Михаил Серегин

Воля под наркозом

Глава 1

– Здесь, что ли? – озабоченно пробормотал Степаныч, заруливая в пустынный двор.

Вопрос он адресовал скорее себе, но я на всякий случай покрутил головой, прилежно вглядываясь в темные силуэты девятиэтажек.

– Вроде здесь…

Степаныч молча покосился на меня. Тут же возникло ощущение, что я ляпнул что-то неприличное или высказал сомнения в правильности маршрута. Москву Степаныч знал как свои пять пальцев, с легкостью ориентировался в немыслимом переплетении городских улиц, улочек и переулков, и не было еще случая, по крайней мере на моей памяти, чтобы наша «Скорая» опаздывала к больному по вине водителя. Бывало, конечно, что клиент отправлялся в мир иной, не дожидаясь нашего приезда, но это уже, как говорится, было его право.

Машина мягко остановилась около тускло освещенного подъезда, я подхватил укладку и, кряхтя, выбрался наружу. Следуя настоятельным рекомендациям не всеми любимого, но всеми глубоко уважаемого Штейнберга Бориса Иосифовича, нашего руководителя, о том, что спортивную форму надо держать, а заодно «сбрасывать дурную энергию», которой, по его мнению, у меня было слишком много, я выкроил время для посещений спортивного зала и рьяно взялся за дело. Видимо, Борис Иосифович был отчасти прав, когда поставил посещение мной какого-нибудь спортивного клуба непременным условием моей дальнейшей работы в клинике, и «дурная энергия» действительно била через край. На первой же тренировке я, естественно, перестарался с нагрузкой, захваченный ностальгией по прошлым временам и пьянящим ощущением мышечной радости, и уже на следующий день вкусил все прелести последствий своего непомерного усердия. Вчерашнее, второе по счету посещение зала положения особенно не улучшило, и теперь малейшее движение сопровождалось неприятным дрожанием в коленях и тупой болью в мышцах. Ныла и протестовала буквально каждая клеточка тела.

– Шеф? – из окна высунулась невыспавшаяся физиономия Вадика, нашего санитара, а по совместительству студента медицинского института. Особого энтузиазма физиономия не выражала.

– Сидите пока, – я благосклонно махнул рукой, поморщился и вальяжной, неспешной походкой двинулся к подъезду. Передвигаться по-другому у меня теперь не получалось.

Дверь квартиры распахнулась еще до того, как я успел надавить кнопку звонка.

– Здравствуйте, доктор, – женщина, так стремительно открывшая дверь, теперь в нерешительности замерла на пороге, очевидно раздумывая, стоит ли приглашать меня в квартиру, – это я вас вызывала.

– Неужели, – брякнул я, не без интереса разглядывая ее статную фигуру и ухоженное лицо, черты которого еще не утратили былой красоты. Пауза начала затягиваться. – Так мне проходить или все уже выздоровели?

Слова мои женщину ничуть не смутили, однако она посторонилась и сделала приглашающий жест.

– Сначала мне хотелось бы с вами поговорить, – она заперла дверь и протянула узкую ладонь, – Ирина Сергеевна.

– Очень приятно. Ладыгин Владимир Сергеевич, – я пожал руку, отметив мимоходом отсутствие на ней каких-либо украшений. – Я бы предпочел сначала взглянуть на больную. Высокая температура, знаете, дело нешуточное.

– У нее нет температуры, – Ирина Сергеевна смущенно кашлянула, – и не было.

– То есть как не было? Температура, общее недомогание, слабость, головная боль, – скороговоркой перечислил я данные, переданные мне диспетчером.

Женщина снова кашлянула.

– В том-то и дело. Я вас обманула. Лерочка не больна. То есть она больна, но… Не хотите помыть руки?

Я проглотил вертевшееся на языке предупреждение о последствиях ложного вызова и послушно направился в ванную, с некоторым любопытством ожидая продолжения. Клиентура у нас особенная, обычно с туго набитым кошельком и большими связями. А часто с не менее большими амбициями и причудами.

Мытье рук проходило при полном обоюдном молчании. Принимая с готовностью поданное мне полотенце, я не выдержал, мельком взглянул на часы и вежливо напомнил:

– Я вас слушаю самым внимательным образом.

Не то чтобы я торопился, но молчаливое вступление затягивалось.

– Три месяца назад, – наконец решительно начала Ирина Сергеевна, – Лерочка вышла замуж. По большой любви, заметьте. А месяц назад ее горячо любимый муж погиб.

Я открыл было рот, но женщина остановила меня властным жестом.

– Лерочка – моя дочь. Ничего, если мы пройдем на кухню? У нее, кроме меня, никого нет. Я забочусь о ней, как могу. Уговорила ее взять отпуск, позаботилась, чтобы руководство отнеслось к этой вынужденной мере с пониманием. Но… – она строго посмотрела мне в глаза и будничным тоном продолжила: – Кофе будете?

Я отрицательно качнул головой, несколько огорошенный такими внезапными переключениями разговора на бытовые темы.

– Последнее время она пугает меня все больше и больше. Все время молчит, ничем не интересуется, телевизор не смотрит, книг не читает. А сегодня, – Ирина Сергеевна слегка повысила голос, пресекая очередную мою попытку перехватить инициативу разговора, – сегодня, когда она сделала попытку выпрыгнуть в окно, я поняла, что необходимо привлечение специалиста.

– Но, послушайте, – наконец прервал я ее с искренним возмущением, – если все так серьезно, какого… Извините, зачем вам потребовалось вводить в заблуждение наших сотрудников? Объяснили бы, в чем дело, и получили специалиста. А я, к вашему сведению, о психиатрии имею довольно поверхностное представление.

– Вот именно! – с жаром воскликнула Ирина Сергеевна. – О психиатрии! И кого бы мне прислали? Психиатра. Со смирительной рубашкой и здоровенными бездушными санитарами!

Я вспомнил циничные шуточки и внушительные фигуры наших санитаров – Вадика и Славика, тоже студента-медика, и, не удержавшись, произнес, зловеще ухмыляясь:

– Санитаров, кстати, я вам предоставлю хоть сейчас. Именно таких, каких вы только что описали. По индивидуальному заказу, так сказать.

Глаза женщины испуганно округлились, но, судя по всему, она сочла более благоразумным промолчать. В манере ее речи, серьезном и настороженном взгляде прямо-таки сквозила старая закалка номенклатурного работника, которого долго и упорно учили строить витиеватые фразы, лишнего не болтать и вообще жить с оглядкой. Я почувствовал себя слегка виноватым и уже более миролюбиво поинтересовался:

– От меня-то вы что хотите? Доброго слова?

Ирина Сергеевна помялась.

– Да, собственно… Погорячилась я, наверное, с вызовом. Подумала, белый халат, доброе слово, как вы изволили выразиться. Вы все-таки врач… Да вы не волнуйтесь, вызов я, естественно, оплачу.

– Насчет этого я не волнуюсь, – заверил я. – Однако вам известно, что я обязан сообщить о попытке самоубийства?

– Да, известно, – произнесла Ирина Сергеевна с неохотой, – я внимательно изучила федеральный закон об оказании психиатрической помощи гражданам… Но, послушайте, нельзя же все время следовать букве закона. Речь идет о судьбе человека! Если Лерочка попадет в психушку, это же может сломать ей всю жизнь!

– Зачем же вы так – «в психушку»? В психиатрическое отделение, это во-первых. А во-вторых, речь идет не просто о судьбе вашей дочери, а о ее жизни.

– Вот именно, о ее жизни, – женщина сделала ударение на «ее», – так, может, вы с ней сначала и поговорите? И не надо никуда сообщать, а? Я вас прошу. Маленькая ложь, возможно, в обмен на жизнь человека?

Не знаю, как бы я поступил, если бы она начала спорить, качать права или предлагать деньги. Но тут я сдался.

– Хорошо, я поговорю с вашей дочерью, а там посмотрим.

Лера оказалась красивой стройной девушкой с бездонными темными глазами, в которых застыла боль, тоска и немой вопрос. Она полулежала в большом удобном кресле, устремив безучастный взгляд куда-то в угол. Она повернула голову, посмотрела сквозь меня и натянуто улыбнулась одними губами. Я представился и замолчал, не имея ни малейшего понятия, что говорить дальше.

С усилием, как бы нехотя девушка разлепила губы.

– Вы громко разговаривали. Я все слышала.

Она замолчала, легким кивком указала на диван и снова отвернулась. Даже моих поверхностных знаний о психиатрии оказалось вполне достаточно, чтобы поставить предварительный диагноз. Все симптомы глубокой депрессии были налицо: двигательная заторможенность, апатия, что там еще? Я покопался в памяти. Ага, торможение интеллектуальной деятельности, проявляющееся в том числе в нежелании говорить и замедлении речевых реакций. Вполне присутствует.

– Я не хочу умирать, – снова заговорила девушка. – Проблема в том, что и жить не хочу. Я еду с вами.

Она вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул, перечислил, что необходимо взять с собой, и вышел, рискнув напоследок попросить поторопиться. Неукротимый жизнелюб, я всегда с опаской и сочувствием относился к страдающим депрессией людям.

В коридоре меня ожидала мрачная Ирина Сергеевна.

– Ни за что, – решительно заявила она. – Лерочка сильная, она справится. А я в состоянии сама обеспечить ей все условия.

– Но не профессиональную помощь, – не менее решительно отозвался я, – маленькая уступка принципам, возможно, в обмен на жизнь человека. Вашей дочери, между прочим.

По дороге к машине мы оба не произнесли ни слова. Лера передвигалась легко и беззвучно, как тень. Волосы она собрала в хвост на затылке, отчего тонкая шея трогательно обнажилась. Под мышкой девушка сжимала полиэтиленовый пакет с вещами, вцепившись в него, как в последнюю соломинку.

При нашем приближении Славик и Вадик выскочили из кузова, деловито огляделись. К счастью, на этот раз они сумели удержаться от обычных острот. То ли ситуацию прочувствовали, то ли красота девушки так смутила этих переодетых в белые халаты гоблинов. Вторая причина была более вероятна. «Больных надо лечить, а не сопереживать им», – любил с важным видом поучать молоденьких медсестер Славик. «Вот-вот, сочувствие вредно для самочувствия», – поддакивал ему Вадик, имея в виду, конечно, свое самочувствие.

Лера равнодушно скользнула взглядом по лицам бравых санитаров, слегка моргнула в ответ на бодрую фразу Вадика «Здрасте!» и с сомнением уставилась на стол, закрепленный в середине кузова.

– Вадим, усади девушку поудобнее, – строго сказал я, подчеркнуто выделив «усади», – Слава, поедешь со мной в кабине.

Славик обиженно засопел, засунул в карманы халата огромные ручищи и двинулся к кабине. Физиономия Вадика растянулась в счастливой улыбке:

– Слушаюсь, шеф!

Славик ожидал меня около открытой дверцы кабины. Сдержанно покряхтывая, я забрался внутрь.

– Заводи, Степаныч, поехали.

Двигатель заурчал. Славик с мученическим видом поставил ногу на подножку. Разделить братцев-санитаров мне хотелось потому, что я не знал, как их жизнерадостный треп отразится на состоянии девушки. Ни один, ни другой были не в состоянии долго держать рот закрытым, а трепались они неизменно на три темы: веселые студенческие будни, еда и женщины.

– Сделай лицо попроще, – попросил я, – не на эшафот поднимаешься.

Горестно вздохнув, санитар полез в кабину.

– Ладно, – сжалился я, – топай в кузов. Но чтобы вести себя там смирно.

– Яволь, шеф! – гаркнул Славик и испарился, не забыв, впрочем, захлопнуть дверцу.

Наконец мы тронулись. Я прикрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Настроение сегодня у меня и так было не ахти – отношения с Мариной зашли в очередной тупик, да и ноющие мышцы не способствовали оптимизму, – а непродолжительное общение с печальной Лерой окончательно настроило меня на сентиментально-лирический лад.

С Мариной мы познакомились довольно давно, когда она попала в автомобильную аварию, а затем – с серьезными ожогами на больничную койку. Долгое время мы ходили вокруг да около. Марина упорно держалась от меня на скаутском расстоянии, стесняясь, ко всему прочему, оставшихся после ожогов шрамов. А я, хотя и догадывался, что вся ее холодность и отчужденность не более чем защитная броня, не решался настаивать. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но, как говорят в народе, не было бы счастья, да несчастье помогло. Точнее, одна история со стрельбой, погонями и похищениями, в которую я умудрился не только сам влипнуть, но и Марину втянуть. Именно тогда мы окончательно поняли, как дороги друг другу и что вместе нам гораздо лучше, чем врозь.

Последовало несколько счастливых дней, недель, потом счет пошел на месяцы. Но недавно на горизонте внезапно появилось маленькое облачко, которое стремительно превратилось в грозовую тучу. Началось все, как водится, с мелочи, с досадного недоразумения. Пару недель назад, заявившись без предупреждения, я застал Марину в мрачном расположении духа. «Извини, на работе проблемы, я не в настроении и хотела бы сегодня побыть одна», – отрезала она, едва я переступил порог. Мне бы отнестись с пониманием, тем более знаю, что работа, точнее, служба у Марины не сахар, – трудится она криминалистом. Однако куда там, я ведь тоже с характером. «Что ж, – говорю, – дорогая, твое желание для меня закон. Дай знать, когда с проблемами разберешься». Так и ушел, даже не спросил, что случилось.

Прошла неделя, потянулась другая. Наконец я не выдержал, позвонил сам. И снова повел себя, как последний идиот. Едва заслышав в трубке спокойный, даже радостный Маринин голос, я не без сарказма – как же, я волнуюсь, страдаю, а она радуется как ни в чем не бывало – поинтересовался:

– Как дела на работе? Проблемы все еще одолевают?

На что получил сухой ответ:

– Все еще да.

На этом, собственно, наш разговор и завершился.

– Что такой смурной сегодня, Володя? – прервал мое самобичевание Степаныч.

Я неопределенно пожал плечами.

– Да так, взгрустнулось чего-то. Слушай, Степаныч, случайно не в курсе, кто сейчас из психиатров на месте?

– Да вроде Крутикова видел.

– Крутикова? Это хорошо…

С коллегами из психиатрического отделения я практически не общался. Володя Крутиков был, пожалуй, единственным исключением. Кроме одинакового имени у нас было еще много чего общего, например, любознательность и жажда деятельности. Хотя некоторые предпочли бы выразиться иначе – непомерное любопытство и бьющая через край дурная энергия. На днях Володя жаловался на нехватку интересных пациентов. Лето, поделился он, не сезон для нашего клиента, то ли дело весна. Особенно тяжело тезка переживал зимние месяцы, когда в отделение выстраивалась очередь из желающих не столько подлечиться, сколько отдохнуть от работы и тягот семейной жизни. «Разве ж это пациенты?» – мрачно восклицал он тогда и грозился уйти в обычную больницу с «нормальными» шизофрениками, психопатами и суицидентами. Я улыбнулся, представив, с каким энтузиазмом примется он за Леру.

До клиники оставалось езды не более пяти минут. Степаныч перестроился в правый ряд, готовясь к повороту, и чуть сбросил скорость. Внезапно один из придорожных столбов раздвоился, от него отделилась долговязая тень и двинулась к обочине. Хотя «двинулась» не совсем верное слово. Человек переставлял ноги неуверенно, как если бы шел в сильный шторм по палубе небольшого судна. Перемещался он при этом довольно быстро, на какое-то мгновение замер перед бордюром у края дороги, затем перешагнул его, высоко подняв длинную ногу.

– Эк тебя! – воскликнул Степаныч, ударяя одновременно на тормоз и на сигнал.

Оказавшись на проезжей части, человек ничуть не смутился, лишь повернул голову в нашу сторону. Ноги его в это время продолжали методично передвигаться, словно его влекла вперед какая-то невидимая сила. В свете фар мелькнули фанатично горящие глаза, впалые щеки и высокий лоб с прилипшими к нему сосульками волос. Левая рука безжизненно свисала, а рукав пиджака был сильно разорван на предплечье. Словно завороженные, мы молча наблюдали, как, слегка подергиваясь всем телом при каждом шаге, человек пронесся перед нашей машинкой и, не сбавляя скорости, вылетел на полосу второго ряда.

Этот странный субъект почему-то напомнил мне Мишку Колесова, с которым мы вместе учились в медицинском. Но я тут же отмел эту ассоциацию по причине ее полной нелепости. Мишка к спиртному был равнодушен, крепкие напитки вообще с трудом переносил и весил по меньшей мере килограммов на сорок больше. Кроме того, Мишку я видел последний раз не далее чем недели три назад, одетого с иголочки, счастливого и пышущего здоровьем.

Между тем слева раздался визг тормозов, и тяжелый «мерс» замер в полуметре от долговязой фигуры. Субъект автоматически повернул голову на резкий звук, занес ногу для очередного шага, застыл и медленно стек на асфальт.

– Завод кончился, – удовлетворенно пробормотал Степаныч.

Сзади неуверенно засигналили. Я схватил укладку и, влекомый чувством долга, бросился к месту происшествия, крикнув на ходу:

– Степаныч, разрули тут!

Около субъекта уже суетился водитель «Мерседеса». Первое, что он сделал, это затормошил типа за плечо, призывая того то ли подняться, то ли дать отчет о состоянии своего здоровья.

– Не трогать! – рявкнул я, но водитель уже перевернул несчастного на спину и попытался подхватить его под мышки.

Тип лежал, неловко подвернув под себя ногу и раскинув в стороны длинные руки. Голова его безвольно моталась при каждой попытке водителя придать ему вертикальное положение. Я оттеснил незадачливого хозяина «мерса» в сторону, аккуратно опустил типа на асфальт и приступил к осмотру. Пульс был частым, неровным и едва прощупывался. Человек был без сознания, но дышал, судорожно всхрапывая при каждом вдохе. Его худое, изможденное лицо белым пятном выделялось на черноте асфальта. Явственно чувствовался запах мочи и давно немытого тела. Спиртным, к моему удивлению, не пахло вообще.

– Мужики, клянусь, я до него не дотронулся! – причитал водитель. – «Скорую» бы, а? Телефон у кого есть? Клянусь, он сам упал!

Наконец он углядел мой белый халат и на некоторое время заткнулся. Я запрокинул голову несчастного назад, оттянул нижнюю челюсть и открыл рот. Храп прекратился, дыхание постепенно восстановилось. Я оглянулся на «Скорую». Степаныч вырулил на левую полосу, освободив дорогу для отчаянно сигналящих машин, и сейчас сдавал задом. В приоткрытые дверцы кузова деловито выглядывали санитары, ожидая, когда «Скорая» остановится.

– Носилки! – заорал я, пожалев мимоходом, что выехал на вызов без своей помощницы, надменной девицы с очаровательными глазками и скверным характером, но хорошо знающей свое дело.

Тип на моих руках едва уловимо шевельнулся и затих. Дышать он, по-видимому, больше не собирался. Краем глаза я увидел, как выскакивают из машины санитары, волоча за собой носилки. Драгоценные мгновения уходили, утекали сквозь пальцы.

Не колеблясь, я выхватил из кармана марлевую повязку, набросил ее на чернеющий в темноте рот, глубоко вдохнул, плотно прижал губы к горячим и сухим, что ощущалось даже сквозь слои марли, губам человека и с силой выдохнул. Мелькнула мысль, что моя помощница таких действий бы точно не одобрила. Для меня же этот человек сейчас был не опустившимся бомжем, маргинальным элементом, от которого приличным людям следует держаться подальше, а пациентом, требующим немедленной помощи. С удовлетворением я отметил, как поднялась и начала опускаться грудная клетка. После повторения процедуры дыхание полностью восстановилось.

Я машинально все-таки вытер губы рукавом халата и поднял голову. «Двое из ларца, одинаковы с лица», как я про себя иногда называл Вадика и Славика, уже стояли рядом, ожидая дальнейших указаний. Я убрал марлевую повязку с лица неожиданного пациента и снова подивился его неестественной худобе и изможденности. Складывалось впечатление, что человек не ел несколько суток. И не пил, добавил я мысленно, проведя рукой по его иссохшему лбу и щекам. Едва ли руководство одобрит, если я притащу в нашу элитную, черт возьми, спецбольницу этот бесплатный «подарок». Словно в ответ на мои мысли Вадик неуверенно произнес:

– Первый раз вижу бомжа при галстуке и в туфлях, которые стоят примерно столько, сколько я получаю за год.

Только теперь я сообразил, почему вид субъекта вызывал у меня такое недоумение – он больше походил не на бездомного нищего или алкоголика, с которыми я сравнил его по привычке, а на потерпевшего кораблекрушение состоятельного человека. Его костюм, если не принимать во внимание многочисленные дыры и местами налипшую кусками грязь, говорил о хорошем вкусе и достатке своего хозяина и явно был сшит на заказ или куплен в дорогом бутике. Я снова подумал о Мишке Колесове.

– Чего ждем? – гаркнул я «молодцам». – Аккуратно на носилки и в машину. – Мне не терпелось взглянуть на пациента при нормальном свете.

Санитары рванулись выполнять приказ. Совместными усилиями мы уложили странного прохожего на носилки, Славик и Вадик рысцой двинулись к машине. Передо мной, как из-под земли, тут же вынырнул водитель «Мерседеса».

– Может, без милиции обойдемся? – просительно затянул он. – Клянусь, он сам упал.

Ага, голубчик, очень кстати. Я и забыл про тебя совсем. Милиция тебя пугает? Оч-чень хорошо!

– То есть как это сам? – грозно начал я, жестко ткнув пальцем в волосатую грудь, украшенную массивной цепью. – Где это вы видели, чтобы человек сам перед машиной падал? Ничего не знаю, милиция разберется! Пострадавший получил серьезные повреждения, лекарства, лечение, моральный ущерб, наконец, – кто оплачивать будет? А если он вообще не выкарабкается? Я вас спрашиваю!

Отступая под моим натиском, водитель медленно, но верно сдвигался в сторону крайней полосы, по которой одна за другой мчались машины. Еще один пациент мне ни к чему, благоразумно решил я, сгреб парня в охапку и потянул к «Мерседесу».

– Меня ждет пострадавший, милицию мы вызовем по рации. А вы, уважаемый, не вздумайте покинуть место происшествия, номер машины я запомнил хорошо!

– Я все оплачу, – затараторил водитель, – лечение, лекарство, этот, как его, ущерб…

– Ладно, следуйте за нами в больницу, – бросил я и помчался к «Скорой». Смоется, так и черт с ним, нет – будет иметь шанс совершить благое дело.

В три прыжка я догнал санитаров, а через мгновение о водителе уже снова забыл. Уложив клиента в стабильное положение и быстро произведя необходимые манипуляции, я воспользовался оставшимся временем, чтобы осмотреть «подарок» более тщательно.

Теперь, при ярком свете, его сходство с Колесовым бросалось в глаза еще больше. Подавив желание тут же исследовать содержимое его карманов, я занялся его левой рукой. Предплечье пересекала глубокая рана с рваными краями. Кровь, впрочем, давно запеклась. Опасаясь других возможных повреждений, я зафиксировал руку, оставив дальнейшую заботу о ней хирургам. На худом запястье тускло блеснули часы. В голове шевельнулось какое-то смутное воспоминание, однако сначала я все же пошарил в карманах. Как и следовало ожидать, ни документов, ни бумажника не было.

Лера, на которую я сначала тревожно поглядывал, отнеслась к происходящему с невозмутимым спокойствием. Все это время она тихонько сидела на месте, не порываясь задавать вопросы или падать в обморок, за что я ей был чрезвычайно признателен. Отрешенность в ее глазах даже сменилась некоторым любопытством.

Я снова обратил взгляд на часы. Старомодные, местами оцарапанные, хотя и золотые, они как-то не вязались с дорогой тканью костюма и так поразившими воображение Вадика шикарными туфлями. Я осторожно отстегнул часы и взвесил их на руке. Судя по всему, они действительно были золотыми. На оборотной стороне просматривалась надпись. В нетерпении я потер корпус краем халата, отчего на белой ткани немедленно появилось грязное жирное пятно, и поднес часы ближе к свету.

«Сыну в день совершеннолетия. Папа», – прочел я мелкие витиеватые буквы.

Мишка Колесов боготворил своего отца, очень гордился этими часами и не желал расставаться с ними даже на минуту. Я невесело усмехнулся, вспомнив, как мы однажды подшутили на Мишкой, спрятав часы в кармане его же собственного пиджака. Задал он нам тогда жару. Что же с тобой приключилось, дружище?

Не доезжая нескольких метров до ворот клиники, машина остановилась. В окне, ведущем в кабину, показалась озабоченная физиономия Степаныча. Что там, еще ЧП? Не достаточно ли на сегодня?

– Володя! – через стекло голос Степаныча звучал приглушенно. – Там этот, на «Мерседесе». Он нам нужен?

– Еще как! – вскинулся я. Это же Мишкин «страховой полис»! Надо же, доехал, не смылся. – Спасибо, Степаныч. Погодь минутку. Вадик, давай по-быстрому к «мерсу», тащи водителя сюда.

Вадик кивнул, сделал суровое лицо и выскочил из кузова. Через приоткрытую дверцу я наблюдал, как водитель после коротких переговоров с санитаром рысцой двинулся к «Скорой».

– Слушаю? – глаза его смотрели преданно и честно, только немного бегали.

Не выходя из машины, я приоткрыл дверцу ровно настолько, чтобы водитель мог углядеть неподвижное тело на столе.

– Значит, так, дела пострадавшего плохи. Понадобится не менее двух-трех недель пребывания в больнице. Если выкарабкается, конечно, – добавил я многозначительно. Глаза водилы беспокойно забегали. – Клиника у нас хорошая, но элитная, а посему платная. Другими словами, и не таких на ноги мои коллеги ставили, но за круглую сумму.

Водила понимающе закивал. Еще бы, ему да не знать, что за все платить приходится. Лицо его приняло сосредоточенно-внимательное выражение. Поколебавшись, как бы не переборщить, я назвал сумму, эквивалентную трехнедельному отдыху в нашем «санатории». Парень шумно, с облегчением выдохнул и полез в карман. Возможность избежать встречи с ментами он, по-видимому, ценил гораздо выше. Любопытно, он что, такие суммы с собой таскает? На карманные расходы, видимо. Я покачал головой в некотором изумлении.

– Если готовы взять расходы на себя, садитесь в кабину, иначе с охраной клиники общаться придется, а это займет много времени. Оплатите как положено, получите квитанцию, оставите свои данные. Не волнуйтесь, вам это ничем не грозит, просто порядок такой. И поторопитесь. Если он, – я мотнул головой в сторону стола, – загнется в ближайшие несколько часов, тогда общения с милицией не избежать ни вам, ни мне.

Минут через пять мы уже шагали по бесконечным коридорам клиники. Я давал последние напутствия.

– Если будут спрашивать, представитесь дальним родственником. Нет, лучше знакомым. Скажите, свалился друг как снег на голову – неизвестно откуда. А тут наша «Скорая». Наплетите там что-нибудь неразборчивое. Мы же не хотим о ДТП сообщать? Не хотим. – О ДТП по понятным причинам не хотели сообщать мы оба. Он – потому что жутко боялся стражей правопорядка. Я – потому что никакого ДТП не было. – Только смотрите, не завритесь. Скажите, что паспортных данных не знаете, адрес «приятеля» тоже не помните. Попытаетесь, мол, связаться с родственниками. Что еще? Ах, да, имя. Назовем пострадавшего, скажем… Колесов Михаил Александрович. Запомните?

– Доктор, а, это… Тебе-то сколько? Ну, лично тебе, благодарность, так сказать?

– Что? – Мои глаза исторгли молнии. – Какая «благодарность»?! Единственное, что меня интересует, – это жизнь и здоровье больного!

«Страховой полис» ловко увернулся от молний, смущенно потупился и о деньгах больше не заговаривал.

– Ждите здесь. Надежда Ивановна, – важно обратился я к молоденькой девушке за столом, – будьте любезны взять плату за лечение этого несчастного, что мы сейчас доставили. Вперед, скажем, за три недели. Гражданин завтра уезжает и не знает, когда вернется.

– Владимир Сергеевич?..

– Наденька, – торопливо зашептал я, – некогда, потом все объясню. Возьми с этого кадра за три недели по максимуму, пока он тепленький, о’кей? Иначе еще один бесплатный пациент гарантирован. Но ты же знаешь, как руководство к этому относится? – Наденьке позиция руководства была прекрасно известна. – Пострадавший – Колесов Михаил Александрович. Другие данные пока неизвестны, документов нет, адрес неизвестен. Пока, но я обещаю в скором времени восполнить все пробелы. Сделаем?

– Под вашу ответственность, Владимир Сергеевич, – с сомнением покачала головой девушка.

– Разумеется, Надюша! Если что, скажи – вынудил, уломал, силой заставил, подлец эдакий.

– О чем это вы шептались? – подозрительно уставился на меня «полис».

– Тише вы, – шикнул я, – неудобно. Я попросил Надежду Ивановну не донимать вас расспросами. Готовьте деньги.

– Ладыгин! – заверещал громкоговоритель.

– Все, уважаемый, мне пора. Ни о чем не беспокойтесь, мое слово – закон.

Глава 2

Часа через два, успев сдать беднягу Колесова, пообщаться с Крутиковым по поводу Леры и съездить по вызову к сердечнику-хронику, я выкроил время и забежал в реанимацию, ставшую на ближайшее время для Мишки домом родным.

До недавнего времени я имел счастье трудиться в реанимационном отделении, пока судьба моя не сделала крутой вираж, в результате чего я оказался в терапии. Отработав положенное на основном месте, я, как и многие мои коллеги, отправлялся в ночное дежурство на «Скорой». Совмещение должностей давало неплохую прибавку к жалованью, а также занимало почти все имеющееся в моем распоряжении время. Последнее обстоятельство, полагаю, значительно оберегало меня от разного рода приключений, которые в моей жизни и так присутствовали в изрядном количестве.

Институтский мой приятель попал в умелые и заботливые руки Щербакова, который, было дело, и меня однажды буквально из могилы вытащил.

– Времени в обрез, – с порога предупредил я. – Как он?

– Знакомый, что ли? – прищурился Щербаков.

– Вообще-то да, – честно признался я. – В институте вместе учились.

– Коллега, значит. Так-так, тем интереснее… Не знаю, что произошло с твоим приятелем…

– Что, так серьезно? – Не на шутку испугавшись, перебил я неторопливые речи Щербакова.

– Как сказать… Руку его заштопали, порядок. Переломов нет. Еще имеет место пара-тройка довольно глубоких ссадин, возможно, сотрясение головного мозга, но утверждать наверняка сейчас трудно. Ну а синяками, ушибами, царапинами украшен дружок твой с головы до ног. Но это все фигня. Самое интересное то, что коллега, похоже, несколько суток ничего не кушал, равно как и не пил. По крайней мере, почти не пил. Степень истощения такая, что заднице его, пардон, впору паутиной зарасти, потому как какать давно нечем. В сознание пока не приходил. Организм, к счастью, крепкий – состояние улучшается прямо на глазах.

Мы помолчали, глядя на распростертое на кровати худое тело. Сейчас, отмытый и переодетый в больничное белье, Мишка выглядел еще более жалко и беспомощно – желтая кожа, обильно украшенная синяками и кровоподтеками, резко контрастировала с белоснежным бельем и перевязочным материалом; голова и руки были увиты проводами, трубками и трубочками. Рыжая с частой сединой щетина только подчеркивала худобу лица.

– Слушай, – нарушил молчание Щербаков, – может, он в какой секте состоял? Знаешь, говорят, есть такие, где самоистязанием занимаются, аскетизм проповедуют.

– Мишка в секте? Быть такого не может, точно говорю.

– А родственники что говорят?

– Отец умер давно, мать-старушка в каком-то пансионате. А больше вроде и нет никого. Так что родственники молчат, – изрек я глубокомысленно.

– Его же оплатили по полной программе, – удивился Щербаков.

– Да это так, приятель какой-то позаботился. Пойду я пока, загляну попозже, как поспокойней станет.

Часа полтора спустя звонки с требованием немедленной помощи временно – как показала практика, до рассвета – прекратились. Сердечники, язвенники, диабетики и искатели приключений взяли тайм-аут на кратковременный сон и отдых. Передышку я решил использовать по полной программе, предварительно заглянув в диспетчерскую. На телефоне дежурила сегодня Алевтина Георгиевна.

– А где Хоменко? – удивился я, не увидев привычной флегматичной физиономии своего диспетчера.

– А я тебя чем не устраиваю? – не упустила случая позубоскалить Алевтина. – Ну, согласись, Володечка, я же лучше, чем Хоменко?

– Лучше, – охотно согласился я. – С определенного ракурса.

Алевтина смешно поморщилась.

– Ладно тебе, остряк. С чем пришел?

– Наведаюсь в терапию, – доложил я, – затем в реанимацию, а после посижу в ординаторской.

– Иди уж, – милостиво разрешила дежурная, – понадобишься – из-под земли достанем, будь уверен. Плюшку хочешь? Сама пекла.

Я добросовестно исполнил врачебный долг перед больными, вверенными мне на сегодняшний день, вполуха выслушал сообщение дежурной медсестры о том, что состояние у всех четверых стабильное и опасений не внушает, и, горя от нетерпения, помчался в реанимацию.

Из палаты Колесова, в спешке едва не сбив меня с ног, вылетела медсестра. Я торопливо распахнул стеклянную дверь. Щербаков склонился над пациентом, озабоченно что-то приговаривая. Услышав звук шагов, он кинул на меня короткий взгляд, мрачно произнес:

– А, это ты? Вовремя. Твой приятель только что пришел в себя.

– Правда? – обрадовался я. – Что говорит?

– Ничего не говорит. Зато попытался немедленно подняться и слинять. Повредил себе иглой вену, напугал до смерти медсестру и опять отрубился.

Я подошел поближе. Щербаков заново налаживал систему. Лицо Колесова побледнело еще больше, из поврежденной вены тонкой струйкой сочилась кровь, стекая из-под наброшенной салфетки на белоснежную простыню. Внезапно Колесов шумно выдохнул, веки его дрогнули.

– Ну-ка, подстрахуй, – торопливо произнес Щербаков, – сейчас опять дергаться начнет. Не пойму, откуда силища такая у этого… этой жертвы Освенцима.

Он быстро закрепил введенную в вену иглу и выхватил шприц из дрожащих рук подоспевшей медсестры.

Мишкины глаза широко открылись и уставились прямо на меня. Я невольно вздрогнул, медсестра испуганно ойкнула.

– Без паники! – добродушно прикрикнул на нее Щербаков. – Сейчас мы тебя, голубчик, успокоим.

Одним движением он ловко проколол иглой не так давно мощную, а теперь дряблую, как у старика, мышцу. Тело Колесова конвульсивно содрогнулось. Я поспешно положил руки ему на плечи. Мишка, однако, больше не дергался, его широко открытые глаза продолжали, не мигая, смотреть мне в переносицу.

– Так-то вот, – удовлетворенно пробормотал Щербаков, убирая шприц, – а теперь спать, спать, голубчик.

Во взгляде Колесова не отражалось ни страха, ни боли, ни безумства. Осмысленности, впрочем, тоже. С минуту мы еще усиленно таращились друг на друга, затем глаза Колесова медленно закрылись, тело обмякло, дыхание выровнялось. Я с легким изумлением обнаружил, что сам все это время стоял, практически не дыша, глубоко вздохнул и вытер вспотевший лоб.

– Все, уснул. Вы, Наташенька, пока идите, – ласково обратился Щербаков к все еще перепуганной медсестре, – чаю горячего выпейте. Я пока тут посижу.

Подождав для гарантии еще несколько секунд, он убрал зажим с системы. Питательная смесь капля за каплей начала вновь поступать в истощенный организм Колесова, восполняя недостаток белков, углеводов и иных жизненно важных компонентов.

– Кровь на анализ брали? – поинтересовался я, дождавшись, когда дрожащая Наташенька прошмыгнет за дверь.

– Разумеется, – флегматично отозвался Щербаков. – Все чисто. Ежели он что и принимал, то сейчас никаких следов.

Я нервно прошелся взад и вперед.

– Что он мог принимать? Нет, чует мое сердце, дело пахнет криминалом.

– Что ты мечешься? Проспится, сам все расскажет. Ты бы тоже пошел, чайку выпил, а то чего покрепче. В целях профилактики, так сказать, неврозов и прочих неприятностей. А домыслы свои советую пока при себе держать. Кстати, неплохо бы какую-нибудь вразумительную историю к приходу начальства подготовить, как мыслишь, а? Между прочим, ты глаза его видел? Может, он того, свихнулся? А что, это многое бы объяснило. Да ты не дергайся, как только клиент проснется, я тебя тут же позову, мне завтра еще до обеда тут торчать.

Следуя совету мудрого Щербакова, я отправился в ординаторскую пить крепкий чай с Алевтиниными плюшками. От мысли употребить что покрепче пришлось отказаться – дежурство было в самом разгаре, а потом еще до полудня в терапии трудиться.

Вразумительную историю для дотошного начальства я состряпал за минуту, тщательно причесав и пригладив первоначальную версию с «заботливым приятелем». Окончательный вариант версии звучал примерно так, что некий приятель случайно наткнулся на Колесова на улице уже в том состоянии, в котором я доставил его в клинику, – и пусть кто попробует доказать обратное или заявить, что это неправда! – собрался было в спешном порядке везти его в больницу, а тут нашу «Скорую» судьба послала.

Благополучно разделавшись с официальной частью, я вернулся к мучительным раздумьям о том, что же произошло с Мишкой на самом деле. Мучительными мои размышления были потому, что известные мне немногочисленные факты никак не желали увязываться друг с другом. Я понимал, что пытаюсь составить цельную мозаику из случайных фрагментов, но упорно продолжал перетасовывать разрозненные кусочки информации в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку.

Одинаково сильно влюбленные в медицину, женщин и спорт, мы с Мишкой быстро нашли общий язык и ко второму курсу были уже закадычными друзьями. После окончания института пути наши разошлись. Меня больше привлекала практика, Мишку – наука. Встречались мы все реже и реже, по уши завязнув каждый в своих проблемах. Последние несколько лет не виделись вообще, пока недели три назад не столкнулись случайно около цветочного лотка. Столкнулись в буквальном смысле.

Окрыленный любовью, я торопился к Марине. Чудный, со вкусом оформленный букет цветов я приметил еще на подходе. Подлетев к лотку, небрежно оттеснил высокого плечистого франта и ткнул пальцем в приглянувшийся букет: «Вот этот, пожалуйста». «Ошибаетесь, уважаемый, – насмешливо произнес франт, поигрывая увесистой связкой ключей и чувствительно упираясь мне в бок острым локтем. – Эти цветы беру я. Они как нельзя лучше подходят к цвету глаз моей возлюбленной». «Надо же, какое совпадение! – воскликнул я, «случайно» наступая ему на ногу. – Глаза моей возлюбленной такого же оттенка». «А вот это вы напрасно сделали», – с высоты своего роста нахал брезгливо осмотрел испачканную обувь и в упор уставился на меня. В следующее мгновение с воплями «Мишка!», «Володька!» мы бросились обниматься и хлопать друг друга по плечам, приведя в окончательное недоумение толстую тетку за прилавком.

После бурных приветствий последовало не менее бурное выяснение, кому же все-таки достанется букет, только теперь каждый уже пытался настойчиво уступить его другому. Вдоволь нахохотавшись, мы обнаружили, что, во-первых, собрали вокруг себя небольшую толпу любопытных, что немедленно вызвало новый взрыв веселья, а во-вторых, что мы оба рискуем окончательно опоздать к нашим возлюбленным. Поэтому последними новостями о себе обменивались мы уже в спешке.

– Дня через два обязательно позвоню, – горячо обещал Мишка, торопливо записывая мой рабочий телефон. – Я недавно переехал, телефон поставить еще не успел. Но, знаешь, вот тебе на всякий случай контактный. Если что, ты звякни.

Он нацарапал номер, подхватил цветы и скрылся в толпе, крикнув напоследок:

– Я обязательно позвоню! Извини, подвезти не могу, любовь, брат!

Мишка не позвонил ни через два дня, ни через десять. А я, честно признаться, забыл в суете и о старом приятеле, и о нашем уговоре.

Куда же я дел записку с телефоном? Я бросился лихорадочно обшаривать карманы. Так, спокойно. От Марины раненько утром я поехал сразу на работу. Записку из кармана вынул, это точно. Вынул из пиджака и переложил в карман халата, чтобы позже вложить ее в записную книжку. В книжку я ее не вложил, следовательно… Я постучал себя по лбу. Склеротик чертов! Листочек с контактным телефоном конечно же остался в кармане халата, который спустя отведенное ему время подвергся неизбежному кипячению и глажке.

Накрахмаленный и тщательно отутюженный халат среди других белоснежных собратьев дожидался своей очереди в шкафу. Бережно, словно завещание престарелого богатого родственника, я извлек из кармана то, что осталось от блокнотного листочка. Осталось от него, прямо скажем, немного. Точнее, самому листочку банно-прачечные процедуры особого вреда не причинили – подумаешь, потерял фактуру, да кое-где форму. Но вот чернила разглядеть было практически невозможно. Не к месту вспомнился рекламный ролик, в котором очаровательно улыбающийся молодец опускал в серную кислоту какую-то бумажную продукцию. Я нервно хихикнул. Да, здесь даже спецтехника вряд ли в состоянии помочь. А, впрочем, мне ли, профану, судить о возможностях спецприборов? На это есть специалисты. И один, правильнее сказать, одна из них является очень даже близкой моей знакомой. И, опять же, повод будет если не помириться с Мариной, то, по крайней мере, почву прощупать.

Приняв решение сразу же после работы отправиться к Марине, я категорически запретил себе в ближайшие несколько часов терзаться мыслями о наших с ней отношениях и, окрыленный предстоящей встречей – что ни говори, а я чертовски соскучился по нежным Марининым объятиям, – с головой погрузился в работу.

С тем же усердием я старался не думать о Колесове. Лишних вопросов мне никто не задавал, во всяком случае, пока. Клиент не за спасибо «койко-место», то есть отдельную комфортабельную палату, начиненную новейшим оборудованием, занимает, а за реальные, осязаемые банковские билеты исключительно крупного достоинства.

Периодически меня посещала мысль заглянуть в реанимацию, но Щербаков недвусмысленно дал понять, чтобы я не стоял без нужды над душой. Поэтому я терпеливо ждал, а между делом размышлял над вопросом, стоит ли обратиться в компетентные органы немедленно или лучше немного подождать. С одной стороны, внезапное превращение благополучного Колесова в грязного и основательно потасканного субъекта, который, кажется, был еще и немного не в себе, упорно навевало мысли о криминале. С другой же стороны, имело смысл вначале пролить хотя бы немного света на эту темную историю.

Мало ли что с человеком приключиться может, тем более с таким человеком, как Мишка. Хорош я буду, если поставлю на уши всю московскую милицию, а потом выяснится, что Колесова застукал в объятиях прелестницы внезапно вернувшийся из дальних странствий муж, и мой институтский приятель был вынужден защищаться от ревнивца, спасаться бегством, в результате чего и получил многочисленные мелкие и крупные ранения. Ага, при этом каким-то образом умудрился еще и похудеть на несколько десятков килограммов, вероятно, от нервного перенапряжения.

В конце концов я пришел к разумному выводу, что, к кому бы я ни обратился за помощью, проблема нехватки информации останется все равно первым и главным препятствием. А потому, какая разница, я потяну за ниточку или кто-то другой? Одно я знал точно – до сути дела я все равно докопаюсь, чего бы мне это ни стоило.

Часов в двенадцать я был выловлен в коридоре юным – слишком юным, с сожалением отметил я, – и чрезвычайно прелестным созданием в белом халате, которое еще издали защебетало:

– Владимир Сергеевич! Щербаков просил срочно зайти!

– Благодарю вас, мадемуазель, – произнес я с легким поклоном. – Уже лечу!

Создание звонко рассмеялось и упорхнуло, а я поспешил в отделение реанимации.

Колесов, напряженно выпрямившись, сидел на кровати. Глаза его были устремлены в одну точку. При моем появлении он не шелохнулся, но, могу поклясться, он меня заметил.

– Вот, полюбуйся, – сделал приглашающий жест рукой Щербаков. – Минут десять уже так сидит. Ноль реакции. Слава богу, не буянит и бежать вроде тоже не собирается.

Я подошел вплотную и помахал ладонью перед Мишкиными глазами. Веки его чуть заметно дрогнули, но взгляд с места не двинулся. Я наклонился, заглянул ему в глаза и невольно поежился. Мишка смотрел бездумно, не бессмысленно, а именно бездумно и немного настороженно. Так смотрит зверь на объект, не представляющий реальной опасности.

– Я же говорю, ноль реакции, – удовлетворенно констатировал Щербаков. – Капельницу пришлось отсоединить, чуть иглу не сломал, зараза. Собираемся попытаться подкормить клиента естественным путем. Попробовать не желаешь?

Он протянул мне фарфоровую посудинку с носиком, предназначенную для кормления лежачих больных.

– Что там?

– Бульон. Куриный.

Я нерешительно взял емкость, медленно пронес ее под Мишкиным заостренным носом. Его ноздри чутко дрогнули. Я довольно хмыкнул, подхватил с тумбочки стакан, без колебаний перелил в него теплый бульон и сунул стакан под нос Мишке.

– А ну-ка, дружище, давай откушаем.

Несколько секунд Мишка вдыхал теплый куриный дух, неожиданно резко поднял руку, впился длинными костлявыми пальцами в стакан и разом опрокинул бульон в глотку. Я и глазом моргнуть не успел.

– Ни хрена себе, – выдохнул Щербаков.

– Я волшебное слово знаю, – гордо сказал я, тщетно пытаясь высвободить стакан из цепких пальцев. – Отдай, больше тебе ничего пока не перепадет. Нельзя.

Колесов на уговоры не поддавался и со стаканом расставаться не желал.

– Ну и черт с тобой, – разозлился я.

* * *

Мишка Колесов, как любят говорить англичане, родился с серебряной ложкой во рту. К моменту его неожиданного зачатия Александр Николаевич Колесов, будущий счастливый отец, имел почетное и заслуженное звание академика, а будущая мама Анна Михайловна Колесова усиленно трудилась над докторской диссертацией. Поздний, нежданный и оттого еще более желанный ребенок, Мишка еще до появления на свет полностью перевернул жизнь четы Колесовых, доселе увлеченных лишь наукой да друг другом.

– Сынок, – ласково приговаривал Александр Николаевич, поглаживая огромный живот супруги.

– А если дочка? – поддразнивала иногда мужа Анна Михайловна.

– Да я ж разве против? – хитро улыбался седой академик, почему-то уверенный, что родиться должен непременно мальчик.

Беременность, несмотря на опасения и предостережения врачей – Анне Михайловне было уже под пятьдесят, – протекала легко и безболезненно. Не доставил проблем ни матери, ни докторам малыш и во время родов. Появился он на свет точно в срок, немало удивив этим медицинский персонал, и уже через час с небольшим громким воплем возвестил мир о своем прибытии. Первенца назвали Михаилом, в честь деда по материнской линии.

– Богатырь! – восклицал академик, подкидывая младенца к потолку. – Великим человеком станешь!

– Осторожнее, Сашенька! – вскакивала из-за письменного стола Анна Михайловна, роняя на пол диссертационные конспекты.

– Ничего, пусть привыкает к высотам! – смеялся счастливый отец и снова подбрасывал сына вверх.

Возможно, отчасти поэтому уже к окончанию школы вымахал Мишка под два метра, но на этом не остановился, а медленно, но верно продолжал расти, пока не остановился на отметке два метра и пять с половиной сантиметров.

Академик-отец, не в пример своим уважаемым коллегам, был человеком не только умным, но и практичным. Отдавая себе отчет, что в возрасте он находится уже далеко не юношеском, Александр Николаевич отдавал все силы на устройство настоящего и будущего любимого чада.

Читать Колесовы любили, причем не только научную литературу. Количество и тематическое разнообразие книг в домашней библиотеке могло бы вызвать обоснованную зависть у любого знатока и любителя литературы. Ученые родители, к Мишкиному счастью напрочь позабыв народную поговорку о том, что на детях гениев природа непременно берет тайм-аут, стремились дать ребенку всестороннее образование, мудро не ограничивая также его спортивные интересы.

Школу Мишка окончил с золотой медалью, легко и непринужденно, следуя семейной традиции, поступил в медицинский, родителям при этом даже мизинцем пошевелить не пришлось. В институте успевал не только учиться, порой поражая обширными знаниями преподавателей и оставляя далеко позади старшекурсников, но и, не обремененный учебной нагрузкой, с удовольствием и успешно выступал за институтские, городские, а также иные сборные по баскетболу и волейболу.

Не стесненный рамками сурового воспитания – полностью полагаясь на здравомыслие сына, родители ни в чем не навязывали ему свою точку зрения, – вырос и возмужал Мишка свободным от каких-либо комплексов, науку жизни, равно как и науку врачевания, постигал быстро и безболезненно.

Александр Николаевич предусмотрительно и вовремя переговорил по душам с одним уважаемым знакомым, сунул на лапу другому и перед уходом на заслуженный отдых обменял шикарный, но казенный дом в Переделкино на хорошую просторную трехкомнатную квартиру в престижном районе Москвы, получив в довесок еще и почти новую «Волгу». Сам Александр Николаевич, как и его горячо любимая супруга, водить не умел, но машину взял, заботясь о подрастающем и всесторонне развитом сыне.

В день восемнадцатилетия Мишка получил в подарок от родителей «Волгу», а лично от отца – золотые часы с дарственной надписью, в свое время подаренные академику еще его отцом, Мишкиным покойным дедом. К средству передвижения Мишка отнесся со спокойной радостью, часы же принял с благоговением и со скупыми слезами благодарности, как знак уважения и некий символ, своего рода семейный талисман.

Еще до окончания института Мишке начали поступать предложения о работе, одно привлекательнее другого. Выбрал Колесов-младший скромную должность младшего научного сотрудника в недавно созданной при каком-то НИИ лаборатории по изучению психофизиологических особенностей и возможностей человеческого организма, поступив одновременно в аспирантуру.

Через два года Мишка, хотя к тому времени Мишкой молодого ученого звали разве что родители да особо близкие друзья, с блеском защитил диссертацию, после чего сразу получил приглашение на участие в проведении исследований… Далее в официальной бумаге следовало туманное название темы, больше напоминающее хитрую игру слов и призванное завуалировать истинную суть строго засекреченного направления вышеозначенных исследований.

Вскоре после этого Александр Николаевич с чувством выполненного долга перед близкими и наукой отошел в мир иной, оставив Анну Михайловну в одиночестве тихо радоваться дальнейшим успехам сына. Михаил же Александрович, увлеченный любимым делом, мимоходом совершал мелкие и крупные открытия и даже небольшие перевороты во вверенной ему сфере науки, не забывая, однако, уделять достаточное время престарелой матушке, друзьям, а также женщинам и иным не менее интересным явлениям природы и сторонам жизни.

Однако в настоящий момент ничего этого Михаил Александрович Колесов не помнил. Более того, он даже не задумывался о том, что должен что-то помнить, знать, хотеть. Как не задумывался и о том, что может о чем-то задумываться. Прошлого для него не существовало, будущее его не интересовало, а настоящее не трогало.

Ему было тепло, сытно и спокойно. Вокруг громоздились какие-то приборы, суетились люди почему-то в белых одеждах, но опасности от них не исходило, а потому все это не имело ровным счетом никакого значения.

Мелькнуло, правда, на миг ощущение, что он должен немедленно подняться и куда-то идти. Он даже поднялся, но вот беда – куда надо идти, он не знал. А потому опустился обратно на пахнущие чистотой простыни и замер в ожидании знака, подсказки, что делать дальше.

Люди вокруг что-то говорили, некоторые слова он как будто знал, но значение их ускользало. Один из людей был высоким и сильным, но угрозы от него как будто тоже не ощущалось, даже напротив, Колесов почувствовал к нему что-то похожее на симпатию. Человек что-то сказал ему, что именно, Колесов не понял, да и не стремился понять. Потом он задал вопрос, еще один. Что-то неуловимое и почти не ощутимое в голове подсказало, что надо что-то ответить, но Колесов не знал, что именно, а потому не издал ни звука.

Высокий человек помолчал, потом начал снова говорить что-то непонятное, но голос его звучал приятно и успокаивающе. Потом человек мягко подтолкнул Колесова назад. Спина, как, впрочем, и рука, немного ныла. Это не мешало, но неприятно раздражало. Поэтому Колесов не стал противиться сильным рукам, а послушно лег.

Сознание Колесова было чисто и невинно, как у новорожденного младенца. Время от времени всплывали, но тут же исчезали, уходили образы, запахи, слова. Другой человек присел рядом на кровать и взял в руки какую-то прозрачную штуку. «Шприц», – услужливо подсказала память, но не потрудилась объяснить значение этого слова. Поэтому, как и другие слова, это тоже растаяло. Колесов расстался с ним без сожаления. Зачем сожалеть о том, что не имеет значения?

Стало немного больно, это было неприятно, и Колесов инстинктивно дернулся. Однако другой человек, тот, первый, снова заговорил с ним и положил ему на лоб руку, пахнущую чем-то знакомым. Глаза Колесова начали закрываться, он попытался воспротивиться, но неуловимый друг и советчик где-то внутри сказал, что надо отдохнуть. Колесов позволил векам сомкнуться и мгновенно провалился в обволакивающий, теплый сон.

* * *

– Ну и что ты на это скажешь? – обратился я к Щербакову.

Тот растерянно пожал плечами.

– Может, у него эмоциональный шок? Я ему снотворного лошадиную дозу вкатил. Сон – лучшее лекарство. Проспится, может, очухается.

– Ты это уже говорил.

– Ну, так говорю еще раз, что из этого? – сердито отозвался Щербаков. – Я не специалист по мозгам. В смысле психических расстройств. Я свое дело сделал, претензии есть?

Я покачал головой.

– То-то же. Вопрос свой Крутикову завтра задай, он таких клиентов любит, вцепится в твоего приятеля руками и ногами. А я сейчас собираюсь отправиться, наконец, домой. Меня дети скоро узнавать перестанут. Так что отвяжись, сделай милость.

– Да, пожалуйста, – я обиженно передернул плечами, взглянул последний раз на мирно посапывающего Мишку и поспешил к своим язвенникам.

Незадолго до окончания смены я набрался смелости и позвонил Марине на работу.

– Антипову Марину Петровну, пожалуйста.

– Кто спрашивает? – потребовали от меня вежливо, но настойчиво.

Скрепя сердце, я назвался. Теперь точно не подойдет, мелькнула подлая мыслишка. Попросит передать, что занята или вышла.

Однако через несколько минут в трубке раздалось шуршание и негромкий голос произнес:

– Алло?

Сердце мое учащенно забилось. Я соскучился, прости меня, идиота, захотелось мне крикнуть во весь голос, но я благополучно проглотил вертевшиеся на языке слова и выдохнул:

– Здравствуй, Марина.

– И ты здравствуй, – донеслось в ответ насмешливое. – По делу или как? Извини, у меня занятия.

Марина преподавала в школе МВД.

– По делу, – нерешительно признался я.

Последовало короткое молчание. Рука моя, державшая трубку, вспотела.

– Выкладывай, – услышал я наконец, – только постарайся побыстрее.

Один рубеж пройден, мне позволено высказаться. Я вздохнул с облегчением и уже смелее продолжил:

– Телефонным разговором тут не обойдешься. Надо бы встретиться. Как ты смотришь, если я подъеду чуть попозже?

Марина снова выдержала паузу, на этот раз чуть более продолжительную. Я затаил дыхание.

– Чуть попозже меня здесь уже не будет. – Она помолчала, давая мне возможность помучиться вдоволь, и добавила: – Я на колесах. Ты же в два заканчиваешь? Давай я сама подъеду. К двум, наверное, не успею, но…

– Я, разумеется, подожду, – торопливо перебил я, опасаясь, что она передумает. Помялся и выдавил. – Спасибо.

– Пожалуйста, – усмехнулась Марина. – До встречи.

– До встречи, до встречи, – возбужденно пробормотал я в трубку, но услышал в ответ только короткие гудки.

Глава 3

Спешить было некуда, но все же, сгорая от нетерпения, ровно в два я вылетел из здания клиники и торопливым шагом направился к воротам.

– Спешите куда-то, Владимир Сергеевич, – остановил меня на пропускном пункте угрюмый охранник. – Пропуск, пожалуйста.

– Вы, ребята, от безделья совсем обнаглели, – возмутился я, но пропуск все-таки вынул.

Охранник изучал пропуск добрую минуту, которая для меня растянулась в вечность. Наконец он вернул документ со словами:

– Фотокарточку сменить пора. Истрепалась совсем.

– Лапать меньше надо, – пробурчал я, засовывая пропуск в карман.

Детина насупился, не сразу найдя что ответить, затем важно произнес:

– Сигнал был.

– Ага, а еще видение. И голоса слышались. Ты бы заглянул как-нибудь к нам, – я мотнул головой в сторону больничных корпусов. – Разве вам профосмотр не положен?

Широкая физиономия охранника побагровела. Не дожидаясь ответа, я поспешил выйти на улицу.

Марины, конечно, еще не было. Появилась она только через полчаса, в течение которых я развлекал себя тем, что раскланивался со всеми входящими и выходящими коллегами, а также поддразнивал охранника, неспешно прогуливаясь взад и вперед перед выходом.

Появление Марины я не заметил, а скорее почувствовал. Оборвал на полуслове треп со знакомым хирургом и, вытянув шею, будто данное действие могло помочь видеть дальше и лучше, сосредоточил внимание на въезде в переулок.

– Что, извини? – рассеянно переспросил я, не расслышав вопроса, полностью поглощенный созерцанием показавшихся из-за поворота «Жигулей».

– Погода, говорю, хорошая, – рассмеялся хирург, всматриваясь в хрупкую фигурку за рулем подъехавшей машины. – А ничего курочка!

– Сам ты… тетерев, – обиделся я за Марину. – Топай давай, костолом.

– Не костолом, а костоправ, – хирург беззлобно ухмыльнулся, хлопнул меня по плечу. – Ладно, бывай!

Борясь с желанием перейти на рысь, я неторопливо направился к «Жигулям».

– Здравствуй, Мариночка, – начал я заплетающимся от волнения языком.

– Здоровались уже, – деловито отозвалась Марина. – Если домой, то могу подбросить. А ты пока выкладывай свое дело.

Не могу сказать, что такое начало меня слишком обрадовало, но, по крайней мере, вернуло из мира грез на грешную землю.

– Да дело, собственно, с точки зрения специалиста, на грошик. Но для меня очень важное и срочное. – Я осторожно вынул жалкие остатки Мишкиной записки. – Приятель один телефон дал, а с ним вот несчастье приключилось.

– С приятелем или с телефоном?

– Напрасно иронизируешь, хотя попала в самую точку. Несчастье приключилось с обоими.

– А я чем могу?

– Так я и говорю, номер бы прочесть. Это возможно?

– Всего-то? – Марина глянула на меня с подозрением, остановила машину и взглянула на записку. – Попробовать, в принципе, можно…

– Но… – машинально продолжил я.

– Вот именно, но… Скажи честно, опять в какую-нибудь авантюру впутался?

– Пока нет, – чистосердечно ответил я. Едва ли историю с Мишкой можно было назвать авантюрой. Слово это навевало мысли о веселых приключениях, риске без прямой опасности для жизни и иных забавах, поэтому едва ли подходило для данной ситуации. Кроме того, сам я ни во что не впутывался, просто так сложились обстоятельства – оказался в нужное время в нужном месте.

– Только не надо валить все на обстоятельства, я тебя умоляю!

Я невольно почувствовал холодок в груди. Черт возьми, уж не читает ли она мысли? Марина в это мгновение аккуратно укладывала постиранный листочек между страницами записной книжки. Бросив на меня взгляд, она, очевидно, уловила несколько испуганное выражение моего лица, потому что рассмеялась и произнесла:

– Не волнуйся, мысли читать не умею. Просто я достаточно хорошо тебя изучила.

Я натянуто улыбнулся.

– Когда я смогу узнать результаты?

– Попробуй позвонить вечером, только не очень рано.

Остаток дня я отсыпался, ужинал и маялся ожиданием.

Час икс, то есть время, когда уже вечер, но еще «не очень рано», я установил на девять часов. За минуту до назначенного мною же срока я уже стоял около телефона-автомата и даже успел на всякий случай убедиться, что он находится в рабочем состоянии. Упиваясь тайным самоистязанием, добросовестно проследил, пока секундная стрелка не совершит последний оборот, и только тогда набрал номер.

Марины дома еще не было.

Чертыхнувшись, я побродил вокруг, посидел на скамеечке, поговорил о политике с интеллигентным, музейного вида старичком в самом настоящем пенсне и с тростью в руках. Чтобы как-то убить время, сбегал в киоск за бутылкой минеральной воды и снял трубку еще раз.

– Да.

Голос Марины звучал устало. Волна нежности тут же накатила на меня, захлестнула и навеяла грезы о чудном тихом вечере с цветами, музыкой и шампанским.

– Мариночка, – заворковал я в трубку, явственно ощущая запах нежной кожи Марины, – это я. Может быть…

– А-а, это ты, – довольно бесцеремонно перебила она, – ручку, надеюсь, взял? Записывай телефон своего, м-м-м, приятеля.

Последнее слово она произнесла с особенным сарказмом. Волна нежности немедленно откатила на прежние позиции. Да-а, для любви непременно нужна взаимность, с горечью подумал я, зажимая под мышкой бутылку с минералкой и вынимая блокнот и ручку. Никогда мне не понять тех, кто твердит о безответной любви.

Марина продиктовала номер.

– Вместо «тройки» может быть «шестерка», точно сказать не могу.

– Разберусь, – пообещал я, – подумаешь, вместо одного номера наберу два.

Марина между тем помолчала и глухо добавила:

– Катя.

– Что «Катя»? – не понял я.

– Черт возьми, Ладыгин! – процедила она зло. – Ты что, издеваешься? Или имя своего «приятеля» запамятовал?

Она бросила трубку. Бросила буквально, судя по грохоту, который на мгновение упредил короткие гудки.

Ну и пожалуйста! Нет, вы только подумайте, она ревнует! Кто она мне – жена? Я сжал зубы и с силой опустил трубку на рычаг. Злость моя улетучилась вместе с эбонитовым хрустом. Некоторое время я бессмысленно таращился на бесполезную теперь половинку трубки, украшенную разноцветными тонкими проводками, воровато оглянулся и отправился искать другой автомат.

По номеру с цифрой «три» никто не отозвался. Немного поколебавшись, – может, люди уже спят, – я все-таки набрал номер еще раз, заменив «тройку» на «шестерку».

– Я слушаю, – раздался глубокий, волнующий голос.

То ли контраст был такой разительный, то ли этот голос действительно имел над слушателями какую-то необъяснимую власть, но с первого же мгновения он полностью и безвозвратно завладел всем моим существом. Его хотелось слушать снова и снова. Он манил, обещал райские наслаждения, сладкие муки и исполнение самых заветных желаний.

– Э-эй! Я слушаю. Там есть кто-нибудь?

– А-а-а… Здравствуйте… Добрый вечер… – мысли мои путались, и я никак не мог сообразить, зачем, собственно, звоню, – Катю я могу услышать?

– Я – Катя.

Девушка мелодично рассмеялась. Как будто черный жемчуг рассыпался по стеклу. Откровенно говоря, черный жемчуг я видел только на витрине, да на толстых шеях некоторых посетительниц. Но мне почему-то подумалось, что звучать он должен именно так.

– Алло! Вы здесь?

– Да, извините, – я наконец взял себя в руки, – Колесов Михаил дал мне ваш телефон…

– Кто?!

Останься у меня в этот момент хоть капля здравого смысла, я бы, несомненно, услышал страх, скорее даже панический ужас, прозвучавший в голосе девушки. Но я, к сожалению, был слишком занят общим, чтобы обращать внимание на частности. Поэтому мимолетное впечатление, что Катя чего-то испугалась, я немедленно отверг как абсурдное и тут же выбросил из головы, даже не успев как следует сформулировать его в более или менее четкую мысль.

– Колесов Михаил Александрович, мой приятель дал мне ваш телефон, – повторил я чуть погромче, простодушно решив, что девушке, должно быть, плохо меня слышно. – Он сказал, что через вас с ним можно связаться.

– Ах, вот как… И давно вы его видели?

Как ни был я очарован невидимой собеседницей, но от правдивого ответа меня все-таки что-то удержало. Вероятно, сработала старая добрая привычка врать при первом удобном случае и почти по любому поводу.

Не то чтобы я был патологическим лгуном, совсем напротив. Я всегда предпочитал говорить правду в глаза, обычно именно так и поступал. Но иногда почему-то оказывался не в состоянии удержаться и чуть-чуть не приврать. Делал это, кстати, очень даже мастерски.

Вот и сейчас возникла именно такая ситуация. Как-то само собою получилось так, что я открыл рот и довольно беззаботно произнес:

– Точно не могу сказать, но что-то около трех недель назад.

– О! – Катя снова рассмеялась, чем привела меня в неописуемый щенячий восторг. – Так вы многое пропустили!

– Что именно?

– Михаила нет сейчас в городе. Во всяком случае не должно быть. Дело в том, что он взял отпуск и уехал отдыхать. К сожалению, не знаю, куда именно, – упредила она мой следующий вопрос, – сказал только, что уезжает надолго, месяца на два.

Вот, значит, как. Взял отпуск и скрылся в неизвестном направлении, где нажил себе кучу неприятностей. При этом всем объявил, что уезжает. Интересно, почему? Чтобы лишних вопросов не задавали? Или и вправду уехал, но затем вернулся и уже потом нарвался на неприятности?

Хотя, с трудом могу себе представить, чтобы неутомимый Мишка мог торчать где-то на отдыхе целых два месяца. Это должно быть очень интересное место. Странно.

Очевидно, последнее слово я нечаянно произнес вслух, потому что Катя спросила:

– Что странно?

– Странно, что мне он ничего об этом не сказал. Видите ли, мы договаривались с ним встретиться.

– Может, он не смог с вами связаться? Как, кстати, вас зовут?

Какой же я осел! Надо же, так заслушался волшебным голоском сирены, что забыл представиться.

– Ради бога извините, Катя. Меня зовут Владимир. Ладыгин Владимир.

– Ладыгин? Постойте, ну как же, все правильно! Миша перед отъездом говорил мне о вас. Сокрушался, что не смог предупредить. Вы ведь долго не виделись, правильно?

– Да, верно.

Каждое слово в устах этой сирены звучало так естественно и убедительно, что я ни на миг не усомнился в ее искренности.

– Что ж, очень жаль, что не смогла вам помочь, – сказала Катя.

Как же это, обожгла меня внезапная мысль, значит, теперь мы скажем друг другу «до свидания» и… Ну уж нет! Я обязательно должен ее увидеть.

– Катя?

– Да, Володя?

– Я могу вас куда-нибудь пригласить? – без особой надежды выпалил я, не успев, точнее, не сумев придумать ничего более оригинального.

Согласилась она, к моему великому удивлению, легко и быстро, словно ожидала этого вопроса и заранее продумала и подготовила ответ.

– Почему бы и нет? С удовольствием. Знаете, только сегодня думала, что неплохо бы наконец куда-нибудь выбраться. Пойдемте в кафе? Есть тут одно маленькое, но очень уютное заведение. Вы на машине?

– Н-нет… – растерялся я.

Только теперь меня посетил вопрос, во сколько же могут вылиться ухаживания за этим сокровищем. Зарабатывал я для врача неплохо, но дорогих ресторанов позволить себе не мог. Едва ли всей моей месячной зарплаты хватило бы больше, чем на один ужин, если устраивать его по полной программе. Тем более я не мог позволить себе машину. Нормальную машину, разумеется. На полуразвалившийся весьма подержанный драндулет денег у меня, пожалуй, хватило бы, да что в нем проку? Хотя, возможно, когда-нибудь я именно такой конструктор «Сделай сам» и приобрету, чтобы успокаивать расшатанные нервы непрерывной сборкой и разборкой поношенных механизмов.

– Вот и хорошо, – вопреки моим ожиданиям обрадовалась Катя, – машина так привязывает. Когда вы завтра освобождаетесь?

– В четырнадцать ноль-ноль свободен как ветер, – сообщил я, приободренный ее словами.

– К сожалению, о себе сказать этого не могу, – проронила она с некоторой печалью, оставив мне самому додумывать, о чем, собственно, она сожалеет: о нехватке времени или ограничении свободы. – Скажем, в восемь вас устроит?

– Вполне.

– В таком случае, в восемь я жду вас… – она назвала место в пятнадцати минутах ходьбы от клиники. – До встречи, Володя.

– До встречи, – пробормотал я, вконец ошеломленный.

Домой я не шел, а летел. Ноги мои парили в сантиметре от земли. Наверное, задайся я целью, вполне мог бы сейчас пересечь, шагая прямо по воде, средней ширины реку, если бы не было большой волны, конечно.

От волнения у меня разыгрался аппетит. Я что-то пожевал, посмотрел какой-то фильм, сюжет которого уловить так и не сумел, перевернул весь свой гардероб, придирчиво отбирая каждую вещь, которую собирался надеть на завтрашнее свидание. Потом долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, рисуя в своем воображении Катины портреты, один прекраснее другого.

На следующее утро я проснулся совершенно разбитый. Зато голова моя прояснилась. Очарование Катиного голоса исчезло вместе с остатками сна, что меня нисколько не огорчило. Я даже не смог вспомнить, как звучал этот голос.

Надо же, размышлял я, вяло водя бритвой по щеками и критически рассматривая в зеркале похмельно-красные глаза и слегка помятую физиономию. Я, конечно, человек влюбчивый, с этим не поспоришь. Но чтобы так…

И на фига сдалась мне какая-то неизвестная Катя, которую я даже в глаза ни разу не видел? Может, она уродина и дура набитая. И кроме приятного голоса никаких других милостей природы ей не перепало. С чего бы иначе она в меня так вцепилась?

Я вспомнил свои ночные фантазии и густо покраснел. Тьфу ты, наваждение какое-то!

Ни на какое свидание я уже не собирался. Сегодня у меня по расписанию спортзал, это раз. Кроме того, надо попытаться разыскать кого-нибудь из бывших однокурсников, кто мог бы сказать что-нибудь вразумительное о Мишке Колесове, его знакомых и образе жизни в последнее время. Это два.

Вспомнив о Мишке, я почувствовал укол совести. Собирался ведь позвонить вечером в клинику, чтобы поинтересоваться его состоянием, да совсем из головы вылетело.

Мысль о завтраке вызвала у меня легкий приступ тошноты. Пришлось с негодованием эту мысль отвергнуть и ограничиться чашкой крепкого кофе.

В метро мне удалось немного вздремнуть, после чего я почувствовал себя значительно лучше и порог клиники переступил полным сил и готовым к подвигам. Совершения подвигов от меня, правда, никто не ждал, а жаль. Утешив себя мыслью, что работа врача уже сама по себе один непрерывный подвиг, я тут же мужественно назначил очистительную клизму одному вредному старичку, стоически выслушал его угрозы пожаловаться начальству на такое безобразно-унизительное отношение к целому генералу, хотя и в отставке, после чего терпеливо провел получасовую лекцию о благотворном влиянии клизмы на организм и невозможности проведения обследования кишечника без вышеозначенной процедуры.

Вырваться в реанимацию удалось только часам к одиннадцати. Мишка сидел на кровати в той же позе, в которой я увидел его вчера. Только в глазах его теперь кроме настороженности отражался еще и страх. Страх зверя, загнанного в угол. Силенок у него за прошедшие сутки значительно прибавилось, а вот с мозгами дело обстояло, кажется, по-прежнему.

Мысленно чертыхнувшись, я помчался в психиатрическое отделение. Крутиков увлеченно беседовал в коридоре с высокой стройной девушкой в цветастом шелковом халатике. Заметив меня, он приветственно кивнул и заулыбался.

– Владимир Николаевич, – не останавливаясь, я подхватил Крутикова под руку, мимоходом бросив девушке короткое «извините», – дело есть.

– Владимир Сергеевич, – послышалось за спиной смущенное, – здравствуйте.

Я удивленно оглянулся.

– Не узнаете меня? Я Шатова Валерия.

– Лера? – я перевел изумленный взгляд с цветущего лица девушки на Крутикова. – Да вы, доктор, просто волшебник!

