Сергей Николаевич Коваль, Юрий Евгеньевич Холин

Песочная свирель

На флейте, не имеющей отверстий, играть всего труднее.

Коан дзэн

…а на песочной свирели, слабо?

Мы

ПЕСОЧНАЯ СВИРЕЛЬ [1] (Дзэн творчества)

Введение

Различные рассказы, байки, анекдоты, стихосложения и т. п., особенно представленные в письменном, печатном виде, т. е. графически зафиксированными, надолго застревают в нашем сознании и порой совсем независимо от нашей воли становятся советчиками в жизненных ситуациях. Но дзэнская проза и стихи традиционно прямо направлены на тему жизни и смерти, помогая людям разбираться в самих основополагающих принципах бытия.

Специфика нашего времени заставляет большую часть людей одержимо устремляться к накоплению материальных благ, порой абсолютно ненужных, и это становится делом, а иногда и принципом всей их жизни. Но все это одновременно ввергает нас в состояние напряженного беспокойства и тревоги, которое в свою очередь создает чувство необходимости поиска свободы от подобного рода нездорового цепляния. И в конце концов, если мы не безразличны к сами себе, то приходим к пониманию того, что свободны-то мы лишь тогда, когда не заняты, что обретаем еще больше, отдавая, достигаем большего будучи самими собой в первую очередь. А эта динамика необретения и есть суть созидательного процесса.

Время, в которое нам выпало жить, то есть конец 20, начало 21 веков, уникально помимо всего прочего еще и тем, что сознание дзэн становится неотъемлемой частью и западной культуры. Дзэн успешно ломает концептуальные барьеры, такие как личность и общество, живое и неживое, органично сливаясь с эгалитарными и демократическими воззрениями Запада. Работы наших современников, таких как Гарри Шнайдер, Роберт Айткин, Джоан Галифакс, Нхат Хан и многих других, исполненные дзэнской мыслью, вдохновляют людей к созданию вокруг себя чистых и мирных условий жизни. Чистых не только духовно, но и экологически, ибо общество погрязло в разрушительном процессе основ жизни на Земле.

Исходя из опыта последних лет, можно смело утверждать, что сложившийся западный дзэн, хотя и не столь зрелый, достойно вносит свою лепту в развитие сознания, лишенного эгоистических амбиций и предрассудков, наряду с традиционным дзэном Китая, Японии, Кореи.

Дзэнская мысль не обошла стороной и Россию, а вернее, попала куда надо в ней. Кроме чисто научных и научно-популярных работ о дзэне, написанных в связи с историческим развитием буддизма вообще, культуры вышеупомянутых стран Восточной Азии, их философских воззрений, появились работы, наполненные дзэнским в той или иной степени состоянием сознания и смелым отношением к восприятию действительности такой, как она есть, а не как преподносится.

Но дзэн русской души – это, как и все русское, умом не понимаемое, имеет свой неповторимый шарм, формирующийся из лирики и доверчивой сентиментальности, из хмельного бунтарства и полнейшего авосьного пофигизма, если не сказать точнее.

Так отклики Мастера Сия (в миру А. Снегирева) на высказывания Мастеров дзэн наполняют душу тихой радостью и спокойствием. И наоборот – произведения Виктора Пелевина, проникнутые дзэнской сатирой на жизнь России на стыке веков в «постиндустриальный» период будоражат сознание четкостью изложения таковости нелепости момента реальности настоящего. И если традиционный восточноазиатский дзэн возник по словам выдающегося переводчика и знатока буддийской литературы Эдварда Конзэ из буддизма Махаяны и китайских шуточек, западный дзэн – из вовлеченного буддизма в справедливость и социальный активизм, то русский дзэн вырастает из творческо-деятельного по…изма Иванушки-дурачка, анекдотов про Василь Иваныча и Владимира Ильича, сознания «первоначального накопления кармы» Насыха Нафикова, любомудрого языкоблудия после второго стакана и подобных ингредиентов, которых неисчислимо больше, чем в других дзэнах.

Более того, то уникальное состояние российского сознания, более тысячи лет отвлекаемое от единственно реально существующего живого настоящего момента бытия различными догмами, идеями, измами к всевозможным светлым будущим, небесным благодатям, чистым землям, западным раям, реинкарнациям, облекаясь в свою собственную ахимсу, но с деланной серьезностью относясь к очередным предлагаемым духовным ценностям, выживает благодаря тому, что именно сейчас и здесь вовремя заставляет нас сплюнуть через левое плечо, обойти бабу с пустым ведром и черную кошку, повесить подковку над дверью, скрутить универсальную мудру – дулю, побежать к очередному целителю, который лечит мелом, именно благодаря нашей огромной интуитивной вере в «чудо» таковости вечного континиуса настоящего времени.

Это состояние сознания у нас всегда было, есть и будет, но лишь теперь, наконец, мы способны идентифицировать и четко назвать его. И пусть и впредь это русское или, если угодно, российское дзэн-сознание, проявляясь во всех областях нашей деятельности, помогает пережить нам все будущие светлые времена, всех богов, царей и героев-избавителей. Все они приходили и уходили, но мы всегда оставались, остаемся и останемся на века в своей неповторимой самости.

Каждый пишет как он слышит,

Каждый слышит как он дышит.

Б. Окуджава

ОБ АВТОРАХ (или как все началось)

А началось все, как всегда, с самого начала. А сначала, по давно заведенному порядку, было Слово, за ним другое, третье и так далее у впервые встретившихся Мастеров Ко и Хо при входе в университет.

Шел 74 год ХХ столетия н. э., а вместе с ним шло собеседование с поступающими в университет на предмет наличия присутствия у будущих студентов факультета Романо-германской филологии качеств, соответствующих прослойке советского общества – интеллигенции. Каждый тащил как можно больше знаков, определяющих эти качества – отличные характеристики комсомольских организаций, грамоты за ударное участие школьников в трудовых десантах по сбору помидоров, зеленого горошка и всего того, что иссиня спитые колхозники были не в состоянии собрать; свидетельства достижений на поприще спорта, художественной самодеятельности, работы тимуровских отрядов и станций юннатов. Товарищи постарше и побывалее, какими тогда уже были и Мастера Ко и Хо, несмотря на тридцатиградусную жару, вырядившись в военные дембельские кителя, густо увешанные знаками воинской доблести и славы, обливаясь потом, гордо выжидали своей очереди, стоя особняком от школярской шушеры, имея при себе куда более серьезные бумаги из армейской, трудовой, партийной жизни. У кого не было сего заветного набора документов, мог не пытаться на общих основаниях поступить в вуз, даже при наличии неплохих школьных аттестатов и выдающихся знаний в профилирующих предметах. Исключением, конечно, всегда выступали медалисты.

И чем больше поступающий таскался по всяческим заводам, портам, складам, армейским частям, колхозам и совхозам той канувшей в историю необъятной и так и не побежденной внешним врагом в открытом и честном бою империи под названием Советский Союз, тем больше набирал он шансов, чтобы стать интеллигентом от станка, руля, навоза и т. п. Короче, для того, чтобы поступить на какой-либо факультет, надо было как можно дольше и дальше находиться от всего того, чему там учили, иметь рабоче-крестьянское происхождение, соответствующую морду лица головы, белый верх и черный низ…

Итак, о Словах, сказанных вначале. Мастер Ко, а тогда просто Сережа Коваль, раньше Мастера Хо, а тогда еще проще Юры Холина, смог просочиться в стены Alma Mater'и, так как измученным осенним дембельком, а до армии тискальщиком переплетного цеха издательства «Советская Кубань», с заветным перечнем качеств и наработанных удобоваримых выражений лица и телодвижений, был принят на рабфак университета. Теперь, в общем-то уже студентом, с рядом таких же товарищей он гордо восседал при входе, помогая администрации факультета вызывать очередных тестируемых (хотя таких иностранных заимствований даже на инязах тогда не употребляли, используя русские слова, в данном случае – испытуемые, проверяемые и так далее).

Мастер Хо, уморенный уже жарким летним утром и душным парадным мундиром бойца Советской Армии, с завистью смотрел на выпускников рабфака – помощников администрации, сидящих в тенистой прохладе университетского входа. Вдруг он с досадой почувствовал, что момент многократно усугубился внушительными позывами тонкого кишечника. Ну почему именно в таких и подобных ситуациях начинались сокращения стенок пищеварительного тракта?! Неужели потом или до этого нельзя было осуществить ему (пищеварительному тракту) передвижение пищевых масс?! Это теперь, в 21 веке в России успешно развилась сеть услуг населению передвижных туалетов, но тогда, в 60-70-х годах прошлого столетия, в городке, где они жили, имелись лишь два общественных туалета, и те в центре, зато в квартале друг от друга. Один, вошедший в новое тысячелетие, находился у центральной гостиницы, а другой, в народе именовавшийся «петушатником», – напротив тогдашнего дворца пионеров и школьников. Потом, правда, его убрали, а на том месте, как водится, построили часовню, потому что еще раньше, а именно до Октябрьских недоразумений 1917 года, там стоял храм, который развалили сами прихожане в угоду новой вере, чтобы построить общественно-полезное заведение…

Положение было, как говорил один прапорщик из глухого украинского села, перпендикулезное, то есть, как он потом пояснял: «Парадокс – не парадокс; вакханалия – не вакханалия. Так что же это, я вас спрашиваю? – и сам же отвечал, – Человеческая беспринципность!» После этого он всегда дико ржал – все это казалось ему очень остроумным, особенно слова, значения которых он не понимал, но которые заучил как попугай наизусть, дабы слыть оригинальным.

Кустов, деревьев у университета росло множество, но абитуриенты густо облепили все пространство вокруг. И если сейчас можно мочиться и целоваться в вызывающе долгий засос, а в иных случаях и совокупляться на глазах у окружающих только потому, что захотелось, в те высоконравственные времена блестящий армеец, бесстрастно отправляющий большую нужду перед девушками – картина, не возникающая даже в самых извращенных мозгах.

Не имея сил далее терпеть, вскинув глаза к безоблачному голубому небу, как бы ища поддержки у высших сил, Ю. Х. шагнул в направлении входа, охраняемого рабфаковцами. Подойдя к столику, он интуитивно обратился к утонченному молодому человеку с усами и бородкой, одетому элегантно во все «не наше». Почему именно к нему? Это было кармическое действие и начало того, что станет более чем дружбой. «Можно Вас на минуту?» – спросил Ю. Х., зачем-то употребляя местоимение, явно не идущее сверстнику. Молодые люди отошли. «Идем! – произнес бородатый студент, понимающе глядя на уже бледное лицо Ю. Х. – Сам такой!» Так они и пошли!

В кабинке туалета под литерой «М» было уютно и чрезвычайно познавательно. Стало сразу ясно из надписей и рисунков, что место сие посещают высокообразованные мужи филологического факультета государственного университета. Оно не шло ни в какое сравнение с засратыми сортирами горпарков, вокзалов, летних кинотеатров, чьи стены до самого потолка были измазаны говном, и казалось, что один и тот же сексуально озабоченный импотент неумело рисовал женские задницы с огромными мужскими членами в них и писал одну и ту же хрень про то, как можно встретиться для оказания интимных услуг.

На чистеньких стенках университетских кабинок, выкрашенных в голубое, изображались в довольно высокохудожественной манере сцены личной жизни красивых людей в духе Кама-сутры. А если писались отдельные слова, то, как правило, на иностранных языках. Но в основном же это были мудрые прозаические высказывания и стихи. Например, одно из таких поэтических произведений красовалось прямо перед глазами на дверце кабинки:

Тут сам декан

На краю унитаза

Сидел, как орел

На вершине Кавказа.

Мастеру Хо стало немного не по себе оттого, что если в туалете все так дышало культурой и наукой, что же происходило в учебных аудиториях?! И если тут ему не все было понятно, то что же тогда ТАМ?!!!

Но, наконец, оправившись, оба юноши двинулись к двери туалета, на которой вверху каллиграфически было выведено: «Suum quique». С. К. задумчиво глянул на святую латынь, вздохнул и перевел: «Каждому свое. Понял?» «Да-а. Это точно, – ответил Ю. Х. – Jedem das seine, а другому другое».

Так произошло полиглотическое знакомство будущих Мастеров, которые еще не подозревали, в какой области они обретут свое мастерство и как понесут его людям, пройдя многолетние и многотрудные эзотерические практики Мастеров Востока.

БЕНДЖАМИН ХОФФ

Как мы уже, наверно, поняли, не бывает двух одинаковых снежинок, деревьев или зверей. Так же, как и не бывает двух одинаковых людей. Все имеет свою Внутреннюю Природу. Однако, в отличие от других форм жизни, людей легко увести в сторону от того, что для них хорошо, потому что у них есть Мозги, а Мозги легко одурачить. Внутреннюю Природу, если на нее полагаться, нельзя одурачить. Но большинство людей не прислушивается к ней и, как следствие, совсем себя не понимают. А те, кто себя не понимают, не могут себя уважать, и поэтому легко подвергаются чужому влиянию.

Но вместо того, чтобы зависеть от советов и манипуляций других людей, предлагающих взамен наших «неправильных» шаблонов поведения их «правильные», можно, доверившись своей Внутренней Природе, просто следовать ей во всех ситуациях. Путь Доверия к Себе начинается с понимания того, кто мы есть на самом деле.

Мое неделанье для всех

покажется больным.

К. Бальмонт

НЕДЕЛАНЬЕ

Мое неделанье для всех

покажется больным,

как будто это тайный грех

быть не как все, другим.

Мое неделанье – удел,

известный только мне,

как будто есть мечтам предел

и облакам в окне,

как будто есть цена любви

и таинству разлук.

Так трудно женский взгляд ловить

и пить из детских рук!

Жизнь жечь, пусть данную взаймы,

и не тащить хомут.

Мое неделанье, пойми,

безумно тяжкий труд.

С.К.

И СНОВА ПЕРВЫЙ ВДОХ

Кто даст мне жизнь? Потомок дожа,

Купец, рыбак иль иерей

В грядущем мраке делит ложе

С грядущей матерью моей?

А. Блок, «Итальянские стихи»

Я умер 4 ноября 1953 года. День был пасмурный и холодный. Более того – шел снег. Тому, чье появление на свет я с некоторым беспокойством ожидал, казалось, совсем не хотелось появляться. Он выдержал все разумные и не разумные сроки, но продолжал находиться в чреве матери.

«Черт бы тебя побрал», – думал я, от скуки переливаясь то в одну предметную форму, которыми была забита комната, то в другую. Все было пусто, холодно, неинтересно. А тот, плоть которого назначалась мне, все наслаждался состоянием полной свободы в водах космического океана.

«Плавай, плавай», – говорил я то ли себе, то ли ему. «Все равно с воплями и визгом выпихнешься в мир и предопределение свершится – я войду в твою несовершенную форму, ибо сдал в трудные моменты предыдущих жизней и назначение мое теперь быть ниже меня прошлого. Хорошо еще не в совсем низком биологическом виде», – содрогнулся я при мысли о жабах, пауках, крокодилах и прочих подобных тварях.

«Да и ты, – хоть и не сравнить тебя с людьми моего времени и состояния духа, – не так уж плох. Постараюсь влиять на сильную, но уж очень дикую натуру моего теперешнего вместилища. Догадываюсь, что не совладать мне с тобой в первые два-три десятилетия, и дикость твоей степной плоти будет душить меня, загоняя в самые темные тупики. Но рано или поздно ты прозреешь и увидишь меня, и тогда, став рядом, мы пойдем вместе, не забегая и не отставая один от другого. Гармония духа и плоти состоится! Должна состояться, иначе, если я не сдюжу с тобой, мой хозяин-слуга, следующее перерождение не предвещает совсем ничего приятного. Хотя в каждой форме есть смысл, и, поняв его, определяешь место этой формы во Вселенском Порядке, а, значит, и решаешь задачу своего предназначения. Так достигается покой в реализации своей самости. Конечно же, в любой форме я стремился бы к совершенству ради достижения абсолютной истины, от которой по случайной неосторожности удалился…»

Время шло. И чем дольше находилась моя новая плоть нерожденной, тем больше начинало охватывать меня волнение, – «А вдруг что-то напуталось; вдруг ошибка, которая случается лишь раз в многомиллионнолетний День Мира, пала на меня. Нет – такого проклятия я не заслужил! Это было бы чересчур жестоко: умереть, родиться мертвым и снова остаться без плоти в ожидании предначертания, которое еще необходимо правильно расшифровать для себя. А после таких манипуляций со смертями и рождениями в столь короткий срок сориентироваться не так просто. Ну, нет, – ты крепкий парень, и организм, рождающий тебя, не подвержен влиянию пороков и загрязнений. Просто ты ленив, а, может, мудр, цепляясь за состояние невесомого покоя видения Вселенной. Сейчас каждая клеточка твоего тела– это маленькая Ее модель, и, конечно же, тебе не хочется отказываться от ощущения Вселенской уравновешенности и ежемгновенной реализации себя. Ладно, наслаждайся еще некоторое время. Я подожду.

Когда-нибудь настанет момент, и вся эта информация станет достоянием твоего разума, который сольется с разумом Космоса.

А вдруг мне не удастся сломать сопротивление плоти?! Нет, я заставлю тебя верить мне».

Я даже почувствовал некоторое раздражение, но затем успокоился, осознав несуразность обиды на того, кого еще нет.

Снова наступил вечер. В помещении проделывались те же дела, что и день, и два, и десять тому назад. Через некоторое время выключат свет, все успокоятся и затихнут, забывшись сном, а я, так же бесцельно, буду слоняться по углам комнаты, вспоминая предыдущие состояния.

«Ну что же ты так задерживаешься?! Ну, выйди же ты, наконец, из своего оцепенения; пробудись к жизни человеком; дай мне вместилище! Я так ослаб в ожидании тебя, что если какая непокаянная тень попытается воспользоваться твоим рождением, у меня не хватит энергии пробить ее. Молю тебя – очнись от своего глубокого сна! Мне уж тошно обретать от нечего делать формы градусников, тапок, пуговиц, стен, воды в графине. Все это может занимать не более пары дней. Да и как можно так долго задерживаться в мире людей без формы?! Нарушаешь Порядок сейчас ты, а мне приходится уже принимать первые волнения из-за тебя. Что будет потом?…»

Наступил рассвет 14 ноября. Пасмурный, серый рассвет, похожий на сумерки. Ожидание достигло предела, и мне казалось, что этому не будет конца, а вечное серое утро будет скрывать свет солнца, который так и не пробьется сквозь его свинцовый занавес. Я превратился в сплошное чувство горести и обиды, и, если бы я имел плоть, оно бы вылилось слезами, а мой ленивец все не подавал признаков жизни…

И тут, в один миг, вся энергия моего духа вдруг взбунтовалась и, сжавшись в сгусток, превратилась в материю космического огня. Это была отчаянная попытка разрушить застоявшуюся вязкую рутину момента бытия, наполнить его осмысленным содержанием, дать толчок развитию жизни…

За окном пошел снег. Крупными хлопьями он кружил в воздухе. Его было так много, что все вокруг посветлело. Мне никогда не приходилось видеть такого чудесного снегопада. Завороженный я внимал и внимал плавному танцу воздушных красавиц. Все стало сплошной слепящей белизной. Но вдруг взрыв света залил и эту белизну, и мою отчаянную вспышку. Ему невозможно было противостоять, да и не хотелось! Солнце пробилось сквозь серую мглу, и огонь его, отраженный каждым хрусталиком снега, залил пространство светом, которым хотелось упиться в радостном восторге. Вихрь неистовой силы этой радости подхватил и закружил меня. Я снова сделал первый вдох, выдохнул в крике и осознал, что родился.

Ю. Х.

КАРМА

В бессмертии – одно:

когда хочу родиться,

влетает сквозь окно

предчувствие как птица.

Не выдержит замок.

Как старый мудрый ворон

паря летит само

явление простора.

Из теплых нежных вод

и с криком и с мольбою

несется голый плод;

желание такое

увидеть белый свет,

со светом породниться!

Бессмертия секрет —

решение родиться.

С. К.

Старинные бумаги обнаружили недавно в руинах одного из древних городов Восточного Туркестана. Ученые говорят, что в них содержится истина Бодхидхармы, и они озабоченно строчат комментарии: одни горизонтальными линиями Запада, другие вертикальными столбиками Востока.

Кто знает наверняка истину голубоглазого монаха?

Многие имитируют его дзадзэн, уставившись глазами в стену.

Эй – вы все не правы!

Нёген Сэнзаки

НЕ Я…

За воротами сознанья

все едино, нету слов.

Обретают силу знанья

очертанья вещих снов.

И не нужен больше стих

и не важно, что случится.

Так блаженно нем и тих

сон, который мне не снится,

так доступно горячи

губы. Усыпляет нега.

Бьют горячие ключи

не со дна, а из-под снега.

Осознанье перемен

перемешивает зренье.

Обретаешь не взамен,

а в придачу обретенья,

ощущаешь не вослед,

а в предчувствии экстаза.

«В этом мире счастья нет!» —

глупая, пустая фраза.

Кто за вечностью бежит —

Умирает за мгновенья.

На поверхности лежит

бриллиант без обрамленья.

Кто посмотрит на стекло,

камешек в дорожной пыли?

Так по венам растеклось

все о чем нам говорили.

Растворилось, разлеглось,

как Чеширский кот на ветке.

Нам досталась только злость,

память, бьющаяся в клетке

безымянного вранья

и тупого сквернословья.

Просыпаешься с ранья

закрепленным за сословьем,

и сжигается любовь

в топке иллюзорной веры

что обрящешь статус кво.

За безбрежность – чувство меры,

за свободу – медный грош,

за покой кардиограмму

обретаешь и бредешь

в поисках дороги к храму.

Только в храме бога нет.

Умер бог в богатых ризах

и его святой завет

затерялся в книгах. Изо

дня в грядущий день

тянешь за собой усталость,

сознавая: только тень

от тебя еще осталась.

Память, что когда-то жизнь

в снах затерянного детства

как ответ могла сойтись

с уравненьем неизвестным.

За воротами вранья

зачастившего к причастью

понимаю: я – НЕ Я

научившееся счастью.

С. К.

ИЩУЩЕМУ

Ты можешь принять мир таким, каким его создали другие, принять их цели, правила и

играть в их игры, либо ты можешь сознательно создать свои собственные.

В обоих случаях тем не менее ты и только ты отвечаешь за все, что происходит.

Л. Рейнхард, «Трнсформация»

Нет нужды долго объяснять простую истину: для того, чтоб что-то было, необходимо это делать, то есть количество времени, усердия, мастерства, терпения перевести в качество результата. Также не надо долго рассказывать о том, что никогда ничего не возникало только лишь от большого желания. Человек сильно захотел жить в новом красивом доме. Он может хотеть очень сильно этого всю свою жизнь, живя в развалюхе, а может, прилагая вышеперечисленные качества своей натуры, пусть даже медленно, по кирпичику, но верно достигать желаемого, превращая свое желание в реальное достижение. И вот он уже находится в изменившихся к лучшему жилищных условиях.

Но это рассуждения, касающиеся достижения материальных благ. А как же обстоит дело с благами духовными, нравственными? А точно так же! И их необходимо добывать кропотливой, многотрудной работой. И тут не достаточно одного благого желания стать вдруг однажды высоконравственным, одухотворенным человеком, но в то же время не религиозным фанатиком или отшельником, а, при всей возможной одухотворенности и нравственности, обычным человеком, выполняющим общественно-полезную функцию и приносящим себе и близким вполне реальную пользу.

Как стать таким человеком? Как не только желать, пусть даже искренне, найти всеобщность Сущего через гармонию частного и при этом не впасть в глухую аскезу, но и реально достичь сего состояния души и сознания? Как понять, что это не красивые словомудрстования, а кровная необходимость для выживания человека, погрязшего в пороках, во внутреннем и внешнем мусоре, которым удушила его цивилизация?

Изначально все вероучения возникали лишь для одной цели – спасения человеческой души от мрака безнравственности, гнева, злобы и прочих пороков, которыми в ходе своего развития обрастала та или иная общность людей.

Освобождение человека от грехов было всегда главной задачей всех пророков, духовных лидеров, вещавших каждый на свой лад вечные истины единства мира, чистоты духа, праведности. Время и люди делали потом из этих истин вероучения, религии, на каком-то этапе действительно работавшие, то есть помогавшие делу спасения человеческой натуры от комплекса пороков, очищавших его от копоти повседневщины.

Огосударствливаясь, многие религии формализовались и перестали служить главной цели – спасению человека от самого же себя – и превратились в красивое театральное действо, способное лишь бить по эмоциям чувствительных и умам невежд, вводя в заблуждение действительно ищущих спасение. Но это необходимо развитию государственности, прогресса – хоть какая-то, пусть даже формальная, схема духовных ценностей. Это было всегда и везде и является нормальным процессом.

Ну а как же себя найти человеку, которому видна вся мишурность, который не реагирует на застывшие догмы, на неработающие давно принципы и правила в условиях своего времени?…

Последующее рифмосложение может дать ответ на вопрос, а может и не дать. Все зависит от того кому, как и чем брать.

ХРАМ СЕБЯ СПАСИТЕЛЯ

I

Постигший истину – постигнет символ.

Постигший символ – умрет с тоски.

Ты и без истины такой красивый!

Не трать зря время, не мучь мозги.

II

Все словеса об истине пустые,

В том смысле, что бессмысленны они.

И умный гуру вид, и волосы седые

Не вытащат тебя из тьмы.

III

Отдаться можешь лысому и с глупым видом,

С глазами, полными манящей Пустоты.

Но скажешь вдруг ему, что он твой идол.

И тут же идол-дурень, так же как и ты.

IV

Пойдешь ли в храм, в кружок по Раджа йоге,

На бесплатуху к еговистам завернешь,

Молитвы, мандалы, закрученные ноги —

В них дядю умного, но не себя найдешь!

V

Тебя искать всегда учили

Кого-то, где-то, что-то, но

Тебе ведь никогда не говорили,

Что ты есть Бог – не грешное дерьмо.

VI

Но ты не жди, не скажут. Будешь бегать

От храма к секции, от секции в «кружок»,

С утра до вечера, от лета к снегу,

Пока не опустеет кошелек.

VII

И в этой гонке от Себя

Дай Бог тебе споткнуться

И голову разбить о чей-либо порог.

Омывшись, в Пустоте Всего очнуться,

И в храм Себя войти, и выучить урок!

Ю. Х.

СУМЕЙ ПРОЙТИ НАД ЖИЗНЬЮ…

Сумей пройти над жизнью всех явлений

неспешно, отрешенно; и ясна

тебе предстанет снега белизна,

вен синева и роз огонь весенний.

Пусть все в твоей душе оставит след

и глубоко, и верно, и чеканно:

проникновенный монолог фонтана

и горестной звезды дрожащий свет.

Пусть арфою Эола над вершиной

ты, отданный ветрам на произвол,

струной бы чуткою воспроизвел

молитвенный напев и рык звериный.

Пусть будет чуждо сердцу твоему

все, что волнует человечье стадо;

возделав душу, обретешь награду:

услышишь тишину, прозришь сквозь тьму.

Пусть ты себя возлюбишь в сердце строгом,

в нем заключив весь ад, все небеса,

и в сердце пусть глядят твои глаза,

чтоб необъятный мир постичь в немногом.

И пусть, оковы жизни разреша,

с собою взяв весь мир, тобой творимый,

услышишь ты свой стих неповторимый,

где бьется жизни легкая душа.

Энрике Гонсалес Мартинес

ДХЬЯНА

На Палике в воздухе висит коромысло

жара такая, что плавятся мысли…

Я снова в Индии, снова в Дели

даю без смысла, беру без цели

и все же в сердце такое чувство

жизнь не наука, скорей искусство

смотреть и видеть на стенах дома

прозрачность линий родного ОМа

ждать не ответа, а постоянства.

Безмолвье мантры – секрет пространства.

Наличье Бога в отсутствии Эго,

пусть жизнь дорога, только без бега

а в скромной вере в возможность дхьяны.

Она не скрасит твои изъяны

и не излечит, и не поможет,

заслуг прошедших не приумножит.

Она подарит ключ незаметный,

дверь внутрь себя, тропинку к свету.

С. К.

ПРИЕХАЛИ?

Путь, не принадлежащий воспринимаемому

миру. Также не принадлежащий он миру

невоспринимаемому. Познавание – иллюзия, непознавание -

бессмыслица. Если хочешь достичь истинного

пути – отдайся свободе, какая есть у неба.

Нансэн

Один богатый путешественник и любитель всякой восточной экзотики и философии, гостя в буддийском центре «Махабоддхи Сангха», что в Дели, задал его настоятелю, принимавшему его за чашкой зеленого чая, как ему казалось, неразрешимый вопрос. Посетитель спросил, что лучше: ехать быстро и далеко или медленно, но близко?

Настоятель ответил, что лучше никуда не ездить, ибо, родившись на земле людьми, мы уже каждый по-своему «приехали».

«Почему же никуда не надо ездить? – недоумевал искатель истин. – Я приехал в Индию, чтобы учиться медитации и достичь когда-нибудь просветления. Затем я поеду на Шри-Ланку, потом на Тибет. А как же иначе я смогу, не ездя к великим мастерам и гуру, научиться всему?»

«Странствия по дорогам, путешествия – это прекрасно. Очень увлекательно и познавательно, но это не Путь – это дороги. Дороги не приведут тебя к самореализации, а быть в Пути, ведущим к тому же просветлению – не значит странствовать. И до тех пор, пока ты находишься в иллюзии дорог, тебе никогда не обрести реальности Пути».

Европеец с тех пор стал меньше ездить и задавать «неразрешимые» вопросы.

Ю. Х.

ОПРЕДЕЛЕНЬЕ

Открытия сегодня не случится

не потому, что нечего искать,

а потому, что истинное знанье

уже дано. Не каждый это видит.

И вот секрет проникновенной сути:

не вне себя все таинства сокрыты,

а в глубине и тишине сознанья,

где мысль уже не бьется в ожиданьи,

не спит, покрытая тенетами закона,

а тихо внемлет собственному ритму.

Ведь каждый звук – поэмы отраженье.

Нет, не кирпичик в бесконечной кладке,

а здание само. Не часть – а целостность.

Единство. Созерцание себя самой

и сущности своей определенье.

С. К.

СТРАДАНИЯ В СТИЛЕ РЭП

Эта глупая баба —

под названьем Россия,

родила б хоть араба,

если б только носила.

Но рождаются Ваньки,

реже Мишки да Лёшки.

Знать, не выскребли бабки

аллюминевой ложкой.

И, родившись в слободке,

с молоком материнским

приобщаются к водке

и премудростям свинским.

А когда повзрослеют —

тычут кукишем в морду,

обвиняют евреев:

«В кране выпили воду».

Нет, не немцы, не финны

и не турки мы даже:

смесь раба и скотины,

и чем дальше – тем гаже.

Все так: в крайнего целим,

матерясь и судача,

обретаем – не ценим,

потерявши – не плачем.

Что ж за глупая баба —

эта наша Россия?

Не поймешь, что ей надо,

и не в радость ей сила.

С. К.

СИЛКИ

Прогресс присутствует в твоем рожденьи, мальчик,

открой глаза – и посмотри на мир. Вот он:

огромный, словно крик подбитого оленя,

цветной, как крылья мотылька, засушенного в книге.

