Марков Александр

Локальный конфликт

Александр МАРКОВ

ЛОКАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ

Часть 1

Глава 1

Водителю отчего-то постоянно хотелось выбраться из колеи, словно здесь ему было неуютно. Но до него по ней прошел уже не один десяток машин, а значит, если боевики и оставили здесь мины, они давно уже обезврежены. Обочина была пустой. Ее не украшали остовы обгоревших машин. Похоже, никто на этой дороге не подрывался.

Ночью боевики могли прятаться вдоль нее, поджидать колонны, а заслышав гул двигателей, поставить в колею фугас и, слегка засыпав его снегом, отойти на безопасное расстояние и затаиться — прямо как мальчишки, которые, положив на рельс огромный гвоздь, гадают, что же получится, когда на него наедет поезд. Но поезду с рельсов не уйти, а водитель БМП мог выбирать свой путь, так что, когда у него возникали хоть какие-то сомнения, он объезжал подозрительный ему участок дороги.

Если бы не эта колея, они давно бы сбились с дороги и заблудились в темноте.

БМП вздрагивала, переваливаясь с борта на борт, похожая на клоуна, с его знаменитой утиной походкой. Ее броню, словно мухи тарелку с вареньем, облепили егеря в маскхалатах, да так густо, что за их телами невозможно разглядеть, какой краской выкрашена бронемашина. Белой, наверное. Их тела прикрывали броню, как своеобразная активная защита. Пулям и осколкам будет тяжело до нее добраться.

Больше всего они напоминали бездомных нищих, которые, пережидая ночь на улице, сгрудились возле вентиляционной шахты. Вместо шахты — решетка над двигателем. Из-под нее била слабая струя теплого воздуха. Его теплом мог согреться лишь тот, кто сидел на решетке. Она располагалась почти сразу за башней. Броня здесь была ровной, чуть шершавой — можно спокойно заснуть, не боясь скатиться во сне под гусеницы. К тому же со всех сторон подпирают тела товарищей, прижавшихся друг другу, сберегая капли тепла. Тепло все равно терялось. Они уже сейчас представляли довольно жалкое зрелище. Лучше не думать о том, во что они превратятся через час, когда наконец-то доберутся до базы. Нет, право же, место за башней было на броне самым удобным и безопасным, защищенным почти со всех сторон. Только сверху ничего до самых небес. На таком механизированном троне восседать богдыхану, повелевающему несметными толпами… У человека, который занимал его, под началом несметных толп не было, его подчиненных можно пересчитать по пальцам, и добился он всего четырех маленьких звездочек на погоне, хотя командование обещало ему, что вскоре эти звездочки сольются в одну большую.

В глазах у капитана Николая Кондратьева застыли печаль и усталость. Кожа на лице обветрилась, начала шелушиться. Он не раз в такие вот минуты порывался послать все к черту, вытребовать отпуск да приплюсовать к нему отгулы, причитающиеся за сверхурочные, уехать куда-нибудь в глушь, не в Саратов, а подальше, чтобы отдохнуть, благо отпускных ему набегало месяца четыре, а потом… потом… он никуда не уедет отсюда.

Рыжие волосы на его макушке стали редеть, сквозь короткую прическу просвечивала лысина. Он прикрывал ее вязанной шапочкой, а поверх нее носил еще и каску. Борода росла погуще, тоже рыжая, с медным отливом, колючая и жесткая, как проволока, ее крошечные кусочки инплантировали на щеки и подбородок. Об нее приятно чесать руки, как об ершик, но проволока эта каждый день становилась все длиннее.

Егеря заснули, им грезилось, будто кусок земли, на котором они сидели, оторвался вместе с вентиляционной шахтой, его унесло течением, и теперь они оказались посредине снежного океана. Спрыгнешь в снег — утонешь. Остается ждать, когда их прибьет к берегу.

Холод брони постепенно просачивался сквозь ткань комбинезонов, добирался до кожи. Кожа становилась твердой и бесчувственной до такой степени, что уже не ощущала холод. Не заметишь, как заработаешь себе простуду, ревматизм или какое-нибудь воспалительное заболевание мочеиспускательных каналов, а чтобы излечиться от этих напастей, придется потратить на лекарства все премиальные, заработанные в Истабане…

Если снять перчатку и дотронуться до брони ладонью, она прилипнет, точно металл смазан хорошим, еще не засохшим, клеем, а растворителем для него служило только тепло, и пока БМП не заедет в ангар, егеря могли бы не бояться, что свалятся с нее. Но клей почему-то действовал избирательно и не приклеивал к броне комбинезоны.

Ночь набросила на них полупрозрачное покрывало, сквозь которое едва проступали очертания гор. Снег от лунного света искрился на вершинах и склонах, будто их усыпали сахаром, битым стеклом или осколками Луны, которая треснула, после того как в нее ударилось несколько космических кораблей. От нее отвалились огромные куски и либо рухнули на Землю, либо стали ее спутниками. Хорошо еще, что люди вовремя остановились и перестали посылать на Луну свои экспедиции — и так от нее осталась едва ли половина. Уж не от стыда ли она старалась спрятаться за облаками?

Где-то слева от дороги лежало селение Юлай-юрт, еще более далекое, чем Луна, потому что ее хоть иногда было видно, а селение растворилось в темноте. Его вообще могло там не оказаться. Возможно, на его месте давно уже образовался в земле похожий на незаживший рубец провал, куда свалились все дома вместе с жителями. Проверять, верна ли эта догадка, никому в голову не приходило. Из-за того, что бронемашина то и дело вздрагивала, егеря не могли почувствовать подземных толчков, а все звуки заглушало разносившееся на многие километры вокруг тарахтение двигателя, поэтому они не могли слышать, как дышит земля.

Морозный воздух обжигал кожу на лице. Хотелось, прижавшись к броне, втянуть голову в плечи, словно макушкой можно задеть небеса, а они окажутся твердыми, как камень, и ты обязательно набьешь себе шишку.

Если все же попробовать забраться внутрь БМП, то там станет так же тесно, как килькам в консервной банке: не то что совсем не повернешься, но дышать будет трудно. Впрочем, умереть от удушья — это не самое страшное. Куда менее приятная перспектива — свариться в собственном соку, если в машину попадет граната или под ней рванет противотанковая мина. Лучше получить контузию, осколок или пулю. Тогда хоть есть надежда выжить.

Теоретически от всяческих неожиданностей они были застрахованы. Метрах в ста над ними летела «Стрекоза». Управляющий ею пилот с приходом ночи переключился на инфракрасное сканирование. Только так он мог хоть что-то увидеть. Именно пилот «Стрекозы» двумя часами ранее, когда небо было еще серым, обнаружил выходившую на дорогу неподалеку от бронемашины группу людей в белом камуфляже. Но они предупредили о своем появлении тремя зелеными ракетами. Егеря, возвращающиеся с задания. Не будь этого сигнала, водитель БМП, увидев их, вряд ли стал бы терять время на выяснения — влепил бы по ним из пулемета, не раздумывая. Он хорошо усвоил принцип американских полицейских: чуть что — стреляй, разбираться будешь потом. Когда водитель подъехал к егерям поближе, остановился, чтобы разглядеть их. Странные они были и казались призраками. У одного на голове был мешок. Остальные сейчас стаскивали его. Сжалились наверное, дали немного подышать воздухом, не смешанным с пылью, скопившейся в мешке, и не отфильтрованным мешковиной. Но руки пленника так и остались скованы наручниками. На левой стороне его лица расплылся фиолетовый подтек. Глянув на него, водитель обомлел и на несколько секунд потерял дар речи.

— У-у, — протянул он зачарованно, — Зарахаев.

— Вот и я говорю, что он, но некоторые сомневаются, — усмехнулся один из егерей. У него были капитанские нашивки на рукавах.

— Не-е, точно он. Откуда вы его взяли?

— Он, бедный, заблудился, не знал куда идти, плакал от страха, и тут мы случайно на него набрели, пришлось брать с собой. Время-то знаешь какое — опасное. Пропадет он один, бедолага, — капитан, изменив тон, со снисходительного на серьезный, резко закончил, — нам надо побыстрее доставить его куда следует.

— В зоопарк, что ли?

— Шутник, — улыбнулся капитан, — правильно догадался. Очень редкой породы зверь. В природе почти вымер. В зоопарке от посетителей отбоя не будет.

Пленник понимал речь, но злился молча, боясь сказать что-нибудь в ответ, видимо хорошо уже знал, что за этим может последовать.

— Машина у меня старая. Постоянно ломается. Из-за этого и в дороге подзадержались, — сказал водитель.

— Ну, милый, какая есть. Поехали.

— Поехали. Вот только мест в салоне на всех нет. Десантники там у меня.

— Ну, хоть бедолагу-то нашего приютите? — капитан кивнул на пленного.

— Думаю, да.

— И на том спасибо. Только смотрите — не придавите в темноте. Эй, десант, слышите меня, — заговорил погромче капитан. — Я бы его и сам придавил, но очень с ним хочет поговорить руководство.

— Хорошо, хорошо, — послышалось из трюма машины. — Поехали побыстрее.

— А мы как-нибудь на броне ночь коротать будем. Не в обиде. Лучше сидеть на броне, чем топать к базе пешком.

Война в Истабане перешла в партизанскую стадию. В таком виде она могла продолжаться не месяцами, а десятилетиями. Опыт такой известен еще с XIX века. С той поры изменилось только вооружение враждующих сторон. Боевиков осталось немного, но никто не питал надежд на то, что они побросают оружие, вернутся к мирной жизни, станут обрабатывать давно заброшенные поля, которые за последние годы пахала разве что артиллерия.

На левом крыле бронемашины виднелась вмятина. Ее немного выпрямили, чтобы она не задевала гусеницу, да заменили поврежденный взрывом каток и траки. К счастью, никто тогда на броне не сидел. Тем взрывом немного оглушило экипаж и водителя. Его голову сейчас плотно облегал шлем. Водитель мог услышать лишь переговоры по рации, а проклятья, которыми осыпали его сослуживцы, доставались ветру…

Веки липли одно к другому. Как только глаза закрывались, тут же сон подбрасывал в сознание точно такие же картинки, которые должны были видеть глаза: ночь, звезды, дорогу, снег. Но как только ему казалось, что теперь пришло время подбросить в сознание что-то отвлеченное, водитель наезжал на очередную кочку и все просыпались.

Так они ехали минут двадцать.

Двигатель взвыл. Из выхлопной трубы вырвалось слишком большое облако отработанных газов, оставив позади БМП нечто, напоминающее дымовую завесу. Ветер тут же погнал ее обратно и накрыл едким газом егерей. Те зажали рты ладонями не очень расторопно и успели наглотаться этой гадости. Но это была последняя вспышка жизнедеятельности двигателя, после которой он, очевидно растратив слишком много сил, заглох. В недрах БМП еще несколько секунд работали какие-то механизмы, издавая звук, очень напоминающий тот, что получается, когда водишь ершиком по металлической трубе. Вскоре и они затихли. Чуть раньше БМП остановилась, совсем как упрямый ослик, который расхотел отчего-то идти дальше. Что же показать ему, чтобы он опять пошел? Не морковку же. Может, канистру с дизельным топливом?

Еще какое-то время егеря оставались на броне. Им забыли объявить, что поезд дальше не идет и надо его освободить. Лишь когда из люка выбрался водитель, скатился по броне и стал внимательно оглядывать машину, будто диковинку, которую никогда прежде не видел, они, чертыхаясь, стали слезать с насиженных мест, прыгали в снег, проваливаясь почти по колено. Их было семь. Ботинки еще не промокли, но ногам сразу же становилось зябко и неприятно. Люди слишком рано поверили в то, что они через час доберутся до базы, где их ждут горячая еда и постели. Размечтались. Всегда нужно готовиться к худшему варианту развития событий. Тогда любой другой исход может показаться удачным.

— Что у тебя стряслось? — лениво спросил у водителя капитан Кондратьев, возглавлявший отряд егерей и оказавшийся в этой группе, которая помимо егерей состояла еще и из пяти десантников, самым старшим по званию. Если, конечно, не брать в расчет пленного, носившего в армии сепаратистов звание полковника.

— Не знаю. Говорил я, что машина старая. Почти двадцать лет… Постоянно что-то летит.

Водитель мог добавить еще и то, что запчастей для такой старой машины достать трудно. В основном их приходится снимать со списанной техники, а состояние этих деталей тоже далеко от идеального. Они очень быстро изнашиваются. Чтобы запастись ими в избытке, наверное, надо совершить налет на музей. Ближайший из них находился в соседней губернии.

В голосе водителя не было ни злости, ни причитаний. Он с грустью стал подумывать о том, что ему, возможно, не удастся своими силами исправить поломку и тогда придется связываться с базой, ждать пока оттуда придет ремонтная мастерская, привезет сломавшуюся деталь или, в худшем случае, возьмет БМП на буксир и поволокет за собой. Это значит, что им еще, как минимум, два-три часа придется побыть на морозе, а у многих и без того зуб на зуб уже попадал не всегда. Они окоченели. Не дай Бог, придется рыть окопы и прочие фортификационные сооружения, чтобы переночевать в относительной безопасности.

Вгрызаться в твердую землю, похожую на ту, что лежит в зонах вечной мерзлоты простыми саперными лопатками, — работа трудная и непроизводительная. Лопатки обязательно вскоре затупятся. Небольшую ямку, дай Бог, выроешь к утру, когда необходимость в укрытиях отпадет. Вот подрывать землю гранатами — более прогрессивный метод. Жаль только, что он очень шумный.

Можно пойти искать селение Юлай-юрт и попроситься на ночлег у местных жителей. Но те пугливы и неприветливы. Услышав, что кто-то бродит за оградой, с хлебом солью встречать на порог не выйдут, а скорее организуют прием при помощи салюта из всех имеющихся в арсенале видов оружия. Обычно в таких домах не обходятся гладкоствольными ружьями, место которым в историческом или краеведческом музее. Припрятывают что-то более существенное.

— Плохо ты за машиной следишь, — у егеря было добродушное лицо, маленький и подвижный, он почему-то напоминал какого-то юркого насекомого, которое все никак не удается прихлопнуть тапком, — у меня дома «Мерседес». Ему тоже двадцать лет. Он меня не подводит.

— Ты, наверное, его холишь и лелеешь, держишь в теплом гараже и в сроки загоняешь в автосалон ТО делать? — егеря не представлялись водителю. Он не знал, как их зовут.

— Конечно. Как же иначе? Я же не хочу застрять на дороге в самый неподходящий момент.

— А в Россию когда пригнали твой «Мерседес»?

Егерь задумался. На лбу у него от трудных размышлений наморщилась кожа, а губы стали шептать какие-то цифры.

— Шесть лет и четыре месяца, — наконец произнес егерь.

— Ну, вот видишь. Всего-то шесть лет и четыре месяца, — с издевкой сказал водитель, — а до этого твой «Мерседес» по чистым и ухоженным автобанам катался. Там он и до пенсионного возраста без проблем дожил бы. Да не до собачьей пенсии, когда год — за шесть, а до человечьей. Представляешь, купил себе машину к совершеннолетию и катайся на ней всю жизнь. Иногда подмажешь там, подделаешь что-то, резину еще поменяешь по сезону. Вот и всех забот, — он сделал небольшую паузу, потом резко продолжил, — а БМП этот эксплуатировали и в хвост и в гриву, не особенно заботясь — сколько она протянет. Она давно уже должна была сдохнуть, как загнанная лошадь. Да ты знаешь, что она в Афгане уже духов молотила, когда ты еще в пеленки писался. Подгузников тогда еще не было. Писался?

— Откуда я помню, — пробурчал егерь.

— Писался, писался. Не увиливай.

— Может быть, но с арифметикой у тебя плохо. Мне двадцать семь. Следовательно, когда эта БМП только вышла за ворота завода, мне уже было семь, а я, извини, пеленок тогда уже не носил — в штанишках бегал.

— В коротких?

— Летом — в коротких, — егерь начинал сердиться.

— Ладно, не обижайся, — сказал водитель, — могу подкинуть интересное занятие. Когда уйдешь на покой — можешь проследить ее боевой путь, — он кивнул на БМП, — поверь мне, узнаешь очень занимательную историю. Если бы она все это время простояла в смазке, законсервированная на складе, тогда, конечно, ты мог бы возмущаться, а так… Да любая машина давно накрылась бы при таких нагрузках.

— Сдаюсь, — примирительно сказал егерь. — Тебе помощь нужна?

— Нет. Сам справлюсь, — сказал водитель.

— Голубев, ты в очередной раз меня убеждаешь в том, что худая голова языку покоя не дает, — сказал капитан Кондратьев своему подчиненному, когда ему надоело, что водитель тратит время не на исправление, а на перепалку с егерем, — не мешай ему. Когда понадобится ломовая лошадь, я тебя позову.

— Так точно. Рад стараться. Разрешите идти, ваше благородие? скороговоркой выпалил Голубев, смешав в своем ответе все пришедшие в голову реплики из устава царской армии.

— Отдыхай.

— Слушаюсь, — он не стал добавлять, хотя и хотел, «и повинуюсь», потому что эти слова были из другой постановки.

— Эй, Верховцев, — послышалось из бронемашины. Из люка высунулся радист. Он только что разговаривал с пилотом «Стрекозы». Топлива у того осталось минут на десять. Он хотел улетать на дозаправку, выяснял, что стряслось внизу и надо ли присылать ему замену, — может, мне сразу запросить помощь? Зачем тебе мучиться, рученьки белые марать.

— Отстань, без тебя хоть вешайся, — огрызнулся водитель.

— Могу дать веревку и мыло.

— Веревку, может, и возьму, но потом. Мыло себе оставь. Помоешься. От тебя несет как от помойного ведра.

— Ладно, ладно. «Стрекоза» нас хочет покинуть. Спрашивает, сколько тебе времени надо на починку.

— Не знаю. Может, долго.

— Понял. Так и сообщу. Пусть на замену другую «Стрекозу» вызывают. Радист опять нырнул в трюм бронемашины.

Временное безделье занять было абсолютно нечем. Можно, конечно, впрячься в БМП, наподобие бурлаков, и попробовать протащить ее вперед. Весила она поменьше, чем баржа, а десантники и егеря казались покрепче тех бедолаг, что были изображены на картине Репина, но вряд ли усилий всех их хватит на то, чтобы сдвинуть бронемашину хотя бы на несколько сантиметров. Толку никакого, зато можно весело провести время. Лучше, если застряли бы две БМП. Тогда можно было и вовсе разделиться на две команды и устроить соревнования, достойные Книги рекордов Гиннесса.

Ох, и сигаретки не выкуришь. Вдруг в ближайших кустах сидит снайпер, еще не успевший превратиться в ледышку, греет окоченевшие руки своим дыханием, посматривает по сторонам, прикинувшись то ли камнем, то ли холмиком, обросшим кустами, видимо из-за этого он понатыкал в свою одежду веточек. Ноги у него уже обморозились. О валенках он не позаботился (не любит он ничего, что связано с русскими), а теплые ботинки — в такую погоду от холода защищают не долго. Вот и мучается теперь. Тем не менее он сможет приладить приклад к плечу, заглянуть в оптический прицел и нажать на курок разок-другой, прежде чем его накроют из станкового пулемета. Если снайпер араб или негр, непривычный к местному климату и снег видевший разве что по телевизору, на фотографиях и в холодильнике, а лед — в бокале с коктейлем, то он давно уже распрощался со своей душой. Отойди чуть в сторону от дороги, наткнешься на скрюченные ледяные скульптуры. Художественной ценности они не представляют. Никто не пойдет их искать. Но…

Экспериментировать не стоило. Огонек сигареты — прекрасный ориентир для снайпера — мишень, которая приободрит даже полумертвого.

А вот валенки — мечта. Жаль, что их по уставу положено носить только милиционерам. Они так комично в них выглядят, управляя движением на городских улицах. Зато не мерзнут.

Десантники, похоже, не собирались выбираться из трюма, неприветливые, то ли боялись, что их теплые места займут, то ли заснули все и не почувствовали, что машина остановилась. Странно, что они не расслышали грохот шагов по броне — они такие громкие, что всем в трюме должно казаться, что колотят возле ушей и со всех сторон, по всему корпусу, снизу тоже, точно и там кто-то бродит.

Задний люк приоткрылся со скрипом, тусклый сноп света выпал на снег, сжался в испуге, а потом в него прыгнул десантник да так и остался стоять в этом пятне, увязнув. Он что-то держал в руках, бережно поддерживая сверху и снизу, что-то очень напоминающее снаряд небольшого калибра. Зачем он ему? Когда он оказался в пятне света, то стало видно, что гильза снаряда красная, раскрашенная синими цветочками, а сам снаряд — маленький совсем, тупоносый, серебристый. Теперь-то все увидели, что никакой это не снаряд, а термос. Десантник распрямился, кости его захрустели. Он улыбнулся, промычал: «ох, хорошо», хватая воздух носом и ртом. Десантник выставил термос впереди себя, легонько взболтнул.

— Ребятки, чайку не желаете?

— Ты еще спрашиваешь? Да мы тут на свежем воздухе все окоченели, сказал Голубев.

— Хорошо вам. Мы там внутри все задохнулись.

— Потому и не выходите?

— Нет. Не поэтому. Но противогазов-то у нас нет. Не знаю кому и лучше.

Десантник отвинтил колпачок, служивший и чашкой, протянул его егерю, а сам зубами вытащил большую пробку, заткнувшую ему рот, как прочный кляп. Теперь он мог только мычать.

— М-м-м.

Егерь превосходно все понял и подставил кружку. Теперь он смотрел, как в нее льется ароматная густая жидкость.

— Хватит, хватит, — сказал егерь, почувствовав, что к тому времени, как кружка наполнится до краев, стенки ее так нагреются, что он просто не сможет держать ее в руках. И без того пар обжег егерю нос, когда он поднес кружку к губам, а чай — гортань. Он выпил чай слишком быстро, почти не почувствовав его вкуса. В желудке стало тепло.

— Спасибо. Давно мечтал.

— Всегда готов.

На запах стянулись все егеря, странно, что он не выманил из трюма десантников. Кондратьев, Евсеев, Луцкий и Кудимов, которому и протянул чашку Голубев со словами: «Рекомендую. Очень вкусно». Сам он отошел в сторону, чтобы над душой не стоять, потому что ему хотелось еще чаю, но если давать волю своим желаниям…

Только один егерь остался на броне — возле башни, похожий теперь на охотника, взобравшегося на убитого им страшного зверя. Охотник позирует и ждет, когда знакомые запечатлят этот исторический момент для потомков. Башню он повесит в квартире на стене — среди остальных трофеев, а фотографию будет носить с собой и небрежно демонстрировать своим менее удачливым коллегам. Но было слишком темно. Снимок мог выйти нечетким. Чтобы получить понятное изображение, его надо обрабатывать на компьютере.

Егерь мотал головой из стороны в сторону, приставив к глазам бинокль. В инфракрасном свете округа тоже казалась безжизненной. Возможно, надо проводить наблюдения в каком-то другом спектре.

Горы покрывала зеленоватая дымка, кусты шевелились от ветра, снег искрил, и если смотреть на него с минуту, то начинало резать от боли глаза, словно в них попала соринка. Но пейзаж не заслуживал такого длительного внимания к себе и уже через несколько секунд надоедал. Периодически егерь отрывал бинокль от глаз, видимо проверяя — не прилип ли он к коже, и с заметным удовольствием переводил взгляд на копошащихся внизу товарищей. Эта картина успокаивала его. Ему приказали наблюдать за местностью. Когда глаза немного успевали отдохнуть, ему приходилось вновь прикладываться к биноклю, совсем как алкоголику, который не может расстаться с бутылкой и, переведя дух, цедит из нее пойло маленькими глотками, растягивая удовольствие. Он боится подумать, что бутылка когда-нибудь опустеет. На новую он не наскребет в карманах денег. Придется либо просить милостыню, либо ограбить кого-нибудь… А егерь продолжал пить глазами эти горы, снег, темноту. Он успеет опьянеть от них. До рассвета еще так долго.

Его глаза так устали, что, увидев вспышку света, он вначале принял ее за галлюцинацию. К тому же она была очень короткой. Пока глаза передавали информацию о ней в мозг по нервным сенсорам — вспышка уже погасла.

Егерь старательно протер глаза тыльной стороной ладони. Нет, не показалось. Была эта чертова вспышка. Хорошо хоть не выстрел.

Там в горах нет никаких поселений, а если кто-то вздумал разжечь костер, то огонь не угас бы так быстро.

— Топорков, чайку попей, — закричали егеря наблюдателю.

— Спасибо. Чуть попозже.

Он отыскал глазами Кондратьева. Тот оперся спиной на левый борт БМП, положил обе руки на автомат, повешенный, как хомут, и болтавшийся на уровне живота. Только что радист сообщил капитану, что они остались без воздушного прикрытия. «Стрекоза» улетела на дозаправку, а замены ей не нашлось. Все выполняли какие-то задания.

Егерь загрохотал ботинками по броне. Кондратьев обернулся на звук. Наблюдателю не пришлось даже слезать с машины. Он только присел на корточки и почти на ухо сказал капитану:

— Я видел свет. Вспышку света. Вон там. — Топорков махнул рукой, указывая направление, и держал ее на весу, пока капитан всматривался в темноту. — В горах, — закончил егерь.

— Вспышку света? — тихо протянул Кондратьев. — Занятно. Как она выглядела?

Егерь задумался, подыскивая наиболее подходящее сравнение.

— Ну, появился свет и исчез. Знаешь, как на лестничную клетку, где лампочек нет, дверь открыть и тут же закрыть.

— Занятно, — повторил Кондратьев, достал из сумки карту, развернул ее, положил на броню, — мы здесь, — ткнул он пальцем в карту, потом задрал голову вверх, чтобы свериться со звездами, и вновь вернулся к карте. — Да, здесь. Где был свет?

Эту карту егерь хорошо знал. Пожалуй, смог бы довольно достоверно воспроизвести ее, но прежде чем указать место, он вначале посмотрел на башню БМП и провел от нее невидимую прямую, которая исчезала где-то в горах.

— Вот там где-то. Примерно, конечно. Темно. Точнее не определю, — он будто извинялся.

— Хорошо, — сказал Кондратьев. Не чем иным, кроме похвалы, он не мог поощрить егеря, не отдавать же ему плитку шоколада из пайка. Послюнявив грифель карандаша, капитан нанес на карту жирную точку.

На душе стало скверно. Чувствуешь, что тучи сгущаются, небо темнеет, и вскоре налетит сильный шторм, а берега не видать и укрыться негде. Остается только ждать. Мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Километров пять с половиной, прикинул Кондратьев на глаз. Вымерять линейкой это расстояние — труд напрасный. Ошибешься метров на сто. Что они значат? Ничего. Пешком, даже оставив возле БМП часть снаряжения, не дойти. Проваливаешься в рыхлый снег вначале по щиколотку. Затем, когда отойдешь подальше от дороги, начнешь увязать по колено. Не остановишься вовремя утонешь по шею, а то и с головой уйдешь под снег, и приятелям, если они не окажутся в такой же ситуации, придется вытаскивать тебя, как из болота. Последние километры будешь передвигаться еле-еле, а в голове останется одна мысль: послать все к чертям, повернуть обратно, забраться на БМП, вытянуть гудящие от усталости ноги, остудить горящий рот несколькими глотками воды.

Отправляться в горы на БМП — еще хуже. Она так тарахтит, что боевики, пока проедешь эти пять с половиной километров, успеют хорошенько спрятаться или вовсе уйдут от греха подальше, вообразив по страшному шуму, что за ними пришла не иначе как целая дивизия федералов. Ищи их тогда. Они могут пометить свой путь минами. Искать тогда будет полегче, но гораздо опаснее. На полный желудок лучше не думать о том, что может в этом случае остаться от десантников, егерей и БМП. Даже не рожки и ножки, а что-то плохо поддающееся идентификации.

Отчего-то Кондратьев сразу вообразил, что там находится база «сепаратистов», где окажется не меньше одного-двух десятков вооруженных до зубов головорезов. Они не выпускают автоматы из рук уже по нескольку лет, так что началась взаимная диффузия атомов, и чтобы оторвать их от оружия, придется проделать небольшую хирургическую операцию. Сложной аппаратуры она не требует — хватит и тесака. Не нужно и большое мастерство хирурга. А сейчас головорезы греются возле костра, никого пока не трогают и будут очень недовольны тем, что кто-то потревожит их, заставив выходить из тепла на мороз.

Идти на заведомо гиблое дело — много ума не надо. Про них подумают, что исчезли в горах. Одной легендой станет больше. Вскоре их будет так же много, как и о Бермудском треугольнике. Еще экспедиции исследователей паранормальных явлений начнут сюда со всего мира приезжать. Вот боевики обрадуются такому количеству потенциальных заложников! Это может существенно пополнить их капиталы.

Взревел двигатель и, словно прочищая горло, выплюнул из выхлопной трубы первый сгусток газов, закашлял, едва не заглох, но потом заработал-таки без надрывов, точно принял чудодейственное лекарство, которое вмиг излечило его от всех болезней. Рецепт знал только водитель.

— Все. Можем ехать.

Водитель вытирал рваной тряпкой испачканные в масле и земле руки. Оттирались они плохо. Тряпка была грязной. На ней с трудом угадывались выцветшие краски баскетбольного клуба из Вашингтона. Можно было предположить, что когда-то тряпка эта украшала торс водителя. Он провел ладонью по лбу, смахивая капельки пота, но вместо них оставил на коже темную полосу. Попробуй он стереть ее, и еще больше вымазался бы маслом. Могла получиться маскировочная окраска. Не по сезону только. Сейчас нужно краситься в белое.

— Ладно. Дома умоюсь, — в сердцах бросил водитель.

— На броню, — приказал Кондратьев, — всем смотреть по сторонам. Зорко. Поехали!

— А махнуть рукой, — вставил Голубев.

Кондратьев не махнул, а отмахнулся, постучал прикладом автомата по броне, когда все егеря оказались на БМП. Стучал он не сильно, чтобы водитель, не дай Бог, не оглох окончательно от этого звука.

БМП рванулась вперед, выбрасывая из-под гусениц куски льда и комья спрессованного снега, оставляя позади себя два безобразных шрама. Все, кто сидел на броне, качнулись назад, совсем как пассажиры автобуса, которым управляет новичок, и схватились за скобы, чтобы не свалиться. Но водитель приноровился, выбрал правильный темп, так что, кроме холода, егеря вплоть до базы больше никаких неудобств не испытывали.

Глава 2

Алазаеву совсем не нравилась роль, в которой он сейчас оказался, мышь, загнанная в нору, возле которой бродит кошка, принюхивается и роет землю. Когда-нибудь она наконец-то наткнется на вход в нору. Еще полгода назад Алазаев мог разгуливать по всему дому, совсем не опасаясь кошек. Их здесь просто не было.

А вот Малик — счастливая душа, как ни в чем не бывало, уставился в телевизор, поглощавший все его внимание. Прогреми возле его уха в эти секунды настоящий, а не киношный выстрел, вряд ли Малик вышел бы из полугипнотического состояния. Он не увидел бы разницы. Изредка он издавал что-то вроде «у-у», будто разучился говорить, клацал зубами, причмокивал языком и покачивал головой. Загляни ему сейчас кто-нибудь в глаза, увидел бы там восторг, совсем как у маленького мальчика, которому рассказывают сказку или только что помахали перед носом игрушкой, а он все никак не может об этом забыть. Иногда Малик оборачивался, искал кого-нибудь, кто разделит с ним восторг, но взгляд его натыкался на уставшие, разбросанные по полу и лежанкам, как ненужные вещи, тела. Он смотрел на них, взгляд его постепенно тускнел, восторг пропадал, а затем, поникнув, немного ссутулившись, Малик вновь поворачивался к телевизору. Через несколько секунд плечи его распрямлялись, он приободрялся и опять заводил старую песню, исполняя которую клацал зубами, причмокивал и завывал. На экране Шварценеггер, не целясь, косил направо и налево глупых колумбийцев. Они выбегали из укрытий прямо под его пули, словно хотели их поймать. Вот только мишени на груди они почему-то нарисовать забыли.

Малик сидел на корточках на коврике, положив перед собой автомат, и время от времени стискивал ладонью приклад. Малику было шестнадцать и, хотя в этой жизни он умел только стрелять, бросать гранаты и закладывать мины, он еще сохранил в глубине души остатки детской наивности. Когда-то он умел читать, но за последние годы почти разучился и теперь складывал буквы в слова с таким трудом, будто это была хитроумнейшая головоломка, одолеть которую могут не многие. Но это его нисколько не огорчало. Гораздо важнее уметь воевать — тот, кто овладел этим ремеслом, всегда может постоять за себя и найти работу, а от умения читать — пользы почти никакой. Разве что документы проверять.

До войны Малик жил в пригороде столицы Истабана. Отец его погиб случайно в самом начале беспорядков от пули, которая предназначалась вовсе не ему — пошел в магазин, а возле него завязалась перестрелка между какими-то группировками, делившими сферы влияния. В тот же год его мать вместе с братом и двумя сестрами накрыло авиабомбой. Малик в это время куда-то отлучился, боялся, что получит нагоняй, возвращаться не торопился, а когда вернулся, то на месте дома нашел только развалины. Разбирать их и искать выживших никто не собирался. Малик расплакался, постоял возле развалин, но сочувствия не нашел. На него почти не обращали внимания. У всех и без него проблем вдруг стало невпроворот. Судьба ждала его незавидная — ходить побираться, чтобы не протянуть ноги от голода, а то и приобщиться к воровству, пока кто-нибудь из обворованных не прихлопнул бы его, как таракана. Мстить-то за мальчишку некому.

Алазаев над сиротой сжалился. По прошлой жизни — спокойной и беззаботной, он знал отца Малика, хотя друзьями они никогда не были, да и товарищами их нельзя было назвать. Он просто знал отца Малика. Алазаев надеялся, что, когда окажется на небесах, Аллах зачтет ему это благодеяние. Может, оно перевесит все его грехи, и его определят в рай. Малик же был предан ему душой и телом, что немаловажно, когда большинство выполняет твои приказы только до тех пор, пока ты можешь платить им, а стоит начаться финансовому кризису, как тут же окажешься без сподвижников. Малик выполнял функции, схожие с адъютантскими.

Проблему «Что делать?» вот уже не первое столетие пытаются разрешить более светлые, чем у Алазаева, умы. Получается у них не всегда хорошо. На вопрос «Кто виноват?» он ответ уже подыскал.

Громкое слово «сподвижники» плохо лепилось к людям, окружавшим Алазаева. Они впали в какое-то в отрешенное от реальности состояние, потому что даже самые глупые из них начинали понимать, что, взяв наперевес автомат, обмотавшись пулеметными лентами и повесив на пояс гранаты, как украшения на новогоднюю елку, из окружения все равно не выберешься. Новый год давно прошел, поэтому ожившей и одичавшей елке, да еще увешанной взрывоопасными погремушками, на равнине рад никто не будет. Перспективы либо подорвешься на собственных гранатах, либо тебя загонят обратно в горы, да не на прежнее теплое и обжитое местечко, а куда-нибудь подальше, где по горным тропам бродят разве что горные козлы, контрабандисты, да изредка попадается снежный человек.

Многие сейчас спали, укутавшись с ног до головы в одеяла, чтобы не очень досаждал холод. Двое с методичностью запрограммированных машин чистили автоматы, заботливо, с любовью протирая их тряпочками и, как в подзорную трубу, заглядывая в дуло, даже не отделив при этом от автомата рожок с патронами. «Ну, хорошо хоть с предохранителя не сняли, — думал Алазаев, поглядывая на боевиков, — а то заденут курком за что-нибудь, всех перебудят и напачкают в пещере». Занятие это так поглощало «сподвижников», что они, как и Малик, ничего уже вокруг себя не замечали, были самоудовлетворены, как философы, познавшие после долгих мучительных размышлений таинства мира.

Побросать здесь все оружие, отмыть запах пороховой гари на руках и лицах, переодеться во что-то более мирное, чем камуфляжная форма, и попробовать просочиться сквозь фильтрационные лагеря? Нет. За мирных жителей, которым осточертела война и которые хотят побыстрее взяться за пахоту (все-таки весна на носу) их примет только слепой, да и то вначале принюхается к ним и спросит, а что это, уважаемые, от вас так порохом несет.

Еще три месяца назад Алазаев, предвидя, что вскоре возникнут, мягко говоря, некоторые осложнения, приказал своим людям организовать в горах небольшую базу. Они тогда роптали, не понимали — зачем она нужна. Заложники могли их выдать, поэтому строили ее только те, чья судьба была предрешена. Она была рассчитана на два с половиной десятка человек. Но, когда пришло время ею воспользоваться, столько людей у Алазаева уже не было.

Сколько еще дней просидишь в этом убежище? Берлога, конечно, не могла сравниться с пятизвездочным отелем и даже на две звезды вряд ли тянула, но все же здесь было гораздо комфортнее, чем в катакомбах, в которых обитали партизаны, воевавшие с немцами на Крымском полуострове, и уж тем более в гробу… Телевизор, свет, еда, тепло — что еще нужно в этой жизни, за исключением уюта, который может создать только женщина. Но женщин среди них не осталось. Раньше была одна. Снайпер. Хороший снайпер. Зря патроны не тратила, как некоторые, кто любит пострелять вверх и попугать птичек да необстрелянных новобранцев, коих среди федералов давно уже не попадалось. Она говорила, что родом из Москвы, а по национальности — не разберешь. Может, и славянка. Денег почти не просила, довольствовалась малым и уж точно не думала заработать здесь на безбедную старость. Воевала с азартом, получая от этого удовольствия. Таких женщин лучше не злить. Они как дикие кошки. Но ее уже недели две как убили. Крупнокалиберные пули станкового пулемета, которые установлены на бронемашинах, оставляют от человека трудноузнаваемые ошметки, а в нее их попало штук пять — не меньше…

Не просидят они в убежище долго. Даже несколько месяцев не просидят. Рано или поздно, но федералы все равно их найдут, а если и не они, то какой-нибудь доброхот обязательно наткнется на их следы и сообщит об этом новой администрации, а там уже надо будет готовиться к приему гостей. Плохо, что придут они, предварительно не сообщив о времени визита. Как известно, нет ничего хуже непрошеных гостей.

Опять же, вскоре запасы продуктов закончатся. Какое-то время продержишься на консервах и сухарях, а потом придется отправиться на добычу провианта. Видимо, это станет последним их походом. Паломничество к святым местам за продуктами, нет, не так он хотел расстаться с жизнью. Совсем не так. Да и вовсе не хотел он расставаться с ней. Но вариантов было так мало, что из плохих приходилось выбирать наименее плохой.

— Малик, ты же видел этот фильм, — сказал Алазаев.

— Да, командир, — отозвался Малик, — он очень интересный.

— Извини, но я тебя прерву.

— Ты опять будешь смотреть новости?

— Да.

— О тебе в них ничего не скажут.

— Хвала Аллаху. Я не стремлюсь стать телезвездой. В последнее время кого-то вспоминают, только когда подранят или убьют. Ты что же, хочешь, чтобы и со мной случилось то же самое?

— Нет, нет, — замотал головой Малик. Он-то мечтал, чтобы его показали по телевизору, но, конечно, не в виде окоченевшего окровавленного трупа.

— Узнаем, что творится вокруг нас. Разве тебе это не интересно?

— Интересно.

— Правильно. Развивай любознательность, — назидательно сказал Алазаев. Он вдруг понял, что Малик тянет время, хочет уболтать его и таким образом дождаться окончания фильма. Алазаев улыбнулся.

Месяца четыре назад в отряд попали корреспонденты какой-то французской телекомпании. Сам Алазаев отказался от участия в съемках, а вот его подчиненные, несмотря на то, что Аллах гневается, когда изображают живых людей, не упустили шанса попозировать перед телекамерой, улыбались во все зубы, трясли оружием, стреляли в воздух и кричали о том, что они полны решимости дать отпор федеральным войскам.

Французы едва сдерживались от радости, чуть ли не танцевали, смеялись, раздавали коробками привезенные с собой шоколадки. Было весело, как на празднике. Французам предложили жареную баранину. Тем понравилось, и они извинялись, что не подумали захватить с собой вино и теперь не могут ничем, кроме шоколадок, угостить хлебосольных хозяев. Вместо вина пили водку.

Вскоре эти кадры стали показывать на всех российских каналах. Французы наверняка их выгодно перепродали. «Сподвижники» же с той поры регулярно просматривали выпуски новостей, каждый раз надеясь, что опять увидят себя. Подробностей на экране не разглядишь, но боевики тыкали в экран пальцем, показывая — кто где стоит, хлопали друг друга по плечам, точно оказались на трибуне во время футбольного матча.

Эти кадры попадались до сих пор, иллюстрируя рассказы о последних событиях в Истабане. Теперь, конечно, не так часто, как раньше. Но и боевики утратили интерес к новостям. Ничего хорошего для них там не сообщалось. Большинства из тех, кого они видели на экране, уже давно не было среди живых. А кому приятно оказаться в одной компании с мертвецами? Но теперь Аллах не должен сердиться на них.

Шварценеггер так и не успел расправиться со всеми своими противниками.

— Я куплю тебе кассету с этим фильмом, — сказал Алазаев, переключая канал.

— Ты давно уже это обещаешь. Сам куплю кассету, — огрызнулся Малик, ты постоянно мне мешаешь. Я бы его давно уже записал.

— Писал бы сейчас.

— Я знал, что ты мне не дашь досмотреть.

— Есть хочешь?

— Нет, — бросил Малик, — пойду погуляю.

— Правильно — это очень полезно для растущего организма.

Малик поднялся, закинул автомат на плечо и выбрался из пещеры еще до того, как стали передавать очередной выпуск новостей. Сообщения из Истабана шли в самом начале выпусков, если, конечно, не случалось ничего сенсационного в Федеральных округах, в Центре или в мире, будь то пожары, убийства политических лидеров, землетрясения, захват заложников или массовые беспорядки. На сей раз в мире было спокойно.

Алазаев немного приглушил звук. На экране мелькали знакомые места. Он смотрел на них с ностальгией и завистью, потому что доступ туда для него был закрыт. Это чувство сродни тому, что появлялось у простых советских граждан, когда они смотрели передачу «Клуб кинопутешественников». Такие «путешественники» знали историю дальних стран даже лучше, чем люди, их населяющие, вот только видели они эти места лишь на экранах телевизоров и никогда там не оказывались.

Пало Эгенбекское укрепление. Истребленные и рассеянные отряды боевиков группками по пять-десять человек пытаются уйти за границу. Остался лишь один крупный отряд, но он зажат в горах, как в бутылке с узким горлышком, через которое боевики, неся ощутимые потери, периодически пробуют выскользнуть. На все эти попытки федеральные войска отвечают усилением обстрелов и бомбежек. Они расчертили предположительное место дислокации отряда на квадраты и методично обрабатывают их всеми видами оружия, дозволенными международной конвенцией. А может, применяют и недозволенные. Поди проверь. Международных наблюдателей среди них, кажется, нет, а информация дается дозированной. Потом несколько экспертов бурно обсуждали вопрос: началась ли в Истабане партизанская война или по-прежнему продолжается вооруженное противостояние, будто это было так важно, что от правильного ответа ситуация в республике сразу же изменится. Наконец болтовня закончилась. Весь экран заполонила верхняя часть тела ведущего, потом его заключенное в рамку изображение отъехало в правую сторону, а в левой возникла другая такая же рамка. В ней томился репортер, сжимавший в руках микрофон. Ждал он, видимо, долго. Нос его покраснел скорее от холода, чем от выпитых для бодрости и сугрева горячительных напитков. Репортер стал что-то говорить, часто сбиваясь, — вероятно, не из-за того, что нервничал, а просто устал и замерз — челюсти плохо двигались, а под глазами отчетливо стали видны синяки, точно его не так давно поколотили. Изо рта репортера вырывались клубы дыма, прямо как у огнедышащего дракона.

Алазаев насторожился, сделал звук чуть громче, но не таким сильным, чтобы не разбудить спящих. Смысл слов ускользал от него. Он, видимо, пропустил ключевую фразу, после которой смотри, не смотри — все равно ничего не поймешь. Он все никак не мог сосредоточиться, впрочем, сейчас это было не самым главным.

Репортер был довольно известен. Алазаев, следивший за новостями в Центре еще до того, как началась так называемая контртеррористическая операция в Истабане, видел его сюжеты из Государственной Думы, Совета Федерации, Белого дома и Кремля.

Он ощутил какое-то странное чувство. Словно по его телу пробежала слабая волна тока, срывая со своих мест все внутренние органы и, как кровь, обтекая ребра, сердце, легкие, накатываясь на мозг. Рано. В России так не казнят, а если он окажется в Америке, то вряд ли совершит преступление, после которого его посадят на электрический стул.

Рука Алазаева коснулась пульта управления видеомагнитофоном. Там была уже какая-то кассета. Когда он нажал на кнопку записи, магнитофон откликнулся вначале серией пощелкиваний, а потом довольным урчанием, точно кот, полакомившийся сметаной. Алазаев записал все прямое включение и выключил магнитофон только тогда, когда пошел новый сюжет и стало ясно, что сегодня этот репортер в кадре больше не появится, а тема Истабана исчерпана.

Алазаев тупо смотрел в экран телевизора, пробуя ответить на вопрос: зачем он записал этот репортаж. Хорошо будет, если при этом он не стер кусок какого-нибудь фильма, из тех, что нравились Малику. Пацан таскал в своем рюкзаке несколько кассет, боясь с ними расстаться, точно они были своеобразным талисманом. Чтобы фильмы занимали поменьше места, он переписал их на самые длинные кассеты, которые сумел раздобыть. Четырехчасовки. На каждую влезало два фильма, а значит, он сумел вдвое сократить свою ношу.

Алазаев прокрутил кассету назад, дотронулся до кнопки воспроизведения, немного не рассчитал — на экране появилось какое-то заокеанское мордобитие, но оно тут же исчезло, так что Алазаев не успел даже расстроиться. Запись начиналась с полуслова. Понять, о чем идет речь, можно было секунды с десятой-пятнадцатой. Алазаев нажал на паузу. Изображение застыло. Экран на уровне шеи репортера прорезала вздрагивающая полоса, отделив голову от туловища. В каком-то из фильмов так можно было увидеть свою судьбу. Или почти так.

Магнитофон начал раздраженно жужжать, совсем как насекомое, которое отогнали от переполненного нектаром цветка. Оно ждет команду продолжить трапезу.

Алазаев озабоченно почесал бороду. Он отрастил ее вовсе не из-за того, что был приверженцем ваххабизма. Напротив. Всевозможные религиозные отклонения он терпеть не мог и к ваххабизму относился настороженно. Просто с бородой было зимой теплее, времени на уход за ней требовалось немного, иногда подровнять ножницами, расчесать, но без этого тоже можно обойтись, а вот бриться каждый день — куда хлопотнее.

Генератор мерно гудел. К этому звуку все уже привыкли и не замечали его. Он стал фоном. Но говорить приходилось чуть громче, чем обычно. Зато, если выйти на свежий воздух и немного отойти от убежища, на тебя наваливалась такая тишина, что барабанные перепонки начинали вибрировать, как после очень легкой контузии.

В убежище скопилась полумгла, потому что растрачивать энергию на электрическое освещение боевики не хотели, пользовались керосиновыми лампами или фитильными фонарями. Но их было явно недостаточно, чтобы совсем прогнать темноту.

Алазаев нашел глазами Рамазана. Тот только что выбрался из-под одеяла, сел на матрац, подогнув по-турецки ноги, выпрямил спину и остался в этой позе, немного покачиваясь вперед-назад, как болванчик после легкого прикосновения. Алазаев не видел, открыты ли его глаза. Может, он все еще продолжал спать. Но в эту секунду магнитофон опять разразился серией щелчков. Он отпустил пленку, совсем как собака, которая еще секунду назад ухватила брошенную ей палку, но теперь потеряла к ней интерес. Экран стал черным. Рамазан вздрогнул от этого звука, повернул голову к телевизору, но уставился не на экран, быстро смекнув, что там все равно не появится ничего интересного, а на Алазаева. Они смотрели друг на друга с таким же выражением в глазах, какое, наверное, бывает у двух лунатиков, повстречавшихся посреди ночи на крыше дома.

— Подойди ко мне, — сказал Алазаев.

Рамазан был не от мира сего. Его вечно блуждающий взгляд никак не мог сосредоточиться на одной точке, и когда кто-нибудь с ним разговаривал, то не мог избавиться от мысли, что Рамазан беседует с кем-то другим, а тебя вовсе не замечает, смотрит то ли в сторону, то ли вовсе в пустоту. Что он там видел? В советское время он несколько лет провел в психиатрической больнице, но вел себя там тихо и смирно, считался среди самых перспективных больных, которые когда-нибудь могут излечиться. В конце концов его выпустили на свободу, обязав раз в месяц приходить в больницу на обследование. Впрочем, когда пришли перемены, следить за ним перестали, как и за другими больными. Они разбежались кто куда и, к настоящему моменту, скорее всего уже повымирали. Изредка речь Рамазана становилась несвязной, слова не собирались в предложения, он заикался, а потом и вовсе замолкал, погружаясь в собственный мир, и тогда из него нельзя было вытянуть ни единого слова — жги его огнем или ставь к стенке. Но порой взгляд его прояснялся, тело напрягалось и, всматриваясь куда-то впереди себя, а там обычно ничего не было, кроме стены убежища, Рамазан изрекал фразы типа: «Миром правит зло. Не ходите на перевал». Потом он поникал, вновь превращался в умалишенного, без которого не обходится ни одно селение. Алазаев подумывал приставить к нему человека, чтобы тот записывал все слова, произнесенные Рамазаном. Вдруг тот скажет что-то важное… Во время жестокого боя, когда воздух был насыщен пулями, точно пчелами на пасеке, Рамазан мог встать в полный рост, запрыгать, затанцевать или спеть песню странно, что до сих пор ни одна пуля в него не попала, словно он успевал от них увернуться. Кто-то им восхищался. Но в других случаях, когда обстрел был не столь жарким, Рамазан мог лежать, втиснувшись в землю, и не шевелиться, как мертвый, точно хотел обмануть пули и осколки, чтобы они поверили в то, что он уже мертв, и перестали обращать на него внимание.

Сколько ему лет, сказать было трудно, но, судя по седеющим волосам и изрезанному морщинами лицу, никак не меньше пятидесяти. В этом возрасте надо уже давно обзавестись домом и нянчиться с внуками.

Алазаев выменял Рамазана у одного из полевых командиров, дав взамен заложника, за которого вполне можно было получить приличный выкуп. Это было второе деяние, которое Аллах просто обязан отметить, когда станет думать, куда отправлять Алазаева после смерти. Но если и этого окажется недостаточно, чтобы перевесить все его грехи, придется срочно жениться, нарожать и вырастить не менее трех дочек. За это Аллах простит все.

Полевой командир был доволен тем, что расстался с обузой, коей являлся для него Рамазан. Вот только выкуп за заложника он получить не успел. Через месяц его отряд попал в засаду и был полностью перебит.

Рамазан встал с матраца, завернулся в одеяло, как в халат, подошел к Алазаеву. От него исходил тяжелый неприятный запах давно немытого тела. Алазаев и сам не благоухал.

— Зачем ты меня позвал? Ты же не чувствуешь боли?

— Нет, я здоров. Ты мне нужен для другого.

Рамазан опустился на корточки. Лупоглазый, как жаба, и такой же внешне отталкивающий, если не сказать страшный, не приведи Господь увидеть такого ночью, разрыв сердца может случиться. Рука при виде его так и тянется к ножу, чтобы немного подправить физиономию, срезая отвратительные бородавки, усеявшие кожу. Алазаев никак не мог привыкнуть к внешности Рамазана, и, когда тот приблизил к нему лицо, отмахнулся, а потом, уже справившись со своими чувствами, устыдился, подумав, что невольно его обидел. Но Рамазан ничего не заметил или сделал вид, что ничего не заметил. Он уже привык к тому, что люди обычно гонят его прочь.

— Посмотри, — Алазаев опять отмотал пленку на кассете немного назад, на этот раз рассчитав время точно. Когда экран осветился, шел выпуск новостей. — Запомни этого человека. Тебе придется с ним поработать.

— Что ты хочешь сделать?

— Я хочу, чтобы ты кое-что ему внушил.

— На расстоянии ничего не получится. Мне нужно его видеть. Ты хочешь его похитить?

— Да.

— Устроишь налет на федеральный пресс-центр а Илегуне?

— Нет. Это слишком сложно. Во-первых, у меня не хватит людей. Во-вторых, если мы разрушим пресс-центр, то как же станем получать информацию о том, что происходит в Истабане?

Рамазан слушал не перебивая. Он только слегка кивал головой. Сейчас были те минуты, когда он пребывал в полном здравии, разумно вел диалог и вполне мог сойти за нормального, даже за очень умного человека. Алазаев знал, что продлится это недолго, от силы минут десять, поэтому поспешил закончить разговор, опасаясь, что в любую секунду Рамазан вновь может впасть в состояние сомнамбулы.

— Ты понял? Ты должен с ним поработать.

— Хорошо. Но как ты его захватишь?

— Это не твоя забота. Она не должна тебя беспокоить.

— Я сделаю все, что ты захочешь.

Вентиляторов, а тем более кондиционеров, конструкция убежища не предусматривала. В воздухе стоял густой запах человеческих тел. По малой и большой нужде выбегали на свежий воздух. Морозец бодрил, кусался, потому все спешили побыстрее избавиться от отходов и снова спрятаться в тепле. Дышалось уже с трудом. Никто не подумал расставить по углам кадки с пальмами или другими растениями, поглощавшими углекислый газ. Вскоре пещера превратится в некое подобие газовой камеры. Поддерживать чистоту хотя и старались и даже назначали каждый день ответственного за санитарное состояние убежища, но с мусором ослабевшие боевики уже не справлялись. Его можно было просто выбросить, но тогда это выдало бы расположение базы. Тряпки, обертки и прочий хлам могли увидеть с вертолетов или «Стрекоз» они часто барражировали над горами. Периодически над Истабаном пролетал спутник слежения. Зарывать мусор в землю или снег было слишком муторно, вот и скапливался он на полу. Хорошо еще, крысы здесь не завелись. Но все равно, скоро надо убежище бросать. Не век же здесь сидеть. Пусть оно достанется федералам захламленным, а не чистеньким и прибранным.

В глубине пещеры было сооружено некое подобие клетки. Там сидели три заложника. Все возрастом примерно чуть за двадцать. Они давно не брились, заросли, как дикие люди, а пахло от них, как из помойки, из-за давно нестиранной, уже превратившейся в лохмотья одежды, едва прикрывающей немытые тела. Из-за этого близко к заложникам никто не подходил. Еду, похожую на баланду, которую подают в следственных изоляторах, приносили, заткнув нос пальцами. Задержав дыхание, быстро ставили миски на пол возле решетки и уходили, точно в клетке прятались звери, которые могут вырваться на свободу и разорвать на куски всех, кто попадется на их пути. Боевикам постоянно приходилось урезать свой паек, хотя переводить продукты на заложников не стоило. Это было плохое вложение капитала. Прибыли оно не принесет никакой. Заложники тянули худые руки из-за решетки, жадно пили баланду, а потом вылизывали миски. Боевики ждали, когда же наконец они передерутся. Гладиаторским боем это не назовешь, но будет небольшая забава. Может, настроение немного поднимется и на душе станет не так противно. Для этого нужен какой-то внешний раздражитель. Можно поставить возле решетки не три миски, как обычно, а одну.

Все заложники выросли в соседней губернии и были захвачены во время набега на приграничное с Истабаном село. Хорошие работники, которые пригодятся в хозяйстве. В былые времена за них удалось бы выручить неплохие деньги, но сейчас вид у них был не очень товарный от недоедания.

Раз в день их выводили на прогулку, чтобы они справили нужду, закопали в снег содержимое большого алюминиевого таза, служившего им в клетке вместо туалета. Такие прогулки совершались по двум причинам. Во-первых, если держать пленников постоянно в клетке, то отвратительный запах от нее пропитает все убежище, так что в нем очень скоро просто невозможно будет вздохнуть. Во-вторых, клетка может стать источником всяких инфекционных заболеваний, того и гляди, разразится эпидемия какой-нибудь заразы, а медикаментов, чтобы побороться с ней, почти никаких.

Большую часть времени пленники спали, словно медведи в берлоге. Сбежать пока они не пробовали, то ли только вынашивали план, то ли смирились с судьбой. Перепродать их было уже некому. Получить выкуп от родственников — надежда пустая, слишком много времени уйдет на их поиски. Вскоре заложники станут обузой, от которой лучше избавиться. Жаль. Товар все-таки неплохой. Все или почти все их органы были в хорошем состоянии, не отравленные ядовитым городским воздухом или плохой пищей и годились для пересадки. Алазаев понимал теперь, что значит кризис перепроизводства, когда товар — за неимением покупателей и рынков сбыта — просто приходится уничтожать.

В свое время, когда в Истабане было поспокойнее и его осаждали разнообразные представители сопредельных и не сопредельных государств, Алазаев наладил контакты с торговцами и людьми, и человеческими органами.

Но ему не везло. У него были слишком могущественные конкуренты, и в его сети не попадались такие рыбины, как полномочный представитель президента в Истабане или хотя бы журналист богатой компании, которая, чтобы вызволить своего сотрудника из плена, может выложить приличную сумму бело-зелеными бумажками. При бережном отношении к деньгам, не очень увлекаясь рулеткой в Монте-Карло и Лас-Вегасе, их хватит до старости. Если, конечно, получилось бы выбраться за границу. Хорошо мечтать! Реальность оказывается всегда гораздо хуже. Алазаеву попадались мелкие сошки. Право, не захватывать же в заложники тех двух французов, что снимали их когда-то. И все-таки торговля людьми, а ей занимались в Истабане очень многие, совершая набеги на соседние губернии, прямо как степные кочевники, позволяла Алазаеву содержать небольшой отряд наемников. Это не было пределом его мечтаний, и в то время, как остальные полевые командиры на всех углах и перекрестках кричали, словно кандидаты в какие-то органы власти, о том, что они хотят создать в Истабане исламское государство, Алазаев искал способы заработать деньги. Полевые командиры становились очень известны. Их аудитория пополнялась журналистами из иностранных средств массовой информации, воспринимавшими сказанное как некую экзотику, наподобие той, что питала воображение читателей в начале ХХ века, когда из статей в газетах и журналах они узнавали о каннибалах или охотниках за человеческими головами. Цепочка была очень простой. Эти статьи делали полевого командира известным, затем он мог рассчитывать, что какая-либо организация, заинтересованная в ослаблении влияния России в Истабане, может выделить ему приличные деньги. Но потом поток средств мелел, приходилось браться за истребление куриц, несущих золотые яйца, проще говоря — за охоту на западных журналистов. Ну и ладно. Жить-то как-то надо…

От нефтяной трубы и от перегонки черного золота в бензин Алазаеву перепадали сущие пустяки. Рынок наркотиков поделили без его участия. У него хватило ума не ввязываться в его передел, как делали многие. Все они уже у Аллаха или в других таких же далеких местах. Вряд ли им хорошо сейчас, и они небось мечтают вернуться немного назад во времени, чтобы пойти по другой дороге. Последуй он их примеру, а ведь уговаривали, обещали чуть ли не горы золотые, и давно бы уже валялся в какой-нибудь безымянной яме, как бродячая паршивая собака, присыпанный карболкой, чтобы не распространялась всякая зараза от гниющей органики. Хуже такой могилы — не придумаешь.

Через фильтрационный лагерь ему не пройти. Обязательно кто-то опознает, хоть его внешность была и не так известна, как других полевых командиров. Лавры голливудских кинозвезд не давали им покоя, и они записывали публичные казни на видеокассеты, которыми завалили все блошиные рынки Истабана. «Оскаром» или «Никой» их вряд ли наградят, но вот контрразведка федеральных войск оценит эти творения по заслугам. Против Алазаева такого компромата не существовало. Он просто не мог столь расточительно использовать ценный человеческий материал. Но все же… Пожалуй, он не отделается даже максимальным сроком заключения. Вышки ему не избежать. Алазаев корил себя за жадность — нужно было бежать, как только федеральные подразделения перешли истабанскую границу, обиженные на идиотов, что вздумали вторгнуться в соседнюю губернию. Они напоминали тех безумцев, которые возомнили себя могущественнее богов и решили бросить им вызов, а боги раздавили их ладонью, как комара. Алазаев внушал себе, что это не надолго, что федералы не пойдут дальше реки, встанут на той ее стороне, возведут оборонительные сооружения, наподобие тех, что когда-то построили немцы на побережье Франции. Обложат Истабан бетонной стеной, как волка красными флажками, и никого не будут пускать в Россию. Это не страшно. Если не ввязываться в бесполезные сражения, когда у тебя автомат, гранатомет, а у противника гаубицы, бронетранспортеры, танки и авиация, переждать немного, то потом жизнь вернется в прежнее русло. У федерального центра вновь возникнут какие-то первоочередные задачи, из-за которых он на некоторое время забудет о существовании Истабана, и если не напоминать о себе, то такое положение может длиться годами. Какие они идиоты, что вторглись в соседнюю губернию! Нельзя было позволять этого. Тогда бы сейчас Алазаев продолжал заниматься своим бизнесом. Денег много не бывает, а тех, кому нужно заменить печень, почку или сердце, в мире не счесть.

