Крис Роберсон

Золотая гора[1]

Джонстон Лин стояла у открытой двери трамвая, обхватив согнутой рукой поручень, и, прищурив голубые глаза от яркого утреннего света, смотрела на юг, туда, где пронзала небо игла орбитального лифта. Солнце находилось в положении Холодной Росы, в начале месяца Собаки, когда температура стремительно повышается, а солнечный свет все ярче разгорается в южном небе. Лето было не за горами, и Лин надеялась оказаться далеко отсюда, пока оно не наступило. Когда трамвай загромыхал по улицам города Девяти Драконов, она обратилась к своим записям, чтобы уточнить адрес последнего интервьюируемого и просмотреть обрывочные сведения о нем, которые она почерпнула из их короткой предварительной встречи.

Лин провела в Девяти Драконах больше трех месяцев и с нетерпением ждала возвращения домой, на север. Ее не прельщали ни южный климат, ни постоянно влажный морской воздух, ни знойное южное солнце. Не слишком сроднилась она и с немногословием жителей Гуандуна, с его бесконечными фермами, протянувшимися во все стороны, с неспешной, незатейливой деревенской мудростью южных крестьян. Лин, как истинная дочь Пекина, северной столицы, привыкла к сутолоке многолюдных городских улиц, к вечерам в Королевской опере, и послеобеденному отдыху в тени декоративных садиков, к франтоватым офицерам Армии Восьми Знамен[2] и к остроумным придворным ученым в ярко-красных островерхих шляпах. Девять Драконов же, как и портовый город Благоухающей Гавани[3] по ту сторону залива, служили средоточием крестьян, рыбаков, рабочих да чиновников. Единственными культурными людьми, встречающимися здесь, бывали путешественники, которые держали путь к Золотой Горе, но они, проехав через город к основанию орбитального лифта и не успев оглядеться по сторонам и набрать в легкие южного воздуха, оказывались на борту гондолы, которая взмывала ввысь по электромагнитным рельсам Золотой Горы к тросу Небесного Моста и оттуда уже стартовала на высоту тридцати шести тысяч километров над головой к орбитальному городу Алмазной Вершины.

Джонстон Лин была научным сотрудником исторического отдела при Министерстве космических экскурсий, и сегодня ей предстоял завершающий ее миссию визит и сбор последних данных, необходимых для проекта. Она находилась здесь в составе группы ученых и исследователей. Перед ними стояла задача составить полную историю раннего периода изучения космоса, начиная с основания в прошлом веке Министерства космических экскурсий под эгидой Императора и вплоть до запуска Флотилии Сокровищ к красной планете Огненная Звезда, начавшегося несколько недель тому назад. Историю эту следовало представить на суд Императора в северную столицу, когда последний корабль флотилии скромного, нежно-водянистого цвета, который окрестили Белым Ночным Сиянием, отправится в свой многомесячный вояж к красной планете.

Трамвай подошел к восточному кварталу Девяти Драконов, где вдоль тесных улочек жались друг к другу дома Города Призраков, плавно переходившего в порт. Далее простиралось открытое море. Лин сложила в сумочку свои записи и едва заметно улыбнулась. Она уже встречалась с объектом своего последнего интервью, и, как только с ним будет покончено, работа ее завершится. Лин тут же сможет отправиться в гостиницу «Белый Лотос», собрать вещи и, поднявшись на борт «Заоблачного Экспресса», возвратиться в северную столицу. А передав руководителю отдела отчет о проведенной работе, приступит к своим обычным обязанностям, более того — займется личными делами.

Трамвай достиг крайней восточной точки кольцевого маршрута, водитель дал звонок, извещая о конечной остановке. Лин отпустила поручень и спрыгнула на булыжную мостовую, за ней осторожно сошли по ступенькам несколько белых стариков с печальными лицами. Когда трамвай развернулся и продолжил свой путь обратно на запад, Лин зашагала по ведущей вверх узенькой улочке; затем прошла под аркой, увенчанной массивным, высеченным из камня орлом, к воротам Города Призраков. Последние три месяца большую часть времени Лин проводила за его стенами, среди старых винландеров, «белых призраков». Это было общество холостяков, где на десять мужчин попадалась одна женщина. За долгие месяцы Лин довелось повидать множество подобных людей и узнать, как тесно переплелись их судьбы со строительством Золотой Горы, башни высотой три тысячи километров, которая вздымалась к Небесному Мосту. Одни старики были настроены более дружелюбно, другие — менее. А некоторые достигли такого преклонного возраста, что не могли вспомнить ни года своего рождения, ни имени собственной матери. Когда их спрашивали об этом, они лишь бормотали на своем гортанном английском: «Это было очень, очень давно». Они проявляли безразличие ко всему, эти старики винландеры. Стоя, прислонясь к холодной стене, или сидя на ящиках из-под фруктов, они терпеливо дожидались, когда смерть призовет их к себе. Беседы с изнуренными тяжким трудом, выброшенными за борт жизни стариками вызывали у Лин постоянное чувство неловкости.

Лин всю жизнь старалась преодолевать эти стереотипы и неверное представление большинства китайцев в отношении винландеров, даже тех из них, кто, как и она сама, никогда не видел родины своих предков. Оба ее деда и одна из бабушек приехали в Китай в середине прошлого века, а отец родился здесь. Город Призраков, полный мужчин и женщин, которые как нельзя лучше соответствовали предвзятому мнению о них, как о «белых призраках», служил ей напоминанием о том, из какого далека прибыл в Китай ее народ и какой долгий путь еще ждал их впереди.

