Елена Арсеньева

Лесная нимфа

В том странном сне —

как в старом доме! —

Я был и вышел поутру.

Все в мире стало незнакомым:

Как будто в черную дыру

Я провалился! Мне разгадка

Была дана в том странном сне…

А за окошком тихо падал

С небес инверсионный снег.

Из стихов Д.А.

1985 год

Майское воскресенье было тихим. Земля уже доверилась теплу, разнежилась трава, млели последние подснежники, кукушкины слезки синели под пушистыми ольховыми кустами. По пригоркам играли в пятнашки одуванчики, птицы заливались в сквозных еще зарослях.

Солнце медленно оглядывало землю, а земля-то большая… Уже усталое светило миновало маленький станционный поселок на Семеновской ветке и покатилось за острые вершины деревьев, так и не заметив ничего необычного и страшного в привычной людской круговерти. А вечером прошел короткий, умиротворяющий дождик.

Миновал май, потом июнь… Июль выдался обжигающим! Короткие ливни изредка выплескивались ночью, а с восходом к городу опять прилипала влажная духота, и солнце еле-еле тащилось в поднебесье, словно бы тоже разомлев до полуобморока и мечтая только об одном: «Скорей бы кончилось лето!»

Наши дни

Бывает, что сюжет валяется прямо на земле. Нужно только не лениться вовремя нагнуться и поднять. Если он принимает в это время форму, к примеру, сторублевой бумажки – ясно, что нагнется всякий. А вот если выглядит как десять копеек, а у тебя, к примеру, разболелась коленка, сломанная пару лет назад в городе Париже, – разнылась ну прямо до невозможности от сырой, занудливо сырой погоды, – ну разве ты станешь эту коленку трудить и напрягать, чтобы поднять какие-то несчастные десять копеек? Да нет, скорей всего, пойдешь себе дальше и вскоре забудешь о монетке. Однако на сей раз Алене пришлось-таки нагнуться, хоть коленка и впрямь ныла. Доставая пакетик с одноразовыми платочками, она нечаянно выронила из сумки кошелек, ну а он, конечно, раскрылся – и вся мелочь выпала на асфальт. Мелочь – это было восемьдесят девять рублей, не кот начхал: семнадцать пятаков и две двухрублевые монеты, полученные Аленой на сдачу в маршрутке. Это кем же надо быть, чтобы оставить такую кучу денег лежать в снегу? Разве что миллионершей. Однако наша героиня миллионершей отнюдь не была, а была она рядовой русской писательницей-детективщицей, не бог весть какой известной, не сказать чтобы сногсшибательно-популярной, но книжки, слава богу, писались и выходили… Но вот какая незадача: гонораров ей вечно не хватало, поэтому она порой начинала экономить даже на спичках.

Алена, с отвращением посмотрев на монеты, лежащие в грязном, растоптанном снегу (ударила какая-то внезапная, лишняя, ненужная оттепель), с тоской огляделась, не скачет ли мимо какой ни есть чокнутый рыцарь, желающий поползать в этой грязюке вместо нее, но, понятное дело, не обнаружила такового – и присела на корточки. Стянула перчатки (руки можно отмыть, а перчаткам погибель придет, если отведают этой химической каши) и взялась за дело.

Она собрала почти все монеты, когда вдруг кто-то заорал рядом:

– Берегись!

Вряд ли это было адресовано Алене, ну от чего ей беречься во время такого мирного, хоть и грязного дела, как собирание пятаков? Опасности случайно обнаружить миллион в долларовом (лучше бы, конечно, в евро, но сойдет и в рублевом) эквиваленте не было совершенно никакой… И все же она повернула голову – исключительно по причине того самого любопытства, которое некогда погубило какую-то там кошку, из-за которого некой Варваре на базаре нос оторвали, которое не раз очень сильно подставляло и саму Алену, но все же было основной движущей силой ее характера (сокрытым движителем ее, как выразился бы Александр Александрович Блок), – и увидела мощную, выпуклую и весьма грязную задницу какого-то автомобиля, надвигавшегося на нее медленно, но неудержимо. А может, ей показалось, что это происходит медленно… как-то гипнотизирующе. Во всяком случае, вместо того чтобы бежать, она зачем-то оставалась на корточках, сжимая в кулаке монетки, глядя на колеса и грязный металл, которые были уже совсем близко, и тупо размышляя, что, кажется, это называется бампер, ну, вот эта хромированная выступающая полоса, которой ее сейчас собьет, а может, буфер, хотя нет, буфер у автомобилей вроде бы впереди, хотя нет…

В очередной виток глупых и несвоевременных мыслей, которые наверняка оплели бы ее по рукам и ногам, Алена не успела погрузиться потому, что что-то сильно рвануло ее за ворот, заставив приподняться и пробежать несколько шагов на полусогнутых. Строго говоря, это было не что-то, а кто-то: мужчина, который буквально проволок Алену за собой и отпустил ее только тогда, когда они оказались метра за три от зловещего бампера (будем называть это так, а если мы ошибаемся, знатоки пускай поправят, такова уж их, знатоков, жизненная функция – все и вся поправлять, вероятно, это здорово тешит их самолюбие, ну и на сей раз потешит!). Тем временем автомобиль преспокойно проехал по тому месту, где только что была Алена, плотно вклинившись между двумя другими машинами. Только сейчас наша героиня заметила, что умудрилась рассыпать свои несчастные монетки на стоянке автотранспорта, припаркованного около магазина «Этажи», куда она, собственно, и направлялась, если точнее сказать, направлялась она в продуктовый отдел этого магазина.

– Нет, ну совсем не смотрит, куда едет! Думает, если номер московский, то все на свете позволено! – раздался рядом сердитый голос, и Алена посмотрела на своего, не побоимся этого слова, спасителя.

Спаситель, высокий худощавый мужчина в распахнутой куртке и простоволосый (у него была ежиком стриженная полуседая голова и румяное, словно бы горящее от возмущения, довольно молодое еще лицо), вприщур смотрел на автомобиль, из-под которого он, можно сказать, только что выдернул одну русскую писательницу. Не бог весть какой подарок человечеству, а все же не кот начхал!

Что-то этот кот задержался нынче в нашем романе… А ну брысь!

Решено: о котах более ни слова. Вернемся к писательнице.

Вышеназванная посмотрела туда же, куда смотрел ее спаситель, прочла на грязной автомобильной заднице: «Lexus LX 570» – и преисполнилась восторга, совершенно в данной ситуации неуместного. Она была очень чувствительна к звукописи, поэтому ее восхищали автомобили марки «Лексус», «Ауди», «Лендкрузер» и «Мицубиши», а также, конечно же, «Рено» и «Мерседес», с ударением непременно на второе е, по-испански, а всякие там «Форды», «Фольксвагены», «Тойоты» и «Субару» заставляли морщиться… Про «Мазду», «Пежо», «Шкоду» и «Судзуки» (о боже!) просто говорить нечего! К подвескам, скорости, комфортабельности и емкости топливного бака ее восхищение и невосхищение ровно никакого отношения не имели, все дело заключалось лишь в звучании названий машин. Истинной музыкой звучало, конечно, слово «Виллис», но где теперь «Виллисы» найдешь?! У ее деда был когда-то «Виллис». Теперь дед на нем гоняет вовсю по занебесным трассам, где нет никаких ограничений скорости. И, конечно, в любую погоду ездит с опущенным верхом. А впрочем, там-то всегда хорошая погода, иначе просто быть не может!

– «Lexus LX 570», – проговорила, точно продекламировала Блока, Алена.

– Класс «President», – эхом отозвался спаситель. – Внедорожник. Сто двадцать пять тысяч баксов. Не кот начхал!

Алена глянула было на него возмущенно, потом сообразила: спаситель-то просто не в курсе, что мы решили не упоминать больше этих… серых, рыжих, полосатых, с когтями, хвостами и ушами!

– Понятно, что в такой машине ни хрена не видишь: ни кто у тебя сзади, ни кто спереди, ни кто под колесами, – иронически хмыкнул спаситель. – Припарковался, как дурак. И как он выходить из машины собирается, интересно?!

Только тут Алена разглядела то, что ее спаситель – человек явно опытный – заметил моментально. Массивный «Лексус» – кстати, был он благородного серебристо-бежевого цвета – вклинился в не слишком большой промежуток между двумя менее помпезными автомобилями, и выйти теперь водителю, не задев соседа, было бы затруднительно.

В это мгновение дверца «Лексуса» распахнулась – ну да, она именно что распахнулась, так, как если бы он находился не на теснейшей стоянке, а в чистом полюшке, – и агрессивно врубилась в бледно-зеленый бок стоявшего рядом «Рено».

– Мать родная, – потрясенно сказал Аленин спаситель. – Да что ж ты, мужик…

И осекся, потому что из «Лексуса» показались две длиннющих ноги в шикарных сапожках из змеиной кожи, а вслед за ними – шикарная блондинка в не менее шикарно выщипанной шикарной норковой шубке… ну просто не женщина, а мечта «Гринписа»!

Даже не покосившись на изувеченную дверцу, она захлопнула свою и, тряхнув платиновой гривой (надо ли уточнять, что тряхнуто было шикарно?!), двинулась к магазину. Однако Аленин спаситель все же справился с оцепенением, сковавшим его гортань, и выкрикнул с детски-обиженным выражением:

– Девушка, вы мне дверцу изуродовали!

Ага, так, значит, это был его «Рено». Вот те на!

Блондинка не оглянулась.

– Вы что, не слышите?! – возопил спаситель на полтона выше.

Блондинка слегка повернула голову на точеной шее… Господи, где, в каком романе Алене уже встречалось это выражение?.. Да ладно, встречалось и встречалось, во-первых, нет ничего нового, чего раньше не было бы под солнцем, а во-вторых, что делать, если шея оказалась именно точеной?!

– Тычодумаешьябудутутнатебявремятерять? – произнесла она стремительно-небрежно и скрылась за угодливо раздвинувшимися перед ней дверьми «Этажей».

Алене потребовалось некоторое время, чтобы сообразить: произнесено было не одно слово, а самое малое – десять, не считая знаков препинания. Не в силах издать даже звука от такой наглости, она поглядела на своего спасителя. Тот сосредоточенно шевелил губами и, судя по всему, еще пытался, как Золушка, отделить чечевицу от золы, или какую ей там непосильную задачу давала злобная мачеха… короче, пытался докопаться до смысла фразы.

Алена почувствовала, что краснеет. Можно представить, как он отреагирует, когда поймет, что ему ответила эта наглая шикарная тварь. Конечно, разразится матом. Конечно, будет бушевать, махать кулаками, проклиная владелицу «Лексуса», который стоит раза в три-четыре больше, чем его «Рено», это было известно даже Алене, которая в принципе ничего не знала ни об автомобилях, ни об их стоимости. Ну и что толку в этом его махании? Наверное, он побежит в магазин искать блондинку. Устроит ей скандал – публично… Тоже совершенно бессмысленно. А перед тем как ринуться на поиски блондинки, повернется к Алене и бросит что-то вроде, мол, это она во всем виновата, мол, не пришлось бы ему спасать одну дуру, которая ползала в снегу, собирая свои жалкие рубли, он бы успел уехать, был бы далеко отсюда… Только тут Алена сообразила, что все свои несчастные пятаки она уронила в процессе спасения. И теперь они снова лежат в снегу, придавленные мощными колесами «Лексуса». Да ладно, бес с ними, не лезть же снова собирать их! Нужно уходить. И потому, что ноги замерзли, и вообще – пора. А главное – потому, что увидеть беспомощное от злости и злое от бессилия лицо человека, который, вполне возможно, спас ей жизнь… а ведь не исключено, что эта стервоза запросто наехала бы на Алену и ушла бы, даже не посмотрев, кто это там копошится (а то и не копошится уже!) под колесами, только бросив свое пренебрежительное: «Тычодумаешьябудутутнатебявремятерять?» – ну так вот, Алене не хотелось видеть этого мужчину слабым.

Поэтому она тихонько попятилась и под прикрытием других машин выбралась со стоянки. Входя в нехотя раскрывшиеся двери «Этажей» (двери, словно прожженные лакеи, ленились: небось чувствовали, что Алена идет не в меховой или золотой бутик, а всего лишь в продуктовый отдел, да и то отнюдь не за икрой черной, не за осьминогами копчеными и даже не за стейками норвежской форели!), она оглянулась и увидела, что спаситель открывает дверцу своего «Рено». Значит, скандала не будет – он просто решил уехать. Ну, может, и правильно, хотя…

Да просто правильно, без всяких «хотя»!

1985 год

– Скорей бы кончилось это поганое лето! – пробормотал Дима, отрываясь от крана с теплой, невкусной водой.

– У вас льда нет? – спросил Леша, открывая дверцу старенького «Саратова» и насмешливо оглядывая полупустые недра.

– Да нет… потерялись где-то формочки, – соврал Дима, чувствуя неловкость и за скудность запасов в холодильнике, и за вранье, и, главное, за то, что ни ему, ни, конечно, матери и в голову не приходило держать хотя бы запас льда в полиэтиленовом мешке, не говоря уже о соках, минералке или – куда там! – пиве… Воду из-под крана с вареньем – вот что он мог предложить приятелям, и только. Ладно хоть записи хорошие, да ведь и те не его…

Сладкие итальянские стоны, доносившиеся из комнаты, сменились ритмичным бульканьем. Дима невольно задергался в такт, но звонок в дверь остановил его. Кто бы это мог… и звонок у них, конечно, пронзительно-резкий, не переливчатое мурлыканье, как у других, прямо-таки бьет по нервам, вроде будильника, который по утрам выдирает из постели. Пошел открывать.

Выглянувшие из комнаты парни увидели, как в прихожую, едва приотворилась дверь, втиснулся массивный мужик в тенниске и грязно-белых брюках и огромными руками стиснул Димины худые плечи:

– Подонок… кровь твоя ржавая! Горбатого могила исправит, так, что ли?

Оттолкнув растерянного Диму, разъяренный гость двинулся в комнату. Ребята невольно расступились.

– Музыку гоняешь, стервец? – гудел гость, и каждая мышца его огромного тела, казалось, вибрирует от ненависти. – Балдеешь помаленьку?

Он бросил взгляд на портативный кассетный магнитофон, стоящий на подоконнике, и на его багровом лице проступила некая обескураженность.

– Это чей маг? – спросил он подозрительно.

– Мой, – спокойно ответил Леша, появляясь из кухни. – А что?

– Тво-о-ой? – недоверчиво протянул мужик. – А мой где? А? Моя «Соня» где? Пришел с работы – «Сони» нет, вельветов черных импортных нет. И фломастеров – набор двенадцать цветов, хотел племяшке на день рождения подарить. Где? – обратился он к Диме, который начал приходить в себя.

– А я откуда знаю? – спросил тот с ненавистью. – Прет, главное, как танк. И сразу сюда, главное…

– А куда же? – почти миролюбиво спросил мужик, утирая ладонью потное лицо. – Куда бежать, как не к тебе? Кому еще такая пакость – ключ подобрать, обворовать! – в голову взбредет, как не тебе, колонисту? Ну, ты у меня покрутишься, ворюга!

Он будто бы слегка оттолкнул Диму, но от этого толчка парень влип в стену, а мужик повернулся и тяжелой поступью вышел. Дверь шарахнулась о косяк. Дима быстро отвернулся и на мгновение прижал ладони к лицу.

Кто-то из ребят выключил магнитофон. Леша иронично глянул в его сторону, сделал было шаг к подоконнику, но остановился.

– Может, скажешь, из-за чего весь этот писк? – спросил он с обычной ленивой насмешливостью.

Дима повернулся. Лицо его было угрюмым.

– А я знаю?

– Похоже, у этого буйвола кто-то слямзил музыку и шмотки, – подал голос Олег.

– Догадливый! – покачал головой Леша. – Сам сообразил или подсказали?.. Мы ведь тоже не глухие. Это сосед твой или как?

– Сосед! – с ненавистью ответил Дима. – Не брал я его музыку! И штаны не брал!

– Не брал – ну и хорошо, – бодро отозвался Олег. – Ну, мужики, мне пора!

Он сунул руку Диме, который машинально ее пожал, кивнул Леше, с усмешкой искривившему губы, и ушел. За ним двинулись еще двое.

– Стас! Игорешка! Мужики, вы чего? Я же не брал его поганую «Соню»! – воскликнул Дима.

– Да нет… уже поздно… мы потом когда-нибудь… – неуверенно тянули ребята. Их привел сюда Олег, и сейчас, без него, они почувствовали себя неуютно, особенно когда увидели, что Дима не столько возмущен, сколько испуган.

Дима с надеждой посмотрел на Лешу:

– Я, честно, не брал…

– Да мне это, знаешь, до лампочки, – пожал тот плечами, вынимая кассету и кладя ее на подоконник. – Нормально! Надо бы взять у Юрки переписать. – Он поднял было магнитофон, однако тут же поставил его и сел на диван.

Диме сразу сделалось легче. Он с надеждой смотрел на Лешу. Тот думал, и это раздумье отражалось на его незагорелом лице с крепким лбом, круглым подбородком и светлыми тонкими бровями.

– Понятно, почему этот дядя сразу рванул сюда. У него же все на подкорке, безмоторно, а ты… с пятном, это он точно сказал. – Леша словно бы говорил сам с собой, но вот поднял глаза на Диму: – Боюсь, что тут тебе никак не вывернуться, так что лучше, – он напряженно свел брови, – лучше бы тебе сдать им… и маг, и вельветы, и фломастеры… и тех, с кем брал эту хату. – В том, что речь его была нарочито блатной, Диме почудилось самое страшное, будто Леша уже не считал возможным разговаривать с ним как с нормальным человеком, будто достоин он теперь только этой «фени». – Понял? Я тебе советую.

Наши дни

Итак, наша героиня вошла в магазин и отправилась покупать свои творожки, яблоки, бананы, а также куриную печенку, которую просто обожала, и не менее обожаемые куриные сердца. Она была полной и окончательной сердцеедкой как в прямом, так и в переносном смысле слова. Ах да, еще она, не удержавшись, купила ванильный зефир (перманентно худеющим дамам отчего-то не рекомендуется есть шоколад, а вот зефир и мармелад разрешается… какое счастье, между прочим!) и кирпичик дико вкусного черного хлеба с орехами и сухофруктами. Не самая полезная еда для похудения, но все же лучше тортиков и булочек. А вкуснотень-то какая!..

Рассчитываясь, Алена недобрым словом помянула блондинку и ее «Лексус». Ей не хватило пятидесяти рублей (тех самых, оставшихся в снегу), пришлось рассчитаться картой. Небольшая очередь немедленно уставилась на нее с неприязненным выражением. Отчего-то задержался этот предрассудок, будто карта – символ несказанно толстого банковского счета. Глубокая ошибка, между прочим. То есть в случае писательницы Дмитриевой – определенно!

Кассирша тоже не обрадовалась тому, что приходится совершать чуть более сложные манипуляции, чем те, к которым она привыкла, и сердито приказала Алене, которая чуть замешкалась, собирая свои покупки:

– Кончайте копаться, девушка! Вы задерживаете очередь!

С одной стороны, грубость, которая требовала достойного ответа. С другой стороны, «девушка»…

Алена махнула рукой (мысленно) и кое-как свалила зефир, яблоки и прочее в пластиковые пакеты.

«А вот интересно, – подумала она, – «Лексус» уже уехал или нет? Может, если уехал, я попытаюсь свои монетки собрать?»

Ей было чуточку стыдно за желание непременно собрать деньги, хотя что тут стыдного, совершенно непонятно. Будь там всего лишь один пятак… а то ведь семнадцать их! И еще две монетки по два рубля…

К огорчению Алены, «Лексус» стоял на месте. «Рено» не было, а «Лексус» стоял. Лучше бы наоборот, конечно. Вот разве что подождать, пока уедет? Интересно, бесподобная блондинка скоро выйдет из «Этажей»?

И тут Алена увидала ее. Впрочем, нет, сначала она услышала блондинкин голос. Голос был прекрасен и безупречен, как и ее внешность. С таким голосом только песни петь на скалистых берегах Сомали – никакие пираты не понадобятся, экипажи кораблей будут просто счастливы сдаться в плен прекрасной сирене! Впрочем, дело происходило не на скалистых берегах Сомали (еще не факт, между прочим, что они там скалистые!), а оттого прельстительных песен не пелось. Блондинка выражала совсем иные чувства. Судя по тональности, это было глубокое возмущение, однако вычленить что-то осмысленное из сплошного потока отвязного мата, перемежаемого рыданиями, не представлялось возможным.

«Эк ее разбирает! – с ужасом подумала Алена, не выносившая инвективной лексики в неформальных ее проявлениях. – Да что случилось-то?!»

Вокруг «Лексуса» и его владелицы уже собралась небольшая толпа. Кто-то стоял, с зачарованным выражением смотря на автомобиль. Кто-то подходил, бросал взгляд… лица искажались то озадаченностью, то сочувствием, то злорадной насмешкой… и отходил, покачивая головой.

Подошла и Алена. Подошла – да так и ахнула!

Серебристый, элегантный, восхитительный бок «Лексуса» был весь изуродован глубокими царапинами. Они сплетались в причудливый узор спиральных и прямых линий.

Алена пригляделась. Да нет, это не просто линии… это надпись какая-то. Она подошла поближе, пытаясь вчитаться. Длинное-длинное слово, вернее, несколько слов, слитые воедино. Вроде бы написано: «Я паркуюсь», а дальше? «Я паркуюсь»… какое же там слово, нет, два слова!

– «Я пар-ку-юсь, как ду-ра», – по слогам прочел кто-то рядом с Аленой и аж поперхнулся то ли вздохом сожаления, то ли смешком. И только теперь она поняла, что там было написано: «Япаркуюськакдура».

Ну да… Это «получи, фашист, гранату» в ответ на блондинкино «Тычодумаешьябудутутнатебявремятерять?».

– Ё-мое! – раздалось сочувственное бормотанье. – Сурово!

– За что ее так? – раздался еще чей-то исполненный жалости голос.

– Да сволочей полно, видят, что красивая женщина на дорогой машине, – ему ни того, ни другого вовек не заиметь! – вот и излил дерьмо, – с горечью вынес приговор приятный баритон.

– Нет, на самом деле не так все просто, – невольно пробормотала Алена.

– Что? – Ей в лицо заглянул темнобровый и румяный парень лет двадцати семи в роскошнейшей короткой замшевой куртке. Он был очень красив – так же, как и его баритон, и куртка. В человеке должно быть все прекрасно, совершенно по Чехову! – Вы знаете, кто это сделал? Вы видели?

– А может, это она сама накорябала?! – предположил какой-то вкрадчивый, неприятный голосишко.

– Я только что из магазина вышла. – Алена помахала сумками.

– А может, ты сначала накорябала, а потом в магазин – шмыг!

Алена обернулась к автору этой дерзкой версии. Высокий, худой, красноглазый. Нос длинный, острый. Высунул его из шарфа – и спрятал обратно. Дуремар какой-то, честное слово, из иллюстраций к сказке «Золотой ключик, или Приключения Буратино»!

– Не припоминаю, чтобы мы с вами на «ты» перешли, – ответствовала она с той высокомерностью, на которую была великая мастерица. – Но, кстати, может быть, это именно вы машину изуродовали, а теперь ищете, на кого вину свалить?

– Я? – пренебрежительно вынул нос из шарфа Дуремар. – А мне зачем?

– Ну а мне зачем? – пожала плечами Алена.

– Да мало ли… – туманно предположил Дуремар.

– Девушка, нужно милицию вызвать! – кипятился темнобровый и румяный красавец, подступая к блондинке. – Распоясались, отморозки! Руки рубить за такие акты вандализма нужно!

Алена вспомнила седоватый ежик, по-детски изумленные глаза…

Он не отморозок, точно. И положа руку на сердце можно сказать, что блондинка наказана по заслугам. Жестоко, но по заслугам! Она и впрямь парковалась, как дура, даже как воинствующая кретинка!

Но Алена решила оставить свое мнение при себе. А то вдруг красотка, которая сейчас мечется туда-сюда, заламывает руки и утирает злые слезы (и тушь у нее при этом почему-то не растекается!), обратит на Алену внимание – да и вспомнит, что именно на нее чуть не наехала. И припишет этот «акт вандализма» Алениной распоясавшейся мстительности. Доказывай потом, что ты не верблюд. Ищи тех, кто подтвердит твое алиби. А кто его подтвердит? Кассовый чек? Да, на нем указано время покупки. Но ведь не факт, что сначала ты чем-нибудь не изуродовала «Лексус», а только потом ринулась в магазин. Дурное дело-то ведь совершенно нехитрое!

Нет, лучше уносить ноги, да поскорей. Алена с сожалением посмотрела в грязный снег, под которым были где-то погребены ее восемьдесят девять рублей, простилась с ними… и вдруг заметила у своих ног небольшую картонку.

Мало ли что там могло валяться, ерунда какая-то! Картонка и картонка.

В это мгновение, однако, одна из сумок вдруг вывалилась из Алениных рук и упала рядом с картонкой. Подбирая ее и выкатившееся яблоко (ну что за день такой потеряистый выдался?!), она поближе взглянула на картонку и увидела там надпись печатными буквами: ХА-ХА!

Рядом была нарисована кривая рожица, улыбающаяся во весь рот.

Алена подхватила картонку вместе с яблоком, сунула в сумку и быстро пошла прочь от места, так сказать, происшествия.

1985 год

Зной опадал часам к семи, и предметы словно бы выплывали из раскаленной полумглы. Но было все еще жарко, от рельсов пекло, как от разогретой духовки. Юноша остановился, утомленно подергал рубашку на груди, огляделся. Потом, предупреждающе тронув свою спутницу за руку, вдруг соскочил с бетонного полотна вниз, в траву. Девушка удивленно смотрела на него сверху. Очертания ее ног темнели сквозь почти невесомую ткань платья.

– Пойдем здесь, – позвал он, протягивая руки. – Здесь быстрее. И прохладнее.

Она нерешительно посмотрела в заросли травы.

Быстрее… Ей хотелось уже оказаться у него на даче, чтобы прекратить наконец это щемящее ожидание их одиночества вдвоем, и идти туда долго-долго, чтобы это ожидание никогда не кончалось.

– Трава… высокая, – сказала она.

– Трава ласковая! – улыбнулся он.

– Там комары…

– Так ведь ветер!

Тогда она слегка присела, опершись о его плечи, и, спружинив, прыгнула к нему в руки. Он медленно опустил ее, как в тумане снял с бетона сумку с продуктами и шагнул вперед. Девушка покорно пошла по примятому следу.

Разнотравье малиново звенело кипреем, светилось мелкими белыми ромашками. Чем ближе к ложбине, тем выше становилась трава, и здесь, в полутени, чаще попадались бледные колокольчики, словно бы хранившие в своих матовых сердцевинках недоверчивую к солнцу прохладу. У девушки сердце щемило от нежности, когда она заглядывала в белые, глянцевые снаружи и словно бы припудренные изнутри, узкодонные кувшинчики меж острых листьев. Она приотстала, и юноша остановился, ожидая ее. Она побежала к нему, трава оплела ей ноги, она споткнулась, он схватил ее, потянул к себе. В тенистой релочке, в низине, было прохладно – ветер залетал и сюда… Девушка переступила, чтобы стать ближе к нему, но, покачнувшись, выскользнула, засмеялась и села в траву, откинувшись на неожиданную здесь кочку. Подняла смеющиеся глаза – и обмерла, увидев его лицо.

– Что? – Она вскочила, чувствуя стужу меж лопаток, испугавшись неизвестно чего, и от неизвестности той стало еще страшнее. – Что?!

Он стоял зажмурившись, прикусив дрожащую губу. Девушка обернулась, словно боялась выстрела в спину. Никого, ничего в зеленой тени ложка.

– Что?! – затрясла его, затормошила, готовая заплакать.

Он что-то проговорил, открывая помертвевшие глаза и утыкаясь взглядом вниз, и там, где она только что сидела, призывно глядя на него, девушка увидела среди нагромождения кочек, опутанных привядшей травой, искаженную судорогой руку, словно бы выцарапывающую себе путь из-под земли.

…Перед тем как сознание ее погасло, Катерина Долинина вспомнила старшую дочь и от никогда не испытанной ранее тоски и жалости к своей девочке, которая теперь останется без матери, едва не закричала. Если бы она могла, она бы попросила в этот миг: «Не убивайте меня, у меня дочь!» – но не успела и умерла, и лицо ее еще долго было искажено этой маской бессилия, пока с него не исчезло всякое живое выражение…

Катерина Долинина… То, что когда-то звалось Катериной Долининой, уже стало сродни больше земле и смерти, чем человеку, имевшему живое имя, когда ее тело вытащили из-под привядшего, аккуратно срезанного и уложенного кочкарника и увезли в морг.

Никита еще походил по полянке, шлепая на шее тонкоголосых комаров. Ему не хотелось даже себе показывать своего беспокойства, но здесь, в этом могильном сумраке, его нервировали и комары, казавшиеся страшными, будто напившимися трупного яда. Он понимал всю чепуховость таких мыслей, но ни их, ни комаров не мог отогнать.

Сгущались вечерние тени. Он пошел по заметно смятой траве к станции, вспоминая, что после того, как еще в мае стало известно об исчезновении Катерины Долининой, большая часть жителей станционного поселка уже была опрошена работниками милиции. Участковый и следователь работали дотошно, но случайный свидетель сбил их с толку, показав, будто видел женщину, схожую с Долининой, которая садилась в семичасовой поезд. А поскольку именно в тот вечер Долинина действительно должна была ехать на дежурство в областную больницу, где работала санитаркой, новые следы ее стали искать уже в городе. Но там все будто густой паутиной затянуло. И вот… ее случайно нашли в двух шагах от станции, в нехоженом, туманном логе.

Никита подошел к щиту с расписанием поездов и переписал нужные рейсы в блокнот. Судя по всему, этими поездами ему теперь придется поездить.

Наши дни

Отчего-то эта дурацкая история около магазина все не шла у Алены из головы. Она уже и поела, и посуду помыла, и зашила колготки в сеточку, порванные на прошлой милонге (наша героиня увлекалась аргентинским танго, а милонга – это именно вечеринка, где танцуют только аргентинское танго)… На счастье, колготки порвались не необратимо – на видном месте, а на пальцах: теперь, если их надеть в следующий раз задом наперед (они же двусторонние, без разницы, как носить), шва не будет заметно. Тангеры – то есть дамы, танцующие танго, – должны непременно носить колготки в сеточку, не то все танго-боги, от Гарделя до Гавито, перевернутся в гробах. А цены нынче… сами понимаете! Вот и приходится заниматься, так сказать, изящным рукоделием.

Ну вот, стало быть, колготки были зашиты, а нового дела Алена найти себе не могла. Настал вечер. Предстояло садиться за роман.

Боже мой, кто бы только знал, до чего это трудно – начинать новый роман! Невольно вспоминаешь Бунина с его паническим страхом перед первым белым листом бумаги. Такой же страх охватывал Алену при виде девственного экрана монитора (она ваяла свою нетленку на компьютере). Особенно когда сюжет реял в далях заоблачных и не вырисовывался вообще никак.

Она открыла любимый пасьянс «Паук» и сложила его. Первый раз не получился, второй – получился, но просветления в алчущем сюжета мозге так и не произошло. Что бы еще такого вдохновительного себе устроить? Может, глоточек мартини?..

Нет, лучше не надо. Спать захочется, вот и все.

«Ах да! – подумала Алена. – Я сегодня еще на форум не заходила. А вдруг там что-то новое про расписание или про очередную милонгу? Вот сейчас быстренько загляну – и за работу, честное слово!»

Перед кем она оправдывалась, непонятно. Наверное, перед светлыми образами редакторов издательства «Глобус», в котором была постоянным автором и, видимо, приносила ему какую-никакую прибыль, если ее детективчики в том издательстве печатали и уже напечатали просто-таки астрономическое их количество…

Она вышла на городской форум nn.ru, который очень любила и который не раз помогал ей в тех небольших расследованиях, которые иногда навязывала ей «жизнь, судьба и злые люди»… это вроде бы цитата, только не вспомнить, из кого. На форуме было множество подразделов: Бабский форум (треп обо всем на свете, иногда забавный, иногда пошлый, иногда удручающе тупой), Свободный (мат-перемат, нервных и женщин просит удалиться), Городской (здесь изощрялись несостоявшиеся политологи-критиканы), Литературный (скучновато на нем было, но Алена считала своим священным долгом порой там отмечаться), Автофорум (интереснейший не только для автомобилистов, но и для всего прогрессивного, так сказать, человечества: именно там Алена невзначай нашла разгадку одного странного автомобильного номера, словно бы явившегося из далекого 1937 года)[1], и другие, среди которых для Алены самым интересным был, само собой, форум Танцевальный, название которого говорило само за себя. Именно здесь чаще всего мелькал ник «Molinete», который без ложной скромности присвоила себе Алена.

А что такого? Молинете – это фигура в аргентинском танго, такое красивое колесо, которое партнерша совершает вокруг партнера. Ник на зависть для тангеры! Придется еще раз пояснить, что тангера – это дама, которая танцует аргентинское танго. Ну, в этой теме чего ни коснись, все нужно пояснять! Поэтому мы от нее отступим.

Ничего нового на форуме не обнаружилось. Периодически он впадал в глубокую информационную спячку. Алена копнула несколько старых тем, зевнула, поняла, что более бегать от исполнения своего писательского долга не удастся, и уже собралась было закрыть «Opera», как вдруг взгляд ее упал на рубрику «Свежие темы форумов» в самом низу страницы. Обычно там по выбору Робота форума, столь же одиозной, сколь и забавной фигуры главного модератора, помещались темы, которые выскакивали на первое место в приоритетах того или иного форума. На «Недвижимости» Ivan01 вопрошал: «Есть 2 м рублей хочу купить квартиру в Нижнем, возможно?» На Свободном Красивое лицо (ужас в натуре, Алена знала сего господина в реале!) сообщало со свойственной этому форуму детской непосредственностью: «Туристка в онлайне сидит, лярва!» На Бабском Анюта Логан интересовалась: «Вот почему женщины такие влюбчивые создания?» На ФСО (Форуме сексуального опыта) некто с ником Срочнонадо:-) запостил тему под названием «Секс и ничего более…». А на Автофоруме в первых рядах популярности шел сабж, открытый неким человеком с ником Внеформата и называвшийся «Страшная месть».

«Занятно! – подумала Алена. – Как говорится, ффтему!»

Ну и, разумеется, вышла на Автофорум.

Тема «Страшная месть» возникла буквально пять минут назад, однако в ней уже набралось штук 15 откликов. Офисный планктон, составлявший большинство посетителей как этого форума, так и всех прочих, еще не до конца задавленный строгим лимитом трафиков и не полностью сорванный с теплых мест массового ничегонеделания ледяным ветром кризиса, близко к сердцу принял старт-топик, дословно выглядевший так:

«Супербыдло вовсе распоясалось! Одна моя знакомая оставила сегодня новый «Лехус» – «Lexus LX 570» – на стоянке около «Этажей», ушла в магазин, а когда вернулась, обнаружила, что весь бок изуродован. Кто-то методично исполосовал его острым предметом, то ли гвоздем, то ли еще чем. Разумеется, никаких свидетелей нельзя было отыскать. Почему, за что?! Такое впечатление, просто отомстил красивой женщине за то, что она ездит на дорогой машине. Вызвали гайцов, да что толку? Само собой, и КАСКО, и ОСАГО в полном порядке, но это сколько нервов потратить нужно… Нашел бы этого отморозка – ну убил бы!»

Алена чуть не подавилась от возмущения и изумления. Она ничуть не сомневалась, что речь идет именно о том случае, непосредственной свидетельницей, можно даже сказать – соучастницей которого она была. Но это же надо так все оболгать! А все-то верят! И с каким сочувствием отвечают!

Мудрый Змей

Да уж, распоясались((Я бы тоже убил(((

Goodman

История реальная?! Просто не верится. И неужели никаких свидетелей?! Сволочь какая это сделала, кошмар!

Mirage

В «Этажах» на стоянке охранник есть. Он куда смотрел?! Или пос…ть отошел?! Сочувствую Вам и Вашей знакомой.

Сикрет

+1, совсем обнаглели! Как будто кто-то виноват, что у них самих лексов и мерсов нет!

Претивумин

Нигаварика этот пролитариад скоро новую ривалюцию начнед, ебм!!! Меня пинули в передний бампер када ухадила в киношку якабы я его сваим мерсом запирла на стаянки на 3 часа гавно так и перла из ниво и иво вонючей лады ну я была ниадна у маиво другана чорный пояс навтыкал ниже пупка этой ладе век будет помнить сука

Teхnik

*поржал*

Мурлыка

В «Этажах», кстати, камера наблюдения должна быть. Потрясите начальство. Конечно, без бабла они не почешутся, но, такое очучение, у Вашей знакомой полны карманы этого дерррмаа))))

Всепойух

Да ничо не выдет если нет свидетелей. Жалко, поймать бы этого мурла и прямо мурлой об асфальт поюзать. А потом тем же гвоздиком глазки ему выковырять, штобы не зарился на чужое добро.

Джек

Беднота жжет, факт. Когда поймут, наконец, что их совковое равенство похоронено в жопе тов. Брежнева?! Мля, до инфаркта ведь доходят от зависти к владельцам дорогих машин. Я знаю, что говорю, у меня тоже лекс, я когда его купил, уборщица в нашем офисе померла. Увидела и померла. В натуре, мля! Ну, может, скоро ффсе эти пенсионеры нищие повымрут, злобой задавятся своей, легче дышать станет. А таких, как Ваш хренов пейсатель, нужно линчевать без суда и следствия!

Все прочее было в этом же роде, и только человек с ехидным ником Ню-ню несколько изменил общую тональность, подхихикнув:

А ты не езди на лехусах, пешком ходи, и тебе никто ничего на дверце не напишет!

Надо ли говорить, что нашу героиню трясло от гнева?! И надо ли говорить, что она не прошла мимо такой вопиющей несправедливости? И решила немедленно внести ясность в обсуждаемый вопрос. Она уже кликнула было на кнопку «Ответить», но вдруг ей пришло в голову, что ник Molinete будет воспринят посетителями Автофорума как нечто несерьезное. Нет, ну в самом деле… Бэкингем– это куда более весомо, грубо, зримо! Поэтому Алена нажала на кнопку «Выход» – это означало, что Робот форума перестал ее «узнавать», – и снова вошла на Автофорум под ником Бэкингем. Пока она проделывала все эти манипуляции, ее желание возражать автору сабжа подостыло. Ну ведь единственный способ внести ясность – это объявить его лгуном. А ведь он просто не знал, как на самом деле развивались события, судил только со слов этой пакостной блондинки. Зачем ставить человека в неловкое положение? Не лучше ли поступить более дипломатично? Поэтому Алена просто завела новую тему, недолго думая, назвала ее «Страшная месть-2» и написала вот такой сабж:

«Авто я не вожу, Бог миловал)), и нету его у меня, на счастье пешеходам и мне)), но чувства, обуревающие героя нижеследующего пассажа, понять способна)))

На стоянке около «Этажей» в узкий промежуток между двумя авто впихивается дама на серебристо-сером «Лексусе-570». Въезжает с разгону: даже мне, сторонней наблюдательнице, видно, что очень лихо, шикарно, а скорее наплевательски, поскольку становится очень близко к машине, которая от нее слева. Сильно распахивает дверь, шарахает бок соседа, ничуточки не озаботясь этим, выходит, захлопывает дверцу, включает сигнализацию и шикарно плывет к магазину.

Пострадавший мужчина, понятно, выражает возмущение, причем очень деликатно, без матов, говорит что-то вроде: «Девушка, вы что, не видите, вы разбили мне дверцу!»

Она – через плечо – выдает неконтролируемый поток речи, выловить смысл которого удается далеко не сразу: «Тычодумаешьябудутутнатебявремятерять?!» И удаляется.

Я тоже ушла в магазин. А когда вернулась, увидела, что ни мужчины, ни его автомобиля уже нет, а около «Лексуса» собралась толпа.

Оказывается, весь бок «Лексуса» жестоко исцарапан словами: «Япаркуюськакдура».

Картина впечатляющая, девушка в истерике. Виновник – ясно кто. Но обвинять его у меня почему-то рука не поднимается. А у вас?»

Перечитала, кое-где поправила опечатки, на которые была большая мастерица, – и отправила на форум новую тему.

1985 год

В отделение милиции сельского района

от Маслякова Евгения Евгеньевича,

проживающего по адресу: пос. Сортировочный,

ул. Пригородная, 16 а, кв. 49

Заявление

4 июля этого года, придя домой, я обнаружил, что у меня была совершена кража. Хотя замок не сломанный и дверь в порядке. Наверное, воры подобрали подходящий ключ. В квартире тоже порядок. Украден портативный японский кассетный (без кассет) магнитофон марки «Сони», по цене 380 руб., вельветовые черные датские брюки 56-го размера, по цене 100 руб., польские фломастеры, набор в 12 цветов, по цене 6 руб. Всего ущерб причинен на сумму 486 руб. Все вещи импортные. Прошу считать меня по делу потерпевшим и все вернуть.

Имею подозрение на несовершеннолетнего Анненского Дмитрия (учится в ГПТУ № 31), который отбывал недавно срок в колонии для малолетних преступников. Проживает Д. Анненский в нашем доме, в кв. № 4.

Потерпевший Масляков

– Совершенно замечательное заявление! – сказала Наталья, и ей захотелось взять ручку и исправить грамматические ошибки. – И даже преступника искать не надо: вот он, тут, Дима Анненский. Ты его знаешь, Лариса?

Лариса Соломатова, инспектор комиссии по делам несовершеннолетних, наклонила коротко остриженную голову:

– Я их всех знаю. Дима… Ну что Дима? Нормальный парень. Был в колонии. Его еще Серегин вел, твой предшественник. Дима с дружком растормошили киоск «Союзпечать» из-за каких-то «фирмовых» сигарет. Дали три года, отбыл год, освобожден досрочно по Указу об амнистии. У него только мать, работает санитаркой. Ведет себя тихо – это я о Диме, разумеется. Ничего плохого о нем сказать не могу. Он мне даже чем-то нравится.

– Похоже, он нравится только тебе, – вмешался Саша Дуглас, оперуполномоченный отделения. – Соседи-то ему не доверяют. Нет, ничего шибко плохого тоже не говорят: ну, угрюмый, ну, музыка допоздна, когда мать на дежурстве, ну, стоит с дружками вечером в подъезде – обычный джентльменский набор, ничего выдающегося. Однако едва спросишь, мог ли Дима Анненский залезть в чужую квартиру, как тут же и начинают: конечно, он ведь был в колонии, а кто раз запачкался… Тут они единодушны, соседи.

Пока Саша говорил, Наталья прятала глаза в бумагах, чтобы не рассмеяться, такой покорный, размягченный был у него взор. Наталья уже попривыкла к тому, что черные, жгучие и притом слегка жуликоватые глаза Саши в ее присутствии словно бы подергивались влагой, но порой все-таки не могла скрыть улыбку. В Саше ее забавляло все: и приземистая крепкая фигура, и стремительная походка эдакого цыгана-конокрада («Мой дедок коней крал!» – чуть подвыпив, бахвалился он до тех пор, пока это не услышал однажды начальник отделения и не сделал Саше крепкий втык за то, что афиширует свое родство с преступным элементом, и не иначе его фамилия взялась от клички какого-нибудь воровского авторитета!), и проволочные вихры, не признающие никаких расчесок, и синее от частого – и чем чаще, тем оно делалось синее! – бритья лицо, и эти глаза с поволокой… Форма смотрелась на Саше абсолютно чуждой, как, впрочем, и любой другой цивилизованный костюм. Но однажды Наталья оказалась с ним в одной группе на полевых работах и поразилась тому, насколько красит Сашу простая рабочая одежда: кирзачи, в которые были заправлены старенькие брюки, заношенная клетчатая рубаха с распахнутым по причине отсутствия пуговки воротом и закатанными рукавами, – как естествен он среди просторной земли, на вольном ветру. Был Саша к тому же очень добрый человек и отменный работник, и стоило преодолеть первое минутное замешательство, как уже хотелось излить ему душу и рассказать все, что видел, слышал, знал по тому или иному делу.

Жаль только, что рассказывать на этот раз было почти нечего. С двух до пяти пополудни, когда вор «навестил» квартиру Маслякова, дома не оказалось практически никого из соседей, а те, что были, никого и ничего не видели, не слышали и не знали. Только третьеклассник Рома Пирогов («Пирогов Роман Юрьевич, 1976 года рождения» – так он значился в записях Дугласа), живший этажом выше Маслякова, вспомнил, что видел «какого-то дяденьку» в подъезде. Рома только что пришел со школьной площадки (около четырех часов) и искал в прихожей за тумбочкой затерявшийся воланчик для бадминтона, как вдруг услышал, что стучат в соседнюю дверь. Там не открывали, и понятно: соседи отдыхали на курорте. Очевидно, гость этого не знал. Рома высунулся и выпалил:

– Тетя Женя и дядя Миша уехали в Одессу!

Светловолосый мужчина в джинсах и желтой майке с иностранными буквами на груди растерянно вымолвил:

– Уехали… Эк… жаль! Ну, в другой раз приду.

Он пошел вниз по лестнице, а Рома опять стал искать воланчик и нашел-таки его, правда, не за тумбочкой, а в одном из маминых резиновых сапог, в которых она ездила на дачу.

Больше никого из посторонних в третьем подъезде дома номер 16а по улице Пригородной не заметили. Да и «дяденька в желтой майке» интересовался совсем другой квартирой, не той, где произошло ограбление. Никто, кроме Ромы, его не видел. Имеет ли он отношение к краже? Где его искать?

– Да, кстати, – продолжал Дуглас. – Игорь Маккавеев, восьмиклассник, тоже никого не видел. Ничего о краже сказать не мог, но вскользь упомянул, что у парнишки из его класса (в соседнем доме живет), у Виктора Косихина, любопытнейшее хобби: он коллекционирует ключи от старых замков.

– Ничего себе хобби, – удивилась Наталья.

– Господи, да чего эти мелкие только не собирают, – махнула рукой Лариса. – Сегодня календарики, завтра ключи, послезавтра…

– …деньги на «Жигули», – в том же тоне продолжил Саша и первый же рассмеялся. – Однако же Масляков в этого Анненского чуть ли не пальцем тычет.

– Ну что ж, вызовем для начала Диму, – сказала Наталья. – Может, и прав ваш потерпевший.

– Масляков сам кого хочешь потерпевшим сделает. Объемистый мужик, – не без почтения покачал головой Саша.

– Не пойму, зачем Диме джинсы 56-го размера? – вмешалась Лариса. – Туда четыре таких, как он, поместятся.

– Джинсы можно продать.

В голосе Натальи помимо воли проскользнуло раздражение. Лариса сразу уловила это, бросила понимающий взгляд на Сашу и вышла, улыбаясь. Наталья совсем расстроилась… К счастью, в дверь заглянул старшина АХО: с ним Наталья накануне поссорилась из-за старых, расшатанных стульев, на которые сажать посетителей было уже опасно, и, видимо, старшина явился выяснять отношения. Но темпераментный Саша Синицкий буквально вцепился в него и потащил показывать давным-давно покривившийся, но по-прежнему не прибитый толком стенд социалистического соревнования.

Наталья перевела дух. Может, добрый боженька на сегодня уже избавил ее от Саши? Нет, вряд ли. Но спасибо хотя бы и за этот маленький перерывчик.

Она выписала повестку Диме Анненскому на понедельник, набросала на листке перекидного календаря списочек самых неотложных дел на следующую неделю, убрала бумаги в сейф и еще немного подождала, стоя у окна и стараясь не смотреть на телефон.

Здание сельского районного отделения милиции было очень старым. Когда-то его построили почти на окраине, а сейчас кварталы окружили его и протянулись дальше километров на двадцать, так что сельское отделение милиции оказалось чуть ли не в центре города – правда, в глухом проулке. Одноэтажный длинный дом осел и покосился, завалинки напирали на вросшие в землю стекла. Натальино окно почти целиком закрывал невысокий, покрытый поздними одуванчиками пригорок. Еще виднелся краешек трамвайной остановки и кусочек неба. Сегодня небо было белесо-голубым, выцветшим от жары. Звонки трамваев были похожи на телефонные…

Наконец зазвонил и телефон. Наталья к нему так и бросилась! Но позвали Ларису. Наталья постучала в стену и, когда Лариса сняла трубку на параллельном аппарате, положила свою.

Лучше пойти домой. Никита, наверное, думает, что она уже там.

Когда Наталья проходила мимо дежурной части, из-за барьера высунулся Саша Дуглас:

– Можно тебя проводить?

– В другой раз.

– Наташа… завтра выходной.

– Ну и что?

– Что будешь делать?

– Поеду к Лидочке, потом стирка.

– Хочешь, помогу стирать?

Наталья улыбнулась. Странно – когда относишься к человеку просто по-дружески, его любовь к тебе кажется внезапной, несерьезной и никчемушной. Больно только то, что болит у тебя самой.

– Тогда возьми меня к Лидочке, – жалобно продолжал Саша.

– Нет, Сашенька, ничего не получится. Я еду с соседями, на их машине. Они вдвоем, малыш, я – как раз все места заняты. Да и неудобно…

Саша печально кивнул:

– А им чего туда?

– Их старший сын с Лидочкой в одном отряде.

– Поехали на автобусе, а? – взмолился Саша.

– Бог с тобой! С сумками, давка, всю дорогу стоять до обморока… А там еще и от конечной километра два топать.

– Я понесу все сумки! – пламенно заверил Саша.

– Нет, ты извини, мы с соседями уже договорились, да и Лидочка ждет меня с самого утра, а на автобусе едва ли к полудню дотащимся.

Саша посмотрел с детским упреком и отвернулся. Дежурный Курдюков исподтишка подмигнул Наталье и указал кивком на дверь: беги, мол, скорей! Наталья улыбнулась Курдюкову и выскочила в коридор.

По узкой тенистой аллее дошла до остановки. Жара притихла, повеял ветерок. Солнце укатило за высокие деревья парка, и свет его стал мягким. Хорошо бы пройтись пешком… Но Наталья села в автобус и, поглядывая на червонное золото заката, наполнившее чашу неба до краев, всю дорогу мысленно торопила шофера.

Телефонный звонок она услышала еще на лестнице, но пока добежала до своей квартиры, пока открыла, чуть не свернув ключ, волнуясь, что не успеет… Успела! Схватила трубку:

– Алло!..

– Уже доехала? – заботливо, как ни в чем не бывало, спросил Саша Дуглас.

Несколько минут пустопорожне-дружеского разговора, который, Наталья это чувствовала, Саше все время хотелось перевести на другую тему, а она торопилась завершить, – а потом телефон замолчал на весь вечер. И в десять он молчал, и в пол-одиннадцатого, и в одиннадцать. Без двадцати двенадцать Наталья, не выдержав, набрала номер сама. «Скажу, что волновалась», – повторяла про себя такое привычное, такое надоевшее оправдание. Долго не отвечали, наконец сонный Никитин голос проворчал:

– Вас слушают.

Наталья зажала рукой мембрану и, послушав немного, как злится Никита, положила трубку. Главное, что он дома. Но почему не позвонил, ведь договорились?..

Почему? Будто она не знает почему!

Наши дни

Алена совершенно забыла одну стародавнюю поговорку: «Посеявший ветер пожнет бурю».

Нет, ну в самом деле! Полтора часа —!!! – «Страшная месть-2» не сдавала верхних позиций в перечне форумских тем. И все это время Бэкингем торчал на форуме, так или иначе реагируя на многочисленные отклики. В основном они сводились к резюме: «Зачет мужику!!!:)» (вариант: «Бабе по репе, мужику – медаль») – и одобрениям этого вывода, выраженным привычной формулой +1 (или +2, +3, +4 etc.). Иногда оценки оказывались более развернутыми, иногда форумчане приводили весьма живые примеры подобных случаев, так что, читая распухающую на глазах тему, Алена весьма пополнила свое знание жизни вообще и нравов автомобилистов в частности, а также многое узнала о правилах писать без всяких правил:

Soin

+10 всегда за в ситуациях когда моральное возмездие случается раньше законного…

Мореход

Тока остался мужык с поцарапанной дверкой…

Бэкингем

Ну, дамочка была больше поцарапана)))

Аудия

че дамочка, она наверное уже на новой ездит)))

Мореход

Во-во… проще было вызвать ГИБДД и найти свидетелей…

З.Ы.

А после отъезда ГАИ поцарапать ей дверь)))

Алена, как всегда, хихикнула над остроумием форумчан, которым лень было менять язык набора, а потому они вместо английских букв P.S., ничуть не обинуясь, употребляли их русские клавишные аналоги: З.Ы.

И продолжала читать:

Микки-Маус

шины колоть надо было плюсом….

Вертлявый Ветер

ну тогда уж и кирпичами закидать, чтоб всю душу отвести)))

Сосед

А как еще с такими, ей по барабану что с машиной, или хахаль, или муж платят)))

Слесарь Афоня

Меня когда заперли у Шоколада и я провел около часа пиная машину я очень расстроился…..проколол все 4 колеса, дождался когда слева выедет машина и выехал вслед за ней….. совесть меня совершенно не мучила

Бэкингем

Впечатляет))))

Слесарь Афоня

вот такой я забавный зверек;-)

Focus

я один раз дождался 40 минут, разбил морду мужику, сам отогнал его машину и ключи выкинул в сквер….

Слесарь Афоня

Я бы тоже рожу разбил, но не дождался никого;-)

Homo

вот ты герой ппц

тормозной шланг надрезал бы еще:))

Слесарь Афоня

Ему и так наверное прикольно было…

Доктор 0

Я перепарковался так, что закрыл ранее запирающему меня выезд. Купил мороженое и сидел смотрел, как он обдираясь об деревья и матерясь выезжает…:)))

TelepuzziK

Ну вот и засветился:) Сейчас к тебе очередь «пострадавших» за сатисфакцией выстроится:)

Грызун

С людями жить – это вам не лобио кюшать!

Web

мужик слегонца ступил)

я бы такой казе просто болтики (гайки) всех! колес сильно ослабил бы или на 1

секретке оставил пока она ходила и вызвал бы укротителей зебр)

такие истории творятся постоянно у крупных магазов и я практически каждый раз ожидая по 20 минут занимаю себе место

приходишь и рассматриваешь потом царапины на зеркалах и вмятины на дверях

до кучи в заде стоит Лексус перекрыв выезд

пинешь по колесу, полчаса ждешь приходит мадам с наглым выражением рожи, типа ты тут щенок чего хотел

пусть разок слетает куда нить неуправляемо, подумает и всем своим подружкам расскажет

Мечтательная

жесть….я б ментов вызвала на месте мужика, пока эта мадемуазель шмотки покупает

Волгарь

АГА!!! Заехал на минуточку купить батон хлеба – и ОПА!!! жди пять часов ГИБДД.

Зашибись поужинал!!!

Мечтательная

Да-а… Я тут наблюдала как-то у Рамстора, как пара девиц, загрузив в свое авто продукты, отправили тележку с толчка в сторону лестницы, а та, со стенкой столкнувшись, траекторию поменяла и со всей дури в морду другой машинке влетела! Вмятина здоровая была, и краска облупилась в месте удара на иномарочке! Девицы переглянулись, улыбнулись и с места ломанулись.

Хромоног

Мужик был прав, когда закон бессилен, в ход идет самосуд (уроки жизни).

Garold

Третий закон Ньютона еще никто не отменял)

Прочитав это, Алена чуточку напряглась. Третий закон Ньютона?! Это было уж слишком для ее нежного разума. Про Ньютона она совершенно точно знала, что ему на голову упало какое-то яблоко. Кроме того, при этом имени в памяти почему-то возникала намертво вбитая в школе формулировка: «На тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила, направленная вертикально вверх и равная весу жидкости, вытесненной телом».

Может, это и есть третий закон Ньютона?.. Нет уж, лучше в Google’е пошарить.

Буквально через несколько минут наша героиня весьма существенно пополнила свое образование. Так, к ужасу своему, она узнала, что насчет жидкости и погруженного в нее тела просветил человечество вовсе не Ньютон, а Архимед. А Ньютон доказал, что, во-первых, существует инерционное движение, во-вторых, ускорение, а в-третьих, сила действия равна противодействию.

Алена фыркнула. Этот самый третий закон Ньютона давно и более успешно сформулирован простой русской поговоркой: «Как аукнется, так и откликнется!»

1985 год

Чтобы добраться до Лидочкиного пионерлагеря, сперва приходилось около часа болтаться в желтом душном «Икарусе», потом дожидаться рейсового автобуса до Виноградовки, ехать минут двадцать – и еще с полчаса идти по лесной дороге, то и дело шарахаясь на обочину, чтобы пропустить набитые родителями и снедью легковушки: этот путь вел сразу к трем разным лагерям. В разговоре с Сашей Наталья покривила душой: соседи приглашали ее, но она отказалась поехать с ними. Неловко стеснять посторонних, да и самой ей не хотелось чувствовать себя все время будто на привязи к машине. Однако уже на полпути Наталья пожалела о своей щепетильности. Сумка набралась очень тяжелая, и, чтобы не стоять всю дорогу, пришлось сесть в автобус на две остановки раньше – занять место. Автобуса долго не было, и народу набилось – летнего, дачного, непрошибаемого – до стонов и охов. Наталья все маялась оттого, что сидит, хотя теснота двинуться не давала, да и сумка внушала невольное уважение своими габаритами. Наконец к Наталье оказалась притиснута женщина с мальчишкой лет пяти. Наталья обрадовалась и, кое-как сдвинув сумку, затащила малыша к себе на колени. Тот, укачавшись, тотчас задремал, тяжело навалившись на сумку, которая совсем уж приплюснула Наталью к спинке. Наталья вскоре почувствовала, что платье на коленях почему-то влажное, но повернуться, сесть удобнее было решительно невозможно. Мама мальчика, распаренная и замученная, вцепившись в поручень, чтобы не унесло от сына, бросала на Наталью благодарно-молящие взгляды: мол, потерпи еще!.. Наталья и терпела. Когда же автобус на конечной остановке разгрузился и Наталья смогла подняться, спереди на ее светло-зеленом платье темнело большое розовое пятно: оказывается, опрокинулась баночка с засахаренной вишней…

Весь остальной путь Наталья проделала с прижатой к животу сумкой. Когда, полуживая от усталости, сконфуженная и злая, она добралась до ворот лагеря, то увидела только хвост пионерского строя, окруженного родителями, под трубы и барабаны шествующего в клуб. Позади плелась длинноногая понурая фигурка с косым треугольником галстука меж худых лопаток. Наталья узнала дочь и едва не всхлипнула от жалости к ней и к себе и от внезапно нахлынувшего счастья, что у нее все-таки есть Лидочка и сейчас можно будет расцеловать и ее круглые карие глаза в круто загнутых черных ресницах, и тоненький носик, и, как всегда, замусоленные, широкие, мягкие ладошки и, уткнувшись в легкие, беспорядочно вьющиеся волосенки, почувствовать теплый, родной запах.

Оглянувшись на оклик, Лидочка взвизгнула и, отбрасывая в стороны, будто лишние, худющие загорелые ноги, бросилась к Наталье. Подпрыгнула, вцепилась, стиснув, для надежности, не только руками, но и коленями, поскуливала блаженно, однако очень скоро приняла успокоенный и деловой вид. Радость оттого, что мама все же приехала, была сильнее необходимости ее постоянного присутствия рядом, поэтому Лидочка с легкой душой убежала на концерт, в котором должна была читать стихи, а Наталья пошла по опустевшему лагерю искать, где все-таки можно привести себя в порядок.

В столовую и медпункт идти она постеснялась. В стороне от лагерных площадок и корпусов стоял беленый домик в четыре окошка. На веранде его сушились белоснежные передники и косынки. В домике оказалась миловидная светловолосая девушка лет семнадцати, которая, как в сказке, сидела у окошка и прилежно что-то шила. Она сразу же прониклась сочувствием к Наталье, поохала над испорченным платьем, налила в тазик теплой воды, разыскала в тумбочке таблетку гидроперита и проворно оттерла пятно. Платье выполоскали, повесили сушить, и хозяюшка, оказавшаяся подсобницей с кухни и назвавшаяся Людой, увела Наталью за простынку, перегородившую комнату.

– Заморились? – ласково спросила она, поглядев на Наталью. – Не переживайте. Да вы прилягте, отдохните. Концерт не скоро закончится. А я схожу за утюгом в гладилку.

Наталья, кое-как натянув узенький короткий халатик хозяйки, так и сделала: прилегла на одну из кроватей, застеленную зеленым одеялом. Кроватей в закутке было три: эта часть комнатки, судя по всему, служила спальней, а передняя половина – гостиной.

От постели слегка пахло свежим, чистым бельем. За окном большое дерево шелестело листьями, солнечные пятнышки мельтешили на белой марле, натянутой на оконную раму от комаров, потом перескакивали на стену и тут же исчезали. Вдали, наверное в клубе, неразборчиво играл баян, но голос кукушки в близком лесу был слышнее. Изредка ветер взвивал ветки, и тогда доносился еще и шум вершин, но порыв пролетал – и все стихало, только слабо шуршали листья о марлю. «Как хорошо… как тихо…» – подумала еще Наталья, а потом, сама не заметив как, задремала.

Она спала не более десяти минут, но почувствовала, что отдохнула. За простыней было тихо: хозяйка, похоже, еще не вернулась. Вдали звучала музыка – видимо, концерт продолжался. Солнце теперь прыгало на потолке, и Наталья подумала, что ей давно не было так уютно на душе. Она с нежностью вспомнила плохо вымытую дочкину шейку, но не огорчилась этим, а решила, если вожатая позволит, спуститься с Лидочкой к речке искупаться. Всякий раз, когда Наталья какое-то время не видела дочь: была в командировке, или отправляла ее к своей матери, или, как сейчас, в пионерский лагерь, – она смотрела на ее лицо после разлуки как на родное и в то же время не очень знакомое. Привыкнув к Лидочкиным неожиданно темным глазам и широким бровям, она не переставала удивляться, до чего девочка походит на отца. И только нос, да щеки, да легкие пружинистые волосы были Натальины.