Прекрасный мир… Но не спеши проснуться,

не торопись свой сделать первый шаг.

Уже готово все. Ты окольцован связью

своею с кланом, с нагромождением всевидящего братства

пророков, деспотов, фискалов, торгашей.

Ты – пациент. Болезнь твоя сладка, как утро,

приправленное вяжущей подливой лицемерья

фальшивой мудрости и праздной суеты.

Ты – Homo sapiens, и это крест твой вечный,

его нести не так уж тяжело. Готово все,

все костыли твои стоят в прихожей.

Они тебя накормят и оденут, уложат спать,

разбудят, развлекут. Вложи лишь плоть свою,

сей воспалившийся аппендицит природы,

в их ждущие надменные силки.

С. К.

ESSENTIAL ZEN

One day Maurine Stuart was having tea with friends at her home in Cambridge when telephone rang.

«Do Buddhas wear toe-nail polish?» a seven-year-old caller wanted to know.

«Are you wearing toe-nail polish?» Roshi responded.

«YES!» shouted the little girl and hung up.

ОЗАРЕНИЕ ПО-РУССКИ

Я вернулся с пустыми руками. Я понял лишь то,

что глаза расположены по горизонтали, а нос – по вертикали.

Доген

Когда-то, в далеком 1983 году, переехав на новую квартиру, я был несказанно счастлив не столь квартире – обычной «распашонке» в обычной «хрущевке» – сколь месту, в котором был построен дом. Будучи большим любителем природы, я вдруг обнаружил, что поселился в тихой парковой зоне у озера, которым можно было часами любоваться прямо из окна моего импровизированного кабинета.

Довольно обширная территория слева от дома представляла собой огромную рощу обычных для Кубани деревьев. Справа – искусственно насаженный бор уже основательно утвердившихся сосен двадцати с лишним лет.

Вдоль зеленой зоны и между ней и берегом озера тянулась асфальтированная дорожка, по которой по утрам бегали спортсмены, а вечером, особенно в теплое время года, прогуливались пенсионеры, влюбленные парочки и другие предпочитатели тишины и покоя. Днем меж деревьев бегала ребятня, нарушая тишину веселыми криками, а ночью темная гладь озера причудливо отражала свет окон многоэтажек на противоположном берегу, напоминая картины М. Чюрлениса.

Отцы города и района, где я теперь жил, намеревались очистить озеро и сделать настоящий парк вокруг него; и даже начали, как всегда с бурным энтузиазмом советских времен, ровнять берега, но наступила «перестройка», затем ушел «гегемон» и началась булгаковская разруха в головах людей, выразившаяся относительно моего места жительства непопаданием мусора в специальные баки сначала на десятки, а потом и на сотни метров. В результате этих неточных мусорометаний вся парковая зона превратилась в огромную свалку, временами поджигаемую. Данная ненависть к матери-природе привела к тому, что погибло большое количество деревьев, не выдержавших натиска огня. Оставшиеся не тронутыми сравнительно чистые места, загадились шашлычниками и другими любителями уестся до рвоты на лоне природы. Гулять стало невозможно из-за грязи, куч мусора, вони, битых бутылок, обилия мух, а в иных местах и крыс.

Попытка уходящего со своего поста мэра уже в 2001 году озеленить город и, в частности, восстановить наш уголок, обернулась множеством торчащих из земли изломанных или просто вырванных саженцев. Красоту удавили в зародыше!

Но ко всему привыкаешь или, скорее всего, смиряешься; тем более, наш уголок – это не исключение, а правило на фоне общего упадка нравов…

Это произошло как всегда неожиданно.

Однажды утром, выведя собаку на прогулку, мне необходимо было преодолеть определенный участок сей народной свалки и, пройдя мимо гаражей, спуститься к озеру, где еще можно было безопасно для здоровья гулять. Осторожно пробираясь среди угрожающе торчащих бутылочных стекол, остатков продуктов, издававших вонь, присущую только общественным мусорникам; давя коробки из-под молока и пустые консервные банки, в то же время внимательно следя за тем, чтобы пес не наступил на стекло, и натренированно уворачиваясь от клочков грязной бумаги, иногда поднимаемых порывами ветра, я подошел, наконец, к гаражам, большая часть которых уже ощущала вокруг себя натиск «разрухи».

Все время пути, разумеется, я глядел, в основном, под ноги, но, подойдя к стенке одного из гаражей, я по какому-то наитию поднял глаза, хотя явной необходимости в этом не было. На довольно видном месте темно окрашенной поверхности стенки большими белыми буквами были начертаны несколько строк с подписью, машинально прочтя которые, я остолбенел и какое-то время стоял как вкопанный с, наверное, очень необычным выражением лица, переживая явно саторическое состояние.

Хочу немного предварить дословное изложение сего крика души следующим комментарием. В описываемом месте и близ него компактно проживающих диаспор нерусского населения не наблюдалось, поэтому пенять на смердящие завалы и порубанные сосны для приготовления шашлыков более было не на кого, кроме как…

Итак, слегка оправившись от шока после прочитанного, я снова (строка за строкой) стал медленно, включая и процесс проговаривания текста, как при чтении молитвы или мантры, читать следующее, абсолютно грамотно написанное:

Свиньи русские, до каких пор вы

будете срать сами себе?

Кого заловлю – заставлю языком

вылизывать весь Карасун[2].

Русский человек

Я, десятки лет занимавшийся различными эзотерическими практиками, ездивший на учебу и семинары в Индию и другие страны к самым знаменитым специалистам в области йоги, дзэна и т. д., имеющий в этих науках большой опыт и степени доктора и магистра, сам написавший и издавший кучу книг по данной тематике – я стоял и плакал слезами очищения, слезами мудреца, обретшего вдруг Вселенскую истину, но не за тридевять земель, а здесь, у самого своего дома, и не от великих гуру и мастеров, а от своего, к сожалению, неизвестного соплеменника – Русского человека, который в порыве благородного гнева и от чистоты своей души и сознания, будучи мужчиной явно неслабым, начертал сей вызов русским свиньям, хамовому отродью, творящему исподтишка эту пресловутую разруху.

Вот это озарение! Вот это сатори! Когда, как после стакана доброй водки, продирает тебя до самого нутра своей жизнеутверждающей естественностью, затем заставляет тихо, в теплом растекающемся блаженстве призадуматься, и вдруг ощутить взрыв великого осознавания самой сути изначального Космического света. И кто бы мог подумать, что это может случиться на восприятии контрадикции понятий – русская свинья и Русский человек!

Многое стало ясным и перестало быть обидным!

Спасибо тебе и низкий поклон, мой неизвестный учитель, и за еще одну практику в обретении моего личного опыта просветления и за идею того, что есть еще Русские люди, осознающие, что все беды и несчастья, вся радость и счастье проистекают от самого человека и творятся лишь им самим.

А это значит – будем жить, славяне!?

Или опять произойдет в нас нечто непредсказуемое, чего нельзя умом понять, но при этом опять найдутся козлы отпущения в виде нерусей, и, так называемые русские, со свинскими замашками, а?…

Ю. Х.

ОРДЕН ПЕЙСТЕРОВ

Коваль и Холин оклеивали объявлениями своей школы рекламные шиты и столбы города. Стоя у очередного столба и аккуратно пропитывая его клеем фальцовой кистью, Холин заметил приближающуюся фигуру университетского товарища, добившегося большого поста на служебном поприще.

Будучи хорошо осведомленным о происходящем в городе, тот был крайне удивлен, увидев Коваля и Холина за этим не очень респектабельным занятием. Он подошел к Холину с радостными объятиями и возгласом:

– Ты что, Холин, совсем сдурел, портишь столбы на виду у всей публики? Насколько мне известно, ты недавно докторскую защитил в своей Индии. Давай отойдём, почирикаем о жизни в каком-нибудь кафе.

– Нет! – отрезал Холин. – Я не могу. У меня работа.

– Да брось ты, – настаивал университетский товарищ, – какая работа столбы марать?

Холин подошел и процедил ему на ухо:

– Ты обижаешь меня своим непристойным непониманием. Я нахожусь в Седьмой Ложе Великого Ордена Пейстеров и мой долг перед Отечеством выполнить эту работу достойно и с нужным прилежанием!

– Чё? Каких Пейстеров? Масонов, что ли?

В это время Коваль, не обращая внимание на происходящее, сосредоточенно разглаживал белоснежное объявление на только что тщательно загрунтованной поверхности.

– А он что не подходит? Старых друзей не замечает? Щас я ему!

– Да уймись ты, продолжил Холин. – Что, не видишь, – он при исполнении, в глубочайшей степени самоуничижения, в медитации. Он тебя не воспринимает. И потом, я не позволю, он же Магистр!

– Да ну вас, похоже вы совсем сбрендили… А впрочем, я потом перезвоню… Это что, всё так серьёзно? Это международная организация? Ладно, бегу, увидимся, – протараторил университетский товарищ, усаживаясь в новенькую БМВ.

Холин подошёл к Ковалю:

– Ты что отошёл, это же…

– Ржавая посудина, единственная не фирменная деталь такой классной иномарки. Это он? Нет, не узнал, – отвечал Коваль, доставая из сумки новое объявление.

Комментарии

Данная ситуация отображает один из фундаментальных принципов дзен: «Здесь и сейчас». Не работа красит человека, а человек работу, если она выполняется доброкачественно. Когда кто-либо занимает уважаемый пост, он часто становится просто чиновником, большой жопой. Потому что на самом деле его там нет, нет личности, есть нечто, занимающее место. Если такой человек покидает место – срабатывает синдром «отставного генерала» – он теряет ощущение уверенности, стабильности, становится раздражительным, несчастным пенсионером. Хотя на самом деле именно у пенсионера открываются еще большие возможности свободы: есть средства к существованию и нет обусловленных пут в виде ответственности перед семьей, домом, государством.

Принцип «здесь и сейчас» хорошо проиллюстрировал в своё время Козьма Прутков: «Хочешь быть счастливым – будь им!» И это именно так: «не вне себя все таинства сокрыты, а в глубине и тишине сознанья» – в своей тотальности перед происходящим с тобой – пишешь ли ты поэму, клеишь объявление, держишь в объятиях любимого человека или спарингуешь на ринге.

Когда ты становишься единым целым со своей работой, тогда наступает божественное откровение. А если ты справляешь нужду мимо унитаза, тогда наступает разруха, – как говаривал один из героев «Собачьего сердца» Булгакова.

Мастера дзен, о которых шла речь, всегда выполняют свою работу сами: будь то чистка сортира, тренировка или расклейка объявлений. И шутка об ордене великих пейстеров («пейстер» от английского «обойщик») имеет глубокий символ, потому что сейчас и особенно в России действительно назрела потребность в сакральных организациях подобного типа. Представьте себе «Орден Великих Дворников», например. Что может быть действительно более актуальным, чем очистка территории, дома или мозгов от ненужного хлама или застарелого сора.

А эзотерическую подоплёку всегда можно найти. Так, Патроном этого ордена будет считаться индийский бог разрушения (то есть очистки) Шива или его арийско-славянская ипостась – Сива, Джива – богиня вечной вселенской жизни, которая даёт нам при рождении чистую, светлую душу, следит за её чистотой, а в положенный срок дает испить Божественной Сурицы из чаши вечной жизни.

В члены ордена будут приниматься претенденты только после суровых испытаний, высшего посвящения будут удостаиваться только те люди, которые действительно могут убирать, и совершенно без учёта заслуг в мирской жизни – будь ты премьер-министр, врач или дворник. Не власть ради корысти и ублажения собственного неполноценного Эго, а работа ради наслаждения, счастья в самой работе! Результаты непременно появятся в виде чистых улиц, ухоженных скверов и отдельных подтянутых, опрятных личностей, в отличие от спившейся, скурившейся, обожравшейся или недокормленной массы под названием народ, партия, общество, семья и т. д. и т. п.

Что может быть лучше членства в ордене «Великих клинеров, чистильщиков, ассенизаторов», наконец!!!

Мастер Ко

По этому поводу он сочинил следующую хайку:

Птица справила в небе закатном нужду.

На затылок чиновника пала лёгкая тень.

Как чудесна работа садовника.

С.К.

ОЧИЩЕНИЕ

Можно ли назвать это «получается» – не знаю.

Потому что, если вы скажите себе «О! Вот, получается!»,

вы тут же напряжетесь.

В. Жикаренцев, «Путь к свободе. Взгляд в себя»

Нет ничего более лаконичного и универсального, чем белый лист бумаги. Глядя на него, всегда думаешь: «Вот сейчас возьмешь и заполнишь его очередной конкретной глупостью: опишешь забавный случай или пофилософствуешь по поводу жизни». Но в белоснежной его пропасти все уже есть, надо только научиться читать по ненаписанному. Развить в себе талант чтения по чистому листу бумаги все равно, что уподобиться великому Творцу, сотворяющему все проявленное и непроявленное из чистоты Универсума. Он творит из-за того, что в этом акте выражается Его бытие.

Читающий по чистому листу бумаги человек уподобляется улыбающемуся Будде, поэту-суфию, слившемуся в своем творчестве с Богом. Но может и не стоит сравнивать и сопоставлять, так как, в конце концов, читающий по чистому листу бумаги – это Мастер, Читающий по Чистому Листу Бумаги! В таковости всеобъемлющей чистоты листа есть и Брахма, и тысяча улыбающихся Будд, и исходящий божественной любовной истомой суфий, и миллионы подобных сущностей.

В энергетическом пространстве этой чистоты лежит непроявленный акт творчества, ожидающий своего повелителя, видящего все во всем. Только он способен, играючи, выдернуть ту или иную конкретность из совершенной, всеобъемлющей белизны Пустоты в виде неповторимого шедевра проявленного, а тужащиеся походить на Него божки и полубоги тщетно корчатся в муках сотворения, задействуя лишь поверхность Листа, хотя суть любого акта творчества всегда находится в глубине, и до нее необходимо докапываться…

Но достаточно утомительных откровений! Перейдем теперь прямо к практической сути, помогающей настроиться и употребить чистоту листа по назначению, куда более полезному в своей очистительной функции, чем марание его ерундой воображения, тем более, что и его большей частью нет.

Итак, нижеписанный стих необходимо читать утром после стакана воды, выпитого маленькими глотками, нараспев, активно покачиваясь из стороны в сторону в такт ритму, сидя, естественно, на нужнике.

Побочных действий и противопоказаний сие действо не имеет. Передозировка не опасна.

Мне можется, не можется – не знаю,

И, может, не узнаю никогда,

Что множится и множится такая

Возможно-невозможная тоска.

Тоска возможно – невозможная такая,

Что множится и множится тогда,

Когда я, может, вовсе не узнаю,

Кому не можется и кто здесь я.

Но я не тот, кто я, когда не знаю,

А тот я, кто узнает, и тогда

Страдает в невозможности иная

Разбитая незнанием душа.

Не можется душе – и я страдаю.

Страдаю я – душе неймется, но

Незнание я в знанье превращаю,

Раздвинув Универсума окно.

Где множится и множится, страдая,

В возможной невозможности Она.

Она, кто может быть, и не такая,

Какую сочинили мы тогда.

Тогда, когда немного было знанья

О ней, о той, кто был всегда душой,

Скрывая, и стенанья, и страданья,

Ломая ногти, твердь скребя рукой.

О, кто б услышал, иль увидел, иль почуял

Тот крик, ту кровь, того стенанья град!

Душа ломает ногти – где ж тут чудо?

Смятенье чувств – фальшивый маскарад!

Кто там кричал? Заткните рот навозом!

Кто там кровил? А вот зеленка тут!

Какая там душа, какие слезы?!

Все жалкий бред, и все поэты врут!

Да, все поэты врут…, но нет – закончу позже.

Услышав импульс, я бегу в сортир.

С природой там сольюсь, став чувством божьим,

Там Универсуму я буду Командир.

После этого занятия необходимо отдохнуть и расслабиться, что должным образом дает прочувствовать прилив энергии ко всем частям тела, нервное и психическое успокоение и очищенность духа, что поможет вам правильно оценивать сложившиеся жизненные ситуации, находить свое место в них и быть всегда здоровым и счастливым!

Ю. Х.

ПОЛ-ЛИТРА

Проносятся мимо

отдельные крохи

надежды и веры,

достоинства, чести

средь необозримо

кровавой эпохи.

А как-то вразброд

и почти незаметно.

Сплошные разборки:

у бога со смертным,

богатого с бедным,

народа с природой,

желудка с обедом,

дворняги с породой.

А как бы хотелось

чтоб все устоялось:

сознание с телом

делила б усталость

от праведных дел

и желаний нехитрых.

Но это как мел,

что с сажей в палитре,

заполнив проемы,

пугает лишь мерой.

Смешаешь вдвоем их —

получится серый.

С. К.

Кто-то спросил у Иссана: «Тэнсо, мы вегетарианцы и поэтому не убиваем животных. Но мы едим морковь и картофель. Как вы считаете, мы убиваем овощи?»

Иссан ответил: «Да, определенно убиваете! Но, пожалуйста, убивайте их до поедания».

Эд Браун

ПОЭЗА (villa mon repos)

Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи,

Мясо наелось рыбы и налилось вином.

И расплатившись мясом, в полумясном экипаже

Вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером.

Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу,

И сотворяло мясо по прописям земным.

Мясо болело, гнило и превращалось в массу

Смрадного разложения, свойственного мясным.

Игорь Северянин

1921. Ревель

КОНТРПОЭЗА (aquila non captat muscas)

Здравствуй, дружище Игорь, знаю – в кабак ты хочешь.

Что же, давай закажем люля-кебаб с шашлыком,

И отбивных говяжьих и поросенка со спаржей.

Водочкой это зальем мы, сухим и крепленым вином.

Вижу, тебе все мало, вижу, ты не доволен.

Ну так возьмем пельменей, грудинки копченой возьмем.

Мясо, ты знаешь, полезно для раздражения плоти.

Спросишь: «Что с духом делать?» Подальше его пошлем!

Духом ведь сыт не будешь, мясо куда сытнее.

Мясо куда приятней на ощупь и на язык.

Пусть потом заболеем, пусть превратимся в массу

«Смрадного разложения». Жизнь – это только миг!

Мы же сей миг раздвинем и колбасой заполним,

Салом его затромбуем, котлетами, холодцом.

Сверху маслом намажем, торты туда наложим.

Когда поглотим все это, только тогда умрем!

Будем страдать без мяса в сферах духовных постных,

Будем летать по кухням и ресторанам мы.

Будем мы превращаться в запахи грилей, духовок.

Жизнь коротка мясная, недолги мясные дни.

Юрий Холин

1997. Краснодар

Ю. Х.

САТВА

САМ ТВОРЕЦ открывает руки, простирает объятия свыше,

освещает дорогу чистым, тем, кто смысл мирозданья ищет,

кто способен пройти сквозь муки, невзирая на боль и холод,

кто души распускает листья как травы первозданный голод.

Всем браминам, волхвам и магам, опьяненным нектаром сомы,

придержавшим поводья лично бестелесным и невесомым,

начертавшим на ликах стягов смысл радения и рыданья,

окрыленных былым величьем духа, разума, состраданья.

САМ ТВОРЕЦ расставляет вехи на пути неизменно мудрых,

то ключи им подарит знанья: мантры, асаны, дхъяну, мудры,

то оставит завет им ветхий, продлевая и дни и леты,

упокоит зыбку сознанья и в ладони опустит Веды.

Кто хоть раз прикасался к пище, не пропитанной кровью и болью

кто открыл в своем сердце двери, безмятежно пройдя на волю,

тот становится смерти выше, обретая второе рожденье.

Пробужденный спокойно верит, в то, что рай не пустое виденье.

С. К.

Этой ночью темной

нужен валидол,

сердце жмет в уборной

говно как солидол.

только я не буду

дуться до отказа.

Вспомню и забудусь

в песнях Офры Хаза.

С. К.

[3]

ДЕНЬ ГРАЖДАНИНА

Если ты умертвил жука, птицу и зверя,

почему бы тебе и людей не убить?

Н. Рерих, «Не убить?»

Он начал новый день с убийства: пришлепнул газетой назойливую, по его мнению, муху. Муха лопнула от удара, испачкав белоснежный потолок, и прохладной каплей упала на лысину своего убийцы. Чертыхаясь, он бросился в ванную комнату смывать с головы мушиные внутренности. Затем, закипая от злобы и ненависти уже ко всем представителям отряда двукрылых, чистил потолок.

На завтрак он ел бутерброд с колбасой, сделанной из мертвой лошади, наивно надеясь, что это придаст ему силы и уверенности в себе.

Конечно же, настроение и общее состояние после инцидента с мухой и поступившей в организм информацией умерщвленного животного посредством выше упомянутого продукта оставляли желать лучшего.

По дороге на работу он почувствовал, что зловонье желудка, возникшее от классической несовместимости мясного продукта с хлебом вперемежку со сладким кофе, поднимается ко рту. Закуренная сигарета на время перебила одну вонь другой, более социально приемлемой, но пока он дошел до места работы оба зловония перемешались, уравновесились и составили «коктейль», исходящий часто из канализационных люков.

Во время обеденного перерыва он заказал в столовой привычную водяную вытяжку из мертвой курицы с макаронами под названием «Суп куриный», отбивную из убитой, судя по жесткости, каким-то жутким способом свиньи, картофеля, хлеба и традиционный компот на третье. Итак, вобрав в себя досыта негатив смерти, страха когда-то живых существ перед этой насильственной смертью, как всегда снабдив обильно этот белок углеводами в виде хлеба, макарон и сахара, кажется, для еще большей неудобоворимости трупнины, он пошел в курилку и выкурил там 2–3 «дежурные» сигареты, дабы не расклеиться совсем после такого «подкрепления» организма.

Работа после обеда почему-то не ладилась, и он подумал, что стареет и скоро без пол-литры или снотворного не сможет заснуть, а без клизмы сходить по нужде. «Да, старею, – пробормотал он себе, – Ну что же: чай, в минувшее воскресенье четвертый десяток разменял – положено стареть».

Дома его ждал ужин, состоящий из огромного количества жареных кусков трупа коровы с обязательной несовместимостью в виде картофеля и хлеба. Заботливая на вид пожилая женщина, лет тридцати, – его жена – положила ему этой убиенной плоти целую миску, обильно полив еще горячим салом со сковороды и поперчив. Улыбаясь искусственными зубами и откидывая с лица прядь седых волос, она поставила перед ним завершающую день эту обильную информацию из потустороннего мира.

Расширив сосуды и пустив желудочный сок водочкой, он ударно справился с частями несчастного животного, выкурил 2–3 «контрольные» сигареты и оставил свой организм на ночь в одиночку бороться за остатки жизни.

С женой они давно уже вместе не спали.

Ю. Х.

ЭЛЕГИЯ

Может быть больше, чем память

в сердце моем набухают созвучья —

кровью налитые почки вселенной.

Мог бы я стать Геростратом?

Чтобы разрушить творимое вами бесчестье,

Молоха храм,

опостылевший мне инкубатор

обезображенных лиц отсутствием в них покаянья.

Бьющихся в омуте,

скомканных, словно бумага,

столь же ненужных природе

как и их бесполезные речи.

Падший ангел спокоен.

Только он обречен на бессмертье,

вечное странствие духа.

Ропот его канул в лету,

и нет в его душе разногласий

как нет больше в ней наличья желанья,

терпкого привкуса преодоленья запрета.

Птицы в полете впервые так пробуют крылья,

так прикасаются к внешней окраине ветра,

к вечному таинству переживания страха

преодоленьем его.

Так же и крабы впервые чувствуют нечто:

вновь обретенную твердь сочленений,

в битве клешни утерянной, силу.

А человек?

Может ли он прикоснуться губами к бессмертью,

усилием воли останавливать долгие войны,

любовью своей воскрешать остывшее ложе сомнений,

чувствовать в сердце своим пробуждение Бога,

рост за лопатками страсти своей оперенность.

Homo novus, astro sapiens Не он ли?

Может, как прежде давиться ему винегретом

догм, предписаний, религий и истин.

Или вернуться к себе,

на коленях пройти расстоянье.

Раз стоянье не приносит желанного счастья

лучше решиться летать, ползать

или прыгать ему в неизвестность.

Сытость страшна!

Она притупляет все чувства настолько,

что планета, галактика, весь макрокосмос

вдруг сжимаются до содержания миски,

до периметра стойла и сознания хама.

КАК ЖЕ ЕЛИ НА СКЛОНЕ СТВОЛ ОДИНОКИЙ ПРЕКРАСЕН!

Вынесший столько превратностей и вероломства,

вросший корнями в скользкую плоть монолита,

запахом хвои вокруг пропитавшей дыханье,

твердо стоящей над бездной обрыва.

Вот кем, пожалуй, решусь я родиться

кармой и мне в уготованной жизни.

Вот как смогу отдохнуть я от бега,

от состязания с самим же с собою,

от суеты и, конечно, от скуки.

В ДОЛГОЙ БОРЬБЕ ЗА ВОЗМОЖНОСТЬ СТОЯНЬЯ,

В ВЫБОРЕ БЫТЬ, А НЕ ТОЛЬКО КАЗАТЬСЯ.

В ПРАВЕ ОТВЕРГНУТЬ ВСЕ РАССТОЯНЬЯ

И НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДЫ ДОЖДАТЬСЯ.

С. К.

ДИАЛОГ

Знавшее нас ушло без возврата.

Мы сами стали другими.

Н. Рерих, «О вечном»

– Я узнал тебя – это ты.

– Да это я. Только теперь люди зовут меня тополем. Я – дерево, как видишь.

– А меня называют Ачарьей, и я – человек. Как тебе там в твоем обличии?

– Ну, что я могу ответить – спокойно. Я обрел полный покой, к чему, как помнишь, и стремился.

– А меня вот втиснуло в беспокойную форму. Мыкаюсь. Но это у нас называется жить со смыслом. Хотя это слово – смысл– такая же пустая дефиниция, как и слово «дерево» или «человек».

– Как много шума от тебя исходит; ты такой же суетный, как ветер. Стань как я, замри и внимай свой «смысл», не называя его никак. Ты ведь мог всегда покорять любые желания.

– Да, ты прав, или теперь надо говорить право, ведь ты же среднего рода. А, будь прокляты эти условности!.. Но все равно, заметь, во всей этой белиберде нашлась доля справедливого смысла (назовем это так). Она в том, что ты – дерево, а я – человек. Ты, к счастью, стоишь на месте. Я же способен двигаться. А представь себе, если бы и ты обрел мобильность в форме… ну, скажем, лошади. Тогда вряд ли бы мы встретились вновь. Хотя все может быть.

– Но лошади есть и домашние. И ездил бы ты на мне, представь; а то лучше, не узнав, убил и сделал много колбасы. Вашей же ныне господствующей форме жизни свойственно убивать и привычно. Убийство – признак вашего теперешнего состояния, основа вашего существования. Нет формы жизни, которую бы вы не убивали. Но в этом постоянном убийстве всего вы медленно, но верно убиваете себя.

– Да уж, не говори: и так тошно! Здесь у нас, оказывается, вся история нашего развития с начала и по сию минуту зиждется на убийствах. Одни убийства оправдываем, другие осуждаем и наказываем таким же убийством. Все зависит от ситуации, которая и оправдывает, и осуждает, и карает. У них – ах, ты черт! – у нас тут, оказалось, много наубивали: одних – во имя прогресса и процветания, других – во имя неких идей. Слепцы не видят, что нет идеи выше самой идеи жизни. И никакая нафантазированная идея, или даже сотня их вместе взятых, не стоят того, чтобы ради них жертвовали высшим смыслом идеи жизни.

– Ты здорово научился издавать звуки. И что у них, то есть, извини, у вас, все обозначено вот таким подобным бульканьем и шипением?

– Нет, еще и трескотом, рычанием, свистением, фырканьем и так далее.

– А то, что мы вспоминаем друг друга и вот так общаемся, тоже носит определенное название?

– О да, конечно, это у нас называется сумасшествием и, более того, вызывает вполне определенные действия со стороны общества, или же, если ты убедишь всех в своей нормальности, это называется фантазией. Красивые звуковые наборы, неправда ли?

– Возможно. Я в этом не смыслю, а, может, забыл.

– Они – не стану теперь поправляться – да именно они, возомнили, что это и есть то Слово, которое им когда-то было пожертвовано как существам разумным. И за которое, как бы в компенсацию за божественное откровение, один из них принял лютую смерть во искупление греха человеческого, а, может, только притворился, уйдя в нирвану на время… Есть у них и такая байка… Ладно, я вижу, что утомил тебя. Да и мне не хочется вновь ворошить старое. Я встретил и узнал тебя, и я рад этому мигу. Извини только, что теперь моя радость ограничена скучными возможностями моей формы. Скоро избавимся от иллюзий: ты – от своих, я – от своих – и встретимся в мире истинном. А теперь прощай. Пойду «достаивать в стороне и слушать, утомившись от тяжкого труда быть на земле человеком»[4], как сказал один из них, тьфу черт, из нас. Так что – прощай?

– Прощай, и до встречи.

Ю. Х.

АВТОПОРТРЕТ

Из теней сна я пестую привычки,

мечусь меж скупостью и жаждой мотовства

и одеваю мужество в дешевые кавычки

душевной слабости и рабского родства.

Во мне переплелись узором странным силы

добра и нежности, порока и тщеты.

Я, не родившись, встал на край своей могилы,

держа в руках пустых уродства красоты.

С. К.

Пробужденный во сне

Я упал в собственные руки

…Что же держало тебя так долго?

Лу Хартман

Я ВИДЕЛ, КАК РОЖДАЕТСЯ МГНОВЕНЬЕ

я видел, как рождается мгновенье,

как вырастает первый стебель сна

на паперти, сглотнувшей вожделенье,

на недоступном островке окна,

вдали, в глуши изменчивого взора,

в суфийской мудрости и злобном лае пса,

в пророчествах буддийского собора,

где каждый волен быть кем хочет сам.

Я видел миг, я знал его коварство,

я им дышал и бредил наяву.

Иллюзия сплетала ткань пространства,

узоры слов ложились на канву,

дышала ночь соблазнами творенья,

текла река невысказанных фраз,

и в этом омуте тоски и наслажденья

я умирал уже который раз.

И смерть моя, прекрасная как фея,

в проеме зеркала была отражена.

Соломинка, Соломка, Саломея —

как Мандельштам я множил имена.

И кем я был, когда мне снилась вечность,

когда я думал только об одном,

чтоб обмануть событий быстротечность

и вспомнить миг, рожденный вещим сном?

Свеча в ночи, гримаса и улыбка,

движенье пальцев и бумаги хруст —

как мимолетно все, мгновенно, зыбко.

Как мир велик и как коварно пуст!

С. К.

ПРОБЛЕСКИ

Единственная реальная вещь в твоей

жизни – это твое переживание. Вне его

либо темнота, либо иллюзорная сфера

верований и правдоподобности.

Л. Рейнхард, «Трансформация»

Блаженное состояние невесомости, звенящей на разные лады тишины и ощущение всеобъятной целостности вдруг скомкалось, сузилось, конкретизировалось и превратилось, в конце концов, в обидный ненужный комплекс боли, досады и абсолютного неприятия происходящего. Единственно, что соединяло и не давало вконец оторваться от уходящего былого состояния, – это темнота и тишина. Но и они не были такими, как раньше: они стали маленькими и только моими, они стали конкретно осязаемыми. С темнотой как-то можно было разобраться, но теперешняя тишина причиняла много забот: она не была всецелой, торжественной, она потеряла свою звенящесть, такую понятную и успокаивающую.