Лин направили в провинцию Гуандун только потому, что она говорила по-английски, на родном наречии винландеров. Родители девушки настояли на том, чтобы она изучила язык, поскольку ее прародители по материнской линии так никогда и не овладели ни мандаринским, ни кантонским, и ни одним другим китайским диалектом. Она из-за этого сердилась на своих деда и бабку, не понимая, почему они отказывались приспосабливаться. В детстве Лин и ее сестра редко разговаривали с ними, а став взрослыми — и того реже. До того как дед скончался прошлым летом, она не общалась с ним чуть ли не десять лет и даже не присутствовала на церемонии похорон, заявив, что работа в отделе истории не позволила ей принять в них участие. Мать до сих пор не простила ей такого нарушения этикета.

В последний раз ей недолго пришлось говорить с Макалистером Джеймсом, но этот человек показался Лин более понятливым и общительным, чем большинство старожилов, у которых она брала интервью в предыдущие месяцы. Этим утром она была настроена на короткую беседу с ним, и если повезет, то к концу недели ей удастся вернуться в Пекин.

Добравшись до северной окраины Города Призраков, Лин подошла к дому, где жил нужный ей человек. Чтобы попасть в его маленькую комнату на верхнем этаже, ей пришлось взбираться по шаткой лестнице, пройти мимо скверно пахнувшего ресторана винландеров, расположенного в цокольном этаже, откуда постоянно лился запах овсянки, мамалыги и мясных рулетов, мимо небольшой клиники на втором этаже, где медики до сих пор лечили раны и болезни жителей Города Призраков своими странными западными лекарствами. Поднявшись на лестничную площадку верхнего этажа, она оказалась в конце длинного, тускло освещенного коридора с множеством дверей по обе его стороны. Лин в последний раз сверилась со своими записями, уточняя адрес, и направилась к нужной двери.

Старик, открывший дверь, посмотрел на нее с едва скрытым презрением, словно не узнавая.

— Мистер Макалистер? — ради старика заговорила по-английски Лин. — Макалистер Джеймс? Я Джонстон Лин, если вы помните. Мы с вами разговаривали на прошлой неделе на рынке, и вы согласились продолжить нашу беседу.

Старик прищурил водянистые глаза и не спеша кивнул. Открыв шире дверь, он посторонился и жестом пригласил Лин войти. Не успела она шагнуть внутрь, как он запер за ней дверь и вернулся к потертому дивану в дальнем углу комнаты. Лин прошла по пыльным половицам к обеденному столу и единственному стулу. Другой мебели в комнате не было.

— Можно присесть?

Старик кивнул, и Лин, пристроившись на стуле, разложила на столе свои записи.

— Спасибо за то, что согласились встретиться со мной, — сказала она с легким поклоном.

Старик настороженно следил за ней.

Макалистер Джеймс, которому было уже за восемьдесят, и впрямь соответствовал кличке Привидение. Он казался призрачным, бестелесным. Редкие волосинки, еще остававшиеся на усеянном коричневыми пятнами черепе, побелели и истончились, уши и ноздри с годами достигли непомерной величины. Изо рта торчало несколько желтых зубов, протравленных за долгие годы табаком и виски — пороками белых людей. Кожу лица, шеи и рук покрывали шрамы от оспы.

— Вы ведь заплатите, да? — бесцеремонно спросил старик, впервые заговорив, с тех пор как Лин вошла. — За то, что будете слушать меня?

Лин кивнула:

— Да, маленький гонорар, несколько медных монет в качестве платы за то, что побеспокоила вас.

— Покажите, — велел хозяин комнатушки.

Лин, вздохнув, сунула руку в карман, извлекла из него полдюжины медяков с отштампованными на них идеограммами — символами удачи — и с квадратными, просверленными по центру отверстиями и установила аккуратной башенкой на краю стола.

— Вот, — сказала Лин. — Этого достаточно?

Старик слегка привстал, впившись взглядом в монеты. Он зажал деснами нижнюю губу и на мгновение задумался.

— Хорошо, — проворчал он. — Я расскажу.

— Прекрасно, мистер Макалистер. Когда мы с вами на прошлой неделе разговаривали на рынке, вы упомянули о том, что были одним из первых винландеров, которые приехали в Китай и работали на Золотой Горе вплоть до завершения строительства. Все так и было?

Старик откинулся назад и сложил на коленях костлявые руки.

— Ну, не знаю, первыми мы были или нет, но чертовски похоже на то, что так оно и было.

— Мы?

Взгляд старика приобрел отсутствующее выражение. По лицу пробежала мимолетная тень.

— Мой брат и я, — пояснил он. — Мы приехали сюда вместе, еще в молодости. Теперь я один и уже далеко не молод.

— У моего отца был пай на хлопковой плантации в Теннесси, — сказал Макалистер, — в графстве Шелби, на северо-восток от Мемфиса. В тот год, когда в городе появился китаец, мы потеряли больше половины урожая из-за нашествия долгоносиков, которые поражали коробочки, и уже приготовились голодать. Китаец сказал нам, что далеко за морем, на Золотой Горе, есть работа. Постоянная работа и высокие заработки — были бы крепкая спина да желание работать. Нас не пришлось просить дважды. Мы — Майкл, мой брат, и я — подписались без промедления, получили несколько монет на дорожные расходы и отправились в путь. Да нет, не сказать, чтобы нас с Майклом так уж грела идея поехать в Китай. Нам и в Теннесси было бы неплохо, при наличии денег или работы, чтобы их заиметь. Но ни того, ни другого не было. В Китае нас по крайней мере обещали три раза в день сытно кормить, а еще мы могли заработать достаточно монет, чтобы отправлять деньги домой на содержание семьи. Мы с Майклом простились с родителями и двумя сестренками, а сами вместе с десятком других молодых людей из графства Шелби спустились к реке. С тех пор я ничего не слыхал о своих родителях, но несколько лет назад мне сюда, в Девять Драконов, написал сын моей младшей сестры, приглашая вернуться в Теннесси и жить с ними. Однако к тому времени Винланд, на мой взгляд, очень уж сильно попал под влияние Империи Ацтеков, не под их владычество, По близко к тому, что одно и то же, а у меня нет никакого желания жить под кровавым крылом Мексики. Нет, я остался здесь, в Городе Призраков, где единственная тень, которая падает на меня, это та самая Богом проклятая башня — Золотая Гора, та, что уходит в небеса. Мы помогали строить эту башню, мой брат и я. Она стоила Майклу жизни, а мне чертовски искалечила жизнь.

