сне и при пробуждении, в ее походах на работу и возвращениях с работы. А что, если вместе с чувством вины ее оставит и желание выпивать? Может быть. Однажды.

Его приход был неизбежен. Возможно, где-то в глубине души она всегда знала, что это случится. Она просто старалась отодвинуть этот роковой день. Но ведь я люблю его, думала Бекки, и эти слова казались ей пустыми. На самом ли деле она его любила? Она вообще любила кого-нибудь?

Бекки поставила локти на стол, обхватила голову руками и заплакала. Она плакала из-за автокатастрофы, этой неправильной хромосомы Уилла, из-за жестокого мира, и просто жалея себя.

Из кабинета доносилась песня Уилла: «Хей-хо, хей-хо, за работу примемся…»

– Тебе надо было сразу известить нас, еще прошлой ночью, – сказал инспектор Криппен. – В день, когда это случилось. Не ждать.

– Я думал, вы будете рады получить от меня такое описание Ротвейлера, о котором можно только мечтать, – Анвар не сильно расстроился.

Ему было плевать. Если полицейские ничего не предпримут, он обратится к журналистам, а потом посмотрим, как этим дуракам влетит за невыполнение служебных обязанностей. Тем более при попытке задушить человека.

– Давай посмотрим на твою шею.

Анвар надел свитер с высоким воротником, но он не стыдился своей раны, а просто хотел произвести на них впечатление, когда откроет горло и все увидят побагровевшую, опухшую полосу.

Оба полицейских, Криппен и Зулуета, отреагировали именно так, как он предполагал.

– Какой ужас! – отшатнулся Криппен. – Боюсь, останется шрам.

– Тебе не мешало бы побывать у доктора, – сказал Зулуета. – Это нужно осмотреть.

Криппен не переставая тряс головой, видимо, задумавшись о бесчеловечных нравах западного Лондона.

– Расскажи-ка подробнее, что случилось.

– Я шел домой от станции метро Марилебон. Я был в гостях у тетушки, – на самом деле Анвар ходил к ней с родителями в прошлую пятницу, но тетушка Сима все равно не вспомнит, когда это было, она давно уже впала в маразм. – Около двенадцати я вышел на Эшмилл-стрит с Лиссон-гроув. – Им это не покажется странным, так как это кратчайший путь.

– Но ты не похож на девушку, – вставил Зулуета, – да и на женщину тоже.

Он внимательно оглядел Анвара, его худобу, впалую грудь и тонкие ноги, еле пробивающуюся щетину и крупный нос.

– Может, он и не разглядел меня, – продолжал Анвар. – Было очень темно, а он стоял под деревом. Я решил срезать дорогу через сад. Маньяк набросился на меня с куском электрического кабеля, я и пикнуть не успел, как он затянул кабель вокруг моей шеи.

– Что ты сделал?

– Я же не девушка, так? Я стал бороться, конечно.

– И, говоришь, узнал его?

– Конечно, я его узнал, – раздраженно сказал Анвар. – Имени его я не знаю, но он живет этажом выше, над квартирой моего друга Фредерика Перфекта.

Выиграв в лотерею сто фунтов, Фредди пребывал в прекрасном расположении духа. Он радостно помахал Джереми из-за витрины магазина, но тот не ответил, хотя точно заметил его и даже встретился с ним взглядом.

– Вряд ли он пошел на работу в этот час, – заметил Фредди. – И выглядит больным. Надеюсь, он не заразный. Да еще не прихватил с собой ни плащ, ни зонт. Только хуже будет. Польет ведь, как из ведра. Интересно, куда он направился? Может, к доктору? Пускай идет.

Ни одна из его реплик не требовала ответа. Инес улыбнулась, поглядев на Фредди. Сегодня он пришел на работу поздно, как Зейнаб, но Инес была этому даже рада. Стоило ей вынести на улицу стенд с книгами, появился тот самый покупатель китайских часов. Он принялся разглядывать вещи, но как-то невнимательно. Потом вдруг подошел к ней и пригласил вместе поужинать. Она тут же согласилась, удивляясь себе, но когда он ушел, то поняла, что очень хочет поужинать с ним.

Он шел, конечно, не к врачу. Джереми собирался купить пистолет. Он не умел с ним обращаться и потому решил купить копию или даже игрушечный, лишь бы выглядел как настоящий.