Проблемы от теперешней тишины возникали внезапно и больно в виде исходящих откуда-то потрясений, всегда имеющих целью только, как мне казалось, мое существо, в котором я уже зафиксировался.

Единственным истинным блаженством стало для меня нечто большое, теплое, появляющееся всегда именно в тот момент, когда его желаешь. От него исходило что-то совсем понятное, но покой наступал лишь на время, когда оно было рядом, давая тепло и насыщая той энергией, которая еще недавно была во мне всегда. Теперь отсутствие или наличие этой горячей и такой желанной энергии определяло мое состояние: я стал зависим от чего-то определенного и моих усилий добыть это.

Однажды тишина и темнота – те, оставшиеся напоминания о вечности, – исчезли и все вокруг зарябило и зазвучало. Но больше всего заставляло беспокоиться ощущение, возникавшее сразу впереди моего пространства: оно было всегда рядом, чего нельзя было сказать о рябившем и звучавшем. Приходилось в каждом отдельном сигнале разбираться и закладывать информацию в пространство себя.

Одно только не требовало анализа и разбирательства, всегда приносящее массу переживаний и радостных ощущений – это то, что давало необходимую энергию и тепло. Теперь я мог определять это единственное существо всеми открывшимися у меня способностями. Когда его не было рядом, я тосковал по нему, как когда-то тосковал по утерянной Вселенной. Теперь же этой Вселенной было для меня то большое, доброе, теплое и вкусное существо.

С самого начала моего нового бытия, я также осознавал, что со мною вместе находились некие частные сущности, которые лишь обонялись, как и моя новая Вселенная, но которые не были продолжением меня. Позже они определились как необходимость, с которой надо мириться и использовать в качестве обогрева.

Часто эти некие сущности вели себя непонятно – не так, как требовала моя натура. Они причиняли неприятные ощущения и впервые познакомили меня с чувством, заставлявшим кипеть всего меня и делать резкие движения, дабы избавиться в какой-то мере от совсем не нужного мне. Так что приятного от них было мало: лишь в то время, когда они замирали, превращаясь в одно, издающее тепло и одинаково пахнущее пространство.

Все это длилось до тех пор, пока весь мир не начал распадаться вокруг меня на двигающиеся и статичные формы. С каждым днем эти формы становились все более отчетливыми и понятными. Сознание мое все настойчивее билось в определении существа, сначала воспринимаемого как Вселенная и тех частных недоразумений, которые иногда мешали спокойно жить. Теперь это конкретное существо, большое и желанное, явно выделялось из всех движущихся и недвижимых форм. Лишь к нему стремился весь я, когда его не было, и растворялся в нем, когда оно являлось.

Мое окружение, кроме того большого и всегда желанного, каждый сам по себе, представляли маленькую модель его. К одному из них я все же проникся нежным чувством, ибо оно полностью копировало в крошечном виде мою большую и теплую любовь. Когда мы оставались одни, я старался приблизиться и находиться рядом с этим заменителем.

Все шло бы спокойно и гладко и дальше, но беспокойство нагромождалось внутри моей души от усиленно пробивающихся импульсов определения себя. И в один миг прозрение разорвалось четким узнаванием сущности моего бытия: девятый раз подряд, как и положено, я родился кошкой. Все наконец стало на свои места. Это последнее перерождение, конечно же, будет самым интересным, ибо уготована мне судьба этакого важного кота, любимца хозяев и хозяина соплеменников, как и полагается в последнем пребывании в мире кошачьих. Теперь я явно осознавал, что мать моя была еще незрелой формой второго или третьего рождения, но как особь – очень приятная и чистенькая, механически выполнявшая свои материнские обязанности. Двое братьев– один в четвертом, другой в пятом рождении – середина, опасная своими непредсказуемыми поворотами. Ну, а то крохотное существо, напоминавшее мне мать, представляло собой впервые родившуюся кошечку. Откуда же тебя угораздило залететь в длинную, из девяти жизней, кошачью цепь перерождений?! Что же тебя ждет на этом трудном, но увлекательном пути существования? Сколько раз тебе еще придется умирать и рождаться, все познавая и познавая тонкий, уникальный мир формы, в котором тебе суждено зреть. Восемь раз явишься ты в свет в полной памяти и опытом прежних жизней в пестрых и однотонных шкурках. У тебя еще все впереди! И если я риторически вопрошаю о том, откуда тебя занесло в наш мир, то факт того, что за проявление ждет впереди, волнует и тревожит меня куда больше. Вполне возможно, когда я очередной раз буду уходить из жизни, то взгрущу от мысли о том, что не буду рожден больше кошкой. Почему бы и нет? Ведь неплохая все же тянулась вереница лет. Конечно, все промелькнет в моей душе: добрые и плохие хозяева, любимые и нелюбимые собратья, докучные насекомые, ласковое солнышко, вкусные подачки, драки, проблемы с собаками, жирные мыши, глупые голуби и хитрые воробьи – все возникнет яркими проблесками, заполнит пространство меня сверкающим вихрем, закружит и унесет, растворив вновь в океане Вселенной.

Ю. Х.

КАТРЕНЫ О ВЕЧНОМ

1

В мире благодати

словно взмах крыла

обрывает даты

смерть, что сберегла

новую возможность

нам увидеть свет.

Жизнь болезнь умножит,

смерть разгладит след.

2

В этой сложной центробежности

я как будто вовлечен

в безысходность неизбежности

силу черной веры Бон.

Расчлененную действительность

нашей мыслю пополам

собираю как растительность

в желтой вере горных лам.

3

Открой же руки – возьми проклятья,

будь тише ветра, воды нежней.

В холодной вере – мы только братья,

в любви бескрайней – тень от камней.

Восстанет слово, когда бессильно,

увянут розы – дождь лепестков,

среди героев жизнь непосильна,

в умах пророков нет вещих снов.

4

Заходит солнце на Норбулинке,

седая Лхаса ложится в тень,

дорожный камень в моем ботинке

идти мешает, и вынуть лень.

Тропа к Кайласу петляет в небе,

лежит на пике Шива-Бхайрав

в сей глух-ОМ-МАНИ хотелось мне бы

домой вернуться, себя познав.

5

Ничему не следует учить,

В глупом прошлом – молодость винить.

В светлом взоре – радость узнавать,

Ни о чем не надо горевать.

Просто важно видеть то, что есть:

Диких скал причудливую лесть,

Тучь закатных первозданый цвет,

То, что есть, и то, чего уж нет.

6

Что станет с кулаком, лишь разожмутся пальцы?

Куда исчезнет то, что уж больше нет?

И в чьих руках лежат космические пяльцы,

где вышита судьба моих грядущих лет?

Я с прошлым не в ладах. Меня гнетет открытье,

и будущего нет. Отвага или спесь?

Я, кажется, плыву на парусах наитья

к далекому сейчас, к таинственному здесь.

7

Попробуй не рыдать,

попробуй не смеяться

такая благодать

блаженным оставаться,

естественным во всем

и не искать ответа.

Величие ведь в том,

чтоб чувствовать все это.

8

Тщетно пытаюсь чего-то достичь,

цель ускользает, маячат сомненья

ложных пристрастий обманчивый бич

все так знакомо с момента рожденья.

И окунувшись в глубины времен

словно нельзя было не окунуться

я понимаю, что жизнь только сон.

Ах, как огромно желанье проснуться.

9

Когда я смотрю, как жиреет неправый,

как тает надежда сердец,

тогда мне обидно за судьбы державы,

за то, что построил Творец.

Тогда мне так хочется стать исполином

и выпить все это дерьмо,

чтоб жизнь перестала быть басней голимой

и стерлость от рабства клеймо.

10

В небе пахнет пряным вкусом,

апельсином, чесноком,

уксусом, корицей, мусом.

земляникой, коньяком.

Сыра ломтиком на хлебе,

пачкой дамских сигарет.

Как приятно пахнет в небе,

когда мертв и тела нет!

11

Что за странное искусство

нам оставил Заратустра

чашку солнца, ломоть света

яства своего обеда.

Мы же глупые не знаем,

что нам делать с караваем

то ли жрать, а то ли хныкать,

то ли в небо пальцем тыкать.

12

Серебрится Исакий,

след в бетоне застыл.

Удивляется всякий,

кто лишается крыл.

Но проснувшись однажды,

очумев как дитя,

жизни чувствует жажду

крылья вновь обретя.

13

Твое по праву имя вознеслось,

восстало робко из небытия.

Цыганки старой ведовство сбылось

в неярких красках звездного шитья.

И зазвучало, окропив уста,

упав надеждой в детскую ладонь.

Лишь только тень могильного креста

путь преграждала истиной одной.

14

Обретают капли пота

вескость вязкую на теле,

и, суставов боль, немота

отступает еле, еле.

Слезы льешь или хохочешь

все приятно откровенье,

что еще чего-то хочешь,

что еще твое мгновенье.

15

Как это странно – смотреть и видеть

не то, что видишь, а то, что есть:

в улыбке – сфинкса, в любви – обитель,

в порыве ветра – благую весть.

Как наступает преображенье?

Я не отвечу. Кто я такой?

Когда в покое поймешь движенье,

тогда в движенье найдешь покой.

16

Погружаюсь в сон, как в вечность,

осторожно, не спеша.

Этой жизни быстротечность

мне не стоит ни гроша.

Этой жизни величавость

в легкой поступи копыт.

Я неспешно отучаюсь

от всего, в чем смысл сокрыт.

17

Пока теряет светоч

огонь свой по пути —

я собираю ветошь,

любимая, прости.

Кликуши и химеры

нам вовсе не вредны.

Порой теплей от веры

коль щели не видны.

18

По скользкому льду междометий

уходишь, обиду храня,

но странные прихоти эти

уже не пугают меня.

Не в том нахожу я отраду,

что мчусь за иллюзией вдаль.

А в том, что так мало мне надо

и больше потерь мне не жаль.

19

Маршрут намечаешь загодя

по скрытым истокам чувств,

строишь китайские пагоды

с помощью тайных искусств.

Мечту, недоступную ереси,

прячешь на паперти слов,

за ложь выдавая намеренно

сюжеты пророческих снов.

20

Ранняя весна

позднего тепла.

Как мила она,

как она светла.

Поздняя любовь

ранит наугад.

Ранняя морковь

укрепляет взгляд.

21

Не спросят меня откуда,

а спросят меня зачем

явленье такого чуда

досталось даром совсем.

Явленье меня, а впрочем,

Явленье любого из нас

приход тишины отсрочит

на вечность, на год, на час.

22

С действительностью иллюзорной

меня связует тлен и прах.

Текучесть повести нагорной

осела каплями в стихах.

Меня не интригует диспут,

я счастье нахожу в ином.

Я жду, что фразы мои скиснут,

вливаясь в чей-то рот вином.

23

День начнется с обмана,

оборвется враньем.

Я с рассветом не встану,

не осилю подъем.

Нечем больше кичиться,

жизнь прошла как могла.

Пусть встречаются лица,

но на всех удила.

24

В прекрасной этой сказке

нас ждет не Happy End,

по чьей-то злой указке

мы отдаем взамен

пророку лишь невинность,

достатку нашу грусть.

Жизнь ложит плюс на минус,

Пусть ложит, право, пусть!

25

Среди ответов, значащих так много,

среди вопросов, коих больше нет,

осталась лишь бескрайняя дорога,

и на дороге мокрый талый след.

Я так хочу увидеть в этой луже

грядущий миг, предсказанный давно.

Как нить судьбы становится все уже,

как замирает вдруг веретено.

26

Как обрывается событий этих пряжа,

как наступает то, чего не ждешь,

последняя доступная пропажа,

и жертвенная, праведная ложь.

Так чувство безымянного единства

сродни и трепетному таинству разлук,

и ласк его хмельное самочинство

все замыкает первозданный круг.

27

В обнаглевшем обмане порчи,

в недосказанной притче света

я теряю безмолвие ночи —

легкий почерк ее ответа.

В богомольной окраске снасти,

что теряется в дымке далей,

горький привкус ее напасти

и моей безысходной печали.

28

Новая пассия. Стройных ног

столь характерный изгиб.

Старый бродяга – если б я мог

сдерживать сердца крик.

Вышел бы просто как кот погулять,

линялую шерсть обновить.

Я еще жив, ё… твою мать,

что ж меня в этом винить.

29

Обжигала вибрации слова,

выбирала у прошлого тайну,

словно было достаточно снова

повстречаться как будто случайно.

Ненароком коснуться обмана

пресных дней незатейливой пряжи,

и в безропотной дымке тумана

отыскать отголосок пропажи.

30

полюбил я сомненья всмятку,

потакая избыткам гордыни.

Проглотил я соблазнов облатку

с вязкой горечью посредине.

Проглотил. Как назло – подавился,

стало больно мне, невыносимо.

Мне так кажется, что я влюбился…

Вот узнать бы: болезнь излечима?

31

как я хотел бы пить соблазн

из губ твоих, дышащих негой,

чтобы сосуда краткий спазм

закрыл глаза бескрайним снегом.

Как я хотел бы умереть,

во рту последний слог лелея,

когда тугая страсти плеть

удавкой оплела бы шею.

32

воплоти меня в странных забавах своих.

Дай мне имя еще не звучавшее ныне.

Мне так хочется, чтобы я снова приник

к роднику твоих губ как к сакральной святыне.

Так безропотна даль, что чарует меня

неприметными красками истинной власти.

Я люблю, как в глазах твоих искры огня

рассыпаются пламенем искренней страсти.

33

Цветы срывать: кощунство или дикость?

Кто дал нам право объяснять все это?

Соединять природы многоликость

в холодном выдохе обмякшего букета.

Делить тепло и красоту мгновенья

на липкое прикосновенье взгляда.

Чтобы с любимой быть в уединенье

цветы пытать и линчевать не надо.

34

И дьявола, и бога

вмещает круговерть.

Безумная дорога

Финал известен – смерть.

Хождение по мукам,

которым нет конца.

Как встреча Аза с Букой

на плоскости лица.

35

Ощущал себя в мире затворником,

мантры пел, как стихи свои Эминем,

и мгновения слизывал дворником

на стекле, забрызганном временем.

Книгу жизни листал, перечитывал,

всех кумиров в сознанье развенчивал.

В горьком привкусе чая испитого

находил теплоту только женщины.

36

Знаю, сегодня едва ли вы

заметили что-то странное.

Везде зеркала поставили,

они отражают рванное

сознание ваше, горести,

а может даже стремления.

Все буднично, словно горсть тоски,

но это лишь отражения.

20. 02. 2002 – ДЕНЬ ЗЕРКАЛЬНОГО ОТРАЖЕНИЯ

По существу, нет мудрости дерев,

Как нет зеркал, чтобы сиять;

И коль все изначально есть великое Ничто,

К чему тогда пылинке той пристать?

Хуэй-нэн. (перевод Ю. Холина)

Если бы ты посмотрел в зеркало

И не увидел своего отражения,

Ты, естественно, решил бы,

Что что-то не так

С зеркалом.

Рам Цзы

Не вытирай эту пыль!

Это пыль, которая зацепилась

За зеркало моего сознания.

Она священна тем, что

Лишь она правильно

Отражается в нем.

Скрывая чистоту зеркала,

Лишь она пользуется им сполна,

Не давая иллюзии мира

Отразиться, как ей бы хотелось.

Лишь эта пыль пребывает

В полном блаженстве вечного узнавания

Себя в зеркале бытия,

Не меняя своего изображения;

Так как неизменна сама,

Как чистота зеркальной поверхности.

Но ты вытер пыль!

Ты надеялся увидеть в зеркале то,

Что видел тридцать лет назад.

Тебе не знакомы эти впалые щеки

На сером лице,

Эти тусклые глаза

В окружении канав морщин?

Тебе не знакомы эти

Редкие поседевшие клочки волос?

Тебе не знакомы эти высохшие губы

И тусклые, почти слепые глаза?

Почему же у тебя такое

Грустное выражение лица?

Кто тебя просил тягаться

С вечностью?

Какой идиот от духовного поиска

Направил тебя?

Теперь погрусти еще тридцать лет,

Если сможешь;

Пока зеркало не покроется

Новым слоем твоей иллюзорной реальности.

Только тогда не допускай

Старых ошибок;

Не мни из себя достойного

Вытирать зеркало.

Но смотри на него,

Не пытаясь увидеть своего отражения.

Лишь тогда и увидишь себя

Не испугавшись, но радуясь

Чистоте отражения Бытия

В чистоте зеркала

Своей реализованной самости.

И тебя не омрачит твой уход.

Ю. Х.

ИСКУССТВО ПОЭЗИИ

За музыкою только дело.

Итак, не размеряй пути.

Почти бесплотность предпочти

Всему, что слишком плоть и тело.

Не церемонься с языком

И торной не ходи дорожкой.

Всех лучше песни, где немножко

И точность точно под хмельком.

Так смотрят из-за покрывала,

Так зыблет полдни южный зной.

Так осень небосвод ночной

Вызвежживает как попало.

Всего милее полутон.

Не полный тон, но лишь полтона.

Лишь он венчает по закону

Мечту с мечтою, альт, басон.

Нет ничего острот коварней

И смеха ради шутовства:

Слезами плачет синева

От чесноку такой поварни.

Хребет риторике сверни.

О, если б в бунте против правил

Ты рифмам совести прибавил!

Не ты, – куда зайдут они?

Кто смерит вред от их подрыва?

Какой глухой или дикарь

Всучил нам побрякушек ларь

И весь их пустозвон фальшивый!

Так музыки же вновь и вновь!

Пускай в твоем стихе с разгону

Блеснут в дали преображенной

Другое небо и любовь.

Пускай он выболтает сдуру

Всё, что впотьмах чудотворя,

Наворожит ему заря…

Всё прочее – литература.

Поль Верлен

УПРЯМЫЕ КРАСКИ

упрямые краски.

Капризные кисти.

Кто ими обласкан,

того и спросите.

Как яростен миг

полутона в покое!

Спросите у них,

что же это такое.

Я вам не советчик,

прохожий и зритель.

Я вам не отвечу —

достойных спросите.

ПОГОНЯ

…Тем родам человеческим, которые

обречены на сто лет одиночества,

не суждено появиться на свет дважды.

Г. Г. Маркес, «Сто лет одиночества»

Что такое творчество? Верное изображение того, что думаешь, чувствуешь, или же это верное истолкование, прочувствование вдруг написанного тобою? Наверное, – второе, ведь первое – изображать то, что думаешь – это простое действие, результат которого зависит от твоего ума, эрудиции, образованности, да и мало ли от каких еще личностных факторов. Второе же есть творчество, окрыленное вдохновением. Как оно порой кратковременно, эпизодично! И как часто оно приходит совсем не вовремя: где-нибудь на улице, или в ванне, или во сне, а под рукой нет ни ручки, ни бумаги. Озаренный вдохновением мозг радуется чистоте и ясности мысли, но пока представится возможность сесть и спокойно все записать, в голове остается лишь представление, общее понятие, о котором можно теперь только рассказать, как о чудесных грезах, злясь на неточность и блеклость описания. Но вот настает момент, когда я снова проводник космической мысли, и она не уходит от меня в пространство, а оставляет свой точный след на листе бумаги. Глаза едва успевают за ложащимися строчками, а рука – за сигналами мозга. Та высшая энергия, ведущая всю цепь от внутреннего Я к положенному на лист, до такой степени накаляет весь мой биологический аппарат, так ловко мобилизует каждый его фибр, что, кажется, продлись это немного дольше, и он сорвется, не выдержав напора. После таких минут долго не можешь понять, что же собственно произошло и где – в тебе или за пределами тебя. Хочешь продолжить писать, но не идет от сознания ничего подобного: нет откровения, нет завершенности, нет, в конце концов, нужного смысла. Как правило, лезет какая-нибудь заумная чушь или идиотский сюжет из так называемой действительности, или никому не нужные переживания, тысячи раз уже описанные в самых разных цветах и оттенках.

Бесконечная, высшая радость творчества заключается, наверное, в том, чтобы угнаться мыслью за бегущей строкой, обрести опыт еще одного откровения, заполнить им душу, не упустить наваждения, и, если можно, не сойти с ума от восторга.

И вот уже пробегаешь написанное твоею же рукой, но, увы, не тобою, и диву даешься чистоте и ясности, и лишь сокрушаешься над тем, что сам не способен на такое.

Наверное, чтобы по-настоящему творить, надо быть, по крайней мере, Богом; испускать разумную благодать по собственному велению, а не быть просто проводником ее в моменты озарения. Не говоря уже о тех многих тужащихся профессионалах, плетущих никому не нужную одинаковую паутину своих опусов, не без претензий на оригинальность и остроумие.

Истинное творчество льется без потуг и воспринимается легко, как чудесное откровение, обдавая сердце теплом и навсегда западая в душу. Одинаковая паутина же остается висеть пыльными лохмотьями, пока ее не смахнут, чтобы не затемняла свет подлинного искусства.

Ю. Х.

В ГЛУБИНЫ КОСМОСА СМОТРЕТЬ НЕ УСТАЮ

в глубины космоса смотреть не устаю

Но странно всё, порой, уже не знаю,

быть может, вовсе и не я стою,

не я смотрю, не я воспринимаю.

Быть может, я лишь зеркало в ночи

того, что вижу или отражаю?

Быть может, я и, есть его лучи

или преграда для лучей? Гадаю.

Всегда есть что-то, что нас сторожит

или роднит. Пугает и тревожит.

Как будто иней на ветвях лежит,

но снегом стать, увы, никак не может.

С. К.

КАК УРОДЛИВ ИДЕАЛ

как уродлив идеал,

запредельное – предельно,

кто велик – ужасно мал,

совершенно – что бесцельно.

И во всём такой расчет!

Со святыми бьется нечисть.

Там где нечет будет чёт,

а где чёт, конечно, нечет.

Что же делать, коль во всём

кавардак творится полный?

Надо помнить об одном:

Вморесинеммчатсяволны.

С. К.

ТЫ, НАВЕРНО, ЕЩЕ НИКОГО НЕ ЛЮБИЛА

Ты, наверно, еще никого не любила,

у тебя впереди столько ДА столько НЕТ.

Кобальт, охра, краплак и немного белила —

вот палитра желаний и нежности цвет.

Так рисуй же сама полотно своей веры,

не страшись быть не понятой. Это удел

всех, кто может идти впереди чьей-то меры,

чьих-то скудных запросов изношенных тел.

Строй сама храм любви. Воздвигай его стены

из веселья и слез, пылкой яви и сна.

Жизнь промчится, как миг; к сожаленью, мы тленны,

но не это пугает – смерть при жизни страшна.

С. К.

КАК ДЕНЬ НЕПРИМЕТНЫЙ СОБЛАЗНОМ ИЗРЕЗАН

как день неприметный соблазном изрезан:

фиорды, заливы и бухты.

Как судорга в море, как перстень у Креза,

одно восклицание: «Ух ты!»

Как сочная оторопь взгляда при встрече —

растёкшийся кладезь чудачеств.

Обидно порою и крыть себя нечем:

нехватка магических качеств.

Но можно прозреть, чуткий взгляд постигая,

палитру мешая и звуки.

Чуть-чуть приоткрыта калитка у рая —

у края болезни и скуки.

С. К.

РОЖДЕСТВО

Просторным саваном белил

застлало ночь под Рождество,

когда я лепетом лепил

губам былое естество.

Когда я наступал след в след,

боясь, что снова упаду —

была среда. Из всех тех сред

лишь ожидания среду

я отучал от темноты,

вместившей столько белизны,

в которой потерялась ты,

устав от старой новизны.

С. К.

СМЕРТЬ

Когда ты пришла ниоткуда —

в таинственный миг между строк —

в преддверии нового чуда

и взгляда во тьму – на Восток,

в открытии тонкого чувства

таимого жадной толпой,

сакрального прежде искусства —

искусства быть только собой.

Когда ты пришла, извиняясь

за серую жизнь, что прошла,

затухла свеча восковая,

и высохла заводь стекла.

С. К.

В ХРАМЕ ПАХНЕТ ПРЕЛЫМ СЫРОМ

в храме пахнет прелым сыром,

агарбати, краской, потом,

и несётся плачь над миром:

чьи-то просьба и забота.

Дели жарко в топке полдня.

Смогом выстланный квартал.

Выпил бы любого пойла —

лишь бы промочить гортань.

Что же тянет меня снова

в Индию, как в отчий дом?

Тайна силы, сила слова?

Харе Кришна. Шива Ом.

С. К.

ЯПОНИЯ

Гора Фудзияма отражается в небе,

искрится на солнце слоеный пудинг.

Хочу в Японию, я там еще не был,

не пил саке в лабиринте буден.

Не пробовал танку гортанным слогом,

не скрещивал ноги в Дайтоку-джи,

не пел молитвы японскому богу,

который в миске с суши лежит.

Страна Басе и кровавых боен,

воздушных змеев и каратэ.

На камне в парке столетний дёрен

иероглиф рванный на белом листе.

С. К.

КОСТОЧКА ЧЕРНОСЛИВА

В каждом моменте должна присутствовать

осмысленность – встаем ли мы с

постели утром, работаем, едим, ложимся

спать. Вот пространство для мастерства

своей самости.

Дешимару Роши

Шел обычный для дзэнских центров сесшин[5], руководимый Мастером Ван Женом[6] в пригороде Парижа, на который, как всегда, слетелись ученики со всех концов Европы.

Ничего особенного не происходило. Все было по программе: занятия медитацией, диалоги с Мастером и так далее.

Мероприятие в целом уже подходило к концу, и оставался день-другой, когда однажды утром Мастер особым чутьем понял, что сегодня должно случиться нечто знаменательное. Он отменил обычный распорядок занятий и велел нарисовать на асфальте внутреннего дворика белой краской большой круг диаметром около десяти метров. Затем, поставив в центре круга ведро с этой краской и взяв кисть, он долго находился в созерцательном состоянии, сидя в соответствующей моменту позе, тут же в центре круга. Вдруг, в мгновение ока выйдя из оцепенения, Мастер сунул кисть в ведро и нарисовал в самом центре иероглиф, обозначающий Ум дзэн[7]. После чего, постояв некоторое время, он развернулся и, не произнося ни слова озадаченным ученикам, ушел в свою комнату.

Наступило время завтрака, и все, как обычно, потянулись к столовой, зная наперед, что их ждет завсегдатай – вареный рис с черносливом, простокваша и зеленый чай.

Необходимо заметить, что к концу семинара людей остается немного. Вот и тогда осталось лишь восемь человек, которых не подгоняли дела или другие причины мирской суеты.

Прием пищи проходил в обычной размеренной, тихой обстановке, когда неожиданно в столовую вошел Мастер и заявил, что всем необходимо достичь Ума дзэн пока, якобы, для этого еще оставалось время.

Все прекратили жевать и сидели как завороженные.

Но через секунду один из учеников подскочил, перевернув пиалу с рисом и с криком: «Кажется, дошло!» – выбежал во дворик. Остальные бросились за ним, и вся компания в один миг, как бы подчиняясь единому импульсу «узнавания», собралась у белой окружности, не решаясь ступить внутрь. Все устремили взоры на иероглиф, находившийся от каждого из них в пяти метрах, пытаясь «ухватить» момент происходящего…

Мастер же тем временем опять ушел в свою комнату и заперся в ней. Он ни разу не взглянул в окно, чтобы узнать о происходящем. Ему и без этого все было ясно: ничего особенного и сегодня не произойдет…

Ровно через час Мастер вышел и увидел то, что и ожидал увидеть: ученики, как школьники начальных классов, пытались допрыгнуть до середины круга и приземлиться ногами на нарисованный иероглиф, воображая, что именно так решат задачу и достигнут Ума дзэн.

Никому из них сие упражнение не было под силу. Группа представляло собой довольно жалкое зрелище: все взмокли от пота и тяжело дышали, как футболисты команды, опережающей своих противников на один гол в последние минуты матча. У некоторых были сбиты колени и локти – как результат неумелых падений. Но, в общем, все были счастливы и радостны тем здоровым задором, присущим молодости, и нахваливали Мастера, сумевшего так необычно украсить однообразие обучения…

Мастер хлопнул в ладони, и ватага прыгунов обступила его. Подождав пока ученики угомонятся, он произнес: «Великий Бодхидхарма, пришедший из Индии в Китай дабы вернуть истину Будды – медитацию, отнюдь не чужд был практике физических упражнений и заставлял, как вы, наверное, знаете, монахов Шаолиня упорно развивать свое тело, чтобы не сойти с ума от созерцательных техник и бубнения сутр. Но где вы тут видите Ум дзэн? В течение истекшего часа вы, друзья мои, занимались очень полезным делом, и многие из вас поняли, что им необходимо подзаняться какой-либо физкультурой для укрепления тела, а значит и ума. Это прекрасно! Сие открытие есть озарение ваших рук и ног. Вы молодцы! А теперь примите душ, приведите себя в порядок, и мы закончим наш семинар углубленной медитацией и вечерним барбекю парти».

Но только все собрались разойтись, как дверь столовой отворилась и из нее, с несколько виноватым видом, вышел ученик, как теперь стало ясно, не принимавший участие в практике «достижения Ума дзэн». Он приблизился к Мастеру, извинился за опоздание и осведомился о программе на вечер.

Изумленный Мастер спросил ученика, что же он все это время делал. Тот, как ни в чем не бывало, ответил, что он ел свой завтрак, потом, видя, что все разбежались, оставив беспорядок, мыл посуду и убирал столовую. А еще позволил себе съесть чей-то чернослив, так как очень захотелось. При этом он вынул изо рта тщательно обсосанную косточку и показал Мастеру, как бы предоставляя вещественное доказательство.

Вдохновленный Мастер понял, что интуиция его все же не подвела и на сешине произошло нечто в старых традициях дзэна. Ученику же он дал понять, что тот достиг Ума дзэн еще до приезда на семинар, и что не нуждается более в занятиях данного уровня. Более того, Мастер порекомендовал ему открыть центр в своем городе, для чего выдал все необходимые разрешительные бумаги.

Косточку чернослива Мастер попросил оставить ему в память об успешном сесшине.

Ю. Х.

ДОЖДЬ

Войти в поток и выйти обновленным.

Забыть, чтоб вспомнить. Окружить себя

безмолвным колоколом. И в этой

безмятежности забыться,

как в чувственном прибежище экстаза,

название которому дано не мною,

но сотнями таких же, как и я, взволнованных

предчувствием рождения чего-то большего,

чем крохотное я. Космического, может быть, рожденья.

Тримурти. Троица. Вот сокровенная загадка бытия,

где в каждом вдохе ключ. Но где та дверь,

готовая открыться добротой и пониманьем

истинного знака, достойного и чистоты, и веры.

ПРОРОКИ ТАК ЛЕГКИ, но все же след их стоп

гораздо легче собирает слезы,

чем талый снег или осенний дождь.

С. К.

ИЗНАЧАЛЬНОЕ ЛИЦО

Это – нечто, случающееся спонтанно,

когда вы не делаете ничего, когда вы в

состоянии полного неделания.