– Ну уж, – зарделся тезка, – никакого волшебства, я просто профессионал.

– Слушай, профессионал…

– Извините, Владимир Сергеевич, что отвлекаю, – Лера робко помялась. Я укротил свое нетерпение и ободряюще улыбнулся. – Я только хотела спросить о том человеке, которого мы… то есть вы подобрали тогда, на дороге. Как он?

«Подобрали», пожалуй, очень точное слово, усмехнулся я про себя.

– Пока сложно сказать. К сожалению.

– А можно… можно мне навестить его как-нибудь? – щеки Леры зарделись.

– Это уж как доктор скажет, – я незаметно ткнул Крутикова в бок.

– Думаю, дня через три мы вполне можем вернуться к этому разговору, – важно произнес тезка. – А сейчас, милая девушка, вам пора отдыхать.

– Как скажете, доктор, – Лера благодарно улыбнулась. – До свидания, Владимир Сергеевич.

– Всего доброго.

Я проводил стройную фигурку восхищенным взглядом. Крутиков требовательно дернул меня за рукав.

– Кого это вы подобрали?

– С этим я к тебе и пришел. Пойдем, посмотришь взглядом профессионала.

По пути я рассказал тезке историю Мишкиного появления в нашей клинике и те немногочисленные подробности его биографии, которые мне удалось вспомнить.

– Психически неуравновешенные, душевнобольные в роду были? – озабоченно поинтересовался Крутиков, стараясь не отставать от моего размашистого шага и быстро перебирая короткими ногами.

– У кого? У меня? Вроде нет…

Крутиков весело сощурился, махнул пухлой рукой.

– Твои родственные связи меня пока не интересуют. У друга твоего бабушки, дедушки душевными болезнями страдали?

– Я-то откуда знаю? Ты бы еще спросил, до какого возраста он в постель писался, – возмутился я.

– Этого, полагаю, он и сам не помнит, – заметил тезка, остановился, отдуваясь. – Ты помедленнее передвигаться можешь? Отрастил ноги, понимаешь…

Я сбавил темп, назидательно сказал:

– Спортом, брат, заниматься надо. Очень рекомендую. А что касается моего приятеля, так он на данный момент, боюсь, вообще ничего не помнит.

– Ну, это мы еще посмотрим. Вперед! – подстегиваемый профессиональным зудом, тезка засеменил по коридору с удвоенной энергией.

В палате, разом поприветствовав всех находившися там сотрудников, Крутиков более ни на что постороннее не отвлекался, а целиком и полностью углубился в изучение объекта. Меня он игнорировал вообще, потому как вытряс всю интересующую информацию еще на пути в реанимационное отделение.

Благодаря маленькому росту Крутиков оказался почти вровень с сидящим на кровати объектом, то есть Мишкой. Жестом отвергнув ненужный стул, он оттягивал Мишкины веки, ощупывал его заросший густыми курчавыми волосами угловатый череп, проделывал перед носом объекта какие-то пассы и совершал еще массу любопытных вещей, успевая между делом задавать вопросы о результатах анализов пациента, состоянии его костей и мягких тканей, дозах и способах введения препаратов. Поглощенный своим занятием, Крутиков не трудился обращаться к собеседнику по имени-отчеству, а просто формулировал вопрос и наставлял пухлый палец на человека, от которого ожидал услышать исчерпывающий ответ.

При этом никому в голову не приходило обижаться или вставать в позу, потому как все понимали – Владимир Николаевич работает. Кроме того, все присутствующие испытывали тщательно скрываемое, но явственно витавшее в воздухе облегчение от того, что нашелся кто-то, кто взял наконец на себя ответственность по решению медицинской головоломки под условным названием «Мишка Колесов».

Я же, не востребованный, продолжал упорно топтаться в сторонке, со все возрастающим любопытством наблюдая за происходящим в палате.

Наконец специалист по мозгам, как любил выражаться Щербаков, приостановил свою бурную деятельность, оглядел присутствующих и удивленно поинтересовался:

– Почему в палате больного так много народа? Работаем, господа-коллеги, работаем!

Пересмеиваясь, мы потянулись в коридор, откуда постепенно разбрелись по своим рабочим местам.

– Во как! – уважительно произнес Щербаков, оглядываясь на палату. – Будь здесь сам главный, он бы и его выставил и даже не заметил. Денек-другой у нас еще прокантуется, а там, глядишь, Колобок его к себе заберет.

– Как пить дать, – согласился я, вместе со всеми радуясь тому, что Мишка оказался наконец в нужных руках. – Сегодня же перевести попытается.

– Сегодня не выйдет, – с недовольной гримасой возразил Щербаков, – наш вклад в оздоровление пациента еще не закончен. Сутки еще как минимум понаблюдать надо. Во избежание.

Я потоптался еще немного под дверью в палату, потом пришел к выводу, что от Колобка-Крутикова сейчас все равно ничего не добьешься, и тоже ушел.

* * *

Прозвище Колобок прилипло к Владимиру Николаевичу Крутикову с первых же дней его работы в седьмой спецбольнице, чаще именуемой и сотрудниками, и большинством больных коротким словом «клиника».

Прозвище Крутикова ничуть не задевало, потому что, во-первых, человеком он был необидчивым, а во-вторых, слышал это самое прозвище с глубокого детства. При росте 159 сантиметров телосложения он был плотного и весил под семьдесят килограммов. При этом никому в голову не приходило называть Крутикова «толстым», «жирным» или «коротышкой». Вес его равномерно распределялся по всем частям тела, нигде ничего не висело, не выпирало и не колыхалось.

Двигался же энергичный Володя Крутиков без суеты, но всегда быстро, даже стремительно. Говорил он обычно быстро, вечно куда-то спешил, но не потому, что опаздывал, а оттого, что его стремительная натура постоянно требовала движения, бурной деятельности. Поэтому еще в детстве, быстро и уверенно переступая короткими ногами, он нередко слышал за спиной:

– Колобок, колобок, куда катишься?

С возрастом называть Крутикова Колобком в глаза стали все реже и реже. Возражать против такого прозвища он не возражал, но окружающие любили и уважали его за ум, оптимизм и веселый, легкий нрав. А так как Колобок звучало хотя и ласково, но все-таки несколько унизительно, звали его обычно Вовой, Володей или Вовкой. Недругов же, тем более врагов Крутиков отродясь не имел и унижать его целенаправленно, с умыслом было некому.

Учился Володя неизменно хорошо, но особую склонность имел к так называемым гуманитарным предметам, отлично разбирался в биологии, помогал одноклассникам писать сочинения и ловко импровизировал, подсказывая маящемуся у классной доски, где расположен на карте город такой-то или когда, где и почему произошло то или иное историческое событие. Хитроумные и без тени фиглярства подсказки Крутикова обычно вызывали такой бурный восторг у одноклассников и неудержимый смех у учителей, что невыучивший урок частенько счастливо избегал двойки, а сам Колобок получал очередную хорошую отметку за знания и изобретательность.

Между тем никто и не догадывался, что веселый нрав и неизменно дружеское расположение Крутикова к окружающим были не столько природным даром, сколько результатом постоянной, ежедневной и кропотливой работы над собой.

Колобок много и с увлечением читал, особенно же он интересовался вопросами психологии и социологии. Интерес его к данным наукам был отнюдь не праздным. С помощью почерпнутых из многочисленных книг, журнальных публикаций и статей в специальной литературе знаний Колобок усиленно боролся со своими комплексами и недостатками. По правде говоря, серьезный комплекс у Крутикова был только один – он жутко стеснялся своего маленького роста.

Благополучно разделавшись с «комплексом коротышки», как он сам формулировал свою проблему, к моменту окончания средней школы Крутиков обнаружил, что попутно решил еще один важный жизненный вопрос, а именно – избежал мучительных размышлений на тему «Куда пойти учиться». Интерес Колобка к психологии и психотерапии с решением личных проблем не угас, родители же спали и видели свое ненаглядное чадо в белоснежном халате, с докторской крахмальной шапочкой на голове и фонендоскопом, традиционно болтающимся на шее. Вот и отправился Володя в медицинский, рассудив, что быть психиатром не менее интересно, чем психологом.

Изучение основ психологии все же не прошло для Крутикова даром и выразилось в стойком неприятии официального и общепринятого на тот момент категоричного медикаментозного способа лечения всех специфических болезней и «отклонений от нормы» – начиная от излишней нервозности и переутомления и заканчивая шизофреническими и иными расстройствами. Нет, Крутиков, разумеется, знал и понимал необходимость и эффективность применения лекарственных препаратов. Но также он был твердо убежден, что применять их следует дозированно и только в крайних случаях. Так как считал, что слово, умело и вовремя сказанное, равно как и выслушанное, может принести больному зачастую гораздо большую пользу, чем самое «крутое» лекарство.

За эту свою убежденность Крутиков неоднократно получал крепкие нагоняи и даже предупреждения и выговоры от начальства, которые, впрочем, с лихвой компенсировали признательность и благодарность целой армии пациентов. Но было это давно, в самом начале деятельности Колобка на поприще психиатрии и психотерапии.

Когда точка зрения отечественной медицины в данном вопросе резко поменялась на противоположную, неожиданно выяснилось, что коллеги Крутикова самое главное свое оружие в борьбе с болезнями, а именно слово, использовать не умеют, молодой доктор Колобок-Крутиков быстро перешел из разряда «попов» и «отщепенцев» в разряд «перспективных», что дало ему возможность получить не только сатисфакцию у коллег, но и неплохо оплачиваемое место в психиатрическом отделении седьмой спецбольницы.

Надо сказать, сам Колобок крутые перемены в отечественной медицине и собственной жизни воспринял с чувством должного удовлетворения, но со свойственным ему хладнокровием, основную же радость вызывал у него тот факт, что стало «легче дышать» и проще претворять в жизнь свои идеи и прожекты.

Одно обстоятельство, правда, не давало ему покоя. «Комплекс коротышки», борьба с которым была, казалось бы, столь успешно завершена еще несколько лет назад, никуда не исчез, а проявился снова, переродившись в серьезные проблемы невысокого человека в отношениях с противоположным полом.

Можно было, конечно, задаться целью найти себе милую и добрую пару «по росту», на чем и успокоиться. Колобок, однако, в душе остался неисправимым романтиком и идеалистом, тайно мечтающим о высокой и чистой любви. А женщин до поры до времени доктор разделил на три неравные категории. В категорию побольше входили женщины-друзья и женщины-единомышленники, в общении с которыми Колобок получал духовное удовлетворение. Самую маленькую категорию составляли те особы женского пола, которые регулярно и успешно помогали доктору реализовать сексуальные потребности. А третья, наиболее обширная часть взрослого женского населения состояла из лиц под условными названиями «без слез не взглянешь», «не по Сеньке шапка», «еще не определился» и «остальные» или «неприкасаемые», то есть пациентки, коллеги, жены друзей и прочие особы.

Сейчас Колобок временно отставил в сторону решение вечного для себя вопроса «с кем быть», потому как полностью углубился в изучение нового любопытного пациента, по-дружески подкинутого ему Ладыгиным. Пациент был особенно любопытен Колобку еще и потому, что с подобным феноменом «специалисту по мозгам» уже приходилось сталкиваться и интересовал он доктора чрезвычайно сильно.

Глава 4

Меня били. Били щадяще, не на «все сто», но неумолимо и со знанием дела. А потому очень чувствительно, чтобы урок усвоился хорошо и надолго. Били меня на ринге, а делал это старый друг и соратник по боксу, а ныне тренер Саня Малышев. Я уже не пытался сопротивляться, а лишь прикрывал голову и ребра и глухо охал и постанывал, когда очередной хорошо поставленный удар достигал цели, то есть меня.

– Ну что, кулек, достаточно или еще добавить?

Не веря своему счастью, я осторожно приподнял голову и выглянул из-за перчатки одним глазом. Саня, даже не запыхавшись, легко прыгал по рингу, продолжая наносить сокрушительные удары, но уже в воздух на безопасном расстоянии от меня.

«Кульками» он пренебрежительно называл всех, кто неуклюже двигался, безалаберно относился к тренировкам и режиму, в общем, ленился душой и телом, зазнавался и требовал «хорошей науки».

Разбитые губы шевелиться не желали, к тому же мешала «челюсть», поэтому я просто усиленно закивал и жалобно шмыгнул припухшим носом. Но Саню такой ответ не устроил. Продолжая биться с моим фантомом, он приблизился и очередной коронный удар нанес все еще в воздух, но уже в опасной близости от меня живого. Или полуживого, это как сказать.

– Не слышу, кулек?

Я выплюнул «челюсть», выпрямился, в душе надеясь, что смог сделать это с достоинством, и просипел:

– Дофтатошно…

Саня остановился, довольно хмыкнул и пританцовывающей походкой двинулся к канатам, бросив на ходу:

– Урок окончен. Можешь идти в душ.

В душ идти я не мог еще несколько минут, в течение которых сидел прямо на полу, привалившись спиной к стене, пытался восстановить дыхание и равнодушно поглядывал на разбредавшихся по залу Саниных учеников.

– Вам помочь? – участливо поинтересовался один из ребят, с сочувствием и любопытством рассматривая мою разукрашенную физиономию.

Ну уж нет, только этого не хватало! Чтобы какой-то сопляк… Я посмотрел на него с нарастающей яростью, но тут же осекся, вовремя вспомнив только что преподанный мне урок, целью которого было избавить меня от непосильного груза чрезмерного самомнения и спесивости.

Я благодарно улыбнулся участливому пареньку, отчего из разбитой губы опять начала сочиться кровь, и небрежно поинтересовался:

– Пластырь есть?

Минут через сорок, обильно украшенный кусочками пластыря, как видавший виды чемодан дорожными наклейками, я уже слонялся по просторному вестибюлю спорткомплекса в ожидании Сани Малышева, чтобы вне пределов спортивного зала высказать ему все, что думаю о его садистских методах воспитания и о нем самом. А заодно чтобы с комфортом доехать на Саниной «девятке» до станции метро.

– Я позвоню, дядя Слава?

Какой-то паренек, получив благословение пожилого вахтера, прошел за стеклянную перегородку и принялся терроризировать допотопный телефон.

Надо бы и мне позвонить, пока телефон под рукой, неуверенно подумал я, вспомнив о Кате и о назначенном на сегодня свидании. А то нехорошо получается – сам напросился, а потом взял и не пришел. Листок с номером Катиного телефона я, злой и невыспавшийся этим утром, оставил дома. Но сочетание цифр было таким легким для запоминания, что номер легко всплыл в памяти по первому требованию.

Паренек давно уже закончил разговор и вышел на улицу, а я все еще терзался сомнениями. Звонить или не стоит? Катиного голоса вспомнить я так и не смог, но эффект, им произведенный, был неизгладим.

Ладно, позвоню, быстро скажу, что не получается встретиться, и положу трубку. Я испросил разрешения дяди Славы на звонок и взялся за телефон с чувством смутной тревоги и еще более смутной надежды, что девушки не окажется дома или она сообщит, что раздумала встречаться со мной.

Трубку подняли после третьего гудка.

– Да? – услышал я знакомый голос, и заготовленные слова тут же вылетели из головы.

– Здравствуйте, Катя. Это Владимир, я звонил вам вчера, – начал я издалека, соображая, как бы потактичнее сообщить о перемене планов. – Понимаете, тут такая ситуация…

– Володенька! Как я рада, что вы позвонили! Мои планы несколько изменились, – при этих словах сердце мое слабо екнуло, но тут же застучало как бешеное, потому что продолжение фразы оказалось совсем не таким, как я ожидал услышать, – я закончила дела еще час назад и все это время просидела около телефона в надежде, что вы позвоните. Вы ведь уже свободны, не так ли?

– Д-да, – выдавил я, чувствуя, как вчерашний водоворот подхватывает меня снова и стремительно увлекает куда-то вниз. В бездну. Падение неожиданно оказалось таким сладким, захватывающим и дразнящим, что я не предпринял ни малейшей попытки сопротивляться.

– Скажите, где вы находитесь. Я за вами заеду. Мне не терпится с вами встретиться.

Я ощутил легкое головокружение.

– Так откуда вы звоните? – продолжал обволакивать меня голос сирены.

– Из спортивного комплекса… На Щелковской, – запинаясь, я попытался объяснить, как лучше добраться до спорткомплекса на машине.

– Далеко забрались, – весело сказала Катя, – но я вас найду, не сомневайтесь. Ждите, скоро буду.

Прозвучало это как угроза.

Я положил трубку, рассеянно поблагодарил дядю Славу и обреченно поплелся на выход. Мне не хватало воздуха.

– А, вот ты где, – Саня сбежал по ступенькам, направился к машине, бросив лукавый взгляд в мою сторону. – Едешь или?..

– Или.

– Уверен? – искренне удивился Малышев. – Я думал, меня ждешь.

Лучше бы это было так, мрачно подумал я, поднимая руку в прощальном жесте.

– Как знаешь. К следующей тренировке советую выспаться и отдохнуть как следует. Бывай!

– Угу.

С затаенной тоской я проводил глазами быстро удаляющуюся «девятку» и уютно устроился на травяной лужайке, приготовившись к долгому ожиданию.

Пусть все будет, как будет. Дождусь эту телефонную чаровницу, дам ей взглянуть на себя повнимательнее. Вряд ли наше знакомство продлится дольше получаса. Особенно учитывая мою залепленную пластырем физиономию и пустые карманы. В бумажнике уныло позвякивала мелочь, но ее могло хватить разве что на две порции сливочного мороженого.

Не обращая внимания на снующую мимо спортивную публику, я незаметно задремал, убаюканный шелестом тополиных листьев и щебетанием вездесущих воробьев. Мне снилось болотистое озерцо, а в нем – глубокий черный омут, в который меня затягивало все глубже и глубже. Мимо проплывали пучеглазые рыбы, сизые утопленники и русалки с зелеными волосами. Одна из русалок коснулась плавником моей щеки, отчего мне стало зябко и щекотно.

Я проснулся, почесал щеку и наткнулся на чьи-то узкие длинные пальчики, нежно поглаживающие свеженалепленную полоску пластыря. Я подумал и решился открыть глаза.

В нескольких травинках от моего носа расположилось стройное женское бедро, обтянутое плотным серебристым шелком. А вот и русалка собственной персоной. Я усмехнулся.

– Хороший сон?

Черные глаза смотрели на меня ласково и чуть иронично. Глаза напоминали продублированную уменьшенную копию омута из сна. Вот только в глубину меня больше не тянуло. Я уже был там, а ноги мои прочно завязли в густом иле. Я глянул сквозь толщу темной воды на склонившееся надо мной очаровательное лицо и задал себе резонный вопрос: а точно ли я проснулся?

– Здравствуйте, Володя.

Лицо молодой женщины обрамляли густые темно-каштановые, почти черные волосы, выдававшие примесь то ли восточной, то ли цыганской крови. Губы ее, подкрашенные вишневой помадой, были пухлыми и красиво очерченными, а кожа золотисто-персикового цвета казалась слегка бледной в сочетании с темными волосами.

– А как вы узнали, что я – это я? – Я неуклюже сел и принялся сосредоточенно разминать затекшую руку.

– Так здесь же больше никого нет, – Катя, а в том, что это была именно она, сомнений не возникало, весело рассмеялась. – К тому же, вы выглядите именно так, как я вас себе представляла.

Катя легко поднялась. Глядя на нее, я почувствовал еще один приступ головокружения. Моя русалка в отличие от зеленоволосых чешуйчатых красавиц из сна выглядела, как несколько необычная, но при этом очень удачная помесь вавилонской блудницы, непорочной девственницы и очаровательной ведьмочки из гоголевских рассказов.

Дав мне возможность вдоволь налюбоваться своими достоинствами, Катя произнесла с милой улыбкой:

– Так мы едем или остаемся? Откровенно говоря, я ужасно голодна. Впрочем, если хотите, можем устроить пикник прямо здесь.

Я сообразил, что все еще сижу на траве, и поспешно поднялся. К моему удивлению, мы оказались почти одного роста. Катя, правда, была в туфлях на высоком каблуке, но и мой рост считался гораздо выше среднего.

Я безропотно сделал шаг вслед за Катей, на мгновение вспомнил о пустом кошельке, но в следующую секунду мое внимание уже было полностью поглощено видом слегка покачивающихся упругих бедер. Пусть будет как будет, окончательно решил я и второй шаг сделал уже более уверенно.

Вскоре выяснилось, что идем мы к машине, которую Катя оставила на дороге. К спорткомплексу она спустилась ножками. Этими прелестными, стройными, загорелыми ножками. Головокружение усилилось.

При нашем приближении передняя пассажирская дверца чуть приоткрылась. Из этого я сделал два вывода. Во-первых, нас трое. Во-вторых, это не частный извозчик и тем более не такси. Ни разу не видел извозчиков, открывающих пассажирам дверь.

Я нерешительно помялся.

– Что же вы стоите? Присаживайтесь, – изящным жестом «русалочка-ведьмочка» указала на заднюю дверцу.

С водителем Катя меня не познакомила. Более того, коротко стриженный мужчина, сидящий за рулем, даже не обернулся. Но, усаживаясь и пристраивая рядом сумку со спортивной формой, в зеркале заднего вида я случайно поймал его внимательный, изучающий взгляд.

Катя обменялась с водителем какими-то знаками, и мы тронулись.

– А Мишу вы давно знаете? – поинтересовалась Катя, устраиваясь на сиденье так, чтобы видеть одновременно меня, водителя и дорогу.

– С института. Учились вместе.

– Вы дружили? – спросила она почему-то в прошедшем времени.

– Дружили. И сейчас дружим.

– Вот как? – Катя посмотрела на меня испытующе. В глазах появился странный блеск. – По телефону вы сказали, что давно не виделись.

– Да, в последние годы мы видимся редко, – согласился я.

– Ах, вот оно что, – огоньки в глазах погасли.

На вопросы я отвечал машинально, не особенно вдумываясь в смысл произносимых Катей и мною слов. Мне не давал покоя вопрос: как бы потактичнее и без ущерба для собственного самолюбия намекнуть этой красотке, что сегодня похода в кафе не будет. Но заговаривать об этом при постороннем не хотелось. Я снова поймал в зеркале взгляд водителя, сделал ему «страшное лицо» и тут же мило улыбнулся Кате. Она незамедлительно вернула мне улыбку и сказала:

– Значит, вы врач.

– Откуда вы знаете? – изумился я.

Катя залилась своим необыкновенным смехом. Я жутко смутился и почувствовал, что покраснел, что привело меня в еще большее смущение.

– А, ну да… В смысле да. Врач.

– А какой именно? – с детской непосредственностью продолжала интересоваться Катя.

– Терапевт, – скромно сказал я, не без труда сообразив, что спрашивает она про специализацию.

– Болтуном вас не назовешь, – Катя прищурилась, в глазах опять заиграли огоньки.

Разговор не доставлял мне удовольствия. Сказать точнее, он был мне даже несколько неприятен, очень уж походил на допрос. Глазастый водитель приятного впечатления не прибавлял. Катя это, очевидно, почувствовала, потому что, спохватившись, обезоруживающе улыбнулась и сказала:

– Зато я вас, кажется, совсем заболтала. Послушаем музыку.

Она склонилась к полочке с аудиокассетами и начала перебирать записи. По ее лицу, продолжавшему сохранять дружески-приветливое выражение, невозможно было что-либо прочесть. Любуясь красиво очерченным профилем, я гадал, куда мы направляемся. Едва ли меня собираются просто подвезти домой, в этом случае спросили бы дорогу. Наверное, мы все-таки едем в кафе или другое злачное место, где можно отдохнуть и хорошо поесть.

Между прочим, Колесова она называет Мишей. Может, их связывают более тесные отношения, нежели дружеские? Уж не с Катей ли спешил на свидание Мишка, когда мы с ним сцепились около цветочного прилавка? А девушка сейчас руководствуется здоровым побуждением загладить Мишкину оплошность и уделить символическую толику внимания внезапно позвонившему старому приятелю.

Эти размышления сделали основательный подкоп под неустойчивый песочный замок тайных надежд и привели меня в печальное расположение духа. Я немедленно принялся искать им опровержение. Из динамиков как нельзя более кстати полилась нежная музыка. Певец, имя которого я забывал столько же раз, сколько и слышал, проникновенно пел о любви. Делал он это на английском языке, но моих познаний вполне хватало, чтобы уловить общий смысл песни. Слова «I want» и «I love» знает, по-моему, каждая уважающая себя половозрелая особь.

Под этот аккомпанемент настроение мое улучшилось, я воспрял духом и быстренько водрузил песочный замок на место, укрепив его вескими аргументами. Во-первых, меня Катя называла Володей и даже – сердце мое нежно дрогнуло – Володенькой. А ведь мы были едва знакомы. Во-вторых, водитель, скорее всего, и не думал на меня пялиться, а был занят тем, что обозревал дорогу. Разве не для этого предназначено зеркало заднего вида? А в-третьих, если Мишка и имел на Катю виды, то лично мне об этом ничего неизвестно, следовательно, нечего и мучиться попусту. Успокоив таким образом свою щепетильную в вопросах нравственности натуру, я окончательно избавился от неловкости, возникшей было во время «допроса», откинулся на сиденье, покрытое мягким плюшем, и погрузился в мечты.

Катя закурила длинную тонкую сигарету. Сам я не курю и в принципе не одобряю курения. Но запах хорошего табака мне нравится. Катина сигарета источала терпкий чистый аромат хорошего Табака с большой буквы. Так, окруженный дурманящим запахом табака, музыкой, навевающей фантазии, и самими фантазиями, по большей части эротического характера, я впал в мечтательное полузабытье и очень удивился, когда машина наконец остановилась.

За дорогой я не следил и сейчас с любопытством оглядывал незнакомую мне местность. Кажется, мы были где-то на окраине города.

– Приехали, – проворковала Катя и посмотрела на меня выжидающе.

Сообразив после секундной паузы, что девушка ждет от меня проявления хороших манер, я выскочил наружу, как заправский грум открыл переднюю дверцу и подал руку. Царственным жестом Катя вложила в мою лапу узкую смуглую ладонь и начала выходить из машины. Собственно, сам процесс выхода занял не более секунды. Но черноволосая «русалочка» каким-то образом наполнила его множеством изящных и соблазнительных телодвижений, ни одно из которых не ускользнуло от моего жадного внимания. Когда девушка наконец покинула салон – изящная ножка, поворот головы, плавный изгиб талии, снова ножка, – я парил в нескольких сантиметрах над землей, слегка покачиваясь на сквозняке.

– Вы ничего не забыли? – Мне показалось, что в Катиных глазах мелькнули знакомые загадочные огоньки. – Ваша сумка.

С трудом сфокусировав взгляд, я улыбнулся жизнерадостной улыбкой человека, страдающего врожденным кретинизмом, и нырнул обратно в салон за сумкой. Водитель невозмутимо разглядывал ногти.

– До свидания, – вежливо сказал я широкой спине и поспешил вынырнуть.

Катя никуда не исчезла. Не испарилась, не растворилась в воздухе. На всякий случай я зажмурился. А когда открыл глаза, она стояла уже рядом и крепко держала меня за руку.

– Что с вами, Володечка?

– Честно говоря, я боялся, что вы – мой сон, – признался я. – Подумал, сейчас открою глаза, а вас нет.

– И не надейтесь, – рассмеялась Катя. – Так просто от меня избавиться вам не удастся.

– Тогда ущипните меня, пожалуйста. Чтобы я убедился, что не сплю.

Катя приблизилась, прошептала в самое ухо:

– С удовольствием.

И… легонько укусила меня за мочку. Ночные видения вихрем пронеслись перед внутренним взором. Я не выдержал и застонал.

– Больно? – как ни в чем не бывало, девушка участливо заглянула мне в глаза.

– Немножко, – хрипло выдавил я.

– Идемте же, – промурлыкала Катя и потянула меня в лабиринт дворов.

Двигаясь, как лунатик, с застывшей, вероятно навсегда, олигофренической улыбкой на губах, я все же заметил, что мы прошли мимо кафе, магазина, кажется продовольственного, пересекли спортплощадку на задках то ли школы, то ли другого учебного заведения, прошли между двумя пятиэтажками, миновали еще одну. Там я окончательно запутался, просто шел послушно, куда ведут. Как щенок на выгуле трусит рядом с хозяйкой.

Около очередной пятиэтажки Катя приостановилась и знаком указала на подъезд.

– Нам сюда.

Лифта, разумеется, не было. Катя преодолевала лестничные пролеты один за другим легко, очевидно, привыкла. Я же, разбалованный достижениями цивилизации, топал по ступеням с грацией усталого гиппопотама. Мы поднялись на пятый этаж. Пока я топтался на площадке, Катя деловито отперла замысловатым ключом замок решетчатой двери, ведущей, как я полагал, на чердак, и невозмутимо сообщила:

– Нам выше.

Поднимаясь, я удивленно оглядывался по сторонам. Это что, частная лестница?

– Куда мы?

– На крышу, разумеется.

– Зачем?

– Живу я там, – озорно сверкнула глазами Катя.

Ступеньки привели нас все же не на крышу – если было бы наоборот, я бы, честно говоря, не удивился, – а в уютную квартиру, с замысловатой планировкой и скошенными потолками.

– Проходи же, – естественно и незаметно Катя перешла на «ты», заметив мое нескрываемое любопытство, прибавила: – Это один из вариантов решения вопроса по благоустройству жилья. По-моему, неплохо, как считаешь? Ни разу не был в таких квартирах?

Она посмотрела на меня испытующе.

– Нет. Мы что, правда на крыше?

– Истинная правда. Надстроили мансарду, получился второй этаж. В смысле второй этаж квартиры. Есть еще и первый, то есть пятый, если счет вести от земли. Только я через него входить не люблю, там замок заедает.

У меня появилось желание помотать головой, чтобы перечисленные скороговоркой этажи встали каждый на свое место.

Катя подошла вплотную, мягко отняла у меня сумку, бросила ее на пол. Чуть раскосые глаза смотрели на меня в упор, пухлые губы приоткрылись, а рука как бы невзначай скользнула по моему бедру.

– Я подумала, зачем нам в каком-то кафе париться…

В следующее мгновение «ведьмочка» уже спускалась по деревянной лестнице на первый этаж.

– Пойду сварю кофе. Кушать хочешь?

Она сказала что-то еще, чего я уже не понял. Зато одно я понял точно. Меня соблазняли. Причем соблазняли профессионально, со знанием дела. Это что, любовь с первого взгляда? Точнее, с первого звука, учитывая телефонное знакомство. Впрочем, почему нет. Разве я сам не «поплыл», едва услышав Катин голос? В любом случае на женщину легкого поведения Катя была похожа так же, как я – на балерину.

В голове шумело. Спермотоксикоз. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов животом, как учил Саня Малышев, когда надо было восстановить дыхание и обрести хладнокровие. Помогло, но не очень. Тогда я попробовал отвлечься тем, что принялся рассматривать квартиру.

Надстройка была сделана, очевидно, совсем недавно. Дерево, а во внутренней отделке использовалось преимущественно именно оно, еще пахло лаком и хвоей. По площади квартира была не очень большой по сегодняшним меркам. Наверху – две спальни, санузел и крохотная комнатка. Мебель почти отсутствовала, отчего комнаты казались просторными и светлыми. В одной из спален мебели не было вообще, если не считать маленького столика, на котором примостился компактный магнитофон.

В углу, прямо на полу, стоял небольшой телевизор, около него – видеоплеер, тут же горкой громоздились видеокассеты.

На полу же, занимая добрую половину комнаты, был расстелен огромных размеров матрас со стопкой постельного белья, небрежно брошенного на край. Ассоциации матрас вызывал только одни – именно те, которые и должен был вызывать по замыслу его изготовителя.

Эдакая уютная холостяцкая квартирка. Помнится, именно о такой и мечтал в беспокойные студенческие годы Мишка. Михаил Александрович Колесов. Причем именно с таким матрасом – большим, во всю спальню. И непременно на полу. А сам, между тем, чтобы не травмировать впечатлительную маму, водил возлюбленных ко мне в общагу.

– Я еще вернусь, – пообещал я матрасу и спустился вниз.

На первом этаже обнаружилась прихожая, плавно переходящая в гостиную, еще один санузел и просторная кухня.

В гостиной негромко играла музыка, а на кухне Катя колдовала над кофе.

– Так как насчет перекусить? – поинтересовалась она, заметив мою мнущуюся в дверях фигуру.

Я промычал что-то нечленораздельное.

– Перевожу это как «да, что-нибудь легкое», – рассмеялась она. – Пока можешь принять душ, ты же после спортзала…

Душ в спорткомплексе конечно же имелся, и полоскался я под ним не меньше пятнадцати минут, зализывая полученные на ринге раны. Тем не менее я решил сей факт на обсуждение не выносить. Душ так душ. Соблазняют так соблазняют. Я обеими руками «за».

Результаты только что проведенного тайного голосования привели к выводу, что душем стоит воспользоваться тем, что поближе к спальне, стало быть, на втором этаже.

Быстро разобравшись в незнакомой сантехнике, я скинул одежду, встал под теплые струи воды и задернул полупрозрачную шторку. Когда же я выключил воду и сдвинул штору, оказалось, что одежда моя бесследно исчезла. Вместо нее на стуле лежал махровый халат, а сверху – чистое полотенце.

Вероятно, я все-таки сплю, заключил я. Придя к такому выводу, я отбросил жалкие остатки природного смущения, обтерся полотенцем и облачился в халат. Теперь музыка доносилась из спальни. Расценив это как приглашение, я, как всегда смело, шагнул навстречу судьбе. В данном случае – в спальню.

Кати в спальне не было. Прямо на полу – а где же еще? – стоял поднос, на нем – две чашки с дымящимся свежесваренным кофе, два бокала, бутылка шампанского, фрукты и большое блюдо с аккуратно разложенными бутербродами с копченым мясом, сыром и чем-то еще непонятным, но выглядящим аппетитно. Матрас уже застелен покрывалом, комплекта постельного белья нигде не видно. Наверное, он там, где ему и положено быть – между покрывалом и матрасом.

Я аккуратно обогнул поднос и плюхнулся на матрас. Тут же вскочил, но снова сел, на этот раз осторожнее. Матрас был надувным. Что ж, тоже неплохо.

Освоив матрас, я покопался в видеокассетах. Любопытно, какое кино предпочитают смотреть современные продвинутые во всех отношениях ведьмочки. Но вместо привычных названий фильмов на наклейках были написаны даты, а также буковки и цифры, в сочетании которых никакого смысла мне усмотреть не удалось. В другой ситуации кассеты, возможно, пробудили бы у меня больший интерес, очень уж необычные надписи их украшали. Но у Кати спрашивать о видеозаписях я не решился – датированные пленки вполне могли оказаться какой-нибудь семейной хроникой или чем-то в этом роде. А если так, вдруг мое любопытство покажется ей слишком назойливым? Мне же не хотелось случайно испортить этот чудный вечер. А поставить кассету в магнитофон без спроса – откровенно говоря, руки так и чесались сделать что-то подобное – я не решился из-за боязни быть застуканным. Потом я вспомнил, что это всего-навсего сон, тем более эротический, поэтому какое мне дело до каких-то кассет.

А не откушать ли мне пока бутерброд? Любовь, конечно, любовью, но с голодного мужика какой толк? Но разве во сне мучает чувство голода? Собственно, почему нет, меня же мучает.

– Привет. Не скучал?

На Кате был надет короткий черный халатик, высоко открывавший стройные загорелые ноги. Мысли о еде тут же вылетели из головы.

– Не успел.

Катя неслышно прошла босыми ногами, устроилась на матрасе, поднос поставила между нами.

– Кроме шампанского, к сожалению, ничего другого нет. Так что – действуйте, граф.

Как будто всю жизнь только тем и занимался, я сдернул с края подноса салфетку, с легким хлопком откупорил бутылку, разлил шипучий напиток по бокалам.

– Будем счастливы, граф…

Поставив бокал, Катя выбрала сочную грушу и впилась в нее острыми зубками. Я же, опасаясь, как бы шампанское не ударило в голову раньше времени, все-таки подцепил бутерброд с куском мяса потолще. Пообедать сегодня я не успел, а съесть завтрак был не в состоянии. Хотя, если я сейчас сплю, то какая разница, буду при этом еще и пьян или нет.

– Тебе нравится музыка, Володя?

Катя шевельнулась, халатик слегка распахнулся.

– Очень.

Я положил недоеденный бутерброд, вкуса которого так и не почувствовал, одним глотком выпил оставшееся в бокале шампанское и плеснул из бутылки еще.

– Волшебный напиток… – Катя пригубила золотистое вино, поставила бокал и сдвинула поднос на пол.

«Извините, очень хочется», – мелькнула в голове фраза из «Никиты», пока я падал на спину под натиском сильного гибкого тела. Больше мы ни на что не отвлекались.

Мы занимались любовью в спальне, в ванной, снова в спальне. Я никогда не жаловался на потенцию, но наличия у себя такой сексуальной энергии даже не предполагал. Музыка играла постоянно, создавая своеобразный фон. Я засыпал на короткое время, просыпался, занимался сексом, снова засыпал. Через несколько минут (часов? секунд?) просыпался, разбуженный то легким нежным, то требовательным прикосновением…

– Ты мое наваждение… – шептал я, задыхаясь от страсти и окончательно теряя грань между сном и явью.

– Вставайте, граф, – на этот раз Катя просто тронула меня за плечо.

– Нас ждут великие дела? – пробормотал я спросонья, с трудом выбираясь из липкого, тревожного сна.

Музыка продолжала негромко играть. Катя полулежала на некотором расстоянии от меня, облаченная в халатик, свежая и прекрасная, словно лесная нимфа. Надо же, а ведь я не видел, чтобы она спала. Тем не менее прошедшая ночь явно пошла ей на пользу. Чего нельзя было сказать обо мне. Чувствовал я себя в общем-то великолепно. Почти. Еще бы соснуть часиков эдак несколько. Но нельзя. Сквозь неплотно прикрытые шторы пробиваются солнечные лучики, следовательно, пора на работу. Вспомнив о работе, я подскочил.

– Сколько времени?!

До начала смены оставалось чуть больше часа. А я даже не знал, в какой части города нахожусь. Плохи мои дела. Ничего себе, день начинается…

– Не волнуйся, успеешь. Везде, куда надо. Умывайся, завтракай и ни о чем не беспокойся. Внизу тебя ждет машина.

Катин голос подействовал на меня успокаивающе, хотя смысл сказанного я уловил не сразу.

– Какая машина?

– Чтобы отвезти тебя на работу.

– А-а-а…

Катя поняла мой возглас по своему.

– Черная «девятка», «ноль-восемь-шесть».

– А кто отвезет?

– Брат, – Катя сдержанно улыбнулась.

Она легко поднялась, потянулась, грациозно изогнувшись, как кошечка. Как дикая кошка, поправил я себя, притягательная, загадочная и… опасная. К собственному изумлению, я снова почувствовал желание. И впрямь наваждение какое-то.

Я уже стоял у входной двери, когда «русалочка» спросила:

– Когда освободишься? – она провела пальчиком по моей груди.

– В два, – млея, пробормотал я. Вот черт, я же дежурю! – Только завтра.

– Почему завтра?

– У меня дежурство.

– Хорошо, тогда до завтра, граф. Жду. – Последнюю фразу Катя подкрепила долгим поцелуем.

* * *

Тщательно заперев дверь, Катя сбежала вниз по ступеням, вынула из сумочки телефон. Томность в движениях и соблазнительный блеск в глазах исчезли, уступив место холодному, деловитому выражению. Голос тоже изменился.

– Он выходит. Не пропусти, если задумает слинять, – жестко сказала она. – Ты – мой брат. Попусту не болтать. Задачу знаешь. Вопросы? Тогда все.

Она вышла на крохотный полукруглый балкончик. Такой балкончик имел специальное название, то ли французское, то ли… Какое именно, Катя никак не могла вспомнить, и это ее немного злило. Она очень щепетильно относилась к своей памяти.

Ладыгин – его фамилию она прочла на странного вида затертом пропуске, единственном документе, обнаруженном в вещах гостя, пока сам он полоскался под душем – вышел из подъезда, потоптался в нерешительности и свернул на аллею, ведущую к дороге. «Девятка» коротко, чтобы не перебудить жильцов, просигналила. «Брат» выскочил из машины, призывно махнул рукой. Ладыгин нехотя, как показалось Кате, направился в его сторону.

Черноволосая красавица довольно усмехнулась, дождалась, пока «девятка» не скрылась из виду, и только тогда вернулась в квартиру, набирая на ходу следующий номер. В ожидании, когда абонент возьмет трубку, она прошлась по квартире, остановилась перед большим зеркалом.

– Алло? – теперь вся до последнего жеста и слова она соответствовала образу вышколенной секретарши, умной, но знающей свое место. – Это я. Да. Да. Все под контролем. Пока не знаю, а давить не хочу. Возможно, случайный лох, но он только что попытался слинять. Нет, не догадывается. Уверена. Дня два, может быть, три – этого будет вполне достаточно, он уже у меня в руках.

В умелых и чутких руках. Катя улыбнулась своему отражению, послала в зазеркальное пространство воздушный поцелуй, выждала несколько минут и набрала третий номер.

– Приветствую, – произнесла она отрывисто и властно. В черных глазах застыли льдинки. – Узнал, это хорошо. Какие новости? Так. Так. Передай мальчикам, что это – их проблемы. Сами в дерьмо вляпались, сами пусть и отмываются. И чтобы не светились. Все, отбой.

Вот так. И только так. Молодая женщина небрежно бросила телефон в кресло, обтянутое плюшем, – какая пошлость, ну и вкусы у некоторых! – И, беззаботно напевая какой-то полузабытый шлягер, отправилась спать.

Глава 5

Вчерашний неприветливый водитель за ночь не стал более разговорчивым. Но сейчас меня это вполне устраивало. Вел он машину уверенно и быстро. Сначала я пытался следить за дорогой. Но дрема накатывала волнами, я перестал сопротивляться и закрыл глаза. Из динамиков лилась «космическая» музыка Жана Мишеля Жарра, навевая фантасмагорические образы. Думать ни о чем не хотелось. Впрочем, как раз это было для меня привычным состоянием.

– Куда дальше?

Я очнулся. Машина стояла недалеко от станции «Тверская», холодные бледно-голубые глаза водителя равнодушно изучали мое отражение в зеркале заднего вида. Почему-то мне не верилось в его родство с «русалочкой». Но это не мое дело. Ни любопытства, ни ревности я не испытывал. Довезли – и на том спасибо.

– Это кому как, – неопределенно отозвался я, с облегчением выбираясь из машины. – Спасибо, братишка. Бывай.

До клиники я собирался дойти пешком, время еще позволяло. Почему-то мне не захотелось, чтобы «росинант» домчал меня до самых ворот. На углу я обернулся. «Братишка» стоял, опершись на дверцу машины, и мрачно смотрел мне вслед. Странный тип.

Весь день меня пошатывало от слабости и недосыпа. Вчерашнее приключение уже не казалось мне ни забавным, ни романтичным. Я злился. Злился на ненасытную «русалочку», на свою распутную натуру и, естественно, на обстоятельства, приведшие меня в объятия этой ведьмы.

Точно ведьма, подумал я почти с ненавистью. Возможно, у Колесова действительно были с ней какие-то отношения. В этом случае его состояние было вполне объяснимо – пара недель с этой женщиной кого угодно, будь он трижды Казанова, до сумасшествия доведет. Одно слово – ведьма.

Вспомнив о Мишке, я побрел в реанимацию.

– Спохватился, – проворчал Щербаков, – дружка твоего Колобок еще утром в свои владения пристроил. И слава богу. Весь день тут вчера хозяйничал. Ланской был очень недоволен.

Ланской Степан Степанович – это заведующий реанимационным отделением. И мой бывший прямой начальник. Когда господин Ланской недоволен, его подчиненным живется несладко.

– Кстати, – продолжил Щербаков, – Колобок вскользь обмолвился, что этот случай не первый в его практике.

Любопытно, вяло подумал я. Тащиться к «психическим» не хотелось. Успеется.

Сдав смену, я нашел укромный уголок, где, никем не потревоженный, проспал все время, оставшееся до дежурства на «Скорой». Несколько раз мне удалось вздремнуть в машине и в комнате отдыха.

На следующий день, чем меньше оставалось до конца смены, тем неспокойнее делалось у меня на душе. Я все чаще думал о Кате и все реже – о работе. Несколько раз я безуспешно пытался дозвониться по заветному номеру, но Катин телефон молчал.

Беспокойство мое нарастало. В четырнадцать ноль-ноль, сделав последнюю и снова безрезультатную попытку позвонить, я покинул клинику с твердым намерением немедленно броситься на поиски девушки. Теперь, если она и казалась мне ведьмой, то очень привлекательной и желанной. Проблема была в том, что, кроме телефона и имени, о девушке я больше ничего не знал. Но ведь как-то узнают адрес по номеру телефона. С этой мыслью я вышел за ворота и остолбенел, испытывая разом целый букет противоречивых чувств, от щенячьей радости до обреченности зверя, попавшего в ловушку, – на пятачке перед пропускным пунктом стоял черный «росинант», а около него прогуливалась моя ведьмочка.

– Ладыгин!

Кто-то бесцеремонно ткнул меня в спину. Обернувшись, я узнал хирурга, с таким энтузиазмом обсуждавшего достоинства Марины. Когда же это было? Кажется, только позавчера.

Теперь хирург – то ли Кузьмин, то ли Кузькин, – разинув рот, таращился на Катю.

– Ладыгин, подскажи секрет! Шикарная женщина…

А Марину он, помнится, назвал «курочкой».

– Слюни подбери, – посоветовал я и с удовольствием отвесил Кузькину-Кузьмину ответную «дружескую» затрещину.

На следующее утро «брат» подвез меня уже к самым воротам клиники. Нетвердым шагом я кое-как миновал пропускной пункт, пошатываясь, добрел до главного корпуса. Душа моя пела, стонала и материлась одновременно. Долго мне так не протянуть, удрученно подумал я, поймав в зеркале отражение осунувшегося незнакомца с лихорадочным блеском в глазах.

– Ладыгин? – прогремел над головой раскатистый голос главного врача.

Именно так он и должен греметь, голос начальства, – над головой. Эта мысль вызвала у меня кривую улыбку.

– Здравствуйте, Борис Иосифович.

Вероятно, улыбка получилась очень уж кривой и вымученной. Штейнберг величаво, как и подобает главному, спустился по ступеням, приветственно кивнул и подозрительно уставился на мою помятую физиономию. Сейчас попросит дыхнуть. Интересно, обойдусь ли я выговором, учитывая отсутствие перегара. Однако предсказатель из меня получился никакой.

– Заболел, что ли? – ворчливо-заботливо пророкотал Штейнберг.

Я растерянно кивнул и просипел:

– Есть немного.

– Непорядок. Нехорошо.

Нехорошо, это уж точно. Чувствовал я себя прескверно. А потому с готовностью поддакнул:

– Ой, нехорошо…

– Значится, так. Ступай домой, отлежись. Чайку там с коньячком… – не веря своим ушам, я внимал отеческим советам, – а лучше с вареньем. Малиновым. А завтра, – эхо начальственного голоса грозно прокатилось по вестибюлю, – чтобы как огурчик! Я понятно излагаю?

Я кивнул, все еще не веря своему счастью.

– Так чего стоишь? Ступай, голубь. И вообще. Мне, это… больные тут не нужны.

Борис Иосифович прошествовал дальше. Я проводил грозную необъятную фигуру шефа растерянным взглядом, недоуменно почесал в затылке, гадая, касается ли последняя фраза только меня или это «вообще».

Однако пора смываться. Пока шеф не вернулся и не передумал. Опасаясь возможной перемены в настроении начальства, я даже в терапию подняться не соизволил, а предпочел позвонить с пропускного пункта.

– Меня, это, сегодня не будет. Приболел я, – очень даже натурально просипел я в трубку. – Ты там передай, что меня Штейнберг отпустил.

– Сам? – ужаснулась-уточнила медсестра.

– Сам.

Не без опасений я выглянул в переулок. Черный «росинант» уже «ускакал». Слегка пришибленный очередной бессонной ночью и неожиданным расположением начальства, я бесцельно побрел по улице, стараясь все-таки выдерживать направление на станцию метро.

– Куда прешь, колхозник?

Разбитый «москвичок» с визгом затормозил в нескольких сантиметрах от моей ноги. В открытое окно выглядывало мрачно-перекошенное широкое лицо.

– Извините, – пробормотал я, отступая к тротуару и поспешно прогоняя мелькнувший в памяти образ долговязой нескладной фигуры на ночном шоссе.

– Засунь свои извинения… Доктор! Ладыгин, ты ли это! – Мордастый выскочил из машины, облапил меня здоровенными ручищами. – Я тебя не ушиб?

– Вроде нет… Чехов?

– Он самый! – маленькие глазки хитро прищурились. – Давненько не виделись. Щас ехал, о тебе вспоминал. А тут, на тебе! Доктор собственной персоной! Ну и рожа у тебя, Ладыгин! Заболел? Или с похмелья душа мается? Тебе куда? Подвезти?

– Начну с последнего, – я хрипло рассмеялся. – Подвезти.

Чехов Юрий Николаевич – до недавнего времени мой самый верный, в смысле постоянный, пациент – отставной сотрудник московского РУОПа, не так давно «вышедший в тираж» в звании полковника МВД и с хроническим расстройством желудочно-кишечного тракта. Кроме этого, Юрий Николаевич страдал также не менее хроническим чувством не то чтобы ненависти, но стойкого презрения к злостным нарушителям закона, а в последнее время – и жестоким разочарованием в жизни. Разочарование это, по моим наблюдениям, было свойственно не одному Чехову, а подавляющему большинству «отставных». Сорокапяти-, а то и сорокалетние пенсионеры, в основном здоровые, энергичные мужики, маялись от когда-то долгожданного, а теперь ненавистного безделья. Часть «отставников» спивалась тут же. Кое-кто находил занятие по душе и «по способностям». Остальные кидались из крайности в крайность – от черных меланхолических запоев до попыток начать новую жизнь и обратно, потому что делать служивые, кроме «борьбы с преступными элементами», как правило, ничего более не умели.

Юрию Николаевичу повезло. По-своему, но повезло. Пополнить шаткие ряды алкоголиков не позволяли многочисленные хронические неполадки в организме – какое, спрашивается, удовольствие от неумеренного возлияния, если приносит оно не долгожданное забвение и облегчение мирских страданий, а хандру, болезненность и неминуемое попадание в нашу клинику на неопределенный срок. Поэтому пить Юрий Николаевич научился в меру. Не сразу, но научился. Пить так, чтобы и душа имела возможность отдохнуть, расслабиться, и тело не особенно страдало.

К тому же, как говорится в народе, профессионализм, если он есть, то пропить его сложно. Уж не знаю истинных причин увольнения полковника Чехова на пенсию – ушел ли он сам или «ушли» его, – но знакомые и бывшие сослуживцы экс-полковника помнили и ценили его профессиональные качества. А потому время от времени Чехов имел возможность прервать осточертевший заслуженный отдых и освежить профессиональные навыки. Как-то раз такую возможность подбросил ему и я.

«Москвичок» Юрия Николаевича, хотя и был стареньким по фактическому возрасту, развалюхой выглядел только снаружи. Движок, любовно и неоднократно перебранный по винтику заботливыми руками хозяина, работал исправно, а в салоне машины наблюдался даже некоторый комфорт.

Я с удовольствием устроил свое бренное тело на удобном сиденье, и Чехов потянулся поменять кассету в магнитофоне.

– Не надо музыки, – запоздало воскликнул я, потому что музыка ассоциировалась у меня теперь только с одним. Но пленка уже закрутилась. От удалого и такого родного голоса солиста «Любэ» у меня навернулась слеза радости и облегчения.

– Так что, выключить? – уточнил полковник.

– Нет, эту оставь.

– Так куда подбросить-то, док? На работу али как?

– Не, Николаич. С работы я сегодня отпущен по причине нездорового вида. А куда… Сейчас поразмыслю…

– Ну, ты размышляй, а я пока все-таки поеду. Для стоянки здесь не самое лучшее место.

Я зевнул и прикрыл глаза. Чтобы лучше думалось.

– Эй, док, просыпайся. Приехали. – Я подумал, у тебя дома небось и пожрать-то нечего. А моя как раз в командировку укатила. На неделю, не меньше. И холодильник забит доверху. И мне скучно. – Чехов выкинул в окошко недокуренную сигарету, поднял стекло. – Так что освобождай транспортное средство. Пойдем, на диване доспишь. Возражения не принимаются.

Куда-то ехать от обещанного дивана, который находится в двух минутах ходьбы, мне совершенно не хотелось. Но на всякий случай – неловко как-то – я осторожно поинтересовался:

– Может, я все-таки домой?..

– Чудак-человек, – рассмеялся Чехов. – Я, между прочим, прекрасно помню, где ты живешь. А почему сюда привез, уже объяснил. Еще вопросы есть?

– Никак нет, товарищ полковник!

Чехов не ответил, только хмыкнул. Мы поднялись в квартиру.

– Есть хочешь, док?

Я прислушался к своим ощущениям и честно признался, что не знаю.

– Понял. Сейчас чего-нибудь сообразим.

– В этот день бог послал им много всякой всячины… – процитировал, точнее, бессовестно перевирал я нетленку, наблюдая, как на столе один за другим появляются разносолы.

– Нет, брат, – рассмеялся Чехов, – моя ни на бога, ни на черта не надеется. Предпочитает, чтобы холодильник всегда доверху затарен был.

В завершение он вынул из холодильника запотевшую полуторалитровую бутылку пива.

– Перешел с водочки на пиво?

Большинством своих недугов Чехов мучился в первую очередь потому, что любил выпить «с устатку» водочки да закусить маринованными грибочками. Проблема заключалась в том, что слегка утомленным Юрий Николаевич чувствовал себя под вечер, а то и раньше, едва ли не каждого дня.

– Ну что ты, док, – искренне возмутился тот, – рановато для водочки. Погоди, еще не вечер. А это, – он наполнил доверху высокие тонкостенные стаканы, придвинул один мне, – исключительно для снятия напряжения. Чтобы лучше спалось. Пей, док, сразу полегчает. Проверено.

– Николаич, я что, выгляжу, как с похмелья? – притворно ужаснулся я, с удовольствием прихлебывая холодное пиво.

– Выглядишь, – Чехов хитро посмотрел поверх стакана. – Но не как с похмелья. Как с хорошего перепоя. Не надо оправдываться, – добавил он снисходительно и одновременно лукаво. – Знаю, что не пил. Вижу.

Здесь я удивился.

– А что еще ты знаешь, о, всевидящий?

– А то знаю, дорогой ты наш Владимир Сергеевич, – Чехов откусил огромный кусок бутерброда и тщательно пережевал, выдерживая многозначительную паузу, – что влип ты по уши в очередную историю.

От неожиданности я поперхнулся. Чехов невозмутимо потягивал пиво.

– Понимаешь, док, – продолжил он, – ты – хороший врач. А я – хороший мент. В смысле профессионал. И этим все сказано. Так что не томи. Давай рассказывай.

– Да что рассказывать…

– Все, с самого начала.

Не знаю, насколько высок уровень профессионализма Чехова-мента. Вероятно, высокий, раз до полковника дослужился. Да не где-нибудь, а в РУОПе. И все же в этот раз Чехов-мент промахнулся. Если он рассчитывает услышать рассказ о чем-то криминально-авантюрном, то ждет его глубокое разочарование – ничем, кроме как, хм, многочасовым траханьем с небольшим перерывом на работу, я последние несколько суток не занимался.

У меня нет привычки делиться с кем бы то ни было подробностями моих взаимоотношений с женщинами. Но то ли это неожиданное и стремительное любовное приключение было слишком уж необычным, то ли переутомился я на ложе любви. И мне захотелось обо всем рассказать: о Мишке, о Кате, о моей странной, болезненной привязанности к этой женщине. Когда я был с ней, мир вокруг исчезал, оставались только я и она. Едва мы расставались, мною овладевало одно-единственное желание – немедленно, сейчас вновь же оказаться рядом с ней. И за это я ее ненавидел.

И я рассказал. Детально, обстоятельно. Рассказал Чехову-другу. А начал с самого начала – с Мишки Колесова. Ведь если бы не он, вряд ли я встретился бы с Катей. Чехов слушал внимательно, не перебивая. Изредка только хмыкал, смеялся или недоуменно качал головой.

– Вот так, – закончил я, – а теперь, мне кажется, я действую по принципу «подпилю у стула ножку»: и не встречаться я с Катей не могу, и встречи наши, это и ежу понятно, добром не кончатся. Для меня это увлечение наверняка закончится так же, как… Слушай, у меня все Мишка из головы не идет. А что, если…

– Если твоя ненаглядная ведьмочка его затрахала? – захохотал Чехов.

Я, оскорбленный, немедленно надулся.

– Извини, Володь, – Чехов вытер выступившие от смеха слезы. – Но, прикинь сам, не все же такие чувствительные, как ты. Может, твоему приятелю она до лампады. Может, она подмешала тебе чего? Приворотного, в смысле?

– Не знаю… – я начал перебирать в памяти, что пил и ел у Кати. Потом уловил смысл вопроса и рассердился. – Слушай, ты, кончай издеваться! Не надо было вообще ничего рассказывать.

– Ладно тебе, шуток не понимаешь.

Чехов подлил еще пива. Я замотал головой.

– Не, я пас. Спать хочу, сил нет.

– Сейчас поспишь. Как ты говоришь ее, Катя… а дальше?

– Не знаю, – я пожал плечами.

– Ну, фамилия, чем занимается. Кем она трудится-то?

– Да откуда я знаю!

– Вспомни, док, – терпеливо произнес Чехов, – вы же о чем-то разговаривали. Слово здесь, другое там – вот тебе и информация.

– Да мы, собственно… и не разговаривали. Не до того было…

– Ну знаешь, Сергеич, – Чехов откинулся на спинку стула, захлопал в ладоши, – я восхищен.

– Да чего уж там, – я скромно потупился.

– Ладно. Где живет твоя пассия, объяснить-то сможешь? Район хотя бы?

– …

Чехов снова захохотал. Отсмеявшись, высказался:

– Да, брат… Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не женат. Что ж, будем плясать от того, что имеем. Знаешь что? Вот тебе телефон, звякни на работу и предупреди руководство, что до завтра ты вряд ли оклемаешься. Чего скривился так? Тоже, понимаешь, работоголик нашелся. Звони, говорю, – он вручил мне телефон, – а то сам позвоню. Скажу, что Ладыгин прикован к постели. К Катиной, – добавил он, ехидно посмеиваясь.

Я слишком устал, чтобы думать, тем более спорить. Рассудил, что Чехов умный, ему виднее, и поднял трубку. Попытка не пытка. Кто же это говорил?

Прибавив голосу болезненности и утомленности, я довольно туманно обрисовал шефу симптомы своего заболевания, ловко увильнул от уточнения диагноза, напомнил, что отпустил меня «сам главный», а под конец совсем уже замогильным голосом сообщил, что чувствую себя настолько скверно, что сомневаюсь, смогу ли завтра встать. Шеф клятвенно заверил, что клиника в мое отсутствие не рухнет, а за моими больными присмотрят.

– Но послезавтра, Владимир Сергеевич, – закончил он сухо, – очень надеюсь увидеть вас на рабочем месте и в рабочем состоянии.

– Ловко ты, – несколько завистливо сказал Чехов, отбирая у меня телефон, – вот теперь можешь идти баиньки. Казанова…

Я не стал вдаваться в подробности, почему и с какой целью он расспрашивал меня про Катю. Кто его знает, может, по привычке. Мент – он и на пенсии мент. А может, из зависти. Облегчив душу неожиданной исповедью, согреваемый мыслью о неожиданных выходных, я завалился спать. Ужа засыпая, слышал, как полковник куда-то звонил, с кем-то разговаривал, спорил, приказывал, уговаривал…

Спал я без сновидений. А когда проснулся, на кухне кто-то негромко разговаривал. С минуту я лежал, всматриваясь в полумрак, пытаясь сообразить, кто бы это мог быть, и прикидывая, не поспать бы еще капельку. Потом пришел к выводу, что встать все-таки придется – выпитое утром пиво настоятельно просилось наружу. После пива вспомнился Чехов, наша утренняя встреча и застольная беседа, а также причина моего пребывания в этой квартире. С трудом я разглядел стрелки на наручных часах: восемь. Интересно, утра или вечера? На полу перед диваном лежал лист бумаги. Я поднял его и отправился на кухню.

Чехов находился в приподнятом расположении духа. Глаза его сверкали охотничьим азартом и энтузиазмом. Он курил, разговаривал по телефону и периодически прикладывался к «сиротской» чашке объемом не менее чем поллитра. Увидев меня, он прикрыл микрофон рукой, возбужденно произнес:

– Выспался, страдалец? Чайник горячий. Там чай, там кофе. Я скоро.

Он снова углубился в разговор. Я машинально взглянул на листок, который все еще держал в руке. Записка была лаконичной: «Уехал. Буду к вечеру. Развлекайся. Не вздумай смыться. Юра».

Я посетил туалет, умылся, поставил разогревать чайник. Полковник все еще разговаривал. Теперь он в основном слушал и делал какие-то пометки в блокноте. В дверь позвонили. Чехов посмотрел на часы, потом вопросительно – на меня. Я кивнул.

– Док, проводи гостя в комнату, будь другом. Скажи, минут через пять приду, – крикнул вдогонку Юрий Николаевич.

Гостем оказался невзрачный худой мужичонка лет шестидесяти. Он глянул на меня настороженно, услышав, что Чехов здесь и просит зайти, бочком прошел в прихожую, так же вдоль стеночки – в комнату. В нем причудливо сочетались желание казаться как можно менее заметным и чувство собственного достоинства.

– Владимир, – я протянул гостю руку.

Тот отчего-то смутился, вытер ладонь о поношенные штаны, пробормотал:

– Кругленький. Николай, – и неожиданно крепко пожал мою руку. Только получив приглашение устраиваться поудобнее, он присел на самый краешек дивана и замер в ожидании.

Чувствуя себя обязанным развлекать странного гостя со смешной фамилией, я включил телевизор, пощелкал кнопки, выбирая канал, пока не отыскал среди бразильских, аргентинских, мексиканских сериалов программу новостей. Безукоризненного вида девушка на экране делилась информацией о последних событиях:

– Нашему оператору по счастливой случайности удалось заснять триумфальный для американской полиции арест этого крупного афериста и мошенника. Посмотрим пленку.

Изображение девушки исчезло, появилась полицейская машина перед входом в шикарный отель. По ступеням спускалась группа людей в штатском, оттесняя любопытных от высокого черноволосого мужчины в дорогом костюме и со снисходительной улыбкой на спокойном лице. Прежде чем сесть в машину, он обернулся к камере и что-то весело крикнул.

– Жаль, что по-английски не понимаю, – посетовал я, – любопытно, что может сказать на прощание «крупный аферист и мошенник».

– Он сказал: «Дорогая, к обеду не жди».

– Вы знаете английский?

Мое изумление, очевидно, не ускользнуло от внимания гостя. Он слегка улыбнулся и пояснил:

– Выучил, пока у Хозяина отдыхал. В тюрьме, – «перевел» он, встретив мой недоумевающий взгляд. – Память у меня хорошая, вот только учиться всегда недосуг было. А на киче чем заниматься? Все в камере да в камере. Вот и учился, пока за хорошее поведение на зону не перевели. Токмо английский я не сильно знаю. Все больше на испанский налегал.

– Вы что, сидели в тюрьме?! А… простите мое любопытсво, за что?

– Убивец я, – будничным тоном ответил мужичонка-полиглот.

Чехов ворвался в комнату со скоростью небольшого торнадо, встряхнул гостю руку, хлопнул по плечу.

– Здорово, Микола. Что нового накопал?

Кругленький зыркнул в мою сторону, потом решил, вероятно, что полковнику виднее, и неторопливо доложил:

– Объект не покидал квартиру до вечера. Аккурат полтора часа назад сел в машину с шофером и погнал вот по этому адресу, – он черкнул в протянутом блокноте несколько строк, – номер машины тоже записал. Квартиру не знаю, подниматься за объектом не стал. Чтобы не отсвечивать, значит. Но тот, видно, никого не застал, потому как вышел из подъезда через четыре минуты двадцать секунд в расстроенном состоянии. Водила с тачкой припарковался около въезда во двор. А объект на такси отбыл до дому. Я там оставил дружана подежурить. Надежный человек. А сам к тебе, Юрий Николаич, подался. Кажись, все.

– Спасибо, Микола, хорошо поработал. На завтра задание то же. Если меня не будет на телефоне, связь держим как обычно. На расходы осталось или еще подкинуть?

– Есть пока.

Микола помялся.

– Говори, говори, – заулыбался Чехов. – Чего робеешь?

– Ты, это, Николаич, книжку какую дай почитать, а?

– Что за вопрос, выбирай, – Чехов широким жестом указал на книжные полки. – Тебе какую: детектив, фантастику?

– Мне бы историческое что…

– Момент, – полковник прищелкнул пальцами, выудил с полки двухтомник, – держи. Стоящая вещь.

– Я пока одну возьму, – Кругленький вернул второй том, степенно попрощался и бочком выскользнул за дверь.

Пока хозяин провожал гостя, я взял отложенный в сторонку второй том: «Столпы земли» Кена Фоллетта. Действительно, стоящая вещь.

Чехов вернулся, оживленно потирая руки. Я не удержался от реплики:

– Колоритные у тебя знакомые. Он что, агент? Или как там у вас эта должность называется?

Чехов хохотнул, упал в жалобно заскрипевшее кресло.

– Поясняю популярно. Первое. Агентов в квартиры не приглашают. Второе. Агентов специально никому не представляют. Третье. Коля Кругленький – мой бывший сосед. В прошлом – токарь высшего разряда, головастый мужик. Мудрый. И духом силен, даже на зоне не сломался. Микола не какой-то там зэчара зачуханный. А по сути даже и не преступник. Время от времени я подкидываю ему работенку на прокорм – после отсидки работу вот так запросто не найдешь, да еще в его возрасте. А мне для дела, потому как знаю – человек он надежный и умный. А что к Хозяину попал, не его вина. К тому же свое он отсидел. Вышел досрочно, скостили срок за примерное поведение.

– Я так понял, он кого-то убил?

– Ага. По ошибке топором зарубил. Пошли ужинать.

– Не понял? – не унимался я, догоняя Чехова в коридоре. – Как можно зарубить топором по ошибке?

– Можно, док. И не такое можно. А на Миколу ты не косись. Он мужик честный, сам с повинной пришел. А что ошибся, так с кем не бывает? Темно было, думал теща, оказалось – жена. Порежь лучше сырок. А я воду для пельменей поставлю.

Сколько знаю Чехова, не могу понять, когда он шутит, а когда говорит всерьез.

– Так вот, – Юрий Николаевич вынул стопки, бутылку водки, поймал мой протестующий взгляд, ухмыльнулся, – без этого, брат, хорошего разговора не получится. А сказать мне есть много что интересного. Пока ты дрых… Да ладно, не оправдывайся. Кобель кобеля завсегда поймет. О чем я, значит? Ага, так вот, пока ты дрых без задних ног, мы с Колей Кругленьким работали в поте лица. Но об этом потом. Скажу только, что чутье меня не обмануло. А пока расскажу тебе любопытную историю с научно-фантастическим уклоном. Эдакую историческую сказку.

– Так это сказка, научная фантастика или историческая справка? – потребовал я уточнения.

– Ты к словам не придирайся. От названия суть истории мало изменится. А вот как ее воспринимать, сам решай. – Чехов поднял стопку, я, смирившись с необходимостью возлияния, последовал его примеру. – Ну, будем.

Полковник одним махом опрокинул содержимое стопки внутрь, прислушался к ощущениям, довольно выдохнул:

– Хорошо пошла!

Некоторое время мы молча поглощали еду.

– Ну, между первой и второй, как говорится… – Чехов поднял бутылку.

– Николаич, – взмолился я, – пощади. Ты же знаешь, я вот так, по-вашему, не могу.

– А никто тебя и не заставляет, – резонно заметил Чехов. – Ты, главное, компанию поддержи. Я сам теперь, можно сказать, умеренно выпивающий. Клянусь, за три недели – ни-ни, только пиво. Ну, твое здоровье! Стопочку-то подними, дорогой товарищ, уважь старика, – он прищурился.

Я пригубил, потянулся за закуской, прикидывая, насколько реальна лично для меня угроза алкоголизма, если я так легко попадаюсь на удочку «Я тебя уважаю. А ты меня?»

– За тобой история, – поспешил я напомнить, едва полковник положил вилку.

Тот сыто рыгнул, достал сигарету, вальяжно чиркнул зажигалкой.

– Не боись, тебя спаивать в мои намерения пока не входит. Не доверяю я другим врачам.

– А мне, значит, уже доверяешь?

– В меру. По крайней мере, знаю, что если не вылечишь – все доктора по сути немного шарлатаны, – то уж на тот свет точно не отправишь. По дружбе. Слушай лучше сказку. История человечества, как тебе, вероятно, известно, – это, по сути, история войн: объявленных или необъявленных, локальных или крупномасштабных, холодных или, хм, с огоньком. Трудно сказать, кому первому пришла в голову эта гениально-бредовая идея… Мне, во всяком случае, имя этого человека неизвестно. Дело в том, что военачальники всех времен и народов сталкивались с одной и той же неразрешимой проблемой. А именно с человеческим фактором.

– То есть?

– Сейчас поясню. Пока доблестные воины рубили друг друга почем зря мечами и боевыми топорами, еще куда ни шло. Вот тебе враг, а вот – друг, товарищ и брат по оружию. Но даже и тогда шпионам или, например, курьерам приходилось несладко. Представь себе, выбрасывается разведывательно-диверсионная группа где-нибудь в тылу противника…

– Эк ты перескочил, от боевых топориков к РДГ.

– Да это не важно, важна суть, понимаешь? Возьмем, к примеру, Вторую мировую войну. Забрасывают нашего человека на нашу же оккупированную немцами территорию. Пробирается в деревню к какой-нибудь бабушке, которая его накормит, напоит, от врагов в подполе спрячет. Все просто. «Бабуль, немцы есть?» Бабуля охотно расскажет, что знает, да еще пойдет пошукает, с соседями пошепчется, чтобы родной армии или партизанам помочь. Но это пока боевые действия велись на нашей территории. Когда же немцев и их союзников стали теснить, ситуация резко и непредвиденно изменилась. Наши же перли вперед со страшной силой, не было ни времени, ни возможности просчитать действия, подготовить базу для диверсионной работы в тылу противника, на его территории. Прикинь, выбрасывают нашего диверсанта где-нибудь под Берлином. Пробирается он в немецкую деревню, и что? Спросить: «Немцы есть?» Да там кругом немцы. Есть, конечно, сочувствующие, да как их распознать? А тут еще еда кончилась, устал, приболел, трое суток, почитай, без сна. Вот и гибнет диверсант, задание своего командования не выполнив.

Мне пока было непонятно, каким боком деятельность разведывательно-диверсионных групп могла быть связана с событиями дня сегодняшнего. Тем более с событиями, произошедшими не с какими-то там шпионами, а со мной. Там – шпионские страсти, а тут – «люблю, трамвай куплю». Где связь, спрашивается? Но я пока предпочитал помалкивать о своих сомнениях. Тем более что «сказка на ночь» в сольном исполнении полковника меня заинтриговала.

– Впрочем, – продолжил Чехов, воодушевленный моим вниманием, – людей у нас никогда не жалели. Да и большие потери среди РДГ, то бишь разведывательно-диверсионных групп, были загодя запланированы. Поэтому и выбрасывали их не две-три, а по десять-пятнадцать зараз. Кто-то на врага нарвался, кто-то с голодухи загнулся. Выполнила одна группа из, скажем, десяти поставленную задачу – цель считается достигнутой. И не важно, какими средствами. А что до погибших, так они же солдаты, работа у них такая, а на место одного погибшего двое других найдутся, страна большая… Но если в качестве диверсанта можно использовать практически любого сообразительного парнишку, наскоро прошедшего усеченный вариант «курса молодого бойца», то на подготовку крутого спеца требуются годы, в лучшем случае месяцы. Поэтому профессиональных летчиков или, к примеру, снайперов старались беречь, чтобы использовать длительное время и с максимальной отдачей. Начали препараты всякие использовать, типа колы. Сначала американцы стали скармливать его своим летчикам, потом и нам поставлять.