Он провел жуткую ночь, заснул только в семь утра. Обычно, если спрашивали, он говорил, что не видит снов или сразу же забывает их. И это правда отчасти. Сны его были скорее странными мелькающими видениями или фантазиями, которые вспоминались и повторялись даже после пробуждения, роились перед глазами и дразнили его своей бессмысленностью. Когда-то он то и дело видел профиль первой убитой девушки. Она то опускала глаза, то поднимала их, то смеялась, то плакала. Потом следовала череда разнообразных удавок: веревка, шнур, кабель, струна, лента, цепь и шпагат. Они плясали перед глазами и зависали в воздухе. Прошлой ночью, видимо, в связи с его неудачей и переживаниями, он видел флакончики, бутылочки и другие ничем не пахнущие склянки с духами. Были и мелкие, и огромные, прозрачные, золотистые, розовые, зеленые, голубые, черные, они летали и падали сверху. Он пробовал избавиться от видений, закрывал глаза, потом заставлял себя открыть их, встать, включить свет. Но как только он снова ложился, видения падали на него сверху.

Сейчас они исчезли, но осталось воспоминание и желание, которое они в нем разбудили. Он подумал о роковом аромате и о том, как узнать его название. Но прежде всего нужно купить пистолет. На Нью-Оксфорд-стрит был магазинчик, где можно купить «пугач». Он сел в автобус, идущий на восток и после изнурительной поездки по переполненной машинами улице вышел на Нью-Оксфорд-стрит.

Магазинчик должен был располагаться рядом с магазином тростей и зонтов, но его там не оказалось. Придется купить игрушку.

Джереми сел в такси и вернулся туда, откуда приехал. Он вышел напротив «Селфриджес». Преодолевая соблазн, он в первую очередь зашел не в парфюмерный отдел, а в мужской. Среди игрушек на первом этаже он нашел подходящий пистолет и купил его. Пистолет был черный с серебром, из пластмассы, которую легко спутать с железом. Итак, придется брать заложника или нет? Он бы не сомневался, если бы у Инес все еще работала эта азиатка. Но в любом случае придется кого-то взять, чтобы осуществить план самоубийства. Нет, не самоубийства, в этом случае он смог бы и выброситься из окна. Он не этого хотел, он хотел погибнуть от чужих рук.

Теперь он вошел в парфюмерный отдел. Ему нужно было узнать название, не потратив на это много времени. Скорее всего, полицейские уже ждут его, если только пострадавший парень действительно решил мстить. Возможно, они сначала позвонят, и если никто не поднимет трубку… Они придут, и будут ждать его, это точно. Руки у него вспотели, а ноздри беспокойно втягивали множество ароматов: сладких, горьковатых, фруктовых, мускусных. Все они казались ему безобидными.

Он искал девушку, которая в прошлый раз дала ему понюхать роковой запах.

Она была красивой, темноволосой, черноглазой, с примесью восточной крови, ближневосточной, у нее не было складочек над верхними веками. А флакон черно-золотой.

Самое главное – не позволить ей снова распылить на него этот запах, которого он боялся больше смерти.

Глава 29

Джереми узнал ее. Она уже не рекламировала духи, а просто стояла за прилавком и разговаривала с девушкой ее возраста, но далеко не ее внешности. Он стал очень осторожно подбираться к ним, удивляясь огромному количеству товаров на полках. Как женщины разбираются во всем этом? Как им удается? Это ведь такая трата времени и столько ненужных усилий. Но страх перевесил досужие мысли. Интересно, полиция уже знает? Он просто пытался превозмочь страх, размышляя о бесполезных вещах и фантазируя. Вся его жизнь полетела к чертям. Но перед смертью нужно узнать название духов.

Пока он шел через зал, черноволосая красавица исчезла. Он посмотрел по сторонам, но нигде ее не увидел. Кругом полно девушек, некоторые похожи на моделей. Он обратился к одной из них – бледной и светловолосой.

– Простите…

Она обернулась, и ее лицо было доброжелательным и спокойным, таким, каким и должно быть, когда с вопросом подходит мужчина.

– Чем могу служить?

Глупейшая фраза. В обычной каждодневной речи так не говорят. Он сказал почти робко:

– Я был здесь неделю назад, и ваша подруга распылила на меня духи…

– Моя подруга?

– Молодая девушка, с которой вы только что говорили. Я хотел бы узнать название этих духов.

– А, Ники не здесь работает. Она вон там… – девушка указала на другой прилавок, с совершенно другими коробочками и флаконами. – Но сейчас она на собрании.