Бхагаван Шри Раджниш

Мне всегда хотелось написать нечто большое, монументальное и удивительное – наподобие «Войны и мира» или «Саги о Форсайтах». Но как только находило вдохновение и идея, тут же обнаруживалось отсутствие под рукой должного количества нормальной бумаги или пишущих ручек, или срочность бежать куда-то.

Однажды, взяв отпуск, я запасся бумагой, заготовил дюжину ручек расписанных и нетекущих и стал ждать вдохновения. Вдохновение не приходило, и на четвертый день я решил пойти на пляж, так как на дворе стоял июнь, и погода не оставляла желать лучшего. Набрав еды и питья, «летящей походкой я вышел из»… дома (хотел сказать «из мая», – как певал Ю. Антонов) и через полчаса троллейбусной духоты уже подходил к берегу реки. И вот в этот самый момент оно нечаянно нагрянуло, «когда его совсем не ждешь», – как пел о любви незабвенный Л. Утесов. Это было Ее Величество Вдохновение. Шикарнейший сюжет с ярко выделенной основной линией, глубочайшие по философскому содержанию мысли, остроумные мондо и диалоги – все это, как вспышка, возникло в моей голове. Не долго рассуждая, я бросился к запасам бумаги и ручкам, но увы: ворвавшись в квартиру, изрядно напугав домочадцев, понял, что от ярких образов, глубоких мыслей и прочего осталось лишь одно настроение, а сюжет можно было только скучно пересказывать, как делают некоторые, утомительно пытаясь пересказать понравившийся им фильм.

Еще раз нечто подобное случилось со мною на пути то ли в магазин, то ли на базар. Я шел мимо какой-то стройки, огороженной снарядонепробиваемыми бетонными заборами, которые способны вам напомнить о чем угодно, только не о стройплощадке, когда Это началось. Помню: вдруг ясно возникла идея описания жизни японского дзэнского монастыря, типа Эйхеджи, и великолепные диалоги между уже просветленным, но еще не укрепившимся в этом состоянии учеником и его наставником. Машинально схватив половинку кирпича, я начал упорно царапать ею по белому бугристому бетону забора эти великолепные, наполненные тонким философским юмором, легкие и чистые, как сверкающие снежинки на солнце, диалоги. Но как можно было качественно изобразить на неровной поверхности кирпичом столь тонкие вещи, да еще в словах! Рука с кирпичом просто не поспевала за мыслью. Много раз пальцы срывались, роняли кирпич и больно, до крови, бились о забор. Под рукой, как на зло, не было маленьких обломков, а все половинки или целые, но дефектные кирпичи, а искать что-то другое не было времени. Забор кончился, но мыслей и кирпичей оставалось еще много. В тот момент мне необходимо было срочно бежать домой продезинфицировать раненные пальцы, взять тетрадь и ручку и срочно все списать с забора длиною почти в квартал. Но тут природа сыграла злую шутку: стоило мне добежать до дома, как пошел дождь, да, «просто летний дождь прошел – нормальный летний дождь», – как пел юный Н. Михалков в незабываемой киноленте «Я шагаю по Москве».

Влекомый каким-то примитивным инстинктом, я все же вернулся к стройке, открыл зонтик, взял его зубами за ручку и, спасаясь таким образом от дождя, попытался списать сцены из монастырской жизни. Все было против рождения литературного шедевра. Даже противотанковый забор наклонился почему-то внутрь, и вода, смешиваясь с кирпичной пылью, красивыми потеками расходилась по нему.

Мне оставалось только стоять и смотреть на то, как безликий, длинный, серый урод превращался в оранжевого в разводах дракона. Это поистине казалось чудом, то, что происходило на моих глазах, и я продолжал стоять под дождем, опустив зонтик, и, завороженный, наблюдал за великим превращением.

Все было смыто, но забор, высохнув, стал необычайно колоритным. Многие прохожие, конечно, с чувством прекрасного в душе, даже останавливались и удивленно разглядывали причудливые оранжевые узоры, выполненные в форме письма на заборе почти в квартал длиною. И многие, наверняка, подсознательно улавливали в его оранжевых разводах чье-либо Изначальное Лицо, и, возможно, даже свое, но, не воспринимая этого сознательно, шли дальше, лишь улыбаясь новому незнакомому чувству.

Ю. Х.

ЛИСТАЕТ СТРАННИК

листает странник

страницы «OMNI».

Как это странно:

себя не помнить,

как это важно —

быть частью века,

листом бумажным

в порыве ветра,

окном на капле,

скользящей в сени,

как Чарли Чаплин

или Есенин,

быть меньше эго

и больше тела,

как память эха,

что пролетела.

Как это много,

когда нас нету.

В ладонях бога

влечет всех к свету,

по миру носит

и нижет в бусы.

А мне бы в осень

босым в Тарусы!

С. К.

ПОЖАЛУЙСТА, ЗОВИ МЕНЯ МОИМИ ВСЕМИ ИМЕНАМИ

Малому знанию не достичь большого знания;

удел петуха – кухонный котел, разве не так?

Мин – Цзяо

Не говори, что завтра мне будто суждено уйти —

сегодня я все время возвращаюсь.

Взгляни-ка лучше – каждый миг я возвращаюсь:

то почкой на весенней ветке,

а то птенцом, что слабенькие крылышки имеет,

и учится петь птицею в моем гнезде,

то гусеницею на цветке,

то бриллиантом, спрятавшимся в камне.

Я возвращаюсь в смехе и в рыданье,

от страха или же надежды.

Биенье сердца моего – рождение и смерть

всего того, что живо.

Я – та веснянка в метаморфозе,

что у поверхности реки.

И птица, что сорвалась камнем и

проглотила ту веснянку.

Я – тот счастливый лягушонок,

плывущий в чистоте пруда.

И та змея, которая неслышно

крадется, чтобы съесть его.

Я – те сплошные кожа-кости ребенка

из страны Уганды,

с ногами тонкими как веточки бамбука.

И я же – продавец оружия,

который смерть шлет в ту страну Уганду.

Я беженкой двенадцати годов от роду

из лодки маленькой

бросаюсь в океан, чтоб утонуть,

не пережив пирата надругательств.

И я же – тот пират, чье сердце до сих пор

не в состоянии ни видеть ни любить.

Я – член политбюро,

с огромной властию в руках.

Но я и тот, кто должен отплатить

свой «долг кровавый» моим же людям,

тихонько мрущим в лагере от непосильного труда.

От радости моей, такой же теплой как весна,

по всей земле цветы цветут.

А горестью моей, которая как реки слез,

наполниться могли б четыре океана.

Пожалуйста, зови меня всеми моими именами,

чтоб слышал я в единый миг мои и плач и смех.

Чтоб чувствовал единство радости и горя.

Пожалуйста, зови меня всеми моими именами,

чтоб был я пробужден!

И сердца дверь, чтоб смог я распахнуть,

Великую ту состраданья дверь.

Thich Nhat Hanh.

(перевод Холина Ю.)

ДЕТИ СОЛНЦА

Wдr nicht Auqe sonnenhaft

Die Sonne Kцnnt’es nie erblieken

Goethe[8]

Мы же солнце не видим, потому

что не солнцу подобен наш взгляд,

а оловянной пуговице

Д. Морежковский

1

Нам имя– Свет. Мы многолики.

и каждый, кто готов к борьбе,

встречает радужные блики,

иных причастий смысл великий,

в своей душе, в самом себе.

Мы строим храмы из молчанья,

и в тишине незримых рощ

их робкий след, их незвучанье,

скрывают шаткие преданья

как прежде мезозойский хвощ.

Как приоткрыть нам ниши знаний,

в которых скрыты имена

седых времен и толкований?

Всё обнажит лишь сумрак ранний,

когда спадает пелена

целебных свойств и нашей веры,

способной подвести черту

под промыслом господней меры,

что разделяет разум серый

на белый свет и темноту.

Манящей веры в провиденье,

в судьбу достойную богов.

Но так ли мы крепки в раденье

за здравый смысл своих видений,

когда нам слышен бой часов?

2

Когда мы чувствуем движенье,

на циферблате – ход теней.

ПРЕОДОЛИМО ЛИ РОЖДЕНЬЕ?

Лик смерти только отраженье

гонца бегущего за ней.

Мы собираем оригами

из омутов, дорог, пустот,

играем в салки с небесами

и распростертыми руками

пространство скручиваем в код.

Мы дети света. Мы предтечи,

готовые открыть секрет.

Но наши сладостные речи

услышит только тот, кто вечен,

кто может оценить совет.

И мысли наши словно семя,

готовое произрасти

сквозь истончившееся темя

побегами своими всеми

за вожделенное: «Прости!»

За ваши слезы, покаянье,

потворство чаяньям души,

за медитацию деянья

и благотворное слиянье

с своею самостью, в тиши.

3

Мы бредим вашими словами,

мы проживаем ваши сны,

и ваши домыслы меж нами

свивают сеть свою ночами,

в которой застреваем мы.

Как безрассудна ваша стая!

Как беспощадны вы и злы.

Как жизнь свою порой листая,

пороками лишь обрастая,

готовы горстью стать золы!

О господи! Как бездуховны

созданья глупые твои!

Бараны блеющие, овны,

в морях узревшие лишь волны,

а в бесконечности-слои.

Как нам смотреть на это стадо

детей, упрятанных в вертеп

недопустимого уклада?

Им так безумно много надо

вещей, чтобы построить склеп.

Порабощенные вещами,

отягощенные мечтой,

униженные, мстят костями,

мостя коленями, кистями

дорогу в странный свой покой.

4

Прикованы мы к этим стонам,

могилам, капищам, кострам.

В Содоме том неугомонном

раскидистым, церковным звоном

мы умираем по частям.

Мы таем, свечкой оплываем,

как искры гаснем в облаках.

Мы ничего не понимаем!

Меж вашим адом или раем

различий нет. Есть только страх.

Боязнь утраты и разлуки,

гниющей плоти благодать.

Когда вмещают ваши руки

лишь только боль, болезнь и муки —

тогда мы можем уповать,

надеяться ещё на чудо,

что совесть ваша вновь чиста,

что свят был в помыслах Иуда,

смотря, как человечья груда

вздымала на кресте Христа.

Мы всем и всё давно простили,

нам наше дорого родство

с наивным ведомством мессии;

ведь чаяния, мечты и силы

от света полнились его.

5

Создатель! Срок предуготовь,

людей величьем надели,

чтоб всеобъятная любовь

смогла предостеречь их вновь,

рассеять стыд и срам Земли.

Богатых надели теплом,

а нищего – блаженным духом.

И в милосердии своем

дай смерти саваны потом

стелить нежнейшим, легким пухом.

Пусть страх исчезнет перед ней,

смерть, как и новое рожденье,

зачата в суматохе дней.

Она – как сома, как елей

сулит достойным пробужденье.

Достойным ветхий небосклон

рассечь своим последним даром

и вспыхнуть в шепоте времен

как яркокрылый махаон

безукоризненным пожаром.

Господь! Создатель! Властелин!

Владыка хроники Акаши.

НАМ ЧУЖДА ТЬМА ТВОИХ ГЛУБИН.

Пока сгорает стеарин

дно заполняется у чаши.

С. К.

ИНЬ-ЯН

Не будь полярности, не было бы и гармонии,

где нет противоречия, там нет и согласия.

Сорен Янагия

Простой незамысловатый рисунок: круг, поделенный волнистой линией, одна половина которого белая – «ян», другая контрастно черная – «инь». Два основных цвета, воспринимаемые всеми существующими, даже несовершенными, органами зрения.

Знаку этому тысячи лет. Так мудро обозначали древние взаимодействие и борьбу противоположностей: движение и покой, активное и пассивное, мужское и женское, свет и тьму, усмотрев, что именно во взаимодействии и борьбе противоположностей – реальная основа существующего и совершающегося.

За простотой визуального восприятия знака кроется сложная и бесконечная для познания внутренняя борьба сил, совершающаяся и проявляющаяся в каждом явлении природы; борьба, обеспечивающая ее движение и развитие и являющаяся формой проявления энергии жизни.

Древняя монада, несущая знак высшей истины, представляет собой реальность вселенной, реальность, динамически управляемую бесконечным потоком различных и уникальных в своей сути взаимозависимых систем, существующих в единстве взаимодействия. Полярность же, обозначенная черным и белым цветами, не означает, однако, существования чего-либо самого по себе. В этом контрасте классического сочетания цветов отражены отношения взаимозависимых элементов, кажущаяся расчлененность которых, в действительности и есть сосуществование во взаимодействии. И все эти сложные понятия заключены в маленьком кружке, поделенном волнистой линией.

Глубокий смысл символа включает в себя представление гармонии – уравновешенности противоположных явлений. Нарушить гармонию может только избыток и давление одного полюса на другой. И с этого момента согласие прекращается, и порядок и гармония оборачиваются хаосом. Происходит захлестывание одного цвета другим. Все как бы распадается на мельчайшие белые и черные частицы, перемешивающиеся в буре неистовых сил, приведенных в яростное движение мельчайшей избыточной частичкой, нарушившей закон равновесия…

Но серый цвет хаоса со временем рассеивается, как туман, распадаясь на составные – белый и черный. И снова гармонично сосуществуют свет и тьма, небо и земля, жизнь и смерть, добро и зло, и снова мудрец, познавший великую сущность бытия, чертит круг с белой и черной половинками и радуется удачно найденному символу.

Ю. Х.

GSM-МОНДО (разминка перед дза-дзэн)

Учитель Хо: Зубочистки упали в пропасть. Завтра облако растает.

Ученик Рындин: Кони ушли и деревья потянулись к солнцу.

Учитель Хо: Do no spoil the air. Dr. Ling.

Ученик Рындин: Вчера еще не было. Мо.

Учитель Хо: Zen must go on! Good night.

Ученик Рындин: Хана радио!

Учитель Хо: Where is the road to Moscow? Сусанин масдай.

Ученик Рындин: Снегурочка не будет браться за утюг. Брат Jo!

Учитель Хо: Никогда обезьяны не будут рабами! Ч. П. Дарвин.

Ученик Рындин: Паранойя не тяготит кротов, играющих в войну. Карлсон.

Учитель Хо: Безмолвие дерев мне обесцвечивает очи. Мастер Хо.

Ученик Рындин: Ночь залепила мне глаза, мозги остались без присмотра. Никто.

Учитель Хо: Станет хуже шли бандероли с ушами.

Ученик Рындин: Слоники не любят пьяных скинхедов.

Учитель Хо: Дантистом я могу не стать, но кэмпуном я быть обязан! Алейхм Рындин. Наскальная живопись. Махенджодаро 21 век до н. э.

Ученик Рындин: Роял-Канин – писща для здоровых крыс. Nightmare.

Учитель Хо: Скученность молчания повышает степень мигрени. Великий Припуций.

Ученик Рындин: Тени слов образуют смысл. Калиостро.

Учитель Хо: Подними мне веки.

Ученик Рындин: В сентябре подниму. Брат Jo.

Учитель Хо: Протирай глаза селедке. Учитель уже выехал с юга. Ев. от Лукового 15:36

Ученик Рындин: Я сейчас в кино оно говно.

Учитель Хо: Sos! Sos! Нас отакуют белки!

Ученик Рындин: Крикните «желтки» – белки убегут!

Mr. Egg.

КОГДА НЕ ХВАТАЕТ СЛОВ

В общем, его спутница должна была чувствовать

его душу, но не лезть в нее слишком далеко.

В. Пелевин, «Числа»

Если everybody is for everyone,

То зачем мне trouble поиска, братан?

Я спокойно drinking кружку of cool beer,

И не надо looking for lady everywhere.

Все равно прилипнет та only of mine,

And I will satisfy her бесконечный – «дай!»

А пока don't worry, be calm and пей пивцо,

Всегда be now and here и будешь молодцом.

If, как говорится: «Каждому свое!»

Why should I возиться looking for a girl?

I just пью пиво, братцы, не считая jugs,

And I'm not in need now в девчонке N раз.

In any case she'll stick to me that только лишь моя.

И буду я тащить то счастье till I die.

But now не волнуйся and drink your jug of beer.

Сейчас будь здесь for ever and ever everywhere.

Ю. Х.

ЭРОТИЧЕСКИЕ ПЯТИСТИШИЯ

1

Мой упругий челн

рвет воды стекло,

но не знает он

самомненья полн,

днище потекло.

2

Оловянный солдатик

рвется в бой неустанно.

Как же право не кстати

снова выпачкан батик

белым с красным как рана.

3

Свеча всю ночь сияла,

когда же рассвело,

дно чаши заполняло

упругим одеялом

застывшее стекло.

4

Раскрыв две половины

у раковины, вдруг

за легкой пелериной

ныряльщик видит дивный

жемчужный полукруг.

5

Мой старый пень

весь мхом порос —

сгубила лень.

Но что за день:

столько стрекоз!

6

Между двух холмов

спрятался родник.

Приоткрыв альков,

чуя вечный зов,

я к нему приник.

7

Цветок, раскрыв уста,

сочит густой нектар.

На цыпочки привстав,

его лизать устав,

шмель чувствует, что стар.

С. К.

OLD STEED. СТАРЫЙ КОНЬ

Now be calm, old steed of mine,

Take the trouble easy

Though you can not copulate

You don't look like missing.

by Y. Holin

Ну, гуляй, мой старый конь!

Принимай все легче.

Борозды не портишь ты,

Потому что нечем.

перевод автора

Воскресенье конца марта. Весна уверенно вступает в свои права, зима также уверенно отвергает эти права, противопоставляя им свои, хотя и календарно неоправданные. Короче, один из тех ветрено-солнечных дней, когда вместе с температурой на дворе повышается трудовой энтузиазм работников кладбищ от нарастающего потока теперь уже бывших сердечников, гипертоников солидного возраста и суицидных шизофреников, неврозников, психоалкоголиков несолидного возраста.

Еле плетусь от остановки домой после трех занятий по восточным боевым искусствам и йоге. В конце последнего занятия давал мантра-лайям под магнитофон, и звуки Гайятри-мантры – сущности всех Упанишад, являющейся матерью Вед и разрушителем грехов, прочно стояли в ушах, как будто в них, то есть в ушах, торчали наушники недорогого, но надежного portable CD player D-EJ 750 Sony Corp. ОМ/БХУР БХУВАХ СВАХ/ТАТ САВИТУР ВАРЕНЙАМ… звучали в голове священные слоги, сулившие кроме прочих благ здоровье и силу.

Но напряжения дня и магнитная буря брали свое – ноги наливались свинцовой тяжестью внизу, а голова сверху. До дома оставался один маленький, но пыльный квартал, на конце которого был один маленький, но продовольственный магазин и одно большое, но желание расслабиться.

Восточных традиций на тот день я уже имел предостаточно, а вот чисто русских (в здоровом смысле) не хватало. Посему, интуитивно отдаваясь зрелым защитным механизмам психики, заворачиваю в продмаг и приобретаю заветную чекушку «Григорьевской» DE LUXE, 300 г. варенки и батон хлеба…

Наконец: дом – милый дом! Снимаю усталость и напряжение незамысловатым обедом с охлажденными двумя сотнями миллилитров лучшего и наимудрейшего напитка в мире, в случаях, конечно, разумного употребления. Вспомнилась вульгарная латынь одного из сокурсников по университету, а ныне отечного алкоголика, предпочитавшего во время студенческих пьянок водку всем другим напиткам, который перед каждым стаканом торжественно произносил: In vino veritas, in vodka spiritus. Amin!..

Открыв книгу любимого современного автора, удобно умащиваюсь на мягком диванчике с твердым намерением уснуть под чтиво в тишине. Но тишина отступает под натиском шумов со стороны окна и соседской квартиры.

Шум со стороны окна представлял собой душещемящие пьяные всхлипы одного из алкашей, частенько собирающихся у гаража под домом. «Если бы я знал, мужики, что она такая б…, я бы никогда не женился на этой молодой суке».

По голосу я узнал Гену – вконец спитого синяка, бывшего преподавателя университета, который лет пять тому назад взял на квартиру студентку – шуструю девчушку из какого-то зачмуренного хутора, и, как водится, потом она взяла старого дуралея вместе с его квартирой. Гена был безобидным еще даже иногда бреющимся лет пятидесяти пяти типичным рафинированным субтилом с извечным «светом тайной свободы русских интеллигентов» в серых глазах. Кстати сказать, я долго не мог понять, что это такое – тайная свобода русских интеллигентов, пока однажды на вокзале в Лодзе мне не объяснил один румын. Он сказал, что это «когда сидишь между вонючих козлов и баранов и, тихо хихикая, показываешь пальцем наверх…»

Старый алкаш все материл свою молодую суку, которая ну ни как не желала принимать его реально, то есть таким как он есть, и, казалось, конца не будет этому пьяному базару…

Шум со стороны соседей состоял из постоянно повторяющихся трех-четырех нот и несложных рифмочек, наверное, придуманных неким гениальным детсадовцем про какого-то малыша, которому назидалось простить, по всей видимости, такую же по ментальной развитости малышку по имени или прозвищу Тум-тум или Дум-дум.

Все повышающиеся до фортиссимо пьяные завывания под окном в сопровождении аккомпанемента за стеной создавали момент подлинной музыкальной трагедии, проникнутой благородной простотой, драматизмом и героикой в духе реформатора европейской оперы 18 века Христофа Виллибальда Глюка…

Явно осознав тщетность попыток сконцентрировать внимание на любимом авторе, не говоря уже о попытках уснуть, я, чертыхаясь, взяв лист бумаги и карандаш, заперся в ванной комнате и излился следующим:

Ты прости меня малыш

Пук, пук-пук, пук-пук.

Я не знала, что ты ссышь

Под себя, мой друг.

Говорил, что возраст твой

Не помеха нам,

А теперь пердишь как конь,

Старый битломан.

Отвали ты от меня,

Сдохни где-нибудь.

Ртом беззубым не воняй

И про все забудь.

Много дурочек вокруг

Ком-плексу-ющих.

А тебе, дружок, сойдут

Их перхоть и прыщи.

Ну, не хнычь, тебя прошу:

Больно ведь смотреть.

В твоем возрасте и я

Буду так пердеть.

Порезвились мы с тобой,

Правда, хорошо!

А теперь меня конек

Молодой нашел.

Знаю – мудрости твоей

Нету у него.

Но не вечность же носить

Старое пальто.

Мудрости ему я дам —

Не его кенты.

Чтобы в старости он смог

Быть таким как ты.

И когда на равных мы

Будем: пук, пук, пук.

Нас не станет раздражать

Старых попок звук.

Рифмотерапия прошла удачно: я перестал обращать внимание на шумы, разгреб пространство между ними, как в куче хлама, погрузился в это пространство и отлично там выспался.

Ю. Х.

Нельзя научить старую лошадь новым трюкам, а попытки сделать это лишь погубят ее.

Мастер Хо

ПТИЦЕЛОВ

Ушки на макушке,

чувства как полушки,

серый ливень спитых слов.

Спит веселый птицелов.

Вместо птиц вороны

засидели кроны.

Черными крылами

бороздят меж нами

гиблое пространство

зависти и чванства.

Короли и пешки,

орлики и решки.

Буквы в странной книжке,

люди и людишки.

Мастер Ко

АРОМАТЕРАПИЯ (К ТОЙ, КТО ПОНИМАЕТ)

Женщина всегда старше и мудрее мужчины,

даже если она много младше и глупее его.

Мастер Хо

Я не могу в сей яркий

И чудесный день весны

Не подарить тебе

Флакон духов французских.

Но вынужден признаться

В том, что их

Я изначально покупал

Не для тебя.

Но для кого же

Ты тогда купил их?

А приобрел я их

Своей собаке

В преддверии ее

Весенней течки.

И этого флакона нам хватает

На двадцать с небольшим дней орошенья

Того, что под хвостом на заднице ее.

О, запах этот гонит кобелей далёко!

Ах, как ты добр, мой любимый!

Я ж буду страстно ждать того,

Что запах их чудесный

Лишь привлечет тебя ко мне.

Привлечь-то привлечет – я знаю.

Но, видишь ли,

Те двадцать дней не за горами,

Поэтому оставь чуть-чуть и для нее.

Ю. Х.

ЛИХААХИЛ (перевертыш)

Я

лиха Ахил.

Вол, комод Домоклов

Нес. Этот мир, как Рим: то тесен,

то базарен. Их тут Хинера забот

Асирис Ириса

как

лирово говорил

соло глыб был голос.

А раб бара:

угар, рагу,

чад удач,

лед дел…

…И в око оковы.

Аля нем меняла.

Да ад.

Как кураж в жару, как

на море не роман,

а

потоп.

Я нем, одним сажа, а жасмин до меня

роздан. Могуч меж жемчугом надзор!

Эти ли или те,

а розу узора.

Мором.

Голод долог

как

кило колик.

Хорош шорох.

Тут и себе на небеси

ищи шалаш

С.К.

3 IN 1

У просветленного нет различающего ума.

Рамеш Балсекар

Как-то Мастер Хо гостил у одного из своих духовных наставников Винни-Пуха. После того, как они в очередной раз подкрепились сакэ с медом, Мастер Пух решил проверить остроту дзэн-сознания своего ученика. Глядя на светильник, он спросил: «А ответь-ка до второго хлопка, что черное, белое и красное одновременно?»

Мастер Хо тут же, не отводя глаз от подушки, ответил: «Зебра в течке».

«Неплохо! И очень близко! – продолжал Мастер Пух, – но грубовато. Мой ответ – смущенная зебра».

DAILY MIRROR

Я люблю эту тишь безымянную

Этот легкий манящий покой.

Кто излечит судьбу мою пьяную,

кто поймет, что твориться со мной?

Нет конца моим прегрешениям

и страстям моим нету конца,

а ищу с упованьем решения

не найдя в отраженье лица.

С. К.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Баюшки-баю,

сплю и кривду пью.

Сплю и снится мне,

что я сыт вполне,

что уже невмочь

кривду превозмочь,

что глоток есё

и обратно все.

С. К.

ЛИНЕЙНОЕ ВОСПРИЯТИЕ

Говорят, что бы ни вошло в дверь – не

наследуется, что получено с чужой

помощью – рассыпается и исчезает.

Экай (Мумон)

Говорить ртом головы без мозгов

так же глупо, как

Стучать в дверь без двери.

Говорить ртом головы с мозгами

так же умно, как

Стучать в дверь.

Молчать ртом головы без мозгов

так же умно, как

Стучать в дверь.

Молчать ртом головы с мозгами

так же глупо, как

Стучать в дверь без двери.

НЕЛИНЕЙНОЕ ВОСПРИЯТИЕ

В качестве еды умные рыбы вредны для

желудка и жестче, чем глупые. Так что

только глупцы едят и глупых и мудрых, а

мудрецы выбирают и ищут глупых.

Милорад Павич, «Хазарский словарь»

Говорить ртом головы без мозгов

так же глупо, как

Стучать в дверь.

Говорит ртом головы с мозгами

так же умно, как

Стучать в дверь без двери.

Молчать ртом головы с мозгами

так же умно, как

Стучать в дверь.

Молчать ртом головы без мозгов

так же глупо, как

Стучать в дверь без двери.

Ю. Х.

ДЗЕН ТЕЛЕГРАММА

Звук флейты

вернулся

в бамбуковый лес

Пол Репс

A moment's absence —

a dead person.

Yantou

МЕДЛЕННЫЕ СТРОКИ

Тускнеет взор, и старятся виски.

а по вискам стекают как ростки

морщинки дерева, которому, увы,

не даст созреть холодная метель

седых волос, упавших с головы,

и дней оставшихся недолгая капель.

Стыдится боль прошедшей новизны,

увядшей нежности и мудрой белизны.

В суставах оторопь. На острие тоски,

как глянцевое облако обмана,

ложатся новые, неровные мазки

сюжетов красочных для сцены и экрана.

Мольба во взоре жертвенной овцы.

Календаря опавшего рубцы.

Держу в руках неписаный дневник —

сокровище своих забот нездешних,

и лишь надежды крохотный родник

мне самолюбье воскрешеньем тешит.

Взойдет ли солнце, новый день храня,

чтоб понял я, что больше нет меня.

Чтоб оценил не стоимость, не суть,

не жизнь свою до ночи расставанья,

а безымянную, прожорливую жуть,

зачавшего судьбу повествованья.

С. К.

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ

Мне непонятно на каком

вы изъясняетесь наречье.

Во рту, в груди застрял ли ком

своей бравады человечьей.

Мне все равно, что слепо вы

взбираетесь на эшафоты,

что слепок с вашей головы,

похож на крик шальной пехоты.

Безумен день, но он не в счет,

не ожиданье ль исхода

так больно по щекам сечет

безумьем нищего народа?

Мне страшно, но не от того,

что уготованная участь

страшнее черта самого.

Мне страшно оттого, что случай

вручает нам свое родство

с чистописанием удачи.

Мы нынче славим торжество

не бога, а его – лишь палача.

С. К.

ПРОСЬБА

Одолжи мне минуту до вечности полной,

одолжи до бессонницы шаг неприкаянный,

чтоб зерно никогда не мешалось с половою

и у Авеля не было б боли за Каина.

Одолжи мне немного от смуты взъерошенной,

от сердечной, беспечно-неряшливой нежности,

четвертинку, кусочек, огрызок, горошину,

обронивших огонь в ледяные промежности.

Дай мне только узнать о случившемся заново,

посмотри, как ты можешь: покойно и ласково.

Одолжи мне на миг невезенье Адамово,

чтоб я мог возродиться в раю незатасканном.

С. К.

КАЖДЫЙ ДЕНЬ КАК ПЕРВЫЙ

В твоем ничто я все найти надеюсь.

Гете, «Фауст»

Однажды наиболее непоседливый из учеников после продолжительной практики медитации, в очередной раз отсидев положенное время в позе лотоса и в очередной же раз ничего не обретя, подошел к Мастеру и спросил, что тот думает об опыте познавания Великой Пустоты (шуньяты) и почему он никогда об этом опыте не рассказывает ученикам. Лучше бы он не подходил. Мастер, внутренне махнув на него рукой как на безнадежного в деле духовного роста, выдал следующее:

– Теперь, после многих десятилетий поиска, я знаю гораздо больше того, что знаю о том, что ничего не знаю, или я знаю много больше о том Великом Ничто, которое ошибочно воспринимается за ничего или за отсутствие чего-либо, а в твоем случае – отсутствия у тебя «опыта познавания Великой Пустоты». Следует помнить, что запредельное понимание Ничего являет постоянное узнавание чего-то таким образом, как оно есть на самом деле, то есть не в конкретном знании, а в интуитивном восприятии. Это интуитивное восприятие представляет собой неисчерпаемый кладезь всего во всем и является абсолютной константой для проявления и определения как конкретных знаний в их таковости, то есть в их действительной, а не надуманной абстрактной реальности субъективного мышления, так и бессознательного опыта духовного наполнения, результатом чего является обожествление жизни в любых ее проявлениях. Так может происходить внутренняя трансформация гомосапиенса в гомоспиритуса, то есть человека духа, но не духовника, играющего роль проводника божественной мудрости и милости. Человек духа или духовный человек есть как бы универсальный склад духовности. Он несет в себе все необходимые качества, готовые свободно проявляться в своей естественной и полной форме в зависимости от обстоятельств, стимулирующих необходимый отток энергии духа с полным сосредоточением на этом процессе. Но он не дополняет комплекс обстоятельств своим позитивным присутствием лишь для контраста, а как бы освещает все до мельчайших подробностей, утверждая тем самым данность настоящего момента в его глубоком осознавании и полном восприятии.