Да, а когда-то Наталье было приятно это сходство, ведь ее бывший муж очень красив. Недавно он снова звонил, спрашивал о Лидочке. И в лагерь наверняка выбирался – он заботливый и добрый. Деньги приходят без задержки… И все. Между ним и Натальей связь только телефонная. Чего ей надо было, чем он был не по ней? Все хорошо, хорошо – и притом такая скука жить!.. Удивительно, как можно любить, ощущать сильную привязанность – даже без любви! – как страдать, разрывая последние ниточки этой привязанности, страдать, даже не сомневаясь, что поступаешь правильно, – и как бесследно все уходит: и печаль, и сожаление, и подобие раскаяния…

Ветер с силой царапнул по марле ветвистой лапой. К дому приближались голоса. Наталья приподнялась. Вот и Люда несет утюг, а за нею вприпрыжку скачет Лидочка.

Наши дни

Покуда Алена общалась с Googl’ом, тема еще более разветвилась. Теперь наша героиня уже бегло проглядывала продолжавшие поступать выражения одобрения и всяческие триллеры о безобразном поведении владельцев дорогих машин на стоянках. Правда, она отметила, что настрой этой темы совершенно противоположен настрою той, из-за которой, собственно, сыр-бор и разгорелся. Похоже, мадамы на «Лексусах» крепко достали простого российского автовладельца, иначе отчего бы в их адрес сыпались такие, например, филиппики:

Pioner

мне этот случай напоминает историю, здесь же описанную ранее….. Когда мадам на Лехусе с наглым выражением бьет Хюндай, а гаишникам на их фразу: «Девушка, ну почему же Вы не пропустили едущую по главной дороге?» она отвечает: «Вы, че, типа, офигели? Я на Лехусе еду, а он на Хюндае. Вот пусть он и должен уступать», – я выпадаю в алебастр!

Возвращаемся в славные 90-е?

Slider

ну а че! сосать научилась, вот и насосала.

Pioner

Это ж скока километрох…в пересосать-то надо? Но это не главное. За руль села – головой надо соображать, а не цикличные движения делать.

Аликарх

Переписочка весьма познавательна. В общем, мужику респект и уважуха. Если у человека диагностируется отсутствие мозга, то ему приходится вживлять дополнительный, и зачастую данная операция проводится ректально (через анальное отверстие, чтоб медом не казалась). Вот тетке и вживили немного. В таких ситуациях всегда вспоминаю прошлогодний случай на Октябрьской, когда тетка по-бл@дски запарковала свою «Камри» на трамвайных путях, и при появлении трамвая после длительного отсутствия, в ходе состоявшейся оживленной беседы, ей просто начистили физиономию (то ли кондукторша, то ли пассажирка – желающих там много было). После этого машина была моментально переставлена, а у водительницы навсегда (надеюсь) осталось понятие о том, что вокруг ее «Тойоты» еще и люди есть, и др. машины, и трамваи и вообще жизнь течет и движется. Надеюсь, и у героини топик-стартера, в ее крошечном мозгу, безвозвратно утонувшем в волнах упоительного ощущения своей невероятной крутости и, как следствие, – забывшем об окружающем мире, – что-то отложится. Единственно, конечно, уровень моралитэ был бы гораздо выше по силе эмоционального воздействия, если бы мужичок на глазах у этой, простите, курицы достал бейсбольную биту и отрихтовал авту по кругу – но тут уже налицо конфликт морали и УК РФ. А еще Остап Бендер завещал чтить этот самый УК.

Элиза

Да лана вам! Бабец на лексе виновата не в том, что она на лексе и что она, как изволил тут выразиться один любитель считать чужие денежки, «насосала», а в том, что она кладет на правила проживания в социуме.

А вообще хватит вешать ярлыки!

В это мгновение звякнул телефон – пришла эсэмэска. Увидев имя отправителя, Алена на несколько минут позабыла и свою битву за справедливость на Автофоруме, и вообще все на свете. Ведь отправитель обозначился как «Алекс Тр», а это был не кто иной, как Дракончег (ну, Дракончик, Дракон по восточному календарю, как и она), если кто не понял, милый друг нашей ветреной писательницы, который не появлялся в ареале ее обитания целый месяц. С этими двумя свободо– и сексолюбивыми натурами такое бывало частенько. То не виделись не слышались довольно долго: каждый «по чужим, по чужим, по садам летал, сладку ягоду все клевал», как поется в песне. Потом неодолимая сила притяжения бросала их друг к другу… с точки зрения физики звучит сие, может быть, неадекватно законам Ньютона и разным прочим, но с точки зрения физиологии – ого, еще как адекватно законам человеческих тел! Взаимное соответствие и влечение их было невероятным. Оба очень высокие, светлоглазые, русоволосые, внешне холодновато-высокомерные, а по сути – неистовые, они подходили друг другу, как детали хитроумной, на «раз» сложившейся головоломки. В жизни своей, весьма богатой на любовные приключения, Алена не испытывала ничего подобного тому, что чувствовала с Дракончегом, – ни с кем не испытывала, даже с самым мучительно-любимым и старательно забытым (на самом деле – НЕ забытым) теперь мужчиной! – а несдержанность почти звериных стонов ее молодого любовника откровенно выдавала его полное самозабвение в ее объятиях. Иногда Алена ловила почти страх в его глазах… Наверное, такой же страх мелькал и в ее взгляде. Это правда, они иногда даже побаивались своего тяготения друг к другу. Их разводило все: возраст, образ жизни и совершенно различные на нее взгляды, семья Дракончега, Аленина страсть к одиночеству, – а сводило только идеальное физическое соответствие, которое было прямо-таки смертельным.

– Не хочется уходить… Хочется остаться навсегда, – сказал как-то Дракончег с такой тоской, что у Алены слезы на глаза навернулись.

– Если бы мы были вместе, мы бы просто убили друг друга, – сказала она, с трудом справившись с собой, и Дракончег, который сначала обиженно напрягся, подумав, кивнул. Почему-то очень часто в моменты невыносимого наслаждения Алена видела двух огнедышащих, свившихся в клубок между небом и землей драконов, которые сгорают в пламени друг друга. Поэтому она знала, о чем говорит. И Дракончег, видимо, это понимал.

Они делали все, чтобы заретушировать и смикшировать свою почти мистическую страсть друг к другу. Ссорились и мирились, обменивались неприличными эсэмэсками, как и положено любовникам, задоря друг друга, жалели, когда их желания натыкались на невозможность встреч, иногда смайликами просто напоминали друг другу о себе… Сейчас, судя по тону Дракончеговой эсэмэски, чувства очень сильно переливались через край. Ну что ж, Алена ничего против этого не имела! И на его вопрос, будет ли она вечером дома, она ответила коротким словом: «ДА!!!» Именно так, с тремя восклицательными знаками.

«Смогу в 22, ты как?»– спустя некоторое время написал Дракончег.

Алена усмехнулась. Вечерами он уезжал на автомойку, или в какой-нибудь круглосуточный сервис, или просто погонять по городу, истомившись сидением в квартире родителей жены… Накопить на собственную все же удалось, но там шел какой-то эпический ремонт, грозивший растянуться не на месяцы, а на годы.

Алену мало волновало, что думает по поводу этих отлучек жена Дракончега. Ни на минуточку не желая ей вреда, Алена твердо усвоила одну прописную истину: мужчина уходит, на время или навсегда, не к другой женщине – он уходит от женщины. И еще хорошо, что у Дракончега есть она, Алена: мудрая и пылкая поборница одиночества, вовсе не желающая его уводить. Так лучше для всех и почти не больно. Да и вообще, то, о чем не знаешь, никак не помешает. Поэтому его жена совершенно права, когда ничего не хочет знать.

«Жду», – написала она коротко.

«Мне побриться?» – последовала эсэмэска Дракончега. Ну да, иногда он приезжал такой щетинистый… Алена томно поежилась и написала:

«Не-е-ет…»

«Ты тоже не вздумай!» – грозно приказал Дракончег.

Ну да, интимный дизайн его не возбуждал, а раздражал. У этой парочки были свои причуды… В свою очередь, Алена не выносила бритых мужских подмышек (в этом было для нее что-то даже не гомосексуальное, а просто – НЕ сексуальное).

Ну, словом, встреча была назначена, детали оговорены, и Алена очень кстати вспомнила, что надо бы все же немножко поработать. Форумские баталии ее теперь почти перестали интересовать, однако она все же глянула мельком в тему «Страшная месть-2» – и невольно задержала взгляд на парочке новых сообщений.

Веселый Роджер

зря ушла, могла бы неплохо подзаработать свидетелем)))

i lublu Subaru

Свидетель с двух сторон, кто больше даст) Даже если номера не видела, лица и одежду запомнила. Еще какая свидетельница)

Алена сочла своим долгом ответить:

Бэкингем

Не мой жанр)))

Мгновенно диалог пошел на новый виток:

Волгарь

Мужик прав по-человечески…

Слесарь Афоня

А по УК у него геммороя больше чем у бабы:-)))

Волгарь

Ну да. Тока вот пойди-найди-докажи)))

Бэкингем, я так понял, не расколется)))

Бэкингем

Низачто!)))

Слесарь Афоня

Ну мужику все равно зачет….

Внеформата

Хоть и посмертно;-))))

Внеформата – да ведь именно юзер под этим ником, вспомнила Алена, запостил тему «Страшная месть». Неужели он сообразил, что речь идет об одном и том же случае? Ну, сердитый какой! Еще бы. Его «Страшная месть» совершенно заглохла, а также выражения сочувствия его «аристократке», пострадавшей от «быдла».

Алене стало смешно, и на форуме появилось новое сообщение:

Бэкингем

Да может, выживет))))

И она не поверила глазам, увидев, как немедленно появился ответ:

Внеформата

Гарантирую, что нет. А ты придержи язык, балерина)))

Сначала Алена ничего не поняла. При чем тут балерина? Этот Внеформата что, думает, Бэкингем – это фамилия какой-то танцовщицы Оперного театра?! И вдруг сердце сбилось с ритма. А что, если… если Внеформата каким-то образом увязал оба эти ника – Бэкингем и Molinete? И понял, кто Алена на самом деле? Теоретически такое возможно, если установить IP компьютера, с которого юзер выходит на форум. IP – это как бы паспорт пользователя, по нему компьютер опознается в Сети. Можно менять адрес электронной почты, называться какими угодно именами, можно даже установить связь с Интернетом не через модем, а через другой телефон, мобильный, скажем, но если при этом задействован один и тот же компьютер, он все равно обозначится одним-единственным IP-адресом. Уникальным.

А может быть, все проще. Уже давно Алена перестала хитрить и, не побоимся этого слова, предохраняться так, как в былые времена, когда она вычислила с помощью форумских ников тройку ухарей, так напугавших ее в скором поезде по пути в Москву. Эту историю Алена вспоминала с удовольствием – ведь она дала ей Дракончега![2]

И с тех пор она не видела опасности в том, что зарегистрировала новый свой танцевальный ник с того же самого компьютера и телефона, с какого регистрировала Бэкингема. А что такого? Но обнаружить, что кому-то это стало известно, вернее, что кто-то это специально выяснял… причем человек явно недоброжелательный… и выяснил так быстро… у него что, есть свои люди среди форумских модераторов?

Алена пожала плечами. Чепуха. Все это чепуха, не стоит так близко к сердцу принимать. И вообще, давно за роман надо было сесть, а не на форуме флудить!

Она вышла из своей темы – и вдруг обнаружила, что название «Страшная месть», давно и прочно затерявшееся где-то в списке тем, не пользующихся вниманием, вновь взлетело в начало перечня!

Ну разумеется… ну разумеется, Алена открыла «Страшную месть»…

А впрочем, даже если бы она не открыла эту тему, уже ничего нельзя было изменить ни в ее жизни, ни в жизни других людей. Поезд ушел, снежный ком катился с горы, оба они набирали скорость…

Лидок

А вообще надо быть поосторожней… один наш давний знакомый, друг моей мамы, примерно полгода тому назад вот так неосторожно припарковался на стоянке на своем обычном месте, около какой-то крутой тачки. Открыл дверцу и не заметил, что шарахнул ту тачку в бок. Оттуда выглянул какой-то мужчина, достал пистолет и выстрелил. Экспертиза показала, что у него был «оса» с каучуковыми пулями… Но он попал в глаз нашему знакомому. Тот умер на месте. А тот человек немедленно уехал, собственно, никто ничего не видел толком, это уже потом реконструировали события, поскольку на дверце автомобиля нашего знакомого была краска. Никто не заметил номера. Вроде бы говорили только, что это был «Лексус» какой-то темный. Оказалось, что он черный, это по кусочкам краски определили. Но все равно никого не нашли.

Так что… не только, знаете ли, быдло мстительно.

Внеформата

Неудачный пример. В газетах писали, что это убийство может быть связано с профессиональной деятельностью убитого. Он же следователем прокуратуры был, кажется?

Лидок

Откуда вы знаете?

Внеформата

Я ж говорю – в газетах писали))) Я умею читать. Так что – неудачный пример(((

Алена кликнула мышкой на этот странный ник. Открылся так называемый приват, или портрет пользователя, – источник сведений о форумчанине. Разумеется, портрет являлся источником только в том случае, если юзер желал предоставить о себе какую-либо информацию. Многие размещали там свои фотографии, указывали дату рождения, место работы, перечисляли свои увлечения… Например, в портрете Molinete помещались несколько фото с милонг, где была снята Алена во время тангования, причем в очень удачных позах. Ну да, разве неудачные фото нормальная женщина выставит на всеобщее обозрение?! Была там также весьма выигрышная фотка, сделанная во время недавней встречи с читателями и поклонниками, – Алена с охапкой невероятных букетов на фоне стенда со своими книгами. Ну да, ей есть чем гордиться, что показывать в своем портрете!

Портрет же Внеформата был девственно пуст. Пугающе пуст…

А впрочем, что там особо пугающего? Ну, не хочет человек себя напоказ выставлять, что ж, бывает…

1985 год

Диме Анненскому через полгода исполнялось семнадцать, а выглядел он от силы четырнадцатилетним, совсем мальчиком. Разговор начала, по уговору, Лариса – обычный разговор инспектора комиссии по делам несовершеннолетних с подростком, стоящим на учете.

Дима отвечал на ее неторопливые, спокойные вопросы быстро, нервно, изо всех сил стараясь не коситься на Наталью, сидевшую за другим столом и делавшую вид, что ее не очень интересует эта беседа и она занята совсем другим делом. Она хотела, чтобы Дима расслабился, освоился, но тот безошибочно чуял исходившую от нее опасность, был насторожен и не скрывал своей неприязни.

Одет Дима был небрежно. Наталья знала, что они с матерью живут очень скромно. Прошлую кражу парень совершил не только из-за сигарет: рассчитывал, что в киоске осталась несданная выручка, хотел купить себе новые брюки, он стыдился носить чиненые. Лариса рассказывала об этом с долей сочувствия, а Наталья подумала, что попытаться заработать Диме и в голову не пришло. Он предпочел кражу.

– Отец не приходит? – тем временем осторожно спрашивала Лариса.

Дима мотнул головой.

– Деньги дает матери?

Дима дернул плечом: какие, мол, это деньги!

– А ты хотел бы его увидеть?

Дима слегка искривил краешек рта.

Отец его служил несколько лет назад в милиции, в отделении вневедомственной охраны, был второй раз женат, воспитывал дочь жены от первого брака и свою дочь – сводную младшую сестру Димы. Судьбой парня не интересовался. Едва узнав, что сын арестован, бросился к следователю, который вел это дело. Думали, озаботился судьбой мальчика, но оказалось: если несовершеннолетний взят под стражу, родители имеют право не платить алименты на его содержание… По рапорту возмущенного следователя отец Димы Анненского был отстранен от службы.

– Дима, – сказала Наталья, надеясь незаметно подвести разговор к главному, но, повинуясь вызову его затравленного взгляда, спросила прямо: – Ты знаешь, что в вашем доме совершена кража?

– Ну? – ответил Дима полувопросительно, крепко берясь за края стула.

– Имей в виду, мы о тебе плохо думать не хотим. Но Масляков утверждает, что совершить кражу мог только ты. Как ты считаешь, почему он так уверен в этом? – продолжала Наталья, решив ничего не скрывать.

Дима помолчал, глядя на нее растерянно, но вот взгляд стал отсутствующим, как будто парень задумался о чем-то куда более важном, чем подозрение в краже. Потом он опустил ресницы и сказал с хмурой, вызывающей насмешливостью:

– А что толку отпираться? Bсe равно не поверите. Ну, грабанули мы вашего паршивого Маслякова. Я и… в общем, два парня и я. Славка Шибейко и Витька Косихин их зовут.

В протоколе допроса Димы Анненского было записано следующее:

«Я не хотел совершать преступление, но как-то, несколько дней назад, я проходил мимо дома № 18 по нашей улице Пригородной, и из дома вышли Витя Косихин и Слава Шибейко. Косихин живет в этом доме, в десятой квартире, а Шибейко где-то за оврагом, не знаю точно. Косихин предложил мне пойти с ними обокрасть квартиру, сказав, что есть ключи, назвал номер дома, где я живу, 16а, но в какую квартиру идти, не говорил. Ключи я раньше видел у Косихина, большую связку, штук 15. Все разные. На следующий день Косихин и Шибейко на практику не пошли. Учатся они в школе № 89, Шибейко перешел в седьмой, а Косихин в восьмой класс. Мы встретились около трансформаторной будки напротив нашего дома. Мы вошли в подъезд, поднялись вместе на третий этаж. Мне Витька Косихин велел стоять на васаре, а сам со Славкой поднялся на этаж выше. Я слышал, как гремели ключи, ребята долго возились, но не знаю, около какой двери. Они вышли быстро. У Косихина в руках были черные вельветовые брюки с фирменной наклейкой, а у Шубейко – магнитофон. Фломастеров я не видел. Какой марки магнитофон, не обратил внимания. Мне ничего не дали, да я б и не взял…»

…Вечером наконец-то позвонил Никита.

– Наташка! – произнес он очень серьезным голосом. – Привет.

– Никитка! – таким же тоном ответила Наталья. – Привет.

Было время, когда эта интонация ее обманывала и она ждала: ну вот сейчас ему надоест болтать и ерничать, и он наконец скажет ей… Теперь уж больше не ждала.

– Это не ты подняла трезвон позавчера ночью? – спросил Никита глуховато, и Наталья представила, как он, зажав трубку плечом, пытается подтянуть к себе кресло, чтобы усесться поудобнее.

– Когда? Позавчера? Среди ночи? Да бог с тобой! С какой бы это радости? – пожала плечами Наталья, и голос ее прозвучал вполне убедительно: вот удивилась, вот подняла брови, вот пожала плечами…

– Ты извини, слушай, я только сейчас вспомнил, что мы как раз позавчера договорились созвониться, – с некоторой виноватостью сказал Никита.

– Ну, у тебя совершенно замечательная память! Я даже и не помню, чтобы мы сговаривались.

– Значит, не ты звонила? – печально повторил Никита. – А я-то подумал… Даже на душе легче стало.

Год назад в ответ на такие слова Наталья разразилась бы потоком слез и нежностей, но сейчас – не год назад, к тому же она отлично помнила отнюдь не угнетенный, а просто сонный голос Никиты, а поэтому опять легко соврала:

– Нет, мне и в голову не пришло. Извини, что разочаровала. – И, словно доиграв обязательное вступление, спросила наконец о том, что волновало: – У тебя что-то произошло?

– Мы нашли ту женщину… помнишь, я тебе говорил? Катерина Долинина, на станции Садовая.

– Санитарка из областной? Конечно, помню. В мае, кажется, было заявление об исчезновении?

– Да, в мае. Так вот, нашли ее.

– Ее? Или…

– Или. Это что-то ужасное. Почти два месяца прошло, да и погода… Убили, судя по всему, ударами по голове, а потом закрыли труп кочками. Кочки, знаешь, аккуратно так срезали метров за сто оттуда, носили, закладывали… Место там вроде обжитое: дачные участки недалеко, а этот ложок нехоженый. Или заманили туда, или затащили уже мертвой. Теперь чесать частым гребнем по станции.

– Что-нибудь уже есть?

– Да есть кое-что… Может, я ошибаюсь, но похоже, что там мелкие, как твоя Лариса говорит, орудовали. Так что, Наташка, не исключено, будем вместе работать.

– Ничего, переживем и это.

– А ты молодец! – с язвительным одобрением сказал Никита. – Прогрессируешь. Голос абсолютно чужой. Даже мурашки бегут.

– У тебя?! – на этот раз Наталья воскликнула с искренним изумлением. – Мурашки?!

– Ну ладно, – с хрупким спокойствием произнес он. – Прекратим этот детский лепет. Как работа?

– Ну, на работе у меня именно детский лепет! Новое дело, причем абсолютно без проблем. Кража. Потерпевший с ходу назвал предполагаемого преступника: шестнадцать лет, недавно из колонии. Тот мигом во всем сознается, называет двоих соучастников, иди и бери их…

– Ну и чем ты недовольна? – В голосе Никиты холодок, его не смягчить показным интересом. Наталья чувствовала, что сейчас волнует его только убийство в том станционном поселке и, как ни странно, ее равнодушие. Именно равнодушие! Прозвучи в голосе Натальи хоть нотка тоски, задрожи он от накопившихся слез – и Никита мгновенно изменится, прибавится у него уверенности в себе, опять сможет неделями не звонить, не встречаться.

– Чем недовольна? Ну, например, тем, что Дима Анненский… этот герой моего романа, ты понял?

– Я понял, – ответил Никита. – Так что Дима Анненский?

– Парень был в колонии, уму-разуму его там хоть немного, но обучили. Верно? И он идет на кражу в свой же дом! В другой, правда, подъезд, но все же. Неосторожно.

– А может быть, ты переоцениваешь его интеллект? Уж этим-то юноша не блещет, так?

– Не блещет. Но…

– Но и на старуху бывает проруха. А какие у нашего Димы отношения с пострадавшим?

– Плохие отношения. Хуже некуда. У того четкая уверенность: раз человек оступился – охромел на всю жизнь.

– Ну а Дима твой мог решиться насолить этому типу?

Наталья вспомнила затравленный взгляд юноши, его острые локти, сжатые в кулаки пальцы…

– Не знаю. Он напуганный какой-то.

– Понятно, с комплексами. От таких только и жди. Ну, с этим пунктом покончили? Дальше?

– Дальше. Соучастники – младше Димы один на два, другой на три года. Причем по его рассказу получается, что они ему просто так сказали: «Пойдем ограбим квартиру» – и он пошел. Кстати, вопреки твоей отмстительной теории, не знал, в какую квартиру пойдут.

– Он такой слабовольный, что ли?

– Да сама не пойму, – повторила Наталья. – Разговаривали пока только один раз, а он такой, говорю тебе, замкнутый… как замок!

– Очень оригинально, – восхитился Никита. – Браво! Сама придумала?.. Ты с его родителями-то встречалась?

– Хотела сегодня вечером, но мать на дежурстве, она на две ставки работает, придется, видимо, прямо в больницу к ней идти. Она санитарка в областной.

– Да? Скажи-ка мне ее имя. Катерина-то моя Долинина тоже из областной. Вот видишь, Наташка, наше сотрудничество уже началось. А теперь расскажи, как там моя подруга Лидочка в своем шестом отряде?

Наши дни

– Не хочется уходить…

– Но надо.

– Все-то ты знаешь!

– Не все.

– Да и ладно. Зачем тебе все? Меньше знаешь – крепче спишь.

– Иначе говоря, во многом знании многая печаль.

– Как красиво… Я слышал это выражение, но чаще говорят – во многом знании много печали. Совсем другое дело.

– Да, совсем другой вкус слова.

– Черт! Вкус слова! Ну почему только ты так говоришь?!

– Да как – так?

– Ну так… я даже просто от этих слов завожусь, хотя и сил больше нет, и времени.

– Это потому, что ты – мыслящее существо. Только мыслящее существо может заводиться оттого, что женщина говорит – во многом знании многая печаль, а не – много печали. Нормальный мужик завелся бы оттого, что его рука лежит у нее на самом неприличном месте, и оно все мокрое от его… пота, скажем так.

– Издеваешься, да? Никакой нормальный мужик не завелся бы вообще ни от чего после того, что ты с ним только что проделала. А если бы завелся, то не раньше чем через час крепкого, здорового сна. Но надо идти.

– Твое полотенце желтое. Желтое! Ты способен отличить желтое от оранжевого?

– А что, в прошлый раз я опять что-то от чего-то не отличил?

– Ну да. Синее от зеленого.

– Тебе нужно вешать в ванной полотенца контрастных цветов. Если твое – синее, то мое должно быть желтое. Если твое – оранжевое, то мое – зеленое. А так… синее-зеленое, желтое-оранжевое… очень просто перепутать. У меня вообще в глазах темно, я ничего не вижу, а ты мне тесты какие-то цветовые устраиваешь.

– Это у тебя не в глазах темно. Это в комнате темно. Вот сейчас включу свет, и…

– Нет, не нужно, из коридора достаточно света, не включай. Слушай, а если я снова перепутаю полотенца, ты что, рассердишься?

– Да нет, но… почему ты их перепутаешь-то?

– Ну ты понимаешь… мне приятно твоим полотенцем вытираться. Как будто ты меня еще обнимаешь… Нет, погоди, не трогай меня, не целуй, я больше ничего не могу… Или могу?..

Дракончег ушел поздно. Или рано – это уж как посмотреть. Летом в эту пору уже начало бы светать. Хорошо, что зима. Кажется, что ночь будет длиться еще долго-долго и на самом деле не так уж и рано. В смысле, поздно.

Алена немножко постояла у двери, глядя, как он спускается, подняв к ней лицо и сонно, блаженно улыбаясь, а потом, когда он скрылся внизу, тихонько заперла дверь. И сразу ринулась в спальню – посмотреть, как Дракончег будет уезжать. Она обычно ждала его у окна – любила смотреть, как медленно, бесшумно, таинственно черная «Хонда» прокрадывается во двор. Сразу начинало ощутимо потряхивать, аж мурашки по коже бежали, и ощущение счастья, обычного, такого примитивного и такого возвышенного плотского счастья, начинало играть в теле, как пузырьки в шампанском. По аналогии, она должна была ощущать глубокую печаль, глядя, как он уходит, однако ничего такого не ощущала: слишком устала и ужасно, просто неодолимо хотела спать. Ее аж пошатывало, когда она, спотыкаясь о раскиданные подушки и сползшее с постели одеяло, скользя на покрывале и своих валявшихся там и сям одежках (медленно раздеваться и аккуратно разбирать постель отчего-то никогда не получалось, с порога начиналась яростная любовная битва, отчего после ухода Дракончега Аленина спальня сильно напоминала поле боя), пыталась пробраться к окну. Пришлось включить бра у изголовья кровати. То, что происходит на улице, хуже видно не стало, а если Дракончег разглядит ее силуэт в окне, может, ему будет приятно: вот, мол, любимая женщина (ну ладно, просто любовница, но это те самые несущественные детали, которыми, строго говоря, можно и пренебречь) смотрит ему вслед, не в силах с ним расстаться… Ох уж эти прелестные мелочи, все эти тонкости, оттенки чувств и отношений, какое же в них очарование скрыто, сколько утонченной радости они доставляют, как много значат для сердца влюбленного – и какой пустотой никчемушной кажутся для остывшей души…

Она видела, как Дракончег подошел к своей «Хонде», взглянул на Аленино окно, махнул рукой – ага, увидел! Выключил сигнализацию – и Алена увидела, как в это мгновение что-то мелькнуло за ветровым стеклом машины, стоявшей чуть поодаль, почти на выезде из двора. На миг мелькнула бредовая мысль, что Дракончегов пульт нечаянно – ну мало ли какие причуды случаются у сложносочиненной техники! – включил сигнализацию соседнего автомобиля, и сейчас раздастся заполошное завыванье, которое перебудит всех соседей. Ну, из-за полной технической безграмотности нашей героини ей порой лезло в голову что-то такое… несусветное и нереальное.

Разумеется, ничего подобного не произошло. Во дворе по-прежнему было тихо. Огонечек снова мигнул, и еще раз. Ну и пусть себе мигает, если это никому не мешает. Алена и забыла о нем, умиленно наблюдая, как Дракончег, еще раз махнув ее светящемуся окошку, тихонько выехал из двора. Прощально мелькнули красные огоньки задних фар «Хонды», ответил огонек за ветровым стеклом неизвестной машины.

Повинуясь странной аналогии, Алена вернулась из спальни в гостиную, подошла к тумбочке, на которой стояла в цветочном горшке маленькая, нежно пахнущая хвоей пихта, купленная к Новому году, и включила гирлянду, которая составляла главное и чуть ли не единственное украшение этой новогодней, с позволения сказать, елки.

Бог ты мой, а ведь сегодня старый Новый год! Алена совершенно про это забыла. Не вспомнил и Дракончег, может быть, поэтому они пили мартини, а не шампанское. С другой стороны, шампанское никто из них не любил.

– Как встретишь год, так и проведешь, – разнеженно улыбнулась Алена. – Неплохо бы, конечно!

Она взялась за бокалы, чтобы отнести их на кухню, но тут зазвонил телефон. Городской.

Да кто бы это в такую пору?! Ошибка, наверное. Но трубку придется снять: даже приглушенный звонок ее аппарата кажется в глухой ночной тишине оглушительным.

– Алло.

– Доброе утро, писательница.

Хм, кто бы это мог быть? Судя по веселенькому обращению, человек из числа ее знакомых, но голос что-то не узнается.

– Доброе утро или доброй ночи, не знаю даже, чего пожелать.

– Намекаешь, что разбудил? Да ну, ерунда. Я же знаю, что ты не спишь.

Совершенно незнакомый голос, однако. Вдобавок говорит человек очень тихо, чуть ли не шепотом.

– Э-э… Извините, а это кто, я что-то не узнаю…

– Кто я, совершенно неважно. Важно другое – почему я знаю, что ты не спишь.

– Ну и почему, интересно? – спросила Алена, начиная раздражаться.

– Потому что я смотрю на твои окна и вижу, как ты там снуешь туда-сюда.

Какого черта?!

Алена шагнула к выключателю. Свет погас.

Быстро вернулась к окну.

Что, какой-то весельчак из дома напротив узнал ее телефон и решил поразвлечься?

– Ну, теперь уже неважно, горит свет или нет, – хмыкнул голос в трубке. – Главное я все же увидел. А главное состоит в том, что от тебя ночью уехал молодой любовничек на «Хонде», номер которой я заснял на фото.

Какого черта?!

– Де-е-е-елать нечего-о? – как можно более протяжно зевнула Алена в трубку. – Спокойной ночи.

– Погоди, погоди! – усмехнулся голос. – Ты правильно делаешь, что не начинаешь бормотать: у меня, мол, никого не было, я не я и бородавка не моя. Я узнал твой адрес и приехал просто так, из любопытства, посмотреть, где такие наблюдательные писательницы проживают. А в такую пору появился просто потому, что люблю ездить по ночам. Меньше глазок любопытных сверкает. И просто обратил внимание, как таинственно выбрался из подъезда, в котором находится твоя квартира, томно потягивающийся и зевающий молчел. Ну рассуди логически – ты же, по определению, должна уметь логически мыслить, как детективщица! – откуда среди ночи может топать зевающий и томно потягивающийся молчел? Пожалуй, что от любовницы. А ведь она непременно должна посмотреть ему вслед – женщины до одури сентиментальны, не раз и не два в этом убеждался на собственном опыте. И правда! Вспыхнул свет в окошке, возник в том окошке женский силуэт… Но самое любопытное, что возник он именно в окошке вычисленной мной квартиры писательницы Алены Дмитриевой. А дама наша не замужем. Значит, к ней по ночам любовники наезжают. Ну что ж, дело само по себе хорошее, но ведь парень-то откровенно ее моложе – раз, а во-вторых, холостой-одинокий вряд ли вылезет зимней морозной ночью из постели дамы сердца… если только не надо возвращаться домой, к жене. Значит, молчел женат. Значит, имеют место быть прелюбодеяние, адюльтер и все прочие прелести неприличной жизни. И тогда я достал свой айфончик – а камера в нем отличная! – и запечатлел отъезд «Хонды» с сакраментальным номером.

Так вот что значили эти вспышки за стеклом неизвестного автомобиля!

– Ну и зачем вам это нужно, позвольте полюбопытствовать? – наконец прорвалась Алена сквозь это непрерывное токованье – в самом деле, незнакомец напоминал ей тетерева на токовище в этом откровенном любовании собой и страсти упиваться каждым словом.

– Ну, доставьте мне удовольствие, напрягите же свою знаменитую логику, не все же вам моей восхищаться! – хмыкнул незнакомец.

– Восхищаться! – сквозь зубы повторила Алена с понятным даже идиоту выражением.

Собеседник так и закатился:

– Ага, ага!

– Извините, – сказала Алена, – я слишком хочу спать, чтобы напрягать свою логику. Поэтому удовольствия я вам не доставлю, вы уж простите…

– Конечно, конечно! – торопливо заговорил он. – Не хотите – я сам расскажу, зачем это мне нужно. По номеру автомобиля я выясню фамилию и адрес владельца. У меня есть знакомые в ГИБДД, это мне запросто. Ну вот… а потом я вручу его жене некое послание, к которому будут приложены эти фотки. Суть послания будет заключаться в том, что ее муж по ночам ездит по такому-то адресу к своей любовнице, довольно известной писательнице.

– Что за придурок! – высокомерно воскликнула Алена и бросила трубку.

С ненавистью поглядела в окно. Вот вызвать сейчас милицию, сказать, что под ее окном стоит автомобиль, оттуда звонят и говорят всякие гадости. Но пока милиция приедет – если вообще приедет! – этот тип смоется, вот и все.

Словно в ответ, автомобиль медленно пополз со двора и скрылся из виду.

– Чтоб ты провалился, – сквозь зубы пожелала Алена.

Настроение было испорчено. Да и понятно, почему! Получив такое послание, жена Дракончега непременно покажет его супругу. Разумеется, он будет все отрицать – да мало ли в какой двор он мог заезжать и зачем?! Если эта женщина разумна, она не даст волю своей ревности. Если даст – легко выяснить, что вышеназванная писательница и в самом деле живет по такому-то адресу. Это уже довод в пользу правдивости доноса. Ревность сжигает душу, ее пожар остановить просто невозможно. Что, если жена Дракончега наймет частного детектива, чтобы тот опроверг или подтвердил донос? Он может пройтись по соседям… Дракончег не всегда приезжал ночью, днем-то его автомобиль определенно кто-то видел, запомнил…

Алена ни единого мгновения не боялась за свою репутацию. Невозможно бояться за то, чего нет. Но Дракончег! Если ситуация развернется так, как подсказывает пресловутая логика, он запросто может прекратить встречаться с Аленой. На время или навсегда. В конце концов, всякая страсть преодолима, даже та, что кажется неодолимой. Уж Алене ли этого не знать…

Конечно, это не смертельно. Уж если она смогла выкинуть из сердца Игоря, который был единственным, то Дракончег, по большому счету, лишь один из многих.

Разумная и трезвая мысль не принесла утешения. Ей будет плохо без него. Ему будет плохо без нее. И только потому, что какой-то поганый любитель совать нос в чужие дела…

Что делать? Принять это всерьез? Предупредить Дракончега? А может быть, это не шантаж, а просто дешевенький розыгрыш? Ну мало ли что там могло мигать, за стеклом? Но кому бы этак мерзко разыгрывать Алену? Мало ли… На самом деле мало, но… вдруг просто кто-то из соседей решил, не побоимся этого жуткого слова, приколоться? Она же в марках машин не разбирается, не отличит одну от другой, совершенно не представляет, какое авто кому принадлежит, она даже не знает большинство своих соседей по именам и фамилиям! Живет как в лесу, вернее, как в пустыне, окружающие интересуют ее настолько мало, что это даже кажется неправдоподобным!

Нет, Дракончегу звонить не стоит, это факт.

Телефон снова затрезвонил. Рука непроизвольно потянулась к трубке.

Нет. Не надо. Если все же какой-то деловой звонок – фантастика, конечно, деловой звонок в четвертом часу утра, но напряжем воображение! – этот человек может оставить сообщение на автоответчике.

Автоответчик включился. Гудки, трубка положена, тишина.

Так, понятно, это был он.

Ну, может, допетрит, что Алена не желает обращать внимания на его гнусные игры, и отвяжется?

Снова звонок.

Не допетрил, значит.

Не нужно поднимать трубку. Не нужно. Но ведь… но ведь это касается не только ее. Если ей шантаж ни жизнь, ни репутацию не испортит, то Дракончегу может – и очень сильно.

– Алло…

– Ага, – с чувством глубокого удовлетворения произнес ненавистный тихий голос, – вижу, ты пораскинула мозгами и поняла, что если тебе навредить сложно, то хахалю твоему – легко. А ведь ты можешь и себя и его избавить от неприятностей легко и непринужденно. Нет, нет, я не вульгарный шантажист, деньги мне не нужны, мне нужна информация.

– Какая еще информация? – ошеломленно пробормотала Алена. – Вы меня ни с кем не перепутали?!

– Нет, если ты – Бэкингем и Молинете.

Она онемела.

– Молчание – знак согласия, – хихикнуло в трубке. – Так вот, мне нужна информация о том мудаке, который вчера около «Этажей» гвоздем испакостил новый лехус. Поняла? Только не пыли, будто номер и марку его авто не запомнила. Цвет помнишь, внешний вид помнишь, а главное, ты же наверняка запомнила рожу этого гада и можешь нарисовать мне его словесный портрет.

– Да я его практически не видела, я ничего не помню! – воскликнула Алена, охрипнув от ужаса.

– Даю тебе два дня, чтобы осознать последствия и вспомнить, – проговорил незнакомец холодно. – Потом – пеняй на себя. Жизнь твоему парню я испорчу, это точно. И кстати… думаешь, я не смогу не только морально, но и физически освежить твою память?

– То есть как? – тупо пробормотала Алена.

– Дура? – спросил он с явным недоумением. – Не понимаешь? Конечно, тебе нравятся молодые любовники, но если несколько членов начнут драть тебя во все дырки в течение нескольких часов, вряд ли ты будешь кончать… раньше скончаешься. Но еще раньше скажешь мне все. Только… толку для тебя лично от этого уже не будет. Так что давай, колись, тетка.

И незнакомец бросил трубку.

Хотя… почему такой уж незнакомец? Кое-что о нем Алена все же знала. Ник его форумский – Внеформата.

И больше ни-че-го…

1985 год

Вечером в квартире Косихиных раздался звонок в дверь. Витя быстро сунул на место бутылку из-под японского виски, в которую уже давно был налит всего лишь крепкий чай, запер полированный бар, где отец держал красивые бутылки из-под разных напитков, и даже руки спрятал за спину.

– Что, уже родители? – тихо спросил Славик Шибейко.

– Нет, у них кино как раз к программе «Время» закончится. Ирка, наверное.

Он пошел в прихожую, но Слава остановил его:

– Нет, слушай, давай я спрячусь, а? Ирка придет, а я как завою!

– Эх ты, детсадовец! «Завою»! Ирка тебе завоет так, что не сядешь потом. Ну ладно уж, прячься.

Славка распахнул дверцы платяного шкафа и юркнул туда. В лицо ему ударил крепкий, горьковатый аромат духов, он сморщился и почесал переносицу. Под ногой мягко сдавилась коробка, он испуганно переступил и присел на корточки. Что-то жестковатое, вроде туго накрахмаленных кружев, скребануло его по лицу. Славка поморщился, а потом улыбнулся, потому что подумал: наверное, это то самое Иркино голубое платье, которое ему так нравится. Сколько раз зимой и весной, приходя к Витьке, он видел его сестру склонившейся над ворохом причудливо переплетенных голубых ниток, и тоненький металлический крючок, словно блестящая птица, метался в ее пальцах. И хоть Славка, как и его дружок, всячески выражал презрение к этим девчачьим забавам, украдкой он посматривал на Ирку с интересом. А 28 июня, когда у десятиклассников был выпускной, Ирка появилась вечером на крыльце, похожая на голубое туманное облачко, на голубой колокольчик, на… Славка не знал, с чем бы еще ее сравнить, но знал, что с Иркой не сравнится ни одна девчонка ни в школе, ни в поселке, ни вообще… Жаль только, что она уже такая большая и смотрит на него и впрямь как на детсадовца. А он, дурак, еще и в шкаф полез! Нет, Ирку так не удивишь – она только посмотрит на него из-под своих длиннющих ресниц и вздохнет: мол, чего от этого младенца ждать? Да и по головке еще снисходительно погладить может, будто деточку маленькую. А ведь, кажется, он и вообще зря сидит в шкафу! Это же вовсе не Ирка пришла.

Славка осторожно приоткрыл дверцу – и ничего не увидел. Однако в зеркале мелькнул силуэт. Слава чуть развернул зеркало – и разглядел Витьку, прижавшегося к подоконнику, а рядом с ним – Диму Анненского, который раньше учился в их школе, а потом попал за воровство в колонию. Теперь Анненский учился в профтехучилище. На нем словно бы лежал отпечаток некой тайны, одновременно отвратительной и манящей. Дима что-то быстро, очень тихо говорил, говорил…

– Зачем тебе это? – вдруг сдавленно крикнул Витька, и Слава с удивлением увидел, какое красное, испуганное лицо сделалось у его друга. – Зачем? Мне в колонию неохота, и Славке тоже. Тебе понравилось – ну и иди туда снова, а нам неохота!

– Скажешь! – тонким злым голосом приказал Дима.

– Пошел ты!.. – Витька отстранился от подоконника, но Анненский рванул его за плечо.

Витька оступился и сел на пол. Дима приподнял его и, сильно встряхнув, замахнулся… Витька закрылся рукой, и Слава в своем укрытии невольно заслонил лицо.

– Скажешь! И Славка твой скажет. Вам ничего не будет. Ну, поразбирают в школе, ну, всыплют родители – и все. А не скажешь…

Славке было хорошо видно лицо Анненского. Оно не могло выразить угрозы, как тот ни хмурился. И голос был ломким, не страшным, хоть и злым. Но то, что он говорил…

– А не скажешь, так Ирку вашу заловят и завалят, понял? Знаешь, что это такое, козявка вонючая? Вас со Славкой в мясо прибьют, а Ирку так уделают – потом никому нужна не будет, понял?

Витька свернулся клубком, уткнулся в пол. Дима отвернулся от него и, глядя под ноги, глухо произнес:

– Еще скажешь, что испугались и вещи не понесли домой, а спрятали в кустах, в сквере, а когда пришли – их уже не было. Понял?

Витька молчал.

Анненский пошел к выходу, и Славка отшатнулся в глубь шкафа. Жесткие кружева опять царапнули щеку, и слезы навернулись на глаза, но не от этой маленькой боли. Он сидел на корточках, неподвижно глядя на светлую щель в приоткрытой дверце. Он не понял, что именно должны они с Витькой сделать. Но что-то придется сделать, что-то плохое, а иначе… Ирка…

По пути домой Дима позвонил из телефона-автомата. В первый раз ответила женщина – он нажал на рычаг. Подождав немного, опять набрал номер.

– Я сказал, – прошептал он, услышав знакомый голос.

– А? Кто это? – раздраженно спросили в ответ.

– Это я… Анненский. Я сказал! – повторил он уже громче.

– Ну и?..

– Согласился.

– А второй?

– Куда он денется!

– Точно?

– Ну.

– Тогда нормально. Молодец. Ну, пока.

Зазвучали короткие гудки. Дима отошел от автомата.

Уже светилась оранжевая прозрачная луна, сладко пахли липы. Но ни нормально, ни тем более молодцом Дима себя не чувствовал. Он постоял, потирая горло, которое почему-то не переставало саднить после разговора с Витькой Косихиным, и вдруг, прохрипев что-то, яростно бросился в аллейку. Деревья легко ломались под его злыми руками, они были молоденькие, слабые еще…

Наши дни

К утру даже заснуть удалось. Алена смогла убедить себя, что в угрозы этого идиота совершенно не поверила. В смысле, в угрозы в собственный адрес. Это, конечно, грязный и мерзкий блеф. Если он мнит себя круче вареных яиц и Волжского откоса, если уж такой ненависти к обидчику полон, мог бы сразу прибрать свидетельницу к рукам. Конечно, та скорость, с которой он ее вычислил, впечатляла… С другой стороны, что уж тут особенного? Та фотография в ее привате на форуме, стенд с книжками Алены Дмитриевой… Достаточно набрать ее имя в любом поисковике, и получишь за сотню тысяч результатов. Наверняка где-то отыщется ее фото. Можно сравнить с той, которая в привате, и убедиться: ошибки нет. У нее не раз брали интервью, в которых она не скрывала свою настоящую фамилию – Ярушкина. Ну да, нашу героиню звали Еленой Дмитриевной Ярушкиной, но псевдоним нравился ей куда больше, поэтому человек, назвавший ее «по правде», рисковал заслужить ее недружелюбие…

Итак, узнав подлинное имя Алены, неизвестному защитнику блондинки на «Лексусе» оставалось только позвонить в справочную. Существуют также компьютерные программы, в которых по телефонному номеру можно выяснить адрес. Все просто, все очень обыкновенно. И ужасно гнусно, если вспомнить эти вспышки за стеклом неизвестного автомобиля, это непременное желание испортить жизнь Дракончегу – и лишить писательницу Дмитриеву той частички нормального плотского, женского счастья, которое приберегла для нее судьба.

Ну и что делать, интересно? Может, в милицию пожаловаться? Или сразу Льву Ивановичу позвонить, а? Лев Иваныч Муравьев, начальник следственного отдела городского УВД, был добрым, но иногда и недобрым (в зависимости от настроения, но чаще все-таки добрым) знакомцем писательницы Дмитриевой. В глубине души признавая ее несомненный дедуктивный талант, порою беззастенчиво пользуясь им, иногда все же помогая ей, соглашаясь с тем, что именно Алена однажды не дала увести из местного музея полотно, являющееся, несомненно, национальным достоянием, и даже прославляя ее публично[3], он все же не упускал случая высказать свое мужское презрение суетной бабенке, преисполненной сознания собственного величия. Ну вот сложился у Муравьева такой образ нашей писательницы, ну что с ним поделаешь… И можно представить, что ждет Алену, решись она пожаловаться ему на шантажиста! Муравьев уже оказался в курсе одного ее романа… того самого, рокового, незабываемого, несгораемого… в том смысле, что не только рукописи, но и некоторые чувства не горят! – героем которого был красавец изрядно моложе ее[4].

И вот теперь опять схожая история… Да он Алену на смех поднимет со свойственной ему «чуткостью»!

«По себе деревце надо рубить, Елена Дмитриевна, – ляпнет что-то этакое, прекрасно зная, что она терпеть не может свое имя и отчество. – Нашли бы себе какого-нибудь старичка… а то что это, понимаете, с мальчишками в детские игры играете!»

Ну разумеется, это Алена уже накручивала себя. Про старичка Лев Иваныч ей в жизни не скажет – просто потому, что сам старше ее, да и вообще это из рук вон, говорить такое! Какого старичка ей можно посоветовать?! Алене не слишком-то за сорок, ну что за чушь, в самом деле?!

Есть один самый серьезный довод против того, чтобы обращаться за помощью к Муравьеву. Для него то, что произошло около «Этажей», – однозначно уголовное преступление. Он вцепится в Алену мертвой хваткой, чтобы заставить ее описать хоть какие-то приметы того мужчины. И кто знает, откажись она или соври, не грозит ли ей опасность куда более серьезная, чем шантаж? Не то чтобы она хорошо знала Уголовный кодекс, но, кажется, существуют наказания за отказ помогать следствию?

Н-да…

Что же делать?

Алена лежала в темноте зажмурившись и вспоминала. Оказывается, она очень даже неплохо помнила того человека. Ему нет сорока, довольно высокий, глаза серые, волосы – соль с перцем, как говорится, коротко стриженные. Черты лица правильные. Н-да… довольно обтекаемый портрет. Одет он был в короткую замшевую куртку с барашковым воротником (куртка вроде светло-коричневая), без шапки, шея обмотана бежевым шарфом, еще, кажется, был он в джинсах… про обувь Алена совершенно ничего не могла сказать. Не густо, конечно, но Алена узнала бы его при встрече. А эту встречу обеспечить реально: узнать имена всех владельцев бледно-зеленых «Рено» в городе. Конечно, их много, но не бесконечное же количество! То есть это было бы реально, если бы Алена решила действовать именно таким образом. Пожалуй, это единственный путь. Но он для Алены закрыт – хотя бы потому, что провести ее по нему может только Лев Иваныч, а это значит просто сдать ему хорошего человека и ее, Алениного, можно сказать, спасителя. Вполне возможно, шантажист тоже обладает большими возможностями искать пути, но и ему Алена не собирается предоставлять таких возможностей.

Значит, нужно попытаться найти того человека как-то иначе. Причем сделать это за два дня, предупредить его об опасности. Попросить как-то помочь ей самой выбраться из этой кошмарной ситуации. Вообще, по-хорошему, он изуродовал дорогущую машину. Конечно, третий закон Ньютона и все такое… но все же, может быть, он не откажется заплатить какие-то деньги блондинке и ее другу? Извиниться перед ними?

А если откажется?

Ну, тогда придется просто и прямо сказать ему, что Алена, конечно, ему очень признательна и все такое прочее, но ей дороже Дракончег и его спокойствие. А также свое собственное. И если он не готов уладить ситуацию добром, она предоставляет ему выбор: либо она сдаст его незнакомцу, любителю ночных звонков, либо… Льву Ивановичу Муравьеву. Она не хочет этого, ей это противно, но он должен понять, что… как это написал один парень с форума? – тут уже налицо конфликт морали и УК РФ. А еще Остап Бендер завещал чтить этот самый УК. Или что-то в этом роде…

Ага, ты просто классно все распланировала, но как, ради всего святого, ты найдешь этого человека?! Как найдешь без единой зацепки?!

Вот на этом самом месте вконец измученная Алена и уснула наконец. Проснулась, когда за окном был уже белый день. Десять часов, Господи всеблагий!

Сон не принес, к сожалению, ответа на вопрос, как найти владельца «Рено». Снились Алене почему-то книжки. Причем невесть какие. В смысле, названий и имен авторов на них не было. Алена перебирала их, пытаясь понять, кому они принадлежат, но не могла. Кроме того, стоило ей открыть книгу, как со страниц исчезал текст. Вконец отчаявшись, Алена открывала последнюю с особенной осторожностью. Но текст все же исчез, а вместо него на странице появилась небрежно намалеванная рожица и два коротких слова: ХА-ХА!

– Ха-ха, – произнесла Алена задумчиво. – Ха-ха… Что?!

Сорвалась с постели и опрометью, не надев даже халата и тапочек, в пижаме и босиком, ринулась в коридор, где стояла сумка. Высыпала из нее все, принялась искать. Нет, картонки, которую она подобрала вчера на стоянке и на которой было накорябано то самое «ха-ха!», Алена не обнаружила. Ах да, она же сунула ее в сумку с яблоками и прочими продуктами. То есть в пластиковый пакет. А пакет, опустошив, сунула под кухонную мойку, чтобы потом использовать для мусора. Надо надеяться, картонка не погребена под яблочными очистками и яичной скорлупой?!

Она вытащила из-под мойки несколько пустых пакетов и обшарила их. А это что такое? Как туда попала визитка какого-то Нино Лито? И почему Нино, а не Нина? Опечатка, что ли? Или эта Нино – грузинка?

Видимо, то, что Алена проспала так долго, сыграло свою пагубную роль. Она не тотчас вспомнила, что Нино, НиНо – это аббревиатура: шутливое, сокращенное название Нижнего Новгорода. А что такое Лито? Вроде бы так называются литобъединения молодых писателей…

При этом слове у Алены в памяти возникла компания неряшливых бородатых дядек в каких-то ботах, растянутых на коленях брюках и заношенных, пропотевших свитерах. Компанию им составляли обрюзгшие тетеньки, одетые нелепо и претенциозно, с непременной пачкой сигарет в кулачке. Запах дешевого алкоголя и еще более дешевого пива налетел, повис сизый дым дешевых болгарских сигарет «Ту-134», «Интер», «Родопи»…

Нет, это воспоминания примерно двадцатипятилетней давности, и относятся они к тому времени, когда Елена Ярушкина (нет, тогда, еще в девушках, она носила фамилию Володина!) только оттачивала, что называется, свое перо и пыталась получить на эти опусы отзывы мэтров. Мэтры – члены Союза писателей, организации, в былые времена мистически могущественной! – ни качеством одежды, ни распущенностью от подопечных своих, вечно молодых и перманентно начинающих поэтов-прозаиков, почти не отличались, были так же нищи и неухоженны, а потому рафинированная эстетка, какой всегда, всю жизнь была наша героиня, их одобрением не пользовалась. Ну что ж, Алена от них немедленно сбежала и больше не возвращалась. Отчасти поэтому ее отношения с братьями-писателями этого самого НиНо всегда были весьма напряженными. Но вот интересно, как это к ней попала карточка Лито?

Алена перевернула ее – да и ахнула. На нее весело смотрела кривенькая улыбающаяся рожица, под которой было написано:

ХА-ХА!

1985 год

Никита Лосев работал в прокуратуре сельского района совсем недавно. Раньше он был участковым, потом оперативником, учился заочно в юридическом. Но еще прежде, до прихода в милицию, он окончил университет – факультет журналистики – и, сменив профессию, еще изрядное время продолжал воспринимать себя как персонажа собственного, наполовину относящегося к реальности, наполовину придуманного материала, очерка ли, зарисовки, – как, впрочем, и людей, с которыми приходилось встречаться. Уже в университете он набрался той хваткой поверхностности, которая порою помогает способным газетчикам тянуть и норму, и строчки давать, но постепенно приучает их смотреть на жизнь словно бы сквозь защитные очки, не видеть за «героем» человека, за «фактурой» – реальность, за «изюминкой» – боль.

Короче говоря, работая оперуполномоченным, Никита замечал прежде всего калейдоскоп событий. Следственная работа столкнула его лицом к лицу с людьми, и здесь Никита делал для себя открытия на каждом шагу. Он предпочитал помалкивать об этих открытиях даже в кругу ставших приятелями коллег, потому что окружали Никиту люди очень опытные, трезво, с оттенком горечи и недоверия глядящие и на жизнь вообще, и на человеческую природу в частности. Их уже трудно было чем-то удивить, а Никита пока еще не мог переступить порога раздирающих его противоречий и чем дальше, тем сильнее ощущал в себе куда больше досады и разочарования, чем любви и веры в перерождение человека.

Муж Катерины Долининой, оставшийся теперь вдовцом с двумя неродными, прижитыми Катериной от других мужчин детьми, которых он тем не менее и помыслить не мог бросить, отказался разговаривать с Никитой. Все это время Долинин был уверен, что жена ушла от него, сбежала от детей, и сухое лицо его приобрело выражение постоянной угрюмости, затаенной обиды не только на Катерину, но и на всех людей, особенно на односельчан. Несмотря на то что относились в поселке к Катерине в общем-то неплохо, никто не мог отказать себе в удовольствии строить прилюдно предположения о ее новой судьбе, новой жизни, может быть, новом мужчине… И вдруг – вообще никакой жизни не оказалось! И не зря Никите чудилось, что каждый, с кем бы он ни говорил о Катерине, теперь пришиблен стыдом. Люди искренне пытались помочь следствию, но больше они хотели снять с себя грех суда – несправедливого, неправедного. Каждый заботился о своей душе, как будто осуждение мертвой значило больше, чем обида живой. Но Никите-то нужно было совсем другое!

Прошло около двух месяцев после исчезновения Долининой. Рассчитывать на новые, дающие надежду подробности по сравнению с теми, которые удалось выяснить его предшественникам, Никите не приходилось.

Но ему повезло. Почти сразу он наткнулся на Валю. На Валентину.

…Замуж-то Валентина выйти успела, а вот побыть замужем, считай, и не удалось. Только отгуляли свадьбу, только прикрыла она тоненьким золотым ободком уже заметный живот, как мужа призвали в армию. Валентина поплакала, конечно: неужели к матери в Княгинино придется возвращаться? Не в общежитии же рожать! Но нет, в один прекрасный день приехали свекор со старшей невесткой и увезли Валентину со всем ее приданым к себе, на станцию Линда.

Валентина всегда мечтала о хорошем месте в жизни, чтобы и мужа попокладистее, и не ждать двадцать лет квартиру, маясь с детишками по углам, и в доме чтобы всего было вдоволь, и зарплата хорошая, и работа чтобы нравилась, не из-под палки бы туда утром и не вприпрыжку, хвост трубой, обратно. Хотелось еще Валентине подружек хороших, чтобы работали они желательно в торговле – не тратить чтобы время на стояние в очередях за дефицитом. Люди должны друг дружке помогать, считала Валентина и знала, что и сама в долгу не останется: и дружиться будет, и родниться будет, потому что в этой жизни надо окружать себя добрыми людьми и самой быть к людям доброй, иначе пропадешь.

Когда родилась дочка, стало Валентине в мужнином доме и легче, и труднее одновременно. Старшая невестка, которая никак не рожала, на Валентину дулась, будто та ее нечестно обскакала. Старик при случае пенял, что не сына смайстрячила (это он так называл роды). Брату Сашкиному было будто бы все равно: они с отцом говорили только о постройке нового дома, доставали стройматериалы. А вот вечно пахнущая едой свекровь стала к Валентине жалостливее: и не шпыняла по пустякам, и поздней свадьбой больше не корила, а на Новый год даже вызвала из Княгинина сватью, та прожила в гостях дней пять, матери почти сдружились, читали вместе солдатские Сашкины письма, особенно последнее, уже послепраздничное: «Я так хорошо встретил Новый год! Я был ночью на посту, и ко мне в склад пришел Дед Мороз и принес литровую банку пельменей и целую кучу яблок и апельсинов!»

По письмам Сашка теперь казался Валентине маленьким мальчиком, как будто где-то далеко у нее был сынок – старше Олечки, но тоже не шибко смышленый. Но иногда она вспоминала его смуглые плечи, круглые мускулы, походку… И тихонько вздыхала. Сашкиного возвращения она почему-то побаивалась.

Олечка ела много, вытягивала из Валентины с молоком все силы, и новую весну переносить было тоже трудно. Больше всего нравилось Валентине в эту пору прийти в тесную тепличку, где прели в пахучей земле луковицы гладиолусов, а из них медленно ползли вверх зеленые стрелы, раскручивая тугие спирали роскошных цветов, притулиться здесь, в тепле и сырости, и в полудреме думать о том, что есть дочка, и она, Валентина, все время занята с ней, и ей не надо почти что каждый день ездить на базар чем-нибудь торговать, как Алке, жене старшего сына, и дочка соединит их с Сашкой снова, потому что он муж, а это в жизни должно быть раз и навсегда. Хоть Валентина его уже и помнит слабо, а ждет, куда же деваться, муж ведь…

Она иногда исподтишка разглядывала свекра, очень схожего лицом с Сашкой, только муж был побойчее, а свекор – тихий. Даром что тихий – из-за какого-то цемента уже нажил неприятности с милицией. Да Валентине-то что? Она и не слушала никогда, что в доме говорят, о чем судачат. Жила себе и жила.

Уже совсем по теплу Валентина любила, нарядившись в самое лучшее, прогуливаться с коляской по платформе. В сторонке дремал, пробуждаясь лишь с прибытием поездов, маленький скучный базарчик. Но в электричках народ был либо пригородный, либо сельский, либо дачники, и что им до того базарчика с его нехитрым товаром? А Валентина все ходила по платформе и сама не знала, чего ей хочется: то ли домой уйти, то ли остаться ждать нового поезда, то ли запихнуть коляску в один из вагонов, вскочить следом и умчаться вместе с дочкой куда глаза глядят и куда дорога железная довезет.

Впрочем, дальше Горького она вряд ли довезла бы, а какой в Горьком интерес? Там все то же, что и в Линде, разве что народу побольше.

Так Валентина ходила и ходила всю весну и половину лета, сменив пальто на плащ, потом кофточку на летнее платьице. Приболела Олечка – Валентина посидела с ней и, вылечив дочку, вышла опять, как на работу, на платформу. И вот однажды к ней развинченной походкой подошел какой-то высокий лохматый парень и спросил, давно ли и часто ли она тут, по платформе, прогуливается.

Валентина хотела сказать, какое, мол, ваше дело, но постеснялась. Посмотрела в его нахально улыбающиеся глаза, потрясла зачем-то коляску со спящей Олечкой и промолчала. Парень постоял-постоял, затем, пожав плечами, отошел. Валентина раз и другой прошла мимо него. Вечерело, однако прохладнее не становилось. Вдруг парень соскочил с платформы, хотя стоял рядом с лестницей, и пошел по тропинке к рощице. Тропинку протоптали буквально на днях, потому что через ту рощицу мало кто ходил, сырая она, да и в стороне от поселка, разве только дачники там иногда пробегали, спеша на поезд, а с тех пор, как несколько дней назад, по разговорам, нашли там убитую, так и вовсе станционные смотреть туда не хотели.

– Не ходи туда! – невольно крикнула Валентина и осеклась, да уж поздно: и «ты» вылетело – поди поймай его, и вообще – позвала, что теперь?

Парень вернулся и стоял внизу, глядя на Валентину и дергая пуговку на рубашке. Его русые волосы перепутало ветром, а глаза были грустные, с чего она взяла, что нахальные?

– А что? – спросил он.

– Там несколько дней назад убитую нашли, – сообщила Валентина, спускаясь на несколько ступенек, чтобы парень не смотрел на нее снизу, а то платье так раздувалось…

– Да? – двинул он неровными бровями. – Кто же она?

– Соседка наша, Катерина Долинина, а больше я про нее ничего не знаю, потому что недавно тут живу.

Она думала, что парень сейчас спросит, как положено, где она жила раньше и почему сюда переехала, а он спросил про другое:

– А ты давно ее в последний раз встречала?

