Агата Кристи

Горе невинным

Глава 1

Уже смеркалось, когда он оказался у переправы. Мог бы добраться туда значительно раньше, если бы сам не оттягивал эту минуту.

Он пообедал с друзьями в Редки, но во время легкой непринужденной беседы не переставал со страхом думать о предстоящем ему деле. Друзья пригласили его выпить чаю, и он снова принял их приглашение, но после чая дальнейшее промедление стало невозможным.

Заказанная машина уже ожидала его. Он распрощался с приятелями, а потом проехал семь миль по прибрежной дороге; затем шофер свернул на лесную просеку, которая привела их к маленькому каменному речному причалу.

Он вышел из такси и подергал веревку большого колокола, вызывая с противоположного берега перевозчика.

– Не желаете ли, чтобы я дождался вас, сэр? – спросил шофер.

– Нет, – ответил Артур Калгари. – Я уже заказал машину, которая встретит меня через час и отвезет прямо в Драймут.

Шофер с благодарностью принял плату за проезд вместе с чаевыми и промолвил, вглядываясь в легкую туманную дымку над рекой:

– Лодка приближается, сэр.

Пожелав доброй ночи, он развернул машину и помчался вверх по склону холма.

Артур Калгари остался один возле причала наедине со своими мыслями и мрачными предчувствиями. Какая непроходимая глушь, размышлял он, словно находишься на краю света, у заброшенного озера в Шотландии. А ведь всего в нескольких милях отсюда остались отели, магазины, коктейль-бары и запруженные людьми улицы Редки. Калгари не впервой подивился этим удивительным противоречиям английского пейзажа.

Послышались мягкие всплески весел, лодка причалила к миниатюрной пристани. Артур Калгари спустился по крутому откосу и забрался в лодку, которую лодочник удерживал багром возле причала. Это был старик, показавшийся Калгари таким же древним, как и его лодка, и уж наверняка не менее дряхлым.

Холодный морской ветер бороздил поверхность реки.

– Промозглый вечер, – заметил лодочник.

Калгари согласился, что сегодня значительно холоднее, чем было вчера.

Он заметил, или ему это показалось, будто под напускным равнодушием в глазах лодочника затаилось любопытство. Вполне понятно, Калгари в этих краях чужак, а туристский сезон закончился. Более того, незнакомец переправляется через реку в неурочный час – поздновато для чая в кафе возле пристани. И вещей при нем нет, значит, не намерен здесь оставаться. (В самом деле, недоумевал Калгари, отчего он так припозднился? Не потому ли, что подсознательно откладывал эту минуту? Откладывал до последнего.) И вот он переходит через Рубикон… через реку… реку… память подсказала название другой реки… Темзы.

Его мысленному взору (неужели это было только вчера?) предстал человек, сидящий за столом напротив него. В задумчивых глазах скрывалось что-то затаенное, невысказанное… Видимо, подумал Калгари, эти глаза способны скрывать свои тайны.

Ужасная обязанность возложена на него. Но он должен ее исполнить, а потом… потом забыть обо всем!

Он нахмурился, припомнив вчерашний разговор. Приятный, спокойный, с хитрецой голос спросил:

– Вы твердо решили, доктор Калгари?

– Что же мне осталось? – раздраженно ответил он. – Неужели вы не понимаете? Вы не согласны? От этого не уйдешь.

Собеседник отвел в сторону свои серые глаза, скрывая хитринку во взгляде, но его ответ слегка удивил Калгари.

– Все нужно обдумать, рассмотреть вопрос со всех точек зрения.

– А не кажется ли вам, что есть лишь одна точка зрения – требование справедливости?

Он горячился, в какое-то мгновение ему показалось даже, что собеседник самым бесчестным образом пытается увильнуть в сторону.

– В определенной степени – да. Но знаете, иногда есть нечто более важное, чем пресловутая справедливость.

– Не согласен. Надо подумать о семье.

– Именно так, я как раз и имел в виду семью, – без промедления ответил собеседник.

Это возражение показалось Калгари несусветной чепухой! Потому что, если кто-то подумал о семье…

Однако ход его мысли нарушил тот же самый приятный и спокойный голос:

– Предоставляю вам самому во всем разобраться, доктор Калгари. Поступайте как знаете.

Под днищем лодки зашуршала земля. Рубикон перейден.

С мягким выговором, свойственным жителям западной части Англии, лодочник произнес:

– С вас четыре пенса, сэр, или вы еще поедете назад?

– Не поеду, назад дороги нет, – несколько высокопарно отозвался Калгари и, расплатившись с лодочником, поинтересовался: – Вам знаком дом под названием «Солнечное гнездышко»?

В глазах у старика блеснуло любопытство.

– Хм, конечно. Вон там вверху справа, за деревьями. Подниметесь на холм и вправо по новой дороге через строящийся поселок. Их дом последний, в самом конце.

– Благодарю вас.

– Вы сказали «Солнечное гнездышко», сэр? Где миссис Эрджайл…

– Да, да, – перебил его Калгари. Не хотелось говорить на эту тему. – «Солнечное гнездышко».

Странная усмешка искривила губы лодочника, напомнившего вдруг собой старого хитрого фавна.

– Так она назвала дом… во время войны. Дом новый, только что построен… и названия у него не было. А земля, где его построили… лес кругом… «Змеиное гнездышко», вот так! Но «Змеиное гнездышко» не для нее… не для ее дома название. Назвали «Солнечное гнездышко», как она захотела. А мы-то его по-прежнему «Змеиным гнездышком» зовем.

Калгари поблагодарил старика, пожелал ему доброго вечера и начал подниматься на холм. Обитатели поселка уже разбрелись по домам, но Калгари чудилось, будто невидимые глаза пристально разглядывают его сквозь окна коттеджей; все следят за ним, видно, знают, куда он идет. И шепчутся: «Он идет в „Змеиное гнездышко“…»

«Змеиное гнездышко». Какое ужасное, но точное название… острое, как зубы змеи.

Он решительно отогнал терзавшие его мысли. Надо взять себя в руки, надо тщательно обдумать, что он собирается сказать…

Калгари прошел в конец новой красивой улицы, по обеим сторонам которой находились новые красивые дома. При каждом доме был свой сад площадью восемь акров. Вьюнки, хризантемы, розы, герани – самые разнообразные цветы свидетельствовали о личных вкусах владельцев.

Дорога упиралась в ворота, на них готическими буквами было начертано: «Солнечное гнездышко». Он отворил калитку, прошел в нее и зашагал по тропинке. Перед ним возвышался дом – добротно построенное, но безликое современное здание с декоративным фронтоном и порталом. Такой дом можно увидеть в любом благоустроенном пригороде или вновь застроенном районе. Непривлекательный, по мнению Калгари, но вполне солидный. Река в этом месте делала крутой поворот. На противоположном берегу ее поднимался поросший лесом холм, а вдали слева по течению виднелись луга и фруктовые сады.

Ворох денег и абсолютное отсутствие воображения вместо хорошего вкуса, скромности и умеренности.

Естественно, он не порицал Эрджайлов за подобную безвкусицу. Они лишь купили этот дом, а не строили его. И все-таки кто-то из них (уж не миссис ли Эрджайл?) его выбрал…

Он решил не терять времени и нажал кнопку электрического звонка. Постоял в ожидании и снова позвонил.

Неожиданно для него дверь отворилась.

Калгари, вздрогнув, подался назад. Его разыгравшемуся воображению предстала, казалось, сама Трагедия. Это юное лицо… оно лишь усиливало впечатление трагизма. Он подумал, что трагическое всегда должно принимать обличье молодости, бессильной перед неотвратимостью Грядущего, – олицетворения безжалостной Судьбы.

Собравшись с мыслями, он про себя отметил: «Лицо, похоже, ирландское». Глубокие, голубые, обрамленные темными тенями глаза, зачесанные назад черные волосы, красивое, тронутое печалью лицо.

Девушка окинула его внимательным неприветливым взглядом:

– Да? Что вам надо?

– Мистер Эрджайл у себя?

– Да. Но он никого не принимает. Я хотела сказать, не принимает посторонних. Он ведь не знает вас, да?

– Нет. Не знает, но…

Девушка уже начала прикрывать дверь.

– Вам следует написать…

– Простите, у меня к нему важное дело. Вы мисс Эрджайл?

– Да. Я Хестер Эрджайл, – утвердительно проворчала она. – Но отец никого не принимает, если с ним не договориться заранее. Вам лучше написать.

– Я приехал издалека…

Хестер продолжала стоять как вкопанная.

– Все так говорят. Думаю, когда-нибудь этому настанет конец. – В ее голосе чувствовалось пренебрежение. – Полагаю, вы репортер?

– Нет, ничего подобного.

Она подозрительно оглядела его:

– Хм, чего же в таком случае вам надо?

Позади нее, в глубине вестибюля, Калгари заметил другое лицо. Плоское, некрасивое, напомнившее ему оладушку, то было лицо пожилой женщины. Вьющиеся, тронутые сединой волосы, казалось, были приклеены к затылку, а голова на длинной шее, словно у дракона, раскачивалась в воздухе.

– Дело касается вашего брата, мисс Эрджайл.

Хестер надсадно задышала.

– Майкла? – спросила она с опаской.

– Нет, Джека.

– Я так и знала! – взорвалась Хестер. – Знала, что дело касается Джако! Вы когда-нибудь оставите нас в покое? Ведь все закончилось. Чего вы надоедаете?

– Не следует говорить, что все закончилось.

– Но дело, безусловно, закончилось! Джако уже нет в живых, что вы над ним издеваетесь? Все в прошлом. Если вы не журналист, значит, вы врач, или психолог, или что-нибудь вроде этого. Уходите, пожалуйста. Не надо тревожить отца, он занят.

Хестер решительно взялась за ручку двери. Калгари наконец сделал то, что ему надлежало сделать с самого начала и о чем он впопыхах совершенно забыл. Он вытащил из кармана и протянул ей письмо.

– У меня письмо от мистера Маршалла.

Она была явно поражена. Пальцы нерешительно дотронулись до конверта.

– От мистера Маршалла… из Лондона? – неуверенно произнесла она.

Маячившая в глубине коридора женщина вышла вперед и подозрительно уставилась на Калгари, вызвав в его памяти нечто, смутно напоминавшее монастырь. Конечно, это же типичная монахиня! С обрамляющими лицо светлыми завитками, облаченная в черные одежды. Такие люди не склонны к задумчивой созерцательности, но, приученные к монастырским порядкам, подозрительно разглядывают пришельца сквозь едва приоткрытую массивную дверь, после чего неохотно впускают его в прихожую или отводят к матушке настоятельнице.

– Вы от мистера Маршалла?

Вопрос прозвучал почти как обвинение.

Хестер внимательно рассматривала оказавшийся у нее в руке конверт.

Калгари, все еще стоя у порога, мужественно выдерживал неприязненные и подозрительные взгляды смахивающей на дракона монахини.

Ему хотелось что-то сказать, но ничего подходящего не приходило в голову. Поэтому он благоразумно помалкивал.

Вдруг откуда-то издали донесся неприветливый голос Хестер:

– Отец говорит, что он может подняться.

Цербер, стерегший Калгари, неохотно отступил в сторону, не утратив при этом своей подозрительности. Калгари прошел в вестибюль, положил шляпу на стул и поднялся по лестнице.

В доме его поразила прямо-таки стерильная чистота. Подобное обычно доводилось видеть лишь в дорогих лечебницах.

Хестер провела его по коридору, они спустились по коротенькой лестнице, состоящей из трех ступенек. Потом она распахнула дверь, жестом пригласила Калгари войти и, последовав за ним, прикрыла за собой дверь.

Они оказались в библиотеке, и Калгари с удовольствием запрокинул вверх голову. Интерьер этой комнаты разительно отличался по духу от всего остального дома. Несомненно, здесь человек жил, работал, проводил свой досуг. Стены были уставлены книгами, массивные кресла довольно потрепаны, но удобны. На письменном столе веселил взор ворох бумаг, по столикам тоже валялись книги. Калгари заметил очаровательную молодую женщину, вышедшую из комнаты через дверь в дальнем конце. Затем его внимание привлек поднявшийся навстречу человек, держащий в руке вскрытое письмо.

В глаза бросилась невероятная худоба этого человека, почти полная бестелесность, в чем только душа держалась. Казалось, перед вами предстал выходец с того света! Голос у него был приятный, хотя и не совсем отчетливый.

– Доктор Калгари? – произнес он. – Присаживайтесь.

Калгари сел. Не отказался от сигареты. Хозяин опустился в кресло напротив. Двигался он не торопясь, будто жил в мире, где время ничего не значило. На лице Лео Эрджайла появилась едва приметная улыбка, разговаривая, он поглаживал письмо бескровными пальцами.

– Мистер Маршалл пишет, что вы хотите сообщить нам нечто важное, но не указывает подробностей. – Улыбка обозначилась явственнее, он продолжал: – Юристам присуща осторожность в формулировках, не так ли?

Калгари с удивлением подумал, что перед ним находится счастливый человек. То была не безудержная веселая радость, неотъемлемый спутник счастья, но окрашенная грустью, притаившаяся в душе внутренняя удовлетворенность. Для этого человека внешний мир не имел никакого значения, и он наслаждался своей независимостью. Калгари не знал, почему его так поразило это обстоятельство, но воспринял его как должное.

– Вы очень добры, что согласились меня принять, – сказал он. Это было стандартное, ни к чему не обязывающее вступление. – Я полагал, что лучше приехать самому, чем написать. – Калгари помолчал и продолжил вдруг с внезапной горячностью: – Тяжело… очень тяжело…

– Мы попусту теряем время. – Лео Эрджайл был вежлив и непроницаем. Он наклонился вперед; непринужденность его манер располагала к доверительности. – Поскольку вы привезли письмо от Маршалла, я догадался, что ваш приезд имеет отношение к судьбе моего несчастного сына Джако… Джека… Джако мы называли его в семье.

Все слова и фразы, которыми заранее запасся Калгари, выскочили у него из памяти. Сохранилась лишь одна удручающая реальность, о которой ему предстояло поведать. Как это лучше сделать, он не знал.

– Ужасно тяжело…

Наступило молчание.

– Если вам это поможет… – нарушил молчание Лео, осторожно выговаривая слова, – то мы полностью отдавали себе отчет… Джако вряд ли можно было назвать нормальной личностью. Что бы вы ни сказали, нас ничто не удивит. Когда произошла эта жуткая трагедия, я ни минуты не сомневался: Джек не понимал, что он делает.

– Разумеется, не понимал.

Это сказала Хестер. Калгари вздрогнул от неожиданности и тут же забыл о девушке. Она присела на ручку кресла, стоявшего у него за спиной, и взволнованно заговорила:

– Джако всегда был ужасен. Как ребенок… если тот из себя выйдет. Схватит, что попадется под руку… и в вас запустит…

– Хестер… Хестер… дорогая, – с болью в голосе проговорил Эрджайл.

Смутившись и вспыхнув, девушка вскинула руку к губам.

– Извините, – сказала она. – Мне не следовало… я забылась… я… я… не должна была так говорить… теперь он… теперь все кончено и… и…

– Да, с этим покончено, – молвил Эрджайл. – Все в прошлом. Я старался… все мы старались… воспринимать мальчика как инвалида. Природа просчиталась, вот в чем дело. – Он взглянул на Калгари: – Вы согласны?

– Нет, – решительно возразил тот.

Наступила тишина. Резкое возражение, прозвучавшее как выстрел, повергло слушателей в недоумение. Калгари стало не по себе.

– Я… Извините, но вы еще ничего не знаете…

– О! – задумчиво протянул Эрджайл. Потом обернулся к дочери: – Хестер, думаю, тебе лучше уйти…

– И не подумаю! Затем я пришла… хочу знать, что все это значит.

– Но это может быть не совсем приятно…

– Какие такие гадости еще натворил Джако? – нервно воскликнула Хестер. – Теперь все уже кончено.

– Поверьте мне, пожалуйста… речь совсем не о том, что ваш брат что-то натворил… как раз наоборот, – торопливо заговорил Калгари.

– Не понимаю.

Дверь в дальнем конце комнаты растворилась, появилась давешняя молодая женщина. Она была в пальто, с папкой для бумаг в руках.

– Я ухожу. Есть еще что-то для меня? – обратилась она к Эрджайлу.

Эрджайл после некоторого колебания (он вечно колеблется, подумал Калгари) притянул женщину за руку.

– Садись, Гвенда, – сказал он. – Это, хм… доктор Калгари. Это мисс Воугхан, которая… – он замялся, – которая вот уже несколько лет является моим секретарем. – И добавил: – Доктор Калгари хочет рассказать нам… или спросить нас про Джако…

– Рассказать кое-что, – перебил его Калгари. – А вы, сами того не понимая, все более усложняете мою задачу.

Оба удивленно на него посмотрели, но во взгляде Гвенды Воугхан отразилось понимание. Похоже, она заключила с Калгари молчаливый союз, ободрив его невысказанными словами: «Да… знаю, какие сложности ожидают Эрджайлов».

Соблазнительная молодая женщина, подумал Калгари, впрочем, не такая уж и молодая… лет тридцать семь или тридцать восемь. Статная фигура, черные волосы, такие же глаза, здоровая и энергичная – словом, кровь с молоком. Кажется, достаточно сведуща и умна.

Эрджайл заметил с налетом холодной учтивости в голосе:

– Не думал усложнять вашу задачу, доктор Калгари. Определенно, это не входило в мои намерения. И если вы перейдете к сути дела…

– Да, вы правы. Простите мне мое замечание. Но вы и ваша дочь настойчиво подчеркивали, что все прошло… завершилось… закончилось. Нет, не закончилось. Кто это сказал: «Ничто и никогда не завершается, пока…»

– «Пока не приходит к благополучному исходу», – подсказала мисс Воугхан. – Киплинг.

Она ободряюще кивнула, и Калгари был ей за это признателен.

– Перехожу к делу, – продолжил он. – Выслушав меня, вы поймете мою… мою нерешительность. Более того, мою растерянность. Для начала несколько слов о себе. Я геофизик, недавно участвовал в одной антарктической экспедиции. Несколько недель назад возвратился в Англию.

– Это экспедиция Хайеса Бентли? – спросила Гвенда.

Калгари доброжелательно взглянул на нее:

– Да. Экспедиция Хайеса Бентли. Рассказываю вам это, чтобы объяснить, кто я такой и почему около двух лет ничего не знал о происшедших событиях.

Гвенда опять поспешила ему на помощь:

– Вы имеете в виду… убийство?

– Да, мисс Воугхан, именно это я имею в виду. – Он обернулся к Эрджайлу: – Пожалуйста, простите меня, если причиняю вам боль, но необходимо уточнить некоторые факты и даты. Девятого ноября позапрошлого года примерно в шесть часов вечера ваш сын Джек Эрджайл (или, по-вашему, Джако) пришел домой, чтобы поговорить со своей матерью, миссис Эрджайл.

– Да, с моей женой.

– Он сказал ей, что у него затруднения, и потребовал денег. Такое случалось и раньше…

– Много раз, – с тяжелым вздохом согласился Лео.

– Миссис Эрджайл отказала ему. Он начал браниться, угрожать. Наконец выскочил опрометью из дома, закричав, что скоро вернется и что ей придется «изрядно раскошелиться». И еще он сказал: «Ты же не хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму, а?» – и она ответила: «Начинаю думать, тебе было бы невредно там побывать».

Эрджайлу стало явно не по себе.

– Мы с женой часто об этом беседовали. Мальчик доставлял нам кучу неприятностей. Не раз его выручали, думали, образумится. Считали, что тюремный приговор… будет ему уроком… – едва слышно произнес Лео. – Но продолжайте, пожалуйста.

И Калгари продолжил свой рассказ:

– В тот вечер ваша жена была убита. Ее ударили кочергой и проломили череп. На кочерге остались отпечатки пальцев вашего сына, из ящика бюро исчезла значительная сумма денег. Полиция задержала вашего сына в Драймуте. У него нашли деньги, по преимуществу пяти– и десятифунтовые купюры, на одной из которых были написаны имя и адрес. Это позволило установить, что именно эти деньги миссис Эрджайл получила в банке утром того дня. Вашего сына предали суду. – Калгари замолчал. – Суд установил, что было совершено умышленное убийство.

Наконец он произнес это роковое слово – УБИЙСТВО…

– От вашего адвоката мистера Маршалла я узнал, что ваш сын, когда его арестовали, горячо и страстно доказывал свою невиновность, настаивал на своем неопровержимом алиби. Убийство, как установила полиция, произошло между семью и половиной восьмого вечера. В это время Джек Эрджайл, как он утверждал, добирался на попутных машинах до Драймута. Около семи часов примерно в миле отсюда, на шоссе, соединяющем Редмин с Драймутом, его подобрала какая-то машина. Из-за темноты он не заметил характерных особенностей автомобиля, помнил только, что кузов был черного или темно-голубого цвета, а за рулем сидел человек среднего возраста. Попытки отыскать эту машину и ее водителя не увенчались успехом, и судья решил, что мальчик второпях сочинил свою историю, да к тому же не очень ладно ее скроил… На суде защита пыталась использовать психологические доводы, доказывала душевную неуравновешенность Джека Эрджайла. Судья посчитал, что преступление подтверждено и виновный заслуживает тюремного наказания. Джек Эрджайл был приговорен к пожизненному заключению. Спустя полгода он умер в тюрьме от воспаления легких.

Калгари замолчал. Три пары глаз неотрывно смотрели на него. Во взгляде Гвенды Воугхан светилась заинтересованность и напряженное внимание, во взгляде Хестер явно прочитывались подозрительность и опаска. Взгляд Лео Эрджайла не выражал никаких определенных эмоций.

– Вы подтверждаете, что я правильно изложил факты? – снова заговорил Калгари.

– Абсолютно правильно, – произнес Лео, – впрочем, не понимаю, какая нужда была ворошить эти прискорбные обстоятельства, которые мы все стремимся поскорее забыть.

– Простите меня, я должен был так поступить. Мне кажется, вы согласны с приговором. Или я ошибаюсь?

– В общем-то факты подтвердились. Если в них особенно не копаться, убийство было жестоким и грубым. Если же в фактах покопаться, можно найти смягчающие обстоятельства. Мальчик страдал душевной неуравновешенностью, но, к сожалению, не в той мере, как требует закон для освобождения от наказания. Уверяю вас, доктор Калгари, сама Рэчел… моя жена… первая простила бы мальчика и извинила его необузданность. Она была образованным и гуманным человеком, хорошо разбиралась в психологических нюансах. Она не допустила бы осуждения.

– Мама хорошо знала нашего кошмарного Джако, – сказала Хестер. – Ему на роду было это написано.

– Значит, никто из вас, – медленно произнес Калгари, – не имеет ни малейших сомнений? Никто не сомневается в его виновности?

– Можно ли сомневаться? Конечно, он преступник! – Хестер в упор смотрела на Калгари.

– Не совсем преступник, – возразил Лео. – Не люблю этого слова.

– В данном случае несправедливое слово. – Калгари набрал в грудь побольше воздуха. – Джек Эрджайл – невиновен!

Глава 2

Это было потрясающее заявление, но оно не произвело должного эффекта. Калгари ожидал смущения, негодующих возгласов, недоуменных вопросов, но ничего такого не дождался. Гвенда Воугхан нахмурилась. Хестер уставилась на него широко раскрытыми глазами. Ну что ж, может быть, такая реакция выглядела естественной – подобные заявления трудно немедленно осознать.

Лео Эрджайл нерешительно произнес:

– Вы хотите сказать, доктор Калгари, что разделяете мою точку зрения? Считаете, что он не отвечал за свои действия?

– Я хочу сказать, что он не совершал преступления! Вам ясно? Джек невиновен. Не мог быть виновным. Но в силу необычного и прискорбного стечения обстоятельств он не был в состоянии доказать свою невиновность. А я могу это доказать.

– Вы?

– Я тот самый человек, который находился тогда в пресловутой машине.

Он произнес эти слова с такой естественной непринужденностью, что в первый момент никто не понял, о чем идет речь. Прежде чем они осознали смысл сказанного, беседа неожиданно прервалась. Открылась дверь, и вошла женщина с некрасивым, простоватым лицом. Не мешкая, она приступила к делу.

– Я проходила мимо и все слышала. Этот человек утверждает, что Джако не убивал миссис Эрджайл. Почему он так говорит? С чего он это взял?

Воинственное, злое лицо ее от возбуждения покрылось морщинами.

– Надо разобраться, – бубнила она. – Я не могла не вмешаться.

– Разумеется, Кирсти. Вы член семьи. – Лео Эрджайл представил вошедшую: – Мисс Линдстрем, доктор Калгари. Доктор Калгари сообщил нам совершенно невероятные вещи.

Шотландское имя Кирсти резануло слух Калгари. Она превосходно говорила по-английски, хотя и с едва заметным иностранным акцентом.

– Лучше бы вы не приходили сюда и ничего подобного не рассказывали… только людей огорчаете, – осуждающим тоном произнесла Кирсти. – Они смирились со своим горем. Теперь вы расстроили их своими рассказами. Если и произошло несчастье, так на то Господня воля.

Ее самоуверенность поначалу смутила Калгари. Видно, она из породы людей, в чье тоскливое существование несчастья и катастрофы вносят приятное разнообразие. Что ж, он сейчас лишит ее иллюзий.

И Калгари продолжал сухим, деловым тоном:

– В тот вечер без пяти минут семь на дороге от Редмина до Драймута я подсадил в машину молодого человека, который сигнализировал, подняв вверх большой палец. Я отвез его в Драймут. Мы разговорились. Он оказался общительным и очень симпатичным парнем.

– Джако было не занимать обаяния, – заметила Гвенда. – Его все находили привлекательным до тех пор, пока его не заносило. Тогда он, конечно, выкидывал коленца, – задумчиво добавила она. – Но люди не сразу это понимали.

– Помолчали бы, его уже нет в живых. – Мисс Линдстрем обернулась к Гвенде.

– Продолжайте, пожалуйста, доктор Калгари. Почему вы тогда об этом не заявили? – произнес Лео Эрджайл с ноткой строгости в голосе.

– Да, – еле слышно прошептала Хестер. – Почему вы юркнули в кусты? Все газеты были полны обращениями, призывами… Можно ли быть таким эгоистичным, таким жестоким?

– Хестер, Хестер! – остановил ее отец. – Доктор Калгари еще не все рассказал.

Калгари обратился непосредственно к девушке:

– Мне понятна ваша горячность. Я бы и сам реагировал таким образом… – Он осекся и тут же снова заговорил: – Продолжу свою историю. В тот вечер все дороги были забиты машинами. Далеко за половину восьмого в центре Драймута я высадил молодого человека, чье имя так и не узнал. Это, насколько я понимаю, полностью снимает вину с Джека, ведь полиция не сомневается, что преступление совершено между семью и половиной восьмого.

– Да, – сказала Хестер. – Но вы…

– Не торопитесь, пожалуйста. Чтобы все стало понятно, мне надо немножечко отступить назад. В Драймуте я остановился на пару дней в квартире одного моего приятеля. Этот приятель, профессиональный моряк, находился в плавании. Он же одолжил мне свою машину, припаркованную на частной стоянке. В тот злосчастный день, девятого ноября, я должен был вернуться в Лондон. Решил ехать вечерним поездом, а днем навестить свою старую няню, любимицу нашей семьи, обитавшую в маленьком коттедже в Полгарфе, примерно в сорока милях на запад от Драймута. Намеченную программу я выполнил. Хотя старушка сильно одряхлела и многое в ее сознании уже путалось, няня узнала меня, очень обрадовалась и разволновалась, поскольку читала в газетах про мое, как она выразилась, «путешествие к полюсу». С ней я пробыл недолго, чтобы ее не утомлять, и, уехав, решил не возвращаться в Драймут по излюбленной прямой дороге вдоль побережья, а вместо этого поехать на север в Редмин повидать престарелого каноника Пизмарша, в библиотеке которого имеются очень редкие книги, включая старинный трактат о навигации, откуда мне хотелось переписать один абзац. Старый джентльмен принципиально не пользовался телефоном, к которому относился как к дьявольскому изобретению. Такими же, по его мнению, были радио, телевизор, кино и реактивные самолеты, так что мне оставалась единственная возможность – поехать к нему домой. Увы, окна были закрыты ставнями, хозяин, очевидно, отсутствовал. Я заглянул в собор, а потом отправился в Драймут по шоссе, замкнув таким образом треугольник. У меня оставалось достаточно времени, чтобы, не торопясь, прихватить из квартиры сумку, возвратить машину на стоянку и добраться до поезда.

По пути, как уже вам известно, я прихватил пассажира, подбросил его до города, а потом занялся своими делами. По приезде на станцию в запасе у меня еще оставалось время выйти на улицу, чтобы купить сигареты. И в тот момент, когда я переходил через дорогу, меня сбил грузовик, выскочивший из-за угла на большой скорости.

По свидетельству прохожих, я поднялся с земли целым и невредимым. Сказал окружившим меня людям, что все в порядке, что я жду поезда, и пошел обратно на станцию. Уже на Паддингтонском вокзале я потерял сознание и был доставлен на «Скорой помощи» в больницу, где у меня обнаружили сильную контузию, последствия которой проявились с некоторым опозданием.

Когда через несколько дней сознание вернулось ко мне, я ничего не помнил ни про несчастный случай со мной, ни про то, как добрался до Лондона. Смутно припоминалось лишь посещение мною старой нянечки в Полгарфе. А потом в памяти был совершенный провал. Меня уверяли, что это обычное состояние. И никому в голову не пришло, что вычеркнутые из памяти часы моей жизни могут что-то значить. Ни я, ни кто-либо иной не имели ни малейшего представления, что в тот вечер я ехал по дороге Редмин – Драймут.

До отъезда из Англии времени почти не оставалось. В больнице, где я находился, мне был обеспечен абсолютный покой, даже газет не показывали. По выходе из больницы я сразу же направился в аэропорт, чтобы вылететь в Австралию, где должен был присоединиться к экспедиции. Существовали некоторые опасения, смогу ли я ехать, но я ими пренебрег. Предотъездные приготовления и волнения не оставляли возможности поинтересоваться сообщениями об убийствах, к тому же после ареста обвиняемого возбуждение в таких случаях, как правило, стихает; когда же дело об убийстве миссис Эрджайл передали в суд и газеты вновь запестрели отчетами, я находился на пути в Антарктиду.

Он замолчал. Собравшиеся слушали его с напряженным вниманием.

– Месяц назад, сразу по возвращении в Англию, я сделал одно открытие. Для упаковки образцов понадобились старые газеты, и хозяйка принесла из кладовки целый их ворох. Расстелив одну из них на столе, я увидел фотографию какого-то молодого человека, лицо которого показалось очень знакомым. Начал вспоминать, где я видел его и кто он такой. Этого мне сделать не удалось, но, как ни странно, припомнились обрывки разговора с ним – те, что касались налимов. Сага о жизни налимов потрясла его. Но когда? Где это было? Я прочел эту статью, узнал, что молодой человек по имени Джек Эрджайл обвиняется в убийстве, узнал, как он рассказал полиции, будто кто-то подвез его в черном лимузине.

И тут, совершенно непроизвольно, в памяти возник исчезнувший кусок моей жизни. Ведь это я подобрал того самого парня, отвез его в Драймут, расстался там с ним, возвратился на квартиру… пересекал улицу, чтобы купить сигареты. Вспомнил промелькнувший мимо грузовик, который сбил меня с ног… а потом полнейшая пустота до самой больницы. Я все еще не помнил, как возвратился на станцию, сел в поезд до Лондона. Я читал и перечитывал эту статью. Больше года прошло, как закончился суд, дело почти забылось. «Молодой парень, что прикончил свою матушку, – что-то смутно припоминала моя хозяйка. – Не знаю, что с ним случилось, – наверное, его повесили». Я перечитал кучу газет за соответствующий период времени, потом направился в адвокатскую контору «Маршалл, Маршалл и Маршалл», которая ведала на процессе защитой. Узнал, что уже никто не освободит несчастного мальчика. Он скончался в тюрьме от воспаления легких и больше не нуждается в справедливости. Однако следует восстановить справедливость во имя его памяти. Я пошел с мистером Маршаллом в полицию. Дело передали прокурору. Маршалл не сомневается, что тот направит его секретарю палаты общин.

Вы, разумеется, получите от мистера Маршалла обстоятельный отчет. Он немного замешкался, и потому мне выпала трудная задача первым сообщить вам правду. Долг повелевает пройти тяжелый путь до конца. Чувство вины не покидает меня. Если бы я осмотрительнее переходил через улицу… – Калгари помолчал. – Понимаю ваши чувства и не жду от вас доброжелательного отношения… Хотя я ни в чем не провинился, вы все же станете меня порицать.

Голосом, трепетавшим от сердечной теплоты, Гвенда Воугхан возразила:

– Безусловно, не станем. Такие вещи случаются. Трагические, чудовищные… Так уж вышло.

– Вам поверили? – поинтересовалась Хестер.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Полиция… вам поверила? Почему они вам поверили?

Сам того не желая, Калгари улыбнулся.

– Я весьма уважаемый свидетель, – просто произнес он. – Никакой выгоды не преследую, мои показания были тщательным образом проверены, подтверждены медицинскими заключениями и множеством мельчайших подробностей. Да! Мистер Маршалл, разумеется, как и все юристы, проявил сугубую осторожность. Он не хотел возбуждать у вас иллюзий, пока сам не поверит в успех.

– Что вы понимаете под словом «успех»? – заговорил Лео Эрджайл, поерзав в кресле.

– Извините, – поспешно произнес Калгари. – Я неправильно выразился. Вашего сына привлекли к ответственности за преступление, которого он не совершал, осудили, приговорили к заключению… и он умер в тюрьме. Справедливость запоздала. Но если по закону справедливость может быть восстановлена, она должна быть восстановлена, и вы убедитесь – будет восстановлена. Секретарь палаты общин, видимо, посоветует королеве издать указ об амнистии.

– Амнистия… за то, что он ничего не сделал? – расхохоталась Хестер.

– Понятно. Терминология никогда не отличалась точностью. Но, насколько я знаю, по закону вопрос следует поставить в палате общин. Последует однозначный ответ: Джек Эрджайл не совершал преступления, за которое его осудили. Газеты, безусловно, сообщат об этом.

Он замолчал. Никто не проронил ни единого слова. Калгари полагал, что ошеломил их и привел в состояние радостного потрясения.

– Боюсь, – нерешительно произнес он, поднявшись, – мне больше нечего вам сказать… Не стану повторять извинения, говорить о своих переживаниях и спрашивать вашего прощения… все это вы от меня уже слышали. Трагедия, завершившая жизнь этого мальчика, омрачила и мою собственную жизнь. По крайней мере… – в его голосе прозвучала надежда, – есть нечто стоящее во всем этом. Теперь вы знаете, что он не сделал этой ужасной вещи… Его имя, а это ваше имя, будет очищено от скверны.

Если он ожидал ответа, то так и не дождался.

Лео Эрджайл сидел осунувшись в своем кресле. Гвенда не сводила с него глаз. Хестер уставилась в пространство, в широко раскрытых глазах застыло страдание. Мисс Линдстрем бурчала что-то себе под нос и покачивала головой.

Калгари нерешительно остановился возле двери, оглянулся назад.

Первой решилась действовать Гвенда Воугхан. Она подошла к нему, опустила на плечо руку и тихо произнесла:

– Теперь вам лучше уйти, доктор Калгари. Слишком велико потрясение. Нужно время, чтобы его пережить.

Он кивнул и вышел из комнаты. В коридоре к нему присоединилась мисс Линдстрем.

– Я провожу вас, – сказала она.

Калгари пришел в себя, оглянулся и еще, прежде чем закрылась дверь, успел заметить, как Гвенда Воугхан опустилась на колени перед креслом Лео Эрджайла. Это немного покоробило Калгари.

Перед ним в коридоре, суровая, как жандарм, стояла мисс Линдстрем.

– Его не оживишь, – прохрипела она. – Зачем будоражить душу? Они вроде смирились, а теперь новые страдания. Покой дороже всего.

Говорила она враждебно, не скрывая неприязни.

– Его память должна быть светлой, – сказал Артур Калгари.

– Дешевые сантименты! Красивые слова. Но вы не обдумали последствий. Мужчины никогда ни о чем не думают! – Она топнула ногой. – Я всех люблю в этой семье. Пришла сюда, чтобы помогать миссис Эрджайл, в тысяча девятьсот сороковом, когда она организовала детский сад для детишек, чьи дома были разбомблены. Никакой радости эти детишки не видели. Все в доме делалось для них. Почти восемнадцать лет минуло с тех пор. А я все еще, даже после ее смерти, остаюсь здесь, приглядываю за ними, содержу дом в чистоте и уюте, слежу, чтобы они получали хорошую пищу. Я люблю их всех… Да, я люблю их… и Джако тоже. Он не был хорошим, о да! Но я его тоже любила, несмотря ни на что!

Она круто повернулась и, казалось, забыла о своем обещании проводить его. Калгари медленно спускался по лестнице. Пока он возился возле двери с замком, который ему никак не давался, по ступенькам застучали легкие шажки. Торопливо спускалась Хестер.

Она отомкнула дверь и растворила ее. Оба они разглядывали друг друга, и меньше всего он понимал, почему она смотрит на него таким тяжелым, осуждающим взглядом.

– Зачем вы пришли? – беззвучно прошептала Хестер. – О, зачем вы все-таки пришли?

– Я не понимаю вас. – Он беспомощно глядел на нее. – Неужели вы не хотите, чтобы ваш брат был реабилитирован? Не хотите, чтобы была восстановлена справедливость?

– Справедливость! – она швырнула в него это слово.

– Не понимаю, – повторил он.

– Твердите про справедливость! Какое значение она имеет теперь для Джако? Он мертв. Это не Джако касается. Нас это касается!

– Что вы хотите сказать?

– Речь не о преступнике. Речь идет о невинных. – Хестер схватила его за руку, впилась в нее пальцами. – О нас речь. Неужели вы не понимаете, что натворили?

В темноте неясно замаячила мужская фигура.

– Доктор Калгари? – спросил мужчина. – Такси подано, сэр. Готов отвезти вас в Драймут.

– О… хм… благодарю вас.

Калгари обернулся, но Хестер на улице уже не было.

Громко хлопнула парадная дверь.

Глава 3

Хестер медленно поднималась по лестнице, устало отбросила со лба черные волосы. Наверху ее поджидала Кирстен Линдстрем.

– Ушел?

– Ушел.

– Ошеломляющее известие, Хестер. – Кирстен Линдстрем нежно положила руку ей на плечо. – Пойдемте со мной. Я дам вам немного коньяку. Чересчур все это.

– Не думаю, что мне хочется коньяку, Кирсти.

– Может, и не хочется, а польза будет.

Кирстен увлекла податливую девушку в свою комнатку. Хестер взяла коньяк, чуть-чуть пригубила.

– Слишком неожиданно, – обеспокоенно произнесла Кирстен Линдстрем. – Надо было предупредить. Почему мистер Маршалл не известил нас?

– Думаю, доктор Калгари ему не позволил. Хотел приехать и все нам рассказать.

– Вот уж действительно приехал и рассказал! Думал, нас эта новость обрадует?

– Наверное, думал, что делает нам приятный сюрприз, – сказала Хестер странным, отрешенным голосом.

– Приятный или неприятный, а сногсшибательный – это уж точно. Не следовало ему так поступать.

– Но это потребовало от него некоторого мужества, – возразила Хестер. Лицо слегка зарделось. – Нелегко ему было на такое решиться. Приехать и рассказать людям, что один из членов их семьи, осужденный за убийство и умерший в тюрьме, на самом деле невиновен. Да, думаю, это потребовало от него храбрости. – И добавила с грустью: – Но лучше бы ее у него не было.

– Вот-вот, все мы того же желаем, – пробурчала мисс Линдстрем.

Хестер вдруг словно проснулась и с интересом взглянула на нее:

– Так и у вас такое же ощущение, Кирсти? А я думала, может, только у меня.

– Я не дура, – отрезала мисс Линдстрем. – Могу сообразить, что ваш доктор Калгари не все до конца продумал.

– Пойду к отцу, – сказала Хестер, поднимаясь.

– Да, – согласилась Кирстен Линдстрем, – следует обдумать, как поступить наилучшим образом.

Когда Хестер вошла в библиотеку, Гвенда Воугхан сидела у телефона. Отец поманил Хестер, она подошла и присела на ручку его кресла.

– Пытаемся дозвониться до Мэри с Мики, – сказал Лео Эрджайл. – Надо им немедленно обо всем рассказать.

– Алло, – произнесла Гвенда. – Миссис Дюрант? Мэри? Это Гвенда Воугхан. Ваш отец хочет поговорить с вами.

Подошел Лео и взял трубку:

– Мэри? Как ты? Как Филип? Хорошо. Произошло одно чрезвычайное событие. Думаю, тебе следует знать. Только что к нам приходил некий доктор Калгари. Привез с собой письмо от Эндрю Маршалла. Дело касается Джако. Оказывается… просто невероятно… Оказывается, история, которую Джако рассказал на суде, о том, что кто-то подвез его на машине до Драймута, – чистейшая правда. Этот доктор Калгари и есть человек, который его подбросил…

Он замолчал, выслушал, что ответила ему дочь.

– Да, хорошо, Мэри, не стану касаться подробностей, почему он не явился вовремя. С ним произошел несчастный случай, контузия. Все подтверждается. Я вот зачем позвонил. Думаю, нам всем надо собраться по возможности скорее. Видимо, надо пригласить Маршалла и все с ним обговорить. Считаю, что потребуется совет квалифицированного юриста. Ты сможешь приехать вместе с Филипом? Да… Да, я знаю. Дорогая, я в самом деле считаю, что это важно… Да, перезвони мне после, если захочешь. Постараюсь связаться с Мики. – Он положил трубку.

– Позвонить Мики? – К телефону подошла Гвенда.

– Если дело немного терпит, Гвенда, – вмешалась Хестер, – можно сначала позвоню я? Хочу поговорить с Дональдом.

– Разумеется, – сказал Лео. – Вы с ним собираетесь пойти куда-то вечером, да?

– Собирались, – ответила Хестер.

– Ты очень расстроилась, дорогая? – Отец окинул ее проницательным взглядом.

– Не знаю, – промолвила Хестер. – Даже не знаю, что я чувствую.

Гвенда уступила ей место у телефона, Хестер набрала номер.

– Доктора Крейга, пожалуйста. Да, да. Хестер Эрджайл говорит. – И после непродолжительного молчания: – Это ты, Дональд? Позвонила предупредить, что я не смогу пойти с тобой на лекцию вечером… Нет, я не больна, дело не в этом, просто… хм… просто… у нас довольно странные новости. – Хестер повернулась к отцу, прикрыла рукой трубку и спросила: – Это не секрет, а?

– Нет, – протянул Лео, – совсем не секрет, но… гм, я бы попросил Дональда никому пока не рассказывать. Ты же знаешь, как быстро распространяются самые нелепые слухи.

– Да, знаю. – И проговорила в трубку: – В определенном смысле новости хорошие, Дональд, но… довольно тяжелые. Не хочу об этом говорить по телефону… Нет, нет, не приезжай… Пожалуйста, не надо. Не сегодня. Возможно, завтра. Насчет Джако. Да… да… моего брата… Мы только что узнали, что он вовсе не убивал маму… Но пожалуйста, никому ничего не говори, Дональд. Я все расскажу тебе завтра… Нет, Дональд, нет. Не могу никого видеть сегодня, даже тебя. Пожалуйста. И ничего не говори. – Она положила трубку и уступила Гвенде место у телефона.

Гвенда заказала номер в Драймуте.

– Почему бы тебе не пойти на лекцию с Дональдом, Хестер? – нежно спросил Лео. – Немного развеялась бы.

– Не хочу идти, папа. Не могу.

– Говоришь, у тебя такое впечатление, что это дурные новости? Но знаешь, Хестер, это не так. Мы просто испугались. А теперь мы все счастливы, очень рады… Как же иначе?

– Именно так и следует говорить, да? – насмешливо осведомилась Хестер.

– Дорогое дитя, – попробовал урезонить ее Лео.

– Но это же неправда! – вспылила Хестер. – Это вовсе не хорошие новости. Это ужасные новости.

– Мики у телефона, – сообщила Гвенда, перебив Хестер.

Лео взял трубку. Он долго, как и дочери, объяснял сыну суть дела. Но на этот раз новость была воспринята совершенно иначе. Не было возражений, удивления, недоверия. Наоборот, последовало быстрое согласие.

– Что за черт! – послышался в трубке голос Мики. – Прошло уже столько времени! Исчезнувший свидетель! Хорошо, хорошо. Вот не повезло бедному Джако!

Снова заговорил Лео, и снова он выслушал ответ Мики.

– Да, – сказал Мики. – Согласен с тобой. Лучше побыстрее собраться и послушать советы Маршалла.

Мики коротко хохотнул, и Лео вспомнил, что он так же смеялся еще малышом, играя в саду под окнами дома.

– Можно даже поспорить, если хотите. Кто из нас убийца?

Лео швырнул трубку и быстро отошел от телефона.

– Что сказал Мики? – спросила Гвенда.

Лео повторил его слова.

– Это просто глупая шутка, – успокоила его Гвенда.

– Возможно, это вовсе не было шуткой, – тихо проговорил Лео, глядя ей в лицо.

Мэри Дюрант прошла по комнате, подобрала несколько опавших лепестков на полу у вазы с хризантемами и аккуратно положила их в мусорную корзину. Это была спокойная высокая двадцатисемилетняя женщина. Несмотря на гладкое, без морщин лицо, она все-таки выглядела старше своего возраста, возможно, из-за свойственной ей степенной дородности. Мэри была красива неброской красотой миловидной женщины: правильные черты лица, хорошая кожа, живые голубые глаза, светлые волосы, зачесанные назад и стянутые большим узлом на затылке. Она причесывалась так не потому, что такая прическа была в то время в моде, но потому, что всегда и во всем придерживалась своего собственного стиля. Мэри выглядела такой же опрятной и ухоженной, как и ее дом. Всякая пылинка, любой беспорядок в доме вызывали у нее досаду.

Мужчина в инвалидной коляске смотрел, как тщательно она подбирала опавшие лепестки, и криво усмехался.

– Опять хлопочешь, – сказал он. – Каждому свое место, и все на своих местах.

Эти слова, сопровождавшиеся раздраженным смехом, не смутили, однако, Мэри Дюрант.

– Люблю аккуратность, – согласилась она. – Знаешь, Фил, чувствуешь себя скверно, если дом напоминает свинарник.

– Что ж, во всяком случае, я беспорядка не делаю, – произнес с горечью муж.

Вскоре после свадьбы Филипа Дюранта парализовало. Для Мэри, которая его обожала, он стал и ребенком и мужем одновременно. Ее властная любовь временами приводила его в замешательство. Жена никак не хотела понять, что неуемная заботливость иногда довольно сильно утомляет мужа.

Он торопливо заговорил, видимо, боялся, как бы она опять не принялась охать и сочувствовать.

– Должен сказать, что новости, которые сообщил твой отец, требуют разъяснения! Столько времени пролетело! Как тут не нервничать?

– Я едва поняла, о чем идет речь… Это так неправдоподобно. Сперва я просто не поверила. Если бы такое сказала Хестер, а не отец, я бы приписала все ее необузданному воображению. Ты ведь знаешь, что представляет собой Хестер.

Лицо Филипа смягчилось. Он с нежностью произнес:

– Неистовое, страстное существо, ищущее всю жизнь невзгоды и умеющее их находить.

Мэри пропустила мимо ушей это замечание. Характеры других людей не интересовали ее.

– Наверное, это все-таки правда? – продолжала она. – Ты не думаешь, что этот человек просто дал волю своей фантазии?