Так обычно говорят о директорах или другом высшем руководстве компаний, а не о таких девушках. Он вдруг почувствовал себя очень старым, попавшим в чужой мир. Единственной мыслью было вернуться домой, защищаться, если понадобится, положить конец всему. В ее глазах так и светилось сочувствие к нему.

– А вы не помните точную дату, когда вы приходили? И духи, как они выглядели?

– Это было в субботу, первого июня. Утром. Флакон был черный с золотым. Она распылила его, а мне понадобилось… я хотел бы…

– Понимаю, – сказала девушка, а он подумал, как мало она может в этом понимать – Я отыщу их для вас. Меня зовут Лара, запомнили? Лара. Ваш телефон, если можно.

Он дал ей визитку с адресом на Стар-стрит, продиктовал номер, и она записала его. Вряд ли она позвонит. Скорее всего, потеряет визитку и забудет о нем. Или позвонит слишком поздно. Он поблагодарил ее, заметив, что стал вдруг каким-то смирным за последние несколько часов. Куда-то подевалась его обычная заносчивость. Джереми Квика полностью заменил Александр Гиббонс.

Нужно подходить к Стар-стрит очень осторожно. Джереми обрадовался дождю, который начался, пока он был в магазине. Морось, висящая в воздухе, усилила запах выхлопных газов и фаст-фуда. Он решил не брать такси, а пойти пешком. Не так уж далеко. Если полиция уже на месте, он увидит машины Криппена или Зулуеты. Он помнит их: у инспектора бордовая «ауди», а у сержанта – голубая «хонда». Если они покажутся на дороге, он спрячется и решит, что делать дальше. Но ведь полицейские могут смениться. Что, если приедут другие?

Парень в черном балахоне не ходил в полицию прошлой ночью. Если бы он там побывал, они давно бы уже примчались за ним с утра пораньше. Об этом он думал всю ночь, когда перед глазами мелькали видения. А что же случилось с его теорией о «людях такого склада», как эти вымогатели, которые ложатся спать слишком поздно и встают в середине дня? Хотя если его девушка увидела красную полосу у него на шее, то вряд ли они оба легли. Они не стали бы ждать.

К этому времени он уже пересекал Эджвер-роуд, и сильно вымок под дождем. Ему захотелось купить зонт, но он тут же отказался от этой идеи. Продумал, с какой стороны безопаснее подойти к дому. Все будут ожидать, что он придет отсюда или от Норфолк-сквер, а он пойдет от Сент-Майкл-стрит.

Он не подозревал, что за ним наблюдают из окна одного из домов. Это был Анвар.

– Ты будешь звонить им? – спросил Флинт.

– Не знаю. Нет, – отозвался Анвар, – я и так слишком старался им помочь. Пусть сами поработают для разнообразия.

Полицейских машин не было, и вообще никаких. Странно для середины рабочей недели. Места на стоянке и около магазинов свободны. Джереми постоял у двери для квартирантов и решил пройти через магазин. Он сразу все поймет, если Инес закричит при виде него.

Она оторвалась от бухгалтерской книги и не очень дружелюбно сказала:

– Ой, здравствуйте.

За этим последовала усмешка дурака в рабочем халате.

– Ага, доброе утро, мистер Квик. А вы странный тип. Было время, когда вы каждый день спешили увидеться с боссом в офисе.

Это не требовало ответа. Джереми попытался взять себя в руки.

– Меня, случайно, никто не спрашивал?

– Кажется, нет, – ответила Инес. – У вас же есть свой домофон. Ах да, полицейский Зулуета хотел знать, дома ли вы. А я и не знала, мне показалось, что это не срочно.

Да уж, не срочно. Он сдержанно поблагодарил ее и пошел к себе.

В соседней квартире на всю мощь включили Рахманинова. Джереми показалось, что дверь от грохота ходит ходуном. Телефон в его квартире молчал, но при взгляде на аппарат Джереми показалось, что он только что долго звонил, очень долго. Возможно, стоило установить автоответчик, правда, раньше нужды в нем не было, а теперь зачем? Слушать записанный на пленку голос Криппена?