Так происходит всегда в бесконечном, смыкающемся круге, где сам момент раздвигается до размеров этого бесконечного круга от того полного восприятия и реализации себя в этой беспредельной данности, наполненной беспристрастным созерцанием и деланием всего в состоянии невовлеченности в переживания, с сохранением духовного равновесия.

Для человека сие целостное и спонтанное реагирование, если это только можно назвать реагированием, должно стать искомым результатом, смыслом всей его жизни вообще, где бессознательное и сознательное интегрированы в единое целое и представляют собой постоянный мощный божественный свет, проявляющий всю окружающую реальность и невидимое бытие и заставляющий все светится в постоянном узнавании.

Ну как, тебе стало легче от словесного выплеска моей премудрости? Разве ты приблизился хоть на немного к восприятию Этого в личном опыте просветления? Тебе, наверное, еще хотелось бы вот так заумно перебирать языком во рту, не правда ли? Ты бы мог заучить наизусть то, что я сейчас напроизносил и покорять ученой мудростью уши ослов. Но я не повторяю сказанного. Не повторяю не потому, что не хочу, а потому, что не запомнил сам, что сказал. Подобной красивой ахинеи много написано. Ее читают, изучают, заучивают наизусть, цитируют и слывут умниками, но, как правило, дальше восторгов и, в лучшем случае, жалкеньких практик по так называемой медитации, йоге с обязательным изнурением организмов пропитанными насквозь химией и всякой гадостью из окружающей среды овощами и зеленью, не продвигаются. А не продвигаются потому, что не воспринимают то, как можно идти дальше того, что способны взять в руки, увидеть, услышать, попробовать на язык, проглотить, прочитать, написать, рассказать… И в результате, пытаясь добиться некоего духовного опыта, бедолаги страдают от вполне материальных недугов.

Что может быть проще, чем проживать свою жизнь, а не чужую, тем более, что это еще никому не удавалось? Продумывать свои мысли, а не всю жизнь муссировать чужие. Есть свою пищу, от которой тебе хочется дальше жить свою жизнь, а не спать на ходу от слабости или перенасыщения? Иметь то, что ты можешь иметь – материальные ценности, детей, жен, мужей, друзей и т. д., и не желать того, что не можешь?

А быть способным иметь что-либо – это тогда, когда тебе потом не в тягость обретение, и ты не знаешь на кого это спихнуть. И не взирая на предрассудок в виде «так надо» или «как у всех», обретать и иметь то, от чего под всяческими вескими, но всегда надуманными предлогами, не приходится бегать, а отказаться не хватает силенок, как и не хватает их для того, чтобы иметь то, что приобрел. Так мы превращаем свой дом в место, а семью в причину своей безнравственности и изнурения, а затем – преждевременной старости и кончины. Так мы превращаем совместную жизнь в соревнование «кто кого переможет» с «веселыми стартами» для всех, но грустными финишами для кого-то одного, чтобы потом со спокойным чувством «выполненного долга» заниматься, наконец-то, собой. А нельзя ли заниматься собой без избитых, лицемерных, так называемых жизненных, правил, которые в большинстве случаев, как показывает практика сотен поколений, ничего кроме разочарований не приносят?

Нет. Нельзя, ибо каждый мнит себя чем-то особым, не похожим на других, и в своей изощренной эгоцентричности убеждает себя в том, что все окружающие его – идиоты, а он – исключение, и у него, естественно, не будет так как у других. Но так как не у других может быть только тогда, когда все делаешь не так, как другие. А иначе, как может получиться вино, если делать его по правилам приготовления уксуса?

Не надо блуждать в поисках великого Ничто, пытаясь найти его как Нечто. Надо лишь жить свою жизнь, не обретая ничего, кроме себя, и тогда обретешь все, что дано тебе, не обременяя себя лишним.

А лишнее, или не твое, всегда почувствуешь телесным дискомфортом и духовным голодом.

Не устремляйся в Путь на поиски нирваны[9] не в своей лодке, но если кто попросит – подвези, а, высадив на берег, пожелай обрести свою для дальнейшего плавания. Не говори, что жизнь человеческая – это грязное наваждение Мары[10], что это сансара[11]. Жизнь– это нирвана для того, кому она не сансара.

Не брезгуй, засучи рукава и разгреби дерьмо, которым написано это слово на всей протяженности твоей жизни, и тогда смрад буквы С превратится в нектар буквы Н, алчность – А – в иччха-шакти[12] – И, надменность – Н – в разум – Р, скука – С – в веселье– В, авидья[13] – А – в агаму[14] – А, разврат – Р – в нирвани[15] – Н, а последняя – А – слова сансара как ад, заменится последней – А – нирваны, как амритатман[16].

Но все это произойдет не где-то, а в тебе, если вообще произойдет, и только тогда все вокруг тебя осветится лучами твоего очищенного сердца и возрадуется твоей вселенской душой, и сансара станет нирваной…

Но теперь уходи. И вот тебе мой совет: найди себе полезное занятие – разноси, скажем, пиццу или расклеивай объявления, и, со временем, скопив денег, купи биотуалет. К тому моменту многое у тебя, с возрастом, станет на место в твоей голове, а при обслуживании посетителей у тебя появится, при данной спокойной работе, достаточно часов для углубленного созерцания. И тогда, наверняка, ты станешь Мастером и будешь отмечать каждый день как первый в твоей оставшейся жизни.

Ю. Х.

ВЕСТЬ МАРИИ

Если, вдруг, забеременеешь от ветра —

тайну храни о сыне,

береги свои влажные недра:

в них созревает мессия.

Новый царь с повадками татя, вора.

Царство или гетто?

Элоким, пророки, тем более Тора

мало говорят об этом.

Но ты не волнуйся – настанет время,

царства будут и троны.

В чреве твоем прорастает семя

Тетра и грамматона.

Мария, а скажешь Иосифу: «Просто

ветрено было в доме».

Тем более, твой сухопарый остов

истосковался в истоме.

Стар плотник, дрожат его зябкие члены.

Гвоздь забивает криво.

Не его это будет смена —

Смена Эрец Исраиля.

Глупые мысли заботы развей,

помни молитвы реченье:

«По милости и доброте Своей

возобновляет творенье

постоянно и каждый свой день

Господь!!! Ангела слышишь?

Не то что вход Его, эхо, тень

всей жизни твоей превыше.

Но помни, не проста та благая весть,

коротка жизнь беспутного чада.

Но не это главное, главное – есть

чреву твоему услада.

А если кто не поймет твоих

поступков – убоги люди.

„Если Творец восхваляет их,

кто же их впредь осудит“».

Мария, внемли, среди мицвот —

а их ведь 613:

«Любимым Богом останется тот,

кто с ним пожелает остаться».

Так что же ты медлишь? Руби концы.

Благостна жизнь святая.

Идут по миру уже гонцы,

толпятся у врат Синая.

Отринь сомненья, все страхи отринь

Ты бога родишь от Бога,

стоять на коленях будут цари

перед ним, как и всякий убогий.

Молчит Мария, молчит «га – Шем»,

но все же сомненье осталось.

Каким бы мир нам достался всем

если б она отказалась?

С. К.

«КОРОМЫСЛО»

Я сел посреди человека, сжимая в уютной руке дальновидный фонарь, чтобы он утаил мое имя. Какой бы то ни было прочей руки у меня рассудительно не было. Ну! Поспеши! – настоятельно сталкивал я человека. А знаешь ли ты, что уже началось наше странствие? Ну поспеши! Поспеши! Человек сделал шаг, и фонарь оказался е2 оперившейся пешкой.

А пешка – насмешкой. И я держал шапку в руке!

Предо мной стоял стол и держал в руке шиш или шахматы. Поле! Оно же держало в руке ровно восемью восемь квадратов. Игра продолжалась. Но все клетки были пусты, словно Время – нависло фигурой и превратилось…

И превратилось в песок…

Это пешка настала клинком. И сон перепрятал все качества поля. Свидетельства прянули в наши пределы, и человек очерствел. Я мудро взмахнул над собой молотком, и время – от бремени – потяжелело. И лопнуло лбом! Бестолковое поле идей! А помнишь ли ты, что уже началось наше странствие?

Да… Безвозвратно!!!

Вселенная стала чулком.

И поэтому время от времени мы тяжелеем —

и прекращаемся.

Врешь! А вот знаешь ли ты, что мы – странствуем?

Здравствуйте! Как поживаете?

Царствуем…

Мы попрощались. Навеки.

Я сел посреди человека.

Так – началось наше странствие.

Вдох – выдох.

Поэзия русскоязычного

Интернета.

Я ПОНЯЛ ВСЕ?!

То, что есть здесь, есть и везде.

То, что здесь нет, нет и нигде.

Вишвасара тантра

Однажды вдруг человек осознает факт своего истинного существования, о котором ему, может, никогда ничего не говорили, а, может, говорили, но недосказали. Однажды он понимает, что он – это не только то, что можно удовлетворять, одевая, кормя, поя, развлекая, а нечто более тонкое, более чистое, устремленное вглубь и вширь мироздания. И если того себя, кого он знал раньше, трудно было насытить, ибо, чем больше и лучше у него было, тем еще больше и еще лучше ему требовалось для насыщения себя, то этого нового человека, так внезапно открытого и стремящегося к поиску качества уже не вокруг, а в самом себе, все более захватывают потребности иного рода: потребности духа, удовлетворяя которые, он чувствует необычайную силу и свет ума, доброту и радость сердца, величие и красоту души. Насыщение это не ведет к разочарованию от быстрого привыкания к достигнутому, но дает способность с высоты взметнувшегося духа увидеть: все ли на своих местах и много ли еще придется стряхнуть с себя, чтобы, очистившись от налета пережитков своего материального двойника, заставить дух и плоть двигаться по законам вселенной, в созвучии с ней.

Ты начинаешь ощущать себя маленькой моделью вселенной. Все отрицательные и положительные начала уравновешиваются и укладываются по извечным природным законам, освобождаясь от хаоса и смятения, искусственно насаженных.

Боль и радость ближних ты ощущаешь как свою. Ты способен понять и мужчину и женщину, и ребенка и старика. В тебе, как бы в один момент и всегда, присутствуют эти мужчина и женщина, и младенец и старец. Ты – и дух и плоть, и жизнь и смерть, и создающие и разрушающие начала. Ты можешь сказать в этот миг: «Я понял все! Я – это мир! Мир – Это я!». Но убереги себя от подобных изречений, ибо в тот момент, когда ты их молвишь, ты перестаешь осознавать Себя, ты потеряешь связь с бытием, и истина померкнет для тебя навсегда, а каждый, назвавший тебя глупцом, будет прав, но ты этого уже не поймешь.

Ю. Х.

ВЕРБЛЮЖЬЯ ЛЕПЕШКА

Некоторые ставят своей целью чистоту,

не понимая истинной природы загрязненности.

Юн-мин. «Ложные культы»

Одухотворенная загрязненность. Режущее слух словосочетание для искателей духовности, духоборов самоучек и клириков-профессионалов. А ведь это есть единственно правильное и праведное состояние всего живого, существующего по единственно правильным и праведным законам – законам Вселенной.

Не стоит брезгливо относиться к слову «загрязненность», особенно когда речь идет о духовном. Там, где нет загрязненности, там не возникает и жизни; а коль человек – живое существо, то есть животное, то отрицать загрязненность все равно, что отрицать горшок, на котором сидишь по нужде, даже будучи одухотворенной личностью.

Человек, ушедший в какой-то мере от законов Мирового Порядка в силу необходимости выживать, однако, остался с уникальным качеством – сознанием, которое должно его возвращать к естественному положению дел, если, конечно, оно (сознание) не просто слово для обозначения «состояния, предшествующего тому, как тебя ударят бейсбольной битой по голове»[17]. А посему, человек должен, используя свое сознание как качество, присущее существам переходного положения от состояния полубогов к состоянию животных, посвятить всего себя приведению своей жизни в порядок одухотворенной загрязненности.

Человеческое существо интуитивно стремится к состоянию полубогов. Это состояние чистой духовности, и тут нет загрязненности. Да и как она там может быть, если это не мир живых существ. Но в своем возможном стремлении человек забывает о подлинной природе загрязненности, которая не должна брезгливо отрицаться, ибо есть основа проявленной материи всего живого. Всем же живым существам, кроме человека, нет необходимости одухотворять загрязненность, так как они существуют без сознания, присущего человеку, строго по и так духовным законам Природы, но каждый на своем уровне. Человек же, выбитый из этого закона в силу своего положения ни богов – ни животных, но, являясь живым существом, обязан всю жизнь посвятить одухотворению загрязненности в себе и вокруг себя, то есть находиться телом в мире животных, но сознанием – в мире богов. Это и есть уравновешивание своего грубого материального животного начала с тонким материальным началом – духовным. Сбалансированное состояние одного и другого и определяет истинно духовного человека. Отклонение в одну или другую сторону, то есть нарушение гармонии единства, ведет к одичанию, физическим и психическим недугам.

Состояние богов или полубогов – это состояние просветленного, чистого сознания, не способного загрязняться в силу обстоятельств своего бытия. Человеческое же сознание способно загрязняться; и состояние загрязненного сознания – это и есть главная беда человечества.

Если человек очищает свое сознание, напрягая волю, ум и не допускает более возможности для его загрязнения, – переходит, по мнению многих мировых традиций, в последующем перерождении в состояние постоянно просветленного сознания, то ест в состояние богов и полубогов. Люди, которые не используют разум, волю и другие, заложенные в них природой положительные качества человеческого существа для очищения сознания от загрязняющих факторов, а именно для просветления его с одновременным поддержанием основы своего бытия – живого организма, переходят в состояние животных, а чаще – голодных духов.

Но если даже не иметь в виду красивые идеи реинкарнации, все равно, даже в этой жизни полезнее быть чистым, чем замаранным. Ведь чистота, как известно, – залог здоровья.

Ю. Х.

ЗАПОЛНИВ СТРОКУ ОБРЫВАЕТСЯ СТИХ

заполнив строку, обрывается стих:

устав, каменеет стезя.

Я чувству сердцем, что цели достиг,

но знаю касаться нельзя.

Года моей жизни все шире, полней

и нет им, казалось, конца.

Я так постигаю упорство камней,

скрепивших обводы крыльца.

«Аз есмь!» обрывается стон в голове.

Прозрачен и благостен миг.

Бренчанием ветра о кромки ветвей

я к памяти предков приник.

Цепляюсь далекого мифа рукой

и трогаю кости, холсты.

Здесь вновь начинается шаткий покой,

в котором взрослеют мечты.

Здесь множится лик бесконечного дня,

в сейчас, прорастает вчера;

здесь эхо любви догоняет меня

и чувствую сердцем: «Пора!»

С. К.

ОБРЕТЕНИЕ ОТСУТСТВИЯ

Даже мудрец нуждается в удовлетворении

жизненных потребностей, но он знает,

как нужно их удовлетворять. Я скажу

вам, что такое Великая Мудрость, но вначале

покажите мне «малую» Мудрость!

Хакуин

Однажды к мастеру Хо-Лину пришел ученик – уже немолодой человек, перепробовавший множество методов духовного и прочего совершенствования и не ухвативший, как ему казалось, лишь некую истину, искомую им уже много лет. Ради этого, как и положено в среде фанатов от духовного «подвижничества», он ушел из дома и жил то у друзей, таких же «поклонников света, чистоты и безупречности», то у знакомых «гуру» и недогурков и других подобных несчастных существ, измученных диетами, дисбактериозом кишечника – как результатом частых и неправильных промываний оного, и жуткими, особенно по ночам, болями в опорно-двигательной системе благодаря реактивно-физкультурному подходу к хатха-йоге.

Ученик этот долго сомневался в необходимости визита к мастеру, так как хорошо знал неординарность его отношения к подобным жертвам духовной мастурбации. Но преодолев все старые комплексы, которые в свое время толкнули его на «Великий Путь», и новые, обретенные им уже на этом «Пути»; доведя себя до состояния клиента как минимум психоаналитика, он решительно подошел к двери комнаты, в которой обычно находился мастер, и постучал в нее.

Мастер Хо-Лин как всегда сначала очень радушно поприветствовал скитальца, который когда-то испробовал и его методы наставничества, и поинтересовался, что же теперь привело ученика к нему.

Тот же, видимо глубоко убежденный в своей «продвинутости» в деле наполнения жизни неким смыслом, приняв такое же продвинутое выражение лица, сказал:

– Я пришел к Вам, мастер, дабы задать один вопрос, ответ на который может поставить точку в моих поисках.

Мастер спросил в свою очередь у него, стоило ли из-за одного вопроса столь умудренной личности приходить в до-дзё учителя, методы которого ему были известны. И не пришел ли он испытывать его самого, а не искать истины в ответе.

– Вы знаете меня, мастер. Я много времени и сил посвятил поиску освобождения от пут сансары. И хотя я не учился в Индии – как Вы, и не являюсь посвященным, но мои результаты должны быть очевидны и для Вас.

Итак, ответьте мне, мастер, (дается дословное изложение) какова, на Ваш взгляд, глубина моего проникновения в таковость вечного момента реальности настоящего как основного определяющего степень моей просветленности.

Мастер долго смотрел на ученика, стараясь вспомнить из трудов какого классического автора он вывернул эту заумность, а также найти слова ответа и манеру выражения помягче, дабы не ввести этого несчастного в какой-либо шок, видя дефективность его психики, как наработанного результата общения с подобными копателями слоев сознания.

Жестом он предложил ему сесть и расслабиться. Затем, видя, что беднягу надо спасать, мастер Хо-Лин взял стоявшую в углу швабру и спросил:

– Скажи, тебе лучше почувствовать мой ответ, услышать его или то и другое?

– То и другое, – выпалил снова напрягшийся ученик.

– Ну, хорошо, – начал мастер, ставя обратно в угол швабру, – слушай и внимай. То, что я могу определить в тебе на данность реальности момента настоящего, так это совершеннейшую, завершенную степень таковости твоей жопости. А произошло это, потому что по Пути надо было идти ногами, а не давить его задницами с такими же совершенными в своей жопости, как и ты, пребывая в долгих сидениях в медитации или мудрствованиях. Ты же когда-то восхищался высказыванием одного известного тебе мастера: «Бог ускользает. Если мы пытаемся связать его со светом или с распятыми парнями, или со смуглыми парнями, сидящими в лотосах, мы просто жопы».*

В своих исканиях ты достиг лишь уровня своей задницы, с чем я тебя, конечно, поздравляю, ибо это тоже уровень. И хорошо, что своей!

Теперь закрой, пожалуйста, рот, сделай поуже глаза и запоминай: живи «йогой обычной жизни» – вернись в дом, устройся на работу, запишись в тренажерный зал, ешь мясо и мясопродукты, ходи в баню и в церковь, по праздникам напивайся до поросячьего визга и скандаль с домашними. И тогда, через годы подобной «йоги», возможно, ты достигнешь уровня того, чем ты жрешь и пьешь, сквернословишь и молишься, то есть уровня своей дурацкой башки. И если сие преображение свершится – приходи и поговорим о Пути совершенствования, ибо к тому моменту ты реализуешь в себе весь объем таковости обыденщины жизни, от которой тебя вырвет и вывернет наизнанку. А очистившись таким образом, ты естественно начнешь заполняться собой – как единственно верным содержанием для тебя…

Ученик и мастер долго еще сидели в тишине полутемной комнаты (за окном уже смеркалось), наедине со своими мыслями, ибо каждый из них по-своему переживал еще один опыт обретения отсутствия.

Ю. Х.

СКАЗАНИЕ ОБ ОДИНЕ

1

Один – славный князь Арийский,

гордых Асов властелин

покидал Асгард Ирийский,

собирал своих старшин

в ратных подвигах известных,

что с тришулом на челе

во шеломе полновесном

да по всей Мидгард земле,

проносившим светоч эры,

оселедец свой тугой,

Крышеньшей крамольной веры

Инглии сынов святой.

Собирал волхвов премудрых

кобзарей и ведунов,

сребровласых, длиннокудрых,

в белых рясах зипунов.

Собирал в Великом Коло

в остовнице под землей,

в капище большого холла,

осенённого петлёй,

сотканной из листьев дуба,

ясеня и бересты,

где под знаменем из луба

вился огнь из тресты.

Непрерывный огнь веры,

дар перунов всеблагой,

что был взят из жерла Меру

Хари Один! Хари гой!!!

Гори, огнь, чист и свят,

Посолонь и Коловрат.

Гори, гори ясно,

чтобы не погасло.

Очищай нам дух и душу,

освящай моря и сушу.

Поднимайся выше,

чтобы видел Вышень!

2

Говорил всем Один-батя,

кто откликнулся на зов:

«Нужно нам дела поладить,

волю выполнить богов.

Видел сон я, мои други,

за Рипейскою горой

пригодятся всем кольчуги,

ждёт отважных честный бой.

Ворог пришлый и немалый

встанет на пути у нас,

многие в садах Волхаллы

будут вспоминать тот час.

Но не дрогнет в поле латник,

не оставит меч в бою,

ведь любой из вас – соратник —

кто увидел кровь мою».

С этими словами «Светел»

со стены снял Тархов меч

и себя же им пометил

от пупа до самых плеч.

Замерли волхвы и дни,

ратники и кобзари:

это лёгких крыл Валькирий

свет подёрнул алтари.

Кровью алой обагрился

меч булатный – сила в нём,

на колено князь склонился.

Хари Один! Хари Ом!!!

Помоги ты нам, Перун,

птица знаний Гамаюн.

Все твои мы чада,

Берегиня Лада.

Чтим заветы с давних пор,

огради нас, Ратибор.

Наполняйся, чаша,

Слава предкам наша!

3

Да, бывало, вражья стая

окружала княжью рать,

но ни разу сталь чужая

не могла его достать.

Был он храбр, умён и страшен,

словно тигр рычал в бою,

кровью ворогов окрашен —

никогда не лил свою.

Врази думали при встрече:

витязь Один или бог?

Потому что в лютой сече

уцелеть всегда он мог.

Мог быть быстрым и отважным,

милосердным. И во всём

он показывал, что каждый

защищать свой должен дом,

Землю-матушку лелеять,

верным вере быть своей,

лишь тогда не одолеет

Тьма Ярилы сыновей…

Поднял он палаш свой старый,

пригубил клинок зело,

чуть рассёк ланиту Стару,

дланью осенив чело.

Стар же Вингу дал рубило —

тот пометил себя в грудь.

Хари один! Тако было,

тако есть и тако будь!!!

Расцветай, Перунов цвет,

и даруй нам много лет.

Людям силу яви,

в мире света прави.

Славься, мудрый бог Сварог,

и Асгард, святой чертог.

Верою хранимы.

Ой да, их сыны мы!

4

Не страшна кончина в сваре,

если ты – один из тех,

кто в убийственном угаре

в разум свой не принял грех;

если ты – один из многих,

кто хранит в душе покой,

силу веры, коей боги

шествуют всегда с тобой.

Если ты заветам предан,

сагам давней старины,

древним православным Ведам,

пращурам своей страны.

Значит ты из тех, кто выжил

в битве Света с сонмом Зла.

Дух твой козней Мрака выше.

Слава брату и хвала!

Песнь слагается не скоро,

но стрелой разнёсся клич,

первого из духоборов,

кто сумел тебя достичь.

Первого из равных в сече,

первого из тех, кто свят,

тех, кто рядом и далече,

тех, кто бодрствуют и спят.

Первого, кто смог добиться

славы, блещущей в веках.

Это быль – не небылица.

Хари Один! Гуру Ах!!!

Отче огнь, мать вода —

очищают нас всегда.

С ними побратимы,

Сваргою сильны мы.

Дай же свет во все умы

на четыре стороны!

Пусть сияет Вырий,

свят текущий Ирий!!!

С. К.

ТРОИЦА

Если боги любят людей, они непременно

раскроют им свои намерения во сне.

Цицерон

Комната заполнена холодным декабрьским утром. Свинцовая полутьма не способствует бодрому подъему и включению в обычную программу дня. Лежу, закутавшись в одеяло, сетуя на ночь, которая пролетела так скоро, не подарив даже под утро какое-нибудь светлое сновидение.

Комната маленькая, но ни коим образом не согреваемая одним моим, хоть и не маленьким телом. Чугунная батарея центрального отопления давным-давно позабыла о своих прямых обязанностях и используется для чего угодно, только не для радиации благостного тепла.

Лежу на спине, ибо правый бок уже не в силах справляться с живым весом меня, а на левый не переворачиваюсь, боясь скорых позывов в кишечнике. Так и лежу, сдавленный внутренней тяжестью в животе и внешним дискомфортом промозглого помещения…

Вдруг в дверь прихожей «беспрекословно» постучали. Так как электричество почему-то давно уже отменили наряду с другими коммунальными благами, то стук в дверь не удивил, а скорее обрадовал меня – появилась веская причина наконец-то вылезть из постели.

Одеваться не было нужды, так как не было нужды раздеваться, ложась спать. И я – в чем был – поплелся открывать непрошенным гостям.

На пороге стояла троица. Посередине – плотный мужчина явно люмпенского происхождения, во всем кожаном и, видимо, очень удобном. Лицо его было серьезным, с легким налетом образованности – максимум двухгодичного посещения университетских занятий. По обе стороны от мужчины в фуфаечках и ушаночках с трехлинейками на плечах стояли «рев. ополченцы», красные банты которых прямо указывали на то, что они были очень ими горды. Лиц они не имели, а посему и оценивать было нечего.

Без всякого представления, не говоря уже о приветствии, кожаный мужчина утвердительно заявил: «Вы доктор такой-то. Вам предписано в течение сегодняшних суток явиться по адресу: улица Собино, дом № 58, комната № 17, что на втором этаже, и определиться на работу». И, уже явно позируя перед подчиненными, продекламировал: «Молодой республике, понимаешь ли, кадров не хватает, а они спят до десяти часов».

«Извините», – начал было я, уже совсем проснувшись. «Я занимаюсь научными разработками и имею на это разрешение…»

«Никто не лишает Вас Вашего разрешения. Речь об этом не идет. Нас абсолютно не интересуют ваши научные разработки. Будете заниматься ими как все нормальные люди – в свободное от работы время. Вот Вам повестка. Явиться в срок!»

В следующий момент я держал клочок бумаги, смотрел, но не видел написанного на нем. Все и так было предельно ясно. Мне было захотелось повозражать еще, но возражать оказалось некому – группа представителей каким-то мистическим образом исчезла.

Делать оставалось нечего и, добавив к своему одеянию лишь кашне и шапку, я вышел из дома.

Добраться из центра Ростова до вокзала еще можно было за 2,5 метра денег. Но это ведь на извозчике. Далее по холмам родного города следовало шлепать пешком до указанной улицы, ибо трамваи не ходили, а извозчики в эту крутизну и глухомань лошадок мучить не соглашались.

Проклиная все на свете: карабканье в гору, скверную погоду (кстати, пошел мелкий моросящий дождь), полнейший идиотизм ситуации, в которую меня поставили – я, тяжело дыша, плелся по указанной улице в поисках обозначенного адреса…

Сидя на деревянной лавочке у забора и переводя дух, я глядел на вывеску через дорогу, гласящую о том, что там, где она была приколочена, продавались самые железные во всей республике гвозди. Но все это не возбуждало моего воображения. А до пресловутого 58 номера было еще очень высоко.

Вдруг ко мне подошел невысокий сбитный малый и, сказав, что он карлик-филантроп, предложил за один метр двадцать пять сантиметров денег отнести меня до указанного дома.

«Какие чудесные существа еще есть в моем городе», – подумал я и, не сомневаясь, отмотал парню востребованную длину. Взяв деньги, он нежно подхватил меня на руки и в течение нескольких минут донес до места.

У входа в здание стоял огромный, зверского вида детина с японским ручным пулеметом наперевес и проверял пропуска и повестки. Я без лишних напоминаний достал и предъявил свою бумагу. Пока страж разглядывал ее, я стоял и вдыхал запах обмоток и сапожной ваксы, которой густо были намазаны его ботинки. Когда же он заговорил, добавился еще и запах прокуренных махоркой внутренностей и чеснока: «Все в норме. Проходи, не задерживай».

Мне совсем не хотелось никого задерживать, но сильно хотелось вдохнуть чего угодно, только не этого зловонного «коктейля».

Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням на второй этаж, я вышел в длинный коридор и принялся за поиски комнаты № 17. Вскоре, к своему ужасу, я обнаружил, что ни у одной из комнат длинного коридора не было очередей, но семнадцатая, очевидно, пользовалась особой народной любовью, как занятость дающая.

Последним в очереди стоял худощавый мужчина среднего возраста в фетровой шляпе с гнутыми полями и очками, сквозь которые глядели грустные карие глаза. Я пристроился за ним и, осведомившись о назначении очереди, стал осматривать посетителей. Все они оказались представителями «гнилой» рафинированной интеллигенции, которая ну ни за какие коврижки не хотела приносить посильную пользу молодой республике и жить по принципу: от каждого по способностям, каждому – по затраченному труду.

Очередь двигалась медленно, время тянулось нудно, человеку в шляпе явно было не до общения. Он стоял, погруженный в свои далеко не легкие мысли и механически продвигался к двери, держась впередистоящего.

Наконец, он вошел по приглашению в комнату, сняв шляпу и вытерев подошвы старых ботинок о несуществующий половик. Дверь за ним захлопнулась, и сердце мое забилось в трепетном ожидании неизвестного.

Прошло время. Тишина коридора и напряженное ожидание стали невыносимыми.

Вдруг, к своему величайшему изумлению, я почувствовал, как моя правая рука начала выползать из кармана пальто и медленно двигаться в направлении дверной ручки. Я стоял, озираясь по сторонам, как вор, собиравшийся разрезать дамский ридикюль. Но самое удивительное было то, что рука действовала сама по себе, как киплинговская кошка, не желая повиноваться приказам рассудка. Она незаметно для чужих глаз мягко легла на ручку дверей и чуть толкнула их вперед. Из образовавшейся щели были слышны голоса: «Но позвольте», – это был голос мужчины в фетровой шляпе, – «У меня заказы, сроки. Мастерская моя зарегистрирована – вот документы, а вот лицензия на деятельность. В конце концов, я почетный академик Королевской академии живописи и скульптуры в Париже; мои работы выставляются на престижных выставках за рубежом, а некоторые и в нашей республике. Ну, поймите же – это разные вещи – изобразительное искусство и малярные работы…»

«Не знаю, не знаю! Вы – маститый художник, а не можете просто покрасить забор?» – оборвал его также знакомый мне мужской голос. «Давайте порассуждаем логически», – продолжил этот же голос. «Вы человек образованный и должны понять, о чем идет речь. Итак, основными орудиями Вашего производства являются кисти и краски, не так ли? Не так ли?! Я Вас спрашиваю!» – голос приобрел раздраженные нотки.

«Да, так», – выдавил из себя художник.