Мне было всего восемнадцать, когда мы отправились на колесном пароходике вниз по Миссисипи к Мексиканскому заливу, где нас ждал готовый к отплытию китайский фрахтовщик. Майклу же не исполнилось еще и шестнадцати, свой день рождения он отметил где-то в долгом плавании от восточных берегов Винланда до пристани Благоухающей Гавани.

Многие поумирали в пути, хотя мало кто из нас любит говорить об этом. Нас набили в трюмы под палубой, как сельдей в бочку. Мы почитали за счастье, если раз в день получали на обед какую-нибудь бурду и воду. Хотя чаще всего вода была скверная, а в похлебке плавали букашки, к тому же во время шторма от качки пища в любом случае быстро выходила наружу: или через рот, или через другое место. А когда мы огибали оконечность Фузанга, в этой холодной части южного моря судно попало в такую страшную болтанку, что наш трюм чуть ли не по щиколотку оказался в блевотине и человеческих испражнениях. Один мужчина, имени которого я так никогда и не узнал, скончался от поноса, наглотавшись амеб или еще какой-то дряни, что была в испорченной воде, а корабельная команда еще почти неделю не вытаскивала из трюма его изгаженное тело. Когда спустя годы, мы закончили строительство Золотой Горы и работы на всех стало не хватать, многие поговаривали о том, чтобы на одном из тех суденышек уехать обратно в Винланд, захватив с собой сбережения. Я не одобрял этого — как мог кто-то, уже однажды совершивший такое путешествие, добровольно решиться на него снова? Думаю, это одна из причин, почему я остался здесь, в Китае, несмотря на все, что произошло. Мне кажется, запах тех недель плавания никогда не выветривался из моих ноздрей, даже многие десятилетия спустя.

Как бы то ни было, мы с Майклом более-менее целыми и невредимыми добрались в Гуандун, где работа на Золотой Горе уже шла полным ходом. Это был тысяча девятьсот шестьдесят второй год по нашему календарю, или пятьдесят четвертый год правления Императора Гуандонга по китайскому летоисчислению, и, хотя Винланд уже больше ста лет был штатом-спутником Китая, там проживала всего лишь горстка винландеров, которые за все это время эмигрировали в Китай. Я знаю, Майкл и я не были первыми, кто туда приехал, но и далеко не последними.

Стройка на Золотой Горе началась годом раньше, как я потом узнал. Мастеру и сменным десятникам не потребовалось много времени, чтобы понять, что в Китае вряд ли наберется достаточно старательных работяг, отвечавших требованиям Министерства космических экскурсий. Черт побери, да если бы не бросили клич рабочим во все концы Империи, они, может, и сейчас строили бы эту башню. Кто из Африки приехал сюда работать, кто из Индии, даже из Европы была небольшая группа, но большинство отозвавшихся на призыв были из Винланда, такие как Майкл и я, в основном из южных штатов: Техаса, Теннесси, Кентукки и Оклахомы.

В те дни Золотая Гора была немногим выше обычного здания. На вершине холма под названием Великий Мир, на западной оконечности острова Благоухающая Гавань, как раз через залив от полуострова Девяти Драконов, стоял квадратный самшитовый короб для графитоэпоксидного заполнителя со стороной около километра и несколько сотен километров высотой. Они еще даже не провели герметизацию донных сегментов, а только закладывали фундамент. За то время, что мы там работали, эта башня достигла высоты трех тысяч километров, и все благодаря нам. Задумали-то ее, наверное, китайские головы, но полита она была потом, что тек со спин винландеров. Да и кровью винландеров тоже.

Но даже тогда, в самом начале, мы понимали, что на самом-то деле нам не слишком рады. Китайцы звали винландеров «белыми призраками», говорили, что мы варвары и дикари, да еще и почище. А когда мы перебирались из Гуандуна в другие провинции, после того как была построена Золотая Гора, нас загоняли в Города Призраков на окраинах и терпели разве что в ресторанном деле, в прачечных, которые обслуживали чиновников, да там, где требовалась физическая сила.

Когда мы сошли с зафрахтованного судна на пристань Благоухающей Гавани, там царил хаос. Два других корабля выпускали на берег рабочих, их там были, должно быть, сотни, даже тысячи, сбившихся в кучу на тесном причале. Никто из нас не знал, куда идти, что делать, и почти все мы были слишком заняты собой, вспоминая, как надо ходить по твердой земле, для того чтобы уж очень кому-то понадобиться. Мужчины в просторных блузах и брюках стояли на перевернутых ящиках и кричали что-то на разных языках. Один из них был белый, он говорил по-английски с техасским акцентом. Он крикнул: «Все винландеры, желающие работать, подходите ко мне!» Я схватил Майкла за руку, и мы пошли за этим мужчиной в город.