Небольшая взлетная полоса, сделанная на льду замерзшего озера, пустовала. Ее засыпал снег. Напоследок можно было заработать. Любой из полевых командиров хорошо заплатил бы за то, чтобы его вывезли за территорию Истабана. Но маленький самолетик «Скайхоук» фирмы «Локхид», на котором прилетал врач, осматривал пленных и говорил, кто его устраивает и какие органы нужны, — задерживался. В последний раз он прилетал три недели назад. Сейчас он боялся русских. Зря. После того как сгорел на аэродроме единственный транспортный самолет, который был в распоряжении боевиков, авиация повстанческой армии Истабана перестала существовать, и все самолеты российских ВВС были ориентированы исключительно на наземные цели. Алазаев не хотел упускать последний шанс. Когда прилетит самолет, он предложит врачу и пилоту хорошие деньги за билет в один конец. Они просто не смогут отказаться. Только бы врач прилетел. Алазаев чуть было не пошел на улицу, чтобы посмотреть — не летит ли самолет.

Магнитофон стал воспроизводить какую-то потасовку, и Алазаев отключил его. Главным участником мордобития был Сталлоне, лихо раскидывающий в разные стороны вставших в очередь солдат Советской армии. Одеты они были в слишком шикарные шинели, которые не положены даже офицерам. Алазаев понял, что затер-таки часть кассеты Малика. Если он обнаружит сей факт, то кричать и капризничать, конечно, не будет, поскольку этого не позволяла субординация, но обиду затаит. Не хотелось его огорчать. А вот пришлось. Жаль.

Магнитофон выплюнул кассету, будто она пришлась ему не по вкусу. Пленки на кассете осталось совсем мало. Фильм шел к концу. Алазаев заставил магнитофон вновь проглотить кассету, а потом прокрутил ее на самое начало, думая, что у Малика не скоро появится время, чтобы досмотреть ее. Может, никогда не появится. Тогда он ни о чем не узнает и не обидится. Кстати, пора ему и возвращаться, а то замерзнет ненароком.

Глава 3

Голова болела так, словно всю ночь ею пробивали стену. Где в палатке найти такие крепкие стены? Ох, хоть анальгин глотай, но, скорее всего, он не поможет, и лучше сразу же отправиться к врачам — выпрашивать обезболивающее.

Тело провело несколько часов в положении эмбриона, возомнило, что это его естественное состояние, и теперь не хотело принимать более привычную и удобную позу, откликаясь на каждое робкое движение тупой, озлобленной болью. Стоило только пошевелиться, и сразу появлялось чувство, будто мышцы отваливаются от костей.

Во рту застоялся неприятный привкус, будто накануне Кондратьев так оголодал, что ел давным-давно просроченные продукты. Но в этом случае у него уже должен был вспухнуть живот, и сейчас он корчился бы от боли в желудке. Затолкать бы в рот подушечку «Дирола». Все равно какого. Здесь не до изысков и пристрастий. Кондратьев сунул руку в карман, но нащупал лишь помятую бумажку. Это все, что осталось от пачки с жевательной резинкой. Новой — не достать даже у врачей. Капитан разочарованно скривился, будто проглотил что-то очень невкусное. Чем же заглушить противный привкус? Вот в чем вопрос.

Вчера, вернее сегодня ночью, они добрались до базы без происшествий. Командир полка глаз не сомкнул, дожидаясь подчиненных и, когда наконец-то ему доложили, что все вернулись, он устроил им разнос. Ему и так редко удавалось прикорнуть, а что такое мягкая подушка и одеяло, командир вспоминал лишь в мечтах… Речь его была эмоциональной и переполненной часто встречающимися в разговорах словами, которые в теле и радиорепортажах заменяются попискиванием, а в статьях или книгах — многоточием. Из-за этого фраза приобретает многозначительность и некую незаконченность, словно принадлежит какому-то оппозиционеру, привыкшему, что все научились читать между строк и поймут, что он сказал.

Полковник готов был взять «газик» и выехать навстречу застрявшей в ночи БМП, а потом сопровождать ее до базы. Так ему было бы спокойнее. Боевики активизировались, перешли к тактике засад. Пилоты «Стрекоз» почти не спали, но все равно не могли обнаружить все западни. Полковнику не хотелось, чтобы его часть упоминалась в различных СМИ, наряду с елесеевским ОМОНом и староосколовским спецназом, которые понесли в последние дни очень большие потери. Чуть ли не все убитые и раненые, значащиеся в сводках за неделю — а цифры эти в несколько раз выше среднестатистических, — именно из этих подразделений.

Беды не случилось. Но раздражение в полковнике прямо-таки клокотало, как кипящая вода в чайнике. Остудить его не смог даже вид плененного полевого командира. Капитан сразу же продемонстрировал его, как только заметил полковника. Но полевого командира уже ждали двое в серых одеждах. Контрразведка! Чем-то они напоминали архангелов, которые пришли забрать очередного грешника на страшный суд. Они видели так много горя и страданий, что лица их окаменели, и теперь никакие эмоции уже не могли проступить сквозь белую, как гипс, кожу. Кондратьеву показалось, что, увидев их, до сего времени пытавшийся держаться бодро и даже с каким-то вызовом, будто ничего не случилось, и его вскоре освободят, полевой командир вдруг задрожал, как от холода. «Нет! Нет… Только не этим», — молили его глаза, но ничего сказать он не мог, в горле пересохло — там потерялись все звуки, и только тихий хрип вырывался из широко открытого рта. Пленный дернулся и поник, когда контрразведчики повели его, обступив с обеих сторон. Его спина ссутулилась, точно у немощного старика. Двое по бокам поддерживали его, помогали идти, а то он давно упал бы от слабости. Прежде чем дело дойдет до суда, ему хорошенько промоют мозги. Не все могли вынести эту процедуру…

Простым смертным не стоит запоминать лиц этих посланцев. Капитан не смотрел им вслед.

Потеряв свой главный козырь в разговоре с полковником, Кондратьев оправдывался вяло. Он знал — стоит ему что-нибудь вякнуть в ответ, как монолог полковника еще больше затянется. Кондратьеву очень хотелось спать. Он думал: пусть уже лучше полковник побыстрее выпустит пар и успокоится. Запала у него осталось немного. Минут на десять.

Капитан не позаботился заранее вставить тампоны в уши. Сейчас ему очень хотелось их хотя бы заткнуть. Но как это сделаешь? Руки вытянуты по швам. Если он поднимет руки к ушам, то это вызовет у полковника новый прилив воодушевления. Ему бы сейчас на трибуну. Вот уж где применил бы свои ораторские способности с большей пользой! Агитируй он при этом электорат голосовать за свою кандидатуру в нижнюю палату парламента, наверняка бы заполучил там вожделенное место. До следующих выборов три года. Может, сподобится? Чтобы написать предвыборную программу, ума много не надо. Хватит одной ночи. Вполне успел бы изложить ее тезисно, пока ждал БМП. Так, что там главное? Землю — фермерам, фабрики и заводы — рабочим. Кто-то такое уже писал. Не беда. Новое — это хорошо забытое старое. Итак, продолжим. Рабочих — предпринимателям, развивать реальный сектор экономики, не вывозить капиталы из страны, снизить налоги, повернуться лицом к производителям. К кому окажется повернута спина и то, что пониже, — еще не ясно. Вот. И не обязательно все это выполнять. А то, когда наступит время новых выборов, придется ломать голову и придумывать новые лозунги, а так вполне можно обойтись и старыми. Еще похвалят за то, что не изменяешь раз выбранной линии, как то делают некоторое приспособленцы, которые хотят постоянно оставаться на плаву в так быстро меняющемся потоке политической конъюнктуры…

Кондратьев, уже пребывая в полусонном состоянии, понял, что полковник начинает выдыхаться, а его речь постепенно приобретает назидательный стиль, как у учителя, втолковывающего ребенку, как надо жить. Капитан решил сменить тему разговора.

— Господин полковник, один из моих бойцов утверждает, что видел свет в горах.

Полковника точно окатили холодной водой.

— Фонарь? Выстрел? — встрепенулся он, вмиг став похожим на хищника, который прислушивается к шорохам ночи.

— Говорит, как будто дверь открыли.

— Покажешь на карте. Пошлем утром «Стрекозы». Пусть посмотрят, что там такое. Если, конечно, будут не заняты. Теперь иди спать. Кругом марш! Чтобы духу твоего здесь не было.

Это было часов пять назад. За пять часов хорошо не выспишься, но хоть на сонную курицу походить перестанешь. И то хорошо.

Капитан стал протирать глаза, провел ладонью по шершавому, как наждачная бумага, подбородку, покачал головой. Через пару недель такой жизни станешь неотличим от ваххабита. Не попасться бы в таком виде на глаза радисткам и медсестрам. Будет стыдно. И как им только удается в полевых условиях всегда оставаться такими красивыми и опрятными — на форме не видно ни пятнышка грязи, разве что на сапогах немного, а подкрашенные личики благоухают духами фабрики «Новая заря», которые подарил на Новый год президент. Они, наверное, никогда не спят, а свободное от дежурств время, проводят возле зеркала, спрашивают у него: «Кто на свете всех милее?» и радуются оттого, что зеркало показывает их отражение… Ты же, как ни старайся, уже к полудню превращаешься в собрата трубочиста, который вместо печных труб лазил по грязи. На лице слой ее такой толстый, что кажется, будто это маскировочная раскраска. Ужас.

В палатке — нехитрый скарб. АКМ под подушкой держать не станешь слишком он большой. Вот УЗИ еще можно. Но они годятся только для уличных и комнатных разборок. Автоматы выстроились возле стенки палатки. Стенки такие податливые, что видно, как по ним гуляет ветер, перекатываясь волнами. Пробраться внутрь у него никак не получается. Из-за этого он злится и поджидает солдат возле порога. Только откроешь мембрану, как лицо тут же обожжет холодом, хоть обратно лезь, кутайся в одеяло и сиди там безвылазно.

За ночь в палатке так надышали, что воздух загустел, стал почти непрозрачным. Его хотелось раздвинуть руками, разогнать. Свет лился через окно, заделанное полиэтиленом — таким же прозрачным, как бычий пузырь, который использовали в своих избах древние славяне. Поэтому в палатке всегда полумгла, будто время застыло здесь примерно через час после рассвета.

Капитан натянул холодную форму. Грязь и пот на ней засохли. Она напоминала брюки джентльменов удачи, угодивших в цистерну с цементом. Кондратьев влез в ботинки, крепко зашнуровал их, чтобы нога не ходила ходуном. Пусть уж лучше окажется в колодке. Грязь отваливалась от подошв кусками. Пластилиновая страна. Капитан, чтобы не очень напачкать, поспешил побыстрее выбраться из палатки. Разумнее было бы взять ботинки в руки и надеть их уже на улице. Но он подумал об этом слишком поздно.

Глотнув морозного воздуха, он чуть не задохнулся, как от слишком крепкого спиртного. Мороз опалил ноздри и горло. Из глаз покатились слезы, веки тут же слиплись. Он протер глаза рукой. Теперь лишь ресницы цеплялись одна за другую, но смотреть было можно. Высоко в небе прошел вертолет. Капитан проводил его взглядом, задрав голову вверх. В шее что-то хрустнуло. На лицо упало несколько снежинок. Они тут же растаяли.

БМП походили на стадо встревоженных коров. Они громко верещали, рыли землю гусеницами, фыркали, выплевывали клубы дыма. Причину этого беспокойства Кондратьев не знал. Может, пока он спал, что-то стряслось и вместо обещанного после окончания боев отдыха их вновь бросают на выполнение какого-то задания? Но если б один из отрядов, заблокированных в горах, прорвался на равнину, капитан узнал бы об этом одним из первых, и, если его не подняли ночью по тревоге, значит, ничего плохого не случилось. И все же…

Капитан осмотрелся повнимательнее. Солдаты прибирали лагерь, наводили чистоту, будто ждали высшее командование из федерального центра. Обычно у него так мало времени на осмотр, что военачальники успевают только оценить внешний вид и, уже исходя из этого впечатления, расставляют свои оценки той или иной части. Победитель имел все шансы получить внеочередное звание. Хотел ли полковник стать генералом? Конечно! Командующий пожаловал, министр или, о Господи, сам президент, который отличается непредсказуемым поведением и может в течение одного дня выступить перед депутатами нижней палаты парламента с поздравительной речью по случаю наступления Нового года, а потом прилететь в истребителе на часок в Истабан.

Рассудив, что если он и впредь будет стоять возле палатки как истукан, то ничего путного не узнает, капитан двинулся к штабу полка.

Заходить в штаб желания не было. Из головы все еще не шел недавний разговор с полковником. Отвлекать его, без веской на то причины, от важных и безусловно государственных дел, было бы неправильно. Но все же надо напомнить ему о свете в горах.

Как назло, ни одного офицера на глаза не попадалось, точно все они вымерли, а солдаты, оставшись без присмотра, занимаются непонятно чем.

Дверь штаба — небольшого фургончика на колесах, привезенного сюда гусеничным тягачом, резко отворилась. Поспеши капитан немного, она угодила бы ему прямо по носу — и тогда точно не обойтись без посещения санчасти. Кондратьева чуть не сбил с ног пулей вылетевший полковник. Их встреча напоминала бы столкновение локомотива с легковым автомобилем, все-таки полковник был куда как массивнее капитана. Солдаты смеялись, что если полковник сядет на броню, то она не выдержит его веса и прогнется. Но Кондратьев сумел увернуться.

Красноватые от бессонницы глаза полковника горели от возбуждения. Он зыркал по сторонам, и казалось, что его взгляд может испепелить не хуже, чем лазерная пушка из фантастического фильма. Шинель он не застегнул, а только набросил на плечи. Ветер тут же разметал ее полы. Из-за этого полковник стал похож на летучую мышь. Еще капюшон и маску вместо меховой шапки — тогда он станет новой разновидностью бэтменов. Раньше они встречались здесь только цвета хаки.

— Господин полковник, разрешите обратиться? — перехватил командира полка Кондратьев.

— Обращайтесь, только очень быстро, — полковник остановился.

— Можно узнать, что происходит?

— Можно, — полковник сделал паузу. — Объяви своим, что к нам пожалует некто лорд Дрод — член Британского парламента от оппозиционной партии. Ты же знаешь, что он приперся в Истабан с инспекционным визитом от Совета Европы.

— Не знаю, господин полковник. В последние дни телевизор смотреть не удавалось, радио тоже не слушал, а газеты все недельной давности.

— Серость! Хоть лекции вам читай. Короче, будешь со своими солдатами крутиться неподалеку от лорда. Он решил посмотреть, как мы живем. Может, с кем-то захочет побеседовать, спросить, как мы тут воюем. Отвечать четко. Террористов — уничтожим. Все мировое сообщество за это нам должно сказать спасибо. Мирное население нам радо, встречает как освободителей. Понял?

— Понял, господин полковник.

— И смотри у меня, без фокусов. Лорд по итогам визита будет доклад делать в Европейском парламенте. От него зависит — оставят ли нас в этой организации или выгонят в шею.

— Нам нужен этот Европейский парламент?

— Не знаю. Но, если политики хотят, чтобы мы в нем состояли, значит, нужен. Лорда ждем к полудню. Кстати, телевизионщиков будет много, сколько не знаю, но много — и наших, и иностранных. Станете телезвездами. Что сейчас делают твои солдаты?

— Письма домой строчат, думаю. С компьютерами у нас слабовато. Приходится по старинке — на бумаге.

— Вот видишь, а так смогут передать привет родным прямо на камеры. Телевизионщики это любят. Да, приведи себя в божеский вид, а то на свинью похож, которая в грязи валялась.

— Господин полковник, можно еще один вопрос?

— Утомил ты меня, задавай.

— «Стрекозу» бы послать — горы проверить. Помните, вчера я об этом говорил, или хотя бы вертолетчиков.

— Забудь, — отмахнулся полковник, — «Стрекозы» заняты, вертолетчики тоже. Все оберегают лорда. Не дай Бог, что с ним случится. Скандал выйдет мировой. Если он ногу подвернет или нос расквасит — сраму не оберешься. Скажут: «Не смогли уберечь единственного лорда. Позор». Так что охранять его будут, как президента. Горы завтра посмотрим. Никуда они не денутся.

Никакого пятновыводителя у Кондратьева не было, тем более времени, чтобы элементарно постирать форму, а потом вывесить ее сушиться на солнышке. Вернуть ей былой вид он не сможет, сколько угодно ломай над этим голову. Предстать перед знатным, а может и не очень знатным, но все же вхожим в Королевский дворец лордом, этаким босяком, место которому не в приличном обществе, а на окраинах большого города, где расплодились помойки и кормящиеся на них бездомные, стыдно, как и ронять честь мундира русского офицера, который с одинаковой легкостью может окрутить дочку богатого коммерсанта, станцевать модный танец на великосветском приеме, сыграть на пианино и… что там еще входит в джентльменский набор? Волей-неволей пришлось выбивать из формы засохшую грязь. Денщика у Кондратьева не было. Через полчаса кропотливой работы форма хоть и не дотягивала до того, чтобы назвать ее чистой, и в операционную его ни в коем случае в ней не пустили бы, но зато грязь теперь была не видна, сливаясь с маскировочными пятнами.

Солдаты решали ту же проблему. Очень скоро они нашли компромиссный вариант. Если на форму накинуть белый маскхалат, то вид в результате получался недурственный. Предвкушая сомнительное развлечение, солдаты не сильно, больше себе под нос, чем на публику, ворчали, что накануне визита лорда надо было привезти сюда кремлевскую роту. Уж от нее-то, от ее вида, британский парламентарий остался бы в восторге.

Сказать точно, когда приедет лорд, было нельзя. Он мог где-нибудь задержаться и появиться уже к вечеру или, напротив, сперва ринуться в расположение части и только затем отправиться по другим объектам.

— А разговаривать с ним можно? — спросил Голубев.

— Не воспрещается. Только, Голубев, умоляю, не выдай ему какой-нибудь государственной тайны. Тебя же тогда, а заодно и меня, засудят, как предателей Родины.

— Это что же, лорд шпион, что ли?

— А вот этого я тебе не говорил, — сказал капитан, — у него официальный визит. Он представитель оппозиционной партии. Никто, видимо, в родном парламенте его в грош не ставит, вот он и хорохорится за границей. Хоть здесь, среди безграмотных русских туземцев, которые, окромя лаптей, медведей, да щей с кашей, ничего в жизни не видали, он хочет почувствовать себя фигурой значимой. Наши все для этого делают. Сопровождение ему дали такое, точно он премьер-министр Англии. Я думаю, он и в Новую Зеландию поехал бы, если б его так же встречали, но там его встретили бы попроще, а может, и совсем не заметили. От того, как он себя здесь поведет, зависит, заметят ли этот визит у него на острове. Рейтинг свой повышает за наш счет.

— Знакомо. У нас буянят тоже в основном партии, которым в Думе и места-то не нашлось. Забудут о них, если иногда не поскандалить. Значит, лорд тоже будет скандалить?

— Не исключено. Но он будет делать это вежливо.

— Как это? Наденет белую перчатку, отвесит мне пощечину, а я, вместо того, чтобы огреть его прикладом, должен подставлять другую щеку? усмехнулся Голубев.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Он станет выпытывать, не гонят ли тебя командиры в бой силком, а может, ты хочешь отсюда поскорее убраться, но боишься, что, если убежишь, тебя поймают и накажут. Загонят в Сибирь лес валить. Судя по его выступлениям, он еще не понял, остались ли у нас лагеря для политзаключенных или их уже нет. Но не бойся. По-русски он знает слов десять. Общаться будешь через переводчика. Мы тебя остановить успеем, а переводчику объясним, как все правильно перевести.

— Отсюда я хоть сейчас уехал бы, — грустно протянул Голубев, — но ведь опять зараза эта разведется. Видел я, что они и здесь, и в соседних губерниях делали. А тайн я никаких не знаю. Ну, машине, на которой мы ехали сюда, двадцать лет. Какая это тайна? Справлять ее юбилей будем? Это, скорее, от начальства надо оберегаться, а лорда на юбилей можно и пригласить. Они, иностранцы, когда водки немного глотнут, становятся добрыми такими, компанейскими, пробуют песни наши горланить на свой манер.

— Слово «водка» он скорее всего знает, так же как «виски» или «текилла». Вид у него такой, что за воротник закладывать должен. По поводу тайн? Знаешь, бывают случаи, что возбуждают уголовные дела против тех, кто передал иностранцам информацию, которую узнал из журнала «Моделист-конструктор». И денег получил за нее — гроши, а вот те, кто по крупному промышлял, к тем никаких претензий. Странно все это. Но про машину лучше не говори, не стоит. Приедет лорд домой, начнет направо и налево трезвонить, что у русских на вооружении техника, которую можно в антикварный магазин сдавать. Все-таки на салонах мы им носы-то утираем, да и в Косово с Боснией братьям сербам послали не самую плохую технику. Пусть НАТОвцы и дальше думают, что у нас этого добра завались, ну, просто девать некуда, что перестройка и конверсия нашу армию несильно подломили. Парламентариям европейским такая информация будет неинтересна, но думаю, вернувшись, лорд будет общаться не только с ними.

— Да знают они все прекрасно. Лучше нас знают, — сказал Голубев, а потом добавил, — ладно, скажу, что больной скорее жив, чем мертв.

— Да, как только лорд нас увидит, он так и подумает. Мы тебя делегируем с ним пообщаться. Готовь речь.

— Есть.

Слушая этот разговор, егеря улыбались. Они отдыхали, расслаблялись после нескольких очень трудных суток. Сейчас про них лучше забыть. А вспоминать — когда вернешься домой, соберешься с друзьями за столом и начнешь рассказывать о том, как все было, немного привирая, конечно, как это часто бывает с рыбаками, которые уверяют, что поймали чуть не кита, а на самом деле выловили рыбку… чуть поменьше. Может на ладони уместиться.

Первым делом лорд Дрод заглянул в фильтрационный лагерь. Десантники к его приезду успели отоспаться. Настроение у них поднялось. Все заблаговременно высыпали из палаток. Им только хлеба с солью не хватало. «Эх — плакат-то мы забыли нарисовать», — в сердцах подумал Кондратьев, завидев вертолеты в небесах, суету в лагере и тень приближающейся кавалькады. Что-нибудь типа «Welcome lord Drod.

Эти упущения исправлять было уже поздно.

«Ну да ладно, обойдется. Не обеднеет страна, если кредитов не дадут. Может, лучше даже будет. Своей головой думать станем, а то отвыкли как-то. Все на добренького дяденьку надеемся. Да и чему нас этот дяденька научит? Сам-то он учился совсем плохо. Какая империя у него была, а теперь что осталось? Ничего. Одни воспоминания».

Корней Иванович Чуковский предвидел подобную ситуацию, но все перевел на детский язык. Теперь приходилось переводить обратно. Медведями, ехавшими на велосипеде, очевидно, были спецназовцы, облепившие броню БТРа, хромой собакой — представительская «Волга», выкрашенная в традиционный черный цвет и поэтому очень заметная. На крыше у нее была установлена массивная, но пока бездействующая мигалка — и без того все старались обойти кавалькаду стороной, будто она была переносчиком чумы или холеры. Следом за «Волгой» тянулась стая разномастных иномарок. Их водители уже смирились с тем, что передвигаться приходится со скоростью черепах. Но лучше так, чем оказаться в кювете, из которого тебя вытащат, когда на помощь подойдет танк или БМП. Среди иномарок затерялся микроавтобус «Фольксваген-транзит». На нем-то и ехал лорд Дрод.

Это был самый лучший микроавтобус, который удалось отыскать в Истабане. Но ни одно чудо иностранной автоиндустрии не может долго сопротивляться дорогам, которые в течение последних нескольких месяцев перемалывали гусеницами бесчисленные орды танков, бронетранспортеров, БМП и еще кое-какой техники, о существовании которой знать лорду не стоило. Его изрядно потрясло на кочках и рытвинах. Может, выступит с инициативой перед европейскими парламентариями — выделить безвозмездно некоторую сумму на восстановление дорог в Истабане. Но вряд ли от него можно ждать такого подарка. В лучшем случае деньги дадут под приличные проценты.

Кавалькада остановилась. Кто был тараканом — пока оставалось загадкой.

В отдалении барражировали вертолеты, словно их пилоты стеснялись подобраться поближе к эпицентру событий и были вынуждены наблюдать за ними издалека.

Пока лорд приходил в себя после поездки, пространство перед его микроавтобусом заполонили добры молодцы ростом метра по два. Они оказались увешаны таким количеством разнообразного оружия, что находиться рядом с ними было страшно. Вдруг рванет что-нибудь? Начнется цепная реакция. Глубокие тогда будут воронки. От тяжести даже их метровые в обхвате плечи немного клонились к земле, будто на них была еще возложена миссия поддерживать небесный свод вместо отправившихся на пенсию атлантов. Увидев это оружие, егеря закусили от зависти губы. Мобильный отряд, сопровождавший британского посланника, вполне мог разметать в пух и прах небольшое соединение истабанских террористов, если те вдруг надумали бы захватить лорда в плен, чтобы затем попросить за него выкуп. В российском бюджете статьи на расходы, связанные с выкупом лорда, предусмотрено не было, как, впрочем, и на эту поездку тоже. Поговаривали, что для того, чтобы организовать ее, пришлось кого-то лишить премиальных. А вот для британской казны лишние два-три миллиона фунтов такая малость. Но Истабан жителей туманного Альбиона интересовал мало. Куда важнее для них были вопросы: кто же станет чемпионом премьер-лиги и завоюют ли английские клубы какой-нибудь из европейских футбольных кубков, а может и не один. В последние годы трофеи эти увозили то испанцы, то итальянцы, а британским болельщикам, известным своим неуемным нравом, оставалось лишь вымещать злобу на обитателях стран-победительниц.

Из иномарок высыпали высокопоставленные представители администрации, министерств обороны, иностранных и внутренних дел. Затем из автобуса резво выскочил лорд Дрод. За этим процессом внимательно наблюдали в объективы телекамер с десяток операторов. Лорд лучезарно улыбнулся в пространство, пока еще не решив, кого он должен покорить этой улыбкой. И тут он заметил девушек-радисток. Они выбрались из своей палатки, чтобы посмотреть на иностранца. Событие чем-то напоминало приезд зоопарка или цирка-шапито в захолустный городишко. Именно на девушек обрушилось все обаяние лорда, весь его лоск. Они устояли, прыснули, отвернувшись, чтобы не смущать иностранца и не ухудшать международное положение. Лорд смекнул, что наткнулся на преграду, на разрушение которой уйдет слишком много времени, может, и всей его жизни для этого не хватит, а он надолго задерживаться здесь не собирался, поэтому предпочел заняться менее стойкими твердынями.

Лорд оказался внешне худосочным, похожим на преподавателя изящной словесности, место которому в старом университете — в его тихих, уютных библиотечных залах, покрытых слоем многолетней пыли из-за того, что современная молодежь предпочитает книгам другие носители информации. Однако этот щуплый человек, которому, окажись он в метро или в нашем автобусе, непременно уступили бы место, вклинился в толпу с решимостью нападающего хоккейного клуба профессиональной лиги, рвущегося к воротам противника и расшвыривающего в стороны защитников, мешающих ему забросить шайбу в сетку. Становилось страшно от мысли, что тонкая металлическая оправа с толстыми стеклами, увеличивающими размеры его глаз, слетит с изящного прямого носа, упадет в грязь, и ее непременно кто-нибудь раздавит. Но спецназовцы надежно прикрывали своего центрфорварда с флангов.

Лорд едва доходил до груди солдатам из охранения, окружавшим его со всех сторон. Если бы вокруг собралась большая толпа, как на митинге, да задние ряды, которым ничего не видно, надавили на спины передних, сплюснув лорда между солдатами, то он стал бы похож на котлету в гамбургере. Но массовкой на этом митинге были в основном официальные представители и, чтобы услышать или увидеть иностранца, в спину друг друга они не пихали. Повезло лорду.

Вообще-то все это очень напоминало визит уже немного выжившего из ума богатенького и старенького родственничка, который еще не знает, кому завещать свои денежки, поэтому все стараются ублажить его и выполнить любой каприз. Вот только деньги-то на самом деле не его.

Лорд Дрод нахлобучил на лысую голову некое подобие колониального пробкового шлема, обтянутого шелком. Казалось, что он приехал на охоту в одну из подвластных ему территорий, но по рассеянности забыл в метрополии ружье. Это упущение легко исправлялось. Любой солдат охранения с радостью расстался бы с частью своей ноши, снабдив лорда гранатометом или автоматом, из которого вмиг убьешь слона, тигра или даже мамонта с динозавром, если таковые вздумают показаться охотнику на глаза. Лорд, видимо, еще не понял, что звери эти здесь не водятся и охоту ему могут устроить разве что на горных козлов или, если уж ему захочется, на засевших в горах террористов. Но в этом случае, конечно, надо избавиться от прессы, чтобы она не могла скомпрометировать непорочное имя лорда.

Солдаты охранения мучились с Дродом уже несколько часов. Всерьез они его не воспринимали и, посмотрев на британца, тут же отводили взгляд в сторону, утыкали лица в ладони, чтобы заглушить смешки и спрятать то и дело возникающую ухмылку.

Лорд с самого начала поверг их в крайне не соответствующее серьезности обстановки состояние. Он спросил у задержанных боевиков, которые временно, пока идет предварительное следствие, содержались в фильтрационном лагере, успели ли они поговорить со своими личными адвокатами. Истабанцы помалкивали в ответ. Это можно было расценить как то, что они не поняли переводчика. Дрод повторил вопрос. Один из задержанных был, судя по документам, турецкоподданным, приехавшим в Истабан преподавать Коран в одном из местных медресе, при этом, правда, он едва изъяснялся на арабском, а из священной для каждого мусульманина книги знал лишь несколько цитат. Смекнув, что лорд воспринимает обстановку неадекватно, он принялся плакаться, что их очень плохо кормят, того и гляди с голоду начнешь пухнуть. Похоже, у него этот процесс уже начался. Очень он был опухший. От жира.

От таких речей Дрод сильно возмутился, топнул ногой, и из него полился словесный поток, из коего следовало, что русские грубо нарушают права человека. Турок же вначале хитро улыбался, но потом стал изменяться в лице. Он понял, что лорд вскоре уедет и забудет обо всем, а вот русские могут на нем отыграться. Оставалось ему надеяться, что турнут его под зад ногой, как иностранца, и не будут связываться, чтобы не портить с Турцией отношений…

Лорд трепался. Солдаты охранения тихо делали ставки — сумеет ли он до конца своей поездки сотворить еще что-нибудь несусветное. Начало было впечатляющим…

Официальные представители в двух словах объяснить лорду некоторые элементарные вещи не могли, поэтому предпочитали поддакивать, полагая, что британец впал в старческий маразм, поэтому ему во всем надо потакать, а то, не ровен час, случится истерика или того хуже — припадок.

Лорд Дрод напоминал им доброго дедушку. Общаясь с ребятишками в лагере для беженцев, он спрашивал, вкусную ли они едят кашу. Лицо его при этом делалось приторно сладким, как у Деда Мороза, который спрятал за пазухой шоколадку и готов был отдать ее ребеночку, как только тот ответит на вопрос, но затем отчего-то шоколадку давать передумал. Ответ, наверно, ему не понравился.

Совсем с другим выражением на лице общался лорд с сопровождающими его военными. Лицо Дрода становилось словно высечено из камня. Он думал, что выглядит несокрушимо, как античный герой, а на самом деле его физиономия напоминала карикатуры из старых журналов, высмеивающие капиталистов, наживающихся на эксплуатации рабочего класса. Тьфу, нечисть…

Полковник в глубине души плевался и прямо-таки сходил с ума от желания высказать лорду все, что он о нем думает, но внешне столь негостеприимные его настроения никак не проявлялись. Прежде чем его оттеснили от лорда, он успел бросить ему краткое приветствие «Good day. How are you?» и даже получить на это какой-то ответ, но не разобрал какой, после чего их диалог прервался. Полковник верил, что навсегда. Кондратьев ухватил промелькнувшее на лице полковника выражение. Его можно было описать одной фразой: «Поскорее бы этот цирк закончился». Не любил командир полка официальных визитов, особенно таких, считая, что толку от них никакого и кроме лишней нервотрепки ничего они не приносят. Но, поди, расскажи все это лорду. Он-то убежден в важности своей миссии, думает, что выполняет нужную работу и не хочет понять, что на самом деле он здесь сильно мешает. Но пусть это втолковывают ему дипломаты — мягко и не обидно. Капитан подмигнул полковнику, показывая жестом, что все в порядке и не стоит так расстраиваться. Полковник отмахнулся, но скорбное выражение на его лице немного смягчилось.

Лорд хотел было проскочить малочисленный пикет истабанских женщин, топтавшихся возле входа в лагерь, но одна из них ухватила его за рукав куртки, что-то заверещала, часто сбиваясь от волнения, а переводчик все никак не мог уловить смысл сказанного и тоже запинался. К разговору подключились и другие женщины. Лорд притормозил, с минуту внимательно слушал не столько переводчика, сколько женщин, пробуя, видимо, по мимике и жестам догадаться о том, что они говорят. Понять их было нетрудно, говори они хоть на языке давно вымершего народа. Женщины жаловались, что дома их разрушены, работать негде, денег — нет, есть — нечего, мужья у кого погибли, у кого пропали без вести, у кого воюют, а гуманитарной помощи, которую привозят сюда различные организации, на всех не хватает. Живут они в палатках — там бывает холодно. Палатки эти почти такие же, что и у солдат, но тем проще — у них жены с детишками в России остались, да и еду горячую солдаты получают регулярно, а беженцы — нет. Здесь они были не правы. Солдаты, особенно те, кто днем и ночью обстреливал засевших в горах боевиков, тоже горячую пищу получали не каждый день, а голод утоляли тушенкой и хлебом. Но никто женщин перебивать не стал. Пусть выговорятся. Им действительно было плохо.

Лорд кивал, хмурился, потом стал похлопывать остановившую его женщину по плечу. Она так разнервничалась, что голос ее вначале сорвался на крик, а потом она охрипла и готова была расплакаться. Уткнувшись в плечо Дрода, женщина что-то всхлипывала. Переводчик прислушивался к ее бормотанию, выуживая отдельные слова, но чаще непонимающе разводил руками.

— Я разберусь во всем. Я помогу, — сказал лорд.

«Тоже мне нашелся Спаситель, — скривился капитан, слышавший слова Дрода. — Можно подумать, он одним своим словом способен остановить здесь войну, отстроить разрушенные селения, дать всем работу и помирить. Он и накормить-то никого не сможет. Зато армейские повара готовят с утра до вечера. Помимо солдат мирных жителей еще кормят. Перед раздаточными пунктами каждый день выстраиваются длинные очереди. Тут уж не до кулинарных изысков. Приготовить бы хоть что-нибудь, что голод уймет. Но лорд считает нас, наверное, захватчиками. Он-то помнит — какой была Британская империя, превратившаяся из Пенителя морей в антикварный магазин, где на пыльных полках красуются сокровища, когда-то вывезенные из утраченных колоний. Завидует он России. Зависть свою высокими словами прикрывает. Россия-то, несмотря ни на что, по-прежнему огромная и по-прежнему Великая. Последняя Великая империя мира. Как бы она ни называлась. Последняя — из четырех. А Истабан — не колония. В России колоний нет и не было. Россия — это Россия. Кто захочет урвать кусок — глотку перегрызем. В соседних губерниях за такое посягательство — глотку рвали и здесь уже начали. Лорд ничего не сделает, посотрясает воздух, а потом, когда увидит, что небеса висят по-прежнему и не падают от его слов на землю, когда все здесь начнет успокаиваться, хотя пройдет еще много лет, прежде чем это произойдет, он тоже успокоится и займется какой-нибудь другой проблемой — станет бороться за права сексуальных меньшинств или за запрещение клонирования человека. Ему надо оставаться в центре политических процессов, иначе его забудут.

Женщина все продолжала всхлипывать, от плеча британца не отрывалась, а того, что сказал ей лорд, наверное, было слишком мало. Дрод не знал, как ему выйти из этой ситуации. Так можно было простоять очень долго, а ему еще хотелось посмотреть часть. Дрод поднял глаза, посмотрел на переводчика. Тот все понял, кивнул.

Женщину мягко оттеснили от лорда, приклеили к кому-то другому, а она, похоже, этого и не заметила, продолжая причитать и жаловаться.

На территорию военного лагеря женщин не пустили. Они не очень и настаивали, понимая, что это закрытая зона, и наблюдали за происходящим со стороны. Совсем как вертолетчики.

Но лорд сильно выбился из графика. Остаток визита прошел как-то скомканно, в спешке. Дрод бегло пробежал взглядом по рядам БМП, по палаткам, направился к одной из них, видимо намереваясь заглянуть туда, но потом передумал, махнул рукой, развернулся, что-то сказал сопровождающим и двинулся обратно к микроавтобусу.

— Так себе, старикашка, — разочарованно сказал Голубев.

— Ты же с ним не поговорил, — сказал капитан.

— Жалко. Когда еще такой шанс представится.

— Сплюнь.

Голубев сделал вид, что трижды плюнул через левое плечо.

— Что это первая рота засуетилась? — неожиданно встрепенулся он. Оса их, что ли, в одно место укусила, — ответа на вопрос егерь не ждал.

Солдаты выскакивали из дальних, расположенных у края лагеря палаток, наспех застегивали куртки, забирались на БМП. Лорд, услышав рев заработавших двигателей, остановился как вкопанный, точно наткнулся на невидимую преграду, повернулся, а потом удивленно, через переводчиков, стал выяснять у сопровождающих его официальных лиц, что происходит.

«Ну что еще там? — нервничал Кондратьев. — Разве нельзя было дождаться, пока лорд не уедет, а то вот останется теперь выяснять, отчего такая суета началась».

Что там наплели Дроду, неведомо, но ответами он, видимо, остался доволен, коротко рассмеялся и уже без всяких сомнений отправился к микроавтобусу. Следом потянулась многочисленная свита.

Кавалькада стала быстро удаляться, точно место это ей было до омерзения противно. Капитан хотел проследить за ней взглядом, пока она не сольется с горизонтом, но к нему подбежал батальонный командир майор Выхухолев. Шинель — нараспашку, спина немного согнута, руками хватает полы шинели, чтобы не сильно развивались, и балансирует, чтобы не упасть, лицо красное, разгоряченное — то ли из бани, то ли немного выпил, но спиртным от майора не пахло. Взгляд его был немного ошалелым, но явно не от обилия генеральских звезд на погонах, которые он несколько минут назад имел честь лицезреть.

— По машинам, быстро. В селе за горкой идет бой. Девятая рота там, похоже, крепко завязла. Наткнулись на огромный отряд боевиков, — майор говорил с одышкой, не успев восстановить дыхание, из-за этого он запинался.

— Есть, — бросил капитан.

— Кондратьев, — майор остановился, — я считаю, что использовать егерей в зачистке села все равно, что, как говорил Менделеев, топить печку ассигнациями, но сверху пришла директива — твоих людей отправить в первую очередь. Думаю, что операция будет необычной. Напролом — не полезем. Ну, там будет видно.

Майор побежал поднимать по тревоге остальных. По громкой связи делать это пока боялись — вдруг лорд услышит.

«Какой огромный отряд? Откуда? — недоумевал Кондратьев, — село-то вот уже три недели как зачищено, и ничего там не нашли, кроме нескольких автоматов, припрятанных в сараях да подвалах. Это простительно. Время неспокойное. Каждый думает о своей защите, а автомат в таком случае в хозяйстве — вещь незаменимая, нужнее, чем грабли и вилы. Автоматы конфисковали. Владельцев даже наказывать не стали. Откуда боевики-то там появились? Из-под земли выползли или из воздуха материализовались?»

Но времени на все эти вопросы, да и на их обдумывание, не было. Он вскоре обо всем узнает. До села очень близко. Только бы лорд не узнал об этом, еще взбредет старому пердуну в голову посмотреть на боевые действия. «Не гладиаторы мы, чтобы с трибуны за нами наблюдать, и за лордом глаз да глаз будет нужен, а то залезет, куда не надо».

Глава 4

БМП стала уклоняться влево, переваливаясь через высокие сугробы, ограждавшие дорогу с двух сторон, как бордюрные камни. Дорога была очень узкой. Двум машинам на ней не разъехаться, если они встанут лоб в лоб. БМП перекосило, на колее осталась лишь левая гусеница. Такой же маневр чуть ранее проделали идущие впереди машины, чтобы уступить дорогу мчавшимся навстречу двум БТРам. Капитан заметил, что у первого закоптился левый бок. Видимо, взрыв прогремел рядом, по броне ударили только осколки, и ее опалило огнем, подпортив внешний вид, но не причинив особого вреда. На втором БТРе повреждений вообще не было заметно, но капитан не видел, что творилось у них на другой стороне. Хорошо бы бронетранспортеры остановились, тогда появится шанс разузнать — что же происходит в селе и на его окраинах.

Приблизившись к колонне, БТРы сбавили скорость, выползли на обочину. Их затрясло мелкой дрожью, а колеса несколько раз провернулись вхолостую, почти не продвинувшись вперед, пока они пробивали себе дорогу в сугробах они разметали их, точно снегоуборочные машины, проскочили стороной колону бронетехники и вновь вернулись в колею. Капитан, провожая их взглядом, мог ручаться головой, спорить с кем угодно, что в бронетранспортерах сейчас были раненые, которых везут в госпиталь.

На обочине валялась бетонная стелла, присыпанная снегом, так что сперва ее можно было бы принять за обычный сугроб, но уж слишком угловатым он был.

К селению, как медведи на запах разлившегося меда, стекалась бронетехника, очень разная. От танков до минных разградителей. Приказ был обложить селение со всех сторон, ни в коем случае не лезть туда до тех пор, пока обстановка не будет разведана, пока не подвезут гаубицы и пока не подойдет пехота.

Над селом кружила пара Ми-24, но несколько дымных столбов, поднимавшихся почти до небес развесистыми кронами и начинавших возле основания густеть, меняя цвет с темно-серого на черный, не их работа. Вертолетчики вообще не сделали пока ни одного выстрела. Они спустились уже довольно низко, точно испытывали судьбу, и теперь в них, наверное, попадешь из газового баллончика, уж из дамского пистолета — точно, хотя дамы, ежели таковые находились в составе бандформирования, отдавали предпочтение громоздкому снайперскому ружью.

На окраине села в одиночестве стояла БМП. Пулемет у нее был слишком задран вверх, точно он собирался обстреливать воздушные цели или вершины гор. Но до гор, поросших казавшимися очень тонкими и чахлыми деревьями, похожими на нездоровые волосы на лысеющем черепе, было так далеко, что ни о какой прицельной стрельбе речи быть не могло. Скорее всего, пули вообще не долетят до них, ослабнут где-то на подлете и упадут на землю дождем. В селе большинство домов были одноэтажными, так что задирать высоко пулемет, чтобы, к примеру, снять боевика, засевшего на чердаке, не стоило.

Чуть позади бронемашины в снегу чернела воронка, будто это был ход в подземный мир, куда тролли, гномы или кто там еще живет, хотели утащить одну из гусениц бронемашины. Но она оказалась для них слишком тяжелой, они ее бросили. Наполовину гусеница свалилась в воронку, наполовину лежала на снегу, как фантастическая железная змея, которая застыла, выползая из норы.

Другую гусеницу сорвало чуть позже, вместе с передним катком, прямым попаданием гранаты. Еще какое-то время БМП двигалась на одних катках, а потом застряла, погрузившись в снег и землю почти до днища. Между днищем и землей остался очень маленький просвет — люк, может, и откроешь, но вряд ли протиснешься в образовавшуюся щель, а это значило, что экипажу пришлось выбираться через задние двери и крышу кабины.

Вокруг БМП на снегу виднелись еще три черные проплешины, но снег до земли они не проели, а еще там было несколько уже начинавших темнеть красных пятен.

БМП немного занесло в сторону, развернуло боком, точно ее водитель развил слишком большую скорость, а потом не справился с управлением на плохой и скользкой дороге. Ее внесло прямо в деревянный забор. Бронемашина подмяла его под себя, перемолов катками доски в щепки.

Угол одноэтажного дома, в сад перед которым вломилась БМП, был снесен взрывом, в стене зияла пробоина, все стекла вылетели, в рамах осталось только несколько острых осколков. Вокруг дома были разбросаны кирпичи, куски стекол, точно осколки шрапнели. Снег припорошила кирпичная пыль. Угол обвалили, видимо, гранатометом, дыру в стене проделали тем же орудием. Пушка с первого же выстрела превратила бы строение в неузнаваемые развалины. Дом через дорогу, тоже одноэтажный, сохранился чуть лучше, хотя и в нем почти не осталось стекол, а на кирпичной стене отчетливо виднелись выбоины от пулеметной очереди. Она проходила прямо через пустующую оконную раму, из которой выползал слабенький черный дым.

Один из танков сунулся в село, чтобы вытащить эту БМП, но не добрался до него, получив три попадания, и убрался восвояси — все равно живых в бронемашине не осталось.

Влево от БМП метрах в пятнадцати, прямо возле еще сохранившейся ограды, зеленел холмик. Снег не шел, холмик еще не засыпало, а от него к бронемашине тянулось два ряда небольших лунок. И без бинокля было понятно, что это.

Подошедшие БМП стали веером растекаться вокруг села. Следом примчались два крытых грузовика, из которых сразу же, как только они остановились (водители еще не успели даже заглушить двигатели), высыпало человек тридцать десантников.

«Ого, и конотопцев сюда прислали», — присвистнул капитан, рассмотрев нашивки. Основные силы этой части располагались в километрах десяти к северу от села.

— Привет, коллеги, — сказал Кондратьев.

— Здравия желаю, — откликнулся лейтенант конотопцев, который, судя по всему, возглавлял этот небольшой отряд. — Не скажете, что здесь стряслось?

— Почти ничего не знаю, лейтенант. Говорят, банда. Но сколько их понятия не имею.

— На вид село такое мирное, — протянул лейтенант, — черт, БМП нашу, сволочи, пожгли. А село это я сам зачищал. Никого здесь не было, — он полез в нагрудный карман комбинезона, достал непочатую пачку сигарет «Золотая Ява», содрал целлофановую обертку, распечатал пачку и протянул ее капитану.

— Спасибо. Бросил я, — сказал Кондратьев.

— Завидую, — лейтенант достал сигарету, закинул ее в рот, быстро прикурил от одноразовой пластмассовой зажигалки, затянулся. — А я вот все никак не могу отвыкнуть, — он посмотрел на тлеющий огонек на кончике сигареты, — кубинские сигары, конечно, лучше, но уж очень долго их курить. Нет на них сейчас времени. Вам-то как удалось бросить? Испугались умереть от рака легких?

— Нет. Просто разонравилось.

— Надо покурить какой-нибудь трофейной американской дряни. У боевиков ее много попадается. Может, и мне разонравится.

Село вымерло. Даже собаки не тявкали — попрятались куда-то. Все его жители, догадываясь, что может последовать вскоре после появления на окраинах села федеральных сил — на улицы не выходили, хоронились в подвалах.

Пока можно было составить лишь предварительную картину того, что здесь произошло. Но похоже, что командир девятой роты конотопских десантников старший лейтенант Павел Лангов страдал легкой формой ясновидения. Никак иначе не объяснить то, что он неожиданно решил изменить запланированный маршрут, сделал небольшой крюк и оказался возле села как раз в тот момент, когда в него втягивался хвост колонны боевиков. Десантники увидели их согнутые, нагруженные всевозможным военным скарбом, спины. Боевики так быстро растворились среди домов, что их можно было принять за видения, за мираж, если б не следы, которые они оставили на дороге.

В дальнейшем интуиция подвела Лангова. Теперь уже и не узнаешь — на что он рассчитывал, если, конечно, не прибегнуть к помощи спирита. Безусловно, он не был настолько наивен, чтобы думать, что боевики, завидев его роту, побросают оружие, выстроятся вдоль центральной улицы, а потом стройными колоннами двинутся сдаваться. Вероятно, он подумал, что отряд боевиков маленький, скорее даже не отряд, а остатки разбитого отряда, численностью не более десяти — пятнадцати человек, поэтому, сообщив об увиденном, не стал дожидаться подкрепления, решил провести здесь маленькую победоносную войну и ворваться в селение на спинах боевиков. У него было десять БМП и пятьдесят человек. Кто же мог подумать, что боевиков в селении окажется несколько сотен. Лангов так и не понял, что залез в улей и разворошил его, а стоило его БМП приблизиться к селу, как сразу три гранатометчика попробовали его остановить.

Откуда они появились, никто не заметил. Словно выбрались из нескольких нор или вообще материализовались из воздуха. От таких мыслей рука невольно тянулась перекреститься и отогнать нечистую силу. Их качало из стороны в сторону, то ли они так устали, что гранатометы стали для них слишком тяжелыми, то ли снег проваливался под ногами, и боевики боялись, что упадут прямо в преисподнюю, то ли они приняли какие-то стимуляторы кокаин или что-то попроще. Они двигались неуверенно, как по болоту, ощупывая дорогу впереди себя. Двое так и не смогли привести в действие свои адские машины. Пулеметчик срезал их одной очередью. Они уткнулись в снег, прежде чем пальцы успели нажать на курки, и стали раскрашивать снег кровью — это, кстати, доказывало, что они не фантомы. Все легче на душе. Но вот третий выстрелил таки из своей шайтан-трубы, угодив прямо в гусеницу, а потом, когда он тоже уткнулся в снег, на хромую БМП набросилась следующая партия гранатометчиков… БМП быстро загорелась. Из нее успели выпрыгнуть лишь три человека. Лангова среди них не было.

У второго лейтенанта, на которого свалилось нежданно-негаданно счастье командовать остатками роты, хватило ума больше не геройствовать, а обиду проглотить — для этого ему пришлось до крови закусить губу. Он видел, что стряслось с первой БМП, и не стал рисковать оставшимися машинами. Село лейтенант щедро обстрелял из всего, что было у него под рукой, прикрывая отход уцелевших десантников. Живы они остались каким-то чудом и, уже оказавшись среди своих, все никак не могли прийти в себя, лепетали что-то неразборчивое, когда их расспрашивали.

Рота заняла оборону, прикрывая выходы из села, но боевики молчали. Если они захотели выбраться, то остатки роты могли задержать их минут на пять, от силы — на шесть, после чего десантников смяли бы. Но им повезло. Боевики никуда уходить из села не хотели. А потом подошло пять танков из мотодивизии генерала Кормушина, чуть позже — бронемашины и пехота. В окружении своих конотопцам стало не так одиноко.

Если б не приступ ясновидения Лангова, федералы узнали бы о том, что в село вошел отряд Лабазана Егеева на день-другой позже, а за это время боевики могли обжиться, и тогда выкуривать их из села стало бы гораздо сложнее…

Выходит, что лейтенант тот многим сохранил жизнь… Выходит, что… когда его извлекут из покореженной бронемашины, ждут его торжественные похороны с оркестром, салютом и почетным караулом…

Лабазан Егеев именовал себя генералом, но под его началом, даже в самые удачные для него времена, было не более тысячи человек, теперь же примерно вдвое меньше, так что на генеральские погоны он претендовать никак не мог, но так уж издавна повелось, что любой разбойник с большой дороги, который называет себя борцом за справедливость и свободу своего народа, приказывает всем, чтобы к нему обращались с почтительностью, не соответствующей его настоящему статусу. Даже командир шайки, состоящей из тридцати головорезов, крест-накрест опоясанных пулеметными лентами и увешанных гранатами, все равно будет требовать, чтобы его называли генералом.

Из-за места действия изменяется лишь доминирующий цвет формы у рядовых членов отряда: то он черный, то желтый, то белый — в зависимости от того, происходит заварушка в Африке, в Латинской Америке, Азии или Европе. Чтобы подтвердить свои полномочия и звание, такой самозваный генерал начинает придумывать знаки отличия собственной, пусть и немногочисленной армии, устав и традиции. Но обычно через какое-то время все заканчивается ожиданием у стенки автоматной очереди. Редко кто отступает от этого сценария.

Кондратьев, рассматривая село в бинокль, все никак не мог вспомнить, чем же оно славилось до войны. А ведь считалось селом очень богатым. Село насчитывало домов триста. Многие из них построены недавно. Кирпичная кладка была совсем новая, ярко-красная, почти не потускневшая. Кое-где дома и вовсе стояли недостроенными, а рядом с четырехугольными коробками, смотревшими на мир через пустые оконные проемы, похожие на глазницы облизанного разложением черепа, лежали кирпичные штабеля, стопки досок, металлические листы, шифер, бетономешалки, корыта. Село напоминало дачный поселок, который еще не успел до конца обустроиться — участки, что ли, раздали несколько лет назад? Может, причиной всему был финансовый кризис, заставивший многих пересмотреть возможности в сторону уменьшения своих запросов, поэтому пришлось срочно вносить коррективы в проекты строительства. Или хозяев подстрелили во внутренних разборках? Тогда на недостроенных домах должны были появиться таблички с надписью: «Продается». Кондратьев ни одной такой таблички не усмотрел.

Наверняка под каждым домом предусмотрен подвал, который на самом деле больше похож на блиндаж, где можно в относительном комфорте переждать какое-нибудь стихийное бедствие — типа штурм села федеральными войсками. Если пойти по самому простому пути, не терять время на выяснение того, кто сидит в подвале — мирный житель или боевик, обнявшийся с пулеметом, и бросать туда, как кость голодной собаке, подарок в виде гранаты, все равно работы непочатый край. Хватит на несколько дней веселой жизни с фейерверками, как на празднике, и автоматной трескотней, от которой ни на секунду не сомкнешь веки для сна. От таких перспектив на душе становилось противно. Боевики, когда их начнут выкуривать из подвалов, безропотно сидеть там и дожидаться предназначенных им подарков не захотят и тоже подготовят федералам сюрпризы. Настроение от этого портилось еще больше. Очевидно, что сводки потерь за эту неделю будут выглядеть гораздо хуже предыдущих. Это может пагубно повлиять на умы простых граждан страны и дать темы для критических статей оппозиционным правительству газетам и журналам. В центре начнется политический скандал. Круги от него докатятся и до Истабана. Хорошо бы к этому времени завершить операцию…

Дым стал светлеть. Огонь, похоже, съел все, до чего сумел добраться. Теперь он затухал. Темнело, и дым постепенно становился и вовсе неразличимым на фоне сгущающихся сумерек. Возможно, он вновь станет заметен, когда на небе появятся луна и звезды. Но к тому времени огонь уже погаснет, а дым рассеется.

Свет в домах никто не зажигал. Село медленно проваливалось в черную бездну.

Кондратьеву показалось, что он разглядел какое-то темное бесформенное пятно, появившееся из одного двора и быстро исчезнувшее в другом напротив. Едва ли это был человек, если только он не встал на четвереньки. «Ну, хоть собаки живы, — подумал Кондратьев, — жаль, что пес не залаял».

Командование вело переговоры с боевиками. По крайней мере, пыталось вести. Все понимали, что ни к какому приемлемому результату стороны не придут. Начинать бой ночью — безумие. В село они, может, и вошли бы, но утром, когда станет хоть что-то видно, столкнешься нос к носу с выспавшимися боевиками и придется тогда, приветливо оскалившись, бросаться врукопашную.

Возле гаубиц, их было уже десятка полтора, копошились артиллеристы они оборудовали позиции, раскладывали ящики со снарядами. Артподготовку могли начинать в любую секунду. Во что превратится это чистенькое, недостроенное село после получасового обстрела тяжелыми гаубицами, представить можно очень легко, не прибегая даже к компьютерному моделированию. Оно будет стерто с лица земли, точно где-то поблизости прогремел ядерный взрыв и взрывная волна слизнула все, что было выше полуметра. Радиационный фон только не повысится. Но разгребать завалы волокиты много. Нужны бульдозеры, самосвалы. Где же все это найдешь? Лучше отстроить село заново в каком-то другом, не столь захламленном жизнедеятельностью человека месте. Это — слишком радикальные меры. Логичнее периодически посылать в село снаряд. Скажем, каждые минут десять. С тем чтобы боевики всю ночь не смогли заснуть и наутро были уже сильно измотаны бессонницей. Артиллеристы, так и не дождавшись приказа, выставили охранение возле гаубиц. Стали готовиться ко сну. От пушек своих не отходили, будто ночью кто-то мог их украсть. Но для этого требовалось подогнать мощные тягачи, которые всполошили бы весь лагерь.

Ну, хватит маячить, как живая мишень, дразня снайперов. У кого-нибудь из них отыщется для тебя пуля-другая.

Солдаты пригорюнившись сидели на корточках, прислонившись спинами к каткам БМП. В такой позе долго не просидишь. Ноги затекут, тогда их не разогнешь. Лица отрешенные, глаза, хоть и уставились — у кого на носки своих ботинок, у кого в рыхлый снег, видят они совсем другое. Большинство потягивают сигареты, но вряд ли чувствуют их вкус. Перспективы открываются совсем не радужные. Впору писать завещание. Того, что тешило души солдат Великой Отечественной, рвавшихся идти в атаку непременно коммунистами, солдаты российской армии были лишены. В КПРФ вступить никто им, конечно, не запрещает, да вступай хоть в ультраконсервативную партию. Но от такой демократической свободы выбора никакого успокоения в душе не появлялось. Наоборот, был и сумбур, и неопределенность.

Солдаты, докурив сигареты до фильтра, побросали окурки. Те, шипя, проели в снегу маленькие дырочки, прямо как мыши в сыре.

В первую линию оцепления они не попали. Значит, если не стрясется чего-то сверхординарного, спать на снегу им не придется, бодрствовать всю ночь — тоже. Они натянули палатки. Лагерь стал напоминать городок жертв стихийного бедствия или, что в последнее время стало более актуально, так называемой гуманитарной катастрофы. Срочно оборудовался командный пункт. Это предполагало длительную осаду. Видимо, и назавтра в село соваться не собирались. Боевиков станут брать измором, как в добрые старые времена, когда крепость обкладывали со всех сторон и ждали, когда же ее защитники начнут помирать от голода. Вот только боеприпасами и продуктами боевики, похоже, запаслись впрок, и, чтобы они стали испытывать недостаток и в том и другом, возле села придется толкаться не один месяц.

На командном пункте верховодил генерал-лейтенант Крашевский по прозвищу Бык. Никто не помнил, когда и почему приклеилось к нему это прозвище, но уж точно не за внешний вид и не за некоторую долю упрямства, которой наделила его природа.

Палатки прогревались медленно. Германские медики из организации Ананэрбе, ставившие свои опыты в концлагерях, выяснили, что от холода нет лучшего рецепта, чем женщина. Отечественное мнение в корне отличалось. Лучшее лекарство от холода — горячительный напиток с большим количеством оборотов. Но солдатам пришлось бороться с холодом, закутавшись покрепче в шинели, примостившись к боку товарища и позаботившись о том, чтобы с другого бока тебя тоже подпирал кто-нибудь теплый.

Егерей разбудила вовсе не артиллерийская канонада, которая, по мнению начальства, должна, очевидно, возмещать отсутствие петушиного пения. Их разбудили лучи солнца, пробравшиеся в палатку через грязные пластиковые стекла.

Ночь выдалась теплой. Она прошла спокойно. Утром пахло весной. Снег вскоре должен растаять. Он и так стал уже рыхлым, водянистым, как пропитавшаяся водой губка. Лысые стволы деревьев, уловив приближение весны, начнут обрастать зеленью, помолодеют, сбросят с себя много лет. Боевикам станет легче перемещаться. Они смогут укрываться за густой листвой.

Они пока молчали, похоже, не решив еще, что же им делать дальше, и проявлять инициативу не желали. Будет смешно, если войска снимут осаду и уйдут. Боевикам тогда, наверное, придется мчаться вдогонку и нарываться на неприятности.

Палатку рассчитывали на шесть человек, но в нее набилось вдвое больше людей. То, что в ней тесно, с лихвой компенсировалось теплотой человеческого общения — чувствовать рядом теплый бок товарища гораздо приятнее, чем покусывание холодного воздуха. Через полгода ситуация изменится на противоположную. Надо за это время либо взять село, либо подвезти еще палаток.

Атмосфера в палатке стала сравнима с той, что бывает в натопленной бане — хоть и не так жарко, но зато так же душно. Егеря досматривали последние, судя по безмятежным лицам, самые сладкие сны. Врываться в эти видения рука не поднималась. Но где-то заревел двигатель БМП, и тут же к нему присоединилось еще несколько — совсем как деревенские собаки, которые дружно подхватывают лай одной из своих подружек, потревоженной то ли прохожим, то ли шорохом ветра, то ли страшным сном, и вот уже вся деревня просыпается от перекатывающегося из одного конца в другой собачьего лая. Лагерь начинал просыпаться. Двигатели выполняли роль утренних горнов, дававших команду: «Подъем».