– Рассеянный ученый? Хорошо бы, если так, – проговорил Филип, – но, кажется, и Эндрю Маршалл отнесся к вопросу довольно серьезно. А «Маршалл, Маршалл и Маршалл» весьма солидная адвокатская фирма, да будет тебе известно.

– Что же все это означает, Фил? – спросила, насупившись, Мэри Дюрант.

– Это значит, – ответил Филип, – что Джако будет полностью реабилитирован, если власти сочтут дело доказанным. А о другом, полагаю, и речь не идет.

– О, как хорошо, – вздохнула Мэри, – как славно.

Филип Дюрант снова рассмеялся горьким, язвительным смехом.

– Полли! – сказал он. – Ты уморишь меня.

Муж иногда называл ее Полли. Это имя абсолютно не соответствовало ее величественной внешности. Она с удивлением поглядела на Филипа:

– Не понимаю, что тебя развеселило.

– Ты так изящно выразилась. Словно торговка, расхваливающая на базаре изделия деревенских недотеп.

– Но это и в самом деле славно! – еще более удивилась Мэри. – Теперь нет нужды делать вид, что все в порядке, и забывать о случившемся в нашем доме убийстве.

– Ну, не совсем в нашем.

– Это практически то же самое. Все это нервирует и в высшей степени удручает, когда за твоей спиной досужие языки перешептываются. Мерзость какая-то.

– Но ты держишься молодцом, – возразил Филип. – Заморозишь болтунов ледяным взглядом своих голубых глаз, собьешь с них спесь и заставишь самих себя устыдиться. Просто удивительно, как тебе удается скрывать свои эмоции.

– Противно это, крайне неприятно, – сказала Мэри, – но, как бы то ни было, он умер, и разговорам конец. А теперь… теперь, полагаю, снова начнут ворошить старое. Устала я.

– Да, – задумчиво протянул Филип. Он вздрогнул, на лице мелькнула гримаса страдания. Жена подскочила к нему:

– Тебе нездоровится? Подожди. Дай поправлю подушку. Вот так. Теперь лучше?

– Тебе бы в больнице сиделкой работать.

– Меньше всего хотела бы ухаживать за другими людьми. Только за тобой.

Это были простые, безыскусные слова, но под ними таилась глубокая бездна невысказанного чувства.

Зазвонил телефон. Мэри подошла к нему, сняла трубку.

– Это Мики, – пояснила она Филипу. – Да… Мы уже слышали. Отец звонил… Хм, разумеется… Филип говорит, что, если юристы найдут доказательства убедительными, все будет хорошо. В самом деле, Мики, не понимаю, чем ты так огорчен… Не считаю себя идиоткой… Мики, я действительно не думаю, что ты… Алло! Алло! – Мэри нахмурилась и опустила трубку. – Он не захотел разговаривать. В самом деле, Филип, я не понимаю Мики.

– Чем именно он тебя огорчил?

– Хм, он будто взбесился. Назвал меня идиоткой, сказал, что я не задумываюсь о последствиях. К черту! Так и сказал. Но почему? Не понимаю.

– Испугался, наверное, а? – в раздумье произнес Филип.

– Но почему?

– Хм, знаешь, он прав. Последствия неизбежны.

Мэри окончательно растерялась:

– Думаешь, снова всколыхнется интерес к этому делу? Конечно, я рада, что имя Джако больше не замарано, но тошно делается, когда народ языки распускает.

– Не в том дело, что соседи скажут. Есть вещи и поважнее. Полиция заинтересуется, вот!

– Полиция? – всполошилась Мэри. – Им-то что за дело?

– Моя дорогая девочка, подумай, – сказал Филип.

Мэри медленно подошла к нему, присела рядом.

– Понимаешь, преступление оказывается нераскрытым, – подсказал ей Филип.

– Станут ли они из-за этого беспокоиться? Столько времени прошло!

– Приятно лелеять иллюзии, – иронически заметил Филип, – но боюсь, дело дрянь.

– Ведь они сами напутали… возвели на Джако напраслину… захотят ли начать все снова?

– Они-то, может, и не захотят – но будут обязаны! Закон есть закон.

– О, Филип, уверена, ты ошибаешься. Поговорят немного, на этом все и закончится.

– А жизнь наша будет счастливой и безмятежной, – поддразнил ее Филип.

– Почему бы и нет?

– Не так все просто. – Он покачал головой. – Твой отец прав. Нужно всем собраться и посоветоваться. И пригласить Маршалла.

– Считаешь, что надо поехать в «Солнечное гнездышко»?

– Да.

– Но мы не можем.

– Почему?

– Это неосуществимо. Ты болен и…

– Я не болен, – раздраженно произнес Филип. – Я достаточно здоров и крепок. Ноги вот только отказали. А дай мне подходящий транспорт, я и до Тимбукту доберусь.

– И спорить не хочу, проку нет тащиться в «Солнечное гнездышко». Начнут перетряхивать старое…

– Меня это не тревожит.

– …И дом не на кого оставить. А кругом полно грабителей.

– Попросим кого-нибудь переночевать.

– Легко говорить… будто это так просто.

– Старая миссис Уотсхернейм может приходить ежедневно. Да перестань все валить на хозяйство, Полли. Видно, ты не хочешь ехать.

– Да, не хочу.

– Мы там долго не задержимся, – убеждал ее Филип. – Но думаю, ехать надо. Это тот случай, когда вся семья должна объединиться. Покажем людям, чего мы стоим.

В Драймуте Калгари рано поужинал в отеле и поднялся в свой номер. Посещение «Солнечного гнездышка» глубоко потрясло его. Он исполнил свою тягостную обязанность, хотя потребовалось немало душевных сил, чтобы на это отважиться. К тому же пришлось столкнуться с такими проблемами, каких он не мог и предвидеть. Калгари вытянулся на кровати, закурил и попытался припомнить, как все было.

Перед ним, словно живое, возникло лицо Хестер в минуту прощания. С каким презрением отвергла она его упоминания о справедливости! Что она сказала? «Речь не о преступнике, речь идет о невинных». И еще: «Неужели вы не понимаете, что натворили?» Но что же он натворил? Непонятно.

А другие? Женщина, которую они называли Кирсти… Кстати, почему Кирсти? Имя шотландское, но она явно не из Шотландии, а скорее из Дании или из Норвегии. Почему же эта женщина разговаривала с ним так сурово, так пренебрежительно?

И Лео Эрджайл тоже произвел странное впечатление… какой-то растерянный, подозрительный. Даже не сказал: «Слава богу, мой сын невиновен!» – что было бы вполне естественно в его положении!

А эта женщина, секретарь Лео, очень добрая, хотела ему помочь. Но и она вела себя необычно. Калгари вспомнил, как она опустилась на колени у кресла Эрджайла и, видимо, столь эмоциональным образом выразила ему свое сочувствие. Почему она сочувствовала ему? Потому что его сын не оказался убийцей? Безусловно, она для него более чем секретарь, особенно если учесть, что проработала с ним уже много лет… Что все это означает? Почему они…

Зазвонил телефон, и Калгари поднял трубку.

– Доктор Калгари? Вас спрашивают.

– Меня? – Он удивился. Ведь, кажется, никто не знает, что он проводит ночь в Драймуте. – Кто же это?

– Мистер Эрджайл, – последовал ответ портье после непродолжительной паузы.

– О! Попросите его… – произнес Артур Калгари и запнулся. Он едва не сказал: «Подождать в вестибюле, я сейчас спущусь», но вовремя спохватился. Если Лео Эрджайл счел необходимым отправиться в Драймут и сумел разузнать, где он остановился, вряд ли будет удобно разговаривать с ним при посторонних.

– Попросите его подняться ко мне, хорошо?

Встав с кровати, на которой он так удобно устроился, Калгари начал расхаживать по комнате. Вскоре в дверь постучали, он подошел и открыл ее.

– Проходите, мистер Эрджайл, я…

Удивление помешало ему договорить. Перед ним стоял не Лео Эрджайл, а какой-то взволнованный молодой человек, чье красивое смуглое лицо выражало досаду, горечь и злость.

– Не ждали меня? – осведомился незнакомец. – Ожидали… папашу? Я Майкл Эрджайл.

– Входите.

Калгари закрыл дверь за своим посетителем.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросил он, протягивая гостю портсигар.

– Плевое дело! – Майкл взял сигарету, издав какой-то неприятный смешок. – Начал обзванивать гостиницы в надежде, что вы здесь заночевали. Попал со второй попытки.

– Зачем я вам понадобился?

– Хотел поглядеть, что вы за парень, – неторопливо ответил Майкл. Он окинул Калгари оценивающим взглядом, приметил чуть сутулые плечи, седеющие волосы, худое, нервное лицо. – Значит, вы один из тех парней, что ходили с Хайесом Бентли на полюс. На крепыша не похожи.

– Внешность бывает обманчивой, – пояснил Калгари с едва заметной улыбкой. – Я достаточно крепок. Тут требуется не одна лишь сила мышц. Нужны и другие качества: выносливость, терпение, технические знания.

– Сколько вам, сорок пять?

– Тридцать восемь.

– Выглядите старше.

– Да… да, наверное. – Поведение этого великовозрастного наглеца вызывало щемящее чувство досады, и огорченный Калгари резко спросил: – Так что же вам надо?

– Дело естественное, не так ли? – Парень нахмурился. – Вот узнал про ваши новости. О моем дорогом братце.

Калгари промолчал.

– Только поздновато они подоспели, а? – продолжал Майкл Эрджайл.

– Да, – негромко ответил Калгари. – Слишком поздно.

– Стоило ли шум поднимать? И что это вы там про контузию рассказывали?

Калгари бесстрастным тоном вновь изложил свою историю. Странное чувство он испытывал, грубость и невоспитанность парня задели его до глубины души. Но как бы то ни было, перед ним сидел человек, небезучастный к судьбе собственного брата.

– У Джако появилось алиби, вот в чем суть, так ведь? А правильно ли вы запомнили время?

– Уверен, что правильно, – твердо произнес Калгари.

– Могли и ошибиться. Ученые известны своей рассеянностью, вечно путают время и место.

Калгари удивленно пожал плечами:

– Свое представление о рассеянном профессоре вы почерпнули из книг – надевает разные носки, не знает, какой сегодня день и что с ним произошло. Дорогой мой, работа технических специалистов требует особой точности: точные количественные показатели, точное время, точные расчеты. Уверяю вас, ошибка исключена. Я забрал вашего брата около семи часов вечера и через тридцать пять минут высадил в Драймуте.

– Но ваши часы могли врать. Или вы руководствовались часами в машине?

– Мои часы и часы в машине показывали одно и то же время.

– Джако легко мог обвести вас вокруг пальца. Он знал множество фокусов.

– Не было никаких фокусов. Почему вы так настойчиво стремитесь меня опровергнуть? Я ожидал противодействия от властей, как-никак они несправедливо осудили человека. Но не думал, что так трудно будет убедить его собственную семью.

– Значит, вы считаете, что нас убедить трудно?

– Ваша реакция кажется мне несколько… необычной.

– Мои домочадцы вам не поверили? – Мики пристально смотрел на Калгари.

– Похоже, что так…

– Не просто похоже, так и есть. Если вы чуть-чуть поразмыслите, то поймете, что в этом нет ничего необычного.

– Но почему? Какой в этом смысл? Ваша мать убита, брата осудили, а теперь выясняется, что он не совершал преступления. Вам бы радоваться, благодарить… Это же ваш брат!

– Он мне не брат. А она мне не мать.

– Что?

– Вы разве не знаете? Мы все приемыши. Все до единого. Мэри, старшую «сестру», удочерили в Нью-Йорке, а остальных нас – во время войны. Моя «мать», как вы ее называете, не могла иметь собственных детей. Вот она и создала себе милую семейку из приемышей. Мэри, я сам, Тина, Хестер, Джако. Уют, роскошь, изобилие материнской любви! Кажется, под конец она сама забыла, что мы ей не родные дети. Несчастья начались, когда она приютила Джако – своего дорогого маленького мальчика.

– Я об этом не имел представления, – признался Калгари.

– Потому и твердили как заведенный: «Ваша мать, ваш брат»! Джако был подлюгой!

– Но он не был убийцей, – решительно произнес Калгари.

Мики поглядел на него и кивнул:

– Хорошо. Вы так говорите… вы настаиваете. Джако ее не убивал. Очень хорошо… Но кто в таком случае убил ее? Вы об этом еще не думали, да? Тогда подумайте сейчас. Подумайте… и поймете, что вы для нас сделали.

Он повернулся и быстро вышел из комнаты.

Глава 4

– Вы очень добры, что снова приняли меня, мистер Маршалл, – вежливо произнес Калгари.

– Не стоит благодарности, – ответил юрист.

– Как вам известно, я съездил в «Солнечное гнездышко» и повидал семью Джека Эрджайла.

– Именно так.

– А теперь, надеюсь, хотите услышать подробности.

– Да, вы правы, доктор Калгари.

– Наверное, будет нелегко понять, зачем я снова пришел к вам… Видите ли, дело приняло неожиданный оборот.

– Да, – сказал юрист, – весьма вероятно. – Голос его, по обыкновению, был сух и лишен эмоций, и все же в нем слышалась заинтересованность, побуждавшая Калгари продолжать разговор.

– Думаю, вы уже поняли, чем закончилось дело. Я приготовился выслушать с их стороны определенную порцию… как бы это сказать… естественных упреков. Хотя моя контузия, полагаю, была проявлением воли Господней, тем не менее легко можно понять и простить недоумение этой семьи. Повторяю, я приготовился к этому и в то же время надеялся, что чувство благодарности – ведь имя Джека Эрджайла теперь очистится – подсластит горечь неприятных минут. Мои ожидания не оправдались. Совсем не оправдались.

– Понимаю.

– Возможно, мистер Маршалл, вы ожидали подобного поворота событий? Помню, меня несколько обескуражила ваша позиция во время моего предыдущего визита. Вы предвидели, какой прием меня ожидает?

– Вы еще не рассказали, доктор Калгари, какой прием вам оказали в доме Эрджайла.

Артур Калгари придвинул поближе свое кресло:

– Я полагал, что завершаю историю, предлагаю, так сказать, иное окончание уже написанному повествованию. Но мне дали почувствовать, дали понять, что я пишу не окончание, а начало новой, неизвестной главы, совершенно не похожей на предыдущую. Вы меня понимаете?

Мистер Маршалл нехотя кивнул.

– Да, – сказал он, – вы точно выразились. Я думал… предполагал… что вы не представляете всей сложности. Вы не ожидали такого поворота, поскольку ничего не знали о подоплеке происшедших событий, если не считать фактов, изложенных в судебных отчетах.

– Нет, нет, теперь я понимаю, очень хорошо понимаю. – Голос Калгари дрожал от волнения. – Не облегчение они почувствовали, не трепетную благодарность, но страх. Они испугались грядущего. Я прав?

– Я мог бы с вами согласиться, – осторожно заметил Маршалл. – Заметьте, я не высказываю свою точку зрения.

– А раз так, – продолжал Калгари, – я не имею права вернуться к своей работе с сознанием исполненного долга. Я связан с этим делом, отвечаю за то, что перевернул жизнь многих людей. Умывать руки в такой ситуации непозволительно.

Юрист откашлялся:

– Забавная точка зрения, доктор Калгари.

– Я так не считаю. Нужно отвечать за свои действия, и не только за действия, но и за их результаты. Прошло два года, как я подобрал на дороге юного путешественника. И оказался звеном в определенной цепочке событий. Чувствую, что не могу из нее вырваться.

Адвокат мерно покачивал головой.

– Прекрасно, – взволнованно продолжал Калгари. – Пусть это будет забавно, если вам так нравится. Но я руководствовался не чувствами, а своим сознанием. Моим единственным желанием было исправить то, чего я не смог предотвратить. Но я ничего не исправил. Странно, но я усугубил страдания людей, которые и без меня достаточно настрадались. Только вот не пойму, почему так вышло.

– Да, вы этого не поймете, – медленно проговорил Маршалл. – Полтора года вы прожили вне цивилизованного мира. Вы не читали ежедневных газет, не следили за криминальной хроникой, не знали мельчайших подробностей жизни этой семьи, о которых сообщалось в газетах. Возможно, вы бы и так их не прочли, но, живи вы здесь, думаю, не смогли бы об этом не услышать. Факты исключительно просты, доктор Калгари, и не составляют тайны. В свое время они были оглашены. Вывод напрашивается сам собою. Если Джек Эрджайл не мог совершить преступления – а по вашим показаниям получается именно так, – тогда кто его совершил? Вопрос возвращает нас к обстоятельствам, при которых произошло преступление. Оно случилось ноябрьским вечером между семью и половиной восьмого в доме, где, кроме убитой, членов ее семьи и прислуги, никого не было. Дом был надежно заперт, ставни закрыты. Следовательно, если кто-то зашел с улицы, значит, его впустила сама миссис Эрджайл либо вошедший имел свой ключ, то есть, другими словами, он был ей знаком. В некотором смысле это напоминает дело Бордена в Америке, когда воскресным утром мистер Борден и его жена были убиты ударами топора. Никто ничего не слышал, никто не видел, чтобы к дому подходили посторонние. Вы понимаете, доктор Калгари, почему ваше известие не столько обрадовало, сколько расстроило домочадцев?

– Выходит, виновность Джека Эрджайла их устраивала? – в раздумье проговорил Калгари.

– О да, – откликнулся Маршалл, – решительно устраивала. Не побоюсь показаться циником, но Джек Эрджайл был самым подходящим кандидатом на роль виновного в совершившемся преступлении. Он был трудным ребенком, порочным мальчиком, человеком необузданного темперамента. В семье его без конца прощали, жалели, нянчились с ним, уверяли друг друга и посторонних в том, что он на самом деле не виноват, объясняли все его психическим состоянием… Весьма удобное оправдание!

– А теперь… – заикнулся Калгари.

– А теперь, – уточнил мистер Маршалл, – ситуация, разумеется, иная, совсем иная. Может быть, даже весьма тревожная.

Понимающе прищурив глаза, Калгари заметил:

– Вижу, что новость, сообщенная мною, вас лично тоже не обрадовала?

– Должен признаться, да. Я огорчен. Дело, законченное ко всеобщему удовлетворению и закрытое… да, я подчеркиваю, именно ко всеобщему удовлетворению… теперь надо начинать заново.

– Это официальное мнение? – спросил Калгари. – Хочу сказать, и полиция тоже считает, что дело должно быть пересмотрено?

– Несомненно, – ответил Маршалл. – Когда Джек Эрджайл единодушно был признан виновным, для чего суду потребовалось пятнадцать минут, дело завершилось, и полиция вздохнула с облегчением. А теперь, когда осужденного посмертно реабилитируют, дело придется открывать заново.

– И полиция начнет новое расследование?

– Безусловно. Конечно, времени прошло порядочно, многое с тех пор безвозвратно утрачено, и вряд ли можно будет получить какой-нибудь результат… Лично я в этом сомневаюсь. Может быть, кого-то из домашних и заподозрят. Может, разработают даже какую-нибудь версию. Но нелегко будет раздобыть конкретные доказательства.

– Понятно, – сказал Калгари, – понятно… Так вот что она имела в виду…

– О ком вы говорите? – пробурчал юрист.

– Об одной девушке, – ответил Калгари, – о Хестер Эрджайл.

– Ах да, юная Хестер, – припомнил Маршалл и сразу же поинтересовался: – Что же она вам сказала?

– Она говорила про невиновных, – ответил Калгари. – Сказала, речь идет не о виновных, речь идет о невинных. Теперь я понял, на что она намекала…

– Не сомневаюсь, что поняли. – Маршалл пристально взглянул на Калгари.

– Она говорила то же, что вы сказали мне сейчас. Что в их семье вновь поселятся подозрительность и озлобленность…

– Навряд ли – вновь, – перебил его Маршалл. – Подозрительность пока что не посещала эту семью. С самого начала виновным посчитали Джека Эрджайла.

Калгари не обратил внимания на это уточнение.

– В семье поселится подозрительность, – повторил он, – и останется в этом доме надолго… может быть, навсегда. В семье кто-то совершил преступление, а кто именно, неизвестно. Члены семьи начнут коситься друг на друга – строить догадки… Да, хуже не бывает. Ведь они и сами не знают кто…

Наступило молчание. Маршалл одобрительно поглядывал на Калгари.

– Знаете, что ужасно… – взволнованно произнес Калгари, не скрывая переполнявших его эмоций. – Ужасно, что год сменяется годом, а ты живешь в неведении и с затаенной подозрительностью взираешь на близкого тебе человека. Загубленная любовь, нарушенное доверие…

– Не слишком ли большую волю вы дали своей фантазии?

– Нет, – возразил Калгари. – Я не фантазирую. Простите меня, мистер Маршалл, но я лучше и точнее вас представляю ситуацию. И понимаю, какие могут быть последствия.

Вновь наступило молчание, которое вновь нарушил Калгари:

– Это значит, что невиновный будет обречен на страдание… А невиновный не должен страдать, страдать должен виновный. Поэтому я не имею права умывать руки, не могу удалиться со словами: «Я поступил правильно, сделал, что мог, – послужил справедливости». Мой поступок не сослужил добрую службу справедливости. Я не возложил тяжесть обвинения на преступника, но запятнал подозрениями невинных.

– Кажется, вы немного преувеличиваете свою роль, доктор Калгари. В ваших словах, несомненно, есть доля истины, но не пойму, что вы можете сделать.

– Я и сам не пойму, – признался Калгари, – но хочу попытаться. Поэтому и пришел к вам, мистер Маршалл. Хотелось бы… думаю, я имею на это право… узнать закулисную сторону дела.

– О, хорошо, – оживился мистер Маршалл. – Тут секретов нет. Могу представить вам любые факты, какие только пожелаете. Впрочем, и мне известно немногое. Близких отношений с этой семьей у меня никогда не было. Наша фирма в течение ряда лет обслуживала миссис Эрджайл. Мы сотрудничали с ней в деле организации многочисленных фондов, обеспечивали юридическую защиту ее интересов. Саму миссис Эрджайл, как и ее супруга, я знал довольно хорошо. Об атмосфере «Солнечного гнездышка», темпераментах и характерах людей, там проживающих, знаю только из вторых рук, по рассказам миссис Эрджайл.

– Понимаю вас, – сказал Калгари, – но вот с чего я хотел бы начать. Как мне известно, это не ее собственные дети. Они приемные?

– Именно так. Миссис Эрджайл, урожденная Рэчел Констам, – единственная дочь Рудольфа Констама, весьма состоятельного человека. Ее мать американка, тоже очень богатая женщина, имевшая собственные средства. Рудольф Констам всю жизнь занимался филантропией и с детства прививал дочери интерес к благотворительности. Он и его жена погибли в авиационной катастрофе, и Рэчел использовала унаследованное от родителей состояние на организацию филантропических мероприятий. Она вкладывала в них собственные деньги и сама участвовала в работе многих организаций. Позже она повстречала Лео Эрджайла. Лео преподавал в Оксфорде, интересовался экономикой и социальными вопросами. Чтобы полностью понять миссис Эрджайл, надо учесть, что величайшей трагедией ее жизни была неспособность иметь детей. Известно, этот недостаток омрачал жизнь многим женщинам. Она посещала разных специалистов и, когда поняла, что ей не суждено стать матерью, нашла способ облегчить свои страдания. Вначале она удочерила девочку из нью-йоркских трущоб – сейчас это миссис Дюрант. Миссис Эрджайл всецело посвятила свою благотворительность детям. Накануне войны, в 1939 году, она, использовав расположение министра здравоохранения, организовала приют для детей и купила с этой целью дом, который вы посетили, – «Солнечное гнездышко».

– Тогда его называли «Змеиное гнездышко», – сказал Калгари.

– Да, да. Кажется, таково его истинное название. Хм, возможно, это более точное название, чем «Солнечное гнездышко». В 1940 году там находилось примерно двенадцать-шестнадцать беспризорных детей, не эвакуировавшихся со своими семьями. Для этих детей она делала все. Им отвели роскошный дом. Я возражал, полагая, что после нескольких лет войны детям будет тяжело возвращаться из окружающей их роскоши в свои собственные дома. Она не считалась с моим мнением, ибо была безгранично привязана к детям. Наконец ей захотелось приютить у себя нескольких детей из наиболее трудных семей, а также сирот. В результате в семье оказалось пятеро детей. Во-первых, это Мэри, которая теперь замужем за Филипом Дюрантом. Затем Майкл, который работает в Драймуте. Потом Тина, ребенок непонятно какой национальности. Наконец, Хестер и, разумеется, Джако. Они называли Эрджайлов отцом и матерью, получили хорошее образование, денег на это не жалели. Словом, условия жизни у них были самые благоприятные, они ни в чем не испытывали недостатка. Джек, или Джако, как его называли в семье, всегда доставлял одни лишь хлопоты. В школе он украл деньги, и его оттуда выгнали. На первом году в университете угодил в какую-то неприятную историю, дважды чудом избежал тюрьмы. Темперамент имел необузданный. Однако все это вы уже, наверное, слышали. Дважды Эрджайлы по доброте душевной переводили на его счет деньги. Дважды он их вкладывал в дело, и оба раза предприятия прогорали. После смерти Джако его вдова получила пособие, которое, кажется, до сих пор ей выплачивают.

– Вдова? Никто мне не говорил, что он женат.

– Милый мой, – произнес адвокат извиняющимся тоном. – Само собой, я забыл, что вы не читали газетных отчетов. Замечу, что и в семье Эрджайл об этом не знали. Вскоре после ареста Джако его жена в страшном смятении появилась в «Солнечном гнездышке». Мистер Эрджайл очень хорошо к ней отнесся. Она молода, работает лоточницей в кинотеатре Драймута. Я забыл сообщить вам о ней, поскольку через несколько недель после смерти Джека она вновь вышла замуж. Ее нынешний супруг, кажется, работает электриком в Драймуте.

– Мне необходимо ее увидеть, – сказал Калгари и добавил с упреком в голосе: – Прежде всего нужно было встретиться с ней.

– Конечно, конечно. Я дам вам адрес. И в самом деле не пойму, почему я не сказал про нее, когда вы в первый раз ко мне приходили.

Калгари промолчал.

– Она такая… гм… незаметная личность, – пытался найти себе оправдание адвокат. – Даже газеты не уделяли ей много внимания… мужа в тюрьме ни разу не навестила… никакого интереса к нему не проявила.

– Можете вы мне точно сказать, кто был в доме в тот вечер, когда убили миссис Эрджайл? – глубоко вздохнув, спросил Калгари.

– Разумеется, могу. – Маршалл внимательно посмотрел на него. – Лео Эрджайл и самая младшая дочь, Хестер. Мэри Дюрант с мужем-инвалидом пришли в гости. Он как раз только что вышел из больницы. Затем, там была Кирстен Линдстрем… возможно, вы ее видели. Она шведка, опытная сиделка и массажистка, приехала помогать миссис Эрджайл в детском приюте, да так с тех пор и осталась. Майкла и Тины не было. Майкл торгует автомобилями в Драймуте, а Тина работает в местной библиотеке Редмина и там же живет.

Также была мисс Воугхан, секретарь мистера Эрджайла, – помолчав, продолжил Маршалл. – Она ушла из дому до того, как обнаружили труп.

– Я, кажется, ее видел, – подтвердил Калгари. – По-моему, она очень… привязана к мистеру Эрджайлу.

– Да, да. Думаю, скоро объявят о помолвке.

– Хм!

– После смерти жены он чувствует себя очень одиноко, – с оттенком снисходительности пояснил адвокат.

– Видимо, так, – согласился Калгари и поинтересовался: – А каковы мотивы преступления, мистер Маршалл?

– Дорогой доктор Калгари, не имею на сей счет ни малейшего представления!

– Я думал, имеете. Как вы сами сказали, все факты подтвердились.

– Деньги никого не интересовали. Миссис Эрджайл была членом ряда учрежденных ею фондов, в которые вложила большую часть своего состояния. Эти фонды отвечали за состояния ее детей и управлялись доверенными лицами. Одним доверенным лицом был я сам, другим – Лео, а третьим – некий американский юрист, кузен миссис Эрджайл. Эти фонды распоряжались крупными денежными суммами.

– А что можно сказать про мистера Эрджайла? Разве жена не оставила ему часть своего состояния?

– Большая часть ее состояния, как я сказал, была вложена в фонды. Она оставила ему лишь незначительную часть своего имущества.

– А мисс Линдстрем?

– За несколько лет до этого миссис Эрджайл выделила мисс Линдстрем очень приличную ренту. Мотивы? Кажется мне, о мотивах и говорить не приходится. – Маршалл не скрывал раздражения. – Тем более о финансовых мотивах.

– А как насчет эмоций? Что-нибудь глубоко личное… какие-нибудь размолвки.

– Тут, боюсь, я вам не помощник, – безапелляционным тоном заявил Маршалл. – Никогда не интересовался семейной жизнью.

– А кто мог бы мне помочь?

– Вам бы стоило повидать местного врача, – после долгого раздумья нехотя произнес Маршалл, – доктора Макмастера – такая, кажется, у него фамилия. Сейчас он на пенсии, но живет по соседству. Во время войны работал в приюте у миссис Эрджайл. Жизнь «Солнечного гнездышка» ему хорошо знакома. Убедите его что-нибудь рассказать. Если согласится, вероятно, окажется вам полезен. Впрочем, извините меня, вряд ли вы сумеете что-нибудь сделать, чего бы полиция не добилась гораздо меньшими усилиями.

– Не знаю, – сказал Калгари. – Видимо, не сумею. Но одно несомненно: надо попробовать. Да, попытка не пытка.

Глава 5

Брови главного констебля медленно поползли вверх по широкому лбу в тщетной попытке достичь границы поседевших волос. Он закатил глаза под потолок, а потом вновь поглядел на разложенные на столе бумаги.

– Уму непостижимо! – заявил он.

Молодой человек, в чьи обязанности входило соответствующим образом поддакивать главному констеблю, подтвердил:

– Да, сэр.

– Веселенькая история, – пробормотал майор Финней. Он побарабанил пальцами по столу и спросил: – Хьюш здесь?

– Да, сэр. Помощник инспектора Хьюш прибыл примерно пять минут назад.

– Хорошо, – сказал главный констебль. – Пошли-ка его ко мне.

Помощник инспектора Хьюш был высоким мужчиной с печальным взглядом тоскующих глаз. Глядя на его меланхолическую внешность, никто бы не поверил, что он был душой всех детских компаний, а его неистощимые шуточки и умение доставать пенни из детских ушей всегда вызывали бурный восторг детворы.

– Доброе утро, Хьюш, веселенькая история приключилась, – проговорил главный констебль. – Что ты об этом думаешь?

Помощник инспектора надсадно вздохнул и уселся на предложенный стул.

– Кажется, два года назад мы допустили ошибку, – сказал он. – Тот парень… как его фамилия…

– Калори… нет, Калгари. – Главный констебль пошуршал бумагами. – Профессор. Наверное, рассеянный парень? Такие люди зачастую имеют смутное представление о времени и тому подобных вещах. – В голосе звучало настойчивое желание услышать подтверждение высказанной мысли, но Хьюш не отозвался на этот призыв. Он сказал:

– Насколько я понимаю, он ученый.

– Значит, считаешь, надо с ним согласиться?

– Хм, – промычал Хьюш. – Сэр Реджинальд, кажется, не высказал сомнений по этому поводу, не думаю, что кто-нибудь осмелится ему возразить.

Такой весьма лестной оценки удостоился руководитель местной прокуратуры.

– Что ж, – без энтузиазма продолжил майор Финней. – Если прокуратура осознала свой промах, то и нам следует сделать то же самое. Значит, надо снова открывать дело. Ты принес мне соответствующие данные, как я просил?

– Да, сэр. Вот они.

Помощник инспектора разложил на столе многочисленные документы.

– Проглядел? – спросил главный констебль.

– Да, сэр. Весь вечер потратил, освежил память. Да и не так уж давно все это случилось.

– Хорошо, давай посмотрим. С чего начнем?

– Сначала, сэр, – предложил помощник инспектора. – Такая закавыка случилась, ведь в то время никаких сомнений не возникало.

– Да, – протянул главный констебль. – Дело казалось яснее ясного. Я не обвиняю тебя, Хьюш. Сам виноват на все сто процентов.

– И зацепиться было не за что, – задумчиво проговорил Хьюш. – По телефону сообщили об убийстве. Узнали, что мальчишка ей угрожал, обнаружили отпечатки пальцев на кочерге, его отпечатки, деньги нашли. Задержали его сразу же, у него были деньги.

– Какое впечатление тогда он на тебя произвел?

Хьюш задумался.

– Скверное, – произнес он. – Чересчур наглый, ягненком прикидывался. Изворачивался как мог, алиби выставлял с точностью до минуты, наглец. Известное дело, все убийцы – первостепенные наглецы. Думают, что очень умные. Полагают, хорошее дело сотворили, а как другие люди на это посмотрят, их не касается.

– Да, – согласился Финней, – видно, тот еще тип. Все документы это подтверждают. Ты сразу же разглядел в нем убийцу?

Помощник инспектора задумался.

– Не было повода усомниться, отпетый парень. Такие часто становятся убийцами, наподобие Хермона в 1938 году. У него большой послужной список: и велосипеды он воровал, и деньги прикарманивал, и пожилых женщин обдуривал, а в довершение всего поозорничал с одной женщиной, потом это у него в привычку вошло. Вот такой он, Джако Эрджайл.

– Но все-таки, – в раздумье протянул главный констебль, – мы здорово напортачили.

– Да, – подтвердил Хьюш, – напортачили. А парень копыта отбросил, дело скверное. Но замечу, с вашего разрешения, – встрепенувшись, продолжал он, – парень все-таки был еще тот. Может, и не убивал никого, новые факты о том свидетельствуют, и мы это теперь установили… Но и на ангела тоже не похож.

– Хм, ловко получается, – огрызнулся Финней, – кто же ее все-таки убил? Ты ведь этим делом занимался. Кто-то ее убил. Не сама же она почесала себе затылок кочергой, кто-то ей помог. Так кто же?

– Интересно бы узнать, – вздохнул помощник инспектора, откидываясь на спинку кресла.

– Запутанное дельце, а?

– Да, дело дохлое, фактов маловато. Вообще, не представляю, где их брать, эти факты-то.

– А не подумать ли о тех, кто был в доме, заходил к ней?

– Ума не приложу, кто бы это мог быть, – ответил помощник инспектора. – Кто-то из домашних или незнакомец, которому она сама дверь открыла и позволила войти. Эрджайлы имели крепкие запоры. Ставни на окнах, засовы, цепочки, на входной двери несколько надежных замков. Пару лет назад их пытались ограбить, они были научены горьким опытом. – Он помолчал, потом снова заговорил: – Беда в том, сэр, что в свое время мы довольно поверхностно осмотрели место преступления. Посчитали вину Джако Эрджайла установленной. Понятное дело, убийца ловко использовал ситуацию.

– Воспользовался случаем, что парень поругался с матерью и угрожал ей?

– Да. Убийце оставалось лишь зайти в комнату, надеть перчатки, подобрать брошенную Джако кочергу, приблизиться к столу, за которым сидела, работая над документами, миссис Эрджайл, и огреть ее по голове.

– Зачем? – произнес майор Финней одно лишь короткое слово.

Хьюш в раздумье покивал.

– Да, сэр, это мы и хотели выяснить. Главный камень преткновения – отсутствие мотива.

– С самого начала было ясно, для чего ее прикончили, – сказал главный констебль. – Как и многие богатые люди, миссис Эрджайл заблаговременно позаботилась о том, чтобы ее детям не пришлось платить налога на наследство. Эти фонды с доверительным управлением – вполне законное дело. Ее смерть не приносила им ничего сверх того, что они уже имели. Она не изводила их своими нравоучениями и при жизни щедро на них тратилась. Все получили хорошее образование, достаточные средства для начала самостоятельной деятельности, имели карманные деньги на личные расходы. Одним словом, любовь, доброта, благожелательность.

– Это так, сэр, – согласился Хьюш, – вроде бы никому ее смерть не нужна была. Только… – Он замолчал.

– Да, Хьюш?

– Мистер Эрджайл, как я понимаю, подумывал о новой женитьбе. Облюбовал мисс Гвенду Воугхан, она много лет у него секретарем проработала.

– Гм, – промычал майор Финней. – Видимо, это мотив. Тогда мы об этом не подумали. Говоришь, много лет у него проработала? Думаешь, они уже спутались, когда случилось убийство?

– Сомневаюсь, сэр. О таких вещах в деревне быстро начинают болтать. Ничего такого между ними не было. Миссис Эрджайл не имела оснований тревожиться и возмущаться.

– Ладно, – сказал главный констебль, – он вполне мог ей просто симпатизировать.

– Гвенда Воугхан молода и хороша собой. Не красавица, но привлекательна и, я бы сказал, даже мила.

– Вероятно, за долгие-то годы к нему привязалась, – предположил майор Финней. – Эти секретарши всегда влюбляются в своих шефов.

– Вот мы и пришли к тому, что у этой парочки имелся достаточно серьезный мотив, – подытожил обсуждение Хьюш. – Потом, там была еще одна девушка из Швеции, экономка. Клянется, что любила миссис Эрджайл, но кто знает? Может, между ними возникали какие-то трения и она могла посчитать себя обиженной. Правда, в случае смерти миссис Эрджайл она ничего не приобретала, та уже выделила ей довольно приличную ежегодную ренту. Трудно представить, будто эта милая, благоразумная женщина могла ударить кого-то кочергой по голове! Но в душу не влезешь, так ведь? Вспомните дело Лизи Боден.

– Да, – согласился главный констебль, – чужая душа – потемки. Значит, о постороннем вторжении и речь не идет?

– Никоим образом, – отозвался помощник инспектора. – Ящик письменного стола, в котором лежали деньги, был выдвинут. Пытались создать впечатление, будто в комнате побывал грабитель, но все было сделано слишком непрофессионально. Поэтому и заподозрили юного беднягу Джако.

– И с деньгами что-то непонятное произошло, – заметил главный констебль.

– Да, – поддержал его Хьюш. – Это трудно объяснить. Обнаруженная у Джека Эрджайла одна из пятифунтовых купюр находилась в той самой пачке денег, которую миссис Эрджайл получила поутру в банке. На обратной стороне купюры была написана фамилия: миссис Ботлбери. Джако утверждал, будто деньги дала ему мать, но мистер Эрджайл и Гвенда Воугхан совершенно определенно заявили: без четверти семь миссис Эрджайл вошла в библиотеку и сказала, что в ответ на домогательства Джако не дала ему ни единого пенни.

– Неудивительно, – проронил главный констебль, – если предположить, что Эрджайл и Воугхан водят нас за нос.

– Возможно, и все-таки… – Помощник инспектора неожиданно замолчал.

– Да, Хьюш?

– Допустим, кому-то… назовем его или ее просто Икс… удалось подслушать ссору и угрозы, которые Джако обрушивал на свою мать. Допустим, Икс этим воспользовался. Взял деньги, догнал мальчишку и вручил ему купюру, сказав, что мать передумала. Словом, Икс ловко подтасовал факты. Кочергой он орудовал с большой осмотрительностью, чтобы не стереть отпечатков пальцев Джека Эрджайла.

– Проклятье! – чертыхнулся главный констебль. – Насколько я знаю, никто из этой семьи не соответствует подобной роли. Кто еще в тот вечер, кроме Эрджайла с Гвендой, Хестер и этой бабенки Линдстрем, был в доме?

– Самая старшая их дочь, Мэри Дюрант, со своим мужем.

– Он, кажется, калека? В счет не идет. А какова Мэри Дюрант?

– Сама невозмутимость, сэр. Представить нельзя, что она способна разозлиться, а уж тем более кого-то убить.

– Слуги? – спросил главный констебль.

– Все слуги приходящие, сэр, к шести часам они расходятся по домам.

– Позволь-ка я загляну в «Таймс».

Помощник инспектора подал ему газету.

– Хм… да, понятно. Без четверти семь в библиотеке миссис Эрджайл рассказала супругу про угрозы Джако. Гвенда Воугхан слышала начало этого разговора. Сразу после семи часов она отправилась домой. Хестер Эрджайл видела мать живой без двух или трех минут семь. После этого миссис Эрджайл не видели вплоть до половины восьмого, когда мисс Линдстрем обнаружила труп. За это время мало ли что могло произойти. Ее могла убить Хестер. Ее могла перед уходом убить Гвенда Воугхан. Ее могла убить мисс Линдстрем, когда «обнаружила» труп. Лео Эрджайл пребывал в одиночестве в библиотеке с десяти минут восьмого до тех пор, пока мисс Линдстрем не подняла тревогу. В течение этих двадцати минут он мог пройти в гостиную к своей супруге и убить ее. Мэри Дюрант, которая находилась наверху, имела в своем распоряжении полчаса и также могла спуститься вниз и убить свою мать. И сама миссис Эрджайл, – продолжал в задумчивости Финней, – могла кому-то отпереть дверь, мы полагали, что она открыла дверь Джеку Эрджайлу. Если помнишь, Лео Эрджайл заявил, будто бы слышал, как прозвенел звонок и хлопнула дверь, но не заметил, когда это произошло. Мы пришли к выводу, что вернулся Джако и убил матушку.

– Ему не нужно было звонить, – сказал Хьюш. – У него имелся ключ. В этой семье у каждого был свой ключ.

– Кажется, у него есть еще один брат?

– Да, Майкл. Торгует машинами в Драймуте.

– Думаю, надо выяснить, чем он занимался в тот вечер.

– Спустя два года? Вряд ли кто-нибудь это вспомнит, а?

– Тогда мы его допрашивали?

– Насколько я помню, он проверял машину одного покупателя. Подозревать его не было оснований, но и у него был собственный ключ, он тоже мог прийти и убить свою мать.

– Не знаю, что тебе посоветовать, Хьюш, – тяжело вздохнул главный констебль. – Не знаю, с какого конца подступиться.

– Мне самому не терпится узнать, кто же ее ухлопал. По моим сведениям, она была чудесной женщиной. Много доброго сделала, бездомным детишкам помогала. Таких людей не убивают. Да, очень хотелось бы узнать. Даже не для того, чтобы перед прокурором отчитаться, а просто для самого себя.

– Что ж, желаю успеха, Хьюш. К сожалению, зацепиться не за что, не огорчайся, если ничего не получится. Дело дохлое. Абсолютно дохлое.

Глава 6

В зале медленно угасали светильники, и на экране замелькали рекламные объявления. Засуетились лоточницы, предлагавшие зрителям лимонад и мороженое. Артур Калгари внимательно наблюдал за ними. Одна из них была пухленькая и рыжеватая, другая – высокая и темноволосая, а третья – маленькая блондиночка. Ради нее он сюда и пришел, ради жены Джако. Точнее говоря, ради вдовы Джако, ныне жены человека по имени Джо Клег. У нее была миловидная, но довольно простоватая мордашка, щедро наштукатуренная косметикой, подведенные брови и обезображенные дешевым перманентом волосы. Калгари купил у нее стаканчик мороженого. Он знал ее адрес и сначала хотел было сразу нанести домашний визит, но потом решил присмотреться к ней заранее. Хм, так вот какая она! Вряд ли подобная невестка, подумал он, обрадовала бы миссис Эрджайл. Теперь ясно, почему Джако ее никому не показывал.

Он вздохнул, засунул под сиденье стаканчик с мороженым и откинулся на спинку стула. Свет наконец погас, и на экране мелькнули первые кадры кинофильма. Калгари поднялся и вышел из зала.

Следующим утром в одиннадцать часов он направился по известному ему адресу. Дверь открыл шестнадцатилетний мальчик и на вопрос Калгари бросил:

– Клеги? Верхний этаж.

Калгари взобрался по лестнице, постучал. Дверь отворила Морин Клег. Без косметики и элегантного служебного костюмчика она казалась совершенно иной. Глупенькая, добродушная, ничем не примечательная мордашка. Морин удивленно на него взглянула, подозрительно нахмурилась.

– Меня зовут Калгари. Вы должны были получить насчет меня письмо от мистера Маршалла.

– О, это вы! Заходите же. – Она улыбнулась и пропустила его в комнату. – Извините, у нас такой беспорядок, не было времени прибраться. – Морин смахнула со стула одежду, отодвинула в сторону засохшие остатки недоеденного завтрака. – Присаживайтесь. Как хорошо, что вы пришли!

– Считал себя обязанным так поступить, – сказал Калгари.

Она смущенно улыбнулась, будто не понимала, о чем идет речь.

– Мистер Маршалл написал мне о вас. И что история, которую Джеки рассказывал, подтвердилась. Что один незнакомец подвез его той ночью до Драймута. Так это вы были, да?

– Да. Это был я.

– Никак в голове не укладывается. Полночи об этом проговорили, я и Джо. Вот уж действительно, говорю, только в кино такое случается. Два года минуло, так ведь примерно?

– Да, примерно так.

– Такие вещи только в кино показывают, вот и решили, все это глупость какая-то, во взаправдашней жизни такого случиться не может. Ан нет! Случилось! Разве не удивительно?

– Именно так я все себе и представлял, – проговорил Калгари.

Он разглядывал ее с какой-то щемящей душу тоской, а она продолжала жизнерадостно кудахтать:

– Бедняжка Джеки скончался и ничего не узнает. В тюрьме, знаете, случилась с ним пневмония. Думаю, там сырость страшная, да?

В своем воображении, отметил про себя Калгари, она нарисовала некий романтизированный образ тюрьмы: сырые подземные камеры, крысы, обгладывающие у узников пальцы ног.

– Хочу заметить, – продолжала она, – смерть для него – это к лучшему.

– Да, наверное… Да, полагаю, так и должно было случиться.

– Хм, я о чем говорю, он там, в заточении, на долгие годы, годы и годы. Джо сказал, надо разводиться, а я давно об этом подумывала.

– Вы хотели с ним развестись?

– А что за польза быть связанной с человеком, которого на всю жизнь упекли в тюрьму, а? Кроме того, знаете, хоть я и любила Джеки, но упорства ему не хватало. Потому и не помышляла, что наш брак долго продолжится.

– Вы занялись этим делом еще до его смерти?

– Ну да, предприняла кое-какие шаги. К адвокату сходила. Джо вынудил пойти. Конечно, он терпеть не мог Джеки.

– Джо – это ваш муж?

– Да. Работает электриком. Получил хорошую должность, его уважают. Он всегда мне говорил, что от Джеки толку не будет. А что поделаешь, я была девчонкой тогда и глупенькой. А Джеки, знаете, умел голову задурить.

– Да, это все о нем говорят.

– Он мог любую женщину окрутить… не знаю, чем он брал. Привлекательности особой в нем не было. Обезьянье личико, я его так и называла – мартышкой. А голову дурить горазд был. Все, что захочет, сделаешь. И представьте, пару раз от этого польза выходила. Сразу, как только мы поженились, неприятность в гараже у него приключилась. Он там делал какую-то работу одному заказчику и что-то испортил. Я в его делах никогда ничего не смыслила. Как бы то ни было, но босс так осерчал! Ну, Джеки и окрутил боссову женушку. Старовата она была, должно быть под пятьдесят, но Джеки ее улестил, уговорил, у нее в голове мозги вверх тормашками и перевернулись. И в конце концов она все для него сделала. Уговорила мужа не поднимать шума, если Джеки покроет убытки своими деньгами. Ему и невдомек, откуда деньги-то! А это его собственная женушка давала их Джеки. Вот уж мы обхохотались, Джеки и я!

Калгари взирал на нее с омерзением:

– Посчитали, что это… так забавно?

– Разве нет? Прямо умора. Старуха совсем из-за Джеки рехнулась и свои сбережения на него тратила.

Калгари вздохнул. Неисповедимы пути Господни. С каждым днем ему все менее и менее нравился человек, чью честь он принялся защищать, преодолевая великие трудности.

– Я пришел сюда, миссис Клег, – проговорил он, – чтобы узнать, не смогу ли я… хм, что-нибудь для вас сделать, раз уж так вышло.

Морин Клег немного удивилась.