Благоухающая Гавань выглядит теперь совсем иначе, не то что прежде. Те китайцы, что обитали в тех местах, все жили по другую сторону залива в Девяти Драконах, и все правительственные учреждения, и рестораны, и магазины, и все такое прочее — все у них было там. А в Благоухающей Гавани не было ничего, кроме пристани, складов, где хранились материалы, да строительной площадки Золотой Горы. Всех рабочих разместили в палаточном городке на восточной стороне горы Великий Мир. Как водится, свой тянется к своему, так что в одной части палаточного городка жили шведы, в другой — эфиопы, в третьей — индусы. Когда мы с Майклом приехали, во всем этом месте было не больше нескольких сотен винландеров, которые скучились в одном углу этого поселения. А к тому времени, как Золотую Гору закончили и рабочую площадку ликвидировали, нас насчитывалось уже тысячи, десятки тысяч.

Работа была тяжелая, опасная, даже до того, как башня взобралась на километры в небо. Решетчатая конструкция Золотой Горы сделана из герметичных сегментов, заполненных газом. Это-то и придает башне прочность, это то самое, что позволяет ей иметь такую высоту. Без этих сегментов, которые распределяют напряжение и вес, мы не смогли бы построить башню выше четырехсот километров, а это много меньше высоты, достаточной, чтобы зацепиться за орбитальный трос Небесного Моста. Но то, что позволяет сделать башню такой высокой, чертовски усложняет сам процесс строительства. Храни вас Господь, если вы работаете на лесах или на самой верхотуре, а ветром снесет переборку или если вы внизу, и обломки графитной эпоксидки от взрывов при разгерметизации посыплются сверху дождем, как шрапнель. А потом, когда башня стала уже достаточно высокой и уже не надо было волноваться, что перегородкой выстрелит вам в лицо или вы ослабите хватку и упадете вниз с тысячеметровой высоты, пришла пора волноваться о том, как бы у вас не закончился кислород, или о том, чтобы не было его утечки из пневмокостюма, да как бы не нарушился температурный режим, а не то пальцы на руках и ногах отмерзнут прежде, чем вы окажетесь в безопасности. Не много встречалось в Городе Призраков таких, кто не потерял на Золотой Горе хотя бы один палец из-за холодрыги на высоте двух тысяч километров, или тех, кто не хоронил кого-то из оставшихся друзей — или брата, который безвременно погиб, упав с башни. Я потерял своего напарника, а потом еще нескольких друзей.

Даже в худшие времена жизнь не ограничивалась только работой. А уж в те первые дни условия были не настолько скверными, чтобы отпугнуть винландерских работяг. Большинство из нас не доверяли восточной медицине и здешним травникам, даже если от этого зависела наша жизнь, так что, бывало, в хирурги нанимались мастера со стройки, а винландеры и европейцы с медицинским опытом делались докторами. А проголодавшись, мы хотели поесть то, что напоминало бы о доме, а не рыбные головы и странные китайские фрукты. Первыми владельцами ресторанов стали винландеры, которые поняли, что смогут больше зарабатывать, если предложат трудягам традиционную южную пищу — овсянку, мамалыгу, мясные рулеты и маисовый хлеб, — чем если сами продолжат вкалывать на стройке.

Однако у винландеров имелись и менее приятные пристрастия. Я имею в виду бордели. Их владельцы, китайские деляги, поставляли для «обслуживания» рабочих молоденьких девушек из Винланда. Большинство из них, проданные своими родителями за несколько монет, становились практически рабынями. Контракт заключался на десять лет, и по окончании его они могли быть свободны. Но редко кто из женщин после десяти лет борделя покидал его.

Майкл — упокой, Господи, его душу — по уши влюбился в одну из тех девушек из салуна «Эксельсиор». Она была из Техаса, а звали ее Сусанной Грин или Грин Цзу Сан, как окрестила ее китайская мадам. Майкл влюбился в нее с первого взгляда. Как на грех, и меня угораздило потерять от нее голову. Мы пробыли в Китае только два года, а башня вознеслась к небу уже на несколько километров. С самого приезда туда мы отправляли домой каждую из десяти заработанных монет. Однако, с тех пор как Майкл познакомился с Цзу Сан, он нашел другое применение своим деньгам. Но, заметьте, не для нужд похоти, хотя он и был довольно частым посетителем «Эксельсиора». Нет, ой откладывал деньги, чтобы выкупить Цзу Сан и избавить ее от контракта, взяв в жены.

Так вот, Майкл уже почти собрал нужную сумму на первый взнос, когда мы в последний раз поднялись с ним наверх. Майкл и я, мы работали по принципу «веревка и корзина» и вечно торчали вверху на лесах, сваривая стыки этой решетчатой конструкции и страхуя перемычки. Мы находились на самой верхотуре, должно быть, на высоте километров семь или восемь, и вынуждены были носить тяжелые термозащитные костюмы и дыхательную аппаратуру — даже просто для того, чтобы быть там, наверху. Майкл в тот день сидел в корзине, а я вверху на балке занимался такелажем.

Не могу точно сказать, что там не заладилось. Стоило мне на какое-то мгновение отвлечься и глянуть на бледно-голубое небо, на то, как оно простиралось, уходя за изгиб горизонта, как в следующую минуту раздался звук, похожий на мушкетный выстрел, и начался сущий ад. Когда я посмотрел вниз — так быстро, как сейчас сказал эти слова, — все уже изменилось. Веревка оборвалась над самой корзиной, просто лопнула, как туго натянутая струна, а Майкл висел там, изо всех сил уцепившись за край доски. Далеко внизу летела, кувыркаясь, корзина. Она падала к земле, поворачиваясь то одним боком, то другим, но потом ударилась о край башни, и ее по спирали понесло в сторону от лесов. Я потерял ее из виду, когда она провалилась в гряду облаков. Верхний кусок веревки, все еще прикрепленный к такелажу, как кнут, со свистом отлетел обратно и чуть не обвился вокруг моей груди. Я едва успел отскочить в сторону, а он стеганул о балку с такой силой, словно гром ударил, и оставил в графите отметину, хотя это не тот материал, который легко перешибить.