Холод просачивался сквозь узкую, чуть толще лезвия кинжала, щель между землей и натянутой брезентовой дверью. Когда Кондратьев быстро отбросил ее и, выбравшись из палатки, тут же закрыл, холод окатил его с ног до головы. Но это было приятно. Это бодрило. Кондратьев стал растирать кожу на лице, подумывал растереть его снегом, но от этой мысли по спине, вдоль позвоночника, забегали зябкие мурашки.

За ночь лагерь преобразился. Инженерные подразделения возвели защитные валы, которые прикрывали позиции артиллеристов и пехотинцев. Словно есть волшебная палочка, и все эти валы появились здесь после того, как безымянный волшебник несколько раз взмахнул ею. Очень разумное решение. Не требует никакой дополнительной громоздкой техники, а главное — все происходит мгновенно и бесшумно. Кондратьев был очень признателен за то, что сон его никто не тревожил. Он был готов расцеловать первого же встреченного им офицера или солдата инженерных войск.

За ночь кольцо окружения заметно разрослось вширь, набухло, как болезненная опухоль, поразившая тело. Она будет расширяться и дальше, захватывая все новые и новые участки. Повсюду росли палатки, пробивавшиеся из-под снега, словно какие-то диковинные растения, семена которых минувшим вечером раскидали здесь два вертолета. Они тоже размножились. Вероятно делением. Теперь их было четыре. Они кружили над селом вальяжно и лениво, будто разморенные теплом жирные мясистые стрекозы. Даже если у командования не было точных карт села, вертолетчики уже в подробностях его и сфотографировали, и отсняли на видеопленку.

Медлительность командования настораживала. Боевики хоть и не рыли окопов, но без дела наверняка не сидели, обустраивая огневые точки. В то, что они при каких-то условиях могут сдаться, — верилось с трудом. Такое предположение из области утопий. Вряд ли командование витало в таких грезах, из чего можно было сделать вывод, что переговоры ведутся только о дальнейшей судьбе мирных жителей села, поэтому и активные боевые действия пока не начинаются.

— И чего ждем? — спросил Голубев, после того как, выбравшись из палатки, обозрел пространство. Он щурился от яркого света, протирал пальцами глаза.

— Пока ты выспишься, — бросил Кондратьев.

— Тогда мы не скоро начнем. Но здесь прямо смотр всех подразделений. Кого тут только нет?

— Ребят из отряда космонавтов, — на пороге палатки возник Топорков.

— А может, есть. Ты знаешь, какая у них форма?

— Синяя, наверное, или серебристая, чтобы космическое излучение отражать.

— Тогда точно нет. И еще морских пехотинцев.

— Чего тут удивляться. Море-то отсюда далеко.

— А техники согнали уйму. Прямо к штурму неприступной цитадели приготовились. Как село-то называется — не Берлин ли?

— Не совсем, но похоже. Запомни — лучше противника переоценить. Если он окажется не таким сильным, как мы думаем, то сломаем его быстрее, — в разговор вновь вступил Кондратьев.

— Лорда Дрода здесь нет. Рановато уехал. Вот был бы прекрасный повод для выступления перед коллегами — дармоедами… Ого, смотри, никак на переговоры отправились.

К селу мчался армейский «газик» с натянутым брезентовым верхом На дверях были нарисованы желтые саламандры в красных кругах, что говорило о его принадлежности к инженерным войскам Московского округа.

Колеса утопали в снегу почти до дисков, но «газик» проявлял чудеса проходимости и спокойно мог поспорить с лучшими иностранными внедорожниками. Это был его звездный час. Участвуй он в каком-нибудь ралли, наподобие «Кэмел-Трофи», обеспечил бы себе призовое место. А стань свидетелями его подвига высокопоставленные военные чины из стран третьего мира, безусловно заказали бы для своих армий крупные партии таких машин. Но единственные выходцы из стран третьего мира могли оказаться только в селе, а они-то вряд ли станут расписывать у себя на родине, если вернутся туда, конечно, все достоинства «газиков». Нет, не получат наши выгодных заказов.

Из полуприкрытого окна машины высовывалась кривая палка, на которой болтался кусок белой тряпки, выполнявший функции парламентерского флага, но больше он походил на наволочку, вывешенную сушиться после стирки.

Метрах в тридцати справа от себя Кондратьев увидел телеоператора. Тот разложил уже свою треногу, взгромоздил на нее камеру. Приникнув глазом к объективу, он вел камерой следом за удаляющимся газиком, совсем как снайпер, следивший за целью в оптический прицел. Эффектную он получит картинку, если «газик» начнут обстреливать или он подорвется на мине. Оператор был одет в камуфляжную форму, чтобы не очень привлекать к себе внимания как федералов, так и боевиков, которые, завидев среди позиций что-то пестрое, могут наобум выстрелить.

Тем временем «газик» без каких-либо происшествий добрался до селения и скрылся среди улиц. Теперь его видели только вертолетчики.

Телеоператор еще с минуту снимал опустевшую дорогу, потом выключил камеру, обернулся, постоял в раздумье несколько секунд, а потом понял, что и в лагере происходят события, достойные его внимания, приободрился, широким жестом развернул камеру на 180 градусов и стал снимать все подряд, до чего мог дотянуться. Пальцы его быстро бегали по кнопкам, точно он играл на каком-то странном инструменте, вот только музыку эту никто не слышал.

— Ты можешь опять попробовать стать телезвездой, — сказал Кондратьев.

— Я подумаю. Они имеют очень плохое свойство, — Голубев смотрел на оператора. Егерь отшатнулся невольно, когда траектория, по которой прошел объектив камеры, попала прямо на него, но камера не задержалась, пошла дальше, — стоит появиться одному из них, глазом не успеешь моргнуть, как к тебе лезет уже с десяток человек с микрофонами и начинают расспрашивать, что, собственно, здесь происходит и как настроение. И делают они это, надо заметить, как раз в то время, когда выдалась свободная минута и хочется не на вопросы отвечать, а отдохнуть. Ну что я им скажу? Что сам ничего почти не знаю, а какое тут может быть настроение? Не праздничное же, сами должны понимать. А если начнешь им все это объяснять, обидятся.

— Работа у них такая, а потом должна же общественность знать, как мы тут доблестно воюем. Пойди к нему, спроси, можно ли передать привет домой. Он не откажет.

Вскоре оператор снял камеру, сложил треногу и, подхватив пожитки, резво двинулся на поиски новых объектов для съемок. Направься он к егерям, они, недолго думая, бросились бы от него бежать, как от прокаженного, благо, обремененный тяжелой аппаратурой, он не смог бы за ними угнаться.

Оператор не обратил на них ровно никакого внимания. Его заинтересовал командный пункт.

Обидно, что все были заняты каким-то делом: артиллеристы колдовали возле орудий, танкисты с серьезным видом высовывались из люков и только егеря были чужими здесь. Им отвели роль слоняющихся без дела дармоедов, что утомляло похлеще, чем самая тяжелая работа. Время тянулось до отвращения медленно, и сколько продлится такое ожидание — ведомо было только руководству, а оно пока хранило молчание и в свои планы подчиненных не посвящало.

Переговоры с равным успехом могли либо затянуться, либо быстро разрешиться, если боевики возьмут и просто застрелят парламентеров, не найдя в споре более весомых аргументов, чем несколько пуль. Тогда уж точно станет понятно, что решение проблемы дипломатическим путем невозможно. От безделья скоро начнешь выть как собака. Впору вспомнить старый армейский анекдот — раздать солдатам кирки и отправить их расчищать до обеда снег. Но до обеда еще далеко, а вот о завтраке подумать стоило. Желудок начинал урчать. Черт, если не вспоминать о еде, он еще, пожалуй, молчал бы с полчаса. Хоть условия и были максимально приближены к боевым, но на походный паек, включавший галеты и консервы, их вряд ли посадят. Марку терять нельзя. Все-таки России принадлежит такое эпохальное изобретение, как полевые кухни.

Всевышний читал мысли капитана.

— Кушать подано, — сказал Голубев.

Полевая кухня появилась, как нельзя кстати, в центре импровизированной площади, по краям которой стояла либо бронетехника, либо палатки, либо орудия, поехала по кругу, как собака, которая ворочается, устраиваясь на лежанку, и только потом остановилась. Из кабины выбрался водитель — он же и повар, вооруженный алюминиевым черпаком, которым умел, наверное, орудовать не хуже, чем древний воин булавой, и мог огреть им особо ретивых гурманов по неразумным головам. Вопрос: что крепче черпак или каска? Черпак он держал в руках с таким почтением, будто это был некий символ власти — эквивалент скипетру или, на крайний случай, маршальскому жезлу.

Повар состоял из нескольких нанизанных друг на друга оболочек. Основой для них служил скелет, на который они и были надеты, наподобие нескольких пальто и курток. Но когда туловище повара поворачивалось, то движение это от скелета не сразу передавалось оболочкам, а постепенно — из глубины наружу. Жирные складки колыхались. Казалось, они прикреплялись к скелету липучками, чуть растягиваясь при каждом движении. Одежда была последней оболочкой, но когда и она приходила в движение, скелет уже начинал следующее, и поэтому тело повара не на миг не замирало. Оно походило на пудинг или медузу. Кожа на щеках надулась. Она могла лопнуть. Глаза заплыли. Остались только узкие щелочки, как у выходцев из юго-восточной Азии. Под подбородком натекли складки. Не меньше трех. Толстые складки жира скопились и на затылке, похожем на старую хоккейную перчатку, на которую нашито несколько продолговатых кожаных подушечек, набитых конским волосом, а у повара они наполнены жиром, точно так, как в горбах у верблюда хранятся запасы на случай голода. Он и без воды сможет обойтись в пустыне. В смысле повар, а не верблюд, если солнце не вытопит из него весь жир.

Машина источала приятный запах, совсем как женщина, за которой тянется шлейф от духов, или как работник кондитерской фабрики, до костей пропитавшийся сладким: шоколадом, карамелью и ванилином, так что, если он попадет к каннибалам, то им не понадобится никаких специй, чтобы приготовить из него чудное, восхитительное угощение.

На этот запах потянулись солдаты, облизываясь и гремя котелками, как коты, почуявшие, что в их миски хозяйка налила молоко или сметану.

— Что бы вы без меня делали? — назидательно, с барственными интонациями в голосе, говорил повар.

— Не тяни, — слышал он в ответ, — ты почему так поздно?

— Вот, никакой благодарности, что вообще приехал. Загнали вас черт знает куда.

Он прямо-таки излучал здоровую жизнерадостность.

— Из горячего — только каша. Рисовая.

Известие это вовсе не вызвало у солдат неудовольствия. Иного они и не ждали. Кислые мины на лицах у них появились бы в том случае, если повар сказал, что у него есть только сухари.

Повар окунал черпак в большой чан, там что-то чавкало. Вытаскивал черпак обратно он с заметным усилием, словно в чане кто-то сидел, хватался за черпак и не хотел его отдавать. Вываливал в очередной, подставленный ему котелок комок вязкой, клейкой массы. Она отделялась от черпака с неохотой, будто успела к нему прирасти. Приходилось вытряхивать ее, резко встряхивая черпак. Спустя несколько минут дыхание повара стало давать сбои. Он заметно устал и исподлобья поглядывал за тем, сколько солдат ему еще предстоит осчастливить этим угощением. К каше выдавалась небольшая пластиковая коробочка, открывавшаяся наподобие кейса. В ней лежали упакованные в целлофан галеты, маленькая баночка с джемом, кусочек масла, завернутый в фольгу, две булочки, нарезанные ломтиками сыр и мясо. Похожий набор получали авиапассажиры непродолжительных рейсов.

— Благодетель, — говорил кто-то повару.

— Может, погремушки-то снимешь? — огрызался он, когда видел, что солдат так увешан оружием, что оно мешает ему держать котелок.

— Ну вот еще, — доносилось в ответ, — кофе не забудь.

— В пакетиках, — бросал он, — оглоеды. Горбачусь тут, горбачусь, как молитву бормотал повар, отбиваясь от солдат. Движения его были расчетливы. Он не проливал ни капли каши.

— Спасибо.

— Ты что, добавки хочешь?

— Нет

— А зря. Я бы дал, — с этими словами он бултыхал половник каши в котелок, наполняя его почти до краев, — кушай на здоровье, дорогой друг.

Солдаты отходили к машинам и, поудобнее расположившись, начинали скоблить стенки котелков алюминиевыми ложками, причмокивая от удовольствия и заедая кашу бутербродами.

Поев, все отходы: целлофан, обертки и прочее, солдаты складывали в пластиковые коробки и отдавали их повару. «Зеленые» остались бы в восторге от такой заботы о сохранении природы в районе. Но они наверняка возмутились бы, если какой-нибудь солдат раздавит жучка редкого вида или на норку наступит. Шум поднимут. А вот то, что НАТОвцы разбомбили югославские нефтехранилища и Дунай загрязнили — это гринписовцев не интересовало. У них были другие приоритеты.

— О чем они только думают? — не унимался Голубев, пережевывая смесь галеты с кашей. — Кому захочется воевать на сытый желудок. На месте командования я морил бы подчиненных полдня голодом, а потом сказал им, что все запасы провизии находятся в селе, и отдал приказ наступать, — он доел кашу, облизал языком ложку — она стала такой чистой, словно ее помыли. Поверь мне, командир, село бы взяли за пару часов.

— Хорошо, что ты не будешь никогда командовать. Или после войны пойдешь поступать в офицерское училище? — спросил Топорков.

— Нет, наверное, — Голубев замолчал, задумался. Отблески мыслей бродили в его глазах, он чему-то улыбался и уже было хотел сказать что-то, посмотрев на капитана, но вдруг выражение на лице резко изменилось, стало удивленным — интересно, что эти-то тут делают?

По лагерю бродили два майора, которые ничем не выделялись бы из общей массы скопившихся здесь разношерстных войск, вот только нашивки на мундирах у них были непривычные. По крайней мере, егерям еще не приходилось встречать такие во время боев: на черном фоне — золотая коническая колба, наполовину заполненная голубоватой жидкостью, а над ней на каком-то невообразимом держателе восседал двуглавый орел. Химические войска. Странно, что тот, кто придумывал эту эмблему, не надел на головы орла противогазы. В руках у каждого — по небольшому чемоданчику, точно они только что из вузовской аудитории, а в чемоданчиках — конспекты лекции.

Увидев этих майоров, лорд Дрод сошел бы с ума от счастья, заподозрив, что русские намереваются, дабы избежать лишних потерь, расправиться с боевиками, укрывшимися в селе, при помощи какой-нибудь заразы, использовать которую запретили еще до Первой мировой войны. Никак он не мог понять, что мировое сообщество — нам не указ. Дай им волю, они бы и коктейль Молотова запретили. Чем же тогда танки Гудариана жечь? Уж не телеграммами ли соболезнования, которые пачками слал Сталину Черчилль. А отравляющими веществами — так ими еще Тухачевский крестьян, недовольных советской властью, уму-разуму учил. Чем и прославился. Карьеру сделал, потому что способ борьбы с оппозицией нашел быстрый и верный. Но методы свои не разглашал. Боялся, что миф о том, будто он блестящий стратег, — померкнет. Повезло ему. Убрали его в зените славы. С регулярными войсками воевал он не так успешно, как с безоружными крестьянами, что и показало его бездарное наступление на Варшаву. Останься он на командном посту до начала войны, глядишь, немцев обратно гнать пришлось бы не от Москвы, а от Владивостока.

Майоры, будто гуляли, тихо перебрасываясь короткими фразами, забрались на гребень защитного вала, вытащили из чемоданчиков какие-то приборы, Кондратьев не мог разглядеть их — было слишком далеко, немного повертели их в руках, будто это были головоломки. Собрали они очень быстро, с удовлетворением на лицах, спрятали в чемоданчики, захлопнули крышки и спустились с вала. Что же они там делали? Может, чего-то дозиметрами измеряли? Все-таки боевики не раз грозились применить отравляющие вещества, а однажды решились на этот шаг — разлили из цистерны какую-то быстро испаряющуюся гадость. Но получилось в ущерб себе. Ветер переменился и погнал газы прямо на позиции боевиков, а о противогазах они не позаботились. У кого голова на плечах была, убежал вовремя, для остальных… ох, как же они плохо пахли, когда их хоронили.

Появление в лагере офицеров-химиков было вполне объяснимо. Выспрашивать же, чем они занимаются, не тактично. Они-то ведь не пристают с глупыми вопросами, к примеру, к механикам, когда те чинят поврежденную гусеницу. Кондратьев вспомнил старый агитационный плакат времен Великой Отечественной. Он стал классическим и воспроизводится во всех учебниках истории. На нем нарисована женщина в красной косынке и белой блузке. Лицо строгое, а глаза смотрят на тебя так сурово, точно ты уже совершил какое-то противозаконное деяние и теперь тебе надо оправдываться. Такая сдаст органам даже собственного мужа, если заподозрит, что он продался вражеской разведке. Женщина поднесла указательный палец к губам. На плакате надпись: «Не болтай».

Какая будет реакция у этих офицеров, когда он подойдет к ним с вопросом: «А что вы тут делаете, господа?» Могут броситься бежать от неожиданности, а может, вытащат пистолеты и пристрелят любопытного, чтобы с расспросами не лез и делом заниматься не мешал, но скорее не удосужатся даже ответить, посмотрят на него с любопытством, как на забавную игрушку или попугая, выдавшего словесную тираду, которую от него никто не ожидал. Не прельщала Кондратьева перспектива оказаться в таком неловком положении. Смеяться все будут, когда химики уйдут. Он делал вид, что их вообще нет, точно они надели плащи-невидимки. Похоже, химики пребывали в уверенности, что на них действительно такие плащи. Кондратьев не стал разочаровывать их, как сделал это в сказке глупый и несмышленый мальчик, закричавший, что король — голый. На нем на самом-то деле был роскошный наряд — только его не видел никто. Может, если он подойдет к химикам с глупым вопросом, целый научно-исследовательский институт окажется в той же ситуации, что и те портные, которые шили тому королю наряды…

— Поели, можно и поспать, — сказал Голубев.

Он быстро терял интерес ко всему новому, совсем как капризный ребенок, родителям которого приходится каждый день покупать новую игрушку, чтобы их чадо не скучало. Вот прекрасный кандидат на то, чтобы расспросить химиков. Кондратьев хитро посмотрел на Голубева. Тот закрыл глаза, поудобнее откинулся назад, стал что-то напевать. Нет. Пусть живет.

Села они уже не видели, а только часть ведущей к нему дороги, и поэтому заметили вернувшийся парламентерский «газик» только тогда, когда он влетел на позиции, да так быстро, словно была вероятность, что, как только он покинул село, законы гостеприимства закончились и ускорение ему могут придать, влепив ракету в выхлопную трубу. Тогда покажется, что на «газике» установлен реактивный двигатель, а корпус сделан таким угловатым только по одной причине: не дать «газику» взлететь.

Водитель заглушил двигатель, но машину еще протащило несколько метров. Совсем лысые покрышки скользили по снегу, и создавалось впечатление, что вместо колес автомобиль опирается на лыжи. «Газик» еще не остановился, когда его левая дверь отворилась и из салона вывалился полковник, спрыгнул на снег, минуя подножку, лихо оправил форму и поспешил к штабу, едва не срываясь на бег. Участвуй он в соревнованиях по спортивной ходьбе, судьи сняли бы его с дистанции еще до того, как он добрался бы до штаба.

Он прямо светился от переполнявших его радостных чувств. Было чему радоваться. Судьбы кавказского пленника не разделил и ноги от боевиков унес, а то, кто их знает, — спеленали бы, как только он заглянул к ним, да стали бы использовать как заложника или, что еще хуже, как живой щит, за которым можно укрываться от пуль.

С собой парламентеры брали только пистолеты. Испугать ими можно только очень впечатлительных дам. Но и прихвати они хоть станковый пулемет, установленный в кузове или на раме «газика», все равно из села не выберешься, вздумай боевики напасть на них.

Водитель так и оставался в «газике», почти не меняя позы, — он сидел точно так же все время, пока полковник вел с боевиками переговоры. Если боевики захотели вытащить его из машины, то пришлось бы выламывать руль, в который он вцепился, а возможно еще и сиденье с дверью.

Расспрашивать его бесполезно. Все равно будет молчать, как еретик на приеме у инквизиторов, но не из-за того, что стойкий такой и не выдаст никаких секретов, хоть пытай его испанским сапогом или дыбой — просто он сам ничего не знает, а то, что боевики, обступившие в селе его машину, носят бороды, одеты в камуфляжную форму да вооружены в основном «калашниками», так это и без него все знали. Зато, когда вернется домой, станет заливать в три ручья о своих похождениях. Медаль будет показывать. Медаль-то ему точно дадут.

— Как думаешь, капитан, чего полковнику добиться удалось? Что бандюги автоматы покидают, руки подымут и сдаваться побегут? — спросил Луцкий.

— Не думаю.

— Я тоже. Но уж больно он весел. Вроде известие о присвоении очередного звания получить не мог. Да и откуда он об этом узнал бы. Боевики ему не скажут, а болтать с ними — дело малоприятное. Даже совсем неприятное. После таких разговоров обычно все белыми становятся, прямо как эскимосы, которые ни разу в жизни не загорали и греются только в холодильнике.

— Узнаем скоро…

Слухи действительно стали разноситься очень быстро, как будто из штаба шла утечка информации и кто-то, подслушав, что докладывают генералу, немедленно распространял по лагерю эти сведения. Первоисточник известен, но отделить зерна от плевел, то бишь правду от вымысла, мог пока только полковник, да еще генерал.

Полковник еще не вышел из штаба, а все уже знали, что ему удалось уговорить боевиков отпустить из села мирных жителей. Столь благородный поступок объяснялся просто. Лабазан Егеев родился в этом селе, и ему не хотелось, чтобы родственники и люди, которых он знал с детства, погибли. Переговоры шли как по маслу, и полковнику казалось, что командир боевиков рад тому, что федералы не стали сразу штурмовать село, и он теперь может избавиться от женщин и детей. Сам же он сдаваться не желал ни при каких условиях, твердо решив, что примет свой последний бой в селе, на окраине которого похоронены его предки, а чтобы его похороны прошли с грандиозной помпой и о них узнали по всему миру, он привел с собой весь отряд. Эти будут драться до последнего.

Сложный он выбрал способ самоубийства. Куда как легче ритуальным ножичком вскрыть себе живот — не так красиво, как подрывать себя гранатой или пускать пулю в висок, но не менее действенно, а если при этом он хочет еще и получить удовольствие, то лучшего метода, чем забраться в ванну, наполненную теплой водой, и вскрыть себе вены, по своей простоте и не придумаешь. Но нет — он хочет уйти из жизни под аккомпанемент взрывов и перестрелок.

Более того, где-то в селе устроился радист, который, не зная ни сна, ни покоя, беспрерывно засорял эфир призывами прийти в село и разделить участь тех, кто там уже находится. Может, откликнуться? Ведь накрыть всех скопом гораздо легче, чем вылавливать поодиночке и гоняться за ними по горным тропам, по которым хаживают разве что горные козлы да контрабандисты. Чего доброго, боевики примут это сообщение за провокацию, за хитроумную ловушку, которую подстроили федералы и будут обходить село стороной.

— Похоже, что Егеев наговорил свою речь на магнитофон, а теперь радист ее воспроизводит в эфир. Прямо — ди-джей. Ну не будет же Егеев сидеть возле рации и гундеть о том, что ему, видите ли, пришло в голову дать последний и решительный и кто пожелает — тот может к нему присоединиться, точно это вечеринка какая-то, выпивка, девочки и так далее. Впечатление такое, что он накатил перед тем, как сесть за запись. На трезвую голову разве такое станешь говорить? Ох, что будет, когда он протрезвеет, — сказал Топорков.

— Не пьет он вроде. Придерживается заповедей Корана, — предположил Луцкий.

— Так, за воротник, значит, не закладывает? Может быть, может быть. Но тогда чего-нибудь похлеще принял, что по мозгам бьет с большим эффектом… а запись трещит. Страшно трещит. Так же получалось, когда переписываешь пиленый диск… Или пленка осыпалась, — сказал Голубев.

— Все ты всегда знаешь. Твои бы таланты — да в мирное русло. Вмиг сколотил бы себе первоначальный капитал, а лет так через десять-пятнадцать, если, конечно, менее удачливые конкуренты не наймут опытного киллера, станешь главой могущественной корпорации. Люди будут рвать друг другу глотки, чтобы место протирщика твоих ботинок занять. Или еще какую-нибудь такую же почетную должность, — съехидничал Луцкий.

Тем временем пригнали несколько стареньких, на ладан дышащих «лиазов». Двигатели надсадно тарахтели, работая с заметным перенапряжением, и толкать автобусы, даже с черепашьей скоростью, становилось для них задачей почти непосильной. Невольно начинаешь считать секунды, пробуя угадать, на какой из них двигатели надорвутся. На бортах у автобусов были приварены заплатки, но дырки там образовались вовсе не от обстрелов, а от коррозии. Все они были выкрашены в ярко-оранжевое, но местами краска облупилась, обнажая более ранние слои. У одних — они были красными, у других — зелеными, у третьих — синими, а у четвертых проступал побуревший от ржавчины металл. Ржавчина, похожая на подтеки, проступала и через краску. Очевидно, «лиазы» сняли с рейсовых маршрутов, и пассажиры сейчас мерзли на остановках в ожидании, когда же подойдет нужный автобус. Так они могли ждать до весны, а впрочем, рейсовый автобус здесь уже несколько лет был из мира нереальности. Наверное, все это время они простояли в отстойниках. Ну право, не стали же их гнать из соседней губернии. Не успели бы так быстро. Удивительно, что их не разбили и не разобрали. Но боевикам они, конечно, были не нужны. Те привыкли ездить на джипах.

Автобусы выстроили в длинную колонну на обочине дороги позади лагеря. Водители вышли из автобусов, сбились в кучу, стали о чем-то спорить, поглядывая то на лагерь, то через него — на село.

Кто-то наверняка подсчитывал, сколько человек может набиться в крохотный салон «лиаза» в час пик, когда желающих все равно больше, чем мест, а поэтому каждый автобус берется штурмом, как в свое время брали штурмом вагоны поездов или крепости. Люди прижаты друг к другу так же крепко, как на демонстрации, митинге или концерте популярного артиста, где нельзя не только поднять руку, но и дышать удается с трудом. В некоторых случаях такое тесное общение бывает даже приятно…

Как ни старался Кондратьев, но не мог извлечь из памяти табличку, обычно привинченную к кабине водителя, на которой указывалось, сколько в салоне сидячих и стоячих мест. На автобусах он ездил довольно часто, но «лиазы» становились редкостью и их впору было заносить в Красную книгу исчезающих видов. С ними происходило примерно то же самое, что в свое время случилось с неандертальцами, когда в природе появились кроманьонцы.

На ум приходили совсем другие таблички, вроде: «Не курить. Не сорить». Он пробовал восстановить в памяти облик салона, посчитать, сколько там кресел, но все сбивался, путал двойные и одинарные. Глупое это занятие.

Автобусов двадцать, нет, двадцать один. В селе примерно триста домов. На каждый автобус приходится по пятнадцать домов. Семьи здесь большие. Одним-двумя детьми не отделываются. Такое может быть только в очень молодых семьях, где не успели обзавестись более многочисленным потомством, а так в старые времена сюда ящиками возили «Медали материнства». Когда ее упразднили, прибавлений в семействах стало поменьше, но не намного и вовсе не из-за того, что медаль была своеобразным стимулом для продолжения рода. Ее, конечно, ценили, но не сильно. С государственной помощью ораву в десяток детей прокормить хлопотно, а вовсе без помощи… редко у кого получалось. В общем, теоретически, даже если часть домов сейчас пустует, мест в салонах на всех не хватит. Опять придется в них устраивать такую же душегубку, как в час пик. Но теория и практика часто расходятся. Автобусам придется сделать не один рейс, а побольше…

Солдаты глазели на «лиазы» с удивлением, будто перед ними предстала стая каких-то невиданных доселе зверей. Такое внимание немного смущало водителей автобусов. Они все теснее сжимались в кучку.

— Ну что вылупились? Это же «лиазы», — сказал Голубев.

— А я-то думал, что «Мерседесы», — откликнулся кто-то.

— Не смешно.

И вправду, никто шутке этой не рассмеялся.

Вскоре Голубев выяснил, что к полудню надо ждать гостей. Нет, боевики вовсе не сообщили парламентерам, когда они намереваются идти на прорыв. С двенадцати они отпускают всех, кто захочет уйти из села.

Времени на сборы было отведено маловато, и если не сидеть на заранее сложенных тюках, то успеешь лишь наскоро побросать в сумки или мешки самое необходимое. Обычно в такие минуты голова соображает слабо, мыслям в ней тесно, и самое необходимое как раз остается в числе забытых вещей, а в сумках оказывается что-то совсем ненужное. Впрочем, если дать слишком много времени, то обязательно найдется кто-то, кто не захочет расставаться со своим любимым шкафом, доставшимся от дедушки, или с сервизом, напоминавшим о бабушке. Из села тогда потянется не жидкая струйка бедолаг, превратившихся на какое-то время в беженцев или временных переселенцев кому что больше нравится, а кавалькада нагруженных мебелью грузовиков и легковушек с прицепами.

Во время боя ни боевики, ни федералы не будут стараться сохранить село, точно каждый дом в нем — памятник архитектуры, и избегать применять гранаты и артиллерию. От села останутся руины. Что тогда делать со спасенной мебелью? Расставить ее в палатке во временном лагере? Но там и для людей-то мест мало.

Нарыв прорвало. Из села стала вытекать тонкая струйка людей. Она становилась полноводнее, точно в нее постоянно вливались притоки. В любой момент она могла превратиться в бурный поток, который затопит всю округу и сметет все, что попадется ему по пути. И солдат, и танки, и бронемашины… Но когда первые беженцы добрались до лагеря, поток стал высыхать, почти вернувшись в первоначальное состояние, а через несколько минут и вовсе иссяк.

Солдаты встречали беженцев неприветливо, но оружие наводить не стали. Даже если среди них прячутся боевики, то не станешь же стрелять по толпе из автоматов. Все сведется к рукопашной.

В основном там были женщины с детьми и старики со старухами. Они шли медленно. Большинство взвалило на плечи по большому тюку. На них, видимо, пошли обычные покрывала или скатерти, сорванные впопыхах со столов и постелей. Углы крест-на-крест стянуты узлами, но нести их все равно неудобно, обладатели тюков с завистью взирали на владельцев массивных сумок, раздувшихся от спрятанного там добра, а еще больше — брезентовых рюкзаков, неказистых, но незаменимых в дальнем походе. Они и вместительнее тюков, и нести их гораздо легче.

Со всех сторон женщин обступали дети. Они не хныкали, наверное уже вволю наплакались, слез не осталось, а может, понимали, что жалеть их сейчас никто не станет и лучше расплакаться попозже, когда доберутся до лагеря, возможно, тогда слезами можно будет что-нибудь выпросить, а если заплакать сейчас, то ничего, кроме подзатыльника, не получишь.

Слово «беженцы» приклеивать к ним было все же рановато. Может, и обойдется. Постоят за лагерем, потопчутся, померзнут, посмотрят на огненные сполохи, танцующие возле домов, послушают перестрелку — вот и все беды. Потом им можно вернуться домой. Ах да, от домов-то ничего к тому времени не останется…

Туземки отдавали предпочтение длинным, доходившим до колен, пальто, того странного грязного цвета, который приобретает долго немытая наволочка или заячья шкурка в межсезонье, когда она еще не белая, но уже и не серая, и еще на многих были коричневые кожаные куртки, различавшиеся только степенью потертости, точно шили их у одного и того же мастера по одним и тем же лекалам. Эти пальто и куртки превращались в некое подобие униформы. По ним даже за тридевять земель жители села могли определить своего земляка, если тот не переоделся.

Головы женщин обмотаны пестрыми платками.

Они смотрели на солдат если не с симпатией, то хотя бы без заметной злобы, не как на врагов, которым надо, за неимением режуще-колющих предметов, перегрызть горло зубами и выцарапать ногтями глаза. Проскальзывала даже симпатия. Но скорее из-за того, что они теперь полностью зависели от федералов и никто ссориться с ними, по меньшей мере в ближайшее время, не собирался.

«Политика умиротворения», когда сперва лупишь по всем без разбору и только потом, завалив все трупами, так что и повернуться тесно, начинаешь действовать более избирательно, отделяя группы вооруженных людей от мирных, себя никогда не оправдывала. Она давала ощутимые результаты только на первых этапах, а потом все становилось гораздо хуже, чем было, и могла привести только к тому, что недовольные плодились в геометрической прогрессии. Со временем даже считавшиеся вполне спокойными районы превращались в рассадник террористов или, в зависимости от характера боевых действий, в партизан. Бороться с ними приходилось со всевозрастающей жестокостью. Это порождало ответную реакцию.

Если периодически прокатываться огненным катком по земле, то недовольные заведутся и в тихих эскимосских поселениях, и там, чего доброго, народ возьмется за ружья или за копья с луками.

Повар уже уехал готовить обед, а когда он вернется, то схватится в ужасе руками за голову, будто она может скатиться с плеч, и, закатив глаза к небу, начнет спрашивать, чем он прогневал Всевышнего и за какие прегрешения тот послал сюда столько нахлебников. Но ему выделят продукты со склада, а если он будет вести себя понаглей, то, возможно, и пару помощников отрядят.

На границе лагеря появились двое. Ничем не примечательные на вид, они растворялись в серой камуфляжной массе — глазами не зацепишься. Автоматы с выдвижными прикладами они небрежно закинули за спины, будто в них не было никакой необходимости, но руки-то чем-то занять надо, и один засунул их в карманы куртки, а другой — скрестил на груди. И хотя на лицах блуждало приветливое добродушное выражение, взглядами они шарили по толпе. Спустя несколько минут они посмотрели друг на друга, кивнули почти синхронно, отошли в сторону, чтобы не мешать, а их место занял офицер из Внутренних войск. В эти и последующие секунды он больше всего напоминал милиционера, который регулирует движение на оживленной трассе вместо сломавшегося светофора, только жезл у него куда-то запропастился и ему приходится объясняться жестами.

— Сюда, за мной, — прикрикивал он на особо непонятливых, показывая, куда им нужно идти.

С обеих сторон их обступали бронемашины, образовав своеобразный коридор. Он не давал беженцам возможности разбрестись по лагерю. Здесь было тесно, но все же, в сравнении с автобусной давкой, атмосфера оставалась разряженной. Пока все они оставались на виду и не роптали, понимая, что участь беженца позавиднее участи заложника и лучше оказаться здесь, среди федералов, чем оставаться в селе и ждать, когда начнут рушиться небеса.

В селе даже вертолетчики не замечали каких-либо перемещений. Они старательно сжигали топливо, наслаждаясь полетом, и вели себя, как детишки, которых воспитатель повел купаться на речку, разрешил забраться в воду, а потом зачитался интересным детективом и забыл о времени. Иногда он посматривал на резвящихся ребятишек, но команды выбраться на берег им не давал, потому что тогда всех придется вести обратно домой, потом кормить, укладывать спать, и книгу он дочитает только вечером, а в ней осталось страниц десять-пятнадцать. Еще несколько минут, и он узнает кто убийца, а если отложить книгу до вечера, он весь изведется от догадок, будет рассеян и у него все будет валиться из рук…чем же сейчас занято руководство, что оно забыло о вертолетчиках?

Лезть в автобусы временные переселенцы категорически отказались. Подумали небось, что их собираются продавать в рабство. Вряд ли причина крылась в том, что их не устраивал комфорт салонов. Они собрались возле автобусов, побросали на землю тюки и сумки, уселись на них и стали ждать дальнейших событий, совсем как на стадионе. Теперь, чтобы сдвинуть их с места, пришлось бы вызывать ОМОНовцев, которые поднаторели в разгоне всевозможных митингов, демонстраций, сидячих забастовок и чувствовали себя в таких случаях более уютно, нежели под обстрелом. Шуму же при этом будет много. Потом хлопот не оберешься. И все из-за того, что у оператора все никак не могли закончиться кассеты. Он с воодушевлением снимал происходящее. Снимать ему не запретишь, пленку — не заберешь. Скандал и порицание мировой общественности, волны от которых докатятся и до России, будет тогда обеспечен. Прежде чем они успокоятся, сюда приедет не одна комиссия, а визит очередного лорда Дрода солдаты не вытерпят, наговорят ему каких-нибудь пакостей, случится новый скандал. Этот процесс станет периодически повторяться, а то и вообще никогда не прекратится.

Отвернувшись от переселенцев, Кондратьев чувствовал, что на него смотрит не одна пара глаз. Ощущение — не из приятных. Но лучше о взглядах этих забыть. Иначе тебя будет постоянно сверлить, как зубная боль, мысль о том, что за тобой постоянно кто-то наблюдает, глаза тогда станут искать в толпе этих наблюдателей.

Праздно сидеть им, конечно, не дадут. Должны понимать, что не циркачи к ним приехали или гладиаторы и представления показывать не собираются. То, что они оказались в лагере на самых лучших местах — неподалеку от сцены и на безопасном расстоянии, — все это временно. Сейчас весь обзор им закрывала бронетехника. Но потом-то она уедет. Посидят, отдохнут — и рассядутся по автобусам. Должны благодарить, что никто не требует покупать билеты. Пока же их взяли в оборот ребята из особого отдела. Всех подряд не расспрашивали. Избери они такую тактику, дело нужно было ставить на конвейер и пригнать сюда еще с десяток следователей. По каким-то только им ведомым причинам, выудив из толпы пяток людей, развели их в разные стороны, так чтобы приватному разговору не мешали, и стали расспрашивать в непринужденной форме: «Что видели? Что слышали? Сколько в селе боевиков? Какое у них оружие? Где они рассредоточены?» Что-что, а развязывать языки они умели, даже не прибегая к длительным допросам с пристрастием и пыткам, а без них своей жизни не могли представить ни инквизиторы Торквемады, ни костоломы Берии.

Но самый жалкий вид был не у беженцев, а у артиллеристов. Привязанные к своим орудиям, как крепостные крестьяне к клочку земли, они и по лагерю-то побродить не могли, а все сидели на ящиках со снарядами, благо тех подвезли так много, что из них впору было городить баррикаду или складывать копию Великой Китайской стены. Хоть будет чем заняться.

Одну за одной они потягивали сигареты, соревнуясь, кто выпустит больше дымных колец. Но запасы сигарет вскоре кончились. Опустевшие и раздавленные сапогами пачки валялись среди окурков. Если артиллеристы не могут захламить землю стреляными гильзами, они захламят ее чем-то другим. Теперь они смотрели по сторонам, надеялись разжиться сигаретами у соседей. Но те, смекнув, что хотят от них артиллеристы, обходили их позиции стороной, делая при этом вид, что очень заняты, погружены в свои мысли и не слышат окриков.

Не дай Бог, кому-то закурить. Артиллеристы тогда не отвяжутся. Но они продолжали сидеть на ящиках возле пушек, прямо как дворовые собаки, которые должны охранять имущество хозяина. Вот только цепей на их шеях почему-то не видно.

Руки у них чешутся поскорее запихнуть снаряд в пушку, отправить его в цель, заткнуть уши ладонями, чтобы не оглохнуть, но ноздри затыкать уже нечем, и они, как токсикоманы, с наслаждением нанюхаются пороха.

Лица их обиженно грустные. Никто не понимает, почему руководство не отдает приказа открыть стрельбу. Возможно, они дожидаются, когда же приедут «чистильщики». Но сразу-то в село их не пустят. Прежде хорошенько вспашут там все снарядами, чтобы у боевиков отпала всякая охота к сопротивлению… «Чистильщиков» все нет и нет. Видать, они подметают какое-то другое селение.

Капитан стал продумывать план предстоящей компании. Однако стоило ему мысленно подобраться к первому дому, как дальнейшие варианты развития событий начинали расти в геометрической прогрессии, так что проанализировать все не мог не только человеческий мозг или персональный компьютер — даже мощнейшие вычислительные машины, занимавшие несколько комнат в Пентагоне, встанут перед проблемой, для решения которой у них не хватит памяти. Они зависнут, испортятся, будут выдавать бред. Это парализует всю деятельность Пентагона. Вот бы подкинуть туда такую задачку.

Грузовик привез на позиции новую партию снарядов. Кузов доверху забит ящиками, но если прежние были сделаны из струганых досок, то эти обиты фанерой и покрашены оранжевой краской. Можно даже подумать, что это задержавшиеся на почте посылки с новогодними поздравлениями. Видимо, на складах скопилось так много боеприпасов, что девать их некуда, командование ищет любую возможность, чтобы не тратить деньги на их утилизацию, а избавиться каким-то другим способом, не требующим финансовых вливаний. В свое время так сделали американцы вначале в Персидском заливе, а потом в Косове.

Артиллеристы недоуменно смотрят на водителя, потом на ящики в кузове, затем опять на водителя. Никто из них вставать, а тем более бросаться разгружать кузов и не подумывает, а всем своим видом они показывают водителю, что он ошибся и привез груз не по адресу. Водитель тоже приходит в недоумение. Он лезет в карман, ищет там накладную на груз, читает написанное несколько раз, чтобы уже точно не ошибиться. Может, ему приказали привезти снаряды не на окраину, а в село? Нет. Он все сделал правильно. Но эти постные морды могут смутить кого угодно.

Никаких механизированных приспособлений у артиллеристов нет, и, если они начнут опустошать кузов примерно в таком же темпе, как в старых фильмах показывают разгрузку кирпичей из вагонов, когда люди встают в цепочку, то занятие это займет у них пару часов.

Водитель выбирается из кабины, подбегает к артиллеристам, начинает им что-то втолковывать, густо приправляя свою речь жестами. В руках у него зажата скомканная бумажка, но пока он ее не показывает, приберегая на самый последний момент, когда все аргументы уже будут исчерпаны.

Водитель стоит к Кондратьеву спиной — по губам невозможно прочитать, что он говорит, а ветер уносит слова в другую сторону, бросает их прямо в лица артиллеристов, но те оглохли и даже не встают с ящиков, будто примерзли к ним и теперь их надо отдирать вместе с досками.

Кондратьев уже не боится, что артиллеристы его заметят, начнут выпрашивать сигареты. Все равно он не курит и взять с него нечего и спичек у него нет. Услышав столь дерзкий ответ, да в темной подворотне, веселая компания сочла бы, что он откровенно нарывается на неприятности, и могла приступить к разъяснению своих позиций, используя не только непарламентские выражения, но и подручные средства… Стаканов с водой у них не оказалось бы, а если б и оказались, то не с водой, а с другой жидкостью, вылить которую в лицо обидчика может разве что разгневанная дама. Для убеждения вполне подойдет железная арматура или бита для лапты. Парламентарии лишены такой возможности. Может, поэтому их споры длятся так долго, раздать им всем биты перед входом в зал заседаний, глядишь — и работа стала бы продуктивнее, а не согласных парламентское большинство быстро угомонило бы…

— Да не ори ты так. Мы все поняли. Бумажкой-то не тычь. Сейчас все разгрузим. Только покурить надо. У тебя сигареты есть? — донеслись до Кондратьева слова одного из артиллеристов.

Водитель вмиг успокоился, стал ласковым, обходительным, протянул пачку сигарет, забыл забрать ее обратно, помчавшись к грузовику, открыл кузов и даже порывался взобраться на него, чтобы помогать подавать ящики со снарядами. Но наконец-то решившие заняться работой артиллеристы грубо отодвинули его в сторону.

— Без тебя справимся, — нечто подобное из их уст услышал водитель. За точность фразы Кондратьев не ручался.

Кто-то пихнул водителю пачку сигарет со словами: «На-ка, покури пока». Водитель, поблагодарив, посмотрел, что в пачке осталась лишь одна сигарета, хотел отдать ее обратно, но тут понял, что это его пачка, а когда он давал ее артиллеристам, она была почти полной.

«Проглоты», — прошипел водитель, вытащил сигарету, а пачку скомкал и отшвырнул от себя подальше, но ее подхватил ветер и она пролетела не более двух метров.

Двое артиллеристов влезли в кузов, принялись аккуратно подавать ящики в протянутые руки своих товарищей. Те вдруг стали напоминать голодных нищих, которым раздают гуманитарную помощь. Не для них эта помощь. Из ящиков они стали что-то возводить на снегу. Не туда они все пошли. Им надо было идти не в артиллерию, а в инженерные войска. Не разрушать, а строить вот их призвание.

Они вспотели, расстегнули шинели и либо сдвинули на затылки меховые шапки, либо вовсе скинули их. С ящиками они обращались нежно и аккуратно, точно там находился хрусталь или фарфор, вот только соответствующую наклейку прилепить на них забыли.

— Хорошо работают. Душа радуется за таких ударников, — сказал Голубев.

— Помог бы. Видишь, надрываются, — усмехнулся Топорков. Над бедным Голубевым потешались все кому не лень, но он успевал ответить почти на все колкости.

— Нет. Каждый должен заниматься своим делом, а то профсоюзы скандал закатят.

Кондратьев терялся в догадках — что же было в этих ящиках. Никогда прежде он таких не видел, да и артиллеристы, похоже, — тоже. Объяснить они что-то и могли бы, но Кондратьев не стал дожидаться, когда они справятся с последним ящиком.

Разбитая БМП раздражала капитана так же, как быка красная тряпка в руках тореадора. Очень любят такую наживку снайперы — подранят кого-нибудь на нейтральной территории и ждут, когда же от стонов и причитаний его жертвы не выдержат нервы кого-то из противников и он выберется из укрытия и поползет спасать раненого. Снайперу только это и нужно. Вскоре к первому раненому прибавляется еще один, потом еще. И вот оказывается, что там лежит целое отделение — кто мертв, а кто еще нет.

Если бы лейтенант остался жив, то, вытаскивая его и БМП, девятая рота усеяла бы своими телами все подступы к селу. Но этим и была сильна русская армия. Все знали, что тебя в беде не бросят, и к отбивающимся от моджахедов пограничникам в Таджикистане в течение получаса на помощь перебрасывали десантников из Куляба, а потом двигали к границам такие силы, которые рассеивали моджахедов за несколько минут. Собственно, там-то и сложился костяк егерской команды.

Унять злобу трудно. Лучше не смотреть на разбитую БМП и не думать о ней. Но мысль эта сверлит голову, как червь, забравшийся в яблоко.

Боевики тоже попадались на такие нехитрые уловки, взрывались на заминированных трупах и… да мало ли чего можно выдумать…

Наконец приехали «чистильщики». Примерно сотня. Стали располагаться на постой. Вместо метл и лопат вооружены они были кто огнеметом, кто ручным пулеметом, и у всех на поясах висели милые побрякушки — обычные и световые гранаты, связки наручников, зазубренные длинные кинжалы для разделки мясных туш, пистолеты с еще не привернутыми глушителями.

Огнеметчиков, по незнанию, можно было принять за сотрудников санэпидслужбы, которые приехали дезинфицировать дома и выгонять из них расплодившихся там тараканов.

Выглядели они впечатляюще, а бронежилеты добавляли к ним несколько килограммов, делая их и без того мощные фигуры еще более массивными, так что казалось, будто каждый из них вполне может рассчитывать на успех в конкурсе культуристов. Такое же впечатление создает американский футболист. Никто и не подозревает, что за накладными плечами панциря может оказаться обычное, не обремененное излишним количеством мускулов, тело. В чем-то даже тщедушное и некрасивое, а его обладателю стыдно показаться на пляже без майки.

Если так пойдет и дальше, то вскоре и повернуться здесь будет негде. Вся округа окажется запруженной солдатами и техникой, а все шло к тому, что штурм села начнется не раньше завтрашнего утра. А может, и того позже.

Егерям тоже достался один «чистильщик» по имени Коля — заросший многонедельной щетиной детина огромного роста. Если бы он следил за бородой и время от времени подправлял ее ножницами, то стал бы похож лицом на молодого Льва Толстого, этакий купец-разночинец, забравшийся в военную форму. Имя Миша ему подходило гораздо больше, чем Коля. Встреть такого зарубежные гости на улице, подумают, что сведения, будто у русских в городах медведи гуляют без присмотра, оказались верными.

Вместе с ним приехал огромный волкодав неизвестной породы, который, встав на задние лапы, оказывался повыше Коли, а тот на полголовы превосходил ростом любого егеря, хотя и они, за исключением Голубева, считались ребятами высокими. С Колей все сразу же завели хорошие отношения. Кто же захочет ссориться с хозяином такой страшной на вид собаки? Но человеком он оказался добродушным, и его собака тоже никого не кусала и тушенку, рыча, не выпрашивала…

Глава 5

Что-то утробно ухнуло, раскатилось эхом и, многократно усилившись, осталось вдалеке, там, где лежало село, но из-за расстояния звук обратно в лагерь вернулся приглушенным, точно побитым.

В селе дружно залаяли собаки. Птицы, привыкшие к людскому присутствию и уже не ожидавшие никакой пакости, кинулись прочь.

Земля содрогнулась, как при легком землетрясении. Алюминиевая ложка дребезжала в кружке, как звонок будильника, но и без него все проснулись при первых же раскатах грома с мыслью «Вот он, Страшный суд пришел». Знали бы они, какая им отпущена на нем роль. Спали егеря в форме. Им осталось только натянуть ботинки, но ноги за ночь опухли, подросли на один-два размера и в ботинки залезать никак не хотели. Где часы? Сколько времени? Морду набить тому, кто их будит.

Протирая слипающиеся веки, егеря выбежали из палаток. Ресницы тут же принялись заклеивать падающие хлопья снега. Мир был точно заключен в экран телевизора, по которому шла белая рябь. Никаких кнопок, чтобы настроить его. А может, запись оказалась бракованной, но за неимением другой пришлось смотреть ее.

Артиллеристы с покрасневшими от недосыпа глазами, чем-то похожие на вампиров, вкусивших крови и захмелевших от нее, старательно скармливали гаубицам содержимое оранжевых ящиков. Пушки, как раскушенную скорлупу орехов, выплевывали дымящиеся гильзы. Падая на снег, они шипели как змеи. Артиллеристы в руки их брать боялись. Еще укусят. Тогда в санчасть придется бежать. Отфутболивали гильзы ногами, чтобы не мешали, а то споткнешься, упадешь… тогда и в санчасть не шибко-то побежишь.

Стволы выбрасывали снаряды, но в них тут же запихивали новое угощение, не давая ни секунды передышки. Так они, не ровен час, подавятся.

Нечто подобное творилось по всему периметру блокированного села.

Орудийные залпы не умолкали, слившись в монотонный гул, от которого начинало гудеть в ушах, будто ты оказался глубоко под водой. Слов теперь не разберешь, если не кричать на ухо, но так — сорвешь связки и на время станешь немым.

Над селом распускались серые цветы. Немного постояв, так чтобы их все увидели, они распадались на мельчайшие частицы, оседали пылью на крышах домов, заволакивали улицы. Там снег шел серый. Вскоре село оказалось полностью накрыто туманом. Он поднимался над крышами, был почти непроницаем, сквозь него можно было различить лишь дома, стоящие на окраинах села.

Вспышек видно не было, не летели в стороны куски кирпичей, остатки разрушенных крыш. Ничего не горело. Артиллеристы, похоже, ставили дымовую завесу, вот только они почему-то ошиблись и, вместо наступающих федералов, укрывали позиции боевиков. Оказавшись в такой завесе, вмиг почувствуешь себя ежиком, заблудившимся в тумане. Станешь кричать: «А-у-у». На ощупь искать товарищей, но из серой мглы будут возникать то стена дома, то ничего не понимающая собака, которая того и гляди схватит тебя за ногу и проверит, насколько прочна ткань твоих штанов, а то и того хуже — наткнешься на боевика, но он тоже ничего не увидит и будет с вытянутыми вперед руками пробовать выбраться из тумана…

— Ничего не понимаю, — сказал Голубев, — что это они делают?

Он смотрел на артиллеристов. Наверняка у них в ушах затычки. Спрашивай, не спрашивай их — ответа дождешься не раньше, чем они выпотрошат ящики до последнего снаряда. Надо заметить, что делали они это на широкую руку, совсем как гуляки, которые не заботятся о завтрашнем дне. Зачем об этом думать? Ведь завтра подвезут новые снаряды. Перебудили всех. Даже тот, кто впал в летаргический сон, проснется от такого шума.

Обстрел мог продолжаться несколько часов. Времени не спеша попить кофе и съесть сухой паек вполне хватит. Егеря потянулись обратно в палатки, словно то, что творилось снаружи, их уже не интересовало.

Кудимов вскипятил на спиртовке чайник, заварил кофе — у егерей в запасе еще осталось немного нерастворимого бразильского. Когда по палатке растекся сладковатый аромат, Кудимов стал разливать варево в протянутые ему кружки. Получив свою порцию, егеря бросали в кружки куски сахара. Но дрожь земли передалась рукам, они так гудели, точно накануне пришлось сильно потрудиться. Завтрак превратился в настоящее испытание. Легко можно было облиться горячим кофе. С таким диагнозом в госпитале засмеют.

— Из-за этого тумана мы не увидим, как боевики сосредоточиваются на окраине села и готовятся к прорыву, — проворчал Кудимов.

— Лучше слушать тихую музыку, — сказал Голубев.

— Особенно если уши тампонами заложены, — согласился молчаливый Евсеев.

— Я знаю — ты эстет. Любишь классику. Но согласись, что от такой канонады на душе становится приятно. Гораздо приятнее, чем когда тишина.

— Не то слово.

Повар не появлялся. Испугался, наверное, артподготовки. Ведь не могут же у него закончиться продукты, и он сейчас, наверное, думает, из чего ему приготовить завтрак. Голод пришлось утолять оставшимися с вечера галетами, размачивая их в кофе. Так егеря отбивали привкус плесени. Несмотря на то, что галеты были упакованы в полиэтилен, они немного подмокли, начали плесневеть. Этот привкус могли оценить только гурманы, а таковых среди егерей не было. Егеря по-братски разделили галеты. На каждого пришлось по пять штук. Пища эта не очень вкусная и малокалорийная, но отказываться от нее никто не стал. Напротив, ели с завидным аппетитом, как в других случаях не стали бы уписывать и молочного поросенка.

Свежий воздух хорошо влияет на аппетит. Надо только выглянуть из палатки, вдохнуть пару раз, чтобы почувствовать зверский голод, и — съешь все, что угодно, и каша, от которой в казарме воротишь нос, покажется райским угощением.

— Батюшки, у меня колбаса осталась, — удивился Луцкий, который зачем-то полез в вещь-мешок.

Эту его реплику встретили дружным гиканьем.

Остатками горячей воды умылись, распарили кожу на подбородках и щеках, а потом прошлись по ним бритвами, соскребая под корень щетину, будто поросль вредных сорняков. Егерям был чужд суеверный страх хоккеистов из НХЛ, которые в период розыгрыша кубка Стэнли вообще не брились. У тех, кто добирался до финала, отрастали внушительные бороды, прямо как у ваххабитов. Окажись они в таком виде на улицах российских городов, всех бы тут же забрали в отделение милиции до выяснения личностей.

Темнело здесь быстро. Солнце ретиво закатывалось за горы, а утром не спешило снова появляться. Медлило. Когда же проходили все сроки и казалось, что стряслась глобальная катастрофа и солнышко кто-то украл, по горизонту начинали растекаться потоки крови, как будто там — на другой стороне Земли — шла страшная битва, которая затопит весь мир. Солнце принималось лениво и сонно карабкаться на небеса. Из темноты появлялся тусклый мир. Постепенно он становился все прозрачнее, обретая ясные очертания, и глаза убеждались, что ничего в нем за ночь не изменилось.

Канонада утихла неожиданно. Никто и предположить не мог, что у артиллеристов так быстро закончатся снаряды. Или они решили побастовать, потребовать под шумок у начальства давным-давно обещанные премиальные и командировочные?

Но тишина в этот мир так и не вернулась. В барабанные перепонки въелся гул, будто ты поднес ухо к морской раковине, а она что-то начинает тебе рассказывать, и отголоски этого рассказа ты слышишь даже тогда, когда раковину давно уже выбросил, зарыл в песок или привез домой, закрыл ее в шкафу, а сам отправился на службу. Если заткнуть уши руками, эффект будет обратный. Рассказ станет звучать громче.

Завыла сирена — сродни пожарной.

— На работу пора. Выметайтесь из палатки! — громко сказал Кондратьев.

Егеря, похватав «игрушки», стали строиться возле палатки. Мягкая дверь при этом с минуту оставалась открытой. В проем выпорхнуло все тепло и весь нехитрый уют, а вместо них в палатку забрался холод. Там его и закрыли, как в ловушке. Ему долго придется в одиночестве просидеть. Несколько часов. А он-то думал поживиться. Единственное занятие, которое он сможет придумать, — это, пожалуй, заморозить недопитое кофе в кружках. Тогда получится шоколад по-татарски. Вкусно…

Артиллеристы с невозмутимым видом, как и раньше, восседали на ящиках, на пустых уже, правда, любовались на суету в лагере, улыбались чему-то.

Командир батальона расхаживал перед строем, заложив руки за спину. Ему не хватало для большего эффекта и полноты картины гаванской сигары в зубах. Ведь Россия, в отличие от глупых американцев, не вводила эмбарго на торговлю с Кубой, а поэтому любой вполне легально мог насладиться вкусом этих сигар и не портить себе легкие суррогатом, выращенным в штате Алабама или Айдахо.

— Мы придаемся в помощь «чистильщикам», — начал комбат, оглядывая ряды своих подчиненных.

Как только его взгляд касался чьего-то лица, оно сразу каменело, десантник или егерь выпрямлялся, стараясь сделаться как можно выше, разве что на мысочки не вставал. Последствия от этого взгляда были примерно такие же, как от легкого удара током, — по телу пробегала дрожь, а глаза на миг стекленели. Майор продолжал речь.

— Наши доблестные артиллеристы, — кивок в их сторону, — обстреляли село снарядами с усыпляющим газом. Там, вот уже… — он сверился с часами, — двадцать минут, как тихий час, — улыбка, пауза, — но, в отличие от пионерского лагеря, этот тихий час продлится около суток… Молчать. Слушать меня, — резко бросил он, когда ветер донес до него шепот, пронесшийся по рядам солдат, которые делились друг с другом догадкой, отчего вчера здесь маячили офицеры химических войск, — газ впитался в кровь. В воздухе он уже рассеялся и вам стал не опасен. На противогазы не поглядывайте — они вам будут не нужны. Итак, все, что будет оказывать сопротивление, — уничтожать, не раздумывая. То, что сопротивления не оказывает, — кольцевать и вытаскивать из домов на улицу. Там их будут собирать «мусорщики». С пациентами, отдыхающими в санатории, можно не церемониться. Если кому что сломаете — припоминать не буду. Все понятно?

— Так точно, господин майор, — рявкнул строй.

— Превосходно. Выдвигаемся повзводно. Обшариваем каждый дом, чтобы ни одна крыса не прошмыгнула незамеченной. Если кто уйдет — шкуру с вас спускать буду.

Спереди солдат прикрывали БТРы, а в небе опять появились вертолеты на тот случай, если кто-либо из боевиков окажется невосприимчив к воздействию усыпляющих газов и захочет поупражняться в стрельбе по движущимся мишеням. Тогда ему быстро объяснят, что занятие это вредно для здоровья.

Накануне, уже под самый вечер, когда все, за исключением часовых, готовились отправиться на покой и смотреть сны, за неимением возможности смотреть телевизор, им раздали по связке наручников, которые теперь украшали пояса, точно добытые в бою скальпы. Толком им ничего так и не объяснили, да и загодя отравленный сновидениями мозг воспринимал информацию с трудом. Сейчас же все становилось на свои места или, скорее, становилось более понятным, нежели казалось это вчера вечером. Тогда же майор раздал им оперативно отпечатанные на компьютере карты села с отметками, где, по донесениям разведки, могли находиться опорные огневые точки.

Чтобы не мешаться и не создавать сутолоку, для каждого отряда обозначили участки. Вначале вышла небольшая заминка. Радиопередача из села продолжалась. Кто-то из руководства не сразу понял, что это магнитофонная запись, и отложил на несколько минут выдвижение из лагеря, не подозревая, что радист в эти секунды сладко спит, как и Егеев, чьи призывы транслировала рация.

Идти было трудно не только из-за того, что ноги глубоко проваливались в рыхлый снег, а выдрать их обратно было так же сложно, как и из болотной трясины. Еще надо было сложить вес бронежилета, каски и оружия, и тогда получалось, что на каждого приходилось килограммов по пятнадцать дополнительного веса. Вначале он не ощущался, но с каждым шагом становился тяжелее, словно кто-то невидимый взваливал им на плечи очередной блин для штанги, или подбрасывал в карманы булыжники, или… страшно подумать, увеличивалось гравитационное притяжение Земли.