– Вы очень милы, – сказала она. – Но с какой стати? Мы не жалуемся. Джо получает хорошие деньги, и у меня есть работа. Я лоточница в кинотеатре.

– Знаю.

– Собираемся в следующем месяце телик приобрести, – с гордостью сообщила Морин.

– Очень рад, – ответил Калгари, – не могу выразить словами, как рад, что это… это прискорбное событие не… гм… не омрачает уже ваше существование.

Разговор с этой женщиной становился все более тягостным, он с трудом подбирал нужные слова. Все, что он говорил, звучало напыщенно и неестественно. А что, собственно, он мог ей сказать?

– Я боялся, что огорчу вас.

Она в упор поглядела на него и, казалось, вовсе не понимала, куда это он клонит.

– Туго пришлось. Соседи судачили, хлопот было навалом, хотя, надо сказать, полиция была очень доброй, с пониманием отнеслись. Разговаривали вежливо, участливо.

Интересно, было ли у нее хоть какое-то чувство к умершему? Он резко спросил:

– Думаете, он это сделал?

– Вы спрашиваете о его матери?

– Да. Именно так.

– Хм, конечно… хм… да, думаю, да. Разумеется, он отказывался, но Джеки никогда нельзя было верить. Похоже, он это сделал. Поймите, если его разозлить, с ним сладу не было. Я знала, что у него затруднения, хотя он мне много не рассказывал, лишь ругался, когда я его спрашивала. В тот день он ушел, сказав, что все будет нормально. Мать, сказал, раскошелится. Куда ей деваться? Разумеется, я ему поверила.

– Как я понимаю, он не рассказывал в семье о своей женитьбе. Вы их никогда не видели?

– Нет. Они люди богатые, дом большой у них. А я девушка бедная. Джеки считал, лучше мне им не показываться. К тому же он говорил, что, если приведет меня к матери, та станет лезть в мою жизнь так же, как в его. Ему это не нравилось, надоело до чертиков… говорил, мы и без них проживем.

Она не выказала ни малейшей обиды, видно, считала поведение своего супруга вполне естественным и нормальным.

– Думаю, для вас было большим потрясением, когда его арестовали?

– Разумеется. Однако мог бы он такое сотворить? Это я себя спрашивала, но от правды не скроешься. Характер у него был дикий, особенно если его что-нибудь разозлит.

Калгари подался вперед:

– Пусть так. Но не кажется ли вам дикой сама мысль о том, что ваш муж ударил свою мать по голове кочергой и украл у нее значительную сумму денег?

– Хм, извините меня, мистер Калгари, я не то хотела сказать. Не то, что он так жестоко с ней обошелся. Не то, что он намеренно ударил ее. Она отказалась дать ему денег, он схватил кочергу и стал ей грозить, но не напугал ее. Он вышел из себя и сгоряча саданул ее кочергой. Я не хотела сказать, что он специально готовился к убийству. Просто так получилось. Понимаете, ему позарез нужны были деньги. Он мог угодить в тюрьму, если б их не раздобыл.

– Значит… вы его не обвиняете?

– Ну что вы, разумеется, обвиняю… Не нравятся мне подобные сумасбродства. Но мать тоже хороша! В общем, славная история приключилась. Думаю теперь, Джо был прав, когда велел мне не связываться с Джеки. Но вот ведь как все вышло! Если девчонке что в голову взбредет, вовек не откажется. Джо, представьте, всегда был человеком положительным. Я давно его знаю. Джеки другой. Он образованный, самоуверенный, деньги привык разбрасывать. И конечно, подходец имеет… Да я об этом вам рассказывала, любого вокруг пальца обведет. И меня обвел. «Ты еще пожалеешь, моя девочка» – это Джо так сказал. И в конце концов Джо оказался прав.

Калгари взглянул на нее. Неужели она не в силах понять смысла его истории?

– В каком смысле прав? – спросил он.

– Да вот неприятностей из-за Джеки не оберешься. Что хочу заметить, нас всю жизнь уважали. Мать в строгости воспитывала. И заботилась, и болтать не велела. А тут вдруг моего мужа полиция арестовывает! Соседи узнали. Во всех газетах прописано, в «Ньюс оф зе уорлд» и в остальных тоже. Писаки вокруг вертятся, вопросами сыплют. Дело дурным образом оборачивается.

– Дитя мое, – доверительно проговорил Калгари, – можете ли вы понять, что он никого не убивал?

Милая мордашка выразила недоумение.

– Разумеется! Я позабыла. Но все равно… то есть что хочу сказать, он пошел туда, поднял бузу, угрожал ей. Если б он ничего не натворил, его бы не арестовали, так ведь?

– Нет, – возразил Калгари, – нет. Я вам чистую правду говорю.

Вероятно, подумалось ему, этот милый глупый ребенок был бо́льшим реалистом, чем он сам.

– О-о, это ужасно, – продолжала Морин. – Я не знала, что делать. Ну, мамка и посоветовала мне прямехонько направиться туда и с его родней повстречаться. Они тебе должны что-то сделать, говорит. В конце концов, говорит, у тебя есть права, ты им такой спектакль устроишь, что не обрадуются. Вот я и поехала. Открывает мне дверь самая заграничная дамочка и поначалу никак в толк не возьмет. Вроде поверить не решается. «Не может быть, – твердит, – не может быть, чтобы Джако на тебе женился». До глубины души обидела. «Мы законные супруги, – отвечаю, – не в какой-то конторе зарегистрированные. В церкви повенчанные». Мамка так надоумила! А она-то: «Неправда. Не верю этому». Потом мистер Эрджайл подошел, он был такой добрый. Сказал, чтоб не тревожилась, обещал помочь, посулился все возможное сделать, но защитить Джеки. Спросил, как у меня с деньгами… выделил еженедельное вспомоществование. Он и теперь его посылает. Джо не нравится, что я его принимаю, а я ему: «Не глупи. Они что, последнее отдают?» Выслал мне премиленький чек – подарок на свадьбу, когда мы с Джо обвенчались. И сказал, что очень рад и хочет, чтоб новое замужество было счастливее прежнего. Да, очень добрый этот мистер Эрджайл. О, вот и Джо. – Она обернулась в сторону открывающейся двери.

Джо оказался тонкогубым белокурым молодым парнем. Он выслушал объяснения Морин, кивнул Калгари.

– Думали, нас обрадуете, – произнес он укоризненно. – Извините за сердитое выражение, сэр. Но не следует ворошить прошлое. Такое у меня соображение. Морин опечалилась, все только и говорят, что об этом…

– Да, – согласился Калгари. – Понимаю вас.

– Разумеется, не следовало ей с таким парнем связываться. Я знал, до добра это не доведет, много о нем наслушался. Дважды его под честное слово освобождали, а ему все нипочем. Сперва деньги чужие растрачивал, у женщин сбережения выманивал и закончил убийством.

– Но он вовсе не был убийцей, – возразил Калгари.

– Так вы заявляете, сэр, – сказал Клег. И всем своим видом выразил несогласие с подобным утверждением.

– Джек Эрджайл имеет превосходное алиби. В то время, когда произошло преступление, он находился в моей машине по дороге на Драймут. Как видите, мистер Клег, у него не было возможности совершить убийство.

– Может, и так, сэр. Но все равно, вы уж извините, не следует ворошить старое. В конце концов, ему теперь не поможешь. А пересуды начнутся, соседи языки пораспустят.

– Что ж, может, по-своему вы и правы. – Калгари поднялся. – Но знаете, мистер Клег, есть и такое понятие, как справедливость.

– Я-то считал, что английское правосудие самое справедливое.

– И самая совершенная система в мире может ошибиться. Справедливость, как ни верти, находится в человеческих руках, а люди небезгрешны.

Уже на улице невероятная тоска заполонила его душу. «Возможно, и в самом деле было бы лучше, – размышлял он, – если бы воспоминания о том дне никогда бы не возродились в моем сознании. Ведь заявил сейчас этот туповатый тонкогубый субъект, что парню уже ничем не поможешь. Его осудили, а судьи не ошибаются. Не все ли равно, будут ли Джека Эрджайла поминать как убийцу или как заурядного мелкого воришку. Какое для него это имеет значение?»

Потом неожиданно в нем вздыбилась волна гнева.

«Но для кого-то это имеет значение! – подумал он. – Кто-то должен обрадоваться! Почему же никто не радуется? Скажем, эта самая вдовушка, здесь все ясно. Видимо, Джако возбуждал ее плоть, но она его не любила. Может, она и не способна никого полюбить. А другие… Отец, сестра, нянька… Им бы обрадоваться. Или их терзает какая-то тайная мысль и они за себя встревожились? Да… кого-то это касается самым непосредственным образом».

– Мисс Эрджайл? Вон там, за второй стойкой.

Какое-то мгновение Калгари молча ее разглядывал.

Аккуратная, маленькая, очень спокойная, деловая… Одета в темно-синее платье с белым воротничком и манжетами. Черные волосы с синеватым отливом аккуратными прядями ниспадают на шею. Кожа смуглая, у англичанок редко встречается такая темная кожа. Кость мелкая. И вот это дитя непонятно какой национальности миссис Эрджайл удочерила и приняла в собственную семью.

Их взгляды встретились. Глаза у нее были темные, непроницаемые. Ничего не говорящие глаза. Голос звучал тихо и приятно:

– Могу вам помочь?

– Вы мисс Эрджайл? Мисс Христина Эрджайл?

– Да.

– Меня зовут Калгари, Артур Калгари. Вы, верно, слышали…

– Да. Я знаю о вас. Отец написал.

– Мне бы очень хотелось поговорить с вами.

Она взглянула на часы:

– Библиотека закрывается через полчаса. Если б вы смогли подождать…

– Обязательно подожду. Может быть, вы составите мне компанию и мы сходим куда-нибудь выпить по чашечке чаю?

– Спасибо, – поблагодарила она и обратилась к человеку, стоявшему позади Калгари: – Я могу вам чем-то помочь?

Калгари отошел в сторону, послонялся по залу, изучая содержимое стеллажей, и все время исподтишка наблюдал за Тиной Эрджайл. Тина оставалась по-прежнему спокойной, деловитой, невозмутимой. Полчаса тянулись для него на удивление медленно. Наконец прозвучал звонок, и она кивнула ему:

– Через несколько минут я выйду, подождите на улице.

Ждать ему не пришлось. Тина была без шляпы, в толстом темном пальто. Он поинтересовался, не знает ли она, куда можно пойти.

– Я не очень хорошо знаю Редмин, – объяснила Тина. – Возле собора есть одна чайная. Не бог весть какая, зато там поменьше посетителей, чем в других.

Вскоре они обосновались за столиком, и скучающая тощая официантка без всякого энтузиазма приняла у них заказ.

– Чай здесь не очень хороший, – оправдывалась Тина, – зато нас никто не будет подслушивать.

– Прекрасно. Должен объяснить, почему я вас сюда вытащил. Я уже виделся с остальными членами вашей семьи, за исключением вашей замужней сестры. Побеседовал я и с женой, точнее, вдовой вашего брата. Теперь хочу поговорить с вами.

– Вы считаете необходимым лично увидеться со всеми нами?

Сказано это было довольно вежливо, но какая-то едва заметная неприязненная нотка в голосе заставила Калгари слегка поежиться.

– Ну, общественной обязанностью это вряд ли можно назвать, – сухо произнес он. – И я поступаю так не из простого любопытства. Я считаю своим долгом лично выразить всем вам мое глубочайшее сожаление по поводу того, что я не имел возможности подтвердить в суде невиновность вашего брата.

– Понимаю…

– Если вы любили его… Вы любили его?

– Нет, я не любила Джако, – ответила Тина после недолгого раздумья.

– А кругом все уверяют, что он был очень милым.

– Я не доверяла ему и терпеть его не могла.

– У вас не появлялось… простите меня… каких-либо сомнений в том, что он был убийцей вашей матери?

– Мне и в голову не приходило, будто можно сделать иное предположение.

Официантка принесла чай. Хлеб и масло оказались несвежими, варенье засахарилось, пирожки пережарились и выглядели неаппетитно. Чай был жидким.

Калгари пригубил стакан и сказал:

– Выходит… мне следовало сообразить, что сообщение о невиновности вашего брата вызовет неблагоприятный отклик. Всколыхнет прошлое… и забот вам всем прибавится.

– Потому что дело придется заново пересматривать?

– Да. Вы тоже подумали об этом?

– Отец, кажется, считает, что от этого не уйти.

– Простите. Великодушно простите меня.

– Почему вы извиняетесь, доктор Калгари?

– Я не люблю причинять людям неприятности.

– Смогли бы вы решиться на то, чтобы промолчать?

– Нет, ибо самым искренним образом желаю победы правому делу.

– Вы цените справедливость дороже всего?

– Да, хотя теперь я уже задаюсь вопросом, не существуют ли более важные понятия.

– Например?

Он подумал о Хестер.

– Например… невиновность.

Взгляд девушки, казалось, стал еще более непроницаем.

– О чем вы задумались, мисс Эрджайл?

Минуту-другую она молчала, потом сказала:

– Вспомнила слова из Великой хартии вольностей: «Ни одному человеку не будет отказано в справедливости».

– Понятно, – произнес Калгари. – Это и есть ваш ответ…

Глава 7

Доктор Макмастер оказался стариком с могучими бровями, проницательными серыми глазками и упрямым подбородком. Он откинулся на спинку потертого кресла и внимательно разглядывал своего посетителя. Своими наблюдениями остался доволен.

Калгари он тоже понравился. Впервые после возвращения в Англию ему посчастливилось встретить человека, способного оценить его взгляды и чувства.

– Вы очень любезны, доктор Макмастер. Спасибо, что согласились принять меня, – поблагодарил Калгари.

– Ради бога, – ответил доктор. – Я смертельно устал с тех пор, как удалился на пенсию. Мои юные коллеги говорят, что я должен сидеть как истукан и прислушиваться к ударам своего изношенного сердца, но мне это не по нутру. Абсолютно. Слушаю радио – блах… блах… блах… Иногда моей экономке удается уговорить меня посмотреть телевизор – флик, флик, флик. Я был тружеником, всю жизнь работал не покладая рук. Не люблю сидеть неподвижно. От чтения устают глаза. Поэтому не извиняйтесь, что отнимаете у меня время.

– Во-первых, необходимо объяснить, почему я столь близко к сердцу принимаю эту историю. Если следовать логике, я поступил так, как и должен был поступить, – рассказал, что из-за контузии и потери памяти не смог засвидетельствовать невиновность этого парня. Или разумнее было плюнуть на все, а? И хлопот никаких?

– Сложный вопрос, – отозвался Макмастер. – Вас что-то гнетет? – спросил он после недолгой паузы.

– Да, – признался Калгари. – Все вышло коряво. Понимаете, мое сообщение было воспринято не так, как я ожидал.

– Прекрасно! – воскликнул Макмастер. – В этом нет ничего странного, обычное дело. Мы заранее проигрываем в уме какую-либо ситуацию, неважно какую – консультацию со специалистом, предложение юной девушке руки и сердца, разговор с сыном перед тем, как пойти в школу, – а когда эта ситуация осуществляется, от нашего сценария остаются жалкие клочья. Подумайте только! Вы что-то намеревались сказать, сформулировали фразы, рассчитывали получить определенные ответы, а слышите в ответ нечто противоположное. Такое ежедневно случается. И это вас огорчает?

– Да.

– Чего же вы ожидали? Оваций?

– Чего я ожидал? – Калгари призадумался. – Быть может, обвинений? Возможно. Возражений? Вероятно. Но рассчитывал и на благодарность.

Макмастер хмыкнул.

– А благодарности не было и возражений особых не последовало?

– Примерно так, – признался Калгари.

– Это произошло потому, что вы, отправившись туда, не учли множества обстоятельств. Зачем пожаловали ко мне? Только кратко и точно.

– Захотелось побольше узнать об этой семье. Пока мне известны лишь голые факты. Замечательная женщина с прекрасным характером, альтруист и патриот, в лепешку разбивается ради своих приемных детей. И тут возникает проблема, называемая «ребенок со стойкими отклонениями, юный бездельник». Вот все, что мне известно, больше я ничего не знаю. Ничего не знаю о самой миссис Эрджайл.

– Вы совершенно правы, – согласился Макмастер, – попали в самую точку. Вы, верно, задумывались над тем, что в случае любого убийства наиболее интересен ответ на вопрос: каков был человек, которого убили? Всех почему-то больше интересует убийца. Должно быть, вы обратили внимание, что миссис Эрджайл относилась к той категории людей, убивать которых не имеет ни малейшего смысла.

– Я об этом тоже подумывал.

– И вы правы с этической точки зрения. Но видите ли… – Доктор почесал кончик носа. – Кажется, китайцы утверждают, будто благотворительность – больший грех, нежели добродетель? И в этом что-то есть. Подумаем, как воспринимают люди благодеяние? Оно связывает их по рукам и ногам. Нам известны свойства человеческой натуры. Вот вы оказали услугу какому-нибудь субъекту и тут же почувствовали к нему расположение, он вам нравится. Но субъект, которому вы сделали добро, будет ли он столь же доброжелателен по отношению к вам? Воспылает ли признательностью? Разумеется, мораль обязывает его к этому, но сам-то он ответит ли на требование морали?

Итак, – продолжал доктор после некоторого раздумья. – Вот вы утверждаете, что миссис Эрджайл была замечательной матерью. В этом не приходится сомневаться. Она хотела быть ею и прилагала к этому немалые усилия. Но она зашла слишком далеко со своими благодеяниями.

– Это были не ее родные дети, – заметил Калгари.

– Именно, – согласился Макмастер. – Вот в этом-то, как я представляю, и состоит затруднение. Вы понаблюдайте за всякой нормальной кошкой. Она отчаянно защищает своих котят, расцарапает любого, кто к ним приблизится. Но вот проходит неделя, другая, и кошка начинает подумывать о собственной жизни, выходит немного поразмяться. Ей хочется отдохнуть от своих малышей. И хотя она по-прежнему их защищает, когда чувствует опасность, но теперь уже не докучает им беспрерывно. Она все еще забавляется с ними, но, когда они чересчур расшалятся, задаст им трепку и промяукает, что ей хочется побыть одной. И это вполне естественно. По мере того как котята подрастают, кошка все меньше о них заботится и все чаще вспоминает про соседских котов. Это и есть нормальная семейная жизнь. Я наблюдал многих девушек и женщин с сильными материнскими инстинктами, им до смерти хотелось замуж, но больше всего им хотелось стать – хотя сами они этого не осознавали – не женами, но матерями. Потом появлялись дети. Молодые матери были счастливы и довольны, жизнь принимала для них нужные очертания. Они уделяли внимание мужьям и делам округи, сплетничали и, разумеется, не забывали о детях.

Но все в нормальных пропорциях. Материнский инстинкт в чисто физическом смысле был удовлетворен. Итак, миссис Эрджайл отличалась сильным материнским инстинктом, но не получала физического удовлетворения, возникающего при вынашивании детей. А потому материнские позывы ни на минуту не умолкали. Ей хотелось детей, много детей. А их не было. Мужа она не замечала, воспринимая его как находившуюся вблизи приятную абстракцию, и думала о детях. О том, как их кормит, одевает, играет с ними, заботится о них. Слишком много она для них сделала. Единственное, в чем отказывала и в чем они больше всего нуждались, так это в такой безделице, как возможность выскочить из-под ее крылышка. Они не играли в саду, подобно заурядным детям в округе. Нет, в их распоряжении находились многочисленные приспособления в виде трапеций и разнообразных сооружений, летний дом, укрытый деревьями, и специально завезенный песок, из которого соорудили на реке маленький пляж. Они не пробовали обычную, простую пищу. Еще бы, этим детям подавались отборные овощи, стерилизованное молоко, специально обработанная вода, каждая калория взвешивалась, витамины подсчитывались! Я бы не был профессионалом, если б вам об этом не рассказал. Миссис Эрджайл не была моей пациенткой. Если случалась нужда в докторе, она ездила в Лондон к одному врачу на Харли-стрит. Ездила нечасто. Это была крепкая и здоровая женщина. Я, как местный врач, осматривал ее детей. Впрочем, она полагала, что я недостаточно внимателен, поскольку уговаривал ее разрешить им поесть черной смородины с кустов. Я полагал, что нет ничего страшного, если они промочат ноги или у них невзначай заболит голова. Не беда, когда у ребенка температура тридцать семь градусов. Если она не выше тридцати восьми, то и нервничать не стоит. Дети были избалованы, их кормили с ложечки, над ними тряслись, их холили, но пользы от этого не было.

– Вы хотите сказать, что именно такое воспитание испортило Джако?

– Я имел в виду не только Джако. Джако, по моему разумению, с самого начала имел дурные наклонности. К таким обычно приклеивают ярлык «неуравновешенного ребенка». Ценность у него, как и у всякого другого ярлыка. Эрджайлы ни в чем ребенку не отказывали, делали все, что могли. Я на своем веку немало таких Джако повидал. С течением времени, когда мальчишка безнадежно испортится, родители жалуются: «Если бы я с ним обращался построже, когда он был маленьким!», «Я был слишком суров, надо бы подобрее». Правда, лично я не верю, что воспитанием можно многое изменить. Если у ребенка плохой характер, то уж ничего не поделаешь. Одни становятся преступниками потому, что имели трудное детство и видели слишком мало любви, другие – потому, что были слишком избалованы. Многие из них все равно пошли бы по кривой дорожке. Джако, по-моему, относится к последней категории.

– Так вы не удивились, когда его арестовали по обвинению в убийстве?

– Откровенно говоря, удивился. Не потому, что мысль об убийстве не вязалась с обликом Джако. Подобного молодца с полным правом можно назвать бессовестным. Меня поразил сам характер убийства. Да, мне был знаком его неистовый темперамент. Еще ребенком он частенько бросался на какого-нибудь мальчика, бил его тяжелой игрушкой или деревяшкой. Но набрасывался он, как правило, на младшего, и, кроме того, действиями Джако в такие минуты руководила не слепая ярость, а желание чем-либо овладеть. Я бы не удивился, если бы узнал, что Джако замешан в убийстве, когда пару мальчишек-грабителей настигает полиция и наш Джако подстрекает: «Хлопни его по башке, голубчик. Пусть возрадуется. Пристрели-ка его». Подобные типы одержимы желанием убить и нередко выступают в роли подстрекателей, но у них не хватает решимости убить самому. Такие вот дела. Теперь выясняется, что я был прав.

Калгари, потупив взгляд, пристально разглядывал потертый ковер, на котором с большим трудом различался первоначальный рисунок.

– Не представлял себе, – сказал он, – какие трудности меня ожидают. Не понимал, какие последствия вызовет мое сообщение. Что может… что должно…

Доктор дружелюбно кивнул.

– Да, – проговорил он. – Похоже на то, а? Похоже, вы угодили в самое пекло заварушки.

– Поэтому и пришел посоветоваться с вами. Наверное, у каждого из них были очевидные основания разделаться с нею.

– Очевидных не было, – возразил доктор. – Но если немного копнуть… то да, думаю, наберется изрядное количество мотивов для убийства.

– А именно? – спросил Калгари.

– Вы уверены, что взялись за свое дело?

– Уверен, такова моя участь.

– Наверно, на вашем месте и я бы так решил… Не знаю. Что ж, начну с того, что никто из них не чувствовал себя полноправным хозяином. По крайней мере, при жизни матери… буду так называть ее для краткости. Она их всех держала в руках, всех без исключения.

– Каким образом?

– Хотя в финансовом отношении она полностью обеспечила своих детей, образовав для них фонды с доверительным управлением, практически они были лишены самостоятельности, им приходилось во всем руководствоваться пожеланиями своей матери.

Он помолчал немного и снова заговорил:

– Интересно было наблюдать, как все они пытались освободиться от материнской опеки. Мать планировала будущее своих детей, и это были неплохие планы. Она поселила их в прекрасном доме, дала им хорошее воспитание, у них не переводились карманные деньги. Каждый из них получил солидное профессиональное образование в той области деятельности, которую она же для них избрала. Она относилась к ним так, словно это были ее собственные дети. Но ведь на самом деле это были не ее дети! У них были совершенно иные, чем у приемных родителей, инстинкты, чувства, способности, наклонности. Юный Мики ныне торгует автомобилями. Хестер удалось убежать из дома, чтобы лицедействовать на подмостках. Она влюбилась в одного непристойного субъекта, а как актриса оказалась совершенно бездарна. Поэтому ей пришлось возвратиться назад в «Солнечное гнездышко» и признать – а уступать она не любила, – что мать оказалась права. Мэри Дюрант во время войны, вопреки предупреждениям матери, вышла замуж. Ее муж был умным и храбрым человеком, но в деловых вопросах совершенная бестолочь. К тому же заболел полиомиелитом, и в «Солнечное гнездышко» его доставили уже инвалидом. Миссис Эрджайл настаивала, чтобы они жили там постоянно, но Мэри всеми силами этому противилась. Она хотела иметь для себя с мужем собственный дом и, несомненно, не возражала бы, если бы ее мамочка умерла.

Мики страдал комплексом неполноценности, ибо его, еще совсем маленького мальчика, бросила родная мать. Он тяжело переживал это в детстве и, даже повзрослев, не сумел подавить своих чувств. Думаю, в душе он ненавидел свою приемную мать.

Была там еще массажистка из Швеции, которая не любила миссис Эрджайл, но обожала детей и боготворила Лео. Она принимала от миссис Эрджайл многочисленные подарки и, возможно, старалась быть благодарной, но ей это не удавалось. И все-таки вряд ли ее антипатия была столь велика, что она ударила кочергой по голове собственную благодетельницу. К тому же ей ничто не мешало в любую минуту уйти из этого дома. Что касается Лео Эрджайла…

– Да, а что о нем скажете?

– Он собрался еще раз жениться, и, по мне, как говорится, с богом. Это милая молодая женщина, душевная, добрая, общительная. Она очень его любит уже в течение длительного времени. Как она относилась к миссис Эрджайл? Об этом можно только догадываться. Естественно, смерть миссис Эрджайл упростила ситуацию. Не такой человек Лео Эрджайл, чтобы при жизни жены заводить шашни с собственной секретаршей у себя в доме. Не сомневаюсь, что он ни разу не изменил своей жене.

Калгари спокойно сказал:

– Я видел их и беседовал с ними. Положительно не могу поверить, что кто-то из них…

– Знаю, – перебил его Макмастер. – А кто этому поверит? И тем не менее… Кто-то в этой семье является убийцей.

– Вы в самом деле так думаете?

– Не понимаю, почему должен думать иначе. Полиция считает, что посторонних в доме не было, и, видимо, полиция не ошибается.

– Но кто же именно?

– Трудный вопрос. – Макмастер пожал плечами.

– Вы их всех знаете, у вас нет никаких предположений?

– Не сказал бы о своих подозрениях, даже если бы они у меня были. Мне кажется, никто из них не способен совершить подобное злодейство. И в тоже время… не могу ни за кого поручиться. Нет, – в раздумье продолжал Макмастер, – я считаю, что мы никогда ничего не узнаем. Полиция проведет следствие, сделает все, что в ее силах, но столько уж времени прошло, никаких свидетельств не сохранилось… – Он с сомнением покачал головой. – Нет, не думаю, что мы когда-нибудь докопаемся до истины. Подобные случаи бывали, о них можно прочитать. Пятьдесят… сто лет назад кто-то из трех, четырех или пяти человек совершал преступление, но не было достаточных доказательств, и дело ограничивалось догадками.

– Думаете, и здесь случится так же?

– Да, – подтвердил доктор Макмастер, – думаю… – Он снова окинул Калгари внимательным взглядом. – Ужасно, не правда ли?

– Ужасно, – согласился Калгари, – поскольку страдают невинные. Так она мне и сказала.

– Кто? Кто и что вам сказал?

– Эта девушка… Хестер. Сказала, а я ее не понял. Вот и вы подтвердили, что мы никогда не узнаем…

– Кто виновен? – договорил за него доктор. – Да, если бы можно было узнать правду! Не для того, чтобы арестовать, предать суду и признать виновным. Просто чтобы узнать. Иначе… – Он замолчал.

– Иначе? – переспросил Калгари.

– Никто не избежит подозрений. Нет… я не буду повторять то, что вы только что подтвердили, – проговорил доктор Макмастер и в раздумье закончил: – Вспоминается дело Браво… Почти сто лет с тех пор миновало, но в книгах все еще продолжают об этом писать. Подозрение пало на его жену, а также на миссис Кокс, доктора Галли… и даже на самого Чарльза Браво, который, как полагали, мог принять яд, чтобы запутать следствие. Много было предположений, но правду так и не выяснили. А поскольку флорентиец Браво, покинутый семьей, умер в одиночестве от какого-то снадобья, то миссис Кокс с тремя маленькими детьми была изгнана из города, большинство знавших ее людей так и считали ее всю жизнь убийцей. А доктор Галли потерял свою репутацию… Кто-то был виновен, но избежал наказания. Остальные были невиновны, но кара их не миновала.

– Такое здесь не повторится, – сказал Калгари. – Не должно повториться.

Глава 8

Хестер Эрджайл поглядела на себя в зеркало. Взгляд ее выдавал легкую печаль, в нем проскользнула озабоченность, потом смирение. Такой взгляд присущ обычно не уверенным в себе людям. Хестер откинула со лба волосы, зачесала их набок, нахмурилась. В зеркале отразилось вдруг чье-то лицо, выглядывавшее из-за плеча Хестер. Она вздрогнула, отпрянула в сторону, испуганно обернулась.

– А, испугались! – воскликнула Кирстен Линдстрем.

– Чего мне пугаться, Кирсти?

– Меня. Вы подумали, что я тихонько подкралась сзади, чтобы нанести удар со спины.

– Не мели чепухи, Кирсти. И в мыслях ничего подобного не было.

– Нет, подумали. И правильно сделали. Неизвестность заставляет вглядываться во тьму, вздрагивать от каждого шороха. В этом доме есть чего опасаться. Теперь мы знаем.

– Во всяком случае, дорогая Кирсти, тебя-то мне можно не бояться.

– Как знать? – проговорила Кирстен. – Разве не читали мы недавно в газете про одну женщину, которая много лет прожила со своей подругой и нежданно-негаданно вдруг убила ее? Задушила, пыталась выцарапать глаза. Зачем? В полиции она обстоятельно рассказала о том, что видела, как в подругу вселился дьявол и выглядывал из ее глаз. Вот она и посчитала себя достаточно сильной и отважной, чтобы поразить дьявола!

– О да, что-то припоминаю. Но ведь женщина оказалась ненормальной.

– Она этого не знала и на окружающих не производила впечатления психопатки. Никто не подозревал, что творится в ее бедном, измученном рассудке. Вот и я вам скажу: не знаете вы, что в душе у меня происходит. Может, я сумасшедшая. Может, взглянула как-то на вашу матушку, подумала, что она Антихрист, и убила ее.

– Что за чепуха, Кирсти! Невероятная чепуха.

– Да, – согласилась мисс Линдстрем, – это чепуха. Я очень любила вашу матушку, она всегда была такая добрая. Но вот что я стараюсь доказать вам, Хестер: поймите, что не следует часто повторять слово «чепуха».

Хестер обернулась и посмотрела на стоявшую перед ней женщину.

– Кажется, ты не шутишь, – пролепетала она.

– Не шучу, – ответила Кирстен. – Мы должны быть серьезными и смотреть правде в глаза. Не стоит притворяться, будто ничего не случилось. Этот человек, который приходил сюда… Лучше бы он не появлялся, но он пришел и дал нам ясно понять, что Джако не убийца. Очень хорошо, значит, убийца кто-то другой, и этот кто-то находится среди нас.

– Нет, Кирсти, нет! Это мог быть кто-то… ну, скажем, какой-нибудь вор или человек, захотевший свести с ней счеты.

– Полагаете, ваша матушка сама впустила его?

– Могла впустить, ты же ее знаешь. Кто-нибудь мог прийти со своими заботами, рассказать про несчастного ребенка, с которым дурно обращаются. Неужели ты думаешь, что мама не впустила бы этого человека, не провела бы его в комнату, не выслушала бы его?

– Весьма сомнительно, – возразила Кирстен. – По крайней мере, сомневаюсь, что ваша матушка сидела бы за столом, позволила бы этому человеку вооружиться кочергой и ударить ее по голове. Нет, она была достаточно осмотрительной и благоразумной женщиной.

– Хоть бы ты ошиблась, Кирсти! – воскликнула Хестер. – Как бы я хотела, чтобы ты ошиблась! От твоих разговоров все в душе переворачивается.

– Потому что опасность рядом, совсем близко. Нет, не скажу больше ни слова, но я вас предупреждаю: никому не доверяйте, хоть вы и думаете, будто хорошо знаете живущих с вами людей. Не доверяйте мне, не доверяйте Мэри, не доверяйте вашему отцу, не доверяйте Гвенде Воугхан.

– Как же можно жить, подозревая каждого?

– Хотелось бы дать вам хороший совет: уезжайте из этого дома.

– Но это сейчас невозможно.

– Почему? Из-за молодого доктора?

– Не знаю, что ты имеешь в виду, Кирсти. – На щеках Хестер вспыхнул румянец.

– Я имею в виду доктора Крейга. Очень милый молодой человек. Прекрасный врач, добрый, серьезный. И все же, думаю, будет лучше, если вы отсюда уедете.

– Все это чепуха! – сердито воскликнула Хестер. – Чепуха, чепуха, чепуха! О, как мне хотелось бы, чтобы доктор Калгари никогда здесь не появлялся!

– И я того же хотела бы, – молвила Кирстен, – всей душой хотела бы.

Лео Эрджайл подписал последнее из писем, поданных ему Гвендой Воугхан.

– Это последнее? – поинтересовался он.

– Да.

– Мы славно сегодня потрудились.

В течение нескольких минут Гвенда наклеивала марки и сортировала письма, потом спросила:

– Не пришла ли пора поехать за границу?

– За границу? – рассеянно переспросил Лео Эрджайл.

– Да. Ты же собирался в Рим и Сиенну.

– О да, да, собирался.

– Ты хотел посмотреть документы из архивов, о которых писал кардинал Массилини.

– Да, помню.

– Хочешь, я закажу билеты на самолет или предпочитаешь поехать поездом?

На лице Лео появилась вымученная улыбка, словно у человека, возвратившегося домой после долгого утомительного пути.

– Кажется, тебе не терпится избавиться от меня, Гвенда, – сказал он.

– О нет, дорогой, нет.

Она порывисто подбежала и встала перед ним на колени.

– Я хочу, чтобы ты никогда не оставлял меня, никогда. Но я думаю… Я думаю, было бы лучше, если бы ты уехал после… после…

– После визита доктора Калгари на прошлой неделе? – спросил Лео.

– Лучше бы он не приходил к нам, – сказала Гвенда. – Пусть бы все оставалось по-старому.

– И Джако по-прежнему оставался бы преступником в нашей памяти?

– Ему ничего не стоило совершить преступление. От него можно было ожидать этого в любую минуту, и, думаю, лишь по чистой случайности он не сделался преступником.

– Странно, – задумчиво произнес Лео. – Я никогда этому не верил. Разумеется, с фактами не поспоришь, но сомнения меня не покидали.

– Почему? Характер ему достался ужасный, разве не так?

– Да. О да. Он нападал на других ребят, как правило, на тех, что послабее его. Но мне и в голову не приходило, что он осмелится поднять руку на Рэчел.

– Почему же?

– Потому что он боялся ее, – пояснил Лео. – Считал ее великим авторитетом, как и все остальные.

– Не думаешь ли ты, – спросила Гвенда, – что это было всего-навсего… – Она не договорила.

Невысказанный вопрос отразился во взгляде Лео, и это заставило ее покраснеть. Она отвернулась, подошла к камину, опустилась на корточки и протянула руки к огню. «Да, – подумала она. – Авторитет Рэчел имела непререкаемый. Самоуверенная и независимая, она держала себя как королева, желания которой мы обязаны были выполнять. Значит ли это, что никто не осмелился бы поднять на нее руку, ударить, заставить ее навсегда умолкнуть? Но ради чего? Рэчел всегда была права, всегда все знала. Рэчел шла по выбранному ею пути».

Гвенда внезапно поднялась.

– Лео, – сказала она. – Не могли бы мы пожениться в ближайшее время, не дожидаясь марта?

– Нет, Гвенда, нет. Не думаю, что это правильно.

– Почему же?

– Полагаю, – заявил Лео, – что спешка к добру не приводит.

– Что ты хочешь сказать? – Она подошла к нему и снова опустилась перед ним на колени. – Что ты хочешь сказать, Лео? Объясни мне.

– Дорогая моя, я просто считаю, что торопиться не следует.

– Но мы же поженимся в марте, как планировали?

– Надеюсь… Надеюсь на это.

– В твоем голосе не слышно уверенности… Лео, ты меня больше не любишь?

– Дорогая моя! – Лео положил руки ей на плечи. – Разумеется, я тебя очень люблю. Ты для меня все на этом свете!

– Значит?.. – нетерпеливо воскликнула Гвенда.

– Нет. – Он поднялся. – Нет, не сейчас, надо подождать. Мы должны быть уверены.

– В чем уверены?

Он не ответил.

– Ты же не думаешь?..

– Я… я вообще ни о чем не думаю, – сказал Лео.

Отворилась дверь, и в комнату вошла Кирстен Линдстрем. Она поставила на стол поднос.

– Ваш чай, мистер Эрджайл. Принести вам чашечку, Гвенда, или вы почаевничаете с нами внизу?

– Я спущусь в столовую. Только возьму эти письма, их надо немедленно отправить.

Когда Гвенда собирала подписанные Лео письма, у нее едва заметно дрожали руки. Сложив письма, она вышла из комнаты. Кирстен посмотрела ей вслед.

– Что вы сказали ей? – спросила она, обернувшись к Лео. – Что ее так расстроило?

– Ничего, – буркнул Лео уставшим голосом. – Ровным счетом ничего.

Кирстен Линдстрем пожала плечами и, не сказав ни слова, покинула комнату. Невысказанное, не выраженное каким-либо жестом порицание тем не менее ощущалось весьма явственно. Лео вздохнул и откинулся в кресле, он невероятно устал. Налил себе чаю, но не выпил его. И сидел неподвижно, устремив в пространство невидящий взгляд, вспоминая прожитую жизнь.

Клуб, который он посещал, находился в Лондоне, на Ист-Энде. Там он впервые встретил Рэчел Констам. Она отчетливо предстала сейчас перед его мысленным взором. Девушка среднего роста, плотно сбитая, дорого, но строго одетая, с круглым и серьезным лицом. Ее сердечная теплота и наивность тотчас же покорили его. С громадным энтузиазмом она включилась в благотворительную деятельность. Так много предстоит сделать в этой области, стоит ради этого потрудиться! Речь ее отличалась торопливостью и бессвязностью, и душа его потянулась к ней. В свою очередь, он тоже почувствовал, как много предстоит сделать, как много надо для этого трудиться; впрочем, свойственное ему природное чувство юмора заставляло его сомневаться, всякая ли исполненная работа обречена на успех. Но Рэчел отметала прочь любые сомнения. Если сделать это, если сделать то, вложить средства в такие-то и такие-то фонды, результаты появятся сами собой.

Теперь он совершенно отчетливо осознал, что она не признавала человеческой индивидуальности. Люди для нее были не более чем абстрактными «случаями» и «проблемами», подлежащими разрешению. Она не замечала существующих между людьми различий, тонкостей поведения и особенностей, свойственных каждой отдельной личности. Он вспомнил, как когда-то советовал ей не строить грандиозных планов, но она не вняла его предостережениям. Рэчел всегда ожидала очень многого и в большинстве случаев испытывала разочарование. Он влюбился в нее скоропостижно и был приятно удивлен, узнав, что она дочь богатых родителей.

Жизнь они намеревались начать на основе высоких принципов, не оставлявших места мелочным житейским расчетам. Ему было совершенно ясно, что именно привлекло его к ней в первую очередь. Ее душевная теплота. Только теплота эта – и в том состояла трагедия – предназначалась не ему. Конечно, она любила его, но желала от него только детей – единственную усладу своей жизни. А детей не было.

Она консультировалась у множества докторов, в том числе у крупных специалистов, и даже посещала знахарок. Однако приговор был вынесен единогласно: ей надлежит смириться со своим положением, у нее никогда не будет собственных детей. Он утешал ее, как мог, и охотно принял предложение усыновить ребенка. Они вступили в контакт с опекунским советом, но случилось так, что во время визита в Нью-Йорк их машина в бедном квартале города сбила выскочившего на дорогу ребенка.

Рэчел выпрыгнула из машины и опустилась возле ребеночка на колени. Девочка нисколько не пострадала, если не считать нескольких синяков. Это была красивая девочка, голубоглазая, с золотистыми волосами. По настоянию Рэчел ее отвезли в больницу, где убедились в отсутствии травм. Рэчел переговорила с родственниками ребенка, которыми оказались вдрызг пьяные чумазая тетка и ее муж. Было ясно, что особых чувств к девочке они не питали, а жила она у них после смерти своих родителей. Рэчел предложила забрать ребенка с собой на несколько дней, и тетка не заставила себя долго упрашивать.

«Все как-то не хватает времени приглядеть за ней», – сказала она.

Вот так Мэри оказалась в люксе комфортабельной гостиницы. Ребенок пришел в восторг от мягкой кровати и роскошной ванны. Рэчел купила ей новую одежду. И вскоре наступила минута, когда ребенок сказал: «Не хочу домой. Хочу остаться здесь».

Рэчел поглядела на супруга взглядом страстным и радостным. Наедине с ним она предложила: «Давай оставим ее у нас, дело легко уладится. Мы ее удочерим, и она станет нашим ребенком. Та женщина только обрадуется, когда от нее избавится».

Он охотно согласился. Девочка оказалась спокойной, уравновешенной, послушной. Она не была привязана к тетке и дяде, с которыми жила до этого. Если ребенок осчастливит Рэчел, все будет прекрасно. Они проконсультировались с юристами, подписали документы, после чего Мэри О’Шофнесси превратилась в Мэри Эрджайл и поплыла на пароходе в Европу. Он думал, наконец-то бедная Рэчел возрадуется. И она действительно была счастлива, радовалась неистово, почти лихорадочно, осыпала девочку дорогими игрушками. Мэри принимала подарки со снисходительной, но довольной улыбкой. И еще, припомнил Лео, было одно обстоятельство, которое тогда его немного смущало. Этот ребенок ко всему относился с покорным безразличием. Девочка не выражала ни малейшей привязанности ни к дому, ни к своему окружению. Настоящая любовь, надеялся Лео, появится позже. Но и теперь не было видно никаких ее признаков. Подарки принимались с радостью и удовольствием. Но с любовью ли к приемной матери? Вот этой самой любви он что-то не замечал.

Время, полагал Лео, все расставит на свои места, рано или поздно и ему самому отыщется местечко в жизни Рэчел Эрджайл. Но природа создала эту женщину для выполнения материнских, а не супружеских обязанностей. Появление Мэри не столько утолило, сколько распалило ее материнскую страсть. Одного ребенка ей явно не хватало.

Вся ее деятельность отныне была связана только с детьми-калеками, сиротами, умственно отсталыми – словом, с обделенными жизнью детьми. Она основывала благотворительные фонды для самых разных приютов и детских домов. Это было трогательно. Он умилялся ее деятельности, которая теперь заполняла всю ее жизнь. Мало-помалу он тоже начал заниматься своими делами и погрузился в изучение истории экономических теорий, которая давно его интересовала. Все больше и больше времени он проводил в библиотеке, излагая результаты своих исследований в научных статьях. Жена, деловая, серьезная и счастливая, управляла домом, развивая бурную деятельность. Он был учтив и снисходителен, одобрял ее действия. «Великолепный проект, дорогая». «Да, да, я, безусловно, займусь этим вопросом». Иногда вставлял осторожное словечко: «Полагаю, ты собираешься все тщательно обдумать, прежде чем примешь решение. Торопиться не следует».

Рэчел иногда советовалась с ним, но все чаще и чаще полагалась только на себя. Она всегда права, она всегда все знает лучше других. Лео не возражал, но стал меньше советовать и меньше критиковать.

Ей, думал он, не требуется от него ни помощи, ни любви. Она занята, счастлива, у нее неиссякаемые запасы энергии.

Щемящее чувство досады не оставляло его, но к нему примешивалось другое, довольно странное ощущение. Лео было жалко ее. Ему казалось, будто на пути, по которому она так настойчиво движется, ее поджидает какая-то страшная опасность.

С началом войны в 1939 году миссис Эрджайл стала трудиться с удвоенной энергией. Ее вдруг осенила мысль открыть приют для детей из лондонских трущоб, и она установила контакты с массой влиятельных людей. Министр здравоохранения охотно согласился сотрудничать, Рэчел начала подыскивать и наконец присмотрела и купила подходящее здание. Это был новый современный дом в отдаленной части Англии, куда вряд ли могли долететь немецкие бомбардировщики. Там можно было разместить восемнадцать детей в возрасте от двух до семи лет. В доме миссис Эрджайл нашли пристанище не только дети из бедных семей, но и дети с крайне несчастливой судьбой. Одни из них были сиротами, другие – незаконнорожденными, матерям которых надоело за ними ухаживать. Были среди них и беспризорники, и дети, испытавшие на себе всю мерзость человеческой жестокости. Имелось также четверо инвалидов, нуждавшихся в ортопедической помощи. Пришлось нанять специалистов по изготовлению протезов, а с ними штат домашней прислуги, шведскую массажистку и двух опытных больничных сиделок. В результате оказалось, что дом-приют отличается не только удобствами, но и роскошью первоклассного отеля. Как-то он с ней даже поспорил.

– Не забывай, Рэчел, детишкам предстоит вернуться в те же условия, из которых мы их вырвали. Не надо усложнять им жизнь.

– Для этих несчастных крохотулечек мне ничего не жаль, ничего! – воскликнула она с жаром.

– Да, но помни, им придется от всего этого отказаться, – упорствовал он.

Это возражение было отброшено прочь.

– А может, и не придется. Может… поживем – увидим.

Война внесла свои коррективы. Сиделки, которым надоело ухаживать за здоровыми ребятишками, когда больницы переполнены ранеными, вскоре уволились. Под конец осталась одна пожилая сиделка да Кирстен Линдстрем. Прислуга не справлялась со своими обязанностями, и Кирстен не раз в тяжелую минуту приходила на помощь. Трудилась она преданно и самозабвенно.

Рэчел тоже работала не покладая рук и была счастлива. Происходили, припоминал Лео, и довольно странные события. Как-то Рэчел с удивлением заметила, что один маленький мальчик, Мики, начал худеть, потерял аппетит. Позвали доктора. Тот не обнаружил ничего страшного, но предположил, что ребенок тоскует по дому. Эта гипотеза была с гневом отвергнута.

– Не может быть! Вы не знаете, из какого дома его забрали. Мальчика били, истязали. Это сущий ад.

– Не имеет значения, – настаивал доктор Макмастер, – не имеет значения. Меня это ничуть не удивляет. Когда-нибудь он сам вам признается.

И этот день наступил. Мики разрыдался в кроватке, он плакал и кулачками отталкивал Рэчел.

– Хочу домой. Хочу домой к мамке и Эрни.

Рэчел была расстроена, возмущена.

– Он не может хотеть к матери. Она и двух пенсов на него не потратила. Лупцевала его, напившись допьяна.

– Натуру не переспоришь, Рэчел, – мягко сказал Лео. – Она его мать, и он любит ее.

– Злая женщина не может быть матерью.

– Он ее плоть и кровь и чувствует это. Тут ничего не поделаешь.

Она возразила:

– Но теперь, без сомнения, он должен относиться ко мне как к своей матери.

Бедная Рэчел, подумал Лео, бедная Рэчел! Она накупила столько вещей… Не для себя, не для того, чтобы наслаждаться самой. Не желанных кем-то детей она одарила любовью, заботой, купила им дом. Она могла купить для них все, что угодно, и только одного не могла приобрести – их любви и расположения.