Ну а перчатки и ботинки у этих термокостюмов не были приспособлены для лазания по стене, хотя Майкл делал все, что только мог. Стены башни были просто пустым каркасом из балок без перегородок, так что брат мог проползти к вершине. Когда оборвалась веревка, он находился всего в нескольких десятках метров ниже меня и сумел вскарабкаться на несколько метров, прежде чем силы его иссякли. И он повис там, вцепившись в балку, и звал на помощь по радио, которое было внутри шлема.

Он звал меня, своего брата, умоляя спуститься и помочь ему. И я вполне мог. Я мог прикрепить прочную веревку к своему страховочному поясу, спуститься вниз и протянуть ему руку. На это потребовалось бы не больше нескольких минут. Я мог опуститься сам, подхватить Майкла, а потом поднять нас обоих в безопасное место. Но я не сделал этого.

Мне хочется сказать, что я не мог, но это неправда. Я мог бы это сделать, если бы не был трусом. До того момента я не знал, что я трус, но, видя, как брат висит над бездной, и понимая, что единственный, кто стоит между ним и Всевышним, — это я, просто остолбенел, не в силах двинуться с места. Я стоял, держась за балку — на большее я не был способен, — и старался отгородиться от криков о помощи, которые доносились до меня из переговорного устройства моего шлема.

Майкл падал, а я до самого конца слышал его крики.

Когда я спустился на землю, то первым делом поспешил в «Эксельсиор», чтобы осторожно сообщить Цзу Сан эту весть. Теперь, когда Майкл погиб, я подумал, что с моей стороны было бы правильным самому предложить жениться на ней. Так как я его ближайший родственник, то сбережения Майкла станут моими, и я не мог придумать им более подходящего применения, чем купить свободу женщине, которую он любил.

Однако, к тому времени, как я прошел сквозь вращающуюся дверь «Эксельсиора», было уже слишком поздно. Майкл упал гораздо быстрее, чем я смог спуститься, а сплетни по-прежнему летят еще быстрее, так что весть о том, что ее любовник упал, достигла ушей Цзу Сан задолго до того, как я туда добрался. Там, в большом парадном зале «Эксельсиора», я увидел безжизненное, искалеченное тело Цзу Сан. Ей было уже все равно. Она выпрыгнула с балкона одной из верхних комнат и разбилась насмерть, упав с большой высоты на мостовую. К груди она прижимала фото Майкла Макалистера. Проститутки и пьяницы из салуна занесли ее тело внутрь, выставив для прощания, словно это была какая-нибудь отошедшая в мир иной королева. В тот же вечер их обоих похоронили на кладбище для рабочих — Цзу Сан и то, что осталось от Майкла, — бок о бок в одной узкой траншее.

Я никогда больше не поднимался на Золотую Гору. Я упросил мастера позволить мне работать на земле. Моя трусость уже стоила жизни брату, и я не хотел больше подвергать риску ни себя, ни кого бы то ни было еще. Следующие двенадцать лет я провел на земле, таская шлак, передвигая балки с перегородками и газовые баллоны, в то время как башня Золотой Горы поднималась все выше и выше, а тень от нее становилась день ото дня все длиннее и длиннее.

Когда Золотая Гора была готова, мне было уже тридцать семь лет, а трос Небесного Моста протянулся от верха трехтысячеки-лометровой башни до орбитальной платформы. Небо и земля соединились, и человек мог прокатиться по Небесному Мосту на орбиту тридцать шесть тысяч километров над землей.

С окончанием строительства Золотой Горы винландеры остались без работы. Некоторые возвратились в Винланд, захватив с собой жалкие гроши, заработанные в Китае, те крохи, которые умудрились скопить, и благополучно добрались до Мьюи-шу, Мемфиса или Аугусты, но большинство и эту малость просадили в игорных притонах, вместо того чтобы потратить ее на дальнюю дорогу к дому. Если только добрались бы туда живыми, так как многие поумирали в пути со своими денежками в кармане — от болезней, от ран или от несчастного случая.

Кое-кто из винландеров нашел себе работу на заводах, фабриках или на рыболовных траулерах — в общем, на любой тяжелой работе, которую не хотели делать китайцы. Многие перебирались из прибрежного района Гуандуна в другие китайские провинции, объединяясь в маленькие колонии «белых призраков» и кое-как зарабатывая на жизнь. Что касается меня, то я остался в Гуандуне. Стройплощадка закрылась, и мы, те, что осели по ту сторону залива в Девяти Драконах, брались за первую попавшуюся работу. Там, в Городе Призраков, была стена, где винландеры вешали свои записки и объявления, и мы часто ходили туда в поисках работы. Но там попадались не только объявления о работе, но и полные отчаяния записки: отец разыскивал сына, брат — брата. А то еще вешали предупреждения, чтобы люди не шли работать к тем фермерам или владельцам фабрик, которые не платили обещанного жалованья или кормили своих рабочих несъедобной пищей. Старики, те, что с самых первых дней вкалывали на Золотой Горе — у большинства недоставало пальцев на руках или ногах, а то и вовсе не было руки или ноги, — сидели на перевернутых фруктовых ящиках и читали записки тем, кто сам не мог прочесть.

В те дни процветали банды и группировки по принципу взаимовыручки, обычно объединявшие людей одного штата или района Винланда «Одинокие звезды Техаса», «Странствующие сельхозрабочие Оклахомы», «Кардиналы Кентукки». Сам я терпеть не мог ничего в таком роде, но достаточно хорошо знал, что лучше не вставать им поперек дороги. Если кто-то из «Одиноких звезд» претендовал на ваше место в баре, то лучше было с ним не связываться, если вы хотели сохранить на другой день целыми руки и ноги. Но при этом они жили по своему собственному моральному кодексу, и если вы поступали с ними по-честному, то и они платили вам той же монетой.