Мучиться одышкой они еще не стали, но уже подумывали о том, что если в селе все спят, то не было никакого смысла идти туда пешком. Гораздо комфортнее и быстрее проделать этот путь на бронемашинах, которые развезли бы солдат по заранее закрепленным за ними домам, прямо как такси. Слезая с брони, солдаты бы говорили: «Эй, браток, ты меня к тому дому-то привез?» «К тому, к тому, не сомневайся, — отвечал бы водитель, — и не задерживай меня. Видишь, сколько народу еще очереди ждут», — и показывал бы на бронемашину, на которой еще десяток человек.

БМПешки тащились слишком медленно, приходилось приспосабливать к ним свой шаг. Появлялось навязчивое желание — обогнать машины и побыстрее добежать до села. Может, там снег будет не таким глубоким, а то измотаешься, пока дойдешь, так, что с тебя пот будет катиться градом, точно ты только что из бани, и вся одежда пропитается им, начнет подмерзать, и ты, чего доброго, схватишь сильную простуду.

Ждали, что сейчас или очень скоро, в любую секунду, из села начнут обстрел, а пока боевики, прильнув к прицелам, выжидают, когда солдаты подойдут поближе. Даже если боевики спят, шум двигателей должен разбудить их. В отрядах растекалось нервное напряжение. Тем, кто шел в гуще строя, ничего не оставалось, как смотреть в спину своим товарищам. Оказавшись в своеобразном замкнутом мире, стиснутые со всех сторон, они находились в полном неведении, что происходит снаружи. Чтобы увидеть село, им надо было подпрыгнуть высоко вверх, но как сделать это, имея лишних пятнадцать килограммов веса? Егеря молчали, не переговаривались, боясь словами спугнуть удачу. По спинам стал стекать пот, пока не от усталости, а от нервного напряжения. Они миновали позиции артиллеристов. Те загнали в стволы очередную порцию снарядов, теперь уже обычных, а не химических. Если кто-то в селе очнется — его успокоят.

Ноги ставили осторожно, след в след, разгребали снег ногами, утаптывали его, точно создавая некое подобие защитной подушки. Если под ней окажется противопехотная мина, то подушка, может быть, чуть-чуть смягчит удар. Суеверия все это. Если рванет — так рванет, медики вряд ли соберут. Надеяться приходилось лишь на удачу, Господа Бога да его посланников, которые шли впереди бронемашин с миноискателями. Но все же, прежде чем сделать очередной шаг, и даже уже сделав его, солдаты еще миг думали, а стоит ли переносить на эту ногу всю тяжесть тела. Кто-то мог просто наступать на отпечатки гусениц и колес бронемашин, ни о чем не беспокоясь, но в этом случае всем нужно было выстроиться в две цепочки позади каждой машины.

Село почти не пострадало, только в некоторых домах потрескались стекла, точно по улицам пробежала орда хулиганов, забрасывающих окна камнями. Пожалуй, им пришлось потрудиться, выкапывая камни из снега. Руки небось замерзли и посинели. Но отчего-то орда совсем не оставила после себя следов. Впрочем, их мог засыпать снег. Село казалось необитаемым.

Солдаты теперь едва поспевали за бронемашинами. То ли водители прибавили скорость, то ли пехотинцы слишком устали. Если так пойдет и дальше, то, когда они доберутся до села, настолько измотаются, что придется устраивать привал, чтобы хоть немного передохнуть.

Вот оно… Бронемашины объехали подбитую БМП. Она не мешала продвижению колонны, и ее не нужно было оттаскивать в сторону, но смотреть на нее не хотелось. Тленом от нее не тянуло, но что-то в этой машине было неприятным, будто она, всего за полтора дня, превратилась в истлевший гроб, место которому на кладбище. Она уже начинала покрываться ржавчиной, точно и сама была подвержена тлену. Ржавчина походила на раковую опухоль. У этой машины — рак брони, который, усеяв края пробоин ржавчиной, стал поедать металл, постепенно разрастаясь. Чтобы справиться с этим недугом, надо удалить поврежденные болезнью участки, трансплантировать вместо них новую броню и новые органы, выращенные в лабораториях по клонированию, но все равно эта БМП в лучшем случае превратится в некое подобие зомби.

Она будет полуживым организмом — и это почувствует ее новый экипаж. Нет, лучше переплавить ее и не мучиться. Солдаты уже не видели, как из машины вытаскивали мертвые тела, — они к тому времени оказались зажатыми между домами, и если сейчас из окон по ним открыли бы стрельбу, то укрыться им было почти негде.

Снег слепил глаза. Надели солнцезащитные очки, став похожими на слепых, бредущих за поводырем. Это ощущение усиливалось из-за того, что тупоносый БТР напоминал ротвейлера. Он принюхался и, не уловив никаких враждебных запахов, двинулся дальше. Он сдабривал воздух сгустками выхлопных газов, щедро опрыскивая ими идущих следом солдат. Солдаты морщились, отворачивали головы, судорожно хватались за подсумки, где лежали противогазы, делали маленькие вдохи и подолгу держали в легких процеженный через стиснутые зубы воздух, расставаясь с ним с некоторым сожалением.

Начинала кружиться голова. Того и гляди, упадешь в обморок от кислородного голодания. Не позавидуешь тем, кто идет в первых рядах. Несмотря на все ухищрения, они наглотались выхлопных газов. Как назло, труба выплескивала новые их порции, делая лишь короткие передышки, в течение которых десантники и егеря судорожно, будто только что вынырнувший из глубины пловец, хватали воздух ртами, словно ели его. Заткнуть бы эту трубу шапкой или перчаткой. Становилось жалко регулировщика, который стоит на оживленном перекрестке. Он-то вынужден дышать загаженным воздухом несколько часов. Теперь понятно, почему у него редко бывает хорошее настроение, когда он останавливает очередной автомобиль.

От колонны отпочковалось несколько десантников. Часть из них окружила два крайних дома на тот случай, если кто-то из его обитателей забудет, где располагаются двери, и начнет выбираться через окна, другие подошли к калиткам. Вот один толкнул ее, но калитка оказалась запертой со двора.

Черной пустотой зияла прямоугольная глазница, чуть повыше земли. По ночам, когда ветер расшалится, в нее должно сильно поддувать. Ветер может набросать в подвал снега и сделать там некое подобие холодильника, в котором здорово хранить зимой замороженное мясо.

В этом прямоугольном проеме не хватает пулемета.

Здесь было неестественно тихо, как в могиле. Им казалось, что они вторгаются в мир мертвых, а за то, что они потревожили покойников, их ждет смерть. Соответствующее пророчество обязательно должно быть прибито к стене дома, но все как-то не показывалось на глаза. Интересно, додумались боевики развешивать на домах памятные таблички, сообщавшие, что здесь с такого-то по такое время жил знатный борец за свободу Истабана такой-то и такой-то? Скорее всего — нет. Как десантник справился с закрытой калиткой — егеря уже не видели. Они должны были осматривать следующий дом.

Кондратьев развернул корпус влево, это движение продолжила голова, взглядом он остановил егерей. Левая рука соскользнула со ствола автомата, поднялась на уровень глаз ладонью к себе, согнулась пополам, так что подушечки пальцев ударили по коже. Получаются резкие щелчки. Он манит за собой. Дом почти не виден. Его опоясывает высокий, под два с половиной метра, забор из листового железа, куски которого держатся на вкопанных в землю железобетонных столбах. Они никогда не сгниют. Быстрее железо осыплется ржавой трухой. Если они глубоко проросли в землю, то и бронемашиной их не сломаешь и не выкорчуешь. На таких обычно крепятся телеграфные столбы.

Края забора острые, будто специально по ним прошлись напильником и заточили. Захочешь посмотреть, что творится во дворе, встанешь на мыски… нет. Все равно ничего не разглядишь. Только ноги глубже провалятся в снег. Попробуешь подтянуться на руках, порежешь до крови ладони, а руки сами разогнутся от боли. По железу густо и неэкономно прошлись зеленой краской. Прямо выкупали в ней железо, точно из ведра поливали, но кое-где она уже отслоилась, вздулась пузырями, как брюки или джинсы на коленках, а местами и вовсе отвалилась, обнажив начинающий ржаветь металл. Он был мокрым, когда его красили. На тот случай, если забор не сможет остановить любопытных и те все же перемахнут через него, придумав какой-нибудь способ (приставят лестницу или еще что-нибудь), во дворе точно поджидает злая собака, спущенная с цепи, а то, что на воротах нет соответствующей надписи, так это лишь для того, чтобы собачьи клыки стали для непрошеных визитеров неприятным сюрпризом. Хорошо еще, что поверх ограды не подвесили гирлянды колючей проволоки и не подключили к ним ток, тогда уж точно за забором должен был оказаться секретный объект. По бокам изгороди не хватает только смотровых вышек с пулеметами и часовыми. Оставалось, как добрым странникам, постучаться в калитку, дождаться, когда придут хозяева и откроют ее. Не высаживать же ее гранатой.

Кондратьев сунулся к калитке, чуть не прислонившись к ней ухом, точно хотел подслушать и подсмотреть, что за ней творится. Постоял так миг и несильно толкнул калитку подошвой ботинка и — юркнул в сторону, спрятавшись за забором. Металл этот — не броня, автоматная пуля легко прошьет его. Что прячься за ним, что не прячься — все едино. Но несколько мгновений все же выиграть можно.

Калитка отворилась, не издав ни звука. Ее петли так хорошо были смазаны, что совсем онемели. Поняв, что в прятки играть не с кем, Кондратьев осторожно заглянул во двор, скользнул по нему взглядом и, не найдя ничего подозрительного, просочился внутрь, а следом по одному в ворота, прикрывая друг друга, тихо, как бестелесные тени, проскочили остальные егеря.

Все. Они остались одни в небольшом мирке, отрезанным от всего окружающего высоким забором. Но если подойти к нему, постучаться, то на этот звук могут откликнуться такие же, заключенные в соседнем мирке, десантники. Они смогут переговариваться азбукой Морзе, но лучше все же покричать. Хотелось верить, что мир этот необитаем. Но вдруг сейчас калитка захлопнется на щеколду и отовсюду начнут появляться трясущие оружием туземцы. Они нарочно притаились на время, чтобы завлечь в ловушку белых пришельцев.

Сонное местечко. Только снежок потревожен змейкой следов, оставленных здесь, судя по небольшим размерам, женскими сапожками. Справа — сарай. Но слово это не очень подходило для массивного кирпичного сооружения. Некоторые с удовольствием в нем поселились бы. Рядом еще одна пристройка, совсем маленькая, но кирпичей на нее уже не хватило и ее сделали из досок и без окошек — скорее всего, конура для очень большой собаки. Сейчас она спит, видит во сне, как гложет кости с огромными кусками мяса, а изо рта у нее капает слюна. На деревьях кое-где еще остались горстки снега, но они почти все уже облетели, как листья осенью, упали на землю и начали таять, а может, это почки начинают набухать.

Кондратьев подкрался к крыльцу, постоял, прислушиваясь, но только снег чавкал под ногами его солдат. Остальные звуки были неразличимы. Когда он стал подниматься по ступенькам, те заскрипели, предупреждая хозяев о том, что к ним кто-то идет. После такой наглой провокации, когда нервы у всех натянуты почти до точки разрыва, можно уже забрасывать дом гранатами, а потом, когда дым рассеется, успокоятся осколки, приступить к его осмотру.

«Кремень», — с гордостью думали егеря, мельком поглядывая на Кондратьева. У того и от скрипа ни один мускул на лице не дрогнул. Похоже, он вообще не услышал этот звук, отфильтровав его, как не заслуживающий внимания.

На вид ступеньки были такими новыми и крепкими, что закрадывалась мысль: «А не первая ли это их зимовка?»

Кондратьев дотронулся до бронзовой ручки, надавил на краешек рычага вниз, а когда тот поддался и зубчик, который вгрызался в косяк, отпустил его, убравшись в пасть на выдвижной челюсти, потянул ручку на себя. Дверь стала отворяться. Кондратьев отклонился, отступил на шаг. Из дома в лицо пахнуло теплом. Половичка перед входом нет. Ноги вытирать здесь не принято, а может, сразу же обувь сбрасывают, переобуваясь в чистое. В тапки там какие-нибудь. Поди найди их без хозяев.

В прихожей было темновато. Двигаться приходилось почти на ощупь, а поскольку обе руки держались за автомат, то дорогу осторожно искали носками ботинок, заботясь о том, чтобы не угодить, к примеру, в тазик, ведро или какой-нибудь столь же звонкий музыкальный предмет, так необходимый в хозяйстве. Но все они относились к категории безопасных предметов. Гораздо хуже наступить в мышеловку, которая изготовилась защищать доверенный ей кусочек хлеба, сыра или колбасную кожуру. Вдоль стены валялись какие-то тюки, такие же, что выносили из села утром его жители. Может, эти тюки были слишком тяжелые, но проверять, что в них, пока рано. Некрасиво лазить по чужим вещам.

Приходилось поглядывать себе под ноги, а то за что-нибудь зацепишься, равновесие потеряешь, грохнешься прямо на пол, при этом руки выставить вперед, чтобы смягчить удар, конечно, не успеешь, ведь они держатся за автомат и не отпустят его. Он обязательно упрется при падении в грудь и в ребра и, чего доброго, что-нибудь там сломает, да и коленкам достанется — в лучшем случае на синяки хватит, а в худшем… Возле одного из тюков сопровождавшая их поисковая собака остановилась, лизнула его, повернула морду к егерям и заскулила. Ее глаза светились в полумгле, точно на мордочку ей дважды капнули фосфорной краской. Когда она обследовала дом, уши ее трепетали, как трава, с которой играет ветер.

Кондратьев почувствовал тяжелый душный запах немытого человеческого тела. Но это не трупный запах. Если, зайдя в вагон метро, ощущаешь такой же «аромат», то начинаешь искать глазами, где же примостился бомж, чтобы не сесть рядом или неподалеку. Лучше отойти в противоположный конец вагона. Пусть там тесно, но зато воздух чище. Обычно бомж занимает угловое место и спит, прислонившись к стенке. Если в вагоне так много людей, что тебя припечатывает почти к бомжу, то, найдя источник этого тяжелого запаха, отворачиваешься в сторону, стараешься делать вдохи как можно реже, а потом, когда вагон останавливается на следующей станции, выскальзываешь на свободу.

Чем ближе Кондратьев подходил к тюку, который лизнула собака, тем отчетливее становился запах. Обыкновенный тюк. Ничем глаза его не выделили бы среди остальных. Но сознание уже стало дорисовывать детали. О Господи, так это человек. Он сидел на полу в очень неудобной позе. Если не менять положения, то кровь в теле быстро останавливается, тело немеет, и тогда даже попытки разогнуть ноги или руки будут сопровождаться резкими болями, от которых останавливается сердце. Согнутая колесом, спина упиралась в стену, голова уткнулась в колени. Лица не видно. Видна только копна всклокоченных, давным-давно немытых и нечесаных волос, так что и не скажешь теперь, какого они на самом деле цвета, светлые или темные. Рук тоже не видно — они откинуты назад.

Камуфляжная форма поистрепалась, но по ней, даже без споротых нашивок, все же можно было определить, к какому подразделению принадлежал этот человек. Новоосколовский ОМОН, три месяца назад попавший в засаду на Старой дороге. Тринадцать убитых, восемнадцать раненых, пятеро пропавших без вести. Теперь эти цифры можно чуть подправить. Сделав глубокий вздох и задержав дыхание, Кондратьев присел на корточки. Ботинок у омоновца вовсе не было. Голые грязные ступни побелели от холода. И только сейчас Кондратьев увидел, что ноги омоновца густо спеленуты куском колючей проволоки. Руки, скорее всего, тоже. Колючки въелись в кожу, и казалось, что это мутировавший вид водоросли, который может жить на суше, опоясал его, присосался и, как пиявка, пьет кровь. Она срослась с кожей. Кровь на ранах запеклась, но любое движение тревожило эти бурые, похожие на кору старого дерева, наросты, вот они и не заживали.

Кондратьев приподнял голову омоновца. Лицо у него было измученным, уставшим, глаза впали, скулы обтянула кожа. Он спал. Дыхание выбивалось с хрипом. «Судя по обвисшей форме, он весил когда-то килограммов на десять побольше, чем сейчас», — подумал Кондратьев, вставая с корточек, посмотрел на егерей.

— Топорков, Кудимов — осторожно, очень осторожно, вытащите его наружу и дождитесь санитаров, — он говорил тихо, боясь разбудить омоновца. Проволоку не снимайте. Все равно у вас это не получится. Только раны потревожите. В госпитале это сделают получше.

Грязь в раны уже наверное занесли. Хорошо еще, что они не воспалились.

Егеря закинули автоматы на спины, оттащили бывшего пленника от стены, чтобы сподручнее было брать. Топорков обхватил его подмышки, Кудимов — ноги и, немного согнувшись под тяжестью тела, поволокли омоновца короткими шажками. Их лица сияли, точно они нашли клад, но находка их была гораздо ценнее.

Санитаров видно не было. Только грузовик «мусорщиков» маячил на окраине села, готовясь принимать груз. Егеря поплелись в лагерь. Ноша их почему-то сделалась легче, хотя по всему должно быть наоборот. Главное, чтобы их не посчитали за дезертиров, которые ищут любой предлог, чтобы не участвовать в зачистке села.

Где же обитатели дома? Кондратьев стал испытывать острое желание задать им несколько вопросов, чтобы удовлетворить свое, ставшее за последние минуты очень большим, любопытство. Если они не внемлют словам, то можно прибегнуть и к другим методам убеждения. Но Кондратьев боялся, что поговорить с хозяевами не дадут. Этим приятным занятием станет заниматься кто-то другой.

Ох, думал Кондратьев, ему будет трудно сдержать своих людей, попадись им сейчас кто-нибудь из боевиков. Не совладают они со своими чувствами. Пристрелят. Потом придется отмазываться, говорить, что найденные боевики оказывали сопротивление и могли сбежать. «Но как же это — ведь они должны спать», — скажут Кондратьеву. «Должны», — подтвердят химики. Последнюю точку поставят медэксперты.

Кондратьев заглянул в первую комнату. Свет вливался в нее через незашторенное окно — его было слишком много, и все предметы казались засвеченными, а глазам после полутемной прихожей требовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть и начать что-то различать, кроме потоков света.

Центр комнаты занимал прямоугольный стол, накрытый цветастой скатертью, а на ней было разбросано несколько шоколадок «Марс», небольшая пачка чая, сахарный песок в полиэтиленовом пакете, стояли чашки на блюдцах, возле них ложечки, белый пластмассовый чайник.

— Маловато как-то, — сказал Голубев.

Собака протиснулась между ног егерей, на мгновение задержалась перед пустующей комнатой, удостоив ее лишь мимолетным взглядом. Шоколад она не любила, а мяса на столе и под столом не оказалось, так что ничего интересного для нее здесь не было. Она скользила по деревянному полу, точно по льду, коготки при этом тихо цокали — этот звук был непривычным и резал уши.

Собака гавкнула один раз. Она что-то нашла. В углу комнаты все увидели лаз в подвал.

Шерсть у собаки встала дыбом, губы подобрались в складки, обнажив оскаленные страшные зубы. Из пасти исторгалось утробное рычание. Она стояла возле открытого лаза в подвал, придавив передними лапами сколоченный из нескольких досок люк.

Из лаза высовывался боевик. На поверхности оставалась голова в вязанной черной шапочке и верхняя часть груди. На нем была байковая рубашка в сине-белую клетку, а что там внизу — не видно. Он застыл в этой позе, немного запрокинув голову набок, ноги у него подогнулись, и он обязательно упал бы, скатившись по лестнице обратно вниз в подземелье, но широко расставленные руки застряли. Он повис на руках.

Вход в подвал он заблокировал надежно, прямо как Винни-Пух, который в гостях у Кролика съел все запасы меда, раздался вширь, и теперь надо ждать целую неделю, пока он похудеет и сможет выбраться.

Но, похоже, неделя уже миновала. Егеря взяли его за руки, потянули на себя и без труда вытянули. Рубашка у боевика задралась, пятнистые мешковатые штаны чуть не сползли. Когда егеря отпустили его, он гулко треснулся головой об пол. Череп был покрепче, чем арбуз, не треснул, и боевик отделается только шишкой. Большой шишкой.

— Поосторожнее вы, — сказал Кондратьев, едва сдерживая желание пихнуть боевика ногой под бок.

Боевик лежал на животе. Носком ботинка его пошевелил Голубев, но боевик никак на это не отреагировал. Голубев отстегнул от пояса наручники, защелкнул их на запястьях боевика, скорчил гримасу.

— С почином, — сказал Кондратьев, — на свежий воздух его. Пусть на улице немного поваляется. Не простудится. Смотри, какой лохматый.

У боевика была длинная борода, а волосы покрывали его живот, спину и грудь.

— Точно, этот на морозе спать сможет. Шерсти как на собаке, — сказал Голубев.

— А вот собачку мою не трожь, — вставил слово «чистильщик» Коля, — ей такие сравнения могут не понравиться.

— Не буду, не буду. Извини, — заторопился Голубев. — Надо взять его за ноги и протащить по полу. Пусть бородой все здесь подметет. На полу пыли много скопилось. О чистоте в доме несколько дней никто не беспокоился. И такой способ транспортировки — самый удобный. Ну а то, что он, — Голубев кивнул на боевика, — пересчитает лбом пороги и ступеньки, так это не беда. Может, умнее станет. Ньютон вот придумал свои законы, только когда ему яблоко на голову свалилось. Доказал этим, что получать шишки — полезно.

— Жестокий какой. Но я полностью с тобой согласен, — сказал Кондратьев, — бери его и тащи на улицу, а мы здесь дальше поищем. Привыкайте к тяжелой физической нагрузке. Смены не будет, и все село чистить — нам.

Тем временем собака подобралась поближе к лазу, встала на самом его краешке и заглянула внутрь, продолжая тихо рычать. Эхо чуть усилило этот звук, вернуло его обратно, отразив от дна и стенок. Получалось, что из подвала в унисон ей вторит другая собака, а может, их там несколько.

Голубев справился с искушением и взял боевика за руку, схватить за вторую он попросил Евсеева, но нести боевика их не смог бы заставить даже министр обороны, появись он сейчас на пороге комнаты в ореоле лучей. Они волокли боевика, причем с такими прискорбными выражениями на лицах, точно их сослали на Волгу подработать бурлаками, а это им совсем не по душе. На полу получалось у них действительно плохо, но по ступенькам коленки боевика спустились быстро, прямо как подпрыгивающий мячик. Стук, стук.

Они вытащили его за ворота, оставили здесь беспризорного, авось подберут добрые люди, приголубят и согреют, а в наручниках он, даже если и очухается раньше времени, все равно далеко не уползет. Да и по следу найдут. А ждать ему недолго. До него на улице лежало только трое. В кузов к «мусорщикам» поместится и побольше.

— Ботинки у него хорошие. Армейские. Американские. НАТОвцы в таких ходят, сказал Голубев.

— Думаешь, эти тоже хотели вступить? — усмехнулся напарник.

— Не исключаю. Туда теперь каждая шушера лезет. Но у этих были бы проблемы. Тому, кто привык стрелять из «калашникова», тяжело будет перейти на другой вид автомата. Им же М-21 дадут. Похуже «калаша» он будет. Гораздо хуже, — задумчиво протянул Голубев.

Судя по началу, они здесь соберут богатый урожай. Глядишь, в закромах родины, то есть в следственных изоляторах, и места на всех не найдется, и тогда под хранилище боевиков срочно придется переоборудовать какое-то здание. Но что с этим урожаем делать? Излишки за границу не продашь. Вот лишняя головная боль снабженцам. Все равно большинство из боевиков под амнистию попадет. Что зря на них казенные продукты переводить. Федеральный бюджет — не резиновый, на лорда Дрода — непредвиденные затраты. Ему-то что — съездил на экскурсию, вернется на остров, речь подготовит, в Страсбурге перед европейскими коллегами ее зачитает, а потом с чувством выполненного долга отправится в Индию — тигров отстреливать, а ведь не задумывается, что из-за него нескольким тысячам человек может не хватить каши. На пленных придется экономить. Опять же, цены на мировом рынке на нефть падают…

— Руки бы помыть, — сказал Голубев.

— Ага, хорошо бы, — ответил ему Евсеев.

Они были скоплением суеверий. Знали ведь, что проказа прикосновением не передается, но, поди отыщи смельчака, который прокаженного захочет потрогать. А вот чем заболеет тот, кто коснулся боевика? Что там за вирусы у него? Того и гляди, забьются сейчас в истерике, начнут требовать отделения Поволжья от России или что-нибудь в этом роде.

Попозже помоют. Вздохнув, егеря побрели в дом.

Дом основательный, стены толстые и крепкие, кирпичи пригнаны друг к друг с любовью, швы между ними ровные. Сразу видно, что строили его опытные каменщики, а так как местные жители навыками такими не отличались, то, вероятно, здесь широко применялся рабский труд. Прямо как при возведении египетских пирамид. Но здесь рабов, времени и материалов в тысячи раз меньше, чем у фараонов, вот и сооружение вышло менее величественное, а по правде — совсем не величественное. Если бомбардировщик уронит случайно одну из своих игрушек на дом, то останется вместо него большая землянка — места хватит и для соседей. Бомб ронять никто не станет, а вот из гранатомета, пожалуй, только окна высадишь да штукатурку осыплешь. Боевики могли чувствовать себя здесь почти в безопасности, вообразив, что они находятся на форпосте исламского мира, который подвергся набегу неверных…

Умная собачка лезть в подвал не хотела. Она, конечно, умела спускаться и подниматься по лестнице. Нельзя сказать, что получалось это у нее лучше всего остального, но на тренировках в учебном центре собаководства ее так вымуштровали, что от прежней неуклюжести у нее не осталось и следа.

— Ну что ты тут нашла?

Кондратьев вытащил фонарик, зажег его, вмиг став похожим на рыцаря-джедай, у которого в руках оказалась секретная разработка — лазерная дубинка. О том, насколько это страшное оружие лучше обычного меча, лучше и не задумываться.

Луч скользнул по полу, ворвался в подвал, раздвинул темноту, прижал к стенкам, стал ее гонять, как собака кошку в запертой комнате — из угла в угол и обратно по этому обмазанному со всех сторон цементом бункеру с гранями 4 х 3 х 2,5 метра. Но это примерно.

Луч натыкался на склад больших, объемом не меньше десяти литров, синеватых прозрачных фляг. Почти все были заполнены. Фляги были без маркировок, но и без них понятно, что хранилась там вода. Куда столько водки?

Пол устилали полосатые матрацы. Луч находил то собранные раскладушки, прислоненные к стенам, то распростертое на матрацах тело боевика, то еще одно такое же тело, но забившееся в угол. Камикадзе прямо какие-то. Камикадзе — дальтоники, потому что повязки они носили не красные, а зеленые, да еще понаписали на них какую-то абракадабру, которую никто из егерей понять не мог. Интересно, когда очнутся в кутузке, харакири попробуют себе сделать? Вилкой, например.

В дальней стене подвала зиял небольшой круглый лаз. Пролезть в него можно было только на четвереньках. С равной вероятностью лаз этот мог вывести в параллельный мир или в подвал соседнего дома. Может, использовали его для тайных свиданий, когда муж соседки отлучался по делам и она оставалась совсем одна в пустом и страшном доме. Надо же ее как-то успокоить, сказать, чтобы она не боялась, а соседи, если увидят, поймут все не так и мужу, когда тот вернется, обо всем наябедничают…

— Бригада грузчиков с задачей справилась бы лучшее, — сказал Голубев, — дэнэг за работу давай. Да?

— Грузчики не подойдут. Груз — хрупкий. Неаккуратно поставил, задел за что-нибудь и все — сломал, — возразил Луцкий.

— Наоборот. У нас такой груз, что он восстановиться может. А если дверцу покарябаешь у шкафа или ножку у стула сломаешь — все, кранты. Как раньше уже не сделаешь.

— Разговаривать позже будешь. Теперь ты опытный — марш в подвал, сказал Кондратьев.

— И за что мне такое наказание, Господи, чем я тебя прогневил?

— Эк ты меня. Голубев — в уме ли ты? Какой я тебе Господи. Глаза протри. А наказал я тебя за то, что рот не закрываешь. Молчание — золото.

— Я не хочу золота, я хочу в отпуск.

Голубев, спускаясь по ступенькам, погружался в подвал, точно тонул, точно его засасывало. Вот пол скрыл его ноги, добрался до груди, до горла и, наконец, накрыл с головой. На сколько у него хватит дыхания?

— Все предусмотрели, — удивился Голубев, — про биотуалеты только забыли. По малой и большой нужде на улицу через лаз, наверное, ходили, влажные стены подвала немного искажали его голос.

Следом за ним в подвал нырнул Евсеев. Собачка подбадривала их повизгиванием.

— С этими-то что делать. Может, разбудить? — кричал Голубев из подвала. — Тащить тогда не надо будет. Сами доковыляют.

— Не проснутся они. Даже если на ухо орать будешь, что вставать пора, петушок давно пропел, все равно не проснутся, — сказал Луцкий.

— М-да? А если потормошить хорошенько?

— Ага, ущипнуть, еще скажи, — съязвил Кондратьев.

— Горячий утюг на животик?

— Ого. Где ты горячий утюг здесь возьмешь?

— Найду.

— Откуда у тебя познания такие, следопыт? Рэкетирством, что ли, раньше промышлял?

— Фильмы нужные смотрел.

— Тогда все понятно. Не отвлекайся. Спящих мы потом заберем. Лаз осматривай.

— Понял.

Голубев привел в боевое состояние собственную лазерную дубинку и стал сражаться с темнотой, пробуя изгнать ее из лаза. Бесполезно. Прогонишь ее из одного места, а она тут же появится в другом.

Кряхтя, он опустился на коленки, заглянул в лаз, втянув голову в плечи, будто из лаза кто-то мог ударить его по макушке и он, уже предчувствуя этот удар, стал отбиваться, фехтуя лазерной дубинкой. На него пахнуло сыростью и холодом. На стенках лаза скопилась влага. Луч фонаря метров через пять уперся в полукруглую стену, в которую, были вживлены металлические скобы.

— Здесь запасной выход на поверхность, — громко сказал Голубев. — В этом подвале и бомбежку пересидеть можно. Если дом рухнет, завалит люк, то через этот ход выберешься. Можно проверить?

— Проверь, — согласился капитан, — только аккуратно. Может, там подарки для нас приготовили.

Полз Голубев, опираясь на колени и левую руку, а в правой держал автомат, старясь не задеть им за стену, так что теперь он походил на хромую, с трудом ковыляющую собаку. Фонарик он зажал в зубах. Изо рта у него теперь, точно у дракона, изливался огонь, освещая лаз. Хромой дракон. Брюки на коленках мгновенно промокли. Ткань неприятно облепила кожу. Холод от камней стал передаваться телу гораздо быстрее. Голубев почувствовал, что начинает коченеть, и старался согреться, усиленно работая руками и ногами.

Он уперся рукой в железную скобу, обхватил ее ладонью, подергал, проверяя, насколько крепко засела в стене, а потом, когда понял, что не сможет ее расшевелить, с удовольствием разогнулся в полный рост, перебирая ладонями по скобам, как пальцами по клавишам. Между скобами было сантиметров по тридцать пять.

Сверху лаз закрывал металлический люк, который используют в канализационных или водопроводных коллекторах. Видимо, позаимствовали его на складе, где хранилось оборудование коммунальных служб, или просто утащили с улицы.

Осмотрев люк, Голубев убедился, что тот не зацементирован. Радистка в «Семнадцати мгновениях весны» могла открыть такой люк головой. У нее была очень сильная шея. Ну да — советские времена. Железные люди. Нынешнее племя — не то. Голубев, упершись спиной в стену лаза, а руками — в люк, долго пыхтел, мышцы напрягал, прежде чем сумел немного сдвинуть крышку.

Сквозь щель в лаз посыпались комья снега и потоки света, а от свежего воздуха закружилась голова. Снег припорошил форму, еще больше ее намочив. Свет ожег глаза. Голубев несколько секунд усиленно моргал, пока засвеченный мир не стал принимать прежних очертаний.

Не дай Бог, скоба не выдержит и проломится. Падать — не высоко, но кому понравится перспектива пересчитать зубами и ребрами оставшиеся скобы и проверить, насколько пол жесткий.

Дальше дело пошло побыстрее. Снег слетел с люка, и тот стал гораздо легче. Голубев приноровился к нему и теперь, как штангист, вкладывал все силы в короткие, но эффективные рывки. Полностью люк егерь так и не отодвинул, но уже мог протиснуться в образовавшийся проход, не опасаясь, что застрянет в нем.

Как он и предполагал, лаз выходил на поверхность в саду.

Отряхнувшись от снега (к счастью, лаз был чистым и грязь почти не налипла на форму), Голубев пошел в дом. То-то будут удивлены остальные егеря, когда увидят, что он входит в дверь. Подумают еще, что он, как Копперфильд, может перемещаться в пространстве и выбираться из закрытого ящика или шкафа, а как только выдастся свободная минута, станут упрашивать его продемонстрировать свои чудесные способности. Надо что-то придумать, чтобы не разочаровывать их.

В дверях он столкнулся с Евсеевым и Луцким, которые деловито волокли очередного окольцованного боевика, прижался боком к стене, словно на него надвигался паровоз.

— Халявщик ты, Леня, — бросил Евсеев.

— Я не Леня, а Саша, и не халявщик я, а партнер, — сориентировался Голубев, процитировав крепко засевший в памяти рекламный слоган своего «близкофамильца», который несколько лет назад был так популярен, что не сходил с телевизионных экранов.

Но земная слава быстротечна. Вскоре, появись он на улице, не позаботившись хоть немного изменить внешность, разгневанные телезрители отметелили бы его, не тратя времени на преамбулу к драке в виде банальной ссоры, плавно переходящей во взаимные оскорбления.

— Может, хочешь меня заменить? — спросил Луцкий, остановившись и переведя дух.

— Лучше я тебя морально поддержу. Кстати, вы на браслетах пометки оставили? А то очнется, убежит и найдут его где-нибудь в Африке. Как же тогда местным зоологам определить — откуда он прибыл?

— Не доедет он до Африки. А если и убежит, то недалеко. Там и без пометок на браслетах поймут, что за птица.

— Утешил. Благодарю. Ну, Бог в помощь.

Остро ощущалась нехватка рабочих рук.

Голубев все-таки налетел на ведро, случайно поддев его ногой, и оно, завертевшись, повалилось, гулко покатилось по полу, постукивая по доскам изогнутой дугой ручкой. Толстый носок ботинка самортизировал этот удар, и пальцы его почти не почувствовали. Голубев испытал даже некоторое удовольствие, точно футболист, долго не выходивший на поле из-за травмы или по другой какой-то причине, но наконец-то надел бутсы и ударил по мячу.

Этот звук перекрыл звуки выстрелов. Они раздавались где-то на другой оконечности села, доходили до егерей совсем обессиленными, а разобрать их удалось только тогда, когда ведро затихло.

— Под ноги смотри. Да? — последнее слово прозвучало с кавказским акцентом.

— Проверено. Мин нет.

— Противопехотных, а на слонов — не знаю. Что там?

— Стреляют. Откуда я знаю, что там.

Егеря прислушались. Два «калашника» очередями опоражнивали свои рожки. Это продолжалось еще несколько секунд, потом все затихло, видимо рожки опустели. «Калаш», если непрерывно жать на курок, отличается звериным аппетитом и патроны щелкает быстрее, чем белочка орешки.

Стрельба не возобновлялась, хотя прошло уже так много времени, что заменить использованный рожок смог бы и школьник, который впервые увидел, придя на урок НВП, и теперь, под неусыпным оком отставного офицера среднего звена, изучает конструкцию автомата.

— Чует мое сердце, что у кого-то не выдержали нервы и он препоручил боевика заботам похоронной команды. Без труповозки не обойтись, — сказал Голубев.

— Откуда знаешь? — спросил Кондратьев.

— Я же сказал, сердце чует.

Они немного расслабились, вели себя вальяжно, точно оказались не на зачистке села, где находилось сейчас сотен пять боевиков, а пошли, к примеру, по грибы, нехотя переговариваясь, раздвигая палочкой кустики и травинки, потому что нагибаться каждый раз лень, пинают ногами цветные листья, которые можно принять за гриб, иногда все же наклоняются, кидают в лукошко белый, подосиновик или подберезовик. Меньшим они утруждать себя не будут. Но сколько раз случалось, что в селе, которое чистили каждый день на протяжении недели, как проклятые ассенизаторы, вдруг появлялся какой-то сумасшедший, стрелявший из автомата по всему живому, что носит военную форму. Происходит это так неожиданно, что, пока вскидываешь свой автомат, чтобы вступить в эту игру, сумасшедший куда-то исчезает, прячется и поди найди его. Хорошо, если у него руки дрожали и ни в кого он не попал. Никто не знает, из какой норы он появился, точно осенью отрыл себе берлогу, где и спал в ней до зимы, а снег ее так занес, что и не найти без бульдозера. Но когда снег стал таять, этот сумасшедший проснулся.

За забором, прямо напротив дома, остановилась машина. Мотор водитель не выключил. Послышалась человеческая речь, но говорили на непонятном языке, будто сюда занесло миротворцев из очень экзотической страны. Зулусленда или Брунея. Но ближайшие миротворцы стояли в Грузии и заехать сюда никак не могли, потому что через границу их никто не пропустил бы.

Кондратьев посмотрел в окно. За забором мог спрятаться любой грузовик, разве что кому-то вздумается загнать сюда дальнобойщика и лишь тогда над забором высунется верхняя часть фургона или железнодорожного контейнера.

— Поспешите, ребята, — подбодрил Кондратьев егерей, тащивших последнего из найденных боевиков, — не успеете, подберут «мусорщики» возле нашего дома тех двоих и к следующему дому поедут. А этого только на обратном пути заберут. А может, и не заберут. Может, у них уже тогда кузов будет переполнен. Тогда его возьмут только в следующем рейсе. Замерзнет ведь. Вы же за грузовиком гоняться не станете?

— Не-е-е, не станем, — протянули дуэтом егеря и посмотрели на боевика. — Н-е-е-е, — опять запели они, — этот не замерзнет. А на снегу спать — полезно. Организм закаляется, и шерсть становится шелковистее.

— Точно. Он вообще без одежды обходиться может, — поддакнул Голубев.

— С чего ты взял?

— Неандертальцы обходились только набедренной повязкой, а этот по развитию от них недалеко ушел.

— Вот только охотится он не с каменным топором, а с автоматом.

— О, если бы неандерталец нашел склад боеприпасов, он тоже бы через какое-то время разобрался, что к чему, и на мамонта ходил бы с автоматом.

Мотор заурчал сильнее, натужно сдвигая машину с места, к которому она успела уже прирасти шинами. Колеса сделали несколько оборотов вхолостую, размалывая снег, прежде чем машина тронулась, — получилось это с небольшим рывком.

— Вы опоздали, — констатировал Кондратьев, наблюдая, как над забором встает грязное облачко выхлопных газов.

— Опоздали, — согласно кивнули егеря, они тоже смотрели на облачко. Есть предложение — оставить боевика в доме, в тепле дождаться возвращения «мусорщиков», а пока осмотреть дом получше.

— Отклоняется.

— Может, объявить прения?

— Боевика тащите за ворота, потом будете дом осматривать. Выполнять приказ!

— Есть, господин капитан, — егеря сказали это в ритме стихов Владимира Маяковского, чеканно, как дружно шагающие демонстранты. Вот только руки их были заняты, и чтобы отдать честь, им пришлось бы бросить боевика. Они сделать это не додумались, а лишь попытались выпрямить спины, но поза, которую они смогли принять, была далека от стойки «смирно», и так приветствовать своего командира мог разве что больной артритом.

Изредка, и обычно в самую неподходящую минуту, просыпающиеся в егерях интеллектуальные способности могли свести с ума кого угодно, и, чтобы не угодить в психушку после очередного разговора с подчиненными, Кондратьеву приходилось пропускать слова мимо ушей и стараться побыстрее прекратить разговор властным распоряжением — некий эквивалент тому, что говорит спикер, когда у депутата отключается микрофон: «Вы исчерпали регламент». Но реплика: «Исполнять приказ» — более действенна.

Егеря приняли шарить по углам, открывать шкафы, простукивать пол, потому что трех автоматов, которые они нашли при спящих боевиках, было маловато. Поворошишь тюки, поищешь среди банок с вареньем, консервов да пакетов с крупами (а запасов здесь хватило бы на всю зиму) и найдешь то пистолет ТТ, заботливо завернутый в промасленную тряпочку, то коробку с патронами или «лимонками». Все это добро егеря несли в центр большой комнаты и складывали там на пол. Гора постепенно росла. Прибавился еще один автомат, а потом еще один — они лежали в шкафах вместе с одеждой, и наконец Голубев, приподняв одну из досок пола, извлек из неглубокого тайника пулемет с прицепленным к нему полным магазином, дотащил до оружейной свалки, поставил на ножки чуть в стороне, как наиболее ценный экспонат выставки. Оружие, хоть и было оно чужое, опускали на пол осторожно и аккуратно. Руки как-то не поворачивались грохнуть что-то небрежно об пол. Оружие прибывало с такой скоростью, что Кондратьев стал побаиваться — еще несколько минут работы в таком же темпе — и, чтобы перетащить вес находки на улицу, где их заберут соответствующие службы, придется делать, как минимум, две ходки. По сусекам они поскребли. На колобок не набрали, но на то, чтобы оснастить отделение, — хватит. Что же будет, когда они подметут в амбаре?

Никто не поверит, что все это хозяйство принадлежало только трем боевикам. Может, их на самом деле было побольше? Просто остальные отправились в гости в соседний дом, а там их сморил сон?

— Солидно приготовились, — сказал Голубев.

— Да, если бы не химики, нас бы здесь встречали с музыкой, — протянул Луцкий.

Опять пришло время подсчетов. В селе триста домов. Не меньше. Если не в каждом из них, а через один или два, сидело по три боевика, сытых, хорошо вооруженных, в подвалах, оборудованных всем необходимым для долгого зимовья и долгой обороны, где можно пережить все, за исключением близкого атомного взрыва, о Боже — ни летчики, ни артиллеристы не выбили бы из этих берлог такую ораву. Сравняй с землей село — все равно всех боевиков не изведешь. Они забились бы поглубже, переждали обстрел, а потом опять выбрались бы на поверхность. И без допросов понятно, что собрались они драться за каждый дом, отступать только в редких случаях, а жизни свои они уже давно заложили тем, кто их нанимал, так что терять им было абсолютно нечего.

Из экзотического снаряжения им попался колумбийский нож с зазубренным, как пила, лезвием и полой металлической рукояткой, куда вмещались всяческие мелкие безделушки вроде иголки, клубка ниток, но носить их все же было удобнее в небольшой сумочке, чем в рукоятке ножа. Из-за этого у него был отвратительный баланс и нужно было потратить уйму времени, чтобы научиться более менее сносно его метать. Может, в приграничных джунглях он и считался вещью незаменимой, но здесь его присутствие объяснялось лишь суеверным поклонением боевиков разного рода колюще-режущими предметами. Позор, если под рукой не окажется ничего, чем можно перерезать горло пленнику. Зубами тогда придется рвать.

Егеря чувствовали себя не в своей тарелке, не свою работу они выполняли и не умели они ее делать.

— Голубев, посмотри в сарае. Пора закругляться. Так мы до вечера не управимся, — сказал Кондратьев.

Окажись замок чуть побольше, Голубев не стал бы колотить его прикладом. Жалко. Не замок, а приклад, конечно. Стрелять по дужке и вовсе глупо. Это только в боевиках, сценарии к которым обычно пишут люди, знакомые с оружием чисто теоретически, замок можно открыть, стрельнув по нему разок-другой. Перебить дужку труда, конечно, не составляет, вот только при этом придется уворачиваться от рикошетов, вертеться, как блоха на сковородке, а лучше где-нибудь спрятаться и стрелять по замку из укрытия, точно это вражеская огневая точка, которую надо непременно подавить. Если кто-то увидит такой цирк, то подумает, что у стрелка от переутомления случилось легкое помутнение рассудка и что разумнее — побыстрее изолировать его от общества, чтобы он не наделал никаких глупостей.

Дужки замка были тонкими. Голубев примерился, легонько стукнул замок прикладом, точно колол грецкий орех и боялся размозжить его сердцевину всмятку. Дужка переломилась. Казалось, что у замка отпала нижняя челюсть и он ее никак не закроет.

Голубев оставил автомат в левой руке, а правой быстро вывернул изуродованный замок из петлиц, отбросил его сторону, так чтобы он не мешался под ногами, снял железную полоску засова и распахнул ворота.

— Так, так, — причмокнул он, увидев «Ленд Крузер» в таком превосходном состоянии, будто стоял тот не в сарае, а в дорогом автосалоне.

Между дверями автомобиля и стенками сарая расстояние было очень маленьким. Чтобы протиснуться, Голубеву пришлось повернуться боком и идти приставными шажками. Странно, что, загоняя в сарай, машину совсем не поцарапали. Обычно местные жители ювелирной ездой не отличались, что стало даже поводом для многих анекдотов.

Голубев встал на подножку, заглянул внутрь салона, еще раз причмокнул от увиденного. Кожаные кресла, на «торпеде» вставки из полированного дерева, система для прослушивания компакт-дисков, мини-холодильник, может, и мини-бар был, и уж окончательно его добил деревянный руль. Откладывай — и хоть всю жизнь — честно заработанные денежки, хватит их разве что на этот руль. Он служил атрибутом богатства и роскошной жизни. Раздобыв такой руль и поставив его хоть на «Жигули», все равно в глазах истабанцев приобретешь солидность. Подобные вывихи Голубев здесь встречал, и это напоминало ему дореволюционных старателей, которые, намыв немного золотишка, спешили купить портянки из бархата и похвастаться приобретением перед завсегдатаями пивных и чайных.

«Может, отломать в качестве сувенира?» — усмехнулся Голубев.

— Что ты там копаешься? Хороший сарай, — следующая фраза объясняла, к чему относится это определение, — угнать хочешь?

Егеря выбрались из дома и теперь шли к калитке. Впереди, помахивая хвостиком, бежал волкодав — уменьшить его раза в три, вполне имел бы добродушный вид.

— Злые вы. Уйду я от вас. Здесь жить останусь, — отмахнулся Голубев.

— Ну, как знаешь. Домов здесь много. Все не бедные. Может, чего еще найдем, а то ты прямо на первое попавшееся бросаешься, — сказал «чистильщик» Коля.

— Лучше не бывает. Эта колымага всех «лендроверов» из Африки вытеснила.

— Здесь «лендроверов» отродясь не было. Все УАЗы — их-то вытеснить не трудно. Ты в Африке и то, что в турпоездке был?

— Почти.

— И где?

— В Конго.

— Ну, как? Загорел, за негра стали принимать?

— Нет. Для этого надо целый день загорать. Как раз обуглишься, как головешка, а я немного загорал. Покраснел только. На индейца стал похож.

— Весь в делах был. Понятно. Никак с миротворцами?

— С ними. Сам был миротворцем. Но там было проще, чем здесь. Гораздо проще.

— Чуковский-то правильно писал про Африку?

— Что детям туда не надо ходить гулять? В Африке акулы, гориллы, крокодилы? Не совсем, но долго рассказывать. Ладно, черти, дайте полюбоваться хоть немного. Я на такой и не накоплю.

— Валяй, любуйся. Потом догонишь. Брось ты его, что это за жизнь — на запчасти только работать будешь. Все равно что больной, который на лекарства все деньги тратит, — сказал Луцкий.

— Точно. «Жигули» лучше или «Лада» там какая-нибудь. Дешево и сердито, — подтвердил Кондратьев.

— То-то мы все такие сердитые, — сказал Евсеев, — это у Голубева «Мерс». Он должен быть добрым.

Ему что-то хотели возразить, но на этом разговор закончился.

Голубев постоял еще секунд десять, но, услышав, как отворилась калитка, вздохнув, закрыл ворота — они скрипели, повесил засов — он вошел в пазы с лязгом, поискал в снегу замок и нашел его по маленькой лунке, запустил в нее руки, поморщился от холода, нащупав пальцами холодный металл, вытащил нехитрый улов, запихнул дужку в петлицу, опять вздохнул еще грустнее, посмотрел на закрытые ворота, точно мог видеть через железо, и побрел за егерями.

За оградой сиротливо лежал боевик, напоминавший подвыпившего гуляку. Он после вечеринки шел домой, но не нашел его, устал и решил прилечь отдохнуть на снег. Тот был мягким, как перина, а то, что он холодный, гуляка так и не почувствовал — кровь у него в жилах кипела от спиртного, выходила жаром через поры в коже, и он мог растопить любой сугроб. Он лежал между двух полос, оставленных колесами грузовика.

— Вы чего его посредине улицы бросили? А если кто задавит? — сказал Кондратьев.

— Не-е-е. Не посредине. Не раздавят. Видно его так далеко, а если бы с краю дороги положили, то издалека не увидишь. Грузовик «мусорщиков» — не трамвай, объедет, — возразил Евсеев.

— Разговорчики. Перетащите к ограде. Пусть не мешает движению транспорта.

— Есть, — сказал за всех Голубев.

— Наш им чем-то не понравился, — удивился Евсеев, посмотрев вслед машине «мусорщиков». — Не пойму, не тяжелый вроде. Летные качества у него ничем не хуже, чем у других, — егерь кивнул в сторону грузовика.

Грузовик отъехал метров на тридцать вперед. Его команда забрасывала в кузов спящих боевиков. Сколько там их уже было — не понятно.

— Ну пусть отдохнет пока еще. Какой наш следующий дом? — спросил Евсеев.

— Не торопись, — сказал ему Кондратьев.

Оставить без присмотра боевика они могли, но найденное оружие — нет. Пришлось ждать, пока не приедет автомобиль и не заберет и то и другое. В зачистке много было бюрократических моментов. Столкнувшись с ними, егеря демонстративно воротили нос, подшучивали над «мусорщиками» или «оружейниками», выслушивали ответные колкости, придумывали на ходу достойные ответы. Не дай Бог, достойно начнут отвечать боевики…

Глава 6

Ночь набросилась на этот мир, как всегда, неожиданно. Серая пелена сгустилась во мглу, точно кто-то варил в котле зелье, вначале сюда просачивался только пар, а теперь пролилось и все варево, которое обожгло глаза, и они стали плохо различать очертания домов. Так, видели что-то непонятное, бесформенное. Дома ли? Может, варево разъело их?

«Мусорщики» грузили новых пленных уже с раздражением. Работы оказалось гораздо больше, чем они полагали. Конца ей не видно. «Ну, вот еще один», — недовольно ворчали, забрасывая в кузов тело боевика. Им лучше, чтобы он оказался мертвым. Тогда его можно перепоручить другим службам. Но им не везло. Все были еще живы.

Егеря устали, передвигались с трудом, как старики, точно все они завязли в прозрачной жиже. Надо торопиться. Чувствовалось, что жижа густеет. Но все их движения кто-то, кто правит на небесах и курирует состояние дел на земле, воспроизводил с приличным замедлением. Сонные мухи. Место им в янтаре. Пусть время застынет.

Бронежилеты оттягивали плечи. Еще немного — и вся кожа, вместе с венами и мышцами, сползет вниз, отделившись от костей.

Егеря шли гуськом друг за другом, уже не переговариваясь и не подшучивая, прямо как роботы. Ноги их нестерпимо гудели в суставах, точно кто-то подбросил в эти сочленения песок и теперь, чтобы боль ушла, надо этот песок вымыть, а суставы смазать маслом. Кровь пульсировала где-то возле виска, там проходила какая-то очень важная вена. Она привязывала голову ко всему остальному телу. Когда она натягивалась, казалось, что ноша становится слишком тяжелой для нее и она может порваться. О, голову тогда унесет, как воздушный шар, от которого оторвалась гондола, а тело упадет на землю и затихнет.

Часто они натыкались на группки таких же уставших, измученных, грязных и потерянных солдат. Они слонялись по селу, точно что-то потеряли здесь, но еще надеялись найти, несмотря на темноту. Беда в том, что они забыли, что им нужно. Кондратьев пробовал считать, сколько их, но скоро сбился, когда ему показалось, что одну из групп он уже встречал и теперь столкнулся с ней снова. Это навело его на мысль, что и прежде он посчитал некоторых дважды, а может, и трижды…

Мозг устал, воспринимал реальность с небольшим запозданием, прямо как у динозавров. Рефлексы проявлялись быстрее. Мозг не успевал их обработать. Все это могло привести к тому, что, завидев очередную группу вооруженных людей, не раздумывая начнешь по ним стрелять…

У Кондратьева смешались в голове дома, где он побывал, и если вначале он, посмотрев на пленного боевика, мог тут же ответить, где его нашел, то теперь их лица слились в одно, будто это были клоны или близнецы.

В снегу валялись люди, будто село поразила какая-то эпидемия, несчастные из последних сил покинули свои отравленные болезнью дома, чтобы умереть на улице. Сил не осталось даже на то, чтобы спросить, кто они. Язык во рту не ворочался. Порвалась какая-то нитка, связывающая его с мозгом.

Кондратьев удивлялся тому, что село так быстро стало производить впечатление заброшенного, неуютного. Точно такое же ощущение бывает, когда идешь по комнате, из которой вывезли всю мебель и ободрали обои. Звук шагов гулко отлетает от голых стен. Они играют этими звуками, как теннисными мячиками. Отбивают их обратно. Если все оставить как есть, кирпичи, на которые завод-изготовитель давал многолетнюю гарантию, скоро начнут рассыпаться. Сами собой прогниют крыши и обвалятся вниз, а потом разрушение пойдет быстрее, и даже не заметишь, как в селе останутся одни развалины, точно обглоданные червями не погребенные кости на месте кровопролитного сражения. Все зарастет труднопроходимыми зарослями. Природа старается побыстрее залечить раны, которые наносит ей человек. Легче будет построить новые дома, чем восстанавливать старые…

Люди сюда вернутся, но жизнь вряд ли потечет по прежнему руслу. Мир изменился. Надолго ли?

Первых пленных обработали быстро, узнали о численности отряда, его намерениях, вооружении и основных опорных пунктах в селе. Для оперативного получения этой информации, похоже, применялись запрещенные международной конвенцией методы. Речь шла, конечно, не о пытках, а о некоторых препаратах, которые развязывают язык так, что он не может остановиться даже тогда, когда тебя уже никто не хочет слушать, и чтобы унять неугомонный язык, заклеивает рот скотчем, а себе затыкает уши руками.

«Мусорщики» считали пленных уже сотнями. Каждый из них держал в голове какую-то цифру, которая, по его мнению, отражала количество плененных в селе боевиков. Но оказывалось, что все они разные и, видимо, все на поверку окажутся неверными. Впору было заключать пари и делать ставки.

Кондратьев видел уже достаточно домов, чтобы понять — боевики подготовились основательно. Будто заблаговременно, когда федеральные власти еще и не думали подавлять мятеж, знали, что когда-нибудь им придется здесь сражаться. Если не с войсками, так с другими отрядами за передел сфер влияния, потому что, как только исчезает внешний враг, вскоре отыскивается внутренний, а те, кто раньше считались закадычными друзьями, перегрызут друг другу горло или будут стрелять в спину. Чтобы этого не произошло, надо всегда иметь внешнего врага, а если его нет — придется найти.

Конечно, село это — не линия Маннергейма или Мажино и не Зееловские высоты. Но операция по его захвату классическими методами, с применением авиации и артиллерии, вполне заслуживала включения в специализированные учебники, потому что прежде на этой войне федеральным войскам лишь однажды приходилось сталкиваться со столь хорошо продуманной обороной, но то была местная столица.

Чем же думали те, кто зачищал это село три недели назад?

Голову хуже зубной боли или соседа, вздумавшего просверлить в крепкой стене дырку, свербила мысль, что зачистку надо закончить как можно быстрее. Вдруг снотворное перестанет действовать, боевики начнут приходить в себя. Мозги-то у них вряд ли сразу заработают, но руки точно потянутся к оружию, и тогда им уже не успеешь втолковать, что поступают они неправильно, и вместо того, чтобы хватать автомат и кричать «Аллах акбар», нажимая на курок, надо поднять руки вверх и громко сказать: «Сдаюсь. Мы не виноваты». В последнем случае они отделаются подзатыльниками, а в первом будет… о-е-ей, решето от них будет.

«Зачистить быстрее». Только эта мысль все еще приводила ноги в движение, но даже она слабела, словно в топке заканчивался уголь, пар в котлах остывал и машина начинала останавливаться.

Что же еще придумать, чтобы опять разогреть котлы?

Отряды, вошедшие в село, негласно соревновались между собой. Игра называлась: «Кто первым отыщет Егеева». Но пока победителя не было.

Проверить все дома они так и не успели. Впрочем, с самого начала нужно было готовиться к такому результату, и все же они надеялись на лучший исход, что к вечеру вернутся в казармы, хоть и без ног, а может, на всех четырех, но с ощущением, что все закончилось и завтра можно отдохнуть немного, а теперь ноги действительно отваливались, но ближайшую ночь им придется провести в этом селе. Возвращаться на исходные позиции смысла не было. Того и гляди, завтра придется повторно зачищать дома, которые накануне они уже проверили. Но, может, химики обстреляют село повторно? Тогда есть смысл уйти отсюда на время этих успокоительных процедур.

Они надели инфракрасные очки. Стали кошками, которые могут видеть в темноте.

Кондратьев остановился, замер. Какие-то тени промелькнули впереди отряда и растворились в темноте, точно это души мертвых, которым до живых не было никакого дела. Он прислушался. По селу гулял ветер. Ночь — это его время, и никому отдавать его он не собирался. Похолодало. У егерей начинало сводить челюсти, зубы клацали, как у голодных, замерзших зверей. Днем они наспех перекусили консервами и галетами. Давились едой. Как удавы судорожно заглатывали большие, плохо прожеванные куски пищи. Пусть желудок разделается с ними. Может, этим он будет занят подольше. Они закидали желудок галетами, кусками рыбы и мяса, все равно, что укрепленную огневую точку гранатами.

— Все понятно, — после продолжительной паузы, во время которой егеря тоже остановились и поглядывали то на своего командира, то по сторонам, сказал Кондратьев, — все. Алле капут. Располагаемся на ночлег. Дальнейший сбор урожая переносится на завтра. Кому какой дом больше нравится?

— Слава Богу, — простонал Голубев, — еще немного, и вам пришлось бы тащить меня на руках.

— Обойдешься, — первую реплику Голубева Кондратьев на сей раз проигнорировал. — Оставили бы тебя в снежке на улице. Глядишь — «мусорщики» и подобрали бы.

— Не-ет, у них распоряжение собирать только боевиков. Я к их клиентам не отношусь.

— Так что же они, такие нехристи, что оставили бы тебя замерзать на морозе? — удивился Евсеев.

— Злыдень ты бессердечный. Вот когда тебе за длинный язык выбьют все зубы, вставную челюсть я доставать тебе не буду.

— Если ты про еду намекаешь, что жевать без зубов не смогу, ха, так я предпочитаю протертую пищу. Как у космонавтов в полете. С детства мечтал космонавтом стать, так хоть за едой себя им почувствую.

— Это только половина ощущения. Для полноты тебя надо повыше поднять на вертолете и выбросить за борт. И парашют чтоб ты подольше не раскрывал. Только в затяжном свободном полете ты почувствуешь себя космонавтом. Поверь мне — ощущение захватывающее, но не очень приятное. Я так падал.

— Ой, а кто не падал-то, герой, — в разговор вступил молчаливый «чистильщик». — Я вот тоже так же, только не из спортивного интереса и о космосе тогда думал меньше всего. Нет, подожди, думал, потому что, если бы не раскрылся парашют, точно на небеса бы отправился в виде бестелесного духа. А парашют, собака, у меня раскрылся почти над землей, грохнулся бы так, что кости не собрали, но повезло. Куполом зацепился за дерево и над ущельем повис, а внизу бой шел. Болтаюсь, как кукла, а в ущелье духи засели и решили помочь мне, несколько раз обстреляли. Пришлось мертвым прикинуться.

— И как? Стропы не оборвались? Они на слонов не рассчитаны, — спросил Голубев.

— Как, как? Удачно. Я даже подумал, что во мне умирает великий актер. Надо увольняться из рядов вооруженных сил и в театральное училище подаваться.

— Не, не стоит. Актерский хлеб тяжелый. Слушай, но ведь ты из тюбиков-то не ел во время полета, — сказал Топорков.

— Нет, конечно.

— Ну, вот видишь. Совсем ты меня не понял. Минутку внимания, Голубев поднял указательный палец, призывая собеседника к молчанию и останавливая его как раз в тот момент, когда он хотел изречь очередную реплику: — Я считаю, что в новый дом забираться не стоит.

— Это и так понятно, — сказал Кондратьев и подытожил: — Вернемся в предыдущий. Там тепло и уютно, и ушли мы от него недалеко, надеюсь, что его никто еще не занял.