Он поднялся по ступенькам и стоял теперь рядом с Валентиной, высокий, худой, но широкоплечий, и, пожалуй, намного старше ее. Ей почему-то захотелось потрогать его взлохмаченные волосы, и она задумалась… Зачем ей было вспоминать, когда в последний раз видела Долинину, она не знала, но старалась вспомнить. Подумала-подумала – и, сама удивляясь, что помнит точно, тихо сказала:

– Видела я ее пятнадцатого мая, часов в пять вечера.

Он поднял бровь еще выше:

– А что, могло быть. Если она уехала семичасовым…

Заломила бровь и Валентина:

– С чего бы она уехала семичасовым, если собиралась на пятичасовой?

– Она тебе что, докладывала? – улыбнулся парень, расстегивая наконец пуговку на рубашке: жарко, душно было. Шея у него была тонкая, мальчишеская, и Валентина, сама не понимая, что с ней, все смотрела на эту худую шею, a потом поглядела в его карие глаза.

– Нет, не докладывала. А я подружек в город провожала и видела, как она поезд ждала, а потом с теми парнями разговорилась.

– С какими? – спросил он так же тихо, но уже требовательно, и Валентина прошептала, будто он ее на что-то уговаривал, а она не смела согласиться и горевала из-за этого:

– Не знаю…

Парень так уставился на Валентину, что она уцепилась за ручку коляски.

– Как тебя зовут? – спросил он, и она опустила глаза, покраснела:

– Валя Сазонова…

– Валечка, – сказал он ласково, – милая ты моя, наконец-то я тебя нашел!

Валентина задохнулась.

– А меня зовут Никита Лосев, я следователь районной прокуратуры, и не иначе мне тебя сам бог послал, потому что я уже на вашей Линде с ног сбился! – Он засмеялся, а она подумала, что глаза у него все-таки не печальные, а нахальные.

Олечка неловко повернулась и сердито всхлипнула во сне, словно собиралась заплакать. Валентина бы сейчас тоже всплакнула, да не с чего было вроде…

…Тот майский день, помнилось Валентине, был удивительно хорош и до того ярок, что у нее все время чесалось в носу и хотелось чихать. Пригорки еще слегка курились под жаркими лучами, но лист на березах уже шел бурно, жадно вбирая в себя сладкий сок, и молодая трава прикрыла прошлогодние, похожие на старую золу листья осин.

Свекровь возилась в курятнике, Алка, старшая сноха, с утра, как всегда, ушла на базар, Петя, ее муж, сидел над какими-то чертежами: работу домой он брал редко, но уж коли брал, от нее не отходил. Свекор один, сердитый на всех, копался в огороде. Валентина ему тоже не могла помочь: еще с утра приехали гости.

В техникуме она с Людой и Таней дружила больше, чем с остальными. Девчонки они хоть и городские, побойчее и поязыкастее Валентины, но тоже без отцов росли и не строили из себя бог знает чего. Правда, Татьяну иногда заносило: начинала вдруг со всеми ссориться, всех воспитывать, злиться по причине человеческих несовершенств. А Людмила только улыбалась и говорила, что людей не переделаешь, надо их принимать такими, какие они есть: и себе проще, и им легче. «Откуда ты знаешь, что права ты, а не другой человек? Тебе кажется – ты, ему кажется – он, вот вы и ссоритесь и не хотите друг друга понять».

Валентина в таких случаях молчала и думала, что главное – это доброе понимание в семье.

Но все это было давно, до ее академического отпуска, а потом девчонки присылали ей открыточки к праздникам, навестили на рождение дочки и привезли подарок от всей группы: коврик с изображением ласкового кудрявого тигренка, потом зимой приезжали покататься на лыжах – и вот выбрались снова.

Люда больше возилась с Олечкой, а Татьяна, непривычно взвинченная, весь день донимала Валентину какими-то дурацкими разговорами, завидовала, да не материнству, а замужеству подруги и даже сказала, что боится остаться старой девой, потому что у нее еще «никого не было». Валентина была на год старше своих подружек и рассудительно считала, что всякому овощу свое время, суженого конем не объедешь, а семнадцать-восемнадцать – девичеству не предел. Но на Татьянины вопросы она толком ответить не могла: во-первых, неловко как-то о таком говорить, во-вторых, у них все с Сашкой случилось так быстро, она и не поняла, что к чему.

И все-таки в Татьяне было что-то… ждущее. Это Вале не тогда показалось – тогда она просто шла, просто разговаривала с подругами, просто радовалась им, – а уж потом, когда обо всем рассказывала Никите. Он заставлял ее вспоминать подробности, и она не только вспоминала, но и многое обдумывала и передумывала. Хотя главное в тот день было вовсе не в Татьяне, а в том, что к ним на перроне пристали какие-то ребята.

Что они все выпивши, Валентина сразу догадалась, хотя шумно и развязно вел себя только один из них, довольно высокий и тощий, темноволосый. Он с ходу подкатил к Валентине и, пытаясь удержаться за ручку коляски, потому что ноги его едва держали, пробулькал что-то вроде:

– Девушка, вашей дочке папа не нужен?

Был он сущий мальчишка – это раз. Во-вторых, Валентина такую фразу уже где-то читала или слышала, и это было не смешно. А в-третьих, она же все-таки замужем! И она сделала вид, что не слышит. Тогда парень переключился на Людочку с Татьяной и пошел трепаться насчет того, городские они или местные и что от городских их не отличишь. Нашел тоже деревню, подумала тогда Валентина, Линда от города всего ничего, пятьдесят минут езды. Потом он вроде бы стал угадывать, кого как зовут, и решил, что Людочку зовут Светланой, Таню – Леной, а Валю – Галиной. Словом, он так много болтал, что буквально заслонил остальных, причем похоже было, что его интересуют все девушки и Олечка в том числе. Поэтому других парней Валентина и вспомнить толком не могла. Вроде бы один из ребят был не то угрюмый, не то печальный, другой все время блаженно улыбался – совсем уж лыка не вязал, а третий стоял себе да молчал, не обращая ни малейшего внимания ни на своего болтливого приятеля, ни на девушек. Потом он что-то сказал, кивнув в сторону, и парни пошли по перрону туда, где у щита с газетами стояла в небрежно накинутом на плечи стареньком плащике Катерина Долинина, как всегда, с этой своей непонятной полуулыбкой на лице. Вот за эту улыбку, знала Валентина, ее терпеть не могли женщины в Линде, а мужики проходу не давали, хоть будто бы и остепенилась Катерина, и замуж вышла, и никому больше повода сказать о ней худого слова не давала.

Ну вот, парни пошли к ней, а что там было дальше, Валентина не знает, не до того ей было, потому что Олечка заплакала в коляске. На плач ребенка оглянулся только тот, который все время улыбался, и помахал рукой, а потом они все вместе подошли к Долининой и о чем-то заговорили с ней. Валентина же и девушки занялись Олей. Может быть, Вале показалось, но Татьяна, похоже, была не прочь еще поболтать с ребятами.

Когда подошла электричка, она и думать забыла про Катерину Долинину и про парней, и уехали они в город или куда еще подевались – не представляла. И сейчас, спустя почти два месяца, ничего, кроме общих слов, разбавленных незначительными подробностями, сказать не могла. Парни, вернее, еще совсем мальчишки, – и все.

– А не помнишь – может, они как-то обращались друг к другу? По именам называли? – спросил Никита.

– Нет, не помню, – ответила Валентина. – Да ведь… да ведь все это можно узнать у наших соседей!

Никита непонимающе посмотрел на нее:

– А им откуда знать?!

– Ну как это я забыла! Тот, болтливый, спрашивал, знаем ли мы Кучеровых и кто, как мы думаем, из них четверых – двоюродный брат Кольки Кучерова. А Кучеровы – соседи наши, я знаю, что родня у них в городе. Сам Колька, кажется, на БАМ завербовался и там работает, я его и не видела ни разу.

– Ну?.. – поторопил ее Никита.

– Ну я и говорю: «Наверное, это ты, потому что тоже черный, как Сергей Павлович Кучеров…» Ой, – обрадовалась Валентина, – значит, он все-таки брюнет!.. Да, а он тогда захохотал и говорит: «Молодец, правильно угадала».

– Валентина, – сказал Никита снова, – какое счастье, что я тебя нашел!

И она поняла, что напрягала память только ради этих слов. Она этих слов ждала, как подарка. Самого дорогого в ее жизни подарка!

Наши дни

Городской форум, этот рассадник информации, в последнее время частенько выручал Алену в минуты затруднений. Не дадут соврать те, кто бывает в Инете: среди форумских постов можно найти ответы практически на все вопросы. Нужно только правильно их ставить и не лениться просеивать то порою астрономическое количество всевозможной ерунды, которую выдают искалки разных систем в качестве ответов.

Вот и сейчас наша героиня, время у которой на поиски нужного ей человека было более чем ограничено, решила пойти по проторенной дорожке, которая, к слову, оказывается частенько самой короткой. Она включила компьютер и вышла на Литературный форум, на котором давненько уже не была. Что-то такое маячило на задворках ее напряженной, навострившейся памяти… Лито, молодые литераторы, вроде бы в каком-то ночном клубе на Рокоссовского они тусовались… Где Алена про это читала?! Стоп, да вот в этой еще прошлогодней теме: «НиНоЛито – новое явление на литературном небосводе». Автором темы был кто-то с ником Габсбург. Алена заглянула в приват, узнала настоящее имя Габсбурга (к ее изумлению, это оказалась особа женского пола), посмотрела на ее фото (почему-то пришло на ум сравнение с биатлонисткой советских времен) и написала ей от имени Бэкингема коротенькое послание, в котором спрашивала, где и когда состоится очередное собрание молодых литераторов. На ответ она не больно надеялась, однако Габсбург все же отозвалась спустя час и сообщила, что оные литераторы соберутся нынче вечером, в шесть, в приватном зальчике ночного клуба «Бумс-Раунд» на улице Маршала, 15.

Сердце Алены радостно стукнуло. Кажется, судьба к ней благоволит. Ведь пока это единственная ниточка к человеку, которого необходимо разыскать! Будем надеяться, это не тупиковый ход и не холостой выстрел.

Оставалось ждать вечера. Конечно, Аленина гордость была ужасно уязвлена оттого, что она вынуждена вот так, покорно, на полусогнутых, бежать добывать информацию для шантажиста, чтобы принести ее ему в клювике. И она изо всех сил пыталась как-то подергаться, порыпаться, чтобы не напоминать вовсе уж покорную «жертву вечернюю». Рыпаться особенных возможностей не было, вот разве что поискать какие-то пути к незнакомцу.

Незнакомец-то незнакомец, а все же кое-что Алена о нем знала! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: именно этот человек завел тему «Страшная месть», именно он под ником Внеформата спорил с Аленой на форуме…

Эх, если бы она была хакером, она, очень может быть, вышла бы на номер телефона, с которого Внеформата связывался с форумом. Но она не хакер. У нее имелось в прошлом небольшое приватное (ну почти как зал «Бумс-Раунда»!) знакомство с одним настоящим хакером, осложненное целым рядом обстоятельств: похищением человека, сексуальным насилием и разными подобными мелочами, находившимися в вопиющем противоречии с той самой аббревиатурой, чтить которую призывал даже Великий Комбинатор[5].

Строго говоря, в той замечательной истории были замешаны даже два хакера, однако ни с братом, ни с сестрой (а они были братом и сестрой) Алена не испытывала потребности встречаться. Слишком уж дорогую плату – непременно натурой! – хотели они за свои услуги, а наша героиня была чрезмерно разборчивой особой, к тому же, как говорится, воинствующей натуралкой, да и групповуху на дух не переносила. Так что обращение к Денису – так звали того мальчонку-хакера – отпадало.

К сожалению, не было у нее мало-мальских знакомств и среди форумских модераторов, которые могли бы проследить номер телефона и IP компьютера Внеформата. Ну или только номер телефона, если он, к примеру, выходил в Интернет с мобильника. Могли-то они могли, конечно, однако вряд ли сказали бы об этом писательнице Дмитриевой. Вот если бы был запрос из милиции, тогда конечно, тады ой. Кстати о запросе из милиции… Алена, в принципе, может обратиться с жалобой на телефонное хулиганство. Если поехать просто на АТС, номера хулигана не назовут, нужен конкретный милицейский запрос. Сначала через участкового, потом через районное отделение… жуткая тягомотина. Наверняка протянется она больше чем двое суток, а за это время жена Дракончега получит компромат на своего шестидневно небритого, обворожительного супруга…

Нет, допустить это нельзя. Значит, нужно предпринимать самые решительные меры в поисках хозяина зеленого «Рено». Значит, нужно идти на заседание НиНоЛито…

Алене страшно было даже подумать, что эта визитка, случайно попавшая ей в руки, не имеет никакого отношения к тому, кого она ищет. В самом деле, да мало ли членов НиНоЛито прошли в тот день около «Этажей», неведомо, кому из них и по какому поводу взбрело в голову нацарапать на визитке рожицу и издевательское «ха-ха!». Она гнала от себя эти упаднические мысли. Совершенно как Маргарита, «ощутив это предчувствие, она стала его подогревать и растить в своей душе, опасаясь, чтобы оно ее не покинуло». Может, она и не шептала, как Маргарита, торжественно: «Я верую! Я верую! Что-то произойдет!», но все же старалась не думать о неудаче. И даже не позволяла себе озаботиться мыслями на тему: «Что я стану делать, если никого не найду?»

Мысли же, неконструктивные и пессимистичные, чем ближе к вечеру, тем сильней активизировались, совершенно как комары в сырой летний вечер. Отчасти для того, чтобы их разогнать, Алена вышла в морозную тьму пораньше. Пешком до улицы Маршала было далековато, а доехать туда можно было только на седьмой маршрутке или девятом троллейбусе. Однако оба этих вида общественного транспорта ушли прямо из-под носа писательницы Дмитриевой, что было расценено ею как самая дурная примета. До начала мероприятия оставалось полчаса. И все эти полчаса Алена протопталась на остановке. Запросто можно было взять такси, однако, когда она дозрела, вернее, домерзла до этой мысли, кошелька в сумке не оказалось. Мысленным взором Алена увидела его лежащим на тумбочке в прихожей… Прогрессирующий склероз, ну что поделаешь! Пришлось тупо ждать троллейбуса, хорошо, что в кармане шубки оказалось достаточно мелочи. «Девятка» появилась наконец, но тащилась еле-еле, а когда свернула наконец на улицу Маршала, до Алены дошло, что она совершенно не представляет, на какой остановке сходить.

По идее, ночной клуб должен иметь довольно вызывающую вывеску. Она попыталась разглядеть сквозь замороженные окна хоть что-то вызывающее, однако видно не было вообще ничего. Хотела спросить у кондукторши, не знает ли она, где находится ночной клуб, но просто побоялась. Кондукторша была заморенной, очень плохо одетой, с громадными мешками под глазами теткой, с такой откровенной неприязнью оглядевшей Алену в ее смешной пушистой шубке и джинсах, заправленных в высокие сапоги, что нашей писательнице стало не по себе. Если кондукторшу спросить про ночной клуб, это может вызвать взрыв классового протеста, который бог знает в каких инвективных и неформальных выражениях выразится… Лучше не рисковать.

Алена сошла на первой же остановке и отважилась поискать дом номер 15, так сказать, вручную. В смысле, самостоятельно. Однако ни на одном-разъедином доме номеров не обнаружилось. То ли они были истреблены сознательно, то ли их просто забыли приколотить, вернее, привинтить.

Алена беспомощно огляделась и решилась спросить дорогу у прохожих. И бывает же такая напасть – ну никого поблизости. К группе бессвязно орущих подростков она не отважилась подойти. Береженого бог… и так далее. Жизнь такая, что поневоле боязно лишний раз провоцировать ее на внештатные ситуации!

Невдалеке маялся, переминаясь с ноги на ногу, невысокий мужик в жалконькой курточке и слишком большой для него шапке, носившей, сколь Алена знала, унизительное название «имитация». Вид у мужика был унылый, но особо выбирать не приходилось. Алена ринулась к нему:

– Скажите, пожалуйста, где тут дом номер 15?

Мужик задумчиво помолчал, разглядывая ее. Потом спросил:

– А там чего?

– Там… – Алена поперхнулась, обнаружив, что название клуба, в котором собирается НиНоЛито, вылетело из головы. Такое с ней постоянно случалось. – Там какой-то ночной клуб.

– Какой?

– Да забыла название, – усмехнулась она, чувствуя себя страшно глупо. С другой стороны, ну не пятнадцать же клубов окажется на этой совсем даже не длинной улице! Даже два – и то много. Так что вообще-то без разницы, как он называется.

Она попыталась донести эту мысль до мужика, и тот кивнул:

– Ага, ага… а тебе туда чего? На работу наниматься, что ли?

– О господи, – устало вздохнула Алена, которой иногда чувство юмора все же изменяло, вот так вот брало и изменяло! – Ну ваша-то, извините, какая печаль? Не помните, где клуб, так и скажите. Спасибо, извините!

– Да нет, – протянул мужик. – Я помню. Вон туда тебе, – он махнул за угол. – Второй дом.

Алена недоверчиво посмотрела в темный проулок. Но это уже не улица Маршала. С другой стороны, возможно, дом носит номер не 15, а 15а или б. Габсбург просто забыла написать эту буковку, когда сообщала адрес. Запросто!

1985 год

Наверное, это была ошибка: идти не домой к Анненским, а на работу к Диминой матери. Сначала пришлось долго ждать ее в приемном покое, потому что Наталья никому в больнице не сказала, с каким делом пришла к Анненской: зачем зря будоражить общественное мнение? Но ожидание затянулось, и Наталья, которая на послеобеденное время вызвала для допроса и очной ставки Косихина и Шибейко, начала нервничать и уже решила было раскрыть свое инкогнито, когда тоненький голос спросил:

– И кто меня ждет?

Наталья обернулась, почему-то ожидая увидеть женщину такую же худенькую, как Дима, больше похожую на усталую девочку, ну, с таким голоском-то, но Тамара Владимировна Анненская оказалась хоть и небольшого роста, однако очень полной, как говорится, поперек себя шире, рыхлой, бледной, с маленькими, в противоположность сыновним, прозрачными глазами.

– Отойдемте в сторонку, – предложила Наталья, уловив любопытные взгляды дежурных по приемному покою.

– А чего мне ходить? За день так нахожусь… – махнула рукой Анненская. – Ты на аборт? От Верки? Принесла?

Наталья запнулась.

– Давай быстро. На сегодня уже поздно, не попадешь, а на завтра я уж подлижусь к дежурной, только меньше десятки ей давать нельзя, поняла?

Мелькнувшая мысль, что она, кажется, невольно наткнулась на криминал, вернула Наталье чувство юмора и уверенность в себе.

– Я из милиции, – сказала она и тут же, повинуясь неизъяснимой жалости, которая иногда охватывала ее по отношению к матерям преступников, желая предупредить момент, когда женщина испугается своих опрометчивых слов, уточнила: – По поводу вашего сына.

Однако ни тревоги, ни смущения в белесых глазах женщины и не бывало:

– Насчет Димки? Димка мне говорил, что вы ему дело пришить хотите. Масляков, наверное, на лапу дал хорошо? Парень сидел, так кого же еще мордовать? А? Его! Мать у него одна, денег у нее все равно нет, сына ей не откупить, так вали все в одну телегу!

Ее голос окреп и уже очень мало напоминал голос худенькой девочки. Одна из медсестер приподнялась за барьером и заинтересованно слушала.

– Вы думаете, что говорите? – тихо спросила Наталья. – Я из милиции, веду дело вашего сына…

– Не пугай, не пугай! Милиция! Что, сама милиция тебе с ногами, руками да головой? Тоже из человечков состоит. Это вместе вы все – милиция, а каждый в отдельности – вроде моего бывшего мужика. Вот она какая, ваша милиция! Сына родного посадить готов, лишь бы алиментов не платить!

Наталья попыталась взять себя в руки:

– Но ведь именно милиция и наказала вашего бывшего мужа.

Анненская так и ринулась на нее.

– Да на что мне ваше наказание?! Мужик хорошие алименты приносил, а сейчас что? Фитюлька! На четырех работах концы с концами сводит, как тут уследишь? Наказали меня, а не его, сукина сына!

– Успокойтесь, – сказала Наталья, поеживаясь от любопытных взглядов. – Хорошо, мы потом поговорим.

– Да уж поговорим! Со мной лучше знакомство водить, чем в ссоре жить.

Она резко повернулась, на прощанье неприятно ухмыльнувшись, и ушла. Девушки за барьером уткнулись в свои бумаги.

Наталья подумала: «Да они же боятся Анненскую!» По всему было видно, что девушкам неуютно: а вдруг Наталья заговорит с ними? Но тут к застекленному подъезду подкатила «Скорая». Девушки засуетились. Откуда-то выскочила пожилая санитарка. Под мраморными сводами просторного приемного покоя стало тесно. И Наталья ушла. Из разговора – если это можно назвать разговором – ей кое-что все-таки стало ясно. Мать привычно берет горлом. Если она и сына приучила к таким методам «борьбы за существование», то противоречия, которые Наталья находила в показаниях Димы Анненского, вполне объяснимы.

Но она даже не представляла, что ей приготовил следственный эксперимент!

Следственный эксперимент начался с заминки. Масляков на место прежнего замка поставил никелированную трубу особой секретности, и Витя Косихин растерянно топтался у двери, вертя в руках тяжелую связку ключей, одним из которых, очевидно, и была открыта дверь этой квартиры в день кражи.

– Зачем тебе столько ключей? – спросила Наталья еще на допросе.

Витя, похоже, и сам толком не знал. Интересно рассматривать, как причудливо вырезаны у некоторых из них бороздки, головки… Каждый – будто таинственный золотой ключик, и интересно, что же находится за той дверцей, которую им можно открыть?

– Ну вот ты и открыл, – сказала ему тогда Наталья. – И что же нашел?

Витька посматривал на нее с непонятным ожиданием, будто все время надеялся, что она вот-вот скажет: «Ну, хватит, иди домой. Только больше так не делай, ладно?» – и с каждым новым вопросом в его глазах накапливалось отчаяние, но это было, казалось Наталье, отчаяние испуга, а не безысходности, какое она подметила в глазах Димы Анненского.

Слава Шибейко, плотный, коренастый, черноглазый и румяный, вообще двух слов не мог связать, путался в ответах, то и дело оглядываясь на мать, которая тихонько плакала все время, пока шел допрос. Не могла удержаться от рыданий и Витькина мать, поэтому Наталье показалось, что именно эти материнские слезы и, конечно, страх перед неизбежным наказанием не дают ребятам раскрыться. Они словно были еще в шоке и от самой кражи, удавшейся так легко, и от расплаты, последовавшей столь стремительно.

И Наталья подумала, что следственный эксперимент, проверка показаний на месте преступления здесь не просто формальность, а необходимость для самих ребят. Показания они давали путано, сбивчиво, но дело не только в этом. Иногда возвращение на место преступления способно перевернуть душу и куда более крепким мужикам, чем эти два перепуганных подростка.

– Ну ладно, – оказала Наталья. – Раз замок сменили – ничего не поделаешь. – И она нажала на кнопку звонка, взяв у Вити ключи и спрятав их в сумочку.

Масляков открыл не сразу – видно, с непривычки и сам не мог справиться с новым замком.

Наталья оглянулась. Чуть поднявшись с третьего этажа, весь вытянувшись, на них смотрел Дима Анненский, оставшийся под присмотром сержанта там, где «стоял на васаре», как он говорил, во время кражи.

Наконец дверь открылась. Понятые, муж и жена, соседи Масляковых, поздоровались с хозяевами и теперь, одинаково поджав губы, неодобрительно оглядывали квартиру. Масляковы тоже смотрели на них с откровенной недоброжелательностью, нервничали и этого не скрывали. Проступала наружу какая-то скрытая «коммунальная драма», но Наталью это совершенно не интересовало.

Витя Косихин, который первым участвовал в следственном эксперименте, озирался с таким недоумевающим любопытством, точно попал в этот дом впервые. Его растерянность была настолько явной, что жена Маслякова проворчала:

– Таращится, будто сроду не видал!

– Пожалуйста, не надо комментировать, – тихо попросила Наталья. Поведение Вити только подтвердило ее сомнения. Она повернулась к нему: – Веди себя точно так, как во время кражи. Вспомни, куда пошли первым делом, откуда взяли вещи. Начинай.

Мальчик неуверенно бродил по комнатам. Он словно бы никак не мог сосредоточиться. Саша Дуглас с фотоаппаратом наготове ходил следом.

Наконец Витя пришел на кухню и ткнул пальцем в подоконник.

– Здесь стоял магнитофон, – отрывисто сказал он. – А в комнате на спинке стула висели брюки. А фломастеры лежали на письменном столе.

– Но в квартире нет письменного стола, – заметила Наталья.

– Нет? – растерянно повторил Витя.

В кухню ворвался Масляков. Витя забился в узкий простенок между подоконником и тумбой для посуды.

– Маг стоял не здесь! – крикнул Масляков. – Что я – без мозгов? Дорогую аппаратуру на солнцепеке держать, да еще в кухне?! И штаны не на стуле висели, а на специальных держалках на вешалке в прихожей. И какой еще письменный стол ты выдумал? Фломастеры на трюмо лежали, а ни на каком не на письменном столе!

– Тихо! – велела Наталья. – Витя, покажи еще раз, где ты взял магнитофон.

Витька, будто во сне, протянул руку к подоконнику. Дуглас, осторожно обогнув раскаленного Маслякова, навел на мальчика фотоаппарат и нажал на спуск.

Рука Витьки повисла. Он побелел так, что Наталья невольно шагнула к нему. И тут же из прихожей, где ждал своей очереди Слава Шибейко, раздался тоненький визг.

Все выскочили туда, и Славка, с накрепко зажмуренными глазами и искривленным ртом, угодил прямо в руки Наталье. Он уткнулся ей в грудь и забился. Он плакал так, что никак не мог перевести дыхание.

Наталья оглянулась на Витьку. Кажется, она поняла, что именно так потрясло ребят. Безобидный, едва слышный щелчок фотоаппарата! Он превращал каждое их движение в обличительный документ, словно бы накрепко приковывал к этому преступлению.

– Ну что, Витя? – спросила она наконец, внимательно глядя на мальчика.

– Не были мы здесь, – хмуро вымолвил он. – Не брали ничего. Мы не воровали.

– Значит, – подхватила Наталья, – твоими ключами открыл дверь Анненский? А вы стерегли? Вещи брал он?

Славка притих под ее рукой. А Витя, набычившись, сказал – но совсем не то, чего ждала она:

– Нас со Славкой тут вообще не было, понимаете?! Мы про все про это только позавчера от Анненского узнали. Он заставил нас сказать, будто это мы…

– Не говори! – перебил его Славкин визг. – Не говори!.. А то Ирка!.. Они же Ирку!.. – Мальчишка зашелся в крике.

Масляков отпихнул с пути вытиравшую глаза соседку-понятую и устремился к двери.

– Прибью! – взревел он. – Пропади пропадом та «Соня»! Запугал мальчишек! Что за мафия такая!..

– Уберите Анненского! – крикнул Саша милиционеру, едва удерживая разъяренного Маслякова.

Наши дни

Алена поблагодарила мужчину и пошла в проулок. Было очень скользко и темно, только впереди светилась вывеска продуктового магазина, около него стояло довольно много машин. Вообще же проулок был безлюден. Он шел чуть вверх, а снег под ногами разъезжался, обнажая ледянку. Чтобы не рисковать, Алена несколько раз влезала в сугробы на газоне, а однажды чуть ли не ползла, цепляясь за одиноко стоящую машину, чтобы удержаться на ногах. Ее владелец очень удачно выбрал для своего авто твердый, устойчивый участок тротуара, оставив прохожим сущую ледяную горку.

Алена только вздохнула, когда прочла название этой изящной игрушки – «Lexus». Раньше ей так нравилось это название. А теперь создается впечатление, будто все, кто ездит на этих марках, – наглецы, которым на прочих людей наплевать. На самом деле не надо обобщать, это да, но что поделаешь, если оно так и обобщается?! Вот и этот – ну кто так паркуется, скажите на милость? «Я паркуюсь, как дура!» – вспомнила Алена. Вернее, как дурак. Чуточку бы заехал в сугроб – и все, и нормально, и никому не мешал бы! А впрочем, если бы он заехал в сугроб, то не скоро выехал бы из него. Этот «Лексус», хоть такого же серебристо-бежевого оттенка, как и приснопамятный блондинкин, совсем иначе выглядит. Он небольшой, изящный, низкой посадки. Кажется, этот фасон машины (вроде бы так нельзя сказать – фасон машины, фасон платья – это да, а фасон машины… да ладно, пусть будет фасон, другое слово все равно на ум не приходит!) называется купе. А может, седан, бог их разберет. Где-то в рекламе такая машинка мелькала, ну очень изящная. И ездить на ней нужно только по изящным дорогам, а не по той каше из льда и снега, которая сейчас под ногами у Алены.

Она снова поскользнулась и с трудом удержалась, чтобы не шлепнуться. Да где ж этот клуб, как его там… какой-то раунд… неважно, да где же он?

Дом, к которому она направлялась, мало напоминал здание, в котором может располагаться веселое заведение. Это был обычный жилой дом.

«Ну, наверное, там вход с торца, – в утешение себе сказала Алена. – И это совсем маленький клуб. Клубик. Клубочек, так сказать. Приватный, как тот зал, в котором пройдет заседание».

Вот интересно, а почему она помнит, что заседание пройдет именно в приватном зале, а название клуба из головы вылетело? Забудька! И кошелек забыла, вот балда! А что она станет делать, если вход в клуб окажется платным? Или сам факт приобщения к НиНоЛито будет стоить рублей сто?! Да если и пятьдесят, без разницы, у нее вообще нет денег. Придется тащиться домой несолоно хлебавши?

И в это мгновение кто-то с силой схватил Алену за плечо и дернул к себе так, что она лишь чудом удержалась на ногах.

Голова ее оказалась сильно откинута, что-то холодное прижалось к горлу:

– Деньги. Быстро. А то…

На миг Алена замерла. Кретинственность ситуации просто-таки вышибла из ее головы остатки разума. Ну и осторожности заодно. Нет, это будет великая хохма, если ее зарежет случайный хулиган за то, что она забыла дома кошелек!

Она рванулась вперед – безрассудно, слепо, резко, так резко, что человек не смог удержать ее. Мелькнуло удивление – почему она не чувствует боли в горле. Если там лезвие, ее непременно полоснуло бы… То есть это даже не мысль была, а просто чувство, чутье, что не все так просто, вернее, не все так страшно. Но какого черта?!

Обернулась яростно – и ринулась на замершего было грабителя. Темно было, но она отчетливо видела невероятно обостренным зрением – это тот самый мужичонка в «имитации», который ее сюда направил. Глупо-хмельное выражение лица, а в руке… в руке пластиковая линейка!

Алена с криком толкнула его в грудь. Ей показалось, что сила этого удара такова, что грудная клетка его непременно должна была проломиться. Но это было лишь обманчивое впечатление. Ноги ее разъехались – и она плюхнулась на пятую точку, охнула от боли и онемела, наблюдая последствия своего, с позволения сказать, контрнаступления.

Нападающий замахал руками, пытаясь удержаться и не упасть, и это ему удалось. Но не удалось устоять на месте. Семеня и оскальзываясь, нелепо изгибаясь, он покатился назад по ледяной дорожке – и с маху врубился в бок стоявшего чуть ниже «Лексуса». Ударился и тут уж не устоял на ногах, сполз почти под колеса.

Что-то словно бы выстрелило… и Алена, смотревшая на «балет на льду» в исполнении своего обидчика, с изумлением увидела, как за боковым стеклом автомобиля вспухло что-то белое.

Мужик в «имитации» (вернее, уже без нее, потому что она слетела с головы) с невероятным проворством вылетел из-под колес, ошалело вытаращился в салон, потом схватился за голову, обернулся к Алене:

– Дура! «Лехуса» сломала! У него подушка вылетела! Щас хозяин придет – убьет, а ведь это ты, дура, виновата!

И, выхватив из сугроба шапку, кинулся наутек – куда-то во дворы.

«Какая подушка?!» – изумленно подумала Алена, тупо вглядываясь в то, что белело за окном «Лексуса».

Что-то такое она вроде бы слышала, что в автомобилях есть аэрбег, подушка безопасности. Но разве она помещается сбоку от водителя, а не спереди? Значит, помещается какая-нибудь. И разве она может сработать не при ускорении, не при ударе? Вроде нет. Или да? Значит, да, если сработала! Какой-нибудь там пиропатрон (кажись, это такая штука, которая и заставляет аэрбег срабатывать) оказался неисправен и слишком рано отрапортовал: «Всегда готов!»

Пиропатрон-то пиропатрон… Но вот кому будет предъявлять претензии хозяин «Лексуса»?! А вдруг он к Алене привяжется?! Не хватало ей еще одной разборки! Нет, конечно, она тут совершенно ни при чем. Или все же при чем? Само собой, все опять произошло согласно третьему закону Ньютона: как Алене аукнулось, так напавшему на нее кретину и откликнулось. Но станет ли хозяин автомобиля вникать в такие тонкости? Не возжаждет ли он отмщения и не направит ли его на самый ближний объект – растерявшуюся писательницу?

Алена вскочила и, забыв про боль в изрядно-таки отшибленной попе, кинулась наутек. Больше всего на свете ей хотелось сейчас оказаться в троллейбусе или маршрутке, которая увозила бы ее из этого криминального района… Честно говоря, она даже забыла про свое расследование, про то, зачем тут вообще оказалась. Вполне может быть, она вспомнила бы про НиНоЛито только дома, однако, оказавшись снова на проспекте Маршала и ринувшись к остановке, боковым зрением отметила мельтешенье огней на фасаде какого-то дома, повернула голову – да так и ахнула: прямо перед ней переливались разноцветные буквы на вывеске с надписью: «Ночной клуб «Бумс-Раунд».

Итак, сакраментальное утверждение о том, что, кто ищет, тот всегда найдет, оказалось истиной и на этот раз!

Ну что ж, придется туда зайти. Иначе получится в точном соответствии с пословицей: пошли по шерсть – вернулись бриты.

Возвращаться бритой не хотелось, и Алена, постаравшись унять все еще сотрясавшую ее нервную дрожь, вошла в «Бумс-Раунд».

1985 год

Потом Наденька Егорова вспоминала, что она сразу же подумала: «С этим беды не оберешься…» Да, именно такая мысль промелькнула, хотя оснований для нее будто бы и не было и вообще Наденька видела этого человека впервые в жизни. Но если уж совсем честно, то «беды не оберешься» относилось вовсе не к тому, чем потом обернулась вся эта история. Не было вроде в парне ничего особенного: круглое румяное лицо, ласковые светлые глаза, белобрысые кучерявые бачки, но вот на таких-то ласковеньких да кучерявеньких и ловилась всю жизнь Наденька. И всякий раз после очередной драмы Наденька, плачась на свою горькую судьбину товаркам по станционному комбинату общественного питания, а проще сказать, таким же, как она, официанткам «вагреста», клялась, что отныне только того удостоит своим вниманием, кто на руках ее носить будет. Это оказалось бы затруднительным для любого, кроме чемпиона мира по поднятию тяжестей, а главное, таков был склад ее характера, что на руках носить должна была непременно она сама.

Короче, подала Наденька белобрысенькому шницель с жареной картошкой – с последней, чуть ли не с поскребышами, поскольку дело шло к закрытию и, кто хотел, давно отужинал, но опять же – остатки сладки. Салат подала и компот, а потом еще два бутерброда с голландским сыром. Попросил сигарет – принесла. И так парень на нее поглядывал – не то нерешительно, не то с затаенной надеждой, – что Наденька и счета проверять прямо в зале, в уголочке, пристроилась, а потом затеяла скатерти перетряхивать да перестилать, воду в вазочках менять, хотя и скатерти, и вода, и ромашки в вазочках были свежие. Так вот и суетилась Наденька, красуясь перед кучерявеньким, пока тот не подозвал ее и не попросил «хотя бы граммов сто пятьдесят».

Наденька сделала большие глаза. Откуда он свалился, такой наивный? Говорит невесть что, прямо-таки древнегреческий человек!

– Нельзя, – убедительно сказала она. – Никак нельзя! Теперь ничего у нас нету. Запрещено же. Злоупотребление алкоголем убивает народ России и его будущее, ты что, не читал в газетах?! Так Горбачев говорил.

Парень с надрывным вздохом достал бумажник – рассчитываться. Наденька обратила внимание, что деньги запиханы как попало, скомканы вместе рублевки и полусотенные. Туда же небрежно засунута мелочь. «Не жадина!» – автоматически сделался благоприятный для парня вывод, и сердце Наденьки податливо обмякло.

Конечно, мелочь эта раскатилась и по столу, и по полу. Конечно, Наденька и пассажир полезли ее собирать. Конечно, он поглядывал на ее круглые колени, а она, когда поезд потряхивало, словно невзначай натыкалась грудью на его плечо.

Ну, собрали копеечки. Выбрались из-под стола вроде бы уже не совсем чужие. Наденька одернула юбку на крутых бедрах, ожидающе посмотрела в светлые глаза. Он шевельнул губами, словно хотел о чем-то спросить. Наденькин взор заволокло дымкой.

– Девушка… – нерешительно начал парень. – Вы… Вам… Вазочку хрустальную купить не хотите? А? Недорого…

Буфетчица Эмма давно уже поглядывала на эту парочку. То, что Наденька «кадрит» клиента, было видно с закрытыми глазами. Чтобы эта неряха наводила порядок на столах, которые и так в порядке! Однако быстро же они сговорились! Эмма с изумлением наблюдала, с каким проворством Наденька исчезла под столом. Подмести толком не заставишь – откуда такая прыть?!

На столе плясали тарелки, напевала ложечка в стакане, осуждающе качали головками ромашки.

Поезд набирал скорость. Эмма наблюдала.

Те вылезли одновременно – будто столковались. Ну, ну… Больно быстро парень клюнул. Убей меня бог, сурово подумала Эмма, если он не окажется банкротом, а эта дурочка Наденька не заплатит за него!

Уже через минуту она сама подивилась своей проницательности, увидев окаменевшую Наденькину спину. Эмма поняла, что дальше оставаться в стороне нельзя.

– Ну, Наденька, рассчитывай молодого человека, да будем закрываться! – очень вежливо, будто на конкурсе «Лучший по профессии», произнесла она и при этом ухитрилась заглянуть под Наденькин оттопыренный локоток.

На уровне глаз Эммы оказался, до этого заслоненный круглой Наденькиной спиной, раскрытый портфель. Да, неуплатой здесь и не пахло… Портфель был набит барахлом. Точнее сказать, отнюдь не барахлом! Парень как раз осторожно доставал оттуда хрустальную конфетницу – ладью с позолоченной отделкой и мелкой, дробящейся гранью. Большие деньги, определила Эмма. Это не ширпотреб, которым уставлены полки в «Алмазе» и набиты серванты у всех подряд, – нет, это югославский или чешский хрусталь, вон и наклеечка поблескивает, да букв не разобрать… Эмма прикинула, сколько у нее при себе денег, и решительно поднырнула под Наденькин сдобный локоток:

– За сколько продаешь?

Наденька испуганно встрепенулась, словно хотела зажать Эмму под мышкой и держать, пока не надоест.

– Прискакала уже… горная козочка, – проворчала она.

Однако парень не дрогнул. Его простодушные глаза приветливо обратились к Эмме, и та подумала, что, похоже, не с Наденькой будет у этого «продавца» главный интерес.

Парень выставил ладью на стол, меж грязных тарелок, потому что приступ чистоплотности у Наденьки прошел как пришел, и снова полез в портфель… Там что-то захрустело так заманчиво, как хрустят только заграничные пакеты. Наденька разве что носом не влезла в портфель, а Эмма, хоть и тоже подрагивала от нетерпения, все же в чем-то засомневалась, а вот в чем, понять не могла. Однако черно-синее, с густым люрексом платье… Царица ночи! И недорого. Не обманулась Эмма – главный интерес был ее, потому что для Наденьки понадобилось бы четыре таких платья разом, а на субтильную фигурку Эммы платьице подошло без разговоров. Едва ли не впервые в жизни пожелав похудеть, Наденька выложила тридцатку за ладью и ожидала новых сюрпризов. На этот раз пакетик оказался маленьким, да удаленьким: эмалевый цветок на золотой цепочке.

Наденька и Эмма разом раскрыли рты, но спросил о том, о чем хотели спросить они, совсем другой голос:

– Почем?

Ах Ирвачева, пронюхала все-таки! Посудница Ирвачева была по характеру скрытной и нелюдимой, губки у нее всегда были поджаты, глазки опущены – не подступишься!

– Закрыла бы ты двери, – недовольно сказала Эмма Наденьке. – А то поналезут тут всякие…

Узкий ротик Ирвачевой обиженно подпрыгнул, но ничего, вытерпела: видно, очень уж кулон приглянулся.

– Бери за восемьдесят! – предложил парень.

Эмма даже головой покачала. Дураку ясно – цена больше двухсот. Цепочку в игольное ушко протянуть можно, а уж плетение… А сам кулон! Но скупердяйке Ирвачевой и это показалось дорого. Она принялась нудно торговаться, поражая при этом Эмму и Наденьку совершенно неожиданной словоохотливостью, но парень, исподтишка ободряемый улыбками и подмигиваниями первых покупательниц, стоял на своем. Наконец Ирвачева удалилась, так ничего и не купив и обиженно поджав губы.

– Жадная! – с неодобрением определил парень.

– Ох и жадная! – в лад запели Наденька и Эмма. – Ирвачева – женщина скрытная и скупая, не то слово!

Медальон взяла Эмма, но по-дружески отступилась, когда в очередном пакете оказалась серебристо-сиреневая сверкающая шаль с фирменной наклеечкой. Наденька в нее так и вцепилась! Эмме сиреневый цвет для лица смертелен, потому и сыграла добрую подружку. А шалюшка – чудо. Откуда столько добра?

Парень не замешкался с ответом:

– Я ведь моряк. Из Владивостока сюда приехал, сестру навестить. В Японию недавно прошлись. Повез сестре и ее дочерям подарки, да поссорились – не стал их ей отдавать. Теперь обратно еду, а куда мне одному все это?

– Ты что же, холостой? – завибрировала Наденька, и начались было у них опять взгляды и переглядки, но тут Эмма возьми и спроси:

– А что еще у тебя есть?

– Есть, много чего есть, – оторвал взор от Наденьки парень. – В купе, в чемодане, потом на вокзале, в камере хранения, осталось…

Наденька нетерпеливо переминалась, но что-то заставляло Эмму снова и снова спрашивать:

– А долго плыть от Владивостока до Японии?

Парень замялся:

– Да как тебе сказать… Неделю, дней десять при хорошей погоде…

При хорошей погоде?! Он что же, под парусом туда добирался? И Эмма почему-то почувствовала себя так, будто развернула свое необыкновенное платье, а на нем дыра. Как-то смутно, нехорошо ей стало, и повернулась она, чтобы уйти, да и замерла: перед ней, загораживая проход, стоял бригадир поезда, а за ним – два милиционера, а позади маячили злорадно поджатые губки посудницы Ирвачевой…

…Первый в жизни Васи Орденко следователь, сердитый старик Петр Петрович Самойлов, в свое время с насмешкой называл его чудом природы и феноменом. Вася и сам не мог объяснить, как оно получалось: только глянет он в замочную скважину – и словно бы кто-то в ухо ему нашепчет, который именно из его богатой коллекции ключей беспрепятственно в замок войдет и без шума его отопрет. Ключи Вася собирал давно и заботливо и частенько делал ревизию своей коллекции, потому что знал: мода – она мода на все: длина юбок по моде, и ширина брюк по моде, и на замки своя мода есть. Конъюнктуру Вася чувствовал и коллекцию свою постоянно обновлял. Но однажды, лежа на своей продавленной койке в шумно-тоскливой общаге для таких же, как он, бессемейных бедолаг, Вася почувствовал: пора вообще-то коллекцию опробовать. А то заржавеют скоро ключики.

Сначала ему во всем везло: и уйти удавалось тихо, и деньги были, немного, правда, и ключики подходили без промаха, его почти никто не засек, кроме одного пацаненка, там, на Сортировке… И квартиры, главное, попадались – одна к одной! Вот только купец из Васи не получился. Купца что отличает? Умение продать с выгодой – да, но главное в этом деле – чувствовать покупателя. А Вася покупателя не почувствовал. Увлекся… Вот и погорел.

– Ну и куда ты двигал свои стопы? – спросил следователь.

Вася презрительно дернул уголком рта: ну и мент достался ему! Мальчишка! Лохматый, в потертых вельветовых штанах, на плечи какая-то бабья кофта накинута, в белых тапочках… Спятили сейчас все на этих кроссовках, и если уж милиция позволяет себе так выглядеть, то чего от остальных ждать?!

«Мальчишка», листая страницы допроса (Васю Орденко допрашивали еще на станции, где его ссадили с поезда), с удивлением посмотрел на него:

– Слушай, это правда, что за три дня ты успел столько квартир обойти? Не врешь?

Вася высокомерно молчал. А «мальчишка» не унимался:

– Ты свое тридцатилетие так отмечал? Занятно! А что, тоже метод, верно?

Вася издевок над собой не терпел:

– Это ты с девушкой своей пошучивай, вник? А со мной про дело говори.

– Ух ты! – восхитился лохматый. – Де-ло-вой ты, оказывается! Впрочем, это по почерку видно.

Он смотрел на Васю, будто на птицу заморскую. А сам-то еще ни одного путного слова не сказал. Все выпендривается. Ишь, развалился, нога на ноге отдыхает. И носки у него тоже белые. Ну!.. Волосы надо лбом выстрижены – вот мужик нынче пошел! А на лбу пятна рыжие – родимые, что ли? Или шрамы?

И Вася не удержался, съязвил, показывая на его лоб:

– Подвел автопилот? Потерся об асфальт?

– Что ты! – захохотал парень. – Я на ногах крепко держусь. А это – бандитская пуля. Рикошетом прошла. Но, знаешь, пустяк, царапина. – И он прямо-таки зашелся.

– Слушай, – доверительно спросил Вася, – у вас что, старшее поколение вымерло? Или всех на пенсию спровадили? Покрепче, поопытнее тебя неужто нет никого?

– А я чем тебе не по нраву?

– Молодой ты. Жизни, вижу, не знаешь. Трепу много.

– Ну, брат ты мой! – засмеялся следователь, будто ему за каждую ухмылку деньги давали. – Это я нарочно. Ты же от меня опасности не ждешь, верно? Мол, чего с трепача взять! А я ка-ак подкрадусь…

– А чего ко мне подкрадываться? – печально вопросил Вася. – Я и сам все, что надо, скажу. Чего крутить…

– Это правда, – согласился следователь. – Ну и тем лучше. Между прочим, если тебя мой возраст волнует, то мне тридцать пять. Просто хорошо сохранился. А вообще – старый сыщик. Будем знакомы. Меня зовут Никита Викторович Лосев.

– Старый сыщик… – проворчал Вася. – Ну какой ты следователь?! Ни виду из себя, ни слова сказать. В белых тапочках!

– Так ведь лето! – удивился Лосев. – А если я трепом увлекся – не взыщи. Видишь ли, я еще недавно в том отделе работал, где фарцовщикам жизни не дают. Ну, приоденешься для виду в экстрашмотки и пасешь вечерами этих субчиков. Поневоле старался соответствовать! Ну и набрался от них. А когда вот так начинаю болтать – это от злости. Дело тут одно…

– Что, не идет что-то? – посочувствовал Вася, тронутый откровенностью следователя.

– А… – отмахнулся тот.

– Вы ведь тоже в какой-то степени джентльмены удачи, – изрек Вася, который любил иногда пофилософствовать.

– Да…

Помолчали.

– А чубчик выстриг – это мода такая? – прервал паузу Вася.

– Это мне один… на допросе папиросу в лицо неожиданно бросил, прямо в волосы, – признался следователь Лосев.

Вася поежился. Ничего себе!

– Не врешь?

– Так ведь ожоги – разве не видно?

– А потом что? – взволнованно спросил Вася.

Никита Лосев задумчиво посмотрел на него:

– Ну что потом? Обошлось, как видишь. Набрали 01, приехали пожарные – у них это быстро. Да и товарищи не дали погибнуть, крови и кожи для пересадки не пожалели.

Вася чуть не плюнул. Он с ним как с человеком!..

– А что тебе до моей прически и солидности, слушай? – заинтересовался Лосев. – Не все равно, с кем работать?

Вася печально улыбнулся:

– Не понять тебе меня! Вот был у меня следователь – Петр Петрович Самойлов, не слыхал случайно? Он бы меня понял! Вот ты меня мотать вопросами намерен, а я тебе сразу все скажу, потому как хоть и грустно, что меня задешево купили эти бабы, но я, может, последний раз в жизни так удачно и душевно поработал, как в эти дни. Когда еще удастся свой талант в дело пустить?

– Талант… – повторил Лосев. – Да уж, брат ты мой, талант свой ты применил с огромной пользой для общества!

Он взял со стола мелко исписанный листок. Это, Вася знал, была опись. Опись изъятого у него. Вернее, добровольно сданного…

Лосев с выражением начал читать:

– «Конфетница с позолоченным ободком хрустальная, в форме ладьи. Отрез замшита болотного цвета, ширина метр сорок сантиметров, длина два с половиной метра. Шесть ложечек десертных серебряных. Шапка мужская бобровая темно-коричневого цвета!..» Правильно, готовь сани летом, – вставил он с улыбкой и продолжал патетически: – «Брюки черные вельветовые датского производства, 56-й размер! Кулон эмалевый в форме цветка! Золотая цепочка! Бутылка коньяка молдавского «Белый аист»! Магнитофон японского производства, без кассет, фирма «Сони», портативный…» Ого! Магнитофон! И брюки здесь! – Его глаза побежали по списку: – А фломастеры где же? Набор в двенадцать цветов? Не темни, Василий, где фломастеры? Или уже изрисовал? А вот и они! – обрадовался он, заглянув в самый конец списка, и тут же схватился за телефон: – День добрый! Лариса? Привет, Лосев. Наташка там? А, ты слушаешь? Я тебя обрадую, хочешь? Я твои брюки нашел. Ну, этого, твоего… тяжеловеса с Сортировки. Да! Вот тебе и Дима! Ехали штаны в направлении города Казани. Катались они. Их Василий Васильевич Орденко катал на поезде. А фломастеры отдыхали на вокзале в камере хранения… Не понимаешь? А чего понимать? Взяли тут «специалиста» одного. Он за три дня ни мало ни много – тридцать краж учинил. Через пару деньков Зинаида Кирилловна собиралась покататься с ним по адресам. Компанию ей составишь? Хорошо, я скажу Зинаиде. Ну, всего!

Лосев положил трубку и некоторое время еще смотрел на нее, будто чего-то ждал. Потом повернулся к Васе. Лицо его было совсем не веселым. На обожженном лбу залегла морщинка, глаза померкли.

«Неинтересно ему со мной заниматься, – решил Вася, – я так и знал…»

– Ты не переживай, – встряхнулся Лосев. – Сейчас придет твой следователь. Я тут по делу, случайно в гости к тебе зашел. Королеву срочно к начальнику вызвали, вот и попросила развлечь тебя.

Вася почувствовал некоторую тревогу, и в этот момент дверь открылась. Вошла невысокая немолодая женщина в форме, с холодноватым выражением лица.

«Что за тетка?» – обеспокоился Вася, сразу заскучав по веселости Лосева, которая только что выводила его из себя. Лосев встал:

– Принимайте вашего подопечного, Зинаида Кирилловна. Вы ведь с ним еще не знакомы?

– Ничего, у нас есть время для знакомства. Спасибо, что покараулил, Никита. Ну, как он себя вел?

– Очень пристойно. Правда, как я понял, мои манеры ему пришлись не по нраву. Надеюсь, вы – как раз то, что надо!

Вася уныло молчал. Да… В глазах этой «тетки» его наметанный взор уловил непреклонность. От нее так просто не отделаешься, и «понимать» Васю ей вряд ли захочется. Настроение сразу упало.

– А вещей, которые меня интересуют, я в списке не нашел, зато здесь есть кое-что по делу, которое ведет Наташа Родинцева – знаете, из сельского отделения? Вы ей разрешите с вами поездить по адресам?

– Конечно. Рада буду. Я очень люблю Наташу.

– Ну надо же. Все ее любят! – буркнул Лосев. Поклонился следователю, шутливо махнул Васе и ушел.

Зинаида Кирилловна посмотрела ему вслед с легкой усмешкой. Но когда она повернулась к Васе, в глазах ее вновь был холод.

– Итак?..

Наши дни

– Ну, микрофонной стойки у нас сегодня нету, так что Ванька стойкой поработает. Бли-и-ин, стремная стойка!

Все захохотали.

Алена закашлялась.

Ужасно они все же курили, эти молодые и начинающие! Конечно, это были не болгарские «Опал» или «BT», а также уже вспоминавшиеся Аленой «Ту-134», «Интер» и «Родопи», – это было что-то благородное, напоминающее «Латакию», «Перик» или «Кавендиш», а может быть, даже «Черный Кавендиш»… не то чтобы Алена могла навскидку отличить их друг от друга, честно признаемся, что даже не навскидку не могла! – но хоть довольно приятный запах стоял в этом подвальчике, а все же першило от него в горле у нашей некурящей писательницы. Молодые литераторы, собравшиеся здесь, так же отличались от Алениных воспоминаний, как паста Теймурова (чуть ли не единственный в приснопамятные времена доступный простому советскому человеку «дезодорант»!) от «Annayake Pour Lui», а одеколон «Шипр» от какого-нибудь там, условно говоря, «Pal Zileri Sartoriale». Все чистые, выбритые, а если заросшие, то как-то особенно тщательно, старательно заросшие (мигом вспомнился Дракончег с его шелковистой, мур-мур, шестидневной щетиной), облаченные в самый что ни на есть стильный гранж, эти в самом деле молодые (в большинстве своем литераторы были не старше двадцати пяти, двое или трое сорокалетних смотрелись анахронизмами, хотя ну очень старательно молодились под общий стиль и держались подчеркнуто развязно) поэты и писатели Алене очень понравились. Первые минуты своего пребывания в подвальчике (ну а какая же богемность может явиться миру не из подвала?!) развлекательного клуба «Бумс-Раунд» она только и делала, что кашляла и любовалась собравшимися. Все, ну все лица обоего пола были отборно красивые. Творческими лицами были в основном мужские, а женские представляли из себя подруг поэтов и прозаиков – то, что Алексей Николаевич Толстой назвал бы литературными дамами. Помните, в «Сестрах»? «Две, средних лет, литературные дамы, с грязными шеями и большими бантами в волосах…» Ну так вот, ничего подобного, никаких грязных шей и больших бантов в волосах! И никаких средних лет. Все были молоды и обворожительно красивы… и клинически глупы, если судить по их совершенно пустым, кукольным, нарисованным глазкам и волосам до попы, как любит писать Татьяна Устинова. Исключение представляла только одна особа: крепкая, некрасивая, с умными, усталыми от собственного ума, ледяными глазами и изрядным бюстом, обтянутым заношенной тесной майкой с нарисованными на ней огромными же алыми губами. Ну, ум не является непременным спутником хорошего вкуса или признаком его наличия, это всем известно. Звали литераторшу Ира. Ну да, та самая, которая «Габсбург»… кстати, почему?! Да хз, как очень часто пишут юзеры в своих постах! – и благодаря которой Алена отыскала подходы к пресловутому НиНоЛито.

Вход оказался бесплатным, может, отчасти поэтому подвальчик был так густо набит. Алена не без труда отыскала себе место на диванчике (к счастью, довольно мягком, ибо на жестком ей сейчас сидеть было бы просто больно), втиснулась между двумя молодыми и очень тощими литераторами и потихоньку порадовалась, что здесь полутемно. Во-первых, ее все еще ощутимо потряхивало после дурацкого приключения в проулке (а кого не потряхивало бы на ее месте?!), и не хотелось бы, чтобы следы пережитого волнения были замечены. Она вообще не любила выставлять напоказ свои переживания, оттого и предпочитала маску ироничного пофигизма. О том, что это была лишь маска, немногие знали, а большинство даже не догадывалось. Ну а во-вторых, Алена не хотела, чтобы ее здесь узнали. О нет, она была далека от мыслей о том, что пользуется клинической популярностью в любимом городе Нижнем Горьком. Совсем даже нет. Однако несколько раз ей приходилось сталкиваться с этой популярностью лоб, так сказать, в лоб, причем в те минуты, когда ей больше всего на свете хотелось сохранить инкогнито. Алена любила цитировать Пушкина: «Что слава? Яркая заплата…» Ну так вот, порой эта заплата бывала чрезмерно яркой и откровенно светилась в той темноте, которой пыталась себя окружить наша героиня. Не то чтобы Алена опасалась, что, узнав ее, молодые литераторы начнут шептаться, толкать друг дружку локтями, а потом станут робко… – от робости запинаясь! – срывающимися голосами просить автографов. Нет, скорей она опасалась, что эти продукты новой культуры (или бескультурья, это уж кому как больше нравится) подвергнут ее остракизму, как производительницу легковесных романчиков и столь же легковесных детективчиков…

Что и говорить, стилистика и тематика оных романчиков и детективов находилась в вопиющем противоречии с тем литературным штилем, который превалировал в приватном зале «Бумс-Раунда». Здесь махали ногами сознанья, здесь тоска возвращалась с парада, оставив ботинки под дверью, здесь сдавали сердце в пункт приема стеклопосуды (Алена хорошенько не поняла, почему: то ли оно было пустым, как консервная банка, то ли это было пропитое сердце алкоголика, кое более ни на что, кроме как быть сданным в этот самый пункт, уже не годилось), здесь шли сквозь вены, здесь мотались по жизни туда-сюда, с неба на землю, здесь, не обинуясь, рифмовали туда-вода-города-череда и суп-глуп…

Когда Алена пришла, какой-то очень хорошенький кудрявый мальчик разноголосо (любой синтезатор обзавидуется!) выпевал свои вирши под гитару, причем струны ее были натянуты столь туго – ну а как же, непременно ведь рыдать надо на разрыв аорты! – что от колков далеко в стороны расходились этакие серебристые охвостья, напоминающие кошачьи усы, хотя, очень может статься, бард видел в них антенны, посредством которых он общался с мирозданьем.

По своей неизбывной привычке начав с места в карьер иронизировать, Алена постепенно расслабилась и даже начала получать удовольствие от происходящего. Все-таки чувство юмора – совершенно необыкновенное подспорье при встречах с самыми неожиданными явлениями жизни, даже с воинствующим, самовлюбленным, восторженным графоманством, а во-вторых, положа руку на сердце или на то место, где оно должно находиться, что она сама пред ликом, к примеру, обожаемых Булгакова, Бунина и Катаева? Да точно такая же графоманка, может, даже еще более воинствующая. Поэтому Алена уговорила себя воспринимать окружающее терпимо.

Да и вообще. Она ведь пришла сюда не просто так знакомиться с молодой литературной жизнью Нижнего Горького, а искать нужного ей человека.

Присматриваясь к сидящим в зале, Алена постепенно поняла, что его здесь нет. Кругом был один молодняк. Всем не больше тридцати. Не пора ли двигать отсюда? Она, пожалуй, уже пресыщена афоризмами вроде: «Да будет ничто!» – сказал Бог и создал мир», «Когда ты пишешь, ты выплевываешь на бумагу то, что внутри накопилось, это как кашель», диалогами типа: «Ты что курил перед тем, как это писал?» – «Да нет, меня просто так прет!» – и темой смерти, к которой навязчиво обращались все эти молодые, красивые люди. Очередного автора, который просто-таки ползал в своем творчестве среди разлагающихся тел, кто-то из собратьев, чуточку более брезгливый, чем прочие, испуганно спросил:

– А вы когда-нибудь несли труп?

– Да! – гордо ответил автор. – Я даже нес труп, завернутый в одеяло. Ах да! Я хоронил мою бабушку! И опускал ее в могилу! – радостно добавил он.

Постепенно даже присутствующим, складывалось такое ощущение, смертельно надоело (воистину!) однообразие тематики, и они все более внимательно провожали взглядами крепкозадых официанточек с немытыми волосами, которые разносили пиво.

Как бы это подобраться к Ире Габсбург и попытаться выяснить, не захаживает ли к ним к клуб обидчик блондинки?

Алена только начала было озираться, пытаясь обнаружить девушку с губастым бюстом, как чей-то вкрадчивый шепоток прошелестел над ее ухом:

– Ты меня и правда не замечаешь или просто такой вид делаешь?

1985 год

Никита, выйдя из транспортного отделения милиции, тотчас забыл про Васю. Дело об убийстве Катерины Долининой занимало его всецело. Понимая, что должен благодарить судьбу за нечаянную встречу с Валентиной, Никита тем не менее был недоволен. Встреча оказалась случайной. А если бы не было этой случайности? Ведь он без особой охоты настраивался на методичный переопрос жителей станционного поселка… еще и дачников, может быть. За собой Никита знал эту беду – торопливость. И понимал, какой помехой она может оказаться в работе.

Сергей Павлович Кучеров работал в дорожных мастерских и, как узнал Никита, был в отпуске. Однако, к счастью, удалось застать его дома. Начав разговор издалека, со времени исчезновения Долининой, Никита вскоре убедился, что, во-первых, ничего нового в этом плане Сергей Павлович добавить не может, а во-вторых, очень уж он неспокоен. С выражением растерянной торопливости выглядывала из другой комнаты и жена Кучерова. Как человеку воспитанному, Никите тут же захотелось свернуть разговор, и он тоже начал нервничать.

– Вы спешите, Сергей Павлович? – наконец спросил он.

Кучеров нехотя кивнул:

– Спешу, извините уж. На семейный совет, в город.

– У вас родственники там? – осторожно повел свою линию Никита.