В Городе Призраков имелись игорные притоны, такие, как были в свое время в палаточном городке Золотой Горы. В подобных местах мужчины резались в кости или играли в карты, держали пари на собачьих и петушиных боях, на боксерских матчах и состязаниях в ловкости. Многие за одну ночь разгула лишались месячного заработка, хотя, думаю, попадались и такие, кто получал от этого выгоду. Многие также оставляли деньги в питейных заведениях, где иногда встречались китайцы и китаянки с именем и положением в обществе. Развалившись на скамьях из твердого дерева, они курили толстенные крученые сигары и потягивали виски из Теннесси и кентуккский бурбон. Они приходили туда, чтобы проникнуться местным колоритом, подслушать у «дикарей» свеженькую забавную историю и поделиться этим фольклором дома.

У меня все еще сохранялся приличный счет в банке — мои собственные сбережения и то, что досталось мне после смерти Майкла. Я снял квартиру в приятном районе Города Призраков и получил хорошо оплачиваемую должность начальника смены на фабрике по скручиванию сигар. Работали там одни южные винландеры, а владельцем был Мандарин, который по-доброму относился к своим рабочим, когда у него было нормальное настроение. Стоило же настроению испортиться, он мог рассвирепеть как сто чертей, но, к счастью, такое случалось нечасто.

Несколько лет дела у меня шли хорошо, но все изменилось, когда я заразился оспой. Я лишился работы и был чертовски близок к тому, чтобы лишиться жизни. Большинство из нас, кто подхватил эту болезнь, умерли от нее, а тем, что выжили, придется до конца жизни терпеть шрамы. Ясное дело, мы не доверяли китайским травникам, поэтому вручали свои судьбы в руки винландерских костоправов, практиков, у которых почти не было опыта в лечении этой болезни и нужных лекарств. К тому времени, когда худшее осталось позади, я совершенно ослаб и весь покрылся шрамами, так что спустил почти все накопленные деньги на лекарства. Меня уволили с фабрики, чтобы я не заражал других, а когда мои сбережения иссякли, меня выселили из моей квартиры и выбросили на улицу. Так в сорок два года я вновь оказался на дне и вынужден был начинать с нуля.

Я нашел работу в магазине одежды — подрубать кайму на дамских халатах. Моего заработка хватало на то, чтобы снять маленькую комнатку и регулярно питаться, но не более. К тому времени я уже несколько лет не отправлял домой деньги и все еще время от времени терзался из-за этого. Иногда задумывался о том, что стало с моими родителями. Теперь-то они наверняка умерли. Узнали ли они от кого-нибудь, что произошло с Майклом, или, умирая, думали, что он еще жив где-то за морями?

У остальных винландеров дела в Китае шли не намного лучше. В газетах нас изображали неучами и варварами. Они называли нас дикарями, нечистыми, рассадниками непонятных страстей и заморских болезней. Каждый год выходили новые указы: то о том, что китайцы не могли жениться на белых или что мы не могли владеть никакой собственностью, а то еще, что белые не имели права принимать государственные экзамены, — короче, ни на шаг из строя.

Все это достигло своего предела десять лет спустя после окончания строительства Золотой Горы. Коллегия совещательных органов издала особый декрет, запрещающий въезд винландеров в Китай. Женам и семьям тех работяг, что, как и я, жили здесь постоянно, был закрыт сюда доступ. А здешним винландерам полагалось зарегистрироваться и все время носить при себе документы. Только учителям, торговцам, студентам и дипломатам разрешили въезд, да и то не всем.

Потом дело дошло до выселения; когда винландеров, переехавших в другие районы Китая, силой изгоняли оттуда, в ход шли даже клинки и винтовки. В те годы, после того как закончили строительство Небесного Моста, в большинстве крупных китайских городов имелись свои города призраков, но после особого декрета единственный такой город остался в Девяти Драконах.

Некоторые винландеры объединялись в партнерские сообщества, доходящие до десяти человек, они вкладывали деньги и открывали свое дело, что позволяло им обрести статус торговца. Тогда они могли получить сертификат на легальное проживание, вместо того чтобы числиться кочевыми рабочими. Я попытался войти в долю с двумя братьями по фамилии Джеферсон и их кузенами, чтобы открыть в Городе Призраков мануфактурный магазин, но под конец семейные узы оказались прочнее любых обязательств. Братья с помощью одного из кузенов подделали документы и исключили меня из партнерства, выманив все мои деньги и оставив меня даже в более бедственном положении, чем прежде. Мне было под пятьдесят, а годился я теперь разве что для физического труда.

Больше тридцати лет прошло, почти половина китайского цикла, а я оказался практически в том же положении, что и в самом начале. Со времени приезда на Золотую Гору мне лишь два раза немного повезло, во всяком случае по винландерским понятиям, да и то ненадолго. С тех пор я ничего похожего не добивался. Быть может, не так уж и стремился к этому. Короче, эти два шанса так и остались всем, что у меня было в этой жизни, и, использовав их, приходится ждать только ухода в мир иной или следующей жизни — это уж как получится. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что так и не женился, но в этой стране так редко встречались винландерские женщины, что у меня не было особого выбора. Как плохо, что Цзу Сан не подождала еще хотя бы несколько минут и спрыгнула с балкона в «Эксельсиоре». Глядишь, мы и были бы счастливы вместе. Я до сих пор вспоминаю ее, время от времени. И своего брата, конечно.

Особый декрет отменили спустя пятнадцать лет после его введения, но тот факт, что теперь винландерам стало легче эмигрировать в Китай, для нас, старых холостяков Города Призраков, почти ничего не значит. Я умру, даже краем глаза не взглянув еще раз на родную землю. Жизнь прошла мимо. Мы ждем. И будем рады смерти, когда она придет.