Перво-наперво егеря потянулись за пачками сигарет, извлекая их из карманов дрожащими пальцами, как у наркоманов, добравшихся до очередной дозы, запихивали сигареты в рот, нервно прикуривали, а потом блаженно потягивались, расслаблялись. Разве что не мурлыкали от удовольствия. Табачный дым стал щекотать ноздри. Он был одновременно едким и ароматным. У Кондратьева заболела голова, когда он его вдохнул. Но эта боль быстро прошла, иначе ему пришлось бы накричать на своих подчиненных и либо запретить им курить, либо отправить их опять на улицу.

— Весь дом провоняете, — проворчал он.

— Ничего, мы утром дверь открытой оставим. Все и проветрится, сказал Голубев.

— А ночью?

Голубев почесал затылок.

— Ночью — окно.

— Замерзнем, умник.

— Не замерзнем. Все равно в одежде спать будем. А без приоткрытого окна будет даже жарко и душно. Не переживай, командир. Боишься опять закурить?

Кондратьев оставил этот вопрос без ответа. Язык ворочался с трудом, а все слова так жутко коверкал, словно во рту не хватает нескольких зубов и надо отправляться к стоматологу.

Егеря разложили на столе сухой паек: консервы, хлеб, пакетики джема. Существенно разнообразить ужин можно было бы, использовав запасы, хранящиеся в доме. Но кашу готовить никто не вызвался бы, да и не мародеры они. Лучше слушать, как урчит голодный желудок, чем бросать тень на честь российского воинства.

— Вот что меня поразило, — задумчиво сказал Голубев, уставившись куда-то в стену, точно там висела видимая только ему картина, — я ни в одном доме детских игрушек не видел. У них же дети есть. Много детей. Как же они без игрушек обходятся? Так нельзя.

— Мальчишки гильзами пустыми играют, а девчонки… — Не знаю, может, тоже гильзами пустыми, — задумчиво протянул Луцкий.

— И я вот не знаю, что из них получится. Все-таки ребенок учиться должен. Сказки читать про Красную Шапочку и серого волка, трех поросят, Винни-Пуха, а они не знают, кто это. Знают, кто такой Егеев, а писать и читать не умеют. Плохо это.

— Мятежники в школах только Коран преподавали. Ну это все исправимо. Учителя-то тут еще остались, кто нормальные предметы преподавать умеет. Все еще восстановится, — Луцкий верил и одновременно не верил в то, что сказал, потому что не знал, сколько времени на это уйдет.

Подачу электроэнергии в село отключили, как только выяснилось, что в него вошли боевики. Теперь из-за этого возникли определенные неудобства. Во-первых, было темно, во-вторых, все продукты в холодильниках попортятся, лучше их съесть побыстрее.

Они разожгли керосиновую лампу, которую заприметили еще во время зачистки, водрузили ее посредине стола, окружив нехитрой едой.

Глаза быстро привыкли к полутьме. Они смотрели на маленький огонек. От него исходило тепло, согревавшее душу. Егеря протянули к огоньку руки, будто бы гадали на блюдце с кофейной гущей. Становилось приятно и спокойно. Непонятно, чего хотелось больше: есть или спать. Глаза слипались. Кондратьев стал массировать пальцами веки. Если в комнате было бы чуть потемнее, он уже провалился бы в сон и никакая сила не смогла бы вернуть его в реальность, даже сочный, истекающий жиром, поджаренный поросенок и уж тем более не консервы, которыми он питался уже не первый день и вскоре не сможет смотреть на них без рвотных рефлексов.

— Бога ради, прошу, не курите здесь, — опомнился «чистильщик», собака нюх потеряет.

— Ты бы ее лучше на улице оставил, — сказал кто-то.

Собака оскалилась, уставилась в полумглу, откуда донесся голос недоброжелателя. Перспектива оказаться вне дома ей совсем не нравилась.

— Сам лучше на улицу сходи, — сказал «чистильщик», защищая своего любимца.

Но более веским аргументом того, что предложение это было неуместно, служили собачьи клыки. Курильщики — Топорков, Кудимов и Евсеев — тушить сигареты не стали, но с мест своих повставали и без лишних разговоров и споров поплелись на улицу.

«Чистильщик» тем временем скинул с плеч рюкзак, поставил его между ног и развязал тесемки. Рюкзак был большим, словно «чистильщик» носил с собой все свои пожитки. К нему подошел пес, уселся рядом, уставился преданными глазами сперва на «чистильщика», а затем на мешок.

— Проголодался? — «чистильщик» погладил собаку по холке.

Пес замахал хвостом, нервно перебрал лапами, приник к полу, а потом опять выпрямился. Он сорвался бы с места, стал бы бегать вокруг «чистильщика», но в комнате было для этого слишком мало места.

— Чувствуется, что ты хороший хозяин, — сказал Голубев, — хороший хозяин скотинку на мороз не выгонит.

Пес заворчал.

— Глупый, какая это тебе скотинка. Песик поумнее некоторых людей.

Голубев уж было хотел спросить, кого это «чистильщик» имеет в виду, но не успел.

— Морозов ты тоже, похоже, настоящих не видел. Настоящий мороз — это когда сколько б ни кутался в одежды, сколько бы свитеров, тулупов на себя ни надевал, все равно кожу отморозишь. Она сойдет, как шкурка со змеи.

— А если внутренне согреться?

— Только этим и спасаешься.

— Где ж ты так мучился?

— Да есть места. Сибирь, Казахстан, Монголия. Все в определенное время года. Это из ближайших. Про Северный полюс — я и не говорю. Там совсем плохо. Но очень это далеко.

— Неужели и там был?

— Нет, на Северном полюсе не был. Рассказывали мне. Когда в Монголии мерз. В степи. Без укрытия. Думал, хуже не бывает. Мне доказывали, что бывает. Но ведь пока сам не проверишь — не поверишь. Я не проверял. Не получалось как-то.

— Неужели хотел бы?

— Конечно.

Говоря это, он, порывшись в рюкзаке, извлек из него небольшой бумажный мешочек, весом этак килограмма два-два с половиной, взял за верх, встряхнул, а потом открыл и, запустив туда руку, вытащил горсть каких-то коричневых камешков, очень напоминающих затвердевшие лошадиные фекалии, по-другому — конский каштан. На раскрытой ладони он протянул камешки собаке. Она слизнула несколько камешков, стала ими с удовольствием хрустеть, быстро размалывая зубами.

Все внимательно наблюдали за тем, что делает «чистильщик».

— Я думал, что твой пес — на подножном корму. Не знал, что таскаешь с собой для него еду. Тяжело это. Лишний груз, — сказал Луцкий.

— Это я на подножном корму могу, а песик должен хорошо питаться, чтобы нюх у него не пропал, — «чистильщик» сжал пальцы, придавил ими камешки, один из них остался между указательным и большим пальцами. Он поднес камешек к губам, — очень они питательные, типа арахиса соленого. Пива бы еще, — с этими словами он отправил камешек в рот, захрустел им так же громко, как хрустела собака. Они жевали в унисон.

Собака посмотрела на хозяина и стала работать челюстями быстрее, словно испугалась, что «чистильщик» съест все камешки и ей больше ничего не достанется. «Чистильщик» улыбнулся, положил оставшиеся в его руке камешки на пол, добавил к ним еще пару горстей из пакета.

— Кто-нибудь хочет попробовать? — он обвел взглядом егерей.

— Не-е-е-е, — протянули они.

До этого времени егеря с интересом смотрели на «чистильщика», но только он предложил им разделить собачий ужин, как они принялись вскрывать банки с тушенкой.

— Я приверженец традиционной кухни. Экспериментирую редко, — сказал Голубев.

— Зря, — сказал «чистильщик», — много теряешь. Ну, вам виднее, — он закрыл пакет, убрал его в рюкзак, улыбнулся хитро, — Мне тоже тушенка нравится больше.

— На, — Голубев протянул «чистильщику» только что открытую банку. Из нее аппетитно пахло, — говяжья.

— Спасибо, у меня своя есть.

Тушенка была вязкой, вкус ее потерялся, прилип к стенкам жестянки, казалось, что жуешь кусок резины, который от времени уже и резиной перестал пахнуть, весь сгнил и только из-за этого зубы могли его рвать и пережевывать. Тушенка проваливалась в желудок тяжелыми кусками, на губах таял жир, покрывая их равномерной прозрачной пленкой, противной, как нефть. Она приклеивалась к губам. Язык не мог ее слизнуть. В таком виде тушенка вполне могла служить доказательством расхожей легенды, будто на нее пошло мясо из стратегических запасов Советского Союза, провалявшееся на складах в холодильниках не один десяток лет. Коровки паслись на полях родины во времена поклонения кукурузе и Карибского кризиса. Западные репортеры оценили бы эту банку на вес золота. Есть ее содержимое, конечно, не стали бы, а отдали бы на исследования.

— Тоска, — протянул Голубев, — я испытываю острый информационный голод. Телевизор не работает. Радио — тоже. Каменный век. Похоже, просто голод он уже заглушил, но сидеть без дела было выше его сил. В школе его постоянно выгоняли из класса за то, что не мог сидеть смирно и внимательно слушать учителя, постоянно вертелся, сбивал преподавателя с мысли и мешал своим одноклассникам.

— Могу рацию дать послушать, — сказал Луцкий.

— Что там? Егеев все вещает?

— Нет. В радиоэфире — тишина.

— Что же ты мне предлагаешь ее слушать?

— Чтобы ты угомонился.

— Вот что, Голубев, — сказал Кондратьев, — я чувствую, что ты совсем не устал. Отправляйся дежурить. Сменишься через два часа. Смотри — не усни.

— Я ночная птица. Сова.

— Дятел ты, а не сова, но уговорил, с утра дам тебе отоспаться.

Вернулись курильщики, в дверях столкнулись с Голубевым, но спрашивать его, куда он идет, не стали, посчитав, видимо, что он тоже решил покурить.

От такого ужина удовольствия мало. Но пару недель назад было похуже. Стояли такие морозы, от которых тушенка превращалась в банке в лед, ее приходилось откалывать по кусочкам, перекатывать их во рту языком, пока они не оттают.

— Пойду поищу чайник. Хоть чай согреем. Газ-то здесь есть? — сказал Топорков.

— Хоть они и злостные неплательщики, но от газовой трубы их вроде не отключали. Только от электроэнергии. Да и то лишь вчера. Ха… Мне кажется, я видел чайник в коридоре, — предположил Кудимов.

— Нет. Я точно помню, что он на полке, здесь в комнате. Посвети мне лучше, а то я тут все в темноте перебью, — не согласился Топорков.

— Может, это другой чайник?

— Какая разница?

— Точно, никакой.

Тонкий луч света заскользил по стене. Он натыкался на тарелки, чашки, сковородки и, наконец, среди посуды, отыскал чайник, замер на нем, как луч прожектора, который нашел цель и теперь не выпустит ее, даже если она попытается скрыться.

Вставать с места было лень.

— Вот он, — в голосе Кудимова было столько радости, точно он на клад наткнулся.

— Вижу. Воды нет. Придется на улицу идти. Снег собирать, — сказал Топорков. Он уже не приходил в восторг от своей идеи насчет чая.

— Нужно было Голубева позвать. Не подумали, — посоветовал Луцкий.

— Теперь он при деле. На посту, — бросил Кудимов.

Топорков тем временем стал, принюхиваясь, вертеть ручки у газовой плиты, подносить зажженную спичку к конфоркам, проверяя, из какой пойдет газ. Когда одна из конфорок подала признаки жизни и вокруг нее заплясали слабенькие, синеватые, как недокормленный цыпленок, тщедушные огоньки, он издал радостный крик.

— Смотри, не подорви нас. Осторожнее с газом, — заорал Луцкий.

— Черт, надо было тушенку здесь разогревать. Повкуснее стала бы… огонь еле горит. Так чайник до утра не нагреем, — подхватил Евсеев.

— На завтрак хоть горяченького попьем, — сказал Топорков.

— Ты чего предлагаешь оставить чайник на плите, а самим спать завалиться? Вода вся за ночь выкипит, чайник расплавится. Пожар начнется, не унимался Луцкий.

— Слушай, может, тогда без чая обойдемся? Мороки с ним. Я засну, не дождусь, — быстро сдался Кудимов.

— Я, похоже, тоже. Глаза слипаются. Но без горячего плохо. Неуютно, согласился Евсеев.

— Неуютно. Справимся напоследок, как остальные разместились? спросил Луцкий.

— Угу. Спят все. Разбудим — припомнят, — предположил Топорков.

— Рискнем, — у Луцкого был голос заговорщика, и он выжидающе посмотрел на Кондратьева.

Тот кивнул в ответ.

Вряд ли кто-то припал к своим рациям и слушает их, как когда-то по ночам, спрятавшись под подушкой, чтобы не подслушали соседи, мучающиеся от бессонницы за тонкой перегородкой, ловили вражьи голоса. Все отходят ко сну под аккомпанемент урчащих желудков, а сказок и колыбельных на ночь не ждут.

Кондратьев взял в руки микрофон, поднес его к губам, а потом, после небольшой паузы, улыбнувшись, произнес:

— Всем, кто меня слышит, — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — как эхо, вернувшееся через несколько секунд, отозвалось в его ушах несколькими голосами.

То ли они раздались в других домах, то ли это сказали его егеря, то ли капитан за эти слова принял пульсацию крови в барабанных перепонках. Он отнял микрофон от губ.

— Надеюсь, что следующую ночь мы проведем в нашей палатке. Но все же не стоит зря переводить керосин, — сказал Кондратьев.

— Ага, — кто ответил ему, капитан не понял.

Топорков выключил газ, потом покрутил что-то в керосинке, фитиль стал проваливаться внутрь, и огню уже негде было танцевать. Он затих. Мир мгновенно исчез. Несколько секунд глаза привыкали к темноте. В комнате сразу стало неуютно, точно огонь в керосинке оберегал от злых духов, которые бродили возле дома и боялись из-за света пробраться внутрь, но теперь их ничто не останавливало.

Главное, чтобы никто не захрапел. Нет ничего хуже, чем пробовать заснуть, когда кто-то рядом храпит. Даже при артиллерийской стрельбе засыпаешь быстрее, чем при храпе.

Кондратьев сидел на кровати, согнувшись в три погибели, и развязывал шнурки на ботинках. В районе поясницы что-то покалывало. Он опасался, что разогнуться уже не сможет. Тогда придется просто завалиться на бок и проспать, свернувшись калачиком. Может, к утру все пройдет.

В темноте развязывание узлов на промокших набухших шнурках стало какой-то непосильной задачей. Кондратьев уже в какой раз думал, что сумел справиться с ней, но шнурки по-прежнему надежно стискивали ботинки. Кондратьев стал корить себя за то, что не развязал их, когда горела керосинка, но тогда он о них не вспомнил, а теперь… не зажигать же ее снова.

Видимо, спать придется в ботинках. Эта мысль ему не нравилась. Но вовсе не из-за того, что он боялся испачкать простыни и одеяла грязью, налипшей на подошвы. Нет. Ноги в ботинках за ночь не только не отдохнут, а устанут еще больше. К утру они превратятся в некое подобие протезов. Ходить на них станет крайне неудобно.

Он остался последним. Остальные уже, закутавшись в одеяла, спрятались от темноты и смотрели сны, а он все продолжал бесплодные попытки снять ботинки.

Шнурки раскисли, узлы перетянулись еще сильнее, чтобы поддеть их, надо отрастить небольшие когти, но на это уйдет дней пять. Лучше разрезать шнурки — способ-то давно проверенный. В историю вошел. Кондратьев тихо матерился.

Внезапно раскрылась входная дверь. Она отворилась резко, одним рывком, стукнулась о шкаф, в котором недовольно загремела посуда, задребезжала, точно оказалась в вагоне поезда, покачивающегося на поворотах и рельсовых стыках. Дверь, оттолкнувшись от шкафа, пошла обратно так же быстро, но в проеме уже кто-то возник и остановил ее рукой.

В комнате было так темно, что даже силуэт вошедшего угадывался с трудом. Он представлял из себя сгусток темноты. Еще более темной, чем темнота в комнате. Он мог оказаться кем угодно. Не только человеком. Но это должен был быть Голубев, по каким-то причинам покинувший свой пост.

«Что ты так шумишь. Разбудишь всех», — хотел сказать Кондратьев, но язык его устал, ворочаться во рту не хотел, и ему понадобилось какое-то время, чтобы растормошить его, раскрыть рот и… в общем, он опоздал и вошедший оказался более расторопным.

Кондратьев сообразил, что говорит тот не по-русски и легко догадался, кто это.

«Неужели он Голубева так тихо уложил, что мы этого и не услышали?», — подумал капитан. Но тогда боевик вряд ли стал бы произносить монолог на пороге комнаты. Отворив дверь, он бросил бы гранату, а потом снова закрыл ее, чтобы не мешать обитателям комнаты смотреть сны. Уже вечные сны.

Установилось временное равновесие. Оно было очень зыбким и неустойчивым, как и любая нестабильная система. Егеря просыпались. К вошедшему, на что-то натыкаясь в темноте, бросилась собака. Она не успевала.

Не дождавшись ответа, вошедший замолчал, видимо, света, который лился из расшторенного окна, ему хватило, чтобы заподозрить неладное. Он попятился назад, одновременно передернув затвор автомата, стал его поднимать, но очень медленно, и тут в комнату ворвался Голубев. Он налетел на боевика, как машина на столб. Тот не устоял на месте, сделал несколько шагов вперед, чтобы удержаться на ногах. Голова его нагнулась, корпус завалился вперед, точно он хотел кого-то боднуть и одновременно, скорее по инерции, не успев остановить палец, он нажал на курок. Но дуло автомата было направлено вниз. Пули уходили в пол прямо перед ногами истабанца. Из дула вырывалась огненная струя, как из ракетной дюзы, немного приподнимала автомат, но только вверх, а не в сторону. Мощность огненной струи была слишком мала, чтобы поднять автомат в космос. Боевик наступил на оставленные пулями дырки в полу. Он точно хотел поймать одну из пуль. Но он не успевал — пули впивались в пол чуть раньше. Он заболел белой горячкой. Ему чудились копошащиеся возле ног тараканы и крысы. Автоматной очередью он расчищал себе дорогу. Наконец автомат опал. Из дюзы перестал бить огонь. Но топливо в ней все еще не закончилось.

От удара у Голубева выбило весь воздух из легких, их стенки склеились. Он прыгнул боевику на спину, но не рассчитал прыжок и достал его только руками, а не повис у него на спине, как задумывал. Боевик не успел распрямиться. Получив еще один удар в спину, он в полусогнутом состоянии оказался в центре комнаты, наткнулся на стол. Угол по касательной скользнул его по щеке, потом врезался в плечо и остановил боевика окончательно. Он точно наткнулся на скалу. Его даже немного отбросило назад. Стол сдвинулся, пустой чайник упал, загремел, покатившись по полу. Крышка от него отлетела. Боевик застонал, стал разворачиваться через левое плечо, еще не зная, что почти идеально подставляет под кулак Голубева свою скулу. Удар был страшным и даже более опытных и стойких бойцов отправил бы в долгий нокаут, заставив валяться на ринге не только необходимые для полной победы десять секунд, а гораздо дольше. Он не очнулся бы и в раздевалке, а лишь в больнице, когда у него перед носом помашут ваткой, смоченной в нашатырном спирте. Но говорить он не смог бы, только мычать от боли, пока ему не введут еще и обезболивающее, потому что скула у него оказалась переломана.

Боевик не успел вскрикнуть. Что-то в нем булькнуло, а чуть раньше треснула скула, как ломающееся сухое дерево, капли слюны, перемешавшиеся с кровью, слетели с губ — прямо в лицо Кондратьева. Тот отшатнулся, но лишь когда почувствовал, как что-то липкое, теплое, до тошноты неприятное попало ему на нос и щеки. Он стряхнул эту гадость ладонью до того, как она успела затечь ему в рот.

Боевик рухнул на пол, совсем не сгруппировавшись, как стоял, точно все его тело поразил ревматизм, и он не мог двинуть ни руками, ни ногами. Он окаменел, поэтому звук от падения был очень громким, от него затрясло пол и посуду на полках. Казалось, проломятся доски пола и боевик провалится в подвал. Он ударился об пол лбом с тем звуком, который издает разбивающийся перезрелый арбуз, когда падает на асфальт. От такого удара мог треснуть череп, а мозги разлететься во все стороны, как шрапнель, будто голова превратилась в разрывной снаряд и могла поранить осколками всех, кто был в комнате. Дух-то уж точно должен был вылететь, вернее, он должен был остаться на том месте, где находился боевик до удара Голубева. Где-то неподалеку от стола. Боевик придавил грудью автомат, впившийся ему в ребра прикладом. Ребра могли тоже сломаться.

Боксерский поединок в темноте выглядел не очень эффектно. Он слишком мало продолжался, чтобы едва очнувшиеся от сна егеря могли что-то понять.

— У, гад, — проговорил Голубев, осматривая лежавшего без движения боевика.

Тот хрипло дышал. Егерь встряхивал кисть. Он переусердствовал, отбил костяшки пальцев и понимал, что таким ударом мог отправить соперника не то что в нокаут, но и на тот свет. Боевика, скалясь, обнюхивала собака.

— Ты часом не убил его? — спросил Кондратьев.

— Нет. Сотрясение.

— М-да, чистая победа. На первых же секундах боя, хоть вы и в разных весовых категориях. Он тебя килограммов на пятнадцать потяжелее. Молодец, одобрительно сказал Кондратьев, — как ты его, паршивец, проглядел? Он мог из нас отбивных понаделать. Заснул, что ли, на посту?

— Не спал я, сам не знаю — откуда он взялся. Прошмыгнул мимо и в дом. Может, из подвала выбрался или переход между домами подземный есть. Не знаю, но я не спал.

— Подвал-то мы проверили. Переходов подземных между домами не нашли. Ладно. Расслабься, — остановил Кондратьев егеря, который опять хотел оправдываться. — Может, он в сугробе задремал, а мы его в темноте и не увидели. Но тебе повезло. Похоже, сперва он принял нас за своих. В темноте, знаешь, это не трудно. Повезло. Иначе тебе всю оставшуюся жизнь пришлось бы мучиться от мысли, что из-за тебя погибли несколько славных ребят. Так что можешь расцеловать его. Какой камень он снял с твоей души, что в обстановке не успел разобраться. Но ты не должен был его сюда пропускать.

— Ну ладно тебе, командир. Я же сказал, что осознал свою ошибку.

— Ты этого не говорил.

— Да как же? Вот только что и сказал.

— Хорошо. А вмазал ты ему красиво.

— Испугался.

— Испугался? Неужели? Тебя надо выставить на полковые соревнования по боксу, а то у нас, ты же знаешь, со спортивными достижениями плоховато. Начальство ругается, а тебя на них не затащишь. Нехорошо.

Тем временем егеря повскакивали со своих мест, подошли к боевику, перевернули его на спину, отобрали автомат, отложили в сторону, предварительно отстегнув ручку и проверив, сколько в ней патронов.

— Ну что там? — поинтересовался Кондратьев.

— Честно, на нас всех еще хватило бы по три раза, — сказал Евсеев.

— Продолжайте, продолжайте, — одобрил капитан.

В карманах у боевика нашлось еще две «лимонки», нож и два запасных автоматных рожка, скрепленных между собой скотчем. Голубев заломил руки боевика назад, застегнул на его запястьях наручники и снова положил на живот. Из такого положения очень трудно встать, быстро это не получится.

— Документы, — сказал Голубев, протягивая капитану маленькое удостоверение.

— Посвети мне.

Кондратьев развернул книжечку в темно-бурой обложке. Как и следовало ожидать, все надписи в ней были сделаны на непонятном языке. Впору приглашать шифровальщиков. Егеря могли прочитать только отдельные слова. На вклеенной в книжечку фотографии боевик на себя не походил, точно книжечку эту он у кого-то одолжил для солидности, а сам был перекати-полем — без имени, документов и положения в обществе, пусть даже преступном. Автомат же можно и на улице найти или на тайник случайно набрести.

Чтобы разобраться в этих кабалистических надписях, даже имея перед глазами сравнительные тексты, перероешь массу справочников и словарей. Тарабарщина какая-то.

Но Кондратьев уже встречал такие книжечки. Каждый полевой командир штамповал для своих подчиненных похожие документы. Это были своеобразные индульгенции — отпущение всех грехов — и прошлых, и будущих. Вот только полевой командир не был облачен в священный сан и прав отпускать грехи не имел, а поэтому такие книжечки за пределами отряда ценились не выше, чем, скажем, членский билет «Общества книголюбов» или «Любителей природы». Правда, это позволяло боевику совать под нос книжечку какому-нибудь старейшине, кричать, что он является борцом за свободу Истабана, и требовать у сельчан еду, деньги и прочее, что придет ему на ум. При этом все считали бы его проходимцем, но попробуй откажи. У него автомат. Он может кого угодно объявить врагом народа и пособником русских. В военное время этот приговор без суда и следствия предполагает смертную казнь. Ее тут же можно и привести в исполнение, даже отводить на окраину села не станут. Расстреляют прямо перед домом или в доме. Начнешь сопротивляться, отнимешь у одинокого боевика автомат, выгонишь, чтобы напрасно не тревожил мирных сельчан и не отрывал от пахоты или сбора урожая, в зависимости от времени года, так он обиду затаит, вернется в отряд, нажалуется своему командиру, а тому, чтобы лицо не потерять перед подчиненными, которых он обязался защищать, пока они ему служат, придется волей-неволей идти вместе с отрядом в село и учить тамошних непослушных жителей, как надо гостей принимать. Лучше сразу боевика такого убить, труп вывезти подальше от села, бросить его в лесу или закопать, чтобы никто не нашел. Людей много пропадает. Никто его и не хватится.

Профессиональные художники дизайн таких книжечек не разрабатывали. Обычно в оформлении преобладал зеленый цвет. Собрав внушительную коллекцию этих любительских произведений художников-примитивистов, федералы могли быстро определить, к какому отряду принадлежит пойманный боевик. Чтобы сойти за мирного жителя, надо было избавляться и от автомата и от книжечки. Автомат-то потом можно купить, а вот как книжечку восстановить? Придешь обратно в отряд, объявят трусом и расстреляют. Тем, кто свои книжечки сжег, одна дорога — в другой отряд наниматься, благо их в Истабане было много. До недавнего времени. Теперь не очень.

— Пусть до утра отдохнет. Думаю, он нам не помешает, — сказал Кондратьев.

— Лучше его «мусорщикам» отдать, — бросил пробный камень Голубев.

— «Мусорщики» поди за целый день тоже как умаялись. Валяются сейчас без задних ног и отдыхают, а ты хочешь их поднять и сплавить собранный урожай. Совсем о других не думаешь… хочешь, чтобы они на работе надорвались.

— Может, на улицу?

— Замерзнет до утра. Дежурному опять же отвлекаться на него не стоит.

— С ним, конечно, неприятно. Но, может, в прихожую тогда, а? Вынесем в прихожую? — спросил Голубев.

— Я вынесу, — сказал «чистильщик», — и подежурю пока. Не усну я теперь. Этот гад весь сон перебил.

— Не знал я, что ты такой впечатлительный. Иди, — сказал Кондратьев. — Ой, подожди, — спохватился он, — посвети-ка мне еще.

— Что там такое? Что-то в документах не так?

— Как тебе сказать, в документах-то, по их меркам, все в порядке. Он из отряда Егеева. Я скоро экспертом стану. Смогу рассказывать о таких книжечках долго и самозабвенно, как, к примеру, филателист о марках.

Говоря это, Кондратьев подтянул к себе ногу, наконец-то ухватился за шнурок, вцепился в него, потянул, почувствовал, что узел поддается, развязывается, с блаженством скинул один ботинок. Тот глухо шлепнулся на пол. Эхо удара поглотили стены. Егеря могли бы опять повскакивать с лежанок, подумав, что завалился еще один гость, но обошлось. Он проделал точно такую же операцию с другой ногой, стал круговыми движениями разминать ступню. Но свет ему уже был не нужен.

— Фонарь-то погаси, — сказал капитан, закрыв глаза, откинулся на кровати и тихо добавил, — хорошо.

Книжечку он положил в нагрудный карман. Если лежать на левом боку, то она будет немного мешать, но он любил спать на правом или на спине, а таких книжечек он собрал сегодня больше десяти. Кондратьев стал вспоминать точную цифру, дошел до тринадцати, но дальше не продвинулся, заснул. Об одной книжечке он забыл. Приди к нему сон чуть попозже, он обязательно о ней вспомнил бы, но фотографии в них были почти одинаковыми. Бородатые боевики походили один на другого, как братья-близнецы, как негры в представлении белого человека и как белые в представлении негра. Если не жить долго среди совсем чужого народа, все его представители кажутся на одно лицо. Тексты в книжечках тоже казались идентичными, даже там, куда должны вписываться имена боевиков, были одинаковые буквы. Может, Кондратьев ошибался. Егеев, чтобы не тратить время на напрасный труд, мог приказать сделать несколько сотен абсолютно одинаковых книжечек, с абсолютно одинаковыми фотографиями. О, а если это его фотография? Тогда это кое-что объясняет…

Глава 7

Под утро боевик проснулся и возомнил себя петухом, взобравшимся на забор, откуда он должен возвестить всему миру, что встает солнце. Он закричал и перебудил всех егерей. Они вскакивали с лежанок, не понимая, что происходит.

Горстью зерна его не угомонишь. Пришлось прибегать к более радикальным мерам. После них петух годится разве что в суп, а боевик впал в апатичное состояние.

Сон не возвращался. Десантники не выспались и были злы на весь этот мир.

Чем ближе они подбирались к центру села, тем постройки становились старше, точно они проходили эпоху за эпохой, как в машине времени, медленно погружаясь в прошлое, и если на окраинах села их могли обстрелять из автоматов, то стоило им миновать несколько десятков домов, как самое опасное, что могло здесь ожидать, — это охотник, вооруженный фитильным ружьем, а чуть дальше и вовсе самым современным инструментом убийства станет лук и копье. Они вскрывали слой за слоем, но не при помощи кисточки. Археологи отдали бы за то, чтобы оказаться в этом селе, несколько лет своей жизни. Беда заключалась в том, что здесь приходилось идти ва-банк. Несколькими годами жизни не отделаешься. Половинчатые ставки не принимались. Либо отдашь все, либо ничего. Но правила игры диктовали федералы…

За следующим поворотом обязательно должны возникнуть стены древней крепости, сложенной из огромных, грубо обработанных камней, которые стаскивали сюда со всей округи рабы. Но крепости не было. Вместо нее осталась пустота. Точно крепость исчезла, стала невидимой. По очертаниям пустой площади, зажатой со всех сторон домиками, можно было понять, где она стояла. Домики окружали ее как камни, которые когда-то принесла сюда сошедшая с гор лавина. Она натолкнулась на невидимый силовой барьер, обошла площадь стороной, ушла дальше вниз, на равнину, а чтобы утащить следом за собой и эти домики, у нее уже не было сил. Она оставила их здесь.

Получалось, что егерям не хватило всего часа, чтобы завершить зачистку села. Будь световой день подольше, они успели бы проверить все дома до захода солнца.

Площадь подпирало каменное здание с вкраплениями мрамора, главным образом пошедшего на облицовку парадного входа и колонн. Здесь раньше размещались районные власти. Здание обветшало. Его не ремонтировали лет пятнадцать, и когда-то белые, почти как только что выпавший снег, стены стали серыми, грязными, как испачканные сугробы, которые вскоре должны растаять. Когда солнце припечет, здание начнет оплывать, рушиться и стечет грязными бурлящими потоками в водостоки. Но они тоже давно не ремонтировались, не чистились. Они забиты прошлогодней сгнившей листвой. Когда здание начнет таять, все улицы села окажутся залитыми водой, так что из дома не выберешься без лодки, прямо как в Венеции. Это село станет Венецией на день-другой…

В центре площади возвышался пустующий гранитный постамент. На нем еще осталась почти не тронутая временем и людьми табличка: «Владимир Ильич Ленин». В этом селе он никогда не бывал, поэтому табличку не могли украсить надписью, что вождь мирового пролетариата, к примеру, ночевал где-то поблизости или выступал на собрании местных пастухов или вовсе отбывал здесь ссылку. Сибирским селам да домам в столицах повезло гораздо больше. Но хорошо еще никто не додумался снабдить табличку датами рождения и смерти. Тогда этот памятник стал бы походить на надгробье. Когда-нибудь местные жители стали бы задаваться вопросом: почему этот чужак похоронен в центре села, когда кладбище находится на окраине?

Впрочем, постамент пустовал. Статуя исчезла с него вовсе не из-за того, что кто-то так сильно ненавидел вождя мирового пролетариата, и как только советская империя рухнула и начался хаос и анархия, бросился свергать его с постамента. Нет, страсти кипели в центре. Здесь перемены воспринимались спокойнее. И соответствующие организации занимали кабинеты в тогда еще белом здании на площади, когда в других местах их уже отовсюду выгнали. Просто статуя была отлита из бронзы и кто-то вовремя подсуетился и продал ее как лом цветных металлов. Вакантное место мог занять новый всенародно избранный безальтернативный президент Истабана. Но бронзы на него не нашлось. Большого желания видеть его статую в центре села никто не испытывал. Хотя деньги на статую, причем не из бронзы, а из какого-то более дорогого металла, кажется, были выделены из республиканского бюджета, но они осели у кого-то в карманах. Но у кого именно, шариатский суд выяснить не смог. После короткого следствия он приговорил к расстрелу какого-то бедолагу, обвинив его в растрате, но деньги в бюджет не вернулись. Бедолага же так и не мог понять, в чем он провинился. Собирать деньги на статую сельчане не стали, посчитав, что пустой постамент гораздо лучше. Президент избирался не на пожизненный срок, а всего на четыре года. Когда они истекут, придется статую менять, снова деньги собирать. Они поступили мудро. Президент не был у власти и половины своего срока.

Гранитный постамент тоже украли бы, распилили на надгробья, но он словно врос в площадь, пустил в нее корни, и чтобы его выкорчевать, надо пригонять сюда мощную технику.

Воронка зияла всего в десяти метрах от постамента. Артиллеристы нарочно метили в остатки памятника, выбрав его ориентиром. Не иначе они были ненавистниками коммунизма и хотели стереть с лица земли все, что о нем напоминало. Но тогда им нужно отправляться в столицу и сбивать с башен Кремля рубиновые звезды.

Взрывная волна немного перекосила постамент, как Пизанскую башню. Но местной достопримечательностью, посмотреть на которую станут приезжать со всего мира, из-за этого он не станет.

Мачта перед белым зданием пустовала. Боевики забыли поднять на ней свой флаг.

Асфальт, устилавший площадь, треснул, как лед на реке перед половодьем, пошел буграми, точно снизу на него давила расплавленная магма. Устраивать парады на площади теперь нельзя. Техника проедет, но солдаты начнут цепляться ногами за вздутия и попадают, какими бы мастерами строевого шага они ни были. Парад превратится в сплошное недоразумение и балаган, но он не развеселит командование, а приведет его лишь в уныние.

Снег немного сглаживал неровности. Но ходить по площади стало еще опаснее. Кто даст гарантию, что, сделав следующий шаг, ты не провалишься в глубокую яму, присыпанную снегом. Надо ощупывать площадь палкой, как болотную жижу. Вдруг под относительно твердой поверхностью окажется топь? Перед собой надо пускать собаку, а лучше боевика. Всем, кто из них пройдет по этой площади и останется жив, можно пообещать отпущение грехов. Пусть по решению Государственной Думы амнистия полагается всем, но лучше об этом раньше времени не распространяться, ведь боевики могут об этом и не знать.

Ночью егеря, в течение еще пары часов, спали безмятежным сном, будто действительно оказались на летнем отдыхе и так умаялись за день, гоняясь за бабочками и стрекозами, играя в салочки и в футбол, что сил не осталось ни у кого даже на страшную историю, чтобы от нее приятели поглубже забирались под одеяло, закрывали глаза от страха, боясь увидеть чудище, впрочем, если глаза не открывать, то чудище пройдет стороной и не тронет. В их сны вплелся какой-то странный звук, точно кто-то поставил на огонь сковородку с маслом, начал что-то жарить. Масло потрескивало. Или это деревенские хулиганы отыскали боеприпасы, забытые здесь еще во Вторую мировую, и от безделья побросали их в костер? У них хватило ума разбежаться подальше и смотреть за фейерверком издали. Сперва рвались патроны, потом ухнула граната.

— Кто-то пробивается к селу, — они проснулись.

Стекла в доме легко завибрировали, задребезжали, но слабо, почти не слышно, будто в них бьются мотыльки. Странно. В комнате не было света, который мог бы их привлечь. Это отголосок волны, которую оставил на поверхности океана утонувший корабль. Она дотащилась до берега и в изнеможении в него уткнулась. Звук пришел издалека. Не с окраин села. Откуда-то подальше. Очевидно, кому-то очень понравилась передача, которую вел Егеев, и он шел выяснить, почему ее больше нет в эфире. Но никто ему ничего объяснять не стал, и теперь он срывал зло. Скоро все успокоилось…

Из соседней улицы вывалилось несколько десантников. Они ступили на площадь первыми и очень этим гордились, будто за это всем полагалось повышение в званиях или офицерский чин — рядовым, как в старые времена, тем, кто первым водрузит знамя на поверженной крепости. Похоже, что последние несколько десятков метров они бежали и теперь восстанавливали дыхание, набирая легкие до краев воздухом долгими жадными глотками. Свежий воздух бодрил, как холодная минеральная вода летом, и казалось, что он жидкий, а растворенные в нем газовые пузырьки щекочут горло, когда он течет в легкие и желудок.

Десантники остановились, стали оглядываться по сторонам, выискивая тех, кто может увидеть их триумф. Они замахали отряду Кондратьева, который только-только выходил на площадь, что-то закричали, но слов почему-то было не разобрать.

— Нас опередили, — протянул Голубев. Он смотрел на десантников, криво улыбался, — ух, бегуны-спринтеры.

— Мы не на соревнованиях, — отрезал Кондратьев.

До омерзения хотелось спать. Он словно находился в коконе, который сохраняет тепло по всему телу, кроме лица и ушей.

На площадь с разных сторон все вытекали и вытекали струйки солдат, и если потоки будут такими же полноводными, то очень скоро здесь станет тесно.

Они не услышали, как к ним подкрался БТР, точно в уши на ночь напихали берушей и забыли их вытащить. Водителю пришлось сигналить, чтобы егеря расступились, иначе ему пришлось бы пристраиваться сзади и двигаться со скоростью человеческого шага.

— Здесь прямо как на автостраде, — сказал Евсеев.

— Да, могут задавить. Нужно по сторонам глядеть в оба, — откликнулся Луцкий.

Голубев хотел что-то сказать, посмотрел на бронемашину и остановился с открытым ртом, зачарованный увиденным. На БТРе восседало два человека. Один из них развалился сзади, почти на самом краю бронемашины, и держал на плече массивную телекамеру, которую вполне можно было принять за новую модель гранатомета с укороченным дулом. Один толчок — и он полетит вниз, но камера вдавливала его в броню. Именно из-за этого он еще и не упал на землю. Второй сидел на корточках, прислонившись спиной к башне, но если она повернется хоть на несколько градусов, он обязательно потеряет равновесие и упадет. В одной руке он держал микрофон, другой, широко расставив пальцы, из-за чего кисть руки стала похожа на лапу какого-нибудь водоплавающего, у которого срезали перепонки, он уперся в броню и, уставившись в объектив гипнотизирующим взглядом, что-то вдохновенно рассказывал. Шпион, которому вкололи прививку правды, и тот рад бы замолчать, но не может. Он гнал от себя мысль, что сбейся, запнись хоть раз и придется делать еще один дубль, просить водителя разворачивать БТР обратно и вновь въезжать на площадь. Он боялся, что водитель заартачится и ни в какую не согласится делать дубль. Знай он мысли водителя, не тревожился бы так.

Глаза водителя, огромные, точно вылезшие из орбит, сверкали из темноты смотровой щели. До него доносились обрывки слов. Он старался вести машину мягко, будто в ней или, точнее, на ней сидит некий высокопоставленный чиновник, который плохо переносит дорогу. Он молил Бога, чтобы не заглох мотор, чтобы под колеса не попала кочка или, еще хуже, мина, забытая на дороге боевиками. В любом из этих случаев оператор не удержится на броне, свалится, разобьет камеру и не сможет запечатлеть триумфальный вход федеральных сил на центральную площадь очищенного от боевиков села. Генерал строго-настрого наказал ему везти съемочную группу аккуратно, чтобы на ухабах не растрясло, не началась морская болезнь от качки. Он даже повторил это приказание, немного видоизменив его, очевидно проверяя, насколько хорошо понял его водитель.

— Вези их нежно. Как иностранную делегацию, которая достопримечательности осматривает. Ты понял? Хорошо понял? — переспросил генерал после утвердительного кивка водителя, но тот опять кивнул, как китайский болванчик, и только увидев, что генерал начинает потихоньку закипать, набрался мужества, разлепил губы и рявкнул, чуть не оглушив генерала.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Молодец.

Посмотрев в холодные, пронзительные глаза генерала, водитель понял, что, случись по дороге какой-нибудь конфуз, одними нарядами вне очереди он не отделается. Но право, не ставить же ему машину на автопилот, а самому бежать перед ней и разведывать дорогу.

После такого разговора попроси его репортеры ехать побыстрее, он прикинулся бы ничего не понимающим олухом, развел руками, если в это время они не будут ничем заняты, глупо улыбнулся бы в ответ, дав тем самым понять, что ничего с машиной он поделать не может и скорости она не прибавит, даже если встать позади нее и подталкивать изо всех сил.

— Тьфу, — только и мог сказать репортер, окажись он в такой ситуации, проклиная все на свете за то, что ему достался такой несговорчивый водитель и такая плохая бронемашина.

— Тьфу, — сказал бы водитель из-за того, что не знал, как ему лучше сыграть роль няньки.

Пока все обходилось. Пока все были всем довольны.

Водитель зарекся лихачить, ехать со скоростью черепахи, с дороги не сворачивать, заборы не таранить и не делать прочих глупостей. Но одну из них он все же совершил, побоявшись пустить впереди его БТРа так называемую разгонную бронемашину. Тогда ему не пришлось бы сигналить заснувшим на дороге егерям. Генерал отрядил бы не только бронемашину, но и отделение солдат в сопровождение, а может, пожертвовал бы и более существенные силы.

— Первыми будут они, — сказал Голубев, когда бронемашина проехала.

— Слава всегда достается не тем, кто ее заслуживает, — вздохнул Луцкий.

— Блокада прорвана. Брататься будем? — ввернул Топорков.

— Неправильно поймут, — сказал Голубев.

— Кто? — в один голос спросили почти все егеря.

— Да вот они, — Голубев махнул куда-то вперед, траектория руки прошла и через съемочную группу.

— Нет, эти будут только рады, — резюмировал Луцкий.

У Кондратьева опять промокли ботинки. Он влез в какую-то лужу. Это была ловушка, рассчитанная на более мелкого зверя. Он погрузился в нее только по щиколотку. Вода затопила ботинки, перелилась через края, точно в корабль, скрывшийся на секунду в сильной волне. Он выскользнул через миг, но уже набрал в трюмы воды. Она пропитала носки, которые тут же стали сползать, натирать кожу чуть повыше пятки. Так и волдыри недолго заработать, словно он новобранец, еще не научившийся правильно наматывать портянку. Нога холодела. Довеском к волдырям станет насморк, если не успеешь прогнать его водкой. Кондратьев заранее морщился от этой лечебной процедуры, потому что водку не выносил, а вино, как и таблетки от простуды, оказывались обычно не очень эффективными. Но, во-первых, расхотелось спать. Во-вторых, случись это сутками раньше, тогда он точно заболел бы, а теперь, может, и не подхватит простуду.

БТР развернулся в центре площади. На боку у него щерилась морда леопарда, заключенная в красный круг, как в клетку, из которой он не мог выбраться. От злости он рычал, едва не перекрывая шум мотора. Леопард был произведением полкового художника. В свободное от оформления стенной газеты время тот обычно упражнялся на солдатских касках, выписывая на них разные лозунги, но известность получил, когда в порыве вдохновения изобразил на носу одного из БТРов огромную пасть с клыками. Вначале от такой самодеятельности начальство пришло в некоторое замешательство, раздумывая, наказывать автора или миловать, склоняясь все же к первому варианту. Но оказалось, что боевики, завидев этот разрисованный БТР, на некоторое время впадают в состояние ступора, рассматривают машину и не стреляют по ней. Когда же БТР начинал поливать боевиков из пулемета, те предпочитали удалиться и в перепалку не вступать. Начальство быстро сменило гнев на милость, ротный, санкционировавший раскраску БТРа, был срочно удален с гауптвахты, где он находился три дня и досрочно представлен к очередному званию, а художник — к медали. После этого он получил карт-бланш и почти неограниченное поле деятельности. Учеников найти ему было негде, а осилить это поле одному не удастся за тот год, который осталось служить по контракту. Продлевать его он не собирался, решив полностью посвятить себя независимому творчеству и создать огромный мультфильм. Его сценарий он сейчас шлифовал, прокручивая по кадрам в голове.

Кондратьев вдруг подумал, что из БТРа вылезут несколько мужчин и женщин, обязательно одетых в национальные костюмы и обязательно с хлебом и солью, чтобы в торжественной обстановке встретить войска.

Когда машина остановилась, оператор стал слезать с брони, цепляясь одной рукой за скобы, но все же поскользнулся и чуть было не выпустил камеру, удержав ее каким-то чудом. Он неуклюже приземлился, ноги его подкосились, и он завалился на правый бок, при этом камеру нежно обнимал, но не как любимую женщину, а, скорее, как вратарь пойманный мяч.

К нему подскочил репортер, помог подняться. Они быстро обменялись какими-то репликами. После них оператор внимательно осмотрел камеру. Видимо, никаких повреждений или неисправностей не нашел, с довольной улыбкой, как ребенок, получивший в подарок игрушку, о которой долго мечтал, посмотрел на водителя, уже выбравшегося из машины и прибежавшего посмотреть, что случилось. Вид у того был встревоженный. Оператор увидел подошедших егерей, и, вспомнив о чем-то, потому что лицо его преобразилось, будто в голову ему пришло решение теоремы, которую он безуспешно пытался доказать, вскинул на плечо камеру, навел ее, что-то подкрутил в объективе…

— Сделать свирепые лица, — сказал Кондратьев. — Вас снимают. С лордом Дродом в хронику не попали — попадете сейчас.

— Неправильное предложение, — вставил Голубев, — чту мы, головорезы какие-то? Надо сделать добродушные лица.

— Ага, и цветочки в дула автоматов всунуть, — сказал Луцкий.

— Где же ты цветочки сейчас найдешь? Под снегом будешь, что ли, рыскать? — решил поспорить Голубев.

— Может, нам еще прикажешь построиться и строевым шагом пройти? бросил Луцкий.

— Это ты еще успеешь, но попозже. Не сейчас. — А ты, Голубев, делай какое хочешь выражение на лице, только не очень глупое.

Все происходящее казалось нереальным. Кондратьев уже вторые сутки не мог избавиться от мысли, что он участвует в какой-то театральной или телевизионной постановке, где ему отведена роль статиста, или вовсе спит, но давно испытанный метод для пробуждения — попросить соседа ущипнуть тебя, в этом случае почему-то не помогал.

Печально. Но что делать дальше? Приказ очистить село от боевиков, судя по всему, был выполнен, а следующая команда еще не поступала.

На мачте перед Белым домом поднимали российский триколор, а чуть ниже — истабанский флаг.

В этот торжественный момент все должны были стоять по стойке «смирно» и взирать на то, как гордо реет на ветру флаг родины. Но ветра не было, и оба флага висели тряпками. Лишь изредка они чуть-чуть вздрагивали, словно подстреленная издыхающая птица, нанизанная на кол, или висельник, в судорогах расстающийся с жизнью. Больше всего это, похоже, не нравилось оператору. Он бегал неподалеку от мачты, выискивая точку, с какой флаги хоть немножко будут видны. Он лихорадочно поглядывал по сторонам. Искал, возможно, кого-нибудь из высшего руководства, чтобы попросить пригнать сюда самолетную дюзу, какой обычно разгоняли снег на взлетных полосах, и направить ее на мачту. Но от такого ветра флаги либо сорвет, либо истреплет. Он что-то кричал двум солдатам, поднимавшим флаг. Они делали это рывками, дергая резко за трос при выдохе, точно участвовали в соревнованиях по перетягиванию каната или тянули из пруда огромную рыбу. Сразу было видно, что опыта у них мало и они не застали то славное время, когда в пионерских лагерях на утренней линейке каждое утро особо отличившихся вызывали поднимать флаг, или они никогда не попадали в число избранных.

— Голубев, помог бы им. Я знаю — у тебя есть опыт. Ты был прилежным пионером.

— Не хочу отнимать у них славу, — сказал Голубев, наблюдая за перемещениями оператора.

Тот несколько смущал солдат. Они боялись ошибиться, и поэтому все у них получалось неловко.

Гимн не звучал. Вместо репортеров надо было привезти музыкальный центр с репродукторами, наподобие тех, что используются на митингах. Тогда событию можно было бы придать торжественный вид, а так все выглядело суетно и обыденно.

Когда флаги добрались до самой вершины мачты, порыв ветра, набравшись сил, все-таки сумел их расправить. Они затрепетали.

Солдаты изрыгнули «ура-а», и хотя орали далеко не все, крик получился мощным, как горное эхо, заблудившееся меж домов.

— Это по твою душу, — сказал Кондратьев Голубеву, увидев, что оператор и репортер бросились к егерям.

Они вытолкали вперед Голубева, точно это была жертва, которую надо принести чудищу, иначе оно не оставит в покое. Голубев не успел даже возмутиться, как под нос ему сунули микрофон. Репортер стал что-то расспрашивать у егеря. Тот отвечал не очень охотно, с трудом склеивая между собой слова, но потом вошел во вкус. Остальные предпочли ретироваться и незаметно ускользнули, не мешая Голубеву общаться с репортером наедине.

При общении с представителями СМИ у всех почему-то возникало желание наговорить разных небылиц. Искушение было велико, а удержаться — так трудно. Генералу такие рассказы, возможно, не понравились бы. Он наверняка смотрит информационный выпуск. Поэтому лучше держать язык за зубами, а журналистов — на голодном пайке, который им выдает войсковая пресс-служба.

Сам же генерал был источником истории, которая больше походила на анекдот, чем на правду. Когда он был еще капитаном и приехал поступать в академию, то обнаружил, что среди соискателей у него самое низкое звание. В расстроенных чувствах он курил на лестнице, не заметив таблички «Курить запрещено». За этот проступок его сразу же могли выгнать из стен академии, даже не допустив до экзаменов. По лестнице спускался какой-то генерал-полковник, как впоследствии оказалось — начальник академии, но капитан этого не знал. Занятый тяжелыми раздумьями, он не заметил, как над ним навис генерал и гаркнул: «Что курите?» В недоумении капитан, только что сделавший затяжку, вытащил изо рта сигарету, быстро выпустил дым, чуть не поперхнувшись: «Яву», товарищ генерал-полковник». Генерал ждал совсем другой ответ, в глубине души думая, что от его слов капитан, как минимум, онемеет, а может, и окаменеет — и тогда придется просить кого-нибудь вынести эту статую из здания академии, а на улице она быстро оживет. Строгое лицо генерала разгладилось. Он даже позволил себе улыбнуться, похлопал капитана по плечу и сказал с отеческим наставлением: «Молодец, правильный ответ. Вопрос поставлен не правильно. А курить у нас нельзя», добавил он и показал на табличку. «Ой, — сказал капитан, — извините, товарищ генерал-полковник. Я не заметил. Больше этого не повторится». «Надеюсь. Я уж было подумал, что вы читать не умеете», — с этими словами генерал двинулся дальше по своим делам.

Капитан вздохнул с облегчением, но тут на него опять навалились горькие мысли о том, что на экзаменах он непременно завалится. О разговоре с генерал-полковником он забыл.

На экзамене он, отвечая на вопросы в вытянутом им билете, что-то мямлил, знал ведь ответ, но никак не мог справиться с дрожью в голосе, видел, что впечатление на преподавателя производит скорее отрицательное, и это еще больше повергало его в уныние, так что он готов был бросить все, сказать, что не готов, когда дверь в аудиторию отворилась, на пороге появился генерал-полковник. Махнув рукой, он показал, что вставать с мест не нужно и, посмотрев на преподавателей, произнес: «Этот капитан правильно отвечает на правильно поставленный вопрос». Сказав эту фразу, больше похожую на какое-то закодированное послание, он удалился, полагая, что преподаватель поймет его. Тот был не глуп — других просто не держали в стенах академии. Капитан получил хоть и не высший бал, но на курс был зачислен, а в списках после окончания он значился в первом десятке…

В ботинках хлюпала теплая жижа, точно ноги исходили потом или слезами. Снег ослепительно сверкал, как осколки мелко набитых стекол. Смотреть на него было трудно, точно один из осколков залетел в глаз и резал его. Наверное, это Снежная Королева разбросала их по всему свету, но отчего-то многие из них оказались в Истабане и любой, кто побывает здесь, станет холодным, бессердечным и будет видеть мир искаженным. Осколки попали здесь в глаза многих людей. Кондратьев подумал, что всех боевиков, которых удается поймать, надо сразу же вести к окулисту, лечить глаза.

Капитан попробовал проморгаться, но боль из глаз не уходила. По щекам потекли слезы, но плакать-то было не от чего — они не потеряли ни одного человека. Ни одного. Да, жалеть было не о чем. Село осталось почти нетронутым. Они сохранили его, не стали преумножать зло, словно все село, все его дома, были произведением зодчества и любыми средствами их необходимо оставить в первозданном виде, как когда-то советские войска очень дорогой ценой уберегли Краков от разрушения, но многие поляки уже забыли об этом. Забыли.

Наверное, местные жители, когда вернутся по домам, будут недовольны тем, что солдаты не вытирали ботинки и наследили на половицах, переворошили одежду и уж точно «спасибо» никому не скажут, напротив, потребуют компенсацию за моральный и материальный ущерб, а если такового не отыщут, то придумают, что у них украли: три пиджака импортных, три портсигара золотых так далее.

Снег здесь был слишком чистым, как на горных вершинах. Почему-то хотелось побрызгать на него немного грязи, чтобы на нем осели выхлопы автомобильной гари, чтобы он не так искрился. Этот снег был чужим. Солнце тоже было чужим. Если посмотреть на него, то оно выжжет сетчатку, точно ты оказался на другой планете, а свет звезды, вокруг которой она вращается, слишком жесткий. Никто не может поднять вверх глаза, иначе ослепнешь. Все вынуждены здесь всегда смотреть в землю. Может поэтому у них такие приземленные мысли?

Кондратьев похлопал себя по карманам, но не сильно, будто осевший на одежду снег стряхивал, нащупал то, что искал, улыбнулся, тихо прошептав: «дурак», извлек из бокового кармана темные очки, посмотрел, не сломались ли они, и водрузил их на переносицу. Глазам стало чуть поспокойнее.

— Джеймс Бонд, — сказал Голубев.

— Скорее Кот Базилио, — скривился Кондратьев.

— Не прибедняйся, командир, я согласен быть лисой Алисой. Мне все равно, а богатенького Буратину мы все-таки обчистили.

— Только на Поле дураков его другие заманили.

— Как ты все же нехорошо отзываешься об этом селении. Поле дураков. Ха. Не боишься кровавой мести со стороны оскорбленных аборигенов.

— Нет, не боюсь. Скажи мне лучше, почему ты так быстро отделался от репортеров? С прессой надо работать и не обижать ее невниманием.

— Так я же рассказал обо всем.

— И о чем это?

— Ну, о зачистке, как боевиков мы здесь ловили… днем и… ночью. Да что я, пересказывать все буду? Много чего наговорил. По восьмому каналу сегодня вечером в «Новостях» обещали показать. Можете посмотреть.

— Э, нет — ты меня на дезертирство подбиваешь. Нехорошо.

Голубев даже опешил от такого заявления, раскрыл рот, но сказать ничего не мог.

— Восьмой канал в Истабане не принимается. Чтобы на тебя, красавца, посмотреть, придется в другой регион ехать. Не жди от меня такой жертвы.

— И не жду.

— Я на тебя и здесь посмотреть могу. Ты случайно не выяснил: Егеева поймали?

— Нет. Не выяснил. Они сами не знают.

— Темнят.

Удовлетворения на душе не было, а только усталость и грусть, точно всю душу из него вынули, осталась только одна пустая оболочка. Ткни иголкой — сдуется, как воздушный шарик.

— Вот и все, — тихо и отрешенно сказал Кондратьев.

— Что все?

— Делать нам больше здесь нечего. Кино-то кончилось.

Пьеса, кажется, продолжалась, но в последующих актах для егерей ролей не предусмотрели, и когда те силой вторглись на сцену, актеры решили их просто не замечать.

Голубев дернулся к капитану, тот отпрянул и с искусственным испугом спросил.

— Ты что это?

— Качать тебя будем.

— Спасибо, не надо, а то уроните еще.

Наушники ожили. В них что-то затрещало, точно кто-то, подкручивая рычажки радиоприемника, хотел найти хоть какую-нибудь станцию, но в округе не было ретрансляторов и он натыкался только на помехи, эфирные шумы. Никакой радости от их прослушивания Кондратьев, естественно, не получал, но гаркнуть об этом в микрофон стеснялся, полагая, что радиолюбитель в конце концов набредет на частоту, заполненную музыкой и словами.

— Капитан Кондратьев, отводите своих людей на исходную позицию. Дело сделано. Спасибо за службу.

Он замер, по стойке «смирно» вытягиваться не стал, но выпрямился, расправил уставшие плечи, будто его кто-то мог увидеть из командования.

— Есть, господин полковник.

Он узнавал людей по голосу, даже когда те говорили только «але», а уж после такого длинного монолога ошибиться не мог. Голос был искажен помехами. Но полковник, видимо, сегодня уже произносил подобные монологи много раз. Он заменял в них первые слова, поэтому вся фраза прозвучала заученно, почти без выражения, как сотни раз проигранная пьеса, от которой задействованные в ней актеры устали и думают о том, когда же ее, наконец, снимут с показа, пока этого не произошло, их губы извергают слова рефлекторно, мозг же в эти секунды занят чем-то другим.

— Очень кстати. Близится время обеда, — сказал Голубев.

— Ты думаешь, повар подготовил банкет по случаю успешной зачистки села? — спросил Евсеев.

— Успешной — не то слово, а на банкет я не надеюсь, просто хочется чего-нибудь горяченького.

Пустая, ничего не значащая болтовня. Она дает разрядку. Они все еще не могут расслабиться и ждут, что из любого здания по ним могут ударить из пулемета, и надо услышать, как щелкнет затвор, и упасть на землю прежде, чем пулемет начнет разгрызать патроны и бросаться в тебя пулями. Но мозг не сумеет быстро обработать так много информации. Из логической цепочки он будет просто исключен. Натренированные мышцы все сделают сами, без подсказки. Подсказка только помешает.

Путь обратно всегда почему-то оказывается короче. Но ноги у Кондратьева сильно гудели. Он боялся, что не пройдет и этот укороченный кем-то отрезок. Придется мысленно себя стимулировать, заглушать усталость песнями, только надо вспомнить какой-нибудь шлягер, который впитается в мозг, как вирус, и будет крутиться там безостановочно, словно белка в колесе, потом его, пожалуй, и не выведешь. Если только другим вирусом.

Как назло, ничего не вспоминалось.

— Пошли, — сказал Кондратьев егерям.

Он заметил, что и другие группы, вышедшие на центральную площадь, начинают потихоньку убираться восвояси, и только БТР с репортерами продолжает стоять на месте.

— Парада не будет? — спросил Топорков.

— Похоже, не будет. Фонограммы нового гимна не достали, а оркестра нет. Какой же парад без оркестра, — ответил за капитана Голубев.

Репортеры, видимо, испугавшись, что коль не поспешат, то останутся в селе в одиночестве, а там, того и гляди, из подземных нор начнут выбираться оттаявшие душегубы с кривыми длинными кинжалами наперевес, взобрались на броню, что-то закричали водителю. БТР тронулся, вильнув вначале корпусом, затем колеса раскрутились, словно они примерзли или приклеились к площади и потребовался миг, чтобы их оторвать.

— Может, подбросят. По пути ведь, — простонал Голубев.

— Попробуй, проголосуй. Они тебе не откажут. Зря интервью, что ли, давал, — сказал Кондратьев.

— Попробую, может, и вам местечко найдется.

— Продюсер ты наш.

Голубев с приветливой улыбкой поднял правую руку с отогнутым большим пальцем, как опытный автостопщик. С нескрываемым разочарованием смотрел он, как БТР свернул на другую улицу, вскоре урчание его двигателя затихло, а Голубев все не мог сойти с места, точно, если он сделает хоть шаг, растает последняя надежда доехать до позиций.