– Сестра! Племяш такое отмочил…

«Отмочил? Да уж… Если это тот, кого я ищу, то вы и представить себе не можете, что отмочил ваш племяш…»

– Может быть, вместе поедем? – предложил Никита. – Поговорить можно и в дороге.

Им не повезло: они попали на электричку, которая шла после двухчасового перерыва и была набита, что называется, под завязку. Сначала их сжимало в тамбуре, потом заволокло в вагон и понесло, и неожиданно Никиту впихнуло в относительно свободный проход между двумя сиденьями. Он уцепился за полку над окном, утвердился на ногах и подтянул к себе Кучерова.

– Ух ты господи! – передохнул тот. – Что за напасть – лето. Меня в эту пору в город не вытащить, разве только по серьезному делу.

– Что же такое произошло?

– Сестра вызвала. С шурином мы не очень чтобы очень… Да он все по командировкам, а на ней и дом, и дача, и работа, и Гришка. Хорошо, что хоть участок их неподалеку от Линды, и я, когда могу, помогаю.

«Значит, дача. Понятно теперь, почему именно в воскресенье приезжали парни», – подумал Никита и спросил:

– Племянник вам на даче помогает?

Сергей Павлович помолчал. Потом недовольно ответил:

– Нет, сейчас нет. Я туда, считай, и не хожу теперь. И он, когда приезжает, ко мне не заходит… Мы с ним разошлись… по идейным соображениям.

– Что, на почве джинсов, кроссовок и длины волос? – не удержался Никита.

– Да нет, на это у него свои родители есть… Недавно, после того, как нашел он Катерину мертвую…

Поезд задергался, останавливаясь. Никита упал на грудь Кучерову, но извинения ему и в голову не пришли.

– Как нашел? – глупо спросил он, вспоминая парня, такого растерянного, такого потрясенного, и его словно бы впавшую в беспамятство девушку – пару, наткнувшуюся в нехоженом логу на замаскированный кочкарником труп Катерины Долининой. – Так это он?

– Да, – кивнул Кучеров. – Он. Ни в мае, ни в июне не загнать его было на дачу, ну ладно, к экзаменам на аттестат готовился, а тут, вместо того чтобы к вступительным с мыслями собраться, решил со своей девчонкой на ночь глядя на дачу приехать. Совсем сдурели ребятки, ведь это, если посчитать, не повези им, вернее, повези сразу, на первом уже курсе родили бы ребеночка. Давайте, предки, впрягайтесь, тяните студентиков, молодую семью!

«Странно, – подумал Никита, – а отчего Гриша этот, Григорий Гаврилов, не сказал тогда, что у него здесь, на Линде, родня?»

Народ выдавливался на перрон. В вагоне стало просторнее.

– Так в чем же дело, почему вас сестра вызвала? – спросил Никита.

Сергей Павлович, нахмурясь, двигался по проходу рядом:

– Наш Гришка возомнил себя милицией и прокурором в одном лице. Убийцу Долининой ищет и совсем на этом свихнулся.

…Сегодня должен был приехать дядька, и мать попросила Гришу никуда не уходить. Сначала он стал спорить, потом демонстративно оделся и пошел к выходу, но мать успела поставить в прихожей, против двери, стул и уселась на него. Гриша потоптался рядом, опустив глаза. Ему захотелось сдернуть мать со стула за руку, но он ушел в свою комнату и забрался на подоконник.

За дверью шелестнуло. Мать стережет. Если бы он сейчас выпрыгнул в окно, она бросилась бы следом. Гриша вспомнил свою ужасную ненависть к ней, которую чувствовал только что, и ему стало стыдно. Но это быстро прошло. Чего она лезет не в свои дела? Ей бы только все тихо и спокойно! Только бы не бранился, вернувшись из командировки, отец! Только бы сын обо всем забыл и начал наконец готовиться в институт!

И Гриша в который раз подумал, что родители любят его ради себя, а не ради него, абсолютно не считают его взрослым, духовно и мысленно уже независимым от них человеком. Он чувствует, что состарился за эти дни, а для них он только мальчишка с закидонами, но это, дескать, возрастное, это пройдет. Как подумаешь, сколько этого-того, что должно пройти… Пройдет память о гниющей руке, которая выбралась из земли рядом с разлетевшимся подолом Машиного платья, и пройдет Машин страх перед ним, как будто он один виноват в случившемся, – страх, который задавил в ней любовь. Пройдет, значит, отвращение, с которым он смотрит в лица людей: их много, и все приличны и приглаженны, а убийца ведь не пойман, значит, он где-то среди них. Пройдет и стремление найти этого гада и сказать, что он убил не только ту женщину, но и его, Гришу, и Машу тоже, и убивает Гришиных отца и мать, и вообще всех, всех, кто живет на свете, потому что если Гриша их теперь ненавидит, то, значит, их нет. Неужели это все может пройти?

Зачем убили ту женщину? Кому мешала ее жизнь? Говорят, убивают не только по злобе. Надо отнять вещь – и можно убить, если человек сопротивляется. Надо взять женщину – и можно убить, чтобы она не выдала потом. Можно, да? Как будто вылить напалм и выжечь все кругом, всех тех, до кого долетит хотя бы одна ядовитая капля. Убийство… Но разве он виноват, что полюбил Машу и хотел быть с ней? А она тоже полюбила его так, что забыла обо всем, об осторожности и маминых запретах? И они поехали к нему на дачу, и там, по пути… Нет ничего в мире ужаснее случайности, подумал Гриша, потому что если бы они случайно не пошли той дорогой… Он представил, насколько иначе все могло бы быть, и на миг забылся, улыбнулся. Но все равно: та женщина так же лежала бы в земле и траве. Значит, ничего не могло быть иначе, потому что тогда ее нашел бы кто-то другой и кто-то другой отравился бы на всю жизнь, как Гриша. Жизнь полна случайностей и несправедливости, понял он, и, не зная, чем утишить боль, которая уже не помещалась в такое маленькое слово, а вырастала из сердца, достигая кончиков ногтей и кончиков волос, он перевалился на диван, свернулся, прижимая колени к животу, чтобы задавить эту боль.

Кто-то вошел, и Гриша вскочил, ничего не видя. Но знакомые голоса разорвали пелену, и он увидел мать, дядьку, высокого парня… а, это следователь, который был тогда, в тот день…

– Сядь ты, – сказал Сергей Павлович, хмурясь от жалости и подталкивая племянника к дивану. – Посиди…

Мать молчала, часто дыша, и знала, что если скажет хоть слово, то заплачет, а переносить эти слезы уже нет сил ни у сына, ни у нее самой.

Никита молчал. Нет, он сразу не поверил, что этот измученный мальчик – убийца. Во всей этой истории есть какое-то чудовищное совпадение, и оно – главное, найти, в чем оно, – и все станет ясно.

– Григорий, не сходи с ума, ты мать в могилу вгонишь, – попросил Сергей Павлович, топчась рядом с диваном.

– А я сам в могиле, что, не видите? – пробормотал Гриша.

Мать схватила за рукав стоящего рядом Никиту. «Ну, с-с-сволочи…» – подумал он о тех, кто добился всего этого.

– Кто знал, что у тебя родственники на Линде? – спросил он, и похоже было, будто он взял Гришу за плечи и резко встряхнул.

– Да все, – ответил тот. – Из нашего класса… ребята…

– А кто знал имя твоего двоюродного брата?

– При чем тут Николай? – удивился Кучеров.

– Один из них назвался двоюродным братом Кольки Кучерова.

– Как это? – Гриша поднял красные глаза. – Почему?

– Не знаю, почему, – ответил Никита. – То ли просто пошутил, то ли след путал, то ли что еще. Вполне возможно, что тут случайное совпадение, но пока это – главная зацепка. Там ты сам когда в мае был, не помнишь?

– Я там не был, – сказал Гриша, – я там весь май ни разу… и июнь почти что…

– Как же так? – У Сергея Павловича было несчастное лицо. – Значит, кто-то из Колькиных знакомых?

Никита вздохнул. Круг расширился.

– Да, – добавил он, – тот человек – худощавый брюнет. Вроде тебя.

– Это не я! – выкрикнул Гриша. – Не я!

Кучеров обнял его, но Гриша начал вырываться. Мать обхватила его с другой стороны, уложила на диван. Он притих. Лежал, вытянувшись, зажмурясь.

– Это не он, – поглядел наконец Сергей Павлович на Никиту. – Он не мог.

– Да, – сказал Никита, – я и не думаю… Но кто мог? Кто-то мог ведь?

Гришина мать, закрыв лицо, сидела рядом с сыном. Она не плакала, но казалось, что они оба не дышат.

Кучеров отвернулся к окну. Никита неслышно вышел. Он подумал, что не отдаст этого дела никому. Если в управлении решат, что должен помогать следователь из милиции, пожалуйста, пусть помогает, а он, Никита, если бы нашел этого… то показал бы ему не только фотографии мертвой Катерины Долининой. Он бы привел к нему угрюмого Долинина, и трехлетнего мальчишку, который начал уже забывать маму, и тоненькую замкнутую девочку, которая днем никогда не вспоминает о матери, а во сне разговаривает с ней и то плачет, то смеется. И он бы показал убийце эту мать и этого сына, которых будто бы тоже нет в живых.

Наши дни

Алена чуть повернула голову и покосилась на одного из этих тощих литераторов, меж которыми втиснулась. Бледный такой, остроносый блондинчик с гладкими волосами, забранными в хвост…

Определенно она его где-то видела.

О господи!

Нет, гениальная рассеянность непременно погубит Алену Дмитриеву. Да ведь она сегодня о нем как раз вспоминала! Это же тот самый хакер, Денис, один из персонажей ее прошлогодних приключений, вступающих в явное противоречие с УК. Нет, ну как же можно было забыть, что Денис не только хакер, но и поэт?! Ну да, ведь именно благодаря его стихотворению о червонной даме Алене удалось тогда распутать весьма запутанный бытовой клубок и по заслугам воздать каждому из своих обидчиков[6].

– Не узнаешь? – усмехнулся он не без обиды.

– Отчего же, узнаю.

– Польщен. Не забыла, значит.

– Не поверишь – как раз сегодня тебя вспоминала.

Светлые глаза Дениса ожили:

– Ты вспоминала? Меня? Правда? Ты обо мне думала? Ты меня…

Да боже ж ты мой! Неужели та прошлогодняя зараза еще не вылечена?! Он что, все еще бредит прежними глупостями, этот пылкий поклонник писательницы Дмитриевой, вернее, ее тела?

– Спокойствие, только спокойствие, – усмехнулась Алена. – Просто мне нужна была одна инфа форумская. Ну, я и вспомнила, что в незапамятные времена был у меня знакомый хакер.

– Ставка прежняя, – ответил Денис, блестя глазами.

– Ответ прежний, – улыбнулась в ответ Алена.

Денис поджал губы.

– А как поживает Санча?

Санчей звали сестрицу Дениса, воинствующую лесбиянку, которая тоже тянула свои шаловливые ручонки к нашей обворожительной писательнице.

– А что, – с невинным выражением спросил поэтический хакер, – ты сменила-таки ориентацию? Но знаешь, Санча теперь предпочитает соплюшек, ты не пройдешь кастинг.

Туше. Вот за-ра-за… Ну да, с прошлого года писательница Дмитриева стала-таки на год старше…

– Вовсе нет, я ничуть не изменилась, – улыбнулась Алена. – Ваша семейка по-прежнему в аутсайдерах. В перманентных.

Ага! Один – один!

Денис громко засопел, машинально хлопая очередному пииту, вернувшемуся от микрофона, «стремной стойкой» для которого по-прежнему служил какой-то безропотный Ванька, на свое место.

– Понятно, – наконец выдавил Денис. – Ну ладно, переживем. Тебя сюда вообще каким ветром занесло? Союз писателей решил наложить свою лапу и на наше свободное объединение и прислал куратора?

– Да господь с тобой! – искренне ужаснулась Алена. – Я вообще с собратьями по перу не общаюсь. И разве я похожа на куратора?!

– Не похожа, – согласился Денис и добавил грустно: – Ты похожа на женщину моей мечты, но об этом ты и слышать не хочешь, если я правильно понял.

– Не хочу, – резко кивнула Алена, ничуть не растрогавшись. – Что касается моего присутствия, то я здесь инкогнито.

– Понятно, – протянул Денис, мигом переходя от печали к насмешке. – Новый романчик пишешь? И мы все будем удостоены оказаться его персонажами? Могу себе представить, какими красками ты нас всех размалюешь!

– И в мыслях не было, – обиделась Алена. – Я ведь детективы пишу. А какие в этом стойле Пегаса могут найтись персонажи для детективных романов?! Я просто ищу одного человека.

Денис глянул вприщур:

– Что, любовник бросил? Ищешь его следы?

– Мальчик, – растерянно пробормотала Алена, – ты можешь думать о чем-то другом, кроме моих любовников?

– Нет, – зло сказал Денис. – Потому что я сам хочу им стать.

– Слушайте, нельзя ли потише?! – раздалось шипенье сзади, и Денис прошептал:

– Давай выйдем, а? Поговорим в другом зале. Может, я его знаю, ну, этого, которого ты ищешь?

Конечно, ей ничуточки не хотелось затягивать разговор с Денисом. Лучше бы у Габсбурга спросить, но Габсбург явно будет сидеть тут до окончания вечеринки. А Алене ужасно хотелось на свежий воздух. Запах табака перестал казаться приятным, одежду придется или стирать, или проветривать на балконе, настолько она вся пропахла не то «Черным Кавендишем», не то потом лихо взнузданных и крепко пришпоренных Пегасов.

Она кивнула и начала пробираться к выходу, провожаемая неодобрительными взглядами.

Следом за ней выскочил Денис.

Во втором зале оказалось гораздо светлей. В дальнем углу возилась уборщица, переставлял за стойкой стаканы бармен, но больше никого не было.

На всякий случай Алена встала на приличном расстоянии от Дениса. Она помнила, сколь цепкие и загребущие руки у этого ценителя красоты зрелых дам!

Денис смотрел так жадно, что сразу стало ясно: предосторожность нелишняя.

– Слушай… – деловито начала было Алена, но вдруг вспомнила, как в аналогичной ситуации в прошлом году Санча, сестра Дениса, сказала ей обиженно: «Ну какая ты деловая вся, прямо как хозяйственное мыло!» – и не смогла сдержать улыбки. Денис просиял в ответ – и обоим мгновенно стало легче.

– Слушай, у меня неприятности. Серьезные. И помочь мне может человек, о котором я ничего не знаю, кроме того, что он, очень может быть, имеет отношение к НиНоЛито. А может быть, и не имеет. Сегодня я его среди ваших не увидела.

– Какой он из себя? Опиши. Я, в принципе, всю нашу тусню знаю.

– Довольно высокий. Лет сорока, – начала Алена. – Волосы стрижены ежиком, полуседые, лицо гладкое, видно, что вредными привычками человек не обременен. Черты довольно правильные, симпатичный такой дяденька. В тот день, когда я его видела, он был в короткой светло-коричневой куртке, без шапки, в бежевом шарфе, в джинсах… Да, вот еще что: у него бледно-зеленый «Рено».

– «Рено»? – повторил Денис. – Ну так сразу и сказала бы. Это Снег.

– Северус Снегг? – хихикнула Алена, вспомнив фильмы про Гарри Поттера. Она очень любила эти фильмы. Книжку нет, а фильмы – да, и даже очень.

– Нет, просто Снег.

– Странная фамилия.

– Никакая не фамилия, это псевдоним. У нас тут у всех ники, как на форуме. Я Калиф… Помнишь?

– Нет, – нарочно сказала Алена самым вредным голосом, на который была способна. На самом деле она помнила про Калифа, но ничуть не желала вдаваться в воспоминания.

– Ирка – Габсбург, только не спрашивай почему, я не знаю, Андрюха – Веб, Катя – Даная, Ольга – Славянка, Ванька – Мертваго, ну и все такое. И когда этот мужик к нам месяц назад забрел и прочитал свои стихи – довольно занудные, но ничего так, бывают хуже! – его попросили представиться. Но поскольку мы лишнего знать не хотим, мы уважаем право человека на тайну, нам совсем неинтересно знать его имя, отчество и фамилию, поэтому его попросили назвать ник. Он растерялся. А он как раз перед этим прочитал нам стихотворение про инверсионный снег. Кстати, оно довольно-таки хорошее, хотя, говорю, все это традиционно до одурения… Ну и кто-то говорит, пусть, мол, будет псевдоним – Снег. Он согласился.

Алена смотрела на Дениса недоверчиво. Во-первых, не верилось, что она так легко и непринужденно нашла именно того, кого искала. И во-вторых, не верилось, что она по-прежнему совершенно ничего не знает об этом человеке. Право на тайну – это, конечно, хорошо. Но не до такой же степени! И не в данной ситуации!

1985 год

Память у Васи оказалась хорошая: он вспоминал не только дома, где побывал, причем обнаруживал квартиру по виду замка, но почти безошибочно называл, что именно оттуда украдено.

Некоторых из ограбленных дома не оказалось, а те, что были, воспринимали появление сотрудников милиции по-разному.

Запомнилась Наталье среди множества людей одна старушка, у которой Вася вытащил из шкафа недавно полученную пенсию. Бабушка и предположить не могла, что в квартире побывал вор, пеняла на свою старческую забывчивость, все искала, искала по закуткам деньги и теперь долго благодарила Васю за то, что «указал на себя и нашел старухе денежки». Наталья пыталась переубедить ее, да отчаялась. Вася же от благодарности не отказывался, но держался скромно.

Евгений Евгеньевич Масляков группу встретил хмуро, сообщение о том, что найдены вещи, выслушал без особого интереса, а на Васю, который по-хозяйски расхаживал по квартире и точно указывал, что откуда взял, почти не смотрел. Улучив момент, когда в комнате осталась одна Наталья – Вася повел остальных в прихожую, к вешалке, где в день кражи висели брюки, – Масляков сконфуженно проговорил:

– Не могу себе простить… Как я на Димку наехал… Неужели это я его так шуганул, что он со страху вину на себя взял? Но зачем тогда мальчишек втравил? Не пойму. – Он покачал головой. – Если бы не моя глупость, и вы бы с толку не сбились.

– Дело не в вас, – задумчиво сказала Наталья, но пояснять ничего не стала, да и как пояснить, если самой еще не все ясно.

Выйдя из квартиры 49, на лестничной площадке они встретились с молодой женщиной и мальчиком лет десяти. Женщина посмотрела опасливо, мальчик с любопытством задержал взгляд на Васе.

– Здрасьте!.. – сказал, как отрапортовал. – А тетя Женя и дядя Миша еще не приехали!

Вася опешил было, а потом разулыбался:

– А, здорово! Это я с тобой тогда в подъезде столкнулся, точно! Ну и память у тебя! Сам вон какой маленький, а память – как у академика. Мне бы такую память, я бы…

– Здравствуй, Рома, – перебила Наталья. – Узнал своего «дяденьку в желтой майке»? – И обратилась к матери мальчика: – Я вас вызову через день-два.

Женщина загородила собой сына и сказала с укором:

– Что же вы ребенка ему выдали? Куда мне теперь от него мальчишку прятать?

Рома прижался к матери.

– Напрасно вы… – начала было Наталья, но ее прервал Вася Орденко:

– Ты, женщина, за пацана не переживай. У меня у самого такой же где-то есть, только не знаю где. Не переживай! Жизнь отнять – не тряпье из хаты вынести. Тряпье – оно вообще такое, пришло да ушло, а жизнь – невозвратимая. Так что спите спокойно!

Была у Васи своя логика, было и свое понятие о честности. Когда хозяева квартир начинали проклинать его, он обижался: «Я что? Я разве последнее брал? Я ж только то брал, что лишнее. Это у бабульки той меня жадность-подлюга одолела, в ее квартиру первую завалился и пенсию утащил, а потом с пониманием работать стал. Зачем такую роскошь развели? Хрусталь стоит, а в нем ни конфет, ни вина, ни цветов – так, для мебели посуда, а значит, необходимости в ней для хозяев нету. Вот и брал! Или смотрю – две шапки. Зачем человеку сразу две шапки, да по такой цене? Бобер – он не кролик крашеный, есть разница. Одну и взял. То добро, что хозяину дорого, он с глаз уберет, а на виду только ненужность всякую оставляет».

К концу дня квартиры и лица уже начали сливаться перед Натальей, которая очень устала сегодня. Устала от напряжения быть рядом с Королевой, перед которой несколько робела, считая ее подчеркнуто сухой и суровой, излишне придирчивой… Вдруг Вася схватил шофера за плечо:

– Здесь!

Поднялись на второй этаж. Вася по-хозяйски оглядел дверь:

– Тут я только схватил зонтик на вешалке да смылся. Шум на лестнице поднялся, а у меня правило: если спугнут – уйти от греха подальше. Так же вот и у того толстяка в хате было.

Зонтик в описи значился, и Королева решила зайти и сюда. Звонили долго. Не открывали, хотя в квартире явно кто-то был. Похоже, этот кто-то стоял по ту сторону двери и прислушивался. Наконец неприветливо спросил:

– Кто?

– Милиция, откройте, пожалуйста.

И снова наступила тишина. Наконец дверь приотворилась. За нею стоял молодой человек – хрупкий, но очень складный, с приветливым лицом, голубоглазый, беловолосый, словно фарфоровый пастушок. Он ласково, будто одобряя сам себя, приглаживал волосы.

– В чем дело? – неторопливо спросил он, переводя взгляд с Натальи на Королеву и на заметно уставшего Васю.

Королева объяснила суть дела и спросила:

– У вас ничего не пропало?

Молодой человек – его фамилия, как выяснилось, была Лесков – повел глазами по прихожей:

– У меня?

– В вашей квартире.

– По-моему, нет. А что?

– Неужели никто не заметил, что в доме вор побывал?

– Какой вор?

– Вот этот, – указала Королева. – Он унес у вас японский зонт.

– Зелененький, – уточнил Вася, – вот здесь лежал, – и поднял руку к полке над вешалкой.

– Вы что-то путаете, – надменно сказал Лесков. – Никакого зеленого зонтика у нас нет и в жизни не было. – Он прислонился к стене и даже глаза прикрыл, будто устал от никчемной беседы.

Королева оглянулась на Васю:

– Вы не напутали?

Вася обиделся:

– Я еще для склероза молодой! Раз говорю – брал, значит, брал. Чужого на меня не навешивайте, а от своего не откажусь. Чего ради мне на себя наговаривать?

«Чего ради…» – Наталья вспомнила о Диме.

– Вы перепутали, – повторил Лесков. – У нас ничего не пропадало. Заявление мы никуда не писали. Вот, видите? – Он приподнялся на цыпочки и достал с полки два зонта: красный и сиреневый. – Это зонтики моей матери. Еще есть один – черный, брата моего. Там, дальше, лежит. А свой я давно потерял. Отец зонт в «дипломате» всегда носит. Ошибка.

Голос его стал тоньше. Он опять прислонился к стене, оклеенной не обоями, а фотопейзажами. Это было странно, но красиво.

Наталья посмотрела на Королеву: пойдем, мол? И тут раздался высокий женский голос:

– В чем дело?

Входную дверь не заперли, и теперь на пороге стояла изящная, яркая, загорелая женщина с красивыми пепельными волосами. По виду она была едва старше Натальи.

Рот Лескова слегка исказился, нехотя пропуская слова:

– Вот. Это моя мать. Она может подтвердить, что нас никто не грабил.

– Мы из милиции, – ответила Королева на нервную улыбку женщины и повторила все, кто касалось Васи, его появления в этой квартире и зеленого зонтика.

Женщина заглянула на полку. Для этого ей пришлось подняться на цыпочки и сильно напрячься. Наталья посмотрела на нее – и усталость, накопившаяся за день, стала еще сильнее. Если она мать Лескова, то ей, должно быть, никак не меньше сорока, даже больше. Но выглядит… По сравнению с ней Наталья – замученная пожилая тетка. Женщины такого типа нравятся Никите…

Лескова посмотрела на Королеву с улыбкой:

– У меня действительно нет зеленого зонтика.

Ее сын расслабленно произнес:

– Я же сказал.

– Но… – Женщина стиснула руки, словно внезапно что-то вспомнила. – Боже мой… Как недалеко мы были от беды! Ведь тот зонтик и правда лежал здесь, на полке!

Лесков пожал плечами:

– Что ты несешь?

– Хотя бы при людях выбирал выражения! Это тот зонт, который еще весной кто-то из вас притащил. А ты помнишь только о своих бабах. Вот и зонтик, конечно, перепутал у какой-то бабы, а там свой оставил. А, живи ты как хочешь! – Она беспомощно зажмурилась, а потом снова повернулась к Королевой: – Но ведь он, – ее бледно-голубые глаза с ужасом указали на Васю, – мог бы унести отсюда все, все!

Вася ухмыльнулся: мол, еще бы!

– Да, вам повезло, – согласилась и Королева. – Вора спугнул шум. Ну, мы, пожалуй, пойдем, у нас еще несколько адресов, а вас потом вызовут…

Женщина опять всплеснула руками:

– Я не проверила, а вдруг пропало еще что-то? Часы, серьги?..

Она проворно прошла мимо сына в дверь, которую тот пытался загородить собой, и тут же выскочила в прихожую. Следом за ней из комнаты вырвалась какая-то девушка – Наталья успела заметить небрежность в одежде, смятые волосы, босоножки в руках – и, пролетев между Королевой и Васей, исчезла на лестнице.

– Опять?! – завизжала Лескова и замолкла, словно захлебнулась.

Немудрено! Сын поднял к ней насмешливое лицо, верхняя губа его подтянулась к носу, и, неожиданно издав прямо в лицо матери короткий рык, он повернулся и скрылся в комнате, хлопнув дверью.

Наши дни

– Нет, серьезно, ты что, не знаешь, как его зовут?

– Нет, – качнул головой Денис.

– Господи ты мой боже… – ошеломленно сказала Алена, не в силах осознать, что удача вот так клинически ускользает из ее рук. – Ну просто «Рассказ о неизвестном герое», стихотворение Маршака. «Среднего роста, плечистый и крепкий, ходит он в белой футболке и кепке, знак ГТО на груди у него, больше не знают о нем ничего».

Денис хохотнул:

– Не, нас на НиНоЛито такая поэзия не колбасит. Про инверсионный снег у этого типа и то кислотней было.

– Что за снег такой? – сердито спросила Алена. – Почему он инверсионный?

– Помнишь, в декабре снег все не выпадал? Все ходили и гадали, Новый год под дождем будет или нет. И вот вдруг подморозило, а снегу нет все равно. И однажды что-то такое начало сеяться из облаков. Крошка какая-то белая. Только цветом на снег и похожа. Помнишь?

– Конечно, – кивнула Алена. – Страшноватый снежок был. Не пушистый, а… техногенный какой-то.

– Вот-вот, – согласился Денис. – Техногенным его тоже называли. Но это неправильно. На самом деле ничего страшного и катастрофического в нем не было. Тепло от домов, влажный пар городских ТЭЦ, выхлопы столичных автомобилей поднялись вверх. Но до верхних слоев тропосферы подняться не смогли. Возникла так называемая отрицательная сила плавучести, этот влажный слой не смог пробиться вверх. Этот слой называется инверсией, то есть обратным распределением температуры. Молекулы водяного пара сгруппировались, замерзли и вернулись на землю в измененном виде. Это и есть инверсионный снег.

– Вах, – с иронией, но и с уважением одновременно сказала Алена. – Откуда ты это знаешь?!

– Ну, я в принципе отличником в школе был, – скромно сказал Денис. – И вообще на физфаке учусь, ты разве забыла?

– Забыла, – кивнула Алена. Хотя, если честно, она об этом никогда не знала. – И что, Снег описывал в своем стихотворении, как этот самый снег образуется, что ли?

– Да нет, у него более сложное восприятие. Довольно любопытное. Только ради этого мы терпели его вирши. Для него этот инверсионный снег – это как будто возвращенные на землю воспоминания о том времени, когда эти осадки еще были продуктом жизнедеятельности человека. Инверсионный снег – это вернувшиеся к земле ее воспоминания. Понимаешь? Ну вот послушай, я запомнил стишата:

В том странном сне – как в старом доме! —

Я был и вышел поутру.

Все в мире стало незнакомым:

Как будто в черную дыру

Я провалился! Мне разгадка

Была дана в том странном сне…

А за окошком тихо падал

С небес инверсионный снег.

– Нравится?

– Ну, в общем… – туманно проговорила Алена. – Где-то как-то. Более или менее. Хотя да, что-то в этом есть. Но это ничего не добавляет к тем сведениям, которые мне нужны. Что мне до прошлого этого мужика, до его воспоминаний, мне он в настоящем времени нужен.

– Я так понял, ты его через форум пыталась найти, поэтому тебе хакер понадобился? – с плохо скрываемым интересом спросил Денис.

– Да нет, я даже не знаю, выходит ли он вообще на форум. Там есть такой странный тип с ником Внеформата, вот от него у меня и могут быть очень большие неприятности. А портрет его пуст. А среди модеров у меня никого, чтобы хоть телефон его узнать, а потом, по номеру, кто он, вычислить.

– Слушай, а если ты его найдешь, что ему потом грозит? До похищения не дойдет?

Алена расслышала улыбку в его голосе и улыбнулась в ответ:

– Ну, это уж смотря по обстоятельствам. Ты же знаешь, меня лучше не выводить из себя. А что? Снова хотите с Санчей поучаствовать?

– Запросто, – кивнул Денис. – Только помни, ставка та же.

– Ты повторяешься, – ехидно сказала Алена. – Могу повторить ответ, если угодно.

– Не стоит. Слушай, почему ты не умеешь ценить то, что для тебя люди делают, почему не умеешь и не хочешь быть благодарной?!

– А как ты думаешь, – проговорила Алена, пропуская его реплику мимо ушей, как не имеющую отношения к делу, – а может, все же кто-то из ваших парней или девиц хоть что-то знает об этом Снеге? Ну если не имя его, то хоть где он работает…

– Есть такой человек, который знает, где он работает, – сказал Денис.

– Есть?! Кто это?!

– Это я.

– Каким образом?

– Да очень простым, – пожал плечами Денис. – Когда тусовка наша стала расходиться, этот Снег и говорит: ребята, мол, кого из вас подвести в Заречную часть? А наши пижоны стали носы драть и говорить: какой нормальный человек теперь в Заречной части живет? Все уже давно в Верхнюю часть перебрались. А он и говорит, Снег, стало быть: ну, видать, я последний остался. Я там не только живу, но и работаю. И ушел. И после этого к нам не приходил. Небось обиделся, что его так опустили.

Алена растерянно заморгала. Ну да, в этом городе существовало некое географическое разделение, которое приравнивалось отчасти к разделению социальному. Три городских района находились в Верхней (располагавшейся на правом окском и волжском берегах), возвышенной части города. Три других – в левобережной, заречной части, называвшейся еще и Нижней, потому что находилась она в некой низине. С горок, там находился кремль, начинался исторический центр и самый престижный район – Нижегородский. Автоматом понятие престижности перешло на всю Верхнюю часть города, хотя словосочетание: «Жить в Верхней части Нижнего» звучало, конечно, смешно. Квартиры в Верхней части стоили дороже, даже если находились на окраине. Экология здесь была, конечно, получше, чем в исторически-рабочей Нижней части. Знаменитое Красное Сормово располагалось именно там, внизу, и не менее знаменитый Автозавод, самый криминальный район города, – тоже… На самом деле Верхняя часть, Нижняя, элитарность, не элитарность – все это были глупости, но глупости, в сознании нижегородцев очень крепко прижившиеся.

Какая-то девушка в короткой пушистой шубке заглянула в зал, мельком посмотрела на Дениса и Алену и подошла к стойке бара.

– Закрыто еще, – неприветливо буркнул бармен. – С одиннадцати работаем. Садитесь за столик. Официантка вам пиво или кофе подаст, а больше пока ничего нет.

Девушка, видимо, не хотела ни кофе, ни пива, поэтому ушла.

– Да, – сказала Алена грустно, – круг поисков сужается… правда, незначительно. Работает в Нижней части! Очень конкретная информация.

– Есть и более конкретная, – сказал Денис.

– Что? – насторожилась Алена.

– Я знаю точно, где он работает.

– Откуда?

– Он меня в тот вечер немножко подвез. Наши практически все на тачках, но жлобы такие… никто никогда ни за что не подбросит. А он говорит: давай, мол, довезу до поворота в Первый микрорайон. Ты же помнишь, я на Сусловой живу. Помнишь, как ты у меня в гостях была?

Алена хотела сказать, что никакого инверсионного снега в виде воспоминаний ей и даром не нужно, но решила чуточку поступиться принципами. Все же информация от Дениса ей была очень нужна…

– Помню.

От этого короткого слова он даже вспыхнул, но все же справился с эмоциями:

– Я сел в его «Рено», огляделся, машинка уютная, чистенькая, и заметил, что на заднем сиденье лежит такой, знаешь, транспарантик, который на крышах машин ставят: «Автошкола «Мотор». Я еще схохмил: мол, не самое оригинальное название, а он засмеялся и говорит: зато, дескать, надежное, а то было оригинальное – «Нимб», так их закрыли после того, как они права в ГИБДД своим курсантам за деньги и без экзаменов помогли выправить, ну так несколько человек оттуда и правда нимбом обзавелись, в смысле, в авариях погибли.

Автомобили с транспарантом «Автошкола «Нимб» и в самом деле разъезжали одно время по улицам, заставляя Алену содрогаться. Эта школа просто обязана была плохо кончить, что и произошло. А впрочем, бог с ним, с «Нимбом».

– Автошкола «Мотор»! – обрадовалась Алена. – А где она находится? Он тебе этого не сказал?

– Сказал. Проспект Ленина, 15а. Или б. Не помню точно.

– 15а? – Алена не удержалась от смеха. – Или б? Ну и совпадение!

– А что такое?

Рассказывать ему про приключения в проулке не было никакой охоты. Пора было смываться. Выдав ценнейшую информацию, Денис определенно снова поставит вопрос о гонораре. И отшить его можно будет только в грубой, очень грубой форме. Невежливо как-то, но придется, видимо…

Но тут Алене повезло.

Дверь приватного зала приоткрылась, и оттуда появилась встревоженная Ира Габсбург в своей знаменитой футболке.

– Калиф! – громким шепотом вскричала она при виде Дениса. – Ты что, сдурел?! Твоя очередь читать! Давай быстро. А то сейчас Мертваго влезет – и фиг ты потом успеешь, он же всех усыпит, после него только пиво допивать и по домам расходиться! А ты потом опять будешь бухтеть, что тебя в Лито зажимают. Быстро, ну!

Денис ринулся было к приватному залу, потом затоптался на месте, озираясь на Алену. Он очень напоминал сейчас знаменитого буриданова осла, однако сделать выбор ему помогла все та же Габсбург. Подскочила, схватила за плечи – и втолкнула в зал. Обернулась к Алене:

– Извините. Такое дело… творческий процесс и все такое.

– Я понимаю, – улыбнулась Алена и добавила от всей души: – Футболка у вас красоты замечательной!

Нет, она умела быть благодарной, зря Денис ее упрекал…

1985 год

– Ты знаешь, что такое экспертиза? – спросила Наталья, вынимая из папки несколько скрепленных вместе листков бумаги.

– Ну? – по своему обыкновению полувопросительно ответил Дима.

– Наши эксперты исследовали старый замок из квартиры Евгения Евгеньевича Маслякова и ключи из коллекции Вити Косихина. Вот это – заключение трассологической экспертизы. Можешь все это прочесть.

Дима покосился на отпечатанные на машинке строки:

– Надо мне…

– Как это – надо мне?! – подала голос его мать и легко, будто воздушное, подкинула со стула свое плотно сбитое тело, задрапированное красивым, блеклым японским шелком. Ткань, знала Наталья, была дорогой, и то, что Анненская эту ткань купила, свидетельствовало о том, что у нее все-таки водились свободные деньги, а то, что она сшила из этой материи именно такое платье, свидетельствовало еще и о полном отсутствии вкуса.

Анненская взяла заключение. Наталья откинулась на спинку стула – судя по всему, чтение будет долгим. Однако, пробежав только первые строки, Анненская отодвинула листки и села:

– А кто мне докажет, что тут все правильно? Как это проверить?

– Экспертиза – это и есть проверка. Ну, будете читать?

– Надо мне! – опять буркнул Дима.

– Тебе, может, и не надо, – не стала больше спорить Наталья. – А вот Вите и Славе очень даже надо.

– Для чего? – хмуро поинтересовался Дима.

– Так ведь экспертиза показала: ни одним из их ключей замок Маслякова не открыть.

– Ну и что же? – так же хмуро проговорил Дима.

– Не притворяйся, пожалуйста. Ты прекрасно понимаешь, что это значит.

– Выходит, я один за всех буду отдуваться? – не поднимая глаз, спросил Дима.

– Ну, за кого отдуваться, как ты выразился, сам решай. Но почему из-за тебя должны страдать ребята?

– А, экспертиза ваша… – отмахнулся Дима.

– Это как?! – подала вдруг возмущенный голос Анненская. – Это что же получается?!

– Получается, Тамара Владимировна, что мальчики не виноваты, – сухо ответила Наталья. – Мне еще после первого допроса показалось, что Дима оговаривает ребят.

Тот недоверчиво хмыкнул.

– Действительно показалось. Так, по мелким деталям… вроде такой, что с третьего этажа, где ты якобы стоял, не было бы слышно звона ключей. Да и мальчишки оба младше тебя, привыкли тебя и твоих дружков побаиваться – как же они могли предложить тебе идти на дело да еще определить такую подсобную роль? На васаре только сявки стоят, – нарочито грубо поддела его Наталья.

Дима молчал. Его мать тоже молчала, комкая подол.

– Потом, конечно, надо было видеть, как Витя и Слава вели себя в квартире Маслякова, – продолжала Наталья. – Слепому ясно, что они там впервые. А что такое алиби, ты знаешь?

– Ну?

– К тому же выяснилось, что именно в то время, когда была совершена кража, Витя, Слава и Витина сестра Ирина ездили на дачу к Косихиным – позагорать и собрать клубнику.

– Ну и что?

– Да то, что не могли они участвовать в это время в краже. Понял? Никак не успели бы. Это и есть алиби.

– Это как же так? – опять послышался пронзительный голос Анненской. – Выходит, один Димка виноват?

Наталья пожала плечами: выходит, мол, что так.

– А где же они раньше со своими алибями были? – неожиданно задала резонный вопрос Анненская.

– Да, мальчики нас сразу сбили с толку, это верно, – согласилась Наталья. – Едва их спросили, что они делали четвертого июля, как оба покаялись в краже. Еще бы, ведь Дима применил к ним такие меры воздействия, что им было не до алиби!

– Так ведь у меня тоже алиби есть! – взвился Дима. – Я к одному парню знакомому за кассетами ходил, ко мне ребята должны были… – И он осекся.

– Ну, ну, продолжай. Выходит, ты и себя оговорил? А зачем, скажи на милость?

Дима молчал. В его опущенных плечах была полная безнадежность. Наконец он поднял голову:

– Да наврал я насчет алиби, чего вы волнуетесь?

– Ах ты змееныш! – простонала Анненская, звучно хлопая себя по пухлым коленям. – Ты что же от своей правды отказываешься?

Она готова была наброситься на сына, но Дима и не глянул на нее.

– К какому дружку ты ходил? А? Ты фамилию назови, а они пускай его спросят. Ну как его фамилия?

– Его фамилия Степцов, Юра Степцов, – прервала ее Наталья. – Они с вашим сыном учатся в одной группе. – Похоже было, что Анненская впервые слышит эту фамилию. – Как видите, мы уже все проверили.

Дима что-то проворчал. Наталье послышалось: «Трепач!» Она бросила на него быстрый взгляд и продолжила:

– Ваш сын был там с половины второго до четырех, а потом он пошел к себе домой – слушать записи, которые ему дал Степцов. В тот вечер у вас были еще ребята. Кстати, в их присутствии Масляков и высказал Диме свои подозрения.

– Ничего себе – подозрения высказал! – пробурчал Дима. – За горло взял!

– Не пойму я! – Анненская устало прикрыла глаза. – За каким же чертом Димка сознался?!

– Вы меня спрашиваете? Лучше давайте спросим вашего сына, чего ради он вводил в заблуждение следствие?

– Ну вот! – надломленным, ожесточенным голосом произнес Дима. – Теперь, значит, меня за это посадят?

– А им бы хоть бы за что! – запричитала Анненская. – Не за то, так за это!

– Да успокойтесь вы! – Наталья не могла сдержать раздражения. – Что за кликушество!

– А ты на меня не пыли! – Анненская подскочила к Наталье. – Я те сына не дам! Одни крадут, а другие отдуваются? Кто же тогда крал, если не пацаны? Ты бы лучше вора искала, чем парня мордовать!

Наталья отстранилась:

– Да сядьте. Вы же слова сказать не даете. Вот вызову дежурного, и вас удалят с допроса.

– А нету таких прав! – Анненская деловито уселась. – Несовершеннолетний он, Димка. Хватит того, что вы в первый раз бог знает что с ним делали без меня. А теперь – нету прав!

– Да уж, насчет прав – это у вас четко! – И Наталья повернулась к Диме, стараясь говорить как можно спокойнее: – Ты сегодня много узнал о нашей работе.

– Ну?

– Слышал такое слово – ориентировка?

– Ну?

– В одной из наших ориентировок были указаны список и приметы похищенного у Маслякова. Ориентировки рассылаются по всем отделениям милиции. И некоторое время назад мы получили известие…

Дима вытер ладони о брюки.

– Вещи Маслякова найдены. Тот, кто обворовал квартиру, задержан. У него изъяты и брюки, и магнитофон, и даже фломастеры.

– Да ты что?! – радостно воззрилась на нее Анненская. – И кто же это мурло?

– Опять чего-нибудь напутали, – проворчал Дима.

Наталья задумчиво смотрела на него:

– Да нет, тут уж только не напутали. Впрочем, прочтите-ка. – И она протянула им еще один листок.

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ПРЕКРАЩЕНИИ УГОЛОВНОГО ПРЕСЛЕДОВАНИЯ.

4 июля этого года на квартире у гр. Маслякова Е.Е., проживающего по адресу: пос. Сортировочный, ул. Пригородная, 16а, кв. 49, была совершена кража. В ходе расследования уголовного дела было установлено, что кражу совершил несовершеннолетний Анненский Д., ранее привлекавшийся к уголовной ответственности по ст. 96, ч. 3.

Несовершеннолетний Анненский, допрашиваемый в качестве подозреваемого, показал, что кражу он совершил совместно с несовершеннолетними Косихиным и Шибейко.

Косихин и Шибейко вначале дали признательные показания. Однако при их проверке на месте преступления, в квартире Маслякова, они не смогли дать правильные сведения о месте нахождения похищенных вещей в квартире.

В дальнейшем Косихин и Шибейко от первоначальных показаний отказались, пояснив, что взяли на себя вину, потому что боялись мести Анненского.

По оперативным сведениям, ни Косихин, ни Шибейко, ни Анненский вообще не причастны к совершению данной кражи. Анненский оговорил себя, поскольку прежде отбывал наказание в колонии и не верил, что удастся отвести от себя подозрение. Виновный в краже Орденко В.В. задержан…»

Пока Анненские читали, Наталья наблюдала за ними. Дима нервно пробежал текст, по крайней мере, трижды, прежде чем глаза его матери добрались до последней строки.

– И… что теперь? – непривычно робко спросила она.

– Да ничего теперь! Домой можно идти, только и всего.

Дима поднял на нее встревоженный взгляд.

– Ах ты, ми-и-илая! – Голосок Анненской тянулся, как растаявший сахар. – Ну уж спасибо тебе! Вот ведь и в милиции люди есть! А если что – приходи, тебя всегда устрою, знаешь куда!

Наталья вздохнула. Да…

– Спасибо, думаю, что обойдусь.

– Нет, не зарекайся, – по-свойски подхватила Анненская, – хотя… Горбишься на этих детей, а они тебя же потом так обделают! Вон мой… а какой золотой был ребеночек! Все в путешествия норовил отправиться. Как-то не спросясь сел на электричку да и укатил к бабке аж на Ветлугу! Ну я ему потом вломила! А свекровка все ныла: мол, жалей, Томка, мальца, не бей! Мало, мало я его била. Всю дурь так и не выбила. Ну погоди, придем домой, я тебе задам! – взвыла она, но больше, чувствовалось, для самоутверждения: едва ли для сына что-то значили материнские увещевания. Да и что она может сказать ему? Обругает лишний раз… И несмотря на свою неприязнь, Наталья ощутила и невольное сочувствие к Анненской. Ведь тот, кто должен быть для нее самым родным, – самый чужой для нее человек. Вот придут они сейчас домой, если Дима вообще не сбежит по дороге к какому-нибудь приятелю, – придут чужие. И Анненская обрушится на сына с бранью. И он, конечно, ей ответит. Да уж и мать у Димы… но ведь мать! Почему же он о ней совсем не подумал? Как он мог взять на себя такое обвинение?

– Дима, подожди еще немного, – попросила Наталья. – Надеюсь, ты понимаешь, что тебя действительно можно привлечь к ответственности за обман следствия? По сути дела, из-за тебя мы шли по ложному пути.

– При чем тут я?

– Но ведь ты же самым настоящим образом шантажировал Косихина и Шибейко, чтобы они подтвердили твои показания. Объясни, зачем тебе это было нужно?

Дима молчал. Анненская переводила взгляд с Натальи на сына.

– Что-то я не пойму, – в голосе ее вновь зазвучало раздражение. – Можем мы идти или нет?

– Одну минуту, – попросила Наталья. – Погодите.

– Да чего еще годить? До вечера тут сидеть? Кончено дело – так и кончено!

– Послушайте! – встала Наталья. – Ну неужели вам хотя бы не интересно, для чего ваш сын столько времени всех тут за нос водил?

– А я так вижу, что больше вам и делать нечего! Не туда смотрели, вот и водил.

– Ну, это вы так легко ко всему относитесь. А за что должны были страдать матери Косихина и Шибейко? Хорошо, мальчишки слабые, глупые, но при чем тут матери?

– Ай, ай, держите меня четверо! – запричитала Анненская. – Ну так и что? Бабы те всю жизнь за своими мужиками прожили, как за каменной стеной, ни забот, ни хлопот, что же таких недоумков вырастили, которые сами на себя наговаривают?

– Вы помните показания мальчиков? Помните, чем грозил им ваш сын?

– А ну так и что? Ирка – кобылица, ткни пальцем – сок брызнет. Ей уже давно мужика хорошего надо, чтобы прыщи с рожи сошли…

– Замолчите!

– Чего я молчать должна? Ишь, о матерях заботится! А кто про меня подумал, сколько я с этим притырком намаялась? Муж ушел, а у нас одна комната, ни привести кого, ничего. И вот домаялась. Отблагодарил, паскуда!

Еще страшнее, чем лицо Анненской, показалось Наталье лицо ее сына: такое на нем было равнодушие. Не злоба – отрешенная скука.

– Ну, достаточно, – сказала Наталья. Ей захотелось уткнуться лицом в холодный стол и заплакать. – Все, идите.

Анненская, не прощаясь, вылетела в коридор. Дима тоже вышел, не взглянув на Наталью, ничего не сказав.

Наши дни

Говорят, всех преступников непременно тянет посетить место преступления. Пожалуй, это свидетельствует об их глупости, потому что, сколько их похватали там, где они вступили в пресловутое противоречие с УК, об этом только уголовной хронике известно. Но тяга эта порою бывает неодолимой, факт, сродни, прямо скажем, алкогольной или наркотической зависимости, и убедиться в этом могла наша героиня, которая, выйдя из «Бумс-Раунда» и несколько прочистив легкие от табачного дыма, вдруг ощутила настоятельную потребность свернуть в тот темный проулок и посмотреть на «Лексус» с раскрывшимся аэрбегом.

Свернуть-то она свернула и даже сделала несколько шагов, однако до места происшествия не дошла, потому что и отсюда было видно: никакого «Лексуса» там и в помине нет.

Алена приостановилась от изумления. Честно говоря, она предполагала, что хотя бы одна милицейская машина там окажется. Ну вот как-то не хватало ей нынче кадров из «Улицы разбитых фонарей» или «Убойного отдела»…

А впрочем, за тот час, который она провела среди молодых литераторов, милиция уже наверняка уехала. И пострадавший «Лексус» тоже.

– Ты дура или правда такая храбрая? – пробормотал кто-то.

Какой-то был вечер таинственных голосов, честное слово! Сначала грабитель, потом Денис, теперь…

Ха, опять грабитель!

Нет, ну правда – тот самый, мужик в «имитации». Правда, на сей раз он исполнял роль не татя нощного (вообще-то вечернего, но это роли не играет), а мирного прохожего. Но – случайно или намеренно – стоял от Алены Дмитриевой на некотором расстоянии. То есть голос она его слышала, однако шаловливой ручонкой вряд ли достала бы, пожелай, к примеру, его схватить и применить очередную порцию мер физического воздействия.

– А вы еще не угомонились? – высокомерно спросила Алена. – Что, если я в милицию пойду и опишу ваши приметы? Наверняка участковый этого района вас опознает. Судя по всему, вы тут постоянно промышляете.

Он отошел еще на шаг и принял такой вид, как будто немедля готов задать стрекача. Однако голос его звучал по-петушиному бодренько:

– Никуда ты не пойдешь! Хотела бы заявить – уже давно заявила бы. Я б на тебя тоже заявил, было бы кому.

– Театр абсурда какой-то, – хмыкнула Алена. – Я в чем виновата?!

Строго говоря, можно было просто плюнуть на него и ехать домой. Вон остановка в двух шагах. Но Алене всегда нужно было расставить все точки над i, а также над ё! Порой это делало нашу героиню занудой, но частенько приводило к весьма неожиданным результатам…

– А кто виноват, что у него подушка выскочила? – обиженно спросил мужик. – Я, скажешь?

– Скажу, – покладисто ответила Алена и в самом деле сказала: – Вы.

Она со всем миром была на «вы» – во всех, даже в самых люмпенских его проявлениях…

– Так это ж ты меня толкнула! – взвыл он обиженно.

– Вижу, вы имеете представление о причинно– следственной связи, – одобрительно кивнула Алена. – Вы ударились о машину потому, что я вас толкнула. А почему я вас толкнула, не подскажете?

Он пожал плечами:

– Видать, померещилось тебе что-то, ну ты и…

Алена смотрела на него во все глаза. Видала наглецов, но таких!..

С другой стороны, он ведь прав, вот в чем смех. Ей померещилось, что у него в руках нож. А это была линейка.

Нет, нормально, так и есть, Алена Дмитриева во всем виновата!

Не сдержавшись, она рассмеялась. Мужик тоже нерешительно улыбнулся. Они как бы подписали пакт о ненападении. Временный… но подписали.

– Нам с вами повезло, что милиция уже уехала, – сказала Алена. – И повезло, что не отыскался свидетель со стороны, а не то мы с вами в КПЗ рассуждали бы о причинно-следственной связи.

– Да не уехала она никуда! – вскричал мужик пылко. – В том-то и дело! Понимаешь?

Алена вгляделась в проулок. Нет, конечно, ее зрение орлиным назвать было никак нельзя. Иногда она даже очки надевала, когда читала Брокгауза – Ефрона, к примеру, но никакой машины милицейской в проулке точно не было.

– Не пойму… – пробормотала она.

– И я не пойму! – столь же пылко вскричал ее собеседник. – Хоть убей.

– Да не стану я вас убивать, нет у меня к этому ни малейшей тяги, – отказалась Алена. – Лучше толком объясните, что там с милицией.

– Да мне бы кто объяснил, – вздохнул он. – Ну вот ты скажи, ну вот если у тебя есть «Лехус» и тебе его кто-то раскурочил, подушку вышиб, ну ты что делать будешь?

– Да милицию вызову, какой тут может быть вопрос?

– Конечно! Или хотя бы шум поднимешь, людей поспрошаешь, кто что видел, кто что заметил и все такое. Верно?

– Ну конечно.

– Так вот! А он, этот с «Лехуса», прибежал откуда-то с этой стороны, – бывший разбойник махнул рукой в сторону проспекта Маршала, – видать, за сигаретами туда бегал, подошел к машинке, сел да уехал.

– Что вы говорите! – изумилась Алена.

– Да что слышишь. По сторонам посмотрел так, – мужик втянул голову в плечи, потом как бы вынул ее оттуда, подбородок выдвинул и повертел головой туда-сюда, – сел в машинку свою и умотал. Никакого шума, ничего.

– И подушку не убрал?

– Не, ну ты вообще, – укоризненно покачал головой мужик. – Как бы он поехал? Вынул что-то из кармана, видать, нож, проколол ее, смял, влез кое-как на свое место – и уехал. Умотал, как ненормальный! Может, у него «Лехус» краденый был? Угнанный? Тогда все понятно. Но ты знаешь что?!

– Что? – затаив дыхание, спросила Алена, а сама подумала, что этому разбойнику детективы бы писать. Умеет же он держать человека в напряжении!

– А я видел этого типа потом. Я тебе точно говорю. Видел! Вот только что, перед тем как на тебя наткнулся. Он помелькал около вон той остановки, – разбойник махнул рукой, – с девахой какой-то поговорил, а потом она ушла, да и он куда-то подевался.

Алена огляделась.

Никого.

Ну и ладно. Ну и замечательно. Еще разборок с очередным «Лексусом» ей не хватало!

– Будем считать, что нам повезло, – переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо поглядывая в сторону остановки, сказала Алена. Вдали показался троллейбус. – До свиданья, всего наилучшего!

– Ну давай, удачи! – дружелюбно сказал разбойник.

Алена уехала.

1985 год

Наконец усилия следователей прокуратуры и милиции по делу об убийстве Катерины Долининой объединились, однако никакой особой радости для Натальи в ее совместной с Никитой работе не было.

Каждый день вмещал множество встреч и бесед. Искали пресловутого «двоюродного брата Кольки Кучерова» среди друзей и знакомых Кучеровых и Гавриловых. Наталья встретилась с Валей Сазоновой, но ничего, характеризующего «болтливого» и его компанию, Валентина более не вспомнила. Тогда Наталья вызвала к себе ее подруг, бывших в тот майский день на Садовой в гостях у Валентины.

«Видимо, я старею, – подумала Наталья, когда девушки вошли в ее кабинет. – Ведь женщине положено завидовать красоте, и молодости, и туалетам других женщин. А я просто восхищаюсь этими девочками, как мать-старушка, и воображаю, что вскоре и моя Лидочка станет такой же рослой, румяной и кудрявой красоткой, разве что, может быть, не будет так увлекаться косметикой, и беспокоюсь только об одном: справлюсь ли с ее нарядами…»

В одной из девушек Наталья с удивлением узнала ту самую приветливую хозяюшку, у которой она совсем недавно отстирывала в пионерском лагере свое платье. Ее звали, Наталья помнила, Людой, фамилия оказалась – Бочинина. Она только на днях вернулась в город, закончив практику в столовой пионерлагеря. С первого сентября начинались занятия в училище, а пока Люда отдыхала. Она, узнав Наталью, сразу как-то успокоилась, пропала испуганная настороженность, с которой девушка вошла в кабинет.

Подруга ее, Таня Смирницкая, была совсем иной. Явилась она со скучающим выражением на лице, что никак не вязалось с нервностью движений. Попыталась даже закурить из забытой кем-то на Натальином столе пачки «Опала», но едва не подавилась дымом и, погасив сигарету, то и дело потихоньку покашливала: видимо, с непривычки саднило горло.

Отвечала на вопросы Люда, а Татьяна больше молчала, и Наталья, исподтишка поглядывая на нее, все время встречала внимательный взгляд ее зеленовато-карих глаз. Когда она перешла к вопросам о внешности представителей той четверки, что встретилась девушкам на перроне Садовой, Татьяна вообще ничего не могла вспомнить. Впрочем, Люда тоже:

– Описать не могу, а если бы увидела, так, может, узнала бы.

– Ну как это может быть? – удивилась Наталья. – Вы же их забыли.

– Да, забыли отдельные черты. А впечатление…

– Впечатление складывается из отдельных черт. Ну постарайтесь припомнить хоть что-нибудь определенное! – настаивала Наталья.

– Столько времени прошло! Мы же не знали! – огорчилась Люда.

– Да, – поспешно подхватила Татьяна, – да, вот именно.

Наталье оставалось только разочарованно вздохнуть.

– Скажите, – спросила Татьяна, – а что – точно они убили? Может быть, это не они? А кто-то из местных?

– Может быть, – согласилась Наталья. – Но затем нам и нужно их найти, чтобы узнать все наверняка.

– Но вы все-таки не уверены, – продолжала настаивать Таня. – Вы сомневаетесь!

– Естественно! Думаешь, мне хочется, чтобы те мальчишки оказались убийцами? Я буду счастлива, если мы их найдем, а они окажутся ни при чем. Хотя, конечно, это будет означать, что версия ошибочна и надо отрабатывать новую. Новые хлопоты, новые поиски… Затянется дело, время упустим. И все-таки я бы предпочла, чтобы убийцей оказался опустившийся, закоренелый рецидивист, чем кто-то из ребят. Но беда в том, что именно после встречи с ними Катерина Долинина исчезла.

– А она вообще кто? – спросила Люда.

– Долинина была очень сложным человеком, но бесспорно одно – ее доброта. Понимаете, она была не только добра ко всем без исключения людям, но и необыкновенно жалостлива. Она работала санитаркой и, говорят, не чуралась никакой грязи, никакой боли.

– А Валентина рассказывала, что, говорят, эта ваша Катерина была чуть ли не бичихой, пока замуж не вышла, да и то весь дом на муже держался, а она что хотела, то и делала… – вызывающе сказала Татьяна. – И дети у нее от кого попало.

– Ну и что?

– А то, что несправедливо это как-то! Вот найдете вы того человека, его расстреляют или там десять, пятнадцать лет дадут, а из-за кого? Было бы из-за кого!

– Да ты что, Таня! – возмутилась Люда. – Человека же убили!

– Да, – сказала Наталья, – прежде всего это. И у нее остались дети, которые любили ее, как все дети любят своих мам, и для них безразлично, что об их матери говорили. Главное, что ее у них больше нет… Хотя ты права, Таня, говорили о Долининой много. На станции – что она была «чуть ли не бичихой», а в больнице – что она к больным относилась так, будто сама их всех родила.

Люда сконфуженно улыбнулась. Татьяна, не скрываясь, фыркнула, и Наталье стало тоскливо.

Она механически заканчивала оформлять протокол, в сотый раз ругая себя за то, что снова пустилась в рассуждения там, где это совсем не нужно. Молодые и так напичканы сомнениями и недоверием по отношению к взрослым, зачем же вновь пробуждать в них эти чувства? Они сами узнают когда-нибудь из своего – да, именно из своего – горького опыта, что человек меняется на протяжении всей своей жизни, – это и значит: он живет. А для других эти глубокие, внутренние процессы, происходящие в его душе, не всегда заметны, и вообще, мы слишком заняты собою и слишком мало знаем о других, чтобы правильно понять и оценить порою даже самые незначительные или, с нашей точки зрения, бесспорные поступки другого человека. И вот бы не забывать еще о том, что они, эти другие, так же придирчиво судят и нас в душах своих…

– Ну хорошо, спасибо вам, девочки. – Наталья дала им подписать протоколы. – Если вдруг вспомните что-то еще – приходите. Или… – она быстро черкнула номера телефонов на листочках, – или звоните. Тут и домашний есть.

– …Ну что? – сказал Никита. – Вернемся к нашим брюнетам?

На столе лежали листы бумаги, вдоль и поперек исписанные фамилиями. Это и были те самые «брюнеты». Для того и собрались сегодня у Никиты в кабинете Кучеров с сыном, вызванным телеграммой, и Гриша Гаврилов с матерью, чтобы попытаться вспомнить всех молодых людей из числа своих знакомых, которые знали Гришу и его двоюродного брата Николая, знали об их родстве, о том, где живет семья Коли.

Сегодня работа шла быстро, сосредоточенно, напряженно. Младший Кучеров оказался парнем сметливым. Он быстро понял, что от него требуется, и его память мгновенно восстанавливала полузабытые имена людей, так или иначе подходивших под «стандарт». Этот самый «стандарт» определили следующим образом: брюнет, невысокий, худощавый, разговорчивый, возраст – грубо – от пятнадцати до двадцати, знает обоих братьев…

– Нет, – сказал вдруг Гриша, вглядываясь в свой список, который был куда короче, чем у Николая. – Это вовсе не значит, что он знал меня. Он знал, что у Кольки есть двоюродный брат. И этого могло быть достаточно. Он ведь не спросил, кто из них Гриша Гаврилов.

В углу, в кресле, тихо шевельнулась его мать. За те дни, когда Гриша был как бы не в себе, когда она не раз переходила от недоуменного раздражения на сына к отчаянному страху за него, ей многое открылось в нем. Ведь первое столкновение с жестокостью и смертью стало для него и крушением первой любви. И хотя Гриша не виноват ни в чем, Вера Павловна по-женски могла понять другую женщину, пусть и юную, у которой любовь сменилась страхом и отвращением.

А странно, что сын полюбил именно Машу, хотя у него были знакомые девчонки с виду поинтереснее. Она, конечно, непростая девочка, в ней чувствуется некое глубоко скрытое беспокойство, словно бы ее мучает что-то, оттого так тревожны ее серые глаза, но это не сразу разглядят невнимательные мальчишки. Сколько раз Вера Павловна, с тех пор как заметила, что сына начали интересовать девушки, исподволь наблюдала за ним – не то насмешливо, не то ревниво следила за его делано-равнодушными, притворно-холодными взглядами. Особенно в электричке. В субботних и воскресных электричках собираются люди, формально незнакомые, но за долгие месяцы поездок на дачу успевающие примелькаться друг другу, и если при посадке в вагоны все еще деловито хмурятся, путаясь в своих и чужих мешках и ведрах, спешат занять сидячие места, то потом, когда усядутся и успокоятся, замораживающая невежливость как бы тает – и кто дремлет, кто в окошко глядит, кто потихоньку беседует, кто соседей рассматривает. Некоторые уже и раскланиваются. Кое-кто знает друг друга по именам. Парни и девушки тоже проявляют робкий взаимный интерес. Они, Гавриловы, например, чуть ли не весь прошлый год оказывались рядом с одной семьей – здоровались, переговаривались. Те сходили на следующей станции посли них. Да вот и в апреле, когда поехали убирать с участка зимний мусор, снова увидели знакомых. Мать постарше Веры Павловны, очень полная и очень забавная в своих тренировочных брюках, отец ездит редко, всегда что-нибудь читает в поезде, а мальчик, сын их, одних лет с Гришей или чуть младше, чем-то похож на него: тоже тоненький, узкоплечий, глазастый, чернявый, только брови гуще срослись на переносице.

– Гриша, – робко спросила Вера Павловна, – а того мальчика из электрички ты записал?

Гриша посмотрел на нее с досадой:

– Ну при чем тут он? Откуда ему Колю знать? Он и меня едва знает. Я ему и не говорил, что у нас на Линде родня.

– А я, кажется, как-то упоминала… – сказала Вера Павловна. – Его зовут Олег, да?

– Ну что же, запишем и Олега. Итого, у нас пятнадцать брюнетов получается! – шутливо схватился за голову Никита, хотя ему было совсем не до шуток: ведь чуть ли не половина этих брюнетов известна только по именам, не было ни адресов, ни мест работы или учебы – даже приблизительно. У многих даже фамилий нет.

Наши дни

Собственно, вся эта ерунда с «Лексусом» и его несчастным аэрбегом занимала Алену первые две минуты после того, как она села в троллейбус. Главное, что дело уладилось, видимо, без особого ущерба для владельца. И в самом деле, «Лексус» – машинка не для бедных и даже не для среднего класса. А причинили ущерб без всякого умысла… Так что совесть может быть чиста – и может спать спокойно, баюшки-баю!

Совесть-то уснула, а вот Алене в этот вечер снова долго не спалось. Ей хотелось сразу поехать в эту самую автошколу, но, понятное дело, никакого смысла в этом не было, на ночь-то глядя. Поискала сайт школы в Интернете – иногда, бывает, большие организации, рекламируя себя, выставляют фотографии своих сотрудников, – но не нашла ни фотографий, ни самого сайта.

Опять не без робости заглянула на Автофорум. Довлеет дневи злоба его, и обе «Страшные мести», первая и вторая, давно канули в форумскую Лету. Однако в углу экрана мигало окошечко с конвертиком – знак того, что Алене пришло сообщение от какого-то юзера. Еще не открывая письма, она уже прочла имя адресата: Внеформата.

Черт тебя возьми…

Неохота было читать, что он там написал, однако Алена все же открыла письмо в надежде, что человек вдруг да возьмет назад свои дурацкие угрозы.

Ну да, держи карман шире! Взял! Не взял, а только добавил!

«Время поджимает», – было написано в послании. И стоял издевательский смайлик-улыбочка :-).

Весело этому уроду!

Алена посмотрела на время отправки сообщения – семь вечера. Она как раз искала этот чертов клуб и шлялась по темным переулкам. У нее чуть сердце от страха не разорвалось, когда этот тать нощной на нее набросился! А в это время Внеформата сидел себе дома, играл, наверное, на компьютере в разные стрелялки и считал необходимым между делом подгонять писательницу Дмитриеву. Эх, добраться бы до него… узнать бы его телефон…

Эх, ну почему Денис так зациклен на сексе с ней? Ну видит ведь, что не нравится ей, чего навязывается? Разве не мог просто по-человечески, не требуя награды, помочь? Нет же…

Тут Алене пришло в голову, что Денис, по сути, ни разу не получил от нее награды. Ни в прошлом году, когда помогал похитить красавчика Романа, ни сейчас, когда сообщил все, что знал, о человеке под псевдонимом Снег. И, конечно, прекрасно понимает, что ничего ему от хладнокровной писательницы не обломится, даже если он пустит в ход все свои хакерские уловки и раздобудет ей координаты Внеформата. Поэтому и не выражает радостной готовности ей помогать…

А впрочем, не факт, что даже Денис со всем своим мастерством может вычислить Внеформата. Предположим, тот заходит на форум не со своего домашнего компьютера и даже не с сотового, а приходит в какой-нибудь интернет-салон, к примеру, на почтамте, и оттуда украдкой выползает в Сеть…

Почему бы и нет? Анонимность не запрещена законом, не далее как осенью Алена столкнулась с подобной уловкой, когда пыталась разобраться в этой странной истории с кражей своей рукописи, а потом с пропажей фрагментов одной старой картины[7].

С другой стороны, в том случае анонимничал мальчишка, который расплодил на форуме ботов[8] и тщательно скрывал это от всех своих собеседников. Здесь же играет человек вполне взрослый. И если он так увлекся набрасыванием покрова тайны на свою фигуру, то можно относительно этой фигуры начать строить разные предположения.

Можно строить. А можно и нет. К разгадке ника Внеформата Алену это не приблизит ни на шаг. И не помешает ему навредить ей. Вернее, Дракончегу. Но ведь это все равно, что ей…

Ужасно захотелось позвонить Дракончегу, спросить, как дела, но обмениваться звонками между ними было принято только в самых крайних случаях. Сейчас не тот вариант. И время не то. Дракончег небось в кругу семьи. Нет, переступать магическую черту этого круга Алена совершенно не намерена!

Зазвонил телефон.

«Дракончег! – так и ударило мыслью. – Этот тип не стал ждать окончания моих поисков и добрался до его жены!»

Посмотрела на дисплей – да и ахнула. Никакой это был не Дракончег, а Денис! Вот это да, оказывается, в памяти Алениного телефона с тех давних времен сохранился его номер и старая запись: Stork, то есть Аист. Именно благодаря этому слову Алена и вычислила в свое время Дениса, который очень сильно шифровался, надеясь заманить писательницу в постель и прельщая ее фотографиями своего сводного брата… которым оказался Дракончег.

Да уж, та история была полна нетрадиционных сюжетных ходов!

Хм, а ведь Алена и забыла, что Дракончег и Денис – братья. И если Денису сказать, что найти Внеформата нужно потому, что он может навредить Александру (так звали Дракончега), он может подсуетиться задаром.

Но в том-то и беда, что Денису нельзя об этом говорить, потому что он и заподозрить не должен, что между Аленой и его братом что-то есть.

Боже сохрани!

Телефон умолк, но тут же зазвонил снова. И вновь на дисплее появилось слово Stork.

Опять за рыбу гроши. Отчитал, наверное, стихи и вспомнил, что вопрос о гонораре остался открытым.

Ну, таким он и останется, голубчик.

Словно услышав или угадав эти ее мысли, телефон умолк, и больше Денис не звонил. А Алена пошла спать, больше-то она ничего не могла толкового сделать. Вот разве что роман пописать немножко, да ведь с такой жизнью не до романа…

Ничего. Завтра с утра пораньше – на проспект Ленина, 15а или б, в автошколу «Мотор»!

1985 год

У Саши Дугласа умерла тетка. Он попросил Наталью, Ларису и еще одну девушку из отделения – паспортистку Вику – помочь ему с устройством поминок.

Дело это выдалось таким хлопотным и утомительным, что Наталье теперь казалось, что не вчера вечером, а по меньшей мере неделю назад пришли они в эту квартиру и начали готовить обязательные компот и борщ, тушить мясо для солянки, варить рис… И поиски по соседям посуды и табуретов, и суета вокруг стола с блюдами для первой, второй и третьей смены соседей, бывших товарок покойной по овощному магазину, знакомых, Сашиных приятелей, помогавших в устройстве похорон… Хорошо еще, что руководить молодыми женщинами взялась дальняя родственница, знавшая все обрядовые обычаи, а то чуть ли не больше, чем от хлопот, они устали от страха сделать что-нибудь не так.

Наталья и не заметила, когда отсуетились – и все разошлись. Просто вдруг не Лариса с Викой стали подносить грязную посуду к мойке, возле которой несла она бессменную вахту, а сам Саша. Поняв, что девчонки попросту сбежали, она слегка обиделась, а потом мельком подумала, что это неспроста. Но было не до мыслей об этом. Закончив с посудой, Саша растащил по соседям одолженную мебель, а Наталья помыла полы.

Было уже поздно. Из открытой балконной двери доносились сильные запахи душистого табака и петуньи: балкон был весь уставлен ящичками с цветами. В тюлевую занавеску бились комары. В комнате светилось только маленькое бра над диваном, и было так уютно, что Наталья боялась даже подумать, как далеко ей добираться домой. Она откинулась на диванную подушку и, видимо, задремала на какое-то мгновение, потому что испуганно вскинулась, услышав рядом Сашин голос:

– …не тетка мне. Чужая, даже не родня. И мачехой не назовешь, хотя считалась отчиму женой. Да ведь отчим и с матерью моей был не зарегистрирован. Чужие… А я их всех хоронил. Там они все рядом: отец, мать, отчим, она вот теперь… А для меня там места нету, в той оградке.

– Что это ты говоришь, не пойму, – с сонной укоризной произнесла Наталья.

– Меня, если вдруг что, и проводить некому…

– Не надо, Саша, зачем ты… Ну я пошла… – сказала Наталья, силясь подняться с дивана.

– Останься, – тихо попросил Саша, и Наталья не сразу поняла, какой смысл он вкладывает в это слово. – Останься здесь, – попросил он еще тише. – Если не хочешь здесь, то пошли ко мне домой… или к тебе… или на улицу, или куда хочешь. Только не уходи.

Наталья молчала, сложив руки на коленях, сонно удивляясь его словам, пока не почувствовала, что еще миг этого похожего на согласие молчания – и он просто не даст ей уйти. Она попыталась встать с дивана:

– Нет, я ухожу.

– А когда же ты замуж за меня пойдешь? – печально спросил Саша, удерживая ее за руку. – Сколько ты меня мучить будешь, а? Я же люблю тебя. Это разве мало? И с Лидочкой бы поладили, и с мамой твоей… Ну что ты меня томишь? Да и о себе подумала бы. Сама, все сама – разве можно так всегда?

– Нет, – невпопад сказала Наталья и невольно зевнула.

– Ну, подумай, годы пройдут – как, где? – кинешься, а они ускакали. А ты одна, и дочка без отца, и никого… Сколько женщин одиноких кругом, разве ты не видишь, они же несчастные. Тебя ведь даже некому пожалеть. А дочка…

– Господи, ну что ты все о дочке! – вспылила Наталья.

– Да о ком же? Она про отца не спрашивает? Почему, дескать, ты не с ним? А ты же срываешься, я знаю, какая ты бываешь, и денег не хватает, ты ей в чем-то отказываешь, а скоро она будет просить больше и вдруг подумает, что с ним лучше… – бормотал Саша будто бы бессвязные, невнятные слова, но Наталья все понимала, потому что об этом же с постоянной навязчивостью твердила ей мать, правда, уже который год сводя это к возвращению Натальи к мужу.

– А я все понимаю, потому что сам был без отца, отчим появился, когда я уже вырос… Ребенку надо, чтобы его прикрывали с двух сторон, иначе ему холодно, понимаешь? Понимаешь?! – вдруг выкрикнул он.

Наталья грубо вырвала у него свою руку и ушла.

Листья в свете фонарей казались покрытыми серебрянкой, будто могильная оградка. Млечный Путь был похож на размазанное по небу облако. Автобусы еще ходили. Наталье захотелось прямо сейчас поехать к матери, разбудить Лидочку, схватить ее, теплую, тяжелую со сна, увезти, утащить, прижимая, от всех спрятать, дышать ею, знать, что дочка только с ней и только ее! Но мать устроит скандал. И сил нет, нет…

Она тащилась по лестнице, считая минуты, отделяющие ее от той, когда наконец можно будет лечь. Не умываясь, кое-как пошвыряла на тахту простыни, подушку, упала…

И телефон.

Ничего не надо, даже разговора с Никитой, иначе она закричит ему то же самое, что кричал ей Саша. Нет, спать! Но трубку все-таки сняла.

…Люда Бочинина, оказывается, весь день пыталась дозвониться до Натальи, чтобы сообщить, что сегодня они с Таней Смирницкой видели в поликлинике двух парней, кажется, из той компании, что была на Садовой. Ребята ставили в регистратуре печать на больничный лист.

Договорившись, что Люда с Таней придут к ней завтра пораньше, Наталья погасила свет. Она лежала и думала о том, что наконец-то ей улыбнулась удача. Эта улыбка чудилась ей в мерцании звезд, а вскоре она проснулась оттого, что плакала. Приснилось ей, что Саша Дуглас украл у нее Лидочку и продавал ее Никите, который никак не хотел платить нужной Саше цены и твердил: «На что она мне, да еще за такие деньги!»

Наталью трясло от горя. Не скоро она смогла успокоиться и уснуть опять.

Только проснувшись по будильнику, Наталья вспомнила, что, оказывается, сегодня дежурит. До полудня вызовов не было – повезло. Однако не было и девушек. Впрочем, Наталья не сидела сложа руки в ожидании: позвонила заведующей поликлиникой и попросила составить справку о том, кому вчера закрывали больничные листы.

Но звонок заведующей мало что разъяснил: поликлиника для взрослых, пациентам больше шестнадцати, это раз, во-вторых, самому молодому, чей бюллетень закончился в эти дни, тридцать лет, и вообще, это женщина. Значит, юноши могли оказаться родственниками или знакомыми больного. Но кого именно? Наталья вздохнула и принялась записывать все, что диктовала заведующая. Та обладала густым, плотным голосом, у Натальи гудело в ухе и ломило плечо, которым она прижимала трубку, а список фамилий все рос и рос… Едва он закончился и Наталья вспомнила, что Люда с Таней так и не пришли, как в дверь заглянул инспектор угрозыска Голубь:

– Дежурненькая, на выезд!

Водители в отделении были, как и машины, пожилые и усталые: шутка ли, ближайшая граница района в двадцати километрах от отделения! Сегодня, правда, повезло: до Березовки какая-нибудь тридцатка. А происшествие тревожное: в лагере труда и отдыха местные напали на городских школьников.

– Вы себе представляете? – возмущалась рыжеволосая молоденькая учительница, куда больше похожая на школьницу, чем ее подопечные – десятиклассницы. – Нет, это просто предел всему! Ребята даже не рискнули позвать на помощь!

– Им ведь пригрозили, Светлана Анатольевна, – вмешался стройный темноволосый паренек с приятными чертами лица. – Это же понятно!

– Что, что тебе понятно? – чуть ли не со слезами спросила Светлана Анатольевна. – Тебя терроризируют, а ты сидишь сжавшись в углу?

– Ну я-то не сидел, – обиделся парень.

– Да, тебе повезло, Табунов. Вовремя ушел. А не ушел бы – точно так же вел бы себя, как эти «жертвы». Скажешь, нет? – распалилась учительница.

– Вы, Светлана Анатольевна, из другого измерения, – снисходительно и мягко, будто старший малышке, сказал ученик учительнице. – Сила солому ломит, слыхали?

– Со-ло-ма… – пренебрежительно повторила молодая женщина и обернулась к Наталье: – Хоть убейте, не пойму, что происходит с парнями!

Одна из «жертв» лежала на соломенном матрасе, отвернувшись к стене. Другая с независимым видом листала журнал. «Жертвы» были довольно упитанными, одежда их – в порядке, отыскать следы истязаний на их лицах и телах было бы затруднительно. Едва глянув на них, врач-эксперт Ледякин так и сказал:

– Похоже, мои знания и опыт тут без надобности.

После этого он завалился в «уазик» – вздремнуть до времени на пару с шофером, а Наталья и инспектор Голубь расспрашивали ребят.

Дело сводилось вот к чему. Едва школьники отобедали и, разморенные четырехчасовым ползаньем по грядкам со свеклой, прилегли отдохнуть в своем бараке, пряно пахнущем разогретой соломой, как двое парней, очевидно, из близлежащего села, спокойно прошли по коридору барака и открыли дверь в крайнюю комнату. В это время там были девятиклассники Вовка Фролов и Виталик Аболдин. Жившие здесь же Владик Петросян, Олег Табунов и Женя Самоедов ушли к соседям поиграть в шахматы. Виталик же с Вовкой успели задремать и не сразу сообразили, что к чему, когда были разбужены грубыми тычками и увидели двух мрачного вида неизвестных. Пришельцы свистящим шепотом потребовали денег. Виталик, увидев внушительные кулаки, безропотно полез в рюкзак. Вовка едва не разревелся: у него осталось не больше рубля. «Бить будут!» – решил он и проворно обшарил вещи отсутствующих одноклассников, насобирав чуть ли не десятку. Мальчишек тихими командами подгонял один из грабителей, коренастый, приземистый, а второй, веснушчатый, стоял, прислонившись к притолоке, чем-то поигрывая в кармане.

– Может быть, там был нож, – нервно предположил Виталик. – Или кастет, или…

– Пистолет! Пулемет! Или спичечный коробок! – иронически подхватила Светлана Анатольевна.

Устало молчавшая до этого пожилая учительница из другой школы, начальник лагеря труда и отдыха, с упреком посмотрела на нее:

– Не пойму, чего вы добиваетесь. Ну хорошо, крикнули мальчики, позвали на помощь – их бы избили.

– А вдруг бы не избили? Грабители ведь не ждали сопротивления, понимаете? Были уверены, что не встретят его, потому и пришли так нагло. И надо же, велели этим, – она брезгливо мотнула головой в сторону «жертв», – сидеть тихо еще пятнадцать минут. Те и сидели. Нет, вы представляете?! – Она схватила Наталью за руку. – Ну ладно, сразу струсили, так потом тревогу поднимите! А вдруг те продолжили бы свой «рейд» по другим комнатам?

– Ну так не продолжили… – сказал Табунов.

– А вдруг?! – повторила учительница.

– Ну что вы, Светлана Анатольевна, – раздраженно сказала пожилая. – «Вдруг», «вдруг»… Надо исходить из реальных фактов. Все ведь закончилось хорошо. Ребята невредимы, деньги вернули…

– Как вернули? – изумилась Наталья. – Те, кто грабил, пришли и вернули?!

– Нет, просто в комнату девочек через форточку подбросили газетный сверток, а в нем записка: «Нате, только не плачьте, кляксы!» – пояснила Светлана Анатольевна.

– Ага, значит, они узнали, что я… мы вызвали милицию, – оживился Табунов. – И струсили. Ну теперь их найти проще простого. Графологическая экспертиза, потом очная ставка – и все.

– Детективы любишь? – спросила Наталья, вставая.

– А то!

– Чувствуется. Только… есть ли во всем этом смысл?

– Как это? – удивилась начальник лагеря.

– Насколько я поняла, главная беда заключалась в том, что пропали деньги, так? Деньги возвращены. Или, может быть, вы настаиваете на розыске? – обернулась она к «жертвам».

– Они, наверное, из другого села, – с надеждой сказал Виталик. – А то мы могли бы запросто их узнать, правда, Вовка?

Тот стеснительно помалкивал.

– Ну вот, видите, – сказала Наталья. – А сейчас, пожалуйста, соберите сюда ребят. Всех, кто есть.

– Мало их, в кино ушли, – сказала Светлана Анатольевна.

– Ничего, кто остался.

– Может, подождете вечерней линейки? Общее построение, все обязаны явиться, – сказала начальник лагеря.

– Не стоит. У меня два вопроса – и все.

Через несколько минут в комнате оказалось еще человек пятнадцать. Все девчонки были сильно накрашены.

– Вечером танцы? – тихонько спросила Наталья одну из них.

– Нет, всего лишь киношка. А это… – Она тронула тщательно нарумяненную щечку, – тренаж перед городом. Отрабатываем вечерний театральный макияж, – пояснила она с глубоким знанием дела.

– Да? – проговорила Наталья, разглядывая тоненький черный ободок, окаймлявший кромку века, и тщательно накрашенные, будто каждая в отдельности, реснички, и плавный переход теней от золотистого возле ресниц до серебряно-белого под бровью. Нет, пытаться запомнить эту палитру бесполезно. Чего не дано, того не дано. Ладно, не в этом дело.

– Ребята, у меня два вопроса. Правильно ли вели себя мальчики? Как бы вы сами поступили в подобной ситуации?

Сначала было мгновение тишины, потом поднялся шум. Похоже, ребята уже не раз успели обсудить случившееся.

– Да, они бы заорали, а те бы их изуродовали!

– Нет, дали бы по разу, а тех бы поймали.

– Нет, наши – тюхи, а те – сильнее.

– Надо было драться!

– Они бы еще больше обозлились!

– Драться? Посмотрел бы я на тебя…

– Трусы вы, мальчишки!

– Ну, ясно, – сказала наконец Наталья и кивнула Голубю: – Едем.

Их ухода и не заметили. Взрослые и ребята шумели одинаково, перебивая друг друга.

Голубь долго молчал, потом, уже в машине, спросил:

– А ты обратила внимание, что все девчонки были заодно: надо или защищаться, или звать на помощь.

– Обратила! А мальчишки стояли за разумную осторожность.

– Ничего расклад! – хохотнул Ледякин.

– Мне от этого расклада почему-то очень грустно, – негромко проговорила Наталья, но Голубь услышал ее:

– А знаешь, что хуже всего? Это уже не случайность, а тенденция.

– В чем тенденция? Что бабы осмелели? – усмехнулся Ледякин.

– Нет, что молодежь идет двумя путями: или сила, или непротивление. Сила против слабости, и слабость – как защита от силы. Заметь, я не говорю – против силы.

– Да это уже и не сила, а скорее жестокость, – заметила Наталья.

– Так это же еще страшнее! – Голубь отвернулся, закуривая, и неразборчиво произнес: – А фокус с деньгами зачем?

– Может быть, и правда испугались милиции. Хотя… мне почему-то кажется, что это своего рода акт презрения, – предположила Наталья.

– Ну уж! – усмехнулся Ледякин.

– А что, может быть, – согласился инспектор. – Увидели, какие это тряпки, и самим стало противно.

– Тоже не самый лучший способ доказывать силу характера, – сказала Наталья. – Делать им больше нечего!

– Правда что делать нечего, – подал голос водитель. – Им бы в полную силу пахать, а они по четыре часа в день травку рвут, будто на веночки. С жиру бесятся.

– Ради бога, Устиныч, не говори банальностей! – взмолился Ледякин.

Устиныч обиделся. Начался обычный, никогда не надоедающий спор об отцах и детях.

– Кино, кино виновато! – поддавал жару Ледякин. – В кино, куда ни глянь, все учителя – дебильные, родители – мещане, директор школы – ретроград и невежа, а мастер ПТУ – алкаш и вор. А чадо, всеми не понятое, душу свою исследует, а попросту сказать – дурью мается, будто для него ничего в мире более важного нет.

Наталья повернулась к окну. Дорога была ухабистой, но округа красивой необыкновенно. У обочины низкий ольховник, за ним, под теплой голубизной вечереющего неба, густая зелень полей, исчерченная светло-коричневыми полосами, будто проборами от частого гребня. Вдали над зеленью плыло длинное пестрое облако: очевидно, бригада возвращалась с прополки. «Может быть, тоже школьники? Идут, весело им, считают себя друзьями, – с внезапной отчужденностью подумала Наталья. – А потом кто-то, струсив, обшарит вещи товарищей, чтобы ублаготворить хулигана… Удивительно, ведь там, в Березовке, об этом ни слова не было сказано. И я тоже промолчала. Конечно, те «грабители» погано поступили. А чем лучше их, по сути дела, Аболдин и Фролов?»

На душе было тяжело. Последнее время она вообще болезненно воспринимала подобные случаи, хотя именно из них состояла ее работа. Мир будущего, далекий, невнятный мир, виделся ей иногда каким-то темным, душным облаком. В нем будут жить ее подопечные. Анненский, Фролов этот, и еще сколько фамилий можно назвать! О, конечно, не только они. Но и они тоже!

Вернувшись, Наталья первым делом узнала у дежурного, не спрашивали ли ее две девушки.

Никто не спрашивал. А день между тем истек.

Наши дни

Она не выспалась жестоко и, по-хорошему, в любой другой день никуда не двинулась бы, осталась бы дома, чтобы собраться с мыслями и прийти в себя, а может, и доспать, благо была совершенной хозяйкой своего времени, однако сегодня был последний день из двух, оставленных ей Внеформата. Сегодня она должна найти Снега и поговорить с ним. Значит, не до усталости, не до лени. Вперед, на старт, внимание, марш!

Шел уже десятый час, и безумные утренние пробки несколько рассосались. Правда, на Окском съезде маршрутка все же зависла, причем довольно изрядно, однако, когда Алена добралась до остановки «Железнодорожная больница» (на сей раз, прежде чем пуститься в путь, она сверилась с электронной картой города и выяснила, где именно может находиться дом 15а или б по проспекту Ленина, то есть вчерашние блужданья ее чему-то научили!), оказалось, что пробка та длилась минут десять, то есть от дома до точки приземления, так сказать, она добралась за какие-то полчаса. Не такой уж большой город НиНо, если рассудить, когда дороги в нем не загромождены мастодонтами на четырех колесах!

Алена перешла дорогу и двинулась было по тротуару, отыскивая нужный дом – а вот и номер 15, кстати, значит, здесь свернуть налево, во двор, – как вдруг ее окликнули:

– Ой, скажите, пожалуйста!

Алена обернулась. Перед ней стояла очень высокая и очень хорошенькая девушка, одетая, при такой-то внешности, слишком просто. Она прекрасно смотрелась бы в самых дорогих норках, однако на ней была простенькая сиреневая шапочка, надвинутая на брови, какая-то там курточка, какие-то джинсики, и это была отнюдь не та простота, которая стоит больших денег, а в самом деле – дешевенькие вещи. Алена вспомнила, что девушка ехала в той же маршрутке, что и она. И Алена еще тогда подумала, что ее светлые волосы, заплетенные в довольно худенькую косичку, перетянутую резинкой, усугубляют впечатление не то скромности, не то убожества ее одежды. Зато ее точеное, с изящным носиком личико было накрашено так искусно, с такими тончайшими переходами от сиреневого к зеленоватому, бледно-золотистому и даже розовому, что Алена тихонько вздыхала от самой искренней зависти, поглядывая на нее. Наша героиня не красилась вообще (только ресницы и губы, да и то чуть-чуть), не пользовалась никакими тональными кремами и пудрой не только потому, что под слоем косметики ее лицо делалось усталым, застывшим и невыразительным, но еще и потому, что просто не умела – да и лень было, если честно! – рисовать на лице все эти дивные узоры. А потом в течение дня к лицу не прикоснись: ни высморкаться толком, ни глаз почесать… Да ну, больно надо! И так хороша!

Не факт, между прочим, что девушка, будучи отмыта, производила бы столь же неотразимое впечатление, как накрашенная. Очень может быть, что она стала бы просто серой мышкой. А впрочем, фигура прекрасная, достаточно тощая и не без выпуклостей, и рост модельный…

– Скажите, пожалуйста, где здесь дом номер двадцать? – спросила девушка довольно грубым голосом – с этим несусветным сочетанием аканья и проглатыванья гласных, которое свойственно нижегородскому говору.

Алена уставилась на нее с искренним интересом. Зная о своей топографической тупости и, конечно, стыдясь ее, она даже предположить не могла, что найдется человек, который такого же недостатка не только не стыдится, но даже и выставляет его напоказ.

С другой стороны, может, это временное помутнение разума? Бывает.

И вдруг она заметила, что густой слой тонального крема и утонченная раскраска призваны не просто продемонстрировать умение накладывать макияж, а еще и маскируют кровоподтек на изящной скуле.

Эх, кто же тебя так приложил и за что?

– Вообще-то здесь нечетные номера, – сказала как могла приветливей, указав на цифру 15 на ближайшем доме, Алена. – Значит, двадцать – это там, на противоположной стороне.

«Откуда вы зачем-то перешли, вместо того чтобы сразу посмотреть на нумерацию», – хотела еще добавить она, но не стала попусту ехидничать, пожалев эту бедную куколку с синяком.

– Да? – пробормотала та. – Но там бизнес-центр…

Предлог «но» в данной ситуации был, с точки зрения Алены, совершенно неуместен, но девушку вряд ли интересовала ее точка зрения.

– Я понимаю, – сказала Алена тем ласковым, успокаивающим тоном, каким люди здоровые говорят с безнадежно больными. – Но если он в доме номер двадцать, то все же на той стороне. Видите? Здесь пятнадцать. Значит, четные номера там. Верно?

Девушка кивнула, опуская глаза, которые, кстати, имели прелестный сиреневатый оттенок, ну совсем как тени и шапочка. И как вызревающий синяк, к слову сказать… И тут же вновь с тревогой уставилась на Алену.

– А в какую сторону идти, направо или налево? – спросила неугомонная девица.

А это и впрямь был вопрос на засыпку. С этими двумя понятиями, право и лево, у писательницы Дмитриевой были очень сложные отношения. Для того чтобы их упростить, она в свое время вызубрила: та рука, на которой часы, – левая. Все остальное – правая. В последнее время, для точности, Алена надела на правый безымянный палец кольцо. Но сейчас она была в перчатках… Не станешь же ни с того ни с сего стаскивать на морозе перчатки и обозревать свои руки. Девушка может подумать, что она своим перстнем (очень, кстати, недурным, и даже с бриллиантиками) похвастать решила. Подумаешь, эка невидаль – бриллиантики…

Но как же быть с направо или налево? А, поняла!

– Видите, этот дом пятнадцать, а этот – тринадцать? Значит, в том направлении нумерация увеличивается, – Алена махнула рукой. – Значит, номер двадцать будет там. Вам туда.

– Нет, правда, дом двадцать на той стороне?

– Я клянусь, что это так, – проникновенно ответила наша героиня, решив уже ничему не удивляться.

Девушка моргнула и пошла к переходу, не озаботившись такими мелочами, как благодарность и прощание. С другой стороны, может быть, она просто боялась забыть, что номер 20 находится на той стороне…

Алена не без изумления посмотрела ей вслед. Да, бизнес-центр ей понадобился, скажите пожалуйста! Девушка, поди, курьерша, несет туда какие-нибудь журналы, рекламные проспекты… А впрочем, очень даже запросто может быть, что в бизнес-центре проходят некие курсы. Курсы секретарш, к примеру… А пуркуа бы не па? Внешне девушка вполне вписывается в стандарт. Таких хорошеньких блондиночек по приемным разных всяких мало-мальских начальников мелькает несчетно. Вообще внешность довольно типичная, то-то у Алены вдруг возникло ощущение, что она эту красотулечку где-то уже видела, но вроде бы тогда она была без синяка… Нет, наверное, просто внешность типичная. Так сказать, сходство играет роль. Да, и вот красотка поступит на курсы, и даже, очень может быть, окончит их, и будет сидеть в приемной какого-нибудь бедолаги, и составит его, по-старинному выражаясь, несчастие, путая его бумаги, распугивая его клиентов своим безнадежным выговором, а основное время работы тратя на то, чтобы сделать еще более безукоризненным свой и без того безукоризненный макияж…

Ну, может, она не будет так сильно краситься, когда сойдет синяк?

А впрочем, что ему Гекуба и что он Гекубе, если обратиться к классике?! А если обратиться не к классике, какое дело Алене Дмитриевой до странной раскрашенной блондиночки, которая, будто с печки упала, перешла вдруг ей дорогу? У нее, у Алены Дмитриевой, свой, так сказать, вектор поиска. И направлен этот вектор вон туда, во двор, в глубине которого стоит трехэтажное невзрачное здание из силикатного кирпича, снабженное лаконичной вывеской: «Автошкола «Мотор». Алена прошла мимо ограды из ржавой и весьма причудливо помятой сетки-рабицы, вошла в ворота, одной створки у которых вовсе не было, а другая висела на одном крючке, – и ей вдруг пришло в голову, что все эти разрушения причинены, пожалуй, курсантами школы с помощью вон тех стареньких автомобилей, которые тут и там стоят во дворе.

Ей стало так смешно, что она вошла в здание с улыбкой – да так и замерла, а улыбка все еще оставалась приклеенной к ее лицу, словно забытая. Чувство же, владевшее Аленой Дмитриевой, трудно было назвать иначе, как ошеломлением, потому что она, лишь войдя в автошколу, наткнулась именно на того, кого искала.

1985 год

– Завод силовых трансформаторов? Это отдел кадров? Здравствуйте. У вас работает Лев Борисович Лешко? Да, я подожду… Работает? Вы не скажете, у него дети… Нет детей? Уже взрослые? Спасибо, извините.

– Здравствуйте, мне нужен инспектор по кадрам. Это вы? У вас работает Инна Самойловна Меренкова? Дети у нее есть, не подскажете? Какого возраста? Семнадцать и девять? А семнадцати лет кто, сын или дочь? Дочь? Извините, большое спасибо.

– Прошу прощения, это радиокомитет? Среди ваших сотрудников есть Феликс Иванович Чуриков? Есть? Не подскажете, дети у него какого возраста? Нет детей? Спасибо, извините. Нет, нет, спасибо, до свидания.

– Завод МБЖК? Приемная? Не подскажете, как в ваш отдел кадров позвонить? Меня интересует, есть ли дети у вашей сотрудницы Лидии Петровны Обуховой. При чем тут ваши дети? А, это вы – Лидия Петровна! Я… из поликлиники, у нас тут проверка, а в вашей карточке нет сведений… Ах, дочь? Двадцати пяти лет… И позавчера внучка родилась? Ну, поздравляю вас, Лидия Петровна, всего хорошего, до свидания…

– «Гражданпроект»? Отдел кадров? Простите, работает ли у вас Сергей Юрьевич Степцов? Да?.. Это из поликлиники звонят, тут с его карточкой небольшая путаница. Не подскажете, дети у него есть? Да, будьте так добры, я подожду. Слушаю… Сын? Семнадцать лет? Спасибо… Алло, еще секунду! Как зовут, не знаете? А как позвонить в этот отдел? Так, записываю… Спасибо большое!

– Алло? Извините, мне Степцова, если вас не затруднит. Сергей Юрьевич, вас беспокоят из поликлиники. Дело в том, что мы никак не можем найти вашу карточку, а у нас переучет. Вы недавно больничный закрыли, не припомните, карточку вашу в регистратуре не поднимали? Ах, сын приходил… Не надо забывать, лучше это делать сразу и самому. Нет, не стоит у него спрашивать, постараемся карточку найти. Да, возможно, отнесли к невропатологу, если вы на учете. Одну минутку, сейчас проверим… Да, совершенно верно, она там, Сергей Юрьевич. А вы не помните, когда ваш сын ставил печать на больничный? Позавчера? Да, все правильно… Спасибо. Нет, теперь все в порядке. Нашли, я же вам говорю, нашли! Не беспокойтесь, Сергей Юрьевич. Извините, до свидания.

– Артистически! – похлопал в ладоши Никита. – Значит, Степцов?

– Степцов. Знакомая фамилия, – сказала задумчиво Наталья, потирая указательный палец, уставший с самого утра крутить телефонный диск.

– Просто редкая, вот и цепляется за слух, – ответил Никита.

– Нет, я ее откуда-то знаю. Степцов… надо проверить по учету несовершеннолетних.

– Проверь, конечно. Значит, это единственный подходящий сын?

– Да. И возраст, и дата отметки больничного…

– Выписывай повестку, Наталья.

– Надо вызвать и девочек, пусть на него посмотрят.

– Если Валентина сможет, обязательно приедет. Но проще бы вызвать этих, городских.

– Конечно, проще, – согласилась Наталья. – Но они как сквозь землю провалились. У Люды телефона домашнего нет, у Татьяны есть, но не отвечает – я звонила дважды. Может быть, лучше съездить к ним?

– А что, можно. Только отдохни все-таки. Ты так вторые сутки тут и сидишь?

– Ничего, я не хочу спать. Да и ночь была спокойная, удалось вздремнуть.

– Лидочка у мамы?

– Конечно.

– Не ворчит?

– Кто? Мама?

– Обе.

– Лидочка ноет, мама ворчит, но не очень: медленно, но верно обращает девчонку в свою веру. Испортит она мне ее, это точно. Слова «нельзя» там просто не услышишь. Да… но где же все-таки наши девушки могут быть? Стоило Людмиле звонить ночь-полночь…

– Почему ночь-полночь? – удивился Никита.

– А я… поздно домой вернулась позавчера, – сказала Наталья, и сердце ее задрожало.

Никита посмотрел на нее, потом придвинул к себе бланк повестки и начал его заполнять.

«Скажу, что была в кино… нет, что у мамы…»

Никита молчал.

«Неужели ему все равно, где я была?»

Никита молчал.

«Нет, скажу как было, и что Саша мне говорил, скажу».

– Слушай, Наталья, а где же…

«Нет, скажу, что у мамы, с Лидочкой!»

– …где же нам нашего брюнета все-таки найти? Вдруг девочки ошиблись и Степцов в этом деле никак и никто? Я вчера битый день потратил зря. Ничего похожего! Вся наша работа с Кучеровыми собаке под хвост. Трое еще остались, но зацепки за них самые приблизительные. Того, что из электрички, мы с Гришей думаем в субботу-воскресенье поискать в поездах. Эй, ты меня слушаешь?

– Да, конечно. Но, может быть, он и не поедет на этот раз?

– Все может быть. А родители? И вообще – а вдруг? Другого-то подхода нет.

– Разве что вдруг.

– Ну ладно, я побежал. Звони, если что. Привет Лидочке, пока.

– Пока…

На стене, напротив Натальиного стола, висела картина. Зимний вечер на Сенатской площади. Тусклые фонари, тусклая луна, тусклые синие тени на тусклом снегу. Все в ней было темным и мрачным, и только багет рамки сиял жирной позолотой. Эта картина висела тут с незапамятных времен, но рамку иногда – вот и совсем недавно – подновляли. И по сравнению с ее навязчивым блеском картина казалась особенно унылой…

Наконец Наталья отвела от нее глаза и снова придвинула телефон.

– Добрый день. Это квартира Смирницких? Пригласите, пожалуйста, Татьяну.

– А кто ее спрашивает? Из училища?

– Нет, это из милиции, следователь Родинцева.

– Что-о? Из милиции?! Татьяна, погоди, не рви трубку! Не успела из командировки вернуться, как… В чем дело?

– Ничего особенного, не волнуйтесь. Просто нужно задать несколько вопросов вашей дочери… Таня? Здравствуйте, это Родинцева из милиции.

– Да я уж поняла. Здравствуйте.

– Что же вы не пришли вчера, Таня? Что-то случилось?

– Куда я не пришла?

– Ко мне с утра.

– А зачем?

– Разве вам Люда ничего не говорила?

– Нет.

– Странно. Это по поводу вашей встречи в поликлинике.

– А… с кем?

– С теми двумя парнями, которых вы видели на Садовой.

– Я никого не видела!

– Ничего не понимаю. Таня, мне позавчера вечером позвонила домой Люда и сказала, что была с вами в поликлинике, где вам встретились двое ребят, бывших на Садовой, когда вы приезжали в гости к Вале Сазоновой.

– Да ну, ерунда все это!

– Какая ерунда? Таня, объясните, в чем дело?

– Какая еще поликлиника? Людка спятила, наверное. Я ее уже три дня не видела. Ни в какой поликлинике не была, никого там не встречала.

– Но почему же Люда…

– А, да вы ее больше слушайте, она такого наплетет!

– Когда вы ее видели в последний раз?

– Я же говорю, дня три-четыре назад.

– А позавчера где вы были?

– Ну где… На пляже, в киношке. По магазинам прошлась… Дома была.

– Так. Не знаете, какой номер телефона на работе у матери Люды?

– Откуда я знаю! И вообще, она, кажется, в отпуске! Собиралась уехать! Не знаю я ничего!

Гудки в трубке.

Все это было очень странно. Наталья посидела минутку, ожидающе глядя на телефон. Потом отыскала протокол допроса Люды Бочининой, просмотрела его первую страницу, перелистала телефонный справочник и набрала еще один номер.

– Аптека? Вы не могли бы пригласить Августу Стефановну Бочинину?

– Ее нет.

– Когда она будет, скажите, пожалуйста?

– На больничном она. У нее с дочкой беда случилась, в больницу попала.

– Люда в больнице? Что с ней?

– Ох, да не знаю я толком, вроде как машиной сбило, что ли.

– Боже мой… В какой больнице?

– В травматологии.

– Извините меня, спасибо.

– Да не за что, за что тут спасибо говорить!

– …Пожалуйста, не плачьте, Августа Стефановна, я вас очень прошу. Вы же видите, что положение не такое уж плохое. Могло быть куда хуже, не окажись водитель таким внимательным и быстрым, – сказала Наталья и сама почувствовала, как неестественно звучит ее голос.

Мать Люды Бочининой, статная белокурая женщина, прижала ладони к щекам. Лицо ее покраснело и распухло от слез. Она несколько раз кивнула Наталье, показывая, что да, все понимает, все правильно, глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, но слезы снова потекли из-под набрякших век, а черты лица расплылись.

Из палаты вышел молодой врач, невысокий и коренастый, и подошел к ним.

– Что это вы, мама, такие потоки льете! – с упреком сказал доктор Августе Стефановне. – У девочки легкое сотрясение… Могло быть и хуже.

– Я и говорю… – подхватила было Наталья, но доктор тут же переключился на нее:

– Скажите, а почему этим делом милиция занялась? Ведь инспектор ГИБДД все описал в рапорте. Водители автобуса и легковушки не виноваты, он мне сам говорил. Я ведь как раз дежурил, когда эту девочку привезли. Инспектор рассказывал, что она сама выскочила из-за автобуса наперерез «Москвичу», но отшатнулась от него, оступилась – и упала, ударившись головой о борт автобуса, а потом об асфальт. Так или не так?

– Так-то оно так… – уклончиво ответила Наталья и мысленно выругала себя за то, что ринулась в больницу, так и не узнав, что говорится об этом происшествии в сводке ГАИ.

– Но куда она так бежала, боже мой, куда?! – сквозь рыдания выговорила Августа Стефановна.

– Ну мало ли, может, подружку увидела и пустилась догонять, – предположила Наталья.

Врач нахмурился.

– Будь вы повнимательнее, девушка, – обратился он к Наталье, которая была как минимум лет на семь старше его, – вы бы обратили внимание, что состояние у больной крайне подавленное. Сотрясение-то у нее, прямо скажем, не тяжелое, средней тяжести, точнее говоря, но оно усугублено моральным кризисом.

– А что вы конкретно имеете в виду? – спросила Наталья.

– Да плачет она все время и никого не хочет видеть и слышать, даже меня! – неразборчиво выкрикнула Августа Стефановна.

– Но все-таки сотрясение… хоть и средней тяжести… – заикнулась Наталья.

– Да у нее будто не сотрясение, а потрясение! – всхлипнула Августа Стефановна.

– Нет, мама, так нельзя, – сердито сказал врач. – Вы мне скоро всех потрясете таким образом. Пойдите-ка вон в садик, подышите и успокойтесь. Давайте, давайте…

Его звала медсестра, нетерпеливо окликая: «Валерий Петрович, Валерий Петрович!», но он не отстал, пока буквально не выпроводил обеих женщин из отделения.

Они прошли пахнущий едой и лекарствами тамбур и оказались в садике. Здесь гуляли больные и с сонным любопытством поглядывали на женщин. Слезы тут никого не удивляли, другое дело – новые люди.

Наталья повела было Августу Стефановну пройтись, но та заупрямилась и села на лавочку под могучим ясенем так, чтобы видеть окошко первого этажа, на котором был наклеен листок с цифрой 7 – номером палаты, в которой лежала Люда.

Ветер, солнце и присутствие посторонних немного ободрили Августу Стефановну. Она даже застыдилась своего заплывшего лица, и Наталья предложила ей пудреницу и помаду. Пока женщина приводила себя в порядок, Наталья подумала, что Бочинины очень похожи. Их выделяет какая-то особая чистоплотность. Августа Стефановна – фармацевт, и, видимо, профессиональная аккуратность наложила отпечаток на облик и ее, и дочери. Да еще эти очень светлые волосы, белые ресницы, голубизна глаз…

– Доктор какой хороший, правда? – повернулась к ней Августа Стефановна, возвращая косметичку. – Очень внимательный, заботливый, хоть и молодой совсем.

– Да, и наблюдательный, – осторожно проговорила Наталья.

– Удивительно, насколько остер бывает взгляд у посторонних, они порой видят проблемы, которые не видим мы, – задумчиво проговорила Августа Стефановна. – А у нас, у тех, кто с ними рядом, глаза будто шторками повседневности затянуты. Вот он говорит, что у Людочки душевное состояние какое-то неспокойное, а мне что ответить? Я это вроде бы чуяла, но почему оно, откуда взялось – знать не знаю. В голову всем матерям, когда дочь невеста, наверное, одно и то же лезет, – улыбнулась она виновато. – Может, полюбила несчастливо? Или, не дай бог, воспользовался кто доверчивостью ее?.. Я своей дочке верю, мы с ней дружны, дай бог каждой матери так с дочкой дружить, а вот когда она весь вечер третьего дня к телефону бегала, якобы подружке дозвониться не могла, я подумала, не в мальчике ли каком здесь дело. Видит, что мне беспокойно, говорит: «Мамочка, у нас с Татьяной (это ее подружка задушевная) одно важное дело, ты не волнуйся. Я боюсь, что она глупостей наделает!» Так сказала. А на самом деле – кто знает?..

«Вот тебе и доверительность… Про Татьяну Люда наверняка сказала, чтобы скрыть, куда звонила. И третьего дня – это позавчера. Все правильно».

– Августа Стефановна, а где это несчастье случилось? Может быть, там кто-то из знакомых вашей дочери живет, она к ним и спешила? Или в магазин какой-то…

– Остановка напротив техникума.

«А, это на пути в наше отделение, – мысленно отметила Наталья. – Люда, по-видимому, ехала ко мне одна. Может быть, действительно Татьяны с ней в поликлинике не было? Нет, помню, как Люда сказала: «Мы с Татьяной видели…»

В окне с цифрой 7 отворилась створка и показалась полная седая женщина в мятом больничном халате.

– Эй, слышь-ка! – замахала она. – Твоя дочка проснулась и тебя зовет.

Августа Стефановна и Наталья наперегонки бросились к двери. Наталья только возле палаты вспомнила, что Люда звала все-таки мать, и пропустила ту вперед. Вошла следом осторожно, сдерживая дыхание.

– Людочка, тебе не больно уже? – наклонилась к дочери Августа Стефановна, и голос ее задрожал.

– Не плачь, мамочка, мне не больно, – тихо сказала Люда. – Я совсем забыла, меня ведь в милиции ждут. У меня в сумочке телефон где-то, не помню… сельское районное отделение, там есть следователь, Наталья Сергеевна, я к ней ехала… ты позвони и скажи, что я…

Она отвела утомленные глаза от лица матери и испуганно хлопнула ресницами, увидев близко подошедшую Наталью.

– Что сказать? – с тревогой спросила Августа Стефановна.

Люда молчала, тоскливо глядя на Наталью. Глаза ее медленно заплыли слезами. Слезинка перелилась по виску на подушку.

– Что ты, что ты! – забормотала мать, но Люда договорила, глядя через ее плечо на Наталью, но так, будто той здесь не было:

– Скажи, что я, наверное, перепутала… в поликлинике…

– Лю-да… – недоверчиво произнесла Наталья. – Люда, что ты говоришь?

Мать изумленно обернулась к ней, но тут за Натальиной спиной раздался тонкий от злости голос Валерия Петровича:

– Что за душераздирающие сцены вы тут устраиваете? Что за издевательство над девочкой, мама? – Он подхватил Наталью и мать Люды под руки и потащил их к двери, поглядывая на них сердито и даже угрожающе.

Навстречу уже спешила медсестра, держа в руке шприц.

– Галочка, потом мамой займешься, – на ходу предупредил Валерий Петрович, подталкивая Августу Стефановну к креслу в коридоре.

Та покорно села. Она опять безутешно плакала. А Валерий Петрович повлек Наталью дальше.

– Извините за настойчивость, – сказал он уже на улице, – но сдается мне, что ваше присутствие нервирует и ту, и другую. Я-то не сразу увязал ваш приход с теми словами, которые услышал от Люды, когда она пришла в сознание. Она рвалась кому-то сообщить – теперь я понял, что вам, – будто в чем-то ошиблась, понимаете?

Наталья кивнула.

– Кого-то где-то перепутала, – продолжал Валерий Петрович. – Вы, видимо, знаете, о чем речь. Она твердила это и все время плакала. Потом впала в забытье и уже почти сонно, неразборчиво пробормотала: «Мамочка, по-моему, любовь – самое жестокое на свете… Самое подлое, подлое…» И все. Вы, конечно, понимаете, в чем тут дело? – с надеждой посмотрел на Наталью Валерий Петрович.

– Нет, – честно ответила та.

Наши дни

Нет, Алена не столкнулась нос к носу со Снегом. Она просто увидела его фотографию на стенде с надписью: «Преподаватели нашей школы». На фото он был чуть моложе, чем запомнила Алена, немного угрюмый – такие выражения лиц бывают у людей, которых снимают против их воли, – но в общем-то зрительная память, которая у нашей героини была вообще-то никакая, на сей раз ее не подвела.

Звали Снега Дмитрием Александровичем Анненским, и Алена мимолетно усмехнулась, потому что фамилия эта для человека, пишущего стихи, была, с одной стороны, самой что ни на есть подходящей, а с другой – совсем нет, потому что требовала от него невозможно много, не всякому такой груз по силам, постоянно со знаменитым однофамильцем себя сравнивать…

Чуть сбоку от фотографий преподавателей было прикноплено множество бумаг и бумажек, среди которых Алена нашла и расписание занятий. Сами по себе дисциплины ее ничуть не интересовали, понятно, что она искала фамилию Анненского и обрадовалась, обнаружив, что у него через четверть часа урок – практика вождения. «Курсант Волк», – было вписано карандашом сбоку.

– Волков бояться – в лес не ходить, – пробормотала Алена.

Ну что? Повезло, прямо скажем. Осталось дождаться этого человека и…

Ну, не так все просто. Во-первых, разговор у них будет достаточно долгий. А у Анненского через пятнадцать минут урок. Во-вторых, он наверняка Алену забыл. Там, у «Этажей», он ее вряд ли разглядывал, поэтому надо как-то приглядеться друг к другу, а потом, улучив момент… Нет, ну в самом деле, не ляпнешь же в лоб человеку: «Меня шантажируют, и спасти меня можете только вы!»

Несколько поразмыслив, Алена вошла в дверь с табличкой «Завуч школы», которая находилась рядом со стендом, – очень возможно, перекочевала туда из настоящей средней школы. Алена очень удивилась, обнаружив за этой дверью претолстую даму. Правда, она обладала яркими черными усиками над верхней губой, сросшимися бровями, полными, в склеротических прожилочках, щеками, а также коротко стриженными, черными-пречерными, словно бы ваксой намазанными волосами, поэтому на женщину походила только наличием обширных выпуклостей, которых у представителей мужского пола нету по определению. Вообще она сильно напомнила Алене мадам Стороженко из любимой в детстве книжки «Белеет парус одинокий», и от этой аллюзии, весьма точной, но совсем несвоевременной, наша героиня невольно улыбнулась. Она была очень изумлена, когда дама приняла ее улыбку за радостно-приветственную и разулыбалась ответно.

– Здравствуйте, – послала ей еще одну улыбку Алена. – Вы знаете, я бы хотела научиться вождению.

– И это замечательно! – обрадовалась дама. – У нас через неделю новый набор. У вас машина какая?

– Да машины у меня еще нет, – не покривила душой Алена. – И я вся в раздумьях. Понимаете, я совсем даже не уверена, что вообще смогу научиться водить.

– Ну, этого просто быть не может, – энергично замотала головой мадам Стороженко – так уж Алена для простоты решила называть завуча. – Просто не может быть.

– Я боюсь, довольно здорово боюсь, – сказала Алена, и это была истинная правда. – Я, видите ли, Дева по гороскопу, а Дева – первый кандидат очутиться в кювете вместе со своим автомобилем.

– Это все предрассудки, – рубанула воздух ладонью мадам Стороженко, напомнив этим Алене революционного матроса Родиона Жукова из той же книжки, вернее, из ее продолжения, которое называлось «Хуторок в степи» и было не менее, чем «Белеет парус одинокий», некогда любимо Леной Володиной. – Вот еще – Зодиакам всяким верить! Я вот тоже Дева, а всю жизнь за рулем, уже лет тридцать. И никаких кюветов, никаких аварий.

Алена посмотрела на нее с восхищением, в котором не было ничего наигранного:

– Вы умеете вселить уверенность и бодрость. И все же я в сомнениях… Вообще сам процесс обучения меня пугает… Скажите, а преподаватели у вас опытные?

– Разумеется, как иначе? У каждого огромный стаж работы, особый интерес к делу. Наша школа неоднократно муниципальными дипломами и грамотами награждалась за качество обучения, даже от ГИБДД грамоты есть, а уж сколько благодарственных отзывов, вы даже представить не можете. Если есть время, почитайте, у нас в комнате отдыха на третьем этаже стенды с папками…

– Да я верю, – кивнула Алена. – Но я сама должна все испытать.

– Да как же вы, милая моя, испытаете?! – всплеснула большими, тоже мужскими, руками мадам Стороженко. – Как испытаете, если за руль не сядете?

– Да в том-то и дело… – уныло кивнула Алена. – Я боюсь, понимаете? Совершенно точно знаю, что, как только на практике сяду за руль, вообще с места не сдвинусь, а если сдвинусь, то немедля во что-нибудь врежусь!

«Например, во вторую половинку ворот!»

– Ну, моя дорогая! – снисходительно хмыкнула мадам Стороженко. – Рядом с вами в салоне будет находиться инструктор. И в случае чего он все возьмет на себя.

– Вы имеете в виду, выхватит у меня из рук руль? – с самым тупым видом нахмурилась детективщица Дмитриева.

– Нет, у него параллельное управление, педали, все как у вас, – пояснила мадам Стороженко, и Алена мысленно восхитилась ее долготерпением. Неужели так и не скажет: «Дамочка, да пойдите вы… к Зодиакам!»

– Послушайте, – проговорила Алена с таким видом, как если бы ее вот сейчас, ну прямо сию минуту посетило судьбоносное открытие, – я этого не представляю, но… нельзя мне с кем-то из ваших учащихся на практике по вождению вместе поездить? Ну, я имею в виду, на заднем сиденье? Просто понять, как это бывает, когда неопытный человек рулит, рядом инструктор… ну, убедиться, что это безопасно…

Мадам Стороженко на мгновение задумалась, а потом пылко воскликнула:

– Хор-р-рошая мысль! Можно хоть сейчас попробовать, буквально через пять минут начинается практика у нашего самого лучшего преподавателя – Руслана Кашпарова, он с удовольствием разрешит вам поприсутствовать.

Алена растерянно моргнула. Вот так финт… Получается, расписание устарело? Она помнила фото этого Руслана – такой мачо, ужасно самодовольный и совсем не в ее вкусе, хотя, строго говоря, красавчик. Наверняка уверен в том, что может обаять любую, и факт, что у него это отлично получается. Может быть, поэтому он и считается лучшим преподавателем. Да на здоровье! Однако Руслан ни в качестве красавчика, ни в качестве преподавателя ее не интересует!

– Э… – растерянно начала было Алена, пытаясь придумать, как перевести стрелки этого скользкого пути, на который она встала, в нужном для нее направлении, как вдруг на лице мадам Стороженко выразилась досада:

– Ох, что же я говорю! Совсем забыла! Руслан же отпросился на сегодня… мы нарочно из-за этого все расписание по практике переделывали. Нет, к нему вам не попасть, но еще сегодня ведут практику Сергей Петрович Крамаренко и Дмитрий Александрович Анненский, тоже о-о-очень хорошие преподаватели. Они, может, не столь очаровательны, как Русланчик, но, думаю, тоже вам не откажут. У Крамаренко «Нива», у Анненского «Лада». Если хотите, я кого-нибудь из них попрошу, чтобы позволили вам присутствовать в салоне. Вы какой автомобиль предпочитаете?

– Анненского попросите, пожалуйста! – пылко воскликнула Алена, игнорируя вопрос. – Анненский! Какая фамилия! Да ведь это же мой любимый поэт!

– Да, в самом деле Дмитрий Александрович пишет стихи… – растерянно промямлила мадам Стороженко. – Но я и подумать не могла, что они популярны…

– Ужасно популярны, – торопливо закивала Алена, решив не развеивать этого маленького литературного заблуждения. Нет, ну в самом деле, найти человека, который знал бы про Иннокентия Анненского, да еще в помещении школы водительского мастерства «Мотор», – это она слишком много хочет от жизни. – А мы не опоздаем на урок?

1985 год

Кролик появился как раз в тот момент, когда Юра вынул из почтового ящика повестку. Прочел ее, обернулся, словно почувствовал за спиной что-то неладное, но это был всего-навсего Крольчишка – как всегда, сутулый, с красноватыми, будто от недавних слез, глазами, какой-то раз и навсегда пришибленный.

Увидев его, Юрка невольно распрямил плечи. Честно говоря, не так уж он испугался повестки. Свой страх он заспал. Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Да и день прошел… По большому счету, испугался он только в тот момент, когда на улице эта долговязая к ним с Бугорком подошла и как будто песком по глазам сыпанула: «Между прочим, вас обоих ищет милиция».

С самого начала она смотрела только на Бугорка, и Юрка смутно почувствовал, что если бы не Бугорок, то черта с два стала бы эта деваха кого-то о чем-то предупреждать! Но все же она сказала: «Вас обоих», – а это значило, что и Юрку тоже. Он вообще только ходил быстро, а думал медленно, не то что Бугорок, но тут не требовалось быть шибко догадливым, чтобы встревожиться. Главное дело, от неизвестности: за что его-то ищет милиция? Ну а Бугорка, кстати, за что? Не гонит ли девица пену, подумал было Юрка, но, взглянув на непривычно серьезное, без обычной рассеянной улыбочки лицо Бугорка, понял – значит, есть за что…

Неужели где-то по пьяни опять что-то натворил, а потом вчистую отшибло память, как тогда, на Линде, когда не то очнулся, не то проснулся на обочине с дикой, совершенно чудовищной головной болью, вцепившись мертвой хваткой в какой-то зеленый зонтик с ржавыми потеками на массивной рукоятке? Чей зонтик? Ржа на нем или кровь? Об этом он задумался еще в электричке, по пути домой, когда Бугорок и Кролик сказали, что была драчка с местными, а зонт – трофей, который пригодился и как боевое оружие. Но Юрка ничего не помнил, хоть убей! Зонт потом куда-то подевался, Юрка не помнил, и уже, считай, два, даже больше, месяца прошло, и все было тихо.

Что же случилось? Но Бугорок, даже если о чем-то догадался по словам той девицы, оставил его в неизвестности. Зато девицу он сразу очаровал. То есть она стояла перед ним как загипнотизированная, даже смешно. Может, от этой ее покорности Бугорок сразу обрел прежний, уверенный в себе вид и, мимоходом бросив Юре: «Жди сигнала, понял?» – ушел, небрежно и в то же время ласково беседуя с этой длинноногой, а такая его манера, знал Юрка, действовала на девчонок завораживающе. Может, женщинам вообще нравится, когда на них смотрят как бы свысока, хотя это противоречит всякой логике…

Ну конечно, в тот вечер он подергался! Все пытался припомнить, что ж там было, на Линде-то, а может, еще где. Думал, думал… Мать, как всегда, тарахтела на машинке в своем кабинетике. «Эта ее диссертация нас всех доконает», – произнес отец ритуальные слова и сел перед телевизором с «Литературкой» и бутылкой вина.

Юрка ушел к себе. Он и так был взвинчен, а вот этого ежевечернего отцовского идиотизма вообще не выносил. Хорошо еще, что родители сроду в его дела не совались. «Главное – доверие к ребенку», – отбрила как-то Юркина мать учительницу на родительском собрании. Юрка-то про себя знал: доверяй, но проверяй! – однако такая жизнь его устраивала на все сто. С парнями он не ссорился, компашкой своей дорожил, потому что вместе и жить, и пить веселее, а родители… что родители! Они не то чтобы уж так доверяли ему – просто им все до… Иногда ему хотелось, чтобы они ну хотя бы по обязанности спросили: «Как жизнь?» Так нет же. «Ладно, замнем для ясности», – подумал Юрка.

– Привет, Крольчишка! Ты чего? – спросил он, сминая повестку, но Кролик, похоже, уже углядел, что это такое.

– Прислали? – кивнул он на скомканную бумажку.

– Прислали. А ты откуда знаешь? Бугорок сказал?

– Ну. Пойдешь?

– А куда денешься?

– Бугорок говорит, это дело пересидеть можно.

– Ну как же… – промямлил Юрка.

– Бугорок сказал. Он знает. Он велел собраться на рыбалку – и мухой на вокзал.

Юрка растерялся было. С одной стороны – рыбалка, с другой – повестка. Милиция все-таки… Хотя он уже чувствовал облегчение, что кто-то берет на себя ответственность за него, за его поступки.

«А что думать? Бугорок – он знает, что говорит».

– Ладно, пошли, – сказал он Кролику. – Я быстро. Куда поедем? На наше место?

– Ну.

Юрка собрался в самом деле быстро: припас и снасти у него всегда были наготове, палатка свернута. Отшлепал на листке, вставленном в материну машинку, пару слов: «Мы поехали на рыбалку. Чао-какао!»

Они как раз успели на электричку. Бугорок уже торчал на перроне, рядом – рюкзаки его и Кролика. Бугорок шлепнул Юрку и Кролика по ладоням в приветствии, и они быстро подняли снаряжение в тамбур.

– Чего это вы ни с того ни с сего? – без особого интереса спросил Юрка, потому что привык к неожиданным выходкам Бугорка. Но приятели не слушали его и не отвечали. Они быстро переговаривались.

– А Черкес? – вдруг застыл, мешая другим пассажирам, Бугорок.

– Они на него не выйдут, – небрежно ответил Кролик.

– А вдруг?

– Вдруг только лягушки скачут. Да он и не знает…

– Я тогда болтанул ему об этом деле.

– Когда? Ты очумел?!

– Да ты вспомни! Он еще заржал тогда. «Шутите», – говорит.

– Вспомнил…

– Вот же гадство, совсем из головы вон! – сокрушался Бугорок. – За ним надо было за первым. Это тряпье сразу же расколется.

Кролик молчал. Тут Бугорок обратил внимание, что Юрка с любопытством прислушивается, и велел ему пойти занять места. Юрка послушно перетащил свои вещи в вагон и вернулся в тамбур. С объемистым рюкзаком Кролика его зажало в дверях, и он успел услышать отрывистое и по-прежнему непонятное:

– …привезу. А ты пока развлекай этого.

– Я? – почему-то испугался Кролик.

– Я же сказал: развлекай. Подъеду, не рыдай!

После этих слов Кролик раздвинул двери и помог Юрке втащить остальные вещи. Бугорок остался в тамбуре, вынул из карманa сигареты. Но в Толоконцеве, на первой же станции, он соскочил с подножки и побежал через пути к электричке, идущей в город.

– Забыл кой-чего, – пояснил Кролик, заметив, что Юрка смотрит в окно. – Догонит.

Он достал из рюкзака две бутылки пива, и Юрка успокоился.

…Ровно в десять утра дверь в кабинет Натальи отворилась. «Точно!» – одобрительно подумала она и с любопытством подняла голову, ожидая, что сейчас наконец увидит одного из той четверки, но вместо юноши на пороге стоял высокий сутулый мужчина с выражением застарелой усталости на остром лице.

– Разрешите? Я – Степцов, тут повестка пришла… – Он держался неуверенно.

Наталья невольно подняла брови.

– Здравствуйте, Сергей Юрьевич… Но ведь я выписывала повестку вашему сыну.

– Да, я знаю. Но его нет. Он на рыбалку уехал.

– Когда?

– Вчера.

– Ах жаль! – Наталья с досады хлопнула ладонью по столу. – И когда вернется?

Худые плечи поднялись и опустились. Наталья глянула непонимающе:

– Не знаете?

– Да он вроде и не собирался ехать, ничего не говорил, никого не предупреждал. А тут прихожу – записка, что уехали, и эта повестка ваша на полу возле стола валяется. Думаю, надо пойти, предупредить, чтоб не ждали.

– Погодите, – сказала Наталья. – Как это – валяется? Вы разве повестку не в почтовом ящике взяли?

– Нет, – покачал головой Степцов. – Она на полу, в комнате, скомканная, ва… лежала.

– Кто же ее получил? Ваша жена?

– Нет, она тоже удивилась: почему повестка, откуда?

– Значит, ее получил все-таки Юра?

– Выходит, так, – развел длинные слабые руки Степцов.

– Получил, прочитал – и все-таки поехал на рыбалку, – продолжала Наталья. – Интересное дело! Он что у вас, вообще такой?

– Какой?

– Безответственный.

Светлые глаза Степцова не утратили усталого выражения. Он молчал.

– «Мы уехали…» – прочла Наталья. – С кем?

– Видимо, зашел за ним кто-то. Дома надымлено. Мы-то не курим.

– А с кем он обычно рыбачит? – спросила было Наталья, но, уловив пустоту во взоре собеседника, расширила рамки вопроса: – С кем дружит?

Степцов надолго задумался, потом встрепенулся:

– С ребятами.

Похоже, даже в этом он не был уверен!

Наталья опустила глаза.

«Ничего себе! Пожалуй, его даже и спрашивать бесполезно, где был сын тем майским воскресеньем. Явно не помнит, а скорее всего – не знает».

– Может быть, есть смысл позвонить вашей жене? – сказала она.

– Для чего?

– Вдруг она в курсе, куда именно и с кем поехал ваш сын?

– Ну что вы! Она, знаете, пишет диссертацию… – В его голосе проскользнула тень горечи, и это было едва ли не первое живое выражение. – А впрочем… Разрешите? – И потянулся к телефону, набрал номер: – Анна, как зовут того мальчика, с которым Юра ездил на рыбалку? В прошлый раз. А, да, спасибо. – Он положил трубку.

– С кем вы говорили? – поинтересовалась Наталья.

– С женой.

Наталья откинулась на спинку стула.

– И она у вас ничего не спросила?

– Нет. А что?

«Странно! Их не интересует даже, зачем сына вызвали в милицию!»

Такого ей еще не приходилось видеть. Анненская, к примеру, по сравнению с этими родителями – образец материнской заботливости.

– Ну хорошо. Так как же зовут того мальчика?

– Кролик, – сообщил Степцов.

– Это фамилия такая?

– Не знаю…

– Вы что, серьезно это? – тихо спросила Наталья.

– А что? – удивился Степцов.

Помолчали.

– Кролик… – взяв себя в руки, повторила Наталья. – Может быть, это прозвище? Как он выглядит?

Припоминал Степцов мучительно долго.

– Да, это прозвище, – проговорил он наконец. – У него глаза такие… красноватые… будто усталые или заплаканные. Видимо, поэтому его и прозвали Кроликом. Он такой понурый…

– Но имя, имя! Имя-то его вы хоть когда-нибудь слышали?

Степцов снова погрузился в раздумья.

– Что-то вертится в голове…

– Ну, ну! Как его зовут? Игорь? Володя? Леша?

– Леша – это другой, кажется, – выговорил Степцов. – А этот? Коля? Нет… Дима? Кажется, Дима.

– Анненский? – неожиданно для себя самой быстро спросила Наталья.

– Если я не ошибаюсь, – протянул Степцов, свешивая, будто ненужные, руки вдоль тела. – Не исключено… Кажется…

Наши дни

– Ну, поехали.

– Ой!..

– Ага. Не поехали мы. А почему? Ручник забыли.

– Ох…

– Больше газу надо давать, мы в снегу стоим. Опять забыла?

– Э-э… печка гудит, на нервы действует.

– Ты что же, нервная?!

– Ну да, но не вообще, а сейчас. Это от страха. Я таблетки пью, к экзаменам готовлюсь.

– А что к ним готовиться? У тебя они еще не скоро, сдашь с божьей помощью.

– С помощью Дмитрия Александровича…

– Ладно, не льсти, не подлещивайся. Поехали на проспект Ленина. Повороты будем сегодня разучивать. Где на проспекте Ленина можно развернуться?

– Ну… э-э…

– Зачем ты бордюр поймала?!

– Я от ямки уехала.

– Спокойно! Возьми себя в руки, руки в ноги, поехали уже. Не расстраивай меня, ты у меня в первых рядах идешь на экзамен, я в тебе уверен.

– Ой, куда он на меня едет?!

– Он тоже ямку объезжает. Спокойно. Поехали, поехали. Итак. Где можно развернуться на проспекте Ленина?

– Ну, у «Муравья», на Комарова, около «Дубков», на Пролетарке…

– Где там?

– По кольцу можно проехать.

– Выезжай на проспект. Каким рядом нужно выехать?

– Вон тем, крайним.

– Каким?!

– Ну, левым!

Алена чуть не подавилась нервическим смешком. «Вон тем, крайним»! Как будто это она ответила на вопрос инструктора. Но она так и не вспомнила бы, правым или левым, ей вообще казалось непостижимым, как это можно – успевать о чем-то говорить, о чем-то думать в те мгновения, когда ты прикован к этим непонятным рычагам и педалям и стал их продолжением, частью их, и не понять, то ли ты управляешь ими, то ли они управляют тобой.

Писательница Дмитриева ничуть не лукавила перед мадам Стороженко, когда расписывала ей свою клиническую тупость и страх перед вождением. Было у нее такое свойство, причем врожденное, а не благоприобретенное. Кататься на пассажирском месте – это да, это она еще с детства любила отчаянно, еще с тех времен, когда у деда был его невероятный «Виллис», да и потом и мужья ее, и отчим имели машины и отлично их водили, однако у Алены никогда не было ни малейшего желания сесть за руль. Поэтому она сейчас с превеликим уважением взирала на хорошенькую и веселую дамочку с пепельными волосами, в смешной аккуратной ушаночке и толстом свитере, которая так бойко болтала с инструктором и еще умудрялась вести престарелую «Ладу». Причем, на взгляд Алены, вела Нина просто суперхорошо, и все замечания Анненского ничем иным, кроме как придирками, она назвать не могла бы.

Вообще Алене повезло с курсанткой, в машину к которой она попала. Такая милая, деловая, собранная, приятная, приветливая… Другая курсантка была круглая, преждевременно расплывшаяся особа лет 28, непричесанная, с заплывшим лицом, одетая в такой толстый мохеровый свитер (боже правый, да кто ж сейчас мохеровые свитера носит?!), в котором ей было, конечно, ужасно жарко, и она немедленно начала сильно потеть, аж все окна в их автомобиле подернулись дымкой, и инструктор должен был включить «дворники». Так они и уехали в этот ясный морозный день, елозя щетками по ветровому стеклу, а Анненский, его курсантка Ниночка и Алена проводили их сочувственными взглядами. Потом Снег посмотрел на Алену, но ничего не сказал, кроме того, что предложил садиться в машину и отправляться в рейс. Глаза его были спокойны, даже равнодушны. И все же где-то на самом дне их, как чудилось Алене, играла едва уловимая усмешка.

Ну разумеется, он ни на минуту не поверил, что Елена Дмитриевна (пришлось назваться, но, конечно, «мирским именем») яростная поклонница его стихов. Мадам Стороженко начала с места в карьер пороть эту чушь, а опровергнуть ее никак было нельзя, пришлось терпеть. Анненский покивал неопределенно и сказал:

– Ну, садитесь, если хотите поездить. Нина, не возражаешь?

– Конечно, нет, – сказала Нина, даже не глядя на Алену. – Дмитрий Александрович, а вы правда поэт? Ох, я стихи обожаю, как жаль, что их теперь никто не пишет, все детективы да детективы, – Алена нечаянно кашлянула, – а стихи – нет… Почитаете что-нибудь свое?

– Почитаю, – сказал Анненский с ноткой нетерпения. – Вот сдашь экзамен гаишникам – и почитаю, факт. А теперь в машину, дамочки.

«Дамочки» уселись – каждая на свое место. Было очень тепло. Алена мигом сняла шубку и положила ее рядом с собой. Наконец потрепанная «Лада» отправилась в путь, причем иногда Алена ловила в зеркальце заднего вида, которое висело перед инструктором так же, как и перед водителем, беглый взгляд Анненского. Она с трудом подавляла желание причесаться. Иногда что-то мелькало в его глазах, и тогда казалось, что он ее узнал и пытается понять, зачем она здесь, а иногда – что не узнал… Во всяком случае, похоже было, его совершенно не интересует, причесана она или нет, а впрочем, никакого беспокойства появление Алены у него явно не вызвало, да и некогда было отвлекаться.

– Имей в виду, Нина, гаишник на экзамене будет тебя провоцировать – останавливать под запрещающим знаком, заставлять проезжать через сплошную.

– А что будет, если я не подчинюсь?

– Ты не должна подчиняться, если тебя принуждают нарушить правила. Эй, влево смотри, выжимай сцепление! Потихоньку выдвигайся. Спишь за рулем. Идем до Карповской церкви. Поворачиваем на Баумана. Знаешь, где улица Баумана?

– Нет.

– Где магазин «Ордер».

– «Ордер»? Так ведь он в Верхней части, на Бориса Панина, черт-те где отсюда!

– Это другой. В Верхнюю часть нам пока не надо. Поезжай, поезжай! Ищем, где можно развернуться.

– Пока негде.

– Ищем. Тихо-тихо!

Анненский чуть придержал рулевое колесо. Учебный автомобиль слегка вильнул… Водитель скользнувшей мимо «Газели» и не подозревал, что его борт только что был спасен от удара – спасен простым русским инструктором вождения. Это вполне можно рассматривать как подвиг. Алена подумала с долей иронии, что вся жизнь этих инструкторов – каждодневный подвиг, сколько таких автомобилей спасается ежечасно!

– Сначала сцепление, потом газ, – не уставал напоминать Анненский, когда мотор начинал глохнуть и автомобиль как бы втыкался носом в землю. – На экзамене это два балла. Два раза воткнулась – вот и не сдала.

– А сколько надо набрать, чтобы не сдать?

– Пять баллов. Нина, не глохни! Сначала сцепление, потом газ. Прямо! Выворачивай руль. Поворотник включай. Правей!

Серебристо-бежевый прогонистый автомобиль обошел их слева, проскочив по засыпанному снегом газону.

– Ого! – восхитилась Нина. – А я так не могу.

– И не учись, – неодобрительно сказал Анненский. – Ума нету у мужика – по обочине обгонять! Да еще по такому снегу. Был бы хоть внедорожник, а то седан. Завязнуть мог в два счета. Вытаскивали бы его тут всем миром. А нам не до спасения утопающих.

– А это какая машина? – спросила Алена. – Седан – это марка или что?

– Марка у него «Лексус», – сказал Анненский, и впервые взгляд его задержался чуть дольше, чем на мгновение, встретившись с глазами Алены. – Седан – это тип. Бывает тип купе, внедорожник, седан, паркетник.

– Паркетник! – хохотнула Нина. – Ага, это я знаю. Типа внедорожник, только автомат, значит, на серьезные дороги с ним не сунешься. Седан ведь тоже автомат?

– Совершенно верно, – согласился Анненский.

«Там, на улице Маршала, была точно такая же машина, – подумала Алена. – Ну, у которой мы с тем мужиком аэрбег нечаянно включили… Бр-р, вот ужас был бы, если бы его хозяин нас тогда застукал! Вообще-то даже странно…»

– Нина, Нина, где у тебя вторая скорость?!

– Вот тут… – нерешительно проговорила Нина.

– А что так робко? Можно подумать, у нас десять скоростей! Поезжай – если всех пропускать, никогда никуда не доедешь.

– Я думала, хозяева «Лехусов» над ними ужасно трясутся, – сказала Нина. – А этот вон как по газону погнал. И вид у него довольно замурзанный, грязный весь какой-то.

– Ну, может, он их меняет, как перчатки, – пожал плечами Анненский. – Людей богатых теперь много.

– Как его смешно называют – «Лехус»…

– Нина, не болтай.

– А что, вы же сами говорили, что нужно водителя отвлекать разговорами! И что гаишник на экзамене меня будет всяко забалтывать.

– Будет. Ну что, отвлекать тебя в качестве репетиции?

– Давайте, – засмеялась Нина.

– Кто во что горазд, тот свою машину так и называет, – начал Анненский. – «Нексию» «ксюхой» зовут. «Форд» – «федором», «Рено» – «ренатой»…

И опять его глаза встретились в зеркале заднего вида с глазами Алены.

«Он меня узнал, – поняла та. – Все, точно узнал. И теперь думает, зачем я здесь. Ну, узнал так узнал, тем лучше, вот приедем, и я ему все объясню…»

– А один мой знакомый свой «Мерседес» «мерзавцем» зовет, – сообщила Нина.

– Чаще «мерсы» «меринами» называют, – уточнил Анненский. – Или «мурзиками». «Ауди» – «авдотья», «авоська». «БМВ» – «бимер», «бумер», «бэха», ну, «вовчик» – общее название для «Вольво», «Мазда» – «матрешка», «мася».

– А у этого моего знакомого модель его «мерса» называется ЦЛК, так что он иногда его не «мерзавцем» называет, а… ну, вы представляете, как! – добавила Нина.

– Представляем, – согласился Анненский. – Но что-то ты слишком развеселилась, Нинок. Вообще-то ты за рулем. Сосредоточься. Что мы видим впереди?

– Переезд, – сосредоточилась Нина. – И знак «Стоп».

– Так, что надо делать?

– Тормозить, – радостно сказала Нина – и на полной скорости проскочила переезд.

– Мать моя! – бессильно воскликнул Анненский, а Алена невольно закатилась смехом. Она аж зажмурилась, хохоча, оттого и пропустила, как началось то, что произошло потом.

1985 год

Уже через час Никита засомневался в правильности своего замысла. Он надеялся, что их поиски сложатся удачнее: ну покрутятся они с Гришей по перрону, в поезд сядут, пройдут по вагонам и внезапно – ну, разумеется, внезапно! – Гриша подтолкнет его, за руку схватит или просто шепнет: «Вот он!» И они увидят того самого Олега, который со своей мамой послушно едет на дачу. И подойдут к ним. И начнет Никита задавать осторожные вопросы. И… в конце концов окажется, что и этот «брюнет» абсолютно ни при чем. И то же самое скажут Валентина и ее подруги, когда увидят этого парня. Да, пока что конечный результат был во всех поисках один: извинения за беспокойство.

В глубине души он был готов к тому, что не все пойдет ладно, но то, что они, как замурованные, простоят всю дорогу в середине вагона, не в силах даже с места двинуться, не то что по другим вагонам пройтись, – это обескураживало. В довершение всего дернула же его нелегкая на обратном пути сойти – когда уже съездили до Тарасихи, докуда доезжали обычно этот почти мифический Олег с матерью, и возвращались в полупустом поезде в город, – дернуло же его сойти на Линде. Главное, почти и незачем было. Ведь в материалах дела имелись допросы Долинина о том, не было ли у Катерины каких-либо ценных вещей при себе, украшений… И ориентировки на то малое, что известно, уже давно разосланы по комиссионкам и скупкам, Никита сам их составлял. Однако показалось необходимым еще раз поговорить об этом с Долининым. Мало ли что, вдруг о чем-то забыл, а теперь вспомнил. Бывает!

«А то ведь до чего целеустремленно ищем эту четверку, – думал Никита, – но, по сути дела, нет никаких доказательств, что они замешаны в убийстве. Совсем не исключено, что, поговорив о чем-то с Катериной, они сели в поезд и спокойно поехали домой».

Долинина дома не оказалось. «Может, ребятишек в город повез», – подумал Никита.

До поезда оставалось время, по пути на станцию зашли к Кучеровым. Но и тех не оказалось: уехали, сказала соседка, провожать Николая. Гриша только сейчас вспомнил – и правда, брат ведь возвращается сегодня к себе, на БАМ, а он забыл проводить. Настроение у него испортилось.

Оба одинаково хмурые, шли Никита с Гришей по платформе, когда перед ними возникла Валентина. Она сперва не заметила их: стояла у входа в станционное почтовое отделение и читала какое-то письмо. Гриша мимоходом с ней поздоровался, и Валентина подняла глаза. Увидев Никиту, она растерянно моргнула, скомкала письмо, будто хотела спрятать… Охоты разговаривать у Никиты не было никакой, разве узнать, что нового. Он и спросил. Валентина в ответ ничего не сказала, только почему-то покраснела.

– Можно вас спросить? – не сводя глаз с Никиты, вдруг сказала она с какой-то отчаянной решимостью в голосе и при этом так зыркнула на Гришу, что он поспешно бормотнул: «Извините», – и смущенно отошел.

– Что случилось? – удивился Никита.

Однако решимость Валентины, похоже, тут же угасла. Она опустила голову, потянула из кармана скомканное письмо, начала его расправлять, разглаживать…

– Письмо получила? – спросил Никита об очевидном, чтобы хоть немного привести ее в себя.

– Да… из армии, от мужа.

– А-а. Ну и что он пишет? Как служба?

– Да ничего. Ему уже немного осталось. Скоро вернется.

– Вот и отлично, – бодро отозвался Никита, понимающе кивнув в то же время Грише, который нетерпеливо показывал ему на приближающуюся со стороны города электричку. Никита прикинул, что хорошо бы прочесать и ее: может быть, «брюнет» появится сейчас? Основной поток дачников схлынул, едут опоздавшие на первый поезд. Народу мало, пройтись по вагонам можно успеть. Он уже хотел проститься с Валентиной, когда она подняла наконец глаза:

– Скажите, а когда вы… поймаете того, кто убил… вы к нам на Садовую не будете приезжать?

Никита не знал, что и говорить.

– Валя, – произнес растерянно, но она вдруг резко повернулась и бросилась вниз по лестнице.

Подошла электричка. Гриша вошел в вагон, Никита, чуть помедлив, следом. В проходе свободно. Даже места есть. Они миновали вагон и вышли в скрежещущий тамбур.

Поезд тряхнуло. Гриша – ничего, устоял, а Никиту швырнуло на дверь, он едва не упал, только рванул ветровкой за ручку двери. Хрястнуло. Выпрямившись, оглядел себя – карман куртки вырван чуть ли не с мясом.

– Ого… осторожнее надо, – сочувственно сказал Гриша.

– Ладно.

Другой вагон был полупустым. На передней лавке самозабвенно целовались цыган с цыганкой, оба молоденькие, небольшого росточка. Он – в джинсах и смешных, давно уже не модных туфлях на высоких наборных каблуках, она – в ворохе крепдешиновых юбок, косынке, стянутой на груди узлом, с босыми, грязными точеными ногами.

Гриша стеснительно оглянулся на Никиту, неловко усмехнулся, поторопился пройти вперед, но у самого выхода не удержался – снова поглядел на черноволосые головы, одну кудлатую, другую – с окрученными вокруг лоснящимися косами. Впрочем, туда смотрели все. Никита, тоже оглядываясь, зазевался, и двери, сдвигаясь, стукнули его с обеих сторон.

«Да что со мной такое?!»

Шагнул в вагон – и ткнулся взглядом в напряженные Гришины глаза.

– Она здесь!

– Кто? – не понимая, спросил Никита.

– Она… мать того Олега!

– …Подождите! – Гриша потянул Никиту назад.

– Что? – непонимающе оглянулся тот.

Автобус нетерпеливо просигналил, заставляя их уйти с дороги, и пришлось отступить в жухлые лиловенькие ромашки.

Автобус проехал, облако сухой глины плавно осело. Ромашки стали желтыми. Гриша виновато смотрел, как Никита смахивает с лица рыжий налет. Вдали загрохотал грузовик с прицепом.

– Ну уж нет! – Никита перескочил придорожную канаву, дернув за собой Гришу.

Тот послушно прыгнул, но едва они сделали несколько шагов, снова замешкался:

– Подождите, Никита Викторович! Можно, вы останетесь пока, а я пойду? Я хочу первым. Просто посмотреть. – Он просительно заглянул в лицо Никите и отвел глаза.

Никита вздохнул:

– Да, брат ты мой… Не надо так, слышишь?

Гриша досадливо отстранился.

– Нет уж, ты не дергайся, – мягко сказал Никита. – Если ты такой – я тебя не отпущу. Ты что думаешь, у него на лбу черная метка будет? Повторяю: мы ведь даже не знаем, имеет ли эта четверка отношение к делу. А ты уже сейчас готов взглядом душу прожечь.

Гриша быстро глянул на него.

– Я не могу забыть, – глухо сказал он. – Маша так закричала…

– Ладно, – сказал Никита обреченно и, словно удерживая сам себя, резко сел под дубком, привалившись спиной к его тоненькому стволу. – Иди. Только прошу тебя…

– Я только взгляну на него, честное слово, и сразу назад. – Гриша побежал, потом пошел, потом снова побежал.

Никита сбросил с плеча муравья. Тот мягко приземлился в траву. Было тихо. Ребята, конечно, все в поле. Хотя сегодня воскресенье. Наверное, они не работают. И все равно, не сидят же на месте. Можно было и не останавливать Гришу. Все равно он никого не найдет.

Но Гриша нашел. Вернее, его нашли. Едва он приоткрыл дверь одного из длинных, приземистых домиков, образовавших каре вокруг просторной площади с флагштоком и натянутой посредине волейбольной сеткой, как кто-то с силой втолкнул его в коридор. Он удержался на ногах, упершись в стену ладонями, быстро обернулся к нападавшему, сжал кулаки… В прохладной темноте коридора перед ним стоял невысокий коренастый паренек его лет.

– Ну, ты… – сказал он, переводя дыхание, будто долго бежал за Гришей. – Явился! Тут из-за тебя…

Гриша озадаченно уставился на противника. Похоже, его ждали? Интересно! Это ж просто телепатия. Еще сегодня утром Гриша и не подозревал, что окажется здесь. Но после того, как они с Лосевым узнали от встреченной в электричке Галины Петровны Табуновой, что ее сын Олег сейчас находится в лагере труда и отдыха в пригородном совхозе, оба просто не в силах были ждать понедельника. Если бы даже Лосев не смог поехать, то Гриша все равно добрался бы сюда сегодня.

Увидеть Олега, все прочесть в его глазах… А то и прямо спросить. Ведь его мать вспомнила: был, был Олег на каком-то пикнике в мае. Ездил будто бы с одноклассниками. Несколько человек хотели провести выходной у них на даче, но вместо этого сошли на другой станции, где у кого-то из товарищей была родня, что ли…

Она задумалась, припоминая, а Гриша, глядя в ее доверчивое, озабоченное, пухлое лицо, подумал зло, что этот Олег, конечно, врет ей без всякого зазрения совести при каждом удобном случае, а она всему верит. Конечно, бывало, и Гриша отводил глаза родителям, но только если совсем уж край, зарез, а потом, его маму так просто не обманешь, она насквозь его видит, а эта Галина Петровна – наивная… прямо как дикуша. Гриша читал об этой редкой и редкостно доверчивой птице. И сейчас, вспомнив ее мгновенно опавшее от тревоги лицо, он всем сердцем пожелал, чтобы Олег оказался ни при чем… Однако чего же все-таки хочет от него этот парень? Набросился – ну прямо гангстер!

Тут рядом с Гришей открылись две двери, кто-то включил свет в коридоре. Рядом столпились незнакомые ребята, появились и взрослые: полная хмурая женщина и молодая – рыжеволосая, в джинсиках, но ясно сразу – тоже учительница. Вышел невысокий, черноволосый, очень смуглый мужчина. Все они с любопытством смотрели на Гришу.

– Да ведь это не он! – с досадой сказала пожилая учительница и пошла из коридора.

Лицо у «гангстера» вытянулось. Ничего не понимая, кроме одного: его с кем-то спутали, Гриша выпалил:

– Как мне найти Олега Табунова? – и даже отпрянул, так поспешно обернулась к нему пожилая учительница.

Круг снова сомкнулся вокруг Гриши. На него опять смотрели с непонятным ожиданием. Черноволосый мужчина подошел ближе:

– Тебе зачем Олег?

– По делу… – растерялся Гриша.

Смуглый задумчиво посмотрел на него:

– Дело есть дело, конечно, но, понимаешь, Олег исчез, – произнес он негромко. – Я из милиции, капитан Дуглас. Так что надо рассказать, какое у тебя дело к нему.

Гриша недоверчиво огляделся. Тот, коренастый, который набросился на него при входе, подступил ближе:

– Чего замолчал? Говори, зачем тебе…

Гриша молча отодвинулся от него.

– Да, – сказал Дуглас, – идите, ребята. – Он, словно извиняясь, улыбнулся учительницам, взял за плечи Гришу и «гангстера»: – А вы… пойдемте-ка.

Все трое вышли на крыльцо, и пасмурный день показался встревоженному Грише внезапно посветлевшим, потому что по двору торопливо шел Лосев.

Не без удивления Гриша смотрел, как Дуглас с Лосевым подают друг другу руки. Значит, знакомы? Гриша не уловил, насколько сдержанным было это приветствие.

– Олег исчез! – торопливо сообщил он следователю.

Лосев выжидательно посмотрел на Дугласа. Тот кивнул.

– Непонятная какая-то история. Вот этот, – он снова тронул за плечо «гангстера», – со своим приятелем «пасет» городских. Мне рассказали, как несколько дней назад эти «деятели» пришли сюда отнимать деньги, а потом этак презрительно их подбросили. Даже нашу дежурную группу пришлось вызывать.

– Во вторник, что ли? – улыбнулся Лосев. – Наталья мне рассказывала.

– Да, – сказал Дуглас тускло. – А потом они решили попугать ребят, но это им пока не удалось.

– Зачем попугать и вообще – зачем все это? – повернулся Лосев к «гангстеру».

Тот набычился, всем своим видом показывая, что отвечать не намерен.

– Ну, ну! – поторопил его Лосев. – У вас что – счеты?

– Какие там счеты! – буркнул тот, недовольный, что его все-таки вывели на разговор. – Приехали… благодетели!

– Что, что? – склонился к нему следователь.

– Да, – отмахнулся парень, – смотреть тошно! По четыре часа в день в борозде продремлют – и мучеников из себя строят. А поля как стояли в сорняке, что свеклы не разглядишь, так и стоят. А у этих флаг! Линейки! Грамоты! У меня отец на тракторе всю жизнь, мать доярка, и я с пяти утра на работу… И ничего. Я хотел на будущий год в политехнический на автодорожный, а отец говорит: кто будет народ кормить, если все в инженеры пойдут? Пусть городские себе придумывают развлечения, а нам работать надо. И так, говорит, позор, что этих вынуждены на помощь звать. Нельзя же, говорит, всю страну в города упустить. Все есть хотят. А работать? Вон, приехали! Для них тут будто стойбище какое-то. «Местные, деревенские!» – зло передразнил он кого-то. – А сами – как тряпки, руки не туда вставлены.

– Ин-те-рес-но! – задумчиво протянул Лосев.

– Да… прямо платформа! – покачал головой Дуглас.

– А? – обернулся Лосев к Грише. – Как тебе эта платформа?

Гриша нахмурился:

– Все равно, я – за!

– Эй! – недоверчиво присвистнул парень. – А сам после школы куда толканешься? В институт торговли? Или в культуру, на библиофак?

– А ты бы хотел, чтобы он прицепщиком на трактор пошел? – вмешался Лосев насмешливо, но «гангстер» ответил вполне серьезно:

– А что? Я бы его поднатаскал!

Солнце вывалилось из-за облаков, и тотчас же от прежней прохлады не осталось и следа.

– Ну ладно, – сказал Лосев. – Сотрем на время противоречия между городом и деревней. Значит, Олега нет… Судя по тому, о чем мы буквально два часа назад говорили с его матерью, она и представления не имеет об этом.

– Он домой не возвращался, – подтвердил Дуглас. – Отцу мы уже позвонили, осторожненько так спросили. Не появлялся. А исчез вчера, часа в два. Семен видел его, – кивнул он на «гангстера».

– Да, с ним был какой-то невысокий… Не из отряда, я его тут раньше не встречал. Олег был будто напуганный, а тот ему что-то говорил, зло так.

– Что говорил? – растерянно спросил Лосев.

Семен тоскливо посмотрел на него:

– Ну откуда я могу знать? В автобусе давка была. Да мне и ни к чему. Откуда я знал, что надо слушать? На вокзале сошли, это я видел. Но я пошел в одну сторону, они – в другую.

– Куда? К поездам? Или на площадь?

– Нет, не на площадь. Я их там не видел. Ну вот, а сегодня утром в лагере уже шум, гам. Начальница милицию вызвала. Я с двумя ребятами из лагеря знаком был… познакомился, значит… да и попался им на глаза. Вспомнили мои к ним горячие чувства! Спросили. А что толку? Я сказал, что знал. Все собрались, судачат. Я вышел, смотрю, вот этот, – он ткнул пальцем в Гришу, – бежит. Я со спины перепутал. Обрадовался – Олег. Они ведь похожи немного. – И он виновато улыбнулся, наморщив крепкий, как молодая картофелина, нос.

Гриша невольно улыбнулся в ответ.

– Да, – с иронией произнес Лосев. – Стало быть, следствие продолжается?

Наши дни

– Куда?! – воскликнул Анненский. Вслед за этим послышался короткий резкий удар в ту дверь, около которой сидела Алена, сильный толчок, Алену швырнуло в сторону, она завалилась на свою шубку, лежащую на сиденье.

Нина вскрикнула.

«Господи помилуй, неужели в нас врезался трамвай на переезде? Нет, если бы трамвай, меня бы, наверное, уже протаранило бы!»

Эти мысли мелькнули ну вот правда что со скоростью мысли.

Привстав, Алена огляделась. Нина держалась за голову – то ли от страха, то ли ударилась о боковое стекло. Анненский пытался открыть свою дверцу, но не мог: ее прижало крылом какого-то автомобиля. Ну да, их стукнул не трамвай, а автомобиль, поняла Алена. Она увидела серебристо-бежевый блеск. А за стеклом маячило что-то белое, ужасное, раздутое и призрачное, словно лик фантома…

Алена вскрикнула от ужаса. Взвизгнула Нина. В следующее мгновение водительская дверца неведомого автомобиля распахнулась (он стоял прижатым к «Ладе» пассажирской дверцей), и оттуда выскочил невысокий светловолосый мужчина в толстом свитере и джинсах. Ворот его свитера был натянут до самых глаз. А в руках… в руках у него был пистолет.

Обежав «Ладу», он рванул дверцу рядом с Ниной, сунулся в салон… Нина взвизгнула, чуть ли не упав на Анненского… Алена совсем быстро увидела очень светлые, чуть зеленоватые, словно стоячая вода, глаза незнакомца… Они приковались на миг к ее глазам, потом скользнули к Анненскому… Внезапно незнакомец отпрянул и метнулся к своей машине. Стремительно скользнул за руль, заработал мотор, несколько мгновений колеса прокручивались на месте, перемалывая снег, потом автомобиль все же тронулся, рванулся вперед и скрылся за поворотом.

Нина снова взвизгнула и умолкла. У Алены больно отдалась в ушах внезапно наступившая тишина…

– Теперь-то что? – тихо сказал Анненский. – Какой смысл теперь визжать?

Нина послушно умолкла. Обернулась к Алене – бледная-бледная:

– Вы видели?! У него был пистолет! Пистолет! И какой страшный! Почему такой короткий? С четырьмя дырками! Ужас! Это не пистолет, а пулемет какой-то! Скорей в милицию звоните!

– Да ничего страшного, – очень спокойно проговорил Анненский. – Это травматик. Травматический пистолет, стреляет резиновыми пулями, а не настоящими. Я в марках не очень разбираюсь, но, кажется, это была «оса».

– Резиновыми? – нерешительно пробормотала Нина, явно успокаиваясь. – Так он нас попугать хотел?

Алена нахмурилась, стиснула руки, унимая дрожь. Дрожь послушно унялась… В самом деле – стало полегче. Резиновые пули – это не столь страшно… Но почему так защемило сердце при этих вроде бы успокаивающих словах? Что-то недавно она слышала или читала, связанное с резиновыми пулями… именно страшное.

Вспомнила.

Руки снова задрожали.

Да что происходит?!

– А вы марку машины не заметили? – постаралась спросить она как можно более спокойно, ловя в зеркале взгляд Анненского.

– «Лексус», – посмотрел тот Алене в глаза. – Седан. Не внедорожник, а седан.

«Не внедорожник»… Интересное уточнение. Да, похоже, он о многом уже догадался.

– Опять «Лексус»?! – изумилась Нина, которая ни о чем не догадывалась и, на ее счастье, догадаться не могла. – Слушайте, а это не тот самый, который нас обгонял по обочине? Вроде по цвету похож… такой бежево-серебристый… Да!!! – вдруг чуть ли не завопила она. – А что у него было в салоне, такое ужасное, белое, как труп распухший?

– Ну ты скажешь, – ухмыльнулся Анненский. – Труп распухший! Сработал аэрбег, воздушная подушка, подушка безопасности, называйте как хотите. Правда, впервые вижу, чтобы она от такого незначительного удара срабатывала. Но, видимо, всякое бывает на свете, может, бракованный пиропатрон оказался.

«Дежавю, – подумала Алена. – Все это уже было. Вот так же было… аэрбег… «Лексус»… точно такой же! Или не такой? Ну очень похожий! Бракованный пиропатрон… Тот же самый? Что происходит? Не много ли «Лексусов»-«Лехусов» в этой одной отдельно взятой истории?! «Лексусов» и бракованных пиропатронов. И резиновых пуль…»

– Незначительный удар? – возмутилась Нина. – Да ведь я чуть головой не ударилась!

– Но не ударилась же, – успокоил Анненский. – А вы как, целы?

– Вполне, – кивнула Алена.

– Тогда осмотрим внешние повреждения, – предложил Анненский, и все выбрались из машины. Дверцу свою он открыл не без труда.

Внешними повреждениями оказалась довольно глубокая вмятина на передней пассажирской дверце. Ручка слегка погнулась.

– Ага, – злорадно сказала Нина, – думаю, «Лексусу» крепче досталось, нерасчетливо он нас таранил.

– Не говори ерунды, – миролюбиво произнес Анненский. – Никто нас не таранил. И в мыслях ни у кого ничего такого не было. Вечно вам, курсантам, что-то такое мерещится, у вас мания преследования прогрессирует перед экзаменами. На самом деле парень не справился с управлением. И ты в этот момент вильнула, я отлично помню… Вот и поцеловались взаимно. Оба хороши вы, гуси-лебеди. Но, понятно, владельцу такой крутой тачки охота было поквитаться с теми, кто ему, вольно или невольно, причинил повреждения. Вот он и выскочил с травматиком наперевес. А увидел, что, во-первых, машина учебная, во-вторых, имеется в наличии мужик, который ему очень запросто навешает, – и слинял. А травматик у него наверняка незаряженный был, просто для виду. Так что, Нина, давай думать, как мы будем перед Сусанной Марковной оправдываться за вмятину и неисправную ручку.

«Сусанна Марковна – это мадам Стороженко, – догадалась Алена. – Эх, вот имя, прямо в точку. Сусанна – с усами!»

Нина растерянно моргнула, и на ее лице отразилась неуверенность. Она привыкла верить инструктору – поверила и теперь. Поверила не очевидной картине, а его спокойному, чуть насмешливому голосу, невозмутимому взгляду, уверенности, которая сквозила в каждом слове.

– Да… – прошептала она печально, и красивые серые глаза ее начали наливаться слезами. – Меня теперь до экзаменов не допустят, да?

Анненский посмотрел угрюмо:

– Не реви! Не зли меня. Слышишь?

В голосе звучало что-то… такая боль, даже мука!

Алена покосилась на него с тревогой, а Нина откровенно испугалась. Слез стало совсем много, вот-вот перельются через реснички…

– Ладно, – сказал Анненский, внезапно успокоившись, – будем считать, что я не могу видеть женских слез. Еще когда вы рыдать начинаете – туда-сюда, а когда вот так глаза наливаются слезами – это ужас… Извините, девушки. Короче, Нина, поступим так. Двигаем дальше, в школу. Урок надо закончить. Только помни – сначала сцепление, потом газ. И не лови бордюры, договорились? – Он наконец-то улыбнулся. – Сегодня у меня практика только с тобой, курсантки Руслана менять своего красавчика на меня не захотели, будут ждать, пока он выйдет. Вот и отлично. Так что я освобожусь и прямо из школы отгоню нашу «Ладу» в мастерскую. Никому ничего не скажем, нечего зря Сусанну волновать. У меня есть один знакомый, классный мастер, он мне мой «Рено» отладил, когда меня позавчера помяли. И ни следа не найдешь.

И прямо посмотрел в глаза Алене.

– Ладно, – повеселела Нина, – вы договаривайтесь с ремонтником, а я вам денежку потом отдам.

– Ну, решим потом, – рассеянно отозвался Анненский.

– Подвезете меня, если вы в Верхнюю часть едете? – спросила Алена, и Анненский кивнул.

Нина и не догадывалась, что на самом деле они сказали друг другу совсем другое:

«Надо поговорить. Срочно».

«Да».

1985 год

Выпроводив Степцова, от которого не удалось добиться больше ничего толкового, Наталья от души пожалела, что не владеет приемами аутотренинга, которые помогли бы ей прийти в себя, собраться. Ничего подходящего она не знала, кроме того, что, разволновавшись, надо считать до тридцати. Но вот уже и тридцать, и сорок, и перевалило за сто, а тугой комок, в который свились раздражение, вызванное равнодушием Степцова к сыну, и беспокойство из-за непонятного исчезновения Юры, все еще мешал. Дима… Дима Анненский… Наталья вспомнила, как Юра Степцов давал показания, что в момент кражи у Маслякова тот находился у него, а это подтвердило Димино алиби. Узнав, Анненский буркнул: «Трепач!» Впрочем, в запале Дима и сам проговорился тогда, что был у приятеля, не назвав, правда, его имени.

Теперь, когда Юра понадобился милиции, не исключено, что именно с Димой он поехал на рыбалку. «Мы поехали…» «Мы» – это кто? И почему вдруг такое пренебрежение к вызову в милицию? Едва ли в том, что повестка валялась на полу, была бравада. Скорее торопливость, небрежность: уж очень спешил, собираясь, вот и не заметил, как уронил. Откуда же такая поспешность, похожая на бегство? Его кто-то торопил? И как-то все это очень четко увязывается с встречей в поликлинике, о которой говорила Люда. Неужели Юру спугнуло само появление девушек? Или он настолько хорошо запомнил их лица, что почувствовал в этой встрече опасность? Но откуда ему известно, что милиция все-таки вышла на их четверку?

Хорошо, предположим, что Юра испугался встречи с девушками. Но тогда он скрылся бы сразу, не ждал два дня. Или его подхлестнула повестка? Увидев ее, догадался, с чем это может быть связано, и счел за благо убраться подальше? Наивно это, однако не до бесконечности же продлится рыбалка! И почему же он тогда не припрятал повестку?

Да, но при чем здесь все-таки Дима?

Наталья нервно встала. Ей хотелось куда-то идти, что-то делать, но она пока не знала, куда идти и что делать. И Никита не звонит с вокзала. А ведь договаривались. Всегда он…

И тут, будто отвечая ее тревоге, телефон разразился звонками. Слышно было очень плохо, и Наталья, втиснув трубку в ухо, зажимала другое ладонью, напряженно склонившись к столу. Потом, положив трубку, некоторое время сосредоточенно массировала пальцы…

Олег, Олег Табунов. Она помнила тонкобровое румяное лицо высокого юноши, с мягкой снисходительностью поглядывавшего на молодую учительницу, запальчиво обвинявшую ребят в трусости. Значит, он – тот самый разговорчивый брюнет? Интересно. И тоже срочно, бросив все, рискуя быть наказанным за бегство из лагеря, исчез, уехал с каким-то человеком. Да… Олег, который нужен милиции, исчез. Исчез Юра, который тоже нужен милиции. Оба в один день куда-то спешно ринулись. Случайность?

Юру, предположим, увозит Дима. Олега – неизвестный. Да, ведь в той компании на Линде был четвертый. И Люда говорила, что видела в поликлинике двоих.

Наталья достала из сейфа папку – материалы по делу Долининой. Вот угловатая скоропись Никиты: показания Валентины Сазоновой, скупые сведения о той четверке. Предположительно, «чернявый, болтливый» – это Олег. Другой – «пьяный, добродушный». Третий – «не то печальный, не то угрюмый». Как это сказал Степцов о Кролике? «Понурый»? Ну что же, можно и так назвать угрюмую настороженность Димы. Ну а четвертый? «Молчаливый, все время оглядывался…»

Который из них Степцов? По натуре и повадкам, во всяком случае, он не лидер. А тот, молчаливый, первым увидел Долинину, позвал к ней ребят. Деталь? Не он ли был в поликлинике с Юрой? Не он ли приказал Диме увезти из города Степцова, а сам поехал за Олегом? А не Дима ли все-таки лидер в этой группе? Ведь это он подставил Витю Косихина и Славу Шибейко. Но зачем, ведь эти мальчишки ничем не досадили ему?

И Наталья вдруг подумала – и холодновато стало от этой мысли: «А ведь если бы Димин наговор на себя и на тех мальчишек не развалился, если бы не начал так вовремя торги в поезде Вася Орденко, то Анненский был бы теперь в колонии. И в рядах этой четверки его фамилия не возникала бы. И я бы не обеспокоилась, с какой это радости ему так спешно понадобилось увезти Юру подальше. Неужели та история с кражей была хорошо продуманной, но плохо выполненной попыткой спрятать себя от следствия, подведя себя же самого под другое наказание, более слабое? И кого же он пытался прикрыть таким образом? Неужели в том омерзительном по жестокости преступлении Дима все-таки участвовал?»

Так, так… Дима, предположим. Да, стоит лишь допустить это, как многое проясняется. Но тогда, значит, Дима просто не додумался об опасности Юры Степцова как свидетеля, если не предупредил, что ни в коем случае нельзя подтверждать его алиби. Спохватился Дима только на допросе. Похоже, что так.

И все-таки что-то не то! Такая акция требует большей расчетливости, хладнокровия, логики, чем те, которыми обладал Дима. Ведь сорвался же он на допросе, сам обиженно выкрикнул о своем алиби. Может быть, он действовал по чьей-то указке и просто не совладал с собой? Кто же указывал ему этот путь? Юра теперь отпадает. Олег? Едва ли. Ведь и за ним приехали, и его увезли. Значит, тот, четвертый. «Молчаливый», «маленький»…

Дело о краже у Маслякова приобщено к другим делам Орденко. Материалов сейчас нет под рукой. Но неужели не возникало там этого четвертого? Неужели он так и останется в стороне, исподтишка подталкивая к действиям других?

«Ох, Люда, до чего же некстати это происшествие с тобой! «Любовь – самое подлое…» – вспомнила Наталья и даже губу прикусила, натолкнувшись мыслью на то, что сразу должно было насторожить ее, но почему-то потерялось под влиянием жалости к Людмиле, растерянности.

«Любовь – самое подлое, жестокое…» Любовь! Значит, так: получается все очень просто – в понедельник Люда и Таня увидели в поликлинике двух ребят. Но послезавтра Люда в полубреду говорит о любви и подлости, а Таня вообще отрицает эту встречу. Подлость, которая не давала Людмиле покоя…

Наталья схватилась за телефон. Она раз за разом набирала номер, но никто не брал трубку. Перелистав свои блокноты и материалы дела, она выписала два адреса: Татьяны и Анненской. Представив одутловатое лицо матери Димы, невольно поморщилась. Не хочется ехать туда, видеть ее, но без этого не обойдешься. Это единственная возможность узнать, где сейчас Дима, Юра, а может быть, и Олег, и тот, четвертый.

А Татьяна? «Любовь – самое подлое…»

Наши дни

– Вы меня узнали? – спросила Алена.

– Ну да, – сказал Анненский. – Сразу, как увидел. Но, честно, ни на минуту не поверил, что вы явились знакомиться с автором нескольких неуклюжих стишков или решили возобновить знакомство, начавшееся таким странным образом на стоянке около «Этажей».

– На самом деле стихов ваших я почти не знаю, кроме одного – про инверсионный снег, – призналась Алена. – Кстати, стихотворение очень даже недурное. Но пришла я именно для того, чтобы возобновить знакомство.

– Занятно, – пробормотал Анненский. – Занятные дела, говорю, творятся… Что молчите, расскажете, может, в чем дело? Или по дороге? Садитесь, поехали.

Он открыл дверцу пострадавшей «Лады», но Алена не двинулась с места.

– Что такое?

– Не хотелось бы ехать на этой машине. Я думаю…

На самом деле сказать все, что она собиралась сказать, оказалось куда трудней, чем она предполагала!

– Я думаю, что то столкновение с «Лексусом» было не случайным. Это раз. Потом, я думаю, у этого человека, который рвался к нам с травматиком, вдруг сдали нервы. Он увидел что-то, чего не ожидал. Как будто чего-то испугался. Но теперь, по истечении времени, он может собраться с мыслями и с духом. А машину эту он хорошо запомнил. И тогда вообще неизвестно, на что он решится.

– Ну хорошо, в мастерскую я могу и попозже двинуть, – сказал Анненский. – Раз такие дела, можно и задержаться. Но я обещал вас подвезти. Вот мой «Рено», помните его?

Алена кивнула, поглядывая на стоящий поблизости «Рено». В самом деле, мастер оказался хороший: на крыле ни следа вмятины или облупившейся краски. На редкость аккуратно сделан ремонт!

– Само собой, помню. Только на вашем «Рено» мне еще меньше хочется ехать. Уж этот-то «Рено», думаю, ему сто раз описали во всех подробностях. Хоть он меня и выспрашивал насчет цвета и марки вашей машины, но все же, думаю, это было только для подстраховки, ведь та блондинка с «Лексуса», ну, которую вы так обидели около «Этажей», наверняка обрисовала ему автомобиль своего обидчика.

– Ну, я так и понял, что та история мне аукнется, – вздохнул Анненский. – Зря я так сильно не сдержался, конечно, тогда, но, знаете, до такой степени этот плебс разбогатевший достал…

Алена с трудом сдержала нервический смешок. Это было ее любимое словечко – плебс. И еще – охлос. Незаменимы в качестве утонченных, но убойных оскорблений, всячески рекомендуется любому желающему!

– Ну вот, – продолжала Алена, – а поскольку ясно, что этот человек меня выслеживал, он мог и во двор автошколы заглянуть, на номер «Рено» посмотреть. Так что в обе ваши машины сейчас садиться опасно. Этот тип вообще без тормозов, сами видели.

– Видел, – согласился Анненский. – Послушайте, так это вы его привели ко мне? Так получается?

– Похоже на то, – виновато кивнула Алена. – Только у меня и в мыслях не было, что за мной следят, правда. Мы договорились, что я ему сегодня вечером сообщу все, что смогу о вас узнать. А если нет, то…

– То что?

– Словом, дело было так, – решительно произнесла Алена, понимая, что надо наконец начать сначала. – Он меня шантажирует. Не буду говорить чем, но поставил условие: или я вас отыщу, или у моего друга будут очень серьезные неприятности. Ну угрозы в собственный адрес я отметаю как дурь, ни один нормальный человек на такое не решится, он просто пугает…

– Вы очень стараетесь себя в этом убедить, – тихо сказал Анненский, – а сами видите, что человек этот очень решительный. Вы ведь предполагаете, что сегодня на нас напал тот, кто вам звонил?

– Предполагаю, но… Мне кажется все это каким-то очень сложным. Может быть, я ошибаюсь все же.

– Ладно, давайте мы уже поедем, ладно? – сказал Анненский. – Казенное имущество нужно обязательно отогнать в мастерскую, иначе не успеют к завтрашнему дню отремонтировать. А выйдет завтра Руслан – он меня убьет натуральным образом, если не на чем будет практику проводить.

– Что-то, я погляжу, вас со всех сторон обложили, – невесело улыбнулась Алена. – Там – Руслан. Тут – этот террорист на «Лехусах»…

– Вообще многовато что-то «Лехусов», – согласился Анненский. – Получается, он принципиально на этой марке ездит? Интересно, почему?

– А вот это мне ничуть не интересно, – сказала Алена. – Мне интересно, как нам теперь быть…

– Значит, так, – сказал Анненский спокойно. – Есть два варианта развития событий. Первый такой: вы сейчас отсюда добираетесь своим ходом. Приходите домой и сидите ждете, когда этот ухарь вам позвонит. Вслед за тем все ему обо мне рассказываете: имя, фамилию, отчество – если он сам еще это в процессе своей слежки не выяснил. И откупаетесь от шантажа… Правда, на предательницу этакую вы не похожи. С другой стороны, я тоже не похож на человека, который позволит женщине за меня отдуваться. И поэтому вступает в действие вариант второй: мы с вами пытаемся предотвратить печальные последствия, которые могут наступить для нас обоих. Для этого я должен знать о случившемся как можно больше. Какой вариант выбираем?

– Ладно, поехали в вашу мастерскую, – сердито мотнула головой Алена. – Что тут выбирать, не понимаю.

– Вот только я подумал и понял: вместе нам ехать все же не стоит, – задумчиво сказал Анненский. – Если он все же решил на меня напасть, то, значит, нападет. А вам зачем страдать? Возьмите такси и поезжайте за мной. Мастерская не слишком далеко – на площади Лядова. Я поставлю машину, и мы посидим в какой-нибудь кафешке, поговорим.

Алена подумала… Вообще это было разумно. Но…

– Знаете, почему он не стал стрелять, когда ворвался в «Ладу»? – сказала она. – До меня только сейчас дошло. А он ведь собирался. Мне приходилось видеть людей, которые готовы убить, приходилось видеть самый миг вот этой готовности спустить курок. Или ударить ножом, ну, все такое…

– Мне тоже приходилось, – глухо сказал Анненский. – Было дело…

– Ну так вот. Я сейчас понимаю, что он был к тому абсолютно готов. Что из того, что этот его травмовик стреляет резиновыми пулями! Я читала недавно про случай, когда человека убили из травмовика, потому что попали ему в глаз. Стреляли в упор… И здесь всякое могло быть. Однако он увидел меня… И мгновенно передумал. Нет, он не струсил, как мне показалось. Он просто мгновенно изменил линию поведения. Одного человека убить из травмовика можно – двух почти одновременно затруднительно. А меня он знает. Он знает, что я умею мыслить логически и делать выводы… И если бы я осталась жива, я бы сделала именно такой вывод, какой нужно, и навела на него милицию. Это точно. То, что произошло сейчас, – это из разряда мелкого хулиганства. Пока еще. И это ему ничем особенным не грозит, даже если кто-то из нас запомнил номер «Лексуса» – я имею в виду сегодняшний «Лексус», а не тот, блондинкин. А вы его запомнили, кстати?..

– Нет, – сокрушенно признался Анненский. – Да и сложно это было… Номер залеплен грязью и снегом, на это я внимание обратил, еще когда он нас обгонял.

– Ну, тем более, к нему сейчас ни подходов нет, ни обвинить его не за что. Но сейчас он начнет искать пути, другие способы подобраться к вам… Пока мы вместе, он нас не тронет. Побоится. Пока единственный способ нас реально прикончить – это спихнуть в Оку с моста, а такой фокус «лексом» не проделать, если только не решиться при этом вместе с нами в Оку кувыркнуться. Нет, думаю, он поведет себя иначе. Он будет вылавливать нас по очереди.

– Слушайте, – сказал Анненский, открывая дверцу «Лады». – Вы, часом, романы детективные не пишете?

– А что такое? – удивилась Алена.

– Да то. Во всем сразу кровавые дела видите и готовность к убийству. Поверьте вы мне, бывает, конечно, убивают, но это все не так просто… Поверьте, я знаю, что говорю. Я вот был в колонии, потом еще один раз чуть в тюрьму не угодил, но… отделался условным наказанием, потому что был ранен и чуть концы не отдал. – Он вдруг замолчал. Потом сказал неловко: – То есть всякое бывает. Выродки среди людей тоже встречаются. Но не так часто, как нам кажется. Как вы вообще все это одно к одному привязали, тот «Лексус» и этот? Вы же того человека, который вам звонил, никогда не видели, правильно я понимаю?

– Не видела. Зато я видела, как мне кажется, этот же самый «Лексус» вчера вечером около «Бумс-Раунда», где искала вас.

– Ага, – сказал Анненский, – понял. Стихи. Но как вы додумались…

– Ну я же говорю, что умею мыслить логически, – еще раз скромно призналась Алена. – Вы очень неосторожно бросили на стоянке ту карточку «НиНоЛито» с этим издевательским «ха-ха».

– Уважаю, – протянул Анненский после паузы, глядя на Алену во все глаза. – Нет, ну правда – уважаю…

Она пренебрежительно улыбнулась, скрывая, что польщена.

– Ну, это мне просто повезло, что я подняла ту карточку, что не выбросила, что это оказалась визитка «НиНоЛито», что заседание клуба состоялось так вовремя, что я там встретила одного знакомого, который вас вспомнил, а то ведь я вас могла до морковкина заговенья искать.

– До чего? – засмеялся Анненский. – До морковкина заговенья? С ума сойти! Я думал, в наше время так уже никто не говорит.

«Ну почему только ты так говоришь?!» – вспомнила Алена.

Как там бедный Дракончег и его семейная жизнь? Или она уже разрушена этим чокнутым Внеформата и Алена напрасно бьется, пытаясь спасти милого друга?

Нет, лучше не думать о плохом, о проигрыше, не то все будет плохо и обязательно проиграешь.

– Да я профессиональный лингвист, – усаживаясь в «Ладу», пояснила Алена, не слишком-то покривив против истины. – Ну и, конечно, люблю всякие такие лингвистические плюсквамперфекты.

– Само по себе это слово тоже изрядный плюсквамперфект, – ухмыльнулся Анненский, и Алена облегченно вздохнула оттого, что ему не надо объяснять, что это вообще означает. Редкое явление природы – человек, знающий, что такое плюсквамперфект!

Однако это было почти единственное, что не потребовалось объяснять, потому что Анненский наконец-то задал вопрос, который нужно было задать с самого начала:

– Как он вообще вышел на вас? Откуда он знал, что вы тогда были около «Этажей»? Или, чего доброго, та отвязная блондинка – ваша подружка, соседка, сослуживица? Хотя вряд ли она может быть кому-то сослуживицей, что я такое говорю, дамы, имеющие такие «Лехусы», вряд ли работают…

Алена ответила не сразу. Они как раз выезжали на проспект Ленина, и все ее внимание было поглощено попытками выяснить, не следит ли за ними агрессивный «Лехус». Проще говоря, она озиралась по сторонам.

Только сейчас до нее дошло, что сегодня она, пожалуй, сподобилась увидеть Внеформата воочию. Наверняка тот, светловолосый, в свитере и с пистолетом, был именно этот чертов шантажист. Немного же она разглядела. Рост, волосы, водянистые глаза…

Может быть, конечно, это был не он. Да нет, вряд ли, ну не армия же у него наемных убийц. Сам звонил Алене. Сам вышел на дело… Сама садик я садила, сама буду поливать!

– Не видать никого, – усмехнулся Анненский, заметив, как она оглядывается. – Я тоже все глаза проглядел, но вроде «хвоста» нет.

– «Лексуса» нет, – уточнила Алена. – Он ведь может на такси пересесть. Частника поймать.

– Может, – согласился Анненский. – Ну что ж, будем поглядывать, не прилипнет ли к нам какое-нибудь подозрительное такси. А вы пока рассказывайте.

– С той блондинкой я незнакома, – сказала Алена. – А в лапы Внеформата…

– Кого? – изумился Анненский.

– Ну, этого, который на нас сегодня нападал. Внеформата – его ник на форуме nn.ru. Вы… вы вообще-то знаете о таких форумах? – осторожно спросила она.

– Плавали, знаем, – усмехнулся Анненский. – Я на Автофоруме довольно часто бываю, только у меня неделю назад комп полетел, так что пока невыходной.

– То есть вы про «Страшную месть» ничего не знаете?

– Это у Гоголя, что ли? – удивился Анненский.

– Не только, – мрачно пробормотала Алена и рассказала Анненскому и про «Страшную месть», и про «Страшную месть-2».

Он слушал молча и ни одним словом не упрекнул Алену за глупую болтливость, которая довела их обоих до неприятностей. Только сказал:

– Ну что ж, спасибо, что попытались спасти мою, так сказать, репутацию. Только…

– Только это как раз тот случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад, – подхватила Алена.

– Не знаю, как насчет ада, – улыбнулся Анненский, – но пока мы попали в рай.

И свернул в какой-то двор.

1985 год

– Ничего не понимаю! – тупо проговорил Юрка, окунув руку в ледяную быстротекущую воду, прижал ладонь к одному виску, другому… То ли от не слишком свежего пива, то ли от солнца, то ли от напряжения ломило голову. Казалось, если посидеть сейчас здесь одному, на этом каменистом бережку над таежной узкой речкой, не слыша глухого голоса Кролика, стало бы легче. Он изо всех сил заставлял себя смотреть только на стремительно бегущий поток, но Кролик бубнил и бубнил, не умолкая, про какую-то женщину, и кочки, и поезд, и кражу магнитофона…

«Уснуть бы…» – тоскливо подумал Юра и откинулся на колючий бережок, локтем прикрыл лицо. Тотчас сладкая дремота заволокла глаза, но и в нее вполз неотвязный голос Кролика:

– Значит, не понимаешь?

Крошечный острый камушек, будто нарочно, скользнул под шею. Юрка недовольно сел:

– Да отвяжись ты от меня!

– Я-то отвяжусь. – Кролик собрал горсть гальки, швырнул в речку, испятнав шелковую поверхность воронками. – А вот Бугорок не отвяжется, не надейся.

– Чего ты хочешь? – почти простонал Юрка, и ему показалось, будто он ослышался:

– Чтобы ты убрался отсюда куда подальше. Балда! Жить не хочешь?

Юрка, прогоняя сонливость, мотнул головой.

– Куда убраться? – спросил он первое, что на ум пришло, хотя следовало бы спросить: почему?

– Да хоть бы на Ветлугу, к моей бабке. Пересидишь там, пока нас не возьмут, а потом объявишься. Тебя не тронут, ты чистый. Я так уже решил: если возьмут, запираться не стану, все скажу. А, не по мне это! Выкрутасы без толку, только зря маешься. Вон, с кражей. Крутили, крутили, а она, следователь эта, все раскопала. Что же, тут не раскопают разве? Все на рыбалку поехали, а потом Юрка с Черкесом куда-то подевались, а мы с Бугорком невинность из себя строим. Ну, Бугорок, может, повыпендривается, а мне зачем? У меня мозги другие. Да и все равно: рано-поздно, а всплывет все. А сколько до тех пор еще натворишь…

– Погоди-ка. – Юрка встал у воды на четвереньки и окунулся туда лицом, чтобы наконец прогнать сонливость, прийти в себя, понять… Откинулся, чувствуя, как сразу же посветлело в голове, снова потянулся к воде, и тут же чужая, жесткая рука схватила его за шею и ткнула вниз так, что он прижался лицом к обкатанным течением камням на дне речки. Она оказалась не такой уж мелкой, вода хлынула в уши, но это было ничего – а хватка не ослабевала!

Мгновение черного страха, удушье, рывок… но рука разжалась. Юрка вырвался из воды, со стоном хлюпнул воздуха, вскочил:

– Что?! Что ты?! – Он закашлялся.

Кролик угрюмо, без злобы смотрел на него:

– Ожил? Теперь дошло, что с тобой будет? Ты ведь и плавать не умеешь? Нет? Ну где тебе! Большой вырос, а дурной. Дождевой червяк.

Юрка сел, где стоял. И вдруг неожиданно для себя самого всхлипнул. От обиды… нет, скорее, от того, что только что пережил. И оттого, что Кролик, которого он привык считать полностью послушным Бугорку, даже его тени, говорит так непривычно презрительно, уничтожающе. И за его словами – призрак нового страха.

Кролик постоял рядом, потом вдруг присвистнул и потянул Юрку за рукав:

– Ты знаешь, сколько времени?! Эх, надо было еще вчера тебе сказать об этом! Они же вот-вот… Пойдем! Здесь где-то землянка. Побудешь хотя бы там. Может, обойдется. Рюкзак твой где?

– Там, у палатки, – промямлил Юрка.

– Ох! – Кролик злобно выругался. – Не успеешь ведь. А, пошли, не умрешь до утра без жратвы. А утром уходи: в село, в город, куда получится. И не смотри как теленок. Нет в башке ничего, так хоть меня слушайся, если жить хочешь. Пошли!

– Кролик… – слабо проговорил Юрка. – Может, вернемся? Мне бы выпить… легче бы стало.

Секунду Кролик смотрел на него с отвращением, потом замахнулся, но не ударил, а снова грубо дернул за собой:

– Иди! Перебьешься! Жив останешься – прямо в ЛТП иди, понял? Лечиться! Тряпье, ноги об тебя вытирать.

Юрка всхлипнул было снова, но Кролик, не обращая внимания, шагнул в заросли.

До землянки было рукой подать, но Кролик вел Юрку довольно долго, стараясь, чтобы тот хорошенько запомнил дорогу и смог наутро выбраться отсюда, а то с этого дурня станет забрести совсем в другую сторону. А ведь не парк какой-то вокруг, серьезный лес! Комарье заживо сожрет, да Юрка и с голоду умудрится помереть среди лета. Ладно уж, теперь Кролик сделал для него все, что мог. И если он еще успеет вернуться и застать Черкеса… Хотя нет, один Бугорок ничего не сделает. Он поделится и этим с Кроликом, как поделил на двоих ту, первую смерть. Но, может быть, Черкес сообразит… Во всяком случае, он не такая рогожка, как Юрка, есть надежда, что вместе они справятся с Бугорком.

Кролик подумал, что, может быть, лучше бы подойти к палатке тихо и наброситься на Бугорка сзади, но хрустнул валежником. А Бугорок, конечно, был настороже. И только Черкес, сидя у костра, мирно ковырялся в банке с тушенкой. Хотя при виде Кролика глаза его беспокойно забегали: что-то, видно, он все-таки учуял неладное.

Это таинственное появление Бугорка в лагере… И поспешная поездка – даже без разрешения заглянуть домой, собраться. И ночевали в парке: на электричку в Ветлужское опоздали, а домой Бугорок его не отпустил. Черкес сам не понимал, почему он так послушно потянулся за Бугорком, чего мог испугаться. Сказано-то всего было: «Домой нельзя, тебя там ждут». – «Кто?» – «Милиция».

И все. Будто подсекли Черкеса под коленками. И только тут, у костра, он подумал: а с какой радости его ждет милиция? Что он сделал? Ничего. Так почему же не спросил у Бугорка сразу, в чем дело? Для самого загадка. Привык слушаться его во всем.

Но вот появился Кролик. Один, без Юрки. И даже не предчувствие какое-то охватило Черкеса… нет, будто нехороший, тревожный, смрадный ветерок коснулся его затылка. Он невольно пригладил волосы.

А Бугорок ощутимо напрягся:

– Где Степцов?

Кролик молча подошел к костру.

– Ну? – нетерпеливо бросил Бугорок.

– Что – ну? – буркнул Кролик. – Не знаю. Понял? Пошел к ручью за водой и сгинул. Часа два назад, Я ходил искал, кричал…

– Не слышали, – тихо сказал Бугорок.

Кролик не ответил. Заговорил Черкес:

– А что, вам в протоке воды мало, чтобы к ручью идти?

«Ты бы уж лучше молчал!» – мысленно взмолился Кролик, но с ответом не замешкался:

– Не понравилась ему тут вода. Обмелело все. Мутная, сказал.

– Интересно. Всегда была не мутная, а сейчас вдруг мутная стала, – не унимался Черкес, но его трепотня беспокоила Кролика куда меньше, чем молчание Бугорка.

– Да придет, куда денется, – постарался Кролик сказать как можно небрежнее.

– А может, он уже подкрался да за нами подглядывает? – предположил Черкес и неожиданно заорал во все горло: – Степцо-ов!

– Замолчи! – взвизгнул Бугорок и, подскочив, ударил Черкеса с такой яростью, что тот опрокинулся на спину, задев ногой костер. Взвились искры.

Кролик замер. Бугорок никогда не дрался. Он всегда был подчеркнуто спокоен. Только один раз Кролик видел, как с хрустом сломалось это спокойствие… И ему стало страшно, потому что, если и теперь будет так же, он ничем не сможет помочь Черкесу. Разве только наброситься на Бугорка сзади?.. Но все, момент упущен. Тот снова сидит лицом к нему и смотрит пристально. Кролику стало страшно, но он почувствовал, что и Бугорку неспокойно.

– Сделай его, – вдруг тихо, с прежним спокойствием в голосе приказал Бугорок.

Кролик оцепенел.

– А если и правда Юрка где-то здесь? – с трудом проговорил он, чувствуя, как в горле дрожит.

Бугорок опустил взгляд. Непонятно было, задумался он или прячет бешенство.

– Ладно, – сказал он, – подождем.

– Мужики, вы что? – наконец-то закудахтал Черкес. – Бугорок, ты что?..

– Ты полежи, Черкес, отдохни, понял? – велел Кролик, приподнимаясь: проверял, как поведет себя Бугорок. У того даже подбородок напрягся. Все, он уже не верил здесь никому… Кролик сделал вид, что усаживается поудобнее, набросил па плечи куртку, хотя и так было жарко.

Костер потрескивал, и это оказался самый громкий звук на берегу. Впрочем, можно было еще услышать, как шуршит песком волна, как бродит в вершинах неутомимый ветер. В вышине уже наливался белым светом, будто поспевал, блеклый абрис луны, хотя до темноты было далеко. И к страху Кролика мягко прильнула липучая, как паутина, тоска, потому что для него самого, как бы ни повернулось дело, остается одно – полная безысходность.

– Ладно, подождем, – повторил он.

Наши дни

«Авторай» – было написано на вывеске рядом с приземистым, длинным бетонным сооружением, которое невесть когда и зачем было выстроено в этом просторном дворе между несколькими жилыми домами. Что-то громыхало, звенело, стучало. Пахло машинным маслом и чем-то еще очень автомобильным, только Алена не знала чем. Навряд ли соседство с автомастерской могло понравиться жильцам этих домов, однако, на счастье, строение было окружено деревьями, сейчас занесенными снегом, ну а летом милосердной зеленой завесой защищающими его от взоров жильцов.

– А вот и святой Петр, – сказал Анненский, глядя на курившего на крыльце очень широкоплечего, низкорослого мужчину с наголо бритой головой. В ухе у него была серебряная серьга, и своим узкоглазым плоским лицом он скорее смахивал на Чингисхана, чем на святого Петра. Надет на нем был рабочий комбинезон, вызвавший в памяти Алены старый-престарый фильм «Неподдающиеся». Или еще что-то из классики советского кино на так называемую «рабочую тему».

– Митяй! – махнул рукой Чингисхан в комбинезоне. – Давно не виделись, что ли? Неужели со вчерашнего дня соскучиться успел? Как твой «ренат»? Бегает?

– Все отлично, Петряй, – выбрался Анненский из машины и открыл дверцу Алене. – Можешь срочно выправить вот эту вмятину?

– Вмятину? – спросил Петряй, бесстыжими глазами озирая писательницу с ног до головы. – Я бы сказал, что это сплошные выпуклости.

Алена возмущенно вскинула брови, но не выдержала и засмеялась. Этот нагловатый Чингисхан был ужасно обаятелен.

– Что ж вы, девушка, так подставили своего инструктора? – улыбнулся он в ответ. – А если бы его насквозь протаранило? Ладно, сделаем. Я так понимаю, все срочно, суперсрочно, чтобы не волновать усатую Сусанну?

Алена опять засмеялась.

– Нравятся мне веселые курсантки, – сообщил Чингисхан, играя узкими глазами. – Как таких красавиц зовут?

– Ну как могут звать красавицу? – удивился Анненский. – Ты что, Петряй, сам догадаться не можешь?

– Елена! – проявил чудеса сообразительности Чингисхан. – Что ж спрашиваю? Раз Прекрасная, значит, непременно Елена. Не всегда Елена – Прекрасная, но в данном случае как нельзя более… и ничуть не менее…

И опять заиграл глазами:

– Может, и мне в инструктора пойти? Вы как, станете у меня учиться? Индивидуальные уроки брать?

– Автошкола прогорит, если ты в инструктора пойдешь, – невозмутимо сказал Анненский. – Вы с Русланом не работать будете, а наперебой тр…

Он умолк, словно подавился.

– Руслану нечего трахать там, где прошел Петр Ибрагимов, – безмятежно сообщил Чингисхан. – Нашел с кем сравнивать! Хотя ладно, уговорил, не пойду в инструкторы, тем более что у вас мало платят. Ну, ребята, мне нужен час времени на вашу дверцу. Можете пока погулять. Или в кафе сходить – тут за углом пельменная хорошая.

– У тебя ноут работает? – спросил Анненский. – Допустишь?

– Чего спрашиваешь, Митяй? – пожал плечами Чингисхан. – Надо – так иди. Дорогу помнишь?

Анненский, кивнув, указал Алене на дверь под вывеской:

– Пошли, посмотрим на эти ваши темы.

Чингисхан протяжно вздохнул за их спинами. Анненский оглянулся и показал ему кулак. Петряй захохотал и пошел к «Ладе».

Ноутбук обнаружился в крошечной комнатке, в которой помещался только столик, стеллаж с бумагами и один стул. Это, видимо, был кабинет директора, если можно так выразиться.

Анненский усадил Алену на стул, с видом завсегдатая втащил из коридора какую-то картонную коробку и пристроился на ней. Зашел на форум, быстро прочитал и «Страшную месть», и «Страшную месть-2», а потом сразу нажал мышкой на ник Внеформата. Информации в привате с тех пор, как туда смотрела Алена, не прибавилось, и Анненский задумчиво сказал:

– Получается, никаких подходов к нему?

– Никаких, если не действовать через милицию, – кивнула Алена. – Но пока вроде поводов нет, к тому же в милиции придется рассказывать, с чего все началось.

– И выйду я сам дурак, – усмехнулся Анненский. – Как та унтер-офицерская вдова.

Алена не без удивления зыркнула в его сторону, но оставила свое удивление без комментариев. А вообще-то любопытно. Кто в наше время Чехова читает? Кто знает про унтер-офицерскую вдову, которая, так сказать, сама себя высекла?! Ну, читали-то рассказ, может, и многие, только приводить примеры из классики нынче как бы это… не можно. Не катит. Вот из реклам фразочки – это да. А Чехов…

– А если он через интернет-салоны на форум выходит, то и милиция ничего не добьется, – уныло сказала она.

– Слабо верится, – покачал головой Анненский. – Будет вам владелец «Лехусов» – а я думаю, они его оба-два – тратить время на интернет-салоны! Ему проще со своего мобильного в Интернет попасть.

– Ну а если он следов не хотел оставлять?

– Не усложняйте, – сказал Анненский. – Ну что он, Джеймс Бонд, что ли? Думаю, когда начинал свою тему, и в мыслях не держал, что его будет кто-то искать. Потом, может быть, и начал осторожничать, хотя я в это не верю, но готов допустить. Так что наверняка телефончик хоть раз, да засвечен. Осталось найти к нему подход. Я так понимаю, что среди модераторов у вас знакомых нет?

Алена покачала головой.

– У меня тоже. Зато у меня есть один знакомый молодой поэт, который, когда я его однажды подвозил, проболтался, что знает кое-какие хакерские подходцы. Жаль только, что я его телефона не знаю, – озабоченно сказал Анненский. – И имени. Псевдоним у него – Калиф.

Алена подумала, что мир тесен…

– Впрочем, я могу Ирине позвонить, – обрадовался Анненский. – Ире Габсбург, да вы, наверное, ее знаете, если были на нашей тусовке.

– Знаю, – вспомнила Алена девушку с умными глазами и в залихватской футболке. – Но не стоит ей звонить. У меня есть телефон этого вашего Калифа. Кстати, его зовут Денис. И я вам этот телефон сейчас дам. Вот, можете с моего мобильного звонить.

– Мобильный у меня и свой есть, – независимо сказал Анненский. – Так вы знакомы с Калифом? А вы не хотите сами с ним поговорить? Наверняка он окажется более чувствителен к просьбе красивой женщины.

– Окажется, – согласилась Алена. – И, честно говоря, я к нему уже с этой просьбой обращалась. Но он затребовал слишком большой гонорар.

– Я смогу заплатить, – сказал Анненский.

– Вряд ли, – хохотнула Алена. – У меня такое ощущение, что вы не в его вкусе.

– Ах вон что! – Анненский смущенно засмеялся. – Ну и Калиф. Жжет, как говорится. А с виду такой маменькин сынок. Хотя… знавал я некоторых маменькиных сынков, и внешность порою бывает страшно обманчива.

– Внешность Калифа точно обманчива, – сказала Алена. – Поэтому лучше позвоните ему сами.

– Ну, давайте номер, – сказал Анненский, вытаскивая из кармана куртки довольно невзрачный «Самсунг», и в это мгновение телефон Алены разразился звонками.

Она посмотрела на дисплей – и устало покачала головой… Это ведь именно Денис позвонил, потрясающе!

А впрочем, ну и что тут потрясающего? В самом деле, ничего особенного. Это в восемнадцать лет можно удивляться тому, что мир так тесен и так горазд на совпадения. А даме постбальзаковского возраста и впрямь можно от этого несколько подустать!

1985 год

«Уж куда там! Скажи, какая чувствительная! Ведь всегда, всегда не только допросы, но и встречи с самыми безобидными свидетелями связаны с преодолением себя. Сейчас надо только сжаться покрепче, все в себе застегнуть, забыть, что ты – женщина, человек. Ты сейчас вообще не Наталья Родинцева, а… «милицейская машина», как очень точно сказал когда-то Никита».

Как обычно, воспоминание о Никите отозвалось в ней болью. Наталья сердито усмехнулась: вот уж кстати! Она стояла на площадке перед дверью с цифрой 4, обхватив плечи, словно в буквальном смысле брала себя в руки. Кто бы знал, как не хочется ей идти сюда! Но не идти нельзя.

Она нажала на кнопку звонка, но открыли еще прежде, чем звонок зазвучал. Наталья слегка отпрянула, тем более что перед ней оказался незнакомый мужчина.

– Здра… – начала было Наталья, но этот человек, низко нагнув темноволосую голову, словно пряча лицо, стремительно прошел мимо. В прихожей было темно и тихо. Анненская гостя почему-то не провожала, ее будто бы и вообще не было, и Наталья, слегка встревожившись, вошла. Миновав неуютный коридор с захламленной вешалкой и мельком взглянув в кухню, она остановилась у входа в полупустую, очень неуютную, хотя и чисто прибранную комнату.

У окна, спиной к ней, все в том же, уже виденном Натальей, некрасивом платье из красивого бледного шелка, стояла Анненская, очевидно, глядя вслед ушедшему. Она была босая, круглые налитые плечи поникли.

Анненская, почувствовав чье-то присутствие, обернулась. Ее лицо, которое Наталья помнила неподвижно-недобрым, сейчас имело жалкое и обескураженное выражение.

– Тебе чего? – спросила Анненская слабым голосом.

– Зашла узнать, как дела у Димы.

– Он уехал, – вяло ответила Анненская. – На рыбалку.

Так… Теперь надо было спросить, куда именно уехал Дима, но Наталья испугалась, что прямой вопрос прозвучит неестественно, спугнет откровенность Анненской, и замешкалась.

– Давай, ври! Димка тебе нужен! Ты за Долининым следила, знаю я тебя! – Анненская зло ткнула пальцем в сторону окна. – Вычислили, да? Где, с кем… Вроде того, что он бабу свою гулящую пришил, а теперь сам шляется к любовнице, так, что ли? Или, чего уж проще, вдвоем то дело сделали?

Наталья с удивлением поняла, что здесь только что был муж Долининой. Но зачем? Ладно, пока важнее другое.

– Вы ошибаетесь, Тамара Владимировна. Меня интересует Дима.

– Что там опять случилось?

– Он нам очень нужен. Пока еще ничего не произошло, но может произойти. Его надо найти, и поскорее.

– Да он всегда на Ветлугу ездит, к бабке, – обронила Анненская, но, уловив нетерпеливое движение Натальи, замялась: – Хотя я не знаю… вроде рыбачат они в другом месте…

Ну все, Анненская села на любимого конька. Наталья решила заставить ее немного понервничать. Понимая, что приглашения хозяйки не дождаться, она прошла в комнату и села на единственный стул.

– Вы с Долининым давно знакомы?

– Я с ним?! – взвилась Анненская. – Да мне бы его вовек не видать! Я вон только раз брякнула язычком: мол, давала Катьке свой зонтик, чтобы она знакомому мастеру снесла (зонтик импортный, за полсотни в обычной мастерской из него окрошку сделают), так она не иначе сплавила его или потеряла, потому что не вернула, а дома у них его тоже не нашлось, ну я и скажи: продала втридорога или любовнику подарила. Ну что такого сказала? Так он, Долинин, тут как тут: полсотни привез за это старое барахло, чтоб я только имя Катькино не трепала. А я… я ему только сказала, что не знает он, как она с выздоравливающими… чтобы поскорее выздоравливали…

Наталья теперь уже не могла чувствовать к ней ничего, кроме брезгливости, и, очевидно, это выразилось в ее тоне:

– Где Дима все-таки?

Анненская пошла на Наталью, и глаз ее не было видно на натянувшемся в крике лице…

Наталья не помнила, как встала со стула. Надо было бежать отсюда, надо было, наверное, ответить теми же самыми словами, но такая злость ее охватила, что она еле сдержалась, чтобы не схватить это толстое орущее тело и не оттолкнуть его к стене. Но где там! Разве позволишь себе такое! Повернулась и вышла, немая от ненависти, – больше всего от ненависти к себе. Нервы, да? Нет сил держать себя в руках – иди вон мягкие игрушки шить, макраме плести или крючком вязать: говорят, успокаивает некоторых.

Вышла – и тут же у подъезда села на лавочку. Дыхания не хватило идти дальше. Потом, уже в такси, долго вспоминала, как в нем оказалась. Не скоро овладела собой и восстановила в памяти испуганное лицо Евгения Евгеньевича Маслякова, его грузную фигуру, бегущую за машиной, его негромкий, встревоженный голос:

– Наталья Сергеевна, милая… Нельзя так, нельзя. Мы же вас так заживо съедим. Поберегите себя. А Дима на рыбалке, на рыбалке. На Ветлужской. Прямо за Никольской. Мы когда-то еще с его отцом рыбачили, и Дима всегда туда ездит и приятелей возит. На Ветлужской!

Еще Наталья запомнила, как Масляков совал таксисту деньги за ее проезд, а она пыталась спорить. И всю дорогу маячило в зеркальце заднего вида испуганное лицо водителя. Подвезя ее к отделению, он помог выйти, потоптался на крыльце, предложил:

– Может, «Скорую»? У вас лицо прямо-таки зеленое.

Наталья слабо усмехнулась и, не чуя ног, вошла в знакомую дверь. Навстречу шел Никита, и к ней вернулись силы. Она спокойно поздоровалась, прошла к себе. Никита и Саша Дуглас, будто бы навечно помрачневший после того ночного разговора, появились следом, сразу начался разговор о дальнейшей работе по делу, но сердце все еще щемило…

Наши дни

– Алло?

– Алена? Ой, я не ожидал, что ты ответишь! – робко и радостно сказал Денис.

– А что ж звонишь тогда? – проворчала она и тут же испугалась, что парень обидится. – Вчера я… я просто не слышала твоих звонков.

– А я думал, боишься, что я приставать к тебе буду, – печально вздохнул Денис. Смотри-ка, парень иногда способен быть проницательным!

– Денис, тут такое дело… – начала было Алена, не зная, как бы это половчей подступиться к пылкому хакеру, но он перебил:

– Я знаю, ты сейчас скажешь, что тебе некогда, что тебе неохота со мной говорить, чтобы я тебе больше не звонил. Ладно, не буду, если ты так хочешь, но я должен тебя предупредить. У тебя могут быть неприятности из-за жены твоего любовника.

– Что? – прохрипела Алена, у которой внезапно пересохло в горле. Неприятности из-за жены ее любовника? От жены Дракончега, что ли?! Итак, Внеформата уже сообщил ей… Но откуда об этом знает Денис? А, ну да, Дракончег же его брат… Черт, значит, все уже вышло наружу!

Ну, теперь главное – все отрицать. И вообще – «я буду говорить только в присутствии своего адвоката!».

– Что ты несешь, не пойму, – сказала она зло. – Какой еще любовник? Какая жена?!

Анненский посмотрел на нее с тревогой.

– Может, помнишь, когда мы вчера с тобой разговаривали в «Бумс-Раунде», в зал вошла такая высокая девушка со светлыми волосами? – продолжал Денис. – Ну, у нее такая шубка пестренькая, пушистая?

Алена нахмурилась. Ну да, входила какая-то пушистая шубка, только убей бог, если Алена помнит, какого она была цвета и какого цвета были волосы у девушки.

– Ну, что-то такое было, – согласилась она. – Только я не успела ее разглядеть. А у тебя, однако, глаз алмаз! Она же сразу вышла.

– Вышла, но потом снова вошла, – сказал Денис. – И я смог ее толком разглядеть. Ты сбежала, когда Габсбург утащила меня стихи читать. Я, конечно, мечтал, что ты меня дождешься, но, конечно, зря мечтал.

– Конечно, – не сдержала ехидства Алена, однако тут же заставила себя прикусить на время то ядовитое жало, которое Господь Бог вложил ей в рот вместо языка.

– Да я понимаю… – тоскливо сказал Денис. – Понимаю! Но я люблю тебя, хоть ты в это и не веришь. Ты мечта моей жизни, поэтому я не могу на тебя злиться. И я хочу тебя предупредить, что эта женщина – жена твоего любовника, и настроена она очень решительно.

Бум-с! Не раунд, но бумс крепкий… Алена тупо поморгала. Ее любовник – Дракончег. Его жену Денис уж наверняка знает в лицо. Но девушку в шубке он не знал. Значит, это не жена Дракончега. Значит, можно выдохнуть. Значит, Внеформата еще не пустил в ход шантаж.

Так. Но Дракончег, хоть он и самый-самый-самый, все же не один на свете. И не один посетитель постели знаменитой (условно говоря, на самом деле – так себе, широко известной в узких кругах!) писательницы. Алена Дмитриева, потерпев однажды потрясающе-сокрушительное поражение на любовном фронте и лишившись того, кого любила до безумия, постановила для себя: больше никаких смертельных любовей. Больше никаких единственных на свете мужчин! То есть существуют еще как минимум два любовника и, значит, как минимум две жены. Разумеется, ни одну из них Алена в лицо не знает, но не в том дело: просто как-то не верится, что бытовизм начал выписывать вокруг нее такие однообразные кругаля.

– Я что-то ничего не понимаю, – честно призналась она. – Толком расскажи, а?

– Рассказываю, – вздохнул Денис. – Ты меня вчера про Снега спрашивала?

– Про Снега? – не сразу сообразила Алена. – Ах, про поэта этого…

Она посмотрела на Анненского. Вид у него был до крайности озадаченный. И тут Алене пришло в голову, что этот разговор, пожалуй, его тоже касается. Поэтому она включила громкоговоритель. Голос Дениса зазвучал на весь чингисхановский кабинетик, и Анненский благодарно кивнул.

– Ну так вот. Это, я так понял, была его жена. Она сказала, что подозревает, что у тебя с ее мужем шашни, что вы тайно на наших тусовках встречаетесь. Иначе, говорит, зачем ты туда ходишь?

– Она что, назвала его фамилию? – непонимающе спросила Алена.

– Да нет же! Говорит, мол, у ее мужа зеленый «Рено», но я сразу понял, что про Снега речь. И я ей сказал, что она ошибается, что ты о нем вообще ничего не знаешь, что спрашивала, кто он такой, что я тебе сказал, где он работает… В общем, какая-то отвязная идиотка, и если она и в самом деле чья-то жена, то я этому мужику не завидую, и правильно он сделал, что ей синяк поставил.

– Какой синяк? – тихо спросила Алена, у которой снова внезапно пересохло в горле.

– Да у нее синяк на скуле, хотя и замазан очень тщательно, но видно же, – небрежно ответил Денис. – Короче, Алена, я не знаю, что там у тебя за дела с этим Снегом, но ты все же будь с его бабами поосторожней. И с ним. Мне бы не хотелось, чтобы он твою хорошенькую мордочку расписал синяками!

Алена покачала головой, глядя на лицо Анненского, которое вдруг налилось возмущенным багровым цветом.

– Денис, ты ерунду городишь, ну сущую ерунду, – сказала она устало. – В смысле, я хочу сказать, эта девушка… говоришь, у нее волосы светлые? Интересно… Ну, короче, она тебе очень густой лапши на уши навешала. А ты и рад всякой гадости про меня верить. Нет у меня никакого любовника…

– Правда нет?! – перебил Денис с таким восторгом, что теперь уже Алена ощутила, как ужасно краснеет, а Анненский принял скучающе-незаинтересованный вид.

– …но неприятности у меня и в самом деле могут быть очень серьезные, поэтому я тебя очень прошу мне все же помочь и выяснить кое-какую форумскую информацию.

– Але-о-она, – сладко пропел Денис. – Ну как может такая женщина, как ты, обходиться без любовника? Это вредно для здоровья. Ну воспринимай меня как лекарство, как гомеопатическое средство… прими меня только один раз, и я для тебя все сделаю… все, что ты захочешь. Но имей в виду: утром деньги – вечером стулья. И не наоборот, на сей раз ты меня не проведешь!

Алена посмотрела на Анненского с отчаянием. Ей было невыносимо стыдно перед ним за этого сексуально одержимого придурка. Денис, который раньше казался ей смешным мальчишкой, сейчас сделался противен, словно докучливое насекомое.

– Я не могу, – прошелестела неслышно, стараясь, чтобы не услышал Денис. – Я просто не могу.

Анненский кивнул и протянул руку к телефону. Алена вложила трубку в его руку.

– Слушай ты, придурок, – сказал он в микрофон лениво, но что-то такое появилось в этом негромком голосе, от чего у Алены мурашки побежали по коже. – Я запрещаю тебе даже дрочить, глядя на фотку этой бабы, не то что думать о ней, понял?

Что?! Да он сдурел, что ли, этот Снег?!

Алена возмущенно приоткрыла рот. Анненский тяжело глянул исподлобья, и она онемела.

Ничего себе взгляд. Будто кулаком погрозил.

Алена закрыла рот.

– Что? Кто это? – закудахтал Денис, и отчетливо слышно было, как голос его задрожал.

– Заткнись и слушай, – приказал Анненский. – Выходи на nn.ru и кракай всю инфу про ник Внеформата, понял? Конфа – Автофорум. Времени тебе даю полчаса. Если начнешь выеживаться, тебе не только синяк на скуле поставят, тебе таких пиздюлей навешают, что не скоро с утки слезешь. Да еще и отдерут почем зря, так что будешь ты не Дениска, а Дашка.

– Что? – петушиным голоском крикнул Денис. – Да вы там кто? Да вы там что?! Да у моего брата жены брат ее отца в МВД знаете кто?!

– Жена брата, брат отца… – омерзительным голосом передразнил Анненский. – Ты, главное, не перепутай, кому, жене отца или брату брата, жалобы писать, когда начнешь по стеночке ходить, задницу рваную отклячив. Понял? Короче, так. Через полчаса звонишь по этому же номеру и докладываешь. И только рыпнись, ты, чирей недавленый. Все, отбой.

Анненский выключил телефон и протянул его Алене, глядя исподлобья. Лицо у него было совершенно спокойное.

– Не надо обмороков, – проговорил он своим обычным, спокойным, размеренным голосом. – Я был в колонии, вроде упоминал, да? Правда, стряслось это в самой что ни на есть ранней молодости. Но там я пополнил свой словарный запас очень сильно. Не переживайте: с прошлым покончено, как в книжках пишут, это был просто тактический ход. С этой псевдоинтеллигентской шушерой вроде Дениски вашего нужно в ход пускать самые неожиданные приемы. Я понимаю, что интеллигенция – понятие растяжимое, но выражение товарища Ленина по поводу того, что она – гнилая, считаю очень точным. Хотя это, строго говоря, вроде бы даже не Ленин первым сказал…

– Ну да, Александр III, когда его Лев Николаевич Толстой и иже с ним слезно призывали помиловать тех, кто его отца, государя Александра Николаевича, бомбой на куски разорвал, – нетерпеливо сказала Алена. – Но какое отношение это к делу все же имеет?

– Никакого, – согласился Анненский. – Просто мне не нравится выражение вашего лица. Если актер играет убийцу, он должен быть отвратителен и страшен, иначе ему никто не поверит. А если писатель описывает бандита, он должен отлично владеть феней, иначе…

– …ему никто не поверит, – подхватила Алена уже более миролюбивым тоном.

Этот пример – про писателя – был доходчив и понятен. Она успокоилась. И даже не без злорадства вспомнила, как трусливо дрожал голосишко Дениса.

Ничего, пусть подрожит! Так ему и надо!

1985 год

Оставшись одна, Наталья стала вспоминать разговор с Анненской – и невольно усмехнулась при мысли, что все встречи с Диминой матерью заканчиваются чуть ли не истерикой. Да ладно, главное, не зря страдала: известно местопребывание Димы. Приблизительно, однако это все-таки более точно, чем искать его по всем водоемам Горьковской области. А искать надо, ждать нельзя: этот спешный сбор четверки настораживает.

Наталья пыталась подумать о другом, отвлечься, но что-то ей мешало. Из разговора с Анненской застряло в памяти какое-то слово. Зонтик… «Зонтик, зонтик… Дома у Долининых его не было, иначе его вернули бы Анненской. Может быть, Катерина просто не забрала его у мастера, которому отдавала в ремонт? Где теперь найдешь этого мастера! Но почему задело упоминание о зонтике? Надо думать о поисках Димы и его компании, а я… Что-то такое было, связанное с зонтиком, совсем недавно. Да, когда мы с Королевой уточняли адреса краж Орденко. Молодой человек, волосы такие белые у него… фамилия Лесков, если не ошибаюсь… уверял, что кражи в их квартире не было. А его мать вспомнила, что неизвестно откуда в их квартире появился зонт. Лесков, Лесков. Эта фамилия мне раньше не встречалась. Никакой связи… Эх, и до понедельника ведь не затребуешь опись изъятого у Орденко! Съездить, что ли, к этому Лескову? Все равно ведь надо побывать и у Татьяны. Кажется, это недалеко. Ладно, поеду. Ведь не успокоюсь, пока не будет известия от Никиты и Саши. Как там на Ветлужской?..»

Спохватилась, что надо позвонить дочке.

– Привет, Лидочек. Это я.

– Ага.

– Как ты там?

– Нормально.

– Ты поела?

– Ага.

– Все съела?

– Плов я съела. А суп…

– Лидочка, это уже свинство. Я варю специально для тебя.

– Ма, мама! – перешла Лидочка на громкий шепот. – Здесь баба.

– О… – растерялась Наталья. – Давно?

– Да.

– И что она?

– Она сердитая… – Это уж совсем еле слышно.

– Лидочка, я часа через два приду, слышишь? Скажи бабе. Пока.

– Пока. Мама, баба хочет с тобой поговорить. Вот…

– Мне некогда, скажи ей! – вскрикнула Наталья испуганно, но мать уже взяла трубку:

– Алло! Почему ты не предупредила, что сегодня весь день будешь на работе?

– Я не успела, – соврала Наталья, будто девочка, которая боится наказания. – А что?

– Я могла бы взять ребенка, накормить толком.

– Ну, дома полно еды, уж не умрет, я думаю.

– Ты знаешь, как она подогревает? Знаешь?

– Мама, должна же Лидочка учиться хоть что-то делать сама. Она посуду помыла?

В трубку ворвался отчаянный крик Лидочки:

– Мама, я не виновата, баба не дала мне посуду мыть!

– Знаешь, что я тебе скажу… – начала было мать, но Наталья перебила ее:

– Ты извини, пожалуйста, но мне правда некогда. А посуду я тебе запрещала мыть, помнишь? Это единственное, что девочка делает дома.

– Погоди.

Голос матери не предвещал ничего хорошего.

«Ну, началось!»

– Ты работай, работай! Но если ты так будешь бросать ребенка, ее лет через пять поставит на учет ваша же комиссия по делам несовершеннолетних. Или занимайся ею сама, или отдавай ее мне. А почему ты не разрешила ей пойти к Андрею? Он отец!

– Андрею жениться давно пора, а не мосты с твоей помощью наводить, – огрызнулась Наталья. – Оставь меня в покое. Мне не три года, а ровно на тридцать больше. И не переживай, как-нибудь справлюсь с Лидочкой сама.

– Так. Я забираю Лидочку, поняла? Завтра заедешь за ней – если, конечно, найдешь время для своей дочери! – И мать бросила трубку.

Наталья оперлась о стол и закрыла глаза. «Что-то слезы все ближе и ближе… – невесело подумала она. – Поплакать бы, да некогда. А хуже всего, что мать права. Так жить нельзя. И никакого толку!»

Она встала, мельком глянув на себя в зеркало, висящее за вешалкой. Собственный вид в новом платье густого брусничного цвета на миг доставил ей удовольствие, но тут же на память пришла ссора с матерью, которой платье как раз не понравилось и которая не пожалела упреков по поводу потраченных денег. Мать зла на язык, она ценит только собственное мнение, она порою просто невыносима, но ведь все это – от отчаяния. Она уверена, что Наталья напрасно губит свою жизнь, Лидочка у нее растет как придорожная трава… Не трава, конечно, но вообще-то все верно. А что же делать? Уйти на завод юрисконсультом? Но во имя чего? Здесь через скрытые слезы, невероятное напряжение нервов, через свои и чужие страдания и потери она соприкасается с другими людьми и делает все, что в ее силах, чтобы помочь им.

Наталья даже для себя не могла сформулировать, за что любила и уважала свой труд. Общие слова затерлись, а если копнуть глубже?.. Ты стоишь против зла, за добро. Ты это делаешь, и, пусть обдирая в кровь руки и сердце о зазубрины несовершенств человечества, трудом своим ты стираешь хотя бы одну недобрую морщину со светлого его лика. А семья… Если мир что-то и спасет, была убеждена Наталья, то это доброта и семья. Все в руках женщины. Женщина не должна крутиться, как белка в колесе, и выигрыш общества от женской эмансипации равен потерям от нее, потому что женщина должна спокойно и ласково растить и воспитывать будущее поколение, а не собачиться в очередях и на бесполезных заседаниях.

Ах, как все правильно и умно, но что же ты делаешь здесь сейчас, почему даже в субботу дочка скучает одна дома? И если ты все давно и бесповоротно разрушила с Андреем, если невозможно для тебя вернуться к прошлому, то почему бы не выйти замуж за верного друга Сашу Дугласа, не родить еще ребенка, не отдать все, что есть теплого и светлого в душе, семье и дому?

Нет, замужество для нее немыслимо ни с кем, кроме одного человека, а он… Да что говорить? И потом, разве бросить так просто всех этих обормотов, всех этих Дим, Тань, Юрок… Кстати, а как звали того юношу, Лескова?

Наши дни

– Как вы думаете, он что-нибудь сделает? Найдет что-нибудь? – спросила Алена взволнованно.

Анненский пожал плечами:

– Если сможет – найдет. Он струсил, значит, постарается. Вот только вопрос – сможет ли. В любом случае на хакера надейся, а сам не плошай. Давайте-ка подумаем, что мы можем еще узнать об этом Внеформата.

– Насчет Внеформата – не знаю, а вот насчет самого этого человека кое-что ясно. Во-первых, он очень жесток, – сказала Алена. – Нет, не только потому, что он мне угрожал и с вами явно собирался разобраться по-свойски! Он жесток с женщинами, а это характеризует мужчину не с лучшей стороны, согласитесь. Помните, Денис сказал, что у той девушки, которая его про меня выспрашивала, на скуле синяк был. Так вот, слушайте! Это та самая блондинка. Та самая сверхшикарная блондинка из «Лексуса»!

– Да ну, не смешите меня, – недоверчиво сказал Анненский. – С чего вы взяли?! Вы ж только что сказали, что не разглядели ее.

– Тогда не разглядела, зато разглядела сегодня, – вздохнула Алена, досадуя на свою недогадливость. – Только не сразу сообразила, кто передо мной. Она ехала вместе со мной в маршрутке и очень внимательно меня разглядывала. Потом она ужасно глупо спрашивала у меня про какой-то адрес. А я рассматривала ее макияж – нет, ну в самом деле, очень красиво она была накрашена. И у нее очень умело был заретуширован изрядный синяк на скуле. Одета она была нарочито просто, да еще и строила из себя клиническую идиотку, адрес какой-то нелепый выспрашивала. Я так понимаю, она проверяла, не вспомню ли я ее. Мелькнула мысль, что я ее где-то видела, но потом я подумала, что внешность у нее такая – типичная. Высокая худенькая блондиночка. И точно такого же типа была та девушка, которая мелькнула вчера в «Бумс-Раунде». Это, конечно, подружка господина Внеформата. Машина определенно не ее, а его. Он крепко поддал барышне, когда увидел на крыле «Лексуса» ваш приговор ее водительским талантам… Ну согласитесь, «Я паркуюсь, как дура!» – это звучит клинически!

Анненский смущенно покряхтел, но ничего не сказал.

– Поставил, значит, ей синяк, а потом начал искать подходы к человеку, который изуродовал его «Лексус». Очевидно, внедорожник сейчас в каком-то сервисе находится, но искать его – пустое дело, я так понимаю, этих сервисов сейчас несчитано.

– Это точно, – кивнул Анненский, – и даже если бы мы знали, где он находится, вряд ли нам там выложили бы имя и адрес Внеформата. Да, странная у него тяга к «Лексусам», это что-то удивительное…

– Есть еще один довод за то, что девушка в пушистой шубке из «Бумс-Раунда» – та самая Блондинка – давайте будем уж так ее и называть.

– Да куда ж деваться, – согласился Анненский. – Давайте. И какой это довод?

Алена помолчала.

– Вчера я немножко заблудилась в поисках этого «Бумс-Раунда»… – Она попыталась как можно более точно описать свои вечерние приключения в поисках улицы Маршала, 15, нападение разбойника с пластмассовой линейкой, свою отчаянную оборону, белую массу, разбухшую за стеклом неудачно припаркованного «Лексуса»…

– Как-то все одно к одному, понимаете? Два одинаковых «Лексуса» там, где я появляюсь, две блондинки наводят на мысль о слежке.

– И два аэрбега, – кивнул Анненский. – Я бы сказал, это не совпадение, а патология. Петряй! – высунулся он в коридор. – Зайди на минутку. Можешь?

Чингисхан появился, вытирая руки о черный замасленный фартук, надетый на рабочий комбинезон.

– Может, за пельменями послать мальца? – спросил он прямо как персонаж Островского. – Или хотя бы кофею даме? Вам еще полчасика подождать придется.

Алена покачала головой.

– Хочу тебе сообщить, как эта вмятина на нашей «Ладе» образовалась, – сказал Анненский. – С нами поцеловался «Лехус».

Чингисхан аж побледнел.

– «Лехус»?! Мать твою… Вы попали, ребята… Елена Прекрасная, ваш муж не миллионер случайно?

– Я не замужем, – сказала она неприступно.

– В любую другую минуту это известие меня невероятно обрадовало бы, – уныло пробормотал Чингисхан. – Но только не теперь. Или «Лехус» сам виноват и понимает это?

– Он виноват и даже с этим смирился, – кивнул Анненский. – И вот какая странная вещь произошла при столкновении – у него раскрылся боковой аэрбег.

– Да брось, – усмехнулся Чингисхан. – Если бы удар был такой силы, чтобы заставить раскрыться аэрбег, вас протаранило бы ну натурально насквозь.

– Хм! – иронично произнес Анненский. – Рассказывай мне про силу ускорения!

– Ну, не насквозь, но вмятина была бы, очень возможно, несовместимая с жизнью транспортного средства, принадлежащего автошколе «Мотор». И тебе не поздоровилось бы.

– Слушай, Петряй, ты меня знаешь, – вздохнул Анненский. – Ну зачем я врать буду? Говорю тебе, раскрылся аэрбег. И вон Елена видела.

– Видела, – кивнула писательница Дмитриева. – Только, если вы ничего не имеете против, называйте меня Аленой, пожалуйста.

– Да пожалуйста, – равнодушно сказал Анненский.

– Нет, – решительно сказал Чингисхан. – Не могу. Не сочетается. Елена Прекрасная – да. Алена… Нет! И не просите.

Анненский засмеялся:

– Да, ты прав, Руслану делать нечего там, где ты пройдешь!

– Ладно, – согласилась Алена. – Для разнообразия пусть будет Елена. Но я еще раз подтверждаю, что аэрбег в самом деле раскрылся. Более того! Я вчера видела точно такую штуку, когда боковой аэрбег раскрылся вообще от гораздо менее значительного удара. Просто в него с разгону ударился человек, который несся с небольшой ледяной горки. И…

Чингисхан испытующе поглядел на нее.

– Что-то мне подсказывает, что вы верите в то, что говорите, – протянул он задумчиво. – И хотя этого не может быть, потому что не может…

Он вдруг осекся.

– Что? – спросил Анненский настороженно.

Чингисхан махнул рукой: не мешай, мол. Постоял, прищурившись и сильно наморщив узкий лоб, подергал себя за серьгу… Наверное, это выдавало интенсивный мыслительный процесс. Потом сказал нерешительно и как бы осторожно:

– Как это я забыл?.. А ведь было такое, точно, было… Работала одна такая фирма «Лес»… лет шесть, а то и десять назад. Не у нас в Нижнем, а в Чебоксарах. Несмотря на название, там не дрова рубили и щепки не летели. Это было три автосервиса для подержанных иномарок. Ремонтировали «Тойоты», «Мазды», «Ниссаны»… От клиентов, конечно, отбою не было, ведь в ту пору в Россию гнали всякое гэ. Там брались за все, никакой работой не брезговали. А еще покупали всякий ну чуть ли не металлолом после аварий. Понятно зачем – ради деталей. Потом их прикрыла уголовка, потому что основным делом была, оказывается, переукомплектация угнанных автомобилей. Там работал целый подпольный завод. Могли новый, чистый, непаленый «мерс» или «Лехус» собрать из старья или вообще неродных запчастей, одеть его прилично, подготовить комплект документов для продажи – все красиво, комар носу не подточит. Перебивали номера, чистили спидометры, ставили новые аэрбеги…

– Да они ж теоретически не ремонтируются, – щегольнула Алена знаниями, полученными от одного своего знакомого разбойника.

– Не ремонтируются? – усмехнулся Чингисхан и подошел к компьютеру. Набрал в поисковике слово «аэрбег» – и экран запестрел от объявлений с заголовками типа: «Ремонт подушек безопасности», «Восстановление подушек безопасности», «Замена подушек безопасности», «Замена аэрбега», «Прошивка блока airbag»… – Видите? А вы говорите! Делалось, делается и будет делаться. Собственно, ничего криминального… Но той конторой прокуратура заинтересовалась после нескольких случаев самопроизвольного раскрытия аэрбегов. Вроде бы даже где-то трагический случай был, убило кого-то этой самой подушкой, которая вообще-то призвана спасать. И с этого самого случая и начали их разматывать. Насколько я помню, какие-то следы к нам, в Нижний, вели: когда искали хозяина этой конторы, наша прокуратура нижегородская подключалась… Вроде бы кто-то из наших следователей тогда погиб, но этих подробностей я уже не знаю, связано это было с делом «Леса» или нет, не в курсе, и как вообще все это закончилось, тоже не знаю. Да оно и неважно, главное, хочу сказать, да, всякое может быть, и самопроизвольное открывание заново отлаженного аэрбега – тоже. Понимаете, тут вся штука в пиропатронах, а эти мастаки их сами стряпали – раз, второе – присобачивали в автомобилях на самые разные места. Скажем, датчики для пиропатрона устанавливали прямо под капотом. Чтобы проще было поставить. Понятно?

– Ага, – задумчиво пробормотал Анненский, – ну ладно, спасибо тебе, Петряй, извини, что отвлекаем.

Чингисхан подмигнул Алене, пропел интимно:

– Еле-ена Прекра-асная… – и вышел.

Алена шагнула к столу с компьютером. Анненский шагнул с другой стороны, они столкнулись, пробормотали хором «извините», но Анненский первым схватился за мышку.

Алена не мешала – она совершенно точно знала, что он хочет сделать. Анненский опять вышел на Автофорум и открыл тему «Страшная месть». Перегнал полосу прокрутки…

«Лидок

А вообще надо быть поосторожней… один наш давний знакомый, друг моей мамы, примерно полгода тому назад вот так неосторожно припарковался на стоянке на своем обычном месте, около какой-то крутой тачки. Открыл дверцу – и не заметил, что шарахнул ту тачку в бок. Оттуда выглянул какой-то мужчина, достал пистолет и выстрелил. Экспертиза показала, что у него была «оса» с каучуковыми пулями… Но он попал в глаз нашему знакомому… Тот умер на месте. А тот человек немедленно уехал, собственно, никто ничего не видел толком, это уже потом реконструировали события, поскольку на дверце автомобиля нашего знакомого была краска. Никто не заметил номера. Вроде бы говорили только, что это был «Лексус» какой-то темный. Оказалось, что он черный, это по кусочкам краски определили. Но все равно никого не нашли.

Так что… не только, знаете ли, быдло мстительно.

Внеформата

Неудачный пример. В газетах писали, что это убийство может быть связано с профессиональной деятельностью убитого. Он же следователем прокуратуры был, кажется?

Лидок

Откуда вы знаете?

Внеформата

Я ж говорю – в газетах писали))) Я умею читать. Так что – неудачный пример(((»

1985 год

Черкес сидел тихо, сгорбившись. Почувствовал ли он опасность, исходящую от Бугорка? Это очень беспокоило Диму. Все-таки Черкес трусоват, в драке с Бугорком, если она будет, на его помощь рассчитывать нечего – предпочтет остаться в стороне. Убежит, заскулит…

Дима сторожил каждое движение Бугорка. Возможно, он невольно преувеличивал его подозрительность, потому что все еще боялся. Откуда пришел этот страх? Раньше Дима просто и привычно ощущал превосходство Бугорка – да и вся их компания признавала его главарем. Он был ненамного старше, всего на два года, но если и не говорил, зачем живет, то чувствовалось, что знал это – в отличие от остальных. Парни просто проводили время, а Бугорок умел жить так, как нравится, иметь то, что хочешь. И главное, он четко понимал, кому и что предназначено на земле, какое место и какое дело. Он не скрываясь презирал Степцова и Черкеса, над Кроликом подсмеивался, но доверял ему. «Есть люди, которые живут как положено, – говорил он Димке. – А есть – которые как хотят. Мы с тобой из таких. Уверяю тебя, и Юрка, и Черкес с удовольствием брали бы чужое, что им нравится и что плохо лежит, не ночевали бы дома… Но не могут, потому что привыкли тащиться в общем строю, выйти из которого не каждый может. Мы это уже сделали. Ты вон даже в колонии побывал. Я там не побывал только потому, что умею прятать концы в воду. В этой стране надо уметь прятать концы в воду. Но когда-нибудь я заживу так, как мне хочется!»

Диме в последнее время очень хотелось съездить на Ветлугу, к бабке. Там жил еще и младший брат отца, который всегда первым делом тащил племянника париться. Баньку, которая притулилась во дворике при бабкиной избешке, натапливали до каленого звона в ушах, до черных мошек перед глазами, но дядьке все было нипочем: он сидел на полке, охлестывая свое тугое красное тело двумя березовыми вениками разом – распаренными, роняющими душистые, жгучие брызги, – и, постанывая сладко, пел жидким, но бодрым голосом:

– Птица счастья завтрашнего дня, прилетела, крыльями звеня, выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!..

А Дима, сидя на выскобленной пахучей лавке, плескал из шайки теплую водицу на свое тощее, слабое тело и чувствовал только, как ему здесь хорошо и спокойно.

После баньки, переодевшись в чистое, великоватое ему дядькино белье, Дима шел к столу. Бабка спиртного в рот не брала, дядька при ней воздерживался, да и Димке здесь не хотелось ничего, кроме чая с молоком. Бабка сидела рядом – с мягкой белой косой вокруг головы, с темно-серыми глазами под набрякшими веками, посматривая на сына с усмешкой, на внука – с печалью.

Дима вспомнил, как однажды, еще мальчишкой, в третьем классе, он спросил, верит ли бабка в Бога.

– Да, – склонила она голову.

Дима удивился. В школе только и твердят, что Бога нет. Возмутился: бабуля, оказывается, совсем отсталая!

Она долго молчала на все его упреки, потом не выдержала:

– Ну ладно, нет его. А чего же ты всегда приговариваешь: господи, господи?!

– А я у тебя научился, – не растерялся тогда Дима, и бабка, словно не ожидавшая такой находчивости, примолкла. Что-то поделала по хозяйству, потом, присев рядом с внуком, мелко чмокая его в русую макушку, задумчиво вымолвила:

– А что ж, может быть, и правда, нет его. Да только хочется, чтобы тебя кто-нибудь услышал. Услышал, увидел, пожалел…

С некоторых пор Дима хотел именно этого: чтобы кто-нибудь его пожалел.

С чего это началось?.. Да, ему было страшно, когда Бугорок бил по голове Катерину Долинину рукоятью зонтика, а она, растоптанная, распластанная, смотрела снизу и улыбалась окровавленным ртом. Кролик хотел заступиться за нее. Ведь она узнала его на станции – и пошла за ними в этот лесок именно потому, что Кролик был сыном ее товарки по больнице, и ему она поверила, что там плачет ребенок. А там Бугорок ударил ее сзади по голове и, оглушенную, изнасиловал. И если бы она оставалась без сознания, Кролику, может быть, удалось бы уговорить Бугорка оставить ее и уйти. Но она открыла мутные глаза и пробормотала: «Димка… ты же еще маленький… зачем ты…» И он испугался, что она обо всем расскажет матери. Бугорок подумал о том же. Катерина не просила пожалеть ее, она только улыбалась, и им показалось, что она угрожает этой улыбкой. «Не смейся, не смейся!» – выкрикнул тогда Бугорок и сначала ударил ее ногой в лицо, а потом стал бить зонтиком, который вывалился из ее сумки. Диме этот зонтик показался знакомым, да еще и Катерина выдавила с кровью, пузырящейся во рту: «Передай зонт матери…»

Может быть, она тогда сошла с ума, перед смертью, оттого и улыбалась? Потом глаза ее вдруг наполнились слезами, как будто она вспомнила о чем-то, что тяжелее смерти, и это было так страшно, что Кролик ничком упал в траву и не то потерял сознание, не то сам умер от страха… Но нет, он скоро очнулся и увидел, как Бугорок этим же зонтиком пытается перевернуть тело Катерины. А потом Бугорок ткнул в бок Димку и приказал встать, нарезать кочек за релкой и принести сюда. Глаза у Бугорка были такие, что Кролик понял: если он не подчинится, Бугорок и его забьет насмерть, сам нарежет кочек и запрячет его под них вместе с Катериной… И Кролик покорно таскал кочки, а Бугорок внимательно наблюдал за его работой и так держал зонт с окровавленной ручкой, как будто это был заржавленный револьвер.

Потом, когда труп уже был завален, Бугорок необычайно оживился, сделался весел и болтлив. Он со смехом растолкал спящего в кустах Юрку Степцова и, вручив ему зонтик, рукоятку которого кое-как обтер о траву, сказал, что это трофей: была, мол, пьяная драка с местными, в которой Юрка отличился. Глупый, слюнявый с пьяного сна, Юрка доверчиво взял зонтик и только хлопал глазами. Бугорок же как будто спятил, так он изменился. Димка знал его подчеркнуто неторопливую повадку, будто бы нарочно заторможенную, – это иногда здорово выводило людей из терпения, тем более что Бугорок вообще любил портить другим настроение и иногда изображал из себя совсем мямлю, – а тут его будто винтом завинтили! Он так разошелся, что даже Черкесу ляпнул о случившемся, но тот не поверил. Да и кто поверил бы, разве можно в такое поверить!

И они тогда спокойно вернулись в город, и Кролик знал только одно: о случившемся надо просто поскорее забыть. Степцов, конечно, молчал молчком, тем более что Бугорок тайком забрал тот зонт, а Черкесу вообще было все безразлично, кроме него самого.

И тут вдруг… Нет, не вдруг. А тогда, с кражей у Маслякова? У Бугорка было необычайное чутье, он, видимо, предощущал надвигающуюся опасность и хотел упрятать Димку в колонию за несуществующую кражу, не столько затем, чтобы скрыть его, сколько таким образом обезопасить себя, прикрыть прежде всего подходы к себе. Он считал, что Димку, как стоящего на учете, зацепят скорее, а кто же знал, что на него выйдут через Степцова и Черкеса? А план он тогда разработал грандиозный, но не все было продумано. Конечно, дело провалилось. А теперь, казалось Кролику, земля дымится у них под ногами. Ищут четверых, бывших в тот майский день на Линде. Вот Бугорок и хочет, чтобы их осталось только двое. Ему-то и Кролику болтать о себе интересу никакого нет, а Черкес и Юрка не должны заговорить, нельзя такое допустить!

Кролик согласился с ним. А потом…

Нет, не потом, а раньше. Когда подвыпившая мать, придя с поминок, рассказывала, как старшенькая дочка Катерины Долининой вдруг громко спросила: «Папа, а когда найдут тех, кто убил нашу маму, она вернется домой?»

Нет, нет, он ничего не знал, он не привык задумываться о своих поступках, что-то анализировать, с чем-то увязывать, он ничего не знал, кроме одного: нельзя, чтобы Бугорок снова радостно крутился, будто опьянев от крови.

Наши дни

– По-моему, пора идти в милицию, – сказала Алена уныло.

– С чем? – обернулся от компьютера Анненский. – С этим сообщением на форуме? Все остальное из разряда наших домыслов, и не более того. Вас не станут даже слушать.

Алена посмотрела сердито, вытащила мобильный телефон, набрала номер, который значился в записной книжке как МЛИН. Эта легкомысленная аббревиатура означала очень серьезного человека – того самого Муравьева Льва Иваныча, который был начальником следственного отдела городского УВД. Не так давно Алена давала себе слово не общаться с ним, но сейчас было не до старых обид. Она попросит выслушать, она попытается рассказать более или менее связно…

Нажала на кнопку вызова – и тотчас же на сброс. И убрала телефон в карман.

Дело не в том, что у них нет никаких серьезных фактов. Дело в том, что позвонить сейчас Муравьеву значило сдать Анненского и Дракончега. Ну да, все те же доводы, которые ей уже приходили в голову…

– Кому вы хотели позвонить? – спросил Анненский.

– Что же делать? – сказала Алена вместо ответа. – Я не знаю, связаны ли эти случаи между собой. Но остается опасность, реальная опасность – это то, что Внеформата испортит жизнь моему другу. А потом все же доберется до вас…

– Давайте позвоним Денису, – сказал Анненский. – Его нужно поторопить.

Алена кивнула и снова взялась за телефон. Номер Дениса был занят. Алена набрала снова… Бесполезно. Но через минуту он позвонил сам.

– Не торопи меня, – сказал сердито. – Это какой-то скользкий тип, ну просто до тошноты. Он выходит на форум с трех разных мобильных номеров, причем один аннулирован – который в МТС, второй, билайновский, оформлен на какое-то несуществующее ООО, а до третьего я не могу добраться.

– Как называется ООО? – быстро спросила Алена.

– «Лес».

– Что?!

– А что? – встревожился Денис.

Анненский посмотрел на Алену настороженно, и она включила громкоговоритель:

– Еще раз скажи, как называется ООО, на которое зарегистрирован один из номеров, с которых Внеформата выходит на форум.

– Да его уже не существует, – сказал Денис.

– Неважно.

– Ну, «Лес».

– Не слабо, – пробормотал Анненский, покачав головой, и снова повернулся к компьютеру.

– А что с третьим номером? – спросила Алена.

– Третий зарегистрирован в МСС, но у меня нет доступа к их спискам клиентов. Ну просто не было надобности раньше. Билайн ломал, МТС ломал, Теле-2 ломал, а МСС – нет. А сейчас у всех защита усилена. В общем, я не знаю… Я стараюсь! Но слушай… Мне удалось войти на форум под именем Внеформата, то есть я теперь в курсе его приватных сообщений и его передвижений по форуму.

– Как это возможно?!

– Проще, чем ты думаешь, но учить я тебя таким штукам не буду, а то войдешь во вкус.

– Ну ладно, не очень-то и хотелось. А что ты смог узнать?

– Да ничего особенного на самом деле, – вздохнул Денис. – Ходил только на Автофорум, участвовал в двух темах – «Страшная месть», которую он же и открыл, и «Страшная месть-2», которую открыла ты.

– И это знаешь? – удивилась Алена.

– Бэкингем – это Молинете, а у Молинете есть в привате фотки, – усмехнулся Денис. – Причем очень хорошие фотки. Я вот подумал: а может, и мне заняться аргентинским танго? У вас, наверное, партнеров, как и везде в танцевальных студиях, не хватает?

Анненский вздохнул с мученическим выражением.

– Слушай, Денис, может быть, ты опять хочешь с одним моим знакомым поговорить? – вежливо напомнила Алена. – Я могу ему передать трубку.

– Да нет, не стоит, – проговорил Денис мигом увядшим голосом. – Я что хотел сказать? Внеформата заглядывал в два портрета пользователей. Один твой, тебе он сообщение оставил вчера вечером – «Время истекает» с веселым смайликом, а второй юзер, к которому он заходил, – некий Лидок, вернее, некая, потому что, судя по фотографии, это девушка. Ну ладно, я продолжаю работать, если что узнаю – позвоню.

И Денис отключился.

– Давайте напишем в поисковике: «ООО «Лес», – сказала азартно Алена. – Вдруг какая-то информация сохранилась?

Анненский кивнул и послушно написал в строке поиска то, что она просила.

Да… 673 тысячи ответов – это впечатляющая цифра. Особенно если учесть, что система сообщала адреса и координаты фирм, которые работали в основном с пиломатериалами: ООО «Лес» – двери, лестницы, кессонные потолки. Завод столярных изделий ООО «Лес» – изготовление и продажа деревянных изделий. Качественный производитель межкомнатных дверей, лестниц, столов, половой доски. ООО «Лес и дом», торговая сеть магазинов. Интернет-провайдер Лес-Транзит (ООО «Лес-Транзит»). ООО «Лес Экспорт». Ну и все в этом же роде.

Анненский минуты две беспорядочно сновал мышкой по строкам. Потом сформулировал вопрос иначе: «ООО «Лес» Чебоксары ремонт автомобилей».

– Ага, – сказала Алена через минуту, – всего 12 тысяч ответов. Ну, это ерунда. Это мы мигом осилим…

Они перелистали несколько страниц. Вот именно – полная ерунда… Потом пальцы Анненского снова побежали по клавишам: «ООО «Лес» Чебоксары ремонт автомобилей 1999 год».

На сей раз «Google» выдал только десять ответов. Создавалось впечатление, что он обиделся на некорректную формулировку, поэтому смешивал ремонт холодильников и прокат автомобилей, 1999 год и неопределенное трехбуквенное сочетание: «Ооо!», ну а слово «лес» в этих блоках вообще не встречалось.

– Факир был пьян, и фокус не удался, – пробормотала Алена. – Давайте хоть на этого Лидка взглянем. В смысле, на эту.

Анненский послушно кивнул и, снова выйдя на Автофорум, нашел в теме «Страшная месть» ник Лидок.

1985 год

У Нины Федоровны Лесковой был один бог – Молодость. Что и говорить, выглядела она для своих сорока трех лет восхитительно. В вечернем полумраке даже и юноши отваживались бросать игривые словечки, когда она, покачиваясь на тонких каблучках, высоко взбивая коленями юбку, развернув круглые плечи и вздернув подбородок, чтобы уберечь от морщинок шею, возвращалась с работы. Днем все было иначе и куда скучнее. О нет, ее не обходили вниманием, она ловила взгляды мужчин в летах, но в них читалось прежде всего не «Ах, какая!», а «Ах, как хорошо сохранилась!». Те, кто помоложе, конечно, еще не уступали место в автобусе, как пожилой тетке, но и не искали благосклонности в ее взоре, не следили за ножками, благо вокруг шаркало модными сандалетками сколько угодно куда более юных и прельстительных ножек.

Может быть, явись Нина Федоровна на свет во времена, скажем, Еврипида, он удостоил бы ее трагедии о материнской ненависти к детям, укравшим ее молодость и все отчетливее оттеняющим старость. Впрочем, ненависть – это слишком уж мощное слово, однако любовь Нины Федоровны к сыновьям действительно истекла так давно, что о том не помнили ни она, ни дети, ни муж, Аркадий Леонидович, фотограф по должности, пейзажист по душевной склонности.

Тем не менее семья жила, существовала, не распадалась. Каждый имел здесь своего идола: мама – вечную молодость, папа – фотопейзажные обои, старший сын…

Звонок в дверь прервал размышления Нины Федоровны на паласе возле магнитофона. Под музыку Нина Федоровна занималась аэробикой.

Дома были все, кроме младшего сына, однако Нина Федоровна знала, что открыть просто некому: муж в лаборатории (бывшая кладовка) высиживает фотообои собственного сочинения, будто курица, несущая пасхальные, сразу же раскрашенные яйца. Только курица помалкивает, в лучшем случае – квохчет, а Аркадий Леонидович негромко, но занудно напевает свои любимые, ненавидимые женой украинские песни:

– Ты не лякайся, шо ниженьки босии змочишь в холодну росу…

Старший сын еще спал, хотя дело шло к вечеру. Утром, сквозь сон, Нина Федоровна слышала, как он тихонько выпроводил ту, которая всю ночь то хихикала, то постанывала в его комнате. Было время, когда Нина Федоровна возмущалась по этому поводу, но как-то раз, во время десятиминутной утренней разминки, решила, что все это ерунда. Не стоит об этом думать, а то прибавится зловещих «гусиных лапок» вокруг глаз. Мужчине нужна женщина? Ради бога! И даже лучше, если это будут разные женщины, потому что когда их много, это значит, что нет ни одной. И нет перспективы маяться с невесткой в общей кухне и называться свекровью, а еще хуже – бабушкой.

Какое бесповоротное, удушающее слово! Лучше об этом не думать, не портить себе нервы.

По той же причине, дабы сберечь нервы, а значит – блеск волос, свежесть кожи и ясность взора, Нина Федоровна с самого раннего детства сыновей взяла себе за правило не портить отношений с ними – во всяком случае, старалась. Никогда особой ласковости она к ним не проявляла, но полагала, что если ребенок чего-то хочет, будь то лук со стрелами, настольный хоккей или японская стереосистема, проще дать ему желаемое, чем осложнять себе жизнь его слезами и недовольством. Послушание легче купить, чем воспитать, а деньги в нашей жизни – средство, а не цель, была убеждена Нина Федоровна. Когда-то ее поразила фраза: «Деньги – это грязь. Жаль, что грязь – не деньги». Стало быть, вопрос в том, чтобы заработать побольше.

Может быть, считала Нина Федоровна, чаевые кого-то и унижают, но колготиться с одиннадцати утра до одиннадцати вечера вокруг клиентов, будто они твои лучшие друзья, и за просто так? Это ведь несправедливо. Тем более люди сами дают. Покажите хоть одну официантку хорошего, престижного ресторана, которая вымогала бы чаевые. Нет таких. Клиент, как правило, сам не ждет сдачи. А как далеко, в каком кармане держит деньги официантка и как долго эту сдачу отсчитывает – это уж сугубо ее личное дело и ее собственный профессиональный прием.

– Ничь така мисячна, зоряна, ясная, выдно, хочь голки сбырай, – пел Аркадий Леонидович снова и снова, будто пластинка, на которой игла проигрывателя все время перескакивает на одни и те же дорожки.

Нина Федоровна отворила дверь. Девица! Давно не было их средь бела дня. Ну и вид у нее – будто в горничные пришла наниматься.

– Н-ну? – разлепила Нина Федоровна узкую щель между губами, чтобы растаявший жирный крем не потек со щек.

– Здравствуйте, – робко сказала девушка, поднимая на Нину Федоровну зеленовато-карие глаза. – Леша дома? – с запинкой спросила она, и глаза ее заплыли мимолетными слезами, а на скулах выступили красные пятна.

– Леша? А что такое? Вы кто?

– Я его же… то есть невеста…

Конечно, это было нечто! Но и не бог весть что. Исподволь Нина Федоровна уже готовила себя к такой ситуации. Рано или поздно одна из этих многочисленных девиц должна была возомнить о себе. Странно, что назвала имя не старшего, а младшего сына, но… Ответ у Нины Федоровны был уже готов. Жаль, конечно, что красный гимнастический купальник, полосатые гетры и перехваченные волосы – не совсем подходящее оформление для этих слов…

На лестнице послышались шаги. Высокая молодая женщина в платье цвета брусники подошла к их двери, Нина Федоровна наметанным взглядом отметила модный фасон платья, подумала было: «А что, если эта – тоже невеста?» Впрочем, «эта» была постарше: около тридцати. Но она тоже пришла к ним. Однако на Нину Федоровну она поначалу не обратила никакого внимания, а удивленно посмотрела на девушку:

– Таня? Как вы здесь? Откуда вы знаете этот адрес?

– В адресном бюро взяла, – буркнула девушка.

– Так, значит… – начала было молодая женщина, но Нина Федоровна наконец вскричала:

– Да в чем дело?

– Я из милиции. – Молодая женщина вынула из плетеной сумки красную книжечку. – Следователь Наталья Родинцева. Извините, пришлось потревожить в выходной. Где ваш сын?

– Спит, – вымолвила Нина Федоровна.

– Спит?! – разом воскликнули и Родинцева, и Татьяна, но интонации их были различны: у одной – недоверчивость, у другой – обида.

– Да, а что, собственно…

– Разбудите, – не то попросила, не то приказала Родинцева.

– Миша! – взвизгнула Нина Федоровна, но тут же схватилась за щеки – забыла про крем.

– Миша? Почему Миша? – удивленно спросила девушка.

Мишка появился сразу: то ли истерические интонации матери подействовали, то ли проснулся еще до этого. Дальнейшие реплики следовали одна за другой так быстро, что Нина Федоровна не успевала уловить, кто что произносит:

– А где Леша? Вы его брат?

– Да, он поехал на рыбалку.

– Как? Леша уехал?

– У вас есть брат?

– Он же говорил, что мы сегодня пойдем подавать заявление!

– Впрочем, вспоминаю. Тогда вы упоминали о нем. Миша, дело очень серьезное. Как к вам в дом попал зонтик, который потом был украден? Помните?

– Какое еще заявление? Сдурела? Ох, извините, я не вам. Зонтик… тут я просто функционер, как любит говорить мой брат: увидел, убрал. В смысле, на полку положил. Видно, брат его перепутал где-то, вот и притащил. Помню, он тогда пришел подпитый, а рукоятка зонта в ржавчине или в крови, что ли. Наверное, подрались.

– Леша разве выпивает?

– Рукоятка в ржавчине? Или в крови?..

– А кто сейчас не выпивает!

– Когда это было?

– Не помню. Давно. В мае? Не помню.

– И что дальше, Миша?

– Да ничего, забросил я этот зонт на полку, чтобы глаза не мозолил, и все.

– Когда вернется Леша?

– Но кровь, кровь! Вас это не обеспокоило?

– Скажите, когда вернется Леша?

– Да не суетись ты тут! Заявление… я не могу! А почему это должно было меня обеспокоить? Ну сунул кому-то в морду, ну и что? У брата своя жизнь, у меня своя. За него пусть мать беспокоится. И эта вон… – Он кивнул на Таню.

Наталья посмотрела на Нину Федоровну, которая тем временем, повернувшись украдкой к зеркалу, вколачивала крем в проклятые складки у рта, потом оглянулась и тихо оказала:

– Таня, ты слышала? Таня… Ты понимаешь?

У Татьяны глаза повлажнели, и вдруг зябко, страшно сделалось ей, она даже невольно обхватила себя за плечи.

– Неужели это стоит, Таня… стоит твоей души?

Наталья начала медленно спускаться по лестнице. На повороте обернулась к Нине Федоровне, которая стояла у открытой двери:

– В понедельник, к девяти утра, жду вас в отделении сельского района. Это на Сортировке. Одиннадцатый кабинет. И вашего сына прошу прийти.

– А я? – тихо спросила Таня.

Ей никто не ответил, Нина Федоровна, не глядя на нее, закрыла дверь, и последнее, что услышала Таня, было доносящееся из кладовки-лаборатории самозабвенное, сосредоточенное пение:

– Выйды, коханая, працэю зморэна, хоть на хвылыночку в гай!..

Наши дни

Лидок и впрямь оказался девушкой, вернее, молодой женщиной. Она, ничуть не смущаясь, сообщала всем свой возраст – 32 года, а также не скрывала имени и фамилии: Лидия Дуглас.

– Экая неожиданная фамилия! – удивилась Алена. – Откуда она взялась только? Прародитель у нее был шотландец какой-то, что ли?

– Я знал одного Дугласа, который был не шотландец, а цыган, – мрачно сказал Анненский. – Он спас мне жизнь и изменил всю мою судьбу.

– Почему вы так сердито об этом говорите?

– Потому что воспоминания о том времени не доставляют мне удовольствия. Че-е-ерт…

– Да что такое?

Анненский не ответил. Алена заглянула через его плечо и увидела, что он рассматривает фотографии, помещенные в галерее Лидии Дуглас. Правда, было совершенно непонятно, что могло вызвать его потрясенное восклицание. Лидия оказалась очень милой женщиной с русыми волосами, яркими глазами и прелестной улыбкой. Она улыбалась, стоя на лыжах, улыбалась, перепрыгивая через лужу и подобрав длинную черную юбку, так что открылись чудные длинные ноги в ажурных чулках, она дразнила лохматую собачонку и сидела на большом диване на фоне просторных книжных шкафов, обхватив за плечи красивую и очень похожую на нее немолодую женщину и мужчину цыганского типа с наполовину черными, наполовину седыми волосами.

– Они… – прошептал Анненский. – Это они! Александр Савельевич Дуглас, а ее звали Наталья Сергеевна. Как же фамилия… Наталья Сергеевна Родинцева.

– Это ее родители, – сказала Алена. – Она похожа на мать, а на отца не похожа совершенно.

– Насколько я помню, у Натальи Сергеевны была дочь, с Дугласом они просто работали вместе. Значит, потом поженились. Но в тот вечер на Ветлуге, кроме Дугласа, был еще один человек… Вот он.

Он нажал мышкой на еще одну фотографию – черно-белую – и увеличил ее. Это был тот же самый диван, те же шкафы, однако компания на диване была больше, и, судя по лицам Лидии, Натальи Сергеевны и Дугласа, фото было сделано лет десять назад. На диване вместе с ними теснились еще трое: очень привлекательный ясноглазый мужчина, полная, необычайно уютная женщина – этакий тип кустодиевской красавицы – и худенькая девочка лет пятнадцати, обещавшая стать в будущем такой же красавицей, только, может быть, менее полной.

– Вон он, Лосев, – сказал Анненский с улыбкой. – Если бы не Наталья Сергеевна, я бы человеком не стал. Если бы не Дуглас и не Лосев – меня бы вообще не было в живых. Можно сказать, я им всем на свете обязан. Я их добрым словом вспоминаю всегда, но таких, как я, у них было… каждый день у них были такие, как я! Они меня давно забыли, конечно, а вот я… Нет, я не лез им на глаза, я своей жизнью жил и даже, может, тоже про них забывал, но я всегда их помнил. Понимаете?

– Конечно, – сказала Алена. – Чего ж тут не понять. А как так вышло, что вам жизнь спасли? На вас напали?

Анненский не ответил и проговорил совсем другим тоном:

– Какая странная фотография.

– Почему?

– Потому что все эти – новые. А она – давняя.

– Ну и что такого?

– Не знаю. Очень странно, вот и все.

– Ну, может, эта фотография дорога ей как память.

– Вот именно, – проговорил Анненский тем же мрачным голосом, который наводил тоску на Алену. – Как память…

Дверь открылась, и вошел Чингисхан.

– Устали ждать, ребята? – спросил и дружелюбно подмигнул Алене. – Готова «Лада». Можете снова биться о борт корабля или «Лехуса», что уж вам в голову взбредет. Кстати, Елена Восхитительнейшая, когда станете сами ездить, не забывайте Петряя и его «Авторай».

– Не забуду, – сказала Алена, улыбаясь глазами. – Даже если не стану ездить – все равно не забуду.

– У тебя принтер работает, Петряй? – спросил Анненский. – Мне тут надо кое-что распечатать.

– Да конечно, печатай. – Он заглянул через плечо друга. – А это что за компания?

– Это мои друзья, – ответил Анненков. – Родственники, можно сказать. Только я их давно не видел, а теперь нашел. Я пока распечатаю, а вы Денису позвоните, – велел он Алене.

– Ах, вы еще и Дениса приведете? – возмущенно воскликнул Чингисхан. – Ну, ребята, вы совсем в моем офисе прижились.

– Извините, – смущенно пробормотала Алена, – мы сейчас уйдем, честное слово.

– О Елена, – сказал Чингисхан с придыханием, – если хотите, можете жить здесь. Не нравится здесь, поселю вас в своей квартире. Между прочим, не только Митяй не женат, но и я тоже. Но если он обитает в какой-то конуре в стиле ретро, то у меня сделан прекрасный евроремонт.

– Извините, – снова сказала Алена, но уже без смущения. – К сожалению, я терпеть не могу евроремонт.

– Понятно, – вздохнул Чингисхан, не теряя оптимизма. – Тогда… вместо моего непринятого сердца…

И он жестом фокусника выхватил из кармана красивое золотистое яблоко:

– Прекраснейшей! А?

1985 год

Таня Смирницкая была единственным ребенком своей матери. С отцом ее мама рассталась вскоре после Таниного рождения, и Татьяна по этому поводу ничуть не комплексовала и даже, когда подросла, едва ли не с удивлением смотрела на отцов своих подружек: настолько мало было этих отцов! Татьяна, однако, понимала, что ничего хорошего в этом нет: вон мама – всю жизнь как белка в колесе, уже кажется, что, даже если и колеса не будет, не перестанет бежать куда-то. И дело даже не в одних деньгах, которых, как известно, сколько бы ни было, всегда мало, а просто – такая уж она. Когда Татьяна узнала, что на студии телевидения, где работала мать, ей дали прозвище Шальная Пуля, она сначала обиделась до слез, а потом не сдержала улыбку, до того метко это было сказано. Мама будто и не устает, вечно мечется по заводам, ищет «проблемы», которые сделали бы передачу «острой», у нее дикая энергия, в доме всегда все намыто, наготовлено, сама выглядит как с картинки модного журнала, у Татьяны всего вдосталь, потому что мама ведет много передач, получает хорошие гонорары…

И все-таки, был бы отец, так, может, у матери хватало бы времени просто посидеть, повязать, почитать или поболтать с Татьяной, просто погулять… Но отец в Москве, у него другая женщина, и хоть он говорит, что Тане в случае чего московская прописка обеспечена, куда он ее пропишет, в свою однокомнатную хрущевку на Войковской, что ли? Еще неизвестно, как бы Татьяна ужилась с отцом и его новой женой. Мама говорит, он у той дамочки под каблуком, и Таня этому верит. Сейчас такие мужчины! Они слабее женщин, женщины сильнее их и потому хотят – или невольно так получается – подавить инициативу, самостоятельность не только у взрослых мужчин, но и у мальчиков, у мужчин будущих. Вот и воспитали своих сыновей неуверенными в себе, во всем привыкшими полагаться на мамочку.

Татьяна просто не могла вообразить рядом с собой такого рохлю. Пусть лучше он будет не очень красивый и грубый, только пусть он будет сильный и не такой, как все. Однако знакомые парни как-то невольно вызывали в ней желание заботиться о них. За это она очень скоро начинала чувствовать к ним неприязнь. И вот ей встретился настоящий мужчина, непохожий на прежних знакомых. Уверенный в себе, знающий, что ему от жизни надо. Он и ее в обиду не даст. И где он, куда пропал?

…Такого с Людой еще никогда не случалось. У нее вообще было крепкое здоровье, она даже простужалась редко, а теперь лежала пластом, перед глазами что-то раздражающе колыхалось, отгораживая от нее весь мир, а внутри не прекращалась изнуряющая дрожь. Что же с ней произошло? Почему она тогда выскочила из автобуса и бросилась сломя голову через дорогу? Если бы ей только показалось…

Как Танька могла? Разве так бывает? Разве так можно в жизни? Неужели это и есть любовь? Татьяна хоть и со странностями, но она же добрая, умная, а если кажется колючей, то просто так легче жить, когда заранее над всем смеешься и будто бы ничего не принимаешь всерьез. Но Люда ведь знала Таньку чуть ли не с первого класса и думала, что все-все в ней понимала.

Но как Танька могла до такой степени затаиться? Ведь ясно, что в поликлинике она узнала этих парней, а изобразила, будто обиделась. И зачем они только пошли туда!

Татьянина мать попросила передать врачу, о котором незадолго до этого делала передачу, фотографии, которые брала у него. Сама она уехала в командировку. Девушки пошли прогуляться, а заодно завернули в ту поликлинику. На улице стояла обычная изматывающая духота, а в поликлинике было хорошо, прохладно. Татьяна поднялась на второй этаж, а Людмила присела на стул возле регистратуры, радуясь холодку. Народу было совсем немного, не то что зимой, и естественно, Людмила сразу обратила внимание на двух парней, которые вошли в здание и, ничего не видя со свету, приостановились у дверей. У Людмилы была неплохая зрительная память, но странно: запомнив лицо того или иного человека, она потом с трудом припоминала, где встречала его, а оттого частенько попадала впросак. Лица этих парней тоже показались ей знакомыми.

Один из них был высокий, худой, зеленоглазый и светловолосый, другой – тоже светловолосый, невысокого роста, тихий, неторопливый. Его приятель в два шага-прыжка преодолел вестибюль и уже протягивал в регистратуру голубенький листок бюллетеня, а он еще только отходил от двери. В этот момент сбежала с лестницы Татьяна. Кудряшки ее дрожали, под светлой свободной блузой все колыхалось. Парень вежливо посторонился, мельком улыбнувшись, и продолжил свое неторопливое передвижение, а Татьяна, будто ее выключили, тоже пошла вдруг тихо-тихо, с глазами внезапно расширившимися, как от испуга.

– Отдала? – спросила Люда про фотографии.

– Нет, – ответила Татьяна, в руках которой, однако, ничего не было.

– Так где же они? – не поняла Люда.

– Кто? – спросила как во сне Татьяна, и Люда рассердилась:

– Кто?! Слоны! Ты что? Фотографии где?

– Отдала… – промямлила Татьяна, поворачиваясь, как подсолнух, вслед тому парню, и Люда недоверчиво подумала: «Влюбилась?! Неужели это бывает так?», а потом ей стало смешно, потому что если Татьяна и влюбилась с первого взгляда, то выглядело это у нее абсолютно по-детски, тем более что ничего особенного, с точки зрения Людмилы, в том парне не было. Другого, высокого, она нашла куда более симпатичным.

Люда посмотрела на него. Он как раз взял больничный лист и теперь прятал его в карман джинсов. Карман был тесный – парень, стараясь не помять листок, поднял худые плечи и страдальчески свел брови. При этом у него была какая-то извиняющаяся улыбка, и, увидев ее, Людмила вдруг вспомнила, где его встречала. Вот так же он улыбался там, на станции Линда, когда его друзья оставили наконец неразговорчивых девушек и подошли к Катерине Долининой, а Олечка, дочка Вали Сазоновой, вдруг с чего-то расплакалась в своей коляске, и этот парень, единственный из всей четверки, оглянулся. Люда вспомнила даже, что она подумала в тот миг, с неприязненной жалостью глядя на его пьяное, доброе, расплывшееся лицо: «Надо же… а улыбка какая хорошая…»

Но сейчас Люда не столько обрадовалась тому, что наконец-то ей встретились эти двое (второго она тоже тотчас вспомнила), сколько удивилась и испугалась. Она встревоженно посмотрела на Татьяну, в ее непривычно огромные, напряженные глаза, и поняла, что Татьяна тоже узнала этих парней, может быть, даже раньше, чем она сама.

Те шли к выходу. Высокий, все еще возясь со своим карманом, прошел первым, а тот, другой, обернулся и внимательно посмотрел на Таню.

– Это они? – возбужденно шепнула Людмила, хотя парни, конечно, никак не могли бы ее услышать.

Таня смотрела на нее с выражением затаенного опасения, непонятного Люде.

– У тебя той бумажки с телефоном нет с собой? – спросила Люда, роясь в сумочке. – Я свою куда-то задевала.

– Какого телефона? – голос Татьяны стал напряженным.

– Какого, какого… Натальи Сергеевны, какого же еще?

– Зачем? – совсем уж неприветливо произнесла Таня.

– Не строй дурочку! – Люда раздраженно пошла к выходу. – Это же они, сама видишь!

– Так сразу и доносить? – Голос Татьяны… или это не ее голос? Ну до того чужой!

– Танька, ты что? – Люда даже остановилась. – А если они преступники?

– А если нет?

– А если да? Наталья Сергеевна во всем разберется.

– Подумаешь, бомжиху какую-то… а теперь им всю жизнь!.. – Татьяна неожиданно всхлипнула.

– Танечка… – жалобно сказала Люда. Может быть, если бы Татьяна сейчас настаивала на своем, если бы… Но та махнула рукой и выскочила за дверь.

Люда растерялась. Она не поняла, что произошло с подружкой. За что та обиделась? Ведь если этих парней ищут, надо помочь их найти. Не виноваты – значит, ничего им не будет. Наталья Сергеевна ведь ясно сказала тогда: «Я бы очень хотела, чтобы эти ребята оказались ни при чем». Чего же Татьяна?..

Люда пожала плечами и вышла. На крыльце Тани не было. И на улице не было. След простыл. Люда пооглядывалась, пооглядывалась и снова начала искать телефон Натальи Сергеевны.

Телефон-то она нашла, но следователя не оказалось на работе. Люда, со свойственной ей тихой настойчивостью, звонила весь день, потом весь вечер – уже домой. И, выбегая к автомату, набирала заодно и Танькин номер. Никто не отвечал, хотя дважды телефон оказывался занят. «Странно…» – ничего не могла понять Людмила. В очередной раз вернувшись домой, она просмотрела телевизионную программу. Передачи, которую ведет Танина мать, сегодня нет… И вспомнила: да она же уехала, только завтра вернется! Но где Татьяна?

Уже в двенадцатом часу ночи Люда наконец-то дозвонилась до Натальи Сергеевны. Голос у той был усталый, печальный, однако от Людиного известия словно бы проснулся и помолодел. Когда, пообещав прийти к ней завтра, Люда повесила трубку, она еще какое-то время постояла, глядя в темноту тихого теплого вечера. Наталья Сергеевна нравилась ей: такая милая, глаза грустные, но красивые. На милиционера даже не похожа, дочка у нее забавная, Люда вспомнила их встречу в пионерском лагере и так, с улыбкой, набрала на всякий случай номер Татьяны.

На этот раз ей ответили – не скоро, но ответили. Голос у Татьяны был какой-то перепуганный.

– Да? Кто это?

– Что ты, Тань! Это я. Где ты была, я весь вечер названивала!

– А, так это ты… – начала было Таня и умолкла, будто спохватилась.

– Ты что, дома была? – немного обиделась Люда.

– Нет, я… пришла, а телефон звонит, я не успела.

– Ну ладно. Слушай, я сговорилась с Натальей Сергеевной. Она завтра нас ждет в десять часов.

– Зачем?

– Ну Таня! Насчет тех парней!

– О господи… Ну хорошо, завтра поговорим.

– Ты придешь?

Таня молчала. В трубке что-то шелестело.

– Таня!

– Куда от тебя денешься! – наконец-то ответила она.

– Странная ты какая-то, Таня. Я зайду за тобой, хорошо?

– Да. Ну пока.

Маме тогда Люда соврала первое, что на ум пришло. И хотела рассказать о случившемся – мама в любой ситуации правильный совет даст! – и колебалась: ведь с самого начала, не желая волновать, не рассказывала ей о вызове в милицию, обо всей этой жути, связанной с убийством Валиной соседки. Мама всегда так переживает! А еще Люда помнила: мама всегда, всю жизнь учила ее «не вмешиваться». Сейчас, получается, Люда как раз «вмешивалась». Мама этого не одобрит…

Утром позвонила Татьяне – телефон опять молчал. «Ну что за человек? Неужели уехала без меня?» В автобусе она нервничала. Остановились у техникума. Люда мельком глянула в окно и, не помня себя, бросилась к выходу.

– Чего сидела! Спать не надо в автобусе! – сердито бросали ей вслед пассажиры, которых она расталкивала, будто не видя.

Там, по противоположной, освещенной утренним солнцем стороне улицы, шла Татьяна. А рядом, обнимая ее за плечи, для чего ей, высокой, приходилось покорно наклоняться в его сторону, шел, с видом чуть усталым и небрежным, тот самый – маленького роста, из поликлиники.

Они шли рядом, и Татьяна улыбалась, она вся будто светилась и пела. Они шли от ее дома, и Люда вдруг догадалась: вчера вечером этот парень был у нее. И, наверное, ночью был…

Люда бросилась наперерез автобусу. Чего она хотела? Догнать их и сказать… Что сказать? О чем спросить?

«Разве так можно? Разве…» – подумала Люда, и тут же прямо на нее выскочила машина. Она еще успела отпрянуть, успела увидеть, что те двое, не оборачиваясь, по-прежнему обнимаясь, уходят… И больше ничего не видела.

Наш дни

– Я вас отвезу, как обещал, – сказал Анненский. – Вам в какую сторону?

– Вы не поверите, – усмехнулась Алена. – Я живу в районе «Этажей». Собственно, на Ижорской, напротив «Спара». Знаете?

– Знаю. Это мы мигом. Главное, на Лядова в пробку не попасть. Но погодите-ка, – спохватился Анненский, когда они уже сели в «Ладу». – Я там кое-что забыл.

И бегом вернулся в «Авторай».

Алене мигом стало не по себе. С опаской посмотрела на въезд во двор. Вот сейчас как ворвется тот безумный «Лексус», из него выскочит человек с «осой» и…

Скорей бы вернуться домой. Нет, надо по пути решить с Анненским, что же они все-таки будут делать с этим Внеформата и его шантажом. Пока же еще ничего не выяснено, и Денис что-то не звонит…

Телефон зазвонил, и Алену буквально подкинуло на сиденье. Нервы просто никуда.

Ну еще бы, будут, наверное, никуда!

– Да, Денис, слушаю.

– Пробил я тот ваш номер, – высокомерно сказал хакер-поэт. – Номер МСС, прямой московский.

– Московский? – повторила Алена.

– Да. Принадлежит он женщине. Татьяне Лесковой. То есть твой Внеформата – это женщина.

– Женщина?!

– Получается так. А что? Тебе мало мужчин? У тебя появился еще один, я так понял? Этот брутальный уголовник, который мне порол всякую хню, твой новый любовник? Передай ему, что я сделал это не потому, что испугался. Я сделал это ради тебя, а не ради него. Так и передай.

И Денис отключился.

Вот балда! А номер-то так и не назвал!

Алена перезвонила ему, но получила ответ, от которого ей захотелось сделать то, чего она никогда не делала принципиально, – ругаться матом. Ответ был таков: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

– Придурок, – зло сказала Алена. – Нет, ну не придурок ли?!

– Кто? – спросил Анненский, который как раз в это время открыл водительскую дверцу.

– Да Дениска!

– Что, не пробил номер?

– Пробил, да толку-то?

– В каком смысле?

– Ну, он только сказал, что пробил его и что номер московский, а сам номер не назвал и отключился. Подите, типа, вы все, не боюсь я вас, отстаньте. Ну не придурок ли, в самом-то деле?

– Придурок, – кивнул Анненский. – Только не он, а я.

– Это еще почему?!

– Да потому, что совсем забыл – номер того «Лексуса», ну, который около «Этажей», тоже был московский! Так что можно было ожидать…

– Да, не зря я Москву не люблю, – усмехнулась Алена. – Но, в принципе, московский телефон или нет – ну что это нам дает? Ничего. Был бы хоть чебоксарский, тогда всю эту историю как-то можно было бы с тем «Лесом» авторемонтным увязать. Хотя…

– Что?

– Понимаете, Денис сказал, что Внеформата – это женщина. Номер, с которого шантажист выходил на форум, зарегистрирован в сети МСС как прямой московский…

– Женщина?! – изумленно перебил Анненский. – Не могу сказать, чтобы я очень хорошо их знал или понимал, женщин-то, но сегодня на нас с «осой» напал явно мужчина. Да, хлипкий, да, невысокий, но это мужчина. Он же простоволосый был, и в какое-то мгновение, когда он чуть наклонился, чтобы голову просунуть в салон, я ясно разглядел на его голове плешь. А женщин плешивых не бывает. В смысле, мне не приходилось таких наблюдать.

– Мне тоже, – согласилась Алена. – А впрочем, я плеши не разглядела. Но мне тоже кажется, что это мужчина. И по телефону мне явно мужчина звонил, и стилистика его постов очень мужская. Но, может быть, «Лексус» покуроченный все же блондиночке принадлежит? Может быть, это она – москвичка?

– Эта шалава? – с откровенным сомнением спросил Анненский. – Нет, готов спорить: барышня местного разлива.

– Согласна на все сто процентов, – кивнула Алена. – Судя по выговору – и правда местного. Но она вполне могла выйти за москвича, ну, за этого плешивого, вот он и воспользовался ее телефоном.

– Всякое могло быть, конечно. Но что-то не похожа она на жену. Шалава, я же говорю. У мужиков на это дело взгляд наметанный. Однако возможно, что плешивый – и в самом деле москвич, который ездит в Нижний по делам, а заодно и совмещает полезное с приятным. Дает девушке покататься на своем роскошном «лексе», потом ставит ей фингалы и, пока внедорожник премиум-класса рихтуется, ездит на ее старой модели, на которой на каждом шагу выпадают аэрбеги, возможно, отлаженные по дешевке и абы как в одной подпольной фирме.

– Ездит из Москвы в командировки и берет с собой телефон жены, потому что своего нет? – недоверчиво улыбнулась Алена. – Хотя я тоже не верю, что блондинка наша и есть та самая Татьяна Лескова, поэтому вы, скорей всего, правы. И знаете, в связи с этими аэрбегами его выпадающими… ничего в этом деле не понимаю, конечно, но все же явно их делали в какой-то подпольной шарашке очень на скорую руку. Если бы не просто шесть или даже больше лет с тех пор, как закрыли ту фирму «Лес», о которой нам рассказывал Чингис… в смысле, Петряй, прошло, я бы подумала, что все сходится. Ну, этот бывший хозяин фирмы назвал ее «Лес» по фамилии этой женщины, Татьяны Лесковой.

Тут она наконец-то заметила, что Анненский сидит, как будто окаменел и онемел одновременно. Хотя первое без второго не бывает.

– Что с вами?

– Татьяна Лескова, – выдавил он. – На ее имя записан телефон, что ли?!

– Ну да. А я разве не сказала? Вот вам и «Лес»!

– Лес… «Лехус»… – пробормотал Анненский. – Да что ж это такое?!

– Да что случилось-то?

– Это не в честь Татьяны Лесковой – «Лес». Это в честь его самого, Лехи Лескова. Вы сейчас назвали фамилию – и… и все вспомнилось! Я не узнал его. Я помнил его таким, каким он был двадцать четыре года назад. У меня просто не могло уложиться в голове, что у Лехи может быть плешь! Тогда у него не было плеши…

– Да вы о чем? – чуть не крикнула Алена, пугаясь этого его странного, надломленного голоса.

– Я понял, кто такой Внеформата. О да, он всю жизнь себя таким считал… вне формата, вне правил, вне законов, ему было все позволено! Я знаю, почему он не выстрелил в нас там, в машине. Он не вас испугался. Это от неожиданности, но не из-за вас. Он узнал меня… Вернее, вспомнил!

– Вы с ним знакомы?

– Были. Я почти уверен, что это он убил Лосева.

– Какого Лосева?!

– Помните черно-белое фото примерно десятилетней давности в галерее Лидии Дуглас? Оно потому такое старое, что одного из тех, кто на нем снят, уже нет в живых, обновить фотографию не было возможности. А оно и правда ей дорого, потому что там снят старый друг ее семьи. Никита Лосев. Следователь прокуратуры. Я уверен, что тот случай на автостоянке, о котором писала Лидия, подстроил именно Бугорок. Что это Бугорок его убил. Расквитался и за крушение «Леса», и за тот случай на Ветлуге.

– Какой еще Бугорок?! – возопила Алена, решительно ничего не понимая в происходящем. – Какая Ветлуга?!

– Лесков. Лешка Лесков. Лес. «Лехус». Поэтому и машины у него этой марки… Погодите, мне нужно позвонить.

– Куда?

– Я возвращался в офис Петряя, чтобы найти адрес и телефон Лидии Дуглас по электронному справочнику. Нашел. Я хотел с ней повидаться, с ее семьей. А сейчас понял, что медлить нельзя. Мне нужно позвонить как можно скорей, чтобы она предупредила своего отчима. Нет, но Татьяна Лескова… да, кажется, ту девушку звали именно Татьяной… Неужто она и в самом деле так сильно его любила? Дождалась, пока он выйдет из тюрьмы, была с ним все это время? Прошло двадцать четыре года! Как странно… Что вы за существа такие, женщины? За что вы любите мужчин? Убийца, один из самых жестоких людей, которых я только знал. И дождаться его, и отдать ему в руки свою судьбу. И… за что?

– Я не знаю, – честно сказала Алена. – Я только знаю, что любовь – это самое подлое, самое жестокое, что есть на земле. Это хуже СПИДа. Это неизлечимая болезнь. Она ломает человека и меняет всю систему его ценностей. Она отравляет ему кровь. Именно поэтому любят чаще всего не за что-то. Любят вопреки. Вопреки разуму.

– А, все это теории, – отмахнулся Анненский, и Алена Дмитриева, которая когда-то, не столь давно, проверяла эти теории на практике, промолчала. Потому что здоровый больного не разумеет, пока сам не заболеет и даже вовсе не умрет… как умерла она.

– Сейчас вот там встану, в «кармане», и позвоню Лидии, – предупредил Анненский, но до этого «кармана» оказалось не так просто добраться. Площадь Лядова была одним из тех мест Нижнего, которые могли по праву гордиться количеством и качеством заторов. Вот и сейчас они очень запросто могли угодить в один из таких заторов, если не успеют проскочить. Поэтому, конечно, Анненскому было не до звонков. И он даже досадливо дернулся, когда телефон зазвонил в сумке Алены.

1985 год

Вечер как бы застыл на полдороге. Раскаленное марево, весь день дрожавшее над утомленной, обмелевшей, молочно-теплой рекой и вольно обнажившимися косами, теперь одело все кругом золотистой, мягкой, полупрозрачной дымкой, за которой медленно и неохотно наливалось вечерней синевой небо, огненным яблоком катилось за горизонт солнце, а белые, прохладные сугробы облаков никак не таяли даже в такую жару. Вечер медлил, оглядываясь на уходящий день, и Дима, остро чувствуя это чуть ли не впервые в жизни, думал в то же время, что вечер не иначе в союзе с ним, потому что если и случится что-то страшное, то, наверное, теперь уж в темноте. Если бы он мог сейчас вернуть…

– Черкес! – перебил его мысли голос Бугорка, который все так же лежал у костра. – Хочешь искупаться?

У Димки перехватило дыхание.

– Да ну, какой интерес, мелко тут, ил один. Черт знает сколько идти, пока на хорошую воду выйдешь, – лениво ответил Черкес.

Бугорок встал. Димка подумал было, что он сейчас бросится на Черкеса, но нет – Бугорок медленно обошел костер и приблизился к «трону». Здесь когда-то росла удивительная ива – в четыре ствола. Один ствол Бугорок и Кролик подрубили, повалили вершиной на землю, стесали круглый бок, чтобы удобнее было сидеть. Так они и посиживали здесь: на стволе Кролик, Черкес и Юрка, а Бугорок – на комле, опираясь на три оставшихся ствола.

И сейчас он развалился на «троне» и, простирая руку, будто бы смешливо, но с не очень-то скрываемой злостью, повелел:

– Черкес! Искупнись-ка! И Кролик с тобой окунется!

– Мелко! – услышал Димка чужой – нет, оказывается, свой голос, но Бугорок не унимался:

– Ничего, течением вынесет на глубину.

А Черкес, который ничего не понимал в этом разговоре, но хорошо знал, что долго спорить с Бугорком не стоит, уже покорно раздевался. Вот, в застиранных трусиках, худой и смуглый, поджимаясь на галечной полоске, медленно пошел к воде…

– Ну! – подстегнул Бугорок. – Я тебе помогу.

Димка встал. Начал расстегивать рубашку. И сам пропустил, не отфиксировал сознанием тот момент, когда его подобравшееся в долгом ожидании опасности тело метнулось к Бугорку, опрокидывая его с «трона», заламывая ему руки, чтобы не дать им сорвать с ремня охотничий нож.

– Кро-лик! – хрипанул было Бугорок, но тут же ловко выгнул дугой свое небольшое, но сильное тело, ударил Димку коленом в пах, и не успел тот крикнуть, как оказался прижатым к земле, с заломленной шеей, задыхающийся под тяжестью двух тел, потому что на него набросился и Черкес.

– Черкес… – мучительно выдавил Димка. – Беги… он тебя… – На это ушли все силы, какие были, и он сник.

Но все-таки он был в сознании, просто от небывалого напряжения помутилось в голове. Однако он чувствовал, как ему связывают руки и ноги и, приподняв, тащат, потом прислоняют к стволу. Мысли немного прояснились, но Димка не спешил поднимать голову – пытался сообразить, что теперь делать. Он и подумать не мог откупиться от Бугорка раскаянием, послушанием, да и бесполезно это, но как успеть дать понять Черкесу об опасности, какие найти быстрые слова? И до чего больно стянуты за спиной руки! Он вспомнил, как недавно просил у кого-то жалости. Никто его не пожалеет, потому что он сам не жалел никого…

В шею его, ниже левого уха, ткнулось что-то холодное и острое. Он медленно поднял голову, открыл глаз и увидел Бугорка, который осторожно покалывал его ножом, а сзади маячило белое лицо Черкеса, будто бы размалеванное угольными полосами бровей и пятнами глаз.

Бугорок не ждал, что Кролик еще способен сопротивляться, и убрал нож. Димка опрокинулся на бок и резко перекатился в сторону, выкрикнув:

– Он убил женщину на Линде, он тебя хочет убить, чтобы ты не сказал!.. Беги!..

Бугорок прыгнул на него, но, хоть Кролик и был связан, они еще какое-то время катались по сухой и жесткой траве, и Димка в бросках и рывках даже ухитрился сбросить слабые путы с ног. Теперь он пинком отшвырнул Бугорка, изогнувшись, вскочил, на миг застыв от резкой боли в пояснице, и побежал на непослушных ногах к Черкесу, опять крича:

– Беги, беги, да беги же ты!

Заломленные за спину руки мешали ему выпрямиться, и в голову опять вплыла муть, и он не поверил, что это Черкес преградил ему дорогу, ударил и, когда он упал, плюхнулся ему на ноги, прижимая их к земле. Тут подоспел и Бугорок.

– Падаль! Падаль! – Димка задыхался. – Он же убьет тебя!

– Нет! – взвизгнул Черкес. – Не надо! Бугорок! Не надо! Я за тебя!

Бугорок утомленно прикрыл глаза. На его белом, впалом от усталости виске забилась голубая жилка, но рука снова крепко держала нож. А Черкес, подпрыгивая на Димкиных ногах, машинально сжимая их, кричал, мешая слезы и слова:

– Бугорок! Лешенька! Миленький! Я за тебя! Не убива-а-ай!..

Он уткнулся в Димкины поднятые колени и завыл. Димка зажмурился от отчаяния и ненависти, но тут же открыл глаза, услышав толос Бугорка:

– Заткнись! А ты говори, где Степец! Ты его спрятал? Где?

И он пнул Димку под ребро. Димка застонал, и за этим стоном последовал новый удар, еще более острый и резкий, и новый приступ боли, совсем уж непереносимой. И он закричал, широко раскрывая глаза, которые, казалось, тоже кричали.

Вдруг тяжесть свалилась с его ног, и он смог повернуться, прижаться боком к земле. Это влажное – почему, ведь такая сушь? – прикосновение на миг утишило боль, прояснилось в глазах, и Димка разглядел Черкеса, прижатого к земле каким-то смуглым человеком, а другой, худощавый, скручивал руки Бугорку, и бешеные, белые глаза того были последним, что увидел Димка.

…А Юрка Степцов рано завалился спать, потому что его мутило теперь не только от несвежего пива, но и от голода и страха. Он долго крутился, наконец уснул на нарах, припорошенных мягким, старым, уже утратившим аромат сеном. И ежик, которого любопытство заманило в зимовьюшку, долго смотрел на его вялое во сне, успокоившееся лицо черненькими бойкими глазками, перебирая лапками и подергивая носиком, словно морщился осуждающе.

Наконец-то стемнело.

Наши дни

– «Номер засекречен», – прочла Алена на дисплее. – Что бы это значило, как вы думаете?

– Это он, – тихо сказал Анненский. – Это он звонит…

– Внеформата? Этот ваш… Лесков?! Не может быть.

– Легко проверить, – сказал Анненский. – Ответьте.

– Я боюсь.

– Ничего, – пробормотал он успокаивающе. – Во-первых, я с вами. Во-вторых, даже Бугорок не умеет убивать по телефону.

– Ну, будем надеяться, – с нервным смешком проговорила Алена и нажала на зеленую полосочку, что означало – ответ. И сразу же включила громкоговоритель, что, собственно, уже вошло у нее в привычку.

– Алло?

– Привет, писательница Дмитриева, – проговорил знакомый голос, от одного звука которого Аленин рот вдруг наполнился отвратительной, металлического привкуса, слюной.

«Меня сейчас вырвет!» – испугалась Алена, выхватила пакет с одноразовыми платками, прижала к лицу нежно пахнущий календулой белый шелковистый квадратик… Стало чуть легче. Только стыдно перед Анненским, который смотрел на нее со странным выражением. С жалостью, что ли?! Вот еще не хватало!

От злости стало еще легче. Она убрала платок.

– Откуда вы взяли мой мобильный? – спросила она, с трудом выговаривая слова.

– Да ну, велика трудность, – хмыкнул Внеформата. – Позвонил в твою писательскую организацию. Они там все в тебя до жути влюблены. Сначала, когда я представился поклонником твоего творчества, уверяли, что знать не знают телефона. Потом я отбросил притворство и сказал, что намерен вчинить тебе иск за искажение фактов и клевету. Мигом телефон вспомнили!

Алена подумала, что в другое время непременно над этим посмеется.

– Узнала то, что меня интересовало? – донеслось сквозь шум в ушах. – До вечера не так много времени осталось.

– Пока еще нет, – быстро сказала Алена. – Но я ищу. Я стараюсь узнать…

– Что стараешься – хорошо, – усмехнулся Внеформата. – Плохо, что врешь. И что меня дураком считаешь – плохо. Я ведь следил за тобой все это время и сейчас слежу. Кто рядом с тобой в машине сидит? «Лада» автошколы «Мотор», ты на месте инструктора, а за рулем – кто? Думаю, это именно тот человек, которого я ищу. Как его зовут? Кто он?

Алена взглянула на Анненского. Тот напряженно смотрел на нее. И Алена поняла, что им обоим одновременно пришло в голову: даже если Внеформата – тот самый Лесков, тот самый Бугорок, он еще не вполне уверен, что человек, сидящий рядом с Аленой, – тот самый мальчишка, каким он был двадцать четыре года назад. До шока поразившись этой встрече в первый миг – и это, очень может быть, спасло жизнь Анненскому, а то и всем прочим, кто сидел в «Ладе», – он теперь усомнился. Конечно, он следил за ними… Следит и теперь.

Они были накрепко зажаты в потоке машин, медленно, словно нехотя, обтекавших их с двух сторон. Бежево-серебристого «Лексуса» не было видно. Но это не значит, что его нет. Да и вообще, Внеформата мог пересесть в другой автомобиль. И тогда он вообще неопознаваем, он может в любой миг оказаться рядом и…

Алену снова замутило. Может быть, от того, что «Лада» двигалась неровными толчками. Может быть, от страха. Ей было стыдно, что она так боится, но она боялась.

Однако об этом никто не узнает, кроме нее. Никто и никогда! Гордыня… сокрытый движитель его, вернее, ее. В смысле, Дракона. В смысле, Алены Дмитриевой.

Ни с того ни с сего она вспомнила, как Чингисхан решительно сказал: «Не сочетается. Елена Прекрасная – да. Алена… нет! И не просите».

Это было полезное воспоминание. В том смысле, что опять стало легче, словно от мимолетного аромата календулы.

Нет, это просто уму непостижимо, чем только не питаются душа и физиология женщины, даже такой, грубо говоря, умной и, мягко выражаясь, взрослой, как Алена Дмитриева!

– Высоко сижу, далеко гляжу? – со злой насмешкой проговорила она. – Русская народная сказка «Маша и медведь»? Кто бы мог подумать, что вы сказки читаете!

– Что ты несешь? – рявкнул Внеформата. – Какая еще Маша?

– Что хочу, то и несу, – обиделась Алена. – И отвяжитесь от меня. Вы дали мне время до вечера, правильно? А до вечера еще полдня. Еще даже смеркаться не начало. Поэтому успокойтесь и наберитесь терпения.

– Терпения? – спросил Внеформата, и голос его задрожал. – Пошла ты… Быстро говори, кто сидит рядом с тобой.

Алена посмотрела на Анненского и покачала головой. Это означало, что она не намерена его выдавать, – и будь что будет.

Анненский посмотрел на Алену и тоже покачал головой. Это означало, что он не намерен заставлять ее за него отдуваться.

Они не сказали друг другу ни слова, но Алене чудилось, что эхо их слов звучит в тесном салоне старой, побитой «Лады». Наконец Анненский усмехнулся, а потом протянул руку к ее телефону.

Алена передала ему трубку и сцепила пальцы, пытаясь унять их дрожь.

– Привет, Бугорок, – негромко сказал Анненский, держа трубку одной рукой, а другой чуть поворачивая руль, чтобы просочиться в щель между двумя машинами и выехать в другой ряд, который двигался вроде бы немного быстрее, чем тот, в котором зажало их. – А я думал, что ты меня узнал.

– Узнал, только глазам не поверил, – прозвучал ответ. – Привет, Кролик. Значит, это ты изуродовал мой «Лехус»?

– Извини, – сказал Анненский. – Извини, я напрасно это сделал. Но в ту минуту твоя блондиночка меня си-и-ильно разозлила. Я редко злюсь, но тут не сдержался. Можешь дать мне в морду, если тебе станет легче. У меня есть приятель – классный мастер. Он сделает ремонт, а я за него заплачу. Может быть, сойдемся на этом?

– Твой приятель из этого «Автосарая», что ли? – В голосе Внеформата пронзительно провизжало презрение. – Да у меня такие мастаки в моем сервисе парашу выносили.

Анненский быстро покосился на Алену.

«Он и правда сидел, этот Бугорок, – подумала она. – Это раз. Во-вторых, он признал, что у него был автосервис. В-третьих, он следил за нами, в самом деле следил. И сейчас он где-то здесь, он не врет».

– Ну, это ты зря, – спокойно проговорил Анненский. – Если хочешь, можешь посмотреть, как он отрихтовал мою «Ладу». И следа не найдешь. Кстати, мой «Рено», который покурочила твоя блондиночка, отладил тоже он. Поэтому он и правда отличный мастер. И чего только не знает! Я вот сегодня спросил его, отчего это у одного «Лехуса» два дня подряд аэрбеги вылетают. Он считает, что если пытаться ставить в автомобиль восстановленные подушки, до добра это не доведет. На этом самом и погорела в свое время некая фирма «Лес». Интересное название. Правда? Кстати, я слышал, что этой фирмой от нижегородской прокуратуры занимался Никита Лосев. Помнишь такого? Тогда, на берегу Ветлуги, он тебе руки заламывал. Помнишь? Ты с ним расквитался, правда, Бугорок? За все расквитался. И кто у тебя теперь на очереди? Я? Дуглас? Кто еще?

– Кролик! – взвизгнул Внеформата. – Кролик!

– Я уже давно не Кролик, – спокойно проговорил Анненский. – Уже двадцать четыре года. Понял?

И отнял от уха трубку, потому что в ней тонко и пронзительно запикали гудки.

1985 год

Прошла неделя, по радио сводка погоды по-прежнему скучно пророчила: без осадков да без осадков. За Волгой горели торфяники, и воздух, особенно в безветрие, был тяжел и застоен, а ветер наносил только дым и гарь. Но вот однажды, выйдя из отделения, Наталья почувствовала, что в атмосфере что-то изменилось. Выцветшая голубизна неба сгустилась в темные тучи, все притихло, как перед грозой. Однако, начавшись ливнем, дождь вскоре стал обычным: сильным и занудным, и все, кто в первые минуты радовались ему и, запрокидывая головы, ловили капли губами, тотчас промокли и устали от него, и поругали радио за то, что, конечно, оставили зонты дома, поскольку дождя не объявляли, и подумали, что такой дождь – надолго. Пожары он, может быть, и погасит, но все, что не сгорело от солнца на огородах и садах, теперь непременно размокнет и сгниет, так и не созрев толком. А дождь все продолжался…

Наталья вымокла сразу, но все же не стала прятаться в автобус, пошла пешком. Странно, как ни тяжелы были поиски четверки, теперешние допросы изнуряли куда больше. Сопливые слезы Олега Табунова, приветливая бестолковость Юры Степцова, который единственный из всех не был взят под стражу, безнадежная ненависть Лескова… И молчание Димы. Она не могла спросить у него, что все-таки случилось с его душой: перелом или только надлом? И допрашивать его, конечно, было пока нельзя: он лежал под капельницей, и Анненская уже успела дозвониться до начальника областного УВД и обвинить Наталью в систематической травле сына. Теперь надо писать объяснительную, но это ничего: куда хуже – встречи с родителями преступников, которые сейчас ненавидели Наталью всей силой ненависти и собственной вины перед их детьми. Им казалось, что пропасть еще не разверзлась перед их сыновьями, что прикрыть их от правосудия, от Натальи – значит спасти их. Она уставала за эти дни до отупения и была рада, что дочка снова в пионерском лагере, на третью смену. Из-за этого мать перестала разговаривать с Натальей, даже не звонила.

Она шла под дождем и думала все об одном, о следствии, вспоминала, как Лесков менял показания, пытаясь свалить вину на Анненского, и обморок матери Юры Степцова, увидевшей фототаблицу дела об убийстве Долининой, и недавний разговор с Гришей, который был совершенно искренне обижен на Лосева и Дугласа, оставивших его в городе, не взявших в милицейский катер, не допустивших к поискам и задержанию преступников… И еще он сказал, что родители Маши отправили ее к родне в Пензу, там она и в институт на будущий год поступать будет, потому что в этом уже не успела. И он так и не видел ее…

– Наталья Сергеевна! – позвал девичий голос.

Наталья повернулась, почему-то ожидая увидеть Люду. Но она ведь еще в больнице. А это была Татьяна. Не сказать чтобы она стала исхудалой и изможденной, но сейчас, тоже без зонта, в прилипшем к телу нарядном платье, с повисшими мокрыми волосами, она показалась Наталье жалкой.

Однако жалеть ее не хотелось. Наталья сдержанно поздоровалась, но не сбавила шага. Тогда Татьяна пристроилась рядом. Шли молча.

– А моя мама замуж выходит, – сказала вдруг Таня.

– Да? – спросила Наталья. – За кого?

– За одного врача. У них сегодня свадьба.

– Сегодня? А почему же ты здесь?

– А меня не позвали, – невесело улыбнулась Татьяна. – Да я и не хочу мешать. Там их знакомые собрались, тесно… У нас же одна комната. Хорошо, что год учиться осталось, потом распределение. Мы хотели вместе с Людой куда-нибудь, а теперь я не знаю, как… Может, к отцу в Москву уеду. Он вроде обещал работу мне найти. Кондитера везде возьмут, что в Москве, что в Горьком, какая разница.

Наталья опустила глаза. Через некоторое время Таня заговорила снова:

– А Люда велела мне передать, что не хочет меня видеть.

– Ничего. Это пройдет, – тихо ответила Наталья.

– Ее мама меня прогнала. – Казалось, Танин голос вот-вот закапает мелкими капельками вместе с дождем по асфальту.

– И это пройдет, – повторила Наталья. – Они тебе простят.

– Почему вы так думаете? – Таня глядела себе под ноги.

– Они тебя любят.

Таня даже присвистнула.

– Да, да. Оттого Люда и мучилась так. Любят и простят. Надо только подождать.

И они опять пошли молча.

– А наша Валя Сазонова в Никиту Викторовича влюбилась! – сказала Таня насмешливо, будто хотела этой забавной, с ее точки зрения, историей разрядить обстановку. – От мужа хочет уходить. К нему, к Никите Викторовичу. А мы-то с Людкой думали, что…

Она умолкла.

Наталья ничего не ответила. А что она могла сказать? Что тоже думала?

Ну вот и надумала…

Небо было таким серым, будто дождь не прекращался с прошлого лета. Мутный, серый. Наталья вдруг вспомнила, что Лидочка не взяла с собой в лагерь резиновые сапожки. Уже так привыкли, что все нет да нет дождя, что и забыли про них. Если непогода затянется, Лидочка там так и будет с мокрыми ногами.

Ничего страшного, завтра их можно было бы отвезти, но это почему-то не пришло в голову Наталье. Сердце зашлось от жалости к Лидочке и себе. Захотелось позвонить маме, но мама не хочет с ней разговаривать…

– Наталья Сергеевна! – Голос Тани опять звенел и рвался. – А как он? Леша?

Наталья быстро глянула на девушку, но промолчала.

– Про это нельзя спрашивать, да? Вы меня презираете?

Что ей могла сказать Наталья? И что она могла сказать тому же Грише?

– Презираете, – зло усмехнулась Татьяна. – Да и на здоровье. Все равно я буду его ждать. И еще посмотрим, кто из нас будет счастливей! Потому что любовь у каждого своя.

– В самом деле, – сказала Наталья, почему-то удивившись этим словам, таким точным и таким ошибочным. – Она своя у каждого… У меня, у тебя… Но у тебя с этим Лешей она тоже будет не одна на двоих, а у каждого – своя. Или, быть может, только одна – твоя.

– Это мы еще посмотрим! – выкрикнула Татьяна и бросилась прочь, и скоро серая завеса дождя скрыла ее от Натальи.

Наши дни

– Что вы наделали, – пробормотала Алена, беря телефон и удивляясь, почему он прыгает в ее руках. – Зачем вы ему сказали?.. Вы же всех подставили, и себя, и меня, и Дугласа, и даже Чингис… в смысле, даже Петряя! Он теперь всех нас… по очереди…

– Ключевое слово здесь – по очереди, – сказал Анненский, немыслимым образом вклиниваясь-таки между двумя машинами и перестраиваясь в другой ряд, из которого автомобили не выходили на проспект Гагарина, а объезжали площадь. – До всех сразу не доберется. Он начнет с меня, так что у вас есть время.

«Да он же нарочно все это говорил, – наконец-то дошло до Алены. – Он провоцировал Внеформата. Вызывал огонь на себя. Боже ты мой, камикадзе чертов!..»

– Сейчас я приторможу где-нибудь, вы немедленно выйдете и скроетесь отсюда. Уходите дворами, проулками, уходите в милицию, а еще лучше – сразу позвоните 02 и вызовите наряд на площадь Лядова. Скажите, здесь большая авария.

– Да какая авария, у них же тут камеры наблюдения везде натыканы, про это во всех газетах писали, – сказала Алена. – Каждый метр просматривается. Они сразу увидят, что никакой аварии нет. И не приедут.

– Нет, так будет, это я вам гарантирую, – сказал Анненский сквозь зубы. – А вы что, правда писательница? Дадите что-нибудь почитать?

– Да я только дамские детективы пишу, про любовь, вам неинтересно будет… это только женщины читают, – зачем-то начала объяснять Алена.

– Понятно, – усмехнулся Анненский.

«Лада» вырвалась наконец из потока медленно ползущих автомобилей. На встречной полосе было просто-таки неправдоподобно пусто – на дальнем перекрестке зажегся красный свет, – поэтому Анненский почти мгновенно обогнул площадь и начал притормаживать, свернув к «Нижегородской кофейне». Здесь «Лада» развернулась и встала носом к движущемуся ряду, так чтобы можно было в любое мгновение перерезать ему путь.

– Выходите, Але… то есть Елена, – сказал он с улыбкой, не поворачивая головы, но у перепуганной писательницы Дмитриевой вдруг перехватило горло. Надо думать, именно с перепугу.

Она тупо кивнула, взялась за ручку двери, но тут же снова села прямо и поставила ноги на педали, которыми Анненский пару часов назад подправлял неумелую езду Ниночки. Сейчас педали, конечно, были отключены, однако, коснувшись их, Алена почувствовала себя спокойней.

– Я не уйду. Я тоже хочу… его остановить.

– Уходите! – закричал Анненский, перегибаясь через нее и пытаясь открыть дверцу. Алена стукнула его по руке, а когда это не подействовало, с силой ущипнула за обнажившееся, высунувшееся из рукава запястье.

Ногти скользнули, щипок не получился, но Анненский с сердитым изумлением вскрикнул:

– С ума сошла?!

– Я никуда не уйду.

– Что, в вас писательская этика забурлила? – спросил он отрывисто, не отводя глаз от потока машин. – Боитесь, потом за клевету вас привлеку, если неточно нарисуете процесс… – И тут же вся эта чушь забылась: – Вот он!

Теперь и Алена увидела. Из дальнего бокового ряда, который полз вплотную к повороту на Окский съезд и порой замирал, потому что машины из него перестраивались во второй – прямо, на Гагарина, и третий – объездной по площади, ряды, вырвался знакомый автомобиль, бежево-серебристый, грязный, весь какой-то… поношенный, потертый, будто с перепою. Он производил впечатление павшего, потерянного человека, который на себя давно махнул рукой. Почему-то Алена вспомнила, что у Лескова плешь. Оно все было как-то одно к одному – и этот «Лексус» воистину «со следами былой красоты», и плешь эта…

В это мгновение, словно по мановению волшебной палочки, пробка рассосалась. Те машины, которые уходили на проспект, радостно прибавляли скорость. Те, которые уходили на объезд площади, напротив, скорость снижали, вливаясь в поток, хлынувший с проспекта Гагарина. Однако «Лексус» не снизил скорость. В какие-то странные, ультракороткие мгновения Алена увидела за мутным стеклом обезумевшее от радости и азарта лицо Внеформата… На самом деле, конечно, она ничего не видела, а может быть, все-таки?.. Иначе откуда она знала, что у него точеные, заострившиеся черты, тонкие губы, что у него голубая жилка бьется на виске, постепенно набухая и начиная уродливо выпирать, словно все его яростные мысли сделались невыносимы тесноте черепа и теперь возбужденно рвались из него на свободу – к осуществлению?

И тут загорелся красный свет. Оживившийся поток машин начал притормаживать, только «Лексус» понесся вперед. Большегрузный самосвал проворно и словно бы за делом оказался на его пути. Засвистели тормоза, и тяжелая красная кабина с огромными колесами милосердно закрыла от Алены картину случившегося.

– Лешка! – крикнул Анненский, выскакивая из машины.

– Они столкнулись? – спросила Алена, как будто это нуждалось в комментариях или было у кого спрашивать. Но она осталась в салоне, а рассосавшаяся было пробка на площади мигом превратилась в мегапробку.

Трясущимися руками она достала телефон и набрала 02, но толку не было, потому что ее «Нокия» не умела набирать короткие номера, а какую цифру нужно набрать вначале, чтобы заставить ее это сделать, Алена не знала. Впрочем, видимо, и впрямь площадь просматривалась в камеры наблюдения, потому что вой милицейских сирен донесся до Алены со стороны проспекта Гагарина и Покровки, и, опережая их, вывернулась «Скорая» с Белинки, на которую был выезд с их Центральной станции.

Пробраться сквозь пробку «Скорая» не смогла, остановилась неподалеку от «Лады», в которой сидела Алена. Врач и сестра выскочили, побежали в то непроглядное месиво, которое кипело вокруг места аварии, фельдшер выдернул носилки, поволок их следом. Приехала еще одна «Скорая». Встала около первой. И Алене стало жутко оттого, что сейчас сюда на носилках принесут…

Она выскочила из «Лады», прижимая ко рту спасительный платочек с ароматом календулы. На свежем воздухе стало легче. Вообще следовало бы пойти домой, и как можно скорей, но не бросишь же казенное имущество!

– Садитесь, я вас отвезу, – раздался рядом хриплый голос, и она увидела Анненского. Он был бледен до зелени. Наклонился к сугробу, смял ком снега. Откусил, сморщился от ломоты в зубах, потом протер лицо. Алена подала ему платочек, он вытерся, осмотрел влажный комок недоуменно, отбросил, сунул руки в карманы и поднял плечи, словно внезапно озяб.

– «Скорая» приехала, а милиция, наверное, через пробку не может прорваться, – сказала Алена, слегка постукивая зубами, потому что ее тоже начала бить дрожь.

– «Скорая» тоже опоздала, – проговорил Анненский тем же хриплым голосом.

Алена только глянула… Все было ясно по его лицу.

– Проломило дверцу боковой частью капота, его вдавило в руль, а аэрбег… а тот не сработал. От такого удара – не сработал! Вот тебе парадоксы ремонта… Так что зря он своим автосервисом хвалился, Петряй всяко лучше. Ладно, поехали, я отвезу вас домой, все же обещал.

– Снег пошел, смотрите, – сказала Алена, потому что надо было что-то сказать, только она не знала – что. – Да какой крупный. Сразу видно – настоящий, не инверсионный.

– Инверсионный больше не пойдет, – усмехнулся Анненский. – Все. Кончился. Да садитесь, наконец, у вас уже нос красный! – велел Анненский.

Алена покорно шмыгнула в машину.

– Сейчас руки вытру, и поедем, – сказал Анненский, открывая бардачок. Оттуда вывалилась книжка – покетбук в мягкой скользкой обложке.

– Алена Дмитриева, – прочитал Анненский. – Смотри-ка, и правда писательница! Ну и название вы придумали. «Моя подруга Месть». Какая же месть – подруга? Врагу такую подругу не пожелаешь! Наверное, женщинам нравится. Но мужчинам… Вряд ли.

– Я же вас предупреждала, – обиженно сказала Алена.

Примечания

1

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Черная жемчужина», издательство «Эксмо».

2

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

3

Об этом можно прочесть в романах Елены Арсеньевой «Крутой мэн и железная леди», «Мода на умных жен» и «Ведьма из яблоневого сада» и других, выпущенных издательством «Эксмо».

4

Читайте об этом в книге «Час игривых бесов» Елены Арсеньевой, издательство «Эксмо».

5

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

6

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

7

Об этом можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «Черная жемчужина», издательство «Эксмо».

8

Так на форумском сленге называется параллельный ник пользователя, как бы его маска.

Content

Елена Арсеньева
Лесная нимфа

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наш дни

1985 год

Наши дни

1985 год

Наши дни

Примечания