Война окончилась. Дети начали возвращаться в Лондон к своим родителям и родственникам. Но не все. Были и такие, о которых никто не вспоминал и которыми никто не интересовался. Тогда-то Рэчел и сказала:

– Знаешь, Лео, это теперь как бы наши собственные дети. Мы можем иметь свою настоящую семью. Четверо-пятеро из этих детишек могли бы остаться у нас. Мы усыновим их, всем обеспечим, они будут нашими детьми.

Ему стало немного не по себе, почему, он и сам бы не мог объяснить. Против детей он не возражал, но инстинктивно чувствовал некую опасность, таившуюся в этом предложении. Она заблуждается, считая, будто можно создать семью столь искусственным способом.

– Не думаешь ли ты, – спросил он, – что это довольно рискованно?

– Рискованно? Что значит «рискованно»? Дело стоящее.

Да, возможно, и стоящее, только не было у него в этом уверенности. Сейчас, по прошествии многих лет, когда прошлое заволакивается холодной сумеречной дымкой, он начинает понимать, что ему просто не хватало сил ей сопротивляться. И он сказал тогда, как и много раз уже говорил до этого:

– Поступай как знаешь, Рэчел.

Она возликовала, преисполнилась радостью, строила планы, советовалась с юристами и с присущей ей энергией решала множество разных проблем. Вот так и приобрела она себе семью: привезенную из Нью-Йорка девочку Мэри, самую старшую из детей; тоскующего по дому мальчика Мики, кричавшего по ночам, когда видел во сне родные трущобы и грязную взбалмошную маму; грациозную смуглую метиску Тину, мать которой была проституткой, а отец – индийским матросом; Хестер, рожденную неизвестно от кого юной ирландкой, желавшей начать новую жизнь; и Джако, похожего на обезьянку маленького мальчика, чьи ужимки всех потешали. Джако умел избежать наказания и выпросить лишнюю конфетку даже у свято почитающей порядок мисс Линдстрем, отец его отбывал срок, а мать убежала с другим проходимцем.

Вероятно, это было замечательно – позаботиться о бедных ребятишках, думал Лео, дать им свой дом, окружить любовью, помочь обрести новых родителей. Рэчел, казалось, могла бы ликовать… Только все обернулось совершенно иначе, чем она предполагала. Ведь они не были их собственными детьми, его и Рэчел. В них не бурлила целеустремленная настойчивость Рэчел, не было у них энергии и честолюбия, позволивших ее предкам занять достойное место в обществе. Не одарила их природа ни душевной добротой, свойственной его родителям, ни умом, отличавшим его предков по отцовской линии.

Дома делалось все, чтобы развить в детях нужные качества. Но оказалось, что не всего можно добиться заботливым уходом и хорошим воспитанием. Ярчайшим примером этого служил Джако, унаследовавший от своих родителей все самое плохое. Очаровательному и ловкому, сыплющему прибаутками Джако ничего не стоило обвести вокруг пальца любого человека. Его преступные наклонности проявились уже в раннем детстве. Правда, Рэчел считала, что эти небольшие пороки – ложь и мелкое воровство – легко поддаются исправлению. Но она заблуждалась.

Джако плохо учился в школе, а позднее его исключили из университета. Вот тогда-то и наступили для Лео и Рэчел тяжелые времена. Они пытались смотреть сквозь пальцы на некоторые его проступки, когда он попадал в щекотливые ситуации, стараясь своей добротой и любовью направить юношу на верный путь. Но все было напрасно. Возможно, думал Лео, они с ним слишком много нянчились. Нет, как к нему ни относись, конец был бы один. Джако добивался всего, чего хотел, а если не мог добиться желаемого законными средствами, то пользовался любыми. И вот наконец наступил тот последний день, когда перед ним замаячила угроза тюрьмы. Джако появился в доме злой, без единого пенни в кармане, снедаемый страхом оказаться в тюрьме. Он нагло потребовал большую сумму денег, а когда получил отказ, убежал, угрожая вернуться и получить-таки требуемую сумму.

И вот… Рэчел больше нет. Какими бесконечно далекими кажутся ему теперь эти долгие военные годы и жизнь в «Солнечном гнездышке» с подрастающими мальчишками и девчонками. А он сам? Сам он в своих воспоминаниях был всего лишь бесцветной тенью. И не только в воспоминаниях… Похоже, будто со смертью энергичной и жизнерадостной Рэчел его жизненные силы иссякли, и он остался вялым и измученным, тоскующим по теплу и любви.

Теперь и не вспомнить, когда он впервые почувствовал, что есть человек, способный помочь ему утолить жажду любви и тепла.

Гвенда… Превосходный деловой секретарь, всегда под рукой, добрая, покладистая. Что-то в ней напоминало ему юную Рэчел, когда он впервые ее увидел. То же тепло, тот же энтузиазм, та же душевность. Только теплота, душевность и энтузиазм Гвенды предназначались лично ему. Не предполагаемым детям, которые когда-то появятся, но ему самому. Показалось, будто он протянул руки к пылающему очагу… Замерзшие, окоченевшие от холода руки. Когда же он впервые понял, что небезразличен ей? Трудно сказать. Это произошло не вдруг. Зато он хорошо помнил тот самый день, когда осознал, что любит ее и что, пока жива Рэчел, они не могут принадлежать друг другу.

Лео вздохнул, выпрямился в кресле и выпил холодный, остывший чай.

Глава 9

И нескольких минут не прошло после ухода Калгари, а в комнате доктора Макмастера появился другой гость. На сей раз это был его хороший знакомый, которого он сердечно приветствовал:

– А, Дон, рад тебя видеть. Заходи и расскажи, что у тебя на душе. Что-то тебя беспокоит, иначе бы ты не морщил так странно лоб.

Доктор Дональд Крейг горестно улыбнулся. Это был симпатичный и серьезный молодой человек, весьма требовательно относившийся как к самому себе, так и к своей работе. Старый, удалившийся на покой врач очень любил юного коллегу, хотя и полагал, что тому не мешало бы поубавить серьезности.

Крейг отказался от предложенных напитков и приступил прямо к делу:

– Я в затруднении, Мак.

– Надеюсь, речь идет не о витаминном голодании, – улыбнулся Макмастер. Упоминание о витаминном голодании было всего лишь невинной шуткой с его стороны. Дело в том, что когда-то одному ветеринару пришлось объяснять юному Крейгу, почему кошка, принадлежавшая какому-то мальчику, страдает прогрессирующей формой стригущего лишая.

– Дело не в пациентах, – сказал Дональд. – Дело во мне.

С лица Макмастера тотчас же исчезла приветливая улыбка.

– Извини меня, мальчик. Извини великодушно. У тебя скверные новости?

– Не в том дело. – Юноша покачал головой. – Послушай, Мак. Мне надо с тобой посоветоваться. Ты их знаешь, ведь ты давно обитаешь в этих краях и многое можешь рассказать. А мне надо кое-что выяснить.

Брови Макмастера медленно поползли вверх.

– Выкладывай, – согласился он.

– Речь об Эрджайлах. Ты же в курсе… это каждому известно… что Хестер Эрджайл и я…

– Милая проказница. – Старый доктор одобрительно кивнул. – Словечко старомодное, но подходящее.

– Я очень ее люблю, – без обиняков признался Дональд, – и думаю, даже уверен, что и я ей небезразличен. А тут вдруг такое событие…

Лицо старого доктора осветилось догадкой.

– Да! Джек Эрджайл амнистирован, – сказал он. – Слишком поздно амнистирован.

– Да. Это меня и беспокоит… Знаю, нехорошо так думать, но не могу ничего с собой поделать… Лучше бы все осталось по-прежнему.

– О, ты не единственный, кто так считает, – заверил Крейга Макмастер. – От главного констебля я узнал, что семейство Эрджайл точно так же восприняло новость, которую сообщил им этот человек, вернувшийся из Антарктики. – И, помолчав, доктор добавил: – Он был у меня сегодня.

Дональд вздрогнул:

– Был? И что же он сказал?

– А что он должен был сказать?

– Какие-то предположения, кто…

– Нет, – произнес Макмастер, задумчиво покачивая головой. – Никаких соображений. Откуда им быть, если он возвратился, можно сказать, из небытия и впервые увидел этих людей? Похоже, ни у кого нет ни малейших предположений.

– Нет. Думаю, действительно нет.

– Что тебя так заботит, Дон?

Дональд Крейг тяжело вздохнул:

– Хестер позвонила мне в тот вечер, когда к ним явился Калгари. Мы собирались после работы поехать в Драймут на лекцию, посвященную типам преступников у Шекспира.

– Как раз вовремя, – улыбнулся Макмастер.

– Но она позвонила и сказала, что не поедет. Сообщила, что у них скверные новости.

– Хм, которые принес им доктор Калгари.

– Да. Впрочем, тогда она о нем не обмолвилась, но была очень расстроена. Голос такой… это трудно передать.

– Ирландский характер, – вымолвил Макмастер.

– Она была возбуждена и испугана. О, этого не объяснить…

– Вряд ли можно было ожидать чего-то иного. Ей, по-моему, и двадцати еще нет?

– Но почему она так расстроена? Скажи, Мак, откуда этот страх?

– Она в самом деле напугана? Гм… да, возможно, – проговорил Макмастер.

– Но чем, чем она напугана? Что ты об этом думаешь?

– Гораздо важнее, что об этом думаешь ты.

– Думаю, не будь я врачом, – с горечью произнес юноша, – я бы о таких вещах и думать не стал. Я был бы уверен в том, что Хестер не может поступить дурно. Но в сложившейся обстановке…

– Да, да, продолжай. Облегчи свою душу.

– Уверен, я знаю, что происходит с Хестер. Она все еще никак не может прийти в себя после пережитого ею в ранней юности состояния нервозности, неуверенности, неуравновешенности, обусловленного комплексом неполноценности.

– Я знаю, такое состояние теперь обозначают этим термином.

– Она не успела еще отойти от этого. Вплоть до трагического дня она, подобно многим юным созданиям, всячески противилась излишней опеке и чрезмерным проявлениям материнской любви. Ей хотелось бунтовать, поступать самостоятельно. Она сама мне об этом рассказывала. Она убежала из дома и поступила в заурядную странствующую театральную труппу. Тогда ее мать, как мне кажется, повела себя довольно разумно. Она предложила Хестер поехать в Лондон и поступить в известную театральную школу, чтобы изучить основы профессии. Но Хестер этого не пожелала. Тот побег был всего лишь демонстрацией. Она не принимала всерьез актерскую профессию и не хотела к ней готовиться. Ей просто хотелось проявить самостоятельность. Как бы то ни было, Эрджайлы ее ни к чему не принуждали. Ей даже ежемесячно высылали весьма приличную сумму.

– Они поступили разумно, – заметил Макмастер.

– А потом она по-дурацки влюбилась в одного из актеров их труппы, но в конце концов поняла, что ничего хорошего из этого не получится. Миссис Эрджайл лично туда приехала, потолковала с актером и забрала Хестер домой.

– Она получила хороший урок, как говорили во времена моей молодости, – отозвался Макмастер. – Разумеется, такая наука никому не по вкусу. Хестер она тоже не понравилась.

Дональд Крейг, волнуясь, продолжал:

– В ней продолжало бушевать возмущение, и тайная неприязнь к матери лишь усилилась от того, что скрепя сердце пришлось признать ее правоту. Хестер пришлось признать, что актриса из нее не получилась, а человек, которому она отдала свое сердце, оказался этого не достоин. «Ты всегда можешь положиться на свою мать». Для многих юных созданий нет ничего горше на свете, чем сознавать эту простую истину.

– Да, – подтвердил Макмастер. – И для бедной миссис Эрджайл это был тяжелый период, хотя она и не отдавала себе в этом отчета. В своем уме и проницательности она не сомневалась, хитрить и изворачиваться не умела, апломба ей было не занимать. Ее энергия и безапелляционные суждения придавали ей уверенности и вселяли в нее чувство превосходства. В семье миссис Эрджайл с этим не только мирились, но, более того, должны были восхищаться ее действиями. Печально, тяжело, но ничего не поделаешь. А молодые люди не выносят родителей, уверенных в своей непогрешимости и не скрывающих своего превосходства.

– Конечно, – согласился Дональд Крейг, – понимаю. И поскольку мне это совершенно ясно, я почувствовал… усомнился… – Он замолчал.

– Лучше я скажу за тебя, ладно, Дон? – ласково произнес Макмастер. – Ты страшишься, что Хестер, подслушав, как Джако поругался с матерью, сочла момент благоприятным для свержения ненавистной тирании, тирании высокомерного превосходства своей матери. Решив так, она вошла в комнату, взяла кочергу и убила ее. Этого ты боишься, не так ли?

Молодой человек удрученно кивнул:

– Не совсем. Не верю этому, но… но чувствую… чувствую, что такое могло произойти. Я не считаю, что Хестер взбалмошна, неуравновешенна… Но она молода, не нашла еще себя, своего места в жизни, вот и свихнулась. Я всех в этой семье перебрал и ни на ком не остановился, пока не добрался до Хестер. И тут… тут не поручусь.

– Понятно, – сказал Макмастер. – Понятно.

– Я ее не обвиняю, – торопливо проговорил Дон. – Думаю, бедное дитя само не ведало, что творило. Даже не назову это убийством. Скорее речь идет о неустойчивости эмоционального состояния, бунте, страстном желании освободиться, уверенности, что, пока жива мать, она будет лишена самостоятельности.

– Вполне возможно, этот мотив, хоть он довольно своеобразен, заслуживает внимания, – высказал свое соображение Макмастер. – Но он не будет выглядеть убедительным в глазах правосудия. Стремление к независимости, желание избавиться от давления со стороны более сильной личности. Поскольку после смерти миссис Эрджайл никто из семьи не унаследовал крупной суммы денег, закон не примет этот мотив во внимание. Но могу себе представить, что даже финансовой независимости у них не было, ведь миссис Эрджайл имела достаточно сильное влияние во всех фондах, управлявших их состоянием. О да, ее смерть всех освободила. Не одну только Хестер, мой мальчик! Эта смерть позволила Лео жениться на другой женщине, позволила Мэри ухаживать за мужем по своему усмотрению, позволила Мики жить, как ему нравится. Даже маленькая смуглянка Тина, просиживающая целыми днями в библиотеке, тоже могла стремиться к самостоятельности.

– Поэтому я и пришел к тебе, чтобы посоветоваться, – сказал Дональд. – Я должен услышать твое мнение: веришь ли ты в такую возможность?

– Насчет Хестер?

– Да.

– Думаю, такое могло произойти, – протянул Макмастер. – Но как было в действительности, не знаю.

– Значит, подобную возможность ты не отрицаешь?

– Нет. Я не считаю невероятным твое предположение, оно не лишено некоторого смысла. Но это всего лишь предположение, Дональд.

– Оно не лишено оснований, Мак. – Крейг удрученно вздохнул. – Одно мне сейчас необходимо выяснить. Если Хестер расскажет мне, если она признается, тогда… тогда все будет в порядке. Мы поженимся. Я буду о ней заботиться.

– Хорошо, что помощник инспектора Хьюш не слышит тебя, – сухо произнес Макмастер.

– Я преклоняюсь перед законом, – заявил Дональд, – но ты же сам знаешь, Мак, как с помощью разных психологических уловок в судах выуживают доказательства. На мой взгляд, имел место несчастный случай, а не хладнокровное убийство и даже не убийство в состоянии аффекта.

– Ты ее любишь, – констатировал Макмастер.

– Наш разговор доверительный?

– Само собой разумеется.

– Я лишь сказал, что, если Хестер мне признается, мы проживем вместе всю жизнь. Но она должна признаться. Я не могу жить с ней в неведении.

– Значит, ты хочешь, чтобы между вами не существовало недомолвок?

– Как бы ты поступил на моем месте?

– Не знаю. Если бы что-то подобное произошло в мое время и я бы любил девушку, то, наверное, не сомневался бы в ее невиновности.

– Речь идет не о виновности или невиновности, а о том, что мне необходимо знать правду.

– И если она все-таки убила свою мать, ты готов жениться на ней и наслаждаться семейным счастьем?

– Да.

– Не заблуждайся, мой дорогой! Ты будешь терзаться сомнениями, не слишком ли горек кофе у тебя в чашке, не слишком ли увесистая кочерга валяется возле камина. И она поймет, о чем ты думаешь. Нет, так ничего не выйдет.

Глава 10

– Не сомневаюсь, мистер Маршалл, вы оцените весомость причин, заставивших меня попросить вас сюда приехать.

– Безусловно, – подтвердил адвокат. – Если бы вы мне этого не предложили, мистер Эрджайл, я бы приехал без вашего приглашения. Сообщение появилось сегодня во всех утренних газетах, и, несомненно, кое-какие издания вновь с удовольствием примутся смаковать эту историю.

– Нам уже позвонили из некоторых газет и просили дать интервью, – сказала Мэри Дюрант.

– Этого следовало ожидать. Я посоветовал бы вам воздержаться от любых комментариев. Естественно, вы счастливы и благодарны, но предпочитаете не обсуждать этот вопрос.

– Помощник инспектора Хьюш, расследовавший в свое время это дело, просил разрешения приехать завтра утром и поговорить с нами, – сообщил Лео.

– Да. Боюсь, что неизбежно возобновление расследования по этому делу, хотя, впрочем, сомневаюсь, сможет ли полиция достичь каких-либо конкретных результатов. Как ни говори, два года прошло, и многое из того, что когда-то помнилось, теперь окончательно забылось. Жаль, разумеется, да ничем не поможешь.

– Для меня все совершенно ясно, – решительно заявила Мэри Дюрант. – Дом надежно запирается от грабителей, но, если бы кто-нибудь обратился к маме с просьбой принять его по неотложному делу, сомнений нет, этому человеку открыли бы дверь. Думаю, что так все и было. Папе показалось, что он слышал звонок сразу же после семи.

Маршалл вопрошающе взглянул на Лео.

– Да, кажется, я говорил об этом. – Лео кивнул. – Конечно, сейчас я уже не помню точно, но тогда мне послышался звук дверного звонка. Я готов был уже спуститься, как вдруг показалось, будто отворилась и закрылась входная дверь. Я не слышал ни громких голосов, ни какого-либо шума, свидетельствующего о насильственном вторжении. Вот это я могу подтвердить.

– Хорошо, хорошо, – проговорил мистер Маршалл. – Сомнений нет, случилось то, что могло случиться. Увы, нам известно одно: каких-то проходимцев, сочинивших душещипательную историю, впустили в дом, а те, сотворив злодейство, убежали, прихватив попавшие под руку деньги. Да, думаю, все именно так и произошло.

Маршалл говорил с преувеличенной убедительностью и при этом внимательно разглядывал присутствующих, мысленно давая им краткие характеристики. Мэри Дюрант красива, невозмутима и даже несколько равнодушна, уверена в себе, лишена воображения. За ней в инвалидном кресле ее муж, Филип Дюрант. Умница, отметил про себя Маршалл. Мог бы сделать хорошую карьеру и далеко пойти, если бы серьезнее относился к вопросам бизнеса. Случившееся воспринимает не столь спокойно, как его супруга. Взгляд задумчивый и тревожный. Понимает, какими осложнениями грозит неизбежное возобновление следствия. Впрочем, Мэри Дюрант вполне может изображать спокойствие. Еще в детстве она отличалась самообладанием и выдержкой, умением скрывать свои чувства.

Филип Дюрант слегка поежился в своем кресле, лучистые умные глаза его с нескрываемой усмешкой разглядывали адвоката. Мэри порывисто обернулась, и ее взгляд, полный беспредельного обожания, удивил Маршалла. Супружеская преданность Мэри была известна, но он и представить не мог, что это спокойное, бесстрастное создание, лишенное, казалось бы, сильных привязанностей и антипатий, способно проявить столь сильное чувство. Чем же ее покорил этот парень? Что касается Филипа Дюранта, то ему было явно не по себе. Беспокоится о том, как развернутся события, смекнул Маршалл. И не напрасно беспокоится!

Напротив адвоката с угрюмым видом сидел Мики, молодой, красивый и мрачный. «Почему он такой угрюмый?» – подумал Маршалл. Рядом с Мики сидела Тина, похожая на грациозную черную кошечку. У нее были смуглая кожа, низкий голос, огромные глаза и мягкие, плавные движения. Она была с виду совершенно спокойна, хотя, возможно, за этим спокойствием неистовствовали эмоции. Маршаллу о ней было известно немногое. По совету миссис Эрджайл она поступила на работу в библиотеку графства, имела квартиру в Редмине и лишь на уик-энд приезжала домой. Внешне она послушна и скромна, во всяком случае, производит такое впечатление. Но кто знает? В тот вечер ее здесь не было. Впрочем, до Редмина отсюда всего десяток миль. И все же Тина с Мики подозрений не вызывали.

Маршалл окинул быстрым взглядом Кирстен Линдстрем, взиравшую на него с нескрываемой неприязнью. Допустим, подумал Маршалл, это она в припадке безумия напала на свою хозяйку. И сам же удивился своему предположению, хотя долгие годы, отданные юридической практике, научили его ничему не удивляться. Кирстен была типичная старая дева – ревнивая, завистливая, вечно всем недовольная. На современном жаргоне таких именуют «взбеленившаяся старая дева». Очень подходящее словечко. И все бы очень хорошо сходилось одно к одному, с несвойственным ему цинизмом подумал мистер Маршалл. Иностранка. Не член семьи. Ловко спряталась за спину Джако: услышала ссору и ею воспользовалась, а? Но как-то трудно в это верится. Ведь Кирстен Линдстрем боготворила Джако, детям она была предана до самозабвения. Очень жаль – но такое предположение не выдерживает критики.

Его взгляд остановился на Лео Эрджайле и Гвенде Воугхан. Они еще не объявили о своей помолвке, что весьма кстати. Разумное решение. Он своевременно их предостерег. Разумеется, этот секрет известен каждому, и полиция, несомненно, за этот кончик ухватится. Самая верная гипотеза с точки зрения полиции. Классический учебный пример. Муж, жена и ее соперница. Трудно лишь представить, что Лео Эрджайл мог поднять руку на свою жену. Нет, положительно это ни в какие ворота не лезет. Ведь он много лет знает Лео Эрджайла и очень высоко его ценит. Интеллектуал, книгочей, милейший человек, взирающий на мир глазами философа. Такой человек не способен убить кочергой собственную жену. Разумеется, в определенном возрасте, когда человек влюбится… Нет! Обычная газетная чушь. Воскресное развлекательное чтиво для английских обывателей! Представить, будто Лео…

Ну а что можно сказать о Гвенде Воугхан? Маршалл не был с ней близко знаком. Он оглядел ее полные губы, соблазнительную фигурку. Без сомнения, она любит Лео. И, вероятно, давно. Развод – самое милое дело. Как бы отнеслась к разводу миссис Эрджайл, Маршалл не знал. Но старомодные взгляды Лео были ему достаточно хорошо известны, мысль о разводе явно пришлась бы не по душе мистеру Эрджайлу. Маршалл не думал, чтобы Гвенда Воугхан была любовницей Лео. И тем больше оснований было у Гвенды Воугхан устранить соперницу, не привлекая к себе внимания… Могла бы она не моргнув глазом все свалить на Джако? Вряд ли он ей нравился. Обаяние Джако не действовало на Гвенду, а Маршалл очень хорошо знал, какими безжалостными и жестокими бывают женщины. Так что Гвенду не следует, пожалуй, сбрасывать со счета. Сомнительно, однако, что полиции удастся собрать против нее достаточно доказательств. В тот день она была в доме, находилась с Лео в библиотеке, попрощалась с ним и спустилась по лестнице. Никто не может сказать, заходила она или нет к миссис Эрджайл в гостиную; а если заходила, то что помешало бы ей взять кочергу, подкрасться к склонившейся над столом, ничего не подозревавшей женщине и нанести удар. После этого Гвенде Воугхан оставалось лишь отшвырнуть кочергу, выйти через парадную дверь и возвратиться домой, как это она обычно и делала. Но едва ли полиция или кто-нибудь еще смогут найти тому подтверждение.

Он посмотрел на Хестер. Милая девочка. Нет, не просто милая, а настоящая красавица. У нее довольно необычная, прямо-таки вызывающая красота. Интересно, кто были ее родители? Она выглядит какой-то диковатой, необузданной, отчаянной. Именно отчаянной! Но почему? Когда-то она убежала из дома, поступила на сцену, влюбилась как дурочка в какого-то заурядного актера; потом, вняв увещеваниям, вернулась домой к миссис Эрджайл и, казалось, успокоилась. И все-таки Хестер нельзя сбрасывать со счета, никто не знает, что именно и в какой момент взбредет в голову этой отчаянной девчонке. Тем более это неведомо полиции.

Вот и выходит, подумал Маршалл, что если даже полиция и объявит кого-то подозреваемым, то вряд ли сможет доказать его вину. Итак, дело принимает благоприятный оборот. Благоприятный? Это слово заставило его вздрогнуть. Но почему? Разве отсутствие выхода не самый благоприятный выход из этого тупика? Интересно, знают ли правду сами Эрджайлы? Вряд ли. Не знают. Если, конечно, не считать того единственного среди них, которому она, по-видимому, слишком хорошо известна… Нет, но если не знают, то, может быть, кого-то подозревают? Ладно, пусть сейчас их не терзают подозрения, но они неминуемо появятся, их не избежать, память не вытравишь… Безнадежное, да, совершенно безнадежное положение.

Все эти размышления не заняли слишком много времени. Раздумья мистера Маршалла были прерваны пристальным взглядом Мики, в глазах которого светилась насмешка.

– Так каково же ваше заключение, мистер Маршалл? – спросил Мики. – Посторонний человек, неведомый злоумышленник, взломщик, который убивает, грабит и уходит?

– Похоже, – согласился мистер Маршалл, – именно это мы вынуждены будем признать.

Мики, захохотав, откинулся на спинку кресла:

– Значит, мы должны будем придерживаться этой версии, а?

– Да, Майкл, это мой вам совет. – В голосе мистера Маршалла отчетливо прозвучали предостерегающие нотки.

– Понятно, – сказал Мики, кивнув. – Вот каков ваш совет. Да, да, осмелюсь сказать, вы совершенно правы. Но сами-то вы в это верите, а?

Мистер Маршалл холодно на него взглянул. Беда с людьми, которым не хватает благоразумия. Они не сознают, что существуют вещи, о которых лучше промолчать.

– Я считаю, что эта версия заслуживает внимания, – решительно произнес он.

Мики оглядел собравшихся за столом.

– А вы как считаете? – спросил он, персонально ни к кому не обращаясь. – Тина, любовь моя, что нос повесила, какие у тебя соображения? Так сказать, неофициальные версии? А ты, Мэри? Совсем приумолкла.

– Разумеется, я согласна с мистером Маршаллом, – огрызнулась Мэри. – Какое еще может быть решение?

– Филип с тобой не согласен, – возразил Мики.

Мэри резко повернулась к супругу.

– Тебе бы лучше попридержать язык, Мики, – спокойно сказал Филип. – Когда к стене прижмут, болтать негоже. Нас всех прижали.

– Значит, никто не собирается высказаться, да? – спросил Мики. – Хорошо. Пусть так. Но давайте немножко поразмыслим об этом, когда отправимся спать. Может быть, что-нибудь и надумаем. Иначе говоря, пусть каждый подумает о случившемся. Вам ничего не известно, Кирсти? Насколько мне помнится, вы всегда знали, что творится в доме, хотя, впрочем, никогда об этом не рассказывали.

– Думаю, Мики, вам следует придержать язык, – грубовато заметила Кирстен Линдстрем. – Мистер Маршалл прав. Болтовня – признак глупости.

– Следует поставить вопрос на голосование, – предложил Мики. – Пусть каждый напишет имя на кусочке бумаги и бросит в шляпу. Интересно, кого же большинство признает убийцей?

На этот раз Кирстен закричала:

– Замолчи! Хватит паясничать, несносный мальчишка! Пора бы повзрослеть.

– Я всего лишь предложил обдумать ситуацию, – растерянно пролепетал Мики.

– Вот мы и обдумаем, – повторила за ним Кирстен Линдстрем.

Голос ее прозвучал угрюмо и хрипло.

Глава 11

Над «Солнечным гнездышком» опустилась ночь.

Семь человек разбрелись по своим комнатам в поисках ночного отдыха, но сна не было…

Филип Дюрант, с тех пор как болезнь лишила его члены подвижности, все большее утешение находил в интеллектуальной активности. Он всегда был неглупым человеком, а теперь осознал в полной мере, какими возможностями располагает наш разум. Зачастую Филип забавлялся тем, что пытался предсказать, как поведут себя окружающие в тех или иных условиях. Его слова и поступки в таких случаях не были естественным выражением чувств, но имели единственное назначение – посмотреть, какую они вызовут реакцию. Эта игра ему нравилась; если реакция соответствовала ожидаемой, он мысленно ставил себе положительную оценку.

В результате такой интеллектуальной игры Филип, возможно, впервые в жизни стал подмечать, сколь разнообразны человеческие натуры.

Прежде человеческая индивидуальность как таковая не особенно его занимала. Люди, с которыми его сталкивала судьба и которые его окружали, могли ему нравиться или не нравиться, с ними было весело или скучно. Но он привык действовать, а не размышлять. Его богатая фантазия была направлена исключительно на поиски новых способов добывания денег. Все эти новые способы были хорошо обоснованы, но полное отсутствие у него деловых способностей давало никчемные результаты. И лишь теперь он взглянул на людей как на пешки, которыми двигает уверенная рука. Болезнь отторгла его от прежней активной жизни, но помогла уяснить человеческую сущность.

Это началось в больнице, когда от нечего делать он начал присматриваться к любовным шашням сиделок, их взаимной вражде, мелким интригам и прочим гримасам больничного быта. И эта наблюдательность вошла в привычку. Жизнь не оставила ему ничего, кроме людей. Простых людей, которых можно изучать, познавать, анализировать, выяснять, какие пружины заставляют их двигаться. Можно попытаться предсказывать их поведение. Увлекательное занятие…

В тот самый вечер, сидя в библиотеке, он наконец-то понял, насколько мало знакома ему семья его собственной жены. Что знал он про этих людей? Ему примелькалась их внешность, а что скрывалось за ней? Странно, но ему это было неведомо.

Да знал ли он и свою жену? Филип задумчиво оглядел Мэри. Что можно о ней сказать? Он влюбился в нее, ему понравилась ее приятная внешность, ее спокойная деловитость. К тому же у нее были деньги, что тоже имело значение. Жениться на девушке без гроша в кармане? Об этом и думать не стоило. А здесь все сочеталось самым наилучшим образом! Он женился, любил ее поддразнить, называл Полли и веселился, когда повергал ее в растерянность непонятными шутками. Но что же он знал о ней, о ее мыслях, переживаниях? Знал совершенно точно, что она глубоко и страстно его любила, была ему предана. Однако при мысли о ее привязанности делалось неуютно, казалось, на плечи давит непосильная тяжесть. Что может быть лучше любви, от которой есть возможность избавиться на девять или десять часов в сутки? Приятно возвращаться домой, когда тебя там ожидает любовь. Но если с тебя беспрестанно сдувают пылинки, трясутся над тобой, холят, обихаживают, тогда тебе делается не по себе. И хочется куда-нибудь убежать, хотя бы мысленно… поскольку другие возможности отсутствуют. Убежать в созданный тобою мир интеллектуальных занятий – думать, наблюдать, размышлять об ином.

Размышлять, например, о том, кто же повинен в смерти твоей тещи. Он не любил ее, а она не любила его. Она не хотела, чтобы Мэри вышла за него замуж, но не смогла этому помешать. Интересно, желала ли она вообще замужества Мэри? Они начали свою семейную жизнь счастливо и независимо, но потом пошли неприятности. Сначала прогорела Южно-Американская компания, за ней Общество по производству велосипедных деталей. В основе обоих предприятий лежали хорошие идеи, но не заладилось с финансированием, и забастовка железнодорожников в Аргентине в конце концов привела к окончательному краху. Видно, судьба зло над ними посмеялась, но он считал, что во всем повинна миссис Эрджайл. Ему почему-то казалось, что она не желала ему успеха. Потом он заболел. И выходило так, что хочешь не хочешь, а жить предстояло в «Солнечном гнездышке», где их, разумеется, приняли бы с распростертыми объятиями. Он не особенно возражал. Не все ли равно, где жить калеке, от которого осталась лишь половина человека? Однако Мэри категорически воспротивилась. Правда, в «Солнечном гнездышке» уютно, но ей хотелось иметь свой дом. Проблема разрешилась с убийством миссис Эрджайл. Управляющий имущественным фондом увеличил получаемую Мэри ренту, и они снова смогли жить своим домом.

Смерть тещи не повергла Филипа в уныние. Спору нет, лучше бы она умерла в постели от пневмонии или какой-нибудь другой болезни. Убийство – дело грязное, газеты на весь свет ославят. Но коль скоро убийство произошло, то хорошо уже, что неизвестного преступника и след простыл, а потому дело может получить вполне пристойный оборот. И это вопреки настояниям женушкина братца, одного из приемышей с дурной наследственностью, вечно у них на уме одни глупости. Но сейчас ситуация выглядит довольно паршиво. Завтра явится помощник инспектора Хьюш и начнет выспрашивать своим елейным голоском жителя западного графства. Надо обдумать, что ему отвечать…

Мэри расчесывала перед зеркалом длинные светлые пряди. Иногда ее отрешенность от происходящих событий раздражала Филипа.

– Ты знаешь, о чем тебе завтра следует говорить, Полли? – спросил Филип.

Мэри удивленно взглянула на него.

– Придет помощник инспектора Хьюш и спросит, что ты делала тем вечером девятого ноября, – продолжал настойчиво Филип.

– Понятно. Столько времени прошло. Разве все запомнишь?

– Запомнишь, Полли. Вот в чем дело: он-то помнит! У него все записано в красивой книжечке.

– А? Такие вещи сохраняются?

– Думаю, все в течение десяти лет сохраняется в трех экземплярах! Итак, твои действия крайне просты, Полли. Ты ничего не делала и все время находилась со мной в этой комнате. И на твоем месте я бы не заикался, что выходила отсюда между семью и половиной восьмого.

– Но я выходила в ванную комнату. По-моему, – резонно заметила Мэри, – человек имеет право помыться.

– Тогда ты об этом факте не упоминала. Я помню.

– Разве нельзя забыть?

– Я полагал тогда, что ты промолчала из чувства самосохранения, и потому тоже не упомянул об этом. Итак, мы были здесь с половины седьмого и резались в пикет, пока Кирсти не подняла тревогу. Этой версии мы и будем придерживаться.

– Хорошо, милый. – Она согласилась покорно, без энтузиазма.

Он подумал: «Неужели она совсем лишена воображения? Не может сообразить, что нам угрожает?»

Филип наклонился к ней:

– Разве тебе не интересно узнать, кто убил твою матушку? Тут и спорить нечего, Мики абсолютно прав. Ее убил один из нас. Тебя не интересует кто?

– Я знаю, это не ты и не я, – ответила Мэри.

– И для тебя этим вопрос исчерпывается? Полли, ты прелесть!

– Не понимаю, что в этом странного? – Мэри немного покраснела.

– Вижу, что не понимаешь… Хм, а я не такой. Я сгораю от любопытства.

– Я не думаю, что полиция сумеет во всем разобраться.

– Вероятно. Они понятия не имеют, с какой стороны подступиться. Мы же находимся в лучшем положении.

– О чем ты говоришь, Филип?

– Мы ведь в этой семье живем. Можем изнутри приглядеться, а значит, и мысли кое-какие появятся. Во всяком случае, у тебя; ты же с ними выросла. Итак, скажи, кто, по-твоему, это сделал?

– Понятия не имею, Филип.

– Тогда попробуй догадаться.

– Право, не знаю и даже не догадываюсь, – решительно ответила Мэри.

– Умная птичка страус вовремя головку в песочек спрячет, – улыбнулся супруг.

– Какой смысл ломать над этим голову? Гораздо лучше ничего не знать. И тогда будем жить по-прежнему.

– Нет, не будем. Тут ты, девочка, ошибаешься. Семя недоверия брошено.

– О чем ты?

– Хм, возьмем Хестер с ее воздыхателем, серьезным молодым доктором Дональдом. Милый человек, положительный, с нравственными устоями. Он не убежден, что это совершила она, но и не уверен полностью в ее невиновности. Потому и поглядывает на нее с тревогой, думая, что она того не замечает. Но она все прекрасно замечает. Так вот! Может быть, это сделала она, тебе лучше знать… Но если не она, то почему не может объясниться со своим поклонником? Спросила бы прямо: «Ради бога, ты думаешь, это я?» Вот что ей следует сделать.

– Действительно, Филип, у тебя богатое воображение!

– К сожалению, дело не в воображении, Полли. Давай возьмем несчастного старого Лео. Свадьба откладывается на неопределенное время, бедняжка Гвенда вся извелась. Не обратила внимания?

– Положительно не понимаю, зачем папе понадобилось жениться в его возрасте?

– Он придерживается иного мнения, но понимает, что стоит ему заикнуться о своих нежных чувствах к Гвенде, и на него первого падет подозрение в убийстве. Щекотливое положение!

– Как тебе в голову могло прийти, что папа убил маму? – содрогнулась Мэри. – Ничего более ужасного я еще не слыхала.

– Ты, видимо, не читаешь газет, Полли.

– Но это не такие люди!

– Убийцей любой может сделаться. Потом, есть еще Мики. Что-то его гложет, странный он и задумчивый. Одна лишь Тина, судя по ее виду, должна иметь чистую совесть. Правда, она всегда умела скрывать свои чувства. Или эта бедная старая Кирсти…

– Это мысль! – Мэри несколько оживилась.

– Кирсти?

– Да. Как бы то ни было, а она иностранка и не член семьи. И вроде последние год-два у нее с головой не в порядке. Я считаю, что она более вероятный кандидат в убийцы, чем кто-либо из нас.

– Бедная Кирсти! – воскликнул Филип. – Не понимаешь разве, что она может произнести те же слова? Что, поскольку она не является членом семьи, мы все ради своего спокойствия тычем в нее пальцем. Ты не заметила, как она сегодня просто оцепенела от страха? Она находится в том же положении, что и Хестер. Что ей остается делать? Убеждать нас в том, что она не убивала свою подругу и хозяйку? Какова цена такого заявления? Дьявольски скверная ситуация, хуже, чем у кого бы то ни было из нас, поскольку она беспомощна и одинока. Каждое слово, что слетает с ее языка, приходится обдумывать, каждый неприязненный взгляд, брошенный ею когда-то на твою матушку, теперь ей припомнят. Безнадежное дело – доказывать собственную невиновность.

– Успокойся, Фил. Мы-то что можем поделать?

– Мы можем всего-навсего попытаться установить истину.

– Каким образом?

– Существуют кое-какие возможности. Надо попробовать.

– Что за возможности? – Мэри растерянно глядела на него.

– О, высказывать некоторые мысли, наблюдать, как люди на них реагируют, ведь им приходится обдумывать свои ответы. – Он замолчал, хотя мысль его продолжала трудиться. – Для преступника высказывания приобретают свой тайный, подспудный смысл, а для невинного… – Он опять замолчал, пытаясь поймать какую-то неосознанную мысль. Филип вскинул глаза и спросил: – Ты даже не хочешь помочь невинному, Мэри?

– Нет! – Слово непроизвольно слетело с ее губ. Она подошла к нему и опустилась на колени у кресла. – Не хочу, чтобы ты вмешивался в эту историю, Фил. Не вздумай расставлять людям ловушки. Пусть дело идет своим чередом. Бога ради, пусть все идет, как идет!

Филип приподнял брови.

– Поживем – увидим, – сказал он. И положил руки на ее гладкую золотистую голову.

Майкл Эрджайл лежал на кровати без сна и напряженно вглядывался в темноту.

Мысль сновала, как белка в колесе, постоянно возвращаясь к прошлому. Почему он не мог избавиться от воспоминаний? Почему перебирал год за годом прожитую жизнь? Какое это имело значение? Отчего столь явственно вспоминалась ему неопрятная, но веселенькая комната в лондонской трущобе, где он обитал? Как там было интересно и весело! А уличные забавы, когда они сходились с другими мальчишками стенка на стенку! А его мама со сверкающими золотистыми волосами! Косметику она применяла дешевую, это он осознал, когда повзрослел. Иногда его настигала ее неожиданная ярость, сопровождаемая увесистыми шлепками (джин, разумеется), а временами приводила в восторг ее бесшабашная веселость, порожденная хорошим настроением. С каким аппетитом они уплетали за ужином рыбу с жареной картошкой, а мама пела душещипательные романсы. Изредка она ходила в кино, конечно, в сопровождении какого-нибудь дяди… так его заставляли их называть. Его собственный отец слинял уже в раннем детстве, когда отцовский облик еще не отложился в памяти ребенка. Мать не баловала сына, но не вытерпела, когда очередной дядя как-то поднял на него руку. «Оставь нашего Мики в покое», – сказала она.

А потом наступила эта потрясающая война. Ожидание гитлеровских бомбардировщиков, завывание сирен, стоны, минометы, бессонные ночи в метро. Вот это да! Вся улица была там с сандвичами и лимонадом. Поезда куда-то мчались почти всю ночь. Вот жизнь была, да! Событий хоть отбавляй!

После они привезли его сюда – в деревню. Захолустное местечко, где ничего интересного не случалось.

«Ты вернешься обратно, душенька, когда все закончится», – пообещала мама, но произнесла она это как-то рассеянно, и он даже ей не поверил. Казалось, ей никакого дела не было до того, куда он уезжает. Отчего же она сама не поехала? Многих детей с их улицы увезли вместе с мамами. А его мать уезжать не захотела и отправилась на север с новым дядей, «дядей Гарри», работать на военном складе. Ему бы сразу это понять, хотя и трогательное было прощание. Он не нужен ей… Джин ей нужен, джин да еще всякие дяди…

Он здесь будто в плену, в заключении, кормят его какой-то диковинной, безвкусной, но «полезной для здоровья» пищей; спать отправляют, подумать страшно, в шесть часов после дурацкого ужина с молоком и бисквитами; сон не идет, плакать хочется, вволю под одеялом наплачешься при мыслях о маме и доме.

И все из-за этой женщины! Она забрала его, никуда не отпускала. И все лезла со своими наставлениями, заставляла играть в какие-то глупые игры. Чего-то от него добивалась, а чего – непонятно. Ладно. Можно подождать. Он терпеливый! Когда-нибудь наступит же такой славный денек, и он поедет домой. Домой, к своим улицам, мальчикам, сверкающим красным автобусам, метро, рыбе с картошкой, потоку автомобилей, бегающим по чердакам кошкам… С ума сойдешь, едва подумаешь об этих радостях. Надо ждать. Не вечно же война будет идти. Он застрял в этом дурацком местечке, а Лондон весь разбомбили, половина Лондона сгорела. Ого! Сколько же там огня, и людей убивают, и дома рушатся.

Воображение живо нарисовало разноцветное зарево. Ничего. Когда война кончится, он возвратится к маме. Вот она удивится, увидев его, такого большого.

Мики захрипел от досады.

Война закончилась. Нет больше Гитлера и Муссолини… Дети разъехались по домам. Скоро уже… Но вот она возвращается из Лондона и говорит, что он останется в «Солнечном гнездышке» и будет ее маленьким мальчиком…

Он спросил: «Где мама? Погибла?»

Если бы ее убило бомбой… что ж, было бы не так страшно. У многих мальчиков матери погибли.

Но миссис Эрджайл сказала «нет», ее не убили. Но работа у нее довольно тяжелая, не может она присматривать за ребенком… Многое еще она говорила, успокаивала его, а он не слушал ее… Мама его не любит, не хочет, чтоб он возвратился… Теперь ему здесь оставаться, навсегда…

Он стал прятаться по углам в надежде подслушать взрослые разговоры и наконец кое-что услышал, несколько слов, сказанных миссис Эрджайл своему мужу. «Лишь обрадовалась, что от него избавилась, совершенно безучастна»… и еще что-то про сто фунтов. Так вот в чем дело, мать продала его за сотню фунтов…

Унижение, боль… никогда этого не забыть…

Она купила его! Он видел в ней воплощение власти, могущественной, враждебной, а он рядом с ней такой маленький, беспомощный. Но он вырастет, станет сильным, мужчиной. И тогда он убьет ее…

При этой мысли Мики успокаивался.

Позже, когда его отвезли в школу, жизнь немного наладилась. Каникулы были ему ненавистны… из-за нее. Все для него было готово, все было устроено, его ожидали подарки. И кругом удивление: почему вдруг такое безразличие? Он ненавидел, когда она целовала его… И после часто испытывал наслаждение, если удавалось расстроить ее идиотские замыслы. Работать в банке? В нефтяной компании? Нет. Он сам подыщет себе работу.

Поступив в университет, он попытался отыскать мать. Узнал, что несколько лет назад она погибла в автомобильной катастрофе по вине сидевшего за рулем своего пьяного дружка.

Почему же все это не уходит из памяти? Почему он не вспоминает хорошее, не радуется жизни? Он и сам этого не знает.

И вот… что же произошло? Она умерла, можно ли в это поверить? Вспомнилось, как она купила его за жалкую сотню. Она могла купить все, что угодно, – дома, машины… и даже детей, которых у нее не было. Значит, она могущественна, как сам Господь!

Но оказалось, что совсем не могущественна. Трахнули кочергой по затылку, и стала трупом, который от любого другого трупа не отличишь!

Значит, она умерла? О чем же он тревожится? Что же его тяготит? А то, что теперь ее нельзя более ненавидеть, она мертва.

Перед ним находилась Смерть…

Он почувствовал, что ненависть его испарилась, почувствовал и испугался…

Глава 12

В спальне, где от чистоты рябило в глазах, Кирстен Линдстрем заплела в две старомодные косы свои светлые с сединой волосы и приготовилась ко сну.

Она была встревожена и напугана. Полиции нравятся иностранцы. Правда, в Англии она жила так долго, что сама себя иностранкой не чувствовала. Но полиции-то это неизвестно.

Этот доктор Калгари… Какая нелегкая его принесла?

А ведь все было по справедливости. Она подумала про Джако и вновь повторила себе, что все по справедливости.

Она знала его еще маленьким мальчиком. Плут он был и обманщик! Но такой очаровательный, такой занимательный! Вечно его прощали, вечно старались уберечь от наказания.

А врал он мастерски. Как ни прискорбно, но это надо признать. Так врал, что все ему верили… Нельзя было не поверить. Хитрый, коварный Джако.

Доктор Калгари, видно, полагал, будто знает, о чем это он рассказывает! Но доктор Калгари ошибался. Подумаешь – алиби, такое-то место, такое-то время. Джако и не такие штуки проделывал. Она, как никто другой, знала, на что он способен.

Поверит ли кто-нибудь, если рассказать про Джако все, что ей ведомо? И вот… что-то будет завтра? Придет полиция, и снова у всех испортится настроение, снова в доме воцарится подозрительность и недоверие. И это ужасно…

А она так любит их всех, так любит! И знает про них больше любого другого, гораздо больше, чем знала миссис Эрджайл, ослепленная своими материнскими чувствами. Для миссис Эрджайл они были ЕЕ детьми. Она видела в них свою собственность. Но Кирстен воспринимала детишек такими, какими они были в действительности, и хорошо знала их достоинства и недостатки. Если бы у нее были свои дети, может быть, тогда и возникло бы у нее ощущение собственника. Но природа не наделила ее материнским инстинктом. Вот мужа своего она бы любила, если бы он у нее был.

