Глуховцев Всеволод

Полнолуние

1

Лето в нынешнем году не задалось с самого начала. Как только в последних числах апреля сошли снега, так обложили непогоды: день за днём, неделя за неделей… В дождевом бульканьи неохотно вставали размытые, тягучие рассветы, свет Солнца был бессильным из-за облаков и оттого каким-то недовольным, как больной неопасной, но надоедной, затянувшейся болезнью, и, кое-как отмаячив свой срок, облегчённо уходил, сменяясь сырыми неуютными сумерками. Так и докатило до середины августа, и за все эти месяцы случилось от силы десять-двенадцать более или менее светлых просторных дней… Всё! Скоро осень.

Сказанное выше вполне можно суммировать в одной фразе из двух слов: «пропало лето». Именно так — коротко и ясно, правда, полностью равнодушно, не замечая похвальной ёмкости собственного мышления, и думал командир стрелково-караульной роты отдельной трубопроводной бригады старший лейтенант Симаков. «Пропало лето!» — думал он, глядя в окно. Других мыслей не было.

Наряд старшего лейтенанта подходил к концу. В восемнадцать ноль-ноль, через час с небольшим, передав один другому ключи, печати и документы, они с замполитом второго батальона войдут в кабинет комбрига и доложат: «Товарищ полковник, старший лейтенант Симаков дежурство по части сдал… капитан Зарудный дежурство по части принял». После чего можно считать себя свободным до четырнадцати часов завтрашнего дня, до дневного построения перед обедом. Двадцать часов свободы — что Симакова не очень-то и радовало. Он слишком хорошо представлял себе, как пройдёт это время: он возвратится домой, переоденется в спортивный костюм, сменит носки и будет долго сидеть в продавленном инвентарном кресле с засаленными подлокотниками, вытянув ноги, — лень вставать… вздремнёт даже минут на десять… потом, себя преодолев, всё-таки подымется, поужинает. Наглотается до утробного ворчания мелких магазинных пельменей со сметаной. Ну, а затем — телевизор и на диван.

Вот и вечер в полусне. А после — спать, уже по-настоящему, плотно, без сновидений, и проснуться поздним утром… За окном всё тот же облачный кисель и завывания ветра, рассекающегося об угол панельной пятиэтажки, и торопливый и бессмысленный стук дождевых капель по жестяному подоконнику… Умыться-побриться, пожрать-покурить — вот и вся музыка, а там и полдень, и пора идти в часть.

Симаков отвернулся от окна. Смотреть на промокший насквозь мир было невмоготу. Комната дежурного по части тоже глаз не радовала, но тут, по крайней мере, было сухо. И тепло от электрического, пожирающего кислород обогревателя. Тепло и сухо! Вдруг рывком захотелось домой: скорей, закрыться, запереться, забиться с головой под одеяло — подальше от всего этого тошного мира, пропащего лета, от армии, части, роты… хоть на сутки, пусть! — не видеть, не слышать, не знать…

Отчётливо скрипнула входная дверь КПП, и тяжёлые сапоги застучали по дощатому полу.

— Привет, Андрюха, — послышалось из соседнего помещения. — А где старший лейтенант?

Это явился водитель комбриговской машины Терентьев. Ленинградец. Симаков, уроженец не самого крупного областного центра, москвичей и ленинградцев недолюбливал изначально, недолюбливал и в процессе их службы, если таковые оказывались в его роте, но вот командирский шофёр ему нравился. Обитатель далёкой питерской окраины, Терентьев был спокойным и вежливым парнем, и даже близость к начальству не испортила его, как это нередко случается. Ни на грош не было в нем пафоса, подозрительно усматриваемого ротным в каждом столичном жителе, кроме, разве что в имени: родители (какая их только муха укусила?..) взяли да и назвали сына Артуром. Артур Николаевич Терентьев. Жуть.

Симаков коротко рванул на себя тощую фанерную дверь.

— Я здесь, Терентьев, — объявил он, вступая в комнату дежурного по КПП. — Ты ко мне? В чём дело?

— Товарищ старший лейтенант! — воскликнул Терентьев с какой-то обрадованной укоризной. — А я вас в роте ищу.

— А я здесь, — усмехнулся Симаков. — Ну так что?

И посмотрел солдату в глаза. Глаза эти были голубые, чистые, точно небушко в славный ясный денёк. Лицо румяное, нежное, бритвы не требующее. Симаков удержал добрую улыбку.

— Меня к вам послал капитан Зимин…

Дежурный по части рядовой Битяй поперхнулся горячим дымящимся чаем, отхлёбываемым из белой эмалированной кружки, замахал руками, закашлялся, таращась и по-верблюжьи топыря толстые губы.

— …он просил вас зайти к нему…

Дипломатичен рядовой Терентьев: не «приказал», а «просил», не «немедленно зайти», а просто «зайти»… И так понятно, что если начальник особого отдела вызывает к себе офицера, тем паче младшего по званию, тот должен бежать на полусогнутых…

— Холера! Не в то горло пошло, — объяснил Битяй, усиленно дыша и вытирая обшлагом кителя заслезившиеся глаза.

— …и просил, чтоб вы ему принесли документы по тому случаю вчера, когда стреляли в карауле, — закончил Терентьев. Закончил и теперь смотрел на Симакова безмятежным взором херувима.

Симаков, нагнув голову, оглядел забрызганные светлой грязью носки своих сапог. «Хилые здесь почвы, — вяло подумал он. — Никудышные — песок да глина…»

— Они у меня в роте… — проговорил он неохотно. — Ладно, понял… Спасибо, Терентьев, ступай.

— Есть, товарищ старший лейтенант! А то мне товарищ полковник велел ждать в машине, а тут…

Терентьев вышел, запнувшись о порог. Битяй перекусил сухарь с таким треском, точно хряпнул о колено здоровую жердь.

— Зубы не сломай, Битяй, — грустно посоветовал Симаков. Ничего хорошего не ждал он от визита к Зимину, и потому стал теперь сентиментален и добр, что и уловил солдатским нюхом Битяй тут же и безошибочно.

— Не, ничего, товарищ старший лейтенант, — прожевав сухарь, радостно осклабился он. — У меня зубы крепкие.

Зубы у него действительно были крепкие и крупные, как у жеребца.

— Да?.. Ну, это хорошо, — промолвил Симаков все с той же грустной улыбкой. — Это хорошо… Ладно. Слушай. Если придет капитан Зарудный, скажешь, что меня вызвали. Пускай подождет… Ясно? И еще: скажи, что звонили из товарной конторы. Возможно, завтра утром подадут вагоны под разгрузку. Понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — отчеканил Битяй по-уставному.

Симаков отправился в ротную канцелярию по узкой асфальтовой тропинке, проложенной между тоненькими молодыми осинками. Асфальт был паршивый, кустарно, кое-как уложенный, трескался, крошился — дембельская аккордная работа… Это прежний комбриг был такой любитель садово-паркового искусства, устраивал из части второй Версаль.

Осинки первыми почуяли близость осени: маленькие бледные сердечки облетевших листиков лежали на дорожке, прилипшие к мокрому асфальту, жалкие, совсем ненужные… Симаков шагал размашисто, глядя вниз, с тоскою ощущая, что ноги в сапогах совсем сырые, и с еще большею тоской думая о завтрашней вечерней встрече с Ольгой. Мысль заело, как старую пластинку: завтра разговор… и что?.. ну, разговор… надо решать… а что решать?..

На исходе зимы Симаков сошелся с молодой, двадцатитрехлетней медсестрой из загородного санатория. Звали её Ольга. Никаких к ней чувств Симаков не испытывал, роман крутился вяло, с перебоями… В ответ на робкие Ольгины попытки как-то определиться с будущим лейтенант отнекивался, отмалчивался, и домолчался до того, чего и следовало ожидать: девушка объявила, что она беременна. Это был совершенно разумный шаг: лучшей партии Ольге было не найти, и она, естественно, не желала выпускать из рук так удачно схваченную было синицу. Дурой надо быть, чтоб упустить!

И вот кавалер затосковал. Он, разумеется, понимал, что все это может быть лишь тактическим маневром. Но может быть и правдой. И тогда… ух! Он с содроганием представлял себе, как Ольга приволакивает брюхо в кабинет командира, с плачем жалуясь на автора этого брюха, представлял выражение лица комбрига в разговоре один на один… Полковник Клименко таких историй очень не любил. «Не умеешь б…ть — не берись!» — вот и весь его сказ. Правильно, конечно.

Правильно-то оно правильно, но что же делать?.. А что делать — ничего не сделаешь. Теперь как борец на «мосту».

А Ольга — она, конечно, дожмет. Ситуация беспроигрышная. Дожмет, и — амба.

Канцелярия роты размещалась в одноэтажном деревянном здании, когда-то штабе бригады. Теперь же здесь располагались вспомогательные подразделения: караульная, инженерно-саперная и автомобильная роты, не входившие в состав батальонов, а также управление склада ГСМ. Хорошее место: обжитое, уютное. Зимой тут было тепло, не то что в новом трехэтажном здании штаба; здесь еще сохранялись печки-голландки, можно было подкинуть дровишек — треск, пламя, веселый гул в трубах, и хоть в трусах ходи, а за стеной — мороз, и стекла разрисованы инеем. А летом внутри было прохладно и темновато от берез и елей, посаженных перед окнами много лет назад.

Кабинет пустовал. Симаков выдвинул верхний ящик стола, достал объяснительные: три листка бумаги, исписанных разными, но равно корявыми почерками — с отвращением перечел не очень грамотные тексты. Дело было пустяковое. Отстояв на посту самые тяжёлые часы, от двух до четырёх ночи, одуревший от усталости часовой, разряжая автомат, забыл отсоединить магазин и при контрольном спуске шарахнул очередью из двух патронов в пулеулавливатель. А разводящий, сержант, стоя рядом, прозевал. Нарушение, конечно, но не ЧП. Можно мораль и не выводить, но ведь когда коту делать нечего… Вздохнув вслух и ругнувшись про себя, Симаков толчком вбросил ящик на место, запер комнату и поспешно зашагал в штаб.

Идти было совсем недалеко, но только от крыльца — как тут же стал накрапывать дождик. Пришлось ускориться, почти бегом — и дождик тоже припустил, словно из вредности, да поздно: старший лейтенант уже запрыгнул под бетонный козырек. Там отдышался, покурил, повздыхал, глядя на уныло поливаемые окрестности. Дождевая пелена стеснила границы видимого мира до радиуса в несколько сот метров, и где-то там, за пределами, тонким голосом кричал маневровый тепловоз, точно заблудился в тумане.

Симаков бросил окурок в урну и шагнул в здание. Ответно козырнул дневальному, повернул направо и двинулся по темноватому коридору, пятная подошвами сапог бледно-бежевый линолеум. Дойдя до крайней слева двери, он остановился, одёрнул мундир, поправил повязку дежурного, поправил без нужды фуражку, кашлянул и костяшкою среднего пальца трижды деликатно постучал в дверь.

— Войдите! — раздалось из-за нее.

В подобных случаях всегда лучше перегнуться, чем недогнуться. Четкий шаг — каблук к каблуку. Спина прямая. Левая рука — по шву, правая — броском к виску:

— Товарищ капитан! Старший лейтенант Симаков по вашему приказанию прибыл!

Капитан снисходительно выслушал этот бравый рапорт как должное, не оторвавши задницы от стула, лишь полуобернувшись к двери. Рапортующий замолчал, опустив руку, а Зимин продолжал молча, с почти незаметной, но всё же усмешкой, смотреть на замершую по стойке «смирно» фигуру. Очень недолго — секунды две. Затем неторопливо повёл левой ладонью:

— Прошу.

Симаков прошагал к столу, придвинул стул, сел не спросясь и не дожидаясь предложения, забросил ногу на ногу, небрежно снял фуражку. Это вообще-то противоречило негласному этикету, но старший лейтенант был возмущен этюдом с паузой и насмешливым прищуром. «Собака, — зло подумал ротный. — Тоже мне, пуп Земли!»

— Курите? — многообещающе улыбнувшись, капитан двинул по столу пачку «Мальборо».

— Спасибо, только что покурил.

Бровями, губами и левым плечом Зимин выразил нечто, означающее, видимо, что-то вроде «наше дело предложить…», достал из пачки сигарету, вложил в губы себе, встал и вышел из-за стола.

Капитан Вячеслав Владимирович Зимин всегда был облачен в полевую форму, тонко подчёркивая тем самым своё отличие от прочих офицеров, а кроме того, не желая унижать себя ношением куцего пиджачка, параллельных штанов и позорных казенных ботинок. Строго говоря, это являлось нарушением формы одежды, но кто же посмеет указывать начальнику особого отдела?..

Даже Клименко, и тот от греха подальше не связывался с особистом, а в очень узком кругу, будучи в подпитии, если разговор заезжал на эту территорию, морщась, говорил: «Не тронь дерьмо — оно вонять не станет…» Так и ходил капитан Зимин в шитом на заказ приталенном полевом кителе, портупее и неуставных тонких хромовых сапогах с узкими носами и подточенными каблуками, всегда блестящих, ровно чёрные зеркала: ведь не надо было капитану месить грязь на техзоне или в резервуарном парке, не надо было трамбовать шагами плац — ходил, поигрывая широкими плечами и теннисной талией, рослый и стройный, надменно-вежливый с мужчинами, иронически-вежливый с женщинами, кавалергард из особого отдела, не хватало только шпор да шпаги на боку.

Приоткрыв фрамугу окна, Зимин щелкнул зажигалкой, затянулся, постоял, глядя на улицу.

— Льет, — сообщил он и запер окно. После чего вернулся за стол, сел и снова улыбнулся. «Начинается», — угнетённо подумал Симаков. И не ошибся. Действительно, началось.

— Так, — произнёс капитан. — Э-э… простите, ваше имя-отчество… запамятовал…

Имя-отчество он отлично знал. И Симаков знал, что он знает. И понял: намёк на то, что Зимин вполне оценил дерзкую выходку и не собирается оставлять её без внимания. Это было неприятно.

«Чего я, в самом деле… — кисло решил про себя ротный. — Чего доказывать…» Пустяшный гонор тут, пожалуй, что, и правда, был ни к чему. При даже небольшом желании особисту не составляло труда испортить жизнь младшему офицеру на несколько лет вперёд, а то и на всю службу.

И Симаков убрал правую ногу с левой и, кашлянув в кулак, чуть подался вперёд, скрипнув стулом. Теперь это была поза просителя в кабинете у мецената.

И капитан улыбнулся в третий раз. Он был доволен. Укрощение строптивого оказалось кратким, точным и элегантным, как блестяще разыгранный шахматный дебют.

— Юрий Михайлович, — сказал Симаков, ещё раз откашлявшись. Зимин глубоко затянулся, сбил пепел с сигареты и покивал головою, длинными струями выпуская дым из ноздрей.

— Да-да… Юрий Михайлович, верно… да. Так вот, Юрий Михайлович, вы, очевидно, знаете, зачем я вас вызвал… Что там у вас в карауле, что за стрельба?

Нудно, запинаясь, Симаков пересказал караульную историю. Закончив, передал капитану листки, которые так и держал до сих пор в левой руке.

— Вот… это объяснительные. Часового, разводящего и начальника караула.

Зимин, держа руку с сигаретой на отлёте, пробежал глазами написанное.

— А ваш рапорт? — спросил он, поднимая взгляд, в котором уже не было напускного благодушия.

— Рапорт я пока не писал, я ведь дежурный по части, отвлекаться не имею права… Как только сменюсь, так сразу же и напишу.

Симаков, конечно, не собирался писать этот долбаный рапорт сразу после сдачи наряда — делать больше нечего… Но коли спрошено, так и припугнуть не грех, а на худой конец можно, и правда, сесть и написать, хрен с ним.

И Зимин не преминул организовать Симакову этот самый худой конец, чтоб в следующий раз был повежливее, да и просто так, для профилактики, чтоб служба мёдом не казалась.

— Угу-м… Вот и отлично. Напишите и покажите мне, чтоб в долгий ящик не откладывать. Я сразу же и завизирую… До восемнадцати ноль-ноль у вас сдача дежурства, так?.. Ну, я полагаю, часа вам хватит. Вот в девятнадцать ноль-ноль и занесите. Я буду здесь. И закончим с этим делом… Ну, а какие-то выводы у вас уже имеются?

— Так точно… Часовому — наряд вне очереди, разводящему — без увольнения… а начкар, он не мой, прапорщик с первого ТПБ, это командир должен решать.

Зимин хмыкнул.

— Вы либерал, старший лейтенант, — сказал он холодновато.

— Ну почему… — пробормотал Симаков. — Все согласно Устава… какая степень нарушения, такова и степень наказания.

— Ну, смотрите, — неожиданно миролюбиво согласился Зимин.

— Вам решить… Ладно! Будем считать, что с этим делом разобрались. Принесёте мне ваш рапорт, я свои выводы изложу отдельно.

— Разрешите идти, товарищ капитан? — встал Симаков. Зимин погасил окурок, аккуратно и тщательно, до последней искры.

— Присядьте, Юрий Михайлович. — Симаков присел, недоумевая.

— Что ещё за новости?

— У меня к вам ещё вопрос. Дело конфиденциальное, так что… понимаете, надеюсь, сами. Меня интересуют несколько бойцов вашей роты, трое, точнее говоря. Потрудитесь представить мне максимум информации о них… ваши личные наблюдения, все их документы: военные билеты… какие там ещё на них документы полагаются?

— Ну, военные билеты у них у каждого при себе, как положено… а в канцелярии — учётные, медицинские карточки… характеристики, может быть, не у всех, правда… военкоматы… знаете, кто там… Да и сами они их теряют, умышленно, конечно, потерял, мол, — и взятки гладки… и пиши новую…

— Хорошо. Тогда так. Военные билеты вы у них под каким-нибудь предлогом заберёте. Не только у них, конечно, ещё у кого-нибудь, человек так у десяти. Предлог придумайте, это несложно. Что у вас есть в роте на них, давайте всё ко мне к девятнадцати часам, вместе с вашим рапортом. А теперь — ваше мнение о них. Это ефрейтор Гусев, рядовые Раскатов и Петренко. Слушаю вас.

Симаков задумался, не замечая, как над переносицей сошлись продольные морщинки. Что сказать?.. Солдат своей роты он знал не насквозь — восемьдесят пять человек, поди-ка уследи… Конечно, кто-то был ему знаком получше. Но эти трое?..

— Гм, — неуверенно начал он и провёл пальцами по щеке, ощутив отросшую за ночь щетину. — Что сказать?.. Ничего плохого о них сказать не могу. Солдаты как солдаты. Нарушений по службе не отмечено… разве что давно, полгода назад, Петренко был обнаружен спящим на посту. Был наказан. Потом замечаний не было. Остальные двое без нарушений… нет, ничего особенного за ними не замечал.

— Да этого и не нужно, — произнёс капитан. — Замечать что-то особенное. Меня просто интересует подробная информация о них. Характер, склонности… взаимоотношения с сослуживцами. Уровень их развития. Образование. Вот такие вот вещи. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул Симаков, хотя ничего толком не понимал. — Ну… взаимоотношения у них у всех вроде бы ровные, так конфликтов вроде не было…

Тут старший лейтенант слегка запнулся, вспомнив, что конфликты всё же были. Неделю или чуть больше тому назад ему доложили, что Раскатов сцепился с Терентьевым в столовой — из-за чего, шут их знает. Случай никчёмный, но раз дошло до ротного, надо отреагировать, иначе пришьют бездействие и безынициативность, ушей лишних много. Он вызвал Раскатова в канцелярию, потребовав объяснений. Тот, насупясь и глядя в сторону, отговорился какой-то ерундой: мол, командирский извозчик оборзел, схватил со стола их взвода тарелку с белым хлебом, утверждая, что это хлеб для автороты… ну и так далее. Симакову некогда было вникать в подобные глупости, он сделал бойцу короткое и энергичное нецензурное внушение, пообещал «вздрючить», если нечто подобное повторится, и отпустил его. После чего взял «Тетрадь индивидуальных бесед с личным составом» и записал в неё, что «проведена индивидуальная беседа с рядовым Раскатовым на предмет понимания воинского долга и дисциплины…» — это было необходимо для отмазки.

Вспомнив это, ротный на мгновение замялся, но решил, что говорить не стоит. Пустое.

— …не было. Ну, насчет уровня… Петренко — он деревенский, так что он попроще… А эти, Гусев и Раскатов, городские… вроде бы по десять классов у каждого… ну, обычные парни… не философы какие, но и не дураки… н-ну, что ещё… склонности?.. ну, какие склонности?..

Вспоминая, Симаков хмурился, почёсывал темя, сосредоточенно смотрел в край столешницы. Зимин молчал, снисходительно наблюдая, как старлей мучительно ковыляет по лингвистическому бездорожью. Глаз отмечал собравшийся складками мундир, несвежий галстук, расшатавшуюся звёздочку на просвете правого погона, торчавшую над плечом косым причудливым грибком… «Сапог», — с удовольствием подумал капитан про дежурного по части. С удовольствием потому, что себя он «сапогом» не ощущал.

— …какие склонности?.. ну, я не знаю, что вас конкретно интересует… ну, вот Гусев, например, я знаю, занимается спортом, штангой, он и сейчас в спортзал ходит, тренируется мало-помалу… вообще, хороший солдат, никаких замечаний… авторитетом пользуется…

Мотнув левой рукой, Зимин быстро глянул на часы.

— Так, — прекратил он натужное повествование. — Ну, хорошо. В общих чертах ситуация ясна. Значит, в девятнадцать ноль-ноль я вас жду с вашим рапортом и всеми — я подчёркиваю! — всеми документами на этих троих. Военные билеты вы у них сможете взять до этого времени?

— Военные билеты?.. Постараюсь… А! Раскатов в караул идёт, вот сейчас заступает. У него не возьмёшь. У остальных, Петренко и Гусева, заберу.

Зимин недовольно моргнул, бегло стукотнул пальцами по столу.

— Ладно. Тогда не надо. Потом у всех троих, после… М-м… ну, всё. Идите, и, надеюсь, понимаете? — о разговоре этом никому ни полслова. Ясно?

— Так точно, — сказал Симаков, вставая. — Разрешите идти?

— Идите.

2

Симаков ушёл, унося с собою тягостное недоумение от состоявшегося разговора. Ну да пусть его. Пускай извилинами пошевелит. Ему полезно.

Зимин с удовольствием потянулся, всласть зевнул, клацнув зубами. Легко, пружинисто встал, вытряхнул из пачки сигарету, молодцевато подшагал к окну, открыл фрамугу — и вместе с дождевой свежестью в прокуренный кабинет влился какой-то иной, лёгкий, почти неуловимый запах: не то безмерных лесных пространств, не то ранней северной осени, не то ещё чего-то, необъяснимого словами — грустный, смутно напоминающий о чём-то позабытом запах… Будь у открытого окна кто другой, возможно, и взгрустнул бы, но капитан Зимин был не таков. Он не грустил. Докурив, он выбросил окурок на улицу, закрыл окно и подошёл к небольшому настенному зеркалу.

Он любил свою наружность и был с ней щепетилен. Считал почему-то, что похож на англичанина. Кто его знает, может, и правда, похож. Волосы прямые тёмно-русые, лицо худощавое, нос прямой, подбородок твёрдый, глаза серые. Увидевши себя в зеркале, чуть прищурился, сообщая лицу выражение суховатой корректности. Повернул голову на полоборота вправо, бесясь на отражение. И тут заметил на подбородке прыщик. Нахмурясь, он торопливо подошёл к двери, запер её и воротился к зеркалу. Приблизившись вплотную и выпятив челюсть, довольно долго изучал ситуацию, пока не убедился с огорчением, что выдавить не получится: рано. Придется малость обождать… Отступив назад, он принагнул голову, осматривая причёску, средним пальцем левой руки аккуратненько подрихтовал пробор (со стороны могло показаться, что капитан давит ногтем вшей), подрепетировал ледяную улыбку и остался доволен. Отомкнул дверь и уселся за стол, достав из сейфа рабочий блокнот.

Раскрыв его на текущей странице и взяв ручку, Зимин подчеркнул жирной линией коротенькую надпись. Надпись эта заключала в себе следующее: «Раскатов —?». Имелся в виду тот самый рядовой Раскатов, один из трёх бойцов стрелково-караульной роты. Поджав в раздумье губы, капитан постучал ручкой по столешнице.

Вчера поздним вечером у него состоялся разговор с агентом. Сеть информаторов, задействованных начальником особого отдела в различных подразделениях бригады, была небольшой, но эффективной — Зимин был в курсе практически всех подробностей солдатской жизни. Достоверность данных им перепроверялась, ни один из завербованных не знал об остальных, встречи и передача сведений отличались сугубой конспиративностью. Такой была и встреча с рядовым второго взвода СКР Левашовым, назначенным в караул часовым на третий пост — самый глухой, вдоль самой удалённой, южной стороны периметр, где на колючку внешнего ограждения плотно напирал угрюмый еловый бор. Левашов был в третьей смене, с двадцати двух до полуночи, и по предварительной договорённости рандеву должно было состояться без четверти одиннадцать у пожарного водоёма — небольшого, полного тины и головастиков пруда.

Зимин отлично знал окрестности военного городка и по карте, и живьём: он, хотя и был чистый горожанин, любил блуждать по лесу. Манили едва заметные тропки, ведущие неведомо куда, тревожные вскрики птиц и запах хвои, тихо журчащие родники и крохотные странные озерца с тёмною водой… И под предлогом изучения подходов к части и выяснения уязвимых позиций в ограждении, капитан отправлялся бродить по нехоженому молчаливому царству, не замечая непогод, не спеша никуда, глубоко, с наслаждением дыша берёзово-еловым настоем. По натуре своей он вряд ли мог вполне оценить приглушённую, не всякому открытую прелесть северной лесной страны, но что-то звало, что-то неясно касалось его нетрепетного сердца: над пиками елей текли облака, и ветер непонятно говорил о чём-то, и он был здесь совершенно один, бесшумный, точно призрак, скользящий меж стволов, и не хотелось уходить отсюда, хотелось раствориться в вечном этом сумраке, слиться навсегда с этим прекрасным, чистым и суровым миром.

Он подъехал на своей «шестёрке»; свернув с лесной дороги на заранее присмотренную крохотную полянку, заглушил мотор и выключил все огни. Автомобиль он приобрёл по случаю год назад, очень выгодно. Вообще, в нём была коммерческая жилка, и, повернись обстоятельства лет пятнадцать тому назад иначе, он, возможно, стал бы неплохим купцом… Он переобулся, надев охотничьи резиновые бахилы, набросил прорезиненный, с капюшоном, офицерский дождевик, захватил трёхсветовой фонарь и, заперев машину, углубился в чащу, слегка помогая себе синим огоньком. Превосходно ориентируясь на местности, капитан не нуждался ни в компасе, ни в карте, продвигался быстро и практически беззвучно… И вот впереди забрезжил свет прожектора. Пронырнув меж ёлками, Зимин очутился точно у назначенного места с внешней стороны ограды. Скучно сеялась дождевая пыль, чёрная в неживом электрическом свете поверхность пруда мелко-мелко дрожала, как в ознобе, и вместе с нею так же мелко трясся одинокий на холодной воде осиновый листочек, занесённый сюда, вероятно, из резервуарного парка.

Справа послышались чавкающие по размякшей глинистой почве шаги, смутно заколыхалась тень, и вскоре в прожекторном ореоле возникла похожая на ку-клукс-клановца фигура часового в плащ-накидке с остроконечной головой. За левым плечом внушительно и грозно блеснуло лезвие штык-ножа. Фигура свернула с расквашенной тропы на траву, приблизилась — и, когда расстояние сократилось до нескольких метров, Зимин моргнул вспышкой синего света.

— Товарищ капитан?.. — сипло прошептал часовой.

— Я, — так же вполголоса отозвался Зимин. — Шагай ближе. Рядовой Левашов был могучий парень, торс его точно распирал китель изнутри — настоящий богатырь, полный мужик в девятнадцать лет.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — подойдя, проговорил он, улыбаясь. Улыбки этой Зимин не видел, но почувствовал её.

— Здравствуй, — сказал он без эмоций в голосе. — Ну, давай, какие новости. Коротко.

— Понял, товарищ капитан. Первое, значит, дело такое. Это насчёт Хроменкова. Помните, вы говорили?.. Ну, так вот, ребята говорят, что он двести литров семьдесят шестого задвинул. Бочку, в смысле. Вроде, говорят, на автобазу. Ну, это конечно, так, между собой болтовня, но я думаю, что так оно и есть…

Зимин тоже думал, что так оно и есть. Прапорщик Хроменков, начальник хранилищ склада ГСМ, был вор очевидный, но в допустимых пределах, следовательно, интереса для особого отдела пока не представлял. Но иметь на него крючок было бы, понятно, делом нелишним.

— Ладно. Поприслушивайся, поузнавай поконкретнее. Сам понаблюдай, аккуратно только, не в оглоблю. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан.

— Так. Ну, что ещё?

— Теперь насчёт дури. Я думаю, это азеры. У них берут, я в разговоре слышал, один брал, говорят. Такой Дорофеев с третьего ТПБ, со второй роты. Он, говорят, постоянно ширяется, втихую. Я…

— Стоп. Погоди. Кто говорил тебе об этом Дорофееве?

— Да это так, в разговоре трепались…

— Левашов! — повысил голос Зимин. — Ты мне дурака тут не включай. Кто говорил тебе? Фамилия?

— Да не, товарищ капитан, я ничего… Это Белов, повар. Мы с ним так приятельствуем по малости, он парень нормальный…

Капитан мысленно нахмурился. Повар солдатской столовой сержант Белов был его креатурой. Зимин лично выцепил его из окружной школы поваров и, согласовав с Клименко (единственным, кто знал), воткнул на это место. Повар! — важнейшая фигура, центральный нерв солдатской жизни, и, разумеется, плох тот начальник особого отдела, который не имеет своего человека на этой должности… Наркотики Зимин сразу же определил Белову в качестве одного из приоритетных направлений работы, тот вычислил и сдал нескольких наркоманов, но всё это была мелочь, ничего серьёзного. А вот недели две тому назад Белов сообщил, что, по его подозрениям, существует налаженный канал хранения и сбыта марафета, но надо, мол, как следует всё уточнить… Две недели миновали, но ничего нового повару узнать не удалось — последняя встреча состоялась позавчера. И вдруг выясняется, что постороннему человеку (он, естественно, не должен был знать о Левашове точно так же, как и Левашов не должен знать о нём) он говорит нечто совсем другое… И, собственно, зачем он это говорит?.. Капитан отметил про себя, что и источник из третьего батальона помалкивал… хотя со времени последнего контакта прошла уже неделя, так что…

Но в любом случае разобраться следовало безотлагательно. Если система начала двоить, то надо принимать решительные меры к выяснению причин. Упустишь — пиши пропало. Ситуация уйдёт из-под контроля. Надо немедленно и жестко говорить с Беловым. Завтра.

— …он говорил, мол, Дорофеев брал у азеров, а я так и прикинул, что похоже: у них тут в городе земляков полным-полно, на базаре торгуют… Они к ним в увольнение в гости ходят, там и берут. Я думаю, у них здесь тайник, где-то в части. Место надёжное, милиция не сунется, да никто и не подумает. Везут дурь из дому, вместе с мандаринами ихими, наши у них берут, в части прячут и в город мелкими партиями выносят — на КПП-то не шмонают… Я думаю, так.

— Думаешь, так… — проговорил капитан рассеянно, плотно размышляя о возможных причинах противоречивости информации. — Ладно. Какие-то соображения есть — где могут прятать?

Левашов с сожалением прищёлкнул языком по-восточному — набрался от сослуживцев.

— Не, товарищ капитан. Пока не знаю.

— Узнай! Узнай, чтоб не пустая это болтовня была, а реально — да или нет. А иначе только воздух зря месить. Давай займись этим делом в первую очередь. Конкретные подозрения на кого-нибудь есть?

— Да так вроде нет… Ну, есть, конечно, орлы, которые из себя героев строят — ну да это муть…

— А Белов говорил конкретно? У кого Дорофеев брал?

— Не. Он только сказал, что у азеров берёт, а у кого — не сказал. Капитан опять отвлекся, напряженно соображая, как ему завтра лучше выудить повара, но тут же вернул себя к разговору. Долго прохлаждаться здесь было нельзя.

— Ну ладно. Значит, понял? — наблюдай. Внимательно, осторожно. Не форсируй, языком не трепись. Если что реальное наклюнется — немедленно сообщай условным сигналом. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан. Я думаю, Дорофеева этого надо пощупать…

— Ты думай о том, о чём я сказал. О другом будут думать другие. Разобрал?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот так. Ещё что есть?

— Да как сказать… Одно тут… ерунда вроде, но я думал, что посоветоваться надо, на всякий случай…

И Левашов выжидательно замолчал. Зимин усмехнулся.

— Ну, надо, так советуйся.

— Да и сказать-то… Ну, короче, было так: вчера ночью… в смысле сегодня встал я по-малому, сходил, вернулся, а у меня сосед по койке, Раскатов Саня, с нашего взвода, дембель уже, и я когда назад улёгся, он так вдруг дрыгнулся и заговорил во сне. Да не по-нашему…

Зимин удивился безмерно.

— Подожди, — прервал он. — Как это — не по-нашему? Не по-русски, что ли?

— Вот именно что не по-русски! Я сам обалдел…

— Стоп. Погоди. Ты уверен, что он говорил? Может, он что-то там пробормотал спросонья, а тебе показалось невесть что?

— Да нет же, товарищ капитан! Именно что говорил. В том-то и дело. То есть это… ну, это не бормотание было не… м-м… ну, короче, это именно что-то сказано было, четко так, да ещё так как-то с опаской такой, с тревогой, что ли… Сказал, на другой бок перевернулся и обратно задрых. То есть он и не просыпался, а во сне сказал.

Новое дело, подумал капитан. Дожили.

— Ну и на каком же языке он говорил, по-твоему? Левашов досадливо двинул левым плечом и опять прищёлкнул языком.

— Если б я знал, товарищ капитан…

— Ну ты в школе иностранный учил? Какой?

— Учил, — признал Левашов. — Немецкий. Только я из-за него и ушёл после восьмого класса. Как только подумал, что ещё два года его зубрить — не, думаю, хватит… Помню только «гутен таг» и ещё какое-то «их бин». А что это — «их бин»? — не помню… Нету способности к языкам, товарищ капитан, хоть умри. Я их и на слух-то не отличаю. Мне что по-английски, что по-немецки, что наши чурки шпарят по-какому там: по-узбецки ли, по-азебаржански — мне один пень, без разницы. Что так: гыр-гыр-гыр, что эдак.

— Ну ладно, — остановил разговорившегося бойца Зимин. — Что обратил внимание, хвалю… Как, говоришь, его?.. Раскатов… Ладно. Разберемся. Ну всё, пора. Значит, ты меня понял: главное твоё дело сейчас — марафет. Ищи, нюхай, смотри!.. Но без всякой самодеятельности, понял? Если что-то реальное вскрылось, сразу же сообщать мне, без проволочек. Условный знак?

— Сбоку на гараже стрелка вниз, синим мелком, — четко ответил часовой.

— Мелок есть?

— Есть, товарищ капитан, порядок.

— Ну-ну. Держи, — и капитан просунул руку между горизонталями колючки, передавая агенту пачку «Астры» и сложенную пополам пятёрку.

— Спасибо, товарищ капитан, — смущённо повеселел Левашов, неловко принимая гонорар в могучую, с загрубевшей кожей лапищу. — Как раз курево кончается…

— Ты в увольнение когда идёшь? — спросил Зимин. — В субботу?.. Ладно. Значит, тогда в субботу, где обычно, в парке. В той же аллее. В семнадцать ноль-ноль. Всё!

На этом они расстались. Часовой, поправив сползший автомат, грузно зашагал по своему маршруту, начальник особого отдела, отступив в тень ёлок, растворился в чаще.

Сообщение о неожиданном лингвисте Раскатове озадачило капитана. Он был задумчив, когда заводил машину, когда ехал домой, когда, вернувшись, пил чай перед сном… Левашову он поверил. Не потому, что так уж доверял, а потому, что у того просто не хватило бы фантазии придумать такое, а если бы и хватило, то — зачем?.. Ничего толком не решив, Зимин отложил этот вопрос и вплотную занялся Беловым, прорабатывая тактику разговора: чтобы и повара просветить со всех сторон и Левашова перед ним не засветить. Тактика была выработана, но оказалась ненужной, поскольку, когда назавтра, ближе к ужину, под предлогом проверки раздаточной книги и рациона Зимин отсек сержанта на кухне и уже хотел было назначить встречу, тот сам, озаботившись лицом, кинулся быстро и сбивчиво выкладывать то, что он узнал, по его словам, в последние два дня. Выходило следующее. Дорофеев, наркоман со стажем, вовлек в это дело одного своего сослуживца, придурка, пожелавшего попробовать острых ощущений. Скинувшись, они приобрели у азербайджанца Джалилова из хозвзвода порцию маковой соломки, заранее соорудив из двух лезвий, спичек и обрывка электропровода кипятильник, Дорофеев умело сварганил гадское варево — и оба потом ширялись и балдели. Какой от такой дряни может быть балдёж — сказать трудно, да и не в этом дело. Главное, — озираясь, торопливо и горячо втолковывал повар, — главное, что удалось нащупать хвост. — Наговорил он, теперь пронаблюдаю за Джалиловым и отслежу его связи. И мы их накроем, товарищ капитан, можете не сомневаться, — обещал он.

Разговор был нервный и комканый, в любую секунду мог кто-нибудь войти; за тонкой стенкой возились, гремели посудой и кричали ребята из наряда по кухне, да и вообще, долгая беседа вполголоса особиста с поваром была явлением странным, поэтому следовало не задерживаться… Тут в кухню ввалился в чумовом азарте работы боец с ведром, на две трети наполненном пшённой крупой, и повар не по делу напустился на него, размахивая руками. Дневальный оторопел, разинул рот и растерянно переводил глаза с сержанта на офицера, чуть выставив вперёд руку с ведром в качестве аргумента. Ситуация была нелепой, какой-то бестолковой, задерживаться дальше становилось невозможно, а Зимину все никак не шел на ум способ организации следующей встречи, от этого он впал в раздражение и, так ничего и не придумав, вышел из столовой, недовольно зашагав к себе. В кабинете он сначала прошёлся бархоткой по сапогам, восстанавливая припорошенный пылью блеск, внимательно причесался перед зеркалом, а затем уже уселся за стол и стал думать.

Суетливое рвение Белова не понравилось ему. Какое-то в этом было непонятное излишество, повар словно бы нервничал, словно боялся чего-то… Чего? Или кого? Что-то тут было неладно.

Зимин хмурился. Белов был одним из самых значительных агентов, он давал в особый отдел максимум информации. Другим таким же ценным источником был рядовой первого ТПБ Свиридов — он был менее осведомлён, чем Белов, зато работал по вдохновению: ему нравилось быть сексотом, он ощущал волнение и гордость от осознания собственной тайной значимости, а кроме того, он обладал острой наблюдательностью и бойким изворотливым умишком. Зимин подумал, что, видимо, придется привлечь Свиридова… Да, пожалуй. Остановившись на том, он временно отложил эту проблему и занялся вопросами бюрократическими. До двадцать пятого числа нужно было отправить вверх по начальству чёртову уйму отчётности, и сроки уже подпирали… Механически заполняя цифрами графы разнообразных бланков, капитан думал о непонятном поведении Белова, и почему-то продолжала пробиваться мысль о Раскатове, и, в конце концов, он оставил повара и попытался вспомнить облик караульного… не получилось. Нет, не знал он такого, не помнил.

Отложив в сторону ручку, Зимин с неудовольствием посмотрел на испачканные указательный и средний палец (донесению полагалось быть заполненным чёрными чернилами), встал, открыл окно и закурил. Неизвестный ему рядовой Раскатов вместе со своим ночным говорением никак не шёл из головы.

Штатские могут сколько угодно потешаться над такими словами, как «осторожность» и «бдительность», сколько угодно язвить по поводу глупости и шпиономании — на то они и штатские, и обижаться на них нечего. Откуда им может быть известно, как бывает?.. А капитан Зимин знал, как оно бывает. Кем оказываются раскрытые агенты как завербованные, так и нелегалы: таксистами, дворниками, милиционерами… И то, что презрительному интеллектуалу кажется неостроумным детективом, для контрразведчика самая что ни на есть обычная, скучная даже реальность, будни.

Надо прощупать, — твёрдо решил капитан, по обыкновению тщательно притушивая сигарету. — Прощупать этого Раскатова. Просмотреть документы, личный контакт… он из СКР, значит, в карауле… это легче… проверка несения службы.

Собрав готовые донесения, Зимин отнёс их на подпись к комбригу. Увидев в коридоре второго этажа слоняющегося без дела командирского водителя, отправил его за Симаковым, удачно вспомнив в этот момент о происшествии в карауле сутки тому назад, когда дурак-часовой залупил двумя патронами в пулеулавливатель, а такой же дурак-сержант, стоя рядом, считал ворон. Собственно говоря, можно было просто приказать солдату сбегать за старшим лейтенантом, но это не была бы чистая работа — пусть ненадолго, но всё же в мозгах у Терентьева зашевелились бы зряшные мысли: зачем вызвал?.. что понадобилось?.. — и родились бы ложные, но совершенно не нужные рядовому бойцу умозаключения. А так всё четко и ясно: начальник особого отдела вызывает командира роты на клистир — и тишь и гладь в солдатской голове. Капитан Зимин был эстет своего дела.

Спустившись к себе, он мимолётно глянул в зеркало и сунул подписанные командиром донесения в сейф: время было к пяти, и секретчица, конечно, уже запирала своё хозяйство, торопясь на автобус. Зимин улыбнулся.

Зав секретным делопроизводством части Тамара Львовна Гуляева была, как и все женщины, любопытна и корреспонденцию, проходящую через свои руки, читала с увлечением — да вот только беда: любопытного там было не так уж много, обычно речь шла о количестве бензина или каких-то труб, или противогазов, пропади они пропадом. Грозные приказы с описанием чрезвычайных происшествий и раздачей слонов на головы провинившихся читать было уже значительно интереснее, но более всего хотелось Тамаре Львовне запустить глаз в переписку начальника особого отдела. Просто свербило у неё от такого желания, но капитан Зимин — чтоб ему пусто было! — являвшийся всегда с противной улыбкой и странными фразами типа «Примите телеграмму от братьев Карамазовых», этот чёртов Зимин неизменно приносил свои бумаги, заклеенными в конверт, на котором было напечатано на машинке, допустим, так: «Донесение по форме А-16/к»

— и секретчице ничего не оставалось, кроме как, дополнив это донесение сопроводиловкой, вкладывать конверт в другой, больший, прошивать и опечатывать. Честно говоря, никакой нужды в капитанском конверте не было, но Зимин забавлялся, глядя на бессильное клокотание секретной дамы, и смеху ради усугублял это клокотание, с многозначительным видом выдавая дурацкие афоризмы, в которых, как он проницательно догадывался, Тамара Львовна тщетно пытается отыскать глубинное содержание. Всё это было тем занятнее, что доводись Тамаре Львовне всё-таки заглянуть в донесения, она была бы жестоко разочарована, не обнаружив там ничего, кроме цифирек, расписанных по квадратикам. Но начальник особого отдела не спешил разочаровывать секретчицу.

Вспоминая это, Зимин длинно и как-то посторонне улыбался, вся джентльменская ретушь куда-то ушла с его лица, и сразу стало видно, что никакое оно не английское, а вовсе русское — и если б кто-либо из сослуживцев увидел его в эту минуту, то, наверное, тоже бы улыбнулся, неожиданно поняв, что капитан молод, и что жизнь в нём играет так же, как и в любом другом человеке, что он не прочь созорничать, да и что он просто неплохой парень, только должность сделала из него такого вот гуся.

В дверь кабинета постучали, Зимин спохватился и моментально вернулся в свой имидж. Это явился Симаков. Офицеры побеседовали, и Симаков ушёл. А капитан теперь глядел на подчёркнутую жирной линией надпись «Раскатов —?» и постукивал ручкой по столу. А через несколько секунд перестал постукивать. Потому что его посетила мысль — простая, как кирпич на голову. А вдруг этот самый Раскатов, — подумал Зимин, — какой-нибудь там чуваш или мордвин? И говорил во сне по-своему — по-чувашски или мордовски… Имена-то и фамилии у них русские… А Левашов, как он говорит, английский от узбекского не отличит… Да. Хорошее объяснение. Простое.

Зимин поднялся, походил туда-сюда по кабинету и остановился у окна, невидяще упёршись взглядом в промозглые сумерки. И понял, что ему не хочется, чтоб всё объяснилось так обидно просто. Хотелось тайны.

Он вспомнил свои походы по лесу. Там было это — необъяснимое, где-то вроде рядом, но не давалось в руки, отступая за стволы деревьев, маячило, потрескивая в малом отдалении валежником, и было не понять где — спереди ли, сзади, слева, справа…

Вдруг захотелось в лес, да так, что капитан, не зная сам зачем, схватил фуражку и выскочил из кабинета, опамятовавшись уже на полпути к выходу из штаба. Стало неловко — хорошо, что никого в кабинете не было. «Мальчишество», — сердито подумал он про себя, но всё же вышел на крыльцо покурить. Курил, смотрел. Дождь перестал, и туман вроде бы как отошёл, но опустились сумерки, всё уже в зыбкой полумгле… Мимо устало прошагал сменившийся с наряда караул; его начальник, лейтенант, завидев руководство, аж издалека выкатил глаза, растворил рот и начал забирать воздух в грудь, чтобы гаркнуть: «Смирррно, рравнение нна-право!!» — но Зимин махнул рукой, и строй прошёл мимо, тяжело ступая, — осунувшиеся хмурые лица, приоткрытые рты, потухшие глаза… Взгляд Зимина отыскал Левашова: тот шагал в такт со всеми, так же устало, опустив голову, не глядя по сторонам. Колонна повернула направо, за угол здания, топот вскоре затих. Капитан бросил окурок в урну, сдержанно зевнул. Вдалеке тревожно гукнул локомотив, долетел приглушённый расстоянием перестук колёс. Справа резко дунул холодный ветер, и Зимин поспешил войти в здание. Идя к себе, он решил, что сегодня обязательно познакомится с Раскатовым воочию, если документы ничего не прояснят. С этой мыслью он отпер кабинет, включил настольную лампу и сел работать с очередной порцией донесений.

Он увлекся, и когда в дверь постучали, удивился, обнаружив, что уже семь часов. Прибыл Симаков, принёсший истребованные капитаном документы на трёх своих солдат. Гусев и Петренко Зимина, конечно, не интересовали, их он приплел к этому делу, наводя тень на плетень. Просмотрел список личного состава и выбрал две фамилии наугад… Ротный предъявил учётные карточки и медицинские книжки, а характеристики только на двоих. «На Петренко этого документа не было, военкоматчики не прислали», — извиняющимся тоном пояснил Симаков. «Ну и ладно, нет так нет», — сказал Зимин, и не стал мытарить старшего лейтенанта, отпустив его. Затем запер дверь и приступил к изучению документов.

Взяв учётную карточку Раскатова, он тут же отыскал в ней графу «национальность»… Русский! Загадка не исчезла, и душа приятно затревожилась перед ней. Азарт охотника, идущего по следу.

Так. Раскатов Александр Викторович. Русский… год рождения… так… призван Северо-Восточным окружным военкоматом… военкоматом города… ага, Урал… «крупный промышленный центр… стратегический узел…» промелькнули в памяти странички «Справочника офицера»… Так. Состав семьи: отец, мать, брат… несовершеннолетний. Место работы — приборостроительный завод, электромеханик… А образование у него?.. техникум, среднее специальное, значит.

Проштудировав карточку, Зимин не нашёл в ней ничего необычного — разве только то, что парень сразу же попал в войска, минуя учебку. Для человека, имеющего за плечами техникум, это не совсем характерно… хотя и ничего странного в этом нет. Бывает такое сплошь и рядом, в военкоматах этих, действительно, сплошное уродство… Ну-с, ладно, дальше… Он просмотрел медицинскую книжку, выругав мимоходом врачей за почерк, но всё же разобрал, что Раскатов А. В. ничем серьёзным не болел ни в детстве, ни в юности, а в медсанчасть бригады обращался один раз, прошлой весной, в марте, с жалобой на насморк, жар и недомогание. Был констатирован грипп, выписаны лекарства, латинские названия коих капитан выяснять не стал, и назначен стационарный режим, по истечении которого, через неделю, рядовой Раскатов был отправлен в родную роту бодрым, здоровым и полноценным солдатом. Всё.

Отложив книжку, Зимин пробежал глазами характеристику с места работы, заверенную военкоматом, но, ясное дело, ничего оттуда не извлек. «За время работы… показал себя трудолюбивым, исполнительным, дисциплинированным работником… инициативен… порученные задания выполнял качественно и в срок… морально устойчив, политически грамотен». Тьфу! «Начальник цеха А. И. Пеньков». Хорошая фамилия. Соответствующая содержанию.

Оставив потрёпанный листок, Зимин встал, прошёлся от стола к окну и обратно. Остановился посреди комнаты. «Визуальное изучение документального материала подозрений не вызвало», — помыслил он стандартной формулировкой, подобно А. И. Пенькову, вернулся к столу, сел и закурил.

В общем-то этого и следовало ожидать. Что может быть подозрительного в документах?.. «Национальность — китаец?»… М-да. Ну что ж, значит личный контакт… личный… конта-а-акт… — врастяжку думал капитан, пуская в потолок колечки дыма, по мере подъёма начинавшие колебаться, терять форму и, наконец, бесследно исчезавшие… «Чепуха всё это», — с отвращением решил он и встал, чтобы открыть окно. Открыл. Свежо на улице, славно. Прохлада, сумерки… За промокшей спортплощадкой с уныло провисшей рваною волейбольной сеткой, бетонным забором, за неопрятными панельным домами военного городка со множеством самодельных несуразных антенн над плоскими крышами тёмной стеной с ломаной линией верха таинственно молчал лес. — Че-пу-ха, — с ударением произнёс Зимин, отходя от окна. — Одному дураку померещилось, другой — даром, что в капитанских чинах — уши развесил, шпионов ищет… А тут…

Марафет! Марафет — вот главное! Аж по спине озноб — что будет, если вскроется, что орудовала целая организация!.. Тайник! Под носом у начальника особого отдела!.. Чёрт возьми… Белов! Он явно был напуган. Кого бояться? Меня?.. Зачем ему меня бояться?.. Нечисто что-то здесь, нечисто. Палёным пахнет. Искать!.. Свиридов… ага, в воскресенье… чёрт, пораньше бы… Д-да, тут уж по головке не погладят, если что… скорее вовсе снесут её к едрёной бабушке, головку-то…

Он поморщился. Голова, видимо, напуганная перспективой снесения, начинала болеть. Начало было многообещающим: он знал, что потом это разрастётся до беды. От всей этой мороки, от нещадного курева… Это давление: боль изнутри тупо плюхалась в виски. Домой надо, прилечь. А с Раскатовым этим, чтоб ему…

Зимин не любил бросать начатое на полпути.

Но как пробуравила предательская мыслишка «домой!», так и стало невмоготу… И, помаявшись несколько секунд, он выбрал компромисс: завтра. «Завтра проверю», — сказал себе он, собрал со стола бумаги, сложил в сейф, закрыл его и опечатал. Проверил окно, осмотрел себя в зеркале, надел фуражку, погасил свет и вышел.

При появлении его на КПП дежурный вскочил так, будто его ткнули иголкой в зад, перед этим суетливо сунув что-то в стол, и вытаращился на капитана преувеличенно честными глазами, аккуратный, опрятный, безукоризненно подшитый.

— Товарищ капитан! — звонко выкрикнул он, сияя преданным взором (точно, виноват: или книжку читал или письмо писал). — За время несения службы происшествий не случилось! Дежурный по КПП рядовой Анисимов!

— Вольно, рядовой, — дружественно сказал Зимин. — Ну-ка, кликни мне кого-нибудь из караула.

Громыхнув стулом, боец резво подскочил к окошку, соединяющему окошко и караульное помещение.

— Караульные! — требовательно завопил он. — Срочно! Начальник особого отдела!

И отстранился, давая место Зимину. В караулке произошёл заполошный шум, топот, беготня, выкрики: «Начальника караула!.. Быстро!..» — грохнула упавшая табуретка, и оконный проём заполнился усатой и красномордой физиономией начальника караула прапорщика Хроменкова, того самого бензинового жулика.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — сказала физиономия, насторожённо бегая маленькими тёмными глазками.

— Здорово, Леонид Никитич, — душевно приветствовал физиономию Зимин, улыбаясь. — Как успехи? Как бензин?

— Какой бензин? — осторожно спросил Хроменков после секундной паузы.

— Ну как, какой? — простодушно удивился капитан. — Твой бензин, складской! Ты ж у нас бензиновый король, Рокфеллер, так сказать, местный, — засмеялся он, поселяя прочную тревогу в прапорщиковой голове.

— А-а, — натужливо заулыбался и Хроменков. — Так а что бензин?.. Лежит себе, это… Жив-здоров…

На середине фразы начальник караула закашлялся и теперь кряхтел, выпучивая глаза, отхаркивался и отдувался.

— Ну и отлично, — сказал Зимин. — Слушай, Никитич! Дай-ка мне караульную ведомость глянуть, посмотрю я, что там у вас.

Окошко освободилось, и оттуда донеслось бумажное шуршание, а потом мясистая рука прапорщика с плотно въевшимся в толстый палец потускневшим обручальным кольцом протянула капитану сложенный вдвое плотный жёлтый лист.

Сев за стол (рядовой Анисимов деликатно и почтительно шевелился за спиной, ненавязчиво покашливая — боялся, как бы не обнаружился спрятанный криминал), Зимин просмотрел ведомость. Вот оно: рядовой Раскатов, первый пост, первая смена… Сейчас, значит, на посту. Первый пост — это вдоль железной дороги, любопытно… Н-ну, ладно. Зимин встал. Болезненная пульсация в висках усилилась.

— Всё в порядке? — спросил он, возвращая бумагу. — Наряд приняли как положено? Замки, печати — всё в норме?.. Часовых развели?

— Всё, всё, товарищ капитан, всё в порядке, — спешил заверить Хроменков, радуясь уходу от бензиновой темы. — Я лично проверял… в общем и целом всё в порядке, на тридцать третьем хранилище только печать смазана была — это второго ТПБ, я их заставил пропечатать, Шумилина… Ругался, чёрт, ходить ему было неохота, но сходил, сейчас порядок. Часовых сменили, всё как положено…

— Ладно, — подвёл черту Зимин. — Ну, смотрите, чтоб было без проблем… Командир ещё не уходил? — спросил он зачем-то, хотя видел, что машина со скучающим водителем стоит у штаба.

— Нет, нет, не уходил! — старательным дуэтом дружно ответили Хроменков и Анисимов, и капитану это было приятно.

— Ну, добро. Успехов в службе, — пожелал он и улыбнулся. Только губами. Глаза смотрели холодно.

3

Караульным отдыхающей смены положено спать два часа. Они и спали. Но не все. В небольшой комнате был тесный воздух, насыщаемый дыханием, различными сонными звуками и испарениями обмотанных вокруг голенищ портянок, долго превших в разгоряченных ногами сапогах. В тёмное окно рвался ветер, дребезжа стеклами.

Трое спали, всхрапывая, постанывая, причмокивая во сне. А один, на ближнем к двери топчане, просто лежал под старой, со споротыми погонами шинелью, недвижным взором глядя в потолок. Глаза давно привыкли к темноте. Это был рядовой Александр Раскатов.

Спать не хотелось, и это было хорошо. Заснуть было страшно. Он не хотел признавать этого, а приходилось признавать. Страшно — после позавчерашней ночи.

Он не помнил, как всё это получилось. Сначала был сон, самый обычный, хотя и бессмысленный: какие-то лица, голоса, обрывки ситуаций. Потом они пропали, и он понял, что проснулся.

Он увидел себя на пустой, совсем голой равнине, как тундра или пустыня, только это было и ни то, и ни другое, а что — он не мог разобрать, потому что был полумрак, и что вдали — не видно: ни Земли, ни неба — просто он всем своим существом знал, что это мёртвая, голая и страшная равнина.

Страх имел место. Он был где-то впереди и слева, на северо-западе, если принять, что стоишь лицом на север. Недалеко. Темнота там казалась гуще, и страх шёл оттуда ровным, одинаковым потоком. Ветер страха. Эта мысль явилась чётко, именно таким словосочетанием: ветер страха. И ещё: я не хочу знать, как говорит этот ветер. Слова как бы заполнили собой весь мозг, длинные, уродливые буквы их теснились, мяли друг друга. Тело подёргивали нервные шквалики. Я не хочу знать, как говорит этот ветер.

А пришлось узнать. Сначала северо-западный мрак сгустился окончательно и стал человекоподобной фигурой, смутно различимой на тёмном фоне. Низкий, голова без шеи, вдавленная в широкие плечи, длинные руки, короткие расставленные ноги. Страх шёл от него. Он был один, чёрный силуэт, только в несоразмерно большой голове было два каплевидных, обращенных остриями друг к другу глаза без зрачков, просто отверстия, светящиеся дымчатым красноватым светом меняющейся интенсивности: то ярче, то бледнее… Он ничего не делал, только стоял, но ветер страха от него леденил самоё сердце, проникая через плоть, как обычный ветер через разбитое стекло.

И Александр не мог уйти, его тело не слушалось его. И он стоял, страшась, кровь отхлынула, и ждал, что дальше. И, ветер заговорил.

— Это тот, который молчит, — донёс ветер слова. — Он придёт к тебе ночью.

Как только голос зазвучал, стало ясно, что это странно знакомый голос, и почему-то очень важно было знать чей? — и Александр мучительно вспоминал, попутно осознавая, — не удивляясь этому, а просто отмечая факт, что сказано было на чужом языке, никогда не слышанные прежде слова, но всё было понятно, и в этом тоже ничего не было удивительного. Он услышал свой голос:

— Зачем он? Не надо. Пусть уйдёт.

И сразу понял, что голос ветра был его голос. Оба его голоса воспринимались отстраненно, как бы вне его, и от этого делалось ещё страшнее. Непонятно: почему так? И интонации разные: ветер говорил бесстрастно, как автомат, а в другом голосе были тревога и тоска, и какая-то отчаянная, безнадёжная надежда — на последней черте, у обрыва, когда крошки грунта из-под ног уже сыплются в пропасть. Ветер сказал: «Он придёт ночью. Так решено. Тот, который молчит». И стало ясно, что упрашивать и спорить — глупо. Он придёт. Тускло шло время, был полумрак, ветер, и вопросы, горестные и умоляющие: «Кто ты? Скажи. Зачем ты?..»

Но тот молчал, только глаза его то разгорались, то тускнели. Ответов не было, и кроме красных глаз ничего больше не менялось во всём мире. Это было долго — страх и тоска, но вдруг исчезло.

И Александр проснулся ещё раз. Он понял, что проснулся — казарма, запах гуталина, сопение и храп. Ночник в углу, дневальный рядом клюет носом на табуретке. Но облегчения не было, было так, словно тяжкая плита давит грудь, во рту пересохло, и ясно, что это не сон. Сны не такие.

Сны не такие. Это другое. Он почему-то сунулся туда, куда не следует соваться человеку — и капкан захлопнулся. «Они не выпустят меня», — подумал он и ощутил, как тоскливая обречённость стала растекаться по телу, вкрадчивым холодком окольцевала сердце. Это было серьёзно. Стало тяжело.

Они придут ещё. Сейчас, быть может, приотстанут, отпустят на длинный поводок… а потом… потом в любой миг, когда захотят, подтянут… окунут опять в этот мрак… к этому уроду, молчуну этому, мать его за ногу!

Александр озлился. Слюнявую расслабленность снесло горячей бешеной волной. «Ну, суки, нет!» — с яростью сказал он про себя, и всё неожиданно вернулось. Зашевелился во сне дневальный, качнулся, чуть не полетел на пол, но успел поймать равновесие, проснувшись на лету от рывка мышц и нервов. Проснулся и напуганно вылупил бессмысленные глаза, вытирая рукавом рот: сон на дневальстве — серьёзный проступок, наряд вне очереди, как минимум.

Александр, почти не шевеля головой, осмотрелся. Всё было знакомо. Слева, тихонько потягивая носом, спал маленький узбек Сатыбалдыев, справа, через проход, свесив руку-кувалду, уверенно похрапывал здоровенный амбал Левашов. Сверху койка второго яруса провисла под тяжестью тела: кто-то из молодых, почти незнакомый, из другого взвода. Ну, нет, — ещё раз подумал Александр. Отбросил одеяло, встал. — Не выйдет! Зубы обломаете. Я вас, гниды, причешу под ноль!..

А кого «вас» — и сам не знал.

— В сортир, — буркнул он проснувшемуся окончательно дневальному и зашлёпал к двери. В умывальной комнате он попил воды из-под крана, выкурил сигарету, загасил её в раковине и с размаху швырнул окурок в плевательницу. Попал.

Сослуживцы уважали рядового Александра Раскатова, хотя сам он к тому нимало не стремился. Ему это было всё равно.

Высокий, худощавый, жилистый, Саша не выглядел внушительно, но жёсткий взгляд серых глаз из-под угрюмоватых, сросшихся на переносице тёмных бровей, взгляд этот заставлял поёживаться других и понимать, что лучше с этим человеком не ссориться. Именно благодаря этому Александр, несмотря на образование, не выслужился ни в сержанты, ни даже в ефрейторы: его взводный, лейтенант Кулагин, натура нервическая, обострённым чутьём своим чуял скрытую, тревожащую и неясную ему мощь своего солдата и в минуты душевной откровенности, честно говоря себе с горечью, что сам такой не обладает, ревниво придерживал подчиненного по службе.

Впрочем, Александр об этом не догадывался. Не задумывался над взводными, да и всеми прочими интригами. Его это не волновало. От окружающих он хотел одного только: чтобы его не доставали, не лезли в душу, а уважают или нет, власть, чины и всё такое прочее — ему это было безразлично. Он не нуждался в заострённом самолюбии как раз, наверное, потому, что сам догадывался о данной ему силе, не давая, правда, себе труда поразмыслить об этом всерьёз. Шёл уже пятый час, и он так и не сумел заснуть до подъёма. Первое потрясение прошло, и теперь он достаточно спокойно рассматривал создавшуюся обстановку. Он всегда рассуждал конкретно. То, что было, не сон, с этим ясно. Точка. Дальше: не едет ли крыша. Он вполне хладнокровно взвесил все «за» и «против» этой версии и решил, что это, хотя в принципе и возможно, но крайне маловероятно. Перебрав в памяти всех известных ему предков и родственников, он лишний раз убедился, что «дураков», как по-простому именовали его земляки пациентов психлечебниц, среди них не было. Существовал, правда, некий дядя Петя, двоюродный брат матери, но и он был скорее чудак, чем «дурак»: будучи владельцем в пригороде дома с подворьем, на этом самом подворье он вот уже много лет, веселя соседей, сооружал таинственный «солнечный генератор» — проводил никому не понятные эксперименты, результаты записывал в тетрадки, каковые тетрадки нумеровал и складировал в ящике комода, под угрозой скандала не разрешая никому в них заглядывать. Жена давно махнула на него рукой. Не пьянствует, не буянит, и на том спасибо.

Александр невольно улыбнулся, вспомнив всё это, и сообразил, что дядя Петя работает шофёром — следовательно, регулярно проходит всякие медицинские освидетельствования и, стало быть, с головой у него всё-таки порядок, несмотря на «солнечный генератор». Да и сам он, Александр, никогда ничего за собой не замечал, отродясь ничем, кроме простуды, не болел, вниз башкой не падал, не бился ею, все комиссии и осмотры прошёл без сучка и задоринки и первоначально даже попал в команду погранвойск, куда отбор пожестче, но из-за каких-то начальственных соображений в конце концов оказался в армии.

Значит, постановил он, и эта версия отпадает. Остаётся третье: загадочное пока явление природы. Возможно это? Да на здоровье! Ему вдруг приоткрылось нечто до сих пор закрытое, тяжёлое, враждебное и грозное миру. Наверное, это бывает. Почему бы ему и не быть. А вот почему это выпало именно Александру Раскатову?… Неизвестно. Пока ответа нет.

Весь день Саша был сосредоточенно-задумчив, но так как все давно привыкли к его замкнутости и сдержанности, то никто ничего не заметил. Ответов он так и не нашёл, да, собственно, и найти не мог: слишком мало данных. Может что-то станет яснее, — думал он на вечерней поверке, — яснее этой ночью. Посмотрим.

Но эта ночь стала ещё хуже прошлой. Сначала он долго не мог заснуть. Было жарко, душно — потом как провалился, вздрогнул всем телом, тут же вынырнул, да не туда — и оказался сжат в страшной тесноте.

Не мог пошевелить ничем, ни сказать, ни крикнуть, да и не видел и не слышал — не было здесь ничего, кроме невыносимого давления и страха, но теперь уже сзади — там за спиной, был некто без жалости, хотя и без злобы. Равнодушие. Он не приближался и не удалялся, просто был. Равнодушный, и от него не было защиты.

Не было времени. Но вот оно пошло — страх стал сильнее. Надо крикнуть, позвать на помощь, а не было слов и звуков. Сейчас тот начнёт приближаться.

И Александр проснулся, и снова облегчения не было. Он убедился, что это никуда не отстало от него. Ещё придёт.

Минут пять сердце неслось в сумасшедшем перепуганном аллюре. Александр лежал, не шевелясь, ждал, когда оно успокоится, и не сразу заметил, что круглые настенные часы показывают без двадцати семь. Целая ночь!

Этот кошмар длился всю ночь. В это невозможно было поверить, но это было так.

Теперь Саша стал ещё сумрачнее. После подъёма сторонился ребят, избегая общения. Любой разговор был невмоготу. Стоя на бригадном построении во втором ряду, он строго глядел в спину впереди стоящего бойца, вполуха слушая, как басом кроет штрафников замполит (Клименко отсутствовал), и думал о своём.

Замполит бригады подполковник Сумской был глуп, как пень. Комбриг его терпеть не мог. Вообще, Клименко создал простую, но красноречивую классификацию индивидов по их умственным способностям, и замполит, понятно, обретался на нижней ступени, обитатели которой именовались полковником так: «дурак на всю фуражку». Следующая категория имела обозначение: «не весь дурак, кое-где и умный, местами». Выше шли почему-то «гуманоиды», а венчали пирамиду те, кого Клименко называл «мозг». «Это был мозг!» — внушительно говорил бригадный о ком-либо; чаще всего в ранге «мозга» поминался какой-то подполковник Аверьянов, под чьим началом довелось служить лейтенанту Клименко где-то в Средней Азии. А сейчас «дурак на всю фуражку» подполковник Сумской, приятно взбудораженный подчинённым положением огромной аудитории, построенной в незамкнутое каре, гремел, распекая нарушителей. С севера длинно задувал холодный ветер — отголосок арктических бурь, грязно-серая, облачная наволочь застила небо… построение затягивалось, и все, тихо злясь, ждали, когда же, наконец, пустомеля заткнётся. Раскатов этого не ждал, просто не обращал внимания на то, что делается вокруг. Он вспоминал читаный некогда рассказ Джека Лондона из цикла его клондайковских историй — рассказ о том, как два человека, оказавшихся вдвоём в маленькой хижине на всю оставшуюся зиму, медленно сходили с ума от безысходности и ненависти друг к другу. У одного из них помешательство выразилось в том, что его смертельно страшил флюгер на крыше хижины, недвижимый от полного безветрия. Безумному сознанию казалось, что зловещая стрелка флюгера указывает в необъяснимо мрачные теснины, которые воображение отказывалось представить, и в которых — человек знал твёрдо — его ждала смерть.

Александр очень ясно видел эти два слова из текста рассказа — «мрачные теснины» — и соотносил их с тем, что было прошедшей ночью. «Неужто я тоже?..» — думал он, стараясь найти опровержение этой мысли. А может быть, тот мужик вовсе не повредился, а в самом деле… просто в такой ситуации болезненно обострившийся ум становится способен видеть эти, реально существующие вместилища мрака, которые в обычной жизни не видны? Ну, пусть так. Но ведь это там, в белом безмолвии!.. А тут откуда это могло взяться! Откуда?!..

Он надеялся, что гнетущая темень вскоре выветрится из души. Но надежда не сбылась. На послеобеденном ротном разводе, перед тем, как караулу и ротному наряду идти спать до заступления на дежурство, он вздрогнул, неожиданно вспомнив слова ветра из той, первой ночи: «Он придёт к тебе ночью» — и представив себя одиноким на посту. «Одна ночная смена, — прикинул он, — с двенадцати до двух. Потом еще с шести до восьми, но это уже утро, после третьих петухов, а к восьми почти светло. Значит, важно отстоять с двенадцати до двух».

Время от развода до подъёма в караул тянулось медленно и пусто. Спать Александр не мог, закрыл глаза и так лежал, готовясь встретить неизвестное. Мысль понесла его в прошлое, и с необычайной яркостью он вспомнил вдруг родителей, младшего брательника Мишку… свой родной двор — полудеревенский двор на самой окраине города, с сараями и железными гаражами, голубятнями и развешанным на верёвках бельём — вспомнил летнее утро, раскрытое окно, от комаров затянутое сеткой, радостный, горластый петушиный крик. Ещё ночная свежесть, но уже совсем светло, через несколько минут солнце выкатит на небосвод из-за таёжной сопки — новый день, смеясь, идёт навстречу миру.

И снова, как тогда, хлестнуло пламя гнева! Александр помянул «сукиных детей» — тех, кто взял его под колпак и тянет, гад, тянет! — стараясь оттащить от своих, от дома, от двора, от июньских рассветов — от всего мира, такого прекрасного, в котором у него, у Александра, всё впереди!..

Ну нет, не ждите, — в который раз пригрозил он неизвестно кому.

— Такому не бывать! — И стал решительным. Готовым к встрече. — Посмотрим, кто кого!.. От мыслей этих на душе становилось уверенно и гордо, и он приободрился. — Посмотрим!

На первую свою смену, от восемнадцати до двадцати, Александр вышел предельно собранным и напряжённым, как боксёр на ринг, так что сменяемый им часовой третьей смены предыдущего караула, из молодых, с некоторым опасливым даже удивлением покосился на застывшее недобро лицо старослужащего; сказать, впрочем, ничего не отважился. Приняв пост, Александр ходил как положено по раскисшей широкой дороге между рельсами складской ветки и хранилищами, приземистыми кирпичными ангарами. Темнело. Вздыхал ветер, путаясь в берёзовых и осиновых кронах, с низкого неба слетала вдруг мельчайшая дождевая сыпь, дальняя каёмка леса почти потерялась в сумеречном тумане. Пахло сырою древесною корой, близким ночным холодком, осенью. Слабенько, но ощутимо тянуло креозотом от железной дороги. Иногда там с грохотом и гулкими надрывами сирен пролетали поезда: электровозы веерами разметали искры с проводов, лязгали сцепления вагонов, и ещё долго после того, как исчезал из виду хвост состава, слышался затихающий колёсный перестук. Иной раз, жужжа, проносилась дрезина с путейцами в оранжевых жилетах, а то вдруг работники станции начинали переругиваться друг с другом по громкоговорящей связи… Жизнь бурлила, и от этого было легче. Говоря правду, Саша чувствовал себя довольно неуютно. Так и подмывало оглянуться. Он оглядывался. Ничего. Сумерки сгущались, тревога усиливалась. Снова сыпанул дождичек: капельки мелко усеяли воронёную сталь автоматного ствола, Саша услышал их шорох о капюшон плащ-накидки. По деревянной лестнице, поскрипывающей под ногами, взобрался на караульную вышку у железнодорожных ворот. Тревога росла, и ничего тут было не поделать.

Сверху обзор был получше. За жёлтым зданием насосной стала видна ограда резервуарного парка, в лесных его массивах, напрягши зрение, ещё можно было разглядеть пузатые бочки ёмкостей с топливом. Ветер пошевеливал верхушки елей и берёз. Сердце не было спокойно.

На противоположном конце маршрута, за тупиковой насыпью железнодорожной ветки, имелась вторая вышка, точь-в-точь такая же. На ней когда-то, лет десять тому назад, застрелился часовой. За годы история эта, передаваемая устно из одного солдатского поколения в другое, стала легендой части, исказилась, что-то утратила, обросла вымышленными и нелепыми подробностями, и теперь, конечно, уже невозможно стало разобрать, что в ней правда, а что нет. В части не осталось ни одного из солдат и офицеров того личного состава, и разве что два-три гражданских служащих да кое-кто из старых местных прапорщиков могли вспомнить ту далёкую ночь (это случилось под утро, тёплой и звёздной июльской ночью, в полнолуние), а дело, возбуждённое тогда по факту самоубийства, давно пылилось где-то в архивах военной прокуратуры. Из всего того, что разносила солдатская молва, истиной сейчас, пожалуй, оставалось лишь то, что рядовой Николаев без малейших видимых причин, без нервных срывов и конфликтов, без всяких объяснений и записок приспособил ствол автомата к правому виску и нажал на спуск. Всё же прочее: разговоры о том, что часовым первого поста по ночам в завываниях ветра чудится едва уловимый человеческий голос, доносящийся откуда-то издалека; что иногда лестница и пол той вышки потрескивают так, как будто кто-то ходит по ним; что как-то в сентябре того года, ночью, на караульном коммутаторе раздался звонок, и взявший трубку начальник караула услышал бессвязные истерические выкрики часового, поднял караул «в ружье», а дежурный по части, не желая замыкать ответственность на себе, принялся названивать командиру домой, а начкар, примчавшись с двумя бойцами на первый пост, обнаружил белого, как полотно, часового, которого колотила трясучка и который кое-как доложил, что во время движения по маршруту им было замечено, как между тридцать пятым и тридцать шестым хранилищами мелькнула какая-то тень, и, подойдя поближе, шагах в пятидесяти от себя, у стены тридцать шестого он увидел человека в летнем солдатском хэбэ, и в человеке этом, к ужасу своему, признал мёртвого Николаева, и тот как будто бы стоял спиной, а потом начал медленно поворачиваться — и потерявший рассудок караульный бросился бежать; и уж тем более, что всякий раз в ночь с восьмого на девятое июля, в ту ночь, в четыре тридцать утра та вышка сама собою начинает скрипеть, раскачиваться и трястись, словно хочет сбросить с себя нечто, и что потом видны расшатанные, торчащие гвозди — всё это, ясно, была суеверная чушь, болтовня, которой так хорошо почесать языки поздним вечером в тёплой уютной казарме, когда за окнами тьма и непогода, и вся эта вздорная жуть приятно постёгивает сердце, как досыпанный в суп перец пощипывает нёбо и язык.

Конечно, всё это были выдумки. Александр провёл половину своей службы на первом посту и ничего не слышал и не видел, никаких скрипов, голосов и теней. Правда, в ночь с восьмого на девятое июля стоять ему не доводилось, но он был совершенно уверен, что ничего бы не случилось. Он не боялся ничего. Он бывал по ночам и на той вышке и не видел там никаких проступающих кровавых пятен, не чувствовал дыхания сзади — блуждали и такие слухи; он ходил по маршруту, заглядывая в самые тёмные, неосвещенные углы, и был спокоен, и ничего кроме. Он не боялся.

До сегодняшнего дня. Сейчас боялся. Тревога выросла в страх, и никак его не отогнать. Страх шёл, он был почти как ветер позавчерашней ночи: послабее, правда, но с тошнотным привкусом какой-то тухлятины. Но он шёл не от той вышки, она была тут вовсе не при чём. Бензовозы! Три «Урала» автороты, припаркованные на стоянке за тридцать пятым хранилищем. Он не мог объяснить. В них не было ничего, но страх шёл от них.

Не отводя от автомобилей взгляда, Александр нашарил левою рукой ящичек телефона, откинул крышку и снял трубку. Резкий зуммер. Другой… Не должно быть!

— Алё, — раздался в трубке голос Хроменкова, замутнённый помехами. Изумительное мастерство армейских связистов — аппарат на вышке соединял часового чуть ли не со всем миром. Шуршание и треск. В немыслимой дали приятный баритон едва слышно горланил «Дорогой длинною».

— Алё! Первый пост! Что там у тебя?

— Докладывает часовой первой смены первого поста рядовой Раскатов, — медленно произнёс Александр. — За время несения службы происшествий не случилось. Всё нормально.

— Фу ты! Мать твою, — облегчённо выругался прапорщик. — Трезвонишь, нервы дёргаешь!.. Нормально, говоришь?

— Да, — так же медленно сказал Александр, пристально глядя на машины. — Пока да.

— От!.. Вот тоже — «пока да»! Ты что — солдат или этот, мать его, балерун, который мудями трясёт?..

«Даароогай длиннааю, да ноччию луннааююуу…»

— Виноват, товарищ прапорщик, — улыбнулся Александр. — Так точно, товарищ прапорщик.

— Ну! То-то же. Значит, всё в порядке, говоришь?

— Так точно, товарищ прапорщик.

— Ну хорошо. Всё. Отбой!

Далёкое однотонное нытьё. «Песнь электронов», — неожиданно подумал Александр и положил трубку. Захлопнул ящичек.

От разговора вроде бы полегчало. Тухлый запах исчез. Машины были на месте, ноздря в ноздрю. Номера 22–12, 22-13 и 22–14. Надо подойти к ним. И он слез с вышки и пошёл.

Он подходил, и пульс его учащался. Он нервно покусал верхнюю губу и не заметил этого. Большой палец правой руки сам лег на предохранитель. Левая на ходу нашла подсумок с запасным магазином. На месте. Хорошо.

Шаги стали труднее. Чёрт! Между лопатками пролился ручеёк холода. Бензовозы. Флюгер! Почему тот мужик боялся флюгера?!

Он стал, не доходя шагов двадцати до машин. Ветер тихо трогал колоски какой-то злаковой травы. Он смотрел.

Молчание машин. Тёмные кабины. Стекла. Огромные колёса в глине. Поленились вымыть, водилы, чтоб им… Глина… Глина?.. А… вот там, что это?..

На глинистом ободе правого переднего колеса самого дальнего «Урала» № 22–14 были какие-то другие тёмные пятна. Точно брызги.

Александр замер. Огляделся. Никого. Облизал губы. Надо подойти поближе. Но он не мог.

Было страшно убедиться в том, что это за брызги. Он уговаривал себя. Нет, — говорил он. Это грязь. Просто грязь. Другая какая-то, не глинистая, другая грязь, чернозём какой-нибудь… Ведь может так брызнуть чернозём, где лужа или там… Нет. Не может он так брызнуть. Смотри на бампер.

Правая четверть бампера бензовоза была выкрашена в белый цвет. И на ней тоже были пятна. Брызги. Темно-бурые, они не оставляли сомнений в том, что когда-то были ярко-алыми.

О, Господи!

Александр попятился. Рот и горло стали сухими. В ушах тонко зазвенело. Флюгер! Вот оно. Флюгер!

Он зажмурился и сильно тряхнул головой. Звон пропал. Чушь! Собраться! Всё враньё. Никаких брызг, просто грязь, другая грязь, другого цвета, тёмная, вот и всё.

Но он не подошёл. Медленно попятился, сделав несколько шагов спиной вперёд и продолжая смотреть на колесо и бампер. Грязь. Просто грязь. Повернулся корпусом, не сводя глаз. Аккуратно. Шаг. Другой. Третий. Оторвал взгляд. Отвернулся полностью. Спине стало нехорошо. Спокойно! Спокойно. Главное — не бояться. Вот так. Спокойненько. Раз-два, раз-два… Ну, вот и всё. Он развернулся. Машины стояли на месте.

Теперь всё было по-другому. Как всегда. Техтерритория была как техтерритория, и бензовозы — как бензовозы. Как всегда.

Он понял вдруг, что железная дорога смолкла. Ни поездов, ни мегафонов — тихо. Рванулся ветер, сильно зашумел верхушками осин, Саша поднял голову и увидел, как обессилено порхают в воздухе сорванные с ветвей листья. Майка и китель холодно и неприятно клеились к телу, и он повёл плечами, отлепляя одежду от спины. Отняв правую руку от автомата, с удивлением посмотрел на ладонь. Влажная, блестящая.

Он так и не приблизился более к стоянке. Ходил вдоль ветки, от вышки до вышки, и с облегчением вздохнул, когда увидел возглавляемую разводящим цепочку солдат. Смена!.. Стандартный ритуал приёма-сдачи дежурства, недолгое путешествие по другим постам, процедура разряжания автоматов — всё. Караульные бодрствующей смены отправились отдыхать; сменившиеся с постов, переодевшись в сухие сапоги, пошли к оставленному для них остывшему ужину. На большом столе бойцов ожидали закрытые от мух полотенцем бачок с пшённой кашей и блюдо с кусками рыбы, по одному на каждого, а также чёрный хлеб, сахар-песок и чай — этого добра неограниченно, ешь, пей — не хочу. Проголодавшиеся парни весело гомонили, гремели посудой, громко сглатывали слюну. Кто-то бухнул на электроплитку чайник, быстро разложили пшёнку по тарелкам, похватали рыбу, нарубили грубыми ломтями хлеб — и навалились на еду, зачавкали, застучали ложками; кое-кто, ухватив щепотью крупную, сероватую соль, щедро посыпал ею свою порцию, энергично размешивал и снова накидывался, жадно глотая, запихивая в рот огромные куски хлеба.

С вялым недоумением Саша обнаружил, что аппетит у него отсутствует. Он брезгливо поковырялся ложкой в каше, пожевал рыбу и, не доев, отодвинул тарелку прочь. Попил чаю без сахара (сладкого не любил) и встал из-за стола. Один из молодых робко попросил у него сигарету и был до онемения поражен, когда мрачный «дед», ни слова не говоря, вынул из надорванной пачки «Астры» сразу две и бросил на стол. Ребята вышли покурить, а Александр, подумав, снова сел, хотя курить хотелось нестерпимо… но не в компании. Ему нужно было побыть одному.

Оставленный за уборщика молодой боец закатал рукава и начал сгребать грязную посуду, готовя её к мытью, а Саша взял случившуюся рядом старую газету, зачуханную, в брызгах жира — опять брызги, проклятье!.. попытался что-либо прочесть, но ничего из этого не вышло. Он поймал себя на том, что в третий раз прочитывает одну и ту же фразу, не понимая её смысла.

Перед глазами были брызги на колесе и бампере «Урала». Это было ужасно. Он понял вдруг, что никакая сила в мире не заставит его подойти к автомобилю № 22–14 КМ.

Понимание это было настолько серьёзным, что с полминуты Саша сидел не шевелясь и глядя в одну точку, положив руки на столешницу. Уборщик, возившийся с тарелками, недоумевал, видя странное поведение «старого» солдата: тот словно бы оцепенел и, похоже, собрался просидеть в этом оцепенении сколько угодно, но тут в помещение шумно ввалились курильщики, и он, очнувшись, встал и молча вышел.

В обнесённом сеткой дворе караулки было пусто. Под ногами шуршал гравий, негромко шелестели за оградой высокие берёзы. Прохладно, сыро и почти темно. В части и военном городке включили внешнее освещение. Из ближайшего дома доносился невнятный телевизионный бубнёж. Ветер прохватывал сквозь хэбэ. Поёжившись, Саша присел на скамеечку под навесом, чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянулся.

Телевизионные голоса явственно захохотали. Саша грустно улыбнулся, выпуская носом дым, тут же растаскиваемый бойким ветерком. Жизнь продолжается! — смех, ночные тайны… Наверное, кто-то ждет этой ночи, как сказки, — ждут и знать не знают, что какой-то Александр Раскатов ожидает от идущей в мир темноты совсем иного.

Один, совсем один. — Он подумал об этом без горечи и жалости к себе. — Что ж делать, — говорил он про себя. — Да, нелегко. Но ничего, прорвемся… Да. Тактика. Какую выбрать тактику. Это важно. Не стоит, пожалуй, залезать на вышку. Потеряется маневр… нет, это ловушка. Мишень! А вот под вышкой — да, удачно. Там прожектор, и всё видно кругом, а самого не видно, да и насыпь — хорошее фланговое прикрытие. А справа — ограждение… хотя кто его знает, для них-то, может, никакое это вовсе не ограждение, так, пустое место…

Он рассуждал об этом вполне буднично, неспешно покуривая, стряхивая пепел, поглядывая на совсем уже тёмное небо. Спокойно: так, как думает хозяйка, что ей завтра приготовить на обед, или как водитель, задравши капот своего авто, раздумчиво примеривается, как ловчее ухватить ключом вон ту вон гайку.

Это так, да. Но: страх. Было страшно, эти брызги на грузовике. Брызги, брызги, брызги.

А надо одолеть. Оно — вот оно, и я к нему лицом к лицу, как пограничник. Мир за моей спиной.

Он усмехнулся, вспомнив, как чуть было не попал в погранвойска. Смешно. Пророчество командиров.

Вдруг он понял и даже восхитился своей догадкой. Ах ты!.. Встал в волнении, отшвырнув окурок. Флюгер! Как же раньше. Он читал: рукою гения водит истина.

Да, рукою гения водит истина, даже если он об этом не догадывается. Она водила рукою Джека Лондона, когда писатель думал, что излагает историю бедствий бакалавра наук Перси Катферта, подпавшего под золотую лихорадку, сошедшего с ума и сгинувшего в белом безмолвии. А истина проста: она так ясно проступает сквозь расползающийся рисунок неудавшейся судьбы. Вот она: мир держит оборону против рвущейся в него нечисти. Зачем он нужен ей? Зачем-то нужен. Нежить, омерзение, оно кишит, подобно сонму гадов, в грязном подземелье, и счастье нам, что мы того не видим, лишь догадываемся о ведущей вниз лестнице, чьи ступени поглощаемы мглой. Но вот случается, что оно как-то прорывается в мир, бросаясь на свою жертву. Здесь главное — не должно выказать слабину, не дать подмять себя. Иначе — гроб. Кувырком по лестнице, и ни дна ни покрышки. Так и случилось с Катфертом. Он оказался не готов и сдался, когда оно пришло. Он опустил руки, и его тут же обложили намертво. Оно взяло его в клещи, образовав вокруг него особое поле, а флюгер — вот оно! — Флюгер явился как бы полюсом, средоточием силовых линий этого поля… Да! Всё сразу становится на свои места. Прорывы смрада с образованием полей интенсивного воздействия, имеющих эпицентры в виде разнообразных символов.

Всё это Саша понял враз — без слов и рассуждений, одним охватом мысли. Он увидал себя прежнего: с друзьями и девчонками, с мотоциклом во дворе — руки в масле, запахи горячего железа, бензина и пыльной травы, магнитофон, орущий из раскрытого окна, лохматая дворняга разлеглась в тени сарая, выпустив язык. Это было теперь далёким: за тридевять земель, за бесконечным перебором горизонтов, за лесами и долинами, за реками широкими, равнинными — плеск вёсел, скрип уключин, переправа. Отражения в воде.

Берега. Возвращение. Вдруг легли расстояния, и теперь так далеко, далеко. Дорогой длинною.

Да ночью лунною.

Полнолуние.

Доплыву, доберусь. Это ничего что далеко. Всего ночь. Это просто ночь, такая же, как и другие, как и десятки прежде проведённых на посту ночей. И страха нет, его не должно быть. Нет. Брызги? А их не видно, в темноте-то, не видно, вот и всё. Даже не то, чтобы не видно, их просто нет. Бояться нечего. Нет их.

Саша увидел, что как встал, так и стоит, уперев взгляд в угол караулки. И даже вроде как шевелил губами, показалось ему, и он устыдился. Хватит! Он подтянул ремень, отвисший от тяжести подсумка и штык-ножа, пригладил волосы и, взяв со скамейки свою пилотку, твёрдо прошёл в помещение.

Время было недолгим. В двадцать два сменили часовых, и бодрствующая смена превратилась в отдыхающую. Ребята с большой охотой посбрасывали сапоги, погасили свет — и через несколько минут уже зазвучали первые сонные посвисты. Саша был весь, как взведённая пружина, он не хотел спать, да и, если честно, где-то глубоко всё-таки копошился неуничтожимый страх, как ни старался Саша задавить его. Мысль о том, что может повториться нечто подобное тому, что было в предыдущие две ночи, скребла холодным острым коготком. Неприятно.

Так он пролежал почти два часа, готовясь. Сосредотачивался, но мысли растекались, уходили куда-то вниз, как вода из худого ведра. Вспоминалась ни к селу ни к городу всякая ерунда: как в техникуме осенью ездили на уборку урожая, дёргали свёклу. А однажды разгружали на пристани баржу с арбузами — обожрались ими до отвращения… Саша нахмурился, встряхнулся, гоня никчёмные картинки. Но теперь почему-то завспоминались девчонки, с которыми когда-то имел дело: их лица, голоса… сильно помнилось тепло их нежных тел.

К своим недолговременным подружкам Александр относился снисходительно, держа дистанцию, не позволявшую этим шустрым созданиям предпринять штурм. Но даже в самой надёжной обороне случаются непредсказуемые провалы — вот и Сашины бастионы как-то сами собой размягчились, поплыли, поплыли… и — увы! — растворились перед хрупкой девчушкой, которая, похоже, даже и не догадывалась об одержанной ею победе… С миловидной брюнеткой Юлей Саша постарался распрощаться так, как он это обычно и делал: не сообщив ей ни адреса своего, ни телефона. А её, Юлин адрес, взял, уверенный, впрочем, что тот не понадобится — да и случилось это недели за две до призыва, когда повестка была уже на руках. Но прошло несколько дней, и Саша с удивлением понял, что он хотел бы снова увидеть девушку, ещё день-другой он противился этому желанию, а потом не выдержал и пошёл.

Ближе к вечеру, часам к шести, он оказался в районе, застроенном двухэтажными кирпичными домами. Один из них, в глубине квартала, и был искомый, и, походив немного, Саша без расспросов отыскал его, увидел неподалёку, под забором, скамейку, откуда хорошо просматривался единственный подъезд, сел, зябко поведя плечами, вытащил сигарету, размял её и закурил.

Чудесная это была осень — последняя Сашина осень на гражданке: ясная, лёгкая, прозрачная и, конечно, как и всякая осень, немного грустная. Двор был безлюден; никого на детской площадке, пустовала деревянная беседка — холода выгнали из неё доминошников и гитаристов… тишина хранилась здесь, от улиц вдалеке. Александр был с осенью наедине.

Он курил, грустил и надеялся. Всякий раз, как кто-либо появлялся в темном зёве подъезда, что-то напряженно подбиралось внутри и всякий раз разочарованно отпускало: всё это было не то.

Потом стемнело. Зажглись окна. Во рту было совсем уже противно от табака, Саша докурил четвёртую сигарету, вдавил её каблуком в землю, встал и подошёл к дому. Остановился у низенького штакетника, ограждавшего палисад под окнами первого этажа и, подняв голову, смотрел в освещенные окна второго. Которое из них? Он не знал.

И не узнал. Зажёг пятую сигарету, постоял в сумерках, мерцая красным огоньком. Ветер несильно ерошил волосы, касался лица, понимающе, с молчаливым сочувствием. Саша тянул время, но, видать, судьбу не перехитришь: уже запекся фильтр, последняя затяжка обожгла губы… и уголёк упал на асфальт. Саша отбросил окурок, сунул в карманы куртки руки и на несколько секунд завис над решением. Решил — и, круто повернувшись, зашагал прочь.

Он шёл к трамвайной остановке по неширокой тополёвой улице. Было почти темно, совсем немного оставалось светлого неба над апельсиновым западным горизонтом, а дальше оно стремительно уходило в величественную глубокую синеву, совершенно ровную, если не считать чёткого золотистого разреза народившегося месяца, и гораздо выше и немного левее — такого же золотистого прокола единственной звезды.

Саше некуда было торопиться. Он с интересом прислушивался к новому, незнакомому ему двойственному чувству. Сердце звало назад — воротиться, подняться на второй этаж и позвонить в дверь. Но разум затевал странную игру: отодвинуть, испытать тонкое пряное ожидание разлуки с неизвестным окончанием. Вернуться, подняться и позвонить, но через два года, и тогда уж будь что будет: либо неспешно сойти вниз и отправиться опять вдоль облетевших тополей, грустно улыбаясь теперь уже первой гражданской осени, либо…

Что либо — он не знал. Он все два года вспоминал Юлю, хотя и плохо помнил её лицо — видел-то всего раз в жизни. Несколько раз он порывался написать, зазубрил адрес, как дважды два… но каждый раз удерживал себя, живя ожиданием встречи — того, что будет, когда он вновь увидит её.

И он увидел — её и свой берег, до которого надо было доплыть через приближающуюся ночь. Это был пологий берег, песок и ивы над водой, а Юля стояла у самого краешка, тоненькая, освещенная солнцем, в лёгком летнем сарафанчике, открывающем худенькие плечи и хорошенькие стройные ножки — почему-то она была босиком — и, смеясь, приветственно махала рукой.

Саша проснулся. Он догадался, что заснул незаметно для себя, и ещё недолго сонно улыбался, смакуя уходящую нежность этого сна… и вдруг как обожгло: хороший сон! Он сразу и не понял, а теперь чуть не вскочил от радости — хороший сон! Отброшено всё то, что мучило его — и страха больше нет. Победа! Страха нет. Почти победа — надо только эту сволочь всю добить, загнать обратно в подземелье, чтобы не совалась больше, чтобы сдохла там!..

Ну, ладно, сволочь. Вы нарвались. Здесь и сдохнете! Здесь ваш конец, и я вас больше не боюсь, и ваших брызг я тоже не боюсь — то грязь, такая же, как вы: вы сами грязь, и флюгер ваш показывает тоже в грязь. Но я вас больше не боюсь. Боялся, да. А теперь нет. Бояться грязи!.. Раздавлю!

Затишье за дверью незаметно переросло в оживление. Там забубнили, затопотали, послышался скрип отодвигаемых стульев, шаги — и дверь открылась от толчка, обрисовав в своём проёме фигуру второго разводящего, младшего сержанта Равиля Хамидуллина.

— Подъём, — негромко и корректно сказал Равиль: уважал своего одногодка Саню Раскатова. Уважал и уважение это подчёркивал. Над душой стоять не стал, а удалился в комнату начальника караула.

Саша поднялся в секунду. Страха нет. Свирепая радость и нетерпение. Стало весело. Сунув ноги в шлёпанцы, подхватил сапоги с накрученными на их голенища портянками, отнёс в сушилку, взял стоявшие там другие, горячие, удовлетворённо хмыкнул, стал обуваться.

Из комнаты начкара возник Хамидуллин. Увидя, что Раскатов встал и собирается, младший сержант преобразился, как по мановению руки. Вид и походка стали другими. Теперь это был неукротимый начальник. Активным шагом устремился к встающим, щёлкнул выключателем и сердито крикнул:

— Живее, тараканы!.. Что сказано? Не слышали, что ли?.. — и после паузы сакраментальное: — Долбить вас некому, и мне некогда!

Тёплая сухая материя ласково облегала ноги. Потуже обкрутив голенностопы, Саша натянул сапоги, потоптался на месте, уминая портяночную конструкцию. Застегнул верхнюю пуговицу кителя.

Явился Хроменков. Мятый, сонный, недовольный. Портупейная сбруя съехала набок, мундир свалялся неопрятными складками. Брюхо, перевалив через ремень, нависло над чреслами.

— Быстрей давай, Хамидуллин, — бормотнул начкар и зевнул — резко, точно куснул воздух. В глубине рта тускло блеснуло золото зубной коронки. — Горелов!

Из кухни неторопливо прибыл первый разводящий сержант Горелов, рослый флегматичный малый. Остановился, выжидательно глядя на Хроменкова.

— Товарищ прапорщик! Так я отбиваюсь? — весело крикнул Хамидуллин. На сей раз в голосе его была бойкая фамильярность расторопного подчинённого. — Время!

— Давай, — махнул рукой Хроменков. — Ну, Горелов? Встал! Слона увидел?

— Жду указаний, — невозмутимо сказал Горелов.

— Указаний! Вот тоже, мать твою… Ты на очке когда сидишь, тоже указаний ждешь — когда подтираться?.. Шкаф открывай! Готовь смену! Ты кто — разводящий или так, пень самоходный?..

Дальнейшего сквернословия Саша не слышал, так как пошёл в комнату отдыха, а за спиной противно загремела сигнализация оружейного шкафа и гремела она очень долго — сержант Горелов не уважал спешить… Наконец, она заткнулась.

Комната опустела. Саша взял шинель, которой укрывался, начал аккуратно складывать её. Хамидуллин уже сидел на самом дальнем, угловом топчане, кряхтя, стаскивал сапоги.

— Ну, Саня, — проговорил он с натугой, вытягивая левую ногу из голенища. — Аллес! Два месяца. Два месяца… эх!

И замолчал, сосредоточившись на правом сапоге. Да, впрочем, ничего и не нужно было больше говорить — всё прозвучало в этом «эх!»

— Да, — отозвался Саша затем только, чтоб что-нибудь сказать — и вдруг, сам себе изумившись, выдал: — Да. Возвращение. Утраты и берега. Плеск волны.

— Чего? — немедленно удивился Равиль, замерев с недоснятым сапогом. Полуразмотанная портянка повисла грязноватым вымпелом.

— Какой плеск?

Саша ощутил досаду и неловко поморщился.

— Да нет… Просто возвращение. Это я так… Нет, ничего. Возвращение домой.

— А, — сказал Равиль и сковырнул сапог. Дрыгнув ногой, стряхнул портянку.

— Ладно, пошёл, — сказал Саша. — Пора.

— Счастливо, — пожелал разводящий, ловко намотав портянки на голенища. Окончив это дело, он критически оглядел свои босые ноги, пошевелил пальцами, покривился в неприятном раздумье… потом решительно сказал: «Ладно! Не в будуаре», — и завалился на топчан. Саша, положив свёрнутую шинель в изголовье, вышел, погасив свет, и притворил за собой дверь.

— Оружие получать, — негромко произнёс Горелов. Голос у него был слегка гнусавый, в нос.

Бойцы толклись у оружейного шкафа, вполголоса переговариваясь. Кто-то засмеялся.

— Живее! — крикнул Хроменков, шлёпнув на столешницу перед собой замусоленную канцелярскую книгу. — Спите на ходу, всё б только спать да жрать… Ты из бодрствующей смены? Какого там торчишь?.. Дурак, что ли? Ушёл оттуда!

Караульные доставали автоматы, привычным движением вытаскивали стянутые ремни, подходили к Хроменкову расписываться в журнале выдачи оружия — той самой захватанной тетрадке. Саша взял свой АКМ последним, посмотрел номер, не ошибся ли. Не ошибся.

— Расписывайся, — буркнул прапорщик.

Склонившись над столом, Саша принял забинтованную синей изолентой шариковую ручку, поставил против своей фамилии подпись, выпрямился, поправил автомат.

Хроменков закрыл журнал, отпихнул его в сторону и придвинул караульную ведомость.

— Все?

— Все, — подтвердил Горелов. — Накидки взяли?.. Да. Все.

— Ну, всё тогда. Вперёд!

— Выходи заряжать оружие, — скомандовал сержант. И они вышли. Из тёплой тесноты уютных запахов в тревогу необъятной тёмной тишины, за пять минут до полночи — почти безмолвный хор дождя и ветра, фонарей, луны за облаками. Сонное дыхание лесов.

Выстроив караульных в колонну по одному, Горелов повёл их на первый пост. Саша шёл сразу за разводящим. Ярость и радость, и злое нетерпение ушли, стало хорошо и спокойно, как в ясный летний вечер незадолго до заката, когда всё ласково согрето мирным теплом, небо на востоке обрело глубокий синий цвет, а ласточки с весёлым суматошным чвиканьем кругами носятся над остывающими к ночи крышами.

Спасибо вам! — растроганно подумал он.

Спасибо! — и прощайте. Ночь огромна. Полнолуние.

Шаги солдат, ушедших на второй пост, смолкли в темноте. Он остался один. Поднял голову, смотрел в небо. Чёрное, смутное небо. В лицо мелко моросил дождь. Смотрел недолго, с полминуты. Опустил голову, улыбнулся и снял автомат с предохранителя.

4

Придя домой, Зимин первым делом успокоил свою головную боль. Принял два аспирина, запил их водою и прилёг на кушетку, выдернув из розетки телефон. Прикрыл глаза. Он пролежал так с час, и боль, терзавшая виски, отступила, растворившись, правда, в теле общей слабостью, ленью и неудовольствием. Вставать не хотелось, но он всё же встал, приготовил ядреный, бодрящий чай и выпил стакашек яростного кипятка мелкими, осторожными глоточками, продолжая при этом думать о своих делах. Думалось ему вязко, муторно, как едется грузовику по расплюханной просёлочной дороге: мысль проворачивалась вхолостую, на одном и том же месте, и ничего полезного капитан так и не надумал. Налил себе ещё чаю. Всё одно: Белов… его странное поведение… азербайджанцы… Джалилов… наркота… где её можно хранить?.. а чёрт-те знает, где… в гараже?.. м-м… в казарме… нет, не похоже… непонятно… а может, в пожарной части? На вышке. На пожарной вышке!

Здесь мысль сработала, подобно колесу, нашедшему в грязи зацепку твёрдой почвы. На пожарной вышке! Зимин хватил едва не полстакана чаю, обжёгшись. Пожарная вышка — полузаброшенная, подгнившие деревянные лестницы, выбитые окна, мусор на площадках… ветер шастает по этажам, нежилой затхлый привкус вечной сырости. Такими в романах изображаются места обитания привидений. И в таком месте вполне можно соорудить тайник. Никто не догадается.

Он допил свой чай и встал. Он верил в интуицию.

Идея тайника на вышке захватила его, и первая волна азарта воплотилась в сдержанно медленный проход по комнате — задумчивый взгляд в пол, руки в карманах… Так. Стоп. Поворот кругом. Та-ак… С начальником пожарной команды?.. Нет. Он дурак. Тогда… тогда Свиридов… Ага… Только разговор с ним надо будет построить вот как…

И тут необъяснимо неожиданно и поразительно ярко Зимин вспомнил рядового Раскатова, и это воспоминание вмиг отшвырнуло и Свиридова, и тайник, и все проблемы с марафетом: капитан замер, как стоял — руки в брюках, приподнявшись на носки. Постоял так несколько секунд и опустился на всю ступню.

Он совершенно отчётливо увидел разговор в караульном помещении. «Караульный бодрствующей смены рядовой Раскатов…» Да. Высокий, чуть пониже Зимина, парень сухощавого, но крепкого сложения, широкие плечи… Тёмно-русые прямые волосы, лицо слегка скуластое, губы плотно сжаты, взгляд непонятный… непонятный потому, что глаза глубоко посажены, а брови густые, почти сросшиеся на переносице, тёмные… ага… Разговор пустяковый: обязанности часового, табель постам… всё это, конечно, малый знал наизусть, от зубов отскакивало, но какое-то… какое-то всё же впечатление было такое, что держался он не то чтобы сухо… но как-то отстранение… или, лучше сказать, насторожённо, с какой-то внутренней защитой, не желая подпускать собеседника поближе.

Да. Это было именно так. Зимин уверен был, что не ошибся: он считал себя знатоком душ человеческих и полагал, что понимает и запоминает оттенки чужих настроений. И он всегда стремился дать объяснение всяческим психологическим эффектам, считая это своей прямой профессиональной обязанностью, и бывал очень доволен, когда находил такое объяснение быстро и изящно. Вот и сейчас, держа перед умственным взором замкнутое лицо Раскатова, вторым строем мысли он тут же набросал схему озарения: пытался вспомнить этого бойца, но безуспешно… и всё ушло в подсознание, которое работало, работало, и вот сработало — и вбросило находку в сознание.

Так-так… А личико-то, действительно, у парня было того… явно он не хотел контакта, явно отгораживался. Причина-то, конечно, может быть любой, любой может быть, но факт — вот он, налицо… на лице, точнее говоря. Ну, а причину выясним. Не сразу, возможно, но выясним… Вот сейчас мы и начнём её выяснять, часика через полтора и приступим. Зимин прикурил. Ближайшее будущее стало чётким. Он любил такую перспективную определённость с ожидаемым плюсовым результатом.

В половине двенадцатого он начал сборы. Поменял подшиву на воротнике кителя, вымыл с мылом лицо, шею и руки, щёточкой почистил ногти, прополоскал рот освежителем… К полуночи был в полном образе: сапоги сияют, стрелками на галифе хоть хлеб режь, торс в портупейном охвате, как в корсете, волосы аккуратно причёсаны, во взоре сдержанное превосходство. Завершающий огляд — всё было бы в ажуре, если б не этот сволочной прыщик на подбородке… Вот ведь пакость! Зимин поморщился. Взявши тюбик крема, осторожно, нежными касаниями пальцев он замазал, насколько возможно, противную саднящую надутость, отступил на шаг от зеркала, придирчиво всматриваясь… н-ну, почти незаметно… Не вполне, конечно, но больше ничего не сделаешь. Всё, что можно, сделано.

Пришлось с таким выводом согласиться. Прихватив плащ-накидку, Зимин погасил везде свет, вышел, запер дверь, проверил её, подёргав, и спустился во двор. У подъезда было темно, как в бочке; за дальним углом дома маялся безнадёжным одиночеством фонарь на покосившемся столбе: в световом конусе мельчайшими мельтешащими жемчужинками посверкивали капельки мороси.

Прогрев двигатель, Зимин включил ближний свет и поехал в бригаду. Часы на панели показывали 12.11. Нормально, — подумал капитан, объезжая подозрительную лужу. — То, что надо.

Езды не было и пяти минут. В четверть первого Зимин был уже у КПП. Там, конечно, заметили свет фар, услышали шум мотора, в освещенных окнах заметались тени, и к тому моменту, когда начальник особого отдела подошёл к входу, его уже встречали: дежурный по КПП, ефрейтор, вытянувшись во весь свой небольшой рост, с рукою у виска, отчеканил рапорт косноязычно, но, в общем, верно — он был туркмен. «Байрамов», — припомнил фамилию дежурного Зимин, стоя тоже «смирно» и отдавая честь: положение обязывает, ритуалы надо соблюдать неукоснительно, тем паче с азиатами — они уважают порядок нерушимый, твёрдый и суровый.

— Вольно, — сказал Байрамову капитан, проходя в помещение и оценивая состояние его. Состояние отличное. — А где дежурный по части?

— В казарма, тарыщ капитан. Абход делаит. Позват?

— Нет, не надо… Вызови начальника караула.

— Началник караул! — вскричал, подбегая к окошку, ефрейтор. Кричал напрасно, ибо Хроменков был уже тут как тут.

— Здравствуй, Леонид Никитич, — формально улыбнулся капитан оквадраченной рамкой оконца физии. — Разлука, как видишь, была недолгой… Решил твоё хозяйство посмотреть. Распоряжайся.

— Ага, — растерянно ответил Хроменков и исчез из поля видимости. — Ларичев! — послышался его голос. — Отопри калитку!

Зимин повернулся к Байрамову и улыбнулся ему теплее, но не переходя границ официальности.

— Молодец, Байрамов, — сказал он со скуповатой поощрительностью. — Службу несёшь хорошо. Хвалю.

— Служум Советскуму Союзум! — старательно, радостно выкрикнул дежурный, вытягиваясь.

Капитан козырнул и шагнул в сырую мглу, повернул к калитке, ведущей во дворик караульного помещения. Здесь светил фонарь, приделанный к стене. Открылась дверь, появилась трудноразличимая в полутьме фигура, приблизилась, скрипя гравием, вошла в зону освещения и превратилась в человека: невысокого светловолосого бойца.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — негромко и вежливо сказал боец. — Караульный бодрствующей смены рядовой Ларичев. Прошу предъявить ваш допуск в караульное помещение.

Рядовой Ларичев правила игры знал четко. Капитан Зимин тем более, и потому с совершенно серьёзным видом достал удостоверение личности, вынул из него допуск и передал солдату. Тот взял допуск, посмотрел внимательно, защищая ладонью от мелких крупинок дождя, вернул владельцу и загремел открываемым замком.

— Всё в порядке, товарищ капитан, — вынес заключение караульный, распахивая калитку.

Внутри помещения тоже оказалось всё в порядке. Отдыхающие отдыхали, бодрствующие бодрствовали, полы блестели, в кухне прибрано. Проформы ради Зимин позадавал вопросы на знание Устава и табеля постам — отвечали правильно, заученно и механически, видно было, что эта информация вдалбливалась в головы бойцов стрелково-караульной роты, как свая в землю.

— Так, — объявил, наконец, Зимин с подытоживающей интонацией, и Хроменков заметно перевёл дух. — Будем считать, что здесь всё… Ну что ж, пройдёмся по постам. Разводящий!

— Я! Разводящий сержант Горелов.

Капитан усмехнулся, смерив Горелова глазами. Тот был высок, даже подлиннее его самого.

— Гренадер… А второй разводящий кто?

— Младший сержант Хамидуллин. Он спит… отдыхает.

— Понятно… Ну, хорошо. Собирайтесь, сержант, пойдём.

— Мне с вами? — предупредительно сунулся Хроменков. По-дурацки сунулся, не подумавши: как могут и разводящий и начкар оба покинуть караульное помещение?.. Спустя мгновение прапорщик сообразил свой промах, но ведь слово не воробей… Досада ударила в мозги: эх!.. Пустяк, конечно, но лучше б не прокалываться, что-то он, особист этот хренов как будто намекал, что ли, про бензин, знаю, мол… морда у него такая была… неужто стуканули?.. всё может быть… он, стерва, хитрый, просто так говорить не станет…

— Да нет, не нужно, — сухо, как незнакомцу, ответил Зимин. — Мы вдвоём… Готов? Пошли.

Сопровождаемые виновато-услужливым Хроменковым, они вышли. Пока Горелов, клацая железом, заряжал оружие, Ларичев успел открыть калитку. Хроменков торчал в дверях. Ночь моросила по-прежнему. Как будто похолодало. Зимин посмотрел на часы: 12.24.

Разводящий справился с автоматом, набросил на левое плечо ремень и подошёл к выходу. Штык-нож примкнут, всё по правилам. Круглое лицо Горелова было спокойно. Оно всегда было спокойно.

— Готовы, сержант?

— Так точно.

— Ну, веди, Сусанин, — позволил себе пошутить капитан.

Хроменков немедленно хехекнул, подхватывая шутку, но Горелов и Ларичев не отреагировали никак, и Зимин испытал неприятный укол: психологический расчёт не оправдался. Мимо. Зимин не любил так ошибаться. — На первый пост сначала? — спросил Горелов, выходя из дворика.

Капитан давил рвавшийся наружу жёлчный выплеск раздражения.

— Ну а как производится обход? Согласно табеля постам?

— С первого по четвёртый, по часовой стрелке, — произнёс разводящий ровным, бесстрастным голосом.

— И что из этого следует? — Сзади послышалось бряканье: Ларичев закрывал калитку на замок.

— Понял, — так же ровно сказал Горелов. Они шагали уже по маршруту часового первого поста. Под сапогами жидко чвакала мелкая грязь, ноги оскальзывались в ней, и Зимина угнетала мысль, о том, что эта грязь плещет на его зеркальную обувь. Раздражение сделалось сварливым, и он стал опасаться, как бы оно не вырвалось наружу — это было бы совсем уж унизительным… Нужно поговорить, чтобы оно прошло. И он заговорил:

— Тебя как зовут?

— Анатолий, — глуховатым своим голосом отозвался Горелов. Сказал одно слово и замолчал. Зимин подождал, но более ничего не услышал. Не из говорливых, похоже, парень… Ну, что тут сделаешь, каков уж есть.

— Какого года призыва?

— Осенью домой. Этим приказом, в сентябре…

— Дед, стало быть, уже? Или как там это у вас — дембель?

— Так точно, — смущённо произнёс Горелов и шмыгнул носом. А Зимин ожил: всё-таки он пронял этого детину, механическая казённость голоса раскололась хоть чем-то человеческим. Это радовало — нащупать реагирующий участок чужой души… Уметь надо! Зимин разом ощутил себя в своей тарелке. Раздражение тут же исчезло. А сапоги почистить — две минуты.

— Здесь, в бригаде, после учебки оказался или нет?

— Нет, — чуть помедлив, ответил Горелов. Опять помолчал пару секунд, точно думал, продолжать ли, не продолжать… Решил продолжить: — Сразу сюда после карантина. Можно сказать, все два года тут.

— Ясно. Свой, значит, кадр, доморощенный… Здесь и сержанта получил?

— Да… Так точно. В июне. В мае командиром отделения сделали и сразу же младшего присвоили. А в июне — сержанта. И уже с мая… это вот как дожди пошли, разводящим.

— А до того часовым ходил? — немедленно спросил капитан. Горелов разговорился, и это было любопытно. Несложный опыт подтверждает, что полезная информация зачастую ловится в таких вот пустяковых беседах. Важно только не погасить, подбрасывать вопросики, как поленья в камин.

— Ну да, — сказал разводящий, и Зимин усмехнулся про себя: Горелов позабыл об уставных формах разговора вроде «так точно», и это был хороший признак. Значит, увлекся.

— …да. Полтора года так и отстоял на вышке. Сначала чудилось: минута, как час. А потом привык, и ничего… ну, бывало, что в патруль по городу…

Они дошли до Т-образного перекрёстка. Прямой путь вёл к ближней вышке, что у железнодорожных ворот. Дорога вправо уходила меж хранилищами — и дальше, метров через двести, заворачивала влево, к автостоянке и насосной. Обычный маршрут смены и проверяющих был прямо, но Зимин решил сделать иначе.

— Пойдём-ка направо, — предложил он, и Горелов послушно повернул следом.

— Ну и как опыт часового? Происшествия какие-нибудь были, нештатные ситуации? — спросил капитан, и тут в голову ему неожиданно пришёл оригинальный поворот темы — да так, что он с трудом удержался от того, чтобы не щёлкнуть пальцами — эврика! — Ты на каком посту стоял?

— Я… на всех четырёх приходилось, — проговорил сержант, как бы отвлекшись чем-то на секунду и вернувшись. — А происшествий — так, чтобы серьёзных, нет, не было никаких… Ну, мелочи… то ветер, то собака там какая забежит, а в темноте-то сразу и не разберешь… ерунда. А так — нет.

— Слушай, сержант… — врастяжку, словно в раздумье, сказал Зимин и замедлил шаг. — Вот что я хотел спросить… Только учти: разговор конфиденциальный, так что никому, ясно?.. Я вот о чём. Ты слыхал о той истории, которая здесь приключилась, на первом посту? Я имею в виду самоубийство часового. Слышал об этом?

— Да, — неохотно сказал Горелов, глядя в ноги себе. — Слышал. Николаев.

— Да, верно, Николаев… Ну, тогда, значит, ты и обо всех этих коллизиях наслышан тоже: о таинственных явлениях, я имею в виду — голосах, призраках и всяком таком прочем… Вот я и хотел спросить: как ты к этому относишься? Как считаешь — есть тут доля истины или нет? А? Скажи-ка мне.

Горелов вдруг остановился. Они в этот момент миновали ворота тридцать шестого хранилища, полосу темноты, куда не попадал свет фонарей, и в этой самой темноте Горелов встал, как налетел на стену.

— Товарищ капитан… — тихо сказал он с каким-то отчаянием. — Я понимаю, к чему вы… Но вы лучше прямо, без подходов… я скажу… я не говорил, конечно — куда это, на посмешище… но… если вы понимаете… только это, товарищ капитан… пусть это между нами…

Горелов запнулся и умолк. Зимин был ошарашен этим удивительным сообщением и даже в первый миг не нашёлся, что сказать, но сумел не подать виду, ибо сразу же сообразил, что, как Колумб, наткнулся на какую-то неожиданную Америку и теперь, чтобы она ему открылась шире, нужно не сделать ошибки.

— Я же сказал, — объяснил капитан мягко. — Разговор приватный, далее нас с тобой не пойдёт. — Так что… слушаю тебя.

Горелов решился. Он набрал в грудь воздуха, задержал на мгновенье — и шумно выдохнул, как пловец перед прыжком в ледяную воду.

— Это болото, товарищ капитан, — объявил он и снова шмыгнул носом, утерев его тыльной стороною кисти.

— Болото? — в удивлении приподнял брови Зимин. — Не понял!

— Нет, товарищ капитан, — смутился разводящий и опять провёл рукой под носом. — Я объясню, только как сумею… Я говорить-то не особо мастер, как уж выйдет… Только вы меня не перебивайте, а то я совсем запутаюсь.

— Давай, давай. Как выйдет, так и выйдет.

— Ну да… Значит, про болото. Тут болото было, вот на этом самом месте, где первый пост и где железная дорога. Это мне местные рассказывали, в городе. Старикан один — я в увольнении был, ещё в прошлом году, летом… Гулял в парке, а он с внуком, пацаном таким, года три… Пацан этот на дерево залез, американский клён, залез, а слезть не может. А я как раз мимо проходил — ну, он и попросил помочь. Помог я пацану слезть, всё нормально. А потом так прогулялись, дед спросил, где я служу, я сказал… Ну тут он мне и рассказал: что, мол, помню, как эта ваша часть строилась, вместе с железной дорогой… Железную дорогу надо было протянуть, ну а заодно решили и воинскую часть к ней привязать — тогда это, он говорил, отдельный батальон был, бригада потом уже стала. А на этом месте болото было большое, тут вообще лес был кругом… да вон оно и видно. И вот болото это засыпали, затрамбовали, просеку прорубили и дорогу проложили — это мне всё этот дед рассказывал. А я, как только от него про болото услышал, так и ясно стало… я и сам раньше догадывался, а он и подтвердил, так оно и есть… сейчас объясню! Я, товарищ капитан, охотник. У меня и отец егерь, можно сказать, с детства в лесу. Так что лес знаю если и не от и до, то, по крайней мере, хорошо знаю: повадки его, хитрости там всякие… Мне отец говорил: лес, говорил он, — это как одна живая добрая душа…

Зимин едва не дёрнулся от этих слов, необычайно ярко вспомнив свои лесные странствия, их непонятное ему очарование: дыхание и запахи, небо сквозь ветви, косые дымные столбы солнца в просветах меж деревьями. Непонятное очарование, вдруг ставшее понятным после простых слов: лес — живая добрая душа.

— …душа… Кто знает его — никогда в нём не пропадёт, но вот я как раз чуть не пропал — в болоте. Мне опять отец говорил: откуда, мол, поверье, что всякая нечисть на болотах водится: всякие там водяные да кикиморы, лешие… это потому, что от них и правда морок идёт, дурман такой. Кикимор, конечно, никаких там нет, но вот то, что дурман — это точно. Может, на биополе влияет или как там это… человек просто дуреет, как бы себя теряет — и сам заходит в болото, его как бы тянет туда, и тонет. Сколько случаев таких — не перечесть. Вот отец-то мой, — он точно лес знает от и до, он мне рассказывал… это кто не знает, тому, конечно, выдумкой покажется, но я-то знаю! на себе ощущал, я ж с ним с пяти лет по лесу ходил… И вот он говорил: — Лес — это большая добрая душа, а болота — это как бы язвы на нём, ну вот как на теле бывают язвы или там чирьи, так и они, и от них злой дух идёт, он-то людей и дурит, и губит. Вот и я раз чуть не влип — десять лет мне было — пошёл в лес один, и вот так вот затянуло, влез в болото, в топь… у! Аж вспомнить неохота. Едва вылез. Меня потом отец научил, как защиту ставить, внутреннюю, от этого воздействия, и потом уже не страшно было, ничего оно не сделает… Ну а тут, его хоть и засыпали, да видать не до конца, и морок этот остался. Я его сразу почуял — научился за пятнадцать лет-то чуять, а потом и дед подтвердил… Вот этого Николаева, видать, и заморочило. И ребята тоже чуют, только мутно, не догадываются, в чём тут дело, вот и сочиняют. И на втором посту это тоже чувствуется — там тоже болото было. На третьем тоже ещё есть отголоски, а на четвёртом нет, это уже далеко… Но перед настоящим болотом это, конечно, чепуха. То, бывает, так захороводит… Сколько народу гибнет! Так вот пошёл человек по грибы, или там на охоту — и нет концов. А больше всего, когда по клюкву ходят — это по самым по болотам… Горелов перевёл дыхание и сглотнул.

— Меня, когда ребята болтали, так и подмывало сказать… потом думаю: а, ладно. Не дойдёт. Это на себе надо пережить… Но вы-то, товарищ капитан, я понимаю, в психологии разбираетесь четко. Вы когда меня вычислили, я сначала малость ошалел, а потом-то сообразил, что вы ж профессионал…

У Зимина и в мыслях не было чего-то там вычислять в Горелове, но услышав такое, он возликовал и немедля произвёл себя в ранг виртуоза психоанализа.

Горелов явно был задет — он волновался и говорил искренне, да долго! Задет, задет! Да ну, молодец Зимин, попал!.. Нет, знает всё-таки, умеете людишками капитан Зимин, разбирается, чего уж скромничать!..

Он стал великодушен. Осознавать свой талант было чертовски приятно.

Не каждому дано так раскрутить человека, чтоб он перед тобой так выложился, как на блюдечке, раскрыл душу. А Горелов раскрыл. Зимин мимолётно пожалел, что поздно. Если б пораньше… эх! После такого человека голыми руками можно брать. Да, впрочем, главное — уметь… Но каков этюд, каков этюд!.. Красиво, чёрт возьми.

Зимин снисходительно улыбнулся, хотя улыбка эта вряд ли могла быть увидена в темноте.

— Да, — сказал он. Помолчал чуток, усиливая эффект, и после паузы: — Так я и предполагал. Но Горелов молчал.

— Ну что ж, пойдём, — как бы озаботился капитан. — Подзадержались. Они пошли и вышли из тени на свет и опять вошли в тень. Приближался левый поворот. Шагали молча. Зимин всё никак не мог пережить свой успех. Душа ликовала.

— Я полагаю, мы продолжим этот разговор, — обронил капитан нарочито сухо и значительно. — Здесь есть перспективы.

— Да, — сказал Горелов скучно.

Поворот.

Прожектор, установленный на крыше насосной, освещал этот участок дороги очень ярко. Он слепил глаза, и офицер с сержантом невольно сощурились, не видя ничего, что за ним: там была неразличимая мгла.

Зимин неожиданно понял, какая здесь тишина.

Это была зловещая, мёртвая тишина.

Молчал лес за спиной и справа. Молчала железная дорога впереди. Молчали дождь и ветер. Всё было точно в обмороке.

И не было часового.

Они находились на территории поста долго.

Не таились. За это время можно было обнаружить их несколько раз. И однако же никто не обнаружил.

Зимин вдруг вспомнил рядового Николаева. Как вспомнил: он его не знал, не видел никогда. А почему-то захотел увидеть: как он выглядел? Его лицо. Что это был за человек?

Какая нелепая, необъяснимая мысль.

Какими были его последние минуты? Он шёл на пост, уже зная, что будет. А никто вокруг не знал. Как это странно. Человек был среди людей, и никто не знал, что это уже другой человек, отгороженный от всех невидимой чертой. Кто видел его последним? Смена?.. Вот они сменились и пошли на второй пост, цепочкой, друг за другом. И никто не оглянулся. А оглянулся б — что с того? Всё равно уже ничего было не изменить.

Он остался один. Что было в эти полчаса? Он был уже совсем один, черта стала стеной. Тесной, без надежды, кольцевой стеной. Исхода не было.

Он, положим, стал подыматься наверх, чтобы никогда уже не спуститься вниз.

Вот главное! — эти последние шаги. Скрип перекладин. Он поднялся. Последние минуты. Он медленно снял автомат с плеча и отсоединил штык-нож. Вложил его в ножны. Левою рукою взялся за цевьё.

Щелчок предохранителя. Двойной короткий лязг затвора. Всё. Патрон в патроннике. Осталось несколько секунд.

Обратный счёт. Девять. Восемь. Семь. Шесть… Болото! Болото под ногами! Засыпанное — да не навсегда! Сквозь толщу щебня и песка со страшной злобой рвется в мир — хватать, губить и жрать — жрать без пощады, без остатка, без конца!..

Зимин вздрогнул и очнулся. «Дьявольщина, — подумал он ошеломлённо. — Что это?.. Тишина какая… идиотская! И прожектор этот ещё… Глупости! Нет ничего, настойчиво подумал он. Нет ничего. Всё как обычно».

Всё было как обычно. Слева — здание насосной и пожарный щит. Справа — три бензовоза автороты.

Было ноль часов тридцать пять минут двадцать две секунды.

Когда из мглы слепящей — за прожектором — по капитану и сержанту врезала длиннющая, на треть рожкового запаса очередь.

Инстинкт сильнее разума! От первого же выстрела Горелов и Зимин швырнулись — один влево, другой вправо — с невероятной быстротой, быстрее пуль! — но это им, конечно, показалось, просто очередь была не в них, а в бензовозы — пули барабанно лупанули по параболическим бортам цистерн, отрикошетив с искрами — и выстрелами лопнули пробитые баллоны.

Зимин с размаху плюхнулся в мокрую траву за кирпичным основанием пожарного щита, с полметра проскользив на животе. Что-то попало в губы, и он тут же выплюнул, так и не успев понять, что это. «Хорошо, в дождевике, а то — каюк мундиру», — мигнула дурацкая мысль. Молниеносной раскорякой, по-пластунски, он очутился у щита, упёршись левым плечом в сырой холод силикатной кладки, изо всех сил держа дыхание.

— Горелов! — крикнул он, дав позорного петуха. Вторая очередь хлестнула по щиту — плечо поймало содрогание кирпичной стенки, звонко цокнула над головой пробитая лопата. И третья очередь!

— Горелов! — взвизгнул капитан.

— Аа! — краткий страшный вскрик.

Стрельба и выкрики, схлестнувшись воедино, смолкли — всё!

С надрывным свистом рвался на свободу воздух из простреленных колёс.

— Товарищ капитан! — спокойно крикнул Горелов откуда-то слева и, похоже, спереди.

— Да-да! — обрадовано откликнулся Зимин.

— Можно подниматься. Я его положил.

— Кого его? — спросил Зимин, мгновенно, помимо своей воли, расслабляясь, ибо сразу же захотелось поверить Горелову.

— Кто стрелял.

— А кто стрелял? — снова спросил Зимин, не осознавая, какие глупые вопросы задаёт. Хотелось плакать и смеяться оттого, что жив и невредим.

— Не знаю. Сейчас посмотрим… Вы не волнуйтесь, он один был, сто процентов, — сказал сержант, и в голосе его почудилось Зимину неуловимое презрение, капитан вспомнил свою фистулу и стало стыдно: горячо щекам, ушам и шее. Он разозлился и проворно выбрался из-за щита.

Горелов уже стоял на дороге, освещенный прожектором. Автомат в правой руке, стволом вниз. Ремень свисал почти до земли.

— Я его положил, — угрюмо повторил сержант и показал рукой вперёд и влево. — Вон там он был. А первый раз вон оттуда шарахнул, правее. Если он по нас бил — или стрелять не умеет, или автомат такой дурной. Повезло нам. Он, видать… Ну, пойдёмте, глянем.

Они скоро зашагали, почти побежали вперёд. Зимин ощущал, что уши у него по-прежнему пылают от стыда.

— П-паск-удство, — начал сочинять он. — И пистолета, как назло, не было… Я, как за щит нырнул, рукой — хвать! Нету. Ну, думаю… А тут вторая очередь…

Они миновали прожектор, мгла ослабла, и левее от себя они увидели убитого: бесформенная фигура в балахоне лежала навзничь поперёк дороги. Грубые подошвы солдатских сапог. Автомат валялся рядом, поблёскивая штык-ножом.

— Сашка, — замороженным голосом сказал Горелов. — Сашка, он стрелял… Я думал…

Они подошли к лежащему. Голова его была откинута влево, капюшон плащ-накидки скрывал лицо, и видно было слабо, но обоим было ясно, что это часовой, рядовой Александр Раскатов. Очередь Горелова пробила ему грудь.

— Сука… — с трудом проговорил Горелов, сильно выдохнув. — Это болото… болото, товарищ капитан, попомните мои слова… это оно его… губит, сволочь, не подохло, гадская сила… н-ну…

Он заплакал, и это было жутко: видеть и слышать, как борется со слезами здоровенный парень, как прерывается злыми страдальческими рывками шумное дыхание, крупно вздрагивают плечи, скрипят стискиваемые зубы…

А Зимин, наоборот, успокоился.

— Ну, не реви, — сказал он, зорко оглядываясь окрест. — Кто ж знал.

Всё правильно.

Со стороны железнодорожных ворот плеснулись тревожные голоса и спешный топот.

— Ссука… сссукаа… — сквозь содрогания и слезы твердил Горелов, ничего не видя и не слыша.

Из-за стены тридцать седьмого хранилища выбежали трое бойцов с автоматами в руках. Замерли на мгновенье, кто-то крикнул: «Вон!» — и все трое, разом комично дёрнувшись, как три марионетки на одной ниточке, припустились к насосной.

Горелов рухнул на колени, бросив автомат, и зашёлся в сломавших его рыданиях, схватившись за лицо руками. Зимин стремительно и ясно соображал, как быть дальше.

— Что!.. — задыхаясь на бегу, крикнул издалека Хамидуллин. — Что там у вас?!..

5

«УАЗик» командира бригады одиноко стоял перед зданием штаба. Шёл десятый час вечера, а Клименко всё не появлялся. Давно уже стемнело. По брезентовой крыше машины тихонько сыпал мелкий дождь.

Почти сутки в части царил сумасшедший аврал. Сразу после ЧП Зарудный поднял по телефону командира и замполита, причём второй долго, очень грязно и бессмысленно ругался матом, а первый велел немедля вызвать в расположение бригады Симакова и распорядился тотчас же подать к подъезду машину.

Так начались эти необычайные сутки для рядового Терентьева. С той минуты, как дневальный растолкал его, шофёру удалось поспать лишь несколько послеобеденных часов, и практически все главные события дня разворачивались на его глазах.

Что, впрочем, его не слишком интересовало.

Последовательность же событий была такова.

В ноль часов сорок две минуты Зарудный позвонил Клименко и Сумскому, и сразу же после этого — Симакову, послав Байрамова в казарму за Терентьевым. В ноль сорок пять о ЧП было сообщено дежурному гарнизонной военной прокуратуры. Пока Зарудный звонил, обретший прежнюю безукоризненность и даже успевший почистить сапоги, Зимин руководил в части. Он направил на первый пост бойца отдыхающей смены, снял с караула невменяемого Горелова и, когда тот немного пришёл в себя, отправил его спать. Затем, отозвав подавленного Хроменкова, велел ему привести в полнейший ажур всю караульную документацию, а сам, закрывшись в комнате дежурного по части, сел писать в ведомость изложение происшествия.

Сначала набросал на листочке черновик, отредактировал его, почиркав кое-что, и только в таком, обработанном виде занёс текст в ведомость. Листок сжёг в пепельнице, раскрошил пепел и выбросил вместе с окурками в урну.

Без трёх минут час из расположения бригады выехал Терентьев. Зимин собрал всех дежурных по роте, изо всех казарм, проведя с ними краткий, но плотный инструктаж. В категорической форме сержантам было предложено силами ротных нарядов навести порядок в казармах.

Приступить к выполнению предлагалось немедленно с тем, чтобы к приезду всевозможных проверяющих, расследующих, надзирающих, ругающих и наказывающих везде была идеальная чистота. На восемь ноль-ноль капитан сделал контрольный обход и в случае обнаружения недоделок пообещал строгие меры. Ещё более жёсткий разговор гарантировал начальник особого отдела в том случае, если во время периодических ночных проверок им, капитаном Зиминых, обнаружится, что кто-то из сержантов поднял отдыхающих бойцов из молодых. Лишение лычек и испорченная характеристика — самое малое, что будет уготовано нарушителю, — сообщил он. Закончив на этой ноте, он выдержал усиливающую паузу и спокойно спросил, всё ли ясно. Ясно, чего же тут неясного, — без охоты отозвались дежурные и с тем разбрелись по своим подразделениям.

Начали прибывать офицеры. Явился Сумской, за ним — бледный Симаков, через несколько минут приехал Клименко, и сразу же вслед за этим на КПП раздался звонок из прокуратуры, и злой и смущённый дежурный попросил послать машину за уже разбуженным и готовым к выезду следователем, так как разгонная машина прокуратуры неожиданно и неисправимо сломалась. Зарудный доложил Клименко, тот некоторое время озлобленно выражался, но всё же отправил «УАЗик» за следователем, велев предварительно узнать его домашний адрес. Адрес был сообщен, и Терентьев убыл, а Клименко пригласил Сумского, Зимина и Симакова подняться к нему в кабинет, перед этим наказав Зарудному быть бдительным и звякнуть по внутреннему телефону, когда появится машина с «этими… подвергнутыми сексуальному насилию прокураторами» — так в переводе на цензурный русский прозвучало указание полковника.

Терентьев слышал, как комбриг позвал офицеров к себе, и усмехнулся, выезжая за ворота. Он был неглуп и понимал, что сейчас эти четверо начнут вырабатывать единую версию происшедшего.

Артур был настолько неглуп, что даже спрогнозировал возможные трения между Клименко и Зиминым, с одной стороны, и между Клименко и Сумским — с другой. И, в сущности, оказался прав, хотя, разумеется, не знал, какими именно и по какому поводу будут эти разногласия… да и не хотел этого знать.

Слух об убийстве на первом посту распространился по части с невероятной быстротой. Через десять минут после подъёма все вплоть до самого последнего «духа» знали о гибели часового. Нашлись любопытные, которые перед завтраком попытались было проникнуть на техтерриторию, чтобы тайно посмотреть на место, где разыгралась трагедия — что там? — но это предприятие было в самом зародыше пресечено кем-то из прапорщиков. Случайно отловив двух таких в момент проникновения в разрыв колючки, прапорщик тут же выяснил причину, обругал исследователей дураками и выгнал прочь. Но даже если бы этим энтузиастам и удалось осуществить свою дурацкую задумку, то ничего бы они не увидели, так как ещё ночью, после того, как место происшествия было осмотрено следователем, замерено и запротоколировано, также вызванный Зарудным начальник медслужбы бригады зафиксировал экзитус, позвонил в гарнизонный госпиталь, приехала машина и увезла труп на вскрытие.

К восьми часам в часть начали слетаться всякие чины, чьё присутствие на такого рода мероприятиях непременно, хотя и бессмысленно. Все они считали необходимым посетить первый пост, чем приводили в раздражение проведшего бессонную ночь следователя, немолодого уже капитана, который, допросив под протокол тех, кого счёл нужным допросить, вернулся к месту происшествия, осматривая пулевые повреждения на бензовозах и пожарном щите и отыскивая стреляные гильзы. Раздражение капитана было совершенно объяснимым: толку от этой публики было никакого, зато помех — хоть отбавляй… Ближе к обеду Терентьев повёз Клименко на вокзал встречать полковника и майора из службы ГСМ округа, которой подчинялась бригада. Встретили, доставили в часть, и от Артура не укрылось, что оба приезжих не по-хорошему суровы и неразговорчивы — видимо, дело Раскатова обещало сильно аукнуться где-то в верхах. По возвращении Клименко велел водителю идти пообедать и поспать с тем, чтобы к пяти часам пополудни быть в полной готовности. Приказание было исполнено в точности — в семнадцать ноль-ноль машина стояла у штаба, но понадобилась она затем один лишь раз: по распоряжению комбрига Терентьев развёз по домам целую группу политработников, отбывших свой обязательный номер на ЧП. Все они, уже успевшие дёрнуть казённого спирта, шумно обсуждали инцидент, вспоминали различные случаи из своей практики, ругали нынешнее армейское падение нравов, с тоскою говоря о тех золотых временах, когда «порядок был…» Развезя этих ностальгетиков, Артур примерно в девятнадцать тридцать вернулся назад, доложил Клименко — тот сказал никуда не отлучаться и ждать у крыльца. И вот под аккомпанемент унылого дождя, время от времени прогревая двигатель, Терентьев, не отлучаясь, ждал. Он не скучал. Настроение у него было приподнятое.

В глубине штаба послышались голоса, и Артур подобрался на сиденье, готовясь повернуть ключ. Однако, на освещенное пространство под навесом вышли не те: Сумской, начальник штаба подполковник Рудерман и окружной майор, довольно молодой полноватый мужчина в затемнённых очках и с аккуратно подстриженными усиками.

Офицеры закурили; табачный дым, увлекаемый слабоватым ветром, неопрятными клубами отваливал влево, пропадая на размытой границе света и тьмы. Майор, откашлявшись, сплюнул в урну.

— Да, — глубокомысленно изрек замполит. — Слыхали, что этот орёл наговорил… Горелов? Про болото, про злых духов… Чушь чушью, но ведь две смерти на одном и том же месте — это, брат, не шутки… Энергетические флюиды, биополе… всё может быть, только наука ещё этого не знает, — закончил он с таким видом, точно эта мысль была его личным интеллектуальным порождением.

— Да уж, сволочное местечко, — согласился Рудерман, маленький чернявый человечек, скуластый и курносый, и этим самым до странности похожий бы на колхозника из рязанской деревни, если бы не жёсткие смолистые кудри, неуничтожимые даже офицерской стрижкой, смуглое лицо и быстрые тёмные глаза. — Здесь ещё раньше случай был, с вохровцем, знаете?

— Нет, — выпучился Сумской. — Какой случай?

— Хм! — хмыкнул начштаба, довольный тем, что удивил слушателей. — Ну, как же… Было тут такое дело, лет сорок тому назад. Тогда ещё бригады не было, батальон был. Спецбатальон службы горючего — так называлось. А охрану ВОХР нёс, из местных. Были у них карабины времён царя Гороха, кавалерийские, что ли… Но врать не буду, не знаю. Ну так вот, заступил один такой гвардеец на ночную смену, с двух до четырёх, что ли. А в четыре пошёл разводящий менять — и привет. Нет часового. Причём карабин, бушлат и фуражка — на вышке, а человека нет. Пропал, как сгинул. Искали, искали — ноль. Так до сих пор и загадка…

— Погоди, — недоверчиво сказал Сумской. — Как это — пропал?.. Что значит — взял и пропал? Непонятно. Это что-то ты, брат, загнул, аж втроём не разогнуть.

— Ну вот, — обиделся Рудерман. — Что я, сочинять буду, что ли? Это мне Феофаныч рассказывал, можешь спросить. Он тогда вохровцем был, он всё это отлично помнит.

Гражданский служащий Николай Феофанович Кудрявцев проработал в части всю свою сознательную жизнь вохровцем, плотником и, наконец, электриком. Продолжал работать и сейчас, уже будучи пенсионером, на полставки — опять-таки плотником.

Клименко жалел старика, держа его на работе, хотя уж и работник из него был никудышный за возрастом, да и случалось, грешил ветеран веселием Руси, и даже на рабочем месте.

— Да ну, Феофаныч наговорит! Он, небось, с утра шары залил и понес…

Рудерман раскрыл было рот, чтоб доказать обратное, но тут чуткий майор встрепенулся и замер.

— Идут! — заключил он через секунду.

И оказался прав, так как на крыльце появились Клименко, Зимин и приезжий полковник. Не дожидаясь слов, Терентьев включил зажигание.

Мотор с готовностью взревел, Артур несколько раз энергично даванул акселератор, нагнетая обороты. Полковник и Зимин застопорились на крыльце, о чём-то заговорив со стоящими там (вернее, полковник заговорил, а Клименко, не задерживаясь, прошагал к машине.)

Распахнув переднюю дверцу, комбриг легко, как казак в седло, прыгнул на сиденье.

— Умаялся? — спросил он добродушно. — Ну ничего, сейчас отдохнёшь. Сейчас отвезём начальство в «Волну» (гостиница «Волна» знаешь где?..) Потом — домой, и дуй в часть. Завтра ко мне чуть пораньше, где-то без пятнадцати восемь, а к восьми подъедем к «Волне»… Уразумел?

Клименко бодрился, но Артур видел, что ему невесело. Случай, что и говорить, малоприятный.

— Так точно, — негромко отозвался Артур, слегка прижав газ. Двигатель недовольно завыл. — Товарищ полковник, вы, пожалуйста, напомните завтра зампотеху, чтоб свечи со склада выписал. Там на втором цилиндре свеча уж еле дышит, а запасных нет. Я ему сегодня говорил, да ведь тут такая суматоха…

— Ладно, — сказал Клименко, вылезая из машины. — Ну всё, поехали. Не гони, дорога мокрая!

Полковник и майор распрощались с офицерами и подошли к «УАЗу». Клименко перебрался назад, туда же присоседился к нему майор, а полковник угнездился впереди. Сначала ехали без разговоров, перебрасывались незначащими фразами, потом полковник принялся вспоминать свою службу за границей: темно вспоминал, с бесконечными отступлениями, с сомнениями в датах — так что к тому моменту, когда машина тормознула у парадного «Волны», Артур так и не понял, о чём же, собственно, был этот рассказ.

Номера были забронированы заранее, но Клименко, конечно, пошёл с приезжими лично удостовериться, что всё в порядке. Удостоверился. Попрощался, пожелал спокойной ночи, спустился вниз и поехал к себе.

Проинструктировав водителя напоследок, он скрылся в подъезде, а Артур, развернувшись на дворовой площадке, выехал на улицу.

Он испытал хорошее чувство свободы. Один в машине, полумрак, ночной город, огни, отражённые в мокрых мостовых. Проехав по бульвару, Артур повернул направо, остановился у телефонной будки, выключил двигатель и открыл свою дверцу.

Некоторое время он сидел, прислушиваясь к равномерному шороху капель, задевающих листья здешних лип, ощущая запах городского дождя, нелетнюю уже прохладу, неспокойный ветерок, мечущийся по коленчатым узким переулкам.

Артур ни о чём не думал, просто сидел, расслабившись.

Несколько залётных дождинок чуть уловимо коснулись лица; Артур улыбнулся, вышел из машины, прогнул спину, помассировал затёкшую поясницу. Запустив руки в карманы штанов, поискал там мелочь… под пальцы левой подворачивалась аптечная склянка, и он вытащил её и аккуратно поставил на капот. Извлекши монетки, он собрался отыскивать среди них двушку, но вспомнил, что она ни к чему — и ссыпал всё в правый карман. Взяв склянку двумя пальцами, просмотрел её на свет фонаря, легонько потряс. Бесцветная жидкость, более чем наполовину заполнявшая стеклянный сосудик, стремительно, хищно плеснулась в нём.

Артур сунул склянку обратно в карман и подошёл к будке. Таксофон работал. Артур набрал номер, дал два гудка и нажал рычажок. Повторил набор, но на этот раз повесил трубку после третьего гудка. Подождал с полминуты, всё так же крутанул диск, снова дождался третьего сигнала, но теперь повесил трубку уже окончательно, вышел из кабинки, сел в машину, посмотрел на часы и поехал. Было без десяти десять.

К десяти часам «УАЗик» был в спальном районе, застроенном пятиэтажками, склёпанными из серых шероховатых панелей. Немного поколесив внутри квартала по узким, скверным мостовым, Артур выехал на свободное пространство — нечто среднее между пустырём и неухоженным футбольным полем. У скамейки фары высветили небольшую фигуру в сером плаще и тёмной шляпе. Артур остановился, а фигура, запнувшись, проследовала к автомобилю — правое плечо выше левого, очки, шаг неровный… «Лох», — с лёгким презрением подумал Артур, открывая дверцу — и мужчина в сером плаще неловко вскарабкался на переднее сиденье.

— Что? — выдохнул он голосом, в котором были нетерпение, испуг и надежда сразу, голосом с уловимой тягой лихорадочного, странного волнения, и суетною рукою без нужды поправляя очки. — Результат? Есть результат?

Артур ощутил сильную неприязнь к этому человеку.

— Здравствуйте, Геннадий Александрович, — сказал он приветливо и улыбнулся.

Но Геннадий Александрович далёк был от понимания житейских тонкостей.

— А… да-да, извините, Артур, здравствуйте, — невнимательно поправился он. — Так что, есть результат?

— Отъедем недалеко, — предложил Артур и выжал сцепление. — Дверь захлопните.

— Куда? — беспокойно завертелся на сиденье Геннадий Александрович и зачем-то обернулся, выпучась на брезентовый тыл салона. — Зачем отъезжать?

— Здесь недалеко, — темнил Артур, внутренне ухмыляясь. — Да вы не беспокойтесь, доставлю вас к подъезду, как на персоналке… Есть о чём потолковать.

Геннадий Александрович неожиданно успокоился. Сел нормально, хлопнул дверцей, и они тронулись. Артур знал дорогу. Недолго поплутав по пустынным дворам, он выехал на глухую слабоосвещённую улицу, идущую вдоль унылого бетонного забора, проехал немного и затормозил. Заглушил двигатель, приоткрыл свою дверцу, выключил внешнее освещение. Стало тихо, едва шелестел усилившийся дождь. Метров через пятьсот улица упиралась под острым углом в протянутую за лесополосой объездную дорогу, и оттуда время от времени доносился ровный мощный гул тяжёлых грузовиков.

— Приехали… Ну, Геннадий Александрович, можете себя поздравить. Вы не слышали, что у нас в части произошло?

— У вас в части? Нет, не слышал. А что случилось?

— Нет? Странно… Хотя нет, не странно. В самом деле-то ещё и сутки не прошли, это мне кажется… Я, Геннадий Александрович, с часу ночи на ногах. ЧП у нас в части, смертный случай. Убийство. Такие вот дела.

— Убийство… — пробормотал Геннадий Александрович, отрешённо глядя, как переменчиво искрятся в свете дальнего фонаря дождинки. Помолчал, потом повернул голову к Артуру и заговорил очень спокойно:

— Я понял. Эксперимент состоялся?.. Да. Ну что ж, этого можно было ожидать. Вы знаете, Артур, вы меня не удивили. Я к этому готов… Жизнь!.. Я ведь говорил вам, а вы, наверное, мне не верили — думали, интеллигент паршивый, слюнявый… Нет, я готов, абсолютно готов. Смерть? Ну что ж, — Геннадий Александрович двумя пальцами вытер мокрую нижнюю губу. — Значит, он мёртв, вот и всё. Ничего больше, ничего. К этому следует привыкать. Впереди… впереди, Артур, ещё много, много смертей…

Неприязнь выросла в отвращение. В стиснутый гнев. Рука, лежащая на рычаге, сжалась.

«Ну нет уж… Ты своё дело сделал — теперь всё», — зло подумал Артур, но вслух сказал совсем иное:

— Вы не хотите знать, как обстояло дело? — глядя Геннадию Александровичу прямо в лицо.

— Почему же? — поднял брови над очками тот. — Ведь мы же здесь для этого? Вы мне хотели рассказать об этом, ведь так?.. Рассказывайте, я слушаю, слушаю…

С Геннадием Александровичем Островцовым Артур познакомился в самом конце весны. Разъезжая по городу, он не упускал случая подкалымить. И, когда у магазина «Умелые руки» увидел отчаянно голосующего интеллигентного мужчину средних лет, у ног которого стоял большой картонный ящик, тормознул и за трояк столковался подбросить очкарика до дому и помочь затащить ящик на третий этаж. Багаж был не столько тяжёлый, сколько деликатный: внутри позвякивало стекло, и, с предосторожностями загрузив его на заднее сиденье, они поехали, причём Артуров пассажир устроился сзади, бережно придерживая свою драгоценную коробку. В дороге разговорились; вернее, пассажир разговорился: сказал, что он химик, что купил в «Умелых руках» оборудование, какое долго искал по всему городу и не мог найти, что очень рад, так как без этого оборудования невозможен был бы один интереснейший эксперимент, который он теперь непременно поставит, что дома у него, у Геннадия Александровича (он зачем-то спросил у водителя, как его зовут, и сам представился, к молчаливому недоумению Артура) устроена отличная лаборатория, могущая дать фору институтской — при этом сообщении голос Геннадия Александровича подымался до нот сдержанной, обузданной горделивости.

Артур слушал с интересом — он любил химию. Будучи в школе вполне средним учеником, имеющим хорошие оценки лишь по труду и физкультуре, Артур Терентьев, к некоторому удивлению своей классной руководительницы, шёл ещё и отличником по химии. А объяснялось это просто: попав впервые в кабинет химии, семиклассник Терентьев был потрясён и очарован вдруг открывшимся пред ним загадочным миром. Он и не подозревал, что такое вообще может быть! — такое необъяснимо-волшебное и неизмеримо более интересное, чем футбол, пляж и возня в грязных внутренностях старого мопеда. Причудливые тонкостенные сосуды, разноцветные жидкости, прозрачные спиртовые горелки с почти неуловимым глазом синим пламенем; тонкие, странно раздражающие ноздри запахи, таинственное шипение-пузырение смешиваемых веществ… А портреты учёных на стенах! Какое благородное, уверенное вдохновение в этих лицах — отблеск волнующих, недоступных высот науки… А осень за окном! — золото клёнов и чистая, печальная и мудрая синева небес, зовущая неведомо куда.

Тринадцатилетний пацан вздрогнул и обмер в неизъяснимой радости — и маленькое глупое сердце его на одно счастливое мгновенье сжалось в комочек в ожидании чудес.

Которые, конечно, так и не пришли. Годы сделали по-своему, и после восьмого класса Артур пошёл работать автослесарем, потом, окончив курсы, получил права, стал ездить на старом, раздолбанном грузовике, а после, по весне — призыв.

За баранкой «УАЗика» оказалось не так уж трудно, Артур был службой доволен, она медленно, но верно катила вперёд, перекатила через экватор, и он с удовольствием думал о том, как вернётся домой, как славно заживёт, найдя себе приличное место с хорошими деньгами — может, в такси, может ещё что подвернётся… там видно будет. Будущее представлялось хорошим и понятным, а память о школьном увлечении химией, о чудесном классе, залитом лёгким сентябрьским солнцем — память эта как бы потускнела и размылась, сохранившись чувством неопределённой сердечной теплоты.

Но вот сейчас, в тот миг, когда он вошёл в дверь и увидел холостяцкую квартиру-лабораторию Островцова, поймал забытый тонкий запах, всё вернулось, и Артуру пронзительно стало ясно, что ничего не пропало и не забылось. Оно полыхнуло, точно сработала долго тлевшая реакция, и Артур совершенно точно понял, что годы после школы выброшены зря. Он испытал облегчение от того, что их было всего четыре, а не десять и не двадцать. И ещё он понял: теперь-то уж он ничего не выпустит из рук.

Одинокий, никому не нужный человек, Островцов принял неожиданную дружбу вдвое моложе его юноши с комичной, навязчивой и порывистой благодарностью, чем Артура и забавлял и раздражал. Преобладающее чувство, которое Артур испытывал к этому смешному и странному типу, было что-то вроде брезгливой жалости, но он видел, что от Геннадия Александровича может быть толк. Он убедился в том, что Геннадий Александрович умелый, настойчивый и смелый исследователь, что он первоклассный профессионал. Его двухкомнатная малогабаритная квартирушка была в прямом смысле завалена книгами и свежими химическими журналами — американскими в основном: Геннадий Александрович читал по-английски бегло. Работал он неостановимо, неустанно, не замечая времени. Досада царапнула Артура, и он заторопился: потерял четыре года! Надо было настигать. Пора! Дурак, четыре года балду гонял, так бы всю жизнь и прожил в дерьме… ну, теперь всё. Спеши, учись — учись тому, к чему есть тяга и талант, тогда только поднимешься над этим миром и станешь в нём хозяином, а не быдлом.

Он понял, что захотел стать хозяином, и удивлялся теперь, как мог мечтать о тихой скотской жизни. «Дурак, — с усмешкой говорил он сам себе, — хорошо, хоть поумнел вовремя…» И когда Геннадий Александрович заговорил о неожиданном, Артур понял, что время пришло. Откладывать нельзя. Геннадий же Александрович говорил вот о чём.

Мне, — говорил Островцов, — удалось синтезировать чрезвычайно мощный психоделик, действующий сильнее всех известных в несколько… да что там в несколько! в десятки, в сотни раз!.. Вот он — гордился Геннадий Александрович, стуча неухоженным ногтем по плотно закупоренной реторте с Г-образным горлышком, где содержалась бесцветная, как вода, но явно более лёгкая, быстрая — стремительная, бешеная жидкость! — Какое там ЛСД, кокаин и прочая чушь! — заходился брызгающим смехом Геннадий Александрович. — Это всё детский грех — телега против «Мерседеса»!.. — От этого сравнения учёный пришёл в особый восторг, долго гнулся в мучительном смехе, всхлипывал и шмыгал, шумно гоняя сопли туда-сюда… Отсмеявшись, он затих и, рассеянно улыбаясь, молча смотрел на реторту, с любовью, как родитель смотрит на спящее своё чадо. Артуру сделалось противно, и он спросил:

— Так как он действует, этот препарат?

— Это сильнейший галлюциноген, — немедленно откликнулся Геннадий Александрович, но сказавши так, опять умолк, вернувшись к отеческому созерцанию своей колбы. Потом он обсосал сперва нижнюю губу, потом верхнюю, причмокнул, вытер рот ладонью и сказал:

— Вы знаете, Артур, что такое галлюцинации?

— Ну… знаю, конечно, — помолчав, произнёс Артур, недовольный тем, что Островцов задаёт дурацкие вопросы — дурачком считает, что ли?.. — Обман зрения или что-то вроде…

— Ну да, ну да… — улыбаясь, покивал головою Геннадий Александрович и провёл кончиками пальцев по выпуклой ёмкости сосуда. — Общепринятое мнение. А я скажу вам: нет. Это не расстройство восприятия, это нормальное восприятие расстроенного мира, более расстроенного, чем тот, в котором мы живём… хотя и он тоже калека, но всё же не такой… ну, скажем так, хромой по сравнению с паралитиком.

Геннадий Александрович любил ёмкие образы.

Он резко встал и снял очки. Их дужки тут же развалились в стороны. Геннадий Александрович энергично помассировал двумя пальцами переносицу и, усадив очки на место, глянул на Артура. В глазах был странный блеск.

— Вы ведь представляете себе принцип работы телевизора?.. Телевизор, телевизионный приёмник, воспринимает электромагнитные волны определённого диапазона и преобразует их в изображение и звук, то есть в то, что на экране. Так?

— Ну, так, — согласился Артур, подумав. — Только при чём тут это?

— Это пример! — вдохновился Геннадий Александрович и улыбнулся торжествующе и жутко: зубы у него были прескверные. — Аналогия. Вы послушайте, послушайте. Я это к тому, чтобы было яснее. Принцип работы мозга — человеческого мозга — схож с принципом телевизора. Системно, так сказать. Понимаете? Мозг человека воспринимает сигналы окружающего мира, преобразуя их в мировоззрение этого человека. Принцип приёмника-преобразователя в обоих случаях. Понимаете?

Геннадий Александрович посмотрел в глаза Артуру — снисходительно и мудро. Стекла очков были захватаны пальцами.

— Теперь далее… У вас есть сигареты?

— Я не курю.

— Ах, да! Извините… ч-чёрт, кончились… ну, ладно. Так значит, далее. Вы следите, следите за моей мыслью!.. Далее вот что: телевизор воспринимает сигналы электромагнитного поля в определённом диапазоне, в том, что в обиходе принято называть «канал». Вы щёлкнули переключателем, установили канал и смотрите, допустим, первую программу. Теперь! Аналогия: мозг воспринимает сигналы информационного поля тоже в определённом диапазоне, в некоем канале. И то, что мы видим, слышим, ощущаем, одним словом, мир, в котором мы живём — всё это условно можно назвать первой программой… Извините!

Геннадий Александрович умчался на кухню, чем-то там погремел, постучал, и быстро вернулся. Вдохновленный его лик дополнен был наполовину выкуренной, обугленной сигаретой.

— Нашёл! — радостно сообщил он. — На буфете припрятано, вспомнил… НЗ, как у вас в армии говорят.

Он размашисто хватил по стенке коробка спичкой, отшвырнувшей искру, и жадно прикурил, старательно топыря губы. Затянулся, шумно выдул дым и продолжил:

— Далее. Как известно, телевизор может принимать не один канал. Переключая каналы, мы можем смотреть различные программы, сильно друг от друга отличающиеся… Может ли мозг воспринимать иные каналы, кроме ощущаемого мира?.. Может! Но — расплывчато. С помехами, так сказать. Вот вспомните: когда телевизор какую-то программу ловит плохо, там помехи, еле видно изображение, еле слышен звук… Примерно то же с мозгом человека, когда он начинает некачественно улавливать какой-то иной канал… Что такое шизофрения слышали, полагаю?.. Кстати, термин абсолютно расплывчатый и неуверенный, при определённом подходе в шизофреники можно занести до пятидесяти процентов людей, если не до ста!..

Геннадий Александрович выпятил нижнюю губу и стал изумлённым. Взор оцепенел, прикованный к реторте. Артуру вовсе не хотелось, чтобы этот ступор продолжался долго, и он осторожно подтолкнул лектора:

— Ну-ну, и что дальше? Геннадий Александрович опомнился.

— Да-да. Я продолжаю, продолжаю… Ну-с, вот: при некоторых особенностях так называемой шизофрении, а именно при так называемом онейроидном синдроме человек испытывает невероятные ощущения — как будто бы он видит… или участвует в фантастических, неземных событиях… Такие люди видят в этом состоянии обитателей иных планет, чудовищ, разламывающийся земной шар… ну и так далее. Эти состояния довольно неустойчивы, поэтому их называют галлюцинациями… ну, как известно, галлюцинации возникают и при употреблении психоделических веществ, проще говоря, наркотиков. И я считаю, что эти галлюцинации есть восприятие информационных волн другого диапазона; то есть, с помощью различных методов — психоделиков ли, сильных душевных переживаний чего-либо ещё… мозг переключается на другой канал, но в слабой степени. Изображение, так сказать, выдаётся на экран с помехами и ненадолго… это, в общем-то касается практически всех людей… ну, в меньшей степени, конечно… но каждый из нас, наверное, сможет… сможет припомнить какие-то неожиданные моменты, какие-то странности, необычность восприятия… да что там говорить! сны — вот пример! Вот! Восприятие иного канала реальности, только ослабленное, недостаточное — всё равно, что увидеть, скажем, в нашем телевизоре передачу из Бразилии!..

Разволновавшись, Геннадий Александрович вскочил, с размаху сел и снова встал; схватившись неспокойною рукой за подбородок, скомкал губы. Меж пальцами блеснула слюна. Глаза — даже за мутными стеклами — полыхнули безумием, но Артур этого не увидел. Безумие хозяина плеснуло и в него огненной водой, обожгло, схватив дыхание, и пароксизм восторга туго вздёрнул нервы — одной центральной точкой, как полюс меридианы.

— Да! — выкрикнул Геннадий Александрович, простёрши руки. — Да! Вы понимаете меня, Артур, вы понимаете, вы поняли меня!.. Вспомните, вспомните историю средних веков — процессы ведьм, изгнание бесов, нечистая сила… Почему?! Я спрашиваю: почему об этом говорили тогда, относились к этому серьёзно? Люди были дикие, тёмные, верили в бредни, скажут мне, уверенно скажут… А как, простите, быть с культурой, с высочайшей, непревзойдённой культурой тех лет?.. Откуда бралось это всё?.. Или это тоже — дикость и невежество?.. Ха! Хотел бы я посмотреть на того, кто сегодня сумеет создать что-либо подобное… просвещённый век… кишка тонка, просвещённые!.. Быдло! Пять миллиардов хамья — жуть! Алкаш под забором — дитя просвещённого века, а Данте — мракобес, выходец из тьмы средневековья, так выходит, да?.. Чушь! Чушь, чушь говорю я вам!..

«Да он псих», — вдруг понял Артур. Прилив безумия схлынул.

Артур стал снова трезвым, рассердился на себя за то, что сидит и слушает всю эту хрень. Хотел оборвать сумасшедшего болтуна, встать и уйти, но что-то удержало его в последний миг. Он остался. Геннадий же Александрович, взорвав запал своих эмоций, поуспокоился.

— Чушь всё это, — повторил он устало, махнул рукой и сел. — Всё это было… было. Являлись людям черти, ведьмы, кто угодно… и крушение и рождение миров — и это было, и виделось людьми, которые были нисколько не глупее нас, и не были они шизофрениками или сумасшедшими, а просто их мозг улавливал много разных каналов реальности… хуже, конечно, чем первую программу, но всё же не её одну.

Геннадий Александрович помолчал немного, вздохнул. Провёл ладонью по голове, ото лба к затылку. Волосы у него были серые, реденькие.

— Так было, — сказал он спокойно. — Я в этом убеждён. Так было, покуда государства были достаточно слабыми образованиями и не могли контролировать своих подданных, их мозги… Но затем государственная власть усилилась. Не армией, не полицией и даже не деньгами. Нет. Печатный станок! Вот главное орудие государственной власти. Я имею в виду не тот станок, что печатает деньги, а тот, что газеты. Наверное, приходилось слышать: пресса — четвёртая власть?.. Приходилось. Так это лукавство, скажу я вам. Ложная скромность. Не четвёртая, а первая, первая власть — пресса… в широком, конечно, смысле — все средства массовой информации.

Островцов встал. Голос его был твёрд и властен, как у судьи, выносящего вердикт.

— Поэтому. Я утверждаю следующее: власть государства или стоящих за его ширмой кланов зиждется на прямо государственных или формально независимых от государства средствах массовой информации. Пресса, радио, телевидение… последнее разумеется, главным образом, как максимально эффективное средство… Немножко так каламбурно получается, но… н-ну, пусть. Одним словом, грубо говоря, государство, современное, сильное государство — это как бы в одном лице и телерадиокомитет и контора по ремонту телевизоров, которая следит, чтоб все приёмники, то есть все мозги работали только в одном режиме, режиме того, что мы с вами условно обозначили «первой программой». Ну, а для чего это нужно, полагаю, ясно. Приёмником, настроенным на один диапазон, манипулировать проще, он четко воспринимает и выполняет команды, отдаваемые теми, кто этот диапазон контролирует, то есть государством. Вот это и есть власть, психотропная власть государства, самая сильная и надёжная изо всех властей.

Геннадий Александрович устало замолчал, глотнул, поморщился, помассировал рукою горло.

— Пересохло во рту, — виновато объяснил он. — Схожу попью, я на секунду…

Он ушёл в кухню, и там зашумела вода.

Недоумение скользнуло по лицу Артура. Теперь Геннадий Александрович был абсолютно нормальным человеком, и даже движения и походка у него стали другие: не дёрганый пунктир неудачливого гения, а обычная ровная линия идущего домой с работы мелкого служащего. «Чудеса», — подумал Артур, но более подумать не успел ничего, так как вернулся просвеживший горло Геннадий Александрович — и с ходу продолжил речь, едва возникнув в дверном проёме кухни.

— Теперь вы понимаете, почему такие колоссальные усилия затрачиваются на работу средств массовой информации: система телетрансляции, спутники, типографии… сколько энергии, какие затраты!.. Но всё оправдывается, ибо человеческий материал, выдерживаемый в границах одного канала — это, в основном, послушный, управляемый материал, приносящий колоссальную прибыль. Поэтому другие каналы тщательно глушатся лавинами информации, которая процентов на восемьдесят бессмысленна для получателя. Приглядитесь, например, какая чушь по телевидению… Но с точки зрения хозяина конторы эта бессмысленная информация исключительно ценна: этот шум загружает мозги пустой работой, которая мешает им, мозгам, улавливать иные диапазоны… Но мозг всё-таки улавливает слабые, забитые шумом сигналы других диапазонов, практически любой мозг, любой человек… но кто-то посильнее, и тогда такой человек называется больным, шизофреником, предаётся остракизму, что отпугивает других от проявления интереса к этим сигналам… между прочим, ничего особенного в умении ловить их нет, никакой особой заслуги… и те реальности ничуть не лучше нашей, напротив, хуже, я уж говорил… но это, впрочем, несущественно. Дело в другом. Я не против принципа власти. Я против того, что в системе власти нет места мне. Никто ведь не возражает против того, что существуют деньги, но те, у кого их нет, активно возражают против того, что у них их нет, а у кого-то их много.

Островцов кратко неприятно рассмеялся. Он подошёл к столу и, не вынимая левой руки из кармана брюк, правой ловко, с быстротой факира подхватил реторту — и прищурив один глаз, другим жестко глянул, как в прицел, сквозь жидкость, отпустил пальцы, на лету поймав сосуд за горлышко.

— Да, — заключил он, небрежно поставив реторту на место. — Я возражаю. В старину в польском сейме каждый шляхтич имел право вето. «Не позвалям!» — так говорил он, и закон отвергался. По-нашему, значит: не позволяю.

Он снова сухо рассмеялся.

— Не позволяю! — спокойно сказал он так, что по спине Артура повело морозом. — Не позволяю им иметь власть. Имею право. Он помолчал немного. Слышно было, как спешат часы.

— Вы поняли меня. Вот здесь, в этой ёмкости, сильнейшее психоделическое вещество, аналогов которому в мире нет. В отличие от всех имевшихся ранее, оно способно переключать мозг на другие каналы не на уровне галлюцинаций, а на уровне реальности. Все персонажи видений — от ведьм и вурдалаков до инопланетян — будут на Земле. Все они будут на Земле!.. Я не физиолог и не психолог тем более, но возьму смелость предположить, что для того, чтобы вызвать их пришествие, не придется вводить препарат каждому. Есть, очевидно, пороговая доза. При применении ниже её объект будет испытывать только галлюцинации. Но выше! — выше пороговой дозы будет прорыв. Мозг этого объекта воспримет канал, по которому незнакомая реальность хлынет так мощно, что другие мозги начнут сами — сами! — переключаться на эту чудовищную, возможно, реальность!.. Вы представляете себе, Артур, что это будет, вы представляете себе? Не надо объяснять. Вот здесь, в этом сосуде, джинн, готовый вырватся на волю, могучий, страшной силы джинн, все могущий смести!.. Готовый, готовый смести! А пробка, пробка от бутылки — вот она, у нас в руках, у нас с вами, Артур, в руках, чёрт возьми! Власть! Мы сможем всё держать в руках, всех этих тварей, что рванутся в мир из видений и кошмаров! О, мы будем крепко их держать!.. Они будут служить нам. Мы раздвинем мир, он будет наш! Мы вышибем у власть имущих почву из-под ног, всё их могущество рухнет, рассыпется, как карточный домик!.. И будет хаос, подчиняемый лишь нам! Наша власть! Управляемый Апокалипсис!.. Мы станем повелители! Повелители монстров! Как звучит, а?.. Ах-ха-ха!.. А! Нет! Лучше — полнолуния!.. Вы слышали поверье: в полнолуние как будто ощущается близость таинственных, пугающих сил… Так вот оно Полнолуние мира! Мы — повелители полнолуния!..

Геннадий Александрович зашёлся в скорчившем его смехе — таком же, как в начале разговора. Артур сидел, молчал и размышлял, поглядывая на смеющегося… Тот же, прекратив, наконец, смех, затих, вытирая губы, а потом бессмысленно зашарил по карманам в поисках курева.

— Понятно, — сказал Артур с напором. — Вы уже проверяли этот препарат? На ком-нибудь?

Геннадий Александрович вскинул голову, изумлённо глядя Артуру в глаза.

— Проверял? Н-нет… Собственно, я… Геннадий Александрович запнулся.

— Собственно, я думал, что эту работу вы возьмёте на себя, — Артур нехорошо усмехнулся. — Грязную, паршивую работу.

— Да нет! — воскликнул Геннадий Александрович, пугаясь. — Я не об этом! Я просто хотел сказать, что всё это… ну, вы понимаете… это всё ещё пока как бы набросок, эскиз…

— Что — эскиз? — удивился Артур и ткнул пальцем в колбу. — Это — эскиз?

— Да нет, — повторил Островцов. — То, что я говорил… Ведь это так, мысли вслух… В общих чертах.

Он смутился и опять начал искать несуществующие сигареты.

— Я, наверное, увлекся… Ну, вы же понимаете… В общем-то, это пока так… хотя, идея есть… но ведь нужно всё продумать тщательно, все детали… Нужен подробный план действий, до мелочей проработанный. А пока это только стержневая идея, вы ведь понимаете…

— Минуточку, Геннадий Александрович, — разорвал Артур закаруселившую мысль. — Подождите. Скажите мне, вот препарат, он уже реально существует, так?

— Так, — согласился Геннадий Александрович, кивнув. Глянул на колбу и прояснился мыслью. — Кстати! У него даже названия нет. Как назвать его, как вы полагаете?

— Подождите, Геннадий Александрович! Потом. Так вы, значит, его ни на ком ещё не испытывали?

— Нет, — Островцов отрицательно покачал головой. — Я ведь его только вчера получил. Это — то, что вы видите, — пока первая и единственная порция.

— Ага… А применять его как? Укол, что ли, вводить?

Геннадий Александрович снова мотнул головой.

— Нет. Это вещество обладает некоторыми довольно интересными особенностями. Оно крайне легкорастворяемо и легкоиспаряемо. Я полагаю, что достаточно брызнуть незаметно, несколько капель… Можно в воду… ну, в чай, в кофе… должно испариться… то есть, простите, раствориться. Но это нуждается в экспериментальном подтверждении.

— Ясно. А вот эта… критическая доза — она какая?

— Это тоже нуждается в проверке, н-но… по моим соображениям, это должно быть что-то около семи-восьми кубиков… кубических сантиметров.

Артур понимающе кивнул, поразмыслил быстро и всё сложил в уме. Встал, стряхнув с мундира какую-то белую нитку.

— Ладно, — сказал он. — Тогда сделаем так. У вас есть такой маленький пузырёк из-под лекарства, стеклянный?.. Есть? Хорошо. Тогда давайте так. Вы мне туда отольете эту свою штуку, запечатаем плотно резиновой крышкой. А потом я шприцем наберу несколько кубиков и кому-нибудь незаметно брызну — вот вам ваше экспериментальное подтверждение. Поглядим, что из этого всего выйдет. Потом вам сообщу. И тогда уж будем думать вместе, что и как. Идёт?

— Идёт, — механически согласился Геннадий Александрович, отсутствующим взором глядя куда-то сквозь стену… но через секунду смысл сказанного дошёл до него, и он спохватился.

— А… подождите, Артур. Вы что, хотите прямо сейчас… взять средство? Сегодня?

— Ну, конечно! Вы же говорите — оно готово?

— Да нет… Оно-то да, оно-то да… — смущённо завилял Геннадий Александрович. — Н-но… я же говорю… это всё надо продумать тщательно… и… и потом… гм… это весьма серьёзное решение… и известные моральные… моральные барьеры… необходимо известное усилие… н-ну… вы же понимаете…

Артур взбесился!

— Мать вашу! — рявкнул он и грохнул так ладонью по столу, что Островцов содрогнулся, едва не потеряв очки. — Ну, интеллигенты! Ну, труха! Как языком молоть — так полнолуние готов устроить, а как до дела — так полные штаны!.. Мешок с дерьмом! С поносом! Пошшёл ты… Связываться с тобой, с дристуном.

Он взял фуражку и, не прощаясь, развернулся, крупно зашагал к двери. Геннадий Александрович слезливо побежал следом.

— Артур!.. По… подождите, подождите, прошу вас!.. Я… извините, я не хотел ничего… ч-чёрт, простите… эта моя вечная нерешительность… проклятье! Вы правы, правы, я… чёрт!.. Я готов, готов. Простите ещё раз.

Артур возвратился. Мальчишеское румяное лицо его было сурово.

— Ладно, — отрывисто сказал он. — Я погорячился, извиняюсь… Но не люблю, когда менжуются! Решил так решил, чего кота за хвост тянуть.

— Да-да, — торопливо соглашался Геннадий Александрович. — Сейчас так и сделаем!.. Вы это, кстати, хорошо придумали, со шприцем, очень удачно, потому что жидкость должна растворяться практически мгновенно… а! Кстати, лучше всего, пожалуй, будет брызнуть на спящего, он не заметит даже, не проснется, испарение тоже практически мгновенное… Шприц у меня есть, одноразовый, новенький… есть, есть, я вам дам!..

Лицо Артура отразило краткую работу мысли.

— Ну, вот это дельная идея, — похвалил он. — Насчёт спящего. Это годится.

Геннадий Александрович от похвалы расцвёл и засуетился.

— Сейчас, сейчас… Вот, ага! Минуточку!

Схватив реторту, он скрылся в малой комнате, где у него стоял химический шкаф с манипулятором, приспособленный к вентиляционной отдушине. Артур подошёл к немытому до страха балконному окну, смотрел. Ветви рослых берёз, которыми была обсажена пятиэтажка, неуютно пошевеливал прохладный ветер. Пасмурный день равнодушно пугал дождём. Тяжкий, невесёлый день. И всё лето такое.

— Ну вот и всё, — Геннадий Александрович явился с пузырьком, закрытым медицинской резиновой пробкой. — Закрыто надёжно, лучше бы, конечно, пластмассовая пробка, но в ней после иглы дырочка останется, может испариться. А так — нет… Предупреждаю вас, Артур: будьте осторожны! Здесь наверняка критическая доза есть. Брызните (вот шприц — «двушка») два кубика — и больше не надо. Потом пронаблюдайте реакцию. По моим предположениям, это должно вызвать лишь нестандартные, яркие переживания… может быть, до галлюцинации… полагаю, в течение нескольких дней, потом должно пройти… но не исключаю, что реакция будет бурной, а возможно, напротив, слабой… это всё зависит от индивидуальных особенностей…

Тут Артура осенило.

— Да, Геннадий Александрович! Я как-то сразу и не сориентировался. Что получается: выходит, если кто-то один… с нашей помощью переключается на приём этих ужасов, то он как бы всех других заразит? Остальным этот препарат уже не нужен будет?

— Да, да!.. Я считаю, что должно быть так. Наш испытуемый-рецептор послужит как бы катализатором этого процесса. От его воздействия, от общения с ним, в мозгу других будут включаться такие механизмы, которые и обеспечат приём других каналов без помех… Внушение — поразительно мощная вещь, Артур! А уж при таком мощном раздражителе, как фантастическая реальность…

Геннадий Александрович воздел плечи и затряс головой, показывая, что у него нет слов.

Артур кивнул и сказал:

— Ясно. Но только я не понял, как же мы-то с вами убережёмся от этого воздействия… от этих динозавров, что сюда ворвутся? Они же и на нас с вами накинутся?

Геннадий Александрович довольно захихикал, тряся согнутым указательным пальцем.

— Хороший… хороший вопрос, логичный! Но я объясню. Здесь просто. Я готов синтезировать вещество, нейтрализующее действие этого нашего… э-э… нашего вещества, антивещество, так сказать. Но! Это не значит, что мы с вами останемся двое нормальных в сумасшедшем доме — ведь это будет не чьим-то бредом, а уже реальностью… реальностью, жизнью!.. А с помощью нейтрализатора мы станем для них неуязвимы… Более того, они будут у нас в рабском подчинении, будут служить нам!.. Я же говорю: будем повелители мира!..

Возбуждённый будущим величием, Геннадий Александрович понёс чепуху и опять собрался было впасть в экстаз, но Артуру это порядком надоело. Ему всё стало понятно, и он сказал:

— Ну ладно, я пойду. У меня уже время увольнения кончается. К двадцати ноль-ноль надо быть в части. Давайте шприц, давайте пузырёк, я пошёл. О результате сообщу, звякну вам. Глаза Геннадия Александровича под очками ужаснулись.

— О, нет, нет, Артур!.. Не нужно по телефону, мало ли что… Давайте так, давайте вот как: вы позвоните мне условным звонком… Н-ну, хотя бы вот так: два звонка — разрыв — три звонка — пауза секунд двадцать-тридцать — три звонка. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Артур, забирая одноразовый шприц, с иголкой вместе заделанный в герметичную целлофановую упаковку. — Только смотрите не забудьте, а то схватите трубку, забывши-то.

— Не забуду… да мне, собственно говоря, и звонить-то некому, — сказал Геннадий Александрович, грустно усмехнувшись. — Ну, ладно… Значит, вы мне звоните условным звонком, я выхожу, и мы встречаемся… ну, вот хотя бы на пустыре за соседним домом, вот тут за торцом. Знаете?

— Знаю. Ну всё, пошёл.

— Ага… вы на машине будете?

— Как получится. Ну всё, до свидания. Ждите звонка. Артур вышел от Островцова и отправился в часть. Он соврал: срок увольнительной у него кончался не в восемь, а в десять вечера, но ему опротивело слушать россказни Геннадия Александровича, и надо было как следует обмозговать создавшееся положение. Для этого он даже не доехал одну остановку до части на автобусе, а сошёл на предпоследней и пошёл пешком — благо, дождя пока не было. А по городу болтаться было неохота.

Он шёл и думал. Ситуация, в общем-то, беспроигрышная, — думал он. Опробовать эту хренотень: ничего не выйдет — не беда. А выйдет — хорошо. Значит, будем соображать, что потом. Но он был почти уверен, что препарат сработает — всё-таки Островцов был превосходный химик. Правда, эти его идеи… нельзя сказать, впрочем, что Артур отнёсся к ним, как к бредовым, — нет, просто это было для него сейчас не первостепенное. Там посмотрим, — отмахнулся он. Другое занимало сейчас его мысли: обладание сильнейшим психоделиком — вот это да, это серьёзно. Тут могут быть дела, важные дела… Геннадий Александрович для таких дел, конечно, не годится, — размышлял Артур. Ну да ладно. Узнаю рецепт, узнаю компоненты, технологию… пару раз приготовлю — и всё. А после сам справлюсь… Впрочем, там поглядим.

К Артуру пришло отличное настроение. Есть дело! И он с подъёмом взялся за него. Сначала надо было выбрать объект исследования. Недолго покопавшись в памяти, он остановился на некоем Раскатове из СКР: тот как-то раз возник немерено крутым в столовой и Артур это запомнил. Он не любил забывать обиды.

А эту особенно. Тогда, в столовой, он, несмотря на то, что был младше по призыву, вознамерился было показать зубы и решительно повернулся к Раскатову, но напоролся на его взгляд.

Артур почувствовал себя котёнком. Взгляды столкнулись на какой-то миг, и в этот миг Артуру стало ясно, кто есть кто. Язык прикусился сам собой.

Забыть это было нельзя. Заноза в памяти. Артура кривило от бессильного унижения, и он даже бледнел.

Но сейчас он ухмыльнулся.

Столовая навела ещё на одну мысль: повар, сержант Белов, был отвратный, подлый тип. Воровал консервы, масло и сахар, и всё это продавал. Кроме того, он наверняка стучал. И самое то ему было попробовать снадобья Островцова. Артур ещё раз ухмыльнулся на ходу.

Однако с этим делом получилась заминка. Утром, перед завтраком, привезя в часть Клименко, Артур заехал в бокс, запер дверь изнутри, вскрыл упаковку со шприцем, вогнал иглу сквозь крышку, набрал два кубика, осторожно вытягивая поршень. Аккуратно вытащил шприц, придерживая пробку пальцами, и тут же надел на иглу пластмассовый колпачок. Можно было приступать, и Артур попытался приступить, но не очень вышло. Он сунулся в поварскую комнату, увидел, что там никого нет, а на столе дымится завтрак Белова. Не теряя ни секунды, Артур озирнулся, выхватил шприц, снял колпачок и уже брызнул тонкой струйкой в чай едва-едва. Только успел нажать на поршень, как явился Белов.

Артур чудом успел сунуть шприц в карман, не надевая колпачок — куда там!.. Но повар не заметил. Артур сказал, что зашёл за белым хлебом — с командирским водителем лучше было дружить — и Белов без долгих слов отсек кухонным тесаком ломоть от буханки.

Неудача. Артур потом незаметно присматривался к Белову: что он? Повар был раздражающе нервен и груб, но он вроде бы всегда был такой. Явных признаков Артур не заметил.

Он был несколько разочарован. Но, подумав, решил, что зря. Ведь было-то выплеснуто меньше, чем полкубика. После, улучив свободный момент, Артур добрал жидкости в шприц до двух и спрятал его в склянку в укромном месте в боксе, где под видом мелкого ремонта и проболтался, дожидаясь ночи.

И дождался. Шприц забрал с собой. Авторота располагалась на втором этаже, а стрелково-караульная — на третьем. Артур не спал; встал около часу, как будто за малой нуждой, надел галифе, сунул ноги в синие матерчатые полукеды, вышел в коридор и поднялся наверх. Дежурного по роте, дурака, там не было, а дневальный дремал, сидя на табурете… Лучше не бывает! Тянуть нельзя. Артур знал, где кровать Раскатова, неслышно ступая, подошёл, посмотрел. Спал Раскатов и, наверное, видел сны. Артур усмехнулся. Другие теперь будешь видеть сны, приятель.

Оглянувшись на дневального, Артур быстро вынул шприц. Короткими, но сильными толчками поршня пробрызгал подушку и верх суконного синего одеяла, ближе к голове. Испарялась ли жидкость, как утверждал Геннадий Александрович, неизвестно — темно было, не видно. Да и всматриваться было некогда, Артур быстро, но без суеты отступил, шприц — в карман, вышел из помещения. Дневальный так и не почухался.

Теперь надо было пронаблюдать. Так же незаметно, как и за Беловым, Артур поглядывал и за Раскатовым. Впечатление было неясным: вроде бы тот был сумрачен и молчалив… но, с другой стороны, он опять-таки вроде был такой как всегда… чёрт знает! Скрытое наблюдение следующего дня дало такой же результат, и Артур лег спать злой и недовольный. Себя хотелось назвать дураком, а Геннадию Александровичу дать в морду. С такими мыслями Артур и заснул, а когда проснулся оттого, что его растолкал напуганный дневальный с глазами как тарелки, то сразу понял всё, и сердце счастливо прыгнуло, хотя дневальный не успел раскрыть и рта.

Выслушав сжатый, но внятный рассказ о происшедшем на посту, Геннадий Александрович сделался тих и задумчив. Оттопырив нижнюю губу и нагнув голову, он долго скрёб ногтем какое-то пятнышко на нижней кромке своего плаща. Артур же полуотвернулся влево и так сидел, положив руки на баранку. На Геннадия Александровича он не смотрел.

Потом Геннадий Александрович сказал:

— Да… Вот как… Значит, подействовало. Значит, я не ошибся. Всё верно.

Артур повернул голову вправо. Помолчал.

— Выходит, так, — промолвил он спокойно. Опять помолчал. — Ну и что теперь будем делать?

— Что делать… — эхом повторил Геннадий Александрович, бессмысленно глядя тоже вправо, в тёмное пространство, невидимо насыщенное дождём. — Не знаю… Странно. Странно, Артур: вот раньше я точно знал, что надо делать. Была цель. Я шёл к ней… да, если принять за точку отсчёта первую… самую первую мысль, то без малого семь лет… семь… да, шесть с половиной. Да… только я знаю, что это был за труд, что это были за годы… Но не мучения, не каторга, не подумайте!.. Напротив, вдохновенный труд, у меня всё пело: я работаю!.. Семь лет, семь лет, как один день!.. Это… наверное, это и есть счастье, а, Артур?.. Цель!.. А какое нетерпение начать работу, как подумаешь, когда идёшь домой — ну, вот сейчас приду и начну! — всё в душе поёт от счастья… А работаешь — какой там обед, какой сон! — ночи напролёт, рассвет за окнами, летом, птицы… эх! Кто бы знал, кто бы знал, как всё это было… Лабиринт! Выход из лабиринта — в тупики, в ложные ходы… семь лет! это ведь… подумать, семь лет…

И Геннадий Александрович поник. Артур искоса глянул на него. Ему, Артуру, было совершенно наплевать на эти семь лет, равно, впрочем, как и на все остальные годы Геннадия Александровича, прошедшие и будущие. Ему нужны были всего несколько ближайших месяцев.

— Ну так всё-таки. Что дальше? Геннадий Александрович?

— Не знаю, — охотно откликнулся Островцов. — Не представляю себе. Странно, а?.. Или ничего тут странного нет: естественно, цель достигнута… ну… как бы некоторое опустошение, что ли… Пройдёт, должно пройти. Несколько дней — и всё придёт в норму, это просто реакция на достигнутую цель… сгладится, сгладится, пройдёт!.. Геннадий Александрович ожил.

— Вот, кстати! Что важно: последовательных эффектов не наблюдалось? То есть, я хочу сказать, непредсказуемое поведение этого… часового, оно не вызвало цепную реакцию, ни у кого ещё не было странностей в поведении?.. ведь он, я уверен, галлюцинировал, что-то ему виделось, потому он и стрелял… Берусь предположить, что это были весьма сильные галлюцинации, почти на грани реальности — ведь та реальность должна была вплотную подступить к границам нашего диапазона… образно говоря, они, границы, должны были бы прогнуться под её давлением, и по нему, по диапазону должно было пройти возмущение… возможно, кто-то мог и уловить его. Понимаете меня, Артур? Ничего подобного не было: странного, необычного?

Артур подумал.

— М-м… А! Что-то вроде. Тот парень, что стрелял… ну, который застрелил его, говорят, у следователя на допросе нёс чушь какую-то… что-то вроде того, что тут, мол, поле какое-то… На этом самом месте, на первом посту, лет десять тому назад часовой застрелился. Н-ну… вот он и говорил, парень этот, Горелов его фамилия, говорил, что там то ли поле какое, то ли злой дух… ну, короче, ересь какую-то городил, и всё, говорят, на всём серьёзе.

— О! — восторженно воскликнул Геннадий Александрович, вздымая указательный палец. — Это важно! Это симптом… да! Безусловно. Да!.. Извините, Артур, я расслабился. Всё в порядке. Цель? Вижу цель! Нейтрализатор! Это месяца на три работы, в крайнем случае на четыре… Буду работать!

«Валяй, — подумал Артур. — Работай. Пока ты мне нужен.» Геннадием Александровичем овладела суетливая бодрость.

— Ну, поедемте, Артур! Я прямо сейчас и приступлю. Поедемте!

Артур посмотрел на часы: четверть одиннадцатого. Пора было возвращаться. Конечно, никто к командирскому водителю не придирался с распорядком дня, но лучше всё же не задерживаться. Да и устал порядком — с часу ночи на ногах… Как только подумал, что устал, так и вправду устал. Зевота потянула челюсть вниз.

Он раздирательно зевнул, отчаянно мотая головой. Звучно стукнули сомкнувшиеся зубы.

— Слушайте, Геннадий Александрович. Я вам пузырёк-то отдам. Там ещё больше половины.

— А, да-да, конечно. Пробка не подвела?

— Нет.

— Это хорошо… А шприц?

— Выкинул.

— Как — выкинул?

— Нормально выкинул. Не бойтесь.

Артур вытащил из кармана пузырёк, передал Островцову. Тот осторожно принял склянку двумя пальцами, за донышко и пробку, просмотрел, подняв повыше уровня глаз.

— Вот она, — сказал тепло, с тихой гордостью. Пожевал нижнюю губу. — Секунду, Артур, я её всё-таки перепечатаю на всякий случай. Я ж себя знаю: рассеянный, неловкий… сковырну нечаянно… Сейчас-сейчас, одну секунду. У меня вот пластмассовая крышечка есть, плотная, надёжная.

Держа склянку в левой руке, правой Геннадий Александрович обширно зашарил в просторах плащевого кармана.

— Ч-чёрт, карман дырявый… а! Вот. Крышечка была найдена.

— А не успеет испариться? — с опаской спросил Артур.

— Нет, — уверенно сказал Геннадий Александрович. — Сейчас-сейчас. — Он действительно знал себя хорошо, свою неловкость. Резиновую пробку он вытащил, заторопился с пластмассовой, первую уронил, чертыхнулся, стал ожесточённо впихивать вторую, пальцы дрожали…

Артур встревожился.

— Осторожнее! — воскликнул он предостерегающе.

Но было поздно.

Склянка выскользнула из неверных слабых рук, стукнула о рычаг раздаточной коробки, выплеснув содержимое, и отлетела куда-то под пассажирское сиденье.

Мгновение оцепенелой тишины.

— Ах ты… — выдохнул Артур, захлебнувшись бешенством. — Урод ты… Паскуда!

И без размаха, как сумел, сунул с правой Островцову в морду. Тот, злобно каркнув нечто, вскинул руки, защищаясь, шляпа и очки слетели. Двое с хриплыми проклятьями сцепились, ломая друг друга.

Артур был гораздо крупнее и здоровее, и он был поражен, когда рука Островцова вцепилась ему в горло с невероятной силой, раздавливая кадык. Изумление сверкнуло сквозь ужас гибели, и тут же ярко вспыхнул свет — не солнечный, а неопрятный, гадкий, точно враз включил десяток ламп дневного света. Правая рука, метнувшись вниз, схватила лежащую меж сиденьями монтировку, мгновенным сверхусилием Артур отшвырнул врага, взмахнул рукой — удар!

Островцов глухо выхаркнул — точно гавкнул! Удар! Ещё удар! Ещё!

Противный хруст. Тёплое и отвратительное плеснуло в лицо.

Тело Островцова завалилось к дверце, и последний удар, нанесённый Артуром в ослепительно сияющей ярости, пришелся в металлическую рукоять спинки кресла. Монтировка вылетела из руки, кувыркнулась на заднее сиденье, а Артур, тошнотворно ослабев от облегчения, врезал ещё два раза кулаком — в глаз и в скулу, и спиной вперёд подался из машины, сильно оттолкнув приоткрытую дверцу.

Дрянной свет стремительно угасал. Ноги плохо держали, колени тряслись неудержимой дрожью. Артур вытер лицо ладонью. Все его мысли разбежались, как крысы по подземелью, и он попытался собрать их, но не вышло. Было пусто.

За спиной кто-то был.

Он крутанулся через левое плечо и увидал прямо перед собою человека в солдатской форме. Свет ушёл совсем, но лицо этого человека Артур видел так, как будто бы был день. Человек улыбался — приветливо, наверное — но, так как левый глаз его смотрел нормально, а правый был закачен под верхнее веко, и виден был лишь узенький сегмент радужной оболочки, то в сочетании с улыбкой выглядело это как-то крайне гнусно. А кроме того, голова у этого человека была дырявая: в правом виске было маленькое входное отверстие, а в левом — выходное, там кусок черепа был треугольно выломан пулей, и левый борт кителя и чёрный погон были пропитаны кровью, на погоне она лежала застывшими студенистыми наплывами.

— Николаев, — вслух догадался Артур, отступив на шаг, и ткнулся спиной в распахнутую дверцу. Дрожь в коленях пропала.

— Так точно, — весело сказал Николаев, блеснув невыносимой рекламной улыбкой. — А ты — Терентьев. Знаю.

— Ты же мёртвый, — с подозрением полувопросил Артур.

— Мёртвый, — согласился Николаев и осклабился ещё шире. — Садись в машину.

Сзади захихикали. Артур обернулся. Островцов сидел в пассажирском кресле, довольно смеясь. Голова его была в двух местах разрублена монтировкой, левая половина лица вздулась, как переполненная резиновая грелка. Кровь. А зубы, как у Николаева — хоть в кино снимайся.

— Садись, садись! — тонко выкрикнул он, не переставая смеяться.

— Поехали!..

— И он мёртвый, — сказал Артур Николаеву.

— И он мёртвый. И ты тоже.

— Я живой, — в равнодушном обмороке возразил Артур.

— Мёртвый, мёртвый, — успокоил его Николаев. — Садись за руль, поехали.

Артур нахмурился.

— Я за руль не сяду. Не хочу.

— Ну, садись назад. Я за руль сяду, — не возражал Николаев. Шагнул вперёд и открыл заднюю дверцу. — Садись.

Артур вскарабкался на заднее сиденье, зацепившись носком сапога о порог. Дверца захлопнулась. Николаев сел на шофёрское место, повернул ключ на стартер. Мотор послушно заработал, Николаев хлопнул своей дверцей. Островцов обратил к Артуру смеющееся исковерканное лицо:

— Едем, едем!.. Полнолуние!.. Это слово прозвучало, как пароль.

— Полнолуние! — вскричал Николаев. И оба — глядя друг на друга и смеясь:

— Полнолуние!.. Полнолуние!!.. Полнолуние!!!..

«Твари», — бессильно подумал Артур. Машина рванула с места.

Гружёный кирпичом тяжёлый КрАЗ разгонисто катил по объездному шоссе. Дорога шла немного под уклон, молодому шофёру самосвала представлялось, что он прёт на танке: двадцать тонн огнедышащего, оживотворённого железа и горячего, только из печки, припекающего спину кирпича — беда! Чудовищная мощь машины, да ещё на скорости, доводила парня чуть не до оргазма — он ощущал себя почти языческим божком.

Не удержавшись, на пологом спуске он дал до семидесяти, несмотря на мокрую дорогу — а на гружёном КрАЗе это всё равно что на легковой сто пятьдесят — и, облившись холодом восторга, осторожно-осторожно начал притормаживать, легчайшими прерывистыми касаниями к педали… погасил до шестидесяти, прошёл знак «Примыкание второстепенной дороги справа» — он знал это место, здесь второстепенная дорога втыкалась в шоссе под острым углом, градусов в сорок пять, из-за лесополосы. Нехорошее пересечение, неприятное — и водитель, ещё парочкой ювелирных прикосновений убавив ход, вошёл в перекрёсток на законных пятидесяти пяти, искоса поглядывая вправо.

Когда что-то тёмное — без фар и даже габаритов — мелькнуло справа, шофёрский профессионализм сработал четко, несмотря на молодость: правая нога даже не дёрнулась к тормозу, а левая ударила по сцеплению, рычаг — в пониженную передачу, руль — влево, уходя от столкновения на пустую встречную.

Он сделал всё правильно и мгновенно, и почти ушёл, но скорость неосвещенного автомобиля была слишком велика. Зацепив правое крыло КрАЗа, он, как бильярдный шар от борта в лузу, легко срикошетил в кювет. Водитель успел заметить мелькнувшие в полутьме колёса.

Он обнаружил, что его самосвал стоит на своей полосе, двигатель мерно работает на холостых, дорога полностью пуста. Преодолев столбняк, водитель кинулся из кабины, но ладонь соскользнула с ручки, и он больно ударился надбровьем о край дверцы, потом всё-таки открыл её, выпрыгнул под дождь и подбежал к кювету. Машина — это был четыреста шестьдесят девятый УАЗ — валялась внизу на правом боку, а рядом с ней, чуть дальше от полотна дороги, лежал ничком, вяло раскидав руки, человек в сером плаще.

Живые так не лежат.

— Я не виноват, — вслух сказал шофёр, отступая и не сводя глаз с лежащего. — Главная дорога… У меня главная дорога. Скорость — пятьдесят пять. Я не виноват.

Он отвернулся и деревянными ногами дошагал до своей машины. От свежевыпеченного кирпича, поливаемого дождём, шёл пар. Раскрыв тяжёлую клёпаную дверь, водитель хотел было забраться в кабину, но вместо этого почему-то сел на мокрую холодную подножку, ощутив сквозь брюки её рельефную поверхность. Аккумуляторный ящик неудобно упёрся ему в спину.

Он машинально провёл ладонью по левой щеке — липкое. Кровь. Он вытер руку о штаны.

Мертвец в измазанном грязью и кровью сером плаще перевернулся на спину и беззвучно хохотал, подставляя дождю свои великолепные зубы. Через разбитое лобовое стекло машины вылезал второй. Третий нетерпеливо подталкивал второго.

Водитель КрАЗа сидел, горбясь, на подножке, время от времени проводя левой рукой по лицу. Хмурясь, смотрел на ладонь, не понимая, откуда кровь, вытирал руку о штаны, снова проводил ею по лицу и снова смотрел и не понимал. Лил дождь.

КОНЕЦ

Content

Глуховцев Всеволод
Полнолуние

1

2

3

4

5