В саду на крыше зацвела первая роза, названия которой Джереми не помнил. Цвет у нее неопределенный, бледно-розовый, зато аромат, как обещали в каталоге, должен был быть изысканным: запах спелых апельсинов, жасмина и мускатного ореха. Джереми наклонился к цветку, почти коснувшись носом бутона. Да, запах правда такой. Последняя роза в его жизни. Телефон все молчал, в дверь тоже не звонили. Единственным звуком была идущая снизу музыка. Вероятно, Зулуета просто хотел спросить, не заметил ли Джереми чего-нибудь подозрительного вчера ночью. Мальчишка мог испугаться и отказаться опознавать его. Ведь мало ли как Джереми мог отомстить, если полицейские, к примеру, не наберут достаточно доказательств, чтобы арестовать его. Тогда Джереми, оставшись на свободе, отомстит и парню, и его девчонке.

– Я ведь опасный человек, – вслух произнес Джереми и добавил, стараясь говорить на «их» манер: – Так что не суйтесь ко мне.

Но голос его вдруг ослаб и задрожал. В нем звучали его истинные чувства, и Джереми сказал, задыхаясь:

– У меня была поганая жизнь.

Он вернулся в комнату, оставив французские окна открытыми, хотя было холодно и дождь усилился. В спальне он снял мокрые брюки и куртку, надел непривычную для него одежду: свитер и джинсы. Шел уже первый час. Пора выпить немного джина с тоником. Чуть побольше джина, кубик льда и ломтик лимона. Он как раз резал лимон, когда зазвонил телефон. Он не поранился только потому, что руки у него застыли в одном положении.

Отвечать или нет? Если он не ответит, они перезвонят позже. А могут позвонить Инес, и она скажет, что он дома. Лучше бы он не заходил в магазин, но уже поздно об этом думать. На девятом звонке он снял трубку и произнес: «Алло». На том конце отключились. Все стало ясно. Они сейчас придут. Если выедут немедленно, то возьмут его в течение нескольких минут. Нужно срочно решать, что делать. Решать, решать… Инес в магазине, и с ней этот дурак. Жаль, что азиатки нет, заболела или уволилась. Осталась одна женщина, которая и послужит его цели. Он взял пистолет и стал спускаться по лестнице. С каждым шагом Рахманинов звучал все громче. Она прибавила звук, вероятно, думая, что если он хлопнул дверью, значит, снова уходит. Придется ей помучиться.

Он забарабанил в дверь кулаками, догадываясь, что она подумает, будто он пришел жаловаться. Он еще раз постучал и пнул дверь ногой. Музыку сделали потише. Людмила ответила одним из своих самых неприятных картавых акцентов.

– Что случилось?

– Откройте, пожалуйста. Это Джереми Квик.

Она открыла дверь очень медленно, и он мгновенно сунул ногу внутрь и показал ей пистолет. Она поднесла одну руку к лицу, вздохнула и захныкала. Она была в розовом пеньюаре с рюшами и большим бантом на талии. Ее седеющие светлые волосы неопрятно собраны на макушке детской заколкой.

– Вперед, поднимайся наверх.

Людмила тряслась как осиновый лист. В таком состоянии и в домашних туфлях на платформе ей трудно было подниматься по лестнице. Джереми подталкивал ее сзади. Она спотыкалась и хныкала, но добралась, грохнувшись на пол через порог, когда он открыл дверь своей квартиры.

Он оставил ее на полу, подошел к одному из окон и выглянул наружу. Услышал сирену, но не смог определить, полицейскую или «скорой помощи». Безошибочно можно было отличить только блеяние пожарной машины, заканчивающееся предостерегающим воем. Он прислушался. Сирена стихла. Он повернулся, снова навел на Людмилу пистолет. Она поползла вперед и взобралась на кресло. В нем она почувствовала себя более уверенно.

– Можно сигарету? – спросила она.

– Бери. Но не забывай, что пистолет заряжен. Я воспользуюсь им, если понадобится. Моя жизнь мне уже безразлична, а твоя – тем более.

Он прикурил сигарету и протянул ей. Если бы он позволил ей воспользоваться собственной зажигалкой, то бог знает, что бы она сделала. Могла даже ковер поджечь. Она затянулась и поинтересовалась:

– Это зажигалка той девушки? Той, которая была задушена?

Ему захотелось улыбнуться, но мышцы лица не послушались.

– Значит, ты ее задушил. Ты Ротвейлер?

Как же он ненавидел это слово! Он стал зачем-то оправдываться, зная, что выглядит при этом слабохарактерным.

– Я никого не кусал. В газетах что угодно напишут.

Он услышал гул приближающихся машин.

Хлопнула дверь. Джереми замер на месте. Людмила, роняя пепел с сигареты на ковер, молча смотрела на Джереми.