Трудно понять таких женщин, как миссис Эрджайл. С ума сходила по чужим детям, а к собственному мужу относилась так, будто тот вообще не существовал! А человек он, надо сказать, хороший, прекрасный человек, лучше не бывает. Негоже пренебрегать такими мужчинами. А миссис Эрджайл как занялась своими заботами, так и не замечала, что у нее под носом творится. Эта секретарша, смазливая девка, знала, как нужно обходиться с мужчинами. И теперь для Лео уже нет препятствий на дороге к счастью, или они все-таки существуют? Осмелится ли эта парочка соединиться после того, как на «Солнечное гнездышко» снова пала тень от убийства?

Кирстен удрученно вздохнула. Что их всех ожидает? Того же Мики, который глубоко, почти патологически ненавидит свою приемную мать. Или Хестер – неистовое, взбалмошное существо. Хестер, кажется, нашла себе приют и душевный покой рядом с этим милым обстоятельным молодым доктором. А Лео с Гвендой имели определенные намерения и должны понимать, какие могут возникнуть последствия. Или Тину, эту прилизанную маленькую кошечку. Или эгоистичную, расчетливую Мэри, которая, пока не вышла замуж, ни к кому особой симпатии не выказывала.

А сама Кирстен сначала обожала хозяйку, благоговела перед ней. Теперь уже не вспомнишь, когда появилась неприязнь, когда она осмелилась ее порицать. Наверное, когда та слишком о себе возомнила, начала мучить всех своими благодеяниями, когда появилось непререкаемое «Мама лучше всех знает». А какая она им мать! Родила бы хоть одного ребенка, может, спеси и поубавилось. Но что это она все о Рэчел Эрджайл размышляет? Ее уже нет в живых.

О себе следует подумать… и о других тоже.

А также о том, что их ожидает завтра.

Мэри Дюрант проснулась в испуге.

Ей приснилось, будто она ребенок и опять очутилась в Нью-Йорке. Странно. О тех временах никогда не вспоминала. Удивительно, как она могла вообще что-то запомнить. Сколько лет ей было? Пять? Шесть?

Ей снилось, будто из комфортабельного отеля ее привезли домой, в убогое жилище. Эрджайлы уплывают в Англию, а ее с собой не берут. Душа ее наполнилась яростью, но она тут же вспомнила, что это был всего-навсего сон.

Какая чудесная жизнь настала. Ездили в автомобиле, поднимались в отеле на лифте на восемнадцатый этаж, огромный номер, удивительная ванная! Потрясающее открытие: весь мир твой, если ты богат! Только бы остаться тут, только бы сохранить роскошь… навсегда!

И главное, добиться этого не так уж и трудно: всего-то и требуется, что демонстрировать свою привязанность. Нет ничего легче, она не была ни к кому привязана, но притворяться умела. И начала изображать любовь, ради счастья чего не сделаешь! Богатые папа с мамой, наряды, машины, пароходы, самолеты, слуги, не спускающие с нее глаз, дорогие куклы и игрушки. Сказка, обернувшаяся реальностью…

Жаль, что откуда-то вдруг появились и другие дети. Разумеется, во всем виновата война. Или чему быть, того не миновать? Ее неутоленная, ненасытная страсть к материнству, в которой чувствовалось отчасти нечто звериное, даже и без войны заставила бы взять в дом приемных детей.

Мэри всегда немного презирала свою приемную мать. Что ни говори, а глупо собирать таких ребят, которых она находила. Сброд какой-то! Дети с преступными наклонностями вроде Джако, взбалмошные вроде Хестер, строптивые вроде Мики. Одна Тина, не поймешь какого роду-племени, чего стоит! Неудивительно, что все так скверно обернулось. Впрочем, Мэри никого не осуждает за непослушание, и сама-то не всегда слушалась. Вспомнилась их встреча с Филипом, бравым молодым летчиком. Мать протестовала: «Эти торопливые замужества. Подожди, пусть война кончится». Но она не хотела ждать. У нее была такая же сильная воля, как и у матушки, а папа ни во что не вмешивался. Они с Филипом поженились, и война вскоре закончилась.

Мэри хотелось, чтобы Филип всецело принадлежал ей. Необходимо было вырваться из-под материнской опеки. Но не мать, а сама Судьба покарала ее. Сначала финансовый крах основанных Филипом предприятий, а потом страшный удар нанесла болезнь Филипа – полиомиелит и паралич обеих ног. Когда Филип покинул больницу, сама жизнь вынудила их поселиться в «Солнечном гнездышке». Филип полагал, что иного выхода у них нет. Он обанкротился, а рента, получаемая ими из фонда с доверительным управлением, была явно недостаточна для содержания собственного дома. Мэри просила увеличить им ежемесячную ренту, но ответ был один: разумнее жить в «Солнечном гнездышке». Она же хотела, чтобы Филип принадлежал только ей одной, и не желала, чтобы он своим именем пополнил список «детей» Рэчел Эрджайл. И заводить собственного ребенка она не собиралась – желала иметь одного лишь Филипа.

Сам Филип не возражал против жизни в «Солнечном гнездышке».

– Тебе же самой лучше, – говорил он. – Люди кругом, веселей будет. Твой отец очень приятен в общении.

Почему Филип не хотел оставаться наедине с ней, как того желала она? Для чего ему требуется компания – отец, Хестер?

Безотчетная ярость овладела ею. Мать, как всегда, настаивала на своем. Но Мэри не уступила… чтоб ей сдохнуть.

И вот снова травят душу воспоминания. Почему, боже мой, почему?

Что это Филип затеял? Выспрашивает всех, суетится, зачем лезет не в свое дело? Ловушки расставляет… Что за ловушки он изобретает?

Лео Эрджайл следил, как утренний свет, заполняя комнату, медленно вытеснял из нее серые сумерки.

Он все тщательно обдумал и знал, что ожидает его и Гвенду.

Мысленно он попытался представить, как выглядит дело с точки зрения помощника инспектора Хьюша. Рэчел пришла в комнату Лео и рассказала ему про Джако – про его сумасбродства и угрозы. Гвенда тактично вышла в соседнюю комнату, а он пытался успокоить Рэчел, сказав ей, что она поступила правильно, проявив твердость, что хватит потакать Джако, ибо к добру это не приведет, – как бы дело ни повернулось, Джако должен отвечать за свои грехи. Она ушла успокоенная.

Потом в комнату вернулась Гвенда, собрала письма, чтобы отнести их на почту, спросила, не может ли она что-нибудь сделать, при этом важны были не сами слова, а то, как она их произнесла. Он поблагодарил ее и сказал, что ее помощь не требуется, а она пожелала ему доброй ночи и ушла. Миновав коридор, она спустилась по лестнице и прошла недалеко от комнаты, где за столом работала Рэчел. Никто не видел, когда Гвенда вышла из дому.

Сам он в полном одиночестве находился в библиотеке. Никто не знает, выходил ли он оттуда, спускался ли к Рэчел. Не возникает сомнений, что и сам он, и Гвенда имели теоретическую возможность совершить убийство. И мотив имеется, поскольку он любит Гвенду, а Гвенда любит его. Таким образом, никто не сможет подтвердить их невиновность, равно как и доказать их вину.

Неподалеку, не более чем в четверти мили от «Солнечного гнездышка», с воспаленными глазами мучилась от бессонницы Гвенда.

Стиснув руки, она с ненавистью думала о Рэчел Эрджайл. Ей чудилось, будто из темноты до нее доносится голос миссис Эрджайл: «Думаешь, если меня убили, то мой муж достанется тебе? Никогда… Никогда. Твоим он не будет никогда».

Хестер снилось, что Дональд Крейг неожиданно оставил ее одну на краю пропасти. В смертельном страхе она закричала и вдруг на противоположной стороне пропасти увидела Артура Калгари, протягивающего ей руки.

– Зачем вы так со мной поступили? – с укором спросила она.

– Я пришел, чтобы помочь тебе, – ответил он, и Хестер проснулась.

Тина тихонько лежала в узенькой складывающейся кровати гостевой комнаты. Она мерно и спокойно дышала, но сна все не было.

Она думала о миссис Эрджайл с большой любовью, без намека на критику. Миссис Эрджайл дала ей уютный, теплый дом, кормила и поила ее, дарила игрушки. Она искренне любила миссис Эрджайл и очень горевала, узнав о ее смерти.

Но не все так просто. Одно дело, когда убийцей считали Джако… А теперь?

Глава 13

Помощник инспектора Хьюш доброжелательно, с чувством сострадания оглядел собравшихся и заговорил почти извиняющимся тоном:

– Понимаю, как тяжело воспринимается вами необходимость снова копаться в прошлом. Но выхода нет. Надеюсь, вы видели сообщение? Оно было во всех утренних газетах.

– Амнистия, – сказал Лео.

– Такие слова воспринимаются очень остро, – заметил Хьюш. – В юридической практике много подобных казусов. Но смысл ясен.

– Он означает, что вы допустили ошибку, – попрекнул его Лео.

– Да, – без обиняков согласился Хьюш. – Мы допустили ошибку. – И, помолчав, добавил: – Ошибку, которая была неизбежна в отсутствие показаний доктора Калгари.

– Мой сын говорил при аресте, – холодно произнес Лео, – что тем вечером его подвезли на машине.

– Да, говорил. И мы сделали все, что могли, для проверки его показаний, но не смогли обнаружить никаких подтверждений этой версии. Мистер Эрджайл, я хорошо понимаю ваше состояние и не стану изворачиваться. Обязанность работников полиции – собрать доказательства. Доказательства направляются прокурору, за ним остается последнее слово. Прошлый раз он посчитал доказательства убедительными. Если возможно, пусть гнев не лишает вас разума, постарайтесь припомнить все события и факты.

– А что толку? – вызывающе заметила Хестер. – Преступника уже и след простыл, ищи-свищи.

– Может, так… а может, и нет, – спокойно проговорил помощник инспектора, обернувшись к Хестер. – Вы удивитесь, но нам случается находить преступников и по прошествии нескольких лет. Необходимо терпение, еще раз терпение и спокойствие.

Хестер отвела взгляд в сторону, Гвенда поежилась, словно ее обдуло потоком холодного воздуха. В спокойных словах Хьюша ее разыгравшееся воображение уловило скрытую угрозу.

– Итак, если не возражаете, – сказал Хьюш и в упор посмотрел на Лео, – начнем с вас, мистер Эрджайл.

– Что именно вы хотите узнать? У вас сохранились мои первоначальные показания? Видимо, сейчас я буду не столь обстоятелен. Точные даты и время, как вы понимаете, стерлись из моей памяти.

– Конечно, понимаем. Но возможно, всплывет какой-нибудь незначительный фактик, который остался тогда незамеченным.

– Вы считаете, что с течением времени удается лучше разглядеть прошлое? – спросил Филип.

– Да, и такое случается, – ответил Хьюш, с любопытством взглянув на Филипа.

Смекалистый парень, отметил он про себя. Интересно, есть ли у него какие-нибудь соображения?

– Итак, мистер Эрджайл, давайте просто вспомним последовательность событий. Вы пили чай?

– Да. В столовой, по обыкновению, в пять часов. Мы все там были, за исключением мистера и миссис Дюрант. Миссис Дюрант отнесла чай своему супругу наверх в гостиную.

– Тогда я был еще большим калекой, чем сейчас, – пояснил Филип, – только что вышел из больницы.

– Хорошо. – Хьюш повернулся к Лео: – Вы все были в столовой? Не могли бы вы назвать присутствующих?

– Моя жена, я, дочь Хестер, мисс Воугхан и мисс Линдстрем.

– Что было потом? Коротко и ясно.

– После чая я вернулся сюда с мисс Воугхан. Мы работали над главой из книги об экономических воззрениях Средневековья. Жена прошла на первый этаж в гостиную, которую приспособила под свой кабинет. Супруга, как вы знаете, была очень занятым человеком. Она изучала планы нового детского городка, намереваясь представить их в местный совет.

– Вы слышали, когда пришел ваш сын Джако?

– Нет, я не знал, что это был он. Мы оба слышали, как прозвенел у парадной двери звонок. Но кто пришел, не знали.

– А о ком вы подумали, мистер Эрджайл?

Слабая усмешка тронула губы Лео.

– В то время я мысленно пребывал не в двадцатом, а в пятнадцатом столетии и не мог обращать внимание на такую ерунду. Мне это было абсолютно безразлично. Жена, мисс Линдстрем, Хестер или кто-то из прислуги постоянно находились внизу. Никому и в голову не могло прийти, что я пойду открывать дверь, – простодушно пояснил Лео.

– Что было после?

– Ничего особенного. Чуть позже пришла супруга с «приятной» новостью.

– Насколько позже?

– Теперь точно и не скажу. – Лео нахмурился. – В свое время я уже давал показания. Через полчаса… Нет, чуть позже – минут через сорок пять.

– Чаепитие закончилось вскоре после половины шестого, – уточнила Гвенда. – Думаю, приблизительно без двадцати семь миссис Эрджайл пришла в библиотеку.

– И сказала?..

Лео вздохнул.

– Я действительно должен снова повторять это? – неприязненно пробурчал он. – Сказала, что появился Джако, что у него неприятности, он бесится, ругается, требует денег. Утверждает, что деньги нужны позарез, иначе ему грозит тюрьма. Супруга категорически отказала, но ее тревожило, правильно ли она поступила.

– Разрешите спросить, мистер Эрджайл. Почему ваша жена не позвала вас, когда парень потребовал денег? Почему только потом сообщила об этом? Вам это не кажется странным?

– Нет, не кажется.

– На мой взгляд, более естественным было бы предварительно посоветоваться с вами. Или вы были в натянутых отношениях?

– О нет. Просто по заведенному в нашем доме порядку жена все практические вопросы решала самостоятельно, хотя при случае советовалась со мной. Незадолго до того мы обстоятельно обсудили проблему Джако – как нам лучше всего поступить. К сожалению, с мальчиком у нас дела обстояли неважно. Жена несколько раз давала ему весьма значительные суммы, чтобы вытащить его из беды. Вот мы и решили, будет лучше, если Джако сам станет отвечать за свои поступки, пусть узнает, почем фунт лиха.

– И тем не менее она расстроилась?

– Да. Очень переживала. Если бы он не скандалил и не угрожал, наверное, она уступила бы еще раз и помогла ему, но угроза лишь укрепила ее решимость не уступать.

– Затем Джако покинул ваш дом?

– Да.

– Об этом вы узнали сами или вам рассказала миссис Эрджайл?

– Она рассказала. По ее словам, он ушел чертыхаясь, грозил вернуться и повторял, что лучше ей приготовить деньги.

– А вас… Это очень важно… Вас встревожили угрозы парня?

– Разумеется, нет. К таким выходкам мы уже привыкли, знали его неугомонный характер.

– Вам не приходило в голову, что он вернется и нападет на нее?

– Нет. В прошлый раз я уже говорил вам об этом. Я был поражен.

– Кажется, вы не ошиблись, – спокойно проговорил Хьюш. – Он не нападал на нее. Миссис Эрджайл ушла от вас… когда именно?

– Надо припомнить. Она не один раз заходила ко мне. Около семи… приблизительно, минут семь оставалось.

– Вы это подтверждаете? – Хьюш обернулся к Гвенде Воугхан.

– Да.

– Именно такой разговор и произошел? Вы можете что-то добавить? Мистер Эрджайл ничего не упустил?

– Я слышала лишь часть разговора. После того как миссис Эрджайл сообщила о требованиях Джако, я почла за благо удалиться, чтобы не смущать их своим присутствием. Я прошла, – она указала на дверь в дальнем конце библиотеки, – в маленькую комнату, где я обычно печатаю, и возвратилась, когда услышала, что миссис Эрджайл ушла.

– Это произошло без семи минут семь?

– Точнее, без пяти минут семь.

– И после этого, мисс Воугхан?

– Я спросила мистера Эрджайла, не хочет ли он продолжить работу, но он отказался, поскольку ему помешали. Я справилась, нет ли иных поручений, он ответил, что нет, и я, собрав вещи, ушла.

– Время?

– В пять минут восьмого.

– Вы спустились вниз и вышли через парадную дверь?

– Да.

– Комната миссис Эрджайл находится возле парадной двери, по левую сторону?

– Да.

– Дверь была открыта?

– Она не была закрыта… просто слегка приоткрыта.

– Вы не зашли пожелать ей спокойной ночи?

– Нет.

– Вы никогда этого не делали?

– Нет. Было бы глупо отрывать ее от работы лишь для того, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Если б вы вошли, то, по-видимому, обнаружили бы ее труп.

Гвенда вздрогнула:

– Наверное… Но я считала… то есть все мы считали тогда, что она была убита немного позже. Джако вряд ли хватило бы времени…

Она замолчала.

– Вы по-прежнему исходите из предположения, что убийцей является Джако. Но это не так. Значит, в это время она уже могла быть мертвой.

– Думаю… да.

– Вы вышли и направились прямо к себе домой?

– Да. Хозяйка еще поболтала со мной, когда я пришла.

– Хорошо. По пути вы никого не встретили?

– По-моему… нет. – Гвенда задумалась. – Теперь и не вспомню… Было холодно, темно, улица тупиковая. Кажется, пока до «Красного льва» не добралась, никого и не встретила. Возле него несколько человек толпилось.

– И машины мимо не проезжали?

Гвенда удивленно взглянула на спрашивавшего:

– О да, вспомнила одну машину. Она забрызгала мне юбку. Пришлось отстирывать грязь, когда вернулась домой.

– Что за машина?

– Не имею представления. Она проехала мимо меня в самом начале нашей улицы и могла направляться к любому дому.

Хьюш снова повернулся к Лео:

– Вы говорили, что слышали еще раз звук дверного звонка вскоре после того, как ваша жена покинула библиотеку?

– Хм, кажется, слышал, но не уверен.

– В какое время это произошло?

– Понятия не имею, не заметил.

– Вы не подумали, что это мог возвратиться Джако?

– Не подумал. Я опять приступил к работе.

– Еще один вопрос, мистер Эрджайл. Вы знали тогда о том, что ваш сын женат?

– Не имел ни малейшего представления.

– И ваша жена тоже не знала? Не думаете ли вы, что она знала, но вам не говорила?

– Совершенно уверен, что не знала, иначе сразу бы мне сообщила. Для меня явилось величайшим потрясением увидеть его жену, я едва этому поверил. Представьте, сюда заходит мисс Линдстрем и говорит: «Там внизу молодая женщина… девушка… которая утверждает, что является женой Джако. Это неправда». Вы были тогда ужасно расстроены, не так ли, Кирсти?

– Не могла этому поверить, – подтвердила Кирсти. – Заставила ее дважды повторить и только потом поднялась к мистеру Эрджайлу. Невероятно.

– Как я понял, вы были очень добры к ней, – сказал Хьюш, обращаясь к Лео.

– Сделал, что мог. Знаете, она снова вышла замуж. Я очень рад. Муж вроде бы неплохой парень.

Хьюш кивнул и обратился к Хестер:

– Итак, мисс Эрджайл, расскажите нам еще раз, что вы делали в тот день после чая.

– Не помню, – недружелюбно проворчала Хестер, – разве вспомнишь? Два года прошло. Что-нибудь делала.

– Если мне не изменяет память, вы помогали мисс Линдстрем убрать посуду.

– Совершенно верно, – засвидетельствовала Кирстен. – А потом поднялась к себе в спальню. Ты не забыла, Хестер, что вы собирались вечером посмотреть в Драймуте любительский спектакль «В ожидании Годонии»?

Хестер все еще держалась весьма неприязненно.

– Все это уже записано в ваших протоколах, – сердито сказала она. – Что вы все время спрашиваете об одном и том же?

– Да ведь не знаешь, что тебе потом пригодится. Итак, мисс Эрджайл, в какое время вы ушли из дому?

– В семь часов… приблизительно.

– Вы слышали перепалку вашей матери с братом Джеком?

– Нет, ничего не слышала. Я была наверху.

– Но вы видели миссис Эрджайл перед тем, как ушли из дому?

– Да. Мне потребовались деньги. Я, можно сказать, уже ушла, но вспомнила, что бензин в машине совсем на исходе. Придется заправляться по пути в Драймут. Поэтому я возвратилась к маме и попросила денег… всего пару фунтов… Они мне требовались.

– И она их вам дала?

– Мне дала их Кирсти.

– Не помню такого в первоначальных показаниях, – немного удивленно произнес Хьюш.

– Говорю как есть, – упрямо возразила Хестер. – Я вошла и сказала маме, что мне требуется мелочь. Кирстен услышала меня из коридора, окликнула и пообещала дать требуемую сумму. Она тоже куда-то собиралась. И мама сказала: «Да, возьми у Кирсти».

– Я собиралась в кружок по домоводству с книгами по икебане, – пояснила Кирстен. – Я знала, что миссис Эрджайл занята и не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Какая разница, кто дал мне деньги? – сердито спросила Хестер. – Вы хотели узнать, когда я последний раз видела маму? Вот тогда. Она сидела за столом, погрузившись в чтение каких-то бумаг. Я сказала маме, что мне нужны деньги, Кирстен окликнула меня из коридора. Я взяла у нее деньги, потом зашла к маме и пожелала ей доброй ночи. Мама выразила надежду, что пьеса мне понравится, и посоветовала аккуратнее вести машину. Она всегда это говорила. Я пошла в гараж и вывела машину.

– А мисс Линдстрем?

– Исчезла, как только дала мне деньги.

Кирстен Линдстрем торопливо сказала:

– Хестер обогнала меня на своей машине уже в конце нашей улицы. Наверное, отправилась сразу же после меня. Она поехала вверх по холму к шоссе, а я свернула налево в поселок.

Хестер открыла рот, словно собиралась что-то сказать, но тут же снова его закрыла.

Хьюш спрашивал себя, не хотела ли Кирстен Линдстрем засвидетельствовать, что у Хестер не было времени совершить преступление? А может быть, Хестер, вместо того чтобы пожелать миссис Эрджайл доброй ночи, стала с ней спорить? Они поссорились и Хестер нанесла ей удар?

Стараясь не выдать своих мыслей, он любезно обратился к Кирсти:

– Итак, мисс Линдстрем, теперь ваша очередь рассказать о том, что вам запомнилось.

Кирстен занервничала. Ее руки безостановочно двигались и никак не могли успокоиться.

– После чаепития мы убрали со стола, и Хестер мне помогала. Потом она поднялась по лестнице. Потом пришел Джако.

– Вы слышали, когда он пришел?

– Да, я впустила его. Он сказал, что потерял ключ. Джако сразу же направился к матери, и я услышала его слова: «Я попал в переделку. Ты должна меня выручить». Дальше я не слушала и вернулась на кухню. Надо было готовиться к ужину.

– И когда он ушел, не заметили?

– Вот уж действительно! Уходя, он орал благим матом. Я вышла из кухни, а он стоял там, в прихожей… злой такой… Кричал, что вернется и что ей лучше приготовить деньги, иначе… Так и сказал: «Иначе!..» Это звучало как угроза.

– Потом?

– Потом он ушел, хлопнув дверью. Миссис Эрджайл вышла в прихожую. Она была очень бледная и расстроенная. Спросила меня: «Ты слышала?» Я сказала: «У него неприятности?» Она кивнула. Потом поднялась в библиотеку к мистеру Эрджайлу. Я накрыла стол к ужину и пошла собирать свои вещи. На следующий день кружок по домоводству проводил конкурс по составлению букетов. У меня было несколько книг по икебане, которые я обещала принести.

– Вы отнесли книги в кружок, а когда вы вернулись домой?

– Наверное, около половины восьмого. Открыла своим ключом дверь и сразу пошла в комнату миссис Эрджайл – надо было передать ей благодарственное послание и одну записку… Она сидела за столом, уткнувшись головой в руки. Рядом валялась кочерга… Ящики бюро были выдвинуты. Тут побывал грабитель, подумала я, он напал на нее. И оказалась права! Теперь-то вы знаете, что я была права. Это был грабитель… грабитель со стороны.

– И этого незнакомца впустила лично миссис Эрджайл?

– Почему бы и нет? – возразила Кирстен. – Она была добрая… очень добрая. Никого и ничего не боялась. К тому же находилась в доме не одна. Там были ее муж, Гвенда, Мэри. Стоило только крикнуть.

– Но она не крикнула, – заметил Хьюш.

– Нет. Видимо, незнакомец рассказал ей какую-нибудь трогательную историю. Она любила их слушать. И вот, она сидела у стола… может, склонилась над чековой книжкой… Она же ничего не подозревала, и он этим воспользовался: схватил кочергу и ударил ее. Возможно, он даже не собирался ее убивать, а просто хотел оглушить, забрать деньги с драгоценностями и убежать.

– Но он ничего не искал… Просто выдвинул из бюро несколько ящиков.

– Может, его вспугнули и он занервничал. Или, увидев, что убил ее, бросился наутек. – Она наклонилась вперед, в глазах застыли страх и мольба. – Так могло быть… вполне могло быть.

Ее настойчивость заинтересовала Хьюша. Почему она так подчеркивает эту возможность? Чего она опасается? Не она ли убила свою хозяйку, а потом повыдвигала ящики, чтобы инсценировать видимость грабежа? Согласно медицинскому заключению смерть наступила в промежутке от семи до семи тридцати. Более точные данные отсутствуют.

– Похоже, что все так и произошло, – согласился Хьюш.

Кирстен облегченно вздохнула и откинулась на спинку кресла.

Хьюш повернулся к Дюрантам:

– Никто из вас ничего не слышал?

– Ничего.

– Я отнесла поднос с чаем к нам в комнату, – сказала Мэри. – Она расположена на отшибе. Мы находились там, пока кто-то не закричал. То была Кирстен. Она нашла маму мертвой.

– До тех пор вы лично не выходили из комнаты?

– Нет. – Ее открытый взгляд встретился с проницательным взглядом Хьюша. – Мы играли в пикет.

Филип недоумевал, почему он почувствовал легкое беспокойство. Полли вела себя так, как он ей посоветовал. Возможно, его удивили ее спокойствие и уверенность.

«Полли, любовь моя, ты же прирожденная лгунья», – подумал он.

– И я был там, – объявил Филип, – поскольку ограничен в передвижениях.

– Вижу, сейчас вы заметно окрепли, мистер Дюрант, – любезно откликнулся помощник инспектора. – Вскоре вы снова сможете ходить.

– К сожалению, для этого потребуется много терпения.

Хьюш обратился к двум оставшимся членам семьи, которые до сих пор не проронили ни слова. Мики сидел, скрестив руки, и с иронической ухмылкой на лице следил за происходящим. Тина, маленькая, грациозная, прижалась к спинке кресла и обводила взглядом лица присутствующих.

– Знаю, вас обоих не было дома, – сказал Хьюш. – Но, может быть, напомните мне, чем вы в тот вечер занимались?

– Вы действительно хотите, чтобы мы вам это напомнили? – спросил Мики с язвительной усмешкой. – Ну, как хотите. Могу ответить за себя. Я ремонтировал машину, у нее барахлило сцепление. Немного позже я совершил пробную поездку от Драймута вверх до Минчин-Хилл по Мур-роуд и назад через Айнсли. К сожалению, машины не разговаривают и подтвердить это не могут.

Тина наконец повернула свою голову и в упор взглянула на Мики. Ее лицо было бесстрастным!

– А вы, мисс Эрджайл? Вы работаете в библиотеке в Редмине?

– Да. Она закрывается в половине шестого. Сделала покупки на Хай-стрит. Потом пошла домой. У меня малометражка в новостройке на Мокомб-роуд. Я приготовила ужин и потом наслаждалась дома вечерним покоем, послушала пластинки.

– Вы никуда не выходили?

– Нет, не выходила, – ответила Тина после короткой паузы.

– Вы в этом уверены, мисс Эрджайл?

– Да. Уверена.

– У вас есть машина, не так ли?

– Да.

– Не машина – паровоз, валит дым из-под колес, – смешливо произнес Мики.

– Да, у меня малолитражка, – с печальной невозмутимостью подтвердила Тина.

– Где вы ее держите?

– На улице, у меня нет гаража. Стоит на обочине возле дома. Там еще много других машин.

– Значит, вы… ничего толкового нам не скажете?

Хьюш и сам не понимал, с чего это он так упорствует.

– Вряд ли смогу вам сообщить что-нибудь интересное.

Мики искоса взглянул на нее. Хьюш вздохнул.

– Боюсь, большой услуги она вам не окажет, – заметил Лео.

– Кто знает, мистер Эрджайл. В этом деле есть одна исключительная странность, хотите, скажу какая?

– Я не совсем уверен, что понимаю вас.

– Деньги, – сказал Хьюш. – Те самые, которые миссис Эрджайл взяла в банке. На обратной стороне одной пятифунтовой купюры было написано имя миссис Ботлбери и ее адрес – Бангор-роуд, 17. У Джека Эрджайла, когда его арестовали, наряду с другими пятифунтовыми купюрами нашли эту купюру, что явилось одной из самых сильных улик. Он показал под присягой, что деньги дала ему миссис Эрджайл, но миссис Эрджайл определенно заявила вам и мисс Воугхан, что не давала ему никаких денег… Так как же к нему попали эти пятифунтовые купюры? Домой он не возвращался – показания доктора Калгари подтверждают это с полной очевидностью. Значит, деньги были при нем, когда он отсюда уходил. Кто их ему дал? Не вы ли?

Он резко повернулся к Кирстен Линдстрем, которая вспыхнула от возмущения:

– Я? Разумеется, нет. Как я могла?

– Где миссис Эрджайл держала взятые в банке деньги?

– Как правило, они лежали в бюро, – сказала Кирстен.

– Запертые?

Кирстен задумалась.

– Вероятно, она перед сном запирала ящик.

– Вы взяли деньги из ящика и дали вашему брату? – Хьюш в упор смотрел на Хестер.

– Я даже не знала, что он здесь. И как я могла взять деньги, не уведомив маму?

– Вам представилась такая возможность, когда ваша мать пошла в библиотеку посоветоваться с отцом, – предположил Хьюш.

Интересно, подумал он, избежит ли она ловушки.

Хестер прямиком устремилась в нее.

– Но Джако к тому времени уже здесь не было. Я… – Она замолчала в смущении.

– Вижу, вы все-таки знали, когда ваш брат вышел из дому, – сказал Хьюш.

Хестер сбивчиво затараторила:

– Я… я… теперь я знаю, а тогда не знала. Говорю вам, я была наверху, у себя в комнате, и совершенно ничего не слышала. Во всяком случае, не намеревалась давать Джако никаких денег.

– А я вам вот что скажу, – заявила Кирстен. Ее лицо покраснело от возмущения. – Если бы я и дала Джако деньги… то свои собственные деньги! Не краденые!

– Не сомневаюсь в этом, – сказал Хьюш. – Но смотрите, куда нас это ведет. Миссис Эрджайл, вопреки ее утверждению, – он многозначительно посмотрел на Лео, – должно быть, сама дала ему эти деньги.

– Не верю. Почему бы ей не сказать мне об этом?

– Матери всегда оказывают детям поблажки, а она не хотела признаться вам в своей материнской слабости.

– Вы ошибаетесь, Хьюш. Моя жена хитрить не умела.

– Вероятно, на этот раз она все-таки слукавила, – вмешалась Гвенда Воугхан. – Наверное, деньги дала она… как предполагает помощник инспектора. Это единственное решение.

– Видимо, так, – спокойно подтвердил Хьюш. – Мы должны теперь рассмотреть дело с другой стороны. Во время ареста считали, что Джек Эрджайл говорит неправду. Теперь выяснилось, что он нас не обманывал, когда рассказывал о своей вечерней поездке на попутном автомобиле. Мистер Калгари подтвердил его показания, поэтому можно предположить, что и насчет денег Джако не солгал. Сказал, что ему их дала мать. Напрашивается вывод, что так оно и было.

Наступило молчание… тягостное молчание.

– Что ж, благодарю вас. – Хьюш поднялся. – Боюсь, следы довольно слабые, но кто знает…

Лео проводил его до дверей и, возвратившись, со вздохом сказал:

– Итак, все кончилось. На сегодня.

– Навсегда, – вставила Кирстен. – Ничего они не узнают.

– Нам-то какая польза от этого? – воскликнула Хестер.

– Дорогая. – Отец подошел к ней. – Успокойся, мое дитя, не переживай. Время все лечит.

– Нет, не все. Что нам делать? О! Что нам делать?

– Пойдем со мной, Хестер. – Кирстен положила руку ей на плечо.

– Никого не хочу видеть! – Хестер выбежала из комнаты. Минуту спустя они услышали, как грохнула парадная дверь.

– Такие тяжелые переживания не для нее, – сказала Кирстен, покачивая головой.

– Вы ошибаетесь, это не так, – задумчиво произнес Филип Дюрант.

– Что не так? – спросила Гвенда.

– Что мы никогда не узнаем истины. У меня такое чувство… – Странная усмешка исказила его лицо.

– Осторожно, Филип! – предостерегающе произнесла Тина.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Крошка. А ты-то что об этом знаешь?

– Хотелось бы, – громко и отчетливо произнесла Тина, – ничего об этом не знать.

Глава 14

– Полагаю, что вы узнали не очень много нового, – произнес главный констебль.

– Не очень много, сэр, – отозвался Хьюш. – И все-таки… это не было пустой тратой времени.

– Вот как! Ну что ж, выкладывайте.

– Что касается времени и места совершения преступления, то показания практически не расходятся. Незадолго до семи часов миссис Эрджайл была еще жива, разговаривала с мужем и Гвендой Воугхан, потом ее видела Хестер Эрджайл. Троих следует исключить из числа подозреваемых. Алиби Джако теперь не вызывает сомнений. Это значит, что миссис Эрджайл мог убить ее муж в промежутке времени от пяти минут восьмого и до половины восьмого. Гвенда Воугхан имела такую возможность в пять минут восьмого, Хестер – чуть раньше, а Кирстен Линдстрем – немного позже, скажем, незадолго до половины восьмого, когда она вернулась домой. Парализованный Дюрант имеет несомненное алиби, но алиби его жены покоится исключительно на его показаниях. При желании она могла сойти вниз между семью и половиной восьмого и убить свою мать при условии, что муж подтвердит ее невиновность. Хотя не знаю, для чего ей понадобилось бы убивать. Насколько я понимаю, только двое имели основание совершить преступление: Лео Эрджайл и Гвенда Воугхан.

– Вы полагаете, кто-то из них… или оба вместе?

– Не думаю, что они действовали сообща. На мой взгляд, это был импульсивный порыв, а не продуманное преступление. Миссис Эрджайл приходит в библиотеку, рассказывает им, что Джако угрожает ей и требует денег. Думаю, что через некоторое время Лео Эрджайл спускается к жене поговорить о Джако или еще на какую-нибудь тему. В доме тихо, поблизости никого. Он заходит в гостиную. Миссис Эрджайл сидит у стола к нему спиной. Там же валяется кочерга, которую швырнул Джако, когда угрожал матери. Но и сдержанные, тихие мужчины иногда могут взрываться. Обмотав руку платком, чтобы не оставить отпечатков, Лео поднял кочергу, ударил жену по голове, и дело сделано. Он выдвинул пару ящиков, чтобы сложилось впечатление, будто кто-то искал деньги, а потом быстро поднялся по лестнице и ждал в библиотеке, когда обнаружат труп. Или допустим, что Гвенда Воугхан, проходя мимо комнаты миссис Эрджайл, почувствовала непреодолимое желание убить ее. Джако стал бы великолепным козлом отпущения, и путь к браку с Лео был бы открыт. Майор Финней задумчиво кивнул:

– Вполне возможно. Разумеется, они были достаточно умны, чтобы не объявлять о помолвке, пока этого беднягу Джако не осудили за убийство. Да, разумное предположение. Тривиальное преступление, любовный треугольник. Одна и та же примелькавшаяся схема. Но чем это поможет нам, Хьюш, а? Чем поможет?

– Не знаю, сэр, – протянул Хьюш, – не знаю, чем это поможет нам в действительности. Личная уверенность – это одно, но где доказательства? С этим в суд не сунешься.

– Разумеется, не сунешься. Но сами-то вы уверены, Хьюш? Лично уверены?

– Не так уверен, как хотелось бы, – грустно признался Хьюш.

– Хм, почему?

– Не такой он человек… я имею в виду мистера Эрджайла.

– Не способен убить?

– Не в этом дело… Не только в убийстве. Дело в мальчике. Вряд ли он посмел бы так расчетливо оболгать мальчика.

– Не забывайте, это не его собственный сын. Он мог о нем не беспокоиться… мог даже его ненавидеть… поскольку жена щедро одаривала мальчика своей привязанностью.

– Допустим. И все же он, похоже, сам любит этих детишек. Всех их любит.

– Конечно, – сказал Финней и задумался. – Он знал, что мальчика не повесят. Это меняет дело.

– Бог с вами, сэр. Мог ли он полагать, что десять лет тюрьмы, то есть почти пожизненное заключение, не повредят Джако?

– А что вы скажете про эту секретаршу… Гвенду Воугхан?

– Если убила она, думаю, не пощадила бы Джако. Женщины безжалостны.

– Значит, вы считаете вероятным, что убийство совершили Лео Эрджайл или Гвенда Воугхан?

– Да, считаю, что такая вероятность существует.

– Но не более чем вероятность? – уточнил главный констебль.

– Да. Здесь за видимой, внешней стороной событий кроется нечто иное, какая-то тайная интрига.

– Поясните, Хьюш.

– Хотел бы я знать, что они сами думают друг о друге.

– Понятно. Вы интересуетесь, знают ли они сами, кто убийца?

– Да. И к сожалению, я не могу ответить на этот вопрос. Знают ли правду они? Все ли согласны скрывать ее? Не думаю. Полагаю даже, что у них у всех разные поводы для этого. Скажем, эта женщина из Швеции… сплошной комок нервов, прямо-таки на грани срыва. Правда, она в том возрасте, когда многие женщины подвержены депрессиям. Может быть, она опасается за себя, а может быть, за кого-то еще тревожится. У меня такое впечатление, впрочем, я могу и ошибиться, что она переживает за кого-то другого.

– За Лео?

– Нет, не думаю, что она нервничает из-за Лео. Скорее из-за Хестер.

– Хестер, хм? Вы считаете, что Хестер могла совершить убийство?

– Вроде бы нет. Но натура она неуравновешенная, даже страстная.

– А Линдстрем, разумеется, знает об этой девочке гораздо больше нашего.

– Да. Есть там еще одна смугленькая полукровка, что в библиотеке работает.

– Кажется, в тот вечер ее не было дома?

– Да. Но, по-моему, она что-то знает. Возможно, даже знает преступника.

– Знает? Или догадывается?

– Трудно сказать. Во всяком случае, она очень нервничает. Наверное, не без основания. Есть еще один парень, Мики, – продолжал Хьюш. – Его тоже дома не было, но он ездил в тот вечер на машине, без свидетелей. Говорит, будто обкатывал автомобиль, добрался до торфяников, что у Минчин-Хилл. Приходится верить ему на слово. Он мог и свернуть, подъехать к дому, убить миссис Эрджайл и быстро исчезнуть. Гвенда Воугхан кое-что добавила к своим прежним показаниям. Говорит, что мимо нее проехала машина, свернувшая на их улицу. Там находится четырнадцать домов, к любому из них могли подъехать, к какому именно, через два года никто и не вспомнит… Но не исключена возможность, что это была машина Мики.

– Для чего ему убивать свою приемную мать?

– Нам эти причины неизвестны… но кто-то о них знает.

– Кто именно?

– Все они знают, – сказал Хьюш, – но нам не рассказывают. Прикидываются незнайками.

– Дьявольское чутье у вас, Хьюш, – похвалил его майор Финней. – Кого вы думаете потрясти?

– Думаю, Линдстрем. Если взломаю ее оборонительные сооружения, то узнаю, не точила ли она сама зуб на миссис Эрджайл. И еще этого парализованного калеку, Филипа Дюранта.

– Его-то зачем?

– Хм, думаю, у него появились кое-какие соображения. Правда, он вряд ли захочет ими со мной поделиться, но, может быть, мне удастся что-нибудь из него вытянуть. Парень он сообразительный и, надо сказать, довольно глазастый. Мог заметить кое-что заслуживающее внимания.

– Пойдем, Тина, подышим воздухом.

– Воздухом? – удивилась Тина. – Холодно, Мики. – Она вздрогнула.

– Я думаю, ты не любишь свежего воздуха, Тина. Поэтому и торчишь день напролет в библиотеке.

– Зимой не грех там проторчать. – Тина улыбнулась. – Тепло, уютно.

– И ты, словно котенок, свернешься в клубочек и пригреешься у камелька. Все равно прогуляться не помешает. Пойдем, Тина. Мне нужно с тобой поговорить. И хочу набрать в легкие побольше воздуха, забыть об этом дурацком расследовании.

С ленивым изяществом Тина поднялась со своего кресла. Она и впрямь напоминала котенка, с которым ее сравнил Мики.

В прихожей она закуталась в твидовое пальто с меховым воротником, и они вместе вышли на улицу.

– Ты не наденешь пальто, Мики?

– Нет. Мне не холодно.

– Бр-р, – поежилась Тина. – Как я ненавижу Англию зимой. Поехать бы за границу, туда, где всегда солнечно, а воздух влажный, нежный и теплый.

– Мне недавно предложили работу в районе Персидского залива, – сказал Мики, – в одной нефтяной компании. Там требуется механик, чтобы следить за машинами.

– Ты поедешь?

– Не знаю… Какая нужда?

Они завернули за угол дома и пошли по дорожке, петляющей между деревьями, которая вела к узкой полоске пляжа у реки. На полпути к пляжу стояла укрытая от ветра беседка. Они не сразу присели на лавочку, но постояли у входа, разглядывая уходящую вдаль ленту реки.

– Красиво здесь, да? – сказал Мики.

Тина равнодушно оглядывала пейзаж.

– Да, – согласилась она, – наверное.

– Ты что, в этом не уверена? – с нежностью посмотрел на нее Мики. – Не воспринимаешь ты красоту, Тина.

– Не помню, чтобы ты когда-нибудь восторгался здешними красотами. Ты всегда злился и тосковал по Лондону.

– Не в том дело, – бросил Мики. – Здесь я не чувствую себя дома.

– Вот оно что! Мне кажется, ты вообще нигде не чувствуешь себя дома.

– Нигде не чувствую себя дома, – повторил Мики. – Скорее всего ты права, милая Тиночка, но ведь это очень страшно. Помнишь старинную песню? Кирстен ее нам напевала, про голубку. «О голубка моя, будь со мною, молю». Помнишь?

Тина покачала головой:

– Наверно, она тебе напевала, а я не помню.

– «Нет покоя душе ни средь скал, ни на море, – продолжал Мики нараспев, – лишь под сердцем твоим обретаю покой». – Он взглянул на Тину. – Наверное, так и есть.

Тина положила маленькую ладошку на его руку:

– Пойдем, Мики, присядем. От ветра укроемся. И от холода.

Он послушно вошел за нею в беседку.

– Почему ты такой несчастный? – спросила Тина.

– Девочка дорогая, ты этого не поймешь.

– Прекрасно пойму, – возразила Тина. – Почему ты не можешь забыть ее, Мики?

– Кого забыть? О ком ты говоришь?

– О твоей маме.

– Забыть ее! – с горечью произнес Мики. – Разве забудешь после такого утра… и такого допроса. Если человека убьют, его и захочешь не забудешь.

– Я не о том, – сказала Тина. – Я о твоей настоящей маме.

– Что о ней думать? Я ее видел, когда мне было шесть лет.

– Но, Мики, ты о ней думаешь, все время думаешь.

– Я разве тебе говорил об этом?

– О таких вещах не надо говорить, Мики.

Мики повернулся и ласково поглядел на нее:

– Ты такая мягкая, спокойная, словно маленькая черная кошечка. Но, думаю, у тебя есть коготки и не стоит пытаться погладить тебя против шерсти. Милый котенок! Славный котенок! – Он погладил рукав ее пальто.

Тина, не шевелясь, с улыбкой посматривала на его руку. Мики сказал:

– Ты к ней неплохо относилась, правда, Тина? А мы, остальные, ее ненавидели.

– Вы неблагодарны, – сказала Тина. Она тряхнула головой и энергично продолжила: – Только подумай, сколько всего она всем нам дала. Дом, тепло, любовь и доброту, хорошее питание, игрушки для забав, людей, которые за нами ухаживали и нас оберегали…

– Да, да, – торопливо вторил ей Мики. – Плошка со сметаной, и по шерстке чтоб гладили. И пушистому котенку ничего больше не требуется?

– Я ей за все благодарна. В отличие от вас.

– Тебе не понять, Тина, но если кто-то благодарен, это не значит, что все должны быть благодарны. Хуже нет – чувствовать себя кому-то обязанным. Я не хотел, чтобы меня сюда привозили. И роскошь мне эта не нужна. Мне в моем доме милее.

– Его могли разбомбить, – заметила Тина. – Тебя бы убили.

– Ну и что? Пусть бы убили. Зато убили бы дома, а рядом была бы моя мать. Так вот, как видишь, мы вернулись к тому, с чего начали. Скверно чувствовать себя неприкаянным. Но ты, пушистый котенок, ценишь лишь материальные удобства.

– Верно, ты по-своему прав. Может, поэтому я и воспринимаю случившееся иначе. Нет у меня этой странной озлобленности, которая всех вас гложет, – а тебя, Мики, больше других. Мне легко быть благодарной, поскольку я не хотела оставаться собой. Не хотела быть там, где находилась. Мечтала убежать от себя самой, стать другой. И мама помогла этому осуществиться. Она сделала меня Христиной Эрджайл, у которой есть дом, привязанность, благополучие, уверенность. Я люблю маму, она дала мне все это.

– А как же твоя настоящая мама? Ты о ней не думаешь?

– А что думать? Я ее едва помню. Мне годика три было, когда я оказалась здесь. Помню, я очень ее боялась… до ужаса. Эти громкие препирательства с моряками, а она сама – теперь-то я это понимаю – большую часть времени была пьяна, – Тина говорила спокойно, без надрыва. – Нет, я не думаю о ней и не вспоминаю ее. Моей мамой была миссис Эрджайл. Тут мой дом.

– Тебе легко, Тина.

– А тебе почему трудно? Потому что самому этого хочется! Ты не миссис Эрджайл ненавидел, Мики, но свою собственную мать. Да, я знаю, о чем говорю. И если ты убил миссис Эрджайл, то ты это сделал только потому, что желал смерти собственной матери.

– Тина! Какую чушь ты несешь?

– И вот, – продолжала Тина спокойным голосом, – тебе больше некого ненавидеть. Чувствуешь себя одиноким, да? Надо уметь жить без ненависти, Мики. Это трудно, но необходимо.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Что означают слова, будто я мог убить миссис Эрджайл? Ты ведь наверняка знаешь, меня в этот день здесь и в помине не было. Я проверял машину одного клиента на Мур-роуд возле Минчин-Хилл.

– В самом деле? – спросила Тина.

Она поднялась и вышла на небольшую смотровую площадку, откуда открывался вид на реку. Мики последовал за ней.

– Что можно увидеть там, внизу? – поинтересовался он.

– Что это там, на пляже, за парочка? – ответила Тина вопросом на вопрос.

– Кажется, Хестер со своим доктором, – сказал Мики. – Но что ты имела в виду, Тина? Ради бога, не подходи близко к обрыву!

– А что… хочешь меня столкнуть? Тебе это удастся. Я ведь такая маленькая.

– Почему ты сказала, что я был здесь тем вечером? – спросил Мики хриплым голосом.

Тина, не ответив, повернулась и побрела вверх по тропе к дому.

– Тина!

Со спокойной отрешенностью она сказала:

– Мне тревожно, Мики. Я волнуюсь за Хестер и Дона Крейга.

– О них можешь не беспокоиться.

– Но я беспокоюсь. Боюсь, Хестер очень несчастлива.

– Мы не про них разговаривали.

– А я про них говорю. В этом все дело, Мики.

– Так ты уверена, Тина, что в тот вечер, когда убили маму, я здесь присутствовал?

Тина не ответила.

– Почему ты об этом тогда не сказала?

– Не было необходимости. В виновности Джако никто не сомневался.

– А теперь, когда мы знаем, что Джако невиновен?