«Тогда, если Вы в состоянии, используя множество красок и, как я понял после визита к Вам, далеко не одну кисть, создавать многокрасочные поверхности, Ваше так называемое неумение покрывать одной краской с использованием лишь одной кисти стены, заборы и другие общественно полезные поверхности мы вправе расценивать как явный саботаж. А по нашему уголовному праву, если вы не знаете, это приравнивается к умышленному вредительству».

Очевидно, у художника наступил момент абсолютного коллапса, как при отравлении или большой потере крови, и, скорее всего, его жалкий и испуганный вид смягчил тон начальственного голоса.

«Вот и ладненько, я вижу, Вы осознали меру своего заблуждения и готовы исполнять гражданский долг, как и все сознательные трудящиеся. Тем более, что Вас не заставляют красить самому, а просят возглавить бригаду маляров, ценя Ваши заслуги и звания. Рисовать же картины будете в свободное от работы время. В общем – точка! Художник – крась, и не иначе. Каждый обязан заниматься своим делом в полном объеме и с полной отдачей сил, и тогда нам любые свершения будут по плечу. Возьмите направление и с завтрашнего утра начинайте трудовую жизнь. Всего хорошего».

Через секунду дверь отворилась, и перед моим носом возникло печальное лицо несчастного художника, ставшего в одночасье начальником – бригадиром малярной бригады…

«Следующий», – прогремело, как гром среди ясного неба. Я чуть не упал в обморок, осознавая, что настал мой черед заходить для получения «путевки в жизнь».

Войдя в довольно просторную комнату с высоким потолком и двумя огромными окнами, я увидел знакомого кожаного мужчину, сидящего за большим письменным столом. По бокам от него только теперь уже сидели знакомые с утра фуфаечки с теперь уже стоявшими меж колен трехлинейками.

Рядом, за маленьким столиком, сидела под стать столику маленькая дама, одетая соответственно времени строго и, не отрываясь, строчила что-то на казенных бланках.

«Очень рад, что сразу отреагировали на наше уведомление, ибо в подобных случаях промедление может быть смерти подобно», – рассмеялся удачной с его точки зрения шутке кожаный человек. «Буду предельно краток, чтобы не задерживать ни Вас, ни других. Вы – доктор, как я понял, исходя из материалов Вашего дела. А потому без промедления, не дожидаясь завтра, идите с направлением в госпиталь и приступайте к работе. Это особо важное поручение, так как больных граждан и раненных ополченцев с каждым днем становится все больше и больше».

«Разрешите объяснить», – заблеял я. – «Я доктор биологических наук. Моя специальность – орнитология. Это, как Вам известно, раздел зоологии, изучающий птиц…»

«Вы, наверное, считаете, уважаемый доктор, что я совершеннейший идиот и не знаю, что Вы, как биолог, должны были изучать и самостоятельные разделы анатомии человека и, в частности, патологической анатомии.

Так вот, доктор – лечи! А птички – в нерабочее время!»

«Но у меня же нет ни общих, ни специальных медицинских знаний, не говоря уже о навыках. Как же я могу без этого отвечать за чужую человеческую жизнь?»

«Вы не инженер, не архитектор или, скажем, художник, и в любом случае разбираетесь в человеке лучше представителей подобных профессий. В конце концов, мы не заставляем Вас самого оперировать или заниматься терапией, но возглавите какое-либо отделение в госпитале. И хватит попусту тратить драгоценное время! Вам хорошо известно, что у нас нехватка руководящих кадров! Возьмите направление и приступайте к делу…»

В глазах у меня все поплыло, в голове закружилось, и я погрузился в мягкую, теплую неопределенность. Исчезло все: и республика, и родной город, и улица, и дом № 58, и комната № 17 с ее обитателями, и даже я сам…

Комната заполнена холодным декабрьским утром. Свинцовая полутьма не способствует бодрому подъему и включению в обычную программу дня. Лежу, закутавшись в одеяло, сетуя на ночь, одарившую меня жутким сновидением…

Вдруг, в дверь прихожей «беспрекословно» постучали…

На пороге стояла троица…

Ю. Х.

If you do not get it from yourself,

where will you go for it?

Allan Watts

…иных богов не надо славить.

О. Мандельштам

ДОЧЕРИ

Иных богов не надо славить,

но можно помнить и любить.

Не надо чувства хоронить,

коль невозможно их оставить.

Когда в душе твоей порой

зияющая скрыта бездна

уместно ли уйти в запой,

покончить ли с собой уместно?

«Облокотиться на косяк»,

«сесть на иглу» – ума не надо.

Когда в душе родник иссяк —

порой довольно только взгляда,

чтобы вернуться, полюбить,

расслабиться, пусть на мгновенье,

чтобы внезапно ощутить

своё духовное рожденье;

чтобы тоску свою забыть

и с легким сердцем возродиться.

Иных богов может не быть,

но от себя тебе не скрыться!

С. К.

КОАН

Долгие годы я копал землю в поисках голубого неба, проходя слой за слоем посредственности.

Однажды ночью порыв ветра сорвал черепичную крышу.

Кости пустоты разложились сами по себе.

Мусо

Мне часто снится один и тот же сон:

Я убегаю от огромного слона,

Который всегда настигает меня

И расплющивает в лепешку,

Произнося такую фразу:

«Только спящий может умереть во сне!»

Всякий раз, просыпаясь от страшного сна,

Я помню его весь до мелочей,

Но не помню лишь фразу,

Молвленную слоном.

Я способен понять себя во сне,

Убиенного слоном.

Я способен понять себя того,

Кто, просыпаясь, не помнит слов слона.

Но кто тогда я, который знает, что сказал слон?!

Этого себя познать – не дано.

Логикой ума его не схватишь.

Нужно лишь знать, что именно он

Не даст мне умереть во сне,

Потому что никогда не засыпает.

Ю. Х.

ВРАГ

Верните в ладони ушедшее чувство покоя.

В горах осыпаются скалы, влача за собой

траву и лишайник, и старые корни каштанов.

И в нашей душе тоже может случиться такое,

и оползни веры страшнее бывают, чем войны.

Как жаль, что боимся мы встретиться с ними на взлёте,

Как жаль, что порою мы больше боимся обвалов,

чем зыбкого счастья, прилипшего к нашим подошвам.

Мы можем воскликнуть, что нам заменяет сраженья

сознание прошлых заслуг и, может быть, более чем

двоякое чувство свободы, нам нравятся наши квартиры,

и мебель, что так благосклонно снимает образчики с тел.

Так пусть же встречают нас липкие сети кварталов

и дутые догмы, подобные мыльным шарам.

Так пусть нам подарят витринные краски соблазнов

слепые букеты в наручниках чопорных ваз.

Мы день изо дня тестируем привкус тревоги, —

при долгой ходьбе – ощущаем усталость в ногах.

И только одно остаётся признать нам в итоге,

что наши иллюзии – вечный, достойный нас враг.

С. К.

В УГОДУ ПРЕДЧУВСТВИЮ СТРАХА

в угоду предчувствию страха,

в долгу у заносчивых фраз,

мы смотрим, как строится плаха:

которая снилась не раз.

Еще не усталость – предтеча

последних глотков доброты;

не так ли вот Сын человечий

смотрел как возводят кресты.

И трогал ресницами ветер,

и пил окрыленность из ран,

когда лишь усталые дети

в душе обличали обман.

Когда, словно волны, катилась

по скользкому склону толпа,

быть может, тогда и родилась

вселенская боль и тоска.

Так что ж, состраданье – как чудо,

и держит сомнений балласт.

Нам только желанья Иуда,

омытые кровью, раздаст.

Уже не надежды – ожоги

от лжи и опущенных глаз.

Еще мы живем, но итоги,

увы, подведутся без нас.

С. К.

СНЫ

Я ли стал чересчур чувствительным?

Или мир так изменился, пока я бренчал

на рояле?

П. Веженов, «Барьер»

Было время, когда недостаток чего-то свежего и радостного, волнующего и счастливого компенсировали сны. Всегда была уверенность в скором забвении и растворении в сладостных ощущениях. Какие дивные образы, какие яркие свежие краски окружали меня! Я воспринимал все и всех самим сердцем, не притворяясь, не лукавя, не делая нарочито заинтересованных глаз. В эти мгновения я жил полностью отдавая себя жизни; я страдал и радовался в открытую, не стыдясь своих чувств, потому что меня окружали такие же открытые души. Общение протекало свободно: контакт налаживался мгновенно, и от того не надо было тратить время на пустую вереницу слов, которые в конечном итоге так и не выражают всей полноты чувствуемого. Поэтому-то в миге умещалась бездна эмоций, мыслей, и все это так же в один миг передавалось без всякой натуги, и так же быстро и легко воспринималось. Ощущение легкости постоянно присутствовало и не удивляло. Ничто не казалось сверхъестественным…

Порой пребывание в затаенных уголках подсознания было настолько оправданно всем вполне логичным ходом событий, сменяющих друг друга, а мое действие в них таким необходимым, значительным, что пробуждение какое-то время не в силах было включить и настроить меня на реальность. Но, включивши, наконец, обдавало волной горькой досады от потери ощущения мудрой простоты общения, своей значимости, чистоты и полноты восприятия мира, в отношении к моему пробуждению нереального.

Но зато никогда не снилось, что я засыпаю во сне и мне снился бы, так называемый реальный мир, который казался бы тогда потусторонним видением в отношении меня спящего во сне. Пробудившись тогда ото сна во сне, не показалось бы мне пробуждение избавлением от неприятного сновидения, и уж, наверное, было бы потрясением действительное пробуждение.

Но с некоторых пор мне закрыт такой путь в чудесную страну моего подсознания. Я «провинился», и более меня туда не уносит. Это, наверное, от того, что я посягнул на сознательное, волевое овладение сакральным знанием пути. Пока я воспринимал все как должное, не пытаясь вникнуть в механизм перенесения, все преподносилось как обычно окружающий меня мир независимо от моего желания, сознания, воли. Пока это таинственное воспринималось без попыток овладеть его сутью, оно существовало для меня, оно раскрывало свои внешние стороны, не опасаясь проникновения в причины. Всем этим можно было только пользоваться, восхищаться необычностью всего существовавшего там и происходившего. Но как только я бросал умиляться блаженством и устремлял пытливое сознание к «пульту управления» этим нереальным миром, в который меня по чьей-то воле или снисхождению приносило, как тут же погружался я в сгустки тьмы и пребывал в них, пока моя плоть не накапливала достаточно энергии, чтобы разбудить меня самой.

Став однажды на сознательный путь достижения другой стороны существования, придется всегда помнить, что она есть, но тебе нет более туда бессознательного проникновения; ты более не игрушка в руках Высшей Силы. Ты с этих пор противопоставляешь свою волю, которая есть маленькая модель Высшей Воли, и начинаешь формировать и растить ее до размеров последней. И только тогда, если не сорвался и не прекратил борьбу, достигаешь, наконец, той стороны существования, которая принималась за нереальную. Но достигнув, убеждаешься, что все везде не имеет ничего необыкновенного, что все реально, а другого не существует. А нереальность – это всего лишь заблуждение, приятный обман, в который невольно заносит увлекающегося сновидениями человека, а пообманывав вновь, выбрасывает из океана грез на твердь реальности.

Что лучше: безвольно отдаваться, пусть даже Высшему Закону, и ждать мгновенной радости обманного блаженства или, преодолев труднейший путь, затратив на него все силы и время, вернуться к началу и осознать, что есть только воля и действие и никаких иллюзий, никакого потустороннего чуда? Что есть только твоя воля, равная уже Высшей Воле творческих сил Космоса, ведущая к истинному блаженству подлинного восприятия реального мира и светлого, лучезарного восторга от осознания себя им…

Наверное, раз покусившись на путь осознанного достижения сути реального, я больше не вижу снов, хотя иногда ждешь все же, что вот-вот погрузишься в сказочные грезы. Значит слабости человеческие все еще присущи мне. Хотя знаю: это уже не возможно, ибо полученный опыт не дает более заблуждаться на счет реальности, и сказочные видения более не явятся.

Ю. Х.

Ласковый дождь прибивает пыль

Прохлада освежающего бриза очищает воздух

Дыхание поглощено дыханием

Нигде не найти древние песчаные замки

Эд Браун

Ты не достроил на песке безумно дивный, чудный город.

Павел Кашин

КРУЖЕВО

Смотрю, как кружево плетется сиротливо

в забытый час при свете ночника.

А за окном, развесив ветви, слива

грустит о бликах на волнах прилива,

которые не вспомнить ей никак.

Ты в кружево жемчужины вплетаешь,

легчайшим пальцам отмеряя счет,

как будто всем судьбу свою прощаешь,

предчувствую скольжение по краю,

в свободный устремляешься полет.

По узелкам прослеживая нежность,

разрывам нити и виткам столбца

и нахожу в движенье безмятежность,

затерянную в промежутках между

дыханием и кротостью лица.

С. К.

СОН НАЯВУ

Париж, весна, недомоганье,

дрожит в руке худой чубук,

в углу мансарды свил паук

свой ловчий плен – своё закланье.

Из окон виден силуэт

маячащей в тумане башни,

а я опять с утра upset,

консьержка с грумом водит шашни.

Опять чего-то не хватает.

Верлен, Рембо, Сюлли Прюдом

поэзией пропитан дом,

в котором всё меня пугает.

И шаг назад и два вперед,

и одиночество и праздность,

и столь разительная разность

растрат, терзающих доход.

Париж, Париж… Весна и музы,

рай для весталок и бродяг,

хоть я и пришлый из Варяг,

но мне приятны эти узы.

Я, кажется, вполне готов

всю жизнь отдать за день в Париже.

Лежу, а потолок всё ниже.

И бой предательских часов.

С. К.

МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ТРЕНЧТАУН

Наше поколение, быть может,

и потерянное, но оно куда

невиннее, чем тогдашнее. Колебания

моего поколения я понимаю, да это

и не колебания, это предание забвению

сна, снившегося нам тысячи ночей

кряду и тысячу раз забытого, кто же

будет сердится на нас только

из-за забытого в тысячный раз?

Ф. Кафка, «Изыскания собаки»

Несмотря на поздний ноябрь, утро выдалось прекрасное– солнечное, теплое. В такой славный отголосок августа хочется подольше побродить вокруг озера, выгуливая собаку, как всегда в это время. Моя верная ротвейлериха, обычно лениво передвигаясь, рыча и злобно глядя на всякое проявление жизни, не входящее в очень узенький круг ее знакомых, тоже переполняется ощущением прелести раннего, чистого утра: довольно живо для своего могучего квадратного тела пробежавшись к камышам, колыхая бесхвостым задом, начала с усердием составлять комплексную схему запахов природы…

Женщины, хозяйки собак на выгуле, обычно приветливее и болтливее в такие минуты ala весеннего пробуждения дня. И, конечно же, в основном разговоры об их несравненных, неповторимых по повадкам, манерам, чистоте породы любимцах. Иногда говорят и о другом, если встречаются друзья, соработники и т. п.

На подобных выгулах, как и в обществе, люди нередко делятся на группы по пристрастиям: доберманисты со своими непоседливыми стройными собаками в одном, как правило, самом большом углу, «боксеры» и «стафики» в другом, и так далее. Особенно, эдак консервативно-особняково держатся люди с ротвейлерами, особенно если собаки уже в возрасте. Эти, живущие по квартирам псы, становятся со временем грузными и ленивыми и в основном сидят или лежат, высунув языки из открытых пастей, гордо глядя своими умными глазами на происходящее вокруг, и всегда готовые дать жестокую взбучку вдруг подбежавшему эдакому радостному молодому живчику, вздумавшему (какая наглость!) поиграть с Его Величеством. В такие мгновения ротвейлеры кажутся напряженно думающими о смысле их собачей жизни и о бессмыслии всего не входящего в нее.

– Вы представляете: мой Джеф задавил двух кур у матери в станице. Пришлось сварить из них борщ.

Это одна из поклонниц сей замечательной собаки из Швабии с деланным недовольством на лице говорит о своем молодом ротвейлере, начинающем проявлять незаурядные качества своей породы.

Настроение прекрасное, дышится легко и свободно, и хочется шутить и улыбаться.

«…Съел почти уже всех женщин и кур. И возле самого дворца ошалался, этот самый то ли пес, то ли тур» – отвечаю я ей ломаным по случаю кусочком из текста песни Владимира Высоцкого.

– Сразу видно: образованный, культурный человек. Ах, если бы наши дети так свободно от случая к случаю могли пользоваться классикой! Но времена не те! Они-то даже разговаривать не умеют. Все какие-то нечленораздельные сочетания звуков, отдаленно, лишь по интонации, напоминающие русский язык, и дурацкие жесты, и ужимки, еще больше подчеркивающие главную, на мой взгляд, идею их существования – «чем хуже, тем лучше…», – продолжала диалог женщина, глядя с любовью на своего отправляющего большую нужду пса.

Про себя думаю: «Да, действительно, времена не те. Моя окультуренная знакомая восторгалась моей ученой образованностью, как будто я наизусть прочел „Зимнюю сказку“ Гете, да еще и на немецком языке, или виртуозно просвистел одну из неповторимых сонат Моцарта, или вкратце изложил основную концепцию философии Джидду Кришнамурти».

Боже меня упаси от того, чтобы сказать или намекнуть плохое о творчестве замечательного художника нашего времени и нашей земли В. Высоцкого, но эту классику я познавал не в университетских аудиториях, куда ей не было хода, а… Старый кинотеатрик, обшарпанный и заплеванный, каких много было еще в нашем городе в конце шестидесятых – начале семидесятых. Главное их преимущество заключалось в том, что можно было «забить» последние ряды дружной братвой с длинными, порой не мытыми месяцами волосами, в возрасте от тринадцати до шестнадцати и целые две серии «Анжелики» или «Фантомаса» распивать там портвейн «Анапа», плевать семечки под сигаретки «Собачий воздух (так ласково называли мы в своей хипово-хулиганской среде сигареты с фильтром II класса „Лайка“)» и отпускать на весь уже изрядно задымленный зал «остроты» по поводу происходящего на экране под одобрительный хохот уже основательно окосевших и обкурившихся друзей.

После «просмотра» таким образом фильма, дружно и весело распихивая обалдевших от дыма зрителей, нарочно нарываясь по пути к выходу на замечание, мы вываливались из кинотеатрика. И если никто в зале не возмущался и не надо было никого из зрителей бить после сеанса, осмотрев свой район и не найдя подозрительных все также для битья, шли продолжать «культурный» вечер в сарайчик к Генке, по дороге переворачивая урны, сдирая афиши и помогая более слабым, умученным алкоголем товарищам, облевавшимся еще на киносеансе, передвигаться вместе со всеми.

Особенно было здорово в сарайчике в дождливые осенние и зимние краснодарские вечера, когда моросит ехидный дождик, а холодный ветер пронизывает тебя до костей.

Сарайчик у Генки находился прямо у кинотеатрика, так как двор, в котором он жил, прямо прилипал к его стенам и мы по праву считали все это своей вотчиной. Мать у Генки была женщина слабая и, как водится часто в таких ситуациях, одинокая, а Геннадий по этой причине сел ей на шею, но при этом очень ее любил и защищал.

Можете себе представить, если вы мужского пола, не маменькин сынок и рождения начала пятидесятых, подобный сарайчик конца шестидесятых. Уж мы обставили его изыскано! Каким-то образом были впихнуты два старых дивана, те, что делали до и недолго после войны: эдакие черные гиппопотамы с высокими спинками-стенками, на которых были еще полки, а посередине полок, над головами восседавших – огромные овальные зеркала. Спинки-стенки, правда, пришлось выбросить, ибо они просто не влезли бы в крайне ограниченное пространство сарайчика. Диваны стояли углом, а между ними, у стенки, находился еще один фурнитурный шедевр конца шестидесятых – громадный раздвижной цельнодеревянный стол, – на котором в груде бобин с магнитофонной лентой, коробок из-под них и сигарет, вся в пыли и табачном пепле, местами залитая вином, красовалась магнитофонная приставка «Нота» – бессмертное чудо советской электротехники, оравшая через облезлую радиолу «Аккорд».

Стены сарайчика были украшены изображениями наших кумиров: Володей Высоцким, еще не поэтом и классиком, а просто горячо любимым «нами» и так же горячо проклинаемый «ими» корешем и классным чуваком; конечно же кумиром всей обторченной молодежи Джимми Хендриксом, почитаемыми как патриархи и глубоко уважаемыми «битлусами» и «роликами», то бишь «Битлз» и «Роллинг-стоунз»; менее выдающимися, но от этого не менее «продирающими» «Энималз», «Монкс», «Криденс».

Конечно, все эти представители мировой культуры висели по стенам вперемежку с фотками и журнальными картинками, с которых мило и заманчиво улыбались хорошенькие неглижированные «телки» или, как еще тогда говорили, «биксы».

Холодный дождь барабанил по крыше сараюшки, а внутри этого «университета» мы познавали классику, вырывающуюся из динамиков старой радиолы, сидя на продавленных диванах и табуретках, на которых обычно бабки у своих калиток продавали семечки – «десюнчик за стаканчик».

И как поразительно четко и ясно фиксировались в наших возбужденных портвейном и никотином мозгах незамысловатые, но так необходимые житейские мудрости песен Володи Высоцкого, как успокаивали и расслабляли вопли так рано (в 69-ом) почившего «Джимика», то бишь Джимми Хендрикса, звуки его неповторимой соло-гитары… «О tempora, o mores!» – закончил бы я многозначительно. Однако, все, глубоко потом почитаемое и вечное, порой рождается в горьковских университетах– в подвалах, чердаках, сараюхах, гетто, тренчах под дым «Нищего в горах» (сигареты без фильтра III класса «Памир» по 8 копеек за пачку), шум в голове от двух выпитых «противотанковых» (бутылки по 0.7 л., обычно крепленного «Плодовоягодного» вина), или под дымок ганджи, или кувшин текиллы. Это все равно – лишь бы лилось через отверстия умной головы с мозгами. Рождается все это может не совсем чисто, но зато сразу самостоятельным, здоровым и крепким ребенком, вырастающим в бесподобные творения человеческого гения. И тогда стихи и тексты песен, ранее гонимые, собираются в бесценную книгу «Нерв», а «безнравственная какофония звуков волосатиков с гитарами» без спец. музыкального образования (какой ужас!) исполняется симфоническими оркестрами всего цивилизованного мира. А недавние гонители превращаются в ревностных ценителей, и лицемерность эпохи Рыб продолжается. Но скоро этому гнилостному рыбьему запаху придет конец, и омоется Мир чистыми, свежими струями Водолея, и засверкает в лучах света мудрости, силы и любви.

Ю. Х.

ОКУРОК

Окурок аленький

в ночи горит.

О чем он маленький

мне говорит?

Что жизнь короткая

прошла, увы.

Искрит обмоткою

полголовы.

Окурка алого

тускнеет взгляд,

а мне без малого

все 50.

С. К.

Зимой

семь звезд

гуляют над хрустальным лесом.

Соэн Накагава

ОДНАЖДЫ В РАЗЛИВЕ

В Древней Персии молосская собака

была символом могущества и достатка

и очень ценилась. Даже философ

Заратустра наделял этих собак

свойствами исключительного ума.

М. Джимов

По весне, когда вода затопляет луга, лески и перелески, а деревья и кустарники торчат над спокойной ее гладью, мне нравится приходить к другу, живущему у самого берега реки в отцовском доме, брать старенькую лодку-плоскодонку и, оттолкнувшись, плыть в этот тихий разлив.

Так и в тот день я плыл меж кустов и стволов, умышленно не глядя на воду и представляя себе, что медленно парю над землей.

Для большего эффекта я уселся на дно лодки, облокотившись о сиденье и, глядя только вперед, чуть подруливал, во избежание столкновения.

Настроение было умиротворенное. Светило ласковое весеннее солнышко, здоровой свежестью веяло ото всюду, а в голых кронах деревьев заливисто пели пичуги.

Вдруг, в некотором отдалении от себя, я увидел, как мне показалось, холм, и направил лодку к нему. Но, приблизившись, к своему совершенному удивлению я увидел необычную картину: на воде стояла, да именно недвижно стояла, а не плыла довольно большая, как сейчас помню, лодка, с таким же плоским дном, как и моя. Посередине ее сидел мужичок в зипуне неопределенного цвета и шапке, больше похожей на кусок глины на голове.

Мужичок глядел на меня спокойными синими глазами из зарослей седых бровей. Все лицо его было покрыто густой седой щетиной.

Но самым удивительным было здесь то, что его лодка сплошь была забита зайцами. Их было так много, что иным уже не хватало места и они сидели на коленях и плечах старика, бережно им поддерживаемые. Конечно, работа веслами в таком положении не удобна и даже опасна, тем более, когда их вовсе нет. Поэтому-то лодка, как мне казалось, и стояла на месте.

Немного оправившись от необычного зрелища, я тихо, словно боясь нарушить равновесие переполненной посудины, поприветствовал ее хозяина. Он, также в полголоса, ответил. Затем, наверное, оценив мою вытянутую физиономию, спросил, чем я был столь удивлен. Я ответил, слегка ободрившись, что не часто можно увидеть такую картину, тем более простому городскому обывателю. Тогда старик продолжал: «А ведь ты меня знаешь. Я дед Мазай. Сейчас часто происходят необычные, а порой необъяснимые вещи, не правда ли? Но будь мудрее простой человеческой логики и положись на интуицию. Я чувствую – ты это можешь».

Слова старика тут же включили меня на иное восприятие действительности, и я отпустил свое сознание в плавание по самому себе.

Тем временем дед Мазай как-то ловко, не двигая телом и не нарушая равновесия, опустил руку к воде и вытащил еще одного зайчишку, подплывшего и царапавшего лапками борт лодки. Мокрому и продрогшему бедняге, как ни странно, нашлось место в лодке, и скоро он слился с массой сородичей.

Вдруг мое сознание опять сузилось до меня самого, и я задал, наверное, нелепый вопрос: «Но почему бы Вам, уважаемый дед Мазай, не отвезти зайцев к ближайшему незатопленному месту суши и не отпустить? Если хотите, я вам помогу».

Наработанным движением Мазай перекинул в лодку еще одного подплывшего русачка и, почесав затылок, нашел достойный моего вопроса ответ: «Видишь ли, дорогой мой, не все так просто, как хотелось бы. Ты не знаешь многих юридических хитростей и административных препонов, из-за которых мои зайцы лишены права обрести их привычное место жительства и пропитания, если уж общаться через узенькую щелочку обыденного сознания, исходя из реалий вашего сумасшедшего времени. Не попадут зайки в лесок по нелепой до слез причине. Наверное, ты, как старый собаковод в курсе того, что Россия-матушка иже с ней и Украина вошли в международную кинологическую федерацию (FCI), и родословные должны теперь соответствовать требованиям этой организации. В частности, из племенной работы исключены собаки, в родословных которых нет зарубежных предков. Кроме того, на каждую зверушку получается специальный сертификат с идентификационным номером, вытатуированным в паху или на ухе. И эти формальности, как мне сказали строгие дяди, необходимо соблюсти неукоснительно, чтобы избежать неприятностей в, как всегда, светлом будущем. А кто же, я тебя спрашиваю, мил человек, без этого пустит моих зайчишек – белячков да русачков обратно в лес да во поле», – и лукаво усмехнувшись, как бы сам себе ответил, – «а никто!»

Я, совсем ошарашенный и сбитый с толку, попытался возразить ему: «Дедушка, так то же собаки, а это зайцы! Где же смысл?!»

«А смысл и заключается в бессмыслии положения», – продолжил Мазай. «Ведь в этом и есть великий парадокс неповторимости нашего дзэн-сознания, но если ты сейчас же не расширишь свое до уровня последнего – я утону вместе со спасенными зайчишками. По логике вещей так должно произойти, не правда ли? Но тогда ты, и только ты, а не какие-то начальники, будешь виноват. И расширяй его быстрее. Не видишь что ли, как лодка погрузилась?!»

Не желая вреда ни деду, ни зайцам, я принапрягся и, несмотря на неординарность ситуации, все же смог выбросить свое сознание за его же пределы, как за борт своей лодки. И как только оно растеклось до просторов Космического океана, так тут же лодка Мазая приподнялась до ватерлинии и двинулась по разливу. Я долго смотрел вслед удаляющемуся суденышку, замечая, как время от времени ловкими движениями дед Мазай доставал из воды зайцев, но теперь я не задавался вопросом, куда он их девает.

Ю. Х.

ДЕКАБРЬ

Декабрь – а всё тепло,

декабрь – а всё не вьюжится,

лишь разостлала лужица

тончайшее стекло

венцом нескладных строк.

В ногах щенок ласкается,

а в лужице катается

оранжевый листок.

С. К.

ОСЕНЬ, КАК СТАРЫЙ ПОХАБНИК

осень, как старый похабник,

ставит свои перемёты

и загребает в охапки

вздохи, надежды, заботы.

Трогает сонных прохожих

и, обезумев с тоски

(что ни на что не похоже),

тискает грузовики.

С. К.

ГРУСТЬ

Вечерело. Худенькие ставни

на ветру стучали. Солнца диск,

над обрывом, зависая плавно,

в плавни окунул свой лик.

Аисты сгрудились на хибаре,

жирный кот уселся на печи.

Я и грусть, с которой вечно в паре,

растворяясь, таяли в ночи.

С. К.

СКАЗКА ОБ УШЕДШЕЙ ВОДЕ

«Нельзя сказать, что ты необходима для

Жизни, ты сама Жизнь… Ты самое

большое богатство в мире».

Антуан де Сент-Экзюпери

Давным-давно жила-была семья овощеводов, для которых огород был единственным средством существования, как и для других семей, живших в их деревне. Семья состояла из двенадцати человек: отца, матери, уже не молодых, но еще сильных людей – пяти сыновей, трех дочерей и деда-пердеда да бабки-мозгосушки.

В обязанность взрослых и крепких членов семьи входила работа на огороде и отправление естественных потребностей только в отдельную яму, над которой устраивался переносной деревянный домик под названием «нужник». В обязанности еще не окрепших или уже ослабших членов входило лишь второе – оправляться в нужнике и нигде более. Это был закон! И за выполнением его строго следили как отец, так и мать, а нарушители сурово наказывались прутьями по известному мягкому месту.

Все двенадцать человек питались правильно и вдоволь. Поэтому яма заполнялась быстро качественным удобрением для огорода. Соседи, имевшие не столь большие семейства, а следовательно и огороды, завидовали им. Но однажды произошло непредвиденное.

Ям было две. Пока огород удобрялся из одной – заполнялась другая. И всегда время опустошения одной и заполнение другой совпадало. Но тем летом случилось так, что когда одна уже переполнилась и нечистоты подходили к самой дыре, вырезанной в деревянном полу, вторая яма опустошилась лишь наполовину.

Из работников семьи срочно собрали совещательный комитет, на котором приняли неординарное решение, подсказанное, кстати, дедом-пердедом, – копать третью.

По расчетам, отец и еще трое взрослых сыновей могли бы без особого напряжения вырыть яму за 3–4 часа, когда всем тем временем строго-настрого запрещалось оправляться абы где.

По традиции, передававшейся из поколения в поколение в их селе, как только готова была новая яма, старую тут же накрывали, а к краю вновь вырытой ритуально подходила вся семья и дружно, при чтении заклинаний и курившихся благовоний, не взирая на пол участника действа, мочились стоя.