Обретя наконец способность двигаться, он вернулся к окну. На противоположной стороне улицы стояла машина Зулуеты. За ней еще одна, в которой сидели двое мужчин. Из нее вышел Криппен с человеком, которого, кажется, звали Оснабрук. Джереми распахнул окно, и стук рамы заставил Криппена посмотреть вверх.

Их глаза встретились.

– Мы поднимаемся, Квик. Нам есть что вам сказать, и думаем, у вас тоже кое-что для нас имеется.

Джереми оглянулся на Людмилу и прокричал:

– Мне с вами не о чем разговаривать, и я не Квик. Меня зовут Александр Гиббонс. Я вооружен, и здесь со мной миссис…

– Перфект! – выкрикнула Людмила достаточно громко, чтобы Криппен услышал.

– Миссис Перфект здесь. Вы слышали ее голос. Хотите на нее посмотреть?

Он не стал ждать ответа, а вытянул Людмилу из кресла, приставив пистолет к ее спине, и толкнул к окну. Криппен вошел в магазин, Оснабрук за ним. Направив пистолет на Людмилу, Джереми принес к окну стул и приказал ей сесть так, чтобы ее было видно с улицы. Теперь там появились еще четыре полицейских в форме. Они тоже вошли в магазин, из которого выскочил Фредди Перфект с криками: «Людо, Людо!»

Людмила послала ему воздушный поцелуй. Джереми это не понравилось. Ее поведение превращало серьезную ситуацию в какой-то фарс. Джереми протиснулся вперед и, прижимая пистолет к ее шее, закричал:

– Скажи ей, чтобы вела себя прилично. Я убью ее, если понадобится. Мне легко это сделать.

Людмила опять затряслась. Он почувствовал, как эта дрожь отдает ему в руку.

– Прекрати, – велел он ей.

Криппен и Зулуета вышли на улицу, а с ними один из людей в форме. Как только он заговорил, Джереми понял, кто это такой. Полицейский-психолог. Неужели они надеются, что такие способны заставить преступника не делать глупостей и сдаться.

– Отпустите миссис Перфект, Квик. Не в ваших интересах держать ее там и терроризировать. Это ведь все равно бессмысленно, не правда ли? Отпустите ее, позвольте ей выйти за дверь, а мы поднимемся и встретим ее. Мы не станем даже пытаться попасть в вашу квартиру. Это я гарантирую.

– В таком случае, – сказал Джереми, – как вы собираетесь меня заполучить?

– Когда вы поймете, что действуете бессмысленно, то сами догадаетесь. Так ведь? Вы только вредите самому себе, это ни к чему хорошему не приведет.

– Я навсегда останусь здесь, в этой квартире.

– Отдайте мне пистолет, Квик. Разрядите его и выбросьте в окно.

– Вы что, шутите? И меня зовут не Квик. Я им никогда не был.

На его замечание не отреагировали.

– Я хочу посмотреть, как вы разряжаете пистолет. Вы ведь еще ничего плохого не сделали. Ничего не доказано. Вас ни в чем не обвинили. Подозрение может оказаться ложным, это случается. Выбросьте пистолет, прежде чем вы решитесь на что-то незаконное.

Зазвонил телефон. Скорее всего, звонили из магазина Инес. Он дотянулся до него, не отрывая пистолета от позвоночника Людмилы.

– Алло?

Это была не полиция. Звонила девушка, которая его шантажировала.

– Что, наложил в штаны, ублюдок?

Он с такой силой швырнул трубку на рычаг, что покачнулся стол. Потом опять подошел к Людмиле, чтобы посмотреть, что происходит на Стар-стрит. Психолог все еще стоял на месте и о чем-то переговаривался с Криппеном. Несмотря на их обещания, кто-то уже поднимался по лестнице. Если эти люди старались идти бесшумно, то у них не получилось. В дверь постучали.

Джереми на два шага приблизился к двери.

– Как только начнете взламывать дверь, она умрет, – проговорил он, довольный тем, что Людмила снова затряслась. – Она дрожит от страха. Это из-за вас. Что, гордитесь собой? Кто из нас теперь ее запугивает?

Ему не ответили. Возня за дверью неожиданно прекратилась. Казалось бы, в этой ситуации невозможно радоваться, но Джереми был доволен своим пистолетом. С ним можно было делать то же, что с настоящим, кроме одного. Невозможно нажать на курок в самый последний момент. И потому он надеялся, что кто-то сделает это за него. Шаги удалились вниз по лестнице.

– В штате Юта, – обратился он к Людмиле, – смертная казнь – это расстрел заключенного целой командой.