Она молчала, медленно поднимаясь по тропинке к дому.

На пляже Хестер ковыряла песок носком туфли.

– Не понимаю, о чем это ты, – сказала она.

– Надо поговорить, – настаивал Дон Крейг.

– Зачем? Толкуй не толкуй, лучше не будет.

– По крайней мере, ты могла бы мне рассказать, что случилось сегодняшним утром.

– Ничего.

– Что значит… ничего? Разве не приходила полиция?

– О да, приходила.

– Значит, задавали вопросы?

– Да, задавали.

– Что за вопросы?

– Как всегда, все об одном и том же. Где мы были, что мы делали, когда последний раз видели маму живой? Нет, положительно, Дон, я не настроена снова об этом разговаривать. Все в прошлом.

– Нет, дорогая, не в прошлом. В том-то и дело.

– Не пойму, почему тебя это волнует? Ты ведь здесь ни при чем.

– Я хочу тебе помочь, дорогая. Не понимаешь?

– Бесконечные разговоры мне не помогут. Хочу все забыть. Помоги забыть, спасибо скажу.

– Хестер, милая, от уловок пользы не будет. Надо смотреть правде в глаза.

– Все утро только это и делала.

– Хестер, я люблю тебя. Ты же знаешь?

– Надеюсь.

– Что значит «надеюсь»?

– Продолжай, продолжай.

– Я хочу что-то сделать.

– Не понимаю что. Ты же не полицейский.

– Кто последним видел маму живой?

– Я, – ответила Хестер.

– Знаю. Это было незадолго до семи в тот вечер, когда я поехал в театр в Драймут, чтобы встретиться с тобой.

– Перед тем, как я поехала в Драймут… в театр.

– Но ведь и я, кажется, там был?

– Да, разумеется, ты там был.

– Тебе уже было ясно тогда, что я люблю тебя, Хестер?

– Нет, я даже не понимала тогда, что сама влюбилась в тебя, – возразила Хестер.

– У тебя ведь не было никаких веских причин убивать свою мать, не правда ли?

– Вот именно.

– Что означает твоя ирония?

– Я желала ей смерти и часто думала о том, чтобы убить ее, – помолчав, ответила Хестер спокойным тоном. – Иногда мне даже грезилось, что я убиваю ее.

– Каким же образом ты убивала ее в своих фантазиях?

Из влюбленного молодого человека Дон Крейг превратился на мгновение в пытливого доктора, исследующего интересный случай заболевания.

– Иногда я стреляла в нее, иногда наносила удар по голове.

Доктор застонал.

– Это были всего лишь грезы, – сказала Хестер, – но в них я не знала жалости.

– Послушай, Хестер! – Доктор взял ее за руку. – Расскажи правду, доверься мне.

– Не понимаю тебя.

– Правду, Хестер, мне нужна правда. Я люблю тебя и останусь с тобой. Если ты действительно убила ее, думаю, я сумею понять мотив. Видимо, это не твоя вина, но твоя беда. Понимаешь? Разумеется, я не побегу в полицию. Это останется между нами. Дело зачахнет из-за недостатка улик. Но я должен знать. – Последнее слово было произнесено им с особым ударением.

Хестер непонимающе уставилась на Крейга широко округлившимися глазами.

– Что же тебе сказать? – спросила она.

– Я хочу, чтобы ты сказала мне правду.

– Ты полагаешь, что уже знаешь ее, да? Считаешь, что я убила маму?

– Хестер, дорогая, не гляди на меня так. – Он взял ее за плечи и легонько встряхнул. – Я врач. Мне известны причины человеческих поступков. Иногда люди не отвечают за свои действия. Я знаю твою эмоциональную, трепетную натуру и помогу тебе. Все будет в порядке. Мы с тобой поженимся, будем счастливы. Ты избавишься от тоски, безысходности, страха. Люди часто не осознают причин своих действий.

– Не то же ли самое мы говорили, когда подозревали Джако? – спросила Хестер.

– Забудь про Джако. Я думаю о тебе, потому что очень люблю тебя, Хестер. Но мне необходимо знать правду.

– Правду? – Едва заметная усмешка искривила уголки ее губ.

– Умоляю тебя, дорогая!

Хестер отвернулась и посмотрела вверх.

– Хестер!

– Ты поверил бы, если бы я сказала, что не убивала ее?

– Разумеется… поверил бы.

– Нет, наверное, не поверил бы, – сказала Хестер.

Она отшатнулась от него и побежала вверх по дорожке. Он было кинулся за ней, но тут же остановился.

– О дьявольщина! – воскликнул Дональд Крейг. – О дьявольщина!

Глава 15

– Но я еще не хочу уезжать домой, – заупрямился Дюрант.

– Нам совершенно незачем здесь долее оставаться. Пришлось приехать, чтобы обсудить дело с мистером Маршаллом и потом побеседовать с полицией. А теперь делать здесь нечего, пора уезжать домой.

– Мне кажется, твой папа только обрадуется, если мы немного задержимся, – сказал Филип. – Он любит по вечерам сыграть партию в шахматы. Поверь мне, в шахматах он король. Себя я считал неплохим игроком, но с ним не мне тягаться.

– Для шахмат отец подыщет себе другого партнера, – отрезала Мэри.

– Что, пригласит красотку из кружка по домоводству?

– Как бы то ни было, а домой ехать надо, – сказала Мэри. – Завтра придет миссис Кардью, предстоит чистить бронзу.

– Полли, моя заботливая хозяюшка, – засмеялся Филип. – Думаешь, миссис то бишь как ее с бронзой без тебя не управится? В таком случае сообщи ей телеграммой, что бронзе придется еще недельку попылиться.

– Тебе не понять, Филип, как трудно нанять хорошую уборщицу.

– Ты сумеешь найти выход, Мэри. Во всяком случае, я намерен остаться.

– О, Филип, – вздохнула Мэри. – Как мне не хочется здесь оставаться!

– Но почему же?

– Здесь так мрачно, кошмарно… все эти несчастья, убийство…

– Хватит, Полли, только не говори, будто эта атмосфера действует тебе на нервы. Уверен, ты не моргнув глазом перенесешь любое убийство. Нет, просто ты хочешь домой, чтобы следить за тем, как чистят бронзу, вытирают пыль, и чтобы удостовериться, что моль еще не окончательно съела твое меховое пальто…

– Моль не заводится зимой в меховых вещах, – возразила Мэри.

– Пусть, ты меня понимаешь, Полли. Я говорю вообще. Но пойми, на мой взгляд, здесь гораздо интереснее.

– Интереснее, чем в своем собственном доме? – вскричала пораженная и оскорбленная Мэри.

Филип окинул ее проницательным взглядом:

– Прости, дорогая, я не так сказал. Лучше своего дома ничего быть не может, особенно если дом твоими руками обихожен. В нем уютно, чисто, удобно – предел мечтаний. Но у меня теперь забот на целый день хватит. Уши навострить следует. А как славно было бы вернуться в наш дом и обсуждать вечерами события дня! Но пойми, ситуация сейчас не та.

– О, я знаю, что это за ситуация. У меня, Фил, отличная память. Но я возражаю, решительно возражаю.

– Да, – процедил Филип. – Да, ты решительно возражаешь, Мэри. Ты иногда так решительно возражаешь, что мне хочется возразить еще решительнее. Мне необходимо отвлечься. – Он предостерегающе взметнул руку, предупреждая возможные возражения с ее стороны. – И не говори, что меня отвлекут головоломки, ухищрения трудовой терапии, люди, которые за мной ухаживают и читают мне бесконечные книги. Мне, бывает, чертовски хочется самому во что-то впиться зубами. Здесь, в этом доме, можно кое-что попробовать на зуб.

– Филип! – У Мэри перехватило дыхание. – Не надоело тебе без конца говорить об одном и том же?

– Сыграем в детектива, разоблачающего убийцу? Убийца, убийца, кто же все-таки убийца? Да, Полли, ты недалека от истины. Безумно хочется это выяснить.

– Зачем? Что ты сможешь выяснить? Что кто-то проник в дом через открытую дверь…

– Наскучивший мотивчик о грабителе? – спросил Филип. – Не выдерживает критики. Старый Маршалл любезно подсунул нам эту версию. На самом же деле он просто сформулировал то, что нам хотелось услышать. Но в эту красивую сказочку никто не поверил. Лживая сказочка.

– Вот ты и задумал до правды доискаться, – вмешалась Мэри. – Если сказочка лживая… тогда правда в том, что кто-то из нас… Ничего не хочу знать. К чему? Разве неизвестность не милее в сто раз?

Филип Дюрант удивленно посмотрел на нее:

– Прячешь головку в песок, а, Полли? А вполне естественное любопытство?

– Говорю тебе, ничего не хочу знать! Кошмар какой-то. Хочу забыть и не думать об этом.

– Тебе не хочется во имя твоей матери выяснить, кто же ее убил?

– Что в том толку-то? Два года думали, что убийца Джако, и все было хорошо.

– Да, – сказал Филип, – дальше некуда, как хорошо.

– Не знаю… прямо не знаю, чего тебе надо, Филип, – нерешительно проговорила Мэри. В ее голосе чувствовалось сомнение.

– Ты не можешь понять, Полли, что это вызов мне? Вызов моему разуму? Не стану утверждать, что я особенно остро пережил смерть твоей матери или что любил ее до безумия. Нет. Она все силы положила, чтоб мы не женились, ну и бог с ней, ведь все равно я тебя получил. Не так ли, девочка? Нет, речь идет не о мщении и не о жажде справедливости. Быть может, это не более чем любопытство, хотя надеюсь, что мною движет не одно лишь оно.

– Я считаю, что ты не должен вмешиваться в это дело, – пробурчала Мэри. – Ничего хорошего не получится. О, Филип, умоляю тебя! Поедем домой, и все позабудется.

– Что ж, – произнес Филип, – ты так и будешь всю жизнь мной помыкать? Я намерен остаться здесь. Могу я хоть раз поступить, как мне хочется?

– Я хочу, чтоб ты ни в чем не знал недостатка, – сказала Мэри.

– Полно, дорогая. Ты хочешь нянчиться со мной, как с маленьким ребенком, угождать мне каждую минуту. – Он засмеялся.

Мэри тоскливо на него посмотрела:

– Никогда не поймешь, серьезно ты говоришь или нет.

– Я считаю своим долгом установить истину.

– Зачем? Какая в том польза? Кого-то еще упрятать за решетку? Просто кошмар.

– Ты неправильно меня поняла, – возразил Филип. – Я не говорил, что если найду преступника, то донесу на него в полицию. Это зависит от многих обстоятельств. Скорее всего, я не смогу этого сделать уже из-за одного лишь отсутствия надежных доказательств.

– В таком случае как ты собираешься установить истину, если нет надежных доказательств?

– Для этого существует масса возможностей, которые дают вполне приемлемые результаты. Я считаю безусловно необходимым выяснить правду. Некоторые обитатели этого дома стоят перед трудноразрешимыми проблемами…

– О чем ты?

– Ты ничего не замечаешь, Полли? Я имею в виду твоего отца и Гвенду Воугхан.

– Нет, а в чем дело? Кроме того, я действительно не понимаю, почему отцу вздумалось снова жениться в таком возрасте.

– Зато я его понимаю, – сказал Филип. – Как ни говори, с супружеством ему не повезло. И вот представилась еще одна возможность насладиться счастьем. Пусть это будет счастье поздней любви, но все-таки счастье. Или, скажем, такая возможность у него была, ибо в последнее время многое изменилось. Не все у них с Гвендой ладится.

– Полагаю, из-за этого дела… – нерешительно промолвила Мэри.

– Именно из-за него, – поддержал ее Филип. – Их отношения все более осложняются. На то имеется две причины: подозрение или сознание вины.

– Кто же кого подозревает?

– Хм, скажем так, взаимные подозрения или обоюдное сознание вины. Выбирай, что тебе больше нравится.

– Не надо, Филип, не знаю, что и подумать. – Вдруг легкой тенью по ее лицу скользнула радость. – Думаешь, Гвенда? Вероятно, ты прав. Господи, хоть бы так было!

– Бедная Гвенда! Ты заподозрила ее, поскольку она не из вашей семьи?

– Да, – призналась Мэри. – Значит, не мы.

– Для тебя это главное, да? – спросил Филип. – Семейная солидарность?

– Разумеется.

– Разумеется, разумеется! – раздраженно проворчал Филип. – Беда в том, Полли, что ты полностью лишена воображения. Не можешь поставить себя на чье-нибудь место.

– Зачем это? – спросила Мэри.

– Да, зачем это? – передразнил ее Филип. – Скажем, если у меня совесть чиста, мне все нипочем. Но я могу поставить себя на место твоего отца или Гвенды, чтобы понять, как им приходится страдать, если они невиновны. Какая глубокая трагедия для Гвенды – ощущать свою отчужденность, сознавать, что она уже не может выйти замуж за любимого человека. И попытайся теперь поставить себя на место своего отца. Для него нестерпима мысль, что женщина, которую он любит, способна убить, а она, без сомнения, имела такую возможность и имела мотив. Он надеется, что это не так, почти убежден в ее невиновности, но не совсем в этом уверен. Более того, он никогда не будет уверен полностью.

– В его-то возрасте… – затянула Мэри.

– В его возрасте, в его возрасте! – вспылил Филип. – Разве не понятно, что возраст лишь усугубляет для него трагизм ситуации? Ведь это последняя в его жизни любовь, глубокое, искреннее чувство. А теперь подойдем к делу с другой стороны, – продолжал он. – Допустим, что Лео вырвался из туманного сумрака своего внутреннего мирка, в котором ему так долго пришлось пребывать. Допустим, что именно он нанес своей жене смертельный удар. Даже тогда бедняга вызывал бы сострадание. Нет, – добавил Филип после глубокого раздумья, – совершенно не могу представить, что он способен совершить нечто подобное. Но не сомневаюсь, что у полиции он на подозрении. Теперь, Полли, давай послушаем твою точку зрения. Кто, думаешь, это сделал?

– Откуда мне знать? – буркнула Мэри.

– Хорошо, допускаю, ты не знаешь, – сказал Филип, – но, может быть, что-то сообразишь… если призадумаешься.

– Говорю тебе, я категорически отказываюсь размышлять о таких вещах.

– Интересно, почему? Из-за элементарного отвращения? Или… потому, что ты знаешь больше, чем хочешь сказать? Так ты уверена, что не желаешь ни о чем задумываться и не хочешь мне ничего рассказать? Быть может, Хестер у тебя на уме?

– О боже мой! С какой стати станет Хестер убивать маму?

– Так-таки нет причин? – задумчиво произнес Филип. – Но о подобных вещах все время читаешь. Избалованные сынок или дочка в один прекрасный день совершают необъяснимый по своей глупости поступок. Любящие родители отказываются дать мелочь на кино или купить новые туфли либо, скажем, не пускают погулять с приятелем в десять часов вечера. Пустяк, ничего существенного, но взрывчатка уже заложена, остается лишь поднести спичку к шнуру. В голове подростка сумятица, он хватает молоток, топор, а то и кочергу, и дело сделано. Объяснить подобное нелегко, но такое случается. Достигает предела прочность цепи подавляемых желаний. Такой схемой можно объяснить поведение Хестер. Трудно сказать, что творится в ее славной головке. Конечно, она слаба и потому сердится. А твоя мать не раз заставляла ее почувствовать собственное бессилие. Да, – оживившись, Филип подался вперед, – кажется, Хестер мы разложили по косточкам.

– Прошу тебя, перестань говорить об этом! – взмолилась Мэри.

– Ты права, – согласился Филип. – Разговоры ничего не дают. Или дают? Как бы то ни было, но, сконструировав в сознании схему преступления, получаешь возможность приложить ее к тем или иным людям. И тут остается лишь сделать определенные выводы в отношении проверяемого субъекта, поставить ловушки и ожидать, не попадется ли в них проверяемый.

– В доме было всего лишь четыре человека. А послушать тебя, так подумаешь, что здесь их по меньшей мере дюжина. Согласна с тобой, что отец на такое не способен, и, думаю, глупо считать, будто у Хестер были какие-то веские основания для убийства. Остаются Кирсти и Гвенда.

– Кого же ты предпочтешь? – спросил Филип с лукавой усмешкой.

– Я не могу себе представить, что это могла сделать честная Кирсти, – сказала Мэри. – Она такая спокойная, уравновешенная. И матери была предана по-настоящему. Допускаю, что каждый может взбеситься, подобное случается, но с Кирсти такого никогда бы не произошло.

– Да, – задумчиво произнес Филип. – Кирсти вполне нормальная женщина, из тех, кому более всего по душе естественное бабье существование. В таком смысле она напоминает Гвенду, только Гвенда смазлива и привлекательна, а бедная старая Кирсти уродлива, как пересохшая вобла. Не думаю, чтобы какой-либо мужчина дважды взглянул на нее. Но ей хотелось выйти замуж и иметь семью. Для этого надо родиться хорошенькой, а она была непривлекательной простушкой, не блиставшей к тому же ни умом, ни особыми талантами. Это трагедия для женщины с нормальными инстинктами – не иметь шансов ни на супружество, ни на материнство. Она довольно долго здесь прожила. После войны вынуждена была остаться и продолжала работать массажисткой. Могла бы подцепить какого-нибудь состоятельного пожилого пациента.

– Вы, мужчины, все одинаковы. Считаете, что женщины видят свое счастье только в замужестве.

– Такова ваша женская доля. – Филип ухмыльнулся. – Кстати, у Тины нет никакого приятеля?

– Об этом мне ничего не известно. Она человек замкнутый и не слишком распространяется о своей личной жизни.

– Тихая маленькая мышка, а? Не очень славненькая, но фигурка изящная. Хотелось бы знать, о чем она умалчивает?

– Не думаю, что она что-то знает, – сказала Мэри.

– Нет? А я думаю.

– Ты любишь пофантазировать.

– Я не фантазирую. Тебе известно, что эта девушка недавно сказала? Она сказала, что ей хотелось бы ничего не знать. Довольно занятный способ выражать свои мысли. Готов поспорить, она что-то скрывает.

– Что именно?

– Наверное, она имеет к делу какое-то отношение, но не совсем это осознает. Надеюсь кое-что у нее выведать.

– Филип!

– Так не годится, Полли. У меня в жизни своя цель. Я считаю себя обязанным раскрывать людям некоторые интересующие их тайны. С кого же мне начать? Думаю сначала заняться Кирсти. Она довольно простодушна и бесхитростна.

– Я бы хотела… о, как бы я хотела, – запричитала Мэри, – чтобы ты отказался от этой безумной затеи и вернулся домой. Мы были счастливы, все так хорошо складывалось… – Она замолчала и отвернулась.

– Полли! – нахмурился Филип. – Тебе в самом деле этого хочется? Не пойму, что тебя так расстроило.

Мэри обернулась, в глазах засветилась надежда.

– Значит, ты поедешь домой и обо всем забудешь?

– Вряд ли я об этом забуду, – ответил Филип. – Буду только переживать, строить всякие предположения, размышлять. Давай останемся здесь до конца недели, Мэри, а там будет видно.

Глава 16

– Не возражаешь, если я ненадолго задержусь, отец? – спросил Мики.

– Разумеется, нет. Пожалуйста. На работе порядок?

– Да. Я позвонил шефу. Он сказал, что до конца недели можно не возвращаться. Тина тоже останется.

Мики подошел к окну, посмотрел в него, прошелся по комнате, заложив руки в карманы, внимательно осмотрел книжные полки. Потом заговорил отрывистым, сдавленным голосом:

– Знаешь, отец, я полностью оценил все, что ты для меня сделал. Только поздно понял, каким неблагодарным я был.

– О благодарности нет и речи, – сказал Лео. – Ты мой сын, Мики. Только так я тебя и воспринимаю.

– Странно же ты держался по отношению к сыну. Никогда не бранил, никогда ничего не приказывал.

Лео Эрджайл улыбнулся отрешенной, многозначительной улыбкой:

– Ты и в самом деле полагаешь, что единственное предназначение родителей – командовать своими детьми?

– Нет, – ответил Мики. – Я так не думаю. – И торопливо заговорил: – Я был чертовски глуп. Да, чертовски глуп, до смешного. Знаешь, что я сейчас обдумываю? Я думаю над предложением поступить на работу в одну нефтяную компанию в районе Персидского залива. Ведь мама настаивала, чтобы я начал с нефтяной компании. Но я и слушать не хотел! Руками и ногами отбивался.

– Ты был в том возрасте, когда хочется выбирать все самому и несносна даже мысль о том, что за тебя будут решать другие. Такой уж ты уродился, Мики. Если мы хотели купить тебе красный свитер, ты настаивал на голубом, хотя и мечтал о красном.

– Вот именно, – засмеялся Мики. – Несносным я был созданием.

– Просто совсем юным, норовистым. Хотелось поноситься без узды, неоседланным, на воле. Все мы переживали такую пору, потом это проходит.

– Да, наверное.

– Я рад, – сказал Лео, – что у тебя появились планы на будущее. Не думаю, чтобы тебя устраивала работа продавца автомобилей. Она неплохая, но бесперспективная.

– Я люблю машины и совсем неплохо торгую ими. Я умею обходиться с людьми и могу убедить их сделать покупку. Однако такая жизнь не удовлетворяет меня. Новая работа – нечто совсем иное. Она связана с техническим обслуживанием и ремонтом грузовых автомобилей. Весьма ответственная должность.

– Мне хотелось бы еще раз напомнить тебе, что в любой момент я готов финансировать твое собственное дело при условии, разумеется, что речь идет о солидном проекте. Как доверенное лицо, управляющее коммерческой деятельностью фонда, в который вложены внесенные на твое имя деньги, я обещаю, что ты получишь нужные средства, когда они тебе понадобятся.

– Спасибо, отец, но мне не хотелось бы злоупотреблять твоей добротой.

– Не о том речь, Мики. Это не мои, это твои деньги. Они выделены именно тебе, как и остальным нашим детям. Я лишь контролирую, когда и как их лучше потратить. Но деньги не мои, не я их тебе дал. Они твои.

– Значит, это деньги матери.

– Фонд был учрежден несколько лет назад.

– Не нужны они мне! – воскликнул Мики. – Не хочу к ним прикасаться! Не могу! Честное слово, не могу! – Брошенный на него отцом взгляд заставил Мики покраснеть. Он смущенно произнес: – Я неточно выразился, я не то имел в виду.

– Почему ты так упорно отказываешься от денег? – удивленно спросил Лео. – Мы усыновили тебя и полностью отвечаем за тебя во всех отношениях, в том числе и за твое материальное положение. Договор обязал нас воспитывать тебя как своего сына и обеспечивать необходимыми средствами существования.

– Хочу рассчитывать только на собственные силы, – повторил Мики.

– Да. Понимаю тебя… Ладно, Мики, но, если ты передумаешь, помни, деньги ожидают тебя.

– Спасибо, отец. Хорошо, что ты меня понимаешь. Или если не понимаешь, то, по крайней мере, не лишаешь меня самостоятельности. Хотелось бы объяснить тебе получше. Пойми, не хочу наживаться… не могу наживаться… О, черт, как трудно, оказывается, выражать свои мысли!

Вдруг в дверь постучали, или, точнее сказать, ударили чем-то тяжелым.

– Это Филип, я его ожидаю, – сказал Лео. – Будь добр, отвори ему дверь, Мики.

Филип лихо вкатил на своей коляске в комнату и радостной улыбкой приветствовал присутствующих.

– Вы заняты, сэр? – обратился он к Лео. – Если да, так и скажите. Я не буду мешать, просто тихонько полюбуюсь вашими книгами.

– Нет, не беспокойтесь, – ответил Лео. – У меня как раз выдалось свободное утро.

– Гвенда еще не пришла? – спросил Филип.

– Она позвонила, пожаловалась на головную боль и сказала, что не сможет сегодня прийти, – пояснил Лео. Голос его прозвучал бесстрастно.

– Понятно, – протянул Филип.

В разговор вмешался Мики:

– Ну ладно, пойду откопаю где-нибудь Тину. Заставлю ее прогуляться. Эта девочка терпеть не может свежего воздуха.

Легкой, пружинистой походкой он вышел из комнаты.

– Или я ошибаюсь, – заметил Филип, – или Мики неожиданно переменился? Куда исчезла его обычная угрюмость?

– Он взрослеет, – объяснил Лео. – Правда, на это у него уходит чересчур много времени.

– Что ж, хорошее настроение посетило его не в самый подходящий момент. Вчерашняя встреча с полицией вовсе не улучшает самочувствия, согласны?

– Безусловно, прискорбно, что дело вновь начинают пересматривать, – спокойно произнес Лео.

– Между нами говоря, вам не кажется, – продолжал Филип, медленно двигаясь в своем кресле вдоль книжных полок и небрежно прихватывая по пути то один, то другой томик, – что Мики похож на человека, терзаемого угрызениями совести?

– Странный вопрос, Филип.

– Вы находите? Во всяком случае, существуют люди, совесть которых никогда не подает своего голоса и которые не испытывают ни малейшего сожаления по поводу своих действий. Джако, например.

– Да, – сказал Лео. – В отношении Джако вы не ошиблись.

– И Мики меня удивляет. – Филип помолчал, а потом сказал доверительным тоном: – Вы не станете возражать, сэр, если я задам вам один вопрос? Что вам известно о происхождении ваших приемных детей?

– Почему вас это интересует, Филип?

– Наверное, простое любопытство. Наследственность загадочна и таинственна.

Лео не отвечал. Филип с интересом наблюдал за ним.

– Возможно, – проговорил он, – я докучаю вам своими вопросами.

– Почему же, – сказал, поднимаясь, Лео, – почему бы вам их и не задавать? Вы член нашей семьи. Шила в мешке не утаишь, а в настоящий момент эти вопросы сами собой напрашиваются. Дети попадали в нашу семью при исключительных обстоятельствах. Единственно лишь Мэри, ваша жена, была удочерена на законных основаниях, с соблюдением всех необходимых формальностей, а остальные появились у нас без всяких формальных проволочек. Джако был сиротой, его отдала нам престарелая бабушка. Ее убило при бомбежке, и он остался в нашей семье. Остальные истории столь же бесхитростны. Мики – незаконнорожденный, его мать волочилась за мужчинами. Ей понадобилось сто фунтов, и она их получила за сына. Нам неизвестно, что сталось с Тининой матерью. Она никогда не писала дочери, а после войны не потребовала обратно. Судьба ее нам неведома.

– А Хестер?

– Хестер тоже внебрачный ребенок. Ее молодая мать работала в Ирландии больничной сиделкой и вышла замуж за американца вскоре после того, как отдала нам ребенка. Она умоляла нас позаботиться о девочке и скрыла от мужа правду о ее существовании. В конце войны она уехала с мужем в Штаты, и с тех пор мы о ней ничего не слыхали.

– Поистине трагические истории. Никому не нужные бедняжки.

– Да, – протянул Лео. – Это и заставило Рэчел столь горячо полюбить их. Ей захотелось стать им настоящей матерью, захотелось, чтобы у них появился родной дом и они почувствовали себя желанными.

– Прекрасная цель, – заметил Филип.

– Только… только ничего из этих надежд не осуществилось. Рэчел не придавала значения кровным узам. А они играют важную роль. В собственных детях есть нечто особенное, что позволяет вам без слов понимать и познавать их. С приемными детьми обычно такая связь не устанавливается. Вы не чувствуете инстинктом, что происходит у них в душе. Разумеется, вы оцениваете их по себе, по собственному опыту и переживаниям, но ваш опыт и ваши переживания почти никогда не совпадают с их мыслями и ощущениями.

– Полагаю, вы прекрасно уловили суть проблемы, – сказал Филип.

– Я предупреждал Рэчел, но, разумеется, она мне не поверила. Не захотела поверить. Слишком велико было у нее желание сделать их своими родными детьми.

– Тина всегда, на мой взгляд, была темной лошадкой. Кто был ее отец, вы не знаете?

– Кажется, какой-то моряк, по-моему, индус. – Лео нахмурился и сухо добавил: – Ее мать и сама не сказала бы точно.

– Неизвестно, как Тина поведет себя в той или иной ситуации, каковы ее мысли. Она неразговорчива. – Филип замолчал и вдруг неожиданно выпалил: – Вы не считаете, что она что-то знает, но умалчивает об этом по каким-то своим соображениям?

Рука Лео, перебиравшая бумаги, застыла в воздухе. Наступила непродолжительная пауза.

– С чего вы взяли, будто она что-то скрывает? – сказал он.

– Полноте, сэр, разве это не очевидно?

– Для меня нет.

– Быть может, она что-то знает, – настаивал Филип, – и умалчивает об этом, опасаясь навредить кому-то другому, вы не согласны со мной?

– Простите меня, но крайне неразумно слишком много размышлять над этим делом или даже говорить о нем.

– Это предостережение, сэр?

– Ни в коем случае. Я лишь нахожу, что ко всему этому делу нужно подходить с величайшей осторожностью.

– Хотите сказать, что следовало бы оставить это дело полиции, не так ли?

– Да, именно это я и хочу сказать. Пусть полиция исполняет свои обязанности, пусть она задает вопросы и докапывается до истины.

– А сами вы не хотите до нее докопаться?

– Быть может, я опасаюсь узнать нечто такое, о чем мне знать не хотелось бы.

Сжав кулаки, Филип возбужденно спросил:

– Возможно, вы знаете, кто это сделал. Знаете, сэр?

– Нет.

Краткость и категоричность ответа поразили Филипа.

– Нет, – резко повторил Лео, опуская руку на стол. Но он уже не был прежним Лео. Тот вечно углубленный в себя, не от мира сего человек, которого так хорошо знал Филип, внезапно перестал существовать. – Не знаю, кто сделал это! Слышите? Не знаю. Понятия не имею. И не… не хочу этого знать!

Глава 17

– А что вы здесь поделываете, моя радость? – спросил Филип.

В своем кресле он быстро катился по коридору. Хестер выглядывала из окна, опасно перегнувшись через подоконник. Она вздрогнула и обернулась.

– О, это вы! – воскликнула Хестер.

– Обозреваете Вселенную или помышляете о самоубийстве? – задал очередной вопрос Филип.

– С чего вы взяли? – Она высокомерно смотрела на него.

– Так мне показалось. Но будем откровенны, Хестер. Если вы обдумываете такой шаг, то из этого окошка не стоит прыгать. Оно не высоко от земли. Вы только представьте, как неприятно всего лишь сломать руку или ногу, когда жаждешь вечного успокоения.

– Мики обычно вылезал из этого окна и спускался вниз по магнолии. Этот свой способ покидать дом и проникать в него он хранил в тайне. Мама об этом ничего не знала.

– Родители многого не знают! На эту тему можно написать целую книгу. Но если вы задумали покончить с собой, Хестер, лучше просто спрыгнуть со смотровой площадки у беседки.

– Которая у реки над обрывом? Да, а внизу чертовски острые скалы!

– Беда в том, Хестер, что вы слишком мелодраматичны. Большинство людей удовлетворяется газовой плитой, всовывая голову в духовку, или приличной дозой снотворного.

– Я рада, что вы здесь! – неожиданно воскликнула Хестер. – Вы не прочь кое о чем побеседовать, а?

– Разумеется, делать мне сегодня нечего. Пойдемте ко мне и обстоятельно обо всем потолкуем. – Заметив ее нерешительность, Филип добавил: – Мэри внизу, она решила своими собственными ручками приготовить мне изысканную утреннюю бурду.

– Мэри многого не понимает, – сказала Хестер.

– Да, – согласился Филип. – Мэри ничего не понимает.

Филип покатился в коляске по коридору, Хестер шла рядом. Она раскрыла дверь. Он въехал в комнату, а Хестер последовала за ним.

– Но вы понятливый, – сказала она. – С чего бы?

– Знаете, наступает такое время, когда о многом приходится задумываться… Для меня оно наступило, когда со мной случилось несчастье и я понял, что на всю жизнь останусь калекой…

– Да, – сочувственно промолвила Хестер, – это, должно быть, ужасно. Вы ведь летчик? Летали?

– Над всем миром и очень высоко, словно чайный поднос, который забросили в небо, – улыбнулся Филип.

– Мне, право, неловко. Нет, в самом деле. Нужно думать, когда говоришь, и быть более деликатной.

– Слава богу, что вы этого не делаете. Но как бы то ни было, когда этот период отчаяния остается позади, привыкаешь ко всему. Это относится и к вам, Хестер, хотя в данный момент вы этого не понимаете. Но однажды вы поймете, если не совершите до этого страшной, непростительной глупости. Теперь к делу. Расскажите-ка мне, что вас тревожит. Полагаю, размолвка с вашим приятелем, весьма серьезным молодым доктором. Так?

– Это не размолвка. Это значительно хуже.

– Все будет хорошо.

– Нет, не будет. Никогда не будет.

– Вы так категоричны в своих суждениях. Все у вас черное или белое, не так ли, Хестер? Полутона отсутствуют.

– Ничего не могу поделать, я с детства такая. Думала, все у меня получится, хотелось, чтоб получилось, а выходило вверх тормашками. Хотела жить, как мне хочется, кем-то стать, обрести профессию, но ничего хорошего не получилось. Не везло мне. Часто подумывала о самоубийстве, уже с четырнадцати лет.

Филип с интересом наблюдал за ней. Потом произнес спокойным, деловым тоном:

– Многие юные создания в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет легко расстаются с жизнью. В этом возрасте часто теряется представление об истинной мере вещей. Школьники накладывают на себя руки из боязни не выдержать экзаменов, а девочки – из-за того, что мамаши не пускают их в кино с неподходящими кавалерами. В этот период все в жизни расцвечивается ярчайшими красками: радость и отчаяние, грусть и неожиданное счастье. Все явления и события оцениваются самым категорическим образом. А ваша беда, Хестер, в том, что такого категоричного человека, как вы, еще поискать надо.

– Мама всегда оказывалась права, – сказала Хестер, – а мне так хотелось быть самостоятельной. Вечно получалось, как она говорила, а я ошибалась. Мне часто приходилось признавать свою неправоту. А для меня невозможно было с этим смириться, просто невозможно! Вот и отважилась рискнуть, решила жить независимо. Захотелось понять, на что я способна, но ничего не получилось. Актрисой я не стала.

– Чепуха! – возразил Филип. – Думаю, дело было в том, что вы не смогли себя заставить подчиняться режиссеру и что уже тогда сказалась романтическая сторона вашего характера.

– К тому же я подумала, будто серьезно и по-настоящему полюбила. Бредни глупой девчонки! Влюбилась в пожилого актера, женатого, неудовлетворенного жизнью.

– Банальная ситуация, – заметил Филип, – он, без сомнения, ею воспользовался.

– Я думала, что у нас будет пылкая любовь. Вы надо мной смеетесь? – Она замолчала, пытливо уставившись на Филипа.

– Нет, не смеюсь, – спокойно ответил Филип. – Хорошо понимаю, какое дьявольски трудное испытание вы пережили.

– Страсти не получилось, – с горечью произнесла Хестер. – Все обернулось глупой, дешевой интрижкой. В его откровениях о жизни, жене не было ни одного правдивого слова. Я… я просто свалилась ему на голову. Я оказалась дурой, примитивной, дешевой дурой.

– Многое познается на собственном опыте. По всей видимости, вам он не повредил, но помог стать взрослым человеком. Урок пошел вам на пользу.

– Мама и тут вмешалась, – с горечью произнесла Хестер. – Приехала, все уладила, сказала, что, если я действительно мечтаю о сцене, следует поступить в театральную школу и серьезно заняться искусством. Но я к тому времени уже остыла, осознав, что артистки из меня не получится, и вернулась с мамой домой. Что еще оставалось делать?

– Сделать можно было многое. Но вы избрали самый простой путь.

– О да! – с жаром произнесла Хестер. – Как хорошо вы все понимаете! Я ужасно безвольная и чаще всего иду по пути наименьшего сопротивления. А если заартачусь, получается глупость и ерунда.

– Вам, наверное, не хватает уверенности, – успокаивающе произнес Филип.

– Может быть, потому, что я приемыш, – сказала Хестер. – До шестнадцати лет я этого не знала. Росла рядом с другими детьми, о которых знала, что они приемные, как-то раз спросила и… выяснила, что я тоже приемыш. Так тошно стало, словно в пустыне очутилась.

– Вы слишком мелодраматичны, все принимаете близко к сердцу.

– Она не была моей матерью и потому не понимала самых простых вещей, которые меня тревожили. Взирала на меня со снисходительным добродушием и планировала, что мне делать. О! Я ее ненавидела! Знаю, это страшно, но я ее ненавидела!

– Должен сказать, – попробовал успокоить ее Филип, – многие девочки в переходном возрасте уверены, что ненавидят своих собственных матерей. В этом нет ничего необычного.

– Я ненавидела мать за ее неизменную правоту. Ужасно, когда люди всегда правы. Возле них ощущаешь собственную никчемность. О, Филип, как это страшно! Что мне делать? Как поступить?

– Выйдете замуж за вашего очаровательного молодого человека, и все устроится. Станете добропорядочной докторской супругой. Или для вас это не слишком заманчивая перспектива?

– Он не хочет на мне жениться, – скорбно сообщила Хестер.

– Вы уверены? Он так сказал? Или это ваше предположение?

– Он думает, что я убила маму.

– О! – воскликнул Филип и, помолчав с минуту, спросил: – Так это вы?

Хестер резко повернулась к нему:

– Почему вы так говорите? Почему?

– Только руководствуясь общими интересами. И естественно, это остается между нами.

– Вы действительно верите, что если бы я убила ее, то сказала бы вам? – спросила Хестер.

– Разумнее было бы умолчать, – согласился Филип.

– Дональд убежден, что я убила ее. Говорит, если я признаюсь ему, все будет в порядке, мы поженимся, и он будет заботиться обо мне. Считает, между нами не должно быть недомолвок.

Филип тихонько присвистнул.

– Ну и ну, – проговорил он.

– Есть ли смысл? – спросила Хестер. – Есть ли смысл объяснять ему, что я никого не убивала? Ведь он не поверит.

– Обязан поверить, если вы ему скажете.

– Я не убивала ее. Понимаете? Не убивала. Нет, нет, нет! – Голос ее дрожал. – Но это звучит не слишком убедительно, – печально заключила она.

– Истина часто выглядит неправдоподобно, – попытался подбодрить ее Филип.

– Никто не знает истины. Мы только с подозрением поглядываем друг на друга. Мэри глядит на меня… И Кирстен… Она очень добрая, хочет меня выгородить. Думает, что это я. Что мне остается? Поймете ли вы? Что делать? Было бы значительно лучше броситься вниз на скалы со смотровой площадки.

– Ради бога, не сходите с ума, Хестер. Есть и другие возможности.

– Какие? Где? Для меня все потеряно. Можно ли дальше влачить такое существование? – Она взглянула на Филипа. – Думаете, я взбалмошная, истеричка? Что же, может быть, я и в самом деле убила ее! Может быть, меня мучают угрызения совести. Может быть, у меня все кипит вот здесь. – Волнуясь, она прижала руки к груди.

– Не глупи, малышка, – сказал Филип. Резким движением он притянул ее к себе. Хестер склонилась над ним, и он поцеловал ее.

– Тебе нужно мужа, девочка, – прошептал Филип. – Не такого глубокомысленного осла, как твой Дональд, у него в голове нет ничего, кроме его заумных терминов. Бедняжка Хестер, ты милое, глупенькое и очаровательное создание.

Дверь отворилась, и на пороге неожиданно возникла Мэри Дюрант. Хестер вырвалась из объятий Филипа, который приветствовал супругу виноватой улыбкой.

– Хотелось немного подбодрить Хестер, Полли, – сказал он.

– О, – выдавила из себя Мэри.

Она осторожно вошла в комнату, опустила поднос на маленький столик и подкатила столик к Филипу. На Хестер она даже и не взглянула, а та смущенно оглядывала супругов.

– Ну что же, – сказала Хестер, – я думаю… мне нужно… может быть, лучше… – Фраза осталась незаконченной, Хестер вышла и закрыла за собой дверь.

– Она в плохом состоянии, – проговорил Филип, – носится с мыслью о самоубийстве. Я пытался ее отговорить.

Мэри ничего не ответила. Он протянул к ней руку, но она отстранилась.

– Полли, я прогневил тебя? Очень прогневил?

Она промолчала.

– Все из-за этого поцелуя? Хватит, Полли, не казни меня строго из-за такого пустяка. Она была так мила и так неразумна, что я на мгновение почувствовал себя безрассудным, жизнерадостным пареньком. Поцелуй же меня. Поцелуй, и помиримся.

– Бульон остынет, если его не выпьешь, – пробурчала Мэри. Затем она прошла в спальню и плотно затворила тяжелую дверь.

Глава 18

– Какая-то молодая леди хочет вас видеть, сэр.

– Молодая леди? – удивился Калгари. Кто это к нему пожаловал? Он поглядел на заваленный бумагами письменный стол и нахмурился. В трубке снова послышался приглушенный голос портье:

– Настоящая леди, сэр, и очень славненькая.

– Хорошо, пригласите, пожалуйста, молодую леди подняться ко мне.

Калгари не смог сдержать непрошеную улыбку. Доверительный шепоток портье пробудил в нем чувство юмора. Интересно, кому это он понадобился? Еще более он изумился, когда на пороге открытой двери перед ним предстала Хестер Эрджайл.

– Вы! – У него непроизвольно вырвался удивленный возглас. – Заходите, заходите, – пригласил он, пропуская ее в комнату, и закрыл дверь.

Странно, она выглядела точно так же, как и при первой их встрече. Одежда ее была явно не подходящей для посещения Лондона. Она была без шляпы, и ничем не сдерживаемые черные взлохмаченные волосы обрамляли бледное лицо. Под толстым твидовым пальто скрывались зеленая юбка и свитер. Она запыхалась, будто прошагала изрядное расстояние по загородному бездорожью.

– Пожалуйста, – прошептала Хестер, – пожалуйста, помогите мне.

– Помочь вам? – удивился Калгари. – Каким образом? Разумеется, помогу, если сумею.

– Я не знаю, что делать, – пожаловалась Хестер. – Не знаю, куда идти. Кто-то мне должен помочь. Я больше не могу, решила обратиться к вам. Вы ведь все это затеяли.

– Вас что-то расстроило? У вас неприятности?

– У нас у всех неприятности. Но всякий человек эгоистичен, не так ли? Вот я и думаю о себе.

– Присаживайтесь, дорогая, – радушно пригласил Калгари.

Он очистил от бумаг кресло и, усадив в него Хестер, подошел к буфету.

– Вам следует выпить вина, – сказал он. – Бокал сухого шерри. Подойдет?

– Как хотите, мне все равно.

– На улице сыро и холодно, надо согреться.

Калгари обернулся, в руке он держал графин и бокал. Хестер тяжело опустилась в кресло, ее странная неловкость и полная отрешенность тронули Калгари.

– Успокойтесь, – ласково произнес он, подвигая к ней бокал и наполняя его вином. – Знаете, жизнь не столь дурна, как нам кажется.

– Так говорят, но это неправда. Бывает, что жизнь становится хуже, чем нам кажется. – Она пригубила вина и раздраженно произнесла: – Жили мы тихо-мирно, пока не объявились вы. Хорошо жили. Потом… потом началось.

– Не стану притворяться, – ответил Артур, – будто не понимаю, о чем идет речь. Когда вы впервые бросили мне этот упрек, я был очень удивлен, теперь же слишком хорошо понимаю, какое горе причинила вам моя информация и какое вызвала замешательство.

– Мы свыклись с мыслью, что Джако… – Она не договорила.

– Знаю, Хестер, знаю. Но надо и через это пройти. Вы жили в обстановке мнимого благополучия. На самом же деле его не было, вы просто верили, что оно существует. Вы построили, знаете, такое хлипкое сооружение, своего рода театральную декорацию. Но мнимое благополучие не может заменить благополучия подлинного.

– Вы призываете нас набраться мужества и посмотреть правде в глаза, не так ли? – Она помолчала и сказала: – Вам-то мужества хватает с избытком! Сразу видно. Прийти и обо всем рассказать нам, не интересуясь ни нашими переживаниями, ни нашими отношениями. Вы себя повели очень смело. Я восхищаюсь вашей смелостью, поскольку, понимаете, сама я трусиха.

– Скажите, – ласково произнес Калгари, – скажите, что вас тревожит? Что-то случилось, а?

– Я видела сон, – проговорила Хестер. – У меня есть друг, молодой врач…

– Понимаю, – сказал Калгари. – Вы приятели или даже более чем приятели?

– Я полагала, что мы не просто приятели… А он такое обо мне подумал. Все рухнуло…

– Да?

– Он думает, что это сделала я, – быстро выпалила Хестер. – Возможно, он не совсем убежден в этом, но и не исключает полностью. Нет у него уверенности. Он не так уж не прав. Все мы друг друга подозреваем. Вот я и решила: кто-то должен вызволить меня из этой кошмарной неразберихи, и подумала о вас, потому что вы мне приснились. Понимаете, во сне я будто бы заблудилась и не могла отыскать Дона. Он бросил меня на краю очень крутого обрыва… бездны. Да, вот самое подходящее слово. Ведь бездной называют очень глубокую пропасть, не так ли? Глубокую и непреодолимую. А вы были на другой стороне, протянули руки и сказали: «Я пришел, чтобы помочь тебе». – Она тяжело вздохнула. – Вот я и приехала к вам. Убежала и оказалась здесь, потому что вы должны мне помочь. Если не поможете, не знаю, что тогда случится. Вы обязаны мне помочь, вы все это затеяли. Может, вы скажете, что это вас не касается? Что вы свое дело сделали, сообщили нам правду, а остальное вас не беспокоит? Скажете?..

– Нет, – перебил ее Калгари. – Ничего подобного я не скажу. Это мое дело, Хестер, согласен с вами. Я несу ответственность за случившееся, и мой долг теперь помочь вам.

– О! – Кровь бросилась в лицо Хестер, и она разом похорошела. – Так я не одна! Можно на кого-то опереться.

– Да, дорогая, можно… Проку от меня не очень много, но я постараюсь и на полдороге останавливаться не стану. – Он подвинул свой стул поближе к ней. – Итак, расскажите мне все. Плохо дело?

– Убийца находится среди нас, – сказала Хестер. – Мы это знаем. Мистер Маршалл пытался представить дело так, будто в дом забрался грабитель, но сам он в это не верит. Кто-то из нас убил маму.

– А ваш молодой человек… как его зовут?

– Дон. Дональд Крейг. Он врач.

– Дон подозревает вас?

– Опасается, что это я, – с надрывом произнесла Хестер, в отчаянии заламывая руки. Она взглянула на Калгари: – Наверно, и вы так думаете?

– О нет, – возразил Артур. – Не сомневаюсь в вашей невиновности.

– Вы так говорите, словно в этом совершенно уверены.

– Уверен.

– Но почему? Откуда такая уверенность?

– Ее породили ваши слова, сказанные мне на прощанье после того, как я исполнил свой долг. Помните? Ваши слова о невиновных, несущих тяжкое бремя ответственности за виновного. Преступник такие слова никогда бы не произнес, они бы ему в голову не пришли.

– О! – воскликнула Хестер. – Какое это счастье знать, что есть человек, думающий так же, как ты сам.

– Хорошо, – предложил Калгари, – не поговорить ли нам спокойно?

– Да, – ответила Хестер. – У меня такое чувство… все по-другому воспринимаю.

– Позвольте полюбопытствовать, – сказал Калгари, – только твердо помните, что я убежден в вашей невиновности, – почему у кого-то появилось подозрение, будто вы убили свою приемную мать?

– Я могла бы это сделать, – призналась Хестер. – У меня часто появлялось такое желание, когда я, бывало, сходила с ума от ярости, чувствуя собственное бессилие. А мама всегда такая спокойная, уверенная, все знает и ни в чем не ошибается. Вдруг подумаю: «О! Так бы ее и убила». – Она подняла на него глаза. – Понимаете? Вы никогда ничего подобного не испытывали в молодости?