В вестибюле толпились постоянные пассажиры в ожидании звонка, который возвестит о прибытии очередной гондолы. Сразу за дверью бежали вверх электромагнитные рельсы. Оставляя далеко внизу облака, они взбирались на самый верх башни. У одной из стен этого помещения стояли двое: женщина винландерского происхождения и очень старый белый призрак.

Джонстон Лин и Макалистер Джеймс находились на острове Благоухающая Гавань, в зале ожидания базовой станции Золотой Горы. С силой прижимая к груди стиснутые руки, старик затравленным взглядом озирался по сторонам. Лин не говорила ему, зачем они пришли сюда, сказала только, что приготовила для него сюрприз. А до того как покинуть его арендованную комнатку, ей пришлось пустить в ход еще одну стопку медяков, и, лишь крепко зажав их в руке, Макалистер согласился встряхнуться.

Лин задержалась в Гуандуне дольше, чем ожидала. Она могла уехать еще неделю назад, когда взяла интервью у Макалистера, но, выслушав его историю, подумала, что должна еще кое-что сделать.

Глядя теперь на старика, она вспоминала своего деда. Ее родной дедушка, не женись он на бабушке, мог быть сейчас таким же. И если, подняв на ноги детей, не открыл бы в Гуандуне во времена особого декрета процветающий винландерский ресторан, а позже, перебравшись на север, не организовал бы в столице свою собственную кухню. Однажды ему довелось обслуживать дальнего родственника самого Императора. А умер дед в своей постели в окружении семьи и друзей. Не присутствовала при сем лишь неблагодарная внучка, которая никогда не задумывалась о том, на какие жертвы шли ее родители и прародители, чтобы она выросла в Китае, где могла теперь принимать государственные экзамены и занимать административную должность. Правда, женщины до сих пор не получили права на владение собственностью и не могли еще раз выйти замуж после смерти супруга, но Лин не сомневалась, что все это лишь дело времени.

К тому же при ином стечении обстоятельств Макалистер вполне мог стать ее дедом. Он был того же возраста и происхождения, и случись так, что он встретился бы с ее бабушкой, у него все сложилось бы по-другому.

Но дедушка ушел из этой жизни, а она так и не воспользовалась возможностью сказать ему последнее «прости», не поблагодарила его за все. Быть может, сделав для Макалистера какое-то маленькое доброе дело, она смогла бы загладить свою вину перед духом своего деда. Ей пришлось нажать на все кнопки в Министерстве космических экскурсий, кроме того, она была теперь в долгу за эту значимую услугу перед местным администратором, но Лин чувствовала, что все это стоило того. Она должна была это сделать ради Макалистера, ради своего деда, ради самой себя. В эту минуту, озабоченно наблюдая за выражением лица старика, она ощущала такое спокойствие и умиротворенность, каких не чувствовала уже многие годы.

— Для чего мы здесь? — спросил наконец старик на ломаном кантонизе.

— Увидите, — ответила по-английски Лин, ласково притронувшись к плечу старика.

Пробил колокол, возвещая о прибытии гондолы, и, как только она благополучно причалила, двери разъехались, зашипев под напором воздуха.

— Проходите, мистер Макалистер. — Лин взяла его за высохшую руку и бережно провела к открытой двери.

Взгляд старика бегал из стороны в сторону, пока он покорно шел следом.

— Куда мы идем? — спросил он по-английски.

— Увидите.

Двери гондолы задвинулись за ними, и Лин провела старика к свободному противоперегрузочному креслу. В гондоле, кроме них, были несколько десятков инженеров, морских офицеров, чиновников, и многие бросали косые взгляды на дрожавшего в углу старика, а кое-кто почти не скрывал презрения.

С кресла сквозь расположенные на противоположной стороне гондолы окна открывалась широкая панорама. Старик в замешательстве смотрел туда, и только после того, как земля исчезла из виду и внизу показались крыши домов Благоухающей Гавани, раскинувшиеся вокруг, подобно пледу у него на ногах, он понял, что происходит.

— Нет, — произнес он слабым, словно издалека донесшимся голосом. — Слишком высоко. Слишком давно. Нет.

Лин взяла его за руку и постаралась успокоить:

— Все будет хорошо, мистер Макалистер. Небесный Мост совершенно безопасен.

А за окном гондолы уже расстилался залив и полуостров Девяти Драконов. Севернее тянулся Гуандун и материковая территория Китая, на восток и на юг — сапфировая голубизна Южно-Китайского моря.

— О нет, — плотно зажмурив глаза, сказал старик. — Слишком давно.

В считаные минуты скорость гондолы достигла тысячи километров в час, затем — двух тысяч и все продолжала нарастать. По обе стороны пассажирской гондолы вверх и вниз по тросу перемещались грузовые контейнеры с реактивным приводом. При скорости тридцать девять тысяч километров в час содержимое контейнеров подвергалось воздействию сотен тысяч g. От пассажиров при таких условиях осталось бы мокрое место. И все же даже при неторопливой скорости в три тысячи километров в час, когда на людей давят несколько g, понадобится всего чуть больше двенадцати часов, чтобы достичь Алмазной Вершины — станции, вращающейся на синхронной с Землей орбите над Благоухающей Гаванью.

— Нет, — тряхнув головой, повторил старик. Лин не на шутку встревожилась.

— Мне ужасно жаль, — сказала она, сжимая хрупкую руку Макалистера так сильно, как только осмелилась. — Я хотела сделать вам что-нибудь приятное. Я не представляла, что вы будете так напуганы.

— Нет, — настойчиво прошептал старик.