– Они никогда этого не делают, – ответила она.

– Делали. Последний раз в семидесятых. Они призывают волонтеров на роль палачей, но те обычно не могут слона с пяти шагов застрелить. И теперь у них среди простых волонтеров есть натренированные стрелки. Вот так я и хотел бы умереть. А ты?

– А я умирать не хочу. Я недавно вышла замуж.

Он рассмеялся. Снова зазвонил телефон. Если он не ответит, они будут просто продолжать звонить. Придерживая пистолет у самого ее уха, под серьгой, он потянулся к трубке.

– Алло?

– Это инспектор Криппен, Квик, или как вас там, Гиббонс.

Джереми промолчал.

– Вы только вредите себе, и вы это знаете. Пистолет – очень плохая идея. И заложница – тоже. Если вы ее отпустите и бросите пистолет из окна, это зачтется в вашу пользу при рассмотрении дела.

– Чем дольше вы сотрясаете воздух, тем больше мне хочется ее убить. Я приставил пушку к ее уху. Если нажму на курок, она умрет через секунду.

Трубку положили. Опять совещаются, наверное. Он почувствовал, как Людмила отстранилась от пистолета и посмотрела на него:

– Почему ты это делаешь? – Она начала переходить на славянский акцент. – Почему я? Что я такого сделала, почему ты выбрал меня?

– Ты просто попалась под руку, – ответил он.

Подъехала еще одна машина. Полицейский фургон. Оттуда вылезли четверо снайперов с винтовками. Джереми улыбнулся.

– Я не отпущу ее, – выкрикнул он. – Если вы меня убьете, то и ее заодно. Я об этом позабочусь, – он не собирался этого делать, но пусть они так думают.

Зулуета вышел на улицу. Он был симпатичным, и Джереми подумал, что лицо его чем-то напоминает лицо парня, которого он пытался задушить. Они могли быть братьями. Зулуета уставился на него своими черными глазами.

– Мы пока ничего не собираемся предпринимать… Гиббонс. Ни нам, ни вам спешить некуда. Но нужно позаботиться о миссис Перфект. У нее больное сердце. Вы этого не знали?

Джереми не знал, и сама Людмила тоже. Больное сердце придумал Фредди. Но Людмила не собиралась возражать. Она сделала страдальческое лицо и слегка застонала.

– Если у нее случится приступ, у вас, Квик, будут большие проблемы. Но вы можете избежать этого. Отпустите миссис Перфект сейчас, и мы встретим ее. Здесь врач. Отдайте ее нам, Квик, то есть Гиббонс.

Джереми закричал страшным голосом.

– Да плевать мне на ее сердце! А скоро мне на все будет плевать!

«Кроме матери, – подумал он. – Боже, моя бедная мама!»

– Я собираюсь совершить самоубийство, – продолжал он, – только вы меня убьете.

Зулуета вернулся в магазин, и сразу после этого зазвонил телефон. Джереми не хотел брать трубку. Какой смысл? Всю Стар-стрит уже оцепили. Народ отгоняли от оцепления, как стадо овец, охраняемых собаками. Четверо стрелков заняли позиции. А что, если его мать звонит? Он хоть попрощается…

Он поднял трубку.

– Да?

– Мистер Квик?

Кто это такой, черт возьми? Он почувствовал, как Людмила напряглась под дулом пистолета.

– Кто это?

– Лара. Я из «Селфриджес». Вы были у нас утром. Хотели узнать название духов. Я выяснила. «Либидо». Хотите, я по буквам продиктую?

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо большое. По буквам не надо.

Либидо. Источник разврата. У него никогда не было его в избытке. Разве что однажды. Однажды. Смешно узнать всю правду в конце жизни, но смеяться он не мог.

Он вежливо поблагодарил девушку, потому что был в этот момент Александром, и положил трубку.

Людмила извернулась, и, ухватив его за запястье, закричала:

– Это не настоящий пистолет! Он пластмассовый! Он пластмассовый!

Она вскочила на ноги, оказавшись вдруг на удивление сильной, и принялась щипать его и царапать ему лицо. Джереми вскрикнул, но не от царапин, а от того, что исчезала его последняя надежда. Он пнул Людмилу в щиколотку и, все еще держась за пистолет, ударил ее по лицу и обхватил за талию. Он встретился с ее безумными глазами, затем с силой перевернул и прижал к окну так, что она чуть не вывалилась наружу. Внизу началось волнение. Из магазина выскочил Фредди, в отчаянии заламывая руки.