Последние слова неожиданно раздосадовали Калгари, точно такую же досаду он почувствовал, когда Мики в отеле в Драймуте заметил: «Вы выглядите старше своего возраста!» Она сказала «в молодости»? Хестер, наверное, кажется, что это было очень давно. Он призадумался. Вспомнилось, как девятилетним мальчишкой он с другим малышом серьезно обсуждал в саду возле приготовительной школы, как самым верным способом избавиться от воспитателя, мистера Ворборуха, надоевшего им своими придирками. Он припомнил собственную бессильную ярость, овладевавшую им, когда мистер Ворборух отпускал в его адрес наиболее язвительные замечания. Наверное, и Хестер чувствовала то же самое. Но какие бы планы он со своим одноклассником… Как же его звали? Порш? Да, этого мальчика звали Поршем. Но какие бы планы они ни обсуждали, дальше разговоров дело не шло, и жизни мистера Ворборуха ничто не угрожало.

– Знаете, – обратился он к Хестер, – с такого рода эмоциональными всплесками вам следовало покончить еще много лет тому назад. Но, разумеется, я вас хорошо понимаю.

– Просто мама действовала на меня возбуждающе, – начала оправдываться Хестер, – теперь-то я понимаю, что сама была во всем виновата. Вот если бы она прожила чуточку подольше, пока я немного не повзрослела, тогда бы… тогда мы стали бы с ней хорошими друзьями. Ее советы и помощь меня бы радовали. Но тогда они были мне что ножом по сердцу, поскольку я чувствовала себя такой неумехой, такой дурочкой. Я понимала, что поступаю глупо, но делала все наперекор ей, желала доказать свою самостоятельность. К тому же я не считала себя посредственностью. Я была подвижной, как жидкость. И подобно жидкости, принимающей форму сосуда, в котором она находится, старалась изменяться, чтобы стать похожей на людей, которыми восхищалась. Думала: вот убегу из дома, поступлю на сцену, кого-нибудь полюблю, потом…

– Потом узнаете себе цену или на худой конец цену другим людям.

– Да. Именно так. Теперь-то я, разумеется, понимаю, что вела себя как ребенок. Ох, если бы вы знали, доктор Калгари, как хотелось бы, чтобы мама была жива! Потому что ее смерть – это несправедливость, несправедливость по отношению к ней. Она так много для нас сделала и столько всего нам дала. Мы же ей ничем не ответили. А теперь поздно. – Хестер помолчала, а затем продолжила с новым приливом энергии: – Потому я решила: пора положить конец всяким сумасбродствам и детским выходкам. А вы мне в этом поможете, не так ли?

– Я же сказал – сделаю все, что в моих силах.

Она наградила его очаровательной улыбкой.

– Расскажите мне, – попросил Калгари, – что все-таки произошло.

– То, что и должно было произойти. Мы все недоверчиво поглядываем друг на друга, недоумеваем, мучаемся догадками. Папа смотрит на Гвенду и думает: а может, это она. Гвенда глядит на отца и не знает, что и подумать. Вряд ли они сейчас поженятся. Наш семейный покой нарушен. Тина подозревает Мики, правда, не знаю почему, ибо в тот вечер его не было дома. Кирстен считает преступницей меня. Мэри, моя старшая сестра, думает то же самое про Кирстен.

– А кто у вас на подозрении, Хестер?

– У меня? – Хестер вздрогнула.

– Да, у вас, – подтвердил Калгари. – Мне это важно знать.

– Не знаю, – тоскливо призналась Хестер, разводя руками. – Просто не знаю… Страшно такое сказать, но я подозреваю всех. Будто за каждым лицом скрывается чужая, зловещая маска. Не поручусь даже, что лицо моего отца не скрывает маску, да и Кирстен все время твердит, что никому не следует доверять… даже ей. А я гляжу на Мэри и думаю, что ничего про нее не знаю. Или Гвенда… мне всегда нравилась Гвенда. Я радовалась, что папа на ней женится. Но теперь я и в Гвенде не уверена. Воспринимаю ее как совершенно другого человека, безжалостного, мстительного. Да и за других не поручусь. Мной овладело чувство отчаянной безысходности.

– Да, могу себе представить, – промолвил Калгари.

– Кругом такая безнадежность, – продолжала Хестер, – что меня преследует ощущение, будто страдания убийцы от сознания своей вины передаются нам. Думаете, такое возможно?

– Думаю, возможно, но тем не менее сомневаюсь. Разумеется, я не специалист, но все же не уверен в том, бывает ли убийца по-настоящему несчастен.

– А почему нет? Мне кажется, самое страшное – это осознавать, что ты кого-то убил.

– Да, это страшная вещь, и все-таки, на мой взгляд, убийцы бывают двух типов. Во-первых, хладнокровный преступник, который говорит себе: «Что ж, конечно, жаль совершать подобное, но это необходимо для моего же благополучия. Как бы то ни было, не моя в том вина. Я просто должен исполнить эту миссию». Или…

– Да? – спросила Хестер. – Каков же убийца другого рода?

– Простите меня, я не знаю точно и всего лишь строю предположения, но думаю, что убийца другого рода, как вы его нарекли, не способен долго переносить угрызений совести. У него появляется потребность сознаться или возложить на кого-нибудь ответственность за содеянное. Он говорит себе: «Я бы никогда такого не сделал, если бы… не случилось то-то и то-то. Я не убийца в полном смысле этого слова, я не думал никого убивать. Просто так получилось, виновата судьба, но не я». Вам понятно, что я пытаюсь сказать?

– Да, мне кажется, это любопытно. – Она прикрыла глаза. – Хочется обдумать…

– Конечно, Хестер, подумайте. Все обдумайте самым тщательным образом, ведь, чтобы вам помочь, я должен воспринимать мир вашими глазами.

– Мики ненавидел маму, – медленно произнесла Хестер. – Всегда ее ненавидел… Не знаю почему. Тина, думаю, ее любила. Гвенде она не нравилась. Кирстен была маме предана, впрочем, не всегда и не во всем с ней соглашалась. Папа… – Она погрузилась в продолжительное молчание.

– Да? – попытался вывести ее из задумчивости Калгари.

– Папа сделался каким-то отшельником, – отозвалась Хестер. – После маминой смерти он очень изменился и стал, как бы это получше сказать… нелюдимым, что ли. Раньше он был более живым, более человечным. А теперь забился в свою норку, и никак его оттуда не вытащишь. Любил ли он маму, мне неизвестно. Наверное, любил, когда женился. Они никогда не ссорились, но бог знает, как он к ней относился. Господи праведный! – Она всплеснула руками. – Поистине, видимо, чужая душа потемки. Кто знает, что скрывают эти привычные спокойные лица? Человек может сгорать от ненависти, любви или отчаяния, а вы об этом даже не подозреваете! Страшно… Это же страшно, доктор Калгари!

Он стиснул ее ладони своими руками.

– Вы уже не ребенок, – сказал Артур. – Детям еще позволительно пугаться, а вы взрослая, Хестер. Вы женщина. – Он разжал руки и проговорил деловым тоном: – Вам есть где остановиться в Лондоне?

– Наверное. – Хестер немного смутилась. – Не знаю. Мама обычно останавливалась у Куртиса.

– Что ж, очень милый, тихий отель. На вашем месте я бы пошел туда и заказал себе комнату.

– Сделаю все, что вы мне скажете.

– Славная девочка. Который час? – Калгари посмотрел на часы. – О-ля-ля, уже почти семь. А что, если вы пойдете и закажете себе комнату, а я приду к вам без четверти восемь и мы вместе пообедаем? Идет?

– Великолепно! – воскликнула Хестер. – Вы не шутите?

– Нет, – ответил Калгари. – Не шучу.

– А потом? Что будет потом? Не могу же я вечно жить у Куртиса?

– Хорошо, попробуем ограничить ваше жизненное пространство неподвижной линией горизонта.

– Вы надо мной смеетесь? – с некоторым сомнением в голосе спросила она.

– Самую малость, – улыбнулся Калгари.

Лицо Хестер тоже осветилось улыбкой.

– Кажется, – доверительно сообщила она, – я вхожу в свою новую роль.

– По-моему, это обычное ваше занятие, – заметил Калгари.

– Поэтому я и мечтала преуспеть на подмостках. Не вышло, таланта не хватило. Актриса из меня получилась неважная.

– Зато в обычной жизни вы неподражаемы. Итак, дорогая, я усаживаю вас в такси, вы отправляетесь к Куртису. Умываетесь, причесываетесь. Вещи с вами?

– О да. У меня дамская сумочка.

– Прекрасно. – Калгари засмеялся. – Не беспокойтесь, Хестер. Мы что-нибудь придумаем.

Глава 19

– Мне нужно поговорить с вами, Кирсти, – сказал Филип.

– Да, разумеется.

Кирстен Линдстрем прервала свое занятие. Она складывала только что постиранное белье в шкаф.

– Хочу поговорить обо всей этой истории, – продолжал Филип. – Не возражаете?

– Чересчур много об этом разговаривают, – буркнула Кирстен. – Таково мое мнение.

– Но было бы хорошо прийти к какой-то одной точке зрения. Вы, верно, знаете, что сейчас происходит?

– Да уж, ничего путного не происходит.

– Думаете, Лео с Гвендой поженятся?

– А почему нет?

– По многим причинам. Прежде всего Лео, как умный человек, понимает, что его супружество даст полиции желаемую зацепку. Великолепный повод для убийства собственной жены. С другой стороны, Лео подозревает Гвенду. И, будучи человеком эмоциональным, едва ли возьмет себе в жены женщину, которая убила его первую жену. Что вы на это скажете?

– Ничего. Что мне сказать?

– Не слишком ли близко вы принимаете это к сердцу, Кирсти?

– Не понимаю вас.

– Кого вы покрываете, Кирстен?

– Никого я не «покрываю», как вы изволили выразиться. Считаю, поменьше бы следовало болтать и хорошо бы лишним людям убраться из этого дома. Не к добру все это. Полагаю, Филип, что вы должны со своей супругой переехать к себе.

– Вы и в самом деле так считаете? Почему, собственно говоря?

– Вы все выспрашиваете, – сказала Кирстен. – Все что-то выискиваете. А жене вашей это не нравится. Она разумнее вас. Может, вы что и узнаете нежелательное, такое, что вам знать не следует. Уезжали бы вы домой, Филип. И поскорее.

– Не хочу домой, – упорствовал Филип. Он говорил тоном упрямого маленького мальчика.

– Так только дети говорят, – урезонивала его Кирстен. – Не хочу то, не хочу другое, а взрослые, знающие жизнь получше, подсказывают им, как следует поступить.

– Так, значит, вы мне подсказываете, да? Даете указания?

– Нет, не даю я вам указаний, просто советую. – Она вздохнула. – Всем одно и то же советую. Мики пусть займется своим делом, а Тине следует вернуться в библиотеку. Я рада, что Хестер уехала. Пусть поживет где-нибудь, чтобы не терзаться постоянными воспоминаниями.

– Да, – сказал Филип. – Тут я с вами согласен. Насчет Хестер вы правы. Ну а что вы о себе скажете, Кирстен? Не следует ли вам тоже уехать?

– Хорошо бы, – вздохнула Кирстен. – Не плохо бы уехать.

– За чем же дело стало?

– Вам не понять. Мне поздно уезжать.

Филип задумчиво на нее посмотрел. Сказал:

– Существует много вариантов, варианты разные – суть одна. Лео думает, что это сделала Гвенда, Гвенда думает то же самое о Лео. Тина кого-то подозревает. Мики что-то знает, но виду не подает. Мэри полагает, что убийцей является Хестер. – Он помолчал и продолжил: – Но истина в том, Кирсти, что в этой истории может быть лишь один-единственный вариант. Нам это хорошо известно, не так ли, Кирсти? Вам и мне.

Она метнула на него быстрый встревоженный взгляд.

– Я много об этом размышлял, – торжествующе сообщил Филип.

– О чем вы? – спросила Кирстен. – Что хотите сказать?

– Я ничего определенного не знаю, – сказал Филип. – Но вы-то знаете. Не просто предполагаете, наверняка знаете. Я не ошибаюсь, а?

Кирстен подошла к двери. Отворила ее, обернулась и сердито бросила:

– Неучтиво такое говорить, но я скажу. Вы дурак, Филип. Опасное дело затеяли. Знаете, что такое опасность? Вы были летчиком, в небе не раз со смертью встречались. Разве вы не понимаете, что если докопаетесь до истины, то вам угрожает опасность не меньшая, чем на войне?

– А вы-то, Кирсти? Если вы знаете истину, значит, тоже подвергаетесь опасности?

– О себе я сама позабочусь, – угрюмо промолвила Кирстен. – Могу за себя постоять. Вы же, Филип, беспомощный инвалид на коляске. Подумайте об этом! Кроме того, я не собираюсь распространять сплетни. Пусть все идет своим чередом… Нет ничего хуже, чем бесполезная болтовня. Занялся бы каждый своим делом, меньше было бы неприятностей. А если бы меня спросили официально, я по-прежнему бы говорила, что это Джако.

– Джако? – Филип в упор посмотрел на Кирстен.

– А что? Джако был хитрым. Такое мог выдумать, а последствия его вовсе не тревожили. Он вел себя как ребенок. А уж алиби-то сфабриковать! Разве он не выкидывал такие штуки ежедневно?

– Но это алиби не сфабриковано. Доктор Калгари…

– Доктор Калгари… доктор Калгари, – взорвалась Кирстен, – если он известен и знаменит, вы и твердите «доктор Калгари», будто он сам Господь Бог! Но позвольте мне вам сказать. Когда бы вас контузило, как его, все бы в голове смешалось. Перепутали бы день, время, место!

Филип поглядел на нее, склонив голову набок.

– Так вот какова ваша версия! – воскликнул он. – Цепко же вы за нее держитесь! Это делает вам честь. Но сами-то вы в это верите, а, Кирсти?

Она отвернулась, тряхнула головой и, выходя из комнаты, сказала своим обычным деловым тоном:

– Передайте Мэри, что чистое белье находится вон там, во втором ящике.

Филип немного посмеялся, подметив внезапный переход Кирстен к спокойному деловому тону, но постепенно смех его угас, уступив место все возрастающему возбуждению. Чувствовалось, истина находится где-то рядом. Эксперимент с Кирстен удался, большего от нее вряд ли удалось бы добиться. Раздражало ее навязчивое беспокойство за его судьбу. Пусть он калека, но это не значит, что с ним легко будет справиться, как она полагает. Он тоже, слава богу, сумеет за себя постоять… разве пропала острота реакции? Да и Мэри почти от него не отходит.

Филип вытащил лист почтовой бумаги и начал писать. Пометки, имена, вопросительные знаки… Надо отыскать уязвимые места.

Неожиданно он кивнул и записал: «Тина»…

Подумал… Вытащил другой лист.

Когда вошла Мэри, он едва взглянул на нее.

– Что ты делаешь, Филип?

– Пишу письмо.

– Хестер?

– Хестер? Нет. Даже не знаю, где она остановилась. Кирсти недавно получила от нее открытку без указания адреса отправителя, наверху написано: «Лондон», вот и все. Кажется, Полли, ты ревнивая, а? – Филип усмехнулся.

– Возможно.

Она взглянула на него своими холодными голубыми глазами, и ему стало не по себе.

– Кому ты пишешь? – Мэри подошла поближе.

– Прокурору, – бодро ответил Филип, хотя в душе зашевелилась холодная злость. Неужели даже письмо нельзя написать, чтобы тебе не учинили допрос?

Потом он взглянул ей в лицо, и сердце его смягчилось.

– Шучу, Полли. Я пишу Тине.

– Тине? Зачем?

– Тина – ближайший объект, который я намерен атаковать. Куда ты, Полли?

– В ванную, – сказала Мэри и вышла из комнаты.

В ванную, как в тот вечер, когда случилось убийство… Филип вспомнил их разговор об этом и рассмеялся.

– Входи, сынок, – ласково произнес помощник инспектора Хьюш. – Послушаем, что скажешь.

Сирил Грин тяжело вздохнул. Он и слова не успел вымолвить, как вмешалась его матушка:

– Как вы верно подметили, мистер Хьюш, времени у меня не было за всем уследить. Дети времени не оставляют. Только и разговоров, что о космических кораблях и прочих премудростях. Приходит он домой и говорит: «Мам, я только что видел, как спутник спускался». Хорошо, думаю, а до того была летающая тарелка. Час от часу не легче. Совсем эти русские головы им заморочили.

Помощник инспектора вздохнул и подумал, насколько легче было бы жить, если б мамаши не увязывались за своими сыночками и не заставляли его выслушивать всякую чушь.

– Хорошо, Сирил, – сказал он, – ты пришел домой и рассказал маме – не так ли? – что видел русский спутник или что-то в этом роде.

– Тогда еще я не все понимал, – ответил Сирил, – я был маленький. Два года прошло с тех пор. Конечно, теперь разобрался бы лучше.

– В малолитражке они приехали, – вставила мамаша, – в то время малолитражки были в диковину. Здесь таких и не видели, понятное дело, увидел ее… вся красным сверкает… и не сообразил, что это всего-навсего обычный автомобиль. А когда на следующее утро мы узнали про миссис Эрджайл, то Сирил и говорит мне: мам, говорит, это русские, говорит, спустились на своем спутнике, вошли к ней в дом и убили ее. «Не мели вздор», – отвечаю. А потом в тот же день прослышали, что ее собственного сына арестовали.

Помощник инспектора с невозмутимым видом снова обратился к Сирилу:

– Насколько я понимаю, это произошло в тот вечер? В какое время, не помнишь?

– Я чаю попил, – сказал Сирил и тяжело засопел, припомнить давнее стоило ему немалых усилий, – а мама была в институте, потом я снова вышел на улицу к ребятам, и мы немного поиграли возле новой дороги.

– Что вы там делали, хотелось бы знать, – вставила мамаша.

В разговор вмешался полицейский Гуд, добывший этим утром весьма многообещающие сведения. Ему было доподлинно известно, чем занимался Сирил с ребятами на новой дороге. Некоторые домовладельцы жаловались, что у них пропадают хризантемы, а полицейский Гуд знал, что есть в деревне некоторые жители, подбивавшие молодежь снабжать их цветами, которые они потом относят на рынок. Правда, подобные случаи почти отошли в прошлое. Гуд тяжело вздохнул и сказал:

– Дети есть дети, миссис Грин, они там играли.

– Да, – подтвердил Сирил, – просто поиграли в одну или две игры, и все. И тут я ее увидел. «Ку, – говорю, – что это за штука?» Конечно, теперь-то я знаю, не ребенок уже. Это была просто малолитражка, такая красная-прекрасная.

– Время какое? – терпеливо спросил помощник инспектора.

– Ну, я уже сказал, попил чаю и вышел на улицу поиграть… Наверно, около семи часов было, слышал, как часы пробили. Ну, думаю, мама, должно быть, вернулась и волнуется, что меня нет. Пошел домой. Говорю ей, видел, как сейчас приземлился русский спутник. Мама отвечает, что это вранье, не было такого. Конечно, теперь-то я знаю. А тогда, понятное дело, я маленький был.

Помощник инспектора Хьюш подтвердил, что дело, конечно, понятное. Задав еще несколько вопросов, он отпустил миссис Грин и ее отпрыска. Полицейский Гуд остался в комнате, самодовольное выражение не сходило с его лица. Он проявил в этом деле смекалку и надеялся, что это будет поставлено ему в заслугу.

– Вот мне что в голову пришло, – произнес полицейский Гуд, – парнишка заикнулся насчет русских, которые проникли в дом миссис Эрджайл. Думаю про себя: «Верно, здесь что-то кроется?»

– Несомненно, кроется, – ответил помощник инспектора. – Мисс Тина Эрджайл имеет красную малолитражку, похоже, придется задать ей несколько вопросов.

– Вы были там в тот вечер, мисс Эрджайл?

Тина поглядела на помощника инспектора.

Руки ее безвольно лежали на коленях, темные глаза, не мигая, смотрели вперед. Она ответила неопределенно:

– Давно это было, не помню.

– Вашу машину там видели.

– Да?

– Итак, мисс Эрджайл. Когда мы спрашивали, чем вы занимались в тот вечер, вы сказали, что вернулись домой и до утра не выходили из дому. Приготовили себе ужин, слушали пластинки. Выходит, это была неправда. Около семи часов вашу машину видели на дороге неподалеку от «Солнечного гнездышка». Что вы там делали?

Она не ответила.

Хьюш выждал несколько минут и вновь спросил:

– Вы заходили в дом вашей матери, мисс Эрджайл?

– Нет, – ответила Тина.

– Но вы там были?

– Это вы говорите, что я там была.

– Это не я говорю. Мы располагаем доказательствами.

– Да, – сказала Тина, вздохнув. – Я ездила туда в тот вечер.

– Но вы утверждаете, что не заходили в дом?

– Нет, в дом я не заходила.

– Что же вы делали?

– Поехала обратно в Редмин. Потом, как я уже сказала, приготовила ужин и завела патефон.

– Почему вы уехали, даже не переступив порог дома?

– Я передумала.

– Что заставило вас передумать, мисс Эрджайл? Вы что-то увидели или услышали?

Она не ответила.

– Послушайте, мисс Эрджайл. В тот вечер была убита ваша мать. Ее убили между семью и половиной восьмого. Вы были там, вашу машину видели около семи часов. Нам неизвестно, как долго вы там были. Возможно, вы там пробыли некоторое время. Вероятно, вы заходили в дом… кажется, у вас был ключ.

– Да, у меня был ключ.

– Может быть, вы заходили в дом. Может быть, вы прошли в комнату вашей матери и обнаружили ее там, убитую. А может быть…

– Может быть, я убила ее? – Тина вскинула голову. – Это вы хотите сказать, помощник инспектора Хьюш?

– Такая возможность не исключена, но, я думаю, более вероятно, что ее все-таки убил кто-то другой. В таком случае, полагаю, вы знаете убийцу или по крайней мере подозреваете, кто это был.

– Я не заходила в дом.

– Значит, вы что-то увидели или услышали. Вы видели, как кто-то зашел в дом или вышел оттуда. Возможно, вы не думали увидеть этого человека. Не ваш ли брат Майкл там был, мисс Эрджайл?

– Я никого не видела, – ответила Тина.

– Но вы что-то услышали, – настаивал Хьюш. – Что вы услышали, мисс Эрджайл?

– Говорю вам, я просто передумала.

– Простите меня, мисс Эрджайл, я этому не верю. С какой стати вы поехали из Редмина навестить вашу семью и вернулись, ни с кем не повидавшись? Что-то заставило вас изменить свое намерение. Вы что-то увидели или услышали. – Он наклонился вперед. – Полагаю, вы знаете, мисс Эрджайл, кто убил вашу мать.

Она нехотя покачала головой.

– Вы что-то знаете, – произнес Хьюш, – но сказать не решаетесь. Подумайте, мисс Эрджайл, хорошо подумайте. Вы понимаете, что приговариваете свою семью к вечному проклятию? Хотите, чтобы над всеми тяготело подозрение? А это случится, если мы не докопаемся до истины. Человек, убивший вашу мать, заслуживает наказания. Согласны? Вы кого-то покрываете.

Тина посмотрела ему в лицо черными, непроницаемыми глазами.

– Я ничего не знаю, – сказала она. – Ничего не слышала и не видела. Просто… я передумала.

Глава 20

Калгари и Хьюш оглядели друг друга. Кажется, такого удрученного, печального человека Калгари еще не приходилось встречать. Он выглядел настолько разочарованным, что невольно возникала мысль, будто служебная деятельность помощника инспектора представляла собой непрерывную цепь ошибок и неудач. Калгари искренне удивился, когда впоследствии случайно узнал о чрезвычайно успешной деятельности Хьюша. Помощник же инспектора видел перед собой худого, преждевременно поседевшего человека со слегка опущенными плечами, старавшегося изобразить на своем лице приятную улыбку.

– Боюсь, вы не знаете меня, – начал Калгари.

– О, мы все о вас знаем, доктор Калгари, – разуверил его Хьюш. – Вы та козырная карта, которая испортила нам всю игру. – Неожиданная улыбка появилась на его губах, чуть приподняв уголки его угрюмо сжатого рта.

– В таком случае мне вряд ли можно рассчитывать на ваши симпатии, – заметил Калгари.

– Напротив, в нашей профессии приходится считаться с такого рода осложнениями, – ответил Хьюш. – Дело казалось яснее ясного, кого тут будешь винить? Но так уж случилось. Захотели нас на зубок попробовать, как обычно говаривала моя старая матушка. Мы не в обиде, доктор Калгари. Как бы то ни было, мы выступаем в защиту справедливости, за торжество истины, не так ли?

– Я всегда в это верил и продолжаю верить, – сказал Калгари. – Ни одному человеку не будет отказано в справедливости.

– Великая хартия вольностей, – сказал Хьюш.

– Да, мне ее процитировала мисс Тина Эрджайл.

Брови помощника инспектора удивленно изогнулись.

– В самом деле? Вы меня поражаете. Эта юная леди палец о палец не ударила, чтобы завертелись колеса правосудия.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Калгари.

– Не стану скрывать, она что-то утаивает. У меня на этот счет нет ни малейших сомнений.

– Зачем ей скрывать?

– Видите ли, это дело семейное, – пояснил Хьюш. – Семейная солидарность. Но для чего я вам понадобился?

– Мне нужна информация.

– По данному делу?

– Да. Вмешался в эту историю, теперь ничего не поделаешь…

– И вам сейчас не по себе?

– Рад, что вы меня понимаете. Да, я виноват. Виноват в том, что принес людям столько огорчений.

– Французы говорят: «Не разбив яиц, не приготовишь яичницы», – улыбаясь, произнес Хьюш.

– Мне нужно кое-что узнать, – продолжал Калгари.

– Например?

– Расскажите про Джако, что можете.

– Про Джако. Хм, не ожидал такого вопроса.

– У него была скверная репутация, знаю. Хотелось бы услышать подробности.

– Что ж, дело нехитрое. Дважды его отпускали на поруки. Второй раз – за растрату. Деньги за него вовремя внесли, и это его выручило.

– Значит, этот молодой человек подавал надежды стать закоренелым преступником? – спросил Калгари.

– Вот именно, сэр. До убийства, и вы нам это убедительно доказали, дело не дошло, но множество мелких делишек за ним числилось. Ничего особенно существенного. Для крупной аферы у него ни ума, ни выдержки не хватало. Все так, мелкая уголовщина. Воровал деньги в кассах, обманывал женщин.

– Это ему особенно удавалось, – заметил Калгари. – Надувать женщин он был великий мастер.

– И дело-то совсем безопасное, – сказал помощник инспектора. – Женщины легко попадались ему на удочку. Пожилые и средних лет женщины. Поразительно, какими доверчивыми они бывают. Он ловко их охмурял, прикидывался страстно влюбленным. Женщина всему поверит, если ей этого хочется.

– А потом?

– Рано или поздно наступало разочарование. – Хьюш пожал плечами. – Но знаете, они помалкивали. Не хотелось во всеуслышание признаваться, что их одурачили. Дело беспроигрышное.

– Вероятно, он их шантажировал? – спросил Калгари.

– Нет, насколько нам известно. С вашего разрешения, не стану возводить на него напраслину. Шантаж, пожалуй, слишком сильное выражение, все ограничивалось намеками, письмами. Дурацкими письмами – про мужей, которые могли бы узнать пикантные подробности. И женщины помалкивали в тряпочку.

– Понятно.

– Об этом вы хотели меня спросить?

– В этой семье есть один человек, с которым мне не удалось встретиться, – сказал Калгари. – Старшая дочь.

– А, миссис Дюрант.

– Я наведывался к ней, но дом был закрыт. Сказали, что она с мужем куда-то уехала.

– Они в «Солнечном гнездышке».

– До сих пор?

– Да. Супругу захотелось там остаться. Мистер Дюрант, насколько я понимаю, решил сам заняться расследованием.

– Он, кажется, инвалид?

– Да, полиомиелит, очень печально. Бедняга не знает, чем заполнить свободное время, и потому с большим воодушевлением занялся поисками убийцы. Он надеется что-то разузнать.

– И что же?

– Может, что у него и получится. – Хьюш пожал плечами. – Понимаете, его положение предпочтительнее нашего. Он знает эту семью, наделен интуицией и смекалкой.

– Думаете, что-нибудь выяснит?

– Возможно, но нам все равно не расскажет. Семейные секреты не разглашаются.

– А сами вы знаете, кто преступник?

– Не следовало бы вам меня об этом спрашивать, доктор Калгари.

– Хотите сказать, что не знаете?

– Какая польза от того, что знаешь, – помолчав, произнес Хьюш, – если не можешь доказать, а?

– И вы не надеетесь получить доказательства?

– О! Надежды мы не теряем, – сказал Хьюш. – Постараемся.

– Что будет, если у вас ничего не получится? – настойчиво продолжал Калгари. – Вы об этом подумали?

– Вот вы о чем беспокоитесь, сэр?

– Они должны узнать правду. Ее следует установить любой ценой.

– Полагаете, правда им неизвестна?

Калгари покачал головой.

– Неизвестна, – протянул он, – в этом-то и трагедия.

– О-о! – воскликнула Морин Клег. – Опять вы!

– Простите, что потревожил вас, – извинился Калгари.

– Ничуть. Входите. У меня сегодня выходной.

Калгари это было известно, потому-то он сюда и пожаловал.

– Джо должен вернуться с минуты на минуту, – сообщила Морин. – Больше в газетах про Джако ничего не встречала. С тех пор как его оправдали, парламент этот вопрос обсудил и вынес решение о его невиновности. Но ни слова не пишут, как движется расследование. Что, полиция так ничего и не выяснила?

– Быть может, у вас есть свои предположения?

– Пожалуй, нет, – сказала Морин. – Впрочем, не удивлюсь, если уличат другого брата. Странный он, угрюмый какой-то. Джо изредка с ним встречается, когда тот раскатывает по городу, демонстрируя машины клиентам. Он работает на предприятии Бенца. Симпатичный вроде, но ужасно мрачный. Джо слышал, будто он собирается то ли в Персию, то ли еще куда-то, и, думаю, это неспроста, как вы считаете?

– Почему «неспроста», миссис Клег?

– Там его полиции не разыскать, не так разве?

– Думаете, он хочет скрыться?

– Вполне возможно.

– А что люди говорят? – спросил Артур.

– Болтают разное. Говорят, что старый мистер Эрджайл с секретаршей спутался. Но если б муж на такое решился, считаю, он скорее бы жену отравил. Обычно они так поступают, согласны?

– Хм, вы чаще меня смотрите фильмы, миссис Клег.

– Да на экран-то я и не гляжу, – возразила Морин. – Если б вы там работали, то знали бы, как все эти картины надоедают. Хелло, вот и Джо.

Джо Клег тоже удивился, увидев Калгари, и, по-видимому, не особенно обрадовался. Они обменялись парочкой фраз, а потом Артур заговорил о цели своего визита.

– Хотелось бы знать, – спросил он, – не сможете ли вы сообщить мне свою фамилию и адрес?

Калгари аккуратно занес эти сведения в свою записную книжечку.

Наверное, ей под пятьдесят, подумал он, увидев громоздкую женщину, которая, скорее всего, даже в молодости не отличалась привлекательностью. Впрочем, у нее были славные глаза, карие и добрые.

– Нет, серьезно, доктор Калгари…

Он наклонился вперед, желая во что бы то ни стало преодолеть ее нерешительность, успокоить, расположить к себе.

– Я вас понимаю. Впрочем, и речи быть не может о том, чтобы предать огласке ваши сведения. Поверьте мне.

– Вы же сказали, что хотите написать книгу?

– Книгу, характеризующую определенные типы характера, – сказал Калгари. – Она представляет интерес с точки зрения медицины и психологии. Никаких фамилий. Просто мистер А., миссис Б. И все.

– Вы были в Антарктике, не правда ли? – вдруг спросила она.

– Да, – ответил он. Внезапность вопроса удивила его. – Я работал там с экспедицией Хайеса Бентли.

Кровь прилила к ее щекам. Она сразу помолодела и оживилась:

– Люблю читать про полярные исследования… Меня очень увлекает все, что касается полюсов. Я интересовалась норвежскими экспедициями, много читала про Амундсена, ведь он, кажется, первым достиг Южного полюса? Экспедиции к полюсам волнуют меня значительно больше, чем восхождения на Эверест, все эти искусственные спутники или полет на Луну.

Калгари ухватился за эту ниточку и стал рассказывать ей про свою экспедицию: романтическая увлеченность этой женщины вдохновляла его. Наконец она вздохнула и с признательностью произнесла:

– Как чудесно слушать человека, побывавшего в Антарктике. – Потом, помолчав, спросила: – Так вас интересует… Джеки?

– Да.

– И вы ни в малой мере не воспользуетесь моей фамилией?

– Разумеется, нет, я же сказал. Знаете, как в таких случаях поступают: миссис М., леди И. И все.

– Да, я читала подобные книги… о, как вы сказали, па… пото…

– О патологии.

– Да, Джеки был явно патологической личностью. Он бывал таким нежным, таким удивительным! Когда он говорил, вы верили каждому его слову.

– Наверное, он вкладывал в них особый смысл, – предположил Калгари.

– «Я гожусь тебе в матери», – говорила я, а он отвечал, что девчонки его не интересуют, называл их козявками. Говорил, что его привлекают зрелые, опытные женщины.

– Значит, он был сильно в вас влюблен! – спросил Калгари.

– Говорил, что да. И мне так думалось… – Губы у нее задрожали. – К нему как магнитом тянуло. Он казался таким непорочным и чистым. – Лицо пожилой женщины покрылось румянцем. – Да, – вздохнула она, – приятно об этом вспомнить. Что ж, все уже в прошлом. Мы строили разные планы: например, как вместе поедем во Францию или Италию, если ему удастся осуществить задуманное. Он говорил, что ему требуется небольшой капитал.

Дешевый прием, подумал Калгари и удивился, как много несчастных женщин попадается на эту приманку.

– Не знаю, что на меня накатило, – сказала она. – Я все для него сделала… все.

– Не сомневаюсь в этом, – заметил Калгари.

– Осмелюсь заметить, – с горечью произнесла женщина, – я была у него не единственной.

Калгари поднялся.

– Вы очень добры, что поделились со мной вашей печалью, – поблагодарил он свою собеседницу.

– Его уже нет… Но я о нем никогда не забуду. Этакая обезьянья мордочка! Он казался таким печальным, а потом вдруг заливался смехом. Было в нем что-то притягательное. Он не был плохим, уверена, он вовсе не был плохим.

Она задумчиво посмотрела на Калгари.

Что он мог ей ответить?

Глава 21

Ничто не предвещало, что этому дню будет суждено сыграть особую роль в жизни Филипа Дюранта.

Он и представить себе не мог, каким именно образом сегодня раз и навсегда решится его судьба.

Филип проснулся в добром здравии и хорошем расположении духа. За окном сверкало солнышко, нежаркое осеннее солнышко. Кирстен принесла телефонограмму, и его настроение еще более улучшилось.

– Тина приедет к чаю, – сообщил он Мэри, когда та подала ему завтрак.

– Да? Разумеется, у нее сегодня, кажется, выходной день?

Мэри явно была чем-то обеспокоена.

– Что с тобой, Полли?

– Ничего.

Она очистила от скорлупы верхушку яйца, и это сразу его раздосадовало.

– У меня есть собственные руки, Полли.

– О, мне хотелось тебе услужить.

– Сколько, ты думаешь, мне лет? Шесть?

Она ответила ему слегка уязвленным взглядом, а потом неожиданно сказала:

– Хестер сегодня возвращается домой.

– Возвращается? – рассеянно пробормотал Филип, продолжая обдумывать предстоящий разговор с Тиной. Но вдруг его взгляд остановился на лице Мэри. – Ради бога, Полли, не воображай, что меня охватила преступная страсть к этой девчонке.

Мэри отвернулась:

– Ты вечно твердишь, что она такая красивая.

– Потому что она действительно красивая. У нее потрясающая, неземная красота. – И с грустью добавил: – Впрочем, я вряд ли гожусь на роль обольстителя, не так ли?

– Но тебе хотелось бы ее обольстить.

– Не смеши меня, Полли. Никогда не думал, что ты такая ревнивая.

– Ты вообще ничего обо мне не знаешь.

Он хотел возразить, но удержался и с удивлением подумал, что в самом деле почти ничего о ней не знает.

Мэри продолжала:

– Я хотела, чтобы ты был моим, только моим. Чтобы на всем свете, кроме тебя и меня, никого не было, только ты и я.

– Мы быстро исчерпали бы все темы для разговора, Полли.

Слова прозвучали непринужденно, но на душе у него стало муторно. Яркое утро неожиданно потускнело.

– Поедем домой, Филип, пожалуйста, поедем домой, – проговорила Мэри.

– Скоро поедем, только не сейчас. Все в свое время. Я уже сказал, что сегодня приезжает Тина. – Филип попытался придать мыслям жены новое направление. – Я возлагаю на нее большие надежды.

– В каком смысле?

– Тина кое-что знает.

– По поводу убийства?

– Да.

– Откуда ей знать? В тот вечер ее здесь не было.

– Ошибаешься. Я думал, тебе известно, что она сюда приезжала. Забавно, но самый незначительный пустячок может оказать существенную помощь в расследовании. Миссис Наракот, такая высокая приходящая служанка, кое-что мне сообщила.

– Что же она сказала?

– Поведала про деревенские пересуды. О некоей миссис и ее сыне Эрни… нет… Сириле. Так вот сын и его мама пришли в полицейский участок. Мальчишка кое-что приметил в тот вечер, когда была убита несчастная миссис Эрджайл.

– Что же он увидел?

– Хм, миссис Наракот выразилась весьма неопределенно, ибо мама мальчика не очень-то с ней откровенничала. Но догадаться нетрудно, не так ли, Полли? Сирилу не сиделось дома, он вышел на улицу и увидел нечто интересное. Возникают следующие предположения. Либо он увидел Мики, либо Тину. Я думаю, что Тина в тот вечер была здесь.

– Но она сказала бы нам об этом.

– Не обязательно сказала бы. За версту видно: Тина что-то знает, но умалчивает. В тот вечер она приезжала сюда на машине. Возможно, зашла в дом и увидела труп матери.

– И уехала, ничего не сказав? Чушь какая-то.

– Видимо, на то имелись свои причины… Возможно, она что-то увидела или услышала, у нее возникли какие-то подозрения.

– К Джако она особенно не благоволила. Спорить не хочу, но покрывать его она бы не стала.

– Значит, не Джако она подозревала… Потом, когда Джако арестовали, у нее появились сомнения в справедливости своих подозрений. Но, сказав однажды, что ее здесь не было в тот ужасный вечер, она продолжала утверждать то же самое и дальше. А теперь, разумеется, ситуация изменилась.

– Все это твои фантазии, Филип, – торопливо перебила Мэри. – Такое наговорил, что сам ничему не веришь.

– Возможно, все так и есть. Попробую вытянуть из нее правду.

– Не думаю, что она что-то знает. Ты в самом деле считаешь, будто ей известно имя убийцы?

– Я так далеко не захожу. Просто думаю, она что-то видела или слышала… Хотелось бы это поточнее установить.

– Если Тина не захочет, она ничего не расскажет.

– Согласен. Она натура скрытная, а личико у нее как у карточной дамы – ничего не выражает. Но врать она не умеет… ты, например, тоже врать не умеешь… Мой метод строится на изъявлении мною собственных предположений. Я умело формулирую вопрос, а она на него либо отвечает, либо не отвечает. Что же происходит? Возможны три варианта. Она говорит «да», то есть подтверждает мое предположение. Или говорит «нет», но, поскольку обманщица она никудышная, правду установить будет нетрудно. Если же она откажется отвечать и выставит свое карточное личико, то, Полли, такой вариант равносилен подтверждению. Итак, согласись, результаты целиком зависят от моих способностей и умения.

– Брось ты все это, Фил! Брось! Все утрясется и забудется.

– Нет. Истина должна быть восстановлена. Иначе мы заставим Хестер выброситься из окна, а у Кирсти будет нервное потрясение. Лео уже окаменел, словно сталактит. А что касается бедняжки Гвенды, то она отправится работать куда-нибудь в Родезию.

– Какое тебе дело до них?

– Нам ни до кого нет дела… так ты думаешь?

Лицо у Филипа стало злым и упрямым, и Мэри испугалась. Прежде ей не доводилось видеть своего мужа в таком состоянии.

– А разве нет, нет разве? – она открыто выразила свое несогласие. – Что, мне обо всех надо заботиться?

– Не понимаю тебя.

Филип удрученно вздохнул и оттолкнул от себя поднос с завтраком:

– Убери. Не хочу больше.

– Но, Филип…

Он нетерпеливо взмахнул рукой. Мэри взяла поднос и вышла из комнаты. Филип подъехал к письменному столу, взял ручку, внимательно посмотрел в окно. Непонятная тоска охватила его. От недавнего возбуждения не осталось и следа. Им овладело безразличие, но он смог взять себя в руки. Быстро набросав две страницы, Филип откинулся в коляске и задумался.

Что ж, это весьма правдоподобно, такое возможно. Но полного удовлетворения не было. На правильном ли он пути? Нет уверенности. Чертовски недостает ясного мотива преступления. Какая-то непонятная деталь все время от него ускользает.

Он нетерпеливо вздохнул. Скорее бы приехала Тина, и все встанет на свои места. Вот бы ему удалось выяснить обстоятельства этого дела только в тесном семейном кругу. Большего он и не желал. Если бы на первых порах истина стала известна только им, сразу же изменилась бы удушающая атмосфера в семье. Все вздохнули бы с облегчением, все, за исключением одного человека. А он сам и Мэри могли бы вернуться домой и…

Тут его размышления прервались. Он вдруг отчетливо осознал свою собственную проблему. Ему вообще не хотелось возвращаться домой, возвращаться к этому неукоснительному распорядку, сияющим занавесочкам, сверкающей бронзе. Аккуратная, яркая, ухоженная клетка! И он заточен в эту клетку, прикован к инвалидному креслу, окруженный заботами любящей жены.

Его жена… Подумав о жене, он мысленно увидел два совершенно разных существа. Одно из них – это девушка, на которой он женился, белокурая, голубоглазая, нежная, сдержанная. Он полюбил эту девушку, ему нравилось ее поддразнивать, а она удивленно и настороженно его разглядывала. То была его Полли. А потом появилась Мэри… твердая, как сталь, страстная, но холодная, не способная к нежной привязанности… Мэри, которую никто, кроме ее собственной персоны, не интересовал. Да и он, ее муж, интересовал лишь потому, что принадлежал ей.

Вспомнилась строка из французского стихотворения… Как это там?

«Венера вся во власти страсти своей…»

Эту Мэри он не любил. У нее были холодные голубые глаза, глаза незнакомого ему человека.

Филип засмеялся. Видимо, у него, как и у всех в этом доме, начали сдавать нервы. Он вспомнил рассказы тещи о его жене. О маленькой ласковой белокурой девчушке из Нью-Йорка. О том, как этот ребенок, обхватив ручонками шею миссис Эрджайл, закричал: «Хочу остаться с тобой! Ни за что не уеду!»

Разве в этом не проявилась ее привязанность? К тому же как это не похоже на теперешнюю Мэри! Возможно ли столь разительное несходство между ребенком и женщиной? Трудно, почти невозможно представить, чтобы в Мэри заговорил голос привязанности, чтобы он зазвучал столь отчетливо.

Произошло нечто невероятное… Его вдруг пронзила неожиданная мысль. Неужели на удивление просто? Не привязанность… голый расчет. Все до конца просчитано. Искусно разыграна показная привязанность. Средство для достижения желаемого?

Едва он подумал об этом, и собственная же мысль оглушила его.

Филип в сердцах отшвырнул ручку и направился в примыкающую к гостиной спальню. Он подъехал к туалетному столику, взял гребенку, зачесал назад нависшие надо лбом волосы. Собственное лицо показалось ему чужим и незнакомым.

«Кто я, – подумал Филип, – и куда я иду?» Такие мысли прежде не посещали его… Он подкатил к окну, выглянул наружу. Внизу, возле кухонного окна, с кем-то разговаривала одна из приходящих служанок. До него долетали голоса, в которых отчетливо слышался местный выговор…

Глаза у него расширились, Филип затих, словно погрузился в прострацию.

Шорох, донесшийся из соседней комнаты, вывел его из оцепенения. Он переместился со своим креслом к двери.

У письменного стола стояла Гвенда Воугхан. Она обернулась к нему, ее осунувшееся лицо, освещенное утренним солнцем, поразило его своим печальным выражением.

– Хелло, Гвенда.

– Хелло, Филип. Лео решил, что вас может заинтересовать «Иллюстрейтед Лондон ньюс».

– О, спасибо.

– Славная комната, – сказала Гвенда, оглядываясь. – Даже не верится, что я когда-то сюда захаживала.

– Словно королевские покои, не так ли? – улыбнулся Филипп. – Вдали от всех. Мечта инвалида и молодоженов.

Он произнес последнее слово и тут же об этом пожалел. Лицо у Гвенды конвульсивно вздрогнуло.

– Надо идти работать, – усмехнулась она.

– Вы великолепный секретарь.

– Только не сейчас, все время допускаю ошибки.

– Кто их не допускает? – попытался он утешить ее. – Когда вы с Лео поженитесь?

– Наверное, никогда.

– Вот это будет действительно ошибка.

– Лео полагает, что наша женитьба вызовет нежелательные пересуды… прицепится полиция! – Ее голос звучал удрученно.

– К черту все, Гвенда, надо отважиться.

– Я бы и отважилась, человек я рискованный. Люблю ставить на счастье. Но Лео…

– Да? Лео?

– Он, вероятно, до конца своих дней останется супругом Рэчел Эрджайл.

Гнев и отчаяние, прозвучавшие в ее словах, поразили Филипа.

– Такое ощущение, будто она жива, – произнесла Гвенда. – Она здесь… в этом доме… все время.

Глава 22

Тина поставила свою машину на газоне возле стены, ограждающей церковный двор. Она аккуратно распаковала только что купленные цветы, миновала кладбищенские ворота и пошла по центральной аллее. Не нравилось ей это новое кладбище. Лучше бы маму похоронили на старом погосте, поближе к церкви. Там витает дух старины. Могилы прикрыты ветвями тиса, камни поросли мхом. На этом же новом кладбище все тщательно спланировано, от главной аллеи ответвляются пешеходные дорожки, все прилизано, все безлико, словно ты не на кладбище, а в магазине самообслуживания.

Могила миссис Эрджайл содержалась в порядке. Ее обрамлял бордюр из мраморных плиток, пространство между которыми было усыпано гранитной крошкой. Над могилой возвышался гранитный крест.

Сжимая в руке гвоздики, Тина прочла надпись: «Светлой памяти Рэчел Луизы Эрджайл, ушедшей из жизни 9 ноября 195…» Ниже стояло: «Твои дети благословляют тебя».

Сзади послышались шаги, Тина, вздрогнув, обернулась:

– Мики!

– Увидел твою машину и последовал за тобой. Вот и пришел сюда.

– Пришел сюда? Зачем?

– Не знаю. Наверное, чтобы попрощаться.

– Попрощаться… с ней?

– Да. Получил работу в нефтяной компании, о которой я тебе говорил. Через три недели уезжаю.

– И пришел попрощаться с мамой?

– Да. Хочу поблагодарить ее и сказать, что я раскаиваюсь.

– В чем раскаиваешься, Мики?

– Не в том, что убил ее, если ты это вообразила. Неужели ты думаешь, что я убил ее, Тина?

– Не знаю.

– А теперь тем более не знаешь, верно? Не вижу смысла оправдываться.

– Так в чем ты раскаиваешься?

– Мама много для меня сделала, – задумчиво проговорил Мики. – И не видела от меня никакой благодарности. Ее любовь доводила меня до яростного исступления. Я ни разу не сказал ей доброго слова, не подарил ни одного любящего взгляда. Сейчас захотел это сделать, вот и все.