– Ну, что такое кола, я знаю. Но ведь этот транквилизатор, а по сути легкий наркотик, взбадривает человека на достаточно короткое время.

– Вот именно. Скушал такую наркотическую «конфетку» в шоколадной обливке – и несколько часов отменной работоспособности тебе обеспечено. Почувствовал приближение усталости – скушал еще конфетку. Но сколько может человек так выдержать, да при этом отменную реакцию сохранять? Сутки, двое, трое? А дальше?

– Да за это время можно сто-о-олько наворотить!

– Ситуации бывают разные. А что, если за эти трое суток не успел завершить операцию? Или скрываться пришлось? На четвертый день уже никакая кола не поможет. Организм потребует отдыха, пищи, тепла…

– Питья, – подсказал я, вспоминая свое состояние не далее как сегодня утром. И это при том, что спать урывками я все-таки умудрялся, а ел и пил вдоволь. И не нервничал, а сплошное удовольствие получал. Единственное, что меня заботило, это прибыть вовремя в клинику да пациенту в вену вместо глюкозы ненароком це-два-аш-пять-о-аш не вкатить.

– Питья, – согласился полковник, разлил водку в стопочки. – Чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями.

– И наоборот, – дополнил я тост.

– Во-во, а то иногда и можешь, да не хочешь.

– Ну, это уж такая уродина должна быть. Или дура набитая. Вот, казалось бы, при чем здесь ум, а по мне так…

– Кто о чем, а лысый все о расческе, – полковник посмотрел на меня с сожалением. – Вообще-то я не секс имел в виду. Эх, док! Не доведут тебя бабы до добра! Стервы они все.

– Но почему же все, – возразил я неуверенно, – вот, например, Марина…

При воспоминании о Марине у меня заныло сердце. Какой же я все-таки поросенок.

– Не мучайся, – посоветовал Чехов, – помиритесь. У вас просто кризис в отношениях назрел. Я читал, через такие кризисы время от времени все пары проходят.

Он старательно размазал по остывшему пельменю кусочек сливочного масла, капнул немного острого соуса и украсил майонезом.

– Не учи жить, доскажи лучше свою сказку. От себя еще могу сделать дополнение по существу. После нескольких суток подобной работы на износ, когда человек сохраняет максимальную работоспособность благодаря тонизирующим препаратам, ему требуется отдых по полной программе со всякими восстановительными мероприятиями и из расчета две-три недели за каждый отработанный день.

– Точно. Уже после войны разработали немереное количество других препаратов подобного, стимулирующего действия, на органической, синтетической основе. Но главного препятствия, собственно сути стоящей проблемы ни один препарат не устранял. Во-первых, максимальная и беспрерывная – без перерывов на сон и отдых – работоспособность обеспечивалась на какие-то жалкие часы, считаные сутки. Потом неизменно вставал вопрос о еде, отдыхе и многом другом. Сколько еды может унести на себе человек? А ведь еда не самое главное, что ему тащить приходится: оружие, боеприпасы, средства защиты. В тылу противника, пардон, даже погадить целая проблема.

– Чего же тут проблематичного? Выбрал кустик попушистее…

– Черта с два. Кустик ты выбрать не можешь хотя бы потому, что вынужден несколько часов подряд практически неподвижно оставаться на одном, тщательно замаскированном месте. Так что не пушистый кустик выбрал, а взял специальный пакетик, отложил в него личинку, помочился. А пакетик с собой забрал, чтобы дерьмо свое врагу не оставлять в качестве улики. Но главное даже не это. А то, что человек не перестает быть человеком со всеми присущими ему слабостями и недостатками.

– Человеческий фактор…

– Он самый, – Чехов хрустнул огурчиком, – даже подготовленный профессионал продолжает испытывать какие-то чувства. Пусть не жалость или сострадание к невинным жертвам, – все это из него еще в учебке выбили, но остается инстинкт самосохранения, радость, ненависть, боль, наконец. Могу привести реальные примеры. Да вот, например, не так давно это было. Про такую операцию, как «Буря в пустыне», слышал?

– Общее представление имею. Кино смотрел.

– А больше тебе, как мирному обывателю, знать и не надо. Так вот, во время этой операции на территорию Ирака выбросили разведывательно-диверсионную группу сил специального назначения Великобритании. Ребята выбрали позицию, нашли сухой овражек, с которого хорошо просматривалось интересующее их шоссе, окопались, замаскировались более-менее, чтобы с дороги видно не было. Сидят, ждут. По этому шоссе тогда – или в том числе по этому шоссе, не важно – нехорошие дядьки-иракцы перегоняли «Скады» – ракеты такие, которыми кидались по Израилю, чтобы втянуть его в войну с арабскими странами. Целью спецов было отслеживать передвижение машин с ракетами и по возможности их уничтожать. Сидят, значит, ребята, выполняют задачу, все путем. А недалеко мальчонка лет двенадцати то ли коз, то ли овец пас. Одна овечка отбилась от стада, погулять пошла. Пацаненок отправился ее искать да на этот самый овраг и наткнулся. А там дядьки в камуфляже, с оружием, да явно не родные. Понятно, что не на пикник пришли. Ребята растерялись, пацана попытались подозвать, чтобы нейтрализовать на время, пока место засады не переменят. Фью-фью-фью, эй, мальчик, пойди сюда, конфетку дадим. А мальчик не повелся и свалил оттуда. Идите, говорит, на фиг со своей конфеткой. Отловить его тоже не удалось, а ликвидировать…

– В смысле, убить? – я выронил пельмень.

– Я предпочитаю термин «ликвидировать». Короче, пристрелить пацаненка у ребят рука не поднялась Как же, ребенок ведь. А на некотором расстоянии от овражка дислоцировалась иракская зенитная батарея. Куда этот юный иракский патриот и прибежал. Быстрее, говорит, там в овраге враги прячутся. Ему не поверили, сказали, иди-ка ты, мальчик, на хрен, играй в другом месте. А пацан умный попался да настойчивый. Смотрит, солдаты грузовичок ремонтируют. Он к ним. Пойдемте, кричит, скорее, а то враги смоются. Солдаты грузовичок бросили и пошли овражек проверять. Чисто на всякий случай. Короче, из всей разведывательно-диверсионной группы только один спасся, в Сирию ушел. Остальных – кого отловили, кого пристрелили. А главное, задание группа до конца выполнить не смогла. И все из-за чего? Из-за гуманизма. А сколько наши в Афгане так прокалывались… Давай выпьем, помянем братков. Сколько моих дружанов там полегло…

Мы выпили, не чокаясь. Полковник молчал, думал и мрачнел на глазах. Тут-то я и ввернул свой вопрос, чтобы отвлечь его от горьких раздумий.

– Слышь, Юрий Николаич, сказка твоя – заслушаешься. А ко мне она какое отношение имеет?

– Это была не сказка, – назидательно произнес Чехов, – а историческая присказка, основанная на вполне реальных событиях. Сказка началась потом… Лично к тебе отношение она имеет довольно косвенное. Какое, сейчас поясню. Ты пока слушай и внимай. К концу семидесятых в нашей стране уже полным ходом велись исследования преимущественно в одном направлении – как и что надо сделать, чтобы создать солдата, которого в течение длительного времени не мучили бы не столько жажда или усталость, сколько сомнения типа «прав – не прав», «этично – не этично», а также «мои интересы – интересы дела». То есть создать эдакого воина… – полковник прищелкнул пальцами, подбирая слова.

– …без страха и упрека, – тихо закончил я его фразу.

– Вот именно. Без страха и упрека. Начисто лишенного сомнений, колебаний, чувств. Денег на это дело выделялось немерено. Свою роль сыграла угроза ядерной войны, концепция превентивного, опережающего то есть удара в случае войны. Теорией, естественно, не ограничивались. Эксперименты проводили, в основном, на людях. Кто-то из «подопытных» участвовал добровольно, другие и знать не знали, что… м-м-м… науке неоценимую помощь оказывают. А кто-то знал, да выбора у него не было. А потом все кончилось. Разоружение, новая стратегия, иная концепция. Исследования и эксперименты не прекратили, но тоже переориентировали. В мирное русло – разработка эффективных методов лечения психических недугов, реабилитационные мероприятия типа снятия нервно-психического напряжения и предупреждения стрессов и так далее.

– Но это же здорово? – Кому, как не мне, врачу, знать, что если бы люди меньше дергались по каждому поводу и немилосердно дергали при этом окружающих, здоровья у всех прибавилось бы на порядок.

– Конечно здорово. Но вот что любопытно, исследования при этом не только не рассекретили, а, напротив, запрятали еще дальше от лишних глаз и ушей. Существующие лаборатории закрыли, сотрудников уволили или перевели в другие отделы. А вскоре большинство из них были приняты на работу в неприметные маленькие и почему-то тщательно изолированные лаборатории при самых неожиданных организациях, например Комитет по делам просвещения маргинальных слоев населения. Или Научно-исследовательский институт по проблемам взаимоотношений Запада и Востока.

– А есть такие? – полюбопытствовал я.

– А кто их знает. Может, и есть. Конец этой сказки, как ты понимаешь, еще не написан. А так, собственно, все.

Чехов закурил очередную сигарету и замолчал, безмятежно разглядывая основательно запыленный плафон. Я тоже упрямо молчал, прекрасно понимая, что полковник желает поломаться и ожидает наводящих вопросов. Потянулись минуты. Чехов самым бессовестным образом развлекался непринужденным пусканием дымных колечек.

Глава 6

Первым не выдержал я. Что, если этот садист больше вообще ничего не скажет? С него станется. И я так и не узнаю, что же они там «накопали» с Миколой. А главное, зачем Чехову понадобилось, чтобы завтра я не ходил в клинику? Утром мне было все до лампочки. Но теперь, немного оклемавшись, я уже жалел о содеянном, так как отчетливо осознавал, чем эта мнимая болезнь может для меня обернуться. Я приструнил разыгравшееся было воображение. Хочешь не хочешь, а положение срочно надо было спасать.

– Кстати, – я взял бокал с яблочным соком, задумчиво заглянул в него, но ничего интересного там не нашел, – ты что-то говорил о каких-то делах. Что бегали сегодня с Колей, вкалывали…

– Да, пришлось потрудиться, – благодушно подтвердил полковник и выпустил несколько колечек дыма одно за другим.

– Чехов, – сказал я с укоризной, – кончай тянуть кота за хвост. Попади еще ко мне в руки. Клизмами замучаю.

– Шантажист чертов, – проворчал полковник, сдерживая смех. – Так уж и быть, слушай. Как и что, рассказывать не буду, только факты. Щас только еще треснем для поддержки духа.

– Что, старина, все так плохо? – посочувствовал я, принимая стопку с «освеженным» содержимым.

– Чтоб нам всегда! – не уточняя, что именно и в каких качествах, Чехов выпил. – Для поддержки твоего духа, бедолага.

Ударение он сделал на слове «твоего», а «бедолага» произнес вообще с таким душевным надрывом, что я поперхнулся отравой, в народе именуемой «водкой», и надолго закашлялся. Чехов поспешил на помощь и исключительно из лучших побуждений хорошенько врезал меж лопаток. Но немного перестарался. Я полетел вперед вместе со стулом и, не желая пошло угодить физиономией в тарелку с пельменями, уперся руками в скользящую поверхность стола.

– Тяжелая у тебя рука, – высказался я сдержанно, обозревая в прямом смысле собственноручно учиненный на столе погром.

Пока мы сообща вытирали пролитые жидкости и по мере возможности разделяли перемешанные закуски, я имел возможность отдышаться, а полковник – подготовить свое выступление. Кое-как восстановив порядок и чистоту, мы вернулись на свои места. Полковник в волнении закурил еще одну сигарету, тогда как первая, прикуренная ранее, дымилась в пепельнице.

– Значит, слушай. О девочке твоей, кроме того, что она Катя, по-прежнему почти ничего не известно. Но это пока. И кое-что все же имеется. Но буду по порядку. Когда ты завалился спать, я разыскал Колю Кругленького, дал ему ЦУ, а сам погнал к тебе на работу.

– Зачем? – удивился я.

– Ты же говорил, что вчера тебя встречали. Вот я и рассудил, что, ежели эта красотка по каким-то нам пока неизвестным причинам на тебя так здорово запала…

Я обиделся.

– А ты не допускаешь мысли, что девушка в меня просто влюбилась?

– Допускаю, – легко согласился полковник, – но только как крайнюю версию и очень теоретически. Сам я ее еще и не видел, но, судя по твоим рассказам и эпитетам в ее адрес Миколы, думаю, что – только без обид – в любовь и прочие глупости эта милая стервочка верить перестала лет пятнадцать назад, а то и поболе. Возможно, конечно, что она помешана на почве секса или, как та Тамара, отлавливает мужиков, чтобы потом пользовать нашего брата на всю катушку, а после пустить в расход.

– Чехов! – я возмутился, но мысленно признал, образ царицы Тамары очень удачно подходил для сравнения.

– Вот именно, Чехов! Если б не он – я, то есть, – неизвестно, где бы ты сейчас прохлаждался, а может, уже и остывал бы, как знать?

– Ну, это ты загнул! Остывать у меня пока намерений нет. И не будет в ближайшие несколько десятков лет. А сейчас я бы преспокойно спал или смотрел какую киношку у себя на Смоленском.

– Ха! – с сарказмом отозвался Чехов. – И еще раз «ха!». Ровно в четырнадцать ноль-ноль у ворот клиники некоего доктора Ладыгина уже поджидала «девятка» черного цвета с номерным знаком ноль-восемь-шесть-е-у.

– Ну и что? – фыркнул я. – Она и вчера меня там поджидала. Чтобы отвезти к прекрасной королеве, а не на городскую свалку в остывающем состоянии. К тому же сегодня меня на работе не было бы и без твоей помощи.

– На работе – да, – полковник важно выпрямился, – но не дома! Погоди. «Девятка» ждала тебя до упора. У меня дел еще было невпроворот. Поэтому, как только прибыл Микола, я оттуда свалил. Когда Кругленький со мной связался, он сообщил, что без двадцати три некая красотка стервозного вида покинула «девятку», едва не разбив при этом в сердцах дверцу, села в таксо и отправилась… Куда бы ты думал?

– В свою квартиру, вероятно.

– Почти угадал. «Девятка» поменяла дислокацию и осталась в засаде у клиники. А дамочка отправилась в уютную холостяцкую квартирку в Лыткарино, где накануне вы так чудесно проводили время.

– Значит, в Лыткарино! – обрадовался я пробелу в знаниях. – То-то я думаю, местность знакомая. А почему «почти угадал»?

– Да потому что квартирка эта не ее! – Чехов в нетерпении вскочил и принялся расхаживать по кухне.

– А чья же? – немало заинтригованный, я не отрывал от него глаз.

Полковник остановился и замогильным голосом произнес:

– Небезызвестного тебе Михаила Александровича Колесова!

Повисла тишина. Чехов с торжествующим видом навис над столом, я ошеломленно хлопал глазами. Несколько оправившись от шока, неуверенно предположил:

– Мишка ведь в отпуске, всем сказал, что уезжать собирался. Может, он оставил Кате ключи, попросил присмотреть за квартирой… А может, они вообще вместе жили?

– Ха! – еще раз с чувством повторил Чехов, приходя в движение. – Доктор, я смеюсь вашей наивности! Ну, пошевели мозгами для разнообразия! Даже я, посторонний человек, и то сразу просек, что тут что-то нечисто… Хотя о чем это я? – пробормотал он. – Я же не докторишка какой-нибудь.

Я хотел было обидеться, но решил, что сейчас не время. Он же не со зла, а так, по привычке. Мент, он и есть мент, что с него взять. Успокоив себя таким немудреным способом, я вежливо поинтересовался:

– А ты что об этом думаешь?

– Наконец-то спросить догадался, – фыркнул Чехов, можно подумать, что до сих пор я ему и рта не давал открыть. – Лично я думаю, что о совместном проживании вышеупомянутых особ и речи быть не может. Не того они характера люди, чтобы с кем-то на одной жилплощади сосуществовать. Оба – птички вольные, свободолюбивые. Кстати, сказочку еще не забыл? Возможно, она имеет продолжение. Твой дружок Колесов вот уже несколько лет трудится начальником лаборатории спектрального и какого-то там еще, бактериологического, что ли, анализа. Официально лаборатория относится к Управлению по техническому надзору, по крайней мере, сотрудники лаборатории именно оттуда получают ежемесячную заработную плату. За какой такой техникой надзирает данное управление, выяснять я не стал – ясен хрен, тут все легально. А вот к лаборатории мне даже подойти не удалось. Да что там подойти! Я и нашел-то ее с трудом, исключительно благодаря старым связям. Когда же я подъехал с вопросом, а чем же эта лаборатория, собственно, занимается, приятель мой, с которым мы еще лет десять назад спина к спине от бандитов отстреливались, вежливо, тихо так поинтересовался, каковы мои политические взгляды и все ли у меня в порядке в семье.

– Что можно интерпретировать как «тема для обсуждения закрыта»?

– Мягко говоря, да, – скорбно подтвердил полковник, – мягко говоря…

До меня наконец начало доходить, что мы тут не методы рыбной ловли обсуждаем, а коснулись действительно чего-то серьезного. Я встрепенулся.

– Слушай, а ты уверен?.. – я выразительно обвел глазами кухню. – Ну, что ничего секретного мне не выболтаешь, за что потом схлопотать можно?

– А хоть и выболтаю? Плевать я хотел. – И неожиданно заорал благим матом куда-то в потолок: – Срал я на вас всех с высокой башни!

Я аж на стуле подпрыгнул. Фи, поручик, какие гадости, право слово. Хорошо, что дам нет. Чехов расценил мою кислую мину по-своему.

– Не боись, – подмигнул он мне, – здесь все чисто. Давай-ка соберем все известные нам факты воедино. Дополняй, если что пропущу. Итак, доктор Ладыгин, человек со всех сторон порядочный и репутации своей связями с преступными элементами не запятнавший, случайно… Подчеркиваю, случайно наталкивается на своего старинного приятеля Михаила Колесова. Колесов – приличный, судя по всему, умный и обеспеченный человек – находится на момент своего обнаружения в состоянии совершенно паскудном. А именно: голоден, оборван, основательно потаскан и ничегошеньки не соображает. И не говорит. Он говорит?

Я энергично замотал головой. Чехов вновь вскочил и возобновил хождение по кухне.

– Ниточка, ведущая к тайне Колесова, только одна – телефон некоей Катерины. Доктор вызванивает Катерину, интересуется Колесовым, не раскрывая при этом никаких фактов. Катерина изображает из себя женщину-вамп и немедленно затаскивает беззащитного доктора в свою постель.

Тут я поморщился.

– Такая формулировка меня категорически не устраивает.

– Ах так? Лады. Катерина – красавица и, несомненно, умница, наш доктор на глупых баб не западает – ловко соблазняет влюбчивого простачка Ладыгина и устраивает ему чертовски приятный, но крайне изнурительный любовный марафон.

Я тяжело вздохнул, но на этот раз от комментариев воздержался. Все-таки доля правды в словах Чехова имелась. Он был прав по целым трем пунктам: я влюбчивый, в женщине, помимо всего прочего, я ценил еще и ум, и меня действительно соблазнили, о чем я, собственно, ничуть не жалею. Внезапно мне смертельно, до одури захотелось увидеть свою коварную соблазнительницу.

Полковник между тем выдержал паузу, убедился, что возражать открытым текстом я более не собираюсь, и удовлетворенно продолжил:

– Вышеозначенная Катерина по неизвестным причинам проживает или только делает вид, что проживает, это мы еще обмозгуем, в квартире того самого Колесова, который и дал Ладыгину ее телефон в качестве контактного, а теперь отдыхает в психиатрическом отделении, в простонародье именуемом «дуркой». – Чехов перевел дух и промочил горло глотком сока. – Следуем далее. Последнее, что известно о Колесове, – это что он ушел в длительный отпуск и, предположительно, уехал. Однако сия информация поступила все от той же Катерины, следовательно, запросто может быть «дезой». По счастливой случайности, проезжавшей мимо на машине…

– А именно задрипанном «москвичонке», – мстительно съязвил я.

– Поправка не принимается. Итак, по счастливой случайности, проезжавшей мимо на машине, Ладыгину удается ускользнуть из цепких ручек вампирши Катерины, которая немедленно начинает активные, я бы даже сказал, чересчур активные, подозрительно активные поиски утерянного объекта. Около клиники выставляется засада, которая снимается только через несколько часов по причине явной бессмысленности. Далее Катерина навещает квартиру доктора…

– Чего?! – я оторопел.

– Не успел сказать, – Чехов нетерпеливо пожал плечами, – ты же меня все время перебиваешь. Глянь адресок, что мне Кругленький черканул в блокноте. Квартира там не указана, но дом-то твой. Из чего делаю однозначный вывод – Катенька пыталась застукать тебя дома. Не спрашивай, почему так думаю, просто поверь опыту старого сыщика.

Дом в блокноте действительно был указан мой.

– Ну дела!

– Пр-р-равильно! Добавляем еще один пункт. Как утверждает доктор, ни своей фамилии, ни тем более домашнего адреса вышеозначенной особе он не сообщал. Ведь не сообщал, нет? – Он на секунду вперился в меня глазами, но тяга к ораторскому искусству победила, и допрос с пристрастием был на время отложен. – Тем не менее особа эта знает о Ладыгине достаточно много. К сожалению, не известно точно, насколько много. Вопрос: откуда? Ответ неизвестен. Убедившись, что хозяин квартиры отсутствует, Катенька также оставляет около дома засаду, сама же возвращается в Лыткарино, в квартиру Колесова.

– Насчет фамилии, честно говоря, не уверен… – промямлил я, памятуя о добровольном признании. – Кое о чем мы все-таки говорили. Точнее, она спрашивала, я отвечал. Но домашнего адреса точно не говорил! И про Мишку молчал, как аквариумная рыбка.

– Ага! – радостно вскричал полковник. – Значит, тебе уже тогда что-то во всем этом показалось подозрительным! Иначе почему бы ты помалкивал?

«По привычке», – чуть было не ляпнул я, но вовремя сдержался, понимая, какую бурю негодования со стороны полковника способно вызвать подобное легкомысленное заявление. И тут же усомнился: а только ли по привычке? Передо мной как наяву мелькнуло видение Кати, поднимающейся по ступеням. Вот она с улыбкой поворачивается ко мне… «Здесь есть еще одна дверь…»

– Слушай! – я тоже вскочил, в волнении забегал по кухне. Точнее, попытался забегать, потому что на пути то и дело натыкался на Чехова. – В Мишкину квартиру ведут две двери: одна на пятом этаже, другая – через пристройку. Катя пользуется верхней дверью, потому что, по ее словам, в нижней замок заедает.

– Ну?

– Не знаю… – я растерялся. – Просто подумал, зачем все время круги по ступенькам нарезать, если можно замок отремонтировать?

– А может, у нее вообще ключа от нижней двери нет? Квартирка-то, тю-тю, не ее! – в восторге от собственного открытия Чехов хлопнул ладонью по столу. Посуда звонко брякнула.

Этот звук вызвал у меня чувство зверского голода.

– Слушай, я чего-то есть опять хочу.

– Я тоже, – признался Чехов. – Перенервничали, наверное. Я, когда нервничаю, всегда есть хочу. Сейчас что-нибудь сообразим.

Мы сообразили второй ужин, который по объему не уступал первому, но на этот раз, к моему великому облегчению, сопровождался лишь остатками пива.

Расправившись с ужином, мы перешли в гостиную, где и продолжили нашу беседу.

– Теперь понимаешь, почему я настаивал, чтобы ты взял завтра еще один выходной? – снисходительно поинтересовался Чехов, выпуская густое дымное облако.

– Нет, – честно признался я, натолкнулся на укоряющий взгляд полковника и быстренько сообразил: – Наверное, чтобы Катя меня временно потеряла?

Полковник шумно, с видимым облегчением выдохнул.

– Вот именно. Потеряла, забеспокоилась, потом запаниковала и начала действовать.

– А мы бы не ломали головы, присматривали за ней и делали соответствующие выводы.

– Ну, что-то в этом роде. Поздно уже, спать пора, – Чехов затушил сигарету, продолжительно зевнул. – Давай-ка по-быстрому составим план действий на завтра и – на боковую.

Я, хотя и проспал весь день, чувствовал себя вполне созревшим к ночному отдыху. Приятная тяжесть в желудке также не способствовала активным размышлениям. Поэтому довольно лениво я предложил:

– Ты предлагай, а я одобрю.

После короткого спора было решено, что мне не следует шататься завтра по городу, «чтобы не отсвечивать». Катей и другими подозрительными личностями займется Чехов, я же останусь на телефоне и буду осуществлять связь между ним и Кругленьким.

– А у меня завтра тренировка, – вспомнил я с огорчением.

– Тренировка – дело святое, – согласился Чехов, – поймаешь тачку и дуй в спортзал. Почему нет, вряд ли кому придет в голову тебя там искать.

Тогда я поведал, что именно у спорткомплекса состоялось мое первое свидание с Катей.

– Надо же! – восхищенно воскликнул Чехов. – Везде засветиться успел! Следовательно, спортзал отпадает. Интересно, дружок твой уже оклемался? – спросил он без всякого перехода. – Мог бы нам поведать чего-нибудь.

– А кто его знает? Может, и оклемался. Меня же сегодня на работе не было. И завтра не будет. Так что до послезавтра этот вопрос, к сожалению, останется закрытым.

– Почему же? – возразил Чехов. – Для тебя доступ в клинику пока закрыт, это факт. Но кто мешает появиться там мне?

Я посмотрел на него недоверчиво.

– Ну заявишься ты. И что скажешь? Ты же теперь даже не мент. Ты «мент на пенсии».

– Что сказать, я найду, не сомневайся. В крайнем случае скажу, что ты места себе не находишь, так за друга переживаешь. А твоему собственному выздоровлению это отнюдь не способствует. А я, в свою очередь, переживаю за здоровье своего драгоценного доктора, потому и решил сгонять в клинику, чтобы поинтересоваться, нет ли каких новостей. Как, ты говоришь, фамилия этого психиатра?

– Крутиков Володя. Небольшого роста такой, крепенький. Только я тебя об этом не просил, – предупредил я железным голосом.

– Само собой! Исключительно по собственной инициативе. А у тебя вообще постельный режим. Так что спи спокойно, дорогой товарищ. Чехов все устроит.

* * *

Катя металась по квартире не в силах успокоиться или на что-нибудь отвлечься. Обычно она доверяла своей интуиции, потому что внутренний голос обычно советовал ей дельные вещи, заблаговременно предупреждал об опасности и помогал выбрать из нескольких вариантов решения самый оптимальный.

Когда все единодушно склонялись к выводу, что неизвестно откуда вынырнувший Ладыгин – лицо совершенно случайное и безвредное, внутренний голос ей шепнул, что доктор объявился не просто так. Об том же свидетельствовала и мелкая ложь Ладыгина то в том, то в ином вопросе. Что это? Патологическая привычка приврать, сделать заначку от жены, приукрасить свои достижения и поднять значимость собственной персоны? Или хитрый, хорошо продуманный ход? Если доктора открыто уличить во лжи, которая и не ложь, собственно, а так, здесь промолчал, там недоговорил, то сразу станет понятно, что к нему проявляется повышенный интерес.

Просто так, как говаривал мудрый Воланд Булгакова, «и кирпич на голову не свалится». Да и не был Ладыгин никогда женат, так что поднатореть в бытовом мелком вранье шансов у него, по сравнению с другими, более несчастливыми собратьями, было немного. Разве что в детстве научился, пока изворачивался в душеспасительных беседах с дотошной мамашей.

Давить на Ладыгина, открыто расспрашивать его о Колесове Катя не решалась по тем же причинам. Опасалась спугнуть, выдать свой повышенный интерес к Михаилу.

А интерес ее к данной персоне был более чем повышенный. И возник он не вчера и даже не после того, как Колесов «уехал в отпуск», а гораздо раньше. Колесов был не просто сногсшибательный самец, а к тому же умница и джентльмен. Вот только ум его, кроме как профессиональные сферы, никаких других областей жизни не затрагивал. Иначе как могло получиться, что ее, Катю, Колесов упорно игнорировал?

Возможно, именно последнее обстоятельство, а вовсе не достоинства Колесова, способствовало тому, что Катя втайне сходила с ума по этому очаровательному шкафу с профессорскими мозгами.

В мужчинах Катя разбиралась и обращаться с ними умела. Положа руку на сердце следовало признать, что это был едва ли не единственный, по крайней мере самый ценный, Катин талант. Открылся он давно, Кате на тот момент еще и пятнадцати не стукнуло. Юный возраст для девушки помехой не был, потому что в пятнадцать она уже обладала всеми необходимыми округлостями, а также знаниями, которые почерпнула из соответствующих книг, журналов, девчоночьих сплетен и собственного небольшого опыта. Собственно, опыт ограничивался поцелуями, умелыми ласками зрелых мужчин – более юных поклонников девушка отшивала сразу же за полной ненадобностью – и искусными попытками приобщить ее к любовным утехам в полном объеме.

Катя до поры до времени ловко противостояла всем ухищрениям на этот счет. Но делала это так мастерски, что самолюбие жаждущих ее прекрасного тела сердцеедов не страдало, от себя девушка их не отталкивала, а, напротив, привязывала еще сильнее. Причиной же ее сопротивления настойчивым ласкам являлся отнюдь не страх потерять девственность или совершить что-то предосудительное. Просто Катя никак не могла решить, а надо ли ей все это и что, кроме сомнительного удовольствия, лично она, Катя, будет при этом иметь.

Решающим фактором, склонившим Катю к решению вступить во взрослую жизнь, явилась очередная дущераздирающая сцена дома, представшая перед ее глазами одним осенним вечером. В тот день мать, пахавшая на трех работах, чтобы хорошо кормить и прилично одевать подрастающую дочку, «свет в окошке», получила жалкую зарплату. А вечером, вместо того чтобы готовить ужин, сидела несколько часов кряду за столом, раскладывая купюры в тощие кучки и так и этак.

Катин отец болтался неизвестно где, помощи от него ждать не приходилось, а зима уже наступала на пятки и времени для раздумий не оставляла. «Ненаглядной кровинушке» же срочно требовались новые зимние сапожки, да и шапочку уже сменить пора было на что-то более новое, но потрепанные купюры от многократного перетасовывания за кухонным столом ни за что не желали увеличиваться ни в количестве, ни в достоинстве.

Вот тогда-то Катя, голодная и замерзшая, потому что холод на улице был поистине собачий, а пальто на тонкой подстежке удерживать тепло никак не желало, и приняла судьбоносное для себя, матери и, как впоследствии выяснилось, для многих важных людей решение. Забросив в угол модную сумку, набитую тетрадками, учебниками и косметикой, она подошла к столу, сгребла мятые «трешки» и «пятерки» в сторону, обняла мать за плечи и спокойно, даже с холодком, сказала:

– Оставь это бессмысленное занятие и давай, наконец, ужинать. Я нашла работу, так что все будет. Не волнуйся, школа не пострадает.

Мать со страхом взглянула на свою не по годам взрослую и рассудительную дочь, но спросить, что это за работа, не осмелилась. Главное, что учебу девочка забрасывать не намерена и с деньгами, может, полегче будет.

Легче с деньгами стало уже через неделю, когда Катя пришла домой поздно вечером в новой шубке и высоких теплых сапожках, выложила перед обалдевшей матерью аккуратно перетянутую резинкой тонкую стопку пятидесятирублевок и коротко пояснила:

– Аванс. Устала, спать пойду. Купи себе чего-нибудь.

Понимая, что какие-то объяснения все же желательно предоставить, Катя вскользь упомянула, что поет в дорогом ресторане, куда ее пристроил один из влиятельных знакомых, которого мать знала, слегка побаивалась и уважала.

С влиятельным знакомым Катя договорилась уже известным и, как оказалось, довольно приятным способом. А ресторан в качестве объяснений выбрала потому, что знала: мать не переступит порог подобного заведения ни за какие коврижки, поскольку будет ужасно стесняться. Сколько может заработать певица в ресторане, мать, всю жизнь вкалывающая инженером, ночным сторожем и еще бог знает кем, даже отдаленного представления не имела, поэтому навешать ей можно было все что угодно. Кроме того, данная «работа» давала Кате полное право хорошо одеваться – положение обязывало – и добираться в их подмосковную квартирку на машине, а не на электричке. А также время от времени вовсе не ночевать дома, а оставаться «у подруги, которая живет недалеко от ресторана, а было уже слишком поздно».

Если какие-то смутные подозрения у матери и появлялись, то все они быстро гасли под натиском распиравшего ее чувства гордости за дочь, которая смогла хорошо пристроить свой довольно-таки «домашний» голос, а учиться при этом продолжала ничуть не хуже. Немалую роль сыграло также и то обстоятельство, что теперь матери не надо было лезть из кожи вон и корячиться на многочисленных работах. На благосостояние маленькой семьи ее жалкие грошики уже никак не влияли.

Несмотря на то что предлагаемые деньги «на карманные расходы» Катя от мужчин принимала – куда денешься, – делала она это неохотно и скрепя сердце. Гораздо охотнее брала она многочисленные и изысканные подарки. Но с особой благосклонностью пользовалась связями высокопоставленных поклонников. Так, без особого труда и нервотрепки на вступительных экзаменах Катя поступила в престижный вуз, а затем обеспечила себя интересной работой, которая, кроме морального удовлетворения, приносила также и немалые на фоне средней заработной платы материальные блага.

Мужчины Катю не только любили, но и уважали за то, что ум свой использовала с пользой, училась, а затем работала с полной отдачей, а за помощью или советом обращалась только в крайнем случае, предпочитая добиваться всего собственными не по-женски устроенными мозгами.

Были, конечно, и разные досадные недоразумения, крупные и мелкие проблемы, большинство из которых, впрочем, заканчивались благополучно. Что касается тех, что оборачивались для Кати неприятностями… Что ж, со временем она даже их так или иначе оборачивала себе на пользу. Кроме того, кто не рискует, как говорится, тот о шампанском только мечтает.

Уж чего-чего, а шампанского в квартире Колесова было вдоволь, хоть упейся. Чем Катя, так и не сумев уснуть, незаметно для себя и занималась.

Уничтожала питейные запасы Колесова она с каким-то злорадным удовольствием. Шипучий напиток в невероятных количествах был припасен этим ловеласом конечно же для спаивания женщин в целях создания более интимной атмосферы. Других женщин.

Пускать в ход все свои чары в отношении Колесова Катя не решалась. Михаил не интересовал ее в качестве любовника на одну ночь. Даже если этих ночей было бы сотни, каждая из них все равно оставалась бы одной, потому что обе стороны ни к чему не обязывала и всегда могла стать последней. Это Катю совершенно не устраивало, она желала заполучить Колесова целиком, в полное и вечное пользование. Поэтому действовать предпочитала осторожно.

Однако этот слепец упрямо не воспринимал ее как возможный объект любви. Во время нередких встреч держался он непринужденно, но всегда на некотором расстоянии. А называл, в зависимости от необходимости, то Катенькой – если обращался с какой-либо просьбой и хотел подмаслить, то вообще строго и официально Екатериной Александровной.

Вообще-то, по совести говоря, она и Ладыгина в эту квартиру притащила вовсе не из желания сохранить инкогнито и одновременно посмотреть на реакцию доктора на эту двухъярусную берлогу, как она объясняла себе и остальным. Ей доставлял чрезвычайное удовольствие сам факт того, что она соблазнит этого самца в квартире упрямого Колесова, а потом использует его по назначению на вожделенном и ранее недоступном «ложе любви».

С мстительным удовлетворением Катя откупорила очередную бутылку шампанского – третью за этот вечер, сделала изрядный глоток прямо из горлышка, пьяно икнула и сказала вслух, обращаясь к незримому собеседнику:

– И шампанское твое пью, и, между прочим, на сексодроме твоем в удовольствие трахаюсь.

Эта мысль развеселила ее так, что она даже расхохоталась. Но вскоре снова впала в мрачное настроение. Алкоголь ничуть не помогал, а лишь усиливал хандру и злость на себя, Колесова, Ладыгина и обстоятельства.

А доктор ничего, меланхолично подумала Катя, превзошел самые смелые ожидания. Вот только куда же этот стервец делся? Ну не мог он по собственной инициативе улизнуть из тщательно продуманной и расставленной любовной ловушки. И не таких лохов приходилось охмурять и делать послушными овечками. Следовательно, либо вмешался случай, либо… Либо интуиция ее не подвела, и не такой уж этот доктор лох, каким мог показаться с первого взгляда. Со второго, впрочем, тоже.

Вспомнив о Ладыгине, она приуныла еще больше, перебралась из кресла на низенький диванчик и, крепко обняв бутылку с шампанским, за неимением более подходящего объекта, сделала еще одну попытку уснуть, горько вздохнув напоследок.

Глава 7

Павел Мстиславович Ивашевский, или ПМ, как его прозвали сослуживцы, был недоволен. Более того, он был очень недоволен. Уже который день подряд на его бедную подполковничью голову сыпались со всех сторон одни неприятности. То, что голова была не абы как, а целая подполковничья, делало ее крепкой и к ударам судьбы невероятно устойчивой. Однако неприятностей было слишком уж много, поэтому голова хотя и не трещала по швам, если можно так выразиться о данной части тела, но пухла и болела неимоверно.

Черная полоса началась с того, что взяли с поличным и водворили в СИЗО кидалу Веньку Чеха. Венька промышлял преимущественно на валютном черном рынке, дуря и накалывая глупых теток и залетных «купцов». Пока Венька не зарывался, делился с кем надо и в глаза «браткам»-ментам не лез, все шло путем. Но с последним «кидняком» Венька лоханулся на полную катушку, по недосмотру покусившись на прихлебалу крупного авторитета. Прихлебала Веньку запомнил, но отлавливать и устраивать разборки по-своему не стал, а пожаловался «папе», представив дело так, что Чех кинул не столько его, сколько всю гоп-компанию, ловко «хлопнув» прихлебалу на общаковские деньги.

Авторитет, будучи из «новых», законов воровских не знал, а если и знал, то не признавал, потому всерьез разозлился и признал Чеха неправым по всем статьям. Чех, прознав о том, что авторитет «выписал» «зелень» вернуть, да еще с процентами, предложил устроить разбор по всем правилам. Разбор ему устроили немедленно, отделав так, что Чех провалялся час без сознания в кустах, а когда очухался, едва дотащился до приятеля, жившего неподалеку. Там, разглядывая в зеркало ванной свою разукрашенную физиономию, Венька принял решение деньги авторитету вернуть вместе с указанными процентами. Что и сделал, умудрившись при передаче суммы «отломить» от нее ровно половину.

После чего авторитет рассердился не на шутку, но предъявлять Веньке больше не стал, а попросту сдал его ментам, устроив грамотную «подставу».

Все эти перипетии блатной жизни были бы Павлу Мстиславовичу до лампочки. Если бы приятель Веньки Чеха не являлся одним из лучших информаторов Ивашевского. Теперь же приятель наотрез отказывался работать, требуя в обмен на важную информацию немедленного отпущения дружка-кидалы на волю и без дальнейших преследований.

Из-за этого треклятого Чеха ПМ ходил постоянно на взводе, а злость свою, как водится, срывал на домашних. Жена ПМ, признав тиранию в свой адрес несправедливо чрезмерной, собрала вещи и переселилась на время – «пока уму-разуму не наберешься» – к свекрови. Последнее обстоятельство было самым возмутительным. ПМ никак не мог смириться с тем, что его ненаглядная женушка и его же родная мать спелись и устроили бунт, да еще в такое неподходящее время.

Однако больше всего неприятностей доставлял ПМ один из вверенных ему объектов, который он обязан был курировать по долгу службы.

С этим объектом вообще были сплошные «непонятки». С одной стороны, ему были даны четкие и недвусмысленные указания установить строжайший контроль над каждым из сотрудников и немедленно докладывать о любых, даже теоретически подозрительных действиях с их стороны или со стороны их окружения. С другой же стороны, никакой существенной информации об объекте сообщено ему не было. Неизвестно было даже, чем сотрудники объекта занимались в рабочее время. Мало того, ему строжайше запрещено было знать об этом. А о любой просочившейся на поверхность информации о деятельности объекта, пусть даже самой незначительной, было велено докладывать незамедлительно.

По правде говоря, «легальное» наименование объекта, который значился в официальных отчетах под номером «666», ему сообщили: научно-исследовательская лаборатория с каким-то фуфлыжным названием при какой-то не менее фуфлыжной организации. В том, что все это явное и бессовестное фуфло, ПМ нисколько не сомневался. Однако приказ начальства выполнял честно и с идиотскими расспросами ни к кому не обращался. Тем более что на горизонте светил перевод на другую должность, делавший возможным получение очередного звания.

Вместе с тем вторую и основную часть приказа – неусыпный контроль над объектом и его сотрудниками – также следовало выполнять. И выполнять желательно «на золотую». Поэтому кое в чем ПМ все же проявил инициативу, не забыв при этом основательно подстраховаться. Так, сначала он обзавелся информаторами, имеющими к объекту весьма косвенное отношение. А позже сумел утаить от чуткого руководства часть оперативной информации и использовал ее во благо делу: тщательно подготовил и осуществил блестящую подставу одного из сотрудников лаборатории. Многолетнее общение с миром блатных не только основательно пополнило словарный запас ПМ, но также обогатило его жизненный опыт и отшлифовало профессиональные качества. Исключительно благодаря этим своеобразным «курсам повышения квалификации без отрыва от основного места работы» «лоханувшийся» сотрудник не был сдан начальству, а прочно завис на крючке, был без труда завербован, а в отчетах начальству проходил под конспиративным именем Саша.

Долгое время Саша с переменным успехом снабжал Павла Мстиславовича информацией о морально-психологическом состоянии сотрудников лаборатории, переменах в их социальном положении, содержании разговоров на внеслужебные темы и прочей околорабочей информацией.

В первой же беседе с Сашей, или Сашенькой, как любовно называл ПМ, выяснилось, что все сотрудники объекта, включая уборщицу, при поступлении на работу дали подписку «о неразглашении», нарушение которой рассматривалось как «измена Отечеству» и каралось по максимуму. Зла ни информатору, ни тем более себе ПМ не желал, потому сразу определились, что информация рабочего характера обсуждаться даже близко не будет. Такое решение, учитывая любознательность ПМ, далось ему не просто, но оказалось очень даже верным, в чем ПМ впоследствии неоднократно убеждался.

Вот и сейчас, поджидая в условленном месте Сашеньку, ПМ еще – и уже в который – раз вынес себе устную горячую благодарность за когда-то принятое решение и от души посочувствовал полковнику Басину, без пяти минут генералу Басину, который подобной предусмотрительностью явно не отличался. Нет, служебных тайн он не выдавал и знать ничего более того, что ему положено по должности, не желал. Однако имел неосторожность вести разговоры на вольные темы в служебном кабинете с любознательными личностями. По сообщению «слухачей», неустановленное лицо, имени которого – хоть в этом Басин не оплошал – не называлось, вскользь закинуло без пяти минут генералу Басину удочку о деятельности объекта под кодовым номером «666». Басин наживку немедленно отверг, однако в отчете о подозрительном вопросе умолчал, прикрывая, очевидно, своего любознательного знакомого. И теперь к головной боли Ивашевского прибавилась еще одна – установить личность, род деятельности и связи подозрительного знакомого, на всякий случай, но ненавязчиво, «пробить» Басина на предмет моральной устойчивости, а также усилить контроль над курируемым объектом.

ПМ посмотрел на часы и недовольно поморщился: Сашенька запаздывал. Уже на сорок секунд. Точно в этот момент дверца автомобиля открылась, небольшая фигурка быстро юркнула внутрь и скромно скукожилась в уголке.

– Однако… – многозначительно произнес ПМ, снова, теперь уже демонстративно, посмотрев на часы.

– Извините, Павел Мстиславович, – робко пискнула фигурка, – начальству же не объяснишь.

– Оставь свои извинения при себе, – жестко ответствовал ПМ. – Что нового?

– Да ничего… Шеф все еще в отпуске, у Бриля сын родился, Петька еще одной дамой сердца обзавелся…

– Кто такая? – быстро спросил ПМ.

– Вот тут все записано.

ПМ торопливо выхватил из тонких пальцев бумажку с отпечатанным на машинке текстом. Страхуется, сволочь, – вскользь подумал он, – от руки ничего не выдает.

– Еще что?

– Все, собственно…

– Как это все? То есть как это все? – очень даже натурально взорвался ПМ. – Что ты там лопочешь? «Все в порядке, все как обычно…» Херня все это! Так что не заливай, все выкладывай!

– Так ведь нечего…

Общаться с послушным Сашенькой было приятно. Особенно учитывая, что дома теперь срываться не на кого. Так что ПМ и поднажать на информатора мог, и душу всласть и безнаказанно отвести.

Некоторое время в салоне машины слышался исключительно его мощный голос, выдающий одно смачное ругательство за другим. Когда же красноречие иссякло, ПМ все еще грозно, но уже менее яростно, что Сашеньку очень даже обрадовало, прошипел:

– Значит, так! Из других достоверных… – это слово он особенно выделил, недвусмысленно намекая на сомнительность Сашенькиных сведений, – источников мне стало известно, что объектом всерьез интересуются некие личности. Кроме того, – вдохновенно врал дальше ПМ, даже не догадываясь о действительном резонансе, который впоследствии вызовет его заявление, – последнее время около объекта, а также некоторых его сотрудников крутится одна… нет, две подозрительные особы. А ты мне втираешь, что ничего нового!

Увлекшись, ПМ не сразу сообразил, что незаметно перешел на крик. Презрительно, но не без тайного удовольствия посмотрев на маленькую фигурку, готовую слиться с дверцей, протечь под сиденье, сделать все, что угодно, лишь бы стать менее заметной, ПМ почувствовал себя значительно лучше. Закурив, он уже совсем дружески хлопнул Сашеньку по узкому плечику и снисходительно произнес:

– Ладно, чего уж там. Верю, что стараешься, потому как знаю – деваться тебе некуда.

При этих словах фигурка вздрогнула и еще сильнее вжалась в сиденье. ПМ усмехнулся и довольно продолжил:

– Значит, прими все сказанное к сведению и в следующий раз, – тут голос его снова посуровел, – принеси в клювике что-нибудь стоящее. А следующий раз будет завтра в это же время.

– Но… – робко пискнула фигурка.

– И никаких «но». Срок тебе до завтра. Все. Привет родителям.

Он дождался, пока Сашенька покинет авто, проводил худенькую фигурку взглядом. И только когда она поспешно скрылась за углом, повернул ключ зажигания. Разговором он остался в целом доволен.

Сашеньке беседа с ПМ также доставила немало удовольствия. Начать с того, что этот козел уже сколько времени ни о чем не догадывался, глотал «дезу» за «дезой» вперемешку с незначительной, но вполне достоверной информацией и ухом не вел. А сам между тем подкидывал Сашеньке очень даже существенные и нужные сведения. Конечно, эти сведения требовали тщательной проверки, откликаться вслепую на слова подполковника у Сашеньки и в мыслях не было. Но, как говорит народная поговорка, нет дыма без огня. Из чего можно сделать вывод: ежели ПМ усилил бдительность, следовательно, на то были свои и весьма веские причины. А вот что за причины, это Сашенька выяснит самостоятельно, было бы от чего оттолкнуться.

* * *

Проснувшись неприлично рано для выходного дня – еще и девяти не было, – я тем не менее обнаружил, что Чехова уже и след простыл. На столе, придавленное – шутник, мать его! – бутылкой пива, лежало очередное лаконичное послание, частично повторявшее предыдущее: «Не вздумай слинять. Сиди на телефоне. Сам никуда не звони. Юра».

Поплескавшись под душем и наскоро перекусив, я добросовестно «сел на телефон» – устроился перед телевизором, а аппарат, благо шнура хватило и даже запас остался, поставил около себя, время от времени нетерпеливо на него поглядывая. Выходной – это хорошо, но моя деятельная натура требовала активных действий, общения, эмоциональных потрясений. Желательно приятных. Телефон, однако, безмолвствовал.

Когда он наконец ожил, мое терпение было уже на пределе.

– Да? – свирепо заорал я, схватив трубку после первого же звонка.

– И надо так вопить? – насмешливо заметила трубка голосом Чехова. – Ты очень занят?

Черта с два, мстительно подумал я, досчитал до десяти, потом обратно и абсолютно спокойным голосом ответствовал:

– Да так, не очень. А что?

– Дело есть. Давай-ка ноги в руки и мчись на подмогу, мне не разорваться.

По тону полковника сообразив, что тому не до шуток, а моему заточению пришел конец, я с энтузиазмом сообщил:

– Понял, еду!

Через минуту телефон зазвонил снова. Прыгая на одной ноге, потому что вторую заднюю конечность звонок застиг как раз на полпути в штанину, я подхватил трубку:

– Да?

Перво-наперво трубка выдала невнятное, но продолжительное ругательство, затем язвительно поинтересовалась:

– А куда ехать тебя не интересует? Или ты, кретинус вульгарис, сам догадался?

– От такого слышу! – хладнокровно отозвался я, одновременно соображая, какое бы предположение высказать, чтобы не ударить в грязь лицом. Ничего умного за столь короткий отрезок времени в голову не пришло, поэтому я решил плоско отшутиться, на чем и успокоиться. – Полагаю, любезный, вы хотели сообщить, что меня ждет не дождется родная клиника?

Чехов не разразился ругательствами, не возмутился, тем более не рассмеялся. Вместо этого он молча посопел, а затем произнес несколько разочарованно:

– Может, какой толк из тебя и выйдет. Схватываешь на лету. Хотя чего зря нахваливать – моя школа осечек еще не давала. Подъезжай к двенадцати. К больнице, понятно, не подходи. Лучше… Знаешь что? До двенадцати лучше вообще из метро не высовывайся. Погуляй по переходу, открыточки посмотри. Открыточки на Тверской продаются?

– Понятия не имею.

– Вот и узнаешь заодно. Выйдешь из перехода ровно в двенадцать. Иди обычным маршрутом по направлению к клинике. Да, если кого из знакомых черт мимо проносить будет, сделай вид, что не заметил. Короче…

– Не светиться, – перебил я, – не учи ученого.

– Аккуратнее там, ученый. Кто звонил? Приходил?

– Кроме тебя, никто.

– Интересное кино…

На этой непонятной мне фразе Чехов повесил трубку.

Время еще позволяло, поэтому сборы я продолжил более тщательно и продуманно. Вероятность, конечно, невелика, но что, если я действительно наткнусь на кого-нибудь из сослуживцев? Следовательно, надо замаскироваться.

Проведя короткую инспекцию по квартире, я выяснил, что в моем распоряжении имеются следующие предметы, подходящие для маскировки: довольно уродливые очки в пластмассовой темной оправе и с огромными круглыми затемненными стеклами, женский парик пепельного оттенка, набор косметики, забытый Мариной в какие-то незапамятные времена, кокетливая летняя шляпка с широкими полями и старая джинсовая кепочка типа бейсболки.

Шляпку, как и парик, я отверг почти сразу же. Навыков пользоваться косметикой, увы, у меня не было. Очки? Видок у них, конечно, жутковатый, но где-то я слышал, что подобные предметы здорово отвлекают внимание от самого человека. Эти уж точно отвлекут.

Я оделся, нацепил очки, поколебавшись, надел бейсболку, придирчиво осмотрел свое отражение в зеркале. Очки, несмотря на свои размеры, удивительным образом не только не скрывали остаточные следы полученных на ринге ранений, но даже выгодно подчеркивали их. Образ дополняла восхитительная суточная щетина.

Время на дорогу я рассчитал достаточно точно, поэтому толкаться без дела в переходе почти не пришлось. Без одной минуты двенадцать я бросил разглядывать открыточки и начал неторопливо продвигаться к выходу, по возможности незаметно оглядываясь по сторонам в поисках Чехова. Увидел я его неожиданно и в самый последний момент, едва не столкнувшись с ним нос к носу. Полковник стоял на верхней ступеньке перехода, сжимая в руке подвявший букетик дешевых цветов, неловко переминаясь с ноги на ногу и с укором поглядывая на проходящих мимо женщин.

Я так вошел в образ, что теперь засомневался, надо ли мне подойти к Чехову или следует сделать вид, что мы незнакомы. В этот момент полковник, наконец, узрел меня и сказал:

– Ой, бля-я-я…

Несколько мгновений он с интересом разглядывал мой прикид, потом спохватился и быстро произнес:

– Иди прямо. Метрах в пятидесяти увидишь «шестерку» кофейного цвета, садись рядом с водителем и жди меня. Номерной знак…

«Шестерка» нашлась без проблем. Я открыл дверцу, нырнул внутрь, сказал:

– Здравствуйте.

И растерянно замолчал. Водителем оказалась привлекательная женщина примерно одного со мной возраста. Хотя их возраст разве разберешь! Ну, Чехов, гад, мог и предупредить о даме, я бы хоть побрился! Дама, однако, смотрела на меня доброжелательно, не замечая, казалось, ни уродливых очков, ни обросшей рожи со следами старых побоев.

– День добрый, – ответила она, – Юра сейчас подойдет. А вот и он.

Чехов с неприличной для его грузной фигуры ловкостью юркнул на заднее сиденье. От чахлого букетика он уже благоразумно избавился.

– Порядок. Можно ехать. Спасибо тебе, Ларочка, – он с нежностью посмотрел на женщину.

– Не за что, – пожала та плечами, – в любое время. Надеюсь, что машину не угонят, не сбросят с обрыва и не взорвут.

Полковник горячо заверил, что ни в жизнь ничего подобного не допустит, поймал и облобызал изящную ручку и вообще вел себя так покладисто, что у меня глаза на лоб полезли.

Лариса рассмеялась, недоверчиво покачала головой и покинула наше скучное общество, пожелав на прощание удачи во всяческих начинаниях.

– Что же ты нас не представил друг другу? – упрекнул я.

– Кобель, – коротко сформулировал Чехов, вложив в это слово все, что он обо мне думает. – Со своими бабами сначала разберись, а потом на чужих заглядывайся. Надеюсь, ни на кого не напоролся?

– Нет. Если ты так этого боялся, то какого черта меня сюда вытащил? И где твоя развалюха? И почему эту машину должны взорвать? И вообще, что происходит? – На меня накатила неизвестно откуда взявшаяся волна раздражения.

– Ладно, не кипятись. Просто я Ларису попросил сюда подъехать, чтобы по улице не болтаться и времени не терять, когда из клиники выйду. По тем же причинам и ты здесь. Кстати, посмотреть на твоего приятеля не получилось. Крутиков будет только после обеда. Кругленький не звонил?

– Я же тебе сказал, не звонил ни Кругленький, ни Квадратненький.

– А я тебя попросил не кипятиться. Понимаешь, какое дело, кажется, мы ненароком влезли туда, куда не следовало. Моя персона, по крайней мере, кого-то очень заинтересовала. Настолько, что даже не поскупились ко мне «топтунов» приставить. «Хвост» то есть, – пояснил Чехов, не дожидаясь вопроса. – За тобой вроде никто не присматривал, я сейчас проверил. А Коля Кругленький пропал.

Наконец-то я понял, что меня злило. Поначалу я ничего не имел против того, что Чехов перехватил инициативу. Но теперь ситуация запуталась еще больше, а полковник явно не справлялся. Вообще-то сама ситуация сложнее не стала, просто обнаружились новые, доселе неизвестные факты. Все равно пора было брать бразды правления в свои руки, в конце концов это ведь мое расследование. Кто, как не я, наткнулся на тайну? Что именно мы распутываем, я представлял себе пока довольно смутно, но азарт мой подогревался маячившими на горизонте приключениями и опасностями.

– Я уж надеялся, что вы с Кругленьким провернете всю грязную работу, а мне останется только делать выводы и пожинать лавры, – с сарказмом произнес я. – Но шестое чувство подсказывает, что вы основательно застряли и нуждаетесь в помощи профессионального сыщика-любителя. А ведь так хорошо начали!

– Ты, похоже, не въехал в то, что я сказал, – спокойно заметил Чехов, пропустив мимо ушей мои инсинуации. – Что меня пасут, так это даже интересно. Но Кругленький пропал! – почти закричал он. – Совсем! Понимаешь, что это значит?

– Нет, – признался я. – Но ты не переживай, еще не вечер. Объявится твой Кругленький. Позвонит, как ни в чем не бывало, скажет, что Фоллеттом зачитался.

Полковник задумчиво покачал головой. Похоже, исчезновение Кругленького произвело на него колоссальное впечатление.

– Если Коля не вышел на связь, значит, что-то произошло, это факт, – убежденно заключил он.

* * *

Полковник был недалек от истины. Что-то действительно произошло. Что именно, Кругленький и сам до конца не понял. Ясно было только одно – ни позвонить, ни передать другим способом важную для Чехова информацию Коля возможности не имел.

Рано утром, честно выполняя задание своего шефа, Кругленький неожиданно оказался в довольно странном месте. С первого взгляда оно не представляло особого интереса – так, обычная узкая улочка, каких в Москве при желании можно найти десятки, а то и сотни. Но Коля сразу же нутром почуял необычность данного места и… витавшую в воздухе опасность. Будь Коля чуть более труслив и чуть менее предан Чехову, он немедленно покинул бы это место и предпочел бы никогда больше сюда не соваться. Но в чем в чем, а в трусости Кругленького никто и никогда упрекнуть не мог. А что касается полковника, так Кругленький скорее предпочел бы умереть, чем лишиться его доверия и уважения. А потому принял самостоятельное решение не ломиться отсюда, куда глаза глядят, а прежде осмотреться. На случай, если его остановят и потребуют объяснений, Кругленький приготовил стандартную отмазку: возвращался от приятеля, с которым куролесил все ночь, да малость заблудился. Пока же Коля запихнул подальше за пазуху полученную от Чехова книжку, которую действительно взял с собой, потому что не доверял своей квартирной хозяйке, и несколько изменил походку, сделав ее по возможности нетвердой и неуверенной.

Одним концом улочка заканчивалась тупиком, в другом же производился вечный ремонт дороги, так что проехать на машине было совершенно невозможно. Подавив первобытный страх, Кругленький миновал груду щебня, по узкой тропинке обошел яму, вырытую так давно, что стены ее уже основательно осыпались, и оказался таким образом в коротком проулке, отрезанном с обеих сторон от любопытных глаз.

Исследовав ближайшее здание, Кругленький выяснил, что не было необходимости пробираться по колдобинам перерытой дороги – двор дома оказался проходным, при желании даже проезжим и выводил знающего человека с проулка на соседнюю улицу. Это открытие немедленно навело Колю на мысль, что проулок, вероятно, не такой уж изолированный, ведь другие дворы тоже могли оказаться проходными. Зданий в проулке стояло не так уж много – три двухэтажных с одной стороны, с другой же и вовсе два, тоже двухэтажных, но более длинных и соединенных между собой то ли пристройкой, то ли переходом на втором этаже. Под пристройкой имелась арка с глухими металлическими воротами, а двери в оба здания украшали крохотные вывески с неразборчивыми на расстоянии мелкими надписями, вблизи оказавшимися совсем уж малопонятными сокращениями.

Быстренько прошвырнувшись по проулку, Кругленький сделал еще одно немаловажное открытие: все без исключения здания казались необитаемыми, но за плотными шторами, закрывавшими зарешеченные окна, определенно угадывалась бурная деятельность – там шторка шевельнулась, там лучик света пробился. Все окна были плотно прикрыты, но почти в каждом имелись современные кондиционеры, что тоже наводило на определенные мысли. Страх все еще не отпускал, но уже отступил на второй план, уступив место любознательности и чувству долга. Кругленький понимал, что теперь прямо-таки обязан исследовать непонятное и пугающее место более детально, а уже потом мчаться с докладом к полковнику.

Собственно, на взгляд человека неискушенного, ничего странного, а тем более пугающего в проулке не наблюдалось. Окна с решетками, кондиционеры, а тем более затянувшийся ремонт канализационных путей – все это в большом количестве встречалось повсеместно и, естественно, никого не настораживало. Однако многоопытный глаз Кругленького уловил, что здесь что-то не так. А вот что именно, понять Коля пока никак не мог.

В это время проулок несколько оживился, поэтому Кругленький бросил изучать любопытную вывеску на ближнем к тупику здании и прикинул, где бы залечь на время, чтобы не бросаться в глаза, но иметь возможность обозревать без проблем весь проулок. Еще раз посмотрев на вывеску, Кругленький постарался по буквам запомнить путаную надпись, смысл которой сводился к тому, что в здании располагалось некое общество по защите прав животных, страдающих от насилия нерадивых хозяев. Возможно, где-то в другом месте подобная надпись не вызвала бы удивления, мало ли что можно прочесть на улицах города. Но здесь все казалось подозрительным, поэтому Коля старательно «сфотографировал» каждую трещинку на вывеске, пообещав себе, что вернется к этой, а также ко второй, еще более непостижимой надписи позже, и поспешил ретироваться, чтобы не мозолить никому глаза.

Укрыться особенно было негде – ни тебе деревьев, ни мусорных бачков, ни тем более привычных киосков и лотков. Поломав голову, Кругленький решил поступить просто – не искать укрытия, а, напротив, устроиться на самом виду, продолжая изображать теперь уже вконец заблудившегося пьянчужку. Покачиваясь и бессмысленно таращась по сторонам, Кругленький перебрался на другую сторону дороги, где и рухнул, «споткнувшись» о вовремя подвернувшийся камешек.

Оживление между тем достигло своего пика. Редкие доселе прохожие теперь тянулись косяками в обе стороны: одни появлялись из проходного двора, иногда проходили той же тропинкой, что и Коля, и исчезали за дверью защитников животных. Другие совершали путь прямо противоположный. Все передвижения совершались молча и быстро, хотя и без суеты. «Прохожие» перемещались преимущественно по одному, не сталкиваясь друг с другом. При этом ни один не зашел в соседнее здание, хотя именно за его шторками, Кругленький это ясно видел, кипела основная жизнь.

По мере удаления от места встречи с Ивашевским походка Сашеньки становилась все более уверенной, плечи распрямились, а голова заняла привычное горделиво-царственное положение. Мысли Сашеньки продолжали течь все в том же направлении: какую выгоду можно извлечь из полученной от ПМ информации и какую «утку» подсунуть этому мерзавцу в следующий раз.

Возможно, при иных обстоятельствах прикемаривший на обочине дороги мужичонка и не привлек бы Сашенькиного внимания, но не в этот судьбоносный момент. Правду сказал ПМ или нет по поводу «подозрительных личностей», однако бдительность Сашеньки резко усилилась. Ноги Сашеньки сами собой сделали небольшой крюк, позволив глазам разглядеть спящего с более близкого расстояния. И не напрасно – фигура и старенькая, но непозволительно чистая для рядового пьянчужки одежда оказались Сашеньке смутно знакомыми. Этого было вполне достаточно, чтобы в Сашенькиной голове созрело единственно правильное решение, подоплекой которого был привычный девиз: лучше перестраховаться, чем после локти кусать.

Внимание очередного «защитника животных» к своей невзрачной персоне заставило Кругленького испытать еще один, теперь уже более сильный приступ страха. Кругленький нахлынувших чувств не стыдился, потому что еще в зоне твердо усвоил – страх предупреждает об опасности и помогает выжить. Более оставаться здесь было нельзя.

Выждав, когда Сашенькина фигура скрылась за дверью таинственного «общества», Кругленький пошевелился, сел и, усиленно зевая, принялся озадаченно оглядываться вокруг. Выдержав достаточную для только что проснувшегося пьяницы паузу, Кругленький поднялся, неуверенно почесал затылок и взял направление к спасительному выходу из проулка.

Мгновение спустя сзади хлопнула дверь, вслед за чем послышались неторопливые шаги. Двое, определил на слух Кругленький. Нет, трое – более легкие шаги третьего были едва слышны. Медленно, но верно «защитники животных» сокращали расстояние. Теперь Кругленький ощущал опасность каждой клеточкой своего тщедушного тела. Все еще сохраняя нетвердость походки, он тем не менее прибавил шагу и поспешил скрыться в проходном дворе, где, уже не таясь, перешел на бег. У выхода на соседнюю улочку он оглянулся. Трое мужчин – один постарше, двое среднего возраста – уже зашли во двор, но передвигались все так же спокойно, хотя и быстро.

Немного успокоившись, Кругленький быстро преодолел несколько метров. Дома на этой стороне улицы были сплошь старой постройки, преимущественно четырехэтажные. Коля не оглядывался, но чувствовал, что троица все еще идет сзади. Вполне вероятно, им просто было по пути, но Коля решил не рисковать, а пересидеть некоторое время в тихом месте. Он нырнул во дворик очередной четырехэтажки и мгновенно похолодел. Сзади послышался дружный топот нескольких пар ног и размеренное дыхание. Из этого двора выход был только один. Кругленький сам себя запер в ловушку.

Теперь, когда опасность приобрела вполне конкретные очертания, волна страха отступила. В том, что намерения преследователей более чем серьезные, Кругленький не сомневался. Он хладнокровно прикинул оставшееся до подъезда расстояние, понял, что не успеть, и уже совсем безучастно подумал: «Надо же было так влипнуть». В следующее мгновение, скорее ощутив, чем увидев окружавших его «защитников», Кругленький упал на утоптанную землю, прижал к груди согнутые в коленях ноги, а руками прикрыл голову и ребра. Почти одновременно на него обрушился первый удар.

Глава 8

Уяснив наконец, что дело и вправду пахнет керосином, я благоразумно решил отложить передел власти в нашей маленькой группе до лучших времен и деловито поинтересовался:

– Что делать будем?

– Я вот думаю, – протянул Чехов, – когда же они успели мне на «хвост» сесть? Заметил я их, только когда из райотдела вышел, то есть часа полтора назад. Я сел в машину…

– А что ты там делал?

– Где, в машине? – удивился полковник.

– В райотделе, – вежливо уточнил я.

– А-а. Да с приятелем общался. На предмет, не было ли чего интересного в сводках за последнее время.

– И как, успешно?

– Относительно. Намедни псих из областной психушки сбежал. Психа отловили почти сразу же, но ориентировку на него передать успели. Судя по описанию, он «отдыхал» там же, где и твой кореш Колесов. В психушке содержится уже несколько месяцев, только понтов ему от этого никаких – как нашли его полным идиотом почти полгода назад, таким он до сих пор и остается. Я вот думаю, не мог же мой приятель из райотдела на меня настучать, следовательно, пасли меня еще раньше.

– Слушай, – предложил я, теряя терпение, – давай отловим одного из этих «следопытов», или как ты их там назвал, и дело с концом. По голове настучим, вмиг расколются – кто, зачем, почему. Поехали лучше на психа посмотрим.

– Это еще зачем?

– Для общего развития, – туманно пояснил я. – Поехали, а там, глядишь, что-нибудь и придумаем. Дорогу знаешь?

– Приходилось бывать. По службе, разумеется. А, поехали, – неожиданно согласился полковник. – Никогда не знаешь, где найдешь. Может, и вправду чего накопаем. Только, будь любезен, избавься от этого маскарада. Прямо в дрожь бросает…

Территорию психиатрической больницы Чехов знал как свои пять пальцев. Решительно отвергнув помощь престарелой медсестры, он прямиком направился в кабинет главного.

– Учти, говорить я буду, – предупредил он.

Отстранив все еще пытавшуюся завладеть нашим вниманием медсестру, полковник стукнул в дверь и, не обремененный правилами хорошего тона, тут же распахнул ее. Тяжелой походкой уставшего от сует службиста он прошествовал в кабинет, грозной тенью навис над столом главного и сухо бросил:

– Здравия желаю…

Главного мы застукали в момент подготовки к обеду. С сожалением оторвав взгляд от пирожков домашней выпечки, он перевел его на полковника, удостоив мою неприлично обросшую физиономию лишь мимолетным вниманием, и вместо приветствия с горечью произнес:

– А, это вы. Давненько не виделись. – В его голосе сквозила безмерная усталость, тоска по румяным пирожкам и ни капли радости. – С чем пожаловали, э-э-э…

– Юрий Николаевич, – укоризненно подсказал Чехов.

– С чем пожаловали, Юрий Николаевич? – тоска в голосе стала более ощутимой.

– Меня интересует пациент, самовольно покинувший вчера территорию больницы.

– Ах, этот? Так он уже возвращен обратно.

Чехов воспринял эту информацию молча. Я, естественно, тоже не издал ни звука, а твердокаменный взгляд устремил на зарешеченное окно за спиной главного.

– Он что-нибудь успел натворить? – осторожно поинтересовался тот.

Чехов продолжал хранить суровое молчание.

– А, понимаю, служебная тайна, – в голосе главного сквозило совсем уже безысходное отчаяние. Он посмотрел на пирожки, сглотнул и устало махнул рукой. – Мария Ивановна, проводите товарищей к пациенту.

– Так у него же дохтор, – оживилась медицинская старушка, – энтот, из специальной…

– В самом деле? А ну и… – главный не договорил, только скривился и красноречиво махнул рукой.

Медсестра понимающе кивнула, широко улыбнулась мне с Чеховым, продемонстрировав слишком белые и слишком ровные зубы.

– Попрошу за мной.

– Мне послышалось или она сказала «специальной»? – прошептал Чехов, пока мы мчались по коридору за неожиданно шустрой старушкой.

– Точно. Так и сказала: «специальной», – охотно подтвердил я. – Послушайте, уважаемая, э-э-э… Мария Ивановна!

– Так ить уже пришли, – отмахнулась Мария Ивановна разом от всех возможных вопросов и резко затормозила у одной из многочисленных дверей. – Тут они.

Это была не больничная палата, а кабинет, обстановкой и атмосферой напоминавший психотерапевтический. В глубоком кресле полулежал худощавый молодой человек. Он равнодушно задел нас ничего не выражающим взглядом и перевел его дальше, куда-то в пространство. Напротив и немного сбоку от него стояло еще одно кресло попроще. Сидящий в нем небольшой человечек в белом халате недовольно вскинулся и тихо, но резко произнес, обращаясь к Марии Ивановне:

– Я же просил не беспокоить!

– Так ить… – не найдя подходящих слов, медсестра выразительно покосилась на нас.

Некоторое время я и маленький доктор ошеломленно таращились друг на друга, наконец я выдавил:

– Здорово, Крутиков!

Чехов прекратил бороться с выданным заботливой медсестрой халатом, который ни за что не желал прикрывать сразу оба его широченных плеча, с любопытством посмотрел на Крутикова, потом на меня. Не дождавшись поддержки с моей стороны, вцепился маленькими глазками в психиатра и деловито сказал:

– А, доктор, наконец-то мы встретились! Хотя, признаюсь, увидеть вас здесь не ожидал.

Крутиков спокойно выдержал его пронзительно-профессиональный взгляд, посмотрел вопросительно на сгорающую от любопытства Марию Ивановну.

– Товарищи из органов, – услужливо шепнула та, захлебываясь от счастья.

– Ах, вот как, – снисходительно проронил Крутиков.

Чехов крякнул, обнял медсестру за костлявые плечи и начал настойчиво подталкивать ее к двери, быстро шепча что-то на ухо. Медсестра, сосредоточенно кивая, послушно вышла за порог, но там неожиданно встрепенулась.

– Так нет же, – жизнерадостно заявила она во весь голос, – имя у больного теперича имеется! И фамилия тоже! Попов Игорь Геннадьевич.

Чехов развернул медсестру лицом к себе, сурово поинтересовался:

– Откуда информация?

– Тетка его нашлась, – торопливо пояснила медсестра, непроизвольно вытягиваясь по стойке «смирно». – Вчерась приехала, под вечер уже. Из-под этого, как его… Воронежа!

– Где тетка?

– В магазин побежала, за фруктами, – разочарованно сообщила Мария Ивановна, выражая крайнюю расстроенность тем, что не может предъявить недисциплинированную тетку полковнику сию минуту.

– Понятно. Мария Ивановна, – торжественно сказал Чехов, – благодарю за своевременно предоставленную информацию!

Медсестра просияла. Я ожидал, что она сейчас рявкнет что-то типа «Служу Советскому Союзу!», но старушка только коротко и многозначительно сказала:

– Всегда!

Потом проронила, адресуясь к остальным, то есть к нам, сирым:

– До свидания! – Признательно посмотрела на полковника. – Если понадоблюсь…

И строевым шагом удалилась.

– Старая закалка! – восхитился Чехов, плотно прикрывая дверь. – Ну-с, господа, на чем мы остановились?

Минут пятнадцать спустя полковник вызвал меня в коридор на совещание. Дверь в кабинет он предусмотрительно оставил открытой, чтобы Крутиков ни на миг не оставался без присмотра.

– Что скажешь, док?

– Да что тут говорить, по-моему, все ясно как солнечный денек. То, что он, – я мотнул головой в сторону терпеливо ожидавшего своей участи Крутикова, – наведывается сюда полулегально, вполне можно понять: неизвестно, как на это посмотрит руководство, это во-первых. А во-вторых, неизвестно, с кем можно поделиться информацией, а с кем нет. Колобок же сказал, что сразу понял – случай необычный. Думаю, его еще вело естественное желание профессионала во всем разобраться самому, а потом уже порисоваться перед коллегами. Вывод: считаю, Колобку можно довериться.

– Считаешь? – Чехов задумчиво посмотрел на непривычно смирного Колобка.

– Можешь уличить меня в субъективизме, но мне Колобок нравится. И потом, есть у нас другой выход?

– Резонно, – Чехов потеребил белоснежный рукав халата. – Ладно, решено. Доверяем. Но в меру. Не забывай за ним присматривать. И это, насчет «уличить» – попрошу выражаться нормальным языком.

– В смысле доступным? – невинно уточнил я.

– На что это ты намекаешь? – Чехов посверлил меня своим знаменитым взглядом. – Смотри у меня. Владимир Николаевич! – радушно обратился он к Колобку.

Надо отдать должное Крутикову, с места он не вскочил, подобострастия или иных приятных полковнику чувств не высказал.

– Да? – вежливо отозвался он, с достоинством выпрямляясь в кресле.

Чехов слегка удивился, но подошел к строптивому Крутикову сам.

– Поступило предложение покинуть сей гостеприимный дом и заняться делами. Вы с нами?

Я незаметно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Колобка и, лучезарно улыбнувшись, поспешил внести свою лепту в привлечение психиатра на нашу сторону:

– Поехали, тезка, есть кое-что более интересное, чем это растение, – я кивком указал на получеловека в кресле. Одна мысль о том, что Колесова ждет подобное будущее, бросала меня в дрожь.

В это время собрат Мишки по несчастью, до сих пор не проронивший ни слова и проявлявший абсолютное равнодушие к происходящему, резко сказал:

– Пить!

Слово вышло у него несколько невнятно, потому что мышцы лица при этом почти не пошевелились. Я от неожиданности подпрыгнул, а Чехов уронил многострадальный халат.

– Это он сообщает, что хочет в туалет. Одно из немногих достижений, к которым мы пришли за три месяца – чтобы он не пристраивался где попало. – Колобок криво усмехнулся. – Уж не знаю, почему именно это слово ассоциируется у него с данным процессом.

– Может, это сокращенное от «писать»? – высказал предположение Чехов.

– А черт его знает, – Колобок выглянул в коридор и громко позвал: – Костя!

Соседняя дверь хлопнула, и на пороге возник санитар, дюжей фигуре и нагло-равнодушной физиономии которого позавидовали бы даже Вадик со Славиком.

– Пациент желает в уборную, – сообщил ему Колобок. – После процедуры – в палату.

Костя широко улыбнулся, сгреб в охапку равнодушного Попова и полувынес, полувывел его из кабинета.

– Тетку ждать будем? – Чехов озабоченно посмотрел на часы. – Что-то загуляла она по магазинам.

– А на фига нам тетка? – поинтересовался я. – Мы и так все знаем. А чего не знаем, Володя расскажет, да?

– Да, – неохотно согласился Колобок, которого, судя по всему, все еще грызли сомнения относительно своего статуса в нашей колоритной компании. – С теткой Попова я, разумеется, пообщался.

– Как она, кстати, нашлась? – полюбопытствовал я уже в машине.

– Да тут репортаж был по поводу юбилея больницы. Новое оборудование показывали, счастливых пациентов. Соседка увидела, прибежала к тетке. Там, кричит, твоего Игорька показывают. Тетка поначалу не поверила – Игорек-то уже с год как пропал. А соседка, знай, свое твердит: «Что же я, Игорька не признаю? Он же с моим внучком дружил!» Телевизор включает: «Вот, сама смотри». Ну, тетка стряпню бросила да к телевизору. Игорька, правда, больше не показали, но психиатрическая больница произвела на тетку большое впечатление. Оказывается, она уже который год склонялась к мысли, что у племяша не все в порядке с мозгами – жениться он никак не хотел, утверждал, что свобода дороже. Тетка предположила, что крыша у Игорька вполне могла съехать окончательно, а кроме нее, у племяша никого не было…

– Постой-ка, – внезапно меня осенило, – ты говоришь, у Попова, кроме тетки, никого. Колесов тоже не женат, а из всех родственников у него только мать, да и та все больше в санаториях живет.

– Не при делах, значит, – Чехов одобрительно посмотрел на меня. – Верно мыслишь. Оба молодые, одинокие, крепкие… Чем Попов занимался, известно?

– Контрактником был. Из армии уволился, наведался к тетке и подался в Москву. Там, кажется, бизнесом занялся. А через несколько месяцев пропал, – пробормотал Колобок, усиленно размышляя о чем-то своем. – Точно, третий ведь тоже… – он тут же осекся.

– Что третий? – быстро спросил Чехов. Услышанное его так заинтересовало, что автомобиль круто вильнул в сторону. Сзади и сбоку возмущенно засигналили.

Крутиков вцепился обеими руками в спинку переднего сиденья, смущенно произнес:

– Да это я так… Нет, ничего.

Но полковник уже вцепился в него мертвой хваткой бультерьера и отпускать был не намерен.

– Так что третий? – медовым голосом повторил он, шаря взглядом вдоль дороги. – Сейчас куда-нибудь припаркуемся.

– Не надо парковаться, – попросил Колобок. – Я на работу опоздаю.

– Это не самое худшее, что может с тобой произойти, – изрек я, потирая ушибленную во время виража голову. – Крутиков, ты, это, завязывай тут… гм… крутить. Выкладывай свои тайны.

Колобок обреченно вздохнул.

– В общем, месяца два назад к нам в клинику поступил человек. Коллега привез. А привез именно в клинику, потому как с трудом, но вспомнил, что именно у нас человек этот месяцем раньше нервишки подлечивал.

– А почему вспомнил с трудом? У него что, тоже с памятью того? Нет, ребята, я все-таки припаркуюсь. Не боись, Вован, успеешь ты к своим психическим бедолагам, это я тебе гарантирую.

Приободренный столь дружеской формой обращения – двуличие Чехова в полной мере он познать еще не успел, даром что психиатр, – Колобок воодушевленно продолжил:

– С памятью у него, думаю, все в порядке, только пьян он был в стельку. Успешно провернул какое-то дельце, на радостях насосался под завязку, а вместо того, чтобы тачку поймать да спокойно до дома доехать, решил прогуляться малость. Но заблудился – пешком-то по городу ходить не привык. Забрел на какую-то железнодорожную станцию, какую именно, он потом вспомнить не смог. Смотрит – на рельсах мужик сидит. Ну а дальше примерно как с твоим приятелем. Мужик худющий и молчит все время. Но у него шрам характерный на лице оказался, по которому этот самый коллега его и опознал. На дорогу приятеля выволок, поймал тачку и – к нам. А там скандал устроил, потребовал самого крутого специалиста в соответствующей области, потому что у его приятеля, как он выразился, «крыша задымилась» – своих не признает.

– Блатной, что ли? – поинтересовался Чехов. Он уже остановился у обочины и теперь внимательно слушал рассказ Колобка, поводя ушами, как та лошадь, которую мне не так давно удалось увидеть первый раз в жизни с близкого расстояния, а потому разглядывал я ее во все глаза и запомнил надолго. Лошадь была восхитительной гнедой масти, с белыми «чулочками» на всех четырех ногах.

– Не знаю. Он вообще о работе предпочитал помалкивать, сказал только, что они коллеги. Заплатил он за несколько дней вперед, поэтому особенно его никто и не допрашивал. Я как раз дежурил…

– Везет тебе на такие случаи, – заметил я вскользь.

– Это точно, – согласился Колобок не без гордости. – В милицию, понятно, сообщать не стали – особых оснований не было. Да и кому охота лишний раз с этими… – Колобок прикусил язык, опасливо покосился на невозмутимого Чехова и вернулся к нейтральной теме. – Я до утра с ним провозился… Любопытнейший случай!

– Ты, тезка, не отвлекайся, – попросил я, в корне пресекая его попытку прочесть нам неминуемую лекцию по клинической психиатрии, – у тебя, друг мой, таких случаев уже три.

– Прямо эпидемия какая-то на нетипичные амнезии… – сказал Чехов, тщательно выговаривая явно новое для него словосочетание. – А этот третий действительно лечился в вашей клинике?

– Да, – с видимой неохотой подтвердил Колобок, внезапно потерявший к разговору всякий интерес. – Им Тарас занимался.

– Это еще кто?

– Коллега мой, Тарасов Эдуард Григорьевич.

– А, это такой мордастый, на бульдога похож? – припомнил я.

– Он самый.

– Не больница, а прямо малина какая-то, – изумился Чехов. – Кликухи у всех…

– Почему это у всех? – обиделся я. – У меня, например, нету.

Колобок покосился на меня с добродушной ухмылкой, не опровергая, но и не торопясь подтвердить услышанное.

– Дальше, – потребовал Чехов.

– А что дальше? Утром заявился Тарасов, отобрал у меня пациента и нахально посоветовал уделять больше времени своим больным. А через неделю сказал, что приехали родственники и забрали его в деревню. Только я внимательно просмотрел все касающиеся его бумаги и не заметил там ни единого упоминания о каких-либо родственниках.

– Может, коллега родным сообщил?

– Возможно. – Колобок пожал плечами. – Ребята, мне на работу надо.

Чехов запустил двигатель, но тут же его выключил.

– Слушай, Вова, – мы с Колобком одновременно повернулись. Чехов хмыкнул: – Вообще-то клички не так уж плохо, каждый отзывается на свое, только за ним закрепленное имя.

– Слушай, Чехов, – пригрозил я, – будешь выдрючиваться, мы тебя тоже как-нибудь обзовем, позабористее.

– Понял, не дурак. Я что спросить хотел. А этот Попов, случайно, в вашей клинике не лечился?

– Мне откуда знать? – как-то неестественно зевнул Колобок. – Мне только сегодня сообщили, что он Попов.

– А ты, дорогой, узнай, – душевно сказал Чехов. – Сегодня же и узнай.

– Точно! – меня аж в дрожь бросило. – Представляете, в нашем психиатрическом орудует шайка злых психиатров, которые методично, одного за другим, выводят из строя лучших людей державы!

– Ну уж и лучших, – усомнился полковник. – Меня почему-то не тронули.

Я не рискнул обсуждать его достоинства, только злорадно заметил:

– Да? А разве следить за тобой уже не начали?

– Ребята, мне бы на работу…

– Да погоди ты, – отмахнулся Чехов. – Не, не катит. Твоя теория ни к черту не годится. Да и не тянут твои коллеги крутые дела проворачивать.

У меня отвисла челюсть. Полковник что, за хлопотами окончательно чувства юмора лишился?

Чехов между тем завел двигатель и уже без сюрпризов погнал к клинике. Колобок моментально повеселел.

– А что же ты про своего приятеля ничего не спрашиваешь?

– Не люблю плохие новости выслушивать, – отозвался я уныло. – А после того как сегодня на этот «фикус» насмотрелся…

– Ты имеешь в виду Попова? Так вот, – Колобка прямо-таки раздуло от гордости, – дела Колесова по сравнению с «фикусом», как ты изволил выразиться, не так уж плохи. Он уже некоторые слова усвоил.

– Но эта «лиана» тоже разговаривает, – заметил я без особого воодушевления.

– У Попова всего-навсего удалось выработать условный рефлекс. А то, что он при этом еще и слова говорит, так это только благодаря естественному для человека устройству голосового аппарата. Лабораторная крыса тоже бы говорила, если бы могла. А у Колесова проблески интеллекта проскальзывают. Пока слабые, но проскальзывают. Он даже на меня уже реагирует и на телевизор. На телевизор, правда, чаще.

– То есть ты хочешь сказать, Мишку не обязательно ждет растительное будущее?

Колобок уже важно открыл рот, но тут в разговор встрял Чехов.

– Док, – деловито сказал он, вероятно, даже не обратив внимания, что прервал столь интересную беседу, – давай-ка сориентируемся по поводу дальнейших действий.

– Легко. Но чуть попозже, если не возражаешь. – Я снова развернулся к тезке, с нетерпением ожидая ответа на заданный вопрос.

– Нет, сейчас, – уперся Чехов. – Уже почти приехали. Давай Ко… Крутикова выгрузим, дальше своим ходом отправимся. А тачку на Тверской бросим. Завтра за ней вернемся.

– Давай, – я пожал плечами, искренне недоумевая, почему этот простой вопрос необходимо было решать именно сейчас.

– Прибыли, – сообщил полковник. – Ты уж извини, я к самим воротам подъезжать не буду.

– Ничего страшного, – благодушно успокоил его Колобок. – Тебя завтра ждать, Володя?

– Обязательно, – пообещал я. – Только ты, это, тезка, меня сегодня не видел.

– Да я тебя вообще уже дня три не вижу, если не больше, – воскликнул Колобок, выкатываясь из машины.

– Ну, – я мрачно уставился на Чехова, – пошли, раз уж так настаиваешь.

– Куда это? – изумился полковник.

– То есть как это куда? Ты же сам сказал: машину бросим, а сами…

– Разве? Ничего подобного!

– Ах так?! Какого черта было тогда комедию ломать? И вообще, шел бы ты! Хотя нет, ты лучше оставайся, а я пойду. Я есть хочу!

– О! Это мысль. – Полковник уцепил меня за рукав и водворил на место, с которого я было уже вскочил, ведомый чувством праведного негодования и немножко – чувством голода. – Захлопни дверцу и пошарь там под ногами, будь другом.

– Буду. Но с условием, – я вытянул из-под сиденья тяжелый пакет, сунул его полковнику, – если ты перестанешь морочить мне голову и вести себя как последняя скотина.

– Что? А, да, конечно, – пробормотал Чехов, едва ли расслышав мои слова. – Ну-ка, посмотрим, что нам Ларочка приготовила…

Он запустил руку в пакет, который я то и дело пинал во время поездки по городу, – очень уж он мешался под ногами, – и выудил пакетик поменьше, доверху набитый кусками жареной курицы, салфетки, термос, пластиковые стаканчики. Когда очередь дошла до яиц, также аккуратно уложенных в пакет, Чехов расхохотался:

– Яйца вареные отбивные, – провозгласил он. – Куриные.

– Предупреждать надо, – проворчал я. – Этот деликатес можешь оставить себе, а мне курочку передай, пожалуйста.

Следующие полчаса мы почти не разговаривали, перемещая содержимое пакета в желудки, и лишь изредка обменивались короткими замечаниями, суть которых сводилась к восхвалению кулинарных и иных достоинств Ларочки.

Наконец я понял, что больше не в состоянии запихнуть в себя ни кусочка. Со словами «кажется, я наелся» я откинул спинку сиденья и блаженно вытянулся, найдя в себе силы лишь для того, чтобы пробормотать:

– Только не говори, что мы сейчас же, немедленно должны куда-то мчаться. Все ресурсы моего растущего организма сосредоточены в районе желудка.

– Не скажу, – хохотнул Чехов. – Можешь даже немного вздремнуть. Откровенно говоря, не знаю, когда мы двинемся с места, но интуиция мне подсказывает, что короткий послеобеденный сон тебе обеспечен.

Полуприкрыв глаза, я лениво провожал взглядом своих коллег, только что сдавших смену и сейчас то и дело выныривающих из переулка. Быть увиденным я не опасался – через в меру затонированные стекла машины в лучшем случае можно было разглядеть лишь количество человек, но не их лица. Поймав себя на том, что рассматриваю коллег с чувством сомнительного превосходства, я устыдился и закрыл глаза.

– Скоро вернусь, – тихо сообщил через некоторое время Чехов.

Я буркнул сквозь сон, что он может не торопиться, и вернулся к созерцанию дивной картины с эротической окраской, занимавшей на данный момент все мое воображение.

Еще через несколько минут Чехов вновь отвлек меня, хлопнув дверцей и угрюмо сообщив, что Коля Кругленький так нигде и не объявился.

– Жаль, – вежливо пробормотал я, увлеченно реконструируя нарушенное грубым полковником эротическое сновидение.

– Смотри-ка, как на работу ездят! – воскликнул Чехов. – Эй, док, с друзьями поздороваться не желаешь?

Сновидение ускользнуло окончательно, а я, недовольно ворча, разлепил веки. Из переулка выворачивал черный «росинант» Катиного «брата».

Я затолкал подальше страстное желание немедленно оказаться в пылких объятиях Кати, причем все равно на каких условиях, пусть даже после этого меня отвезут на городскую свалку в остывающем виде, как больше ни на что не годный экземпляр.

– Надо же, опять не дождались, – сочувственно качнул головой Чехов.

– Так что, едем? – процедил я сквозь зубы. Мечты о черноволосой ведьмочке так удачно наложились на остатки волнующего мужскую сущность сновидения, что уходить никак не желали.

– Нет еще, – Чехов вздохнул. – Ты спи, спи.

Глава 9

Уяснив, что ждали мы совсем не Катю и ее сомнительного родственника, я ощутил некоторое облегчение, но заснуть уже больше не смог. В бардачке обнаружилось несколько юмористических довольно остроумных журналов, за изучением которых незаметно пролетело более двух часов. К этому времени меня утомили даже занимательные журналы. Чехов беспрерывно курил, то и дело сокрушаясь, что Кругленький уже, возможно, нашелся, а он, Чехов, не может покинуть машину, чтобы сделать еще один распоследний звонок, потому что любой момент может стать для нашей «засады» решающим. Он так достал своим нытьем, что терпение мое лопнуло окончательно, о чем я тут же сообщил надутому как индюк полковнику.

– И вообще я желаю в туалет, – закончил я свой пространный монолог.

– Терпи, что поделаешь, – примирительно сказал Чехов.

– Не могу больше терпеть.

– Не можешь терпеть – носи памперсы!

Тогда я пригрозил, что если он тут же не соизволит подвезти меня к ближайшим платным удобствам, я сделаю свое черное дело прямо тут, в машине.

– Да запросто! – развеселился полковник. – Мне-то все равно, я ко всему привычен, да и нос как нельзя кстати заложен. А Лариса спросит, кто это ее машину обгадил, – так и скажу: это, мол, симпатяга доктор, который тебе так приглянулся.

– С чего это ты взял, что я ей приглянулся? – поинтересовался я недоверчиво.

– Может, у меня и больной желудок, но со зрением пока все в порядке. Я же видел, как она на тебя смотрела.

– Да? – я немного подумал. – Ладно, потерплю.

Прошло еще несколько томительных минут. Какого черта мы тут сидим? А действительно, какого черта, и почему я раньше не догадался об этом спросить? Видимо, усвоение пищи отнимает у меня гораздо больше сил, чем можно было предположить, – кровь приливает к желудку, мозг, соответственно, недополучает кислород.

– Николаич, а какого черта мы вообще тут сидим? – озвучил я мысль, терзавшую меня последние две с половиной секунды.

– Уже дождались.

Я встрепенулся, окинул взглядом окрестности, но, кроме Колобка, быстрым шагом выходящего из Большого Палашевского переулка, никого не обнаружил. Следовательно, наш «клиент» Крутиков? Меня это запоздалое открытие неприятно удивило. Крутиков хотя и вел себя как-то странно во время последнего разговора, но на то у него могли быть свои, вполне объяснимые причины. Однако сейчас Колобок, которого до сих пор я считал вполне нормальным парнем, повел себя тоже немного странно, если не сказать больше. Вместо того чтобы отправиться своим обычным маршрутом – на станцию метро, он, не снижая скорости, вылетел на дорогу, едва не угодив под колеса «Волги».

Мысль о том, что жизнерадостный тезка решил покончить жизнь самоубийством, вконец пресытившись однообразной работой в нашем дорогостоящем санатории, я отверг сразу. Кто, как не я, привез ему на днях сразу двух самых настоящих пациентов?

Между тем «Волга» ловко увернулась от таранящего ее Колобка и остановилась. Не успел разъяренный водитель – а в том, что он был разъярен, я ничуть не сомневался – предпринять что-нибудь подходящее сложившейся ситуации, Колобок в мгновение ока дернул дверцу и вкатился внутрь. Как и чем он «загрузил» водителя, оставалось только догадываться, но через минуту «Волга» спокойно удалилась, увозя при этом Колобка.

– А ты говорил! – удовлетворенно произнес Чехов, не посчитав нужным уточнять, что именно я говорил и по какому поводу.

– Ну что же ты, – прошипел я, – потеряем же!

В принципе мне было безразлично, кого преследовать. Колобка так Колобка. Главное, что томительное ничегонеделание закончилось, и меня уже охватывало нетерпение в предвкушении погони.

Чехов был более высокого мнения о своих охотничьих инстинктах.

– Не боись, никуда не денутся, – самоуверенно заявил он, заводя двигатель.

Они действительно никуда не делись. Держась от «Волги», которая как будто бы никуда и не торопилась, на довольно приличном расстоянии, что все время заставляло меня нервничать, мы нестерпимо долго колесили по городу, пока не вывернули на Первую Мытищенскую и окончательно не остановились недалеко от ворот Пятницкого кладбища.

Чехов присвистнул.

– Вот так да! Он что, неожиданно решил почтить память предков?

– А до этого так спешил поймать тачку, что едва не отправился к ним собственной персоной? – усомнился я.

– А может, у него видение было? Явился дедушка, застреленный красноармейцами в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Да мало ли что с таким контингентом привидится…

– Тогда уж прадедушка…

Мы продолжали сидеть в машине, потому что Крутиков «Волгу» упорно не покидал.

– Расплатиться не хватает, что ли?

– Или его вообще в машине нет, – выдвинул я свое предположение, – и гнались мы вовсе не за той «Волгой».

– Тьфу на тебя! – Чехов суеверно сплюнул через плечо, чем вызвал немалое мое удивление.

Наши страхи не оправдались. Через несколько минут Колобок выкатился из «Волги» и шустро засеменил по направлению к воротам. Перед тем как ступить на печальную кладбищенскую территорию, он резко затормозил и внимательно осмотрел улицу. Мы инстинктивно вжались в кресла.

Чехов шумно выдохнул.

– Не волнуйся, – успокоил я, – у него минус три. А очки не носит из принципа.

Крутикова мы обнаружили сразу, несмотря на то что изрядно отстали. То и дело сбиваясь с тропинки, он выписывал виражи вокруг могил, останавливаясь на несколько мгновений буквально у каждой. При этом он ни на что постороннее больше не отвлекался, а шума умудрялся производить столько, что мы спокойно следовали за ним на некотором минимальном расстоянии, ничуть не опасаясь быть обнаруженными.

Прошло сорок минут, а мы все еще бродили между могилами, повторяя путь Колобка в полном недоумении.

– Интересно, а что будет, если он так и не найдет нужной? – поинтересовался я громким шепотом. – Отправится по второму кругу или плюнет на это дело, как думаешь?

– Не доставай меня, я нервный, – угрожающе буркнул Чехов.

– А все-таки? – продолжал я упорствовать невзирая на предупреждение.

Ответить Чехов не успел, Колобок посмотрел на очередную надпись, издал торжествующий возглас и ринулся в нашу сторону. Мы, не сговариваясь, бросились вниз и в сторону. Вокруг воцарилась поистине гробовая тишина, если не считать веселого щебетания какой-то легкомысленной пичужки да легкого шороха листьев.

Я дернул Чехова за ботинок, в результате нашего спешного падения оказавшийся прямо перед моим носом. Чехов изогнул голову назад и сделал попытку пожать плечами, подкрепив этот жест жуткой гримасой, которая, вероятно, должна была означать, что он тоже ничего не понимает.

Колобок испарился где-то на полпути между нами и заинтересовавшим его надгробием. В то, что он в состоянии передвигаться абсолютно бесшумно, я категорически не верил, а потому не видел смысла в нашем бессмысленном вылеживании. Тем более что я ухитрился приземлиться на небольшую коряжку, которая немилосердно впилась мне в бок. Я дернул ботинок вторично. На этот раз полковник даже не соизволил обернуться, а нежно лягнул меня тем же ботинком. Я конечно же возмутился и решил форсировать события самостоятельно, для чего поднял сперва голову, потом основательную часть своего туловища, а затем и вовсе встал, поворачивая голову на триста шестьдесят градусов.

Чехов, уловив движение третьим глазом, не иначе имеющимся у него на затылке, зашипел, извернулся с ловкостью изрядно перекормленного и укороченного питона так, что теперь его голова оказалась там, где только что были ноги. Я вытянул шею, встал на цыпочки и наконец обнаружил Колобка, спокойно отдыхавшего на скамеечке под кустом рябины в каких-то пяти метрах от нас.

Чехов снова издал шипение. Я присел на корточки, сердито прошептал:

– Тихо ты, подумает еще, что тут змеи кишмя кишат. Здесь он, спрятался. Караулит кого-то.

Чехов проскрипел что-то насчет моей неосторожной самонадеянности, «которая однажды до добра не доведет», и, страдальчески скривившись, вынул из-под брюха коряжку, которую я добросовестно вылеживал минуту назад.

– Да ты поднимись, – посочувствовал я.

Полковник зыркнул на меня недобрым взглядом, но совету благоразумно последовал, хотя и не сразу.

– Курить хочется, – пожаловался он минут через пять.

– А я хочу в туалет, – вспомнил я.

– У тебя прямо мания какая-то насчет туалета, – проворчал Чехов. На что я резонно заметил, что подобные желания с течением времени не только не проходят сами собой, но даже обостряются. И их, эти желания, лучше удовлетворять вовремя, дабы не случилось какого-нибудь казуса.

– Это ты не мне, а своему тезке попробуй объясни, – рассердился Чехов и посоветовал отползти тихонько в сторонку и удобрить землю.

На что я цинично ответил, что земля здесь и так удобряется с завидным постоянством и более цивилизованным способом.

Наша негромкая перепалка была прервана странным звуком, неожиданно нарушившим кладбищенскую тишину.

– Вроде душат кого-то, – высказал неуверенное предположение Чехов.

Звук и правда напоминал хрип, издаваемый человеком, которому катастрофически не хватает воздуха. Движимый профессиональным долгом и готовый оказать первую медицинскую помощь всем и немедленно, я вскочил одновременно с полковником, встревоженно обшаривая глазами безлюдную местность.

Полковник приложил палец к губам и склонил голову, прислушиваясь. Я зачарованно наблюдал, как задвигались его уши, снова вызвав у меня яркое воспоминание о гнедой лошади с «чулочками».

– Там, – сказал Чехов, уверенно указав на рябиновый кустик, за которым обосновался Колобок. Сейчас скамья была пуста.

Я похолодел, живо представив, как тезка бьется в агонии, из последних сил отбиваясь от душителя с огромными ручищами и непременно в черной маске с прорезями для глаз.

Колобок нашелся под скамейкой. Точнее, рядом с ней. Вполне живехонький. Свернувшись калачиком и подложив под голову руку, он сладко спал, увлеченно похрапывая и посвистывая во сне.

Я пространно выругался. Чехов, вероятно, сделал бы то же самое, если бы не был так шокирован.

– А ты, оказывается, вполне владеешь русской речью, – сказал он после минутной заминки.

Мы вернулись на исходную позицию, которая оказалась наиболее удобной для наблюдения. Пользуясь случаем, полковник выкурил вонючую сигарету.

Время приближалось к половине седьмого. Изо всех сил стараясь говорить шепотом, мы обсуждали цель визита Колобка на Пятницкое кладбище.

– Не спать же он сюда пришел, – сказал я.

– Может, поразмыслить над бренностью бытия? – философски высказался Чехов. – А что, обстановка очень даже способствует.

В половине седьмого Чехов насторожился.

– Птичка замолчала, – сообщил он.

Не успел я поинтересоваться, что бы это значило, как в некотором отдалении послышались приглушенные расстоянием шаги. Полковник забеспокоился.

– Даже если наш приятель ждет кого-то другого, если он вообще кого-то ждет, очень неловкая получится ситуация, когда посетители на него наткнутся.

– Это точно, – согласился я, – еще не хватало, чтобы какую-нибудь чувствительную вдову хватила кондрашка. Постой-ка, у меня появилась гениальная идея.

– Ты уверен?.. – начал было Чехов.

– Уверен, – перебил я, сытый по горло его наставлениями о конспирации. – Прошу всех сохранять спокойствие.

Шаги неумолимо приближались. Я торопливо поднял с земли мелкий камешек и запустил его в сторону рябинового куста. Храп сменился недовольным бурчанием, но через секунду-другую возобновился снова. Шаги слышались уже совсем рядом. Плюнув на осторожность – а что оставалось? – я выбрал камешек потяжелее, но на этот раз метился уже в скамью. Пригнуться я успел как раз в тот момент, когда из-за одиноко стоящего раскидистого дерева, здорово ограничивающего обзор, появился неторопливый посетитель.

Звучно ударив о дерево, камешек отлетел в сторону, а похрапывание мгновенно прекратилось. Замерли и шаги. Мы с Чеховым затаили дыхание.

Посетитель возобновил движение, но теперь передвигался еще более неторопливо. Очевидно, он свернул с дорожки, так как теперь в тишине отчетливо слышалось характерное поскрипывание под подошвами неутоптанной земли и хруст мелких веточек.

Человек остановился. Мы вздохнули свободнее, но ненадолго: торопливо приближался еще кто-то, причем этот кто-то шел неизвестно с какой стороны.

Второй, точнее, третий, если учитывать Крутикова, любитель тишины очень спешил. Промчался он в опасной близости от нас, и я поневоле вжался в землю, надеясь сойти если не за травинку, то хотя бы за пенечек, каких вокруг было разбросано немало.

Наконец остановился и он, причем также где-то невдалеке. На некоторое время восстановилась тишина, даже птичка защебетала до неприличия беззаботно. Я рискнул осторожно высунуться из укрытия, ткнув между делом перестраховщика Чехова. Не в прятки же мы, в конце концов, играем, а сидим в засаде. Следовательно, наша задача – внимательно наблюдать и не пропускать ничего важного. А как можно вообще что-либо увидеть, зарывшись носом в землю?

Взору моему предстала прелюбопытнейшая картина. Оба посетителя – за неимением более точного термина я обозначил их для себя пока так – чинно стояли у соседних надгробий, опустив головы и предаваясь то ли мыслям о вечном, то ли воспоминаниям. Первым, очевидно, пришел тот, что повыше и помоложе. Второй, обремененный заметным животиком и небольшим букетиком цветов в руках, выглядел несколько испуганным и все время нервно переминался с ноги на ногу. Очевидно, кладбищенская атмосфера его совсем не привлекала, а скорее угнетала. Букетик он аккуратно уложил на надгробную плиту, некоторое время добросовестно молчал, выдерживая приличия, но вскоре не удержался и что-то сказал Высокому. Тот ответил довольно резко, но Толстенького это если и смутило, то чувство одиночества оказалось сильнее, и он сказал что-то еще. Высокий проникся сочувствием, потому что на этот раз отвечал уже более спокойно. Постепенно между ними завязалась довольно оживленная беседа, а в какой-то момент мне показалось, что даже возник небольшой спор.

Но пикантность картины заключалась не в этом. Все-таки разбуженный моими стараниями Колобок проявил к беседе посетителей чрезвычайное любопытство. Очевидно, он также находился слишком далеко, чтобы понять содержание беседы. Лично я так вообще не смог разобрать ни слова. Еще до того, как была произнесена первая фраза, Колобок начал подыскивать более удобную позицию для подслушивания. Сначала он пометался из стороны в сторону. А потом встал на четвереньки и «пошел», если можно так выразиться, по направлению к говорящим. Я был так увлечен этим зрелищем, что не сразу заметил Чехова, наблюдавшего за происходящим, буквально разинув рот.

Беседа между посетителями заняла не более десяти минут. Толстенький все это время стоял, смиренно наклонив голову. В какой-то момент разговора он ее поднял, озадаченно посмотрел на Высокого, а затем посмотрел прямо на рябиновый кустик. Я тихо охнул и сел на могилку.

– Что? – озабоченно наклонился Чехов. – Прихватило?

– Банда психиатров, – простонал я. – Этот, который пониже и потолще, и есть Тарасов.

Чехов с любопытством вытянул шею.

– Прячемся! Они расходятся. Колобок обратно ползет, надеюсь, к своей скамеечке.

Тарасов умчался так же торопливо, вскоре его быстрые шажки затихли вдалеке. Только тогда неспешно удалился и его собеседник. Колобок немного выждал и тоже укатился, сослепу едва не наступив Чехову на голову. Ни на самого полковника, ни на его голову внимания он, естественно, не обратил.

– Вношу поправку, – отряхивая с одежды налипший в большом количестве мусор, заявил Чехов, – банда ненормальных психиатров. Нет, это ж надо! – он расхохотался. – Забить стрелку на кладбище! А Колобок-то, Колобок!

– Ну, мы с тобой, вероятно, тоже выглядели достаточно комично, – заметил я. – И, по-моему, кладбище – не самый плохой вариант для тайной встречи. Подумаешь, пришли почтить память предков, которые по чистой случайности оказались похороненными бок о бок.

– Определенный смысл в этом есть, – согласился Чехов. – Только вот нам теперь как лучше поступить?

Поразмыслив, мы пришли к выводу, что вся троица, должно быть, уже благополучно разъехалась каждый в свою сторону. Или вот-вот разъедется. Гнать наперегонки к выходу особого смысла нет. А потому благоразумнее сегодняшний вечер посвятить иным занятиям.

Чехов тут же вспомнил о Коле Кругленьком. Мои мысли закрутились вокруг Кати. Переживает, наверное, куда это я пропал.

– Знаешь, я, наверное, домой поеду.

Чехов скосил на меня лукавый глаз и неожиданно поддержал мое решение.

– Правильно, нельзя допустить, чтобы нас вместе засекли. Они сейчас меня наверняка около дома пасут. Только по дороге красотке своей позвонишь.

– Это еще зачем?

– Свидание назначишь.

– Вот те нате! Ты же сам советовал от нее подальше держаться!

– А ты и держись. Договоришься о встрече дня через три. Сошлись на занятость, болезнь. Ты же болел? Болел. А за три дня многое чего может произойти… А между делом попытайся выяснить ее расписание на сегодня-завтра. Кстати, я пробил номер ее телефона. Сотовый, зарегистрирован на левого человека.

– Ну это уже что-то. Найти, спросить, кому дал попользоваться, и все дела.

Чехов фыркнул.

– Святая наивность! Дал попользоваться! Я его разыщу, конечно. Но, полагаю, историю он изложит примерно следующую: студент, вечно нуждающийся, предложили подработать, кто предложил – не помнит или не знает, потому что через третьи руки, сам телефоном ни разу не пользовался, даже в глаза не видал. Вот и вся история.

Кате я позвонил через полчаса. Ответила она только после седьмого гудка, когда я уже готов был повесить трубку. Так волновавший меня голос теперь звучал сердито и устало.

– Да.

– Катя?

– Она самая.

Я засомневался, стоит ли продолжать, – на меня неумолимо начало накатывать знакомое чувство легкого сумасшествия.

– Это Владимир.

Она помолчала то ли от удивления, то ли не сразу поняв, какой такой Владимир и какого черта он звонит.

– Ладыгин, – на всякий случай добавил я, с опозданием сообразив, что, по идее, я не должен знать, что ей известна моя фамилия.

– Ладыгин, значит, – неопределенно высказался предмет моего странного обожания. – Где пропадал?

Вопрос прозвучал все в том же устало-равнодушном тоне. Меня это основательно смутило и несколько задело. Женщины! Искала, караулила, не далее как сегодня братца подсылала – и ни капли радости!

– Приболел, – сухо сообщил я, чувствуя, что голос все же предательски подрагивает. – Серьезно приболел. Даже с постели не вставал.

– А-а. Сейчас лучше?

Весть о моем плохом самочувствии Катю нисколечки, ни капельки не проняла. Я разозлился и уже совсем спокойно сказал:

– Гораздо. Извини, что раньше не позвонил. Не мог, сама понимаешь.

– Ничего.

Ничего?! И это все?! Развод! Немедленно!

К реальности меня вернул чувствительный тычок под ребра. Я благодарно посмотрел на Чехова и нежно – мы тоже можем быть коварными, когда надо – поинтересовался:

– Когда мы можем встретиться? Я ужасно скучаю.

– Только не сегодня, – категорически отрезала Катя. – Сегодня я занята. Если хочешь, завтра.

Я проглотил равнодушно-вежливое «если хочешь», порадовался, что нет необходимости изобретать отмазку на сегодняшний вечер, а в трубку расстроенно сообщил:

– Какая жалость! А завтра не могу я – дежурство.

Катя устало и несколько раздраженно вздохнула.

– Тогда послезавтра, идет?

– Послезавтра? – переспросил я, Чехов кивнул. – Идет.

– Вот и договорились. Ты позвони мне послезавтра еще раз, хорошо? Где-нибудь часиков в пять-шесть. А сейчас извини, у меня дела.

Я отнял трубку от уха, машинально сказал в пространство:

– Хорошо, перезвоню.

– Ну? Что? – Чехов нетерпеливо отобрал у меня трубку, издававшую короткие гудки, повесил на рычажок. – Чего онемел?

– Полное равнодушие! – с чувством пожаловался я. – Договорились, что перезвоню послезавтра.

– Неспроста это, – глубокомысленно заключил полковник. – Что-то твоя стервочка задумала. Поехали, до дома подброшу.

* * *

Катю неожиданный звонок Ладыгина удивил, насторожил и даже в какой-то степени разочаровал. Каков наглец! Двое суток скрывался, а теперь звонит как ни в чем не бывало. Что же у него на уме? Конечно же ни в какую болезнь она не верила. Ежу понятно, что это только отмазка.

Может, стоило встретиться с этим красавчиком сегодня? И не тянуть резину. Вечер-то все равно свободный. Нет, встречаться с Ладыгиным сейчас Катя была не готова. Неожиданно обнаружились новые, доселе неизвестные обстоятельства, ясно свидетельствующие о том, что Ладыгин все это время мастерски морочил ей голову. Она тоже хороша. Попалась, как неопытная девчонка! Впредь наука – не надо быть такой самоуверенной. Но где же он прятался все это время, мерзавец? Небось отсиживался у своих сообщников!

Но главными сейчас остаются два вопроса: в каком состоянии Колесов и что они с ним делают? От ответов на эти вопросы зависела судьба многих людей. А также ее, Катина, жизнь. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что ее голова первая слетит с плеч. Слетит в прямом смысле.

Хотя, здесь она перегнула. Отрубать голову – это вульгарно, претенциозно и демонстративно кроваво. Нет, скорее всего, ее задушат. Или отравят. А может, инсценируют самоубийство. Да тут столько вариантов придумать можно! Не исключено, кстати, что с ней и посоветуются – народ-то не без юмора. Хотя и черного. Вежливо так поинтересуются: надо бы человечка одного убрать, подскажи, как лучше это дело обставить. Многим известна ее богатая фантазия насчет обстряпывания подобных дел.

Катя нервно рассмеялась.

Так, только истерик не хватало. Сейчас же взять себя в руки и думать, думать. Выход всегда есть, надо его только найти.

Перво-наперво необходимо проникнуть в больницу. Но как это сделать, не вызвав подозрения у персонала и, разумеется, не напоровшись на Ладыгина? Можно кого-нибудь подослать. К примеру, безобидного пенсионера-старичка. Есть у нее один такой на примете. Пусть потом ломают головы! Но это на крайний случай. Сначала надо попытаться пробраться в клинику самой. Она должна собственными глазами посмотреть на Колесова, иначе сомнения обязательно останутся.

А Ладыгина можно вывести из игры. Сделать это проще простого. А вот на время или на веки вечные, это она еще подумает.

День сюрпризов был сегодня не только у Кати, но и у Чехова. Он подвез, как и обещал, доктора, на всякий случай – береженого бог бережет – высадил его за два квартала от дома, а уехал только тогда, когда Ладыгин скрылся из виду. Из машины за передвижениями на оживленной улице особенно не понаблюдаешь, но Чехов добросовестно вглядывался в проезжающие машины и снующих пешеходов. Когда Ладыгин свернул за угол, он медленно, насколько позволяло движение, проехал вперед и едва не заработал пожизненное косоглазие, одним глазом следя за дорогой, а другим – за доктором.

Удостоверившись, что, по крайней мере, на этом отрезке пути Ладыгина никто не «опекал», Чехов медленно увеличил скорость и влился в поток машин. Сейчас особенно не стоило привлекать к себе ненужного внимания, поэтому до самой стоянки полковник ехал на редкость аккуратно, с соблюдением абсолютно всех и всяких правил дорожного движения. Так аккуратно, что даже самому противно стало.

Поставив машину Ларисы на стоянку, Чехов с часок покатался на общественном транспорте и, сделав приличный крюк, вернулся к своему «Москвичу», оставленному у проходного двора в пятнадцати минутах ходьбы от все той же стоянки. Именно через этот двор полковник ускользнул от «топтунов», прежде чем направиться к клинике.

За сохранность старенькой машины Чехов ничуть не беспокоился. Надо быть полным идиотом, чтобы положить глаз на такую развалюху. Иногда, правда, находилось хулиганье, которое прокалывало шины. Но дальше этого невинного развлечения дело никогда не заходило.

К «Москвичу» Чехов вышел также через проходной двор. На случай, если для кого-то из «топтунов» установили здесь временный пост. Пусть поломают головы, где он ошивался столько времени.

Уже не глядя по сторонам, Чехов спокойно сел в машину и отправился прямиком домой. Сейчас слежка была бы ему только на руку.

Сюрприз ждал полковника во дворе. Хотя, небольшая поправка: ждал наверняка в подъезде, а во дворе только объявился. Заперев машину, Чехов неторопливо направился к подъезду, машинально отмечая «соглядатаев»: девка на скамеечке, два «приятеля», мирно беседующих у подъезда, еще один на лестничной площадке…

Ого! Четверо для одного – это серьезно. Чем же и кого так заинтересовала его скромная персона? Неужто он и впрямь попал в самое «яблочко» с этой лабораторией? Мать ее… Но даже если так, все равно непонятно, откуда «топтуны». Получается, он только выдвинул предположение, а кто-то тут же взял его на заметку. Ладыгин по глупости или неосторожности ничего ляпнуть не мог – все время, считай, на виду был. Кругленький? Черта с два, Коля скорее позволил бы себя убить, чем проговориться. Прослушка тоже исключается. Чисто из спортивного интереса, а также от скуки Чехов «чистил» время от времени квартиру хитрым приборчиком, который перед самой пенсией изъял с «группой товарищей» при обыске в одном мутном охранном предприятии, да «забыл» сдать. А совсем уж хитроумная штучка, встроенная в телефонный аппарат, напрочь исключала возможность прослушивания разговоров по телефону. Можно, конечно, использовать иную, современную и дорогостоящую аппаратуру для прослушивания, заблокировать которую можно было только равными ей по цене и качеству исполнения «штучками». Но не такая уж полковник важная персона, чтобы так на него тратиться. Итак, оставалось предположить, что где-то прокололся он сам. И, кажется, он догадывается, где именно…

«Груженный» по самое не хочу такими размышлениями, Чехов не обратил особого внимания на рассеянного длинноволосого субъекта, который вышел из подъезда и, близоруко щурясь, направился в его сторону. Передвигался субъект, волоча ноги, спотыкаясь буквально на ровном месте и натыкаясь сослепу на любое мало-мальски выступающее препятствие. Поравнявшись с полковником, субъект каким-то образом исхитрился наткнуться даже на него, пробормотал сумбурные извинения и поковылял дальше. Кретин чертов, неприязненно подумал Чехов, поспешив отстраниться в сторону.

И лишь после того, как зашел в квартиру, запер дверь и переменил обувь на домашние туфли, полковник обнаружил последствия столкновения с рассеянным «кретином».

Сложенная в несколько раз записка выпала неизвестно откуда, причем оставалось полной загадкой, как она в этом месте держалась и почему выпала именно сейчас, а не на лестничной площадке, например.

«Виртуозно сработано, – восхитился Чехов. – Редкий мастер».

Полковник прошел на кухню, закурил и только тогда развернул послание. Записка содержала всего несколько слов: «Завтра в 13.00 в театре у Юли». И подпись: «Царь зверей». Чехов усмехнулся. Если «Царь» вспомнил о театре, из этого следовало, что случилось нечто неординарное. Пока было ясно только одно – позвонив завтра в условленное время, Ладыгин едва ли застанет полковника дома.

Глава 10

Следующий день оказался перенасыщен сплошными странностями и нелепостями. Я от души радовался, что вечер накануне посвятил исключительно мирным домашним делам и просмотру всех подряд сериалов. Давно уже заметил, что подобные занятия замечательно способствуют укреплению нервной системы. Очевидно, потому, что практически не несут интеллектуальной нагрузки.

По возвращении домой я с некоторым разочарованием обнаружил, что никто меня не ждет и никому я не интересен. Кроме соседки, разумеется. Ксения Георгиевна, чудная старушка неопределенного возраста, оказалась единственным человеком, заметившим мое отсутствие. Отправляясь в поход по близлежащим продуктовым магазинам, я традиционно звонил в соседнюю дверь и интересовался, не надо ли чего-нибудь прихватить для Ксении Георгиевны. Обычно оказывалось, что надо. Чаще всего соседка, видимо, не желая обременять меня лишними хлопотами, заказывала что-нибудь простенькое и в единичном количестве.

Кроме того, Ксения Георгиевна очень любила поболтать. Иногда у меня даже возникало подозрение, что худенькая до легкой прозрачности старушка не столько нуждается в продуктах, сколько использует их как повод перекинуться со мной парой-другой слов.

Едва я вставил в замочную скважину ключ, замок ее двери щелкнул, и в проеме показалось сморщенное приветливое личико. Пришлось наскоро придумывать причину своего временного отсутствия, а также терпеливо выслушивать свежие сплетни, которые доходили до Ксении Георгиевны совершенно непостижимым образом, – квартиру она покидала редко и с другими соседями почти не общалась.

– Знаете, Володенька, – зашептала Ксения Георгиевна, оборвав на полуслове очередную любопытную историю из жизни обитателей дома, – к вам приходила молодая дама. Очень взволнованная. Я уж забеспокоилась, не случилось ли чего. Вы только не подумайте, что я подглядываю или еще что, она сама ко мне позвонила. Спрашивала, давно ли я вас видела и вообще часто ли вы дома бываете.

– А вы что?

– А что я? – старушка пожала плечами, хитровато улыбнулась. – Дама хоть и приличная, да видела-то я ее в первый раз. Мало ли, зачем она про вас выспрашивала? Мне, например, она этого не сообщила. Ну вот. Я подумала и тоже ей ничего не сказала. Нет, ну не совсем ничего. Сказала, что мне никогда не приходило в голову выяснять, часто ли бывают дома мои соседи.

«Молодой дамой» утонченно-интеллигентная Ксения Георгиевна могла назвать любую прилично выглядевшую особу в возрасте начиная от подросткового и заканчивая чуть-чуть преклонным. Вероятнее всего, говорила она о Кате, но все же имелась призрачная надежда, что искала меня Марина. Хотя нет, Марина не стала бы выспрашивать, часто ли я бываю дома. Я хотел было спросить, как «молодая дама» выглядела, но вовремя спохватился. Ведь подобный вопрос вызовет дотошное и очень продолжительное описание всех возможных примет гостьи, а также неясных подозрений или догадок на ее счет самой Ксении Георгиевны. Поэтому вопрос я сформулировал коротко:

– А она что?

– А что она? – привычно переспросила Ксения Георгиевна. – Поблагодарила, извинилась. Хотела еще что-то спросить, но тут у нее что-то зазвонило, и все.

– Что зазвонило? – не понял я. – И что «все»?

– Телефон, наверное, – возмутилась моей недогадливости старушка. – Но я же самого телефона не видела, поэтому и сказала: «что-то зазвонило». К тому же она пошла вниз пешком и начала разговаривать. Не могла же она разговаривать сама с собой, – заключила Ксения Георгиевна с убийственной логикой. – Володенька, вы пришли или уходите?

У Марины мобильного телефона не было. А Ксения Георгиевна, вероятно, намекала, что мне пора бы сгонять в магазин. Намекала она очень даже кстати. За кладбищенскими и прочими хлопотами я совсем забыл позаботиться об ужине. Дома если и было что съестное, то за эти несколько дней, без сомнения, успело умереть бесславной и ненасильственной смертью.

– Пришел, – честно сознался я. – И ухожу. В магазин. Вам что-нибудь нужно?

Закупив необходимый для ужина минимум продуктов и пакет кефира для соседки, остаток вечера я вычищал накопившуюся в изрядном количестве пыль, готовил ужин, а затем до опупения смотрел телевизор.

Вероятно, моя нервная система за этот вечер укрепилась очень хорошо. Даже, наверное, с запасом. Иначе как можно объяснить, что за следующие сутки я не свихнулся, ни разочка не впал в состояние шока, а на некоторые нелепости, сыпавшиеся на меня, как из испортившегося рога изобилия, сразу даже не обратил внимания.

Странности начались с самого утра. Спать я накануне лег непривычно рано. Проснулся же ни свет ни заря. С легкомысленным оптимизмом восприняв сей факт как добрый знак судьбы, на работу я вышел на час раньше, чем обычно, намереваясь перво-наперво заглянуть в палату к Мишке Колесову. Двигало мною, во-первых, беспокойство за судьбу старого друга и здоровое любопытство. Во-вторых, смутное подозрение, что странное поведение сотрудников психиатрического отделения могло неблагоприятно отразиться на состоянии интересующего меня пациента данного отделения.

Во дворе меня окликнул сосед, обожаемая супруга которого периодически страдала приступами жуткой головной боли. Приступы эти таинственным образом начинались, стоило супругу намекнуть, что поздно вернется домой, а также когда жене очень хотелось приобрести какую-нибудь дорогую безделушку, а неразумный муж пытался отговорить ее от этой покупки.

Супруга не возражала, когда ее драгоценный муж бежал за советом ко мне. Оба относились ко мне, как к лучшему другу: он – потому что имел возможность перекладывать ответственность за здоровье дражайшей половины на мои докторские плечи, она – потому что лекарства, которые я советовал, не были ни горькими, ни дорогими.

Этим утром у супруги случился очередной приступ. А за минуту до его начала супруг по странному стечению обстоятельств упомянул, что коллеги по работе собираются вечером устроить «мальчишник».

Давно определив, что заболевание у его супруги хроническое и лечению практически не поддающееся, потому что в действительности ее хорошенькая головка перестала бы болеть только в одном случае – если бы в нее удалось вложить хоть капельку ума, я и в этот раз предпочел скрыть от соседа жестокую правду. Пока я прикидывал, что лучше посоветовать: аскорбинку или мятные таблетки – супруга соседа утверждала, что совсем чуть-чуть, но помогает и то и другое, мимо нас неторопливо прошли двое мужчин.

– Кончай дергаться, – вполголоса говорил один из них, – рано еще. Выйдет он не раньше, чем через час. А пока спит, небось, как сурок. Если вообще выйдет. Может, и правда приболел наш доктор.

Широкую спину говорящего я узнал мгновенно, хотя до этого момента Катиного «брата», кроме как за рулем «девятки», ни разу не видел. Парочка уверенно зашла в мой подъезд.

Я поспешил довести разговор с соседом до логического завершения. Причина появления незваных гостей была мне, конечно же, интересна, но не до такой степени, чтобы выспрашивать ее у самих визитеров.

По дороге я едва не свернул себе шею, высматривая знакомую «девятку». Но либо «родственничек» поставил машину где-то дальше, либо я все-таки обознался. Второе предположение звучало более привлекательно, на нем я и предпочел остановиться.

Порог седьмой специальной я переступил со смешанным чувством, так и не сумев разобраться, что мне нравится больше – возиться с язвенниками или «болеть» самому.

Заведующий отделением постарался сдержать данное мне слово наилучшим образом: клиника в мое отсутствие не пострадала ни от каких катаклизмов, а пациенты пребывали в сносном состоянии. Я совершил круг почета по терапевтическому отделению, пообещал вернуться не позднее чем через полчаса и, прихватив купленные по пути сочные яблоки, поспешил в психиатрическое.

Предварительно убедившись, что оба «ненормальных психиатра» – и Крутиков, и Тарасов – еще не прибыли, я, готовый ко всему, в том числе к худшему, подошел к дверям Мишкиной палаты.

Разница в его состоянии и состоянии бывшего контрактника Попова бросалась в глаза сразу же. Мишка также практически не двигался, сидел, глядя прямо перед собой. Вместе с тем в нем не ощущалось того ошеломившего меня полнейшего равнодушия к происходящему, свойственного бедняге Попову.

Начать с того, что Мишка… смотрел телевизор. Нет, он не то чтобы смотрел его в буквальном смысле. Сложно сказать, понимал ли он что-нибудь из происходящего на экране. Возможно, что-то и очень уж по-своему, но все-таки понимал. Во всяком случае, время от времени в его глазах вспыхивал слабый, едва заметный признак разума.

У меня немедленно навернулась слеза умиления, которую тут же спугнула мысль, что Мишку может привлекать всего-навсего яркость красок и быстрая смена картинок на экране. Но это уже что-то, упрямо подумал я и выключил телевизор.

Мишка даже не пошевелился. Однако, к моему величайшему изумлению, проблеск разума в его глазах не исчез. Вместо ожидаемого равнодушия в них мелькнула тень самого настоящего разочарования.

Хорошенькая сестричка, состоявшая из сплошных приятных глазу округлостей, между тем вымыла яблоки, вытерла их салфеткой и подала мне. Я потоптался в растерянности, совершенно не представляя, что следует делать дальше. Потом взял Мишкину костлявую руку, вложил в нее яблоко и, проговаривая каждую буковку, доверительно сообщил:

– Яблоко.

Колесов оторвал взгляд от давно потухшего телевизионного экрана и – могу поклясться! – с любопытством взглянул на меня.

– Яблоко, – сказал он.

Я потерял дар речи и, кажется, забыл вздохнуть, потому что почувствовал приступ удушья. Фигуристая медсестра хихикнула.

– Он думает, что яблоко – это вы.

– Вы думаете, он думает? – совсем уж растерялся я.

– Конечно! – возмутилась сестричка. – Владимир Николаевич сначала боялся, что пациент просто повторяет сочетание звуков, знаете, так бывает. Но потом пришел к выводу, что слова он повторяет довольно осмысленно. Он их заново учит.

– Яблоко, – между тем невозмутимо повторил Колесов.

Кажется, новое слово ему понравилось. Интересно, придется ли Мишке по вкусу сам фрукт? Раньше он яблоки очень любил.

Я поднял его руку на один уровень с невинными, как у новорожденного младенца, глазами и, стараясь говорить медленно и проникновенно, объяснил, ткнув пальцем сначала себе в грудь, затем в продукт:

– Я – не яблоко. Это яблоко.

Колесов посмотрел на меня ясными, не замутненными сомнениями глазами, потом посмотрел на предмет в своей руке и, кажется, уразумел что к чему. Я подтолкнул руку с яблоком поближе к острому носу и подсказал:

– Ешь!

Колесов осторожно обнюхал ароматный плод и с аппетитом посмотрел на меня. На всякий случай я отодвинулся подальше и строго сказал:

– Яблоко ешь!

Заинтригованная сестричка подошла поближе и ободряюще погладила неразумного пациента по макушке. Взгляд Колесова мгновенно переместился на ее пышную грудь, оказавшуюся вровень с его глазами, и счастливо затуманился. С этой минуты я больше не сомневался, что Колобок рано или поздно сумеет сделать из Мишки полноценного члена общества.

Яблоко Мишка спорол целиком. Вместе с хвостиком. Он методично откусывал один кусок за другим и заглатывал их, почти не пережевывая. Затем с явным гастрономическим интересом снова посмотрел на меня. Я засомневался, не поспешил ли с выводами на его счет и попросил сестричку в качестве отвлекающего маневра подсунуть пациенту еще одно яблоко, предварительно освободив его от плодоножки.

– Почему в палате посторонние?

От резкого голоса, раздавшегося совершенно неожиданно, я подпрыгнул, а сестричка испуганно ойкнула. На пороге палаты стоял Тарасов собственной персоной. Оглядываясь, я заметил, как взгляд Колесова принимает пугающее «растительно»-бездушное выражение. Тарасов, судя по всему, вызывал у него подсознательную неприязнь.

– Уж не меня ли вы считаете посторонним? – вежливо поинтересовался я, поднимаясь.

Правую руку Тарасов держал в кармане халата. Проследив мой взгляд, он как-то неестественно неторопливо вынул руку, карман при этом остался оттопыренным, как если бы там что-то лежало, и буркнул, сдерживая раздражение:

– А, это вы… Все равно вам придется покинуть палату.

– Это еще почему? – удивился я. – Меня пригласил осмотреть пациента его лечащий врач. И теперь я собираюсь Крутикова дождаться.

Я не знал, кто из двоих психиатров «играл втемную», а потому твердо решил не оставлять ни одного из них наедине с Колесовым. Хотя бы сейчас, когда у меня была такая возможность.

– А я, по-вашему, что, маляром здесь работаю? – поинтересовался Тарасов в своей обычной грубоватой манере.

Он раздраженно дернул плечами, в кармане глухо звякнуло. Лицо психиатра приняло страдальческое выражение, руку он снова сунул в карман.

– Вы что, не понимаете?.. – начал он, но замолчал и, нахмурившись, вышел в коридор.

Насмерть перепуганная медсестра недоуменно развела руками.

– Чего это он? Вчера Колобок на всех орал, сегодня этот…

– Колобок?! Орал?!

Я не верил своим ушам.

– Ой! – сестричка перепугалась еще больше. – Я хотела сказать, Владимир Николаевич…

– Расслабься, детка, – нежно сказал я, – ответь лучше, инъекции пациенту делают? И какие?

– Детка, – обрадованно повторил Мишка.

Я потрепал его по руке.

– Верно, приятель. Это было твое любимое слово.

– Вы чему пациента учите! – возмутилась сестричка. – А насчет инъекций, так вам лучше у Владимира Николаевича спросить. Он их назначает. И делает сам.

Из коридора донеслись быстрые шаги, и в палату вкатился Колобок.

– Кто меня склоняет? Здравствуй, тезка.

– Приятель, – сказал Мишка.

Мне показалось, что он при этом слегка улыбнулся.

– А! Я вижу, вы уже болтаете!

– Да, успехи потрясающие, – признал я. – Ты про Попова узнал?

– Нет еще, – Колобок засуетился, – некогда было.

– Понятно. Мне пора, – я направился к двери, Колобок за мной. – Кстати, пока тебя не было, к пациенту Тарасов заходил.

– Зачем? – Лицо Колобка приобрело устойчиво-серый оттенок.

– Не знаю. Мне показалось, у него в кармане были ампулы и шприц, – подлил я масла в костерок и на этом поспешил ретироваться.

Рабочий день проходил как обычно. Точнее сказать, как всегда незаметно пролетал. Минуты мчались галопом одна за другой. Не успел я оглянуться, часы уже показывали одиннадцать.

Около двенадцати в ординаторскую ворвалась запыхавшаяся медсестра.

– Владимир Сергеевич! Владимир Сергеевич! Просили передать, что вас дожидаются у КПП. Что-то срочное.

– Кто просил? – поинтересовался я, не отрываясь от записей.

– Заведующий отделением.

– Нашим отделением? – уточнил я. – А почему он дожидается меня на улице? Его что, уволили?

– Да нет же! Завотделением просил передать. А на улице вас дожидается кто-то другой, не знаю кто, но ждет он срочно. – Медсестра раскраснелась, отчего веснушки на ее хорошеньком, чуть вздернутом носике проступили еще заметнее. – Ой, запутали вы меня совсем, Владимир Сергеевич! Вот всегда вы так, с толку сбиваете!

Она негодующе взмахнула длинными, густо накрашенными ресницами и умчалась.

– Ах! А я такая доверчивая! – пропел я ей вслед. – А вы такой, Владимир Сергеевич! Все время меня путаете, путаете!

Интересно, кто это меня «срочно дожидается»?

Несмотря на это интригующее «срочно», к пропускному пункту я пошел не сразу, а сначала завернул в психиатрическое отделение. Вообще я решил появляться там по возможности чаще. Чтобы, как любил выражаться Чехов, владеть оперативной обстановкой.

До Мишкиной палаты в этот раз я не дошел. У входа в отделение мне пришлось защищать пышнотелую медсестру от домогательств взлохмаченного и чрезвычайно увертливого старичка.

Старичок, насколько я понял по обрывкам донесшихся до меня фраз, во что бы то ни стало желал прорваться в отделение, а сестричка всеми силами ему в этом препятствовала.

– Владимир Сергеевич! – воскликнула она с чувством невероятного облегчения. – Умоляю, покараульте этого… посетителя! Я попробую найти Крутикова!

– Что происходит? – вежливо поинтересовался я, оттесняя неожиданно крепкого дедулю к лестнице.

Дедуля заворковал что-то невразумительное насчет внучка, которого он очень хотел бы навестить, да вот эта «юная мегера» не пускает. Я машинально посмотрел на пылающую гневом «юную мегеру», старичок между тем попятился и с поразительной для его лет скоростью побежал вниз по ступеням.

– У них что, семейное помешательство? – поинтересовался я, ошарашенно оглядывая уже пустую лестницу. Топот старичка затихал вдали.

– Не знаю, вряд ли, – сестричка всхлипнула, – симптомы разные, вы не находите?

– А почему я должен это находить? Я что, знаю внучка?

– Так он же к пациенту с амнезией хотел пройти, – девушка потерла плечо. – Надо же, пальцы как железные… Понятия не имею, откуда он взялся. Владимир Николаевич предупредил, что если кто-то выразит желание навестить Колесова, сначала привести к нему. Я говорю: «Подождите, дедушка», а он…

– А Крутиков где? – не очень вежливо перебил я.

– Не знаю. И он, и Тарасов куда-то запропастились. А тут этот дед неизвестно откуда свалился…

Дальнейших ее слов я уже не слышал, потому что мчался вниз в поисках шустрого не по годам дедушки Колесова. Сейчас, по моим подсчетам, ему должно было быть никак не меньше ста двадцати лет. Если бы он, конечно, не погиб в Великую Отечественную.

Дедуля пропал бесследно. Раздосадованный этим обстоятельством, немилосердно коря себя за легкомысленность, с которой позволил исчезнуть неожиданно воскресшему предку Колесова, я добрался наконец до пропускного пункта.

– Моя фамилия Ладыгин, – напомнил я, хотя ничуть не сомневался, что охраннику об этом прекрасно известно. – Сказали, меня тут кто-то дожидается.

– Ну да, дожидался, – смешался охранник. – Только мы его пропустили, когда убедились, что вы на месте. Хотя документов у него не было. Вы уж предупреждайте своих гостей, что у нас тут не проходной двор. Дедок, конечно, на террориста не тянет, только поэтому для него исключение сделали. Но вот если кто помоложе…

– Какой дедок?!

– Да знакомый ваш. Быстро смотался, как и обещал. Шустрый дедок, а по виду не скажешь.

– Так он что, ушел уже?

– Ну да. С вами встретился и ушел. Что, доктор, проблемы? – лениво поинтересовался охранник.

– Вы хоть фамилию его записали? – простонал я.

– Мы-то записали, – охранник насторожился. – А вы что же, не знаете его фамилии?

Стоило поведать правду о цели посещения дедулей клиники, и некоторых неприятностей лично мне было бы не миновать. Прекрасно это понимая, я предпочел покаянно сознаться:

– Запамятовал. А у самого деда спросить неудобно, обидится еще.

Охранник заржал.

– Ладно, щас гляну. Колесов его фамилия. Колесов М.А.

А дедок-то еще и шутником оказался.

– Большое спасибо, – пробормотал я.

Наша клиника всегда казалась мне неприступной крепостью. Только вот ворота этой крепости при ближайшем рассмотрении оказались гостеприимно распахнутыми для всех желающих.

От пропускного пункта я отправился прямиком в психиатрию. Первым человеком, на которого я там наткнулся, была все та же сестричка с приятными формами и бурным темпераментом.

– А я вас жду, – от волнения она даже тихонько взвизгнула. – Ну как, догнали?

– Нет, – я вздохнул, – убег дед.

– Во дает, – восхитилась сестричка. – А я сразу поняла: что-то тут не так. И появился он неизвестно откуда… А уж когда вы за ним побежали!

– Точно что-то не так, – согласился я. – Ты уж повнимательнее, а то видишь как, никому никакого дела. Крутиков далеко?

– Не сомневайтесь, я теперь буду настороже, – пообещала сестричка. – И по смене передам. А Владимир Николаевич пробежал и опять куда-то делся. Если Тарасов сойдет, то он в одиннадцатой палате.

– Спасибо.

Я неторопливо пошел по коридору, спиной ощущая ее взгляд. Ей что, нечем заняться? Так ведь и до одиннадцатой палаты дойти недолго. Но встреча с Тарасовым интересовала меня в данный момент меньше всего.

Сестричку наконец требовательно призвал к себе один из страждущих пациентов. Как бы ни хотелось ей остаться на посту, но профессиональный долг оказался сильнее. Едва она скрылась в палате, я развернулся на сто восемьдесят градусов и вернулся к двери ординаторской. Коротко стукнув, как сделал бы это обычно, я распахнул дверь. В самом кабинете никого не было, но дверь, ведущая из него в крошечную комнатку, служившую местом отдыха и приема пищи, была закрыта.

– Эй! Есть кто живой? – позвал я негромко. Не дождавшись ответа, прошел через кабинет, заглянул в комнату отдыха. Удостоверившись, что и там никого, вернулся и плотно прикрыл входную дверь.

Следовало поторопиться, заявиться кто-нибудь мог в любую минуту. Стол Тарасова, скорее всего, тот, поверхность которого завалена всяческими бумагами. Ни для кого не являлось тайной, что особой аккуратностью Эдуард Григорьевич не отличался.

Я понимал, что едва ли мог найти что-то интересное среди этой макулатуры или в ящиках стола. Наверняка компромат, если он вообще существовал, хранился в менее доступном месте. Но покопаться должен был. Просто обязан был покопаться! Дав себе такое напутствие, я тем не менее остался столбом стоять посреди кабинета.

Черт бы побрал этого Чехова! Легко ему говорить! А меня, между прочим, в чужих вещах копаться не учили. Если бы знать наверняка, что Тарасов каким-то боком был связан с темными делишками, наверное, проще было бы. Может, начать с вещей Колобка? Он ведь тоже пока на подозрении. Он даже с пониманием отнесется, если застукает меня за столь неприглядным занятием. Но если он такой понятливый, зачем вообще копаться? Можно просто подойти и напрямую спросить: «Слушай, друг Колобок…»

Из коридора донесся грубоватый голос Тарасова. Я подпрыгнул как ужаленный и заметался по кабинету. В сущности, можно было преспокойно его дождаться, сказать, что ищу Крутикова. Я ведь ничего предосудительного не сделал. Однако так и не реализованные, но несомненно преступные намерения жгли мне пятки.

Кушетка, стол, шкаф. Прятаться под столом бессмысленно, если Тарасов за него сядет, а сделает он это обязательно, то сразу же заедет мне коленом в ухо. Я не отличаюсь миниатюрностью и в уголок забиться не смогу. Оставался еще один стол, но ведь неизвестно, который из них кому принадлежит. Кушетка выглядела более привлекательно: свисавшая ширмой простыня могла служить прекрасным укрытием. Но чтобы я, Ладыгин, – и под кушетку! Я внутренне содрогнулся и нырнул в шкаф.

В кино человек, прячущийся в шкафу, обязательно плотно закрывает за собой дверцы. Наверное, у них шкафы какие-то специальные. У моего шкафа ручки имелись только снаружи. Первую дверцу я, разумеется, закрыл без проблем, а вот вторая осталась приоткрытой как раз на толщину моих пальцев.

Я забился за одежду, висящую в шкафу на «плечиках», – в действительности мне лишь удалось спрятать голову и плечи за двумя короткими халатами, – и, замирая от собственных мыслей, притих в ожидании расплаты за вторжение.

Скрипнула и захлопнулась дверь «комнаты отдыха», затем до меня донесся звук отодвигаемого стула, шелест бумаги.

У Тарасова своих проблем накопилось, очевидно, выше крыши, – минуты шли, а обнаруживать меня он и не собирался. Изнывая от любопытства, я отодвинул полу халата и прильнул к щели. Тарасов – это был действительно он – листал записную книжку, сверялся с документами, по виду напоминавшими больничные карты пациентов, делал какие-то пометки, снова изучал страницы записной книжки. Мне стало скучно. Халат болтался где-то за ухом и жутко щекотал шею, отчего та все время чесалась. Прошла минута, и я уже начал подумывать о том, не попробовать ли мне этого зануду немножко развеселить. Например, выскочить из шкафа с дурашливым клоунским криком: «А вот и я!» Неизвестно, сколько он так еще просидеть может, а у меня уже ноги затекать начали.

Очевидно, Тарасов обладал зачатками телепатических способностей, потому что сложил документы в стопочку, сдвинул ее на край стола, а сам куда-то потянулся. Я не разглядел, куда именно, – мешал шкаф. В следующий раз дырочек насверлю, подумал я мстительно.

Тарасов между тем вернулся в пределы видимости, держа в руках самый настоящий телефон. Я, не разбалованный наличием телефонов в ординаторских, до этого аппарата даже и не заметил. Психиатр водрузил перед собой телефон и, косясь попеременно то в записную книжку, то в листок бумаги с пометками, набрал номер.

– Сергей Дмитриевич? – если бы я не видел сейчас Тарасова собственными глазами, в жизни не догадался бы, что этот елейный голосок может принадлежать ему. – Тарасов Эдуард Григорьевич беспокоит. Как самочувствие? Не помогают? Ай-я-яй! Все-таки придется дополнительно обследоваться, настоятельно рекомендую. Хорошо, что понимаете. В любой момент? Очень хорошо, кхе-кхе! Я консультировался с профессором… Помните, да? Так вот, он готов вас принять, как раз такими редкими случаями интересуется. Сегодня. Нет, только сегодня, завтра он на конференцию уезжает… Что вы говорите? Согласны? В семнадцать ноль-ноль. Нет, сами вы не найдете, я заеду за вами. Скажем, в половине четвертого. Да, далековато добираться. Вообще-то нет, лучше я к профессору раньше подъеду. Ну, конечно, не брошу, о чем разговор! За вами заедет мой ассистент. На улице? Замечательно. А одеты во что будете? Ага, ага. Ну что вы! О чем разговор? Это мой, так сказать, врачебный долг! Да, не прощаюсь.

Я зевнул, осторожно пошевелил ступнями ног. Тарасов положил трубку, вытер рукавом халата лоб, посмотрел на часы. Потом вынул пачку «Винстона», дрожащими руками вытянул одну сигарету. Руки его так тряслись, что сигарету он сломал, не донеся до рта. Мою сонливость как рукой сняло. Что это он так разнервничался? А может, не нервничает, а просто попивает втихаря?

Эдуард Григорьевич судорожно вздохнул, отбросил сломанную сигарету в сторону и снова поднял трубку.

– Это я, – сдавленно прохрипел он. – Пациент выразил готовность проконсультироваться. Будет ждать на Никитской, около своего дома, там еще магазин детской одежды внизу. Серый костюм в узкую полоску, белая рубашка. Кто? Я?! – Тарасов схватился за горло, лицо его приобрело окраску переспевшего помидора.

Как бы удар мужика не хватил, забеспокоился я и почесал шею. Вешалка, на которой висел щекотавший меня халат, звякнула. Ни я, ни тем более Тарасов не обратили на этот звук внимания.

– Зачем? Всегда же… Понятно, но… Нет, вот с этим не получилось. Да крутился там один… Нет, не наш, из терапии, кажется. Но я обязательно… – Видимо, очередная фраза неизвестного мне собеседника пролилась живительным бальзамом на лысую разгоряченную макушку Тарасова, он даже сделал несмелую попытку улыбнуться. – Хорошо. Пораньше, понял. Но…

Тарасов вздрогнул, отстранил трубку от уха и осторожно, словно это была бомба или гремучая змея, положил ее на телефонный аппарат.

Некоторое время он продолжал сидеть, тупо уставившись в одну точку. Я от всей души ему сопереживал из шкафа. Видно же, что у человека серьезные неприятности.

Неприятности психиатр переживал очень своеобразно: тер лысину, шею, промокал рукавом лоб, распотрошил еще парочку сигарет. Эти мероприятия, надо полагать, возымели хорошее действие. Пробормотав напоследок растерянное: «Но, зачем?..» Тарасов сунул основательно опустошенную пачку «Винстона» в карман и, пошатываясь, побрел из кабинета.

Я решил досчитать до тридцати – именно за такое время, по моему мнению, Тарасов должен был добраться до конца коридора, – а затем последовать за ним. Сейчас ему просто необходимо чье-нибудь дружеское участие. А между делом вдруг что-нибудь и поведает. Человека в его состоянии обычно так и тянет переложить часть своих бед на плечи другого, по себе знаю.

На цифре «девятнадцать» где-то за пределами кабинета послышалось отчетливое шуршание. «Двадцать», – упрямо сказал я в надежде, что это мыши. К сожалению, в клинике мыши не водились. Кроме того, они не роняют тяжелые предметы. С тоской в голосе я прошептал «двадцать один» и притянул поплотнее уже наполовину открытую дверцу шкафа.

Скрипнула дверь, но не входная, а та, что вела в смежную комнатку. Раздались приглушенные покрытием осторожные шаги, и около стола Тарасова нарисовался Колобок.

Я даже удивился не очень. Последнее время как-то привык видеть этих двоих одновременно. Если показывался один, значит, через некоторое время обязательно объявлялся и другой. Единственное, что меня удивило несказанно, так это способность Колобка прятаться. Я же заглядывал в комнатку, спрятаться там было совершенно негде. Разве что в холодильник. А что, Колобок маленький, вполне мог бы уместиться.

Тезка изучал стопку документов, небрежно сдвинутых Тарасовым на край стола. Что-то он, видать, обнаружил, потому что издал радостный возглас, тут же шикнул сам на себя, похлопал по нагрудному карману и вынул ручку. Листок бумаги Колобок вырвал из середины перекидного календаря.

Я постарался разглядеть, как выглядит документ в руке Колобка, чтобы потом тоже постараться его найти. Но сделать это было не так-то просто – Крутиков все время двигался, то и дело загораживая обзор. По следующему возгласу стало понятно, отчего Колобок нервничал – ручка наотрез отказалась писать. Он сунул ее обратно в карман, критически осмотрел стол в поисках чего-нибудь пишущего. Потом хмыкнул и отправил документ в карман вслед за ручкой. В следующее мгновение он уже был за дверью кабинета. Я и ойкнуть не успел.

Я устроился поудобнее – от долгого сидения на жесткой полочке болели уже все мослы – и принялся считать: «Один, два, пятнадцать, шестнадцать…» На этом счет пришлось оборвать снова. В кабинет вернулся Тарасов. К счастью, на этот раз задерживаться он не собирался. Он подхватил со стола документы, зажал их под мышкой, внимательно огляделся, не забыл ли чего.

В этот раз никакого счета, решил я. Как только за Тарасовым закроется дверь, ноги моей в шкафу не будет. Кстати, о ногах. Затекли они к этому моменту основательно. Так что, пока буду их разминать, как раз пройдет какое-то время.

Тарасов развернулся, и тут его взгляд остановился на приоткрытой дверце. Я замер. Да, положение глупее этого придумать можно, но сложно. «Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Как поживаете?» – «Спасибо, Эдуард Григорьевич, в основном хорошо. А вы как?» – «Тоже неплохо. В основном. А что это вы там делаете?»

Придумать достойный ответ я не успел, потому что психиатр направился прямиком к шкафу. Я только глаза закрыл, чтобы не сверкали в темноте. Остального, авось, не заметит.

Увидел ли Тарасов в недрах шкафа подозрительное шевеление или он просто терпеть не мог неплотно прикрытые дверцы – так и осталось для меня тайной. Ко мне, во всяком случае, он не обратился, а подошел и аккуратно закрыл дверцу. А чтобы впредь не открывалась без надобности, повернул в замке ключ.

Я приуныл. Сидеть мне в этом проклятущем шкафу до пенсии. Хотя какая пенсия! Уволят, как пить дать уволят. За халатное отношение к обязанностям и длительное отсутствие на рабочем месте без уважительных причин. Может, про шкаф рассказать? Но будет ли он считаться достаточно уважительной причиной? Да и вопросы сразу начнутся. Зачем залез? Почему сразу не вылез? Нет, так дело не пойдет. Я осторожно навалился на дверцы плечом. Мебельные замки, конечно, устанавливаются так, для проформы, но очень не хотелось, чтобы еще и дверца треснула. Ее-то уж точно сразу заметят.

Мне стало интересно, может ли это действие рассматриваться как проникновение со взломом? Развить эту мысль я не успел, потому что замок оказался более хлипким, чем можно было ожидать. В следующее мгновение я уже лежал около шкафа, больно стукнувшись об пол головой. Затекшие ноги все еще покоились на полочке, сантиметров на тридцать выше остальных частей тела.

Глава 11

Чехов вышел из дома пораньше. Прежде чем явиться на назначенное свидание, следовало перво-наперво скинуть с «хвоста» «топтунов». Сделать это не сложно. Когда знаешь, сколько именно человек к тебе приставлено, чтобы никого не проворонить. Чехову точное количество соглядатаев было неизвестно, поэтому действовать он решил наверняка.

Коля Кругленький так и не объявился. Ни вчера, ни сегодня. Поэтому практичный Чехов решил отловить двух зайцев сразу – наведаться к Кругленькому и уйти от «следопытов», как их обозвал по незнанию Ладыгин. Полковник от души надеялся, что среди этих «топтунов» ни одного толкового следопыта все-таки не окажется.

Кругленький снимал недорогую комнатку в доме старой постройки в одном из «прицентральных» районов Москвы. Дом был обветшалый, с частичными удобствами, но по неизвестным причинам считался памятником старины, а потому не сносился.

Квартиру Кругленький выбирал с умом. Его не страшила ведьма хозяйка, которая не только пила без остановки все, что горит, но еще и приворовывала. Его не смущала трещина, прорезавшая стену комнаты, или отсутствие удобств. У жилища было одно несомненное и очень важное достоинство – тихо уйти при необходимости из самой комнаты можно было элементарно. Причем даже не одним, а двумя путями. Не считая двери, конечно.

Оба отходных пути начинались с крошечного балкончика – еще одного преимущества комнатки, за которое, очевидно, и взималась с Кругленького основная часть арендной платы. Далее пути расходились. Первый вел на крышу, на которую легко можно было перебраться с балкона. При этом крыша дома плавно переходила в крышу соседнего дома, а та, в свою очередь, почти вплотную подходила к сарайчику, который по чистому недоразумению также именовали жилым строением.

Второй путь был проще и короче и использовался Кругленьким неоднократно, когда тот желал темной ночью незаметно выскользнуть из комнаты. Вся стена рядом с балкончиком была обильно увита плющом. Не срезали его, очевидно, потому, что он служил неплохим украшением дому, удачно закрывая ту самую трещину, внутренняя часть которой проявлялась в комнате Кругленького. Плющ сухонького Колю выдерживал запросто, но для подстраховки Кругленький пропустил под лианами тонкую, но прочную веревку. Полковник планировал воспользоваться и тем, и другим путем.

Выйдя из квартиры, Чехов неторопливо спустился пешком по лестнице, вышел во двор, потрепался о том о сем со старушками, лузгающими семечки, пожаловался на трудности холостяцкой жизни. Так же неспешно пересек двор и лениво пошел к автобусной остановке. По пути зашел в мини-маркет, купил килограмм яблок и пачку сигарет.

Из преследователей в автобус втиснулся только один. Но остальных тоже нельзя было сбрасывать со счетов. Вероятнее всего, они отправятся вслед за автобусом на машине, чтобы при удобном случае заменить первого вторым. Непредсказуемость маршрута полковника не давала никакой возможности выставить такую замену заблаговременно на какой-то части пути.

Проехав несколько остановок, Чехов вышел и все так же неторопливо направился к станции метро.

Отделываться от преследователей по одному смысла, разумеется, не было. Они не светились, «топали» за ним достаточно умело. А то, что вычислял он их без особого труда, говорило не столько об их непрофессионализме, сколько о его выработанной десятилетиями сноровке. Действовать надо было неожиданно и наверняка.

Внезапно полковнику пришла в голову смешная и от этого еще более гениальная идея. Находился он сейчас недалеко от того самого проходного двора, через который сквозанул вчера от коллег сегодняшних «топтунов». Если все получится, то и круги лишние нарезать не придется. Мягко, чтобы не вызвать ненужного пока подозрения, Чехов изменил первоначальный маршрут, заглянул в киоск за свежей газетой и пошел по направлению к проходному двору.

Теперь его передвижение замедлилось еще больше, потому что на ходу он просматривал газету, сжимая ее в одной руке и то и дело вскидывая, чтобы расправить. Перед входом во двор он свернул газету, небрежно сунул ее в пакет с яблоками и спокойно прошел под арку.

Сейчас его преследователи должны были насторожиться. Только полный идиот мог попасться дважды на такую простецкую удочку. Сегодняшние «топтуны» полными идиотами не были. Сократив расстояние между собой и объектом до минимума, один из «следопытов» нырнул под арку. Чехов заметил его в то время, когда посторонился, чтобы пропустить выезжающую со двора машину.

Настроение у полковника слегка испортилось – он все еще не нашел нужного ему человека.

Какая-то женщина, груженная сумками и пакетами, обогнала его и, слегка пошатываясь под тяжестью ноши, целенаправленно устремилась вперед. Чехов испытал по отношению к ней приступ горячей признательности и ускорил шаг. В душе он все-таки был джентльменом, несмотря на ментовское прошлое.

– Позвольте вам помочь? – Чехов мягко улыбнулся. – Я ваш сосед, вон в том доме квартиру недавно купил. Точнее, обменял на старую.

Женщина изучающе осмотрела Чехова с головы до ног, оценила его солидность, благожелательную, располагающую улыбку, задержала взгляд на галстуке и начищенных ботинках.

– С удовольствием, – она с облегчением передала оттягивающие руки пакеты неожиданному помощнику, запоздало добавила: – Если вам не трудно, конечно.

– Я смотрю, вы все с сумками, с сумками… Семья, наверное, большая? – Чехов перехватил поудобнее пакеты, изумляясь, как эта маленькая женщина могла таскать подобные тяжести…

Через несколько минут задушевного «соседского» разговора полковник уже знал более чем достаточно о непростой жизни женщины и других обитателей теснившихся вокруг многоэтажек. Особенно интересен был рассказ о некоей Зинаиде Александровне, проживающей в двести одиннадцатой квартире дома напротив, и ее непутевом муже Игорьке.

Распрощавшись с новой знакомой, Чехов, чтобы не смущать терпеливо поджидающего на лестнице «топтуна», вниз спустился на лифте, пересек двор и зашел в подъезд другого дома. Поднялся на лифте на восьмой этаж, подошел к квартире под номером 211 и спокойно нажал кнопку звонку.

– Кто там?

Женский голос. Мужа конечно же нет дома. Если он, Чехов, не перепутал номера домов и квартир, которыми женщина с авоськами так и сыпала.

– Зинаида Александровна? Это я, Юра.

Вежливой Зинаиде Александровне очень хотелось поинтересоваться, какой такой Юра пожаловал в гости, да было неловко из-за закрытой двери. Понятно же, человек знакомый, ее вот знает. Поэтому Зинаида Александровна, хоть и терзаемая сомнениями – мало ли какое жулье сегодня встретить можно, – дверь все же открыла.

Гость по имени Юра на жулика похож совсем не был. Но вспомнить его Зинаида Александровна тоже не смогла. Гость широко и немного глуповато улыбнулся, протянул пакет:

– Это вам.

Жутко смутившись от того, что память начала подводить и из-за этого дорогой гость вынужден торчать на лестничной площадке, Зинаида Александровна приняла пакет и торопливо посторонилась:

– Да проходите же.

Оказавшись в квартире, Чехов немедленно увлек слабо сопротивляющуюся Зинаиду Александровну в комнату, на ходу скороговоркой объясняя:

– Не волнуйтесь, с Игорьком все в порядке. Извините, что не разуваюсь, – выглянув в окно, полковник убедился, что квартиры он не перепутал, пожарная лестница находится именно там, где она по подсчетам должна быть, и вдохновенно продолжил: – А ко мне какой-то тип прицепился как банный лист. Прямо не знаю, что делать. Он сейчас на лестничной площадке стоит. Только вы не выглядывайте, очень прошу, мало ли что. А я тут рядом был, милицию вызвал и – к вам. Можно я вашим балконом воспользуюсь?

Зинаида Александровна хоть и привыкла к чудачествам своего богемного мужа и его дружков-приятелей, но от такого напора все же окончательно ошалела. Понимая еще меньше, чем в самом начале, она растерянно кивнула и даже помогла Чехову открыть балконную дверь.

– Вы только не волнуйтесь, – обеспокоенно наказал Чехов на прощание, – а яблоки-то ешьте. Вкусные яблоки. Там и свежая пресса, кстати, имеется.

Зинаида Александровна заглянула в пакет, который все еще держала в руках, машинально достала крупное яблоко и с хрустом надкусила. Яблоки действительно были вкусные.

Более-менее благополучно спустившись на землю, Чехов под сдержанно-изумленные взгляды редких зевак пересек еще один двор, вышел на параллельную улицу, перебежал в неположенном месте дорогу и нырнул за угол ближайшего дома. Судя по всему, «следопыты» основательно застряли где-то под дверью Зинаиды Александровны.

Внутренне посмеиваясь, Чехов поздравил себя с успешной акцией и вынес сам же себе лаконичную благодарность за профилактику, проведенную между делом среди гражданского населения. Возможно, в следующий раз доверчивая Зинаида Александровна не позволит так легко себя провести.

Этот район города, как и многие другие, Чехов многократно исходил вдоль и поперек и знал как свои пять пальцев. Через несколько минут он уже вошел во двор дома-«сарайчика», но, уверенный в том, что вариант с Зинаидой Александровной сработал безотказно, проваливать отходные пути Кругленького не стал – белый день все же, по крышам он еще незаметно пробраться сможет, но вот спуститься с четвертого этажа так, чтобы ни одна живая душа не заметила? Нет, эту дорогу лучше оставить на черный день. В единственный подъезд «сарайчика» полковник все же зашел. Прикрыв дверь, державшуюся на честном слове и пронзительно скрипящую при любом движении, Чехов поднялся на цыпочки и сунул руку в тайник. Пусто. С Кругленьким случилась беда.

Чин полковника Лев Сергеевич Басин получил всего год назад в качестве поощрения за участие в «успешно проведенной операции». Какова была истинная цена этой «операции», знали немногие посвященные да сами участники, точнее, те из них, кто чудом остался жив. В их числе и Басин, по роковому стечению обстоятельств оказавшийся в самой гуще событий. Вообще-то его обязанности заключались несколько в другом. Но служба есть служба. Иногда в каких только «операциях» не приходилось участвовать. Одни заканчивались крупными неприятностями, другие – орденами и медалями. За эту вот даже звание на три месяца раньше срока присвоили. Лишь бы рот держал на замке да продолжал самоотверженно трудиться на благо Родины.

По мнению многих коллег, Басин пользовался у начальства пускай заслуженной, но слишком уж чрезмерной благожелательностью. Большинство сослуживцев годами сидели на одной должности, с раннего утра до позднего вечера корпели над бумагами или мотались по области, а то и стране, невзирая на время года и погодные, тем более семейные, условия. А на пенсию уходили чаще всего подполковниками.

Басин в отличие от многих оказался сотрудником не только добросовестным, но и думающим. Вовремя смекнув что к чему, он прикинул свои возможности и способности и принял приглашение о переводе с неплохой должности в Московском УОПе на должность простого «специалиста» 3-го отдела УФСБ РФ. После обязательного испытательного срока звездочки на его погонах начали стремительно сначала множиться, а затем увеличиваться в размерах. Теперь Лев Сергеевич уже второй год был начальником 3-го отдела и многие поговаривали, что «сам» желал бы в будущем видеть его своим заместителем.

Интересно, что лично Лев Сергеевич к продвижению по службе никогда не стремился, а бывало, увиливал от очередного повышения всеми силами. Это обстоятельство также вызывало немалую зависть со стороны недоброжелателей.

Басин же от души завидовал в далеком прошлом сослуживцу, а ныне пенсионеру и другу Чехову. Хорошо ему там, на пенсии. Хочешь, телик сутками смотри, хочешь, развлекайся как привык, только теперь уже не по приказу начальства, а по собственному почину и для собственного же удовольствия. Чехов, очевидно, просмотру кино– и видеофильмов предпочитал второй вид развлечений, а потому совал свой любопытный нос везде, куда только мог его дотянуть.

Надо сказать, нюх у Чехова на тайны и преступления был отменный. Так что развлекался он, очевидно, вволю и без передышки. Одно плохо – иногда он сперва тыкался своим расчудесным носом в запертую дверь, а только потом замечал, что дверь не только заперта, но и тщательно замаскирована. Так что тыканье в нее носом на глазах у всех является признаком дурного тона и, как правило, влечет за собой последствия от не очень приятных до очень даже неприятных.

С такими мыслями Басин переступил накануне порог кабинета заместителя начальника управления. По какому поводу хозяин кабинета вызвал его «на ковер», Басин не знал. Вместе с тем он нисколько не сомневался, что невинный вопрос Чехова об объекте рано или поздно вылезет для него, Басина, боком. Именно поэтому содержание разговора с непосредственным начальником не вызвало у полковника особого удивления.

– Что скажешь, Лев Сергеевич? – вкрадчиво поинтересовался заместитель.

Басину такое начало не понравилось. У зама была дурная привычка именно так начинать неприятные для подчиненных разговоры.

– Смотря по какому поводу, – осторожно отозвался Басин, ловко обходя первую «мину».

– Меня интересует человек, с которым ты беседовал в своем кабинете не далее как вчера, – без обиняков выложил карты зам.

– Кто именно? Ко мне многие люди приходят. Работа такая.

Лев Сергеевич уже не сомневался, что речь пойдет о Чехове.

– Не делай вид, что не понимаешь, о ком я говорю. Рассказать содержание вашего разговора?

Басин, разумеется, знал, что его кабинет, как и большинство других, прослушивается в течение всего рабочего времени и что где-нибудь на столе у зама должен лежать отчет с «данными аудиоконтроля кабинета такого-то за истекшие сутки». Обычно такие отчеты предоставлялись начальству на следующее утро, а в исключительных случаях даже раньше.

Фамилию любознательного посетителя уже, конечно, установили – каждый входящий и выходящий регистрировался еще на входе в управление, при этом на пропуске и в журнале помимо прочих сведений отмечалось время прибытия и убытия.

– Не обязательно. Что именно вас интересует? Фамилия, имя, отчество?

– Оставь свои шуточки при себе, – скривился зам, – отвечай по существу. Кстати, почему не отразил факты в отчете?

– Не придал значения, – Басин пожал плечами, помолчал, очень не хотелось говорить лишнего. Но вопросы начальника никаких исходных данных пока не давали. – И сейчас не придаю, – дополнил он с некоторым вызовом.

– Вот как? Некто интересуется суперзасекреченным объектом, а начальник третьего отдела, – номер отдела заместитель не сказал, а прошипел с негодованием, – не придает этому значения.

Все-таки Чехов. Это уже кое-что. А то ведь действительно разные люди приходят…

– Посетитель интересовался не секретным объектом как таковым, – сухо заметил Басин, – а обычной лабораторией при солидной научной организации. Не вижу в этом ничего предосудительного.

Заместитель тихо выматерился, привстал и прошипел Басину в самое ухо:

– Твой посетитель сегодня сквозанул от «наружки» так, что те «мама» сказать не успели.

Басин представил себе эту картинку и расхохотался.

– Извините, – он сдержал неуместный приступ смеха как мог, попытался объяснить возмутительное поведение полковника Чехова. – Он же по привычке! Понимаете, профессионал. Заметил такое дело и… Привычка у него такая.

– Привычка, значит. Профессионал… Ну-ну! Так вот что я тебе скажу, дорогой мой начальник третьего отдела. Если этот профессионал Чехов Юрий Николаевич попытается вступить с тобой в контакт еще раз, немедленно, в любое время суток доложить мне лично в устном, а затем в письменном виде в одном экземпляре. Это приказ. В возможной беседе постарайся выяснить, что именно Чехову известно об объекте и какие цели он преследует. – Заместитель выдержал паузу, тяжело оперся о стол. – Все. Свободен.

В свой кабинет Басин вернулся в глубокой задумчивости. Несколько минут сидел, перебирая бумаги. Затем поднял трубку, коротко бросил:

– Уезжаю, вернусь через час.

Захочет ли Чехов еще раз «вступить в контакт» в ближайшее время, неизвестно. Поэтому «контакт» придется организовать самому.

Возможная слежка Басина не тревожила. От «наружки» он умел уходить не хуже Чехова.

Чехов поймал частника, потом следующего. Машины поменял он исключительно по привычке. Лучше перестраховаться. Вообще желающие подработать «частным извозом» значительно облегчали в таких случаях жизнь. Правда, обеим сторонам: и той, что находилась по эту сторону закона, и противной стороне, не уступавшей первой ни в профессионализме, ни в численности. Частники не регистрировали поездки, не сдавали отчетов. А найти такого случайного водителя, не зная номера машины, делом было практически бесперспективным. Вторую машину Чехов остановил, проехав лишний квартал. Расплатившись и перекинувшись напоследок шуточкой с зубоскалом водителем, полковник свернул в тихий проулок, прошел вдоль металлической ограды, надежно отделявшей территорию средней школы от остального мира. Через несколько метров параллельно школьной ограде начинался деревянный полуразвалившийся забор. Чехов прошел между ними по утоптанной тропинке, вошел во двор прилегавшего к школе дома через просторный пролом в заборе и оказался у задней стены деревянного строения.

Полковник не собирался разыскивать Юлю, упомянутую в связи с театром в записке «Царя». Признаться честно, он даже не помнил, как эта девушка выглядела. Хотя какая там, к черту, девушка! Сейчас ей должно быть что-то около пятидесяти. А вот театр был самый что ни на есть настоящий, правда, давно уже не действующий.

Чудовищно много лет назад он и Левка Басин, два зеленых лейтенанта, которым только что «капнули» звездочки на погоны – по две на каждый из четырех, накатили по случаю весны по стаканчику какой-то краснухи и отправились навестить Левкину тогдашнюю зазнобу Юлю. По пути завернули в винный, вывернули из карманов всю наличность до последней копеечки, на что приобрели две бутылки шампанского и коробку шоколадных конфет «для дам-с» и литр «Пшеничной» – для себя.

Найти Юлин дом оказалось не так-то просто. Левка там конечно же был. Но ночью и, мягко говоря, не очень трезвый. К тому же туда он прибыл в сопровождении самой Юли. А когда поутру несся оттуда на службу, то запомнить приметы дома не догадался. Помнил только подъезд, расположение квартиры на этаже да что дом с дробным номером, то есть угловой.

При свете дня оказалось, что домов таких целых три, все девятиэтажки и все с дробными номерами. Который из них Юлин, приятелям пришлось устанавливать опытным путем, вламываясь поочередно в каждую соответственно расположенную квартиру во всех трех девятиэтажках. В первой их встретила полуслепая бабка, во второй – агрессивная немецкая овчарка. Хозяев третьей квартиры дома не оказалось.

Левка поклялся, что ни бабки, ни собаки он в глаза не видел. Отсюда друзья сделали вывод, что третья квартира и есть та, которая им нужна.

В ожидании девушки Юли уже тогда рациональный донельзя Чехов предложил исследовать двор, чтобы в следующий раз уже знать наверняка, в который дом соваться.

Дворик оказался на удивление милым и малолюдным. А самым замечательным в этом дворике был настоящий, без балды, летний театр. Крытый навес над дощатым настилом, а перед ним – многочисленные ряды сплошных деревянных скамеек. С увлечением обследовав замечательное место, приятели пришли к выводу, что театр по прямому назначению давно уже не использовался. Впрочем, как выяснилось позже, не использовался он вообще. Для отдыха жильцы дома предпочитали другие, более удобные скамейки. А редкие собрания по неизвестной причине предпочитали проводить на пятачке около первого подъезда.

Между тем вечерело. То, что в сумерках разглядеть Юлю, которая могла вернуться домой в любой момент, было довольно сложно, друзей не печалило, – всегда можно было подняться и позвонить в квартиру еще раз. Проблема обнаружилась в другом. Весна весной, но с наступлением вечера температура окружающей среды заметно снизилась.

Девушка Юля возвращаться домой не спешила, поэтому было решено откупорить одну поллитровку и согреться. В качестве закуски в ход пошли шоколадные конфеты.

Ближе к полуночи ни Юрка, ни Левик уже не вспоминали об истинной цели своего визита в этот замечательный двор. Именно в тот памятный вечер Лева и получил свое прозвище Царь Зверей, приклеившееся к нему впоследствии намертво. Добавление «Зверей» сам Лева считал совершенно излишним и предпочитал более сокращенный вариант Царь.

О подробностях истории с девушкой Юлей и летним театром друзья из скромности не распространялись. И так получилось, что место это осталось сохраненным в тайне от знакомых и сослуживцев, впоследствии стало именоваться «театром у Юли» и время от времени с успехом использовалось для конфиденциальных разговоров.

Чехов обошел деревянную постройку и огляделся. С годами во дворе ничего не изменилось. Присев вполоборота на второй ряд, полковник вынул купленную в промежутке между сменой машин газету и углубился в чтение.

Басин, как и Чехов, из четырех возможных путей выбрал тот, что вел через пролом в заборе. Только к месту пролома он пробрался с противоположной стороны квартала. Чехов услышал его топот издалека, но по дружеским побуждениям виду не подал. А взгляд от газеты оторвал, только когда услышал:

– Что пишут?

– Да ничего интересного. Пишут, криминогенная обстановка в городе ухудшилась…

– Но и мы не по пьянке сделаны.

– По крайней мере, не все из вас, – ухмыльнулся Чехов, откинул газету, привстал и крепко пожал протянутую руку.

– Ты, помнится, хотел меня о чем-то спросить? – Басин устроился в первом ряду, оперся локтем о спинку скамьи и положил подбородок на руку. Взгляд его лениво рассматривал редких прохожих во дворе за спиной Чехова.

– А ты мне, помнится, в ответе отказал, – невозмутимо заметил Чехов.

– Юра?

– Да?

– Ты мне доверяешь?

– Идиотский вопрос… Допустим, да… Хотя, смотря что. Да, черт возьми, я тебе доверяю!

Чехов мог бы еще добавить: «А что мне остается делать?» – но не стал, боясь обидеть чувствительного приятеля.

– Тогда рассказывай. Да не дергайся ты, у меня тут «глушилка» – Басин кивнул на полуоткрытую «визитку», которую еще в начале разговора пристроил рядом с собой на скамеечке.

И Юрий Николаевич рассказал. Все без утайки: немногие известные факты, подозрения, основанные больше на интуиции, домыслы, большинство из которых не выдерживали никакой критики…

В то время как Чехов изучал прессу, терпеливо поджидая возмужавшего за последние двадцать с гаком лет Леву Басина, в нескольких километрах от «театра» происходили события, вполне обыденные с точки зрения московской милиции и непривычные, а оттого чрезвычайно интересные для обитателей одного скромного московского дворика.

Свободное от школы и иных малоинтересных занятий юное поколение близлежащих домов с увлечением играло в современный вариант «казаков-разбойников». От школы в столь ранний час они были свободны потому, что самому старшему «разбойнику» на прошлой неделе стукнуло восемь, а самому младшему – «казаку», естественно, – было неполных пять.

Разгоряченная азартной игрой, малышня позабыла строгий наказ родителей держаться подальше от мест, где «шею свернуть можно», и забралась в запретный закуток между сараем и гаражом, доверху заваленный досками, обрезками металла и прочим хламом.

Сначала на слабый стон, донесшийся из-под хлама, никто из ребятишек не обратил внимания. Только младшенький заявил, что хочет к бабушке, и внезапно заплакал.

– Тс-с-с, тихо ты, – сказал его старший брат, который чувствовал себя совсем взрослым, потому что в этом году собирался впервые переступить порог школы. – Бабушка в магазин пошла. А ты не шуми. Услышат – прогонят. И тогда плакали наши сокровища. Ты что, не знаешь, что тут сокровища спрятаны?

Младшенький, открыв изумленно рот, замотал головой. Слезы его мгновенно высохли, а глазенки восторженно загорелись. На мгновение притихли и остальные ребята, соображая, как бы превратить в игру замечательную идею с сокровищами. В этот редкий момент тишины стон раздался снова.

«Казаки-разбойники», побросав оружие, в мгновение ока скатились с горы хлама и сбились в кучку за гаражом.

Младшенький заревел в полный голос. Это придало храбрости и находчивости его старшему брату, он сел перед младшим на корточки, вытер огромным носовым платком, доставшимся в наследство от отца, сопливый нос своей уменьшенной копии и строго сказал:

– Да замолчи ты, наконец! Он же тебя испугается!

Младшенький прекратил рев и оторопело спросил:

– Кто испугается?

Старший наморщил лоб, но придумать ничего занимательного так и не сумел, а потому честно признался:

– Пока не знаю. Но он там, бедный и несчастный. Слышишь, как плачет? – Еще один едва различимый стон, в самом деле напоминающий плач, немедленно подтвердил его слова.

– Мне страшно, – шепотом пожаловался младшенький и шмыгнул носом.

– А представляешь, как страшно там ему? – резонно заметил старший мудрый брат. – Давай лучше освободим бедного пленника.

– Ура! – восторженно подхватили остальные. – Свободу узникам Бастилии!

Слово «узники» они не вполне понимали, что такое Бастилия и с чем ее едят, тоже порядком подзабыли. Но «в Бастилию» они уже играли с подачи любознательного соседа-четвероклашки, который с минуты на минуту должен был вернуться из школы.

Усердно пыхтя, малышня принялась растаскивать кучу хлама, аккуратно складывая фрагменты досок и железок перед воротами гаража дяди Славы. Пугающие стоны прекратились, что только подстегивало воображение юных «освободителей» и заставляло строить на предмет «пленника» самые разные предположения.

Особенно попотеть пришлось над проржавленным во многих местах листом железа, который никак не удавалось сдвинуть с места. Действовать здесь можно было только командой. Крепко ухватившись за край листа, по счету «три» ребята дружно дернули его на себя. И, неожиданно потеряв опору, кубарем скатились вниз. Следом, оглашая окрестности пронзительным скрежетом, торжественно сполз лист.

Из недр основательно распотрошенной кучи послышалась возня, сопровождаемая сдержанным постаныванием, и взору изумленных «освободителей» предстала голова с всклокоченными волосами и опухшими до щелочек глазами.

Теперь дружно завизжала и завопила вся компания, вскоре, правда, замолкла, оглушенная собственными пронзительными криками.

Один только младшенький смотрел на медленно поднимающегося человека с молчаливым любопытством. Бабушка много раз рассказывала ему всякие «ужастики», и он отлично знал, что все это – вранье и сплошные выдумки. Потом он сообразил, что вопли, очевидно, являются частью игры, и запоздало провизжал что-то воинственное.

Ребята обернулись на него с удивлением, но тут «узник», который все еще безуспешно пытался подняться, оперся на неестественно вывернутую ногу, вскрикнул и рухнул ничком.

– Пьяный, – нарушил тишину один из ребят.

– Сам ты пьяный, – с жаром возразил другой. – Пьяные сами в мусор не закапываются. Мой папка где упадет, там и уснет. А этот вон куда залез.

– А может, он давно уснул. А его не заметили и досками закидали.

– Дурак, что ли? Эту кучу с прошлого года никто не трогал.

– Сам дурак! А кучу не трогали не с прошлого года, а с пода… позапозапрошлого!

Разгоревшиеся было дебаты вмиг утихли с появлением тети Тани, жены дяди Славы.

Тетя Таня тихо-мирно готовила борщ, мурлыча под нос какую-то привязавшуюся мелодию. Сдвинув ложкой толстую пленку жира, она зачерпнула немного жидкости и, усиленно дуя на горячее содержимое ложки, подошла к кухонному окну. Там она с шумом втянула остывшую жидкость, посмаковала и поняла, что в борще не хватает соли. И перца побольше, решила тетя Таня. Только тогда, исполнив кулинарный долг, она заметила, что во дворе творится что-то странное. Соседские отпрыски таскали из мусорной кучи разный хлам и добросовестно заваливали им ворота родного гаража.

– Ах вы негодники! – вскричала тетя Таня, схватила тряпку, некогда бывшую нарядным кухонным полотенцем, и помчалась вниз, не забыв, естественно, убавить пламя под кастрюлей с борщом.

Милиция и «Скорая» приехали почти одновременно. Отбиваясь от навязчивого сержанта, врач «Скорой помощи», по совместительству хирург обычной районной больницы, пытался оказать окровавленному пострадавшему неотложную помощь. Сделать это было довольно сложно, так как пострадавший, находясь в шоковом состоянии, все время пытался свернуться в положение зародыша, а обе руки крепко прижимал к животу. Даже введение солидной дозы противошокового препарата особого действия не возымело.

Наорав на сержанта, который все время путался под ногами и настаивал на немедленном обыске пострадавшего, врач велел санитару и фельдшеру заняться иммобилизацией переломанных нижних конечностей, а сам при содействии второго санитара попытался отнять руки пострадавшего от окровавленного живота. Собственно, уже подсохшей кровью пострадавший был перемазан весь с головы до пят. Чудо, что до сих пор он все еще оставался жив и не отдал богу душу если не от полученных ран, то, по крайней мере, от болевого шока.

На «Скорой» врач начал подрабатывать недавно, когда с деньгами стало совсем худо. Но хирургом он был опытным и подозревал, что пострадавший, видимо, страдает от проникающего ранения где-то в области желудка. Оружие, скорее всего, использовалось колюще-режущее, так как выходного отверстия от пули нигде обнаружено не было.

Только когда общими усилиями удалось разогнуть тщедушного, но чертовски сильного мужичка и взрезать тонкую хлопчатобумажную ткань куртки, сейчас стоявшую колом от запекшейся крови, обнаружилась причина упрямства пострадавшего. Он судорожно прижимал к себе почти не испачканную книгу в целлофановой обложке.

Глава 12

Басин закурил, задумчиво протянул:

– Да-а…

Чехов прищурился.

– Лева, скажи по совести, означает ли твое «да-а», что я ткнул пальцем в небо, а попал в «десяточку»? Откровенность за откровенность.

Басин потер лоб, проводил мечтательным взглядом высокую красотку. Чехов его не торопил, понимал: Царь принимает важное решение. Выбор после всего здесь услышанного у него остался небогатый. Или накатать подробный рапорт начальству, скорее всего, в одном экземпляре. Или встать с Чеховым в одну упряжку. Просто сделать вид, что ничего не слышал, так и так не удастся – его же, Чехова, осведомленность будет висеть над начальником третьего отдела как дамоклов меч. Юрий Николаевич почувствовал легкое угрызение совести.

– Юрка, скажи, отчего мы такие правильные? – неожиданно спросил Басин.

Чехов удивленно поднял брови.

– Ну вот скажи, – первый раз за последние несколько минут Басин посмотрел ему прямо в глаза, правда, сам при этом улыбался, а взгляд был полон лукавства, – я вот точно знаю, что ты взяток не брал, так?

– Ну, допустим.

– Да ты не красней, – Басин рассмеялся, – не ты один такой идиот. И на компромиссы не шел, так? А останавливала тебя не угроза, что застукают за этим гнусным занятием. Просто твой любимый персонаж – Глеб Жеглов с его убежденностью, что преступник должен сидеть в тюрьме. Я пока все верно говорю?

– Допустим, – повторил вконец сбитый с толку Чехов.

– А брал бы взятки, как все нормальные люди… Да ты со своей должностью, да при имеющихся возможностях сейчас на таких бабках сидел бы!

– Сидел бы как пить дать, – согласился Чехов, – если не на ментовской зоне, то на мешке с бабками точно. Только я никак не въеду, к чему это ты ведешь?

– Ты дурак, Чехов, – торжественно заключил Басин. – Полный кретин с гиперпатриотическими установками. И место твое в музее. В разделе «Славное прошлое правоохранительных органов».

– Дурак! – с душевным надрывом подтвердил Чехов. – Ой дурак!

– Слушай, брось это дело.

– Не, не могу! – Чехов отодвинулся, упрямо замотал головой. – Доктора заклюют. Достанут его, чтобы карты не путал. И приятеля его в нужник спустят. Не, не могу. И вообще…

– Преступник должен сидеть в тюрьме! – хором закончили оба и расхохотались.

Бабушка с клюкой подозрительно покосилась на них и перешла с первой скорости на вторую. Басин вздохнул.

– Так я и думал. Тогда слушай внимательно – государственные тайны буду рассказывать. Но совсем чуть-чуть и исключительно в целях безопасности.

– Чьей безопасности? – с ехидцей потребовал уточнить Чехов.

Басин удивился.

– Как это чьей? Государственной, конечно. И людей, которые в этом государстве проживают. Мы же правильные, куда от этого денешься. Значит, так. Объект конечно же секретный, это понятно.

Чехов кивнул. Лева развил мысль дальше:

– Понятно, с нормальным легализованным прикрытием. Не знаю наверняка – меньше знаешь, лучше спишь, – но, полагаю, засекреченные разработки ведутся параллельно с легальными. Иначе слишком много сложностей возникло бы как с организацией самой деятельности, так и с обеспечением ее секретности. Эти, легальные то есть, тоже частично засекречены, что в целом значительно облегчает задачу по соблюдению всех и всяческих тайн параллельной деятельности.

– Не жуй манку, – попросил Чехов, – зубы у меня пока свои.

– Это я больше для себя по полочкам раскладываю, – пояснил Басин, – я же не знал, что у тебя в кармане припрятано. Идем дальше. Из того, что ты поведал, делаем предположение – пока только предположение, – что либо существует еще одно, третье направление деятельности, скорее всего, также параллельное двум первым, либо группа сотрудников объекта замешана в каких-то махинациях, что по сути есть практически одно и то же. Все это дурно пахнет…

– Все это пахнет деньгами, властью и трупами, – высказался Чехов, привыкший в отличие от дипломатичного и сплошь «засекреченного» Басина называть вещи своими именами.

– Скорее согласен, чем не согласен. Надеюсь только, что это самое третье направление… – Басин замялся. – Ну, ты меня понимаешь.

Чехов понимал. Лева не рискнул произнести вслух того, чего опасались они оба: что «третье направление деятельности» может осуществляться не по частной инициативе, а под надежным орлиным крылом государственной машины.

– И если уж копать все это дальше, то делать это надо так виртуозно, чтобы даже намека на следы не оставить. А посему рискну вооружить тебя некоторыми знаниями. Все равно же не отступишься, пока точку не поставишь.

– Запятую, – поправил Чехов. – Точку, надеюсь, будешь ставить ты. Я же не при делах, сам понимаешь. Какие уж тут точки.

Он испытующе посмотрел на друга.

Басин отвел взгляд, вынул ручку, блокнот, вырвал из него страничку. Быстро набросал схему проулка, но не такую, как изобразил бы нормальный человек, а сплошь состоящую из точек и пунктиров.

– Насчет «точки» я пока подумаю. Очень не хочется, чтобы она вытянулась в тире, высеченное на камне… Смотри и запоминай. Это – дорога, это – здания. Здесь, здесь, здесь… – расположены видеокамеры, понятно, скрытые. Всего семь штук со стороны, противоположной основным двум зданиям.

Чехов изумленно присвистнул.

– Ни хрена себе! Не спрашиваю, откуда такие сведения…

– Правильно делаешь, все равно не отвечу. Тем более что отвечать мне нечего, поскольку о данном объекте я ничегошеньки не знаю. Усекаешь? Итак, одна камера перекрывает другую, лазейки не остается. Мышь не проскочит, гарантирую. Вся техника по новейшему слову. С задков ни к одному зданию тоже не подберешься. Там своя система охраны, в глаза не бросается. Да и особенности архитектуры не позволяют. Противоположная сторона улицы, ясное дело, тоже контролируется, но как и что там устроено – понятия не имею.

– Там улица перекопана, – вспомнил Чехов.

– Откуда знаешь? Сам был или подсылал кого?

– Сам. И в проулок заходил.

– Это плохо. Зато теперь понятно, почему наши секретчики в тебя так вцепились. Кстати, с этим ремонтом что-то не так. Яма эта – не наших рук дело.

– Понятно, – ухмыльнулся Чехов. – Думаю, там бульдозер поработал.

– В переносном смысле мы тоже ни при чем. Раскопали еще год назад, даже чуть больше. А потом у них что-то там не сложилось, не срослось. Наши от этого вопиющего безобразия уже воют. Прямо на ремонтников давить не хотят из тех же соображений секретности. Только и могут, что засыпать жалобами от представителей «легальных» организаций. Ремонтники на жалобы спокойно плюют. Ходить там, особенно в плохую погоду, невозможно.

– Это точно. Моментом в яму ухнешь. Эквилибристом надо быть.

– Ага. Так вот, сотрудники приспособились с работы на работу ходить через проходной двор. Вот этот.

– Что нам это дает?

– Пока ничего. Двор, полагаю, частично просматривается, но отдельной камеры там, похоже, не установлено. Предложения есть?

Чехов уставился на схему, постарался придать беспорядочно теснящимся мыслям какую-то стройность. Все ходы-выходы под контролем. Следовательно, продукт «тайной деятельности» должен компактно упаковываться, например на дискету, надо же как-то его выносить. Или сам по себе иметь небольшие размеры, если это не информация, а прибор, хитрое приспособление. Еще один вариант – и он наиболее логичный, – что сама деятельность ведется в другом месте, в «свободное от основной работы время», а лаборатория используется только как база. Информационная, например. Значит, придется прощупывать всех подряд сотрудников, постепенно исключая тех, кто к «дополнительной» деятельности отношения не имеет. Ни хрена себе работка! Но пока надо выудить хоть что-то, хоть какую-то тонюсенькую ниточку, за которую потом можно было бы потянуть.

– Список сотрудников достать можешь?

– Достать-то могу. Они же все под легальным прикрытием. Но опасно это. И тебе с этим вопросом никуда соваться не советую. Мы теперь оба на крючке, по твоей милости, между прочим.

– Хочешь, чтобы я извинился? – надулся Чехов.

Басин хмыкнул, честно признался:

– Насрать мне на твои извинения. Теперь от них ни жарко ни холодно.

– Спасибо за откровенность.

– Не за что. Есть у меня одна идейка. Смотри сюда. Место достаточно локализовано. Каждая видеокамера пашет круглосуточно и снабжена инфракрасной подсветкой. Сами камеры заменили недавно, поставили какие-нибудь супер-пупер. Но систему в целом менять не стали. Следовательно – система старого образца, сплошь проводная. Представляешь, сколько геморроя обслуживать все семь точек по отдельности?

– То есть ты думаешь?.. – Чехов воодушевленно выхватил схему. Басин немедленно отобрал ее обратно.

– Отдай. Я думаю, что где-то там, где – не знаю, от каждой «крошки» отходит кабель. И все они тянутся к одному коммутатору. А уже оттуда – к единому контрольному пункту.

– Да, но весь вопрос, где он находится?

– Что именно? Контрольный пункт, вероятнее всего, – на территории самого объекта. Там ведь еще и внутренняя система охраны, полагаю, достаточно крутая. А что касается коммутатора, так он, думаю, там, где ему пришлось бы комфортнее всего, – в трансформаторной будке! Тут как раз имеется одна. А находится она вот здесь! – переполненный эмоциями Басин ткнул ручкой в нагромождение штришков, обозначающих проходной двор. Весело ругнувшись, пригладил рваные края образовавшейся дыры. – Черт! Теперь смотри, какая штука интересная получается. Здесь – дверь в трансформаторную будку. Как ни устанавливай камеру, угол здания позволит ей «увидеть» только фрагмент трансформаторной будки. Что мы имеем в итоге?

– Что дверь осталась без «присмотра».

– Вот именно.

– Можно попробовать… Но где гарантия, что двор не под контролем?

– А на кой ляд его контролировать? Отслеживать, с какой скоростью народ домой ломится?

– Логично.

– Все необходимое найдешь или помочь?

– Найду. Дружан один поспособствует. Ну что, поспешим? – Чехов раскрыл ладонь.

Басин хлопнул по его ладони своей, поднялся, кивнул.

– Да, пора. Засиделись мы. Мобильник есть?

– Не обзавелся пока.

– На, держи, – Басин вынул из кармана крохотный телефонный аппарат. – Пока этим попользуешься.

– А ты? – смутился Чехов.

– Ты мне, конечно, друг, но неужели думаешь, что я тебе последнюю рубашку отдам? Это так, про запас. У меня свой имеется, запоминай номер.

* * *

Я спешил в терапию. Несся по переходам и лестницам клиники, рассекал редкие скопления посетителей и сотрудников, как ледокол, хлопал дверьми и мчался дальше. Мне позарез нужно было сделать два дела. Во-первых, дозвониться Чехову. Во-вторых, попасть на рабочее место прежде, чем начнется повальная облава с целью установления местонахождения моей персоны.

Попав на территорию терапевтического отделения, я несколько сбавил скорость передвижения, а идти теперь старался все больше на цыпочках.

– Владимир Сергеевич! – веснушчатая медсестра вежливо потащила меня в одну из палат.

Я был бы не против, чтобы потащила она меня в какое-нибудь более уютное место, желательно с интимной обстановкой и атмосферой, располагающей к задушевной беседе. Но в данный, критический для моей карьеры, момент вполне подходила и палата.

Посмотрев на пациента, я вмиг забыл все шаловливые мысли в отношении веснушчатой сестры милосердия. По лицу грузного, немолодого уже директора супермаркета струился обильный пот, глаза лихорадочно блестели, а дышал он часто и неглубоко.

– На спину перевернуться можете?

Директор осторожно повернулся на спину, просипел:

– Язва, стерва, чтоб ее…

– Где сильнее болит?

– Вот тут, – он положил ладонь на пупок, глубокой воронкой уходящий в недра необъятного живота.

– Давно?

В голове у меня бушевали проклятия в адрес собственной безалаберности.

– Не, минуты две.

Проклятия слегка поутихли. Я потрогал жировую массу. Похоже, на прописанную диету пациент чихать хотел.

– Расслабьте живот. Здесь больно? А здесь?

Директор тихонько взвыл. Я приободрил его привычными в таких случаях фразами и повернулся к сестричке.

– Как зовут?

Та, сморщив носик, посмотрела на пациента.

– Тебя, – уточнил я.

– Верочка, – сестричка обиделась. – Вы меня уже в четвертый раз об этом спрашиваете.

– Извини, Верочка, как увижу твои веснушки, все забываю. Пациенту – термометр, сама – к хирургам. Подозрение на острый аппендицит. Ваша язва, уважаемый, к сожалению, здесь ни при чем.

Только сейчас я заметил у дверей палаты заведующего отделением.

– Ах вот вы где, – сказал он.

– Да, я здесь, – подтвердил я с достоинством, – а в чем дело?

– Абсолютно ничего, – заверил тот, отступая в коридор. – Просто… Предпочитаю, чтобы вы были на виду.

Что бы это значило? С искренним недоумением пожав плечами, я вернулся к заботам о страждущем толстяке, выкинув на время из головы и заведующего с его приколами, и неотложный звонок к Чехову, и даже Катин пленительный образ.

О том, что собирался в спешном порядке позвонить Чехову, я вспомнил только к концу смены. Тогда же прояснилась непонятная фраза завотделением. Кто-то позвонил и поинтересовался, на месте ли доктор Ладыгин. Получив категорически утвердительный ответ, неизвестный немедленно отключился. Заведующий, обалдевший от такого хамства, сконцентрировал внимание на мне, ни в чем не повинном, и впоследствии даже не смог вспомнить, был ли звонивший мужчиной или женщиной.

Мне не оставалось ничего другого, как снова пожать плечами. К концу дня этот немудреный жест стал для меня настолько привычным, что я воспроизводил его буквально по каждому более или менее подходящему поводу. Впрочем, и подходящих поводов для пожимания плечами, постепенно перешедшего в какое-то непроизвольное подергивание, было вполне достаточно, чтобы удивить светил мировой медицины, навеки заработав «плечевой тик».

Для начала я не дозвонился Чехову. Хотя время, определенное для этого им же самим, уже почти подошло. Повторная попытка ровно в назначенный срок также закончилась ничем. Я почувствовал себя брошенным на произвол судьбы перед лицом неведомой опасности, совершенно забыв при этом, что совсем недавно сам же мечтал избавиться от занудной опеки полковника.

Смена моя кончилась, до дежурства на «Скорой» оставалось еще несколько часов. Проведу их с пользой для дела, решил я. Чехов самоустранился, но я – вот он, хотя и без машины. Если Колобок или Тарасов вздумают ехать на такси, выставлю им счет.

Крутикова на месте не оказалось. Фигуристая сестричка, которая считала меня уже своим лучшим другом и надежным защитником слабых и угнетенных, по секрету шепнула, что Колобок ровно в четырнадцать ноль-ноль сорвался с места, а в четырнадцать ноль-две уже выкатился за пределы клиники.

Я переключил свое внимание на Тарасова. Тот спокойно занимался каким-то неврастеником. Мишка Колесов спал после сытного обеда, меню которого было составлено в соответствии с требованиями восстановительной и общеукрепляющей диеты.

Чтобы не мозолить никому глаза, я вернулся в терапию, заглянул в ординаторскую, взял забытую кем-то книгу, с которой и устроился на скамеечке во дворе клиники. Скамеечка была скрыта от посторонних глаз декоративным кустарником, но давала возможность обозревать значительный участок дорожки, ведущей к воротам.

Разговор Тарасова с каким-то человеком, очевидно одним из пациентов, о предстоящей консультации у светила медицины я слушал вполуха, о чем теперь страшно сожалел. Из второго, совсем уж неприятного для психиатра телефонного разговора следовало, что Тарасов должен сделать что-то такое, чего он делать очень не хотел бы. Возможно, куда-то поехать или приехать, потому что сделать это что-то Тарасов обещал пораньше.

В результате героического умственного усилия мне удалось сделать следующий вывод. Судя по контексту, оба телефонных разговора были взаимосвязаны, а последний из них, возможно, каким-то боком касался Колесова. И «типа из терапии». Возможно, меня. Если так, то моя популярность стремительно набирает обороты. А если оба разговора взаимосвязаны, то неплохо было бы смотаться на Никитскую. Интересно, сколько на Никитской магазинов детской одежды? Пока я буду это выяснять, рискую пропустить представление. Значит, остается двигать туда, куда поведет Тарасов.

Здесь я окончательно устал и решил прополоскать перегруженные решением логических задачек мозги с помощью прихваченной в ординаторской книжки. Невзрачная с виду книжонка оказалась на удивление увлекательной. Настолько, что я даже забыл посматривать в сторону ворот. От неминуемого фиаско в детективно-сыскном деле меня спасли рассеянность Тарасова и нянечка, зычный голос который разнесся по округе и эхом вернулся обратно:

– Эдуард Григорьевич! Ключики-то забы-ы-ыл!

Я поспешно вскочил, восхваляя природу, давшую больничной нянечке столь мощный голосище.

На выходе я протянул книжку охраннику.

– Пациент забыл. Пусть до моего возвращения у вас побудет.

Может, почитает немного, интересная книга-то. А то бедолага от такой работы скоро совсем одичает.

Тарасов вышел на Тверскую и конечно же поймал машину. Чертыхнувшись, я поднял руку.

Ехали мы, к счастью, совсем не долго, и уже десять минут четвертого машина с Тарасовым остановилась на улице Никитской. Напротив нарядной витрины магазина детской одежды. Я попросил водителя ехать помедленнее.

– Помедленнее пешком ходят, – недовольно проворчал он.

Я разозлился.

– Ну так я и пойду пешком. Высадите меня здесь.

– Здесь не могу, здесь перекресток.

– Ну так остановитесь после перекрестка!

Выгрузив водиле почти всю свою наличность, я помчался обратно. Тарасов, сцепив за спиной руки, нервно прохаживался недалеко от входа в детский магазин. Я невольно поискал взглядом Крутикова.

Сообразив, что стою у дороги, как памятник, открытый взорам всех и каждого, я поспешил скрыться за дверью магазинчика с лаконичным названием «Одежда». У двери я оглянулся и на некоторое время застыл, стараясь не пропустить ничего из происходящего на другой стороне улицы. Напротив нарядно украшенной витрины остановилась черная «девятка». Сердце мое сначала почти остановилось, а потом застучало с бешеной скоростью. Из «девятки» со стороны пассажирского сиденья неторопливо вышел здоровенный детина, лениво окинул взглядом улицу, развернулся и направился к входу в магазин. Детина больше походил на вышибалу, чем на молодого отца. Но ведь и у вышибал, вероятно, случаются дети. Напомнив себе, что черных «девяток» по Москве гоняет, должно быть, не меньше, чем белых или вишневых, я переключил внимание на Тарасова, который торопливо шел к «Волге» серого цвета.

– Юноша, вы выходите или будем стоять как соляной столб?

Сильно надушенная дама с невероятным количеством подбородков и дряблыми обвисшими щеками теснила меня на улицу, искусно пользуясь огромной грудью как тараном. Судя по ее внешнему виду, которому уже не мог помочь ни один косметолог, она имела полное моральное право называть меня юношей.

Я сделал попытку проскользнуть мимо дамы внутрь магазина, но застрял и легким движением груди был выброшен на тротуар, как камень из катапульты. Поправив на груди платье жестом, достойным королевы, дама величественно удалилась. Я же сделал вид, что в свободное время только тем и развлекаюсь, что штурмую магазины готовой одежды, и непринужденно направился к входу. Не встретив на этот раз никакого препятствия, я проник в магазин и сразу же повернул к прилавку, находящемуся у витрины.

Тарасов испарился, но серая «Волга» находилась на том же месте. Выразив молчаливую надежду, что Тарасов находится в салоне «Волги», я начал прикидывать, как бы изловчиться и незаметно подобраться поближе, чтобы, по меньшей мере, рассмотреть номер машины.

– Что вас интересует?

В другой ситуации светловолосая продавщица, наверное, показалась бы мне достойной самого пристального внимания. Но сейчас она заслоняла обзор, поэтому я довольно сухо произнес:

– Я пока просто присматриваюсь.

Продавщица, однако, проявила настойчивость и, ласково улыбнувшись, поинтересовалась:

– Ищете что-то определенное?

Чтобы отвязаться от нее, я окинул взглядом прилавок, около которого имел несчастье остановиться. На нем и над ним в невероятном количестве было разложено, развешано и надето на пластмассовые подобия женщин нижнее женское белье всех возможных цветов, размеров и моделей. От этого изобилия у меня слегка закружилась голова. Я ткнул пальцем в какую-то кружевную штучку, которую приятно было бы снять с любой женщины, и сказал:

– Вот это покажите, пожалуйста.

Я не имел ни малейшего понятия, что это за штучка и куда ее надевают. И надевают ли ее, собственно, вообще. Но как раз надевать я ничего ни на кого не собирался, прежде тренируясь только в освобождении женщин от одежды, и собирался впредь совершенствовать только это умение.

Продавщица одобрительно улыбнулась, наклонилась к прилавку. Тут я одумался и сказал:

– Хотя нет, подождите. Я пока еще что-нибудь присмотрю.

Заручившись обещанием, что я позову ее сразу же, как только сделаю выбор, светловолосая продавщица тактично отошла в сторонку. И очень вовремя – я уже готов был поклясться ей в чем угодно, потому что у магазина напротив появился человек в сером костюме и белой рубашке. Был ли костюм в полоску или нет, видно отсюда не было, но это значения не имело, – к мужчине в костюме спешил Тарасов.

Говорили они очень недолго. Причем Тарасов, насколько я понял, чего-то пытался от «серого костюма» добиться, а тот упорно отказывался. Тарасов, взяв «костюм» под локоток, что-то ему втолковывал, указывая то на «Волгу», то куда-то вдаль. «Костюм» отрицательно мотал головой, стучал пальцем по запястью, где, должно быть, красовались часы, под конец довольно грубо отстранил Тарасова и ушел.

Психиатр несколько мгновений оставался на месте, потерянно глядя вслед быстро удаляющемуся «костюму», потом повернул голову к «Волге», откуда его, вероятно, позвали, и, немного поколебавшись, побрел к машине.

Я никак не мог решиться, ехать за «Волгой» или нет. Если поеду, то неизвестно, во что это может вылиться, а мне еще надо было успеть вернуться к началу дежурства. Сомнения отпали, когда я очень вовремя вспомнил, что большая часть из имевшейся у меня суммы благополучно перекочевала в карман частнику. Серая «Волга» тем временем вырулила с обочины и, выждав подходящий момент, влилась в поток машин. Бросив прощальный взгляд на кружевную штучку, я, к огорчению и недовольству белокурой продавщицы, направился к выходу. Покинув магазин, я немного потоптался, соображая, как с наименьшими потерями времени и энергии вернуться к клинике. Можно было дойти до метро, но проще всего было бы добраться до больницы пешком, а заодно прогуляться и поразмыслить, какое место в общей картине следует отвести только что произошедшим событиям. Проблема состояла в том, что я, очевидно из-за пережитых за последние несколько минут потрясений, никак не мог сообразить, в какую сторону идти. Единственное, что я знал точно, это что до родной клиники с того места, где я находился, рукой подать.

Между делом я обратил внимание, что черная «девятка» все еще стоит на том же месте напротив витрины. «Волга» уехала, и теперь ничто не мешало мне перейти улицу и удостовериться воочию, что это не та самая «девятка», а конечно же совсем другая. Вероятно, именно так я бы и поступил, чтобы потом не ломать голову. Если бы не одно досадное обстоятельство.

Из дверей магазина детской одежды появился запомнившийся мне молодой папа с внешностью и повадками вышибалы. Если он что-то и приобрел в магазине, то это должно было быть достаточно маленьким для того, чтобы уместиться в кармане, – никакого пакета в руках он не держал.

Пристально и с вызовом он посмотрел на меня – то, что смотрит «вышибала» именно на меня и именно с таким выражением, я ясно видел, несмотря на то что находился от него на достаточно большом расстоянии, – вразвалку прошел к «девятке», но не сел в машину, а остановился около пассажирской дверцы. Из машины ему, очевидно, кто-то что-то сказал. Я не мог разглядеть точно, но заметил, что кроме водителя еще как минимум один человек находится на заднем сиденье. «Вышибала», не отрывая от меня внимательного и нагловато-насмешливого взгляда, наклонился поближе к черному глянцево поблескивающему кузову. Очевидно, то, что он услышал, было очень забавным, потому что, распрямившись, он нахально ухмыльнулся и что-то произнес, глядя при этом прямо мне в глаза.

Мне стало неприятно и отчего-то не по себе. Нет, я не испугался, но почувствовал себя прескверно. Так, как если бы меня только что грязно и незаслуженно оскорбили, а придраться было не к чему. В самом деле, не бежать же через дорогу с намерением дать в морду типу только за то, что мне не понравился его взгляд и манеры.

«Девятка» должна была двигаться в левую от меня сторону. Поэтому, прикинув, что если пойду направо, то наверняка куда-нибудь да выйду, я так и сделал. Через несколько шагов я не утерпел и обернулся. «Вышибала» все еще стоял около машины, но теперь не один, а в совершенно неподходящей компании. Рядом с ним находился интеллигентного вида человек в хорошо сидящем костюме и очках, поблескивающих на переносице. Интеллигент, очевидно, до этого сидел в «девятке», потому что увидел я его как раз в тот момент, когда он захлопывал заднюю дверцу.

Я подумал, что «вышибала», возможно, был всего-навсего телохранителем интеллигента. А на меня он обратил внимание только потому, что я слишком уж явно пялился в их сторону. Версия с телохранителем поначалу показалась мне привлекательной и не лишенной здравого смысла. Сейчас модно и престижно в определенных кругах иметь около себя эдакую здоровенную гориллу. Некоторые пытаются даже держать их при себе, поправляя здоровье в нашей клинике.

Но версия эта разбилась на мелкие осколки, когда я вспомнил, что «вышибала» заходил в магазин, оставив предполагаемого клиента без присмотра. С другой стороны, что мне известно о тонкостях взаимоотношений клиентов и телохранителей? Может, у них так принято – использовать личную охрану в качестве завхозов.

Никем не побеспокоенный, я спокойно дошел до перекрестка, сообразил, что медленно, но верно удаляюсь от клиники, и повернул в тихий проулок, который, по моему мнению, должен был вывести меня в следующий проулок и так далее до Большого Палашевского.

Машин здесь практически не было, в основном пешеходы. На мгновение я оглох от свалившейся тишины и сбавил темп, наслаждаясь покоем. Пешеходы, идущие сзади, в скором времени почти поравнялись со мной. Будучи человеком воспитанным, я отступил к краю тротуара, вежливо уступая дорогу. Пешеходы оказались сноровистее и ловко обошли меня с двух сторон. Тут же – видимо, тишина на большинство жителей большого города действует примерно одинаково – они перестали куда-либо спешить.

Несколько шагов мы прошли, слаженно двигаясь в колонну по три. Мне, человеку далекому от прелестей военной жизни, такой способ передвижения не понравился. Сначала я попытался поотстать, потом ускорить движение. Но назойливые пешеходы двигались рядышком как приклеенные.

Глава 13

Басин ушел, а Чехов еще с полчаса сидел на жесткой «театральной» скамье, планируя дальнейшие действия. И так и этак он крутил набросанный Царем план треклятого проулка, прикидывая, как бы изловчиться и сделать что-нибудь посущественнее.

Листочек с планом Басин оставил неохотно.

– Я тут немного мозгами пораскину. А потом, будь спокоен, – порву на мелкие кусочки и съем, – клятвенно пообещал Чехов.

Интенсивное «раскидывание мозгов» результатов не давало. Проулок не являлся официально объявленной запретной зоной, любой желающий мог спокойно зайти в него и так же спокойно выйти. И все же, несмотря на отсутствие ограждений по периметру и табличек «посторонним вход воспрещен», здания объекта оставались неприступными. Яма на въезде, вызывавшая ассоциации с фрагментом рва вокруг крепости, исключала возможность использования транспортного средства. Создавалось впечатление, что дорогу разрыли специально, чтобы усилить изоляцию объекта до максимума. Возможно, так оно и есть, подумал Чехов. Что ж, придется действовать по первому и пока единственному варианту.

Прямо из «театра», наскоро перекусив в какой-то дешевой забегаловке, полковник отправился на поиски аппаратуры, необходимой для осуществления задуманной акции. «Дружана», который должен был в этом поспособствовать, Чехов застал буквально на пороге.

– Я в Митино, – предупредил тот, – заказ срочный, кое-какие детали прикупить надо. Так что говори, что надо, и выметайся. Некогда мне.

Чехов, равнодушно проглотив столь беспардонное заявление, в двух словах изложил суть своей просьбы. Приятель почесал в затылке, оглядел заваленную всевозможной техникой и ее фрагментами комнату, со слабой надеждой в голосе поинтересовался:

– Видеоплеер бытовой с режимом лонг плей плюс пятичасовая кассета. Плеер компактный. Подойдет?

– Игорек, мне бы что посерьезнее, – попросил Чехов. Пять часов записи, гарантированные режимом лонг плей, его не устраивали.

– Посерьезнее? Ладно, завтра загляни. Часика в три.

Игорек, посчитав тему исчерпанной, вернулся к завязыванию шнурков на разношенных кроссовках. Чехов демонстративно скинул обувь, присел на видавший виды пуфик.

– Завтра не могу. Мне сегодня надо. Знаешь, ты езжай, а я тебя здесь подожду.

Игорек насупился было, но, сообразив, очевидно, что спорить бесполезно, ворчливо буркнул:

– Так бы и сказал, что срочно. Ладно уж, сиди тут. Скоро вернусь. Только учти, руками ничего не трогать.

Он взглянул на часы, матюкнулся, вылетел за дверь и тщательно запер ее снаружи.

Полковник с предосторожностями, чтобы не наступить невзначай на какую-нибудь деталь, прошел в комнату. «Скоро» у Игорька было понятием субъективным и очень растяжимым.

Игорек еще до армии вовсю подрабатывал ремонтом всевозможной бытовой и профессиональной техники. После двух лет службы связистом поступил в радиомонтажный техникум, но бросил его, не окончив второго курса, со словами: «Детсад какой-то. Я эту фигню еще в пятом классе проходил». Больше учиться Игорек не пытался, некогда было. Заказы на «мастера-любителя» сыпались беспрерывно, в том числе от «образованных» профессионалов, поставленных в тупик какой-нибудь технической закавыкой. Игорек с удовольствием брался за все, что могло его хоть как-то заинтересовать, вечно что-то изобретал, неизменно находил простое решение самой сложной технической задачки, а полученные от заказов средства благополучно спускал на рынке радиодеталей в Митино. Единственное, на что хватило его практичности, так это на покупку небольшой однокомнатной квартирки. Да и то из деловых соображений – надоело, что посторонние путаются под ногами и без спроса пользуются инструментами и аппаратурой. «Посторонние» – отец, мать и младшая сестра – переездом Игорька поначалу были очень недовольны, но быстро успокоились, с удивлением обнаружив, что их квартира, в которой шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на какую-нибудь «железку», неожиданно оказалась большой и просторной…

Чехов, ничуть не обольщаясь по поводу обещанного скорого возвращения хозяина квартиры, больше смахивающей на мастерскую со всеми удобствами, настроился на долгое ожидание. Ночь, маячившая впереди, обещала быть беспокойной, и встретить ее следовало во всеоружии – не дело, если в ответственный момент внезапно потянет в сон. Покопавшись в книгах, беспорядочно нагроможденных на полке, Чехов выбрал какой-то редкий справочник, в названии которого усматривалось как минимум два знакомых слова, и устроился с ним на диване, предварительно очищенном от принципиальных схем и коробочек с мелкими деталями. Через несколько минут полковник уже спал, уронив голову на раритетное издание.

Игорек вернулся только к семи часам, бесцеремонно растолкал Чехова, вручил ему обычный с виду видеомагнитофон, спортивную сумку и выставил за дверь со словами:

– Специализированный. Используешь стандартную кассету на сто восемьдесят минут. Запись от двадцати четырех до девятисот шестидесяти часов по желанию. Инструкция для «чайников» и идиотов, а потому очень подробная. Что к чему – сам разберешься. Инструкция в пакете, там же пульт и шнуры. Через неделю вернешь. А сейчас вали, извини, братан, некогда.

Оказавшись незаметно для себя на лестничной площадке, Чехов потряс головой, прогоняя остатки сна, оглянулся на захлопывающуюся дверь, пробормотал:

– Да мне и двадцати четырех часов за глаза хватит, – перекинул сумку через плечо и поехал домой.

Ни во дворе дома, ни в подъезде, к своему великому удивлению, Чехов никого не обнаружил. То есть народу было в достатке – дети, бабушки, другие граждане. И ни одного «следопыта».

– Не понял, – озадаченно сказал полковник и не поленился подняться пешком до последнего этажа.

«Топтунов» не было.

– Плохо, очень плохо, – поделился Чехов соображениями с бродячим котом.

Кот оторвался от ловли блох, поразмыслил, но не нашел ничего плохого в отсутствии лишних двуногих, а потому равнодушно фыркнул и вернулся к прерванному занятию.

Прежде чем открыть дверь, Чехов подверг ее внимательному осмотру. Все метки, оставленные перед уходом, оказались на своих местах. Из чего следовало предположение, что несанкционированных посещений квартиры не было.

Очень хотелось бы думать, что на него попросту махнули рукой. Верилось в это, к сожалению, не очень. Скорее напрашивался вывод, что после того, как «топтуны» упустили «клиента» два раза подряд, их заменили на профессионалов более высокого уровня и, возможно, изменили тактику наружного наблюдения. Теперь придется быть особенно начеку.

Покопавшись на антресолях, Чехов извлек изрядно запылившуюся коробочку с памятным подарком от остроумных сослуживцев в честь выхода на пенсию – карманным японским телевизором. До сих пор цветной жидкокристаллический аппаратик воспринимался полковником как дорогостоящая и бестолковая игрушка. Но теперь подарок пришелся как нельзя кстати.

Остаток вечера полковник осваивал, налаживал, проверял и переналаживал технику. Наконец, удовлетворившись полученным результатом, он сложил все в сумку, одолженную Игорьком, подкрепился легким ужином, пожелал себе всяческих успехов и покинул квартиру.

У подъезда Чехова ждал сюрприз в виде аккуратного крепкого молодого человека, терпеливо ожидающего на скамеечке. Ничуть не смущаясь и не скрываясь, молодой человек, завидев полковника, легко поднялся и двинулся вслед за ним.

Такое откровенное нахальство Чехова возмутило и насторожило. Он прогулялся пешком несколько кварталов, покатался на автобусе, купил сигарет в магазинчике с круглосуточной торговлей. Вежливый молодой человек как тень неотступно следовал за ним, старательно выдерживая дистанцию в полтора десятка шагов.

Теперь тактика «наружки» была ясна, но легче от этого не становилось. Так называемая демонстративная слежка – прием, известный давно, хотя применять его старались как можно реже, стремясь по вполне понятным причинам «не засвечивать» «топтунов» без лишней необходимости. Задача демонстративной слежки была предельно проста – вывести объект из равновесия, притупить его бдительность и, возможно, спровоцировать на активные действия. Либо, напротив, вынудить сидеть тихо как мышь и не дергаться.

Полковник все это прекрасно понимал и тем не менее чувствовал себя взбешенным. «Ладно, – мстительно подумал он, – я тебе устрою веселую жизнь с фейерверками».

Приблизившись к ярко освещенной витрине супермаркета, он посмотрел на часы на запястье, зло пнул валявшуюся на тротуаре сигаретную пачку и медленно побрел дальше, всем своим видом показывая, что опоздал везде, где только можно, и больше уже никуда не собирается. Пройдя несколько шагов, он остановился, задумчиво посмотрел на витрину и, развернувшись, направился прямиком к входу в супермаркет. Вежливый агент «наружки» посторонился, пропуская хмурого Чехова, и полковник с удовлетворением отметил насмешливо-торжествующий блеск в его глазах. Купился, голубчик? Вот и замечательно. А теперь попробуй не пойди за мной. Вдруг там второй выход?

Агент, очевидно, возможность второго выхода совсем не исключал. Поэтому, когда Чехов, оставив сумку около охранника, пошел в глубь магазина, не остался дожидаться у входа, а добросовестно двинулся за объектом. Минут пять Чехов кружил вдоль длинных полок, заставленных всякой всячиной. Завидев продавщицу, скучающую около аквариума, он направился прямиком к ней и вполголоса, но так, чтобы «топтун» был в состоянии его услышать, поинтересовался, где «тут у них, блин» алкоголь и прохладительные напитки. Продавщица принялась объяснять, куда и где следует завернуть, сопровождая объяснения активной жестикуляцией. Чехов кивал, переспрашивал, а улучив момент, тихо шепнул:

– Девушка, я собственными глазами видел, как вон тот интеллигентный хмырь взял что-то с полки и сунул себе в карман. Прошу принять меры.

Потом громко рассыпался в благодарностях и поспешил к указанной полке.

– Не за что, – пробормотала озабоченная продавщица и тоже поспешила. Но к охраннику.

Чехов взял водку, тоник, прихватил пакетик соленых орешков, расплатился, искоса наблюдая за «топтуном». Тот, разумно рассудив, что негоже после долгих блужданий по магазину уходить без покупки, прихватил бутылку минеральной воды и, пока Чехов расплачивался, отсчитал ее стоимость без сдачи. Чехов быстренько сунул покупки в объемистый карман сумки, перемигнулся с продавщицей, мнущейся около здоровенного охранника, и толкнул дверь.

– Извините, молодой человек, – послышалось сзади вежливо-настойчивое, – заранее приносим свои извинения за возможную ошибку, но…

Оглядываться Чехов не стал, хотя ему очень хотелось посмотреть на выражение лица своего недавнего спутника. Но не следовало также забывать и о других – тех, что не демонстрировали своего присутствия, но от этого никуда не исчезали.

Чуть отойдя от магазина, Чехов поймал первую попавшуюся машину. Дальше все шло по привычной и давно отработанной схеме: общественный транспорт, проходные дворы, здесь – дыра в заборе, там – короткая пробежка… Под конец, так и не увидев ни одного «топтуна», полковник для большей страховки покатался минут сорок на метро, большую часть из которых пробегал между поездами, идущими в противоположных направлениях, и по переходам с одной станции на другую. Метро полковник покинул перед самым закрытием, внимательно вглядываясь в лица немногочисленных последних пассажиров, несколько кварталов проехал на машине, почти бегом покрыл оставшееся расстояние и, сдерживая дыхание, нырнул в полутемный двор с маячившей в глубине трансформаторной будкой – целью своего путешествия.

* * *

Двигались мы молча. Ни интеллигент, ни его липовый телохранитель никаких требований не выдвигали. Я же не возмущался, не спрашивал: «Что вам надо, мужики?». Зачем спрашивать, когда и так ясно – то, что надо от меня им, наверняка еще пригодится мне самому. Впереди и чуть в стороне от дороги показался небольшой безлюдный скверик. Именно туда меня начали теснить. Вежливо, но настойчиво.

С упитанным интеллигентом, хотя он и выше меня на полголовы, я бы наверняка справился одной левой. Правой бы только поддерживал его падающее тело. Но «вышибала» меня здорово смущал.

Да пошли бы вы, шутники, мать вашу! Мне эта игра надоела. И вообще, как говорил Крутиков, мне на работу пора. Я занес ногу для следующего шага, резко отставил ее назад и переместился за спину интеллигента. Мои новые приятели, однако, были начеку. Оба мгновенно оказались на своих местах, дружно подхватили меня под руки, сдавив своими локтями мои ребра так, что они протестующе заскрипели.

С горечью я вспомнил мудрый совет Сани Малышева, частенько попадавшего в уличные переделки из-за вечного стремления защищать слабых и разнимать дерущихся: «Попал в «непонятку» – бей с опережением, не жди, когда противник первый удар нанесет. Если что, потом всегда можно извиниться». Шанс воспользоваться Саниным советом я уже упустил. Для меня, боксера, главное в драке – руки. А как раз руками на данный момент двигать я был не в состоянии. При желании я мог бы не двигать и ногами – сейчас меня не вели, а скорее несли. А со стороны, вероятно, казалось, что двое приятелей заботливо поддерживают слегка перебравшего третьего. Эх, Саня, Саня! Плохой я ученик. Никудышный, можно сказать, ученик. Вот и тренировку опять пропустил…

– Мили-и-иция! – раздался где-то сзади истошный крик. Вслед за ним послышалась пронзительная трель милицейского свистка. Интеллигент с «вышибалой» дружно, как по команде, разжали руки и, даже не попрощавшись, быстро скрылись за углом ближайшего дома.

Милиции я нигде не заметил. Зато увидел Колобка. Отдуваясь и вращая глазами, он подбежал, деловито поинтересовался:

– Я не опоздал?

– Напротив, – небрежно проронил я, – ты заявился слишком рано. Я еще не успел выяснить, чего от меня хотели эти двое.

– Извини, – пропыхтел Колобок, – а ты их что, допрашивать вел?

Я рассмеялся.

– Поостри, остряк! Милицию ты изображал?

– Я, – смущенно признался Крутиков. – Как получилось?

– Отлично. А ты что, свисток с собой носишь?

– Не, я так могу.

Колобок задрал круглый подбородок, завернул язык трубочкой и залился звонкой трелью.

– Класс! – восхитился я. – Научишь? Перед девушками выделываться буду. Пойдем, мне на дежурство пора. А ты как вообще здесь оказался?

Мы пошли по направлению к клинике. Задавая свой вопрос, я не особенно надеялся на искренний ответ. Но у Колобка наболело.

– Понимаешь, – признался он, – у меня уже были кое-какие подозрения, а тут еще вы с Чеховым…

– Какие подозрения?

– Началось с Попова, ну, этого контрактника из психушки… Больной Попов действительно проходил лечение в нашей клинике, я проверил. Точнее сказать, не лечение проходил, а реабилитационный курс после службы в армии – повышенная утомляемость, сонливость, раздражительность и прочие прелести постстрессового состояния. Да я его, кажется, помню. Согласись, лицо у него запоминающееся.

– Это точно, – согласился я. – Второе такое лицо разве что Церетели, или как его там, под силу вылепить. Как раз в его стиле.

– Вот-вот. А лечил Попова…

– Тарасов?

– Он самый. Я хотел было сразу сказать, но подумал, что твой мент-приятель тут же сделает соответствующие выводы и загорится идеей сначала всех психиатров клиники в кутузку засадить, а потом допросить с пристрастием. Возможно, с применением пыток.

– И ты решил сначала за Тарасовым сам последить.

– Да, решил, что сначала самому неплохо бы разобраться, что к чему. Родное отделение все же, – Колобок вздохнул. – Ох и намаялся я с ним…

– А мы с тобой, – рассмеялся я. – Чехов решил, что ты и Тарасов – одна компания.

– Да? – рассеянно спросил Крутиков и тут же близоруко сощурился. – Мы поворот прошли. Давай обратно и в тот проулок.

Мы неторопливо переходили улицу, когда из-за поворота внезапно вылетела машина. Колобок метнулся к обочине, потянув меня за рукав. Меня же как будто сковала какая-то неведомая сила. Я застыл посреди дороги и спокойно смотрел на быстро приближающуюся машину. Стоял я так не более секунды, но за этот короткий промежуток времени в голове успела промелькнуть целая череда каких-то нелепых мыслей. О том, что расти выше в профессиональном качестве мне некуда – способностей не хватит, так и останусь навеки рядовым врачом. О том, что в личной жизни у меня полный кавардак. О том, как надоела до чертиков вся эта бессмысленная суета, работа до умопомрачения, ежедневная душная сутолока общественного транспорта, этот огромный и равнодушный город…

Машина резко затормозила, водитель вывернул руль, объезжая меня на безопасном расстоянии, зло бросил в открытое окно:

– Офонарел, придурок? По сторонам смотреть надо! Во народ…

Я вздрогнул, очумело огляделся. Чертовщина какая-то… Может, отпуск взять?

Вокруг бегал Крутиков, то беспокойно заглядывая мне в глаза, то делая попытку пощупать пульс. Я досадливо отстранил его, пробормотал вслед удаляющейся машине:

– Сам придурок…

Колобок облегченно рассмеялся.

– Фу ты! Я уж думал – все, наш клиент. Ты бы видел свою физиономию, у тебя же глаза совсем стеклянные были. Что, так все плохо? Или задумался?

– Задумался, – на мгновение странные, нелепые по своему содержанию мысли снова промелькнули в сознании, но тут же растворились, я даже не смог в точности воспроизвести ни одну из них. Я тряхнул головой. – Ладно, проехали. Так что ты там говорил? Да не разглядывай ты меня так! Я в порядке.

– Уверен? Так о чем мы? А! Ну вот, короче, приехал я на Никитскую…

– А я тебя там не видел, – удивился я.

– А я прятался, – невозмутимо пояснил Колобок. – Зато ты блеснул за двоих!

Я скромно потупился. Колобок рассмеялся, продолжил:

– Я хотел было за «Волгой» рвануть, но тут заметил, что эти, из «девятки», на тебя косо смотрят. Ты ушел, они за тобой. Ну, а я – за ними. Дальше ты знаешь.

– Спасибо, дружище, – я растрогался.

– Не за что, – Колобок великодушно хлопнул меня по плечу. – А вообще он какой-то странный…

– Кто странный? – не понял я.

– Да Попов этот.

– А! Так вот как ваш брат-психиатр называет подобное состояние – странный!

– Не ерничай, – важно сказал Крутиков, – я серьезно. Понимаешь, какая штука, с первого взгляда, казалось бы, все нормально… Я хотел сказать, все понятно: кататонический синдром, выраженное слабоумие. Я пока ясно изъясняюсь?

Я сделал неопределенный жест рукой.

– В основном.

– Ага. Скажу проще. В его состоянии нет ничего слишком уже необычного – ведь неизвестно, что послужило причиной таких изменений. Одни предположения. Например, установлено, что недели за две, а может, и больше до попадания в больницу он получил черепно-мозговую травму. Но, возможно, травма была более серьезной, чем предполагается. Но, знаешь, что интересно? – Крутиков остановился и перешел почти на шепот. – Я вводил его в гипнотический транс. Результатов почти никаких… Но!

– Что, «но»? – я почувствовал, как по спине пробежало стадо мурашек.

– Он привычен к гипнозу. В транс впадает буквально по щелчку пальцев. Его часто и целенаправленно вводили в состояние сомнамбулы – глубокого транса. А самое главное, я пришел к одному оч-чень любопытному выводу. Возможно, с интеллектом у него все в порядке. Или относительно в порядке. А это «растительное» состояние, как ты его назвал, вызвано тем, что он, как бы поточнее выразиться… на данный момент уже находится в своего рода трансе. Ну, как телевизор в режиме «готовности», понимаешь?

– Не совсем, – сознался я. – Ему что, пароль нужен?

– Вот именно, пароль! Кодовое слово! – Крутиков так разволновался, что принялся быстро прохаживаться взад и вперед.

– Не бегай, – попросил я, – а то у меня шею заклинит. Или я тут сам в транс впаду. Пойдем лучше в клинику. А ты пробовал подобрать пароль?

– Пробовал… На некоторые слова он очень интересно реагирует, но они не кодовые. Возможно, кодом является имя. Или сочетание имени, фамилии и, может быть, отчества. Я, когда узнал, как его зовут, хотел поэкспериментировать. Но тут тебя с Чеховым черт принес. Сегодня, к сожалению, тоже не получилось. Думаю завтра или послезавтра съездить. Тетке его вот так сразу все равно не отдадут.

Охранник добросовестно проверил мой пропуск и только потом вернул книгу, скромно сообщив при этом, что он ее прочел.

– Всю? – изумился я. – Ну и как?

– Фигня, – коротко резюмировал тот.

Я оторопел.

– Как это «фигня»?

Парень вежливо пояснил:

– Пистолет Макарова, к счастью, не стреляет, если его не снять с предохранителя и не передернуть затворную раму. А у этого умника стреляет.

Я открыл книгу на указанной им странице. «Островский выхватил пистолет и, не целясь, выпустил в бегущего человека всю обойму».

– Так, может, Островский сделал все это заранее? – предположил я.

– В таком случае так и надо было написать, что все необходимые операции он произвел заранее, – упрямо произнес парень.

– Может, автор это подразумевал, – сделал я еще одну попытку.

– Даже если и так, то Островский все равно должен был выхватить пистолет из кобуры, снять с предохранителя и только потом палить по этому, бегущему. Только идиот будет таскать пистолет с патроном в стволе, и при этом не поставленный на предохранитель. Он мог, конечно, снять оружие с предохранителя, почуяв опасность, а уже потом…

– Слушай, – я с чувством захлопнул книгу, – я врач, и лично мне такие подробности до лампочки. Это же художественная книга, а не отчет начальству о действиях по ликвидации преступника.

– В таком случае, – охранник посмотрел торжествующе, – следовало указать, что книга рекомендуется врачам и иным некомпетентным в подобных вопросах гражданам. Кстати, после использования оружие следовало почистить, а не запирать в ящике стола «до следующего дела».

Мне оставалось только пожать плечами и внести предложение о прекращении прений. По-своему этот акселерат, наверное, прав.

Колобок уже поджидал меня во дворе клиники.

– Пойду посмотрю, как там твой Колесов.

Я полюбопытствовал, какого черта Крутиков все время торчит в больнице, вместо того чтобы спокойно отправляться домой.

– А что дома делать? – вздохнул тезка. – Тебе хорошо – со смены на «Скорую», с дежурства на смену. Я бы тоже так хотел, да, боюсь, не получится. Это же сутки практически не спать.

– А ты попробуй на практике, – предложил я. – Чего зря воздух сотрясать: получится – не получится. Я сегодня дежурю, ты все равно здесь. Оставайся, может, какой вызов интересный будет по твоей части.

Колобок остался. В ожидании «интересного вызова» он бродил по клинике, развлекал дежурный персонал байками, а в перерывах сладко посапывал в уютном кресле в комнате отдыха.

В первую половину ночи, как обычно, вызовы следовали один за другим. Сегодня я ездил с помощницей, поэтому приходилось быть все время начеку. Помощница моя, Инна, – привлекательная девушка, неземное создание с пуританским воспитанием и высокими моральными принципами. Однако ни воспитание, ни высокие принципы не мешали этой куколке стучать на меня по каждому поводу главврачу Борису Иосифовичу Штейнбергу, приходившемуся ей родным дядей. Уже имея печальный опыт последствий стукачества «высокоморального существа», большую часть времени я предпочитал молчать, открывая рот лишь по делу да иногда перекидываясь невинными фразами со Степанычем.

Время перевалило за полночь. Мы ехали на очередной вызов. Вадик со Славиком о чем-то трепались в кабине, время от времени до нас доносился их громовой хохот. Степаныч сосредоточенно смотрел на дорогу. Инночка сохраняла молчание, высокомерно вздернув носик, при каждом взрыве хохота братцев-санитаров ее сложенные бантиком губки сжимались чуть плотнее.

Мне подумалось, что все мы, по сути, на что-то запрограммированы. Инночка – на карьеру любыми средствами, Славик с Вадиком выполняют программу-минимум – закончить обучение, при этом тоже в выборе средств не особо разборчивы. Я… Ну, я – случай тяжелый, не программа, а так, обрывки, эпизоды: внешний раздражитель – привычная реакция. Как в боксе: удар – блок, удар – нырок, контрудар. Все – по привычному шаблону, финты – и те когда-то осваивал, нарабатывал. В народе даже поговорка такая есть: «Бегает как заведенный». Кто ее придумал? Вероятно, тот, кто осознавал, что люди в большинстве своем живут, как механические игрушки, роботы с автоподзаводом. Действия по шаблону и полное отсутствие фантазии.

Возможно, бывший контрактник Попов тоже сейчас по какой-то программе живет. По программе, кем-то в него умело заложенной. Услышал пароль – включил один блок программы, услышал другой – перешел к следующему блоку. А из психушки он убегал, возможно, для того, чтобы выполнить нереализованную часть предыдущей программы и услышать новый пароль.

Мне вспомнился рассказ Чехова о стремлении военных создать «совершенного воина». Вот он, Попов – готовый солдат без страха и сомнения. Ставь задачу и жди результатов. Погиб солдат – не беда, новому мозги промоем и заново запрограммируем. А если засветился случайно, как Попов, – тоже невелика беда. Проболтаться все равно не сможет, даже если очень захочет. Да и не захочет он ничего, у него же все желания там, на другом уровне остались. Программы же можно слоями друг на друга накладывать, как коржи для торта, а между ними – прослойка, режим ожидания, на которую Крутиков и наткнулся. А потом приезжает «тетка из деревни» и забирает солдатика домой, а по пути завозит к профессору, для того чтобы из режима ожидания перевести клиента на другой уровень, запустить, например, нейтральную программу «бизнесмен Попов, бывший контрактник»…

Ни хрена себе, выводы! Я резко выпрямился, чувствительно задев при этом сидящую рядом Инну. Она немедленно сморщилась, передернула плечиками.

«Никакой фантазии», – подумал я, а вслух произнес:

– Пардон! В спину что-то вступило.

Инночка одарила меня презрительным, без капли сочувствия, взглядом, язвительно проронила:

– Возраст…

Да, она и вправду робот, красивая механическая игрушка, запрограммированная быть стервой. Я скривился и очень натурально застонал.

– Что, так худо? – участливо спросил Степаныч.

– Достала уже, зараза…

Степаныч понимающе ухмыльнулся, Инночка подозрительно прищурилась.

– Спина, говорю, зараза, достала, – пояснил я.

Степаныч потер переносицу, пряча в ладони широкую ухмылку. Инночка равнодушно уставилась в окно.

Итак, к чему меня привели размышления по методу свободных ассоциаций? Жизнь по шаблону – Попов – психопрограммирование – профессор-консультант – тетка из деревни… А тетка откуда взялась? Я покопался в памяти. Конечно же Крутиков упоминал о третьем пациенте с подобными симптомами, которого прибрал к рукам Тарасов и которого впоследствии родственники забрали в деревню. Может, тетка Попова и ненастоящая вовсе? Подсадная тетка. Я ухмыльнулся. Такая буйная фантазия черт знает куда может завести… Вот Тарасов – другое дело, очень даже настоящий и как-то его слишком уж много. Куда ни повернись – всюду Тарасов. Хотя Крутиков тоже не невидимка, обязательно где-то рядом выскакивает, как ванька-встанька. А то, что он взялся по личному почину раскручивать подозрительного Тарасова, вполне может оказаться лажей, неправдой то есть.

Тьфу ты! Так ведь и параноиком недолго стать. Все Чехов со своей подозрительностью – кругом враги…

– Подъезжаем, Владимир Сергеевич, – информировал Степаныч.

– Ага, спасибо, – я взял укладку, сверился с адресом, сухо добавил: – Инна, вы можете остаться, вызов не сложный.

Личико Инны стало совсем кислым, но возражать она не стала.

Я пошел вдоль длинного многоподъездного дома, прикидывая, в каком подъезде находится нужная мне квартира. По дорожке неторопливо прогуливался здоровенный статный дог. Хозяин дога покорно следовал за ним, крепко держась за поводок. Кто кого выгуливает в столь поздний час, было понятно с первого взгляда. Я обошел невозмутимого дога и приблизился к хозяину.

– Извините, квартира сто семьдесят вторая в каком подъезде?

Мужчина уставился на белый халат, обеспокоенно нахмурился.

– Следующий подъезд, пятый этаж. Сто семьдесят вторая – мои соседи. А что случилось?

– Пока не знаю, – увильнул я от ответа. – Большое спасибо.

– Я вас провожу, – мужчина слегка тряхнул поводок. – Пойдем домой, Лордик?

Дог проворчал в ответ что-то недовольное, взялся за поводок зубами и без видимых усилий повел строптивого хозяина в противоположную от подъезда сторону.

Я рассмеялся.

– Ничего, не заблужусь.

– Извините, – виновато улыбнулся мужчина. – Осторожно, там ступени.

Подъезд встретил меня полумраком. Единственная лампочка тускло освещала пространство вокруг себя, оставляя в полной темноте многочисленные углы и закоулки. Ступени я обнаружил сразу же, больно споткнувшись о нижнюю.

– Вот черт!

Подъезд в ответ на мой возглас немедленно ожил, отозвался шорохом, скрипом, чьими-то легкими шагами. Я замер, прислушиваясь. Шаги звучали где-то совсем рядом. Надо бы в следующий раз фонарик с собой брать.

Из ниши, скрытой в темноте, вынырнули два неясных высоких силуэта.

Развернуться и убежать мне не позволяла гордость. Да что там гордость, я прекрасно понимал, что если эти парни торчат здесь в ожидании развлечений, попытка побега их только раззадорит. Силуэты не двигались, выжидая, как я себя поведу. Я сделал маленький шажок вперед.

Один из них хмыкнул, обошел вдоль стеночки и оказался между мной и выходом из подъезда. Приятным баритоном сказал:

– Со свиданьицем, – снял бесполезные в темноте очки, аккуратно засунул их в нагрудный карман пиджака.

Второй вышел под тусклый свет, вразвалочку приблизился с другой стороны.

– А! Старые знакомые!

Я сжал покрепче укладку, прикинул расстояние до интеллигента. Сделать ложный выпад, короткий удар в корпус, головой – в подбородок. Но сначала – сократить расстояние. Я развернулся вполоборота, одновременно сдвинувшись чуть ближе к противнику.

– Смотри-ка, – удивился интеллигент. – Доктор храбрый, доктор не испугался.

«Вышибала» загоготал, басом попросил:

– Дядь, дай двадцать копеек.

– Почему двадцать? – поинтересовался я. – Как-то ты низко ползаешь. С детства, что ли, мелочовку тырить привык?

«Вышибала» зарычал, шагнул ближе. Со стороны двери послышалось ответное рычание, а за ним голос:

– Тише, Лорд, тише. Спокойно, мальчик.

Интеллигент шарахнулся в сторону. «Мальчик» рысцой подбежал ко мне, волоча на поводке запыхавшегося хозяина, доброжелательно посмотрел на меня и вопросительно – на «вышибалу». Кажется, я невзначай вошел для Лорда в число своих. Чего нельзя было сказать о «вышибале», тем более что он имел наглость стоять у дога на пути. Не обходить же его, в самом деле.

– Привет, Лордик, – сказал я.

Дог дружелюбно-снисходительно махнул тем, что когда-то было хвостом.

– Лорд хорошего человека за версту чует, – гордо произнес хозяин. – Все-таки заблудились, доктор? Темновато тут у нас. Лифт вон там, пойдемте.

По пути к лифту мне очень хотелось невзначай двинуть «вышибалу» плечом, но он уже посторонился, пропуская дога, прущего напролом вперед.

– А что хотели эти парни? – запоздало поинтересовался хозяин дога, нажимая кнопку пятого этажа.

Я равнодушно пожал плечами.

– Да так, двадцать копеек. На бутылку, наверное, не хватает.

– Надо же, а вроде приличные с виду, – удивился хозяин. – Сто семьдесят вторая здесь.

Он нажал кнопку звонка нужной мне квартиры, открыл ключом дверь соседней, прошептал:

– Всего доброго, доктор.

Я непринужденно улыбнулся в ответ и с тоской подумал, что лучше бы он со своим Лордиком проводил хорошего человека Ладыгина до машины «Скорой помощи». Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что мои «приятели» появились здесь совсем не случайно и сейчас никуда не денутся, а будут спокойно дожидаться моего возвращения. Да и вызов наверняка окажется липовым. Сейчас выйдет заспанная дамочка, обложит службу «Скорой помощи» и меня в частности как ее непосредственного представителя отборной руганью, примет таблетку димедрола и завалится обратно в теплую супружескую постель…

Дамочка действительно вышла, но отнюдь не заспанная. Хотя мой вид произвел на нее должное впечатление. Несколько мгновений она молча созерцала мой белоснежный халат, потом воскликнула:

– С ума сойти можно! Вот это, я понимаю, уровень! Только о них подумаешь, а они уже тут как тут!

Во мне затеплилась слабая надежда.

– Так вы «Скорую» вызывали?

Женщина подняла брови, спокойно осведомилась:

– А что, уже оплачено?

– Пока нет, – я рассмеялся. – Но наши услуги платные.

– Ах, вот как? Нас этим, поверьте, не испугаешь. Платные так платные. Да вы проходите. Мотя, «Скорая» приехала, – крикнула она в глубину квартиры.

Я прошел по коридору, заглянул в освещенную комнату. Да, платными услугами хозяев явно не испугаешь. Квартира была стандартная, но один диван в ней стоил, наверное, столько же, сколько вся моя мягкая и прочая мебель, вместе взятые.

– Муж в спальне, – сообщила дама, я и не слышал, как она подошла. – Спальня здесь, – она взялась за ручку закрытой двери, шепнула: – Уронил газету, наклонился поднять, а разогнуться не смог. Так я его, согнутым, до кровати и дотащила.

Мотя – впоследствии выяснилось, что это уменьшительно-ласкательное сокращение от обычного Михаил, – горестно постанывая, возлежал на широкой кровати, обложенный со всех сторон подушками.

– Золотко, ты вызвала «Скорую»? – он прикрыл веки, страдальчески поморщился. – В ногу отдает. Но не стоило так беспокоиться. Доктор, я еще потанцую, вот увидите.

– Непременно потанцуете, – подтвердил я, – в паре с вашей очаровательной супругой.

Мотя приоткрыл один глаз, подозрительно покосился на ухоженную, пышущую здоровьем супругу. Та ласково улыбнулась.

– Не волнуйся, котик. Сейчас доктор быстренько поставит тебя на ноги.

В ответ Мотя только страдальчески покряхтел.

После короткого ориентировочного обследования я деликатно сообщил Моте о характере его недуга, посоветовал прогревание и постельный режим. А для очистки совести и «учитывая драматизм положения», как любил выражаться один мой коллега, сделал страдальцу инъекцию анальгетика.

Попрощавшись с Мотей, которому полегчало настолько, что он даже сделал попытку проводить меня до двери, да вовремя одумался, а также с его очаровательной супругой, я вызвал лифт, но пользоваться им не стал. Едва дама закрыла дверь, отправился вниз пешком, стараясь ступать как можно тише и заглядывая во все углы в поисках какого-нибудь подручного ударного средства.

Таких средств в чистеньком подъезде удалось обнаружить всего два – пивную бутылку и короткий, не более пятнадцати сантиметров, но с виду прочный деревянный брусочек. Бутылку я отверг сразу. Снял халат, мерцающий белизной в полумраке подъезда, кое-как затолкал его в свой «тревожный чемоданчик», ухватил поудобнее брусок и тихо спустился на первый этаж. На этот раз я собирался в точности последовать совету Сани Малышева – сначала бить, извиняться после.

На площадке первого этажа стояла гробовая тишина.

Лифт – дошло до меня. Находился он внизу, скорее всего, здесь, на первом этаже. Я же вызвал пустую кабину на пятый этаж. Эти двое слышали, как лифт поднимается, и теперь затаились в ожидании, пока он спустится. Черт! Надо было отправить его куда-нибудь повыше.

Ждать, пока в подъезд войдет какой-нибудь запоздавший к ужину отец семейства, смысла не имело. Я прижал к себе укладку, чтобы не потерять ненароком, деревянный брусок зажал в руке наподобие кастета и спокойным, размеренным шагом направился к выходу.

Приятели не отличались оригинальностью и коротали время в том же закутке, откуда появились в первый раз. Как я и надеялся, отсутствие белого халата сбило их с толку на добрые несколько секунд. Один из них – кто именно, я не стал разбираться – вынырнул передо мной из ниши, чтобы разглядеть получше. Посторонний человек на моем месте при его неожиданном появлении шарахнулся бы в сторону. Так я и поступил. Но только для того, чтобы в следующее мгновение метнуться обратно. Такой прыти от испуганного прохожего парень не ожидал, поэтому стоял, спокойно опустив руки. Мой кулак, вооруженный импровизированным кастетом, молниеносно вылетел вперед и с противным звуком свободно, как в брикет с маслом, погрузился на несколько сантиметров в расслабленные мышцы живота. Очевидно, я попал прямехонько в солнечное сплетение, так как тип, утробно охнув, сложился пополам, засипел, тщетно пытаясь сделать вдох, и стек на пол. В неясном свете мелькнула бритая голова «вышибалы». Ага, значит, остался интеллигент, ну это легче легкого.

За спиной послышался шорох. Я скользнул в сторону, но не успел, прочно застряв в мощных «дружеских» объятиях. Руки мои оказались плотно прижаты к корпусу, а воздух с шумом покинул легкие и ни за что не желал возвращаться обратно, как я ни пытался. Размеренно дыша, интеллигент постепенно выпрямлял в локтях руки. То, что я первоначально по глупости принял за интеллигентную жировую прослойку, в действительности оказалось хорошо натренированными мышцами. Теперь я на себе ощутил все прелести нехватки кислорода и проникся к «вышибале» сочувствием и пониманием. Мое счастье, что «интеллигент» – мысленно я уже поставил это слово в кавычки, какой он к черту интеллигент, этот франт с замашками вольного борца – сделал захват за корпус, а не за шею. В этом случае я бы уже лежал тут, бездыханный, наслаждаясь тишиной и покоем небытия.

Обвиснув на противнике, я изо всех сил двинул его пяткой в голень. Тот крякнул, совсем не по-интеллигентски матюкнулся, но захвата не ослабил. Точно зная, что железных костей не бывает, я повторил удар пяткой, стараясь попасть в то же место. В ответ фальшивый интеллигент еще сильнее сжал руки, заставив последние пузырьки воздуха с хрипом вырваться из моей груди. Возможно, насчет костей я все-таки ошибся. Перед глазами уже мелькала карусель из серебристых точек, кружочков и расходящихся спиралей. В ушах нарастал шум, как если бы я погружался на большую глубину.

С трудом преодолев нарастающее желание расслабиться, я наклонил корпус вперед, вынуждая противника сделать то же движение. Вены на лбу ощутимо вздулись от напряжения, а глаза, казалось, вот-вот готовы были выскочить. Сознание, очевидно, меня уже почти покинуло, потому что я живо представил себе нелепую картинку, как мои глаза выскакивают из орбит и маленькими мячиками упрыгивают куда-то вдаль. Тут же мелькнула мысль, что как же в таком случае я буду осматривать своих пациентов. Собрав в кулак жалкие остатки воли, я резко распрямился и с силой откинул назад голову. Почти с наслаждением я услышал характерный хруст дробящейся кости и почувствовал, как за шиворот течет что-то теплое.

Прямо в мое наполовину оглохшее ухо раздался сдавленный крик, руки «интеллигента» машинально взметнулись вверх. Хватая ртом воздух, я, потеряв опору, в изнеможении опустился на ослабевших ногах и повалился на спину. Ощутив под мышкой ногу противника, я, уже на автомате, обхватил ее покрепче и резко прогнулся назад. На этот раз хруста я не услышал, потому что все заглушил дикий вопль «интеллигента».

Несколько мгновений я жадно дышал, с удовлетворением ощущая, как глаза возвращаются на свое привычное место. С трудом сохраняя равновесие, поднялся, бросил ненужный уже деревянный кастет в сторону темной шевелящейся массы, несколько секунд – а может, минут, счет времени я совершенно потерял – назад бывшей грозным «вышибалой», и, раскачиваясь, как флюгер на сильном ветру, побрел к выходу.

Ночная прохлада приятно освежала лицо, а воздух казался каким-то особенно вкусным и свежим. Кое-как добравшись до последнего подъезда, я опустился на скамейку, с изумлением обнаружил, что все еще судорожно прижимаю к себе укладку. Это мне показалось крайне смешным, и я дико расхохотался смехом висельника, по счастливой случайности избежавшего казни. Смех в ночной тишине прозвучал неуместно громко. Какое-то животное – не то большая кошка, не то маленькая собака – испуганно шмыгнуло за деревья.

Я открыл укладку, тыльной стороной ладони сдвинул халат, взял горсть тампонов и тщательно вытер сначала липкие от пота руки, затем тоже липкую, но от крови «интеллигента», шею. Закинул тампоны подальше в кусты, надел халат, трясущимися от недавнего перенапряжения руками с трудом застегнул пуговицы и, стараясь унять дрожь в коленях, пошел к машине.

Степаныч с тревогой заглянул мне в лицо.

– Все нормально, Владимир Сергеевич?

Я промычал что-то успокаивающее.

– Ой! – взвизгнула Инночка. – У вас кровь на руке! И ухо тоже в крови…

– Пациент строптивый попался, – проворчал я. – Никак лекарство принимать не хотел.

Степаныч пошарил рукой под сидением, протянул мне бутылку с минеральной водой, тихо сказал:

– Попей, Володь.

Я благодарно кивнул и жадно приник к бутылке.

Глава 14

В то время как Ладыгин воевал в подъезде то ли с хулиганами, то ли с бандитами, Чехов боролся с жутким желанием закурить.

Сначала все шло как по маслу. Пересидев несколько минут в тени трансформаторной будки, полковник пришел к выводу, что и на этот раз сумел благополучно ускользнуть из-под опеки сотрудников наружного наблюдения. Обратившись полностью в слух и осязание, он надел нитяные перчатки, вынул маленький фонарик с узконаправленным лучом и принялся исследовать дверь.

Система сигнализации действительно, как и обещал Лева, оказалась старого, хорошо знакомого Чехову образца. Ни ее блокировка, ни подбор отмычки к замку не вызвали особых затруднений. Некоторые сложности возникли, правда, уже внутри. Коммутатор системы видеонаблюдения был так искусно замаскирован под стандартные щитки и прочие электропримочки, что Чехову пришлось здорово повозиться, прежде чем он его обнаружил.

Подсоединив телевизор к видеомагнитофону, полковник несколько поколебался, прежде чем взяться за кабель. Если он умудрился ошибиться, то мало не покажется.

Накладок, однако, не возникло. Видеомагнитофон имел четыре записывающих головки, но Чехов, чтобы исключить лишнюю возню, ограничился выбором только той видеокамеры, объектив которой был направлен на арку. Таким образом, эта камера позволяла одновременно наблюдать то, что происходило у входных дверей в оба примыкающих друг к другу здания.

Вероятность того, что в течение следующих двадцати четырех часов кто-нибудь планово или внепланово наведается в трансформаторную будку, была ничтожно мала. Но все же, закончив работу, Чехов старательно замаскировал видеомагнитофон и критически осмотрел содеянное. Обнаружить, конечно, не сложно, но с первого взгляда незаметно.

Засунув чудо японской техники в сумку, полковник осторожно приоткрыл дверь. Тотчас откуда-то совсем близко до него донеслись смех и дурашливые вопли. Чехов скинул сумку, выскользнул за дверь. Та часть улицы, которую он мог видеть, была совершенно безлюдна. Изредка то в одну, то в другую сторону проезжали машины, но пешеходов не было вообще. Компания, судя по звукам, расположилась где-то в стороне дорожных «раскопок».

Передвигаясь чуть ли не ползком, Чехов пересек двор, приклеился к прохладным кирпичам углового здания, осторожно выглянул и тут же нырнул обратно. На пятачке перед стеной дома вовсю резвился молодняк, четыре или пять человек.

Являлся ли безлюдный пятачок обычным местом их тусовки, или ребята обосновались здесь по какой-то определенной причине, можно было только догадываться. Чехов вжался в стену, прислушался. Голоса были не такими уж юными, как показалось вначале.

Если ребятам просто захотелось отдохнуть и потрепаться всласть, не слыша при этом недовольных криков разбуженных среди ночи жильцов, тогда можно сделать морду кирпичом и спокойно топать до дому. А если нет? Если он, Чехов, смог оторваться от «наружки» только в конце? Тогда, сопоставив факты и его маршрут, не сложно вычислить, куда он так упорно стремился. Не исключен и такой вариант, что, потеряв объект, бойцы невидимого фронта выставили пост у предполагаемой цели его путешествия. На какие ухищрения и фокусы способны сотрудники данной службы, Чехов знал не понаслышке.

Представив на мгновение, как будут развиваться события, если его обнаружат в непосредственной близости от объекта с портативным телевизором, шнурами и специфическими инструментами в сумке, да потом прочешут местность и доберутся до трансформаторной будки со всеми вытекающими последствиями, Чехов твердо решил не рисковать. И пусть для него началось все со скуки и праздного любопытства, но сейчас речь шла уже о вещах более серьезных.

Самое смешное – хотя как раз смеяться полковнику совсем не хотелось – заключалось в том, что с точки зрения закона он был абсолютно чист и невинен, как новорожденный агнец. В худшем случае могли попытаться припаять «хулиганку» – обвинить в мелком хулиганстве. Ведь всего этого добра – скрытой системы наблюдения, спрятанного в будке коммутатора, и прочих примочек – на самом деле как бы не существовало. То есть все это конечно же было, но только для немногих посвященных. Но официально ничего подобного в природе не существовало. Соответственно, привлечь любознательного полковника за попытку проникновения в тайную жизнь суперсекретного объекта, а конкретно за проникновение в систему наблюдения за данным объектом, не могли никоим образом. Нельзя проникнуть в то, чего нет. Вместе с тем возмездие за данное деяние могло быть крайне неприятным и непредсказуемым как для самого Чехова, так и для остальных, хоть каким-то боком стоявших рядом. Уж не говоря о том, что видеомагнитофон, несмотря на все его замечательные качества, скорее всего, уничтожили бы на месте. Игорька бы это очень расстроило.

Чехов достал из пачки сигарету, но закурить не решился.

Выйти из двора на улицу, добраться до перекрестка и при этом не попасться на глаза ни одному из участников веселящейся компании, было практически невозможно. Соваться в проулок, где всюду натыканы камеры с инфракрасной подсветкой, равносильно явке с повинной.

Чехов вернулся в будку, теша себя надеждой, что «новое поколение» рано или поздно исчерпает свои физические возможности и пожелает отправиться спать.

По прошествии сорока минут у полковника возникло подозрение, что возможности компании за углом неисчерпаемы. Следовало срочно придумывать какой-нибудь выход. Вынув мобильник, Чехов прикинул, к кому можно было бы обратиться за помощью, чтобы при этом не посвящать в подробности лишних людей, никого не подставить и не засветиться самому. Кандидатуры отпадали одна за другой. Оставался последний и, пожалуй, единственный вариант. Посетила мысль, что мобильный телефон вполне может отказаться работать в стенах будки. Однако связь была вполне приемлемой, за исключением небольших помех.

Чехов помял сигарету, набрал номер, дождался соединения и вежливо попросил:

– Ладыгина попросите, пожалуйста.

Женский голос не менее вежливо сообщил, что этот телефон не для личных бесед, а для приема неотложных вызовов. Опасаясь, что диспетчер после сказанного повесит трубку, Чехов торопливо произнес, ничуть не кривя при этом душой:

– Я знаю, барышня. Но это вопрос жизни и смерти.

Для барышни – сегодня ею была не кто иная, как Алевтина Георгиевна, женщина с понятиями и большим жизненным опытом, – фраза «вопрос жизни и смерти» означала только одно: кто-то нуждался в немедленной помощи, и она, диспетчер «Скорой», была обязана эту помощь предоставить.

– Ладыгин только что приехал, – сказала Алевтина, – назовитесь, пожалуйста.

Зная о том, что все звонки по данному номеру фиксируются на пленку, Чехов на мгновение запнулся. Говорить любое имя не имеет смысла – Ладыгин должен сразу сообразить, кто звонит. Себя тоже называть не хотелось.

– Полковников Юрий Николаевич, – представился он, ляпнув первое, что пришло в голову.

– Минуточку.

Прислушиваясь к доносившимся из трубки звукам диспетчерской, Чехов с тоской подумал, что Ладыгин, конечно, не глуп, но он всего-навсего доктор. Оставалось надеяться на его сообразительность и страсть к авантюрам…

* * *

Колобка по возвращении в клинику я обнаружил в облюбованном им кресле в комнате отдыха. Прихлебывая чаек, психиатр уминал пирожки и с увлечением смотрел по телевизору какой-то ужастик с монстрами, вампирами и прочей гадостью.

Во мне все еще дрожало от переизбытка адреналина. Я опустился в соседнее кресло, отобрал у Крутикова чай, сделал несколько больших глотков.

– Сахара-то набухал…

– Сладкое способствует интенсивной мыслительной деятельности, – изрек Крутиков, выуживая из пакета очередной пирожок с аппетитной поджаристой корочкой.

Вошла Инна, недовольно покосилась на нас, презрительно фыркнула на телевизор и устроилась на диване с толстой книгой, по виду учебником.

Я проглотил пирожок в два захода, моментально определил:

– Алевтинины, – и примерился к следующему. – Быстро ты, тезка, к женщинам в доверие втираешься.

Колобок проглотил кусок пирожка, гордо сказал:

– Я очаровательный. Чай верни.

– Ладыгин! Срочно в диспетчерскую! – рявкнул громкоговоритель.

– Уже в пути!

Наказав Колобку оставить мне хотя бы один пирожок, я помчался в диспетчерскую.

– Что? Срочный вызов?

– Нет, – Алевтина была не в духе. – Тебе звонят. Некто Полковников Юрий Николаевич.

– Кто-кто?

Сообразив, о ком идет речь, я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться.

– Ладыгин слушает.

Чехов говорил тихо, почти шептал.

– Нужна срочная помощь.

– Понял. Перезвонить можешь?

– Попробую.

Я назвал номер другого телефона, не задействованного на приеме звонков от страждущих помощи граждан, и успел подбежать к аппарату как раз в тот момент, когда тот разразился первым звонком.

Удостоверившись, что звонок предназначен мне, я сообщил:

– Можешь говорить спокойно.

– Не могу, – прошептал Чехов. – Меня тут обложили. Придумывай что угодно, но мне отсюда пора сматываться. Без твоей помощи не смогу.

Я вынул ручку, прямо на ладони написал ориентиры, куда ехать, сказал:

– Уже, кажется, придумал. Услышишь сигнал – выходи.

Чехов прошипел:

– Сигнал-то какой?

– Не перепутаешь, – пообещал я.

Первым делом я устремился в комнату отдыха, зашептал Колобку на ухо:

– Слушай, тезка, вон ту юную особу очаровать сможешь?

Колобок оживился.

– А она вкусно готовит?

– Не знаю, вряд ли, – честно сознался я. – Но позарез надо сделать так, чтобы на следующий вызов я поехал без нее.

– Я попробую, – пообещал Колобок, жалобно попросил. – Забери свой пирожок, он меня смущает.

Затем, жуя на ходу пирожок с непонятной, но обалденно вкусной начинкой, я помчался уточнять очередность выездов бригад на вызовы. Подгадав время так, чтобы по следующему адресу отправились мы, я позвонил в диспетчерскую и противным голосом сообщил, что с неким очень уважаемым гражданином случился, кажется, эпилептический припадок, а находится гражданин по такому-то адресу. Внимательно выслушав наставления Алевтины, какую помощь мне следует оказать пострадавшему до приезда «Скорой помощи», я промямлил что-то невразумительное на предмет своей личности и, донельзя довольный собой, положил трубку. Тотчас загремел громкоговоритель:

– Ладыгин! На вызов!

Заглянув в комнату отдыха, я узрел Колобка, с интересом досматривающего приключения вампиров, и Инну, спящую на диване глубоким сном. Ее хорошенькая головка покоилась на подлокотнике, а учебник девушка использовала в качестве подушки.

– Пришлось ей спеть колыбельную, – коротко пояснил Крутиков.

Я недоверчиво рассмеялся, тихо сказал:

– Ты хотел интересный вызов? Эпилептический припадок. Это, кажется, по твоей части? Только быстро, машина ждет.

Колобок стремительно помчался к выходу, по своему обыкновению тут же засыпая меня вопросами:

– Кто пострадавший? Пол? Возраст?

– Да ты его знаешь, – сообщил я невозмутимо. – Чехов.

Столь опрометчивое заявление было с моей стороны полной ошибкой. Те несколько минут, что заняла у нас дорога, я потратил на то, что втолковывал Крутикову суть своего плана. Кое-как уразумев, что эпилептический припадок полковника – не более чем плод моего воображения, Колобок никак не желал спокойно выслушать, какая роль в плане отводится именно ему, а беспрестанно возмущался циничностью моей насквозь прогнившей душонки. Когда терпение мое иссякло окончательно, я обратил свое внимание на Степаныча, а Колобку посоветовал пообщаться на предмет цинизма с ментом, хотя и на пенсии, Чеховым.

Степаныч, который к этому времени уже понял, что вызов не совсем обычный, быстро сообразил что к чему, ухмыльнулся и пообещал:

– Не волнуйся, Владимир Сергеевич, сделаем все по высшему разряду.

Вадик со Славиком получили инструкции через окошко, погоготали, уточнили некоторые детали и дали клятвенное обещание немедленно забыть обо всем, что увидят или услышат.

О своем приближении к проулку мы оповестили заранее всех, имеющих уши и находящихся в пределах досягаемости дикого завывания сирены. Звуковое оформление дополняли «мигалки», а за несколько метров до въезда в проходной двор Степаныч врубил еще и дальний свет, ослепив при этом недоуменно озирающуюся компанию молодняка, о которой предупредил меня по телефону Чехов.

Общий ажиотаж немедленно усилили «двое из ларца», по недоразумению переодетые в санитаров. Вадик со Славиком, еще до того, как машина успела полностью остановиться, выскочили из кузова и, придав физиономиям окончательно зверское выражение, решительно направились в сторону «отдыхающих», поочередно выкрикивая:

– Кто пострадавший? Свидетели есть? Ты что видел? А ты? Куда? А ну, назад! Свидетелем будешь!

Оглушенные и ослепленные «отдыхающие» под решительным натиском санитаров медленно сдавали позиции. Свидетелями не хотел быть никто. Не знаю, чем развлекался молодняк, но опустевший пятачок перед домом был девственно чист: ни обычных в таких случаях пивных бутылок, ни банок или сигаретных пачек.

Я мысленно поаплодировал Славику и Вадику и подумал, что если не задастся их медицинская карьера, то работу по душе и по способностям они найдут всегда. Хотя бы у бывших коллег Чехова.

Крутикову я велел пока оставаться в кабине, планируя использовать его в крайнем случае, как тайное оружие. Степаныч, следуя моим указаниям, мотор не глушил и готов был в любой момент рвануть с места в карьер.

Я обошел машину сзади, всмотрелся в темноту двора. Меня одолевало любопытство. Вообще-то двор был частично освещен даже двумя фонарями – одним с проулка, другим со стороны улицы. Но после яркого света фар темнота во дворе казалась почти непроницаемой. Наконец я увидел черный силуэт, выскользнувший из приоткрывшейся двери какой-то постройки. Дверь закрылась. Некоторое время фигура еще возилась около нее, затем бесшумно начала приближаться. Я сделал знак, что, мол, все чисто, можно выходить. Фигура в ответ бурно зажестикулировала. Я чуть было не открыл рот, чтобы попросить Чехова объяснить нормальным языком, чего ему надо, но подумал, что он собственноручно меня за это придушит. Не совсем, конечно, а так, для профилактики.

Смысл жестов до меня все-таки дошел, я подбежал к кабине, шепнул Степанычу:

– Давай чуть вперед.

Сметливый Степаныч проехал вперед ровно настолько, чтобы дверцы кузова оказались как раз напротив притаившейся фигуры. Едва Чехов оказался в кабине, Степаныч выключил сирены и коротко просигналил. Вадик со Славиком расстались с ролью головорезов в белых халатах крайне неохотно. Компанию «отдыхающих» к тому времени они уже приперли вплотную к фрагменту заборчика, на который обычно крепят дорожные знаки типа «Объезд» или «Ремонт дороги». Был ли знак на этом заборчике, не знаю, но за ним явно угадывалась яма.

Я сел в кабину, бесцеремонно подвинув не востребованное «тайное оружие». Неожиданно, так же, как и начали, прекратив атаку на вконец растерявшихся «отдыхающих», санитары быстро ретировались, попрыгали в кузов. Степаныч снова включил сирену и дал задний ход.

Мчась по «зеленой улице», мы быстро преодолели половину пути. Я даже не имел возможности перекинуться с Чеховым парой фраз, будучи занят тем, что покрепче упирался, а заодно подпирал непривычного к таким гонкам Колобка. Неожиданно Степаныч замедлил ход, принюхался и неуверенно сказал:

– Горит вроде что-то.

Я тоже почувствовал отчетливый запах дыма, отдаленно напоминающий сигаретный. Степаныч выключил сирену и опрометью бросился в кузов. Выяснилось, что пожар инсценировал соскучившийся по куреву полковник, правда не без помощи бравых санитаров. Вадик со Славиком быстро произвели Чехова в кумиры и, когда тот вынул пачку и угостил своих почитателей сигаретами, сделали ответный жест: один выудил откуда-то горсть самой настоящей махорки, другой – клочок бумаги, без сожаления выдранный из тетрадки с конспектами. Сами санитары курить в кузове, разумеется, не решились, но с величайшим любопытством и удовольствием наблюдали, как полковник, игнорируя тряску, ловко изобразил невероятных размеров козью ножку, которую, увлекшись, тут же и раскурил.

Увидев встревоженное лицо Степаныча, Чехов потупился, виновато улыбнулся и протянул ему козью ножку со словами:

– Извини, друг, приперло. Курни, классная вещь.

Степаныч, к моему великому удивлению, не только не разразился проклятиями в адрес Чехова, но взял дружеский презент, вежливо его понюхал и даже сделал попытку курнуть. Думаю, он, как и братцы-санитары, тоже испытывал к полковнику тщательно скрываемое чувство благодарности за неожиданное маленькое приключение.

Воспользовавшись остановкой, я немедленно организовал рокировку пассажиров: сам с Крутиковым пересел в кузов, а Вадика и Славика, восторженно делящихся впечатлениями, отправил в кабину, подальше от пагубного влияния полковника.

Едва мы тронулись, Чехов, успокоивший нервы парой-тройкой добрых затяжек, успел вернуться в свое обычное состояние и немедленно наехал на меня: сначала по поводу «засветки» с машиной «Скорой помощи», потом – из-за участия в акции по его вызволению из будки Колобка, который «еще неизвестно, что за фрукт».

По первому вопросу я успокоил разгневанного полковника довольно быстро, пояснив, что ослепленная компания никоим образом была не в состоянии прочесть номер машины, да и вообще что-либо заметить, кроме гангстерских рож Вадика и Славика. Машину «Скорой помощи», конечно, сложно спутать с каким-то другим автотранспортным средством, но «Скорых» в Москве и Подмосковье столько, что найти какую-то конкретную, не имея на руках ничего, кроме примет санитаров, практически не представляется возможным. Единственное, чем грозит блестяще проведенная акция самому полковнику, – мог бы, кстати, поблагодарить для начала, – так это оплатой вызова.

Полковник поразмыслил и согласился со всеми моими доводами без исключения. А потом, ухмыльнувшись, по секрету сказал, что идея со «Скорой помощью» на самом деле была очень даже удачной, потому что компетентные органы при проведении операций нередко в целях маскировки используют именно такие машины – с красными крестами на белом фоне. Для острастки он поругался еще немного и уже хотел было успокоиться окончательно. Но тут встрял Колобок, обидевшийся за «неизвестного фрукта».

– Ничего удивительного, – сказал он тихо, но отчетливо, так, что полковник был напрочь лишен возможности упустить хотя бы одно слово, – для эпилептических больных состояние раздражительности, озлобленности и враждебности по отношению к окружающим очень даже характерно.

Это заявление поставило на некоторое время полковника в тупик, из которого он был выведен моими туманными пояснениями о сложностях организации вызова и необходимости нейтрализовать помощницу Инну. Смакование подробностей нейтрализации оказалось не в состоянии увести разговор в безопасное русло. Полковник, уловив из сказанного главное – что на него вешают эпилепсию, да еще и с какими-то припадками, – разразился новым потоком брани, конечно же в мой адрес.

Атмосферу разрядил Колобок, который, ловко переведя на меня стрелки и оставшись таким образом в стороне, первый просек весь комизм нашей авантюры и заливисто расхохотался. Мы замолкли и некоторое время с интересом созерцали Колобка, покатывающегося со смеху и время от времени приговаривающего:

– Ой, не могу! С вами не соскучишься! Ой, держите меня шестеро! Веселые вы ребята!

Смеялся он так заразительно, что мы расхохотались тоже, да так дружно и громко, что Степаныч вынужден был снова притормозить и заглянуть в кузов, дабы убедиться, не взорвалось ли там чего из запасов полковника. Появление в окошке его обеспокоенной физиономии вызвало у нас новый взрыв хохота. Степаныч облегченно заулыбался и поинтересовался, где, собственно, будем выгружать полковника. Присутствующие вопросительно посмотрели на меня, но я вынужден был признаться, что этот заключительный пункт плана как-то выпал из моего поля зрения.

После коротких дебатов было принято решение провезти Чехова мимо охраны под видом больного, а там действовать по обстоятельствам. Полковник безропотно улегся на носилки и даже позволил водрузить на себя кислородную маску. На территории клиники Чехов был выпущен на свободу. Я же, пристыженный Колобком, решил, что в самом деле чего-то слишком уж разошелся, а потому объявил, что ошибочка вышла, у пострадавшего был никакой не приступ, а самый обыкновенный обморок то ли от избытка чувств, то ли от переутомления.

Остаток ночи полковник шатался по территории, стараясь не попадаться на глаза персоналу, в чем ему усердно помогал Колобок, которого более не интересовали ни любопытные вызовы, ни даже Алевтинины пирожки.

В результате под утро мне было объявлено, что, так как полковнику не резон появляться на своей квартире, пока он «перекантуется у Вована». А Колобок добавил, что он и его «лучший кент Юрка» успели обсудить массу подробностей и пришли к очень даже любопытным выводам, в которые меня посвятят сразу же по окончании дневной смены, когда я вместе с тезкой прибуду к нему домой.

Распланировав таким образом заодно и мой день, «кенты» пожелали мне спокойной работы и перешли к обсуждению способов выведения Чехова обратно за ворота. Колобок, авантюрные наклонности которого, как выяснилось, не намного уступали моим, предлагал варианты самые разнообразные, вплоть до введения охраны в состояние глубокого транса.

В конечном итоге Чехов взял у Колобка ключи от квартиры и просто вышел через пропускной пункт, вежливо напомнив ротозею охраннику, что проходил мимо него не далее как пятнадцать минут назад, а если тот на работе ворон считает, то данное обстоятельство – исключительно его проблемы.

Глава 15

Сашеньку переполняла ярость. Эти кретины, большинство из которых имели кандидатские, а двое даже докторские степени, самостоятельно не могли и шагу ступить. Рассуждать, критиковать и даже вносить предложения каждый горазд, а как дело доходит до элементарных вещей, немедленно выясняется, что ни один из них гроша ломаного не стоит. Просто удивительно, как они до сих пор умудрялись не проболтаться, ни на чем не засыпаться и даже худо-бедно выполнять то немногое, что от них требуется!

Хотя, если подумать, ничего удивительного в этом нет. То, что все как один держат язык за зубами, объясняется просто – помалкивают, потому что знают, что по головке за болтливость их никто не погладит. А расплатой за бездумно брошенное слово вполне может стать не увольнение с работы, не лишение степеней и званий, а максимальный срок за толстой тюремной решеткой для всей гоп-компании, да и то учитывая мораторий на смертную казнь. Но это в лучшем случае. Скорее всего, по окончании следствия они просто исчезнут с лица земли, чтобы, проболтавшись один раз, не смогли трепать языком впредь.

Что же касается остального, так много бы они наработали, если бы не Сашенька! Кто продумал и отладил дополнительную систему безопасности так, что комар носа не подточит? Сашенька. Кто подставился этому надутому индюку Ивашевскому, чтобы быть в курсе всех проверок и вовремя подсовывать «дезу»? Сашенька. Кто отработал всю цепочку от реального заказчика до нейтрализации исполнителя? Опять Сашенька. Кому, в конце концов, первому пришла в голову идея с толком и выгодой использовать лабораторные возможности на практике? Правда, Сашеньке пришлось немало попотеть, прежде чем эта идея сформировалась в прессованных мозгах некоторых коллег и была кем-то из них же впервые высказана вслух. Сначала в качестве чудовищной шутки из разряда черного юмора, потом – в виде намека «а неплохо было бы» и только спустя несколько недель – в форме реального предложения.

Заказчики нашлись сразу же. Проблема была только в том, как получать заказ и вознаграждение за его выполнение, но при этом остаться в тени. Желающих же воспользоваться услугами совершенного исполнителя – непритязательного, действующего безошибочно и хладнокровно, безоговорочно молчаливого и практически неуловимого – оказалось более чем достаточно. Просто удивительно, как много людей готовы выкладывать солидные суммы за то, чтобы устроить несчастный случай конкуренту, переправить товар или секретную информацию, подставить крупного кредитора, а в некоторых случаях даже по-тихому избавиться от до смерти надоевшего супруга. При этом вычислить непосредственного исполнителя заказов было практически нереально. Да и как его вычислишь, если сам он ни сном ни духом не ведает, что творит, просто действует на автомате наиболее рациональным в конкретной ситуации способом. Мгновенно, как самый совершенный компьютер, обрабатывает информацию и действует в соответствии с заложенной программой. Да он, в сущности, и есть совершенный биологический компьютер, а создатель его – Сашенька. После выполнения заказа такой исполнитель либо возвращается к нормальной жизни после непродолжительного «отпуска», при этом ни он сам, ни тем более окружающие даже не догадываются о том, какую миссию он выполнял. Либо, если возникает необходимость, исполнитель самоуничтожается. А на смену ему приходит другой, более совершенный, – исследования ведь продолжаются, соответственно повышается и качество подготовки биокомпьютеров. Хотя Сашеньке больше нравилось называть исполнителей «машинами». Совершенными «машинами».

Все было просто замечательно. До поры до времени… Колесов, правда, чуть было свинью не подложил. Но его почти удалось нейтрализовать. Вот именно – почти…

Ярость душила Сашеньку. Это ж с ума сойти можно! При этой мысли Сашенькины красивые губы скривились с мрачной иронией. Сойти с ума? Нет ничего проще. Особенно если за дело берется специалист высокого класса. Такой, как Сашенька. Но теперь все тщательно отлаженное дело – да черт с ним, с делом, их жизни! – все было поставлено под удар. И из-за кого? Из-за какого-то паршивого докторишки, сующего нос куда не следует!

А может, Ладыгин вовсе и не «паршивый докторишка»? Может, он прекрасно знает, с кем имеет дело и что раскапывает? Больно уж он ловок, этот доктор. Все ловушки обходит не глядя, одну за другой. А если на что и клюет, так, вполне возможно, делает это с умыслом, чтобы посчитали простачком и притупили бдительность.

Сашенькин тяжелый взгляд поочередно остановился на лицах всех присутствующих. В боксе, войти в который могли лишь имеющие особый допуск, собрались в этот ранний час практически все «единомышленники» – участвующие в тайном бизнесе сотрудники лаборатории. Это помещение, как и несколько других, не прослушивалось в целях пресечения утечки секретной информации – здесь ежедневно проводились опыты и эксперименты, знать о которых не имели права даже секретчики. Естественно, ход экспериментов, да и другая деятельность в подобных помещениях фиксировались, но такими методами, которые вполне позволяли без помех проводить здесь служебные и прочие совещания.

Сейчас в боксе присутствовало, включая Сашеньку, пять человек. Флегматичный Потапов, назначенный временно исполняющим обязанности начальника лаборатории на период официального длительного отпуска Колесова. Следующим был Редькин – на редкость омерзительный человечек с вечно всклокоченными седыми волосами, но непревзойденный профессионал в своей области. Редькин занимался апробацией новых видов препаратов, проводя опыты на лабораторных крысах, добровольцах преимущественно из числа молоденьких солдатиков и некоторых категориях заключенных. Рядом с Редькиным невозмутимо подтачивала маникюрной пилочкой острые ноготки лаборантка с высшим образованием и почти написанной диссертацией. Ее имя волшебным образом постоянно вылетало из Сашенькиной головы, вероятно потому, что лаборантка Сашеньку постоянно раздражала. С мужчинами гораздо проще находить общий язык. И подчиняются они лучше. Хотя в уме и работоспособности женщинам, как правило, уступают.

Сашенькин взгляд остановился на следующем из присутствующих. Четверкин – фигура мрачная, загадочная, иногда пугающая своей непостижимостью даже Сашеньку. Четверкин исследовал влияние на психику человека и организм в целом инфракрасных, СВЧ и иных излучений, а также испытывал приборы, которые неустанно изобретал и совершенствовал флегматичный Потапов.

Всех четверых – людей разных возрастов, интересов, характеров – объединяли три общие черты: профессионализм, отсутствие глупой сентиментальности и безмерная любовь к материальным ценностям.

Сашеньку деньги как таковые не интересовали. Интересовали возможности, которые можно было так или иначе купить.

Итак, всего пятеро. Не хватало троих.

– Где остальные? – голос, несмотря на все старания Сашеньки, выдавал бушующие в душе чувства.

Редькин развязно произнес:

– Ерема в психдиспансере. Договорились же вчера с Поповым поработать. Вот он и поехал с утреца.

– Что будем делать с Поповым? Один прокол с ним уже вышел.

– Не один, а два, – Потапов во всем любил точность. – Из диспансера-то уйти он не смог. Хотя и старался.

– Кто должен был забрать его со станции?

– Я, – подал голос Четверкин. – Но этот кадр на место на сутки раньше припорол.

– Видать, быстро управился, – лаборантка хихикнула, но тут же заткнулась под испепеляющим взглядом Сашеньки.

– Так что с Поповым?

– Ерема поставит его на третий уровень, – Редькин зевнул. – Чего с ним возиться? Неисполнительный какой-то… Поедет спокойно в деревню, а там фьють! В речке утопнет или под поезд. Пригородный.

Идиоты! Жадные недальновидные идиоты! Сашенькино лицо перекосилось, как от зубной боли. «Фьють» надо было раньше устраивать. Пока Попов в поле зрения ментам не попал. Наверняка же кто-нибудь здесь интерес проявит, там внимание обратит. И сопоставит факты. Если добудет, конечно.

Дверь отворилась, в комнату проскользнул еще один, Филимонов, – Сашенькина ошибка, единственное исключение, взятое в «команду» только благодаря своей наглости, силе и хитрости. Каким-то образом этот бритоголовый сумел кое-что пронюхать, просчитал удобный момент и самоуверенно выложил карты: или – или. Тогда Сашеньке показалось, что Филимонов сможет принести пользу в качестве союзника. Безупречной «машины» из него все равно бы не получилось, – возни с таким слишком много, да и родственнички влиятельные, чуть что, переполошились бы. А просто нейтрализовать было жалко. И совершенно напрасно.

При виде Филимонова Сашеньку захлестнул новый всплеск ярости. Ярость искала выход. И нашла, обрушившись сначала на бритую голову вновь прибывшего, а потом и на остальных.

– Скажи-ка мне, Костик, – голос Сашеньки перешел почти на шепот. – Хорошо ли поживает Ладыгин? Спокойно ли?

– Да он заговоренный какой-то, – Филимонов взъерошил коротко стриженную шевелюру. – По нему хоть из автомата пали – осечка будет…

– Ты, Костик, как был гоблином, так им и остался, – Костик дернулся, и Сашенькин голос зазвенел громче: – И купленный папенькой диплом о высшем медицинском образовании на мозги твои куцые никак не повлиял. А где ты, скажи на милость, потерял Тимохина?

– В больнице он, – Филимонов смутился, – Ладыгин ему нос сломал и ногу.

– Интересно, а где в это время был ты?

На этот раз Костик предпочел промолчать. Голос подала лаборантка:

– А он у нас крови боится.

– А ты, милая, – Сашенькино внимание временно переключилось на самоуверенную особу, – вообще молчала бы. Обольстительница хренова. Этот самец тебя даже и не заметил. А тебе, между прочим, была дана полная его характеристика. Холерический тип, сильная, но неустойчивая нервная система. Влюбчив, быстро увлекается. Синдром защитника, гипертрофированное чувство долга. Болезненное самолюбие, стремление быть всегда на высоте. Импульсивен, сначала делает, потом думает. Легко внушаем. Что тебе еще надо? Все расписать, дать письменные рекомендации и скрепить печатью? От тебя же требовалось не в постель к нему прыгать, а всего лишь отвлечь на несколько дней, занять щебетанием, охами да вздохами. Этого было бы вполне достаточно.

Лаборантка вспыхнула.

– Я не виновата, что он шляется где-то все время. Он же дома практически не живет, где его ловить? В секцию бокса, что ли, записаться?

– А могла бы записаться, если бы мозги немного работали. Он любит… экстравагантность. Да что теперь говорить…

Придется Ладыгина взять на себя. Толку от этой расфуфыренной куклы ровным счетом никакого. А все туда же: я да я! Что там еще на повестке дня? Ах да! Ну, Филимон, допрыгаешься ты!

– Кстати, Костик, – Сашенькины голос звучал почти ласково, но глаза горели холодным огнем. – Во дворе в двух кварталах отсюда обнаружили забитого до полусмерти бродягу. Это как понимать? – Филимон хотел сказать что-то оправдательное, но не успел и рта раскрыть. – Тебе было русским языком сказано: бродягу шугануть, но не более. Ты, придурок, если уж бьешь, то делай это так, чтобы не до полусмерти. А до конечного результата. Очень мне интересно, не по этому ли поводу сегодня на каждом шагу торчат штатские, от которых ментовкой за версту несет? Может, он тебя опознал, а, Костик? Показания дал?

– Вот, стервец, живучий, – пробормотал под нос Редькин. – А такой с виду плюгавенький…

– А вы, уважаемый, за каким хреном тогда за ними увязались? По-моему, работа дает вам массу возможностей свои садистские наклонности реализовывать!

Редькин заерзал под ледяным взглядом, визгливо выпалил:

– А почему, собственно, вы тут командуете? У нас есть, между прочим, начальник.

– Твой начальник сейчас заново мир познает и говорить учится. И научится, если мы ничего не предпримем, будь уверен. Он способный. А ты, умник, даже до его палаты дойти не сумел! – Выплеснув гнев, Сашеньке удалось взять себя в руки. – А если вы, уважаемый, имеете в виду и. о. начальника лаборатории господина Потапова, так можете поинтересоваться лично у него, кто, на его взгляд, тут командовать, как вы изволили выразиться, должен!

Окружающие дружно посмотрели на взлохмаченного Редькина, кто с любопытством, кто с осуждением, но ни один – с сочувствием. Потапов кашлянул, пророкотал:

– Разумеется, руководитель – вы. Это, полагаю, бесспорно и обсуждению не подлежит.

Испытующий взгляд Сашеньки скользнул по остальным, на мгновение останавливаясь на каждом.

– Возражения есть? Нет? В таком случае остался последний вопрос: Тарасов. Предварительную подготовку он, можно считать, уже прошел – его страх сделал за нас все необходимое. Итак, Тарасов готов к окончательной обработке. Какие будут предложения? Лично я считаю, пускать его в дело опасно.

– Совершенно согласен, больно он заметный, – заторопился Редькин. Внимания на его реплику никто не обратил.

Потапов прокашлялся, неторопливо сказал:

– Предлагаю устроить «промывание» и этим пока ограничиться. Естественно, заложить программу самоликвидации. А дальше смотреть по обстоятельствам. Работать психиатром после хорошей промывки он все равно вряд ли сможет. А учитывая неустойчивое состояние его психики да склонность к алкоголизму…

– Дело говоришь, – предложение Потапова пришлось Сашеньке по душе. – Вечерком наведаемся к профессору. Поедешь со мной.

– А как же заказчик? – подал голос Четверкин. – Аванс, между прочим, уже переведен.

– Заказчику все равно, кто конкретно будет исполнителем. День-два у нас еще есть. Найдем кого-нибудь, не волнуйся. Да вон хотя бы Ладыгина. Чем не суперагент?

Народ облегченно рассмеялся. Гроза миновала, можно было расслабиться. Четверкин недовольно пробурчал:

– Вам хорошо, чуть что – и в сторону. А посредник, между прочим, через меня связь держит. Что я ему говорить буду?

– Так и скажи: подготовка идет, заказ будет выполнен в срок. Посредник, думаю, торопить не будет, – в Сашенькиных глазах блеснула ироничная искорка. – Филимон, найди бродягу и заткни ему рот окончательно. Выхода теперь другого нет. Но гляди, если и с этим не справишься… Все, за работу, мальчики и девочки, за работу!

Может, сдать Филимона Ивашевскому? За этого бродягу, например, когда Костик к нему в больницу наведается. Но где гарантия, что этот болван не расколется и не потянет за собой остальных? Мало ли, какие вопросы начнет задавать ПМ. Нет, придется действовать наверняка.

Сашенькин тяжелый взгляд снова пробежался по присутствующим, остановился на Четверкине. Надо же, этот умник до сих пор так и не вычислил, что в роли посредника, который связывается с Четверкиным исключительно по телефону, выступает тоже. Открыть глаза как-нибудь, что ли? Вот хохма-то будет.

Четверкин тяжело поднялся, обернувшись, заметил Сашенькин взгляд, вопросительно вскинул брови.

– Что-нибудь еще, Екатерина Александровна?

– Нет, – Катя-Сашенька покачала головой, равнодушно отвела взгляд.

А мысль насчет Ладыгина интересная. Начальную стадию обработки он уже прошел. На некоторое время, правда, выпал из поля зрения, но пока это вполне поправимо. Почему бы в самом деле его не использовать? Тогда можно было бы убить сразу двух зайцев. А не получится, заменить его на Филимонова. Хотя как там в народе? За двумя зайцами погонишься… Ладыгин – материал подходящий, легко «ведется». Но если делать из него «машину», подстраховка потребуется капитальная, больно уж он на сюрпризы горазд…

Теперь на губах Кати играла легкая, чуть высокомерная улыбка. Ей нравилось вершить судьбы.

* * *

Коля Кругленький наконец очнулся и с трудом удержался от того, чтобы тут же не впасть в панику. В голове стоял невообразимый шум, в висках стучали молоты, а глаза упорно не желали открываться. Коля попробовал поднять руку, но она словно налилась свинцом. Ног Коля не чувствовал вообще. Там, где должны быть ноги, сейчас ощущался только сгусток невыразимой боли.

Если у тебя что-то болит, перефразировал Кругленький известный афоризм, значит, ты еще жив. Эта мысль его немного приободрила. Неприятно было то, что болело не просто что-то, болело все. Но он жив, это пока главное. Губы сами собой растянулись в улыбке, сухая кожа тотчас лопнула, и капелька крови неприятно ощутилась во рту.

Коля снова попробовал подвигать руками. Правая так и осталась без движения, зато левая рука, хотя и с трудом, но поднялась. Непослушными пальцами Кругленький ощупал вздувшуюся маску, в которую превратилось его лицо. Один глаз заплыл полностью, а второй закрывала тугая влажная повязка. Такая же повязка была на левом ухе, в котором что-то свербило, дергало и стреляло.

– Очнулся, касатик? – ласковый голос прозвучал тихо, но все равно отозвался в висках тупой болью. Вопросов Кругленький не задавал, но голос уже пояснил: – В больнице ты. Побили тебя, касатик, здорово так побили. Поломан весь, так что лежи спокойно. А я – нянечка, меня все тут бабой Надей зовут.

«Хорошее имя для больничной нянечки, – подумал Кругленький, – Надежда…»

Мягкие руки нянечки осторожно ощупали единственный глаз и протерли его чем-то мокрым и теплым. Теперь Кругленький смог его слегка приоткрыть, но тут же закрыл снова – дневной свет оказался слишком ярким, выбил слезу и резкой болью проник в самый мозг.

– Сейчас, касатик, – ласково сказала понятливая нянечка.

Послышались шаркающие шаги и звук задергивающихся занавесок.

Кругленький с опаской приоткрыл глаз. Неясное пятно постепенно обрело очертания морщинистого лица, с которого на Колю смотрели серые добрые глаза.

Мысли путались, он никак не мог сообразить, как же здесь оказался и за какие такие прегрешения его «здорово так побили». Он разлепил губы, чтобы спросить об этом бабу Надю, но все слова слились в один протяжный хрип.

– Пить хочешь, касатик? – нянечка протерла его потрескавшиеся губы влажной салфеткой, поднесла к ним какой-то сосуд с узким носиком. – Но совсем капельку. Сразу много нельзя. Почитай, какой день уже тут лежишь.

Из носика полилась вода. Одеревеневшее горло не слушалось, Кругленький неловко глотнул и тотчас закашлялся. Кашель, стократ усилившись, отозвался во всем теле. Мозг возмущенно завопил.

– Полегче, сынок, не спеши, – мягкий голос бабы Нади успокаивал боль получше любого бальзама. – Давай-ка еще разок. Вот так-то лучше. Отдохни чуток, я доктора позову. А книжка твоя – вот она, не волнуйся.

Баба Надя осторожно положила руку Кругленького на глянцевую обложку книги и, жалостливо покачав головой, отправилась на поиски доктора. Надо же, а никто и не думал, что этот бедолага выкарабкается.

Кругленький ощупал книгу и вспомнил, что ее непременно надо вернуть полковнику в целости и сохранности. Но сначала дочитать до конца. Интересная книга, правильная. Постепенно вспомнилось и остальное: непонятно пугающий проулок, быстрые шаги за спиной и невозможно долгое, умело растянутое нападавшими – для пущего удовольствия – избиение.

Где-то рядом послышался то ли вздох, то ли стон. Скосив, насколько это было возможно, глаз, Кругленький обнаружил, что в палате он не один. На соседней кровати, отделенной цветастой ширмой, сейчас почти не раздвинутой, шевелилась запеленутая в бинты масса. Коле стало интересно, как выглядит он. И вообще, на месте ли ноги, кроме боли ниже пояса, он не чувствовал ничего. Но глаз от напряжения снова заволокло слезой. Коля опустил веко, весящее, казалось, не меньше пуда, и провалился в дрему.

Очнулся он от звука осторожных шагов и тихих голосов. На этот раз Коля сразу вспомнил и про больницу, и про добрую нянечку, назвавшую его полузабытым словом «сынок» – он уже и не помнил, когда в последний раз слышал такое обращение в свой адрес, – и про полковника, которого он так глупо подвел.

Прислушиваясь к шагам, Кругленький подумал, что это, наверное, баба Надя привела обещанного доктора. Но звуки слышались откуда-то со стороны кровати соседа по несчастью.

– Вроде этот, – тихо сказал один голос.

– А ты получше посмотри, – проворчал другой, – лично я его вообще в глаза не видел.

Первый оправдывался.

– Да как тут посмотришь? Они же оба, как мумии, запеленуты. Слушай, Ерема, а давай обоих, а? Все равно же следов не останется. Сердце не выдержало, и – адью, красотка.

– Сразу у двоих? Ты, Костик, и вправду идиот редкостный. Редькина надо было сюда приволочь, вот мне радости за вами дерьмо убирать!

Кругленький машинально запоминал: Редькин, Ерема, Костик. Костик, Редькин, Ерема. Одновременно лихорадочно билась мысль: надо что-то сделать, отвлечь внимание, вызвать сестру. Где-то же должна быть какая-нибудь кнопка или что у них тут предусмотрено? Умирать вот так, как на бойне, Кругленькому не хотелось. Еще меньше хотелось, чтобы вместо него или вместе с ним на тот свет отправился ни в чем неповинный человек. Куда же запропастилась добрая нянечка баба Надя?

Открыв глаз так, что боль острой заточкой впилась в мозг, Кругленький, сдерживая рвущийся наружу стон, слегка повернул голову.

Двое мужчин топтались около кровати соседа, в самом деле забинтованного, как мумия. Один, стриженный почти наголо, стоял за ширмой, спиной к Кругленькому, другой – худощавый, с тонкими изящными пальцами пианиста – рядом, повернувшись полубоком. Коля скосил глаз на столик у изголовья. Там стоял какой-то прибор, а перед ним – множество склянок, стакан и фарфоровая штуковина, больше напоминавшая заварной чайник, из которой баба Надя несколько минут назад поила внезапно ожившего пациента.

Кругленький поднял руку, потянулся к прибору, пытаясь достать если не до него, то, по крайней мере, до свисающих проводов. Плечо пронзила острая боль, и Коля охнул, не сдержавшись. Тот, что стоял полубоком, бросил на него настороженный взгляд, напрягся, как перед прыжком. Из последних сил Кругленький повел рукой, смахивая на пол склянки. Стекло весело зазвенело, с громким звоном рассыпался на две половинки стакан, следом оглушительно ухнул заварной чайник.

Стриженый подпрыгнул, а худощавый ринулся к Кругленькому. Коля опустил дрожавшее от напряжения веко, нащупал книгу и крепко сжал ее деревянными пальцами.

Захрустело под ногами стекло, но звук тут же утонул в гулком топоте, донесшимся из коридора.

– Я его так придушу, – тяжелая рука легла Кругленькому на лицо.

– Куда, идиот! – зашипел другой – Делаем ноги!

Послышалась возня, чей-то строгий голос спросил:

– А вы кто такие? Что вы здесь делаете?

Еще один голос рявкнул:

– Попрошу предъявить документы!

Из коридора снова послышался топот, но теперь он не приближался, а быстро удалялся.

Баба Надя обнаружила доктора в ординаторской, где тот беззлобно переругивался со следователем из райотдела. Следователь, дотошный немолодой капитан, почему-то был уверен, что мужичок, найденный в тихом московском дворике, каким-то боком должен быть непременно связан с преступлением, над которым капитан безуспешно бился уже третью неделю. В совершении самого преступления капитан мужичка не подозревал, но считал, что тот являлся важным свидетелем. Это же подтверждал и факт зверского избиения мужичка. Все очень даже хорошо сходилось: свидетеля, отделав как отбивную, посчитали трупом и спрятали в груде мусора. Если б не дети, обнаружили бы его не скоро.

Второй день подряд капитан доставал доктора вопросом, когда же, наконец, можно будет взять у мужичка показания.

– Какие показания, – сердился доктор, – говорю же вам: пациент скорее там, чем тут.

В этот самый момент явилась запыхавшаяся баба Надя и торжественно объявила, что пациент пришел в себя.

Капитан счастливо воскликнул:

– А вы говорите, «там»!

И помчался к палате. Следом поспешил доктор, изумленный живучестью упрямого пациента. Процессию замыкала добродушно улыбающаяся баба Надя. Вот тут-то из палаты и раздался звон разбитого стекла.

Первым в палату влетел доктор, но тут же был отброшен назад одним из странных посетителей. Запыхавшийся капитан подхватил летевшего на него доктора и все, что смог сделать, – это крикнуть привычное:

– Попрошу предъявить документы!

Баба Надя поспешила в палату. Поохав, она отерла испарину со лба живехонького «касатика» и взялась за уборку.

Капитан, теперь еще больше уверившийся в своей правоте, уже битых пять минут убеждал Колю Кругленького:

– Но что-то же вы видели?

– Что-то видел, – подумав, на всякий случай согласился Кругленький, – но что именно, сейчас не помню. Вспомню – обязательно скажу.

Доктор постучал капитана по погону и выразительно посмотрел на часы.

– Надо бы охрану поставить, – пробормотал капитан, с сожалением покидая палату важного свидетеля преступления.

Участь Костика Филимонова была предрешена.

Глава 16

День пролетел, как всегда, незаметно. Только раз я улучил минутку, чтобы забежать в психиатрическое отделение. Но Крутиков с головой ушел в возню с Мишкой, делавшим потрясающие успехи буквально с каждым часом.

Еще ночью Колобок дотошно расспросил меня обо всех без исключения пристрастиях, слабостях и увлечениях Мишки, о которых я только мог вспомнить. Потом пораскинул своими гениальными мозгами и пришел к потрясающим выводам – главным в Мишкиной жизни были всего две вещи: работа и женщины.

Я фыркнул:

– Тоже мне сделал открытие!

На что Колобок пояснил, что суть идеи, собственно, не в этом, а в том, что, по его твердому убеждению, Мишка быстрее вспомнит что-то, касающееся работы, чем что-либо другое, пусть даже совсем элементарное. Говорить о женщинах – занятие бессмысленное, так как тема эта слишком уж широка и неисчерпаема. Кроме того, женщин – исключительно хорошеньких медицинских сестричек – вокруг было и так полно. Колесов, кстати, до сих пор самостоятельно, без подсказки, обращал внимание только на телевизор да на них, родимых, – в смысле очаровательных сестричек. Возможно, в этом направлении дело пойдет само собой. Следовательно, особо стоило сконцентрироваться на втором направлении – работе. Пока что Колесов не вспоминает, а просто заново заучивает подзабытые слова. Но если применить метод ассоциации, возможно, появится шанс расшевелить Мишкину блокированную память.

Я признался, что не имею ни малейшего понятия, в чем, собственно, заключалась Мишкина работа. Знаю только, что был он начальником научно-исследовательской лаборатории. А что именно там научно исследовали, черт его знает. Что-то медицинское, Мишка ведь «остепененный» медик.

Такая куцая информация Колобка нисколько не устроила. Он заявил, что все это и так знает, я же ему и рассказал, только гораздо раньше. А теперь должен непременно вспомнить что-нибудь еще, более существенное. Медицина в широком смысле, как и женщины, – тема неисчерпаемая.

Колобок меня достал окончательно, я поднатужился и вспомнил, что специализировался Мишка по психиатрии.

– Так это же другое дело! – вскричал счастливый Колобок.

Когда я днем заглянул в палату, ни Мишка, ни Крутиков не обратили на меня никакого внимания. Они очень увлеченно беседовали. Причем неизвестно, кому беседа доставляла большее удовольствие. Судя по всему, новый подход Крутикова к лечению пациента оказался очень даже результативным.

– Стресс, – сказал Крутиков.

Колесов несколько мгновений помолчал и отозвался:

– Ступор.

Колобок хитро прищурился.

– Псевдореминисценция, – тщательно выговорил он и с любопытством уставился на Мишку.

– Конфабуляция, – вернул тот без запинки.

Мне это напомнило игру в теннис: ты – мне мяч, я – тебе.

– Бред, – пробормотал я, разворачиваясь к выходу.

– Колесов, выйди из класса, – противным голосом сказал Мишка и строго посмотрел на меня.

Я расхохотался. Крутиков похлопал глазами, потом воскликнул:

– Какое-то воспоминание детства, поразившее воображение. Пошло дело! Скажи еще что-нибудь.

– Что? – уточнил я.

– Да все равно.

Я подумал, осторожно сказал:

– Катя.

– Конфетка, – нахально отозвался Колесов, поколебался и добавил: – Электроэнцефалограмма.

– А это-то при чем? – я почему-то рассердился.

– Вертушка, – сказал после небольшой паузы Мишка.

– Это вертолет, что ли? – поинтересовался я. – Между прочим, тебя про вертолет никто не спрашивал.

– Иди, тезка, иди, дорогой. Тебя там больные ждут не дождутся, – Крутиков возбужденно потер руки. – Видишь, нам некогда. Пош-шло-о дело!

Я ушел. А через час Крутиков заявился сам и, беспрестанно зевая после бессонной ночи, рассказал, что Мишку как будто прорвало, слова из него так и посыпались. Правда, теперь все больше невпопад. Но сейчас Колобку страшно некогда, потому что он торопится к Попову, пока того тетка не увезла под Воронеж. И мне после окончания смены придется добираться до тезкиной квартиры самостоятельно. Тем более что Чехов считает, что нам лучше передвигаться поодиночке и не привлекать к себе внимания.

Колобок написал адрес и нарисовал подробный план, как доехать удобнее и быстрее, пропустил мимо ушей мою шпильку о том, что подозрительность – дело заразное, а подхватил ее тезка не иначе как от «кента Юрки», и умчался, бросив напоследок, что Тарасов на работу не вышел, потому что заболел.

Внезапная болезнь Тарасова заинтересовала меня настолько, что я не поленился заглянуть в психиатрическое еще раз, перед тем как уйти. Но узнать удалось только то, что Тарасов позвонил сам, уже ближе к обеду, извинился и сказал, что страшно сожалеет, но чувствует себя прескверно, а потому объявляет себя временно нетрудоспособным.

На всякий случай я обманным путем выманил у фигуристой сестрички домашний адрес Тарасова, из коридора полюбовался на Колесова, безостановочно бормочущего что-то себе под нос, и поехал к Крутикову.

В подъезд мы с Колобком вошли почти одновременно, я опередил его ровно на столько, чтобы успеть вызвать лифт.

– Представляешь, – посетовал тезка, – этот контрактник опять сбежал. Тетка кормила его супчиком, на секунду отвернулась, поворачивается – а племяша и след простыл. Интересно, что утром Попова еще какой-то психиатр осматривал. Тетка его фамилии не запомнила, а из сотрудников никто ничего толком сказать не смог.

– Надо было у Марии Ивановны спросить, – засмеялся я. – Шепнул бы, что друг Чехова, она бы тебе фамилию этого психиатра из-под земли достала.

Колобок вздохнул.

– Эх, не догадался…

Под дверью нам пришлось торчать минут пять. Чехов, как выяснилось, спал и наших настойчивых звонков в упор не слышал.

Я проворчал:

– Крепко же ты спишь.

– Крепко спит тот, у кого совесть спокойная, – изрек полковник. – Выводы из сказанного можешь сделать сам.

Колобок выгрузил закупленные по пути продукты и заявил, что в гробу он все видел, а потому тоже собирается немедленно завалиться спать. Что он немедленно и сделал, расположившись на раскладывающемся кресле, а мне, как почетному гостю, предоставил в распоряжение узкий и безумно жесткий диван.

Проснулись мы от ароматов, густо тянущихся из кухни.

– Я тут похозяйничал немного, – скромно сказал Чехов, раскладывая по тарелкам рассыпчатый плов. – Надеюсь, это съедобно.

Плов был не просто съедобным, а потрясающе вкусным. О чем я полковнику и заявил. Колобок молчал, сосредоточенно уминая вторую порцию.

После обеда, плавно переходящего в ужин, полковник, донельзя довольный эффектом, который произвели на нас его кулинарные способности, так разошелся, что еще и чай заварил.

– Ну что, голуби, насытились? – поинтересовался он, когда мы наконец отодвинули от себя тарелки. – А теперь давайте-ка помозгуем, каким образом ночью аппаратуру из будки забрать.

– А какого черта ты вообще туда полез? – возмутился я, направляясь за ним в комнату. – Далась тебе эта лаборатория. Там, между прочим, Мишка Колесов начальник. Следовательно, ничего противозаконного в лаборатории происходить не может. Ты бы лучше помозговал о том, что Тарасов под видом болезни сегодня на работу не пришел. И завтра не собирается.

Чехов глубоко затянулся, посмотрел на меня задумчиво.

– Знаешь, док, иногда я завидую твоей доверчивости и до неприличия чистым помыслам.

Пока я прикидывал, стоит ли воспринять данное высказывание как оскорбление или как знак восхищения моими личностными качествами, полковник продолжил:

– Неужели ты полагаешь, что твоего Колесова, даже если он на самом деле такой правильный, как ты говоришь, можно рассматривать как железную гарантию законности? Кстати, он вполне может не знать, что творится на объекте. Это первое. Теперь второе. Ты что же, считаешь, что Тарасов сам какие-то делишки проворачивает? Лично мне представляется так, что одно с другим очень даже тесно связано. А аппаратуру я там поставил, потому что ничего другого пока придумать не смог, честно скажу. Посмотрим, может, это что и даст.

– Не, ребята, – я протестующе поднял руки. – Вы как хотите, а я пас. Мне, между прочим, Кате звонить пора. И лично я надеюсь сегодняшнюю ночь провести в обществе красивой женщины. А не шататься по каким-то трансформаторным будкам.

– Кто такая Катя? – полюбопытствовал Крутиков. – Почему не знаю?

Чехов покачал головой, с усмешкой сказал мне:

– Не выйдет.

– Это почему же?

– Потому что с этой красоткой ты, кроме как по телефону, не будешь общаться до тех пор, пока мы не выясним, чего она хочет.

– Чего тут выяснять? Меня она хочет! – брякнул я и почувствовал, что краснею. – Видеть. И вообще, какого черта ты ко мне прицепился? По крайней мере, с женщинами я сам разобраться в состоянии. Можешь засунуть свои умозаключения…

– За базаром следи, – посоветовал Чехов.

– Да кто такая эта Катя? – воскликнул Колобок.

Полковник лениво пояснил:

– Некая особа, из-за которой Ладыгин потерял покой и напрочь лишился мозгов. Я ее сам не видел, но, так понимаю, стерва это редкостная и опасная.

Я рассердился и чуть не выскочил из кресла.

– Ты просто завидуешь!

– А чего мне завидовать? У меня жена молодая, умная и красивая. Скоро приедет, между прочим. А со своей ведьмочкой-стервочкой ты, Ладыгин, сам ни за что не разберешься. Она тебя крепко на поводке держит. А почему? Потому что ей что-то от тебя надо. Классическая шпионская «медовая ловушка»: томный взгляд, ангельский голосок, кусочек тела здесь, нужное слово там – и поплыл клиент. Тут главное быстро суметь просчитать, что человек из себя представляет и какой ключик к нему больше подойдет.

– Точно, – подтвердил Крутиков. – У нас в институте девушка одна училась, не помню, как зовут. Так вот она этими приемчиками мастерски владела. Вообще гипнотизером была потрясающим. Умопомрачительная женщина. Все больше на мужиках тренировалась. Вечно на ком-нибудь эксперименты проводила. Уставится своими глазищами, скажет что-нибудь. А ты, хоть все эти фокусы и сам прекрасно знаешь, в теории, правда, все вроде понимаешь, а все равно делаешь, что она скажет.

– Ну, это ты загнул, – усомнился Чехов. – Меня вот так просто на пушку не возьмешь. И вообще, я слышал, нельзя загипнотизировать того, кто сам не пожелает.

– Верно, нельзя, – легко согласился Колобок. – Ввести в состояние транса можно только тогда, когда человек не сопротивляется. Следовательно, если есть с его стороны противодействие, надо сделать так, чтобы это противодействие убрать. Сузить сознание – легче легкого. Дело техники.

– Черта с два, – запротестовал я. – Меня ты вряд ли загипнотизируешь.

– А я и не буду. Вообще доказывать ничего не собираюсь, вышел из того возраста, – Крутиков посмотрел на меня в упор. – Ты мне лучше скажи, у тебя с памятью все нормально? А то какие-то все забывчивые стали… Бывает так: услышал что-то и тут же забыл или увидел человека, поговорил с ним, а через минуту и вспомнить не можешь, о чем, собственно, разговор был?

– Ну бывает, – мне было непонятно, к чему он клонит. – Да это у всех бывает.

– Да, действительно, у всех. Сегодня пятница, а думаешь, что понедельник, потому что работа такая, что в субботу тоже дежуришь. Но это не имеет никакого значения, потому что сегодня четверг и это не мешает тебе вспомнить, чем ты занимался в четверг неделю назад – в точности тем же, чем занимался и в среду.

Мне подумалось, что все это какая-то белиберда. А все же чем я таким занимался в прошлый четверг? Надо же, не помню. Или в среду? Блин, Колобок меня совсем запутал.

– Сейчас я хочу, чтобы ты забыл все, что случилось сегодня, вчера, вообще на этой неделе, – требовательно сказал Крутиков, – и вспомнил, что происходило ровно три года назад. У твоей любимой женщины был день рождения, вы сидели с ней вдвоем в точно такой же комнате…

Я послушно представил себе описанную картинку. Действительно, было такое – день рождения, комната, любимая женщина… Как же она выглядела? Потом я подумал, что все это, в общем-то, не важно, не имеет значения. А что имеет? Любовь, вспомнил я, дружба, работа по душе. А еще множество мелких и крупных вещей, которые, собственно, и составляют жизнь.

В комнате стояла тишина. Я удивленно посмотрел на Крутикова, чего это он замолчал? Тот слегка улыбнулся. Тишина показалась мне слишком уж подозрительной. Я перевел взгляд на Чехова. Тот таращился на меня с нескрываемым ужасом.

– Ладыгин! И вы с Катей в самом деле все это проделывали?!

Он мгновение полюбовался на мою вытянувшуюся физиономию и гаденько рассмеялся.

– Чего?! – Я уставился на тезку. – Крутиков, ах ты паршивец!

Колобок неодобрительно покосился на Чехова, успокоил:

– Не волнуйся, Володь. Я этику профессии блюду свято. Бестактных вопросов не задавал. Единственное, что сделал, так это немного подправил тебе нервишки. А то ты совсем какой-то дерганый стал последнее время.

– Да идите вы! Оба! – огрызнулся я беззлобно. – Я пошел звонить. Крутиков, где здесь ближайший телефон-автомат?

– Зачем же автомат? – сказал Колобок. – Телефон в коридоре на стене.

Он встал, принес мне трубку. Чехов дернулся было что-то сказать, но Колобок предостерегающе покачал головой. Я взял трубку, сухо поблагодарил и удалился на кухню, на ходу набирая номер. Правда, решимости у меня уже значительно поубавилось.

– Володечка, я так ждала твоего звонка, – с легкой укоризной сообщила Катя.

Невыразимая радость захлестнула меня, гнетущее уже который день беспокойство отпустило. Только теперь я понял, насколько тяжело переживал последний разговор с Катей. Но сейчас это было не важно. Она ждала моего звонка и рада была меня слышать.

Я широко улыбнулся нахлынувшим чувствам, признался:

– Я скучал. Боже, я так хочу тебя видеть!

– Так в чем же дело? – Катя мелодично рассмеялась. – Приезжай, я жду.

«Уже еду!» – готов был крикнуть я, но Катя нетерпеливо спросила:

– Ты где? Дома?

Этот вопрос, прозвучавший легким диссонансом, мгновенно разрушил чары и вернул меня к реальности. Сомнения вихрем пронеслись в голове. Действительно, сначала надо во всем разобраться, подумалось мне, иначе так и буду кидаться из крайности в крайность, как бумажный кораблик по волнам. Но как же Катя? Ей не скажешь: «Подожди, родная, позвоню через недельку», с ней может быть или «да», или «нет». Так ничего и не придумав, я решил избрать компромиссный вариант – отсрочу нашу встречу до завтра, а там будь что будет.

– Знаешь, Катя, тут такое дело… – слова давались с трудом, ощущение было такое, что я пытаюсь пешком по воде перебраться на другой берег. – Я обещал кое-что сделать… Это надолго. В общем, давай встретимся завтра. В шесть. Я перед этим позвоню.

– То есть сегодня ты не приедешь? – удивилась она.

Я промямлил:

– Я обещал, понимаешь?

– Ну что же, – из трубки потянуло холодком с примесью разочарования. – Завтра так завтра.

Раздались короткие гудки. Вот черт! Болван, недотепа! Мальчишка! Я постучал себя по лбу, начал торопливо набирать Катин номер. Над кнопкой с последней цифрой рука моя замерла. Действительно мальчишка. Подросток-переросток. Не успел принять решение, тут же на попятную. Мне же не сказали «нет, меня это не устраивает». Значит, решено – до завтра.

В коридоре я аккуратно повесил трубку на место, неторопливо прошел в комнату, сел в кресло. Чехов и Колобок выжидающе молчали. Я устроился поудобнее, положил ногу на ногу и ухмыльнулся, вспомнив почему-то тетку, грудью таранящую меня в магазине.

– Так я не понял, берем штурмом трансформаторную будку или полковник бежит за пивом?

Оба облегченно вздохнули, заулыбались. Чехов пошутил:

– Так это же ты у нас генератор нестандартных идей. Вот и сгенерируй что-нибудь эдакое, неожиданное.

– Дайте-ка подумать… Значит, так, насколько я успел разобраться в ваших штучках, караулить тебя должны около дома. Но есть реальная опасность, что будут поджидать также и в районе лаборатории?

Чехов кивнул.

– Примерно так.

Я выпустил на волю свое буйное воображение и немедленно сгенерировал потрясающую идею.

– Легко! Тезка, ты машину водишь?

– Допустим, – Крутиков насторожился.

– Тогда можно сделать вот так…

Поначалу предложение было встречено скептически.

– Ну, не знаю, – протянул Чехов. – Слишком уж как-то… нахально. И просто. Купятся ли?

– Еще как купятся! – воскликнул я с энтузиазмом, припоминая свои недавние рассуждения о шаблонности поведения. – По себе знаю. На ринге опаснее всего спарринговать с крепким и сообразительным непрофессионалом – ты подсознательно ждешь от него соблюдения правил, привычных маневров, а он этим маневрам попросту не обучен и потому способен на разные нестандартные штучки и хитрые, не боксерские, удары.

Оценка Крутикова была более категоричной:

– Чистейшей воды авантюра! Я в этом представлении участвовать отказываюсь!

– Друг называется, – мягко пожурил я его. – Пусть авантюра. Но ты сам же говорил: человек видит то, что хочет увидеть, а не то, что есть на самом деле.

Колобок удивился.

– В самом деле я так говорил? А что? Какой-то смысл в этом есть…

Через три часа бурных обсуждений, споров, дикого хохота и переодеваний мы были готовы к осуществлению плана. Время «икс» единодушно назначили на двадцать два ноль-ноль как наиболее подходящее – еще не ночь, но уже достаточно темно.

Чехов уехал первым. Следом за ним – Колобок, окинув печальным взором учиненный в квартире разгром. Себе я отвел в операции по изъятию аппаратуры роль весьма скромную и необременительную. По-моему, это было вполне справедливо – идейному мозгу коллектива положены определенные льготы и привилегии.

План, несмотря на всю его откровенную авантюрность и прямо-таки оскорбительную наглость, был осуществлен без сучка без задоринки. Правда, вплоть до момента, когда наша троица снова подтянулась к однокомнатной берлоге Крутикова, каждый из участников представления пережил немало тревожных и будоражащих кровь минут. Ни один из троих не знал, что в конкретный момент делают двое других, – ориентировались мы только на время, загодя рассчитанное по минутам. Поэтому Чехова по вполне понятным причинам терзала мысль о том, справятся ли с заданием его любители-сообщники. Меня же с Крутиковым не столько тревожило незнание полной картины происходящего, сколько раздирало подстегиваемое азартом любопытство. Поэтому первое, что мы сделали, завалившись в квартиру, – это, к недовольству Чехова, наперебой начали делиться впечатлениями.

Дело обстояло следующим образом. В двадцать сорок пять в поле зрения скучающих «следопытов» появился полковник. Он неторопливо – чтобы дать возможность всем желающим себя заметить и убедиться, что это именно он, Чехов, и есть, – прошествовал мимо припаркованного у обочины дороги «москвичонка», с непроницаемым лицом стрельнул у одного из «топтунов» сигаретку и преспокойненько поднялся к себе в квартиру.

Появился он снова через пятнадцать минут, в светлой, почти белой, джинсовой рубашке и мятой панаме, натянутой на самые уши. Нелепый вид панамы «топтунов» несколько смутил, поначалу они оживились, готовясь, очевидно, к хитрому маневру, который должен был последовать со стороны объекта.

Объект, однако, нездоровой активности не проявлял, скрываться от «наружки» не помышлял. Поболтав с удачно подвернувшимся соседом, полковник, таким образом, ненавязчиво довел до сведения случайно прогуливающего неподалеку «топтуна», что собирается за город, на дачу к друзьям, чтобы завтра с утра пораньше отправиться не то по грибы, не то по рыбу. И даже был столь любезен, что наметил примерный маршрут, упомянув название шоссе, по которому собирался проделать основную часть пути.

– Не поздновато ли за город? – усомнился сосед.

– Да что-то, знаешь, тоскливо одному стало, – посетовал в ответ полковник. – Прокачусь пока, а там, может, еще раздумаю да и вернусь.

Попинав для порядка по очереди все четыре колеса своей колымаги, Чехов спокойно сел за руль и отправился в намеченном направлении. По пути полковник то и дело останавливался – здесь водички купить, там пивка или сигарет, тут продуктами запастись. При этом уличную торговлю он совершенно игнорировал, а пользовался услугами исключительно среднего размера магазинов. В результате чего «следопыты» каждый раз были вынуждены покидать свое автотранспортное средство и тащиться за объектом. Памятуя о последнем инциденте – «магазинном» финте полковника, сначала его сопровождали, подстраховывая друг друга, трое. Затем, учитывая, что объект вел себя совершенно смирно и попыток к бегству не предпринимал, количество покидавших машину сократилось до двух человек. Очевидно, свою роль сыграло и то, что от изобретательного полковника, основываясь на имевшемся печальном опыте, ожидали чего угодно, но только не повторения.

Когда же Чехов с воодушевлением направился к восьмому по счету магазину, самоотверженное стремление сгореть, но служебный долг выполнить во что бы то ни стало оставило «следопытов» окончательно – вслед за объектом поплелся только один.

Чехов, человек настырный и временами занудный до умопомрачения – а что, собственно, взять со скучающего пенсионера, пусть даже в расцвете сил, – потоптался у одного прилавка, почесал затылок у другого, в этом магазине так ничего и не купил, сел в машину, проехал полквартала и… остановился у следующего.

К несчастью, место здесь было таково, что бросить «москвичок» непосредственно перед самым магазином оказалось делом совершенно невозможным. Выйдя из машины, полковник направился было к привлекшему его внимание магазину, но, подняв голову, увидел запрещающий знак, непосредственно под которым он умудрился остановиться, досадливо сплюнул и медленно проехал несколько метров вперед. Вскоре ему удалось втиснуться между «Газелью» и обшарпанным «рафиком». Расстояние между машинами было так мало, что полковнику даже не удалось до конца открыть дверцу.

Кое-как выбравшись из «Москвича», Чехов обошел «Газель», перебрался через низкое ограждение на тротуар, поглазел на витрину небольшого магазинчика, по случайности расположившегося неподалеку, и упрямо пошел обратно к тому мини-маркету, что остался у запрещающего остановку знака! Представляю, какой восторг при этом должны были испытать «следопыты».

Непосредственно в магазин за объектом, то ли внезапно помешавшимся на почве траты денег, то ли устроившим данную экскурсию с целью развеяться, естественно, направился только один человек. Совершив по магазину круг почета, полковник остановился у одного из прилавков, повернулся и принялся хмуро разглядывать «топтуна». Тот, немедленно сделав вид, что тоже пришел сюда не просто так, а за чем-то позарез необходимым, принялся сосредоточенно изучать ассортимент товаров, разложенных на ближайшей полке. Когда же он пришел к неутешительному выводу, что ничего достойного внимания на данной полке не выставлено, оказалось, что объект, к тому времени уже прочно сидевший в печенках, исчез бесследно. Испарился.

Поначалу «следопыт», слегка озадаченный происшедшим, добросовестно прочесал магазин. Обнаружив, что полковник, вопреки ожиданию, не перешел к другому прилавку, не склонился к нижней полке, а испарился на самом деле, «следопыт» немедленно впал в панику и бросился вон из магазина. Его коллеги, поделившие оставшиеся силы между выходом из мини-маркета и престарелым «росинантом» объекта, немедленно накинулись на «следопыта» и попытались убедить того, что магазина объект не покидал и для начала надо получше посмотреть внутри, а потом уже бить тревогу.

Несколько человек помчались к магазину, в недрах которого предполагалось обнаружить полковника, но вынуждены были в спешном порядке вернуться обратно, потому что увидели, а точнее услышали, как «Москвич» с глухим скрежетом покидает стоянку. Столь неприятное на слух звуковое сопровождение данного события объяснялось тем, что водитель, ловко сумевший втиснуться между двумя машинами, обратный маневр совершил не настолько мастерски, вследствие чего переднее правое крыло «Москвича» рассталось с некоторым количеством покрывавшей его краски.

«Топтуны», профессиональная подозрительность которых возросла до предела и на убыль пока идти не собиралась, оставили одного сотрудника в засаде у мини-маркета, а сами ринулись в погоню за немилосердно вихляющим «Москвичом».

«Походка» железного коня объекта вскоре выровнялась до вполне приемлемой, а «следопыты», обогнавшие «Москвич» при первом удобном случае, удостоверились, что за рулем сидит коварный полковник собственной персоной.

В это время коварный полковник, с мстительным чувством удовлетворения наблюдавший за метаниями «топтунов» из-за витрины магазина, накинул на рубашку легкую черную ветровку, на нос водрузил очки – с мятой панамой он к тому времени уже успел расстаться – и спокойно покинул магазин, нежно ведя под руку хорошенькую толстушку, с которой за последние три минуты успел не только познакомиться, но даже немножко подружиться.

«Следопыт» окинул беглым взглядом явно супружескую чету, нагруженную покупками под завязку, и нетерпеливо переступил с ноги на ногу, увидев через стекло, что к двери направляется какой-то коренастый мужчина в светлой рубашке. Второго выхода в магазине точно не было. Значит, если клиент внутри, рано или поздно он вынужден будет выйти наружу.

Удостоверившись, что «хвоста» за ним нет, полковник галантно раскланялся с толстушкой, попетлял еще немного по городу и поехал в чертов переулок, как он с некоторой долей суеверия называл проулок, в котором располагалась лаборатория Мишки Колесова.

Мое задание было простым, но чрезвычайно ответственным. По первоначальному плану обязанности, которые я отвел сам себе, заключались в том, что я должен был подстраховывать полковника, пока тот будет возиться с сигнализацией и замком, а потом отсоединять и изымать видеомагнитофон. Отделаться так просто мне не удалось. Опытный в подобных делах Чехов заявил, что стоять на стреме – дело нужное, но не менее важно предварительно осмотреть прилегающую к чертову переулку территорию и в случае необходимости принять меры по обеспечению безопасного проникновения в интересующий объект, в данном случае – трансформаторную будку.

Я горячо поддержал полковника, но попросил повторить все сказанное еще раз нормальным языком, доступным широким слоям населения. В результате я выслушал короткую, но содержательную лекцию по основам наружного наблюдения, а также по элементарным и эффективным контрмерам в деле противодействия этому самому наружному наблюдению. Лекция оказалась удивительно занимательной, я даже пожалел, что до сих пор напрочь отвергал наставления полковника по конспирации, и сразу же загорелся желанием опробовать полученные рекомендации на практике.

Правда, я никак не мог уяснить некоторых моментов. Например, каким образом можно отличить «топтуна» от обычного прохожего, если при этом пристально рассматривать его ни в коем случае нельзя. Тем более что в любой момент он может сделать вид, что просто тут мимо проходил, а эстафету по слежке передаст своему коллеге. Поэтому полковник, за неимением другого выхода, решил мною пожертвовать и в крайнем случае «засветить».

– Оружие дадут? – деловито поинтересовался я.

– Боюсь, пользоваться ты им не умеешь, – ухмыльнулся полковник.

Я покопался в памяти и скороговоркой выдал:

– Пистолет следует зарядить, передернуть затворную раму, поставить на предохранитель и в таком виде засунуть в кобуру. В случае опасности с предохранителя можно снять заблаговременно, но таскать с собой в таком виде не рекомендуется. Что еще? Ах да! После использования оружие следует почистить.

Чехов посмотрел на меня как-то странно и категорически сказал:

– Пистолета не дам. Нету. Гражданским лицам хранение и ношение оружия не положено.

Я не стал уточнять, кого именно он подразумевал под гражданскими лицами – то ли меня, то ли себя, пенсионера. Наверное, обоих.

Минут за сорок до времени «икс» я прибыл на место и принялся прогуливаться по улице, на которую выходил чертов переулок. Задача моя заключалась в том, чтобы любыми доступными мне средствами вычислить возможную засаду и нейтрализовать ее.

Сначала мне жутко не везло. Машины быстро проезжали мимо, и ни одна из них, насколько я мог судить, кругами вокруг проулка не ездила. В непосредственной близости от проулка припаркованных машин не было, а те, что стояли дальше, были пусты. У некоторых я на всякий случай даже подергал ручки, чтобы убедиться, что они заперты. Немногочисленные пешеходы также не проявляли к объекту никакого внимания.

Наконец я углядел влюбленную парочку, самозабвенно целующуюся в тени деревьев. Очень большое впечатление на меня произвело сообщение полковника о том, что засадой может оказаться даже юная мамаша, дышащая свежим воздухом с годовалым младенцем на руках. Поэтому парочку я посчитал своим долгом из-под деревьев выкурить и не успокоился до тех пор, пока влюбленные не покинули улицу вообще.

Было уже без четверти одиннадцать, а ни одного вражеского агента я так и не обнаружил. Возможно, их там не было вообще. А если и были, то их к тому времени уже вызвали на подмогу свои, которые засекли Чехова совершенно в другом месте. Опасаясь все же, что враг был поблизости, но я его попросту не увидел, я решил вынудить предполагаемую засаду предпринять активные действия. Для чего принялся усиленно крутиться попеременно то около проходного двора, то около перекопанного въезда в проулок, стараясь не попадаться в поле зрения глазков скрытых камер, примерное расположение которых мне объяснил полковник. Я внимательно изучал стены, таращился на окна и вытягивал шею в сторону запретного проулка, хотя увидеть там все равно ничего не мог, потому что фонарь в проулке горел один, да и тот едва-едва. В общем, всеми силами демонстрировал к окружающей местности самый пристальный интерес.

По плану мне пора было уже идти на угол, чтобы своим присутствием на условленном месте сообщить полковнику, что все чисто. Я уже начал думать, что усилия мои никто не оценил и лепту в общее дело я, к сожалению, внес совсем незначительную. И тут фортуна мне улыбнулась.

В нескольких метрах от себя я увидел двоих парней. Передвигались молодые люди подозрительно медленно, друг с другом почти не разговаривали, а только курили и поплевывали сквозь зубы на тротуар. Я с азартом возобновил демонстративное обследование местности, время от времени прерываясь, чтобы обернуться и посмотреть на реакцию подозрительных парней.

Вскоре я понял, что оказался прав, потому что парни остановились и принялись с любопытством наблюдать за моими действиями. Тогда я решил, что «засветился» достаточно, и неторопливо направился на угол. Парни несколько замялись, зачем-то заглянули в яму, выкопанную дорожными ремонтниками, но потом потянулись за мной. Чехов благоразумно предупредил, чтобы, выйдя на угол, я не вертел головой и не пытался приветственно махать ему руками. Поэтому пару минут я просто поторчал на условленном месте, убедился, что два подозрительных типа все еще меня преследуют, и неторопливо потопал дальше.

Возможно, насчет парней я все-таки ошибся, потому что, пройдя за мной несколько кварталов, они вдруг резко свернули к остановке и сели в подошедший автобус. В таком случае понятия не имею, чего они от меня хотели. Может, тоже двадцать копеек стрельнуть. Во всяком случае, когда через несколько минут мимо меня прошел полковник, то он шепнул, что «хвоста» за мной нет и я могу ловить машину и ехать к Крутикову.

Примерно в это же время Крутиков, уже минут сорок усиленно изображавший Чехова, предположил, что потренировался в вождении автомобиля достаточно, и повернул к дому Чехова.

В нескольких кварталах от дома Колобок поставил машину на охраняемую стоянку, на которой, по счастливой случайности, нашлось место в самой глубине, избавился от маскировки – светлой рубашки, панамы и бестолковых очков, и стоянку покинул уже в привычном обличии маленького жизнерадостного человечка, который даже отдаленно не напоминал внушительную фигуру полковника. Пока «следопыты» разбирались что к чему, Колобка уже и след простыл.

Как выяснилось впоследствии, собственной машины Крутиков никогда не имел, друзья за руль пускали его не часто, ссылаясь на сложность передвижения по московским дорогам, а потому опыт Колобка в деле вождения ограничивался в основном практикой, полученной на водительских курсах. Этим он и объяснил довольно глубокую царапину на крыле «Москвича». А также тем, что от долгого лежания под задним сиденьем у него затекли не только ноги, но и все остальное. Поэтому, когда полковник вышел, наконец, из машины окончательно, Колобок, досчитав до двадцати, с превеликим трудом смог натянуть панаму и перебраться на водительское сиденье. Попробовал бы я на его месте не задеть «рафик», стоявший от «Москвича» в опасной для неопытного Колобка близости.

– Что же ты сразу не сказал? – накинулся я на тезку, представив, к каким последствиям могло бы привести появление на перегруженных транспортом улицах неумелого «чайника».

– А что именно я должен был сказать? – невозмутимо ответил Колобок. – Ты спросил, вожу ли я машину. Но не поинтересовался, насколько хорошо я это делаю.

Глава 17

Бурный обмен впечатлениями Чехов выдержал стоически. Да он, похоже, и сам не слишком-то торопился просмотреть кассету. Возможно, из-за того, что опасался, как бы вся эта суета вокруг нее не оказалась напрасной.

Когда же время просмотра все же подошло, я быстро выяснил, что лично для меня на пленке нет ничего интересного. Полковник просматривал запись в ускоренном режиме, переходя на нормальный только тогда, когда на экране появлялась очередная фигура. Крутиков записью очень заинтересовался. Правда, любопытство его возбуждалось не столько содержанием пленки, сколько техническими подробностями. В частности, каким образом на трехчасовой кассете могла уместиться запись протяженностью в двадцать четыре часа. Я же устроился на диване с журналом и, беспрестанно позевывая, устремлял взгляд то на его страницы, то на экран телевизора.

– О! – воскликнул Колобок. – Прокрути-ка обратно. Надо же, та самая особа, которая в институте нашем училась. Ну, я рассказывал о ней. Блин, как же ее зовут…

Я с любопытством посмотрел на экран и выронил журнал.

– Катя…

– Катя? Точно! Катя! – Крутиков радостно хлопнул по подлокотнику кресла. – На три курса позже меня училась. Потрясающая женщина.

Чехов посмотрел озадаченно на нас, потом на экран.

– Так я не понял, Катя из института или Катя твоя? Которая из них?

– Это моя Катя, – твердо сказал я.

– Которая в свое время училась со мной в медицинском институте, – подхватил Крутиков.

Чехов пожевал нижнюю губу и задумчиво закончил:

– И которая теперь трудится в интересующей нас суперсекретной лаборатории. Интересное кино. Так что ты там, Вован, о ней рассказывал? Эксперименты, говоришь, проводить любила? Ладыгин, как же тебя эта гипнотизерша не скушала, а?

– Я ей понравился, – буркнул я. – И вообще, никто меня не гипнотизировал.

Я осекся, вспомнив, как Колобок использовал меня в качестве наглядного пособия по способам ненавязчивого введения в гипнотический транс.

– Да ну, ерунда, – я отмахнулся, как будто пытался этим жестом отогнать прочь роившиеся в голове мысли. – Не помню ничего подобного. Да мы вообще почти не разговаривали.

Колобок нетерпеливо вскочил.

– А ты и не обязан что-нибудь помнить. Ты можешь вообще ни о чем не догадываться. Кстати, чем меньше ты помнишь, тем лучше усваивается то, что внушалось. А для того, чтобы что-то внушить, совсем не обязательно вводить человека в глубокий транс. А особенно эффективно внушение, которое было сделано, пока человек спал. Я имею в виду обычный сон.

Перед глазами тут же мелькнула картинка: я просыпаюсь и вижу изучающий взгляд Кати.

– Ерунда, – повторил я упрямо. – Выпытывать под гипнозом у меня нечего, тайнами никакими не владею. И чувствую себя как обычно. Значит, никто ничего мне не внушал.

Крутиков вскинул брови.

– Как обычно? В самом деле? А кто намедни под машину кидался? Чехов, представляешь, он под машину броситься хотел.

– По какому поводу? – поинтересовался Чехов.

– Никуда я не бросался! Просто задумался, а тут – машина.

– Интересно, о чем можно так задуматься?

– Да я не помню. Мысли какие-то дурацкие были.

Чехов хотел было высказаться, Крутиков попросил:

– Погоди, Юра. Скажи-ка, Володя, что для тебя важно в жизни?

Что важно в жизни? Что важно… Чехов машинально нажимал на пульте кнопки, и на экране снова и снова появлялась Катя, проходила несколько шагов, оглядывалась, смотрела прямо мне в глаза и исчезала за дверью. Потом быстро двигалась обратно и вновь шла мимо камеры, мимо меня…

– Ну, что важно… Любовь. Еще дружба, работа. Это главное, наверное.

– Хорошо. А предположим, работу ты потерял, лучший друг тебя предал, любимая женщина бросила. Что тогда?

Я на мгновение представил такую перспективу и ужаснулся.

– Тогда и жить незачем.

– Ты действительно так думаешь? – Колобок медленно и отчетливо выговаривал каждое слово. – Это действительно твои мысли?

Я растерялся. В самом деле, мои ли это мысли? Не припомню, чтобы когда-нибудь меня пугала перспектива потери работы. Потерять любимую женщину или друга, конечно, тяжело. Но…

– Но, послушай, я тоже, между прочим, не курсы трактористов оканчивал! Невозможно под гипнозом заставить человека сделать то, что противоречит его моральным ценностям, жизненным установкам! Невозможно внушить мысли, которые противоречат установкам личности!

– Невозможно. Вот так, с ходу. Если в человеке накрепко сидит «не убий», то одним словом из него убийцу не сделаешь. Но если сначала расшатать психику, разрушить личность, стереть «я», сделать из человека подобие зомби…

– Ты на что намекаешь? Что я – зомби?!

Колобок поморщился.

– Ни на что подобное я не намекаю. Между прочим, в каждом из нас есть что-то от бога, а что-то от дьявола. В каждом. Ты что, никогда в жизни никому не говорил: «Убить тебя мало» или что-нибудь в этом роде?

– Так то же говорил, а это еще ничего не значит.

– Ничего из ничего не берется. Значит, есть где-то там в глубине нужное зернышко. А представь, всю структуру личности разрушить, а это зернышко оставить? И на его основе новую личность создать? А для маскировки сверху старую, привычную окружающим маску на человека надеть. Но так, чтобы в нужный момент снять можно было. Хотя как раз личностью такого человека уже не назовешь. Какая там личность – запрограммированная биомашина, зомби… Исследования, эксперименты в этом направлении очень даже активно проводились. Да и сейчас проводятся. Денег на них, между прочим, не жалеют. Правда, стараются не афишировать. Но информация-то все равно просачивается…

– Что-то мне контрактник из психушки вспомнился, – проронил Чехов.

– Действительно, – вспомнил я, – ты же сам говорил: режим готовности, пароль требуется… Так, может, они в этой лаборатории зомби штампуют?!

– Верно! – полковник отбросил пульт в сторону, и Катя ушла от меня окончательно. – А подходящий народ им Тарасов поставляет. Не на улице же они людей вылавливают.

Крутиков опять вскочил.

– А что? Вполне может быть! Больные ведь во время лечения от и до изучаются. И лекарства им какие-нибудь подсунуть можно, если для предварительной обработки или чего-то еще это потребуется.

– Накачать какой-нибудь гадостью, – подхватил я, – а потом к профессору на консультацию пригласить! Как этого, как его… ну, с Никитской.

– Ага, а когда пациент Коркин с улицы Никитской к профессору ехать отказался, они вместо него самого Тарасова забрали. А может, бедняга Тарасов им по каким-то причинам больше не нужен стал… – Колобок прищурился. – А ты откуда знаешь про профессора?

Я рассмеялся.

– А я там, пардон, в шкафу сидел. Не один ты такой умный за Тарасовым следить. А вот где прятался ты? Я заглядывал в эту комнатушку, там спрятаться негде.

– Вообще-то я и не прятался. То есть сначала не прятался, – Колобок помялся, потом смущенно улыбнулся. – Когда дверь первый раз открылась, я галстук перед зеркалом завязывал. А зеркало за холодильником висит. Иногда маленький рост очень кстати приходится. Ну а потом так за холодильником и остался, пока Тарасов не ушел.

Чехов слушал нас с интересом. Оказывается, до сих пор ни я, ни Крутиков не удосужились поведать ему о Тарасове и приключении на Никитской. Хотя о короткой схватке ночью в подъезде с «интеллигентом» и «вышибалой» я тоже никому из них не рассказывал. Как-то из головы вылетело. Потом «вышибалу» я, кстати, нашел на кассете. Солидный, немного флегматичный мужчина, с которым Тарасов общался на Пятницком, тоже там был. А вот «интеллигент» ни разу не появился, наверное, ногу я бедняге все же сломал.

Колобок в красках живописал, что произошло около магазина детской одежды и как потом он спас меня от неминуемой расправы.

– А почему Коркин с Никитской отказался к профессору ехать? – прервал его оживленный монолог полковник. – Раз уж вы такие осведомленные…

Я с любопытством посмотрел на Крутикова:

– Действительно, почему? Я, между прочим, видел, как ты его карточку прихватил.

Колобок покраснел:

– Адрес переписывать некогда было. Карточку я еще вчера на место положил. Он отказался, потому что я его отговорил. Что-то мне этот загадочный профессор доверия не внушал. Ну, я Коркину так и сказал – шарлатан, мол, этот профессор, только деньги дерет.

Я рассмеялся вслед за Чеховым, но на душе будто дюжина кошек скребла.

– Только мне цели не совсем понятны. Ну, промыли человеку мозги, сделали из него эдакую послушную биомашину. И что, все это чисто из научного интереса? Или мы что, к тотальной войне готовимся?

– Эх, док, ты и впрямь иногда бываешь наивен как валенок, – Чехов ядовито усмехнулся. – Про военные действия я тебе так, для примера рассказывал. Ты телевизор смотришь? Книги, газеты читаешь? Нет? На войне в сегодняшних условиях от таких биомашин, как ты выразился, проку особого не будет. Их разве что как камикадзе или курьеров использовать. Дал задание – получил результат, сами-то они едва ли думать в состоянии. А вот в мирной жизни совсем другое дело. Предположим, я – крупный банкир…

– Ага, а я – балерина.

– Нет, дружище, ты не балерина, а сотрудник этой самой лаборатории. Кроме того, мой хороший знакомый. Или знакомый моих знакомых. А у меня, понимаешь, с бизнесом нелады, – конкурент серьезный объявился. Клиентов переманивает, меня грязью поливает, даже шантажировать, говнюк эдакий, пытается. Я и так и сяк, а ни черта не получается. Конкурент процветает, мой бизнес летит в тартарары. И тут в минуту отчаяния я вспоминаю о тебе. Усекаешь, чем дело пахнет? Эти же зомби нигде не засвечены, ни в каких делишках не замазаны. Получили задание, сделали дело и – ищи ветра в поле. Иголку в кустах легче найти, чем такого разового исполнителя вычислить.

– В стогу сена, – машинально поправил я. – Иголку обычно в стогу сена ищут.

– Да хрен с ней, с иголкой. Ты представляешь, какие бабки за такие заказы сшибать можно? А ведь я не один такой, с проблемами. Крутикову вон партию наркоты переправить надо, а обычному курьеру не доверяет, они же горят только так.

– Но-но, – возмутился Колобок. – Что за грязные инсинуации?

– Ну не наркоты, информацию какую важную, микрофильм, например, о секретных разработках в области военно-космических исследований.

Колобок только горько вздохнул.

– Как же теперь быть с Катей? – задал я мучительный вопрос. – Я обещал приехать завтра.

– Покрутиться около этой особы все равно надо, – высказался Чехов. – Неизвестно, какую роль она во всем этом играет. Но она и Тарасов – единственные, за кого пока можно уцепиться.

– Да еще этот ее родственничек на «девятке», – вспомнил я почему-то с глухой неприязнью. – Крутиков, ты номер черной «девятки» тех ребят с Никитской успел записать?

Колобок засуетился, полез по многочисленным карманам.

– Успел. Как же я забыл об этом? Черт, не помню, куда его засунул. Эх ты! – воскликнул он, прекращая поиски. – Я его на карточке Коркина в уголке записал. Секундочку… Буквы там… кажется, «У» первая, а потом вроде «Е»… Зато номер легко запоминается: ноль-восемь-шесть. Точно.

Мы с Чеховым переглянулись.

– Что и требовалось доказать, – заключил полковник. – Нет, док, нельзя тебе к ней соваться.

– Если только все вместе пойдем, – хихикнул Колобок.

– А что, это мысль, – полковник воодушевился. – Я же с матушкой Колесова встречался. Премилая старушенция, когда я приехал, она как раз кросс по стадиону бежала, представляете? Так вот, сынок ей на всякий пожарный запасные ключи от хаты в Лыткарино оставил. Кстати, нижней дверью твоя красотка не пользовалась, потому что хозяин замок там кодовый поставил. Код цифровой, матушка его тоже знает.

Глаза Крутикова загорелись в предвкушении приключения.

– Сначала запускаем Володьку, – предложил он, – а потом сами неожиданно завалимся.

Я возмутился.

– Э, нет! А если мы это… ну, вы понимаете. На фига вы мне там нужны будете, такие неожиданные?

– Да и смысла этом нет, – сказал Чехов. – Ну, завалимся и что? Скажем: «Здрасте, девочки! Здрасте, мальчики!» Иметь Ладыгина – это еще не преступление. Нам доказательства раздобыть надо. Вот если док с ней где-то на стороне встретится, отвлечет внимание, а мы пока в хате пару «закладок» сделаем – «жучков» поставим, – пояснил он тут же. – Док ее разговорить попытается, выведать чего-нибудь. Если у них там любовь-морковь начнется, мы тактично заткнем уши. А ежели чего не так пойдет – тут же примчимся.

– Спасать тезку от зомбирования! – заключил Колобок.

Я поежился.

– Не нравится мне все это. Где гарантия, что в случае «ежели чего» вы успеете вовремя? Я не хочу, как Попов. А потом, если ничего не произойдет, мне что же, с Катей о погоде и природе разговаривать? Я же только о «жучках» этих и буду думать. Вдруг вам что-то покажется достаточно подозрительным, чтобы уши тактично не затыкать? Нет, я так не согласен.

– Да, не дело, – хмуро подтвердил Колобок, очевидно, представив себя на моем месте.

Полковник о чем-то напряженно размышлял.

– Во сколько у вас свидание?

– Я обещал приехать к шести, а перед этим позвонить.

– Отлично. Значит, завтра все и обмозгуем, время у нас будет. А сейчас предлагаю по-быстрому долистать кассету и спать. Я завтра с утреца с приятелем одним переговорю насчет красотки этой, может, до чего договорюсь.

– С каким приятелем?

– Со школьным, – туманно ответил полковник. – Мы без него эту шайку можем сколько угодно обхаживать, а припаять ничего не сможем. Два врача и один пенсионер – велика сила.

– Сила достаточная, чтобы на чистую воду вывести, – заявил я уверенно. – По-моему, мы уже неплохо поработали.

Полковник вздохнул.

– Ну выведешь ты их…

– Мы.

– Ну да, мы. Выведем мы их на чистую воду. А дальше что? Морды всем набьем? Пальчиком погрозим и мораль почитаем на тему, что такое хорошо, а что нет? «У-у-у, какие ребята нехорошие, нельзя так делать». А что мы еще сказать им сможем? Даже если удастся раздобыть против них веские доказательства, воспользоваться ими мы все равно будем не в состоянии. Остановить эту шайку могут только компетентные люди.

Мы удрученно помолчали.

– А этих компетентных людей еще отыскать надо, – резонно заметил Колобок. – К любому компетентному с таким вопросом не подойдешь. Да и поверит ли, доказательств-то у нас нет.

– А что, если, – начал я неуверенно, – сделать что-то такое, что заставило бы эту банду переполошиться, начать активно действовать, делать ошибки? Рано или поздно они обратят на себя внимание и попадутся.

Чехов невесело хмыкнул.

– Неплохой план. Только мне отчего-то кажется, что первой их ошибкой будешь ты, Ладыгин. Как фигура подозрительная и изрядно намозолившая глаза.

Колобок поперхнулся, посмотрел на меня так, словно я уже был покойником. Чехов обвел нас тяжелым взглядом, подвел итог:

– Значит, так, орлы. Половину дела мы сделали – вычислили преступную группу. Да и то ввиду отсутствия улик это пока всего лишь наши домыслы. Предлагаю к операции по поимке преступников привлечь тех, кто этим должен заниматься. Выход на компетентных людей – моя забота. Возражения есть?

Возражений не последовало, полковник продолжил:

– Мы в стороне едва ли останемся – слишком завязли в этом деле. Но никакой самодеятельности. Что-то мне подсказывает, что настает решающий момент. Но сначала надо с приятелем посоветоваться, действия, хм, скоординировать. Этим я займусь с утра. Потом любимую жену в аэропорту встречу. А вы, как работу закончите, подтягивайтесь сюда. Часам к трем, полагаю, и я подъеду. Если что, позвоню. Сами звоните только в крайнем случае. Главное, без меня ничего не предпринимайте.

– А как же «наружка»? – вспомнил я. – Ты же сам говорил, что еще раз от них избавиться удастся вряд ли. А тебя моментом засекут, если не в аэропорту, так около дома.

Чехов прищурился.

– «Наружка» – мои заботы. Может так статься, что она нам только на руку будет. Есть у меня одна мыслишка…

Я вынул бумажку с домашним адресом Тарасова, попросил:

– Проведай заодно больного. Может, надо чего человеку. Хотя, сомневаюсь, что кто-нибудь дома окажется.

* * *

Кате не спалось. Зачем она только осталась здесь, в Лыткарино? Надо было к себе поехать. Хотя, не исключено, что импульсивный Ладыгин мог передумать и приехать. Хорошо было бы.

Катя погладила упругую поверхность воздушного матраса, усмехнулась. А ведь, сложись ситуация несколько иначе, она вполне могла бы влюбиться в этого доктора. Было в нем что-то эдакое.

Она перевернулась на спину. Сквозь открытое окно, затянутое тонкой сеткой, видно было небо, сплошь усыпанное яркими крупным звездами. Красиво здесь все-таки. Огней совсем мало и звезды кажутся близкими и огромными, как в деревне. Катя вспомнила, как любила подолгу сидеть на крылечке их крохотного домика в пригороде Москвы и смотреть на ночное небо. Надо бы к матери заехать, давно не видела старушку. Деньжат подбросить. Матери было всего чуть за шестьдесят, но годы, когда ей приходилось вкалывать по восемнадцать-двадцать часов в сутки, сделали ее старухой уже давно. Даже последние несколько лет более-менее обеспеченной жизни не могли вернуть ей здоровье и красоту.

А может, плюнуть на все и укатить с Ладыгиным куда-нибудь подальше от этого города, от этих людишек. Денег у Кати более чем достаточно. Вполне хватит на небольшой уютный коттедж где-нибудь на Гавайях и безбедную жизнь в свое удовольствие. Все равно эта дорожка когда-нибудь да кончится. Лучше свернуть сейчас, пока еще все в ее руках.

На деньги Ладыгин едва ли клюнет, не такой человек. Но перспектива вечной любви в каком-нибудь райском уголке соблазнить его может вполне. В крайнем случае, кое в чем можно ему признаться и сыграть на комплексе защитника.

Пожалуй, стоит пойти завтра ва-банк. А там или – или. Или рай вдвоем на Гавайях, или каждый своим путем: она дальше, а он – в никуда.

В таком случае надо быть готовой к тому, чтобы разом обрубить все концы. Итак, что мы имеем на сегодняшний день?

Ерема с Поповым перестраховался, а в результате немного переборщил. Тот уже через час из диспансера слинял. Теперь контрактника уже никакая сила не остановит, пока он не сделает то, что должен, – наказать себя, неудачника. Именно такая разрушительная мысль была вложена в его больной мозг. Но лучше бы все это случилось в деревне, подальше от секретчиков, ментов и иных любознательных граждан.

Теперь «единомышленники». С ними особых хлопот не будет. Катя давно уже разработала план на случай непредвиденной ситуации. Все «посвященные» сотрудники в разное время были тщательно обработаны. И теперь каждый, ни о чем, конечно, не догадываясь, носил с собой бомбу индивидуального, так сказать, действия. «Взрывной механизм» срабатывал немедленно после того, как носитель «бомбы» по телефону или при непосредственном контакте слышал пароль – два определенных слова.

О том, чтобы все семеро постоянно носили с собой мобильный телефон, Катя позаботилась заранее. Они могли забыть все, что угодно, но мобильник всегда и в любой ситуации должны были иметь при себе на случай экстренной связи.

Каждая из семи «бомб» имела начинку, соответствующую характерным чертам, пристрастиям и страхам носителя.

Четверкин в результате «взрыва» должен был умереть от остановки сердца – он столько раз наблюдал данную неприятность у подопытных.

Омерзительный Редькин сойдет с ума от невыразимого ужаса и умрет от голода и страха, забившись куда-нибудь под кровать и не смея оттуда выйти.

Хладнокровный Ерема перережет себе горло любым острым предметом, попавшим под руку.

Флегматичный изобретатель мозговых машин Потапов испытает внезапный приступ страшнейшей головной боли, а затем умрет от болевого шока. Причем боль эту будут не в силах снять ни медикаменты, ни что-либо иное, потому что боль будет существовать только в воображении обезумевшего исполняющего обязанности начальника лаборатории.

Бездетная, но втайне страстно мечтающая о малыше лаборантка – ее зовут Леночка, вспомнила Катя, – возомнит себя детоубийцей и в порыве раскаяния сведет счеты с жизнью любым на данный момент доступным ей способом.

Эстет Тимохин методично, одну за другой, вскроет себе вены. Ситуация с Тимохиным несколько осложнялась, ведь на данный момент он находился в больнице, где мог получить своевременную квалифицированную помощь. Но дело в том, что, даже получив одну небольшую кровоточащую ранку, Тимохин все равно умрет, будучи уверен в том, что истекает кровью.

Для впечатлительного кретина Костика Филимона Катя придумала особо изощренный способ покончить с собой. Костиком овладеет навязчивая идея, что кто-то забрался ему в голову и оттуда навязывает свою волю. Изымать агрессора из-под собственного черепа Костик будет яростно и настойчиво, возможно, с помощью подручных средств. Например, скальпеля или отвертки. Причем эта незавидная участь ожидала Костика в любом случае, даже если Ладыгин вдруг окажется паинькой. В последнее, правда, верилось с трудом.

Единственный из семи приговоренных, который вызывал у Кати искреннее сочувствие, был умница Ерема – ее правая рука и надежный помощник. Но что поделаешь – на войне как на войне. В отличие от других его ждала легкая и быстрая смерть. Это все, что Катя могла для него сделать.

Последний – контрольный – сеанс с Тарасовым Катя проведет сама. Придется встать завтра пораньше, чтобы успеть добраться до загородной резиденции профессора, поработать с Тарасовым и вернуться обратно. Домой психиатра доставит «братец». Сергею, который действительно приходился Кате троюродным братом, тоже была уготована своя судьба – автомобильная катастрофа. Но это на крайний случай – Сергей был слепо, фанатично предан своей богине «сестричке», а это качество еще могло пригодиться.

Оставался Колесов. На горячо любимом начальнике подчиненные испытали его же изобретение – новый способ «промывки мозгов», который должен был серьезно упростить саму процедуру «программирования» новой личности, а также значительно повысить эффективность дальнейшего использования «перерожденного» человека. Основной фокус заключался в том, что старая личность «стиралась» не полностью, а лишь в объеме, достаточном для «перепрограммирования». Человек, обработанный по этой новой методике, после заключительных манипуляций практически ничем не отличался от себя прежнего. С той лишь разницей, что некоторые его установки заменялись на новые, – грубо говоря, «стирался» основательный кусок памяти, в подсознание вкладывались нужные запреты и ограничения, а последним штрихом такая местами обновленная личность приводилась в гармоничное состояние, чтобы ни одна из ее частей не вступала в конфликт с другой.

Для окружающих человек, перепрограммированный подобным образом, выглядит точно так же, как и прежде. Или почти точно так же, за исключением некоторых мелких деталей. Но кто обращает внимание на это «почти»? Если даже кто-то что-то и заметит, то вряд ли заподозрит, что некий Сергей Иванович, к примеру, на самом деле уже не совсем Сергей Иванович, а ловкая его копия. Сам Сергей Иванович будет искренне считать, что он всегда был именно таким, как сейчас. Собственно, он таким и был. Почти таким. С той лишь разницей, что до «обработки» никакая сила не могла заставить его убить человека или передать кому-то секретную информацию. А теперь он сделает это и многое другое по первому требованию какого-то конкретного лица и даже задумываться не будет, зачем и почему он это сделал. Сделал, потому что должен был, и весь разговор.

Именно так должно было произойти и с Колесовым: сначала – выборочная «чистка мозгов», потом – конструирование новых черт личности; и вот он, Колесов, получайте обратно, – с виду такой же, да не совсем, только оболочка осталась. Хотя и думает вроде так же, и о «перепрограммировании», ясное дело, ничего не помнит, и своенравный такой же, как прежде, да только не во всем. Как всегда, любвеобильный, непостоянный, гениальный – такова уж его природа, этого без ущерба для личности не уберешь, вмиг рассыплется, как высотный дом, выстроенный без фундамента, – но в том, что касается бизнеса по штамповке совершенных машин, ни капли сомнения не испытывает, делает все, как ему говорят, да при этом считает, что это его собственные мысли и желания, что он сам так думает и всегда думал.

Катя едва слезу не пустила, давая «добро» на обработку Колесова, но понимала, что иначе нельзя, иначе коса найдет на камень и в тот же момент обломается. Тогда конец всему, не только прибыльному бизнесу.

Только вот накладочка вышла, когда работа требуется тонкая, она занимает от нескольких долгих часов до нескольких совсем уж бесконечных дней, так что волей-неволей приходится перерывы устраивать. И в первый же такой перерыв Колесов исчез. Ушел. Он даже не сбежал, сбегает тот, кто делает это осознанно, даже если не знает точно, от чего и куда бежит. А Колесова «промывка» хоть и лишила большинства человеческих качеств, некоторых навсегда, но, очевидно, всколыхнула, разбудила что-то звериное, глубоко заложенный природой инстинкт самосохранения. Вот и увел этот инстинкт Колесова подальше от «профессорской» дачи. Дверь в комнату, где он находился, даже не запиралась, так, прикрыта была. Ведь по всем прогнозам после проведенных мероприятий он должен был сидеть или лежать, бессмысленно уставясь перед собой, но никак не деру давать.

Но то ли господин Случай вмешался, то ли недоработали чего с новой методикой, только оглянуться не успели, а Колесова и след простыл. Уму непостижимо, как ему с дачи удалось выбраться. Поначалу Катя на пару с Еремой весь дом прочесали, думали, может, в угол куда забился. Потом обыскали двор и еще долго нарезали круги вокруг дачи, хотя понимали, что любимый начальник к тому времени должен быть уже где-то далеко.

Потом потянулись дни ожиданий, ведь Колесов ушел в чем был, переодевать его в плохонькую одежонку потребности не было, поэтому в голову никому не пришло. А хорошо одетый человек с умственными способностями амебы рано или поздно должен обратить на себя чье-либо внимание. Ерема ежедневно наводил справки в психиатрических клниках, благо, работа позволяла делать это без особых проблем. Однако дни шли, а новостей о Колесове не было никаких. Иногда Кате даже приходила в голову мысль, что Колесов каким-то чудесным образом сумел обмануть, обвести их вокруг пальца, а теперь затаился где-то и сидит, злорадно посмеиваясь. Разумеется, она понимала, что такой вариант совершенно невозможен: если словесной обработке, даже подкрепленной и усиленной медикаментозно, еще как-то при наличии определенных навыков и талантов можно попытаться противостоять – по крайней мере, она, Катя, рискнула бы, – то перед техническими методами обработки ничья психика не устоит.

Постепенно напряжение спало. Все пришли к единодушному выводу, что инстинкт увел Колесова в такие дали, откуда возврата нет. И тут объявился Ладыгин.

Катя не сомневалась, что реальной угрозы теперешний Колесов не представляет. Что-либо рассказать он просто не в состоянии. Но как только некоторым ответственным товарищам станет известно, в каком состоянии пребывает начальник секретного объекта – странно, что ПМ до сих пор об этом не знает; может, она не единственный его агент, который работает на два фронта, чтобы и волки сыты, и овцы целы, – сотрудников сразу же возьмут под особое наблюдение, вопросы начнут задавать неприятные. Кажется, все действительно идет к тому, что нужно в срочном порядке обрубать концы и сматываться. Но для этого надо обеспечить себе несколько спокойных дней. Так что Колесова в клинике все же придется навестить, своими глазами посмотреть, в каком он состоянии, чтобы иметь возможность просчитать самый худший вариант.

Только вот как это осуществить? А чего она, собственно, мучается? Как осуществить? Очень просто – открыто прийти в клинику. Разве не имеет права она, старший научный сотрудник лаборатории, навестить больного начальника? Откуда узнала, что Колесов в клинике? Да мало ли откуда, знакомый доктор мог вскользь упомянуть о странном пациенте. Она спросила фамилию пациента, очень удивилась и тут же побежала в клинику.

Кстати, неплохой повод поторопить события с Ладыгиным, с которым она «нечаянно» столкнется на территории клиники.

Катя взяла телефон, набрала номер.

– Потапов? Здравствуй. Извини, что разбудила. Я завтра пораньше к профессору поеду. Идейка одна есть, обсудить надо. Заодно с пациентом ему помогу. Да, сама все сделаю. У меня для профессора завтра же другое дело найдется. Ты вот что, организуй ребят для испытания «ПИ-2» сразу после планерки. Да мне командировку оформить не забудь. Сделаешь? Вот и ладушки. А я днем позвоню, справлюсь, как дела идут. Идейка? Да, интересная, тебе точно понравится. И ты спи спокойно.

Катя задумчиво подбросила трубку в руке. Вот и ладушки. А индюку Ивашевскому при следующей встрече она намекнет, что сразу семь загадочных смертей сотрудников лаборатории, которые к тому времени уже произойдут, случились, в соответствии с записями, непосредственно после испытаний нового прибора. На такую информацию ПМ просто не в состоянии будет закрыть глаза. Исследования временно приостановят, возможно, назначат внутреннее расследование. А она тем временем под шумок подготовит все необходимое для своего исчезновения и нелегального выезда за границу.

Ради этого можно будет даже «умереть», лучше всего в результате пожара, чтобы найденный труп могли опознать только по косвенным приметам. Если к семи смертям добавится восьмая, это уже никого не удивит.

Глава 18

Крутиков примчался в терапию около двенадцати с вытаращенными глазами. Приплясывая от нетерпения, он то и дело заглядывал в палату, где я занимался с пациентом, натужно пыхтел и делал мне страшные рожи.

– Извините, – не выдержав, обратился я к пациенту. – Очевидно, там произошло нечто экстраординарное, требующее моего немедленного присутствия. Сестра все остальное сделает сама. Не волнуйтесь, Верочка у нас очень опытный работник.

Веснушчатая Верочка, зардевшись от похвалы, рьяно взялась за пациента.

Я, стараясь не сорваться на бег, вылетел в коридор и напустился на Колобка:

– Ну, чего? Не томи душу, что случилось?

Глаза Колобка восторженно блестели.

– Идем скорее! – таинственно зашептал он и с бешеной скоростью покатился в психиатрическое отделение.

Тяжело дыша, он влетел в Мишкину палату, сложил на груди руки – точь-в-точь Наполеон, выигравший очередную историческую битву, – и торжественно сказал:

– Вот!

Колесов сидел на кровати в привычной неподвижно-напряженной позе и смотрел на экран телевизора.

– Что «вот»? – уточнил я.

Тезка нетерпеливо забегал по палате.

– Скажи ему что-нибудь!

– Что сказать?

– Да что хочешь! – Колобок в негодовании от моей непонятливости потряс поднятыми кверху руками, снова сцепил их на груди и уже спокойнее повторил: – Что хочешь, то и скажи. Сам увидишь.

Я подошел, встал между телевизором и Мишкой и, глядя ему в глаза, сказал:

– Ладыгин.

Колесов молчал, заинтересованно глядя то ли на меня, то ли сквозь меня на экран. Я вопросительно посмотрел на Колобка. Тот расплылся в улыбке и закивал головой так быстро, что я испугался, как бы она не оторвалась.

– Ладыгин, – повторил я не слишком уверенно.

Мишка еще несколько мгновений смотрел на меня, потом слабо улыбнулся и сказал:

– Очень приятно.

Колобок радостно и совсем несолидно взвизгнул. Чувствуя, что колени мои подгибаются, я пошарил вокруг в поисках стула. Мгновенно сориентировавшись, тезка подхватил стул, подставил его мне под задницу.

Я машинально сел. Мишка, продолжая безмятежно улыбаться, сообщил:

– Ты – друг.

– Д-друг, – потрясенно выдавил я.

– Друг – это хорошо, – доверительно сказал Колесов.

Растерявшись, я не знал, что сказать. Потом пробормотал:

– Мы в институте вместе учились, помнишь?

Мишка отрицательно покачал головой и счастливым голосом поинтересовался:

– А что такое «институт»?

– Институт – это такое заведение, в котором люди…

– Что такое «заведение»? – перебил Мишка.

Я беспомощно перевел взгляд на Крутикова. Тот расхохотался.

– Надо ему литературы притащить побольше, пусть просвещается.

– А что такое… – начал было Колесов, но замолчал и с любопытством уставился на дверь.

Я оглянулся. У входа в палату стояла Лера.

– Здравствуйте, – смущенно сказала она. – Можно, Владимир Николаевич?

Тезка радушно заулыбался.

– Заходите, Лера, прошу вас. Это же в какой-то степени ваш крестник.

Едва ли Мишка понял значение слова «крестник», но против посетительницы, робко теребившей пояс халата, он не возражал.

– Здравствуйте, – обратилась к нему Лера.

Мишка счастливо улыбнулся.

– Здравствуйте, – и тут же сообщил: – Я вас не помню.

В глазах девушки мелькнуло что-то, что заставило меня встать, извиниться и тихонько выйти в коридор. Упирающегося Крутикова я уволок с собой.

– А вы и не можете меня помнить, – услышал я голос Леры. – Вы без сознания были, когда мы вас на дороге подобрали.

Последнее, что я услышал, было Мишкино:

– А что такое…

– Женщины для Колесова – лучшая психотерапия, – шипел я Колобку, волоча его по коридору. – А своим присутствием ты смущаешь хорошую девушку.

– Ну хорошо, хорошо! Да пусти ты меня! – Колобок вырвался, гневно поправил халат, пробормотал: – Пойду пока к Савельеву загляну.

– Савельев это кто? – осведомился я на всякий случай.

– Пациент, – буркнул Колобок, потом оживился. – Шубообразная шизофрения. Знаешь, любопытный случай…

Я поморщился.