Джереми держал Людмилу перед собой как щит, но не собирался прятаться за ней. Он высвободил одну руку. Если Людмила крикнет, что пистолет фальшивый, то план сорвется. Его мечта о расстреле не осуществится… Он вдруг понял, что она не будет об этом кричать! Она хотела его смерти не меньше, чем он сам. Словно бы прочитав его мысли, она в последний раз попыталась высвободиться.

Он ослабил хватку, она упала на колени и уползла.

«Либидо», – подумал он. Этот запах погубил его, заставил убивать против воли. Бедная моя мама… Он вдруг улыбнулся, направляя пистолет на снайпера.

Снайпер выстрелил.

Глава 30

Дороти Гиббонс безутешно оплакивала сына. Он ведь не предстал перед судом, его вина не была доказана, и Дороти весь остаток жизни искренне считала его жертвой несправедливости. Когда после похорон она впервые решилась выйти из дома, она случайно встретила в магазине знакомую, которую не видела тридцать пять лет. Обе не настолько изменились, чтобы не узнать друг друга, и Тэсс первая узнала Дороти. Их дружба возобновилась, так как Тэсс недавно развелась со вторым мужем, и теперь женщины решили вместе вести хозяйство. Это им очень хорошо удалось.

Прожив в Пимлико только шесть месяцев, Зейнаб и Алджи решили купить в кредит дом в Борхэмвуде, сделав довольно значительный первый взнос. Алджи нашел хорошую работу в агентстве недвижимости. Зейнаб снова забеременела. Она решила, что если будет девочка, то назовет ее Инес, а если мальчик, то Мортон, потому что именно ему, как она любила повторять Алджи, они обязаны началом их финансового благополучия.

Зейнаб поддалась уговорам Алджи, и они поженились. На свадьбе Зейнаб была в платье, которое купил Мортон. Церемония прошла просто, прием удался на славу, его проводили в новом отеле на севере Лондона.

Мортон разгневался, осознав свое поражение, когда его невеста не появилась в церкви Святого Петра, но быстро оправился от шока. Он не жалел о проведенном с Зейнаб времени, и особенно гордился победой над Роули Вудхаузом, который был вдвое его моложе. Новая девушка Мортона одного с Зейнаб возраста, тоже обожает бриллианты и дорогие рестораны, но она миловидная блондинка и не так целомудренна, как Зейнаб. Мортон решил предложить ей помолвку. После некоторого колебания они приняли приглашение на свадьбу Зейнаб. Мортону хотелось продемонстрировать широту своей души и молодую невесту. Он был польщен, когда Алджи за праздничным столом упомянул его и сообщил, что они с Зейнаб очень ему благодарны. Мортон не вполне понял, за что именно, но это не имело значения.

Инес тоже присутствовала на свадьбе, с мужчиной, который купил китайские часы и вскоре стал ее третьим мужем. Они продали квартиру на Стар-стрит, потому что Инес не хотела оставаться в доме, где жил и умер убийца, и купили дом в Бортоне, и теперь ягуар выглядывает из окна их гостиной. Инес не могла сказать, что она на седьмом небе, но ее вполне устраивает теперешняя жизнь. Она понимает, что такой человек, как Мартин, может встретиться лишь однажды. Муж ее обожает, а ей он просто очень нравится. Она часто напевает про себя строчки из песенки Мерле Хаггард: «Это не любовь, но это не плохо».

Что до Людмилы и Фредди, обоих тоже пригласили, но приглашение до них не дошло. Они расстались. Людмила ничего не имела против своего мужа, но просто не умела долго жить в браке и вскоре завела роман с сирийцем, с которым познакомилась в ресторане «Аль-Дар». Сириец увез ее в Алеппо, где ей теперь очень несладко живется. Фредди познакомился с милой домашней женщиной, гардеробщицей в богатом отеле. Они снимают комнату в доме ее дочери, на Шепардс-Буш. Зейнаб не включила Бекки и Уилла в список приглашенных только потому, что совсем забыла об их существовании. И не она одна о них забыла – оба вели теперь очень тихую и незаметную жизнь. Уилл до сих пор живет у Бекки на Глостер-авеню. Он бросил работать на Кейта Битти и живет на пособие по безработице. Бекки работает в офисе два дня в неделю, а в остальное время усиленно пытается работать на дому, со страхом предчувствуя, что компании скоро «придется» ее совсем освободить от обязанностей. Им с Уиллом действительно тесновато жить вдвоем, но у Бекки нет сил на переезд, да и деньги на исходе. Уилл очень счастлив. Он целый день смотрит телевизор, просит Бекки готовить дважды в день и толстеет. Бекки знает, что Уилл останется с ней до самой смерти, вернее, до самой ее смерти.