— Все будет хорошо, — уговаривала его Лин. — Как только мы доберемся до вершины, вы увидите то, что я хотела вам показать, а потом мы вернемся. Хорошо? Пожалуйста, простите меня. Я не собиралась причинять вам страдания.

Старик, все так же молча, поджал губы и отвернулся.

Шел третий час полета, а старик так и не произнес ни слова и даже не отвечал на прямо поставленные вопросы. Он просто сидел, вцепившись в ремни побелевшими от напряжения пальцами и устремив застывший взгляд на изгиб горизонта, который виднелся за окном.

Стюарды, проходя, предлагали еду, полагающуюся пассажирам в середине пути, но он отмахнулся от них и взял с подноса лишь чашечку с водой.

Когда гондола замедлила ход и причалила к Алмазной Вершине, пассажиры обнаружили, что они стали невесомыми. Стюарды помогали им выбраться из кресел и сопровождали к носу гондолы и дальше в тамбур, ведущий к вестибюлю Алмазной Вершины.

Оказавшись на борту станции, Лин отвела старика в центральную ее часть, которая вращалась вокруг сердечника, обеспечивавшего искусственную гравитацию окружающего пространства. Они остановились у большого армированного панорамного окна.

Прямо перед собой, в нескольких тысячах километров, они увидели последний из Флотилии Сокровищ корабль, что направлялся к красной планете Огненная Звезда. Внизу протянулся голубой изгиб Земли, и отблеск заката своим бледным огнем очерчивал далекую линию горизонта. Они видели даже край западной полусферы и северный континент, который Макалистер называл когда-то своим домом. Ближе всего к ним, на побережье, располагалась мусульманская колония Халифа, основанная в прошлые века адмиралами Трона Драконов. А за ней, там, где на востоке разгоралось солнце, начинались земли Федерации Винланд.

— Вон там, — сказала Лин, поддерживая одной рукой старика, а другой показывая на видневшийся вдали горизонт, — то, что я хотела вам показать. Во-первых, чтобы вы увидели, ради кого работали те долгие годы, а во-вторых, чтобы могли в последний раз взглянуть на свой утраченный дом. Вон там, на горизонте. Это ваша… это наша родина. Винланд.

Старика затрясло. Он отвернулся от окна и посмотрел на Лин, глаза у него повлажнели, губы дрожали.

— Вы… вы не понимаете, — с трудом выговорил он. Голос клокотал у него в горле, как у раненой лягушки-быка. — Не страх мучит меня, а вина.

Лин растерянно посмотрела на старика:

— А я-то подумала, что вы все еще во власти страха, который все те давние годы охватывал вас на Золотой Горе.

Старик изо всех сил замотал головой, словно пытаясь стряхнуть с ушей ее слова.

— Нет! — выкрикнул он. В углах его рта выступили капли пены. — Это был не страх, даже тогда. Вы не…

Он на мгновение замолк, отшатнувшись от Лин и отведя в сторону взгляд.

Лин протянула руку и положила ее на его худое плечо. Она подумала о своем дедушке и обо всем, что они так и не сказали друг другу.

— Прошу вас, — сказала она. — Расскажите мне.

— Нет, — уже с меньшей уверенностью повторил он.

— Пожалуйста, — настаивала она. — Что вы имеете в виду? Что это было, если не страх?

Старик повернулся к ней, лицо его покраснело, глаза блестели.

— Это была зависть! — выкрикнул он. — Была похоть! Жадность была! Но никак не страх. Все, что угодно, только не страх!

Он откинулся на пятки и закатил к потолку глаза, тело его содрогнулось от рыданий.

— Я мог спасти Майкла, — продолжал он. — Стоило только протянуть ему руку. Но пока он там висел, я не переставал думать о том, что с его смертью Цзу Сан станет моей. Я так же, как и он, любил ее, и, если бы его не стало, дорога для меня была бы открыта. Но…

Он снова замолчал, не в силах справиться с рыданиями. Тело его безвольно соскользнуло на пол, и он стоял теперь на коленях, упираясь в них руками.

— Но она уже была мертва, — подсказала Лин.

Из носа у него текла слизь, по щекам струились слезы.

— Да! — взвыл он.

Лин, которую трясло от горя и ощущения своей вины, стояла, глядя сверху вниз на хрупкое тело старика.

— Так вот почему вы так и не уехали домой, верно? — вдруг осенило ее. — Поэтому так и не вернулись в Винланд. Вы не могли бы смотреть в глаза своим близким.

Старик кивнул и стукнул худыми кулаками о ковровое покрытие пола.

— Да! — вскрикнул он.

Не проронив ни слова в ответ, Лин опустилась на колени и обняла худенькое тело старика. Она крепко прижала его к себе, и Макалистер, содрогаясь от рыданий, уткнулся лицом ей в плечо.

— Ох, Майкл! — проговорил старик надтреснутым голосом. — Я так виноват, так виноват. Моим долгом было защитить тебя, а я… О боже. Прости меня. Прости меня!

Лин еще крепче прижала его к себе и погладила по затылку.

— Я прощаю тебя, — прошептала она со слезами на глазах. Они держали друг друга в объятиях — старый белый призрак и женщина из северной столицы. Алмазная Вершина развернулась, и изгиб Винланда исчез из виду, а окно заполнилось панорамой гор и равнин Китая.

— И ты, дедушка, — сказала напоследок Лин, — тоже прости меня.

Примечания

1

«Gold Mountain», by Chris Roberson. Copyright © 2005. First published in Postscripts 5. Reprinted by permission of the author.

2

Восемь Знамен — традиционное название восьми корпусов, на которые делились основные вооруженные силы империи Цин (Цин — последняя династия монархического Китая).

3

Гонконг в переводе с китайского означает «благоухающая гавань».

Content

Крис Роберсон
Золотая гора

Примечания