– Умоляю, избавь от подробностей. Я после твоих рассказов сплю плохо. Еще подумаю, что у меня проблемы с совестью…

Крутиков хохотнул и умчался. Я не спеша направился обратно в терапию, размышляя о том, что сейчас, возможно, решается дальнейшая судьба сразу двух человек: хорошей, но несчастной девушки Леры и Мишки Колесова – человека хорошего и счастливого, но без прошлого. Он и в настоящее-то дверь едва приоткрыл. Так пусть для него настоящее начнется с любви, каждый новорожденный имеет на это право.

Мои сентиментальные рассуждения были прерваны самым неожиданным образом. Немного в стороне нянечка объясняла высокой стройной посетительнице, как пройти в психиатрическое отделение. Задумавшись о сюрпризах, которые то и дело преподносит нам жизнь, я бы, вероятнее всего, прошел мимо. Но судьбе было угодно устроить так, чтобы дорогу стройная посетительница спросила у той самой нянечки, которая однажды уже вывела меня из задумчивости, зычно призывая Тарасова вернуться за ключами. Где следует повернуть, где подняться по ступеням или каким коридором пройти короче, нянечка поясняла так громогласно, словно призывала стать свидетелями своей правоты всех, кто на данный момент находился в здании.

Мимоходом оценив по достоинству фигуру и королевскую осанку посетительницы, в следующее мгновение, забыв обо всем, я уже бросился к ней с радостным возгласом:

– Катя!

Моя королева обернулась, больше удивленная, чем обрадованная неожиданной для обоих встречей. Мне даже показалось, что на ее прекрасном лице тенью мелькнула досада.

– А я думала, ты в терапии, – вырвалось у нее. – То есть… я не ожидала тебя здесь встретить, собиралась зайти после.

– После чего?

– Представляешь, оказывается, Колесов здесь у вас, в клинике. Я как узнала, тут же примчалась его навестить.

– В самом деле? – это дурацкое восклицание можно было трактовать как угодно, но оно давало мне время переварить услышанное и собраться с мыслями. – А… я разве тебе не говорил?

Нянечка, приоткрыв от любопытства рот, старалась не упустить из нашего разговора ни словечка.

– Вы что-то хотели? – сухо поинтересовался я. – Нет? Тогда большое спасибо. Остальное я девушке объясню сам.

Катя рассеянно проводила взглядом кипевшую от негодования нянечку, вернулась к моему вопросу:

– О Колесове? Нет, ни словечка. Так ты знал? Знал и ничегошеньки мне не сказал?

Любовь любовью, но виртуозно врать я научился еще в глубоком детстве. Так просто это умение на нет не сведешь.

– Не хотел тебя расстраивать, – на меня накатило вдохновение. – Да он недавно здесь. И, ты знаешь, в ужасном состоянии. Я его едва узнал.

Катя прикрыла рот ладошкой. Хотел бы я знать, играла она или была в этот момент искренна?

– Настолько ужасном?! Я должна на него посмотреть! Мы все так переживаем!

Ага, уже появились «мы». Я поломал голову, но каких-либо более существенных выводов из «мы» сделать не смог. Но на всякий случай быстро сказал:

– Я только что там был. К нему сейчас нельзя. Никого из посетителей не допускают. Разве что меня, но ведь я сам врач.

– Да что с ним такое? Почему в психиатрическом?

Ну, знаете! Катя совершенно сбила меня с толку. Если она сейчас играла, то великолепно. На всякий случай я решил придерживаться правды.

– Как бы тебе это сказать… Только ты не расстраивайся, хорошо? – Катя в ответ только напряженно кивнула. – Он, понимаешь ли, совсем ничего не помнит и ничего не соображает.

– Совсем-совсем?

– Абсолютно, – мрачно подтвердил я.

Катя потерянно покачала головой, горько сказала:

– Но это же ужасно…

– Да, – я тяжело вздохнул, – ужасно.

Тут Катя сделала вещь, которую я от нее никак не ожидал, – она прильнула ко мне и дрогнувшим голосом пробормотала:

– Ах, Володечка, мне так страшно.

Вот тебе и стерва, редкостная и опасная. Просто испуганная девочка, которую мне тут же захотелось защитить от всех возможных и невозможных напастей. Я осторожно, как нечто хрупкое и драгоценное, прижал ее к себе, нежно погладил по спине.

– Ну чего ты испугалась, девочка моя? Ничего не бойся, я рядом. Все будет замечательно, вот увидишь. Все будет просто замечательно.

Катя мягко отстранилась, заглянула мне в глаза, с надеждой спросила:

– Ты так думаешь?

– Да, я так думаю, – ответил я твердо. Спроси она сейчас, могу ли я переставить статую Свободы поближе к ее дому, я бы, не задумываясь, ответил: «Да, я могу».

Но спросила она, к сожалению, совсем о другом.

– Давай я заеду за тобой после работы?

– Конечно, – ответил я, – заезжай.

– Ты ведь освободишься в два?

Ее теплое, нежное дыхание щекотало ухо, мир вокруг постепенно терял очертания. «Поплыл клиент, – внезапно вспомнились насмешливые слова Чехова. – Очень мне это напоминает классическую «медовую ловушку». Воображаемый полковник хитро прищурился. Я мысленно послал его к черту, он тотчас исчез, погрозив на прощание кулаком.

Запах Катиных волос вызывал легкое головокружение. Я поцеловал их, произнес:

– Да, девочка моя, я освобожусь в два.

– Тогда в два я буду ждать у ворот, хорошо?

– Это замечательно. Но лучше в начале третьего, – добавил я машинально. Какая-то извилина в моем мозгу все же продолжала свой нелегкий труд.

– И мы поедем за город, на дачу, да?

– Да, мы поедем на дачу, – пробормотал я, прижимая Катю к себе еще крепче. – А зачем на дачу?

Спросил я не потому, что мне было интересно услышать ответ. Просто хотелось, чтобы Катин чудесный голос звучал снова и снова.

– Там красиво и тихо. И нам никто не будет мешать.

Нам и так никто не может помешать, хотел сказать я, но промолчал. Я был счастлив.

Катя легонько потерлась виском о мой подбородок, деликатно высвободилась, улыбнулась:

– Я пойду? Тебе ведь работать надо.

Действительно, меня ждала работа.

– Хорошо, – сказал я. – То есть плохо, конечно, что уходишь. Но мы ведь скоро увидимся?

– Конечно, – она рассмеялась своим чудесным жемчужным смехом. – У ворот в начале третьего.

Катя прикоснулась теплой ладонью к моей щеке и ушла.

Не знаю, сколько я так простоял, глядя ей вслед, когда услышал удивленный возглас:

– Долог же путь в терапию!

Я обернулся, рассеянно сказал:

– А, Крутиков, здорово, тезка.

Колобок рассмеялся.

– Давно не виделись, – он обошел меня вокруг, поинтересовался: – Ты что, с духами тут общаешься?

Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в идиотскую улыбку.

– Катя приходила.

– Где? Куда? – заволновался Колобок.

– Сюда. Только что. А может, не только что, а немного раньше.

– Ты уверен? Я имею в виду, тебе не показалось?

Было очень смешно смотреть сверху вниз на его обеспокоенную физиономию. Поэтому я даже не обиделся, хотя посчитал нужным спросить:

– Я что, по-твоему, похож на сумасшедшего?

– Честно говоря, сейчас – даже очень, – признался Колобок. – Пойдем чаю выпьем.

– Не могу, мне надо работать, – сказал я машинально.

– Да какой из тебя сейчас работник, – Колобок вздохнул. – Прав был Чехов.

– Это насчет чего же? – заинтересовался я.

Тезка пренебрежительно дернул плечами.

– Да так. Валенок ты, Ладыгин.

– Кто?! Я?!

Спешащая куда-то сестричка удивленно оглянулась. Я понизил голос и процедил:

– Как говорит твой приятель Чехов, за базаром следи, а то ведь я нервный.

– Ну вот это другое дело! – Колобок облегченно рассмеялся. – А теперь пойдем чай пить?

Чай мы попили, но только после того, как я убедился, что мои пациенты чувствуют себя ничуть не хуже, чем полчаса назад.

Моя эйфория по поводу Катиного визита прошла окончательно, уступив место безрадостным размышлениям и профилактическому самобичеванию.

– Она меня на дачу пригласила, – поделился я. – Как думаешь, не на профессорскую?

– Не исключаю такой возможности. Эх, с Чеховым бы неплохо посоветоваться.

– Да где его искать? Он сейчас небось в аэропорту торчит, любимую женушку дожидается.

– И что? Хочешь сказать, в аэропорту мобильные телефоны не работают?

– А черт их знает, вроде должны. У меня телефон стационарный, я его с собой таскать не пробовал.

Номер мобильного телефона, временно переданный в пользование полковника каким-то старым школьным приятелем, он нам, разумеется, сообщил и даже собственноручно записал на блокнотном листе, правда одном на двоих. Вот только по номеру, который мы набирали через каждые десять-пятнадцать минут, никто не отвечал.

Так как листок с номером, к несчастью, Чехов вручил мне, Колобок высказал предположение, что я как человек, известный своим пренебрежительным отношением к подобным мелочам, вполне мог вместо записки с телефоном Чехова выудить из кармана какую-нибудь другую. Я поворчал, что только Чехов мог написать номер и не указать при этом, кому он принадлежит, а лично я такой дурной привычки не имею. Но все равно добросовестно перерыл все карманы, потряс, а затем и перелистал записную книжку. Листочков со всевозможными телефонными номерами и даже адресами обнаружилось при этом великое множество, но действительно ни одного безымянного. Я, естественно, в долгу не остался и предложил на всякий случай вывернуть также карманы Крутикова. Наконец мы решили прекратить бессмысленные поиски, а остановиться на том, что листок с безымянным телефонным номером и есть тот, который записал Чехов.

Телефон в квартире Чехова тоже упорно молчал.

– Может, рейс задержали? – уныло предположил я. – Хотя мы и не знаем точно, во сколько он…

– Рано или поздно появится, – убежденно сказал Колобок. – Не в гостиницу же он жену повезет.

До чего полковник договорился со своим школьным приятелем – черт его знает. Думать о том, что что-то у него пошло не так, очень не хотелось. Поэтому еще некоторое время мы усиленно муссировали самые нелепые, но безобидные, с нашей точки зрения, причины молчания обоих телефонов Чехова.

Наконец Колобок решительно заявил, что нет смысла воду в ступе толочь, и потопал радоваться успехам Колесова. Обратно он примчался без десяти два.

– Ну что?

Я покачал головой.

– Не дозвонился.

– Я тоже, – вздохнул Колобок. – Как бы не напортить чего этим «компетентным». Может, тебе здесь пока побыть? Позвонишь охранникам, попросишь передать Кате, что немного задержишься, покрутишься в клинике. А я сгоняю домой, дождусь Чехова.

– А если Чехов заявится не скоро, а Катя к тому времени уедет?

– Ну и черт с ней, пусть себе едет. Позвонишь, как раньше договорились, извинишься.

– Нет, неудобно как-то. И что, если она, чего доброго, сама сюда придет?

Колобок, ни мгновения не колеблясь, проронил:

– Тогда нам лучше попрощаться сейчас.

– Иди ты! – возмутился я.

– Да я-то пойду. А вот ты что делать будешь?

– На дачу поеду. По-моему, такую возможность упускать нельзя. Нам нужны доказательства? Нужны. Вот я их и добуду, может быть, Тарасова там найду или еще чего поинтереснее.

– Я бы, на твоем месте, этого не делал. Испортить все можешь. Или с приятелем своим в соседней палате оказаться – это в лучшем случае, если мы тебя потом найдем.

Я неожиданно взорвался, очевидно, сказалось напряжение последних дней.

– Легко вам рассуждать – преступники, доказательства… А я не могу так больше! Понимаешь ты это или нет? Я просто хочу все выяснить, сам для себя выяснить, понимаешь? А если со мной на этой даче чертовой что случится – вот вам и недостающие доказательства будут. По крайней мере, узнаете, где профессорская дача находится. Но я так больше не могу! Понимаешь?

Колобок ошарашенно помолчал, потом пробормотал:

– Кажется, понимаю.

– Ну а если понимаешь, так давай от этого и плясать будем, – выплеснув накопившиеся эмоции, я уже немного успокоился, хотя легче особенно не стало. – Давай сделаем так. Я сейчас выйду, ты за мной. Но только до КП. Запишешь номер машины, на которой Катя приедет, и при первой же возможности передашь его полковнику. Пускай координирует со своим школьным приятелем.

– Ага, а вы тем временем в другую машину пересядете.

Я почесал затылок.

– Да, не дело. Тогда так. Ловишь тачку и едешь за нами. Только подальше держись, чтобы не заметно было. Как на место прибудем, мчись к ближайшему телефону и звони Чехову.

– Это уже лучше, – Колобок воодушевился. – Во всяком случае, будет известно, где твое тело искать.

– Чего ты каркаешь? – возмутился я. – Если такой умный, подскажи что-нибудь. Мне главное – до вашего прихода продержаться, если что.

О том, что именно может произойти, мы больше вслух не заговаривали, предпочитая формулировать возможные неприятности расплывчатым «если что».

– Можно ей таблеток подсунуть каких-нибудь, – подумав, предложил Колобок. – Снотворное, например.

– И как я это сделаю? Таблетками кусок колбасы нашпигую? Она же не собачка.

– Да, вряд ли получится. К тому же дожидаться придется, пока снотворное сработает. Нет, тут надо что-то посерьезнее. Погоди-ка! Я к себе сбегаю.

Колобок умчался. Вернулся он на удивление быстро, наверное, мчался по коридорам, как ошпаренный. Я прислушался, обеспокоившись, как бы кто-нибудь, видевший Колобка, не решил, что в клинике пожар. Но тревожных криков слышно пока не было.

Издав ликующий вопль, Колобок выложил передо мной маленькую ампулку с прозрачным содержимым.

– Что за зелье? – поинтересовался я, пытаясь разглядеть мелкую, местами стершуюся надпись.

– Одно ударное средство. Иногда против особо буйных применяем. Действует почти мгновенно и наповал.

– Любопытно… Ты что же, предлагаешь сделать Кате инъекцию?

Колобок растерялся.

– Об этом я как-то не подумал. Но можно попробовать влить во что-нибудь, в кофе там или чай. В алкоголь не рекомендую, реакция может быть непредсказуемой.

– А сработает?

– Черт его знает, – признался Колобок. – Сам ни разу не пробовал. Надеюсь. Но, самое главное, запомни – не позволяй сбить себя с толку, разделяй свои мысли и те, которые тебе могут навязывать. Я не знаю, чем и как они могут обрабатывать своих «клиентов», но сначала обязательно попытаются подавить волю, потом, скорее всего, вызвать сильное чувство, разрушающе действующее на психику, – страх, панику, тоску или что-то в этом роде.

– Крутиков, – попросил я, – не пугай меня. Я пока еще только на свидание с девушкой собираюсь, а не в психотронный ад. Между прочим, один мой друг, боксер, говорит, что страх – это союзник сильного, но враг слабого. Сильного он предупреждает об опасности, слабого ведет к поражению.

– Твой друг – мудрый человек. Только он имел в виду страх конкретный, а не животный ужас, который охватывает тебя вдруг и непонятно почему. И я тебя не пугаю, а советую, как вести себя в ситуации «если что». Короче, так: если почувствуешь страх – тверди себе, какой ты смелый парень, если тоску – не забывай, что на самом деле жизнь прекрасна и удивительна.

– Понятно. В общем и целом, твой пространный совет сводится к следующему: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Напрасно иронизируешь. В данном случае не совсем так, – скривился Крутиков. – Если тебя начнут всерьез обрабатывать, медикаменты и примочки всякие технические использовать, то самая крепкая психика долго не выдержит. Немного побарахтаешься – и привет родителям.

Я подскочил, сунул ампулку в карман рубашки.

– Так, хватит! Умеешь ты успокоить! Я лучше сам на месте разберусь. Может, мне шашлык с коньяком предложат, а не эти твои штучки. Но вы на всякий случай все же не задерживайтесь…

* * *

В основном визит в больницу можно было считать удачным. Правда, Ладыгин появился совершенно неожиданно, из-за чего Кате тоже не удалось добраться до палаты Колесова. А Редькину ведь тоже Ладыгин помешал, вспомнила Катя. Тарасов должен был ввести Колесову психоактивный препарат, который вызвал бы у пациента вспышку сильнейшей агрессии, направленной как на окружающих, так и на себя самого. Но психиатр не смог сделать инъекцию, потому что в палате крутился какой-то тип из терапии. Уж не Ладыгин ли это был? В таком случае Колесову безумно повезло с ангелом-хранителем.

Катя улыбнулась, вспомнив, как Ладыгин нежно прижал ее к себе и сказал: «Ничего не бойся, я рядом». Ей даже не пришлось притворяться. Чувство, которое Катя испытала в этот момент, было незнакомым, сильным и волнующим. Впервые в жизни – разве что глубокое детство было здесь исключением – она испытала мгновения счастья и умиротворенности.

Увы, искренность чувств Ладыгина по отношению к ней на деле могла оказаться не более как притворством, иллюзией. Она хороший психиатр, но, к сожалению, не умеет предсказывать будущее и читать мысли. Катя ясно осознавала, что Ладыгин в чем-то водил ее за нос. Но вот в чем именно – в отношении Колесова или ее самой, определить затруднялась. А потому отогнала прочь неуместные сентиментальные фантазии и предложила поездку на дачу.

Дача – по сути загородный двухэтажный дом, являющийся нелегальным филиалом лаборатории, – к приему дорогого гостя была практически готова.

Большинство помещений на даче убирала женщина, жившая неподалеку, – замкнутое немногословное существо, сторонящееся людей, как огня. В некоторых из помещений наводили порядок поочередно Ерема, Четверкин, Потапов и сама Катя. Остальные о существовании «филиала» знали, но ни разу там не были. Даже Сергей, если ему доводилось привозить на дачу Катю, внутрь никогда не допускался, а коротал время в комфортабельной пристройке. При этом все, кроме посвященных, искренне верили, что некий гениальный профессор существует на самом деле. Этот «черный гений», практически в одиночку штампующий совершенные «машины», вызывал у сотрудников плохо скрываемый страх. «Профессор» активно и без стеснения пользовался новейшими разработками лаборатории, но своими собственными знаниями с партнерами по бизнесу предпочитал не делиться.

В действительности же никакого профессора не существовало и в помине, хотя некоторые сотрудники считали его не только создателем биомашин, но в том числе и организатором всего бизнеса. А легенда «черного гения» возникла, когда отвратительный Редькин стал проявлять настойчивое стремление попасть на дачу во что бы то ни стало. Тогда народу явили нервного старикашку с горящими, как уголья, глазами. Старикашка был психиатром, правда, не профессором, а кандидатом наук и в свое время тоже занимался вопросами психотроники. Ведомый амбициями и профессиональным любопытством, старикашка разыграл перед публикой великолепное представление, после которого у народа отпало всякое желание встречаться с профессором еще раз. В обмен на это шоу старикашке была обещана экскурсия в загородный филиал. Экскурсия состоялась, а установленные на даче приборы и ряд психотропных препаратов любознательный психиатр смог не только пощупать, понюхать и внимательно рассмотреть, но также испытать их замечательное действие на себе.

С первого, даже самого пристального взгляда на даче ничто не говорило о том, что за деятельность там ведется. Некоторое недоумение могли вызвать помещения, запертые на кодовые замки, но мало ли какие причуды могли быть у хозяев дачи. Кроме того, Катя не собиралась позволять Ладыгину бродить по даче без ее присмотра. Вполне возможно, что сразу по приезде они отправятся в правое – жилое – крыло, а покинув его, сядут в машину и спокойно отправятся по домам.

К тому моменту, когда Катя вышла за ворота клиники, Сергей уже должен был доставить Тарасова домой. Катя села в машину, проехала несколько кварталов, чтобы не мозолить глаза охране и персоналу, остановилась у обочины и вынула телефон.

По мере того, как она слушала, лицо ее приобретало все более жесткое выражение. Хотелось бы верить, что инцидент, произошедший в квартире Тарасова, не имел к Ладыгину ровным счетом никакого отношения. Однако иллюзия рая вдвоем под гавайским ласковым солнцем скукоживалась и хирела на глазах.

Глава 19

Пока я предъявлял дотошному охраннику пропуск, а потом ворковал с Катей, Колобок улучил момент, проскользнул мимо нас – я увидел его мелькнувшую спину – и поймал машину, хозяин которой готов был следовать куда угодно и за кем угодно, лишь бы это занятие достойно оплачивалось. Между делом тезка еще успел стрельнуть у кого-то из коллег некоторую сумму денег, а также позвонить соседке, у которой были запасные ключи от его квартиры, с просьбой посидеть на телефоне на случай важного звонка. Чехову, если бы он позвонил или заявился лично, следовало передать короткую фразу: «Не отходи от телефона». Но это все я узнал уже позже.

Катя ждала меня, как и обещала, у ворот, прохаживаясь около «Волги» серого цвета. На этот раз она была одета в узкие синие джинсы, плотно обтягивающие стройные длинные ноги, и легкую голубую рубашку. Увидев ее, я на мгновение остановился, затаив дыхание. Сколько раз я видел эту женщину, столько раз влюблялся в нее заново, отчаянно и безвозвратно.

«Братец» на этот раз Катю не сопровождал, что меня, впрочем, нисколько не огорчило.

Машину Катя водила великолепно. Впрочем, великолепно она делала все. Хоть я плавал, как всегда в ее присутствии, в любовном тумане, но время от времени все же вспоминал о Колобке и тогда по Катиному лицу пытался угадать, заметила ли она преследующую нас машину или нет. Но водитель Колобку, очевидно, попался хороший, в подобных делах опытный. А может, Катя что-то и заметила, но не показывала виду. Во всяком случае, иногда я замечал на себе ее пристальный и немного задумчивый взгляд.

Не исключал я и такой вариант, что Колобок прошляпил нас на каком-нибудь повороте, поэтому изо всех сил пытался запоминать дорогу. Это у меня получалось из рук вон плохо, как только Катя со мной заговаривала, только что замеченная примета немедленно вылетала из головы. Случайно застряло только то, что сначала мы долго ехали по Каширскому шоссе, совсем уже за городом свернули то ли направо, то ли в другую сторону, миновали населенный пункт с каким-то смешным названием, а еще через несколько километров подъехали к поселку с симпатичными, далеко отстоящими друг от друга коттеджами.

Около одного из таких коттеджей мы и остановились. Точнее, остановка заняла достаточно много времени. Катя долго колдовала с замком на узкой металлической калитке, скрылась во дворе – замок калитки при этом с лязганьем снова защелкнулся – и уже изнутри отперла ворота.

Входная дверь, как и ворота, по своей неприступности могли сделать честь любой средневековой крепости. Вокруг двухэтажного дома, за исключением небольшого пятачка перед воротами, росли садовые деревья. Вся трава между ними была аккуратно скошена. Ни цветов, ни прочих привычных глазу принадлежностей дачного двора нигде не наблюдалось. Впечатление складывалось такое, словно я смотрел не на частный сад, а на аккуратный дворик какого-нибудь учреждения.

Вопросов лишних я не задавал, но головой крутил с любопытством и во все стороны. Поэтому Катя посчитала нужным предупредить, что хозяева дачи – люди с причудами и повышенной подозрительностью, так что я могу не удивляться, если увижу здесь что-нибудь странное.

– Хорошо, – сказал я, – удивляться ничему не буду.

Вслед за Катей я вошел внутрь дома и тут же удивился. Дверь со двора вела прямо в просторную, с высоким потолком комнату, аскетично обставленную немногочисленной мебелью. В комнате, кроме входной, было две обычных двери: одна вела налево, другая – направо. Правая дверь выглядела вполне обыденно, а вот на ту, что находилась слева, так и хотелось повесить табличку «Посторонним вход воспрещен», настолько она напоминала вход в какое-нибудь банковское помещение.

Кожей чувствуя на себе внимательный взгляд Кати, я довольно равнодушно произнес:

– Здесь симпатично.

– Я же говорила, тебе понравится, – обрадовалась она. – Пойдем, нам сюда.

Ключом, почему-то торчавшим в замочной скважине, она открыла правую дверь, и мы оказались в обычном коридоре, по обеим сторонам которого находились две комнаты, кухня и санузел.

– Ого, – сказал я, – дача с удобствами.

Катя улыбнулась.

– При желании это сейчас не проблема, – она распахнула пошире дверь в одну из комнат, при ближайшем рассмотрении оказавшейся небольшой спальней. – Или хочешь сначала принять душ?

Сколько времени мы провели в этой уютной спаленке, я не знаю – может, час, может, год. Хотелось мне только одного – чтобы мир вокруг на какое-то время немножко исчез.

К несчастью, это было невозможно. Внезапно я вспомнил, что в любой момент мог заявиться Колобок в сопровождении Чехова. Как будет вести себя непредсказуемый полковник, столкнувшись с препятствиями в виде прочных высоких ворот и не менее прочной двери, я не знал – может, попытается обойти, а может, подложит взрывчатку, чтобы не мучиться.

Я сел на диване, напряженно вслушиваясь в тишину дома. Мысль о возможных посетителях оказалась пресловутой ложкой дегтя в бочке с ароматным липовым медом. Надо бы подать им какой-нибудь знак, что со мной все в полном порядке, я бодр, здоров, в здравом уме и видеть их здесь не желаю.

– Чего-нибудь хочешь? – Катя провела пальчиком по моей спине.

– Тебя, – честно признался я. – И немножко – кофе. Если можно.

Катя рассмеялась.

– Можно. Здесь все можно.

Последняя фраза, прозвучавшая несколько странно и двусмысленно, немедленно напомнила мне, по какой причине и с какой целью я, собственно, оказался на этой даче.

Я непроизвольно поежился, но Катя этого не заметила. Она уже шла на кухню, подхватив на ходу рубашку. Спальня после ее ухода сразу опустела и превратилась просто в комнату, точнее, одну из комнат на чужой даче. Я натянул плавки и, шлепая босыми ногами по прохладному деревянному, как и положено на даче, полу, направился вслед за Катей.

Рубашку она надела, но не застегнула. Но не для того, чтобы выглядеть более соблазнительной, а просто потому, что не было необходимости – температура в помещениях сохранялась ниже, чем на улице, но не настолько, чтобы озябнуть. Возможно, где-то стоял бесшумно работающий кондиционер, поддерживающий комфортную для обитателей дачи температуру. Хотя лично меня данный вопрос волновал мало.

Катя тихонько мурлыкала популярный шлягер, пританцовывая босыми ногами в такт музыке. Одной рукой она придерживала турку, другой время от времени помешивала кофе, в перерывах используя чайную ложечку в качестве дирижерской палочки. Легкая ткань рубашки взлетала в воздух при малейшем ее движении.

Заметив меня, Катя вздрогнула, отчего немного кофе выплеснулось на плиту, засмеялась:

– Предпочитаешь подкрадываться незаметно?

Я подошел, обнял ее за талию.

– Напугал тебя? Извини.

– Момент… – Катя ловко подхватила турку, не дав густой пене подняться слишком высоко, возвестила: – Кофе готов, граф. Пойдемте в комнаты?

Высвободившись из моих объятий, она отыскала поднос, поставила на него турку и маленькие чашечки.

– Пойдем, – я с наслаждением наблюдал за ее изящными движениями. – А почему ты называешь меня графом?

– Отца своего я почти не помню, – подхватив со стола поднос, Катя скользящей походкой направилась в комнату. Такую походку можно иметь, если только не одно поколение предков по материнской линии носило на голове изящные сосуды, доверху наполненные водой. – Но когда я была совсем крошкой, помню, как он называл меня «маленькой графиней». Тогда я, правда, не понимала этого слова, поэтому, наверное, и запомнила. А если я – графиня, значит, ты – граф.

Это трогательное детское воспоминание всколыхнуло во мне чувство вины, заставило заныть сердце. Катя счастливо рассмеялась, отчего мне стало еще тоскливее. Сейчас или никогда, подумал я. Сейчас или никогда. Или в ближайшие несколько минут мы расставим все точки над «i», или я никогда больше не смогу решиться на это. Оставлю все как есть. Пусть даже моя красавица окажется исчадием ада, слова не скажу против. Если в психотронном аду, картину которого, не скупясь на краски, мне живописал Колобок, всегда так, это место меня вполне устраивает.

Катя поставила поднос на столик, наполнила чашки и забралась на диван. Смеясь сказала:

– Идем же!

Мне показалось, что Катя заметила охватившее меня напряжение, но упорно продолжала делать вид, что ничего не происходит. Словно пыталась отсрочить неприятный и непредсказуемый для обоих разговор, спрятаться от реальности за беззаботным смехом и болтовней. Так маленький ребенок закрывает ладошками глаза, искренне веря, что его в данный момент тоже никто не видит. Сейчас или никогда.

– Катя… – мой голос прозвучал хрипло.

Она посмотрела на меня, на мгновение будто оцепенела. Потом тряхнула головой, рассмеявшись, поцеловала мое плечо и потянулась за кофе.

Но в этот, первый, короткий миг я увидел в ее глазах такую невыразимую, невозможную тоску, что понял – обратного пути для нас нет. И Катя это тоже знает, потому и не торопится начать разговор. Будто хрустальный дворец, который мы возвели совместными усилиями, рассыпался в этот миг, поставив нас лицом к лицу с жестокой реальностью.

Кофе мы выпили молча. Катя взяла мою чашку, поставила на столик. Потом порывисто прильнула ко мне, крепко прижалась. Я обнял ее за плечи, на всякий случай кашлянул, сказал:

– Катя? – голос звучал вполне нормально, впервые за время нашего общения я чувствовал себя спокойно и уверенно.

Она молча ждала.

– Поговорим? – спросил я.

– Поговорим. О чем?

Понятно, начать должен был я. Только вот с чего?

– Например, о Мишке Колесове.

– Колесова жаль, – согласилась Катя.

Я несколько растерялся. Человек прямолинейный, я не привык играть в кошки-мышки, а потому для начала задал давно мучивший меня вопрос:

– У вас с ним что-нибудь было?

Катя, очевидно, была готова услышать все, что угодно, но только не идиотский вопрос любовника-ревнивца. Она звонко расхохоталась, легонько шлепнула меня по голому животу. Все еще смеясь, высвободилась, легла на спину.

– Это все, что ты хотел спросить?

– Нет, – признался я.

– Не было, – ответила Катя и замолчала.

Но теперь была ее очередь, поэтому после небольшой паузы она спокойно, даже как-то равнодушно, словно просто следовала правилам игры, поинтересовалась:

– А должно было?

– Он твой начальник.

Катя помолчала. Я напряженно ждал, что она ответит.

– И что из того?

Действительно, что из того? Она никогда не отрицала, что работает в лаборатории Колесова. Мы просто об этом не заговаривали. Я подумал, что мы пробираемся к истине осторожно, будто передвигаемся по болоту и вынуждены перескакивать с кочки на кочку, чтобы не угодить в трясину.

– В общем-то ничего. Просто я подумал, что каждый день общаетесь, он твой телефон дал – мало ли что. А чем ваша лаборатория занимается? – рискнул я перескочить на следующую кочку.

Катя потянулась, перевернулась на живот, насмешливо поинтересовалась:

– А Колесов тебе об этом не говорил?

Я мысленно чертыхнулся. Далеко же мы продвинулись.

– В самых общих чертах.

– В таком случае, – Катя помолчала, как бы раздумывая, а стоит ли вообще продолжать дальше, – он должен был сказать тебе, по крайней мере намекнуть, что деятельность лаборатории засекречена. И болтать об этом – ни-ни.

Вот так вот. Беседа зашла в тупик. Катя негромко рассмеялась. По моему, словесная игра доставляла ей определенное удовольствие. Я молчал, не зная, куда двигаться дальше. Потом закрыл глаза и шагнул наобум.

– Мне известно достаточно о характере вашей деятельности.

Катя грустно вздохнула, села.

– Если бы ты знал, как мне все это надоело. Эта работа… Иногда такие чудовищные вещи делать приходится.

– Как, например, с Поповым?

Катя криво усмехнулась, спрашивать, кто такой Попов, не стала, а вместо этого внезапно предложила:

– Давай уедем? Куда-нибудь к черту на кулички, подальше от всего этого. Денег у меня полно, на всю жизнь хватит. Уедем, а?

Особой надежды в ее голосе не чувствовалось.

– Интересно, – я уже не в силах был остановиться. – Вам так хорошо государство платит? Или другие заказчики на затраты не скупятся? Интересно, во сколько обходится деловому человеку… гм… «продукт» вашей деятельности?

В Катиных глазах мелькнули уже знакомые мне огоньки, а на губах заиграла хищная улыбка.

Кажется, несколько увлекшись, я только что подписал свой собственный приговор. За что боролись, как говорится, на то и напоролись. Н-да, накладочка вышла. Маленькое, но крайне досадное недоразумение. Мы молча смотрели друг на друга. Говорить было не обязательно. Зачем воздух зря сотрясать? Все понятно и без слов.

– Выпьем еще кофе? – попросил я. Разве приговоренному не положено последнее желание?

– Я не против, – огоньки в глазах Кати чуть угасли. Последнее желание, очевидно, не исключалось правилами игры.

Катя сделала движение подняться. Я нежно погладил ее руку.

– Я сам, если ты не возражаешь.

– Хорошо.

Я надел рубашку, пояснил:

– Прохладно что-то стало.

Катя понимающе улыбнулась.

– Кофе в шкафчике справа, – сказала она. – Сахар там же.

Взяв поднос с чашками, я пошел на кухню. Первым делом плеснул холодной водой на лицо, потом взялся за кофе.

Кофе уже был готов, а я все никак не мог решиться. Вынул из кармана ампулку, посмотрел ее на свет. Наверное, пора. Интересно, сработает или нет? Вполне возможно, что лично я этого уже не узнаю. Я выглянул из кухни – коридор был пуст, а из спальни не доносилось ни звука. Вернулся обратно, разлил кофе в чашки. Кофе был чертовски горячим, а учитывая, что содержимое ампулы предназначалось для внутривенного введения… А, была не была. Одну чашку я отставил на край подноса и надломил ампулу…

– Кофе готов, графиня.

Катя села, вскользь улыбнулась моей шутке, посмотрела на поднос. Я испугался, что она выберет другую чашку, без «добавки», поэтому взял ее сам и сделал глоток. Рука Кати на мгновение замерла, потом потянулась к оставшейся на подносе чашке.

Я поставил поднос на столик, осторожно, чтобы не расплескать обжигающий напиток, сел на диван, искоса наблюдая, как Катя подносит чашку к губам.

Она сделала небольшой глоточек, подумала и одобрила:

– Как раз на мой вкус. Крепкий и горький.

Мой кофе горьким не был. Во всяком случае, не настолько, чтобы об этом стоило упоминать.

Катя выпила зелье до дна, закурила тонкую сигарету. Минуты шли, но ничего не происходило. Я вздохнул. Во всяком случае, будет известно, где искать мое тело.

Катя расценила мой вздох по своему.

– Ну что, пойдем? – она затушила сигарету, запахнула рубашку.

– Куда? – спросил я на всякий случай.

– Покажу кое-что.

– Пойдем, – сказал я.

А что мне еще оставалось? Мысль о том, что можно применить силу, показалась нелепой и не нашла в душе достойного отклика. Выбраться из дачи я мог, в общем-то, без труда. Мог даже при желании связать Катю по рукам и ногам, все тут обшарить и, возможно, даже найти какой-нибудь компромат. А дальше что? В том-то и дело, что ничего определенного. Кроме того… Это была своего рода дуэль, столкновение характеров, мировоззрений, жизненных ценностей. И дуэль эту следовало довести до логического завершения сейчас.

Мы вышли в комнату с высоким потолком, подошли к двери с противоположной стороны.

Я щелкнул пальцем по кодовому замку, небрежно поинтересовался:

– Там, надо полагать, у профессора рабочий кабинет?

– Так ты и о профессоре знаешь? – усмехнулась Катя, быстро, ни разу не запнувшись, набрала цифровой код.

– Прошу вас, граф.

Она с усилием толкнула тяжелую дверь, та приоткрылась лишь наполовину. За дверью тянулся еще один коридор, но этот был тускло освещен и мысли навевал не очень приятные.

«И – привет родителям», – всплыли в памяти мрачные пророчества Колобка. Что я, черт возьми, делаю? Надо быть полным кретином, чтобы добровольно совать голову в петлю, даже если затягивать ее будут такие нежные ласковые ручки.

– Знаешь, – я попятился, – что-то мне расхотелось дачные достопримечательности смотреть.

Я ожидал, что Катя начнет меня ласково уговаривать или будет угрожать, уж не знаю чем именно, попытается втолкнуть меня внутрь, захлопнуть дверь так, чтобы самой при этом остаться снаружи, или сделает что-нибудь еще в этом роде. Но она только ласково рассмеялась и хлопнула меня по плечу. Точнее, это мне показалось, что хлопнула, хотя хлопок получился довольно чувствительным. Только после этого ободряющего хлопка я почему-то мгновенно провалился в черноту.

Когда я очнулся, то немедленно обнаружил, что не в состоянии пошевелить ни руками, ни ногами. Даже голову повернуть не мог. Связали, замуровали, похоронили заживо – обожгла меня ледяным ужасом бредовая мысль. Но где-то что-то негромко звякало, булькало, знакомо пахло медикаментами. Мне тут же слегка полегчало, и я рискнул открыть глаза.

Прямо перед собой, правда, на некотором расстоянии, я увидел стену, сверкавшую больничной белизной, и такую же белую дверь. Вдоль правой стены стоял стеклянный шкафчик, какой обычно используют для хранения медикаментов, длинный стол и что-то еще. Что именно, разглядеть мне не удалось, так как голова поворачиваться не желала, судя по ощущениям, лоб был перехвачен чем-то металлическим, что, в свою очередь, накрепко соединялось с жестким подголовником.

Около стола, беззаботно мурлыча какой-то мотивчик, стояла Катя. Мне сразу же вспомнилось, как она, напевая что-то такое же легкомысленное, варила на кухне кофе. Только сейчас на ней был надет белый халат, а дирижировала она не чайной ложечкой, а упаковкой с одноразовым шприцем. Да и я глазел на свое сокровище не через дверь уютной кухоньки, а из недр жесткого кресла, к которому был в буквальном смысле прикован, – опустив глаза так, что стало больно, я различил широкие металлические штуковины, прочно удерживающие запястья на подлокотниках «трона».

Я скосил глаза на Катю. Что она мне, интересно, вколола? Может, то же «убойное средство», что я ей в кофе подмешал? Только вот с ней в отличие от меня все в полном порядке. Надо будет сказать Крутикову, что при пероральном введении, во всяком случае в смеси с черным кофе, его препарат, увы, не действует. Обязательно скажу. Если не забуду. Эта мысль показалась мне такой забавной, что я даже рассмеялся.

– Проснулся, заинька, – Катя повернулась, нежно улыбаясь. – Пришлось тебя ненадолго выключить, терпеть не могу спорить, а ты заартачиться вздумал. Извини, что не предупредила.

– Не называй меня зайцем, – буркнул я. – Не люблю я этого.

Катины брови удивленно поползли вверх, но в следующую секунду она весело фыркнула и вернулась к прерванному занятию, бросив через плечо:

– Мне нравится, когда ты остришь. Пожалуй, это качество следует оставить.

Что именно она там делает, видно мне не было. Очень хотелось встать, подойти и заглянуть ей через плечо. По понятным причинам осуществить этого я не мог, всего-то и оставалось, что смирно сидеть, вслушиваться в доносившиеся звуки и терпеливо дожидаться своей участи. Но как раз терпения мне всегда недоставало.

– Что ты собираешься со мной делать? – поинтересовался я. Не то чтобы надеялся услышать честный ответ, но мне чертовски не хотелось сидеть вот так, молча.

– Обещаю, скоро ты все узнаешь, – Катя подошла, заботливо поправила тонкие проводочки, прикрепленные не то к обручу на моей голове, не то прямо к вискам; сложно сказать, но кожа на висках слегка зудела и казалась натянутой. – Потерпи еще немного. Минут пять еще подождать надо, потом начнем.

Она прошла мне за спину, чем-то там пощелкала и вернулась к столу, по пути нежно мне улыбнувшись и поцеловав в губы.

– Надеюсь, этот поцелуй не был прощальным, – пробормотал я.

– Ну что ты, дорогой, может, я тебя еще с собой возьму. Очень скоро ты станешь более сговорчивым. Избавишься от своей чрезмерной чувствительности, альтруистических и прочих глупостей…

Черт возьми, где же Чехов? Может, и правда сидит в засаде и ждет знака. Надо попросить Катю выйти на крылечко и помахать рукой.

– Хотя таким ты мне, возможно, меньше будешь нравиться, – продолжала размышлять вслух Катя. – Что ж, в таком случае постараюсь использовать тебя в интересах бизнеса.

– Вместо Тарасова? – поинтересовался я небрежно.

Катя посмотрела на меня с интересом.

– А хоть бы и так. Действительно, чем ты хуже его? И возможности все необходимые имеешь.

– Уж не он ли сидел до меня в этом уютном кресле? – высказал я догадку.

Катя промолчала, я расценил это как знак согласия и задал еще один вопрос, стараясь сделать так, чтобы голос звучал насмешливо-покровительственно, снисходительно с оттенком сожаления, как угодно, лишь бы в нем не сквозил страх за собственную судьбу:

– А не боишься, красавица, что однажды будешь кусать локти и причитать: «Какого черта я все это делала?» Тайна, которую знают несколько, рано или поздно станет известна многим.

– Граф, ваша наивность меня умиляет.

Как сговорились, разозлился я, все, кому не лень, талдычат о моей наивности.

Катя вынула из кармана халата телефон, подбросила его в руке, улыбнулась неожиданно неприятной, змеиной улыбкой.

– Те, которым известна тайна, заткнутся сразу же, как только в этом возникнет необходимость. Стоит мне только набрать несколько номеров, сказать каждому по два «волшебных слова», и рта они больше никогда не раскроют.

Вопросы я задавал, в общем-то, не затем, чтобы узнать что-то новое, – зачем стремиться что-то узнать, если заранее известно, что в скором времени забудешь вообще все, не только это. Где-то глубоко маячила соломинка надежды, даже несколько соломинок, но все они выглядели такими тонкими и недосягаемыми, что опираться на них не имело смысла. Поэтому расспрашивал я Катю скорее для того, чтобы не томиться молча в ожидании неизвестности. До сих пор мне почему-то не верилось до конца, что все это происходит всерьез, а может, я просто не хотел в это верить. Казалось, в любой момент Катя может отстегнуть меня от этого чертова «трона» и со смехом извиниться за глупую шутку. Однако страх то и дело подкатывал к самому горлу, заставлял потеть и сглатывать слюну, которой не было. Разговор, по крайней мере, был хоть каким-то развлечением, позволял отвлечься от неприятных мыслей. И выиграть время, будучи неисправимым оптимистом, я все еще втайне надеялся на чудо.

Но то, что Катя сейчас сказала, было настолько ужасно и невероятно, что теперь я действительно на некоторое время забыл, что должен заботиться о собственной голове.

– Ты что же, собираешься их… убрать? – спросил я несколько растерянно.

Катя опустила телефон в карман, равнодушно пожала плечами.

– А ты чего ожидал? Я же локти кусать не собираюсь, так зачем мне ненужные свидетели? Все эти отходные пути я до мелочей продумала еще тогда… – она подошла, оттянула мне сначала одно веко, затем другое. – Пожалуй, можно начинать. Еще тогда, когда мы с твоим приятелем эту дачку оборудовали.

– С каким приятелем? – не понял я. – С Тарасовым?

– Что, Тарасов тоже в числе твоих приятелей? – насмешливо спросила Катя, подошла к столу, зевнула. – Утомилась я что-то с тобой… Я имею в виду Колесова.

Несколько секунд я переваривал услышанное.

– Ты хочешь сказать, Мишка знал обо всем этом?

– Почему же знал? – на короткий миг у меня появилась надежда, но Катя тут же разрушила ее самым жестоким образом. – Принимал самое активное участие. Не могу сказать, что он являлся идейным вдохновителем, но когда просек, что к чему, взялся за дело с энтузиазмом.

Протяжно зевнув, Катя разорвала упаковку, вынула шприц.

На этот раз я молчал еще дольше, наконец выдавил:

– Я не верю.

– Ну и пожалуйста, – она пожала плечами. – Мне-то какая разница, веришь ты или нет.

Действительно, какой резон ей меня обманывать? И все же я упрямо сказал:

– Я его знаю, он не мог.

– Еще как мог! – Катя заливисто рассмеялась. – За деньгами он, надо признать, не гнался, но наш бизнес такие просторы для научных исследований открывал, позволял такими занимательными эспериментами заниматься, что наш гений не устоял. На работе мы, конечно, тоже не средства от насморка испытывали, и не ограничивал нас никто, пальчиком не грозил: «Не гуманно, мол, ребята, так с подопытными обращаться». Наоборот, все только и знали, что кричали: «Давай, давай!». Видишь ли, мы нужны любому правительству, ведь, используя, так сказать, продукт нашей деятельности, можно без труда и, главное, безнаказанно воспитать послушный, даже покорный народ, получить действительно неограниченную власть. Какой правитель или тот, кто метит в правители, от этого откажется? Поэтому нас ни в чем не ограничивали и не ограничивают до сих пор. Кроме одного: материал для экспериментов нам предоставлялся очень уж однобокий. Настоящему ученому мало радости от того, что каждый подопытный – или псих без роду и племени, или такой же безродный осужденный. Изредка, правда, бомжи попадались, но у тех, как правило, психика тоже серьезно нарушена. Иногда разрешали солдатиков использовать, но там уж с оглядкой на возможные последствия надо было работать.

Не знаю, зачем мне Катя все это рассказывала. Может, ей впервые предоставилась возможность выговориться, излить душу и сделать это безнаказанно. Препарат, который мне дал Колобок, тоже, надо полагать, сыграл не последнюю роль, – Катя все чаще зевала, а движения ее стали уже не такими легкими и ловкими, как несколько минут назад. Будь я в другой ситуации, возможно, сильно засомневался бы в том, что она говорит, но сейчас от ее слов меня бросало в дрожь.

– Более того тебе скажу, уважаемый Михаил Александрович большинство своих экспериментов, проведенных в этих стенах, старательно записывал на пленку. Я на днях просмотрела на досуге несколько кассет, очень занимательно.

Катя подошла, держа в руках шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и ватный шарик.

– Э, э! Погоди-ка! – сказал я. – Раз уж мы тут так разоткровенничались, скажи, так за что Мишку-то? Это ж твоя работа?

Она ногой подвинула стул ближе к моему креслу, села на край.

– Скажем, не только моя, но это не важно. Да что ты так разволновался, скажу, чего уж там. У Михаила Александровича совесть внезапно проснулась, может, сон какой плохой увидел. В общем, приехал однажды и заявил, что намерен бизнес прикрыть, а потом, может, и во всех грехах покаяться. Ну, мы его кое-как скрутили и… Только больно прыткий оказался, удрал, не дождавшись завершения. Так что суждено теперь некогда гениальному ученому Колесову до конца своих дней вести растительное существование.

Катя заразительно зевнула, протерла мне вену, в воздухе запахло спиртом. Я попытался увернуться от иглы.

– Ну-ну, не дергайся. Больно не будет, разве что немного. Оглянуться не успеешь, уже будешь как новенький. Обещаю с тобой заново познакомиться. Интересно, как отнесется ко мне новый Ладыгин?

Я ощущал, как препарат, введенный Катей, заструился по венам. Катя понаблюдала за моей реакцией, отложила пустой шприц.

– Ну что, поехали?

Она зашла за кресло, послышался щелчок, еще один. Я прислушался к своим ощущениям. Пока препарат действовал как слабый наркотик, заставляя меня разом испытывать букет противоречивых чувств.

– А я думал, ты мне зубы заговаривать будешь, – признался я заплетающимся языком.

– Обязательно, – пообещала Катя откуда-то из-за спины. – Но это позже. Здесь точность нужна, как у нейрохирурга. Слова – великая сила, но одними словами точности не добьешься. Мне нужен определенный Ладыгин, без побочных эффектов и неожиданностей.

Раздался следующий щелчок, моя голова внезапно наполнилась шорохом, сухим потрескиванием, постепенно сливающимся в один тонкий протяжный звук. Мне вдруг стало страшно. Все остальные эмоции отошли на второй план, а затем исчезли вовсе. Смертельный, животный ужас наполнил все мое существо, заставил трепетать каждый нерв, каждую клеточку. В голове что-то засвистело, и это пугало еще больше. Свист становился все выше, выше, пока почти не перестал быть слышен.

Дальнейшее плохо сохранилось в моей памяти. Оглушенный, я почти ничего не воспринимал из происходящего. Помню только, что увидел вдруг Катю, выглядывающую в дверь, как потом она сидела прямо на полу и говорила по телефону. Я, кажется, что-то кричал, а она на меня даже не смотрела, номер набирала, говорила, опять номер набирала.

Глава 20

Когда я очнулся, то все еще сидел в кресле, очевидно, вынуть меня из него оказалось не так-то просто, а кто-то чувствительно хлопал меня по щекам. Я с трудом разлепил веки. Увидев перед собой черное лицо, чуть было не закрыл глаза снова, потом сообразил, что это не галлюцинация, а всего лишь маска с прорезями для рта и глаз.

– Эй, мужик, ты в порядке?

– Да, – сказал я, но голос не слушался, поэтому на всякий случай я еще и попытался кивнуть. Перед глазами опять все поплыло.

– Э, э! Мужик!

Добрый самаритянин в маске влепил мне еще пару пощечин, ненавязчиво объяснив таким образом, что глаза лучше держать открытыми. Понял, не дурак.

Небольшая комната до отказа была заполнена людьми. Одни из них были в масках, другие почему-то нет.

Катя все еще сидела на полу, ко всему равнодушная, лицо ее было белым, а рука все еще сжимала телефон. Кто-то ее довольно бесцеремонно поднял, телефон выскользнул и с грохотом упал на пол. Катя даже не взглянула на него, ее повели к двери, на пороге она обернулась и посмотрела на меня.

Потом я часто думал, почему она не попыталась сбежать. Вспоминал, как она зевала и медленно, неуверенно двигалась. Вероятно, препарат, который я подлил ей в кофе, хоть и с опозданием, но все же немного сработал. Оттого, наверное, она и не сделала попытку ускользнуть, хотя время у нее еще было. Когда я об этом думаю, то почему-то чувствую себя виноватым, хотя, казалось бы, наоборот, должен гордиться.

Я опять потерял сознание, а в себя пришел уже на больничной койке.

Что это была за больница, осталось для меня загадкой. Тоже какая-то «специальная». Персонал больницы упорно отмалчивался, а на вопросы отвечал уклончиво или не отвечал вообще. Перед выпиской я получил настоящий больничный лист с диагнозом «пневмония», был усажен в кузов «Скорой помощи» с окнами, плотно занавешенными металлическими жалюзи, и доставлен домой на Смоленский.

Руководство клиники о моей внезапной болезни было предупреждено вовремя и отнеслось к сему факту с глубоким сочувствием. Сочувствие это приобрело формы поистине катастрофические и для меня несколько обременительные после того, как Борис Иосифович Штейнберг самолично наведался в терапию и во всеуслышание заявил:

– Ты, Ладыгин, это, беречь себя надо. Уверен, что совсем здоров?

Я с почтением кивнул.

– Тогда ладно, работай. Но если что – прямо ко мне, не стесняйся. И чаю с коньячком, а лучше с малиной. Ну, будь здоров.

Я опять кивнул и пробормотал:

– И вам того же, Борис Иосифович.

Чехов к моей болезни отнесся с привычным цинизмом:

– Пневмония, говоришь? Это что же, воспаление легких? Ну, хорошо, что не мозга.

Чехов тоже попал в больницу. Правда, не в специальную, а в самую обычную. По иронии судьбы он оказался в соседней палате с потерянным Колей Кругленьким.

А случилось это так. Встретившись со своим «школьным приятелем», полковник вкратце посвятил его в наши проблемы и договорился еще об одной встрече через два часа. «Приятель» за это время должен был у кого-то что-то спросить, кому-то что-то шепнуть и кое-что подготовить для Чехова.

Сам Чехов решил это время потратить на визит к Тарасову. На звонок в дверь никто не отзывался. Помявшись некоторое время на лестничной площадке, Чехов воспользовался отмычкой, которую, в связи с частыми посещениями трансформаторной будки и общей неспокойной ситуацией, таскал последнее время с собой.

Вскрыть дверь полковнику удалось быстро и без шума. Первое и единственное, что он увидел, переступив порог квартиры, был Тарасов, мирно посапывающий в кресле. Больше Чехов не успел ничего увидеть, так как получил сильнейший удар по голове «тупым и твердым, вероятно, металлическим предметом», в результате чего и оказался в больнице.

«Скорую» вызвала соседка. Поднимаясь по лестнице, она услышала из-за неплотно прикрытой двери Тарасова, человека в подъезде глубоко уважаемого, стоны и голоса. Будучи женщиной любопытной и беспокоящейся о благоприятной обстановке в родном подъезде, соседка заглянула в квартиру, предварительно вежливо позвонив.

Картина, которая предстала ее глазам, была поистине ужасающей. В коридоре, медленно истекая кровью, лежал незнакомый, но солидного вида человек, а недавно проснувшийся уважаемый хозяин квартиры пытался напоить его водкой самого низкого качества. Водку незнакомец пить не мог, в результате чего Тарасов делал это за двоих – сначала за себя, потом за гостя.

Окончательно придя в себя только поздно вечером, Чехов немедленно потребовал вернуть ему телефон. Ему объяснили, что какой-то телефон рядом с ним в коридоре валялся, но, к несчастью, разбитый вдребезги. А в больнице телефона, который можно было бы принести в палату, не имеется. Есть парочка, но они стационарные, то есть обычные. Упрямый Чехов, разумеется, на этом не успокоился и заявил, что если нельзя принести телефон к нему, то он пойдет к телефону сам.

Персонал больницы предположил, что у пациента с черепно-мозговой травмой, как это нередко бывает в подобных случаях, слегка поехала крыша. А потому немедленно уверился, что пациент как сказал, так и сделает, если чего-нибудь не предпринять. Мудрый полковник близко к себе никого не подпускал, а только грязно ругался и требовал «достать телефон хоть из-под земли». Что персонал, изрядно подуставший уже через несколько минут неравной борьбы с травмированным пациентом, и сделал. Мобильный телефон обнаружили и немедленно отобрали, обещав при этом в троекратном размере возместить стоимость разговора, у какого-то студента, подрабатывающего по ночам медбратом.

Чехов немедленно позвонил Крутикову, находившемуся к тому времени уже в полуобморочном состоянии от переживаний и отсутствия какой-либо информации о судьбе как моей, так и Чехова. Тезка немедленно примчался к полковнику в больницу. Никто из персонала чинить препятствий ночному посетителю не стал, потому что всех уже бросало в дрожь при одном только упоминании о хлопотном пациенте. Тем более что посетитель очень кстати оказался опытным и небезызвестным в определенных кругах психиатром.

Пациент, узрев психиатра в дверях палаты, на некоторое время умолк, внимательно его выслушал, а затем вновь разразился проклятиями – на этот раз в адрес меня, Колобка, а заодно и всех «чертовых докторов, которые, кроме как болячки лечить, ни хрена больше делать не умеют».

Персонал больницы тем временем был немало озабочен новой проблемой. Пациент, занимавший койко-место в соседней с Чеховым палате, изо всех сил пытался сообщить что-то важное, но это у него плохо получалось. Данного пациента медикаментозно успокоить не пытались, так как получили жесткое указание ловить и запоминать каждое сказанное им слово. Проблема была в том, что пациент, взволнованный чем-то своим, а также большим скоплением белых халатов в своей палате, заикался, дико вращал единственным глазом, но выговорить толком ничего не мог.

Наконец кто-то сообразил призвать на помощь бабу Надю. Нянечка без лишних церемоний выставила из палаты «посторонних» и через несколько минут уяснила-таки, чего хотел «касатик». Оказалось, что Коля Кругленький, услышав из-за стены утробный рев, тут же признал в нем голос Чехова. А так взволновался Кругленький потому, что вбил себе в голову, что в больнице полковник находится только из-за его, Колиной, оплошности. Вследствие чего «касатик» хотел немедленно знать, что именно приключилось с полковником и почему он так страшно ругается.

Баба Надя тут же поспешила в соседнюю палату, где и столкнулась нос к носу с только что подъехавшим Крутиковым. В итоге Крутиков провел еще одну бессонную ночь, неустанно бегая из одной палаты в другую, а персонал больницы смог, наконец, заняться текущими делами.

О моей судьбе известно что-либо определенное стало только на следующий день, когда Колобок связался по телефону, а затем встретился лично со школьным приятелем полковника. Тогда, сложив разрозненные сведения, получили, наконец, более или менее полную картину происшедшего.

Водитель Крутикову действительно попался опытный. Где и при каких обстоятельствах этот опыт приобретался, осталось неизвестным, но указанную серую «Волгу» водитель ни разу не упустил и сумел добраться до дачи незамеченным. И даже согласился подбросить пассажира до «ближайшего телефона» за полцены, учитывая, что все равно возвращаться обратно.

Поначалу телефон пытались искать во всех придорожных строениях, но скоро поняли, что проще и быстрее будет добраться до городской черты. Остановившись около первого попавшегося на глаза телефона-автомата, водитель, опять же с учетом обещанной ранее скидки, согласился подождать результатов телефонных переговоров и, если возникнет крайняя на то необходимость, сгонять еще куда потребуется. Когда Крутиков удостоверился в полной неисправности данного автомата, отзывчивый водитель прямиком отвез его в ближайшее отделение милиции, где и сдал на поруки дежурному с убедительной просьбой дать мужику позвонить по чрезвычайно срочному делу.

Дежурный тоже оказался человеком с понятиями и позвонить взъерошенному Колобку позволил. Мобильный телефон Чехова продолжал хранить упорное и непонятное молчание. Тогда Колобок позвонил к себе на квартиру. Когда же соседка сообщила, что во время ее дежурства ни телефонных звонков, ни посетителей не было, Крутиков сделал еще один звонок, последний, – на домашний телефон Чехова.

К удивлению и немалому облегчению тезки, трубку взяли довольно быстро. Но тут же последовал новый удар. Взволнованная жена Чехова сообщила, что мужа в аэропорту не нашла, хотя и прождала его там битых полчаса. Дома полковника тоже не обнаружилось. Более того, все время звонит какой-то его старый школьный приятель, которого лично она знать не знает, и интересуется, не объявился ли муж.

После всего услышанного Колобок пришел в отчаяние окончательно, плюнул на строжайший запрет Чехова вести пространные разговоры по его домашнему телефону ввиду его возможного прослушивания и решился доверить важную информацию супруге полковника. А на прощание взял с нее клятву, что если школьный приятель позвонит еще раз, а Чехов к тому времени еще не объявится, передать все сказанное слово в слово этому приятелю.

Сам же Колобок посчитал своим святым долгом организовать мое спасение в одиночку и на перекладных отправился обратно на дачу. Мелькнула, правда, мысль привлечь к штурму дачи родную милицию, тем более что далеко ходить не требовалось, а до одного из представителей органов правопорядка так вообще было рукой подать в прямом смысле слова. Но дежурный, не пропустивший из телефонных переговоров Колобка ни словечка, смотрел уже не сочувствующе, а как-то странно и с изрядной долей подозрения. Поэтому Колобок счел нужным в переговоры с органами – объяснения могли затянуться, а конечный результат их был, прямо скажем, непредсказуем – не вступать и поспешил убраться из отделения от греха подальше.

«Школьный приятель» Чехова позвонил почти сразу же после того, как Колобок положил трубку. Перепуганная насмерть супруга полковника слово в слово, как и обещала, передала ему послание Крутикова и еще несколько слов добавила от себя, придав, таким образом, посланию особо черный оттенок.

«Школьный приятель», на деле оказавшийся тоже полковником, хотя и не милиции, а иных компетентных органов, полковника на условленную встречу не дождался, а по мобильному телефону по понятным причинам дозвониться также не сумел, вследствие чего и вынужден был названивать супруге полковника. Услышав эмоциональное сообщение супруги, приятель презрел всю и всяческую осторожность и резко сменил тактику. Для начала он ворвался к руководству с докладом, из которого следовало, что лично ему давно было известно, что на объекте таком-то помимо основной активно ведется преступная деятельность, имеющая целью нарушить покой мирных граждан и могущая, страшно сказать, подорвать устои самого государства. О своих подозрениях до поры до времени он решил помалкивать, так как рассчитывал не без помощи старого друга Чехова – человека надежного и высококлассного профессионала, хотя и в отставке, – раздобыть недостающие доказательства преступной деятельности некоторых сотрудников объекта. Для пущей убедительности приятель ненавязчиво подкинул руководству информацию о том, что начальник секретного объекта на данный момент находится на излечении в спецбольнице с характерным расстройством психики. Теперь же опасность, возможно смертельная, грозила Чехову, а также еще некоторым лицам из числа гражданского населения. Короче говоря, операцию по обезвреживанию преступной группы следовало начинать немедленно, тем более что доказательства ее преступной деятельности, можно считать, были уже в кармане.

Руководство к тому времени уже было растревожено экстренным сообщением о чрезвычайно подозрительных переговорах по домашнему телефону объекта наблюдения, причем сам объект, судя по всему, на этот раз действительно пропал. Пожурив для профилактики подчиненного за сокрытие важной оперативной информации, но также высказав полное понимание его недоверчивому отношению к коллегам – доверяй, но проверяй, – руководство устроило короткое оперативное совещание и отдало указание к вышеупомянутой операции приступить незамедлительно.

Масла в огонь подлил дежурный отделения милиции, телефоном которого так неосмотрительно воспользовался Крутиков. Позволив подозрительному субъекту беспрепятственно покинуть отделение, дежурный все же не удержался и решил поделиться информацией с коллегой. Коллега посоветовал дежурному голову ерундой не забивать, но на всякий случай позвонил приятелю из вышестоящего учреждения. В конечном итоге информация по цепочке быстро достигла ушей руководства компетентного органа, в котором трудился школьный приятель Чехова.

Когда ударные силы компетентного органа – чужих к операции решили не привлекать, учитывая возможную утечку секретной информации, – проникли на территорию указанного загородного дома, то, вскрыв входную дверь, немедленно обнаружили еще одну, тоже запертую и такую же неприступную. Поэтому быстрого и бесшумного проникновения на дачу не получилось. Когда же сотрудникам удалось, наконец, добраться до кабинета «профессора», то там они увидели прикованного к креслу полуголого мужчину в невменяемом состоянии, а также подозрительного вида молодую женщину, впоследствии оказавшуюся старшим научным сотрудником секретного объекта и числившуюся в указанный день в однодневной служебной командировке.

Иных лиц в доме и на прилегающей территории обнаружить не удалось, зато в огромном количестве были найдены и отправлены на экспертизу разные хитроумные приборы и технические приспособления. Результаты проведенной экспертизы держались в строжайшем секрете, но, судя по последующим событиям, определенные плоды они все же принесли.

Мишкину лабораторию несколько дней подряд потрясали неожиданные смерти сотрудников. В спешном порядке лаборатория была закрыта на карантин, а муссировать подробности загадочных смертей коллег – всегда при странных, а нередко страшных обстоятельствах погибло семь человек – остальным сотрудникам лаборатории строжайше не рекомендовалось. Но кое-какая информация все же пробивалась наружу и долго будоражила умы немногочисленных родственников и знакомых погибших.

«Школьный приятель» Чехова получил от руководства благодарность за «добросовестное отношение к службе», денежную премию и вскоре пошел на повышение.

Колобок, добравшись до дачи вторично, еще с дороги углядел скопление около ворот машин, часть из которых была с красными крестами на белом фоне, благоразумно решил, что его помощь там потребуется едва ли, и поспешил убраться восвояси.

Чехов перебираться в нашу клинику наотрез отказался, заявив, что ему и тут сносно – доктора вполне компетентные, а пожрать жена принесет. Сотрудников больницы, в которой он находился, заявление это, кажется, не порадовало, но все капризы и требования больного выполнялись незамедлительно, в том числе его перевод в соседнюю палату. Полученная черепно-мозговая травма на характер полковника особого влияния не оказала, но это и неудивительно.

Мне скучать не давали и уже на следующий день пребывания в «специальной» начали активно прослушивать, просвечивать и проводить иные манипуляции, а также мурыжили разными каверзными вопросами. При этом предварительно нередко старались накачать какой-нибудь гадостью. От подозрительных инъекций я всячески увиливал, получалось это, правда, не всегда, а многочисленные таблетки выплевывал и незаметно спускал в унитаз. На вопросы, однако, отвечал охотно. Скрывать мне было нечего, я честно выкладывал все, что знал, слышал и видел, умолчав только о некоторых незначительных подробностях. Например, об активном участии в случившихся событиях нашей троицы. По моей версии, все, что произошло, было лишь результатом случайных совпадений и досадных недоразумений. Не знаю, поверили мне или не совсем, но однажды все-таки выписали. И даже немного подлечили.

Одно странно – после «выписки» я почему-то искренне верил, что действительно перенес пневмонию, а о том, что произошло на даче, вспомнить смог только при помощи Колобка, да и то не сразу.

Мишку Колесова тоже попытались перевести из нашей клиники в другую «специальную». Но он к тому времени уже делал потрясающие успехи и, своевременно сговорившись со своим лечащим врачом, «вспомнил», что, прогуливаясь поздно вечером по какому-то парку, споткнулся, упал и сильно ушибся головой, в результате чего временно потерял память. В конце концов от него отвязались и даже оплатили еще несколько дней пребывания в клинике. Мишкина матушка о сыне беспокоилась не более чем обычно, так как до конца своих дней продолжала считать, что он провел два замечательных месяца на каком-то курорте.

Сразу же, как только смог, я съездил к Мишкиной матушке, наплел ей с три короба, в результате чего получил ключи от квартиры в Лыткарино. Я подумал, что если Катя сказала мне правду, то единственным местом, где Мишка мог бы хранить кассеты с записью своих чудовищных экспериментов, да еще так, чтобы Катя имела возможность посмотреть их «на досуге», была его новая квартира. К тому же мне припомнились видеокассеты с непонятными записями на ярлыках, которые я видел в первый свой приход в Мишкину – тогда я еще не знал, что она Мишкина – квартиру. Может, тогда их Катя и просматривала, а убрать с глаз долой забыла или не посчитала нужным.

Просто удивительно, что компетентные органы до сих пор не устроили в квартире обыск. Может, не решились взламывать двери или не сделали этого по каким-то другим причинам, но кассеты я нашел, правда, не сразу.

Всего их оказалось около двадцати, каждая тщательно пронумерованная. Первые записи были сделаны еще два с небольшим года назад, а последние – за месяц до того, как Мишка оказался в нашей «Скорой».

Я долго сидел над кассетами в пустой квартире и все не решался включить видеомагнитофон. Я думал о Мишке, о Кате, о смысле жизни и еще черт знает о чем. Мишка к тому времени так ничего и не вспомнил из своей прошлой жизни, кроме нескольких обрывочных образов из детства. Кассеты я все-таки посмотрел. Не все, конечно, а так, выборочно. Катя меня не обманула. Я смотрел на одухотворенное лицо Мишки, на знакомую комнату, на кресло, в котором сам побывал не так давно, – теперь в нем сидели другие люди, их лица то и дело снимались крупным планом, так что я в подробностях смог увидеть, чем Катя собиралась меня осчастливить, – слушал закадровые Мишкины комментарии. Подробнее говорить на эту тему мне бы ничего не хотелось.

Уже на рассвете я покидал без колебаний все кассеты в спортивную сумку, осмотрел еще раз каждый уголок в квартире, не осталось ли еще каких записей. Потом ушел подальше – место, где можно посидеть в уединении, в Лыткарино без труда найти можно минут за десять – и разжег небольшой костер с помощью прихваченных в квартире общих тетрадок, от корки до корки исписанных мелким Мишкиным почерком. Что именно там написано, я читать не стал, все равно не разобрался бы, понял только, что записи как-то перекликаются с касссетами. А потом спокойно и методично, как будто занимаюсь этим каждое утро, разбивал кассеты булыжником, вынимал из них пленку и бросал в огонь. Колобок говорит, что неизвестно, вернется ли к Колесову когда-нибудь память. Возможно, что нет. Зато Мишка очень быстро осваивает все, ранее ему известное, заново, особенно то, что касается его специальности. Колобок только руками разводит и говорит, что Мишка уже владеет знаниями на уровне выпускника мединститута.

В таком случае ему осталось только поглубже закопаться в науку и изучить собственные труды, чтобы не прослыть в глазах знакомых склеротиком.

В какой-то степени ему повезло – чем бы он ни занимался в предыдущей жизни, он все одно ни черта об этом не помнит, поэтому, не терзаясь совестью, может использовать этот второй шанс более удачно.

О дальнейшей судьбе Кати ничего конкретного узнать мне не удалось. Несколько раз я пытался уговорить Чехова потрясти на этот счет его «школьного приятеля», но полковник всякий раз упрямо твердил, что у него и без этого головной боли хватает. Долгое время, заканчивая смену, я выходил за ворота клиники и со смешанным чувством опасения и тайной надежды оглядывал стоявшие на стоянке машины, особенно, если среди них случайно оказывалась черная «девятка» или серая «Волга». Но ни Кати, ни ее «брата» больше никогда не видел.

Тарасов на работу так и не вышел, в результате чего был уволен. А в скором времени он попал в клинику уже в качестве пациента с тяжелым алкогольным отравлением и расстройством психики. Крутиков от него не отходит и утверждает, что, хотя шансов вылечить его немного, надежда всегда есть.

Мишка Колесов меня узнал сразу же, как только я вошел в палату, очень обрадовался и представил своей знакомой – замечательной девушке Лере. Из клиники она давно выписалась, а к Мишке приходила как обычный посетитель.

Когда я шел обратно в терапию, Лера догнала меня в коридоре. Слушая, как она с гордостью рассказывает об успехах Мишки, я испытал некоторое чувство зависти, но больше все-таки искренней радости.

В какой-то момент я не удержался и спросил, что, по мнению Леры, является в жизни наиболее ценным.

– Любовь, – ответила она, подумала и добавила: – Еще дружба и, наверное, работа.

Тогда я поинтересовался, что делать, если работа не радует, друг оказывается вовсе и не другом, а любимый говорит: «Извини, дорогая, так получилось», тепло прощается и уходит.

На что Лера улыбнулась и сказала, что в жизни случается всякое. Кто-то умирает, но другой при этом непременно рождается, одни люди встречаются, другие расстаются. Радость приносит удовольствие, боль и огорчения – опыт и понимание. Что касается друга, то он имеет полное право поступать так, как считает нужным, едва ли его можно за это винить. А если не нравится работа, возможно, следует подыскать другую.

Тем же вечером я позвонил Марине.

Она меня ни о чем не спрашивала, на все четыре стороны не посылала. Но о том, что невероятно соскучилась и рада меня слышать, тоже не говорила. Все, что я хотел услышать, а она – сказать, уместилось в одном коротком слове:

– Приезжай.

Я повесил трубку, а спустя полчаса уже подходил к ее дому, не забыв, разумеется, купить по дороге охапку цветов.

В память о Кате у меня осталась дурная привычка долго раздумывать, прежде чем что-то сказать, да иногда впадать в грусть без всякой причины. Доверчивости, так умилявшей Чехова, у меня тоже поубавилось, хотя это только мое личное мнение и никто из знакомых его не разделяет. Одну истину я усвоил твердо – слово не просто сочетание звуков, оно вполне материально и при желании его можно даже потрогать. Случайно произнесенное вслух слово может порадовать или причинить боль, дать надежду или отобрать ее. Но всегда оставляет в судьбе человека какой-то след, даже если сам человек тут же забывает услышанное.

Знание это я стараюсь использовать при лечении своих пациентов. Колобок говорит, что делаю это довольно удачно и, если мне надоест возиться с язвенниками, имею неплохие шансы переквалифицироваться в психотерапевты. К старости, возможно, смогу добиться на этом поприще каких-то результатов.

Сам Колобок засел было за диссертацию, но его внимание то и дело отвлекала сестричка с пышными формами, поэтому тезка ограничился несколькими статьями в научные журналы и докладами на конференциях по психиатрии и психотерапии о новых эффективных методах лечения некоторых форм амнезий посттравматического и иного характера.

Content

Михаил Серегин
Воля под наркозом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20