Зейнаб, Алджи и Рим Шариф, которая на приеме выглядела потрясающе в огромном ярко-красном с золотом балахоне, сделали все возможное, чтобы не приглашать полицейских. Присутствие Зулуеты испортило бы весь праздник. Танцевать, например, пришлось бы скромнее под его мрачным и проницательным взглядом. Да он и отказался бы, реши они его пригласить. Он всегда был слишком занят, чтобы развлекаться.

Он успешно сдал экзамены, стал детективом, часто вспоминает о Джереми Квике – Александре Гиббонсе и недоумевает, что побуждало того убивать женщин, – если, конечно, он действительно был душителем, – почему он брал у жертв эти вещи и однажды попытался задушить мальчика вместо девушки. Зулуета учится в аспирантуре на психолога и очень интересуется такими вещами, как мотивация, насилие и навязчивые идеи. Ему очень неприятно вспоминать момент убийства этого маньяка снайперами, и особенно улыбку Джереми перед самой смертью. Он знает, что полицейскому-профессионалу не пристало испытывать такие чувства. Но он не может не задаваться вопросом, что же вызвало эту улыбку и почему ему кажется, что этот человек действительно хотел умереть.

Примечания

1

«Краун-дерби» – марка фарфора, производившегося в XVIII в. в г. Дерби. Букв.: королевский дерби, его эмблема – корона над буквой Д. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Практичная мебель в деревенском стиле. Изготовлялась американской религиозной сектой в XVIII и XIX веках.

3

Британская сеть престижных магазинов модной одежды. В Лондоне «Селфриджес» – один из самых респектабельных торговых центров на Оксфорд-стрит.

4

Сеть супермаркетов.

5

Perfect (англ.) – совершенный, прекрасный.

6

Международная террористическая организация исламских фундаменталистов. Осуществляет боевые операции по всему миру. Организацию создал в 1988 г. и возглавляет уроженец Саудовской Аравии Усама бен Ладен.

7

Приставное устройство для автоматического воспроизведения музыки на обычном фортепиано (пианино). Первоначально – фирменное название одного из видов механических фортепиано.

8

Дворец османских султанов в Стамбуле.

9

Имеется в виду «Estuary English» – форма английского языка, на котором говорят в Лондоне и его окрестностях и, в более широком смысле, на юго-востоке Англии – вдоль Темзы и ее устья (estuary).

10

Музыкальный инструмент XV–XVIII вв., разновидность клавесина, обычно меньшего размера и чаще прямоугольной, чем крыловидной формы.

11

Также называют «старфрут» или «звездчатое яблоко». Фрукт, произрастающий в юго-восточной Азии, по форме похож на звезду, состоящую из пяти наполовину сросшихся долек.

12

Джентри – название среднего и мелкого дворянства в Англии XVI–XVII вв., важная составная часть т. н. нового дворянства. Верхушка его превратилась в лордов, часть джентри слилась с городской буржуазией, но значительная часть осталась на положении мелкого дворянства в качестве сквайров.

13

«Конец веревки» – пьеса Патрика Хэмилтона, сюжет которой был подсказан реальными событиями: делом Леопольда–Лоэба. Ричард Леопольд и Натан Лоэб, богатые чикагские подростки, в 1924 г. убили 14-летнего Бобби Фрэнкса, чтобы убедиться, что это им удастся. По этой пьесе впоследствии Альфред Хичкок снял свой знаменитый фильм «Веревка».

14

Кью-гарденс – крупнейший в мире ботанический сад со множеством экзотических растений является одновременно важным научным центром.

15

Искусственный пруд в парке Кенсингтон-гарденс.

16

Традиционная черная накидка арабских женщин, закрывающая тело с головы до пят.

17

Праздник в честь 50-летия восшествия на трон английской королевы Елизаветы II, проходил в июне 2002 г. 4 июня провозгласили «Днем Юбилея», но мероприятия в честь этой даты проводились в течение всего года.

18

Ежегодный оперный фестиваль в имении близ г. Льюиса, графство Суссекс.

19

Изящная накидка, прикрывающая голову и тело.

Content

Рут Ренделл
Ротвейлер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания