Аркадий Аверченко

Мой сосед по кровати

Гостей на этой даче было так много, что я не всех знал даже по фамилиям. В 2 часа ночи вся эта усталая нашумевшая за день компания стала поговаривать об отдыхе. Выяснилось, что ночевать остаются восемь человек — в четырех свободных комнатах.

Хозяйка дома подвела ко мне маленького приземистого человечка из числа остающихся и сказала:

— А вот с вами в одной комнате ляжет Максим Семеныч.

Конечно, я предпочел бы иметь отдельную комнату, но по осмотре маленького незнакомца решил, что, если уж выбирать из нескольких зол, то выбирать меньшее.

— Пожалуйста!

— Вы ничего не будете иметь против? — робко осведомился Максим Семеныч.

— Помилуйте… Почему же?

— Да видите ли… Потому что компаньон-то я тяжелый…

— А что такое?

— Человек я пожилой, неразговорчивый, мрачный, все больше в молчанку играю, а вы, паренек молодой, небось душу перед сном не прочь отвести, поболтать об этом да об том?

— Наоборот. Я с удовольствием помолчу. Я сам не из особенно болтливых.

— А коли так, так и так, — облегченно воскликнул Максим Семеныч. — Одно к одному, значит. Хе-хе-хе…

Когда мы пришли в свою комнату и стали раздеваться, он сказал:

— А ведь знаете, есть люди, которые органически не переносят молчания. Я потому вас и спросил давеча. Меня многие недолюбливают за это. «Что это», говорят, «молчит человек, ровно колода»…

— Ну, со мной вы можете не стесняться, — засмеялся я.

— Ну, вот, спасибо. Приятное исключение…

Он снял один ботинок, положил его подмышку, погрузился в задумчивость и потом, улыбнувшись, сказал:

— Помню, еще в моей молодости был случай… Поселился я со знакомым студентом Силантьевым в одной комнате… Ну, молчу я… день, два — молчу… Сначала он подсмеивался надо мной, говорил, что у меня на душе нечисто, потом стал нервничать, а под конец ругаться стал… «Ты», говорит, «обет молчания дал? Чего молчишь, как убитый?» отвечаю. «Нет», говорит, «ты что-нибудь скажи!» — молчу. День, два. Как-то схватил он бутылку да и говорит: «эх», «с каким бы удовольствием трахнул тебя этой бутылкой, чтобы только от тебя человеческий голос услышать». А я ему говорю: «Драться». Помолчали денька три опять. Однажды вечером раздеваемся мы перед сном, вот как сейчас, а он как пустит в меня сапогом! «Будь ты, проклят отныне и до века. Нет у меня жизни человеческой!..» Не говорит, «в гробу я лежу, в одиночной тюрьме или где. Завтра же утром съезжаю!» И что же вы думаете?

Мой сосед тихо засмеялся.

— Ведь сбежал. Ей-Богу, сбежал.

— Ну, это просто нервный субъект, — пробормотал я, с удовольствием ныряя в холодную постель.

— Нервный? Тогда, значит, все нервные! Ежели девушка двадцати лет, веселая, здоровая, она тоже нервная? У меня такая невеста была. Сначала говорила мне: «мне», говорит, «нравится, что вы такой положительный, не болтун». А потом, как только приду — уже спрашивать начала: «чего вы все молчите?» — «Да о чем же говорить?» — «не о чем? Что вы сегодня, например, делали?» — «Был на службе, теперь вот к вам приехал». — «Мне», говорит, «страшно молчите…» — «Такой уж», говорю, «я есть — таким меня и там!» Приезжаю к ней как-то, а у нее юнкер сидит. Сиди-ит, разливается! «Я, говорит, — видел и то и се, бывал и там и тут, и бываете ли вы в театре, и любите ли вы танцы, и что это значит, что подарили мне сейчас желтый цветок, и со значением или без значения?» И сколько этот юнкер мог слов сказать, это даже удивительно… А она все к нему так и тянется, так и тянется… Мне-то что… сижу — молчу. Юнкер на меня косо посматривает, стал с ней перешептываться, пересмеиваться… Ну, помолчал я, ушел. И что ж вы думаете? Дня через два заезжаю к ней, выходит ко мне этот юнкер. «Вам, говорит, чего тут надо?» — «Как чего? Марью Петровну» — «Пошел вон!», говорит мне этот проклятый юнкеришка. «А то „тебя, так тресну, если будешь еще шататься“. Хотел я возразить оборвать мальчишку, а за дверью смех. Засмеялась она и кричит из-за двери: „Вы мне; говорит, не нужны. Вы молчите, но ведь и мой комод молчит, и мое кресло молчит. Уж лучше я комод в женихи возьму, какая разница…“ Дура! Взял я да ушел.

Я сонно засмеялся и сказал:

— Да-а… История! Ну, спокойной ночи.

— Приятных снов! Вообще, у мужчины, хотя логика есть, по крайней мере. А женщина иногда так себя поведет… Дело прошлое — можно признаться — был у меня роман с одной замужней женщиной… И за что она меня, спрашивается, выбрала? Смеху подобно! За то, видите ли, „что я очень молчалив и поэтому никому о наших отношениях не проболтаюся…“ Три дня она меня только и вытерпела… Взмолилась: „Господи, Создатель! говорит, пусть лучше будет вертопрах, хвастунишка, болтун, но не этот мрачный надгробный мавзолей. Вот, говорит, со многими приходилось целоваться и обниматься, но труп безгласный никогда еще любовником не был. Иди ты, говорит, и чтобы мои глаза тебя не видели отныне и до века!“ И что ж вы думаете? Сама пошла и мужу рассказала о наших отношениях… Вот тебе и разговорчивость! После скандал вышел.

— Действительно, — поддакнул я, с трудом приоткрывая отяжелевшие веки. — Ну, спите! Вы знаете, уже половина четвертого.

— Ну? Пора на боковую…

Он неторопливо снял второй сапог и сказал:

— А один раз даже незнакомый человек на меня освирепел… Дело было в поезде, едем мы в купе, я, конечно, по своей привычке сижу, молчу…

Я закрыл глаза и притворно захрапел, чтобы прекратить эту глупую болтовню.

— …Он сначала спрашивает меня: „Далеко изволите ехать?“ — „То есть, как да?“…

— Хррр-пффф!..

— Гм! Что он заснул, что ли? Спит… Ох, молодость, молодость. Этот студент бывало тоже, что со мной жил… Как только ляжет — сейчас храпеть начинает. А иногда среди ночи проснется и начинает сам с собой разговаривать… Со мной-то не наговоришься — хе-хе!

Я прервал свой искусственный храп, поднялся на одном локте и ядовито сказал:

— Вы говорите, что вы такой неразговорчивый. Однако теперь этого сказать нельзя.

Он недоумевающе повернулся ко мне.

— Почему?

— Да вы без умолку рассказываете.

— Я к примеру рассказываю. Вот тоже случай у меня был с батюшкой на исповеди… Пришел я к нему, он и спрашивает, как полагается: „Грешен“. — „А чем?“ — „Мало ли!“ — Молчим. Он молчит, я молчу. Наконец…

— Слушайте — сердито крикнул я, энергично повернувшись на постели, Сколько бы вы ни говорили мне о вашей неразговорчивости, я не поверю! И чем вы больше мне будете рассказывать — тем хуже.

— Почему? — спросил мой компаньон обиженно, расстегивая жилет. — Я, кажется, не давал вам повода сомневаться в моих словах. Мне однажды даже на службе была неприятность из-за моей неразговорчивости. Приезжает как-то директор… Зовет меня к себе… Настроение у него, очевидно, было самое хорошее… „Ну, что, спрашивает, новенького?“ — ничего?» — «Да так ничего!» — «То есть, позвольте… мне…»

— Я сплю! — злобно закричал я. — Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи.

Он развязал галстук.

— Спокойной ночи. «…Как это вы так мне отвечаете, — говорит, ничего! Это невежливо!» — «Да как же иначе вам ответить, если ничего. Из ничего и не будет ничего. О чем же еще пустой разговор мне начинать, если все старое!» — «Нет, говорит, все имеет свои можно, говорит, быть неразговорчивым, но…»

. . . . . . . . . . . . .

Тихо, бесшумно провалился я куда-то, и сон, как тяжелая, мягкая шуба, покрыл собою все.

* * *

…Луч солнца прорезал мои сомкнутые веки и заставил открыть глаза.

Услышав какой-то разговор, я повернулся на другой бок и увидел фигуру Максима Семеныча, свернувшуюся под одеялом. Он неторопливо говорил, смотря в потолок:

«Я, говорит, буду требовать у вас развода, потому что выходила замуж за человека, а не за бесчувственного безгласного идола. Ну, чего, чего вы молчите?» — «Да о чем же мне, Липочка, говорить?»

Content

Аркадий Аверченко
Мой сосед по кровати