— Ну вот всегда так, — только и смог вымолвить он.

— Не расстраивайся, — сказал Луцкий.

— Я не расстраиваюсь. Ну конечно, здесь-то они все уже сняли. Теперь другие улицы снимать будут.

— Все они одинаковые.

— Я не видел. Не знаю.

— Останься. Посмотри.

— Нет. Не хочу. Лучше домой. Вот только здесь оставить бы что-нибудь на память, — протянул мечтательно Голубев.

— Выбей на постаменте какую-нибудь надпись, — нашелся «чистильщик», или нарисуй.

— Это не оригинально. Э, голова совсем не работает. Ну ладно, обойдусь без вечной славы.

— Насчет славы, то всем медали наверняка дадут, — предположил Кудимов.

— Звезд на погоны и грудь слетит много. Тебе наверняка майора наконец-то дадут, а, капитан? — подхватил Голубев.

— За это село вряд ли. Никаких геройских подвигов, за исключением боксерского поединка, который нокаутом ты выиграл, за нами не значится, Кондратьев посмотрел на Голубева, помолчал. — Да-а-а… Так бывает только раз в жизни. Да что я говорю, такое вообще больше никогда не повторится. Никогда. Никто не попадет в такую ловушку. Грустно, что все прошло… а звезды и звания химикам надо давать.

Начинало припекать. Они почти не замечали ни улиц, ни домов, мимо которых проходили. Впрочем, большинство из них скрывалось за высокими заборами, из-за которых выглядывали лишь верхушки крыш, точно жители враждовали друг с другом и готовили свои дома и садовые участки к осадам со стороны соседей.

— Голубев, кто в хит-парадах сейчас лидирует? — спросил Кондратьев.

— На этой неделе — не знаю, а на прошлой — группа «Стрекозы» с композицией «Я тебя разлюбила».

— Фу-у-у. Напой.

— Да мне медведь на ухо наступил.

— В госпиталь, что ли, хочешь отпроситься, травму лечить?

— Нет.

— Ты не на экзамене в музыкальной школе. Не ломайся.

— Хорошо.

Голубев немного подумал, вспоминая мотив и слова, а потом запел. Хотя слово это плохо подходило к тому, что и как он воспроизводил, скорее завыл что-то, что песней никак нельзя было назвать. Какой-то речитатив, будто он читал очень плохое стихотворение и, понимая, насколько оно слабое, старался прочитать его побыстрее, чтобы поменьше позориться, а слушателям — лучше бы побыстрее заткнуть уши ладонями или ватными тампонами.

— Все. Молодец, — остановил его Кондратьев. Он вспомнил эту песню, не всю, а пару куплетов и припев, и думал, что уже не забудет их до лагеря.

— Не понравилось?

— Напротив. Ты исполняешь гораздо лучше первоисточника. Очень оригинальная трактовка.

— Издеваешься?

Кондратьеву было интересно, сколько же раз он успеет воспроизвести эту песню. Удержать в голове одновременно и цифры и мотив он не смог и поэтому быстро сбился со счета. Но песня эта прилипла к нему, как пиявка, и ползала в голове, как он ни старался избавиться от нее. Надо отыскать радиста Егеева и поставить в его магнитофон вместо речи полевого командира какой-нибудь более приятный шлягер. Хорошие мысли всегда приходят слишком поздно. Просить Голубева вновь что-нибудь спеть Кондратьев боялся, вспоминая его вокальное исполнение с дрожью и холодком.

Но может, из глубин памяти всплывет, как сонная прозрачная медуза, еще какая-нибудь мелодия… увы, ничего на поверхности не появлялось, точно там в глубине все вымерло или опустилось на дно и затихло.

Мозг продолжал всю дорогу сотрясаться от песни «Стрекоз», и вскоре Кондратьев уже готов был убить Голубева за то, что тот вспомнил именно эту композицию, а не другую.

Часть 2

Глава 8

«Военные пока предпочитают не делать заявлений о том, захватили они Егеева или нет. Однако мы можем сказать с большой степенью вероятности, что этот полевой командир оказался в руках федеральных войск. Так как, по нашим сведениям, полученным из штаба федеральной группировки, никто из сепаратистов не смог вырваться из окруженного населенного пункта».

Алазаев с каким-то мазохистским наслаждением взирал на телевизор, где шел очередной выпуск «Последних известий», и размышлял над тем, что скажут про него, когда его убьют или он попадет в плен. Но событие это, скорее, пройдет незамеченным, акцентировать на нем внимание не станут, разве что сообщат, к примеру, что за истекшие сутки было уничтожено столько-то боевиков. Перечислять их по фамилиям не станут, потому что это займет много эфирного времени, а оно дорого, и есть более важная информация, так что Алазаев вряд ли удостоится чести, чтобы его фамилия прозвучала в каком-нибудь из выпусков «Последних известий». Он улыбнулся. Вот она, обратная сторона того, что он не светился.

Экран телевизора рябило. По нему прыгали полчища разноцветных пылинок, точно подкрашенные снежинки. Все, что там сейчас показывалось, происходило в нескольких десятках километров от убежища, но изображение вначале передавалось на спутник, затем с него — в Москву, а после возвращалось обратно, тоже, наверное, через спутник или ретрансляционную станцию. Судя по расстоянию, вещание шло с другой планеты.

«Правильно. Не сомневайтесь, — подумал Алазаев. — Он там. Вы его найдете, если уже не нашли».

Вероятно, Егеев хотел прослыть народным героем, борцом за свободу, чтобы потом, через много лет, о нем слагали песни, имя его передавалось из уст в уста и не затерялось в веках. Хотя нет. У него просто помутился рассудок от зависти к одному из своих предшественников. Человек в здравом уме не придумает столь изощренный способ для самоубийства, каким воспользовался Егеев. Так думал Алазаев, сидя в своей пещере. Но… повторы всегда не больше, чем слабая копия оригинала. Егеев стал не героем, а посмешищем. Его будут возить по городам России, как и предшественника, которому он так завидовал и на которого хотел походить, и постепенно в его кровь проникнет та же болезнь. Если он откажется смотреть на эти города, закроет глаза, то это не спасет его, потому что болезнь впитается в кровь через поры. Он заразится ею, вдыхая воздух России. С этих минут он будет обречен стать ее слугой, как и те солдаты, что окружили его в ловушке, которую он сам для себя придумал. Он раскается, поймет, что шел неверной дорогой и будет благодарен тем, кто его остановил. От мысли, что может стать частичкой этой могучей и непобедимой империи, кровь будет закипать в его жилах, а по спине пробегать мурашки. Тогда при нем даже не заикнешься о сепаратизме. Его кумирами станут те, кто проливал кровь за Россию в двух мировых войнах, служа в «Диких дивизиях», и он будет проклинать себя за то, что распорядился уничтожить когда-то скромный памятник, на котором были выбиты имена некоторых из этих людей. Ему не жалко станет своей крови, чтобы смыть эту вину. Он ассимилируется, а чтобы искупить свои грехи, станет проповедовать в Истабане пророссийские идеи, наставлять на путь истинный заблудшие души, а когда придет старость, поселится в маленьком скромном домике на окраине родного села и будет спокойно ждать, когда за ним придет смерть.

Но это слишком долгий путь. Все может закончиться гораздо быстрее. У федералов может не хватить желания перевоспитывать Егеева. В плену у них и так много подобных людей. Егеев не самый лучший из них, но и не самый худший. Гораздо легче поставить его к стенке и расстрелять — каждому из них можно предъявить обвинения, которые потянут на высшую меру наказания. Но так можно посеять на этой плодородной земле семена зла. Лучше посеять здесь семена добра. Когда-нибудь они дадут всходы и Истабан вновь будет предан Империи, а его солдаты перегрызут глотки любому, кто позарится на богатства и целостность.

Как бы она ни называлась, она всегда оставалась Империей — Великой и последней на Земле. Вот только ее правители наделали много ошибок, допустив, чтобы люди, которые живут в ней, разуверились в ее могуществе…

Для Алазаева дороги назад не было. Он знал, что может потерять, если пойдет сдаваться.

В смутные времена можно быстрее всего сколотить капитал. Особенно во время войны. Не будь ее, Алазаев, наверное, до сих пор оставался бы учителем математики. В лучшем случае стал бы директором школы. Он жил бы от зарплаты до зарплаты, всегда экономя деньги. Кому понравятся такие перспективы, если есть возможность все изменить, поломать запрограммированный ход времени, поставить на кон жизнь и взять весь банк. Его подталкивали на это.

Последние годы его знания никому были не нужны. Играть приходилось по чужим правилам. Он знал, что период хаоса и неразберихи, как и любой переходный период, не может продолжаться бесконечно, так что в его распоряжении было максимум десять лет.

Он смог бы добиться поста министра, возглавляющего какое-нибудь второстепенное ведомство в самопровозглашенном правительстве сепаратистов, но это означало засветиться, а его планы на будущее не исчерпывались этими десятью годами. Не пускать же по их истечении себе пулю в лоб. А эти годы уже прошли.

Внешний мир он видел теперь только по телевизору. Прямо как в былые времена и все по той же причине — внешний мир на запоре. Вот только тогда внутренний был куда как больше, а сейчас он съежился, точно высушенное яблоко, и занимал всего лишь одну пещеру и прилегающие к ней окрестности. Даже в соседнюю Грузию хода нет. Только попробуй подберись к ее границам, тебя вместо хлеба с солью доброжелательные пограничники встретят автоматными очередями и только потом, по примеру американских полицейских, начнут разбираться. Если при трупе не найдется никакого оружия, даже перочинного ножа, то его снабдят всем необходимым, чтобы было чем защищаться в загробном мире. Правда, когда будут класть труп в могилу, все отберут обратно.

Малик ерзал, точно привык сидеть исключительно в мягких креслах, а лавка для него слишком жесткая и доставляет его седалищу нестерпимые муки.

— Э, ну объясни мне. Я не понимаю. Что на него нашло?

— Видишь ли, Малик, при полнолунии, а сейчас именно полнолуние, ты можешь убедиться в этом, выйдя из пещеры, человек начинает совершать необдуманные поступки. Это и произошло с Егеевым.

— А, это как лунатики. Делают и не знают, что, — после небольшого раздумья сказал Малик.

— Да. Где-то так.

— Ой, — завопил Малик, — ты, значит, хочешь сказать, что и я могу вот так пойти и сдаться?

— Да.

— Нет. Не хочу, — Малик схватился за автомат, будто у него его хотели отнять уже сейчас, посмотрел волчонком по сторонам.

— Тебя привязать на ночь?

— Нет, — опять сказал Малик. В его глазах все еще был испуг.

Алазаев вздохнул. Того и гляди, при таком образе жизни заработаешь пролежни как больной, провалявшийся не одну неделю на больничной койке без движения, потому что сам он мог только шевелиться, но не переворачиваться и менять положение. Хоть пробежки или прогулки вокруг пещеры делай.

— Ах, какой у него был отряд, — не унимался Малик.

— Мечта, а не отряд, — вторил ему Алазаев с долей издевки в голосе. Малик ее уловил.

— Ты что это? Рад, что ли, что его поймали?

— Не скажу, что рад, но и не очень огорчаюсь.

— Вы были соперниками. Я знаю.

— Нет. Какой я ему соперник? У него людей всегда было во много раз больше, чем у меня. Он просто иногда мешал мне.

— Если ты будешь сидеть здесь дальше, у тебя не останется соперников. Только федералы. — Малик улыбнулся от своей шутки, посчитав ее очень остроумной. Алазаев оценил ее.

— Боюсь, что последним я не буду. Федералы скоро нагрянут сюда. Нам придется либо убираться куда-нибудь еще дальше, но я не знаю куда, либо задрать вверх лапки и ждать милости. Тебе что больше по душе?

— Взять автомат и идти сражаться.

— Лучше возьми пистолет и застрелись. Это равносильно. Из автомата промажешь. Только стреляйся не здесь. Напачкаешь. Никто после тебя мыть не будет.

Он не видел никакого смысла воевать с федеральными войсками — это все равно, что вставать на пути быстрого потока, пробуя его остановить. В лучшем случае устоишь несколько секунд, отбросишь назад несколько капель, но новая волна собьет тебя с ног, опрокинет, утопит. Федералы черпали силы из бездонной бочки. Так было всегда, с кем бы ни воевала Империя. Внешняя агрессия всегда была обречена. В этой борьбе нужен принципиально другой метод — создание внутренних проблем. Первыми применили его на практике германцы еще в Первую мировую. Империя смогла возродиться, но в другом виде. Нынешним врагам Империи едва не удалось ее уничтожить. Они ее очень сильно ранили, раскололи на множество частей, но сердцевина сохранилась.

Итак, федералы должны забыть о том, что существует Истабан, должны найтись такие проблемы, которые им надо решать в первую очередь, тогда боевые действия здесь будут быстро свернуты. На какое-то время. Здесь все опять получат небольшую передышку, как на прошлых президентских выборах.

Никакая диверсия, даже взрыв ядерного реактора, этой задачи не решит. Напротив, он будет способствовать только использованию более жестких методов в подавлении сопротивления сепаратистов. Вместо усыпляющего газа тогда станут применять отравляющий, и начхать федералам на мировое сообщество. Они будут рассержены.

Многих полевых командиров, которые считали себя борцами за свободу, и сепаратистами назвать-то было нельзя. Бандит — он всегда бандит. Самое смешное, что большинство из них содержали свои отряды на деньги людей, которых люто ненавидели и мечтали пустить им кровь. Но пока были вынуждены спрятать свои чувства глубоко-глубоко, так, чтобы они ничем не проявлялись. Вот потом… но потом уже не будет.

Они, вероятно, возомнили себя новой истабанской знатью, наподобие той, что была здесь когда то. Но та — преданно служа интересам Империи, увы, именно из-за этого ее потом поголовно уничтожили, кого поставив к стенке и облагодетельствовав девятью граммами свинца в голову, чтобы не мучились долго, а кого отправив на освоение далеких земель. Новая элита взяла на вооружение опыт красного террора, расстреливая всех инакомыслящих, но поскольку суждения полевых командиров на события, происходящие как внутри Истабана, так и за его пределами, порой очень сильно различались, то в число инакомыслящих они записали и друг друга. Когда федералы на короткое время ушли, полевые командиры стали сводить между собой старые счеты, подтверждая давным-давно доказанную теорему: если нет внешнего врага, то его начинают искать в собственной среде. Все эти полевые суды, которым любыми методами полевые командиры пытались придать видимость законности, смешили Алазаева, как плохая пьеса, поставленная плохим режиссером и сыгранная плохими актерами. Но надо отдать должное: на базаре записи этих полевых судов и исполнения приговоров расходились не хуже, может, даже лучше американских блокбастеров, принося своим создателям неплохие доходы, а на производство этих «шедевров» уходили копейки да пяток-другой человеческих жизней, но они, как известно, вообще ничего не стоят…

Нельзя сказать, что несколько последних лет он прожил без забот. Постоянно приходилось следить за тем, чтобы тебя не сожрала более крупная рыба, а чтобы у нее такого желания не появлялось, нужно было указывать ей на более привлекательную наживку, особенно если и эта наживка не прочь тобой полакомиться. Так, лавируя, как слаломист, мчащийся по склону горы, только вместо палок и ворот на ней были расставлены совсем другие препятствия, он и прожил эти годы. Можно было посчитать их потерянными, но… каждый старатель, моющий золото на прииске, копается в грязи, чтобы нажить себе богатство и обеспечить старость, а может, и не только старость. Однако обычно они до преклонных лет не доживают, видят в своем лотке лишь несколько сверкающих крупинок. Их никак не назовешь богатством. Заканчивается все на старом кладбище, а о твоей могиле забудут сразу же, как опустят в нее тело и засыплют его.

Здесь был такой же прииск. Старатели тянулись сюда со всего света, как когда-то на Клондайк, но в руках у них вместо лопаты, лотка для промывания песка, мешка с провизией и кирки были автоматы, ножи, гранаты и гранатометы. В земле они ковырялись только тогда, когда надо было выкопать укрепления или кого-то закопать. Здесь теперь очень много человеческих костей…

Съемки — потрясающие. Они напоминали пропагандистский фильм, точно в него были вмонтированы какие-то фрагменты, воспринимаемые лишь сознанием. Так называемый двадцать пятый кадр, где сообщалось, что у вас будет теплая еда и одежда, если вы сдадитесь. Пожалуй, на такой призыв можно и клюнуть.

Алазаев благодаря телевизору хорошо представлял ситуацию. Но в депрессию от мысли, что когда-нибудь его должны схватить, не впадал. Он подготовил пути отступления. Вот только самолет Кемаля почему-то все не прилетал, вызывать его по рации было опасно. Сигнал могли запеленговать федералы, а потом забросать источник авиабомбами или ракетами — они практиковали такие методы.

Глупости это — сложить голову якобы за свободу Истабана, а потом окажется, что свобода эта никому не нужна.

На пожизненное заключение его подвигов хватит. Провести остаток дней в тюрьме, учитывая, что в швейцарском банке у него есть приличный счет, конечно, не хотелось, поэтому пора было выбираться из Истабана, а то получится как с акционерами финансовых пирамид, которые на словах считались богачами, но в реальности ими стали только те, кто вовремя успел избавиться от своих акций. Те же, кто тянул, предполагая заработать побольше, — все потерял. Не надо быть такими жадными.

Опять этот репортер. Он появился на экране всего секунд на тридцать. Ехал на броневике, потом остались только его голос и улицы села, тела плененных боевиков, федералы. Много федералов. Бросайся Алазаев сразу же к пульту, и то не успел бы записать передачу. Магнитофон слишком долго выполнял бы эти команды. Малик, чего доброго, заподозрит тогда, что Алазаев что-то сотворил с его кассетами, обидится страшно, если наткнется на стертый кусок фильма и будет дуться дня два или три…

— Ну, чем ты хочешь меня порадовать? — напомнил Малик о своем присутствии.

Он слишком близко подполз к телевизору и на его лице стали отражаться искаженные отблески картинок на экране, похожие на живые цветные наколки или картинки вкладышей в жевательной резинке.

— Пойдем туда. Завтра. Утром.

— Зачем? Там уже никого не осталось, только федералы. Раньше было надо идти.

— Ты внимательно смотрел передачу?

— Нет.

— Вот. А я хочу поговорить с ее автором, — Алазаев почесал подбородок, улыбнулся. — Видишь ли, я хочу выдать этому репортеру массу конфиденциальной информации о деятельности так называемых бандформирований.

— Э-э-э-э, борцов за нашу свободу?

— Да, извини. О деятельности так называемых борцов за свободу Истабана. Прославлюсь. Денег много заработаю.

— Многие поклянутся после этого тебя убить.

— Я буду надеяться на тебя. Ты меня защитишь?

— Попробую. Но ты принял глупое решение. Я тебя не узнаю.

— Малик, когда же ты, наконец, будешь думать головой?

— А я чем, по-твоему, думаю?

— Может, и головой, но не мозгами, а у тебя их хватит, чтобы научиться различать, где я говорю серьезно, а где над тобой подсмеиваюсь.

— Ва, значит, ты не будешь сдавать остальных полевых командиров? Малик, похоже, не обиделся.

— Не буду.

— Как я рад это слышать! — Малик засиял от радости, потом сияние это померкло. — К селу, значит, не пойдем?

— Пойдем.

— Зачем?

— Поговорить с автором передачи.

— Я ничего не понимаю, — Малик начинал злиться. Будь перед ним сейчас сверстник, он уже бросился бы в драку, чтобы кулаками положить конец этому разговору. — Что ты задумал?

— Я потом тебе объясню.

— А сейчас не можешь?

— Нет.

— Но почему?

— Потому что не могу, — Алазаев уже начинал жалеть о том, что затеял это разговор.

— Хитрый ты, — сказал Малик, отвернулся от Алазаева, демонстративно уставившись в телевизор, хотя там шла передача, которая никак не могла его заинтересовать. — Что с пленниками будем делать?

— Здесь оставим… пока.

— Может, лучше их того, — Малик провел ребром ладони по своему горлу. Этот жест применялся к любому методу убийства и не означал, что пленникам обязательно надо резать горло.

Алазаев не ответил, он приходил к выводу, что Малика перевоспитать невозможно, он навсегда останется волчонком. Сколько его ни учи, он всегда будет диким. Придется его здесь оставить. Может, выживет. Но скорее всего нет. Он был обузой. Ботинками и пиджаком барахтающегося в воде человека, который спасся во время кораблекрушения. И вот если он не расстанется с любимыми и дорогими сердцу вещами, то они обязательно потянут его на дно на завтрак, обед и ужин жителям океанских глубин.

— Ты кровожадный. Мы еще вернемся сюда. Они нам могут пригодиться.

— Понимаю. Живой щит. Как я это не подумал.

Алазаев кивнул, чтобы отделаться от дотошного Малика.

Он не испытывал к пленникам ненависти. Было лишь безразличие. Пока он мог получить за них какой-то выкуп или перепродать Кемалю, то держал их у себя, кормил, но если этот товар становился никому не нужен, Алазаев просто отпустил бы этих людей домой. Пусть они хотя бы помолятся за него. Может, лучше станет.

Выкуп за них точно уже не получишь. Как только федералы взяли под свой контроль Истабан, торговля заложниками стала не то что убыточным бизнесом, но уж слишком опасным, прибыль не оправдывала затраты и риск, так что почти все от такого рода коммерческой деятельности отказались.

Судьбу этих пленников должен решить Кемаль. Он почему-то задерживался. Кажется, у него на родине случилось землетрясение. Что-то такое передавали по телевизору. Но не очень сильное. Разрушилось несколько домов, пострадали единицы, и вероятность того, что среди них оказался Кемаль, была близка к нулю.

Незаметно подобраться к позициям федералов, устроить переполох в их стане, во время которого русские станут стрелять от неожиданности во все стороны, не разбирая в темноте, кто свой, а кто чужой, и из-за этого будет казаться, что на лагерь напал многочисленный отряд, воспользоваться этой суматохой и увести у них из-под носа репортера. Очень эффектный план. Прийти в голову он мог лишь тому, кто тяготел к театральным жестам, потому что в этом плане был всего лишь один недостаток. Он неосуществим на практике. Такое возможно лишь в глупых американских боевиках. На деле и малая часть из тех войск, что скопилась у села Егеева, сделает отбивную из отряда Алазаева, окажись он где-то поблизости, даже если с ним в придачу окажутся все Джеймсы Бонды. Сколько их там уже набралось? Впрочем, большинству из них уже давно пора на пенсию. Они были бы обузой, а не помощью. Лучше от них вовсе отказаться. Но и остальные супермены, те, что еще молоды, тоже не долго выстоят против русских. В их молодости как раз беда. Они не знают, на что способны русские. Под селом собрались личности, широкому зрителю неизвестные. На экранах они появляются крайне редко, и лиц их никто не помнит, потому что обычно они закрыты вязаными масками, вот никто на улицах и не узнает их, и голову вслед не поворачивает. Обделены они славой. Этакие серые лошадки.

Вероятность положительного исхода в этом случае лежала в тех областях, которые Алазаев никогда не рассматривал. Он старался избегать авантюр. Позариться на миллион может любой дурак. Чего проще — приди в банк, приставь в голове кассира пистолет и попроси денег. Что тут сложного? Технологию знает любой. Ее не раз демонстрировали в различных фильмах. Может, тебе и вынесут заказ, но унесешь ли ты его? Вряд ли. Один шанс из миллиона, или тысячи, да даже из сотни — все едино. Слишком это большой риск. Но… но иногда у тех, кто действовал больше по наитию, а не по расчету, удавались такие операции, которые в принципе были невыполнимы.

Растормошить Рамазана было трудно. Алазаев встряхивал его, как копилку, из которой надо извлечь всего лишь несколько монеток. Разбивать ее жалко, но монетки никак не проскальзывают в узкую щель, и чтобы достать их, надо перевернуть копилку. Рамазан что-то мычал в ответ, точно у него отнялся язык. Он вздрагивал, похожий на тряпичную куклу, но из него могли высыпаться не опилки и не монетки, а разве что душа. Алазаев, испугавшись, что такое действительно может случиться, оставил Рамазана в покое. Путь набирается сил. Алазаев решил оставить его дома, но прежде у него надо кое-что уточнить.

Глава 9

Жаль, что снег все еще не растаял. Алазаев не любил зиму из-за того, что день короткий, а ночь — длинная, из-за того, что холодно и надо напяливать на себя много одежд, но главное из-за того, что он не мог незаметно подобраться к дороге. Наблюдатели заметят его следы.

Вот уже несколько дней как звук пролетающего над горами самолета или вертолета стал редкостью, а то раньше боевики могли бы подумать, что обустроили убежище неподалеку от аэродрома, так часто в небе был слышен рев двигателей. Он будил их и по утрам и не давал уснуть вечером, стал чем-то привычным, как шум ветра, и его отсутствие теперь угнетало, потому что любые перемены в этом мире обычно ведут только к худшему. Нужно готовиться к визиту гостей. Эта мысль поразила его как молния, заставив задрожать.

Ботинки скользили. Алазаев то и дело оказывался на грани падения, что в условиях сильнопересеченной местности, изобилующей острыми камнями, слегка припудренными снегом, грозило куда более серьезными последствиями, нежели синяки и шишки. Перелом равносилен в этой обстановке смертельному ранению.

В самый последний момент, когда падение было неминуемо, ему как-то удавалось вывернуться и остаться на ногах. Но передвигаться все равно приходилось осторожно и очень медленно. Перед его спутниками стояли те же проблемы, но их способности удерживать равновесие были гораздо скромнее.

И ругнуться-то нельзя, облегчив душу, вовсе не из-за того, что бранные слова могут не понравиться Всевышнему и он нашлет на провинившегося какую-нибудь кару. Эхо разнесет по округе любой возглас со скоростью пассажирского лайнера, как болтушка, которой нельзя доверять ни единой тайны, потому что она обязательно расскажет ее всем своим знакомым.

Излишним оружием они не стали обременять себя, ограничились автоматами, парой гранатометов и пистолетами.

Малик был откровенно недоволен происходящим. Он сохранял на лице напряженную гримасу, абсолютно не понимая, что происходит и в чем он участвует. Рамазан, понятно, сумасшедший, но неужели это заразно и теперь этой же болезнью заразился и Алазаев, слишком долго общаясь с Рамазаном? А остальные? Как они? Тоже заболели, но пока это никак не проявляется?

Остальные двое боевиков — им-то и досталась самая тяжелая поклажа в виде гранатометов — не принимали этот поход близко к сердцу и шли, как заведенные игрушки, без всяких эмоций и видимых переживаний, сосредоточившись только на том, чтобы не распластаться на камнях.

Они вытянулись в цепочку. В цепочке всего четыре звена.

До дороги, соединявшей село с райцентром, где находился временный федеральный пресс-центр — отогнанный на запасной путь железнодорожный вагон, в котором и размещались все корпункты, от убежища было чуть более семи километров. Но это если провести по карте прямую линию.

Все нормальные люди пренебрегали коротким маршрутом и двигались в обход, минуя вершины, что увеличивало расстояние примерно на два километра.

Малик остановился, быстро разрыл снег ногой, присел возле ямки на корточки и что-то зашептал, потом поднялся, разгладил снег ладонью и двинулся следом за остальным отрядом, быстро нагнав его.

Боевики уже изрядно запыхались, так что языки у них вываливались изо ртов, словно у уставших собак. Им все труднее становилось поспевать за Алазаевым.

Малик шел последним и думал, что никто не заметил его короткой остановки.

Все истекали потом, прямо как подвешенный над костром поросенок, из которого сочится жир и падает на уголья. Изнутри одежда промокла. От тела шел такой сильный жар, что влага эта не остывала и еще не досаждала. Она начнет сильно мешать, когда они остановятся.

Лица раскраснелись, точно все только что выбрались из бани на свежий воздух и готовы, чтобы немного остудиться, броситься в прорубь. Но прорубь замерзла, ее занесло снегом, и теперь ее не найти, сколько ни ищи.

Недостаток кислорода в воздухе приходилось компенсировать учащенным дыханием.

Чувствовалось приближение весны. Воздух постепенно становился теплым. Кое-где в снегу, как на старом пальто, виднелись проплешины.

— Зачем ты остановился?

Малик ткнулся носом в грудь Алазаева, встретился с ним глазами, приподняв голову. Он и не заметил, что Алазаев остановился и дождался его.

— Не подумай ничего плохого, — мальчишка запнулся, — ну как бы тебе сказать, я там… это… ну — злость свою закопал, что ли. Вот. — Малик изложил все это сумбурно, часто сбиваясь, мысли у него разбегались по нескольким направлениям, и он не знал, по какому из них надо последовать. Понимаешь?

— Молодец. Кто много злится — тот редко доживает до пенсии.

— Я думал, ты меня не увидишь. У тебя что, глаза на затылке?

— Ты разве не замечал?

— Не знаю, — Малик облизнул губы.

— Вкусно? — спросил Алазаев.

— Что?

— Губы.

— А-а-а. Нет. Немного пересолено.

— Значит, лучше пропустить это через опреснитель?

— Чего?

— Нет, нет. Это я о своем. Не обращай внимание.

— Странный ты какой-то сегодня.

Они вышли на плоскогорье. Эхо, даже подслушав их разговор, уже не могло далеко унести его. На равнинах оно терялось, не знало, куда лететь, никак не могло найти дорогу и жалось к говорящим, как пугливая городская собака, впервые оказавшаяся в лесу.

— Пойдем, пойдем. Не останавливайся. Или у тебя еще осталась злость?

В ответ Малик покрутил несколько раз головой из стороны в сторону, сначала вправо, потом влево, сопровождая все это не очень протяжным возгласом, которого на все мотание головы и не хватило. Что-то вроде «Э-а».

Ноги гудели от усталости. Алазаев рассчитывал, что они, добравшись до дороги, успеют немного отдохнуть, прежде чем на ней появится «газик» с репортерами.

Накануне вечером он потолковал с Рамазаном, поймав момент, когда тот находился в здравом уме. Беседа была непродолжительной, но почти на все интересующие Алазаева вопросы Рамазан ответить успел. Главным из них был: «Когда репортер будет возвращаться в корпункт и будет ли с ним сопровождение федералов?»

Усмотреть за журналистами было невозможно. Они, как шаловливые детишки, хотели забраться туда, куда родители не разрешали, думая, что там от них прячут самые интересные игрушки или сладости. Они старались отвязаться от сопровождения, считая, что его приставили к ним не столько ограждать от нападений, сколько контролировать каждый шаг. Ссор из-за этого и взаимных обид было много.

Формально дорога проходила в тылу, где вот уже как два месяца восстановлен конституционный порядок. Боевиков ни в горах, ни в селах, за исключением родины Егеева, давно не замечали, а значит, самое страшное, что могло случиться на дороге, — это поломка автомобиля. Если не удастся починить его, то придется топать пешком, потому что надеяться на попутку так же глупо, как ждать, что на дорогу опустится НЛО с пришельцами. Пока дойдешь до райцентра, все ноги собьешь в кровь, да и поклажа тяжела, а оставлять ее на дороге нельзя. Камера и прочее снаряжение стоят во много раз дороже «газика». Местные жители давно это смекнули и, провожая взглядом проезжающие съемочные группы, тихо шептались между собой: «Вот сто тысяч поехало», но в этом случае они приплюсовывали к стоимости аппаратуры, которую было довольно трудно перепродать, еще и размер выкупа, а получить его было вполне реально.

На боевиках были белые комбинезоны. Если они прилягут на снег и не станут выставлять напоказ оружие, как торговцы на базаре, то вполне могут органически вписаться в ландшафт прямо как крокодил Гена, которого старушка Шапокляк уговаривала спрятаться на газоне и пугать прохожих.

Вертолеты не тревожили небо. Видимо, федералы притомились или исчерпали запасы топлива и теперь были вынуждены поставить технику на прикол до тех пор, пока им не привезут горючее — в округе его было очень много, только под землей и в первоначальном виде. Пробивай скважину и качай оттуда нефть, а маленький заводик для ее переработки раздобыть здесь так же легко, как самогонный аппарат в любом селе соседней губернии. Но вертолетчики марать руки не будут.

Алазаев не хотел думать о том, что Рамазан мог неправильно определить время, ошибиться на час-другой. От мысли, что все это время придется пролежать на холоде, Алазаев покрывался гусиной кожей. Ему становилось холодно, точно он уже провалялся в снегу не один час и давно закоченел, стал едва отличим от трупа.

— Бр-р, — замотал он головой, как собака, которая вытряхивает из шерсти воду после купания. Алазаев вытряхивал так тревожные мысли.

Греться тогда придется спиртным, благо он предусмотрительно захватил с собой фляжку с превосходным истабанским коньяком. Поскольку запасы его последние лет семь не возобновлялись, то он стал редкостью и постоянно рос в цене. Скоро будет стоить целое состояние — его можно тогда продавать на аукционах как антиквариат. Хорошо еще, что ветра не было. Иначе Алазаеву уже пришлось бы волей-неволей опустошать содержимое фляжки.

Поначалу они проваливались в снег почти по колено. Уронишь что-нибудь — не достанешь. Все провалится до дна. Будешь водить по нему руками, нащупывая потерянное, точно из речки выуживаешь раков, спрятавшихся среди коряг. Наткнешься на такую корягу, дернешь на себя, а окажется, что это растяжка, забытая здесь кем-то еще когда снег не выпал. Ее и ногами задеть можно — всего не предусмотришь. Или наступишь на камень, но странный какой-то, обработанный, точно это непонятно откуда взявшаяся статуя, вырывать ее из снега не стоит, потому что окажется, что это затвердевший труп. Пока им не попалось ни одного такого сюрприза.

В таком глубоком снегу легко прятаться. Упал на живот, побарахтался немного, чтобы снег осыпался с краев ямы, — и готова берлога, где, как медведь, можно спокойно ждать весну. Но и не заметишь тогда, как окаменеешь.

Чуть позже снег стал мелеть и до коленок не доходил, даже когда боевики проваливались в рытвины, а потом слой его поднимался чуть выше щиколоток, но боевики уже набрали полные ботинки снега. Не остановишься и не вытряхнешь его — поблизости нет ни одного камня, на который можно присесть, а тем более пенька. Стоять же на одной ноге, как аист, балансируя, пока снимаешь ботинок с другой ноги и вытряхиваешь снег, если и приходило кому-то в голову, то он не спешил поделиться этой мыслью. Снег растаял, и теперь в ботинках хлюпала вода, намочив носки, которые стали сползать.

Алазаев вытащил из мешка, болтавшегося у него на спине, шоколадку «Сникерс», сорвал обертку, бросил ее на снег, придавил ногой, чтобы не было видно. Шоколадка затвердела, стала похожей на не первой свежести сухарь, который не одну неделю пролежал в хлебнице, и только из-за того, что никакого другого провианта не сохранилось, он дождался своей очереди и попал в рот, хотя место ему было не в желудке, а в помойном ведре.

Шоколад крошился. Алазаев осторожно грыз орешки, боясь, что если он заработает челюстями более интенсивно, то от какого-нибудь зуба обязательно отколется кусочек, а до стоматолога, чтобы залечить зуб, он доберется не скоро.

Во рту шоколад оттаивал, лип вместе с карамелью к зубам. К нему возвращался вкус.

Боевики последовали примеру своего командира, захрустели шоколадками, зачавкали с аппетитом, челюсти заломило от голода, изо рта едва не текла слюна. Боевики едва успевали слизнуть ее с губ.

На дорогу они набрели неожиданно. Алазаев думал, что до нее еще метров пятьсот, и когда он увидел, что она вытекает из-за ближайшего холма, то очень обрадовался.

Это было скорее направление, чем дорога. Ее так никто и никогда не асфальтировал, хотя лет пятнадцать назад на это выделили необходимые средства, но они где-то затерялись. Потом стало не до того, чтобы искать виноватых. Новых денег, опасаясь, что их ожидает такая же судьба, а именно: осесть в чьих-то карманах, выделять не стали. Но на всех картах обозначалось, что дорога — заасфальтирована.

Чахлые деревья и кусты, обступавшие дорогу с обеих сторон и не дававшие ей расползтись, походили на путников, обобранных разбойниками до нитки. На них не сохранилось ни единого листочка. Прикрыться от взоров тех, кто будет ехать по дороге или пролетать над ней, нечем. Придется ждать еще несколько недель, прежде чем на деревьях начнут опять появляться листья. До этого к дороге и не подступишься.

Она, как река, прорезала русло меж холмов.

Сейчас дорога была твердой, как гранит. Ее засыпал снег, утрамбованный машинами, но весной и осенью, когда она раскисала, на каждый километр приходилось затрачивать столько усилий, сколько на преодоление сложной полосы препятствий. Не всем такое удавалось с первого раза. Легковушки напрочь застревали в грязи, и вызволять их приходилось бронетехникой.

Если в ближайшие дни случится метель и все здесь занесет снегом, то дорога потеряется, искать ее придется на ощупь, движение на ней окончательно замрет, впрочем и сейчас она была пуста.

Она просматривалась в обе стороны метров на триста. Учитывая, что машина должна была двигаться по ней со скоростью километров тридцать, этого вполне достаточно, чтобы появление любого автомобиля не стало для боевиков сюрпризом.

— Мы останемся здесь, — сказал Алазаев двум боевикам, — а ты, Малик, снимай комбинезон и иди к дороге, поставь растяжку. Когда увидишь «газик», кричи, что впереди растяжка, маши руками. В общем, ты должен остановить машину. Когда машина остановится, водителя можешь убить. Ножом. Не пулей. Шуметь нам нельзя. Репортеров не трогай. Только пугни, чтобы они не строили из себя героев и не сопротивлялись. Понял?

— Ага, — буркнул Малик, хотя из сказанного он понял далеко не все. Жаль, что все надо будет делать ножом. Автоматом — гораздо легче. Кричать, останавливать — полоснул из автомата по мотору или колесам, и никуда машина больше не поедет, а все, кто в ней сидит, окажутся в западне и спрятаться нигде не смогут — автоматная пуля прошьет борта «газика» навылет, вместе с пассажирами. И бежать-то им некуда. Боевики могут прятаться в любом сугробе. Неправильно выберешь направление — и сам прибежишь к ним в руки.

— Замерзну я. Может, комбинезон-то не снимать? — заныл Малик.

— Снимай. Снимай. Да побыстрей. И автомат мне оставь.

— Автомат? — опешил Малик. Без автомата он чувствовал себя непривычно, точно оказался голым посреди оживленной улицы.

— Не бойся. Мы будем за тобой следить. Если что, подстрахуем.

— Ну, автомат? — он будто выпрашивал милостыню. Он уже не думал о комбинезоне.

— Сам подумай. Будешь ты останавливать машину с автоматом. Никто не остановится. Наоборот, вдарят по газам и тебя еще задавить попробуют. Давай автомат. О тебе же забочусь.

У Малика была не очень хорошая наследственность. Несмотря на то что он последние годы питался довольно сносно, гораздо лучше многих и многих своих соотечественников, и тем более не голодал, хотя и не забыл, что это, все равно он выглядел младше своего возраста. Развитие организма шло с замедлением. Окажись он в школе, сверстники заклевали бы его обидными прозвищами «карлик», «недомерок» и прочими. Кулаками Малик ничего не доказал бы. Он был слабым бойцом, знал это и, вероятнее всего, пырнул бы ножом обидчика, подкараулив его в подворотне или подъезде.

Малик выбрался из комбинезона, который валялся теперь у его ног. На нем остались черные мешковатые штаны, вытянутые на коленках пузырями, синяя спортивная куртка, потертая и засаленная, за поясом штанов — пистолет, в кармане куртки — граната и выкидной нож. Малик сжимал его рукоятку.

Зубы у него начинали клацать. Пот на спине остывал, испарялся и впитывался обратно в кожу.

— Очень хорошо, — сказал Алазаев, посмотрев на Малика. — Иди.

Малик обреченно двинулся к дороге. Плечи его поникли, голова чуть опустилась вперед. Он таранил воздух. Ноги шаркали, загребая снег, как у старика, для которого высоко поднимать ноги — уже слишком тяжело. Вид у него был таким жалким, что даже самое черствое сердце при виде его должно было наполниться состраданием. Попроси Малик кусок хлеба, вряд ли ему откажут.

Один раз он поскользнулся, но успел выставить руку, на которую и упал, и еще на коленки, потом поднялся, отряхнул налипший на одежду снег, проверил, не выпали ли граната с пистолетом, побрел дальше.

Боевики залегли на холме, приготовили оружие. Теперь снег забился и под одежду. Тела начинали неметь, как после укола обезболивающего. Интересно, сколько нужно времени, чтобы это ощущение распространилось на все органы? Потом можно проводить хирургическую операцию без анестезии.

«Газик» громким тарахтением на полминуты предвосхитил свое появление. Услышав его, Малик, только что закончивший заниматься растяжкой, резво рванул навстречу приближающемуся автомобилю, потом перешел на шаг.

Из выхлопной трубы «газика» периодически вырывались клубы черного едкого дыма, которые не растворялись в воздухе, висели над дорогой плотной тучей, словно машина специально оставляла за собой дымовую завесу.

Даже те жалкие сорок километров, видимо, были предельной скоростью, с которой «газик» мог перемещаться. Он скрипел, трещал, казалось, что сварные швы на его корпусе не выдержат такого напряжения и лопнут, машина начнет разваливаться, теряя сперва крылья, потом выпадут двери, сорвется брезентовая крыша. Он трансформируется в модификацию, предназначенную для более теплого климата: для Африки, Средней Азии или Латинской Америки. Потом останется только рама со все еще работающим двигателем, а затем и она осядет носом в снег, потому что сдуются шины.

Алазаев поймал на мушку автомата смутно видневшегося за лобовым стеклом водителя. Стрельнуть или не стрельнуть — вот в чем вопрос. Водителя убить нетрудно, но потерявшая управление машина может перевернуться, пассажиры получат травмы. Зачем рисковать?

Машину постоянно заносило от того, что задние колеса старались обогнать передние. Чтобы не дать им этого сделать, водитель с нечеловеческой скоростью вертел руль, который, кстати, не снабдили гидроусилителем, и потому он требовал колоссальных усилий — час такой дороги накачивал мышцы на руках получше любого тренажерного зала, причем бесплатно.

Малик бежал навстречу автомобилю, смешно размахивая руками. Он то ли отбивался от насекомых, то ли вообразил себя мельницей или вертолетом. Задыхаясь, он что-то кричал, но ветер уносил в сторону почти все слова. На холм, на котором укрылись боевики, ветер забрасывал какие-то обрывки, точно Малик в одночасье выучил непонятный язык и теперь изъяснялся только на нем, забыв родной.

Водитель, увидев приближающегося человека, ударил по тормозам. Колеса, взвизгнув, замерли — их заклинило, будто в них кто-то загнал железный штырь, но машина продолжала ехать вперед, как на лыжах, медленно разворачиваясь левым боком, надвигаясь, как снежная лавина, на остановившегося и онемевшего Малика. Колеса загребали снег, счищали его с дороги, как скребки. Малик стоял, как столб, который установили посреди дороги сильно подвыпившие ремонтники, и боялся сойти с места, точно очертил вокруг себя мелом круг, через который не могла пробраться никакая нечистая сила, а к ней можно было отнести и извергающий черный дым и пышущий жаром автомобиль — этакий дракон, сделанный колдуном-неоконструктивистом.

«Газик» сбил бы его, как бита городошную фигуру, как шар для боулинга кеглю. Алазаев закрыл глаза, потому что ему было больно видеть, как Малика превращают в мешок из невыделанной кожи, набитый переломанными костями, причем помешать этому, даже если выпустит по автомобилю весь автоматный рожок, а потом еще один, он все равно не сможет. Сердце защемило, только бы не издохнуть от сердечного приступа.

Малик сдвинулся с места, сделал сперва один нерешительный шаг, потом другой, гипнотическое очарование надвигающейся смерти ослабло, он отскочил в сторону — прямо на обочину, которая казалась такой же твердой, что и дорога, но на самом деле оказалась ненадежной, как болотная топь, в которую он провалился по колени.

Автомобиль, едва не задев его, припорошив снегом и обдав ветром, проскочил мимо, остановился, оставив Малика метрах в десяти позади себя.

Водитель ногой пихнул дверь. На ней синей изолентой были выведены две буквы — TV.

Дверь отворилась, болталась на петлях туда и обратно. В эту секунду автомобиль стал напоминать старую развалившуюся избушку.

Малик выбрался из снежной топи. Коленки его дрожали от пережитого страха. Шел он нетвердой походкой, точно сильно нагрузившись спиртным. Ноги прогибались в коленках, тело клонилось к земле, и, чтобы не упасть, Малик, доковыляв до машины, ухватился за борт, как за спасательный круг.

— Ты что под колеса лезешь? — закричал водитель.

Он спрыгнул в снег, распрямился и смотрел на Малика. У того дрожали губы, отвечал он заикаясь, точно сильно продрог, с трудом складывая в слова отдельные звуки, чему очень мешали стучащие друг о друга зубы.

— Т-там-м, рас-ссс-т-тяжка на до-дор-роге.

На водителе был серый маскировочный комбинезон, но без знаков отличия и нашивок, говорящих о его принадлежности к тому или иному подразделению. Очевидно, водитель был штатским, а комбинезон раздобыл либо на базаре, либо выпросил у федералов, у которых на складах такого добра хватило бы, чтобы одеть армию, по численности не уступающую той, что была в Советском Союзе.

Водитель стоял раскованно, широко расставив ноги. Он никого не боялся, смотрел на Малика с каким-то пренебрежением и превосходством, точно хозяин, к которому подбирается недостойный слуга, чтобы вымаливать прощение. Он недоволен тем, что слуга идет, а не ползет на коленях. Водителю очень подошла бы в эту минуту сигара, гуляющая из одного угла рта в другой, а в руке — стек или плетка, которыми он должен отхлестать провинившегося слугу, чтобы впредь он никаких ошибок не совершал и не становился причиной беспокойств для хозяина. Слишком самоуверенный тип. И это несмотря на грязную черную куртку, затертые вылинявшие джинсы и стоптанные ботинки, несмотря на небритость, синяки под глазами от недосыпа и запущенный опухший вид, будто минувшим вечером водитель страшно пил и все еще мучился от похмелья. Изо рта у него несло не спиртным, а табаком, смешанным с чем-то кислым. Он обнажил желтые зубы. С одного взгляда становилось понятно, что он не следует советам рекламы, зубы чистит очень редко, совершенно не заботясь об их белизне. Он был выше Малика минимум на две головы и примерно в полтора раза шире его в плечах. Малик смотрелся рядом с ним этаким пигмеем или обычным человеком, но попавшим в страну великанов. В присутствии таких людей Малик испытывал чувство неполноценности из-за своей комплекции, замыкался, становился угрюмым и старался побыстрее уйти куда-нибудь, чтобы и его никто не видел, и ему на глаза не попадались такие великаны.

Отворились задние дверцы машины. На снег по обе стороны автомобиля вывалилось еще два человека. Один из них поскользнулся, невольно толкнул Малика. Тот полетел прямо на водителя, который, чтобы избежать столкновения, выставил вперед руки, но получилось, что он будто приготовил их для объятий и спешит заключить в них Малика. Тот не преминул этим воспользоваться, налетел на водителя, легонько сжал его, а потом отступил на шаг-другой.

Окровавленное лезвие кинжала тускло блеснуло в его руке.

Водитель крякнул. На лице его появилось недоумение. До бронтозавра так же долго доходит, что на него кто-то напал, вгрызается в бок огромными челюстями, но боль еще не докатилась до мозга. Водитель начал медленно оседать в снег, а ноги его словно плавились, как кусочек масла, попавший на горячую сковородку. Они подломились. Водитель осел на колени, откинулся назад, а потом и вовсе сложился, совсем как резиновая надувная кукла, из которой наполовину спустили воздух.

— Э-э-э? Что такое с ним? — спросил один из репортеров озадаченно, но совсем не испуганно.

На нем была темно-синяя бейсболка с названием хоккейного клуба. Малик сделал такой вывод только потому, что помимо надписи на кепке была вышита еще и эмблема клуба с двумя хоккейными клюшками. Малик окрестил его «хоккеистом». Ему было лет сорок. Длинные седоватые волосы завязаны в пучок, наподобие конского хвоста. Малика стала глодать зависть, когда он рассмотрел темно-синюю джинсовую куртку «хоккеиста» с белым меховым воротником. Руки рвались сейчас же сорвать ее, примерить, но Малик удержался. Никуда эта куртка от него не уйдет.

Второго Малик разглядеть пока не мог. Тот стоял за машиной.

«Хоккеист» не понял, что произошло, хлопал ресницами и полагал, наверное, что с водителем случился нервный припадок и он потерял сознание. В аптечке, которую по правилам ГИБДД полагалось иметь в каждом автомобиле, наверняка есть нашатырный спирт, так что водителя можно вернуть в сознание. Если не поможет нашатырный спирт, придется везти его больницу. Это вполне преодолимые трудности.

— Заболэл он, — сказал Малик, справившись с заиканием, — ты на месте лучше стой, а то тоже заболеешь.

Говоря это, Малик перебросил нож в левую руку. Он убрал бы его, но окровавленное лезвие испачкает куртку, а вытереть кровь он пока не мог. В правую он взял пистолет и с гаденькой улыбочкой наставил его на репортера. Второй, завидев, в чем дело, строить из себя героя не стал, на Малика с кулаками не бросился, а остался на месте. Вот только лицо его побледнело, потускнело, осунулось, подпорченное грустью. Он был помоложе своего спутника, но гораздо старше Малика.

Малик отступил от машины, чтоб видеть обоих.

— Эй ты, — он указал пистолетом на того, что стоял за машиной, — не прячься, встань рядом с ним.

Пистолет очертил в воздухе маршрут, по которому должен был перемещаться репортер.

— Кто вы?

Малик оставил этот вопрос без ответа, сделал еще один шаг назад, быстро обернулся. С холма к нему спешили остальные боевики. Репортеры заметили их только сейчас. Теперь у них должны были рассеяться надежды на спасение.

— К-к-то вы? — вновь повторил репортер.

Заикание — болезнь заразная. Получалось, что она передается от человека к человеку по воздуху. Наблюдение, достойное клинического исследования.

— Ты про нас так много наговорил. Что ты, такой глупый — сам еще не догадался, кто мы?

— О вас — наговорил?

— Ну не о нас — о таких, как мы.

— Вы нас убьете?

— Нет. Интервью дадим.

Малик заулыбался своему остроумию, но репортеры были так напуганы, что не оценили эту шутку, чем немного расстроили Малика. Причину их страхов понять легко. Некоторые боевики жестоко расправлялись с пленными, вспарывали им животы, перерезали горло. Малик видел такие казни, но забавы в этом находил для себя мало.

Кровь хлестала из водителя, как вино из порезанного бурдюка. Снег не успевал впитывать ее, и она растеклась в огромную лужу, которая уже начала подбираться к ногам Малика. Он отошел, чтобы не запачкать ботинки.

В конце своего репортажа репортеры представлялись, поэтому Алазаев знал их имена и фамилии. Корреспондент — Сергей Плошкин. Не очень благозвучная фамилия. Лучше взять псевдоним. У оператора с этим все было в порядке — Павел Ракунцев.

Плошкин изменялся на глазах. Он почти не походил на того человека, которого Алазаев видел по телевизору, чей репортаж записал на кассету, но все же какие-то черты, по которым еще можно было узнать его, сохранились, а то Алазаев стал бы беспокоиться, что ошибся и захватил совсем не того, кто ему нужен.

Водитель превратился в ворох одежд. До помойки их не донесли. Снег растопился от теплой крови, но потом, когда кровь остыла, он опять замерз, кристаллизовался и стал походить на выпавшие из кармана водителя леденцы, которые тот грыз в дороге, скрашивая нудное однообразие. Леденцов было так много, что водителю их хватило бы, чтобы доехать до Владивостока. Никто их почему-то не спешил собирать.

Труп еще не окоченел, и когда Алазаев легонько толкнул его ногой, он принял совсем другую позу.

Алазаев не ждал от репортеров никакого подвоха и мог повернуться к ним спиной, зная, что никто из них не прыгнет к нему на спину, не попытается оглушить и отнять оружие. Они не успеют.

Ракунцев молчал, держал правую руку в кармане, но если там был пистолет, он выстрелил бы, когда здесь находился только Малик, и все же и оператора и его спутника не мешало обыскать.

— Малик, посмотри, что у них в карманах, — сказал Алазаев.

— Ага, — улыбнулся Малик.

Он с воодушевлением принялся похлопывать по бокам, груди и спине вначале одного пленника, точно выбивал пыль из его одежд или отряхивал снег, а потом, видимо удовлетворившись проделанной чисткой, занялся вторым. Малик радовался тому, что может совершенно безнаказанно вытряхивать из карманов бумажники с деньгами. Куртку оператора он оставил напоследок. Он ощупывал ее, как придирчивый покупатель. Не часто ему выпадало получать такое удовольствие, и он, как мог, растягивал его, проверяя по нескольку раз одни и те же места.

Боевики держали оружие небрежно, точно провоцируя репортеров на какие-то необдуманные поступки.

— На, вот.

Малик протянул Алазаеву два бумажника. Один из них по толщине заметно превосходил другой. Его бока округло выпирали, точно крокодил, из кожи которого он был сделан, заглотил большую антилопу и теперь отдыхал, переваривая ее. В бумажнике лежала внушительная пачка купюр разного достоинства. Тысячерублевки мирно уживались с червонцами, так что, в общем, в этом кошельке хранилось тысяч пятнадцать — семнадцать, в другом — меньше. Не густо. Для разбойников с большой дороги, за которых, видимо, и приняли боевиков репортеры, такой улов стал бы полным разочарованием. В сердцах они могли и расстрелять своих пленников. Плошкин смотрел на Алазаева смущенно, как посетитель ресторана, который заказал множество дорогих блюд, а потом выяснилось, что не может за них расплатиться. Остается ему уповать на милость официанта. Тот будто раздумывает, как поступить с клиентом: стоит ли приглашать в служебную комнату, учить кулаками и городошной битой, а потом продемонстрировать результаты нравовнушений второму и отправить его за недостающей суммой, строго разъяснив, что если он не принесет деньги к указанному сроку, то начнет получать своего приятеля по частям.

— Мы репортеры. — Плошкин сказал это медленно, точно прощупывая почву для ведения дальнейших переговоров, а от того, какое воздействие вызовут его слова, зависят дальнейшие фразы. В первой же прощупывался неприкрытый подтекст, особенно он стал виден, когда репортер добавил: — С восьмого канала. Это очень известная компания.

Алазаев и так это видел, рассматривая их редакционные удостоверения.

Но фразу можно было перевести следующим образом: за нас дадут приличный выкуп.

Алазаев удовлетворенно кивнул, показывая своим видом, что подтекст он хорошо понял и повторять фразу в незашифрованном виде не стоит.

Эта дорога не входила в число оживленных, но все же когда-нибудь и на ней должен появиться какой-то автотранспорт. Чем дольше затягивать мизансцену, тем больше вероятность этого.

— Пошли, — сказал Алазаев.

Казалось, что это его слово развеяло большинство страхов репортера. Он чуть приободрился от того, что его сразу убивать не станут, а дадут небольшой шанс, и если компания раскошелится, то он вновь окажется на свободе, а может, его отобьют федералы.

— У меня там аппаратура, — угрюмо сказал оператор, кивнув на автомобиль. — Она денег больших стоит.

— Вытащи ее, — сказал Алазаев.

Он наблюдал, как оператор забрался в автомобиль на заднее сиденье, достал увесистую камеру, спрыгнул на землю, хотел было положить камеру на снег и вновь сунуться в автомобиль, но Алазаев остановил его. С непривычки камеру можно было принять за какой-то новый вид оружия — портативный лазерный луч или переносной гиперболоид инженера Гарина. Алазаев нагнулся, ухватился за нее, попробовал поднять, с трудом оторвав от земли. Он не ожидал, что камера окажется такой тяжелой.

— Ты что же ее целый день таскаешь?

— Приходится.

— Устаешь? Я тебе помогу.

С этими словами Алазаев разжал пальцы. Камера грузно упала, ее перекосило, отвалился объектив и она как тонущий корабль, получивший торпеду прямо по центру кормы, переломилась надвое, осела на мель, а Алазаев стал добивать ее каблуками. Хрупкая оптика рассыпалась после первого же удара, железный корпус сперва прогнулся, от чего внутри его произошли неисправимые разрушения, потом треснул, и наконец из него, как из распоротого живота, полезли внутренности: расколовшиеся микросхемы, платы, битое стекло — все это усеяло снег. Оператор взирал на это с тоской в глазах.

— Ну, вот и все, — сказал Алазаев, посмотрев на свою работу. — Тебя больше ничего не тревожит? Можешь идти?

Он не удивился бы, если оператор полез сейчас опять в машину, достал оттуда мешок, куда стал складывать останки камеры, но оператор только кивнул в ответ. «Вообще-то она застрахована», — оператор только подумал об этом, а вслух, конечно, ничего не сказал.

Глава 10

Со стороны они напоминали не доблестных солдат, блестяще выигравших ключевое сражение этой кампании, а скорее деморализованные, разгромленные, отступающие войска, у которых не осталось сил даже бежать, несмотря на то что на пятки им наседает преследующий противник. Они могут только брести, понуро опустив головы вниз, точно хотят что-то рассмотреть в снегу: отпечатки какого-то зверя, свои собственные следы, которые помогут найти им дорогу обратно или что-то другое. Кто их знает. Они вряд ли ускорят шаг, даже если их начнут подгонять из пулемета или они почувствуют за спиной дыхание смерти. Они только обернутся, чтобы посмотреть, кто же может так отвратительно дышать, еще посоветуют ей воспользоваться освежающей пастой.

Опять пришла зима. Кожа на лице загрубела, стала бесчувственной, как старая кора, а если до нее дотронуться пальцами, покажется, что она превратилась в лед, вся влага в ней замерзла, но подушечки пальцев уже не могут разобрать такие нюансы. Почувствуешь только, что они наткнулись на что-то твердое, надавишь немного — и кожа растрескается, точно скулы покрывает дешевый кожзаменитель, разлагающийся на морозе. Он начнет отваливаться. Но и этого не почувствуешь, потому что лицо покрыто маской.

Боль придет только когда войдешь в палатку, сядешь возле еще не остывшей печки и начнешь оттаивать. Чтобы этого не произошло — надо оставаться на морозе, всегда оставаться на морозе, а когда сюда придет настоящая весна (случится это через считанные дни), потеплеет ветер и придется бежать куда-нибудь на север, где для местных жителей слово «тепло» так же непонятно, как для австралийских аборигенов «снег». Остается еще один способ — забраться в холодильник и там переждать весну, лето и начало осени.

От таких мыслей поднимаешь руку, начинаешь судорожно вдыхать в замерзшие подушечки пальцев жизнь, омывая их паром изо рта.

Все молчат, думая о чем-то своем. Замкнулись каждый в своем коконе, и ничто этих коконов не разобьет. Может, только слова, но никто не решается заговорить, потому что так он первым разрушит свой кокон.

Смотреть вниз — полезно. Забытую кем-то монетку — не найдешь. Но нет ничего хуже, чем нащупать ногой мину или растяжку, когда думаешь, что все опасности уже позади. Глаза еще не так устали, чтобы не заметить натянутую проволочку.

Снег словно усыпан дробленым стеклом. Солнце, проваливаясь за горизонт, перебирает лучами эти крупинки, отражается, запоминает, сколько их, чтобы утром вновь посчитать, не украл ли кто какую-то из них.

«Мусорщики» подмели все чисто. Ни одного боевика не осталось на улицах. Только примятый снег, в тех местах, где они лежали.

Хоть бы завтра на работу не ходить. Всем положен выходной. Даже два в неделю. Но у них слишком злой и бессердечный хозяин, который не понимает, что подчиненные могут устать, а поэтому завтра он опять погонит их на работу, не дав выспаться, и так будет продолжаться изо дня в день, пока они не начнут валиться с ног, как загнанные лошади. Таких лошадей пристреливают, потому что они никому не нужны. Они близки к этому состоянию. Но, похоже, что раньше с ног свалится хозяин. Он живет в таком же диком темпе, что и они, уже несколько месяцев, а он старше их и, значит, должен сломаться быстрее. Пирамида будет рушиться с вершины — это не так катастрофично для нее, начни разваливаться в пыль нижние блоки — вот ведь тогда сломается вся конструкция.

Опять пошел снег. Если они не будут изредка стряхивать его, то к лагерю превратятся в снеговиков.

Покажите людей, мучающихся от бессонницы и, чтобы избавиться от нее, глотающих успокоительные таблетки. Есть очень простой способ избавить от этой болезни. Больших затрат он не требует. Билет на поезд до Истабана стоит немного. Итак, привезти их в Истабан, дать в руки автомат и отправить зачищать села. Какая экономия для федерального бюджета? Колоссальная. Рекрутам — не надо платить высокую зарплату, напротив, это с них надо брать деньги за лечение, вырученные средства направлять на развитие производства, разработку новой техники и снаряжения, а то, если война эта продлится еще пять-шесть месяцев, отпущенные военным деньги иссякнут, и тогда надо будет либо пересматривать расходные статьи бюджета, идти на очень непопулярные меры и сокращать социальные статьи, за счет которых продолжать финансирование этой войны, либо резко сворачивать боевые действия. Но, может, цены на нефть еще немного подрастут? А?