– Когда ты перестал ее ненавидеть? После смерти?

– Да. Наверное.

– Ведь ты не ее ненавидел, не так ли?

– Да, тут ты не ошибаешься. Я ненавидел свою родную мать, потому что любил ее. Я ее любил, а она мной тяготилась.

– Теперь злость прошла?

– Да. Чего от нее можно было требовать? Каждый человек таков, каким уродился. Она была светлым, счастливым созданием, слишком любила мужчин и к бутылке пристрастилась. А с детьми была ласковой, пока на нее не накатывало. Но в обиду их не давала. Все бы хорошо, да только вот мной тяготилась! Долгие годы я гнал от себя эту мысль. Теперь смирился. – Он протянул руку. – Не дашь ли мне одну гвоздичку, Тина? – Он взял из ее руки цветок, наклонился и положил его пониже надписи. – Мама, это тебе. Я был скверным сыном, не понимал, что ты была мудрой матерью. Но есть ли прок в таких запоздалых извинениях? – поглядел он на Тину.

– Думаю, есть, – проговорила Тина.

Она нагнулась и положила на могилу букетик гвоздик.

– Ты часто приходишь сюда с цветами?

– Каждый месяц.

– Милая крошка Тина, – прошептал Мики.

Они повернулись и побрели по кладбищенской дорожке.

– Я не убивал ее, Тина, – сказал Мики. – Клянусь тебе. Хочу, чтобы ты мне поверила.

– В тот вечер я была там.

– Ты была там? – Он остановился. – В «Солнечном гнездышке»?

– Да. Пришло в голову поменять работу. Решила посоветоваться с папой и мамой.

– Хорошо, продолжай.

Она молчала. Он взял ее за руку, сильно встряхнул.

– Продолжай, Тина. Ты должна рассказать мне.

– Я еще никому об этом не говорила.

– Продолжай, – повторил Мики.

– Я приехала туда. Машину поставила не возле ворот. Знаешь, есть неподалеку одно местечко, где легче развернуться?

Мики кивнул.

– Вылезла из машины и направилась к дому. Чувствовала себя очень неуверенно. Ведь с мамой так трудно разговаривать! Она всегда имела свои собственные соображения. Мне хотелось по возможности яснее изложить ей суть дела. Вот я и пошла к дому, а потом вернулась к машине, потом поплелась обратно. Чтобы хорошенько все обдумать.

– В каком часу это было? – спросил Мики.

– Не знаю, сейчас уже не помню. Время для меня не имеет большого значения.

– Да, дорогая. В этом возрасте жизнь кажется бесконечной.

– Я стояла под деревьями, переминаясь с ноги на ногу…

– Как маленький котеночек, – ласково произнес Мики.

– …и тут услышала.

– Что именно?

– Как перешептывались двое.

– Да? – Мики напружинился. – Что же они говорили?

– Они говорили… один из них сказал: «От семи до семи тридцати. Условимся. Запомни это и не оплошай. От семи до семи тридцати». В ответ другой прошептал: «Положись на меня», потом первый голос произнес: «После все будет чудесно».

Наступило молчание, которое нарушил Мики, спросив:

– Хорошо… почему же ты это утаивала?

– Потому что не знала. Не знала, кто там шептался.

– И все-таки! Там были мужчина и женщина?

– Не знаю. Когда люди шепчутся, голоса трудноразличимы. Слышишь просто шепот. Все же я думаю, что это были мужчина и женщина, судя…

– Судя по разговору?

– Да. Но я не знаю, кто они.

– Решила, что это, быть может, папа с Гвендой?

– Не исключено. Смысл мог быть таким, что Гвенда уйдет и в назначенное время вернется, или же это Гвенда договаривалась с отцом о том, что он сойдет вниз в промежутке от семи до половины восьмого.

– Если это были отец с Гвендой, ты не пожелала вмешивать в дело полицию. Так?

– Будь я полностью уверена, – оправдывалась Тина. – Но уверенности не было. Мог быть и кто-то другой. Могла быть Хестер с кем-нибудь еще. Даже Мэри и та могла быть, но только не Филип. Нет, разумеется, не Филип.

– Когда ты говоришь: «Хестер с кем-нибудь еще», то кого именно ты подразумеваешь?

– Не знаю.

– Ты его не видела? Я про мужчину спрашиваю.

– Нет, не видела.

– Тина, я думаю, ты лжешь. Ты не знаешь этого человека, а?

– Я направилась назад к машине, а в это время кто-то перешел на другую сторону улицы и быстро зашагал прочь. В темноте я увидела только тень. А потом мне почудилось… почудилось, будто в конце улицы загудела машина.

– И ты подумала, что это я, – сказал Мики.

– Не знаю. Мог быть и ты. Такая же вроде фигура и рост.

Они подошли к Тининой малолитражке.

– Садись, Тина. Я поеду с тобой. Мы отправимся в «Солнечное гнездышко».

– Но, Мики…

– Стоит ли убеждать тебя, что это был не я? Что я могу сказать? Поехали в «Солнечное гнездышко».

– Что ты собираешься делать, Мики?

– С чего ты взяла, будто я собираюсь что-то делать? Разве мне нельзя съездить туда просто так?

– Да. Конечно, можно. Я получила письмо от Филипа. – Тина включила двигатель. Мики, мрачный и решительный, уселся рядом.

– Письмо от Филипа? Что ему надо?

– Просит меня приехать, хочет повидаться. Он знает, что сегодня я не работаю.

– Значит, он хочет с тобой повидаться?

– Пишет, что ему надо задать мне один вопрос и он надеется, что я на него отвечу. Обещает, что мне не придется ничего говорить: он сам все скажет, а я должна лишь ответить «да» или «нет». Кроме того, обязуется сохранить в тайне содержание нашего разговора.

– Значит, он что-то задумал, – пробормотал Мики. – Интересно.

До «Солнечного гнездышка» дорога была недолгой. Когда они остановились, Мики сказал:

– Ты ступай, Тина. А я пойду погуляю по саду, поразмышляю. Ступай потолкуй с Филипом.

Тина спросила:

– Ты же не станешь… ты не…

– Совершать самоубийство? – засмеялся Мики. – Ступай, Тина, ты ведь меня знаешь.

– Иногда мне кажется, что никто никого не знает.

Тина повернулась и медленно побрела в дом. Мики, нахмурившись, поглядел ей вслед, а потом опустил голову и, засунув руки в карманы, стал обходить дом. На него вдруг нахлынули воспоминания детства. Тут росла старая магнолия. Много раз он залезал на нее, а оттуда через окно попадал на лестничную площадку. И еще тут была грядка, его собственный «садик». Предполагалось, что он будет его обрабатывать. Но Мики определенно не имел склонности к садоводству и предпочитал разбирать на части механические игрушки. «Вот непослушный чертенок!» – подумал он о себе, улыбаясь.

Ну что ж, годы идут, а люди остаются прежними.

В вестибюле Тина повстречала Мэри. При виде ее Мэри удивилась.

– Тина! Из Редмина пожаловала?

– Да. Ты разве не знала, что я приеду?

– Забыла. Кажется, Филип что-то говорил об этом. На кухню иду, – добавила она, повернувшись, – посмотреть, не принесли ли газету. Филип любит почитать на ночь. Кирстен только что понесла ему кофе. Кофе он любит больше, чем чай.

– Что ты нянчишься с ним, как с инвалидом? Он далеко не калека.

Холодная злость сверкнула в глазах Мэри.

– Будешь иметь собственного мужа, – вспыхнула она, – тогда узнаешь, как с ним нянчиться.

– Извини меня, – спокойно ответила Тина.

– Если бы можно было побыстрее убраться из этого дома! – воскликнула Мэри. – Филипу здесь тоже скверно. К тому же сегодня возвращается Хестер.

– Хестер? – удивилась Тина. – Возвращается? Зачем?

– Откуда я знаю? Позвонила вчера вечером и обрадовала. Не знаю, с каким поездом она приезжает. Наверное, как обычно, с экспрессом. Кому-то придется ехать в Драймут ее встречать.

Мэри, пройдя по коридору, скрылась на кухне. Тина постояла в нерешительности, затем поднялась по лестнице на второй этаж. Вдруг дверь с правой стороны отворилась, и перед ней оказалась Хестер. Увидев Тину, она вздрогнула.

– Хестер! Я слышала о твоем возвращении, но не знала, что ты уже приехала.

– Меня привез доктор Калгари, – объяснила Хестер. – Я сразу пошла к себе в комнату, и о моем приезде никто не знает.

– Значит, доктор Калгари здесь?

– Нет. Он подбросил меня сюда и отправился в Драймут. Ему там нужно с кем-то увидеться.

– Мэри не знает, что ты приехала.

– Мэри никогда ничего не знает. Отгородилась со своим Филипом от всего мира. Папа с Гвендой, должно быть, в библиотеке. Все в доме идет своим чередом.

– А что могло бы здесь измениться?

– Не знаю, – неуверенно ответила Хестер. – У меня такое чувство, будто что-то должно произойти.

Она прошла мимо Тины и спустилась по лестнице. Тина направилась мимо библиотеки в самый конец коридора, где находились апартаменты Дюрантов. Возле двери в комнату Филипа с подносом в руке стояла Кирстен Линдстрем, она неожиданно обернулась.

– О, Тина, ты меня напугала! – вскрикнула Кирстен. – Я как раз принесла Филипу кофе с бисквитами. – Она вскинула руку, постучала в дверь и, отворив ее, вошла в комнату. Вдруг она остановилась, ее высокая угловатая фигура мешала последовавшей за ней Тине увидеть, что же произошло в комнате. Кирстен тяжело задышала. Руки ее бессильно повисли, поднос с шумом упал на пол, чашка и тарелки, ударившись о решетку камина, разлетелись вдребезги.

– О нет! – вскрикнула Кирстен. – О нет!

– Филип? – спросила Тина.

Она прошла мимо словно бы окаменевшей Кирстен и приблизилась к письменному столу, возле которого находилось инвалидное кресло Филипа Дюранта. Ей показалось, будто он что-то писал, ибо возле правой руки лежала автоматическая ручка. Причудливо склоненная голова его опустилась на грудь. На затылке у него она заметила округлое красное пятно, а на белоснежном воротничке виднелась еще пара пятнышек, порожденных, видимо, капельками крови.

– Его убили, – пролепетала Кирстен. – Убили… закололи. Прямо в мозг ткнули. Маленький укол, и нет человека. Я предупреждала его, – вдруг неистово запричитала она, – делала все, что могла. Но он был как ребенок, забавлялся игрой с опасными предметами… вот и доигрался.

Тине почудилось, будто она видит дурной сон. Словно в тумане, стояла она у тела, опустив глаза, а Кирстен тем временем, подняв бесчувственную руку Филипа, напрасно пыталась нащупать уже не бьющийся пульс. О чем же он хотел спросить Тину? Как бы то ни было, теперь он уже ни о чем ее не спросит. Тина потеряла способность соображать, но ее сознание воспринимало и регистрировало множество мелких подробностей. Он только что писал, да. Ручка лежит, но бумаги перед ним нет. Никаких записей, убийца забрал их с собой.

– Надо сказать другим, – спокойно и отрешенно произнесла Тина.

– Да, да, пойдемте спустимся к ним. Надо сказать вашему отцу.

Обняв Тину за плечи, Кирстен повела ее к двери. Взгляд девушки остановился на подносе и обломках посуды.

– Неважно, – сказала Кирстен. – Уберем после.

Тина споткнулась, и Кирстен поддержала ее:

– Осторожно, упадете.

Они прошли по коридору. Дверь библиотеки открылась, и в коридор вышли Лео и Гвенда. Тина внятно и тихо проговорила:

– Только что убили Филипа. Его закололи.

Все как во сне, подумала Тина. До нее донеслись растерянные возгласы отца, Гвенды, они заторопились к Филипу… К Филипу, которого уже не было в живых. Кирстен оставила Тину и засеменила вниз по лестнице:

– Нужно сообщить Мэри. Нужно подготовить ее. Бедная Мэри, какое ужасное потрясение!

Тина медленно пошла следом за Кирстен. С ней творилось что-то странное, внезапно захотелось спать, сильная боль сжала сердце. Куда она идет? Она и сама не знала. Двигалась словно в бреду. Подошла к распахнутой парадной двери, миновала ее. Увидела вышедшего из-за угла дома Мики. Автоматически, не отдавая себе в том отчета, направилась к нему.

– Мики, – еле слышно сказала. – О, Мики!

Он распахнул объятия. Тина прижалась к нему.

– Все хорошо, – сказал Мики. – Я с тобой.

В его руках она казалась совсем крошечной. Последние остатки сил покинули ее, и она беспомощно опустилась на землю. В этот момент из дома выбежала Хестер.

– Она в обмороке, – растерянно сказал Мики. – Такого с ней никогда прежде не случалось.

– Это шок, – пояснила Хестер.

– Что значит… «шок»?

– Филипа убили. Ты не знаешь?

– Откуда я могу знать? Когда? Как?

– Только что.

Потрясенный, Мики оглядел Хестер. Потом поднял на руки Тину, в сопровождении Хестер отнес ее в комнату миссис Эрджайл и положил на диван.

– Позвони доктору Крейгу, – распорядился Мики.

– Как раз подъезжает его машина, – сказала Хестер, выглянув в окно. – Папа сообщил ему по телефону насчет Филипа. Я… – Она оглянулась. – Я не хочу его видеть.

Хестер выбежала из комнаты и помчалась вверх по лестнице.

Дональд Крейг вылез из машины и прошел в открытую парадную дверь. Навстречу ему из кухни появилась Кирстен.

– Добрый день, мисс Линдстрем. Боже мой, что я узнал?! Мистер Эрджайл сообщил мне, будто убили Филипа Дюранта. Убили?

– Это правда, – ответила Кирстен.

– Мистер Эрджайл уже позвонил в полицию?

– Не знаю.

– Может быть, он всего-навсего ранен? – осведомился Крейг.

Он вернулся к машине и взял медицинскую сумку.

– Нет, – сказала Кирстен бесцветным, усталым голосом. – Он мертв, сомневаться не приходится. Его закололи, ударили вот сюда. – Она провела рукой по затылку.

В вестибюль выбежал Мики.

– Хелло, Дон, тебе бы лучше заняться Тиной! – закричал он. – Она в обмороке.

– Тина? Значит, она не в Редмине? Где она?

– Вон там.

– Я взгляну на нее, а потом поднимусь наверх, – бросил Крейг через плечо и вошел в комнату. – Прежде всего ее надо согреть. Принесите горячего чая или кофе, как только она очнется. Да вы сами знаете…

Кирстен кивнула.

– Кирстен! – Выйдя из кухни, по коридору медленно брела в вестибюль Мэри Дюрант. Кирстен подошла к ней. Мики беспомощно озирался.

– Это вранье, – громко прохрипела Мэри. – Это вранье. Вы все придумали. Он был жив и здоров, когда я вышла от него. Он был жив и здоров. Он писал. Я просила его ничего не писать. Говорила – не надо. Почему он не послушался? Откуда такое ослиное упрямство? Почему не уехал из этого дома, когда я его умоляла?

Кирстен всеми силами старалась успокоить Мэри, ласково поглаживая ее.

Из комнаты, где лежала Тина, быстрыми шагами вышел Дональд Крейг.

– Кто сказал, что эта девушка в обмороке? – спросил он.

Мики удивленно посмотрел на него.

– Но она и в самом деле в обмороке, – пробормотал он.

– Где она находилась, когда потеряла сознание?

– Она была со мной… Вышла из дома, пошла мне навстречу. Потом неожиданно рухнула.

– Рухнула, хм? Да, именно рухнула, – угрюмо проговорил Дональд. Не теряя времени, он подошел к телефону. – Нужна «Скорая помощь». Немедленно.

– «Скорая помощь»? – Кирстен и Мики ошалело его разглядывали. Мэри, казалось, никак не реагировала на происходящее.

– Да. – Дональд яростно крутил диск телефона. – Эта девушка не в обмороке, – пояснил он. – Ее ткнули каким-то острым предметом. Слышите? В спину. Требуется немедленная госпитализация.

Глава 23

В номере отеля Артур Калгари снова и снова просматривал только что сделанные заметки, время от времени кивая.

Да, теперь он на правильном пути. Вначале, правда, допустил промах, поставив в центр своего расследования фигуру миссис Эрджайл. В девяти случаях из десяти такой подход дал бы хорошие результаты. Но это дело относилось к оставшейся, десятой доле случаев.

Он органически ощущал наличие какого-то неизвестного ему фактора. Если определить и выявить этот фактор, вопрос будет решен. Убитая, оказавшись в центре его расследований, мешала ему сосредоточиться на иных версиях. Но она, как теперь становилось очевидным, была всего лишь жертвой, не более.

Ему пришлось еще раз проанализировать случившееся с самого начала, обратив особое внимание на Джако. Не на безликого Джако, несправедливо осужденного за несовершенное преступление, но на реального Джако со всеми присущими ему человеческими качествами.

Был ли Джако, применяя термины старой кальвинистской доктрины, «сосудом зла»? А может, ему было уготовано в жизни иное предназначение? Во всяком случае, по мнению доктора Макмастера, его преступные наклонности неизбежно привели бы его к преступлению. Окружающая среда не могла ни помочь ему, ни уберечь его от этого. Так ли это на самом деле? Лео Эрджайл говорил о Джако с сочувствием и сожалением, считая, что человек он трудный, но не преступник. Как увязать между собой эти точки зрения? А как охарактеризовала его Хестер? Не мудрствуя лукаво, назвала ужасным. Примитивное детское суждение. А что сказала про него Кирстен Линдстрем? Что Джако был коварен. Да, именно коварен! Тина заявила: «Я никогда не любила его и не доверяла ему». Похоже, разве нет? В общем, все давали ему сходные характеристики. И только голос его вдовы выпадал из этого однозвучного хора. Морин Клег оценивала Джако, как говорится, со своей колокольни. Он не оправдал ее ожиданий, и она сожалела о том, что не устояла перед его обаянием. А теперь, найдя себе надежного супруга, она беззаботно повторяла его нравоучительные сентенции. Морин, не таясь, перечислила Калгари изрядную долю жульнических проделок Джако, раскрыла способы, с помощью которых ему удавалось прикарманивать деньги. Деньги!

Утомленному взору Артура Калгари вдруг представилось, будто это слово, выведенное гигантскими буквами, заплясало на противоположной стене. Деньги! Деньги! Деньги! Словно навязчивый оперный мотивчик. Деньги миссис Эрджайл! Деньги, помещенные в фонды! Деньги, выплачиваемые в качестве ренты! Остаток имущества, оставленный супругу! Деньги, взятые в банке! Деньги в ящике бюро! Хестер, спешащая в гараж без гроша в сумочке, выпрашивает у Кирстен Линдстрем два фунта. И у Джако были обнаружены деньги, которые, как он клялся, дала ему мать.

Постепенно вырисовывалась общая картина, которая, словно сплетенный из нитей узор, состояла из отдельных элементов-событий, непременно связанных с деньгами. Где-то здесь притаился и неизвестный фактор, так долго не поддающийся расшифровке.

Калгари взглянул на часы. Он обещал в условленное время позвонить Хестер. Пододвинул к себе телефон и набрал нужный номер:

– Хестер. У вас все в порядке?

– О да. У меня все в порядке.

Калгари моментально уловил смысл выделенного интонацией слова. Отрывисто спросил:

– Что случилось?

– Филипа только что убили.

– Филипа! Филипа Дюранта? – недоверчиво переспросил он.

– Да. И Тину тоже, то есть она пока что жива. Находится в больнице.

– Рассказывайте же, – приказал Артур.

Она рассказала. Он спрашивал, переспрашивал, уточнял, пока не получил всю необходимую информацию. Потом угрюмо сказал:

– Держитесь, Хестер, выезжаю. Буду у вас… – он посмотрел на часы, – ровно через час. Мне нужно сначала повидать помощника инспектора Хьюша.

– Что именно вы хотите узнать, Калгари? – спросил Хьюш.

Калгари не успел еще ответить, как на столе у помощника инспектора зазвонил телефон. Хьюш взял трубку:

– Да, говорите. Минуточку. – Он пододвинул к себе листок бумаги, взял ручку и приготовился записывать. – Да, давайте. Да. – Он записал. – Что? Назовите по буквам последнее слово. Понятно. Да, вроде бы в этом нет особого смысла? Правильно. Больше ничего? Правильно. Спасибо. – Он положил трубку. – Звонили из больницы.

– Тина? – спросил Калгари.

Помощник инспектора кивнул:

– К ней на несколько минут вернулось сознание.

– Она что-нибудь сказала? – осведомился Калгари.

– Даже не знаю, следует ли вам об этом говорить, доктор Калгари.

– Прошу вас, скажите. Полагаю, что смогу вам помочь разобраться.

Хьюш задумчиво па него посмотрел:

– Вы принимаете слишком близко к сердцу случившееся, не так ли, доктор Калгари?

– Да, принимаю. Поймите, я несу ответственность за то, что по этому делу возобновилось расследование. И даже за две последние трагедии я несу ответственность. Девушка будет жить?

– Наверное, будет. Колотая рана не затронула сердце, но могла бы и затронуть. – Хьюш покачал головой. – Вечная беда. Люди недооценивают, насколько опасен всякий убийца. Странно, но это именно так. В семье Эрджайл понимали, что среди них находится убийца, и они обязаны были высказать полиции свои соображения. Единственный способ выявить убийцу – это немедленно сообщить полиции все, что известно. А они этого не сделали, затаились и скрытничали. Филип Дюрант был славным и умным парнем, но и для него происшедшее явилось не более чем своего рода игрой. Он начал подстраивать окружающим разные ловушки, что-то узнал, или, по крайней мере, так думал. Кому-то еще тоже показалось, что он что-то знает. Результат: мне звонят и сообщают, что его убили, ткнули чем-то острым в затылок. Вот что значит дразнить убийцу и не понимать, какую он представляет опасность. – Помощник инспектора замолчал и откашлялся.

– А эта девушка? – спросил Калгари.

– Девушка что-то знала, но не пожелала рассказывать. На мой взгляд, она была влюблена в этого парня.

– Вы о ком говорите, о Мики?

Хьюш кивнул:

– Да. Я бы сказал, что и Мики был в нее по-своему влюблен. Но даже любовь бессильна, если человек теряет от страха рассудок. Она сама не понимала, насколько опасны ее сведения. Вот почему, увидев труп Дюранта, она опрометью бросилась в объятия Мики, а он воспользовался представившейся возможностью и пырнул ее.

– Это всего лишь предположение, не так ли?

– Вовсе не предположение, доктор Калгари. У него в кармане оказался нож.

– Тот самый нож?

– Да, окровавленный нож. Мы сделаем анализ, и, не сомневаюсь, это окажется ее кровь. Ее кровь и кровь Филипа Дюранта.

– Но этого не может быть!

– Кто говорит, что этого не может быть?

– Хестер. Я позвонил ей, и она мне все рассказала.

– Рассказала, а что же именно? Видите ли, дело исключительно простое. Мэри Дюрант спустилась на кухню, и, когда она вышла из комнаты, ее супруг был жив. Это было без десяти минут четыре. В это время Лео Эрджайл и Гвенда Воугхан находились в библиотеке, Хестер была у себя в спальне на втором этаже, Кирстен Линдстрем – на кухне. Вскоре после четырех часов на машине приехали Мики с Тиной. Мики прошел в сад, а Тина поднялась по лестнице следом за Кирстен, которая незадолго перед тем понесла наверх Филипу кофе с бисквитами. Тина остановилась, поговорила с Хестер, потом подошла к мисс Линдстрем, и они вместе обнаружили труп Филипа.

– И все это время Мики находился в саду. Разве это не превосходное алиби?

– Не забывайте, доктор Калгари, что в саду неподалеку от дома растет большая магнолия. Ребятишки наловчились по ней карабкаться, а Мики в особенности. Это был его излюбленный способ проникать в дом и исчезать из него. Он мог залезть на дерево, пройти в комнату Дюранта, ударить его ножом и незаметно удалиться. Разумеется, он должен был все рассчитать с точностью до секунды. Но парень был в отчаянном положении и сделал все для того, чтобы любой ценой помешать Тине встретиться с Дюрантом. Спасая себя, он был вынужден убить их обоих.

Минуту-другую Калгари размышлял.

– Вы только что сообщили, будто Тина пришла в себя на несколько минут. Не смогла ли она сказать, кто же ударил ее ножом?

– Она произнесла несколько бессвязных слов, – задумчиво проговорил Хьюш. – В общем-то я сомневаюсь, вернулось ли к ней сознание в полном смысле этого слова. – На его лице появилась усталая улыбка. – Хорошо, доктор Калгари, я в точности передам вам ее слова. Прежде всего она назвала имя. Мики…

– Значит, она его обвинила? – спросил Артур.

– Похоже, что так, – кивнул Хьюш. – Остальные ее слова не имеют никакого смысла. Чистейший бред.

– Что же все-таки она сказала?

Хьюш опустил взгляд на лежавший перед ним листок бумаги:

– Сначала она сказала: «Мики». Потом, помолчав, продолжила: «Чашка была пустой…» – а после новой паузы добавила: «Голубка на мачте». – Он взглянул на Калгари: – Вы не знаете, что это может означать?

Калгари отрицательно покачал головой и повторил:

– «Голубка на мачте». Чрезвычайно любопытно.

– Но она вложила в эти слова какой-то смысл, что-то пыталась выразить. Правда, не стоит их напрямую связывать с убийством. Бог знает, какие бредовые видения теснятся порой в сознании человека!

Несколько минут Калгари молча сидел, задумавшись, и наконец спросил:

– Вы арестовали Мики?

– Мы его задержали. В течение двадцати четырех часов ему будет предъявлено обвинение. – Взглянув исподтишка на Калгари, Хьюш продолжил: – Полагаю, что ответ на мучивший нас вопрос оказался довольно неожиданным. Вы его не предвидели?

– Нет, – ответил Калгари. – Насчет Мики у меня не было ни малейших подозрений. Да и теперь я не верю, что он убийца. – Он поднялся. – Я по-прежнему думаю, что я на верном пути, но понимаю, что мои соображения прозвучат для вас неубедительно, а потому оставлю их пока при себе. Мне надо еще раз съездить в «Солнечное гнездышко» и поговорить со всеми его обитателями.

– Хорошо, – проговорил Хьюш, – будьте осторожны, доктор Калгари. Кстати, какова ваша основная мысль?

– Оцените ли вы мои соображения, если я сообщу вам, что преступление объясняется страстью?

Хьюш приподнял брови:

– Существует множество страстей, доктор Калгари. Ненависть, скупость, жадность, страх – все это страсти.

– Когда я сказал, что преступление объясняется страстью, то подразумевал при этом вполне определенный смысл, в котором обычно употребляется это слово.

– Если вы имеете в виду Гвенду Воугхан и Лео Эрджайла, то, признаюсь, и мы так думали, но наши предположения не подтвердились.

– Все выглядит значительно сложнее, – возразил ему Артур Калгари.

Глава 24

Снова сгущались сумерки, когда Калгари подошел к «Солнечному гнездышку», как и в тот вечер, когда он впервые посетил этот дом. «Змеиное гнездышко», – подумал он про себя и нажал кнопку звонка.

События разворачивались в той же самой последовательности. Дверь отворила Хестер, чье лицо выражало по-прежнему упрямство и отчаяние. И снова позади нее в вестибюле возникла фигура все той же неизменно бдительной и преисполненной подозрительности Кирстен Линдстрем. История повторялась!

Но вот этот ставший уже привычным ритуал внезапно изменился. Упрямство и отчаяние исчезли с лица Хестер, уступив место милой, доброжелательной улыбке.

– Вы! – воскликнула она. – О, я так рада, что вы приехали!

Калгари сжал ее руки:

– Мне надо увидеть вашего отца, Хестер. Он наверху, в библиотеке?

– Да. Он там с Гвендой.

Вперед выступила Кирстен Линдстрем.

– Зачем вы снова пожаловали? – спросила она, и в ее голосе прозвучали обвиняющие нотки. – Явились полюбоваться горем, что сами же на нас и навлекли? Поглядите же, что здесь творится. Вы поломали жизнь Хестер и мистеру Эрджайлу. На вашей совести и две новые смерти. Две! Филипа Дюранта и малышки Тины. И это все вы… все вы сделали!

– Тина пока еще жива, – возразил Калгари, – а я в своих действиях не привык останавливаться на полпути.

– Что вы задумали? – Кирстен преграждала ему путь к лестнице.

– Завершить начатое, – ответил Калгари.

Он мягко положил руку на плечо мисс Линдстрем и слегка отодвинул ее в сторону. Затем он стал подниматься по лестнице, а Хестер последовала за ним. На лестничной площадке Калгари еще раз обратился к Кирстен:

– Пойдемте с нами, мисс Линдстрем, хотелось бы, чтобы присутствовали все.

В библиотеке в кресле у стола сидел Лео Эрджайл. Возле камина на коленях стояла Гвенда Воугхан и не сводила взгляда с тлеющих огней. Увидев Калгари, они удивленно переглянулись.

– Простите за неожиданное вторжение, – извинился Калгари. – Как я только что объяснил Хестер и Кирстен, я пришел завершить начатое. – Он огляделся. – Миссис Дюрант все еще здесь? Хотелось бы, чтобы она тоже присутствовала.

– Кажется, она прилегла, – сказал Лео. – Она… она в ужасном состоянии.

– И все-таки я хотел бы, чтобы она здесь присутствовала. – Он посмотрел на Кирстен: – Может быть, вы сходите и приведете ее?

– Возможно, она не захочет идти, – пробурчала Кирстен.

– Скажите ей, – настаивал Калгари, – что некоторые подробности, касающиеся смерти ее мужа, могут ее заинтересовать.

– О, иди же, Кирсти, – попросила ее Хестер. – Не будь такой подозрительной и сварливой. Я не знаю, о чем хочет говорить доктор Калгари, но собраться нам всем просто необходимо.

– Как вам угодно, – проворчала Кирстен и вышла из комнаты.

– Присаживайтесь, – пригласил Лео, показав на кресло возле камина.

Калгари сел.

– Простите меня, – продолжал Лео, – но я скажу, что был бы счастлив, если бы вы никогда не появлялись у меня в доме, доктор Калгари.

– Это несправедливо! – протестующе выкрикнула Хестер. – Ужасно несправедливо так говорить!

– Мне понятны ваши чувства, мистер Эрджайл, – ответил Калгари. – На вашем месте я бы испытывал то же самое. Я даже некоторое время разделял вашу точку зрения, но потом, тщательно поразмыслив, понял, что поступить иначе, чем поступил, просто не мог.

В комнату возвратилась Кирстен.

– Мэри сейчас придет, – сказала она.

Все сидели в молчаливом ожидании, вскоре явилась Мэри. Калгари с интересом посмотрел на нее, ведь он встретился с нею впервые. Она выглядела спокойной и собранной, была аккуратно одета и причесана. Но безжизненное лицо ее напоминало маску, и ходила она как сомнамбула.

Лео представил ей Калгари, и она едва заметно ему кивнула.

– Хорошо, что вы пришли, миссис Дюрант, – приветствовал ее Артур. – Полагаю, вам следует выслушать мое сообщение.

– Как вам будет угодно, – ответила Мэри. – Но ваши слова не вернут мне Филипа.

Она отошла в сторону и присела в кресло, стоявшее возле окна. Калгари оглядел собравшихся:

– Разрешите мне начать со следующего. Во время моего первого визита, когда я заявил, что могу смыть позор с обесчещенного имени Джако, ваша реакция удивила и раздосадовала меня. Теперь она мне понятна. Наибольшее впечатление на меня произвели сказанные на прощанье слова этого милого ребенка. – Он взглянул на Хестер. – Она сказала: «Дело не в том, чтобы восстановить справедливость, а в том, чтобы не пострадали невинные». Эта фраза из позднейшего перевода Книги Иова. Горе невинным. Мое сообщение принесло страдание невинным. Но невинным не надлежит страдать, они не должны страдать. И чтобы положить конец страданиям невинных, я пришел сюда и скажу то, что должен сказать.

Минуту-другую Калгари молчал, и никто не проронил ни слова. Спокойным, размеренным голосом Артур продолжил:

– Вопреки ожиданиям, мое сообщение не вызвало у вас великой радости. Вина Джако была всеми признана. Все вы были, если можно так выразиться, этим удовлетворены. Это был самый удобный выход в сложившейся ситуации.

– Не кажется ли вам, что ваши утверждения бестактны, доктор Калгари? – возразил Лео.

– Нет, – ответил Калгари, – это правда. Версия о вломившемся в дом преступнике отпала, лучшей кандидатуры, чем Джако, нельзя было придумать, все сразу становилось понятным. Убогий, душевнобольной, не отвечающий за свои действия, трудный мальчик с преступными наклонностями! Каких только слов мы не используем, чтобы оправдать преступление. Вы сказали, мистер Эрджайл, что не осуждаете Джако. Добавили, что и мать, его жертва, тоже его не осудила бы. Лишь единственный человек его осудил. – Калгари поглядел на Кирстен Линдстрем: – Вы его осудили. Прямо и справедливо назвали его коварным. Это слово вы употребили. «Джако был коварным», – сказали вы.

– Возможно, – проговорила Кирстен Линдстрем. – Возможно… вполне возможно, что я это сказала. Это так.

– Да, это так, он был коварным. Если бы он не был коварным, не было бы и случившейся трагедии. Но, как вы знаете, – продолжал Калгари, – я засвидетельствовал его невиновность.

– Не на всякое свидетельство можно положиться, – пробурчала Кирстен. – У вас была контузия. А я-то знаю, какими бывают контуженые. Ничего не помнят, рассудок словно туман застилает.

– Так вот к чему вы пришли! – воскликнул Артур. – Вы считаете, что Джако действительно совершил это преступление, а потом каким-то образом обеспечил себе алиби? Правильно?

– Подробности мне неизвестны, но, видимо, все так и было. Я по-прежнему утверждаю: он это сделал. Несчастья, за этим последовавшие, и смерти… да, эти жуткие смерти… на его совести. По милости Джако случилось!

– Кирстен, ты же всегда любила Джако! – воскликнула Хестер.

– Возможно, – ответила Кирстен, – возможно. Но повторяю, он был коварен.

– В какой-то мере вы правы, – сказал Калгари, – но, с другой стороны, и ошибаетесь. Контузия или не контузия, но память у меня совершенно ясная. В тот вечер, когда была убита миссис Эрджайл, в указанное время я подвозил Джако на своей машине. У него не было ни малейшей возможности – повторяю эти слова со всей ответственностью, – не было ни малейшей возможности в тот вечер убить свою приемную мать. Алиби твердое.

Лео обеспокоенно заерзал в кресле.

Калгари продолжал:

– Вам кажется, что я без конца повторяю одно и то же? Не совсем так. Необходимо принять во внимание кое-что еще. Например, заявление помощника инспектора Хьюша, согласно которому Джако давал свои показания очень уверенно и бойко. У него все было тщательно подготовлено и придумано, словно он знал, о чем ему придется рассказывать. Сопоставим мнение помощника инспектора Хьюша с мнением доктора Макмастера, долгое время изучавшего психологию преступников. В разговоре со мной он сообщил, что его не удивляли посеянные в душе Джако семена жестокости, но он был бы крайне удивлен, если бы Джако сам решился на убийство. По его мнению, в убийстве, о котором идет речь, Джако сыграл роль не исполнителя, а подстрекателя. И вот я подошел к тому моменту, когда должен спросить себя: знал ли Джако, что в тот вечер должно произойти преступление? Знал ли он, что ему потребуется алиби? Не потому ли он так тщательно продумал свои ответы? Если мои предположения верны и миссис Эрджайл была убита кем-то другим, но Джако знал о готовящемся убийстве, то его с полным правом можно назвать подстрекателем и соучастником преступления.

Калгари обратился к Кирстен Линдстрем:

– Вы согласны с этим, не так ли? Вы тоже так думаете или хотели бы думать иначе? Вы попытались внушить себе, что все-таки не вы, а Джако был убийцей миссис Эрджайл. Вы совершили преступление, находясь под его влиянием, и потому считаете, что всю вину можно возложить на него.

– Я? – пролепетала Кирстен Линдстрем. – Я? Что вы говорите?

– Я говорю, – решительно заявил Калгари, – что в этом доме был лишь один человек, который во всех отношениях мог быть сообщником Джако. И этот человек – вы, мисс Линдстрем! На совести Джако немало грехов. Он умел возбуждать страсть в пожилых женщинах и искусно этим умением пользовался. У него был дар вызывать сочувствие и доверие. – Калгари подался вперед. – Вы влюбились в него, не так ли? – негромко произнес он. – Он заставил вас поверить, что вы небезразличны ему, что он хочет жениться на вас и что, как только с этим делом будет покончено и он сможет бесконтрольно распоряжаться деньгами своей матери, вы обвенчаетесь и куда-нибудь уедете. Все верно, не так ли?

Кирстен в ужасе разглядывала Калгари. Она молчала и, казалось, потеряла дар речи.

– Это был жестокий и бессердечный акт, – сказал Артур. – В тот вечер Джако срочно потребовались деньги, над ним нависла опасность ареста и тюремного заключения. Миссис Эрджайл отказала ему в деньгах. Получив отказ, он обратился к вам.

– Думаете, – выдавила из себя Кирстен, – думаете, я взяла бы деньги миссис Эрджайл, вместо того чтобы дать ему свои собственные?

– Нет, – пояснил Калгари, – вы бы дали ему собственные деньги, если бы их имели. Но, думаю, у вас их уже не было. Хоть миссис Эрджайл и обеспечила вам приличную ежегодную ренту, но, видимо, к тому времени Джако уже пустил по ветру все ваше состояние. Когда миссис Эрджайл поднялась к своему мужу в библиотеку, вы вышли из дома к ожидавшему вас Джако и получили от него наставления. Сначала вы должны были принести ему деньги, а затем убить миссис Эрджайл, прежде чем она обнаружит пропажу и забьет тревогу. Дело, как он объяснил, пустяковое. Следует лишь ударить ее по затылку и выдвинуть все ящики, чтобы навести остальных на мысль о грабителе. Джако сказал, что это не вызовет боли и она ничего не почувствует. Себе же он организует алиби, а вам следует уложиться в определенные сроки – от семи часов до половины восьмого.

– Это неправда, – сказала Кирстен. Ее пробирала дрожь. – Вы сумасшедший, если такое говорите. – Казалось странным, что в ее голосе не чувствовалось возмущения. Слова прозвучали как-то устало и невыразительно. – Это неправда, – повторила Кирстен. – Но даже если бы в ваших словах была хоть капля истины, то неужели я допустила бы, чтобы его обвинили в убийстве?

– Да, вы предвидели такое обвинение, – сказал Калгари. – Как бы то ни было, но он внушил вам, что у него будет алиби. Вы, по-видимому, рассчитывали, что его задержат по обвинению в убийстве, а потом установят невиновность. Таков был план.

– Но он не сумел оправдаться, – заявила Кирстен. – Почему же я не выручила его?

– Вы бы выручили его, если бы не возникло некоторое осложнение. На следующее после убийства утро здесь появилась супруга Джако. О его женитьбе вы ничего не знали, женщине пришлось два раза повторить, что она жена Джако, прежде чем вы ей поверили. В одно мгновение рухнул ваш мирок. Вы узрели подлинную сущность Джако – холодного и бессердечного человека, использовавшего вас в своих целях. Вы поняли, что он заставил вас сделать.

И вдруг Кирстен заговорила. Слова полились бессвязным потоком:

– Я любила его… Всей душой любила. А оказалась дурой, влюбленной старой дурой. Он сделал меня такой… заставил поверить в любовь. Говорил, что молоденькие девчонки его не интересуют. Говорил… не могу сказать вам всего, что он говорил. Я любила его. Клянусь, что любила. И вдруг является эта пустышка, глупое, заурядное существо. Я раскусила всю его ложь, все коварство… С его стороны коварство, не с моей.

– В тот вечер, когда я впервые сюда пришел, – сказал Калгари, – вы страшно испугались, не правда ли? Вы страшились грядущего, тревожились за других. За Хестер, которую любили, за Лео, к которому питали привязанность. Но главным образом опасались за себя. И вот видите, куда вас привел страх… Ваши руки обагрены кровью еще двух человек.

– Вы утверждаете, что я убила Тину и Филипа?

– Вы убили Филипа, – проговорил Калгари. – Тина недавно очнулась.

Плечи Кирстен поникли, словно надломились под тяжестью отчаяния.

– Значит, она сказала, что я пыталась ее убить. Но она сама об этом не подозревала. Конечно, я рехнулась, ополоумела от страха. Все так сразу надвинулось, я не видела другого выхода…

– Хотите, я расскажу вам, что сообщила Тина, когда к ней вернулось сознание? – предложил Калгари. – Она сказала: «Чашка была пуста». Я понял, что это значило. Вы сделали вид, будто несете кофе Филипу Дюранту, а на самом деле вы уже убили его и выходили из комнаты, когда услышали, что приближается Тина. Вы оглянулись и притворились, что заходите с подносом в комнату к Филипу. Уже после, потрясенная смертью Филипа и едва не потерявшая от страха сознание, Тина все-таки машинально заметила, что упавшая чашка оказалась пустой, а возле нее на полу не было ни малейших следов кофе.

– Но Кирстен не могла ее убить! – закричала Хестер. – Тина сама спустилась к Мики по лестнице. Она была жива и здорова.

– Дитя мое, – возразил Калгари, – люди, которых ткнули острием, проходят целую улицу, даже не подозревая об этом! Потрясенная Тина едва ли могла что-нибудь почувствовать. Может быть, легкий укол, на который она не обратила внимания. – Он взглянул на Кирстен: – А потом, выбрав удобный момент, вы подсунули нож в карман Мики. И это было величайшей подлостью из всего, что вы натворили.

Кирстен умоляюще всплеснула руками:

– Я не могла иначе… не могла… Все так сразу надвинулось… Они почувствовали правду, Филип и Тина… Тина, видно, подслушала мой разговор с Джако около входной двери. Они начинали догадываться… надо было спасаться. Я захотела… кому бы не захотелось выкрутиться! – Руки ее опустились. – Я не хотела Тину убивать. И Филипа…

Мэри Дюрант поднялась с кресла и медленно пересекла комнату. С каждым шагом ее намерения становились все очевиднее.

– Ты убила Филипа! – вскричала она. – Ты убила Филипа!

И вдруг, словно тигрица, она бросилась на свою жертву. Находчивая Гвенда вскочила на ноги и обхватила Мэри. К ней подоспел Калгари, и сообща они оттащили ее от Кирстен.

– Ты… ты! – кричала Мэри Дюрант.

Кирстен Линдстрем искоса взглянула на Мэри.

– Зачем он вмешивался не в свое дело? – спросила она. – Зачем приставал ко всем с вопросами? Ему-то ведь ничего не угрожало. Не его жизнь подвергалась опасности. Он занимался этим от нечего делать. – Она повернулась, медленно побрела к двери и, ни на кого не взглянув, вышла из комнаты.

– Остановите ее! – вскричала Хестер. – Остановите же ее!

– Пусть идет, Хестер, – произнес Лео Эрджайл.

– Но… она что-нибудь с собой сделает.

– Сомневаюсь, – возразил Калгари.

– Столько лет она была нашим верным другом, – сказал Лео. – Верным, преданным… и вот те раз!

– Думаете, она… покончит с собой? – спросила Гвенда.

– Скорее она отправится на ближайшую станцию и уедет в Лондон, – предположил Калгари. – Но никуда, разумеется, она не денется. Ее выследят и схватят.

– Наша дорогая Кирстен, – повторил Лео. Голос его дрожал. – Такая верная, такая обходительная.

Гвенда схватила его за руку и сильно встряхнула ее:

– Как ты можешь, Лео, как ты можешь? Подумай, что она сделала… сколько страданий нам причинила!

– Знаю, – сказал Лео, – но и сама она страдала не меньше нашего. Полагаю, ее страдания лежат бременем на всех нас.

– Мы страдали бы вечно, – заметила Гвенда, – вместе с нею! Не знаю, что было бы с нами, не окажись здесь доктора Калгари. – Она благодарно ему улыбнулась.

– Все-таки, – ответил Калгари, – я сумел вам чем-то помочь, хотя и с большим опозданием.

– Слишком большим, – горько проронила Мэри. – Слишком большим! О, почему же мы не знали… почему не догадывались? – Она неприязненно взглянула на Хестер: – Я думала, это ты. Вечно тебя подозревала.

– Он этого не думал, – сказала Хестер. И посмотрела на Калгари.

– Хочу умереть, – тихо молвила Мэри Дюрант.

– Дорогая девочка, – проговорил Лео, – как бы мне хотелось тебе помочь.

– Никто мне не поможет, – прошептала Мэри. – Филип сам виноват, ему захотелось остаться здесь, захотелось заняться расследованием. Своими руками себя погубил! – Она оглядела собравшихся. – Вам не понять. – И с этими словами Мэри выбежала из комнаты.

Калгари с Хестер направились следом за ней. В дверях Калгари оглянулся и увидел, как Лео обнял Гвенду за плечи.

– Она же предупреждала меня, – призналась Хестер. Глаза ее округлились, в них притаился страх. – С самого начала говорила, чтобы я ей не доверяла, чтобы опасалась и ее, и всех остальных…

– Забудьте об этом, дорогая, – посоветовал Калгари. – Вот что вам теперь предстоит сделать. Забыть все. Вы все теперь свободны. Тучи подозрения не омрачают более вашего существования.

– А Тина? Она выздоровеет? Она не умрет?

– Думаю, нет. Она влюблена в Мики, не правда ли?

– Наверное, – ответила Хестер, в голосе ее послышалось удивление. – Я об этом как-то не задумывалась, воспринимала их как брата с сестрой. Но на самом деле они ведь не брат и сестра.

– Кстати, Хестер, вы не знаете, что подразумевала Тина, когда произнесла слова «Голубка на мачте»?

– «Голубка на мачте»? – Хестер наморщила лоб. – Подождите минуточку. Что-то ужасно знакомое. «О голубка моя, будь со мною, молю…» Так?

– Наверное.

– Это песенка. Старинная песенка. Кирстен ее обычно нам напевала. Запомнились небольшие кусочки. «Мой любимый стоял, подбоченясь рукою» и что-то еще. «Нет покоя душе ни в морях, ни на суше, только в сердце твоем обретаю покой».

– Так вот оно что! Значит, Кирстен? Понятно, – сказал Калгари. – Да, да, понятно…

– Наверное, они поженятся, когда Тина поправится и сможет поехать с Мики в Кувейт, – предположила Хестер. – Тина всегда мечтала жить в теплой стране. В районе Персидского залива, наверное, тепло?

– Чересчур тепло, – уточнил Калгари.

– Тина не способна понять, как это может быть чересчур тепло, – заверила его Хестер.

– И вы, моя дорогая, теперь будете счастливы, – сказал Калгари, сжимая своей рукой руку Хестер. Он попробовал улыбнуться. – Выйдете замуж за вашего молодого доктора, все устроится, страшные сны и приступы безысходности перестанут вас терзать.

– Выйду за Дона? – удивилась Хестер. – Разумеется, я не выйду за него замуж, не собираюсь стать его женой.

– Но вы его любите.

– Нет, не думаю, что люблю его по-настоящему… Просто раньше так думала. Но он не поверил мне, не был убежден в моей невиновности. А он должен был это почувствовать. – Она взглянула на Калгари. – Вот вы почувствовали! За вас бы я пошла.

– Но, Хестер, я намного старше вас. Вы же не сможете…

– Смогу… если вы этого захотите, – с неожиданной робостью произнесла Хестер.

– Так я хочу! Очень хочу жениться на вас! – воскликнул Артур Калгари.

Content

Агата Кристи
Горе невинным

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24