Никого не приходилось уговаривать, и никто не стеснялся из-за переполненных мочевых пузырей, но все с радостью и чувством неописуемого облегчения входили на время в экстатическое состояние обряда…

Яма копалась необычайно легко. Работавшие мужчины задорно отпускали шутки в адрес ожидавшего семейства, основной смысл которых происходил из темы обильного потовыделения от работы с лопатой, как причины уменьшения желания мочиться. Старшие братья подмигивали младшим, предлагая попотеть в яме или поплакать, дабы не так хотелось.

Но никто из стоявших в яме не обижался, так как знали, что все это было частью обрядового действия, некой сублимацией чувств и эмоций.

И вот образовалась, наконец, нужная глубина. Первыми по правилам священного ритуала вылезли из ямы сыновья, предоставляя отцу, как самому старшему диггеру, произвести последний торжественный удар лопатой. Взяв инструмент, он медленно и многозначительно поднял его и изо всех сил вонзил в землю. И, о чудо! Из-под лопаты брызнула струя кристально чистой прохладной воды и забила ключом высотой по самый край ямы.

Все глядели с изумлением на сверкающий на солнце фонтанчик, забыв о естественной нужде и не смея ничего предпринимать.

Первым оправился от изумления самый младший из братьев – избалованный бабкой непослушный пакостник и капризуля лет шести. Пользуясь моментом всеобщего восторга и отключенности, он подбежал к колодцу, стоявшему на другом конце подворья, влез на него и начал мочиться внутрь. Это заметили другие младшие братья и сестры и принялись за то же. Когда очнулись взрослые, колодец был изгажен и ничего не оставалось делать, как перенести нужник на него, а новым источником пользоваться по его назначению. Никто не сердился на малышей за инициативу, ибо все обошлось естественным образом: и обряд соблюден, и источник воды (да еще какой!) открыт. Вот с нужником как-то не очень гладко получилось. Но это можно было списать на издержки цикла жизнедеятельности. Весь оставшийся день и до поздней ночи семья праздновала свершившееся, и лишь один дед-пердед был не в духе. Что-то свербило в его старой опытной душе. И не напрасно.

На заре мать, как всегда, поднялась, разбудила петухов, прилегла снова и уже полностью проснулась с их первыми, еще хриплыми ото сна, криками…

Сначала повскакивали старшие. Услышав истошные вопли матери, выбежали во двор. За ними поспешили все остальные, кроме бабкиного баловня, продолжавшего сладко спать под лавкой в обнимку с жирным рыжим котом, которому также не было дела ни до чего после сытной мышиной охоты ночью.

Во дворе все увидели следующую картину: мать сидела растрепанная спросонья под колодцем-нужником и с идиотским выражением лица показывала заскорузлым пальцем в сторону новой ямы, произнося при этом только звуки «э» и «ы», но часто чередуя их между собой.

Сообразив, что с женой все в порядке, исключая неспособность членораздельного говорения, первым к яме бросился отец. Дедово предчувствие оправдалось: яма была пуста и даже подсохла за ночь. От воды не осталось и следа. Тогда отец ринулся к бывшему колодцу. Тот также был пуст от воды, но уже изрядно пах фекалиями…

Попытки найти воду не увенчались успехом, и несчастная семья, так или иначе наказанная, вынуждена была ходить по воду к соседям. Ну, а так как для ухода за огромным огородом требовалось и огромное количество ведер воды, то переноска оной стала их основным времяпрепровождением. И даже маленький пакостник угрюмо носил в своем маленьком ведерце живительную влагу, интуитивно не смея противиться.

Соседушки, однако, смекнули, что: чего это им за здорово живешь разрешать черпать из их колодцев воду, и обложили семью посильной данью: кто денежкой брал, а кто и продуктишками.

Но платили им наши бедолаги недолго. В одно мгновение все село осталось без воды. Ушла она родимая из всех колодцев. Что оставалось делать земледельцам-овощеводам? Дед-пердед, как самый догадливый, предложил ехать делегатам в уезд, где при церкви жил старый калека-вещун, и испросить у него о причине беды да как, если можно, поправить дело. Отца известного уже нам семейства обязали везти делегатов. Благо – доехали быстро: к полудню были у церкви. Но вещун оказался в состоянии сильнейшей алкогольной интоксикации, и потребовался час-другой, чтобы привести его мало-мальски в чувства и уговорить ехать разбираться на месте.

На закате уставшие делегаты привезли, наконец, вещуна в село, по дороге объяснив ему, как тот приказал, все в подробностях.

На огороды было жалко смотреть. Еще один летний день без влаги сгубил бы их. И старик-вещун принялся за свое ремесло. Первое, что он сказал, не обрадовало никого, а именно то, что по дворам искать воду бесполезно, ибо все продавали общественное достояние с целью наживы; а семья, явившаяся причиной всех этих несчастий, вообще обгадила источник всего живого.

Затем, как только последний луч закатного солнца скрылся за горизонтом, и после ритуальной третьей крынки забористого бурачного самогона (селяне не скупились на лучшее) калека вдруг воспрял. Лицо его, еще минуту назад сморщенное подобно сушеной груше, разгладилось, зарумянилось, а в давно слепых глазах заиграл живой блеск. Да и вся фигура старика так ярко засветилась изнутри и снаружи, что некоторые даже зажмурились: то ли от свечения, то ли из суеверия. Но те, которые зажмурились, так и не смогли до утра открыть глаза, хотя продолжали все слышать и догадываться о происходящем. А происходило следующее. Старик-вещун превратился в высокого седовласого кудесника, «любимца богов» с ликом благородным и чистым, и ярко светящимся монументом медленно поплыл над землей, держа перед собой клюку, которая превратилась в хрустальный посох, напоминающий струю родниковой воды.

Время перевалило далеко за полночь, а чудесный старец все плавал над селом, меняя траекторию, но не меняя намерения. Все, и кто мог видеть его, и кто нет, шли за ним как завороженные в ожидании чуда. И чудо не заставило себя ждать.

Кудесник притормозил и завис над перекрестком дорог. Через секунду он метнул, как молнию, свой хрустальный посох в присмотренное место, и из него взмылась ввысь струя воды. Всю ночь селяне сооружали колодец, а затем поили свои огороды живительной влагой так, что к первым лучам солнца растения были спасены.

Кудесник опять превратился в старого пьяного калеку, но все обходились с ним почтительно и подносили самые качественные продукты питания и деньги достойных государств. Его, на всякий случай, устроили при селе в доме старой и уже иссякшей кликуше-экстрасенсихе, чему последняя несказанно обрадовалась.

Никто даже не заикался об индивидуальной воде, боясь навести гнев богов. Люди пользовались общественным колодцем еще долгие-долгие столетия, живя в мире богато и счастливо, пока не пришла индустриализация, коллективизация с водопроводом и другими «зациями». Но это уже совсем иная сказка.

Ю. Х.

ТИШЕ

Тише! Не будем в бубен

бить и рыдать не будем.

По перекресткам буден

расплескана боль прелюдий.

Тише! За руки взявшись,

склеим событий вехи,

словно к трюмо подкравшись,

видим судьбы прорехи.

Словно не мы, с опаской

сочную жизни мякоть

серой забрызгали краской

и растоптали в слякоть.

Тише! Давайте вместе

сядем и всё обсудим.

Знает кто в мире, есть ли

радость от этих буден?

С. К.

Щасвирнус всегда куда-то торопится – туда, где он еще не был.

Куда угодно, лишь бы не туда, где он сейчас.

Б. Хофф

ОПЫТ КЭНСЕ

Ведь это взмах моих ресниц!

А я искал в чужих краях!

Очнувшись, наконец, гляжу:

Не так уж плох я, черт возьми!

Ноноко

Долгие годы напряженной практики медитации привели меня однажды к величайшему открытию, явившимся одним из сравнительно глубоких опытов кэнсе: я – это электронные часы. Они даже не продолжение меня, но я сам и есть эти часы. Источник питания, вложенный в них, создает иллюзию вечного хода, вечного действия, на самом деле медленно и незаметно истекая энергией. Электронные часы обретают новую жизнь, когда в них вкладывают новую батареечную душу. Но это уже иллюзия прежнего иссякшего энергетического содержания. Тех прежних часов уже нет, есть новое перерождение их. В моем же теле больше никогда и никто не переродится и, может быть, лишь этот незначительный факт способен отличить меня от электронных часов. Но сейчас и в этой комнате я есть именно эти электронные часы, а они есть я, но стоит им иссякнуть энергетически – и единство нарушится, а новое может и не возникнуть при вхождении иного энергетического духа.

По-другому обстоит дело в случае моего энергетического завершения, ибо даже тогда я могу не перестать быть электронными часами, войдя по своему желанию в них, или по кармическому соответствию став их энергетической душой.

Да, но во всем этом рассуждении важен лишь момент осознавания факта идентификации, ведущего в состояние кэнсе[18]. Континуум этого момента зависит уже не от воли, сознания, желания и т. п., но от интенсивности озарения. Момент, ярко длящийся минуту, может, час или день, есть не что иное, как прорыв в состояние абсолютного самадхи[19], наступающее именно тогда, когда перестаешь его искать. Но не бросаешь, отчаявшись, поиск, а лишь отвлекаешься на время. В чересчур напряженном процессе постижения вдруг почему-то надо взглянуть на часы, хотя явной потребности в информации времени нет. Следующий раз, во время медитативных тщет, вам вдруг кто-либо задает нелепейший для данного момента вопрос: «Где собачий ошейник?» Или в подобной же ситуации устремленного поиска состояния самадхи ваши глаза вдруг уставятся на внезапно открывшуюся порывом ветра форточку и увидят ее. И все ваше существо, как бы наконец находя отдушину, вырывается из напряженного состояния: происходит взрыв озарения в виде (кто бы мог подумать!) электронных часов, собачьего ошейника или форточки. Наступает момент синхронизации наивысшего накала духовной энергии с вдруг возникшей в чувственном восприятии вещью или явлением. Это и есть озарение: вещи, увиденные в состоянии констаза, то есть освещенные изнутри светом их подлинной реальности, таковости. Это есть самадхи момента. И это, пожалуй, самый верный и устойчивый опыт, который впоследствии всякий раз воскрешает в нас состояние озарения, стоит лишь увидеть или услышать то, что в конечном итоге стало толчком для прыжка в захватывающую дух бездну реальности.

Ю. Х.

КАМЕНЬ

Откроет небо вдруг над головой

красоты все своей дороги млечной.

Беспечный камень страсти роковой

я брошу в омут девственности встречной.

Я буду ждать кощунственных красот,

чтобы пройти и в небе раствориться,

чтобы среди бесчисленных высот

из речки звездной мудрости напиться.

Я буду бредить смыслу вопреки,

загробным мифом в мозг свой прорастая,

что жизни этой скромные ростки

распустятся в другой крылатой стаей.

Как Бодхидхарма: веки разметав,

я буду избегать владычей дружбы

и по слогам придумывать устав

не караульной и церковной службы,

а службы богу, спрятанному днесь

в технократичном облике изгоя,

чтобы душа могла сейчас и здесь

вновь насладиться дерзостью покоя.

С. К.

НИРВАНЫ ПРЕПАРАТ

Откровения врача – гельминтолога.

…Когда вы постигните этот факт,

вы откроете, каким бессмысленным

было прежнее объяснение, как

много бесполезных усилий вы

совершили. Вы найдете подлинный

смысл жизни, и хотя вам будет

нелегко падать прямо с вершины

водопада к подножию горы, вы

получите наслаждение от своей жизни.

гл. 14. Нирваны водопад

Шунрю Судзуки «Ум дзен – ум начинающего»,

Страдания правят миром, но люди сами «подкармливают» этих «паразитов» своими желаниями и страстями. Желания и страсти – это единственная питательная среда для страданий, и они, как гельминты, множатся и требуют все большего количества качественной пищи.

Человек, потакая их потребностям, растит и приумножает свои желания и страсти, не осознавая, что он болен, что от болезни под названием «желание» необходимо лечиться так же, как и от других психических или физических недугов, что желания и страсти – это симптомы, а не свойства личности, и указывают на нездоровье человека. Но человек бездумно, как махнувший рукой на разъедающую его болезнь отчаянный глупец, все больше и больше запускает болезненное состояние, а затем изможденный и убитый по сути самим же собой, удивленно констатирует плачевные результаты своей глупости.

А поток желаний и страстей уже так огромен, что не смиряется и не останавливается на смерти этого выжатого, обескровленного им тела, и вываливается из него как глистные клубки из разорванного кишечника, умершей от обилия паразитов собаки. Это огромный, созданный жадной жизнью поток переходит в другое тело, продолжая свою убийственную деятельность. Но глупцы закрывают на болезнь глаза, даже не помышляя, что заражены самым страшным в истории цивилизаций недугом. Глупцы пытаются лечиться от чего угодно, только не от желаний и страстей, и даже не определяют их как болезни, но мрут, изъеденные ими как паршивые дворняги от какого-нибудь токсокароза. А ведь многие из них мнили себя породистыми, чуть ли не великими философами и знатоками жизни, несчастные параноики!

Болезнь желаний и страстей для многих неизлечима не потому, что от нее нет средства. Средство есть! И оно действует безукоризненно, без побочных негативных явлений, как при употреблении определенного рода солей для выведения из организма вышеупомянутых животных.

Название этого пpeпapaта уже изрядно искажено всякого рода дилетантами духовного поиска и музыкманами, одуревшими от наркоты, доводящей до суицида. Слово это может вызвать такое же скептическое чувство, как залапанное и замусоленное, засексуаленное и изнасилованное слово «любовь».

Итак, название этого препарата от инвазии желаний и страстей – «Нирвана»; можно для большей убедительности «Нирвана +».

Употребление этого препарата по определенным инструкциям в виде многочисленных практик, выработанных столетиями мудрецами всего мира, излечившими себя и других, пожелавших быть здоровыми, избавляет от узости жизни в бесконечных потаканиях червям желаний. От этого препарата они ползут из вас наперегонки, и это может быть больно, но гибель от них всегда больнее и унизительнее.

Миг освобождения от клубков желаний открывает качественно новое, полноценное существование, а миг гибели от разрыва души – вечные муки в последующих воплощениях с постоянным болезненным умиранием вместо жизни от рождений к смертям.

P.S. Метод применения препарата «Нирвана плюс» можно обрести у автора

Опасайтесь подделок и шарлатанов!

МFG DT 5.02.2001. EXP DATEҐ.BACH NO 14111953

Ю. Х.

ДАЙТЕ МНЕ ОКОЛИЦ ДАЛИ

дайте мне околиц дали,

дайте мне равнин тревоги,

чтоб на паперти печали

так спокойно спали боги,

чтобы снами их казались

наши дни и наши беды,

чтобы наших душ касались

их языческие Веды;

чтобы сладостная сома

растеклась по нашим венам,

чтобы стала жизнь весома

и нежданно откровенна.

Дайте мне любовь и веру,

я верну вам долг сторицей

и, последовав примеру,

наконец решу родиться.

С. К.

ОТКРЫВАЮ ОБЪЯТИЯ БОГУ

открываю объятия богу

вереницею встреч и разлук,

отдавая себя понемногу

сладкой неге доверчивых рук.

Есть ли имя тому, что незримо?

Как услышать сакральную новь?

Может это проносится мимо

недоступная прежде любовь?

Тайный храм заповедного действа

создаю из растерзанных снов,

окунаясь, без памяти, в детство,

в карусель и ребячество слов.

Но напрасно ищу я ответа,

и рисует сознанье в бреду

первозданную улицу света,

по которой я в вечность иду.

С. К.

ЗАПОЛНЕНИЕ

Дверь мандалы открыта, и является лик

божества.

«Путь к первичному шен» Бон

Понятие личности включает гармонию взаимосвязи всего того, что есть в разных людях. Имеющий же эту гармонию, ощущающий ее наверное в себе – нуждается ли он в обычной жизненной рутине, таким общим и нормальным признаком существования? Трудно ему включиться в ее поток. Наличие чего-либо у другого будет только раздражать, ибо у него есть все, и в душе его нет пустоты, куда бы можно положить качество ближнего. Существование ему кажется взаимодополнением – взаимным обменом для заполнения пустот друг друга. А если нет необходимости заполнять пустоты? Если у тебя есть все, что ищут люди друг в друге? Если нет дополняющей твой мир твоей половины, так как не разделялся ты? Значит тебя не поймут сосуществующие в единстве (если действительно такое единство доступно и найдена именно твоя половина). Для тебя такая же реальность существование в своем завершенном единстве, как и для других – сосуществование в совместно созданном ими единстве.

Пытаясь жить по общим законам, ты только уродуешь себя, ибо сосуществование с чьей-то чужой половиной, то есть с человеком, не являющимся завершенным целым, имеющим весь набор сбалансированных начал, будет угнетать и раздражать тебя, накладывая ненужный груз в точках соприкосновения. Искусственно продолжая «жить» этим «союзом» личность деградирует, так как происходит постоянное подстраивание под сосуществование двух зависимых половин, тогда как законченному целому не нужны дополнения по каким-либо параметрам.

Сосуществование и слияние в союз завершенных личностей – такой же абсурд, как управление страной двумя президентами. Это будет лишь совместное пребывание в данном пространстве, а равное качественное совершенство ничего, кроме скрытого или явного раздражения, не принесет.

Конечно, упорядоченные системы взаимозависимых элементов существуют прочно и долго, повинуясь общим законам. Но есть и блуждающие атомы и кометы. Они не вписываются в общие структуры, но нарушают их своим вмешательством или исчезают в них. Однако существование таких явлений – факт! Только выигрывают они или теряют от этой своей исключительности, самостоятельности и совершенности? Это известно им самим. В одном они выигрывают без сомнения – в своей полной свободе.

Ю. Х.

ОДА 4 СТЕНАМ

Четыре стены, закрывающие дорогу к свету,

четыре стены, у которых сомнений нету.

Четыре стены, четыре безобразных русла,

что выжали нас и оставили только сусло.

Четыре стены, заводящих квадратные речи,

четыре стены, у которых предтечи – печи,

что начали с дров, а окончили нашим телом,

четыре стены, до всего имеющих дело:

до встреч наших, дум, сомнений,

до страхов, до наших теней,

до хрупкого всуе счастья,

урезанного их же властью.

Четыре стены могила,

что нас в себе заточила,

четыре стены тюрьма,

на веках наших сурьма,

четыре стены капкан,

четыре стены аркан,

четыре стены

власть тьмы,

четыре стены…

где ж мы?

С. К.

ЕЩЕ РАЗ ОБ ИСТИНЕ

Да, не легко истине проникнуть в

сопротивляющийся ум.

Х.-Л. Борхес, «Алеф»

Постигший истину постигает блаженство озарения. Находящийся на пути постижения постигает активный процесс стремления к истине. Открывший существование истины открывает в себе священную искру и пускается в путь. Каждый этап по-своему труден. Не видящий, не знающий пребывает в состоянии мучительного поиска, еще не ведая чего, или отдается воле потока, и в итоге оказывается еще одной щепкой, прибитой к уже изрядно захламленной и пахнущей береговой излучине.

Озарение приходит дважды: на нижнем этапе поиска и на высшем. Озарение на нижнем этапе – есть бессознательное открытие того, что является целью стремления. Это как бы внезапное видение во мраке чистой искорки, ясной и конкретной своей веской самоутвержденностью. Сохранить, раздуть сакраментальную искру, заполнить ею все пространство внутри себя– это и есть постичь истину, это и есть достичь озарения уже на высшем, осмысленном, целенаправленном этапе, когда уже не поражаешься открытию, а воспринимаешь его с царственным спокойствием, отождествляясь с ним.

Но истина также не должна становиться самоцелью, не должна становиться ослепляющим предметом корыстного стремления. Путь, средства должны стать предметом каждодневной заботы. Сама же истина должна как бы мысленно разлиться по всему протяжению пути, и, постигая ежеминутно, кропотливо каждый миг ее, в итоге приходим к уже познанному в частях целому. Ведь для утоления жажды надо правильно выпить отпущенную воду маленькими глотками, не торопясь и не захлебываясь от нетерпения.

Ставший на правильный путь и заботящийся о правильном выборе средств постигает истину уже сам того не замечая, так как сам он и весь его образ жизни становятся истинными.

Можно пытаться перейти поток только из желания оценить находящееся на противоположном берегу. Перейти его впопыхах, из любопытства, порожденного алчным рационализмом, не обращая внимания на средства достижения и мутя чистоту потока. Но такому ломящемуся не дано увидеть то, что в конце пути открывается перед идущим по верному направлению к истине.

Истину невозможно познать рационально, как предмет. Ее не возьмешь руками, когда захочешь. То, что называется истиной, порой оказывается пустой вещью, и человек, не стремящийся к кропотливому поиску пути, остается с пустышкой, фальшивкой в руках. А отпущенное на достижение время уже прошло, и цепь сансары тянется в замкнутом круге.

Стремление к тому, что называется истиной, не есть порой стремление к истине. Существование истины должно возникнуть, как откровение, радостное и светлое, прочувствованное сердцем. Путь к ней должен стать ежеминутной радостью, чистой и блестящей, как алмаз. И только тогда он выведет к Истине, а не к очередной пустышке-заменителю. Ведь истина была, есть и будет одна, только люди придумывают ей разные имена.

Ю. Х.

ОН ПРИДУМАЛ ИДЕЮ

он придумал идею,

чтобы стать ее жертвой,

чтобы слыть в Иудее

восклицанием предсмертным,

чтобы в думы из скверны

вероломство сочилось,

чтобы стало трехмерным

что когда-то случилось.

Впрочем, всё – оправданье.

Дань отдали Иуде.

Наша жизнь – выживание,

где ж тут думать о чуде?

С. К.

ИГРА

Карты (от греч. chartes – лист или свиток

папируса для письма)… 3) Игральные к.,

создание к-рых приписывается народам Востока.

Большой энциклопедический словарь

Жаркий ближневосточный полдень. Во фляге теплая вода, совсем не скрашивающая до бесконечности долгое дежурство на участке дороги, по которой лишь изредка проезжает повозка или арба, груженные всяким хламом. Крестьяне, не дожидаясь приказа, останавливают свое тягловое животное и покорно стоят возле указателя в ожидании проверки.

Но если б только в этом заключалась караульная служба, она казалась бы не столь обременительным занятием. Но самым утомительным и, скажем, совсем не приятным для римского солдата была проверка пяти крестов на его участке, которые по уставу он обязан был довольно часто обходить и легким покалыванием копья определять, не умер ли висящий на нем преступник, приговоренный к смертной казни через распятие.

Как назло, сегодня не приходили парни из ближайшего села – «волонтеры», желающие заработать несколько серебряников, исполняя обязанности солдата.

В тех краях в одно время у местных молодых людей сие занятие было распространенным способом добыть кой какие денежки, а солдаты готовы были с радостью заплатить ничего для них не значащую мелочь и до конца смены попивать прохладное красное винцо в обществе черноглазой красавицы, которая также не прочь была немного подзаработать.

Однако римские боги все же смилостивились над изнуренным жарой земляком и послали ему четырех юношей, с которыми он сразу обо всем договорился, заплатил половину суммы и поспешил к селу в предвкушении прохлады, сытного обеда и ласки.

Участок дороги с торчащими на обочине крестами был небольшим и сравнительно ровным. Крестов, как уже упоминалось, было пять. На одном из них – на третьем – висел умирающий во имя веры христианин. Парни, запасясь изрядным количеством вина и съестного, удобно обосновались как раз под этим крестом.

В отличие от солдата-надзирателя, которому было все равно, что творится в этих захолустных уголках Римской империи, местные парни знали, что на третьем кресте приколочен именно христианин, а не вор или убийца. Им с середины участка хорошо было наблюдать еще за двумя крестами слева и справа.

Надо заметить, что свои обязанности ребята выполняли исправно, так как не желали немилости солдат и прекрасно знали, что это лучший из заработков, который мог «упасть» так быстро и нетрудно.

Четырех бедняг, висевших по сторонам, как и положено, время от времени, они покалывали специальным копьем, кстати, абсолютно ничего не имевшим общего с боевым оружием, а для среднего они припасли кое-что особенное.

Разгоряченные вином и «положением», парни отправили одного из своих в село за дощечками – «издевалками» над атрибутами мук Христовых (довольно популярной в те времена, после распятия мессии, игрой).

Когда их друг вернулся, вся компания уже изрядно опьянела и бурно радовалась любой молодой шалости.

Товарищи разобрали дощечки и начали «игру». Перед этим они привели в чувство христианина, висевшего над ними, и предложили ему понаблюдать за действом. Но когда мученик узнал, что это игра в так называемые карты, оскверняющие Спасителя и его муки, он закрыл глаза и начал молиться.

Ребята приступили к своему «ритуалу». Один из них вытащил и показал всем дощечку с изображением креста – «трефа». Все подскочили и принялись трясти орудие ужасной пытки. Христианин корчился от боли, но терпел муки Христовы. Затем другой парень вытащил дощечку с изображением шляпок кованых гвоздей – «бубны». Это побудило подпитую компанию бить палками по гвоздям, которыми был приколочен страдалец. Сие действие также вызвало невообразимый восторг. Далее «шутники» вытащили дощечку с изображением наконечника копья – «пику» – и вспомнили о своих прямых обязанностях. Один из них – кучерявый черноглазый здоровяк – по-молодецки подхватил копье и сунул его по самое древко в грудь висевшего бедняги. Уставом проверка таким зверским образом не предусматривалась, и римский солдат никогда бы не нарушил его, да и не нужно это ему было. Но тут же другое дело: свой, безнаказанно пытающий своего. Какие тут уставы! Здесь только необузданность ненависти и жестокости, какие бывают лишь по отношению к своим инакомыслящим.

Бедняга взревел, как раненный буйвол, и голова его безжизненно упала на грудь.

И вот, глотнув еще прекрасного вина, последний из друзей вытащил дощечку с изображением губки, привязанной к длинной палке, часто профанами принимаемую за сердце – «черви».

Все было под рукой. Мальчишки, радостно галдя, побежали наперегонки к ведру с уксусом, подле которого лежала та самая палка.

Мокнув губку в ведро и лукаво подмигивая остальным, подбежавший первым мальчуган сунул ее в кровоточащую рану под сердцем несчастного христианина.

Тот не подавал никаких признаков жизни. Второй и третий раз парень повторил, как ему казалось, реанимирующее действие, но результат был прежний.

Посетовав на друга-здоровяка, впихнувшего копье бедняге по самые гланды, ребята допили вино, поделили деньги, сдали «вахту» подошедшему к тому времени солдату, умильный вид которого говорил о сладко проведенном дне, и побрели по домам, думая о завтрашнем хлебе насущном.

Ю. Х.

Я ПРИШЕЛ, И ПРИРОДА, ВСТРЕЧАЯ

я пришел, и природа, встречая,

посмотрела зеленым в ответ,

в остролистых кустах молочая

отражая изменчивый свет;

стали проще сомнений изъяны,

бред желаний и боль о былом —

это воздух целебным и пряным

наполнял мое сердце теплом.

И редели пустые обиды,

и взрослели в колосьях зари

все твои мимолетные виды,

все, природа, заботы твои.

С. К.

В ЭТОЙ СТРАННОЙ ИГРЕ

В этой странной игре

больше нет суеты.

Я иду по траве,

собираю цветы,

я стремлюсь в облака

как в чужие края.

Эта жизнь коротка,

но она не моя.

Разве это вина

если нету вины;

если в омуте сна

вижу новые сны;

если вижу кругом,

что не видят друзья;

если радость – мой дом,

и без дома нельзя;

если здесь и теперь

я так счастлив и свят?

Значит, бог я, поверь,

и, конечно ж, распят.

С. К.

РОЖДЕНИЕ ДРАКОНА

Куда стремишься ты, слепое существо?

К какому темному морю текут реки твоих желаний?

У тебя нет глаз, они слепы к чудесам, что

окружают тебя. У тебя нет слуха,

ты не слышишь глас истины…

П. Веженов, «Синие бабочки»

Морозное утро. Все сверкает от недавно выпавшего снега, который скрипит теперь под ногами и лежит на сосновых ветках, оттягивая их и придавая деревьям еще большую стройность. Воздух чист и прозрачен, наполнен тонким ароматом зимнего сосняка.

Становлюсь на утоптанную площадку между деревьями лицом к востоку. С самого подъема еще в темную рань чувствую прилив каких-то гудящих незнакомых сил. Силы эти буквально поднесли меня к моему месту, где нет ничего, что бы напоминало нелепую суету города, где нет даже меня самого, но где присутствует лишь чувство ожидания значительного, что должно произойти и ради чего создалась эта ситуация, в которой душа моя есть составная, а значит, необходимая единица. От мысли, вонзившейся в сознание, продирает холодком восторга. Я причастен, но к чему, пока для меня тайна.

Начинаю размеренно двигаться в ката[20], стараюсь войти в ритм движения души, связывая свой физический подъем с психикой и устремляя внутреннее единство к еще неопределенному раздражителю извне.

Природа благоволит мне. Я дышу ее ароматной чистотой, и теплые струи пронизывают члены моего тела, придают им грозную силу, возможную только в гармонии материи и духа.

Все: деревья, кусты, облака надо мною – все они включились в мой «танец», ставший теперь нашим общим священным действом. Краем глаза вижу белку, прибежавшую за съедобной подачкой, иногда получаемой от посетителей с добрыми намерениями. Вдруг зверек замер, но через секунду, как бы осененный познанием происходящего, начинает неистово носиться над головой. Он понял меня, а я понял его инстинктивный восторг. Потом, анализируя эти мгновения, приходишь к мысли о том, как далеко и безвозвратно человек ушел от восприятия себя частицей природы. Вернее можно сказать: скатился во тьму цивилизованного невежества…

И вот наступает кульминация нашего «танца», когда в общем ритме сливаются все предметы, чувства, звуки, запахи. Еще мгновение и должно произойти разрешение этого накала. Иначе и не может быть! Движение-другое, и все останавливает внешнее проявление энергии, уводя ее внутрь. Все замирает как бы в ожидании чего-то. И вот алым потоком выливается по всему горизонту восток, как прорвавшийся из тесной печи расплавленный металл. Небо розовеет, снег играет в свете огня. Дракон пробился сквозь темноту космической ночи, и, обдавая все пылающим жаром своего дыхания, начал полет над землей.

Теперь мне стало ясно, что явилось причиной возбуждения, чье приближение заставило ринуться навстречу неизбежности. В тот миг, когда могучее явление стало реальностью и начало отсчитывать мгновения своего бытия, мне стало понятно, что не только многое плохое в моей судьбе закончится, но и, как казалось, хорошее. Закончится все мешавшее или не способствовавшее движению к истоку.