Они и не заметили, как сзади подъехал генеральский «уазик».

— Кто шагает дружно в ряд?

Этого лозунга им явно не хватало. Закричи его кто-нибудь, они, может, и не среагировали бы сразу, не ответили правильно, но, безусловно, подтянулись, зашагали дружнее или… завертели бы головами по сторонам, подумав, что кричат не им, а кому-то другому. Но там, по другим улицам, скрытые заборами и домами, брели такие же уставшие, перемазанные черт-те чем люди, все дальше уходя от центра селения, точно это было какое-то ненавистное для них место, проклятое, и держаться от него лучше подальше.

Хозяин, он же генерал Крашевский, не спал две ночи. Его глаза покраснели, налились кровью, будто он вставил в глазницы тлеющие уголья и стал похож на дьявола, собирающего разбросанные по земле души грешников. Их много, очень много в округе, и он прямо-таки лучится энергией и радостью, видя их, потому что они подпитывают его.

Округа большая, пешком ее никак не обойдешь, поэтому он разъезжает на «уазике», который так трясется, что кажется, будто некоторые его детали не приварены друг к другу, а соединены шарнирами или связаны веревочками.

Изредка боль стискивает его сердце и держит одно-два мгновения, а потом отпускает. Она так играет, чтобы генерал не забывал, что и над ним тоже кто-то стоит и стоит ему оплошать, как и его душу заберут.

Заглушать боль таблетками хозяин не хочет. Он тихо ругается, чтобы его не услышал водитель, посматривает в полуоткрытое окно. Закрыть его невозможно. Ручку заело. Ветер забрасывает в щель хлопья снега.

Когда генерал видел своих солдат, то просил водителя остановиться, отворял дверь машины, выходил, кричал слова благодарности, те ему что-то отвечали, но он не разбирал их слов, улыбался, хлопал ближайшего по плечу, вновь забирался в машину и ехал дальше.

Адъютант не отличался высокой штабной дисциплиной. Он не только не открывал дверь генералу, не поддерживал его под руку, помогая покинуть машину, но оставался во время всего действа внутри, точно все происходящее его совсем не касалось.

Машину трясло на кочках так сильно, что становилось очевидным конструкторы не предусмотрели в ней рессоры и, видимо, хозяин останавливается вовсе не для того, чтобы поприветствовать бойцов, ведь он смог бы сделать это и не останавливаясь, а чтобы немного отдохнуть, чтобы перемешавшиеся органы опять распределились по положенным им местам.

— Спасибо за службу, егеря, — говорит генерал.

— Рады стараться, ваше превосходительство.

Возглас этот получается на грани фола, почти в разнобой, и скажи они так на смотре, ни миновать разноса, но генерал доволен и таким ответом.

Все с тоской смотрят на «уазик». Генералом никому из них не стать, ну, может, Кондратьев при удачном стечении обстоятельств дотянет, а, значит, они никогда не будут вот так объезжать поле сражения. Придется рассчитывать на свои только ноги, а они просят отдыха.

Мысль о том, что хозяина можно попросить подбросить до лагеря, пришла всем в головы, когда «уазик» удалился на такое расстояние, что для сидящих в нем шум мотора перекрывал любой крик егерей, даже возьми они в руки рупор и загорлань в него, словно оказались на демонстрации или митинге.

Но в «уазик» все не влезут. Место там найдется еще только для двоих на заднем сиденье. Там уже сидел генерал. А если посадить к ним на колени еще троих, то машина просядет, с треском лопнут покрышки, словно под ними взорвалась противопехотная мина, и тогда идти пешком придется всем, в том числе и хозяину.

Правильно, что они не попросили подвезти их. Сперва их лица стали еще грустнее, потом возвратились в прежнее кислое состояние. Но ненадолго. Они увидели мираж. Колеса «уазика» выбрасывали из-под себя снег со скоростью землечерпалки. Так они скоро доберутся до вечной мерзлоты, начнут вгрызаться в нее, стирая до лысины шины, впрочем они и без того такие гладкие и блестящие, что в них вскоре можно будет искать свое отражение.

Егеря увидели эту картину не сразу, точно мир перед глазами погрузился в какую-то полупрозрачную, колеблющуюся, как нагретый воздух, дымку. Когда они наконец-то поняли, что машина застряла, то в нее сзади с одного бока упирался адъютант, а с другого — генерал. Их ноги тоже проскальзывали, искали опору, но подошвы ботинок ползли назад, а машина оставалась на месте.

Егеря молча бросились к «уазику». Усталость куда-то пропала. Теперь они походили на калек или травмированных — им вкатили лошадиную дозу обезболивающего, заморозили раны, превратили всех их в зомби, которые уже ничего не чувствуют, даже если наступят на мину.

Мирового рекорда в беге на тридцать метров они не установили, даже близко к нему не подобрались.

Глаза затуманились в предчувствии обморока, но закатываться к небесам еще не стали. Взгляд уперся в автомобиль — старый и покарябанный. Пальцы коснулись холодного металла — он точно вздрагивал от напряжения, и эта дрожь передалась вначале рукам, а потом, как гангрена, стала распространяться все дальше и дальше.

— Бла-го-да-рю.

Генерал растягивал слоги. В паузах между ними он пытался отдышаться, но дыхание у него все равно оставалось прерывистым, рот не закрывался, точно он хотел насытиться воздухом, втягивал его, но голод все не проходил. Теперь у него покраснели не только глаза, но и кожа на лице, стали видны многочисленные крохотные подтеки от порвавшихся кровеносных сосудов.

Колеса продолжали проскальзывать, но машина поползла вперед, как на лыжах. Перестань колеса вовсе вращаться, она все равно продолжала бы ползти вперед, ну, может, немного медленнее.

Наконец машину резко бросило вперед. Егеря не смогли удержать ее. Она вырвалась из их рук, и они стали хватать пальцами воздух.

Машина, проехав с десяток метров, остановилась, точно заигрывая с егерями. «Поймайте меня». Но стоит им броситься к ней, как она вновь тронется с места и вновь ускользнет.

Генерал подошел к машине. Она его слушалась и даже не сделала попытки убежать. Двигатель заглох. Генерал обернулся. Егеря смотрели ему в глаза, как собаки, которые, подбежав к хозяину, ждут от него дальнейших приказаний: то ли он, небрежно махнув рукой, покажет им кого надо загрызть, то ли бросит кости с мясом, но он опять сказал: «Благодарю» — теперь, правда, уже не растягивая гласные.

— Рады стараться.

Егеря опять сказали это плохо, но генерал опять был доволен таким ответом, он забрался в машину, а через мгновение взвыл двигатель, будто кнопка, которая оживляла его, находилась не на панели приборов перед водителем, а была вмонтирована в заднее сиденье и включалась — стоило только генералу опуститься на него. Напрасно водитель думал, что именно он управляет машиной. Он ошибался, а в руках у него был игрушечный руль.

Кондратьев вертел сигарету в пальцах. Занятие это опасное. И не заметишь, как сигарета окажется между губ, как какой-нибудь доброхот обязательно, чтобы услужить командиру, поднесет к ней зажигалку или зажженную спичку — и тогда… тогда начнешь с наслаждением вдыхать едкий дым, забыв о том, что вот уже вторую неделю пытаешься изжить эту вредную привычку. Лучше играться авторучкой. Но на столе, как назло, нет ничего, чем можно было бы потешиться — только пачка сигарет, забытая здесь кем-то из егерей.

До базы они добрались на автопилоте — это когда сознание уже отключилось или почти отключилось, глаза что-то еще видят, но мозг уже не в состоянии воспринять окружающую действительность и только ноги продолжают делать шаг за шагом.

Разбитая БМП все еще оставалась на окраине села. Когда Кондратьев увидел ее, то подумал, что ее надо поставить вместо сгинувшего в плавильной печи памятника Ленину. В этом случае постамент придется сделать побольше, но места на площади для него предостаточно и даже останется для колонн трудящихся, которые будут идти мимо него на первомайской демонстрации, размахивая цветами, плакатами с изображением президента и лозунгами, прославляющими хорошую жизнь. Ну, может, нести они будут что-то другое. Первомай — это, кажется, профсоюзный праздник.

Вот только говорить о своей идее полковнику, а уж тем более генералу, он не осмелился, не из-за того, что боялся их гнева, а полагая, что и полковник и генерал пребывают не в лучшем физическом состоянии, чем их подчиненные, которые, стоило им только добраться до палаток, завалились спать не раздеваясь, что-то промычав друг другу сквозь зубы. С бычьего это, видимо, переводилось как «Спокойной ночи».

Посматривая на спящих егерей, Кондратьев чувствовал себя в роли воспитателя в летнем лагере отдыха, куда попали одни переростки. Рука прямо-таки тянулась поправить одеяло, точно кто-то из его предков был учителем, и теперь наследственная память давала о себе знать.

Он отдернул руку. Все же привычнее для нее было не одеяло поправлять, а с автоматом обращаться. Возьмись он за дело, которому не обучался, так никакая наследственная память не поможет и он, неуклюжий, чего доброго, перебудит раньше времени весь свой отряд.

До подъема оставалось еще полчаса. Лишать егерей последних снов, а они самые длинные, в несколько минут спрессовываются события, которые могут продолжаться в реальном времени часами, и самые сладкие, Кондратьев не желал. Не злыдень же он, а человек добрый и зла никому не желает, даже последнему-распоследнему боевику. Попадись он ему в руки, мучительной смерти выдумывать не будет, но и правоохранительным органам не сдаст. В расход пустит быстро и безболезненно, якобы при попытке к бегству.

У правоохранительных органов и так волокиты много, а итог один оправдают боевика, выпустят по амнистии или дадут такой маленький срок, будто он совершил мелкое хулиганство: украл на рынке джинсы или банку пива.

Прощать можно, но далеко не всех.

Солнце поднималось нехотя, как шар, в который еще не накачали достаточно гелия или горячего воздуха и он, лишь чуть отделившись от земли, не мог взлететь повыше. Но причина задержки была в том, что шар привязали к земле канатом, а когда его обрубили, солнце взобралось на небо за несколько минут, зависло там, словно осматриваясь.

Возвращаться в село беженцы побаивались. Они прослышали, что федералы применили там какое-то химическое оружие. Нашелся и паникер, утверждавший, будто это отравляющие газы. Они пропитали дома, испортили воду, и теперь в селе нельзя жить. Оно опасно как Чернобыльская АЭС, и лучше всего село законсервировать или сжечь. Отчего-то никто не додумался задать ему вопрос: «Почему федералы пошли в село, не надев противогазы?»

Загонять жителей обратно насильно не пришлось. Никто не стал бы этого делать. Солдаты устали. Поручать им еще какую-нибудь работу, боясь среди них волнений, не решилась бы даже акула капитализма, нажившая свой капитал бессовестной эксплуатацией рабочего класса. А жители, когда начнут коченеть, сами пойдут.

Повезло. Кондратьев сумел избавиться от гипнотического воздействия сигареты, засунул ее обратно в пачку, встал и вышел из палатки.

Он вздремнул всего пару часов. Голова была тяжелой, словно под череп ему загнали цемент. Он затвердел, превратился в камень. Головой теперь можно пробивать стены. И пули теперь ему не страшны — каску носить не нужно, станешь похож на профессиональных хоккеистов, которые шлем не надевали; впрочем, ударившись непокрытой головой в бортик хоккейной коробки, они, по крайней мере, те, кто после таких ударов был в состоянии вновь выйти на площадку, изменили свои привычки.

Шея с трудом удерживала вес головы. Она все норовила откинуться к плечу, пока не решив, к правому или к левому. От свежего воздуха цемент в голове начал потихоньку размягчаться.

Лагерь продолжал спать. Бродили часовые, злые и неприкаянные, как заблудившиеся между раем и адом души, уже уставшие от этой неопределенности, готовые ко всему, даже остаться на земле еще на один срок, но терпеть им осталось недолго.

Между собой они все уже обсудили. Окликать, чтобы хоть как-то развеяться, было некого. Всех боевиков увезли. Новые к селу не шли. Не стоило выключать шарманку Егеева, перемотать бы кассету да запустить ее заново. Кто-нибудь клюнул бы на эту наживку.

Горы безмолвствовали. Они вымерли или все там заснуло, потому что ветер отнес туда сонный газ, и только эхо может летать между склонами, чтобы проверить это. Но все молчали. Языки заплетались. Если кто-то заговорит, то его ненароком пристрелишь, приняв за иностранного шпиона, который ни слова не знает по-русски, лопочет на каком-то непонятном языке.

Все вокруг вытоптано, точно здесь прошла орда. Проделать столь грандиозную работу и втоптать в землю снег на площади несколько сотен квадратных метров часовые не смогли бы, даже ходи они без устали взад-вперед всю ночь.

Перекинуться с ними парой-другой словечек, а то им бедным со скуки не сладко и они рады появлению любой живой души. Все равно полковник спит еще. Не выступать же в роли утреннего петуха, взобравшегося на плетень, то бишь на порог штабной палатки, чтобы голосистым пением разбудить округу.

Он знал, что с годами полковник полюбил подремать утром и вставал с постели уже не с восходом солнца, как прежде, а гораздо позже.

Лица часовых опухли. Увидишь такие в общественном транспорте или на улице, подумаешь, что обладатели их всю ночь гудели, отмечали что-то, начнешь принюхиваться, пытаясь почувствовать запах спиртного. Нет его. Не наркоманы ли они?

Такого постараешься обойти стороной, чтобы не искать на свою голову лишних неприятностей. И без того их многовато. Они скопились на дне души, как вода в колодце. Начнешь черпать ведром, устанешь, вымокнешь, подумаешь, что разделался с ними, но окажется, что их стало еще больше, потому что беды и неприятности все прибывают и прибывают. Быстрее избавляться от них уже нельзя. Они постоянно затопляют тебя с головой, как соседи сверху, у которых постоянно текут трубы в ванной. Редко кому удается избежать такой участи.

Под глазами солдат набухли фиолетовые мешки, похожие на синяки. Если учесть, что накануне вечером их не было, то можно сделать вывод, что часовые, пока их никто не видел, устроили ради развлечения боксерский поединок, наставили друг дружке синяков, а приложить к ним монетки или снег как-то позабыли.

Ну, не ходить же все утро вокруг штаба, точно заблудился, не можешь найти дорогу домой, идешь по следу, думая, что он выведет тебя к жилью, не понимая, что след-то твой собственный.

Холод, пробравшись через подошвы ботинок, стал покусывать ступни. Чтобы избавиться от него, скоро начнешь задирать одну ногу вверх, как цапля на болоте. Может, так нога хоть чуть-чуть отогреется. Потом придется повторить эту процедуру с другой ногой. Тут-то тебя и скрутят санитары, которых вызвали наблюдавшие за тобой часовые, подхватят под руки, уволокут с собой, даже не спросив разрешения, потому что они перепутали тебя с кем-то другим, убежавшим минувшей ночью из сумасшедшего дома.

Часовых надо задобрить. Можно подойти к ним, предложить сменить на посту. Все равно их вахта продлится еще не меньше часа. Когда это время истечет, можно смело проситься к полковнику на аудиенцию.

Альтернативы почти не было. Если он вернется обратно, то наверняка разомлеет, уляжется спать. Видения не отпустят до тех пор, пока подчиненные не начнут тормошить его, испугавшись, что с капитаном приключился сердечный приступ или еще какая напасть. К тому времени полковника и след простынет. Он отправится по важным делам. Удача, если застанешь его к вечеру, но для этого придется постоянно дежурить возле штаба.

Терять так много времени было жалко. В голову засела занозой мысль проверить, что же привиделось Топоркову в горах. Мысль эта была похожа на зубную боль. Он боялся, что она не пройдет, даже когда он уедет за тридевять земель от Истабана — в свою родную губернию и начнет тратить честно заработанные здесь деньги. Придется тогда все бросать и возвращаться.

В штабе что-то загремело, точно кастрюля упала на пол, покатилась, наткнулась на стену и, наконец, успокоилась, а потом на пороге возник полковник. Он потягивался, руки его были широко распростерты, словно он хотел обнять весь мир или дотянуться до солнца. Полковник даже немного приподнялся на мысках. Он щурился то ли от яркого, слишком яркого после темной палатки, света, к которому глаза еще не успели привыкнуть, то ли он еще не проснулся до конца.

— Доброе утро, господин полковник. Как спалось? — подскочил к нему Кондратьев.

— А? — полковник вздрогнул от неожиданности.

Шинель, небрежно наброшенная на плечи, едва не упала. Полковник успел скособочиться и так удержать ее на сгорбленной спине. Он уставился на Кондратьева, но разглядел его не сразу, а через пару секунд, и только тогда произнес:

— Кондратьев, нельзя же так незаметно подкрадываться. Ты, конечно, егерь справный, но зачем заикой-то меня делать? А спалось мне спокойно.

— Прошу прощения, господин полковник. Разрешите обратиться?

— У тебя надолго? Может, в штаб пройдем?

— Как изволите.

— Пошли.

В штабе начинал пыхтеть небольшой тульский самовар, установленный прямо на полу. Его стенки, на которых было вычеканено упоминание о всевозможных призах, полученных фирмой-изготовителем на разнообразных ярмарках и выставках, еще не раскалились, а были лишь горячими. О них приятно греть замерзшие руки.

— Чай будешь? — спросил полковник.

— Не откажусь.

Кондратьев подсел поближе к самовару, на невысокую табуретку, протянул к нему руки.

— Твой Голубев прославился, — начал полковник, бросая в пузатый блестящий чайник пакетики чая «Принцесса Кашмира».

Веревочки от пакетиков остались на бортиках чайника, из-за этого он стал похож на огромную жадную рыбину, которая заглотила несколько наживок. Изо рта у нее высовываются веревки, а бумажки с названием чая, прикрепленные к их кончикам, это поплавки.

— Видел, как он пел по телевизору. Соловей прямо. Он у тебя не из Курска?

— Оттуда.

— Курский соловей.

Кондратьев не стал выяснять, как полковник мог посмотреть программу, которая на Истабан не транслировалась. Где-то у него есть спутниковая антенна.

Над самоваром потянулся столб пара, как будто он превратился в трубу парохода. Полковник протянул Кондратьеву чайник.

— Работай. Вот только не взыщи — с посудой плохо. Сервиз фарфоровый не раздобыли. Пить придется из кружек. Но зато они не бьются.

Он извлек из-под раскладушки еще одну кружку, поставил ее возле той, что уже располагалась на столе.

— Сладкое будешь?

— А что есть?

— Шоколад. Летчики подарили, — полковник помахал перед Кондратьевым плиткой. — «Аленушка».

— Конечно.

Кондратьев подставил под краник самовара чайник, стал ловить тугую струю кипятка, вдыхая заструившийся по комнате вместе с паром аромат заваривающегося чая. Когда чайник почти наполнился, Кондратьев закрыл краник, поставил чайник на стол, прикрыл его крышкой.

— Зачем пришел?

— Помните, я говорил, что когда мы возвращались два дня назад на базу, то один из моих людей видел свет в горах?

— Представь себе, не забыл.

— Я хотел бы посмотреть, что это такое.

— Только зря время потеряешь. Как только смог, я послал туда «Стрекозу» и вертолетчиков потом. Приказал не шуметь, чтобы не спугнуть кого и напрасно рисковать не советовал. Но они ребята отчаянные. Без ста граммов не летают. Любой дорожный инспектор, заберись он на небеса, права у них отобрал бы сразу. Стоит ему только их остановить и попросить дыхнуть в трубочку. В общем, летали они низко. Горным орлом не прослывешь, но если грохнешься, то всмятку не расшибешься и кости, наверное, все будут в целостности. Ну, может, руки, ноги поломаешь, да ребра, да голову расшибешь, если каску надеть позабудешь. Короче, указанную тобой точку они облизали. Чуть склоны гор лопастями не задевали, а снег уж точно потревожили и подняли настоящий снежный ураган и представь себе — ничего не нашли. Ничего абсолютно. И тепловые детекторы, заметь, очень чувствительные тепловые детекторы, ничего не показали. Может, это НЛО было?

Пока полковник говорил, Кондратьев разлил по кружкам чай, разбавил его кипятком. Он знал, какой крепости пьет чай полковник, поэтому перебивать его не стал, побросал в кружки кусочки сахара.

— Какое-то у меня нехорошее чувство, — сказал Кондратьев. — Там должно что-то быть. Должно.

Полковник горестно вздохнул. Совсем как начальник, которому надо тихо досидеть в своем кабинете до пенсии, благо осталось до нее совсем недолго, не высовываясь, никого не трогая и уж не надеясь занять более роскошный кабинет. И вот на тебе, приходит подчиненный, огонь в глазах горит, и начинает подбивать начальника на разные авантюры. Так всегда бывает после вуза. Думаешь, что мир можно изменить, сломать устоявшийся рутинный порядок, в атмосфере которого даже мухи от скуки дохнут, но зато закаляются чиновники, становятся непробиваемыми, как утес, встречающий грудью волны. А инициативного молодого специалиста надо отослать куда-нибудь подальше. Например, помогать сельским жителям собирать картошку, чтобы он растрачивал свои силы более продуктивно, а не составлял неосуществимые прожекты. И при деле будет, и руководству спокойнее. Но нет же… Одного такого экспериментатора выдержать можно, если запастись валокордином и прочими успокоительными средствами, но что прикажете делать, если их будет двое или трое или… в подчинении полковника их было гораздо больше. Так и до пенсии, то есть до почетной отставки, не дотянешь. Полковник не был чиновником, который боится брать на себя инициативу, и кабинет более роскошный он вполне еще мог заполучить…

— Хочешь получить карт-бланш? Заняться вольной охотой?

— Да.

— Смотри, в горах можно и месяц бродить — ничего не найдешь.

— Я не буду столько искать.

— Что с тобой сделаешь? Ведь если не разрешу, житья от твоего нытья не будет, поставь я хоть часового у дверей и прикажи ему тебя ни под каким видом не подпускать ко мне. Все равно ведь проберешься, — он помолчал. Наша задача — сделать так, чтобы под ногами у боевиков горела земля, чтобы они нигде не могли чувствовать себя спокойно, чтобы….

— Это я знаю. Читал, — остановил Кондратьев полковника.

— Молодец, — улыбнулся полковник, — но пойми, командование решило отвоевать Истабан малой кровью, боеприпасов на складах скопилось море. Девать их больше некуда. Это американцам хорошо — Югославию с Ираком бомбить. Мы это старье арабам не продадим. Санкции и все такое. Шутка, — он помолчал. — Мне очень не хочется, чтобы газеты раструбили, что я отправил в горы отряд без прикрытия. Ведь не может же вертолет над тобой день и ночь висеть. Спугнет он всех. И «Стрекоза» не сможет. Папаху каракулевую я заработал. Но на этом ограничиваться не собираюсь, а ты мне безупречную карьеру хочешь поломать.

— Наоборот выйдет. Я уверен.

— Тоже чувствуешь?

— Да.

— Экий ты чувствительный. Может, заделаешься предсказателем? В штабе такой должности нет, но что-нибудь для тебя придумают. Будешь давать прогнозы. Хорошо, если они будут почаще, чем у синоптиков, оказываться правильными. Одно дело, когда вместо обещанных плюс пятнадцати оказывается ноль. В окно глянешь, поплюешься, куртку потеплее возьмешь. Забудешь куртку — тоже не беда. Померзнешь немного, насморк схватишь, на больничном пару неделек посидишь, но водка все излечит. Другое дело, когда вместо десятка сепаратистов встречаешься с сотней. Тут уж жди летального исхода… Я так понял: ты думаешь, что в горах их база?

— Да, — кивнул Кондратьев.

— И там их немного? Ты со своими людьми управишься и в подмогу тебе никто не нужен?

— Да, — опять кивнул Кондратьев.

— Ты отвечаешь прямо как большинство населения на достопамятном референдуме. Зациклился, что ли?

— Нет.

— Вот. Что я и говорю. Следующим должно быть «Да», или я ошибаюсь?

На этот раз Кондратьев не нашелся, что ответить, прихлебнул чаю, улыбнулся и наконец сказал:

— Чай вкусный. Очень.

— Гуманитарная помощь от каргопольского отделения номенклатурно-консервативной партии России. Сокращенно НКПР.

— И такая есть?

— Есть. На выборах в Госдуму, думаю, мы о ней услышим. Из-за этих выборов и стараются, наверное. А чай действительно хороший. Но вернемся к нашим баранам, э-э-э…извини… Тебе что, на месте не сидится? Башку под пули постоянно подставляешь? Погеройствовать захотелось, что ли?

— Я сюда не горным воздухом дышать приехал.

— Я тоже здоровье здесь вряд ли подлечу. Скорее наоборот. Знаешь, где у меня твои инициативы сидят? Не-ет, не здесь, — протянув букву «е» в слове «нет», сказал полковник, когда увидел, что Кондратьев провел ребром ладони по своему горлу. — Повыше. Итак, что будет, если ты окажешься в ситуации, в которую попали зенитчицы из книги «А зори здесь тихие»? В школе, надеюсь, ты книжку эту изучал, а если и был двоечником, программу по литературе не выполнял и читал детективы, то фильм-то уж точно смотрел. Припоминаешь? Отправились они ловить двух парашютистов, а наткнулись на восемнадцать.

— Вы уж моих людей, господин полковник, с зенитчицами не сравнивайте, пожалуйста. А с восемнадцатью боевиками мы справимся.

— Удивляешь ты меня Кондратьев. Точно никогда не изучал тактику партизанской войны. Не важно, где она ведется — в брянских ли лесах, в джунглях Вьетнама или Анголы или в горах Истабана. Шаг в сторону от цивилизации, и оказываешься в почти девственной природе. Ты можешь хоть дивизию посылать искать партизан. Если найдешь, то будет это случайностью, а не закономерностью.

Лишь упомянув брянских партизан, полковник говорил о чем-то абстрактном, судить о чем мог по воспоминаниям непосредственных участников тех событий, книжкам да очень скудным кинохроникам. Во Вьетнаме он провел несколько месяцев, но американцев уже не застал там и помогал вьетнамским товарищам пресекать китайскую агрессию, в Анголе же задержался почти на год.

— Я рассчитываю на интуицию.

— В общем, правильно, потому что дивизии у меня пока нет. От меня-то чего хочешь? Чтобы отпустил и не считал тебя и твоих людей дезертирами?

— Не только, господин полковник. В качестве огневой поддержки, если мы натолкнемся на что-то, напоминающее Форт Нокс, я не откажусь от вертолета или бомбардировщика.

— Как же ты золотишко соберешь, если этот истабанский Форт Нокс обработает бомбардировщик?

— Бог с ним. Но я неправильно выразился. Золотишка сепаратисты, может, и нахапали преизрядно. Время для создания приличных оборонительных сооружений у них тоже было. А вот специалисты и люди… Здесь у меня большие сомнения. Не было у них возможностей египетских фараонов. Рабов миллионами сгонять на постройку они не могли. Десяток-другой человек — это может быть.

Полковник вспомнил, что в руке у него кружка с чаем, поднес ее к губам, отпил осторожно, боясь обжечь губы, потом проглотил, состроив недовольную гримасу:

— Черт, чай остыл. Всегда так.

— Я воды горячей подбавлю, — услужливо сказал Кондратьев.

— Ладно, не подлизывайся.

Взгляд полковника с чашки, из которой дымок уже не тянулся, точно душа ее покинула, а аромат — это запах разложения, переместился на запястье, мазнул по часам, потом уперся в Кондратьева. От взгляда этого егерь обязательно должен был поперхнуться, но он секундой ранее проглотил чай, а новую порцию еще не успел отпить. Взгляд полковника опять метнулся к часам.

— Ты у меня двадцать минут времени отнял.

— Извините, господин полковник. Вас тяжело убедить.

Кондратьев делал вид, что намека не понял, что готов продолжать разговор до тех пор, пока полковник перестанет отделываться обтекаемыми формулировками, как заправский дипломат, о том, что он ничего против авантюрной затеи не имеет, но разрешение на ее воплощение в жизнь не дает. И чем быстрее полковник даст свое согласие, тем быстрее закончится этот разговор.

— Использовать вас в крупномасштабных общевойсковых операциях, конечно, не очень эффективно. Вы к работе штучной, ювелирной привыкли, а я, бестолочь, все стремлюсь вас на конвейер поставить. Ты на это намекаешь?

Кондратьев отрицательно закивал головой, сделал вид, что не отвечает из-за того, что рот у него заполнен чаем, и попробуй он сказать хоть слово, не ровен час, захлебнется, закашляется и тогда придется полковнику спасать своего капитана от смерти. Среди многочисленных наград комполка медали «За спасение утопающих» не было. Но он думал, что вполне может прожить и без нее.

— Не взыщи, держать вертолет постоянно на пару я не смогу, потому что дел, помимо твоей затеи, хватает, а техники, как всегда, недостаточно. Если залетишь, тогда, конечно, подниму всех в ружье. Выручать будем с музыкой. Но пока прощупай все «Стрекозой». Я распоряжусь. Тебе ее дадут на неограниченное время. Если что, наблюдателей вызывай.

— Спасибо, господин полковник.

— Когда идти хочешь? Сегодня?

— Нет. Людям отдохнуть надо. Завтра пойду.

— Ну с Богом. Удачи тебе, капитан.

— Спасибо, господин полковник.

Глава 11

Репортеры притомились, языки у них вывалились наружу, рты не закрывались, загребая воздух, с хрипением проваливающийся в легкие. Несколькими днями ранее они обязательно заработали бы себе простуду, а может, и ангину. Теперь такой опасности уже не было…

К длительным физическим упражнениям они не привыкли. Лица у них взмокли, покрылись испариной. По спинам катились струи пота, скапливаясь в джинсах, ставших такими тяжелыми, что вот-вот спадут с ног.

Они оглядывались, пока оставалась видимой брошенная машина, точно это была последняя нить, связывающая их с более-менее благополучным и прогнозируемым прошлым. Но и она оборвалась, скрылась за склоном холма, и наблюдавшему за пленными Алазаеву показалось, что в эту секунду солнце зашло за тучи, отбросив на лица репортеров тень, так быстро они изменились, пожухли.

С камерой оператор уже выбился бы из сил, как каторжник, который вздумал бежать, подпилил решетку, выбрался из камеры и тюрьмы, но не сумел избавиться от тяжеленного железного ядра, прикованного к ноге. Пройти с ним, даже взяв на руки, он сможет немного и так медленно, что его настигнет и улитка. Оператор должен был бы благодарить Алазаева.

Чтобы репортеры не видели, куда их ведут, пришлось завязать им глаза черными повязками. От таких неудобств теряли они немного. Вряд ли в эти минуты у них могло появиться желание полюбоваться горами, хотя посмотреть было на что. Когда они еще окажутся здесь. Но зато искрящийся снег не резал им глаза и вероятность подцепить снежную болезнь для них была куда ниже, чем у боевиков.

А ведь если они встанут столбами, откажутся идти, Алазаев пристрелит только одного, второго придется тащить на себе, даже если он будет упираться. Бросать жребий не придется. Но репортеры об этом не догадывались, стойко переносили тяжести дороги, не жалуясь, думая, наверное, что едва начнешь выказывать признаки усталости, собьешься с ритма, тут тебе и вгонят пулю в голову.

Шли они осторожно, как слепые, оказавшиеся в незнакомой местности. Это еще больше замедляло продвижение группы. Толчки в спину заметного ускорения не давали. Напротив, получив удар, репортеры начинали нервничать, суетиться, оступались, падали, приходилось их поднимать и направлять на путь истинный все теми же легкими толчками в спину. И все опять повторялось.

Рыхлый снег истекал водой, хрустел. Он набух, как перележавший на солнце труп, который вскоре начнет распадаться.

Алазаев тоже устал и в душе стал обзывать себя идиотом за то, что затеял все это представление, от которого, видимо, и результата никакого не будет — ни дивидендов от спонсоров, готовых предоставить выкуп, ни награды от восторженной публики, ни чувства самоудовлетворения, потому что сыграно все скверно. Хорошо еще, что статисты не возмущаются, а Малик выглядел свежим и совсем не уставшим. Заставь его сейчас вернуться обратно к машине, попросить принести, к примеру, разбитую видеокамеру, так он догонит их еще до того, как они доплетутся до убежища.

Малик крутился возле репортеров, как шавка, ждущая удобного момента нагадить. Может, подножку подставить задумал или еще что-нибудь, поди разбери, что у него под черепной коробкой зародилось. А может, он их оберегает, поспешит на выручку оступившемуся, поддержит, не даст упасть. Впрочем, сомнительно это.

Алазаев не мог понять, зачем ему нужен оператор. Малик с радостью избавил бы его от этой обузы, ведь проку от него не будет. В перспективе тоже, а может… может сгодится в хозяйстве. Но для этого надо, чтобы прилетел самолет, а его все нет и нет.

Небо неощутимо побледнело. Если даже неотрывно смотреть на него, не поймешь, когда оно изменяется, темнеет, становится серовато-синим, а потом почти черным. Надо закрыть глаза на несколько минут, чтобы уловить разницу. Закрыл — серое, закрыл — серое, закрыл — вертолет. Только бы не такой сюрприз. Покажись он сейчас в небе, укрыться негде, придется в снег зарываться, спасаясь от гнева богов, пришедших с небес карать грешников. Но снег не глубок, не спрячешься, а то и задохнешься, потому что воздуха в нем почти нет, а только одна вода.

Брошенную машину уже, наверное, обнаружили, о пропаже узнали, но прочесывать горы пока не будут, а руководство телекомпании еще не готовит наличных на тот случай, чтобы они оказались под рукой, когда похитители огласят сумму выкупа.

Скоро их за снежных людей принимать начнут. Надо только еще немного в горах пожить, попривыкнуть, глядишь, и понравится, обратно возвращаться не захочется. Людей сторониться начнешь.

Любые мысли помогали скоротать дорогу. Для того чтобы следить за ней, вполне достаточно части сознания, а остальное начинает забавляться, выстраивая слова в определенном ритме, чтобы легче было передвигать ноги.

Русские, пожалуй, так и не узнают, как называются эти холмы. Для них они только высоты, обозначенные номерами. Их карты похожи на наколки на руках заключенных в концлагере. Только номера. Имен нет. А еще много лет назад у каждой из гор было свое имя, связанное с какой-то легендой, о которой почти все уже забыли, за исключением старейшин. Но никто их слушать не хочет, а писать старейшины не умеют. Когда они умрут, вместе с ними уйдут и легенды, а впрочем, в советские времена в этих местах побывало немало этнографов. Кое-что из народного фольклора они сумели записать и книжки издать…

Ориентиров никаких. Ну, разве что несколько чахлых деревьев, украшающих почти каждый склон, точно их лепили с одного образца. Глазу, чтобы отыскать дорогу, и зацепиться-то не за что. Легче вообще закрыть глаза и полагаться на инстинкты.

Обратный путь занял примерно на час больше времени.

Перед входом в пещеру выросли снежные сугробы и стерли все следы. Алазаеву показалось, что он ошибся дорогой, забрел не туда, куда нужно, так девственно и непотревоженно выглядела окружающая его природа. Алазаев в очередной раз убедился, что издали его пристанище не увидишь. Надо подойти вплотную, чтобы разглядеть вход в пещеру, занавешенный чем-то бело-серым, наподобие сетки, которой укрывают окопы и наблюдательные пункты, куда понатыканы ветки и клочки ткани.

На маскировке повисли лохмотья снега. Главное, не пропустить снежную лавину. В этих местах она редкость, но пренебрегать такой опасностью не стоит, а то в одно прекрасное утро вдруг поймешь, что выход из пещеры загораживают тонны снега. Через него можно либо попробовать пробить лаз, на что уйдет много часов изматывающей работы, либо дождаться, пока он растает. Продуктов хватит, если сильно экономить. Но на ожидание уйдет еще больше времени, чем на рытье лаза.

Малик шел ни о чем не задумываясь и не сомневаясь. Он подбежал ко входу, отодвинул занавеску, улыбнулся, увидев, какое впечатление произвел этим на репортеров, с которых сняли повязки, юркнул внутрь, едва не сбив Рамазана, сидевшего возле занавески на складном стуле. Он был похож на цепного пса, охраняющего имущество хозяина, пока тот отсутствует. Завидев такую страхолюдину, никто в пещеру заходить не решится. В старые времена сюда стали бы приходить рыцари, вызывать Рамазана на поединок, вообразив, что это сказочное чудовище, прячущее в пещере прекрасную принцессу и несметные сокровища.

Малику надо было сказать: «Сезам, откройся». Тогда эффект был бы и вовсе сногсшибательным. Но репортеры и без того с ног валились, а Малик таких сказок не знал. У пленников лица вытянулись от удивления, когда часть скалы стала отходить в сторону, а за ней оказался вход в пещеру, из глубин которой сочился свет. Потом на лицах у них появилась грусть. Они не могли точно указать на карте, где находится эта пещера, но и за то, что они узнали, можно поплатиться жизнью.

Репортеры остановились на пороге, помялись, ожидая приглашения, как хорошо воспитанные гости. Алазаеву пришлось прикрикнуть на них, чтобы они не стеснялись и проходили.

Тем временем Рамазан медленно приподнялся, согнулся, отодвинул стул, посторонился, пропуская Малика. Тот будто хотел спрятаться в пещере, но там было ненамного теплее, чем за ее порогом. Пар от его дыхания собирался в облака.

На лице Рамазана не дрогнул ни один мускул. Непонятно, радуется он возвращению товарищей, огорчается или относится к этому с философским безразличием.

— Застудишь, входи быстрее, — сказал Рамазан.

— Что приготовил-то? — скороговоркой произнес Малик.

— Увидишь.

Он нисколько не удивился, что помимо боевиков в пещеру, испуганно озираясь, вошли еще два человека. Прогреми неподалеку атомный взрыв или зависни возле пещеры внеземной космический корабль, даже это не смогло бы пробить брешь в невозмутимом выражении лица Рамазана. Он и вида не показал, что узнал одного из репортеров.

Малик захотел изложить все перипетии вылазки: о том, как он доблестно остановил машину и зарезал водителя, но, посмотрев на Рамазана, понял, что не дождется от него даже кивания головой, подтверждающего, что он внимательно следит за рассказом, и уж тем более, не станет он задавать вопросы, просить повторить что-то подробнее. И похвалить, как всегда, забудет.

Лучше подождать немного, пока не подвернется более благодарный слушатель.

За порогом снега не было, словно туда его не пускал Рамазан, стоя непроходимой стеной, защищающей жилище. Но, судя по влажному полу, Рамазан просто вымел снег.

Он экономил топливо, сохраняя такую температуру в пещере, чтобы стены не выморозило и их не пришлось бы отогревать, а к неудобствам и роскоши он был равнодушен.

— Проходите.

Алазаев, как радушный хозяин, пропустил гостей вперед. Малик услужливо придержал занавеску, пока входили репортеры, а потом подержал еще немного, пока не вошел Алазаев, после чего пробрался в пещеру сам, отпустив занавеску прямо перед носом двух других боевиков, вознамерившихся было войти. Пришлось им самим отдергивать занавеску, а она чуть не хлестнула их по носам.

Рамазан тоже был радушным хозяином, вот только хлеб с солью приготовить не успел. Репортеры отшатнулись от него, словно, заглянув в подземный мир, встретились с его страшным порождением. Какой же ужас должен ждать их внутри, если ничего более привлекательного, кроме этого стражника, для визитной карточки подземного мира не нашлось. Рамазан не обиделся на них. Им повезло, что часть его лица погрузилась в тень и они увидели лишь половину уродства.

Стены пещеры показались черными, точно облепленными сажей, как после пожара, а большинство предметов — темными силуэтами. Даже Рамазан превратился в один из таких силуэтов. Потом их глаза привыкли к тусклому свету.

Малика привлек запах чего-то съестного. Он унюхал его, как только вошел в пещеру, но все никак не мог определить, что же это такое, и, отчаявшись догадаться, не выдержал, отправился смотреть.

Зажгли более яркий свет.

Алазаев сел на лавку, положил на пол рюкзак, прислонил к стене автомат, глянул на репортеров, стоявших в центре пещеры, точно их выставили на продажу и покупатели присматриваются, сколько за них стоит давать.

Страхи их усилились.

Алазаев смотрел какое-то время на них, будто увидел впервые, а потом вдруг вспомнил, что у них связаны руки. От забывчивости можно хлопнуть себя по лбу. Никто не поймет, почему он сделает это. Может, насекомое какое убил. Хотя откуда им взяться в такую пору.

— Милости просим, — сказал приветливо Алазаев, но у него получилась не улыбка, а оскал, обнаживший нечищеные зубы. — Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Он взял на себя роль доброго следователя, который подачками, хорошим обращением должен расположить к себе допрашиваемых и добиться у них признания вины или выбить какие-нибудь секреты. Малик, значит, был злым следователем.

Но от репортеров Алазаеву ничего было не нужно, хотя… хотя они могут рассказать ему, что творится во внешнем мире. Смотреть телевизор ему наскучило, из Малика собеседник был никудышний, а с Рамазаном не всегда поговоришь.

Он достал себе живой телевизор, состоящий не из транзисторов, лучевой трубки и прочей электроники, а из мяса, крови, кожи. Биотелевизор. Таким никто, пожалуй, похвастать не мог. Его можно оставить у себя, пока он работает, а потом, когда он замолчит, выбросить — зачем копить сломанные вещи.

Репортеры сели на лавку. Друг к дружке прислоняться не стали. Атмосфера была не очень враждебной для них. Они это почувствовали, немного расслабились, и мышцы у них были теперь не напряжены. Они не готовились отразить удар, не боялись, что им могут перерезать горло. Правильно. Резать их здесь не будут. Кровью все заляпаешь. Потом не отмоешь. В пещере за свою жизнь они могут не беспокоиться, если только федералы не накроют их бомбой, ракетой или снарядом.

Зрелище им предстало удивительное. Корреспондент, справившись, хоть и не до конца, с испугом, вращал головой, старясь делать это незаметно, чтобы, не дай Бог, не разозлить обитателей пещеры, усевшихся за стол.

Заботливый Рамазан принес котелок с кашей «Геркулес», сваренной на воде. Малик поморщился. Он любил кашу на молоке. Рамазан приготовил на всех, учел даже двух новичков, хотя вначале разговор шел только об одном пленнике, раздал помятые алюминиевые миски, половником положил туда кашу.

Оператор, наверное, сожалел, что камера его разбилась и он не может запечатлеть эти восхитительные сцены из жизни истабанских сепаратистов. Это прямо-таки читалось на его лице. Дай ему бумагу и карандаш, бросится рисовать картину.

Они оказались допущены к чему-то запретному, о чем можно только догадываться, но того, кто увидит это, ждет смерть. Осознание этого тоже пришло им в головы. Но они гнали прочь эти мысли, потому что правила игры опять изменились и то, что было верным несколько месяцев назад, сейчас устарело.

Еще полгода назад, оказавшись у сепаратистов, они могли чувствовать себя в большей безопасности, нежели сейчас. За ними стояла богатая фирма, которая, хотя бы для сохранения собственного престижа, не стала бы скупиться и выкупила своих сотрудников, сколько бы за них ни запросили. Но теперь времени на переговоры не было, а если в пещеру нагрянут федералы, то боевики успеют пленников перестрелять. Раньше ходы обеих сторон легко предугадывались. Предсказать их сейчас было гораздо сложнее.

Взгляды устремлялись к керосиновой лампе, в которой был заточен огонек. Он тянулся к краешкам стеклянного колпака, но никак не мог достать до них. Хотелось убрать колпак, выпустить огонек на свободу, посадить на ладонь, полюбоваться и согреться.

Лица у всех оставались сосредоточенными. Кашу ели, похоже, совсем не чувствуя ее вкуса. Положи им в миски тюремной баланды или куски вареного мяса — разницу уловили бы не сразу.

Боевики знали, что, прибавив еще несколько трупов к тем, что уже висели на них, положение никоим образом не ухудшишь. Когда придется идти к федералам, они скажут, что в отряды их сгоняли силком, никого они не убивали, все равно свидетели гниют в земле и доказать обратное не смогут. Только на том свете придет кто-то предъявлять им счет. На этом же, после проверки, их амнистируют.

— Присаживайтесь к столу, — сказал Алазаев пленникам, — покушайте. Геркулесовая каша. Никто вас не обидит, а потом поговорим.

Репортеры были в Истабане уже не в первый раз и могли узнать о гостеприимстве боевиков не из вторых и не из третьих рук, а у освобожденных пленников, измученных, жалких, с бегающими от страха глазами, с незажившими воспалившимися ранами…

Рамазан поставил перед репортерами миски с кашей, положил ложки, улыбнулся, но улыбка вызвала у пленников только дрожь. Они уже не отшатывались от него, как от чудовища. Привыкли. Рамазан пожелал им приятного аппетита. Репортеры буркнули что-то в ответ.

За еду они взялись нехотя, все еще ожидая подвоха. Но право, не отравить же их вздумали, кашу-то накладывали из одного котелка. Или их желудки откажутся принимать эту еду, начнут выворачиваться наизнанку? Вот потеха-то будет. Изгадят всю пещеру, как молодые морячки, которые отправились в первый рейс, не подозревая, что качка — это отвратительное наказание, когда содержимое желудков удержать невозможно, даже если заклеишь рот пластырем или изолентой.

Легче всего их было убить у машины, как водителя.

Алазаев не стал отвлекать их расспросами, пока они расправлялись с кашей. Аппетит пришел к ним довольно быстро. Этому способствовала прогулка на свежем воздухе. Первую ложку они подносили к губам осторожно, слизнули немного каши, пожевали, хотя эту клейкую массу можно было сразу, без предварительной обработки, проглатывать, потом дело пошло быстрее, и они стали забрасывать куски каши в рот, совсем как некогда кочегар — уголь в разверзшуюся топку паровоза. А желудок, войдя во вкус, требовал еще и еще.

На подвешенной под потолком веревке, как сигнальные флаги на реях, сушились разноцветные носки. Морских обозначений никто не знал и прочитать, какие на веревки были вывешены сообщения, не мог, поэтому все старались не обращать на носки внимания, чтобы лишний раз не вспоминать об их запахе, который мог бы отбить аппетит.

Рамазан изредка посматривал на репортеров, но делал это ненавязчиво. Обводя взглядом пещеру, он как бы случайно натыкался на них, почти не задерживаясь, вел глазами дальше, будто они не заслуживали долгого внимания.

Репортеры ели с таким аппетитом, что это можно было расценить как комплимент стряпне Рамазана, но кулинарными способностями он не отличался. Каша была невкусной. И все же репортеры уплетали ее, не жалуясь. Когда же они вычистили миски, поскребли ложками по дну, этот звук напомнил Алазаеву солдатскую столовую. Все-таки он проходил военные сборы после института. От добавки они не отказались бы. Скромность не позволяла им просить об этом. Они потупили взоры, повертев в руках ложки, отложили их, не найдя им никакого применения.

Алазаев чувствовал, что они еще не настроились на разговор.

— Малик, посмотри, в котелке еще не осталось каши?

— Есть немного.

Чтобы заглянуть в котелок, Малику пришлось приподняться с лавки.

— Дай гостям.

— Всю? — удивился Малик такой щедрости.

— Если хочешь, то и себе возьми немного. Но гостей не обижай.

— Я могу и всю съесть, — бурчал Малик, положив каши сначала себе, а потом в миски репортеров, с таким видом, словно расставался с чем-то очень дорогим его сердцу.

Репортеры уже утолили голод и лишь оттягивали момент, когда миски опустеют. Потому что тогда наступало непредсказуемое. Приятное тепло растекалось по телу. Каша кончилась.

Они оторвались от мисок. Вылизывать их не стали, а зря — это дало бы им еще несколько минут, но взамен пришлось бы чувствовать себя настоящей свиньей. Нехорошо. Лучше не портить о себе впечатление и вести себя как полагается воспитанным гостям.

— Спасибо, — голос был тихим, немного хрипловатым.

Алазаев не ожидал благодарностей, на свой счет их не приписывал, хотя обращались к нему.

— Не меня благодарите, а вот его.

Он ткнул рукой в сторону Рамазана, но тот сидел не шелохнувшись, словно замерз, и даже если б они повторили слова благодарности, он вряд ли услышал бы их.

Алазаев пришел к выводу, что репортеры решили, будто Рамазан молится. Это позабавило его, потому что Мекка находилась гораздо левее того места, куда устремил свой взор Рамазан. Скажи он это репортерам, они тут же выдали бы другую догадку: «медитирует». Она тоже была не верна, но уже ближе к истине.

— Сегодня что-нибудь ваше там будет? — Алазаев показал на выключенный телевизор.

— Нет, — после паузы ответил корреспондент. Он быстро, очень быстро понял, о чем у него спрашивают, но вначале у него в глазах было удивление не ожидал услышать такого вопроса. — Мы как раз везли материал на базу. Его нужно было перегнать в Москву. Через спутник, — репортер подбирал слова старательно, точно общался с человеком недалеким и глупым.

— Значит, не передали? Жаль, а то можно было посмотреть. Ваши кассеты к этому магнитофону подходят? — теперь он показывал на видеомагнитофон.

— Нет, — репортер даже не посмотрел туда: заметил, наверное, раньше, — это любительский. Хороший, но любительский. — У нас профессиональная аппаратура.

— Тогда ничего, что мы их не взяли. Рассказывайте. Про бой против Егеева хотели показать?

— Да, — взгляд и голос репортера сделались печальными, потому что он вспомнил об отснятом материале. Этот сюжет заслуживал журналистской премии или, по меньшей мере, номинации на нее. Теперь он утерян. Репортер, разозлившись на боевиков, перестал следить за своей речью. — А что рассказывать-то? Ну взяли федеральные войска его без потерь. В штабе говорят, что захватили почти семьсот сепаратистов, то есть…

Он замялся, не зная, как ему обозвать истабанских повстанцев. По крайней мере, себя-то они называли «борцами за свободу» и им не нравилось, когда их называли как-то иначе… Но у репортера не поворачивался язык сказать: «захватили почти семьсот борцов за свободу Истабана». Слово «сепаратисты» повстанцы не любили. Оно было лучше, чем «боевик» и тем более «террорист», и все же репортер беспокоился, что, сказав его, он мог рассердить захвативших их боевиков. Те, того и гляди, начнут переспрашивать: «Кого, кого? Каких таких сепаратистов?» Но Алазаев пропустил это мимо ушей.

— Продолжай, — махнул он.

— Да все это.

— Все? Врешь. Мне что, тебя учить рассказывать? Будешь молчать — язык отрежу. Похоже, он тебе больше не нужен.

«Не перегнул?» — мелькнуло в голове у Алазаева. После такой угрозы репортер мог замкнуться. Это была одна из самых страшных угроз. Как это ни жестоко звучит, но без руки или ноги он мог как-то прожить, причем ему не пришлось бы даже менять работу, а вот без языка… это крушение всей его жизни, всех его надежд.

— Вы хотите услышать то, что я хотел сегодня передавать? быстро-быстро заговорил он, чтобы умилостивить боевика, показать свою сговорчивость, желание идти на контакт, и, не дождавшись одобрения, продолжил: — Сейчас трудно вспомнить все дословно.

— А ты постарайся, — снисходительно сказал Алазаев, приготовившись слушать сказку.

Она оказалась очень короткой, заняла всего минуты три. Алазаев был немного разочарован. Он ожидал более длинную историю.

— И это все?

— Да, — сказал репортер, но, подумав, что боевик может исполнить свою угрозу, добавил: — Могу еще что-нибудь рассказать.

— Давай. Рассказывай, что видел за последнюю неделю. Обстановку в Истабане. Сколько здесь солдат.

— Откуда я это знаю? Это секретная информация. Нас к ней не подпускают.

Он действительно почти не знал ничего сверх того, что передавал в своих репортажах, и рассказом своим не мог повредить федеральным войскам, а ту часть, что он утаил… так ведь никто не сумеет проверить, знает ли он, сколько солдат в Истабане. Его ответ прозвучал мягко. Какой же дурак станет вставать в позу и, насупив брови, сомкнув уста, плевать боевику: «Ничего ты от меня не узнаешь, грязный сепаратист». Во-первых, никто о его подвиге не узнает. Во-вторых, слово «грязный» в такой же мере можно было бы отнести и к нему. Он измазался, взмок, а в последний раз он мылся почти неделю назад, потому что в райцентре, где он квартировал в одном из купе вагона, стоящего на запасных путях, с водой была такая же напряженка, как во время перехода через пустыню. Однако даже в пустыне Черчилль умудрялся принимать ванну каждый день, возил с собой для этих целей бочку, а когда однажды ему не достали воды, то он приказал остановить проезжающий поезд и слить из котлов всю воду. А бедным журналистам воду выдавали по литру в день на человека. Правда, был еще снег, но… Пришлось бы разводить костер, растапливать его в ведрах, однако даже в этом случае помыться все равно было проблематично. В вагоне это сделать негде, а кроме того, там от холода скулы не сводило разве что у закаленных плаваниями в проруби моржей, а таковых на весь вагон нашлось лишь двое. Один — морж профессиональный. Другой — любитель, провалившийся однажды под лед на рыбалке на озере, и, судя по его высказываниям, первое знакомство с моржеванием отбило у него всякую охоту повторять зимние купания.

— М-да? Зовут-то тебя как? — Алазаев знал ответ.

— Сергей.

Журналист, видимо, подумал, что оказался в застенках, похожих на те, что приписывают немецким захватчикам во Второй мировой войне или сталинским чекистам того же периода, что в случае, если язык его не развяжется и не будет с должной скоростью шевелиться во рту, бодрить его начнут каленым железом, а если и эта мера не возымеет ощутимых последствий, то примутся вгонять ему под ногти иголки.

Методы развязывания языков и возвращения памяти за многие сотни лет, в течение которых практиковались заплечных дел мастера, передавая накопившиеся знания по наследству, довели до совершенства, жаль, что никто не удосужился изложить их в монументальном труде и всем, кто не входил в эту касту, приходилось учиться мастерству методом проб и ошибок. В том числе и Алазаеву. Он считал, что самый простой способ заставить говорить упрямца — это для начала отрубить ему фалангу на пальце, пообещав, что если он и впредь будет упорствовать, то лишится сперва всех пальцев на руках и ногах, а потом кистей, рук по локоть и так далее, благо человеческое тело состоит из такого количества сочленений, что подобная пытка могла продолжаться очень долго.

Один из боевиков вывалил на пол несколько «лимонок» и перебирал их, словно очищал от грязи и прилипших травинок только что собранные грибы. Он сопел — так ему нравилось это занятие, и если его окликнуть, то он, пожалуй, и не отзовется, то ли оглохнув, то ли забыв свое имя. Завораживающая картина.

Мозг репортера работал с головокружительной скоростью, подстать компьютеру, обрабатывая мегабайты информации и проигрывая возможные варианты развития событий. Все они были незавидными. Он наконец решился, заговорил осторожно и вкрадчиво, точно шел по болоту и ощупывал кочки, чтобы не провалиться в трясину, которая его обязательно засосет. Кочками была та информация, которую он уже сообщал в своих сюжетах, а поскольку он не получил за это нагоняя от федерального командования и аккредитации его не лишили, то он полагал, что она не может повредить им. Хотя во время отечественной войны германская разведка выуживала из официальных газетных статей массу полезных сведений, точно писали их опытные шпионы, потерявшие каналы связи с центром.

Алазаев расположился поудобнее, откинулся назад, уперся спиной в стенку пещеры, вытянул вперед ноги. Изредка он кивал головой, что-то мычал себе под нос, тем самым подбадривая репортера и не превращая его речь исключительно в монолог, но вопросов не задавал. Незачем это, потому что и без того репортер изливал на него такие потоки информации, словно прежде они копились, как вода в плотине, а теперь ее прорвало и вода заливает всю округу. Репортер, судя по всему, вошел во вкус, стал получать удовольствие от своего рассказа, старался его расцветить подробностями и красивыми сравнениями, совсем как оратор на трибуне, почувствовавший, что у него получается своими речами привести собравшихся в гипнотический транс. Может, в голову ему пришла мысль, что, скажи он сейчас боевикам отпустить их, они удовлетворят эту просьбу, проводят их до дороги, дождутся, когда по ней проедет автомобиль, и сами сдадутся. Он не решился…

Но прием-то он использовал очень старый. Когда на тебя направлено дуло, а его обладатель держит палец на спусковом крючке, но что-то мешает ему надавить на него, надо говорить не умолкая, потому что стоит замолчать, и палец на крючке дрогнет.

Ничего нового Алазаев для себя не почерпнул. Основные положения он знал, просматривая большинство информационных телепередач, а из-за этого, пожалуй, разбирался в текущих событиях, происходящих в стране, даже лучше, чем большинство ее жителей, обычно смотревших только сериалы и фильмы, а на новости редко обращавших внимание. Подробности и нюансы, которые поведал репортер, были, конечно, интересны, но, увы, не очень важны.

Репортер немного огорчился, когда Алазаев жестом остановил его, но лишь для того, чтобы направить разговор в другое русло.

— О себе лучше расскажи.

За временем Алазаев не следил, не отметил в памяти, когда начался этот разговор, а потому не мог сказать, сколько он продолжался. Остальным боевикам рассказ этот был неинтересен. Каждый из них придумал для себя какое-то дело. Малик ерзал на лавке, отвлекал, и Алазаеву пришлось отправить его, чтобы не мешал, на улицу — наблюдать за обстановкой.

Первым не выдержал оператор. Он стал зевать, прикрывая рот ладонью. Потом чуть отодвинулся от репортера, голова его стала клониться на грудь, и вскоре он застыл в этой неудобной позе, в которой обязательно затечет шея.

Все, кажется, уже спали, за исключением Алазаева, Рамазана и репортера.

Алазаев покосился на Рамазана, тот в ответ лишь хлопнул два раза подряд веками, присел, предусмотрительно, чтобы не пугать репортера, дальше. Он сел так, чтобы лицо его оставалось в тени и никого, кроме Алазаева, не смущало.

Рамазан преобразился, точно перед ним забил фонтан света такой яркий, что ему пришлось закрыть веки, но он тут же открыл их, а свет — потускнел. Его взгляд метнулся к репортеру, крепко, как когти кошки, вцепился в его лицо, заставив замолчать на полуслове с приоткрытым ртом и выпученными остекленевшими глазами.

Воздух в пещере становился плотным, вязким, чуть ли не жидким. Давление на барабанные перепонки увеличивалось. Кожу покалывало, точно на нее плеснули минеральной водой. Если сейчас выбежишь из пещеры, то подхватишь кессонную болезнь, но ноги, к счастью, онемели, и даже если мозг, обезумевший от страха, даст им эту глупую команду, они все равно не смогут ее выполнить.

Репортер, наверное, уже не слышал даже пульсацию крови, только какой-то шепот. Вначале непонятный, точно это слова неведомого языка, но потом, когда он привык к ним, то понял, что говорят по-русски, а слова плавают у него в глубинах мозга, поднимаются на поверхность, бьются о черепную коробку, пульсируют в висках, точно хотят разбить череп, как газы «лимонку», из которой уже выдернули чеку.

Раз, два, три. Сколько она выдержит? Девять секунд. Но череп оказался потверже металла, не треснул, а его ошметки не разлетелись, как осколки, ни на десятой, ни на пятнадцатой секунде. Напротив, напряжение стало спадать, слова — утихать, и извлечь их обратно, даже если провести трепанацию черепа, запустить в мозг зонд и ловить на него слова, как рыбу на наживку, не получится. Бесполезно, а бомба оказалась пустышкой или… все же нет?

Воздух начал разряжаться, в нем еще, как обычно в высокогорье, не хватало кислорода, дышать приходилось чаще и глубже, чем на равнине.

Алазаев, придя в себя, посмотрел на Рамазана удивленно и испуганно. В эти минуты он понял, что Рамазан — самый важный член его отряда, которого обязательно, при любых условиях, нужно оставить при себе. Он не ожидал от него такого. Это все равно, как участники Манхэттенского проекта прикидывали, что сделают бомбу в тысячи раз мощнее прежних, но на самом деле получили принципиально новое оружие, которое сравнивать арифметически со всем, что было прежде, бессмысленно. Все равно, что говорить — во сколько раз пушка мощнее лука.

На Алазаева пришлась лишь взрывная волна.

Основной удар направлялся на репортера. Ох, как же ему, наверное, плохо пришлось.

Лицо у него стало белое-белое, точно от кожи отлила вся кровь. Лишь из-за отблесков керосиновой лампы это почти не замечалось и казалось, что оно сохраняет свой обычный цвет.

Он превратился в восковую статую, настолько искусно выполненную, что создавалось впечатление, будто это живой человек, но для того, чтобы она ожила, необходимо сказать какое-то заклинание, превращавшее в живое любой предмет. Произнеси его, и стол начнет бегать вместе со стульями, но никто в пещере не знал таких слов.