Дракон беспощадно крушил все, что казалось незыблемым, но что рассыпалось теперь в прах, не оставляя следа. Он не спрашивал: надо это или не надо. Он утверждал и уничтожал во мне то, что считал нужным уничтожить, не церемонясь с моим мнением, как выяснилось позже, не всегда правильным. Монстр нещадно лупил хвостом, сбивая наслоения судьбы, обжигая пламенем дыхания обнажившуюся чистую кожу, закаляя и превращая ее в броню, не пропускающую ни хорошее, ни плохое, но истинное. И глупо было бы противиться, цепляясь за старую кожу. Процесс обдирания болезнен, но зато потом легко и свободно. Это свойство змеи – постоянное обновление после периодически сбрасываемого старого и отжившего – как бы символ закона отрицания, не терпящего засиживания в одном качестве, которое, как ни казалось бы совершенным, все равно уступит место более лучшему, новому. А иначе происходит загнивание при отказе от постоянного движения, начинается умирание при жизни. Так пруд, не питаясь родниковой водой и не имея выхода для своего обновления, то есть утратив процесс изменения в качестве при постоянном движении, превращается известно в какое гнилостное состояние, а впоследствии исчезает и вовсе без следа. Бурлящий же поток изменяет себя и преобразует все вокруг. И если исчезает, то оставляет русло, готовое при сочетании необходимых условий снова дать жизнь потоку…

Образ змеи, сбрасывающей отжившую кожу, с давних пор будоражил сознание. Мудрая природа везде расставила знаки, читая которые не надо мучиться в познании ее и своей самости. Читать их – это навсегда утраченное искусство, наука, проблески которой иногда вспыхивают в умах некоторых людей, чьи мозги не окончательно заросли бурьяном множества сорной информации, не заплыли жиром безнравственной обывательщины, ускорено приближающей сумраки Калиюги.

Недаром образ совершенного в своей форме пресмыкающегося не давал покоя моему воображению: оказалось, я причастен к нему, так как родился в год 2009 эры Викрам[21], когда и земными делами управляла мудрость Змеи…

Приход ее не был для меня теперь столь величественен, как появление Дракона в пламени восхода первого его дня. Тогда было ясно: наступает великий воин, укрепляющий силу и волю всех, находящихся в процессе последовательного преодоления пути. Но настало время для заполнения совершенной формы кувшина совершенным же содержа-нием. Мудрая Змея явилась без шума и вползла в узкую горловину сосуда. Глупый, обожравшийся обыватель начнет вытряхивать ее, изрыгая проклятия и исходя гневом. При этом и кувшин разобьет, и змеей будет укушен. Мудрый прочтет в этом знаке великую истину, и, накормив животное, подружится с ним и переймет от него всю хитроумную программу, вложенную природой. И да пусть умный станет мудрым, мудрый – просветленным, а просветленный – бодхисаттвой – героем света, носителем энергии, добра и мира!

Ю. Х.

МЕЧТЫ

Давным-давно, когда клубились

в арийских капищах костры,

когда миряне в Круг сходились,

предвидя торжество игры,

когда под крики и заклятья,

под шум и празднество толпы

кричали громкие проклятья

злым духам мудрые волхвы,

когда они дословно знали,

что значит бег чужих светил,

и у кумирень справно ждали

знамения небесных сил,

когда без боли и сомненья,

без тайной злобы и обид

они вверяли провиденью

свои мечты, любовь и быт,

когда, покорны высшей воле,

обычаям и ворожбе,

они не знали счастья боле

в своей бесхитростной судьбе,

чем почитать отцов и дедов,

растить детей и холить скот,

и крепко спать, за день изведав

всё бремя тягот и забот,

а, встав с рассветом, утром ярким,

который раз в черемный храм

нести доступные подарки

своим бесчисленным богам.

Уже тогда, в какие леты,

бежали отроки гурьбой,

забыв отцовские запреты,

на берег Ирия крутой,

и, детских рук расправив крылья,

оставив тонкие холсты,

влекомые незримой силой

манящей, жуткой высоты,

под звонкий смех и ритм пенья

бросались с кручи в пропасть вод,

чтоб ощутить соблазн паденья —

короткий, сказочный полет.

Вот так и ты, моя Россия,

дитя простора и невзгод,

расправив крылья огневые,

устремлена душой вперёд.

Как заразителен и страшен

набор запретной высоты.

Как он велик и бесшабашен —

полёт твоей святой мечты!

С. К.

КТО СИЛЬНЕЕ?

Пить без жажды и прелюбодействовать во всякое

время – это то, чем мы отличаемся от животных.

П. Бомарше

Всем нам известно, что давным-давно, на заре человечества, существовало интереснейшее устройство в людских отношениях – матриархат.

С точки зрения современного, да и несовременного, мужчины, явление, допустимое только для дремучей старины, ибо женский пол всегда считался слабым, а мужской сильным, как две противоположности, составляющие одно целое в движении жизни. Это же какими должны были быть женщины, чтобы верховодить в общинах первобытных людей!? Ведь такого не могло быть, что мужчины были настолько немощны физически, чтобы не противостоять женщинам и не установить свое господство. Значит что-то другое поддерживало матриархальный порядок, но ни в коем случае не физическое превосходство женщин.

И приходит на ум мысль о том, что само отношение к бытию в целом и к женщине в частности было иным – исходящим из сердца, из действительного, хотя и интуитивного, подсознательного восприятия истин жизненного начала. Видно, представители мужской половины сами в моральном отношении стояли гораздо выше своих потомков.

Но не о развитой или неразвитой морали сейчас идет речь. Не было у них никаких писанных кодексов и правил обхождения, но несли они бережно в себе великое универсальное знание причины существования, радость видения себя в нем, счастье от способности достигать великой мудрости начала, пить из истока всего сущего.

Внешне они, может, и не отличались утонченностью туалетов, ибо не уделяли такого огромного внимания своим оболочкам, не прикрывали, как мы, свои несовершенные, а порой уродливые, тела прекрасными одеждами. Они были детьми мирозданья, вылепленными им так, чтобы не задумываться о своих формах. Для них гармония была естественна и не задерживала взгляд души, проникающий в суть вещей и явлений, но не анализирующий, а воспринимающий все как само собой разумеющееся.

Их интересовала глубина внутреннего мира каждого и его взаимосвязь со вселенной. И не надо было ничего доказывать и решать, пробовать и экспериментировать: все жили душой, а не телом, и материальное воспринималось как нечто необходимое для пребывания духа.

Потом уже появились качества доброты, справедливости, благородства, порядочности, честности и т. д. То есть те позитивные атавизмы, которыми щеголяют, а иногда и имеют, современные люди. В те далекие времена этих качеств не было, но была общая духовная гармония, а человек занимал в ней свое место. От этого и женщина, воспринимаемая как жизнь, дающее начало, почиталась и уважалась через правильное восприятие сути всего живого.

Но наступил момент, когда человек впервые перевел свой взор с внутренних достоинств души на грубую материю оболочки и сказал, усомнившись: «Так может, вот это я – тот, кто отражается в воде пруда; может, это я – тот, кто так ловко орудует палкой и камнем?»

Впервые восхитившись своими материальными достоинствами, человек с тех пор потерял внутреннее зрение, потерял свое настоящее «Я», заточив его в темницу своей плоти и воздав уже ей великие почести, считая себя пупом вселенной, а всех и все остальное, так как это не есть он, периферией своего тела. Этот «щелчок» произошел, по-видимому, у мужчины. И началось его покорение материального мира – его подчинение всего и всех себе.

Тогда-то и появились первобытные хулиганы, оседлавшие животных и обвешавшие себя устрашающими атрибутами. Тогда-то и началось восторгание мясом своих сильных конечностей, способных крушить и насиловать.

Духовное стало отходить на дальний план, но полностью не уничтожилось, так как необходимо было давать хоть какое объяснение уже непонятному с наружной оценки миру. Началось накапливание конкретных знаний и утрата всеобщего, универсального восприятия бытия.

Взявший дубину поувесистей и усевшийся на взнузданного зверя, стал править живыми и неживыми формами, радуясь их количеству у себя и завидуя тому, у кого их больше.

Насытившийся, в дни мира укрощал свою плоть, которая теперь уже не давала ему покоя, вливанием и вдыханием в нее изощренных средств, удовлетворяя развивающиеся страсти. Для ублажения ее же (плоти) испакостил и сам исток жизни, ее божественное зачатие, превратив ее в похотливое наслаждение. Установил необходимость половой жизни, хотя в сути такой жизни, как нормы, быть не должно, но, как это ведется у всего живого, слияние двух противоположных начал необходимо лишь тогда, когда жизнь требует продолжения себя.

Из века в век, из тысячелетия в тысячелетие мужчина дрался, пировал, развратничал и ревностно охранял на то свою прерогативу. В конце концов, все это не могло не сказаться на генезисе мужского пола, который стал слабеть и вырождаться. Ведь все великие народы всегда слабели со своей мужской стороны и были покорены более сильными типами мужского племени.

Затем наступило время, когда мужчина в общем смысле стал слабее женщины, которая, сыграв на этом, принялась за эмансипацию себя. Но тут проявился комплекс неполноценности, выработанный за тысячи лет угнетенного положения. Женщина стала «освобождаться» не своим собственным путем, а осваивать все мужское, как бы говоря: «У тебя всегда все это было, теперь и я хочу попробовать!»

И если раньше уничтожала себя только мужская половина человечества, то теперь, но уже с особым рвением, присущим только им, уничтожают себя и женщины, в чем им успешно помогают мужчины. А в результате намечается уничтожение будущего человека.

И слава тем, кто в этих условиях всеобщего безумия смог снова заглянуть вглубь и увидеть свое реальное «Я», правильно оценив его. Эти ростки пробьются и распустятся чудесными цветками лотоса на груде отжившего и перегнивающего, радуясь солнцу новой – старой жизни!

Ю. Х.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭРАЗМА

Законы долга, чистоты и благородства…

Как много вас, как мало кто вас чтит!

Кривых зеркал ехидное юродство,

перемешавшее различия и сходства,

в растленных душах яростно горит.

Оракулов сменили демагоги.

Все так похожи. Вот он – приговор.

И даже выводы, которые в итоге

так неприлично и немыслимо убоги,

уже никто не принимает за позор.

Всем правит Глупость, царствуя по праву

наипрекраснейшей из досточтимых дам;

она на всех и всё нашла управу,

слагают дифирамбы ей во славу,

каких давно не слышал Роттердам.

С. К.

КОАН ПРЕЗИДЕНТА

Однако, в отличие от большинства других

форм жизни, людей легко увести в сторону

от того, что для них хорошо, потому что у

них есть Мозги, а Мозги легко одурачить.

Дао Пуха

Очередное заседание кабинета Правительства во главе с Президентом, на котором обсуждается вопрос целесообразности проведения кардинальных реформ в экономике страны для дальнейшего повышения жизненного уровня и благосостояния народа. Постановили – реформам быть! Но при этом, как выразился Президент, обводя глав министерств сверлящим взглядом, не должна пострадать малоимущая часть населения.

Коан Президента ставит сразу два вопроса, чем определяет свою непреходящую ценность. Два вопроса, работа над которыми ведет к прямому просветлению сознания.

Вопрос № 1: Для кого тогда вообще делаются эти реформы, в результате которых не должны пострадать малоимущие, то есть основная часть населения страны?

Вопрос № 2: Если же реформы делаются для народа, в результате которых этот самый малоимущий народ в лучшем случае не пострадает, то зачем вообще тратиться на эти «преобразования»?

Если сей коан разрешается, то кроме озарения, вопросы «для кого?» и «зачем?» обретают ясные ответы, что ведет, в свою очередь, к четкому разрешению извечного вопроса «кто виноват?».

Ю. Х.

Нхат Хан как-то сказал в Плам Виллидж

во Франции: «Уже достаточно центров

дзэн. Хотелось бы иметь больше углов

дзэн».

Джон Даидо Лури

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1. МАКА ХАННЯ ХАРАМИТА СИНГЬО

КАН ДЗИ ЗАЙ БО САЦУ ГЬО ДЗИН ХАН НЯ ХА РА МИ ТА ДЗИ СЬО\ КЕН ГО ОН КАЙ КУ ДО И ССАЙ КУ ЯКУСА\ РИ СИ СИКИФУ И КУ\ КУ ФУ И СИКИСИКИ СОКУЗЭ КУ\ КУ СОКУЗЭ СИКИДЗЮ\ СО ГЬО СИКИ ЯКУБУ НИОЗЭ\СЯ РИ СИ ЗЭ СЬО ХО КУ СО\ ФУ СЬО ФУ МЭЦУ ФУ\ КУ ФУ ДЗЕ ФУ ЗО ФУ ГЭН ЗЭ КО КУ ТЮ МУ\ СИКИМУ ДЗЮ СО ГЬО СИКИМУ ГЭН НИ БИ ЗЭ СИН И\ МУ СИКИСЬО КО МИ СОКУХО МУ ГЭН КАЙ НАЙ СИ МУ И СИКИКАЙ МУ МУ МЬО\ ЯКУМУ МУ МЬО ДЗИН НАЙ СИ МУ РО СИ ЯКУМУ РО СИ ДЗИН МУ КУ СЮ МЭЦУДО\ МУ ТИ ЯКУМУ ТОКУИ МУ ТЬО ТОКУКО БО ДАЙ САТ ТА Э ХАННЯХАРАМИТА КО СИН\ МУ КЕ ГЕ МУ КЕ ГЕ КО МУ У КУ ФУ ОН РИ ИССАЙ ТЭН ДО МУ СО КУ ГЬЕ НЭ ХАН\ САН ЗЭ СЬО БУЦУЕ ХАННЯХАРАМИТА КО\ ТОКУА НОКУТА РА САН МЯКУСАН БО ДАЙ\ КО ТИ ХАННЯХАРАМИТА ЗЭ ДАЙ ДЗИН СЮ ЗЭ ДАЙ МЬО СЮ ЗЭ МУ ДЗЬО СЮ ЗЕ МУ ТО ДО СУ\ НО ДЗЬО ИССАЙ КУ СИН ДЗИЦУФУ КО КО СЭЦУХАННЯХАРАМИТА СЮ\ СОКУСЭЦУТЮ ВАЦУ

ГЬЯТЭЙ, ГЬЯТЭЙ, ХАРА ГЬЯТЭЙ, ХАРАСО ГЬЯТЭЙ БО ДЗИ СО ВА КА

ХАН НЯ СИН ГЬО

ПРИЛОЖЕНИЕ № 2. ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА

Дзэнское отношение к языку интересно своей исторической подоплекой, уходящей корнями в философию школы Мадхъямики буддизма Махаяны. Но в этой связи необходимо отметить и тот факт, что философия языка дзэн прямо роднится со школой Виджняптиматрата Васубандху.

В общем в истории индийской философии, махаянистская философия языка занимает прямо противоположную позицию в отношении семантической теории школ Вайшешики и Ньяя. Что определяет последнюю теорию, так это понятие о слове, как о символе для чего-либо существующего во внешнем мире. Каждому отдельному слову соответствует нечто реально существующее. Отсюда: если существует слово, значит можно быть уверенными в существовании и соответствующего объекта в мире, и наоборот – то, что узнаваемо в мире, оно обязательно называемо. Это мнение настолько доминантно в школе Вайшешика, что в своей онтологии «существующее» называется надартха, или значение слова, или то, что обозначается словом.

Таким образом, по учению этой школы, сам факт того, что у нас есть слово «лошадь», к примеру, является сам по себе определенным доказательством пребывания во внешнем мире определенной субстанции, выраженной этим названием. Далее мы создаем предикат сей субстанции при помощи различных качеств, говоря: «Лошадь белая», «лошадь бежит» и так далее, имея ввиду, что качества эти также существуют в реальной действительности.

А как скоро слово «лошадь» подходит универсально к различным видам лошадей (т. е. бегущим, идущим, стоящим и т. д.), то лошадь как универсал также должна существовать в реальности.

Подобным образом различные качества отличают универсальную лошадь от других видов животных.

Онтология Вайшешики – высказанный атомизм, где все сущее в конечном счете сводится к атомам (параману – «совершенно прекрасный» или «малый»). Атомы – это базовые субстанции, которые не видимы. Лошадь – это субстанциональная композиция, представляющая собой агрегат таких атомов. Субстанциональная композиция – это уже видимое тело. Это новая независимая данность, отличающаяся от атомов, являющихся ее составляющими частями, как кусок ткани, сработанной из нитей, в своей сути отличен от нитей.

Школы Мадхъямика и Виджняптиматрата придерживаются прямо противоположного мнения, считая, что нет прямой реляции между языком и действительностью. Язык, утверждает буддизм, не имеет онтологической выраженности. Слово не соответствует части Реальности. Слова – это лишь знаки, установленные для удобства в повседневной жизни. Они не имеют ничего общего со структурой Реальности. Школа Вайшешика утверждает, что слову «горшок» или «стол» обязательно соответствует в реальном мире определенный объект или субстанция. В соответствии с буддизмом, это лишь точка зрения, относящаяся ко вторичному, то есть к определяемому уровню Реальности. Обычные люди всегда думают таким образом, и вся их схема жизни и поведения формируется именно так. С точки же зрения первичного уровня Реальности, однако, все это ложно, если не абсурдно. «Стол», например, – это не субстанция, наделенная неизменной, вечной, самоидентифицирующей природой. Другими словами, в Реальности это ничто, ибо в самом себе он не обладает вечной онтологической стабильностью. Но как феноменальная сущность, стол появляется как бы реально существующий, подобно фантому или луне, отраженной в воде, которая якобы там действительно есть. В соответствии с доктриной школы Виджняптиматрата, именно язык порождает подобную ложную точку зрения на Реальность.

Язык неразрывно связан с концептуализацией. Значение слова универсализировано в концепцию, а видимая стабильность и постоянство концепции проектируется в структуру слова. Таким образом, «стол» проявляется как самосубсистированная вечность с реальной стабильностью и постоянством. Это же верно и для качеств стола, таких как цвета и формы.

В Тримшика Виджняптиматратасиддхи Васубандху заявляет, что все те «вещи», которые продуцированы сей природной тенденцией человеческого ума, есть не более чем ничто, но множественные намысленные формы бытия, и в действительности они не существуют. Человек привык, продолжает Васубандху, представлять существование внешнего объекта, относящегося к слову – объект-стол, например, соотносить его со словом «стол». Он представляет, вдобавок, что глаз существует как орган восприятия объекта – стола. Но действительно же, что достойно объяснения, так это то, что существует лишь акт восприятия, как продолженный поток сознания (читта-самтана), постоянно изменяющий свое актуальное содержание от момента к моменту. Как объект – стол, так и глаз, который воспринимает его, являются продуктами дискриминирующей функции ума, который подвергает эти субъективные и объективные проявления анализу из потока сознания.

Человек просто игнорирует факт того, что содержание сознания меняется от момента к моменту. Так, он ложно определяет «стол» универсальным, остающимся таким же, несмотря на все перемены во времени и пространстве. Строго говоря, даже какой-то определенный стол, который я воспринимаю в момент настоящего, отличается от того же стола, который я воспринимал момент до того, и будет отличаться от этого же стола через момент в будущем. А так как объект-стол изменяется от момента к моменту, глаз, воспринимающий его, также изменяется от момента к моменту. Поэтому глаз не менее чем объект является чем-то ложно сориентированным представлением под влиянием артикуляционной функции языка. Эти ложные установки представляют собой феноменальные формы, распространяющиеся в непрерывном потоке из глубоко потенциальных сил, остающихся уложенными в Подсознании и известные в этой школе как алайа сознание.

Таким же образом и Нагарджуна, основатель школы Мадхъямика и ярчайший представитель философии Пустотности, утверждает, что так называемая суть есть ничто, а лишь гипоститизация слова-значения. Слово, говорит он, не обладает природой, указывающей на реальный объект. Вместо того, чтобы быть гарантией существования онтологической сути, любое слово само по себе не более чем ментальная конструкция, чье значение определено отношением к другим словам. Так значение слова немедленно изменяется, когда вся структура, членом которой оно является, изменяется незначительно.

Обычные люди, живущие в соответствии с жизненной рутиной (локавьявахара), основывающейся на лингвистической конвенции, не могут не существовать в мире, собранном из определенного числа различных вещей, представляющих собой не болеечем гипоститизированные слово-значения. Этот лингвистически проартикулированный взгляд на мир доминирует над собственно реальностью, существующей в изначально чистой непроартикулированности в своей неограниченной открытости, как называет ее дзэн.

Нагарджуна доказывает, что первое из двух измерений, т. е. лингвистически проартикулированный мир, есть чистейшее воображение. Что есть в действительности, так это уровень Реальности до состояния ее аналитического «ухватывания» структурой артикулирующих ее слов. И именно эта долингвистическая Реальность является истинной Реальностью, т. е. Пустотностью (шуньятой). Слово шуньята относится к первичному метафизическому состоянию абсолютной реальности, где нет ложно определенных, фиксированных вещей. Простой факт того, что нет абсолютно фиксированных сущностей за пределами вечно изменяющихся форм феноменов, субъективно воспринимаемых человеком, определяет высшую Истину. Когда человек обращается к сему высшему состоянию, он открывает для себя, что то разделение, выработанное им изначально между первичным «сакральным» уровнем Реальности и вторичным или «вульгарным», не что иное, как его воображение. Но даже «сакральная» проартикулированная часть Реальности уже выделяет себя из того, что является истинно «сакральным».

Коан Пи Йен Лу описывает эту ситуацию кратко и образно, что совершенно типично для дзэнской мысли. Император Ву спрашивает Бодхидхарму: «Каково изначальное значение сакральной Истины?» На что Бодхидхарма отвечает: «Бесконечная пустота (открытость)! И ничего сакрального!» Бесконечно открытый круг с центром везде и нигде отрицает все попытки фиксации – ничего нет зафиксированного, ничто не обладает изначальными ограничениями. Ничто не может быть вечно определено как «сакральное». В своем лаконичном ответе полулегендарный первый патриарх дзэн-буддизма выражает центральную идею учения Нагарджуны.

ПРИЛОЖЕНИЕ № 3

Ухо не слышит уха,

Глазу не виден глаз,

Ноздри живут в согласье,

Рот только портит нас.

С. К., Ю. Х.

P. S.

Все мы, проживая отпущенное нам время, занимаемся кто полезными, кто бесполезными или вовсе вредными для нашего здоровья, общественного положения, карьеры и т. д. занятиями. Так можно заниматься науками, альпинизмом, шахматами, пьянством, религиями, греблей на байдарках и каноэ, велоспортом, каратэ, онанизмом, плаванием, наркоманией, йогой, аквариумными рыбками, собаководством, семьей и т. д. и т. п. до бесконечности. И лишь одним нельзя заниматься, то есть отвлекать энергию своего внимания от таковости бытия или жизни – это дзэном. Дзэном мы просто живем, или сложно проживаем, подменяя этим понятие «жить». Дзэн – это есть быть или жить! Другого просто не дано! Дзэном нельзя заниматься также, как и нельзя заниматься наблюдением и регулировкой химических, биологических, биохимических процессов в нашем организме. Мы просто не проникнем туда сознанием. Все это или есть в целом, и мы живы, или его нет, и мы, как животная особь, уже мертвы или еще не рождены.

Людям, достигшим или случайно обретшим так называемое дзэнское сознание, т. е. простое состояние бытия или жизни, открываются великие позитивные перспективы охвата всего во всем, а следовательно и в любой позитивной частности материального мира, что в свою очередь ведет к разрушению понятия сложности жизни. Вне нас сложностей и проблем не существует; все это находится в наших умах и проецируется вовне, материализуя эти сложности и проблемы.

Рождаясь, мы просыпаемся к жизни со всеохватывающим космическим сознанием, но, обретая частные знания, со временем и возрастом теряем божественный изначальный дар. И так получается, что, действительно, «все мы в этой жизни дремлем. А просыпаемся лишь с ее концом», к сожалению.

Примечания

1

Посвящается любимому авторами сорту индийского пива «Sand Piper»(Бутылка емкостью 660 мл.), подающегося исключительно в ресторане «Zen» на Палика Базаре Нью Дели.

2

Название озер, находящихся в черте города Краснодара.

3

55 м. удовольствия или Путевый Диалог.

4

В. Феррейра, «Знамение, знак»

5

Сесшин – период интенсивного занятия дзадзэном (медитацией), один или более дней жизни общины, медитация в до дзё (специальное место), четырех-пяти часовые занятия дзадзэном, перемежающиеся с беседами, мондо (диалоги с мастером), саму (работой с источниками) и ритуалом приема пищи.

6

Г-н Оливье Ван Жен – Генеральный секретарь Международной ассоциации дзэн, членом которой является и автор.

7

Ум дзэн – одна из загадочных фраз, используемых учителями дзэн для того, чтобы толкнуть Вас обратно к самим себе; для того, чтобы заставить Вас зайти за собственно слова и начать восхищаться. Это «мгновенный ум», ведущий к глубокому освобождению и совершенному Просветлению.

8

Глаз никогда не увидел бы солнца,

если бы не был солнцеподобным

Гёте

9

Нирвана – (санскр., букв. – остывание, угасание, затухание) одно из центральных понятий индийской религии и философии. Получило особое развитие в буддизме, где означает высшее состояние вообще, конечную цель человеческих стремлений.

10

Мара – (санскр.) бог смерти, демон зла.

11

Сансара – (санскр.) буквально – прохождение через что-либо, перерождение, беспрерывное перерождение (личности или души). Концепция сансары заключает в себе идею родственности всего живого и перехода между ее формами. С концепцией сансары также связано понятие об идеале, обязательной частью которого становится освобождение от пут перерождений, с одной стороны, отрицание значимости материальных благ – с другой.

12

Иччха-шакти – (санскр.) сила воли. Одна из трех изначальных сил, присущих богу Шиве.

13

Авидья – (санскр.) неведение, заблуждение. Ложное понимание природы реальности.

14

Агама – (санскр.) пришедшее (знание).

15

Нирвани – (санскр.) погасший. В целом слово нирвани относится к освобожденной душе или к определенному классу монахов.

16

Амритатман – (санскр.) бессмертная душа.

17

Уэйн Ликермэн. Предисловие к книге Рамеша Балсекара «Сознание говорит».

18

Вспышки внезапного озарения.

19

Состояние истинной йоги, в котором медитирующий и объект медитации суть одно. Созерцание, союз, целостность, завершение.

20

Ката – различной сложности формальные упражнения в традиционных восточных боевых искусствах.

21

Эра Викрам – 56 г до н. э.

Content

Сергей Николаевич Коваль, Юрий Евгеньевич Холин
Песочная свирель

ПЕСОЧНАЯ СВИРЕЛЬ (Дзэн творчества)

ОБ АВТОРАХ (или как все началось)

БЕНДЖАМИН ХОФФ

НЕДЕЛАНЬЕ

И СНОВА ПЕРВЫЙ ВДОХ

КАРМА

НЕ Я…

ИЩУЩЕМУ

ХРАМ СЕБЯ СПАСИТЕЛЯ

СУМЕЙ ПРОЙТИ НАД ЖИЗНЬЮ…

ДХЬЯНА

ПРИЕХАЛИ?

ОПРЕДЕЛЕНЬЕ

СТРАДАНИЯ В СТИЛЕ РЭП

СИЛКИ

ОЗАРЕНИЕ ПО-РУССКИ

ОРДЕН ПЕЙСТЕРОВ

ОЧИЩЕНИЕ

ПОЛ-ЛИТРА

ПОЭЗА (villa mon repos)

КОНТРПОЭЗА (aquila non captat muscas)

САТВА

ДЕНЬ ГРАЖДАНИНА

ЭЛЕГИЯ

ДИАЛОГ

АВТОПОРТРЕТ

Я ВИДЕЛ, КАК РОЖДАЕТСЯ МГНОВЕНЬЕ

ПРОБЛЕСКИ

КАТРЕНЫ О ВЕЧНОМ

20. 02. 2002 – ДЕНЬ ЗЕРКАЛЬНОГО ОТРАЖЕНИЯ

ИСКУССТВО ПОЭЗИИ

УПРЯМЫЕ КРАСКИ

ПОГОНЯ

В ГЛУБИНЫ КОСМОСА СМОТРЕТЬ НЕ УСТАЮ

КАК УРОДЛИВ ИДЕАЛ

ТЫ, НАВЕРНО, ЕЩЕ НИКОГО НЕ ЛЮБИЛА

КАК ДЕНЬ НЕПРИМЕТНЫЙ СОБЛАЗНОМ ИЗРЕЗАН

РОЖДЕСТВО

СМЕРТЬ

В ХРАМЕ ПАХНЕТ ПРЕЛЫМ СЫРОМ

ЯПОНИЯ

КОСТОЧКА ЧЕРНОСЛИВА

ДОЖДЬ

ИЗНАЧАЛЬНОЕ ЛИЦО

ЛИСТАЕТ СТРАННИК

ПОЖАЛУЙСТА, ЗОВИ МЕНЯ МОИМИ ВСЕМИ ИМЕНАМИ

ДЕТИ СОЛНЦА

ИНЬ-ЯН

GSM-МОНДО (разминка перед дза-дзэн)

КОГДА НЕ ХВАТАЕТ СЛОВ

ЭРОТИЧЕСКИЕ ПЯТИСТИШИЯ

OLD STEED. СТАРЫЙ КОНЬ

ПТИЦЕЛОВ

АРОМАТЕРАПИЯ (К ТОЙ, КТО ПОНИМАЕТ)

ЛИХААХИЛ (перевертыш)

3 IN 1

DAILY MIRROR

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

ЛИНЕЙНОЕ ВОСПРИЯТИЕ

НЕЛИНЕЙНОЕ ВОСПРИЯТИЕ

ДЗЕН ТЕЛЕГРАММА

МЕДЛЕННЫЕ СТРОКИ

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ

ПРОСЬБА

КАЖДЫЙ ДЕНЬ КАК ПЕРВЫЙ

ВЕСТЬ МАРИИ

«КОРОМЫСЛО»

Я ПОНЯЛ ВСЕ?!

ВЕРБЛЮЖЬЯ ЛЕПЕШКА

ЗАПОЛНИВ СТРОКУ ОБРЫВАЕТСЯ СТИХ

ОБРЕТЕНИЕ ОТСУТСТВИЯ

СКАЗАНИЕ ОБ ОДИНЕ

ТРОИЦА

ДОЧЕРИ

КОАН

ВРАГ

В УГОДУ ПРЕДЧУВСТВИЮ СТРАХА

СНЫ

КРУЖЕВО

СОН НАЯВУ

МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ТРЕНЧТАУН

ОКУРОК

ОДНАЖДЫ В РАЗЛИВЕ

ДЕКАБРЬ

ОСЕНЬ, КАК СТАРЫЙ ПОХАБНИК

ГРУСТЬ

СКАЗКА ОБ УШЕДШЕЙ ВОДЕ

ТИШЕ

ОПЫТ КЭНСЕ

КАМЕНЬ

НИРВАНЫ ПРЕПАРАТ

ДАЙТЕ МНЕ ОКОЛИЦ ДАЛИ

ОТКРЫВАЮ ОБЪЯТИЯ БОГУ

ЗАПОЛНЕНИЕ

ОДА 4 СТЕНАМ

ЕЩЕ РАЗ ОБ ИСТИНЕ

ОН ПРИДУМАЛ ИДЕЮ

ИГРА

Я ПРИШЕЛ, И ПРИРОДА, ВСТРЕЧАЯ

В ЭТОЙ СТРАННОЙ ИГРЕ

РОЖДЕНИЕ ДРАКОНА

МЕЧТЫ

КТО СИЛЬНЕЕ?

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭРАЗМА

КОАН ПРЕЗИДЕНТА

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1. МАКА ХАННЯ ХАРАМИТА СИНГЬО

ПРИЛОЖЕНИЕ № 2. ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА

ПРИЛОЖЕНИЕ № 3

Примечания