Зависло тягостное молчание, в котором пульсировало только дыхание.

Они боялись говорить, даже шевелиться боялись, потому что любой шорох мог нарушить равновесие, сложившееся в пещере.

Репортер стал гусеницей, свернувшейся в куколку. Под оболочкой шла какая-то трансформация. Нет, внутренние органы не перестраивались, не стоило опасаться, что кожа его треснет и из-под нее начнет, как из кокона, выбираться какой-то монстр, и все же в его сознании что-то происходило. Он погрузился в коматозное состояние, когда организм не реагирует на внешние раздражители, всецело сконцентрировавшись на восстановлении своих поврежденных функций. Ни Рамазан, ни тем более Алазаев не знали, сколько это может продолжаться.

Наконец, мускул на лице репортера дрогнул, кожа пошла пятнами, кровь начинала возвращаться в голову, окрашивая лицо в розовое более равномерно. Алазаев не поверил в это, протер начинающие слезиться глаза, аккуратно промокнув их тыльной стороной ладони, прищурился, словно немного ослеп и теперь плохо различает удаленные от него предметы.

Он не ошибся. Дрогнул еще один мускул, точно кожа отходила от долгой заморозки, точно репортера погрузили в анабиоз из-за какой-то страшной болезни, которую не могли излечить в то время, когда он жил, и вот теперь он просыпался. В его глазах начала исчезать отрешенность, будто таял тонкий слой льда, покрывавший их, как поверхность глубокого озера, а под ним проступала вода, через которую проглядывалось дно

— Ой, о чем это я говорил?

Репортер обвел недоуменным взглядом Алазаева и Рамазана. Он ничего не заметил и думал, что отвлекся только на секунду, и теперь, к стыду своему, не знал, как продолжить рассказ. Если такое случалось с актером во время спектакля и он забывал свою роль, то ему пора уходить на пенсию.

— О конкуренции, — напомнил Алазаев, посмотрев на часы, показывающие одиннадцать вечера по местному времени. Синхронно с ним то же самое сделал и репортер, благо наручные часы у него не отобрали, как ни зарился на них Малик.

— Можно вопрос?

Алазаев кивнул.

— У вас телевизор работает?

— Работает.

— А какие каналы берет?

— Российские — все. Кое-что иностранное тоже.

— Ого, спутник, — удивился журналист. — Можно сейчас восьмой посмотреть?

— Почему нет? Можно, — снисходительно сказал Алазаев. — Только тихо. Люди умаялись, не надо их будить.

— Конечно, конечно, — зашептал репортер, оглядываясь по сторонам и проверяя, не разбудил ли он кого своими словами, но оказалось, что от его рассказа, напротив, все уже заснули.

Алазаев — обленился. Вставать, чтобы включить телевизор, не хотел, поискал пульт управления вначале на столе, но ничего, кроме пустых тарелок, не нашел. Потом стал водить взглядом по пещере, куда мог добраться, не сходя со своего места, и где не было темноты.

Рука невольно откинулась в сторону, наткнулась на какую-то коробочку, гладкую, приятную на ощупь, и даже не посмотрев на нее, Алазаев понял, что нашел пульт, обнял его ладонью, ткнул на первую же попавшуюся кнопку, направив пульт на телевизор. Там что-то щелкнуло в ответ, из глубины кинескопа, как из морской бездны, всплыло нечто непонятное, расплывчатое, скорее это была вспышка сверхновой звезды, свет которой, прилетев из невообразимых для человеческого ума далей, быстро расплылся по всему экрану. Картина на экране с каждым мгновением становилась все более четкой, но Алазаев переключился на восьмой канал прежде, чем стало ясно, кто и за кем там гнался. Видимо, фильм этот извлекли из той же помойки, где любил копаться Малик. Хорошо еще, что он заснул, а то стал бы упрашивать, чтобы ему позволили хоть несколько минут понаслаждаться заокеанским мордобитием.

До новостей оставалось несколько минут, в течение которых Алазаев с репортером вынуждены были смотреть рекламу подгузников, шоколадок, йогуртов, бульонных кубиков и косметики. Процесс этот затягивался. Когда терпение Алазаева приближалось к концу и он почти решился поискать более занимательный канал, на котором можно переждать несколько рекламных минут, наконец-то пошла заставка «Последних известий», сопровождавшаяся резкой, заставлявшей вздрагивать, музыкой, точно ее исполнял оркестр, состоящий из не самых хороших музыкантов, считавших, что чем громче они будут извлекать звуки из своих инструментов, тем лучше.

Первые слова, которые произнес ведущий, Алазаев хоть и услышал, но почему-то не разобрал. Они отлетели от него, как мячик от стенки, а может, пролетели транзитом через уши, так и не задержавшись в мозгах, но потом он увидел на экране брошенный «уазик», валявшегося возле него человека. Алазаев не узнал его вначале и только через секунду понял, что это водитель, которого убил Малик, удивляясь в очередной раз тому, что смерть так быстро изменяет человека, хотя не раз уже наблюдал этот процесс. Но слова по-прежнему ускользали от него. Он напрягся, заставив мозги превратиться в некое подобие сетки, но ловить пришлось не рыбу в воде, а слова — в воздухе.

— Оператор, очевидно, успел включить камеру, и сейчас вы имеете возможность увидеть уникальные кадры…

Изображение дергалось, что-то искало и все никак не могло остановиться на чем-то одном. Так снимает любитель, который старается запечатлеть побыстрее все, до чего может достать. Снежный сугроб, кусок автомобиля, шина, чьи-то ботинки. Алазаев увидел себя, снятого снизу, казавшегося из-за этого непропорционально огромным, с толстыми ногами, постепенно сужавшимися кверху и маленькой головой, упиравшейся в небеса. Лицо его стало приближаться, заняло весь экран.

— По сведениям, которые мы получили от компетентного источника из правоохранительных структур, вы сейчас видите полевого командира Реваза Алазаева. Он мало известен и практически не принимал участия в боевых действиях. Можно сделать предположение, что это именно он похитил журналистов нашего телеканала.

Настроение у Алазаева испортилось быстро и резко. Вряд ли федералы отправят в горы отряд на его поиски, но от самого факта, что ему не удалось незаметно захватить журналистов, на душе сделалось тошно и противно, а слушая дальнейшие пояснения ведущего, он понял, что федералы знают о Ревазе Алазаеве довольно много. Часть и для него самого стала новостью.

— Оператор, очевидно, успел включить камеру, — растягивая гласные в словах, прошипел Алазаев, посмотрев на оператора.

Тот делал вид, что спит, стараясь дышать ровнее, но это у него плохо получалось, а грудь вздымалась слишком высоко и неравномерно, так что обмануть он мог разве что ребенка. Он все слышал, а может, даже и видел этот сюжет.

Глаза репортера нервно бегали в глазницах с такой скоростью, что, того гляди, вывалятся, повиснут на нервных жгутиках, как слезы. Придется их или запихивать обратно, или смахнуть, чтобы не мешали. Он часто моргал, точно в глаза ему попали соринки или реснички. Репортер боялся, что своим любопытством он подписал оператору смертный приговор, который его и заставят привести в исполнение.

Алазаев сжал кулаки, напрягся, хотел ударить оператора, но сперва растормошить его, чтобы он открыл глаза и все увидел, а не провалился бы в беспамятство сразу, от первого же удара. Он стал бы бить его так, чтобы оператор не терял сознание, чтобы тело его содрогалось от боли, постепенно превращая его суставы в месиво, а кости — в труху, пока не исчерпал бы по капле весь свой гнев. Одного оператора на это хватит, и до репортера дело сегодня не дойдет.

Что-то взорвалось у него в мозгу, так ярко, что он ослеп на миг. О, пожалуй, он все же не смог бы сдержаться, а его гнева хватило бы, чтобы пару раз послать оператора на тот свет, да еще в таком неприглядном виде, что таксидермистам, или как там они называются, пришлось бы сильно потрудиться, чтобы вернуть его лицу естественный облик, иначе его пришлось бы хоронить в закрытом гробу.

Но… но это не принесло бы абсолютно никакой пользы.

Криво усмехнувшись, Алазаев вновь посмотрел на оператора, но теперь в его чуть прищуренных глазах уже почти не осталось гнева, который медленно утекал куда-то в глубь тела и там растворялся в крови. В его глазах появилось что-то другое — какой-то странный коктейль: чуть презрения, чуть восхищения, чуть безразличия. Хорошо, что оператор держал глаза закрытыми, не мог увидеть этого взгляда и прочитать в нем свою судьбу.

Алазаев уже решил, что будет делать с оператором, потому что придерживался принципа «из всего надо извлекать пользу». Но никто еще этого не знал.

Лицо Алазаева сделалось страшным, а красные отблески огня керосиновой лампы делали его и вовсе кровавым, точно это вампир, еще не напившийся крови, но уже почувствовавший ее запах. У него начинают краснеть глаза. И если бы он завыл сейчас, как трансформирующийся в волка оборотень, то, пожалуй, репортер уже не стал бы этому удивляться. Он отводил глаза в сторону, точно Алазаев превратился в Вия и если на него не смотреть, то и он тебя не увидит, будет ходить возле, натыкаться, как слепой, на начертанную мелом на полу стену, до тех пор, пока рассвет не прогонит его обратно в потусторонний мир. Но на роль страшного чудовища из сказки по внешним данным больше всего подходил Рамазан, а тот уже рассмотрел и репортера и оператора и даже угадал мысли Алазаева и теперь только улыбался чему-то своему.

Радиоприемник был постоянно настроен на одну и ту же частоту, но вовсе не из-за того, что на ней переговаривались федералы, а подслушивая их разговоры, можно узнать что-то интересное, благо военные иногда сообщали в эфире открытым текстом такие сведения, от которых службу внешней разведки, обзаведись такой сепаратисты, затрясло бы от радости. Им не требовалось засылать шпионов в стан федералов, вербовать там агентов, надо было лишь держать одного человека возле настроенной рации, подключить к ней магнитофон и скрупулезно записывать все переговоры, а потом внимательно прослушивать их. Впрочем, прозвучавшие в эфире слова вполне могли оказаться дезинформацией, и отправившиеся в засаду сепаратисты — попасть в хитрые ловушки, оказаться обложенными со всех сторон — с воздуха тоже, разве что из-под земли по ним не стреляли. Горы состояли из слишком твердых пород, тоннель там рыть долго и хлопотно.

Алазаев наблюдал за этой игрой со стороны, словно с трибуны, и ничем своих эмоций не проявлял, как не очень азартный болельщик, попавший на стадион не потому, что он так любит соревнования, а только из-за того, что пойти больше некуда.

Его приемник постоянно транслировал одну из турецких радиостанций. Поклонников ее в отряде не было, потому что, как ни был прост турецкий язык, изъясняться на нем никто не умел и, в лучшем случае, сепаратисты, если прислушаться, разбирали лишь отдельные слова, не улавливая общего содержания.

Но в определенное время, среди блока рекламы, мог прозвучать позывной, а потом в закодированной форме будет сообщено, когда прилетит самолет с Кемалем. Алазаев должен ответить, сможет ли он его принять, если же ответа не последует, это будет означать — его отряд разбит. Впрочем, те, кто посылал сообщения, следили за российскими СМИ, изучали их и штудировали, так что информация о том, случилось ли что с отрядом Алазаева или нет, от них вряд ли могла ускользнуть.

Но это вовсе не значило, что с ним опять хотят иметь дело.

Визиты в Истабан стали так же опасны, как если бы кто-то вздумал забраться в клетку к тигру. Охотников совершить такой подвиг нужно было еще поискать, а в старые времена, пожалуй, только рабы, которым в случае успеха дарована будет свобода, могли решиться на это. Положение осложнялось еще и тем (возможно, в этом крылась главная причина), что если о подвиге этого героя узнают, то ждут его вовсе не слава, почести и награды, а очень неприятные долгие разбирательства. Право же, риск такой оправдывала разве что очень большая прибыль, словно самолет в каждом рейсе нагружали золотом до предела, до самого верха, так что он едва тащился меж облаков, опасно ныряя в воздушные ямы и чудом не падая. Да, да. Свежие человеческие органы превосходного качества, только что извлеченные, да не из трупов, уже начинающих разлагаться и дурно пахнуть, а из живых людей, ценились дорого подороже, нежели такие же по весу куски золота.

Радиоприемник бубнил что-то непонятное, тарабарщину какую-то, точно это колдун читал заклинание — странно, что в мире есть люди, которые могут понять в ней каждое слово и с первого раза воспроизвести. Или это последователи новомодной религии пробуют заучить слова молитвы? Она непривычна даже для них. Но нет, передача была слишком эмоциональна для молитвы и скорее походила на репортаж комментатора футбольного матча, для которого не то что гол, но даже небольшая пробежка футболиста с мячом служит поводом, чтобы восторженно прокричать что-то в эфир. Хорошо еще, что слушатели не видят того, что творится на поле, думая, будто там кипят страсти, взмыленные футболисты носятся как ракеты, а зрители противоборствующих станов готовятся пустить в ход контрабандой пронесенные на трибуны бутылки. На самом-то деле игроки, разморенные и уставшие, лениво передвигают ногами под раздраженное насмешливое улюлюканье болельщиков, но ничего это комментатор не слышит. От болельщиков его отделяет пластиковая звуконепроницаемая перегородка. Он лишь видит их разинутые рты, и ему кажется, что они скандируют: «гол, гол» или «вперед» или, когда их воображение уже воспалено выпитым пивом и солнцем, «убейте их, раздавите, размажьте», но он ошибается.

Слова, доносящиеся из радиоприемника, походили на набор звуков, но в отличие от стихов, что сочиняли в начале двадцатого века поэты, звуки эти не были даже красивыми, слух не ласкали, впрочем, и не сильно раздражали его, потому что уши переставали воспринимать их, как они не замечают шум ветра, запутавшегося в листве.

— Лед на озере совсем тонкий, — сказал Рамазан.

— Ты хочешь сказать, что самолет провалится?

— Провалится, — сказал Рамазан, — но не сейчас. Сейчас и завтра и еще несколько дней он будет крепким, а вот через неделю провалится.

— Значит, в нашем распоряжении неделя.

— Нет. Поменьше. Гораздо меньше. Но ты не беспокойся. В обозримом будущем для тебя все хорошо.

— В обозримом — это как?

— Мне тяжело заглядывать вперед намного. Но на пару-тройку дней я могу. Я знаю, что ты задумал сделать с ним, — Рамазан кивнул на оператора, — у тебя все получится.

— А вот с этим? — Алазаев кивнул на репортера.

— Так далеко я посмотреть не могу. Там все покрыто мраком, но он рассеется. Я не знаю, когда… я знаю, что ты сделаешь сейчас.

— Что?

— Выключишь телевизор. Новости давно уже кончились. Ты все проглядел.

— Там было что-то интересное?

— Я не знаю, что тебе интересно.

— Я и сам не знаю…

Обстановка настраивала на философский ход мыслей. Они погружались куда-то в запредельные дали, уносились прочь от Истабана — туда, где нет ни федералов, ни сепаратистов, оказывались в теплом мире, уютном, как кровать, согретая человеческим телом.

Душа начинала отрываться от тела, точно превращалась в воздушный шарик, наполненный гелием или горячим воздухом. Он стремится взобраться на небеса. Его удерживает только ниточка, которой он привязан к слишком тяжелой для него гондоле. Будь она чуть полегче, он бы и ее унес в небеса. Ниточка может порваться и тогда…

Мир расплывался, терял четкость, таял. Ниточка так натянулась, что начала звенеть как струна или как тетива…

Вдруг все прошло.

Лавка под репортером, который решил сменить положение, заскрипела. Звук этот вторгся в видения, разрушил их, как удар кувалды, который обрушивается на прекрасный хрустальный кубок, в одно мгновение превращая его в пыль. Алазаев вздрогнул. Он упал с небес прямо в грязь, расплескав ее вокруг, измазался, как свинья, сам и еще измазал Рамазана. Тот тихо застонал, точно не мог сдержать мучившую его вот уже не первый час боль. Не очень сильную, — в принципе, ее можно терпеть, но не затихающую, так что терпеть становится невыносимо.

Оцепенение прошло, хотя глаза Алазаева еще несколько мгновений глядели на этот мир с таким выражением, будто не могут осознать, где они находятся, а сообщение между глазами и теми участками мозга, что обрабатывают визуальную информацию, сильно затруднено из-за возникших на магистралях пробках. Так бывает, когда переход между сном и явью происходит столь плавно, что, открыв глаза, ты еще видишь призраков и думаешь, что сон продолжается. Хороши призраки — Рамазан, репортер, оператор, спящие боевики. Малика нет. Где он? О, лучше опять закрыть глаза, погрузиться в сон, где этих призраков может не оказаться.

Алазаев протер глаза, но скорее ему потребовалось прочистить уши. Он замотал головой, как только что искупавшаяся, вылезшая из воды собака, которая теперь отряхивается, брызгаясь водой, как маленькая тучка, спустившаяся на землю. Как только она избавится от переполнившей ее воды, то вновь поднимется на небеса.

Рамазан опять превратился в живую статую. Если его выкрасить в золотой цвет, то можно продать в какой-нибудь буддийский храм. Рамазан так неподвижен, что никто не догадается, что это живой человек, и покупатели будут дивиться, как же скульптору так искусно удалось передать человеческие черты, начнут спрашивать имя этого гениального автора, а Алазаев ничего не сможет ответить, потому что он не знал имен ни отца, ни матери Рамазана. Придется что-нибудь наврать. Без краски его примешь за восковую фигуру. Но посетителям музеев, подобных музею мадам Тюссо, вряд ли интересны истабанские сепаратисты. Им подавай знаменитостей типа Моники Левински или Билла Клинтона, застигнутых в Овальном зале Белого дома за решением важных государственных задач. Зачем им Рамазан? Разве что кунсткамера могла заинтересоваться им.

Алазаев ухватил обрывок фразы, ее окончание, а дальше из радиоприемника опять потекла тарабарщина, будто радио на несколько секунд самостоятельно поймало совсем другую частоту, но то ли она ему не понравилась, то ли сама вырвалась и улетела. Однако если поймаешь хвост лисы, то и всю ее вытянешь из норы, это же не ящерица. Когда Алазаев наконец-то прослушал все сообщение, он посмотрел на Рамазана.

— Правильно ли я понял, что самолет прилетит завтра в девять? обратился он к статуе, будто это оракул, умеющий предсказывать будущее, а он — бедный странник.

— Да, — ответила статуя, он же оракул, он же Рамазан.

— Снег расчищать не надо?

— Нет.

— Это хорошо. Все равно никого не вытащишь. Да и темно. Фонарем не посветишь, а то сядет кто-нибудь другой, подумает, ха-ха, что это военный аэродром.

Он бубнил себе под нос. Голос его становился все тише, но он мог не таиться, потому что все давно уснули, не дождавшись на то дозволения командира. Из разных углов пещеры теперь доносились храп да посапывание. Если замолчать и прислушаться, по этим звукам можно определить, кто где спит.

В пещеру втиснулся Малик, стал взмахивать руками, бить себя по бедрам, потом он подносил к губам сложенные лодочкой ладони, дышал на них, потирал одну о другую. Кожа на руках быстро отогревалась. Малик поглядывал на Алазаева и ожидал, когда же тот начнет на него сердиться, отчитывать за то, что Малик покинул свой пост. Он заранее настроился огрызаться, но сам перепалку не начинал. Алазаев молчал, точно не замечал Малика. Пришлось тому возвращаться обратно.

Малик прихватил с собой шоколадку и пачку печенья, лежавшие на столе. Их не доел один из боевиков. Малик решил умыкнуть их, пока тот не видит, а когда проснется и начнет искать пропажу, то можно будет заявить, будто он съел все накануне, но так устал, что обо всем забыл.

Он ждал напутственных речей, но его провожало только сонное дыхание боевиков.

Раз за разом Алазаев упирался в немигающие глаза Рамазана. У того светились белки, будто это все, что осталось от него, а тело и голова растворились в темноте, как в серной кислоте, и только глаза почему-то она не может переварить.

Алазаев хотел отвести от них взгляд, но, сколько бы он ни отворачивался, все равно взгляд его упирался в глаза Рамазана, как у птички, которая почувствовала, что на нее смотрит змея и сама ищет ее. Там появилась смерть, промелькнув, как быстрый хищник, который перебегает от одного ствола к дерева к другому, прячась и почти незаметно подбираясь к добыче. Можно увидеть его тень, но сделать ничего не успеешь, даже испугаться, потому что в следующий миг почувствуешь клыки у себя на горле.

Алазаев увидел тень.

Рамазан закрыл глаза, наверное для того, чтобы смерть не вырвалась из них, он преградил ей дорогу, что-то промычал неразборчиво.

— Что случилось? — прошептал Алазаев.

Он хотел выведать у Рамазана, пока тот не забыл, что он видел, вопросами побуждая боевика к разговору.

— За нами скоро придут. Завтра. Вечером. Если не улетишь, то уходи отсюда. Уходи. Удача будет на их стороне. Завтра вечером за нами придут.

Рамазан говорил таким ледяным голосом, что от его звука мурашки разбегались по спине. Становилось очень страшно, будто явиться сюда должны злые духи, с которыми невозможно совладать, а не федеральные войска.

— Кто придет?

Но Рамазан замолчал, и выдавить из него хоть слово стало уже невозможно даже с помощью самых изощренных пыток.

— Спать пора, — наконец сказал он, после паузы, словно бы кашлянул эти слова и заразил ими Алазаева.

— Спать пора, — повторил Алазаев и тут же заснул, точно принял быстродействующее снотворное или слова Рамазана были заклинанием, которое призывает сон.

Глава 12

Они стояли возле озера, смотрели в небеса, туда, где ночью появляются звезды, а сейчас остались только обрывки облаков, словно кто-то расстрелял большую тучу ракетами. Ветер, гнавший куда-то эти клочки, похожие на разорванные бумажки, перемешал их и уже, как ни складывай, как ни старайся то, что на них было написано, не прочитаешь.

Редкие снежинки, которые испуганно липли к ресницам, точно их притягивала к ним какая-то сила, подстать гравитационной, за ночь смогли выткать на озере пушистый ковер толщиной в сантиметр, но он получился таким нежным, что если на него наступишь, то обратно он не восстанавливался. Эта рана могла залечиваться несколько часов.

Самолет появился резко и неожиданно, вынырнув из-за вершин холмов, точно на одном из них стоял великан, который, раскрутив пращу, выпустил из нее самолетик, как камень.

Его борта сверкали, будто их покрыли золотым напылением, наподобие какого-нибудь спортивного кубка, или хотя бы серебром, а солнце разливалось на нем золотом и делало его более ценным призом, чем он являлся на самом деле.

Двухмоторный турбовинтовой «Скайхоук-327». Как выглядел внутри именно этот самолет, Алазаев не знал, потому что ни разу не оказывался в его салоне, но предположить мог.

Тарахтенье двигателей ветер сносил в сторону, рассеивая над холмами, поэтому казалось, что пропеллеры работают бесшумно, но в действительности от их рева у тех, кто сидел в пилотской кабине, закладывало уши. Что на нем написано, разглядеть никак не получалось из-за солнца. У военных, даже у командования, таких самолетов не было. Разве что какой-нибудь бизнесмен решил пощекотать себе нервы, засидевшись в офисе и подумав, что кровь в его жилах застоялась, ее надо разогнать, приказал поднимать в воздух свой самолет, на котором он обычно совершает деловые поездки.

Этот самолет не был опасен; завидев его, боевики не бросились в стороны, как цыплята, когда на них упала тень сокола.

Самолет развернулся боком, и тогда стало видно, что его выкупали в белой краске, или он уже где-то садился, барахтался в глубоком снегу, и из-за этого на нем стерлись все опознавательные знаки, надписи и рисунки. Он пронесся стороной, постепенно снижаясь, точно еще не решил, надо ли ему садиться или стоит пока обождать, выяснив, не настроены ли люди внизу агрессивно, не сбросят ли с плеч автоматы и не начнут ли упражняться в стрельбе.

Наконец он завалился на левое крыло, сделал еще один круг и пошел на посадку, опустив пропеллеры так низко, что казалось, они обязательно врежутся в лед и расколют его. Пилот успел выправить их, задрав нос вверх. Самолет полетел параллельно льду, разгоняя пропеллерами снег, точно чистил хоккейную коробку или беговую дорожку, а потом осел на полметра, будто провалился в яму, коснулся колесами льда, заскользил, как на коньках, потому что колеса прокручивались. Пилоту приходилось сейчас, вероятно, очень трудно, как водителю автомобиля, который влетел на обледеневшую дорогу на слишком большой скорости.

Пропеллеры крутились уже вяло, но самолет, словно не зная этого, скользил вперед, почти не снижая скорости. Если так будет продолжаться и дальше, то пилоту, чтобы не врезаться в холмы, придется заставлять пропеллеры крутиться в обратную сторону. Интересно, предусмотрели ли его конструкторы реверс, как на кораблях, подводных лодках или аудиомагнитофонах?

Закрылки стояли дыбом, совсем как шерсть на загривке рассерженной собаки, а хвост ходил из стороны в сторону, точно у лавировавшей на мелководье рыбы. Что же это за зверь такой получится, если скрестить рыбу с собакой? Да еще крылья к ней добавить. Ветер испугался ссориться с этим чудищем, стал давить на закрылки, силясь остановить самолет. Он покатился поспокойнее, уже не сломя голову, подрулил к боевикам, присыпав их снегом, точно сахарной пудрой, остановился метрах в десяти от них. Подбираться ближе пилот не стал, опасаясь наткнуться на камни, занесенные снегом. Ему не хотелось оставаться здесь навсегда из-за поломанного шасси. Одному ему поломку не исправить, сепаратисты вряд ли сумеют помочь, а через несколько дней лед станет таким тонким, что провалится под тяжестью самолета. Полузатопленный в озере самолет станет еще одной загадкой для федералов, когда те на него наткнутся. Но почему он здесь оказался, догадаться-то нетрудно.

Больше всего самолет напоминал сейчас корабль, бросивший якорь неподалеку от берега, чтобы не пропороть днище о рифы в незнакомой бухте. От него должна отчалить шлюпка. Местное население вышло его встречать.

Боевики отряхивались.

Бок самолета распахнулся. Из дыры выпала лестница, а следом за ней небольшого роста человечек, закутанный в синий пуховик с капюшоном, отороченным белым мехом, на голове вязаная шапочка, на ногах джинсы и меховые ботинки.

В одной руке у него был металлический чемоданчик с рифленой, как на военных ангарах, поверхностью, точно это кустарь какой-то сделал его, выпилив ночью кусок стены в ангаре. Его края были чуть сглажены, закруглены, вероятно из соображений безопасности, — ударься кто-нибудь об этот чемоданчик, ногу потирать от боли не придется и стонать тоже. Синяком отделаешься. Но на углы приделали толстые металлические насадки. Другой рукой человек уцепился за перила лестницы, осторожно, точно завис над бездной, медленно переставил ноги с одной ступеньки на другую. Их было всего шесть. Они не успели обледенеть. С последней человечек спрыгнул на лед. Ноги его заскользили в разные стороны, он чуть не сел на шпагат, но успел в полуобороте ухватиться за лесенку, как тонущий за спасательный круг, остановил сперва падение, а затем выпрямился, подтягиваясь рукой.

— Добро пожаловать, господин Кемаль, — сказал Алазаев, успевший подбежать к самолету. Он не знал, настоящее это имя или нет. — Разрешите вам помочь.

— Спасибо. Сам справлюсь, — сказал Кемаль, оборачиваясь и отклеиваясь от лестницы.

Он на голову был ниже Алазаева. Он был ниже многих и, разговаривая с кем-то, обречен был почти всегда смотреть снизу вверх, поэтому предпочитал вести беседу сидя, когда разница в росте становится незаметной.

По-русски он говорил с небольшим акцентом, но акцент этот был еще менее уловим, чем акцент Алазаева. Вероятно, Кемаль какое-то время прожил в России или, вернее сказать, в Советском Союзе, где и овладел так хорошо русским, а может, он обучался у хороших репетиторов. Наверняка он сотрудничал со своими спецслужбами. Алазаев чувствовал, что Кемаль при слове «сепаратист» должен хвататься за пистолет или завязывать петлю и искать фонарный столб, где можно повесить человека, которого назвали этим словом. Именно так он относился к курдам. Эта ненависть должна была перейти и на истабанцев, но Россия была врагом не явным, с которым ведется война, а стратегическим, и любого, каким бы мерзавцем он ни оказался, но кто ослаблял ее, приходилось поддерживать и относиться к нему терпимо.

Кемаль поставил на землю чемоданчик, взлетел в салон и тут же появился из него с еще одним чемоданчиком — более массивным, нежели тот, где хранились у него хирургические инструменты, но тоже сделанным из рифленого железа. Создавалось впечатление, что там хранятся пачки купюр, сокровища или пресловутая ядерная кнопка. Он подхватил и тот и другой.

— Скверно у вас здесь, — проворчал Кемаль. — Где товар?

Поспешность, с которой он намеревался покончить с делами, стала следствием того, что все последние дни он следил за сообщениями информационных агентств. Он хорошо понимал, что в Истабане стало опасно, и риск, которому он подвергал себя, прилетая сюда, уже не оправдывался. Отряды сепаратистов напоминали больного, подключенного к установкам искусственного дыхания, кровообращения и прочего. Болезнь была неизлечима. С помощью хороших лекарств и дорогой аппаратуры им еще можно сохранять жизнь, но как только их отключить от этих систем, они умрут. Все эти мысли читались в его глазах.

— В палатке, — сказал Алазаев.

Он размышлял, как и где ему лучше сказать, что он хочет покинуть Истабан. Лучше в палатке. Если Алазаев почувствует, что Кемаль не хочет его брать, изворачивается, то самолет тогда можно просто захватить, а пилот поведет его в любом случае, ведь главное для него деньги и своя жизнь. В этом случае он получит даже больше, чем обычно, хотя и обычные его услуги оплачивались не в сравнении более щедро, нежели платили его коллегам на регулярных авиалиниях. Впрочем, он летал лучше их.

Пилот был одет в черный, похожий на горнолыжный, комбинезон, точно он хотел отправиться покататься на лыжах, облачился в соответствующие случаю одежды, но тут подвернулась халтура, и он решил немного подзаработать, пожертвовав отдыхом. Гермошлем с темным опущенным стеклом, за которым не разглядеть лица, делал его еще более похожим на спортсмена.

Он явно не собирался покидать самолет. Алазаев помахал ему рукой, приглашая выйти, но пилот, наконец-то проявив признаки жизни, помотал головой из стороны в сторону.

— Чай, — крикнул ему Алазаев, но, вероятно, пилот это не услышал, и тогда Алазаев, сложив указательный и большой пальцы так, словно они держали кружку, поднес их к губам и якобы отпил из воображаемой кружки чай. Все это время он смотрел на пилота. Тот понял эти жесты, но опять ответил отказом.

— В самолете есть чай, — сказал Кемаль, — а пилот не выйдет. Не любит он уходить из самолета.

— Это что же, как крепость, что ли, для него?

— Да.

— Ну, его проблемы…

Надувная белая палатка, слегка присыпанная у основания снегом, вполне могла сойти за один из сугробов, окружавших ее со всех сторон. Отойдешь от нее метров на двадцать, обернешься — и не найдешь сразу, а дорогу обратно отыщешь только по своим же следам и обязательно заплутаешь, если разыграется буря и сотрет отпечатки ног на снегу.

Алазаев пригнулся, раздвинул молнию палатки, отвернул ее полог. Кемаль заметно нервничал, опасливо прислушивался и поглядывал в небеса. Он спешил и успевал сделать два шага, пока Алазаев, которого никак нельзя упрекнуть в медлительности, делал лишь один. По длине каждый из них превосходил взятые в отдельности шаги Кемаля, но Алазаев все никак не мог поспеть за гостем, постоянно отставал от него и смотрел ему в спину. Тот будто знал дорогу. Он шел по следам боевиков, полагая, что если его не останавливают, то он выбрал правильный путь.

— Так, так.

Кемаль столкнулся взглядом с Алазаевым, задержался, будто боялся входить в палатку, подозревая, что там его ждет ловушка. Но глаза боевика были чистыми, как ручей, в котором не спрячешь ни одной корыстной мысли, по крайней мере он так искусно сумел запрятать их в ил и камни, что Кемаль наконец-то решился сделать еще один шаг, но сразу же остановился, и, чтобы втиснуться в палатку следом, Алазаеву пришлось его подтолкнуть. Он сделал это легонько корпусом и животом, как пассажир, который хочет забраться в переполненный автобус, оттесняя от прохода других пассажиров, вошедших в автобус раньше. На него можно прикрикнуть, но обижаться не стоит. Кемаль пошатнулся, полуобернулся, хотел сказать что-то язвительное, похоже, он успел забыть, что такое переполненный автобус, но сдержался.

В палатке на корточках сидели четыре человека. Они жались друг к другу, как куры на насесте, которые хотят согреться морозной ночью. Если б не сковавшие их наручники, то они наверняка схватились бы за руки.

В палатке завис влажный воздух — пленники надышали. Ее следовало бы немного проветрить.

Когда в палатку вошли Кемаль с Алазаевым, пленники попятились, будто увидели страшилище, которое пришло их съесть, но, чтобы утолить голод, ему хватит и одного пленника. Те же, кто сумеют забиться в дальний угол палатки и не попадутся ему на глаза, имеют шанс немного продлить свою жизнь. Они сдвинулись все разом, одновременно уперлись спинами в стенку палатки, натянув до звона ее ткань. До борьбы, после которой слабейшего принесут в жертву, не дошло.

«У двух хорошие глаза», — отметил Кемаль. Он рассматривал их внимательно и придирчиво, как дотошный покупатель, который подошел к прилавку посмотреть на выставленные там товары. Возле него встал продавец. В любой момент, по одному жесту покупателя, он начнет консультировать и расхваливать товар. Но он уже хорошо изучил повадки этого покупателя и сейчас тихо стоял рядышком, не выдавая своего присутствия.

Боевики не стали входить вовнутрь. Во-первых, там мало места. Во-вторых, такие нежелательные свидетели только помешают переговорам.

В палатке даже Кемаль не мог выпрямиться в полный рост, что уж говорить об Алазаеве. Немного согнув спины, точно у них одновременно выросли горбы, они все равно упирались в верх палатки. Подними они теперь руки, стали бы похожи на атлантов, которые не дают небу упасть на землю, но такая задача им не по силам. Их мышцы стали затекать. Они присели, как пленники, те-то знали в какой позе лучше всего коротать время.

— Так, так, — повторил Кемаль, но уже протяжнее. — Меня зовут Кемаль, — это он сказал пленникам. Следующая реплика предназначалась Алазаеву. — Я думаю, что стоит начать вот с этого, — и он ткнул пальчиком в оператора, улыбнулся ему, как маленькому мальчику, который пришел на прием к врачу и боится, что тот сделает ему больно. «Не бойся. Доктор добрый. Ничего он тебе не сделает плохого», — пытались говорить глаза Кемаля.

Этот пленник сильно отличался от остальных. На нем была другая одежда: сейчас грязная и помятая, но джинсы были куплены явно не на дешевой барахолке и если уж не в бутике, так на приличном рынке, которых в Истабане просто не было.

Жаркое солнце Истабана быстро придает коже лица цвет пергамента. У оператора выцвели волосы, став рыжими, а у остальных они оставались черными, как крыло ворона.

Наверняка его легкие испорчены газами, растворенными в городском воздухе, и если вскрыть грудную клетку, то из нее посыплется труха и изъеденные коррозией внутренности.

— Хорошо, — тем временем сказал Алазаев. — А остальные?

— Надо посмотреть. Потом. Начнем с этого. Остальных потом посмотрю.

— Хорошо, хорошо.

Глаза. Какие глаза… Чистые, прозрачные, как вода в бассейне, в котором густо растворена для дезинфекции хлорка, так что нос воротишь от едкого запаха, но именно она придает воде прозрачно-голубой цвет, и если не дышать, не нюхать ее, а только смотреть, то она кажется очень красивой.

Кемаль открыл чемоданчик, повернув его крышкой к пленникам так, чтобы они не увидели его содержимое раньше времени, иначе начнут биться в истерике, пробиваясь наружу. Тогда придется просить боевиков успокоить их.

Кемаль достал одноразовые шприцы, улыбнувшись, взял один из них, приподнял к глазам, посмотрел на заполнявшую его жидкость, потом перевел взгляд на пленников.

— Питательный раствор, — сказал он оператору. — Вот ты, протягивай руку. Будет немного больно, зато затем — хорошо.

Оператор протянул обе руки, потому что они были скреплены друг с другом стальными браслетами, которые уже натерли на коже розоватые некрасивые полосы, развернул их запястьями вверх.

Увидев наручники, Кемаль демонстративно поцокал языком, покачал головой, показывая этим свое неодобрение того, как боевики обращались с пленниками, но ничего не сказал.

Оператор не спал почти всю ночь, а мысли в его голове точно застыли во льдах.

— Вот и славненько, — Кемаль протер кожу ваткой, смоченной в спирте, умело ввел раствор в вену, опять приложил к руке ватку. — Расслабься. Все будет хорошо.

Оператор стал погружаться в теплую темноту, точно вплывая в нее, подгоняемый мягким течением, сопротивляться которому у него даже не возникало мыслей — они выбрались изо льдов, но стали вялыми.

Он медленно опустил веки, теперь и тело его стало мягким, податливым, как желе или еще не застывшая глина. Его повело назад, спина ударилась о стену, и от этого удара тело слегка деформировалось, голова пошла в сторону, склонилась на плечо, через несколько секунд дыхание его сделалось размеренным, с одинаковыми циклами, по которым можно сверять часы.

— Не бойтесь, не бойтесь. Ничего плохого я вам не сделаю, — ободряюще сказал Кемаль остальным пленникам, когда убедился, что первый из них хорошо усвоил раствор. — Я для вас даже шприцы другие возьму.

— А что там? — наконец выговорил кто-то из пленников, но Кемаль, занятый в эту секунду приготовлениями ко второму уколу, смотрел на шприц и не видел, кто говорит.

— Я же сказал — питательный раствор.

Вопрос разозлил Кемаля. Он не смог скрыть своего раздражения и слова произнес с привкусом желчи и кислоты, о чем тут же пожалел, подумав, что пленники начнут волноваться, но они, напротив, замолчали, ничего больше не спрашивали, видимо посчитав, что врача злить не стоит, а то обидится, и тогда хлопот не оберешься.

Впрочем, трудно было представить положение хуже того, в котором они оказались. Может, только у приговоренного к смертной казни, который либо уже положил голову на плаху, либо просунул ее в петлю, слабо затянувшую шею, времени оставалось поменьше, чем у них. Но они об этом не знали.

Кемаль трижды повторил процедуру. На все про все он затратил считанные минуты.

Спина Кемаля заслоняла его руки, поэтому Алазаев, хоть и смотрел на него, часто не видел, что он делает, а только догадывался. Он мог покинуть палатку. Сидеть здесь ему никакого удовольствия не доставляло, более того, казалось, что с каждой секундой, проведенной здесь, тело его все больше и больше пропитывалось какой-то отравой, которую потом не выведешь никакими лекарствами. Он не знал, когда эта доза станет смертельной, ведь никаких измерительных приборов, наподобие счетчика Гейгера, у него не было. Но дозы эти для каждого были разными. Кого-то свалят и десять секунд, а другому и несколько часов окажутся нипочем, может, даже на пользу пойдут, и здоровье с расшатанной нервной системой укрепят.

Но останься Кемаль наедине с пленниками, те, чего доброго, бросятся на него, даже скованными руками скрутят, заткнут чем-нибудь рот, может, ладонью, чтобы он на помощь позвать не смог, и завладеют чемоданчиком. Вот только там, к страшному их разочарованию, самым опасным оружием окажется набор скальпелей. Вряд ли кто-то из пленников умел метать их так метко, чтобы превратить эти скальпели в смертельное оружие. Этому надо очень долго учиться. Но все же…

Когда пленники уснули, Кемаль, что-то напевая себе под нос, стал потирать руки, точно мыл их или, скорее, согревал, разгоняя кровь в начинающих капризничать и не слушаться пальцах.

Алазаев надеялся, что палатка не выпустит слова наружу и послужит хорошим звукоизолятором. Он думал, что на улице слова будут так разбегаться, что втайне их не удержишь, а ему не хотелось, чтобы кто-то, помимо Кемаля, их услышал.

— Я хочу улететь из Истабана, — тихо сказал Алазаев.

Кемаль перестал тереть руки, посмотрел на него.

— Сейчас?

— Да.

— Это будет дорого стоить.

— Ничего, как-нибудь перетерплю эти затраты. И разве этого, — он кивнул на спящих пленников, — не хватит?

— Не знаю. Я еще не осмотрел их. Думаю, мы договоримся. — Кемаль хотел отложить на время неприятный для него разговор.

— Я хочу взять с собой еще одного.

— Кого? — недоуменно спросил Кемаль. Брови его поползли вверх, но тут же он догадался, о ком идет речь. — А, мальчика.

— Мальчика? — теперь удивленное лицо сделал Алазаев. — Какого мальчика? Зачем нам мальчик? Нет, я хочу взять Рамазана.

— Рамазана? Кто это?

— Я тебе говорил о нем, но ты почти не помнишь имен.

Кемаль фыркнул. У него и без того предостаточно дел, которые он с трудом удерживал в памяти, чтобы еще загружать ее именами сепаратистов. Это — перебор. Достаточно, что он помнил, как зовут Алазаева.

— Это такое страшилище.

— А, знаю, знаю, — протянул Кемаль. — Ты что, решил сдать его в цирк? Люди любят смотреть на уродов, платят за это хорошие деньги. Пожалуй, с голоду ты не помрешь, но в западных странах власти не любят такие представления.

— Ты вывезешь нас? — прервал его Алазаев.

— Это дорого. Очень дорого.

Кемаль делал вид, что размышляет, раздумывает, тем самым набивая цену, будто, протяни он еще минутку, Алазаев не совладает со своими чувствами, бросится шептать ему на ухо, где зарыто награбленное золото, которым он обязательно поделится с Кемалем, если тот поможет ему выбраться из Истабана.

— Да перестань. — Алазаев был сделан из более твердых материалов, нежели думал Кемаль. — Самолет может поднять в воздух чуть ли не весь мой отряд. Зачем тебе лететь порожняком? Это не экономично.

— Ты преувеличиваешь. Его грузоподъемность не так велика, как ты думаешь. Но — к делу. Лететь с вами на борту — большой риск. Если меня засекут русские и заставят посадить самолет, чемоданчик я могу выкинуть, а сам уж придумаю, как запудрить им мозги, но с вами… С вами-то я что делать буду? Не выбрасывать же вас за борт, а даже если и выброшу, все равно русские это заметят и мне еще, помимо помощи сепаратистам, припишут убийство. Наказание за такие прегрешения, я думаю, будет суровым.

— Перестань. Даже если федералы засекут твой самолет и, как ты говоришь, заставят его сесть, то большее, что тебе грозит, это высылка за пределы России, передача твоим властям с наставлением следить получше за своими гражданами, но ты-то частное лицо. Твое государство за тебя не в ответе. Тебе даже самолет со временем вернут, а если уж ты так боишься федералов, хорошо, если ты не сможешь уйти от них, я выпрыгну из самолета и Рамазана вытолкну. Никто ничего не докажет. Можешь тогда говорить, что заблудился, залетел сюда случайно. — Алазаев говорил это так небрежно, точно заготовил какой-то план и в случае, если Кемаль станет отнекиваться и отказываться, это его не очень-то и расстроит.

— Сколько ты мне будешь должен, я скажу после операции, а пока помоги мне вытащить их на воздух.

— Буду должен? — переспросил Алазаев. — Мне все-таки казалось, что этих будет достаточно.

— Посмотрим. Посмотрим. Мы теряем время.

— Да, теряем, — согласился Алазаев.

Он развернулся на корточках, как избушка в сказке, встал к выходу из палатки передом, а к Кемалю — задом, чуть приподнялся и гусиным шагом двинулся вперед, а выйдя из палатки, хлопнул в ладоши, призывая к себе боевиков.

Они знали, что делать, и отдавать приказ словесно не понадобилось. В палатку заглянули два боевика, выжидательно уставились на Кемаля. Тот вздрогнул. Ему показалось, что это близнецы, потому что оба заросли по глаза щетиной и стали неотличимы друг от друга.

Кемаль посмотрел вначале на ту голову, что была слева от него, потом на ту, что всовывалась в палатку справа. Туловищ видно не было, поэтому казалось, что в палатку заглянул двуглавый монстр. Глупый двуглавый монстр, у которого хоть и две головы, но мозгов в них не более, чем у динозавра, а в его четырех глазах нет ничего, кроме пустоты. Зачем ему четыре глаза? Он вполне мог обойтись одним. Почему у них не вывалились наружу языки? Они должны вывалиться из зубастых пастей и влажно подрагивать, свисая ниже подбородков.

Кемаль рукой поманил монстра. Тот разделился на две одинаковые половинки, но только из-за того, что одновременно они не могли втиснуться в палатку, поэтому им пришлось входить по очереди, сначала правая, затем левая, иначе они либо застряли бы в проходе, либо порвали ткань палатки.

— Так, — сказал Кемаль, тыкнув пальцем в сторону оператора, — этого оставляете здесь. Остальных, — он обвел рукой троих спящих пленников, наружу. Снимите с них наручники. Они не проснутся. С этого, кстати, — палец его вновь вернулся к оператору, — тоже снимите наручники. Побыстрее, подогнал он монстра, когда увидел, что его половинки замешкались. На них посыпалось слишком много приказов сразу. Они не могли решить, что делать прежде: избавлять пленников от браслетов или избавляться от самих пленников.

У монстра были такие огромные лапищи, похожие на лопаты, что казалось — стальные наручники рассыплются, как только он до них дотронется и сожмет. Щелкнули замки, браслеты раскрылись, опали, перекочевали в карманы монстра и успокоились там до следующего раза, как змеи в мешке у змеелова.

Кемаль смазал руки какой-то жидкостью, плеснув немного на левую ладонь из небольшого черно-матового флакончика, в котором вполне могли оказаться духи, натянул тонкие прозрачные перчатки, будто не хотел, чтобы здесь остались его отпечатки. Без помощи ассистента надеть перчатки ему удалось не без труда, а потом он облил их все той же жидкостью. Она не пахла. Завернул флакончик, спрятал его в чемоданчике.

Немного света просачивалось сквозь ткань палатки, но его не хватало для нормального проведения операции, приходилось действовать почти на ощупь. Кемаль был вынужден попросить, чтобы ему принесли лампу.

Обстановка была далека от идеальной, но ему приходилось оперировать и в более сложных условиях, хотя тогда перед ним стояла диаметрально противоположная задача — он должен был спасти пациента и извлечь из области груди засевшую там пулю, сейчас же — лишь вырезать из тела некоторые органы, постаравшись их не испортить. Работа мясника, разделывающего тушу, только у человека наиболее ценными частями являлись вовсе не бедро или… что там могло пойти на вырезку?

Пол был ровным и вполне мог сойти за операционный стол, вот только стоять рядом придется на коленках, точно молишься возле усопшего. В таком положении так заляпаешься кровью, что и не отмоешься сразу. Он предусмотрительно облачился в белый халат, который потом намеревался выбросить.

Тело легко поддавалось, как кукла, набитая опилками или ватой. Кемаль разложил его на полу.

Боли этот человек все равно не почувствует. Если ввести ему отраву, то хоть она и не испортит органы, но тело начнет околевать. Операция могла занять не один час, и если с первым пациентом проблем не возникнет, то последний к тому времени, когда подойдет его очередь, может стать таким же твердым, как полено, и тогда придется его резать не скальпелем, а пилой. Прямо как лесоруб или папа Джипетто, он же папа Карло, не говоря о том, что умаешься до изнеможения.

Кемаль работал с воодушевлением, не спеша, пальцами приоткрыл веки, закрепил их в таком положении маленькими скобками, которыми обычно стягивают глубоко порвавшуюся кожу, когда нет времени зашивать рану. Он вдруг испугался, что на глазах пациента могут оказаться контактные линзы, которые и придали им этот удивительно прозрачный цвет. Тогда глаза его сделаются никому не нужными. Но, нет. Линз не оказалось. Зрение у пациента было близко к стопроцентному. Ну, может, немного подсело.

Аккуратно, чтобы не повредить глазное яблоко и кровеносные сосуды, он вытащил один глаз, перерезал тонкий жгутик глазного нерва, на котором тот держался, подержал добычу на ладони, будто взвешивая.

Глаз походил на какое-то фантастическое существо, подобных которому частенько показывают в фантастических фильмах. Оно должно летать как насекомое, лавируя перерезанным жгутиком, наподобие хвоста.

Кемаль погрузил его в колбочку с питательным раствором — настоящим, а не снотворным, которое он, выдавая за питательный раствор, ввел пациентам. Глаз пошел на дно и почти не просматривался через мутную желтоватую жидкость, только бордовый жгутик, как хвост головастика, ходил из стороны в сторону, иногда касаясь стенок колбочки. Кемаль отставил колбочку в сторону, чтобы она не мешала дальнейшему ходу операции.

Пустая глазница слабо кровоточила. У человека с обычной нервной системой ее вид вызвал бы спазмы желудка, после которых все, что еще находилось там и не успело перевариться, полезло бы обратно, но Кемаль оставался равнодушен к этому зрелищу, да и в желудке у него ничего не осталось.

Он разжал скобы. Они захлопнулись, но охранять им было уже нечего. Через щелочку между ними вытекали капельки крови, ползли по щеке, как слезы. Кемаль вдруг вспомнил о выражении: «Плакать кровавыми слезами». Ему показалось, что теперь он знает, что оно обозначает и как выглядит наяву.

То же самое он проделал и с другим глазом, но когда держал его на ладони, то посмотрел в него, проверяя, правду ли говорят, что в глазах жертвы остается изображение убийцы. Лицо его отражалось в глазном яблоке деформированным, вытянутым, так всегда бывает, когда смотришь во что-то округлое или снимаешь фотоаппаратом с очень близкого расстояния, но утверждение это было неправильным, потому что, как только он отвел от лица ладонь с глазом и бросил его в другую колбочку, его изображение сразу же исчезло. Его словно смыло. Никакое зеркало не в состоянии надолго удержать портрет того, кто в него смотрится.

Кровью заплакала вторая глазница. Под затылком пациента начала скапливаться лужица. Она быстро густела, становилась вязкой, и если все оставить как есть, то она, засохнув, склеит голову с полом палатки. Отдирать ее — не очень хлопотно, но кому нужна лишняя работа?

Дыхание пациента стало учащеннее, но раны эти были далеко не смертельными, однако если его разбудить, когда пройдет действие наркоза, ему будет так больно, что он начнет метаться по палатке с дикими воплями и даже несколько дюжих молодцов не смогут его утихомирить. Кемаль не желал доставлять ему этой боли. По крайней мере, он внушал себе, что все делает правильно, заботясь лишь о благе человечества. Спор, хорошо он поступает или плохо, мог продолжаться бесконечно, с использованием всевозможных, в том числе и религиозных, аргументов. Но совесть его пока не мучила.

Он разрезал одежду на пациенте, как опытный массажист прошелся пальцами по его телу. Слой резины на его кистях был таким тонким, что он ощущал тепло человеческого тела. Тепло испарялось. Кожа начинала охлаждаться.

Так и есть: печень, сердце, почки — все отравлено городом, не настолько сильно, чтобы сломаться окончательно и перестать функционировать, но пересаживать их в другие тела можно разве что от безысходности, когда под рукой не окажется никаких других органов, а счет времени идет на минуты.

У Кемаля оставались еще куда как более достойные объекты для исследований. Их точно выращивали в питомниках, где воздух чист и не загрязнен промышленными выбросами, а в еде нет ни грамма химических добавок. Алазаев поставлял всегда превосходный товар. Такое случается сейчас крайне редко. Щупальцы цивилизации проникли во все уголки планеты.

Кемаль сжал сонную артерию оператора. Тело немного прогнулось, живот и грудь приподнялись, опираясь на затылок, лопатки и таз. Оно не хотело расставаться с жизнью, цеплялось за нее, но это продолжалось несколько секунд; и когда тело опало, пальцы Кемаля еще не успели устать. Пленник затих, дыхание исчезло, а для того чтобы убедиться, мертв этот пациент или нет, не было нужды подносить к его губам зеркальце или пушинку.

Кемаль спрятал колбочки в чемоданчик, позвал монстра.

— Вынесите его, — сказал он, показывая на мертвое тело, — и несите следующего.

— Какого из них? — спросила правая голова. Похоже, она по интеллектуальному развитию превосходила левую и могла понимать человеческую речь.

— Все равно, — бросил Кемаль.

Ему требовалось сменить перчатки и продезинфицировать руки.

«Страх — очень заразная болезнь», — подумал Алазаев, когда в очередной раз поймал себя на том, что, уставившись в небеса, ждет, когда же там появится вертолет или самолет федералов, но вместо них через пологие склоны гор перекатывалась весна, накатываясь на озеро теплыми волнами, незаметно подтачивая лед. Он согрелся под снегом. Казалось, что лед тоже дышит теплом, которое пробивается через трещины.

Стоило немного ослабить контроль над телом, как его пальцы тянулись к нагрудному карману, вытаскивали из него пачку сигарет, зажигалку, механически подносили ее к губам, меж которыми откуда-то, точно по волшебству, уже появилась сигарета, поджигали ее, и Алазаев понимал, что курит, только наглотавшись дымом.

Он бродил неподалеку от палатки, посыпая снег пеплом и вдавливая в него окурки. Привкус в горле устоялся отвратительный. Пожалуй, никакая, даже самая морозная, жвачка или леденец не прогонят его. Пальцы пропахли сигаретным дымом, и теперь этот запах повсюду сопровождал его, как тень.

Он догадывался, что происходит внутри палатки. Все-таки случалось это не в первый раз, но даже тогда он не испытывал никакого желания посмотреть на то, что там творилось. Сейчас же у него появилось отвращение, и он отводил глаза, чтобы не видеть окровавленные трупы, в которых превращались пленники, побывав на приеме у врача.

Из распоротых животов вываливались кишки, похожие на клубки змей, и тянулись следом за мертвыми телами, которые вытаскивали из палатки боевики. Алазаев поручил им столь неприятное задание лишь потому, что они его таковым не считали — для них оно было обычным и ничем не выдающимся. Все равно что вагон с мешками цемента разгружать.

Из ран капали остатки еще не успевшей свернуться крови, оставляя на снегу алую дорожку. С каждым новым трупом она становилась все более отчетливой и глубокой, и если первые капли прожгли снег лишь на несколько сантиметров, то следующие зарывались в него все глубже и глубже и, в конце концов, должны были добраться до земли.

Тела коченели. Постепенно начинало казаться, что они никогда не были живыми людьми, а это — искусно сделанные манекены. Прежде они стояли в витрине магазина, демонстрируя модную одежду, потом магазин или закрыли, или стали ремонтировать, а манекены выбросили на помойку. Редкие снежинки уже не таяли, упав на их лица.

Даже спиной к ним Алазаев все равно видел их. Они стояли перед ним, будто у него в затылке открылся третий глаз или он был окружен зеркалами. Он боялся, что всегда будет помнить о них, и они каждую ночь станут приходить к нему в снах, но точно такие же мысли у него были и после первого раза, а оказалось, что обезображенные трупы он смог забыть довольно быстро и легко и они ни разу не беспокоили его сон.

Эти четыре трупа закапывать не будут. Земля еще не оттаяла, пока выкопаешь в ней яму, намучаешься так, что руки поднять не сможешь, если, конечно, не подорвать ее гранатами. Еще можно пробить во льду лунку, побросать в нее трупы, а рыба съест их до того, как лед растает. Но все это слишком хлопотно и долго.

Халат Кемаля не спас. Кровь вначале пропитала ткань халата, а потом замазала Кемаля с ног до головы, и теперь он походил на израненного человека. Из него вытекло много крови, удивительно, что он не только не умер, но может ходить. Халат он снял, запихнул в полиэтиленовый пакет и спрятал в чемоданчик с инструментами. В другой сложил добытые органы. Чемоданчик тот заметно потяжелел. Кемаль, как турист, накупивший слишком много сувениров, нес его с трудом, изогнувшись всем телом, точно с ним случился припадок, перекосивший его, и теперь ему трудно удерживать тело в строго вертикальном положении.

Днищем чемоданчик ехал по снегу, оставляя за собой извилистый след, как будто здесь проползла змея — не удав, который водится в амазонских джунглях и может проглотить небольшого бычка, но и не ужик, а так, что-то среднее между ними.

Кемаль дышал тяжело. Он пытался выпустить перегоревший в легких воздух вверх, обдувая вспотевший лоб, останавливая капельки пота на бровях. Невольно он делал то же самое, что и штангист на помосте, ухватившийся за штангу и готовящийся ее поднять. Выпуская очередную порцию воздуха, Кемаль делал несколько шагов, затем останавливался, накапливая силы для нового рывка. Судя по выражению его лица, он был недоволен тем, что никто не предложил ему помощи. Если б его взгляд мог испепелять, то вместо Алазаева и его людей уже остались бы кучки пепла на снегу. Жив остался бы только Малик, потому что пока он не попадался Кемалю на глаза. Мальчишка переживал оттого, что не снял с пленника куртку. Теперь ее так вымазали в крови, что не стоило и отмывать.

Алазаев решил испробовать на вкус хлеб носильщика, но не стал дожидаться, когда Кемаль доковыляет до него, а пошел к нему навстречу. Не очень быстро, чтобы Кемаль понял — это не услуга со стороны Алазаева, а одолжение. Он улыбался, размышляя, насколько взрывоопасной окажется смесь внутри самолета, когда они окажутся в его салоне рядышком — два человека, которые ненавидят друг друга и почти этого не скрывают.

— Позволь помочь тебе, — Алазаев улыбался.

— Не откажусь, — с отдышкой сказал Кемаль, поставив чемоданчик на снег и разгибаясь.

Его тело будто заржавело, поэтому прежнюю форму, несмотря на то, что все его суставы обильно смазывались потом, принимало с трудом. Руки дрожали, и в таком виде, случись ему оперировать, летальный исход для пациента был бы неизбежен, даже если у него всего лишь аппендицит.

Алазаев ухватился за ручку чемоданчика. Она оказалась длинной, так что на ней уместилась и рука Кемаля.

— Три, четыре, — посчитал Алазаев, после чего они одновременно рванули ручку вверх, приподнимая чемоданчик, но нести его все равно было трудно. Большая часть его веса приходилась на Алазаева, но Кемаль уже так запыхался, что шел медленно. Алазаеву постоянно приходилось приноравливаться к шагам Кемаля, и из-за этого движения его становились замедленными.

Боевики взирали на них с философской отрешенностью, но через минуту до них дошло, что командиру надо помочь. Самым расторопным оказался Малик. Он вынырнул перед Алазаевым, прямо как гном из-под земли, словно прятался в какой-то яме. Но этим место в самолете он себе не заработал.

Мгновением позже к нему присоединился еще один боевик, что позволило Кемалю и Алазаеву перепоручить чемоданчик этой парочке.

Алазаев шел следом за ними на приличном расстоянии, нисколько не беспокоясь о сохранности вещей, за которые полностью отвечали теперь «носильщики», но случись что-либо с чемоданчиком, к примеру, поцарапай они немного его поверхность, он сдерет с них три шкуры. Кемаль же, наоборот, семенил за боевиками, едва не наступая им на пятки, немного поддерживая чемоданчик, точно там хранился фарфор или хрусталь, который мог разбиться даже от легких сотрясений.

Алазаев посчитал, что пришло время вновь завести разговор о бронировании двух пассажирских мест в самолете. Он не хотел казаться навязчивым, но Кемаль, увлекшись операцией, мог и забыть об этой просьбе, так что пока время не ушло, надо ему обо всем напомнить.

— Ну и как? — спросил Алазаев.

— Ничего, сойдет, — сказал Кемаль.

Самолет походил на стрекозу-переростка. Его лобовое стекло, разделенное узкой металлической перегородкой на две равные части, напоминало выпученные глаза. Окажись на их месте какой-нибудь естествоиспытатель, он, пожалуй, лишился бы дара речи, приняв этот самолет за давным-давно вымершее насекомое, которое жило в те времена, когда планету населяли гораздо более массивные существа, нежели те, что бродили, летали и плавали по ней сейчас.

— Я про посадочные места.

— А, про это… я подумал поначалу, что про органы… Сколько вы весите?

— Вдвоем, думаю, килограммов под двести.

Кемаль скривился, как от зубной боли, рот его исказился в раздумье, левая сторона поползла вверх, а правая — книзу.

— Терпимо, — наконец изрек он, точно секундой ранее в голове его проходили сложные арифметические подсчеты, выполнить которые так же быстро мог только компьютер, — он должен выдержать, — расчеты, скорее всего, связаны были не с тем, сумеет ли самолет поднять дополнительный вес. — Но это будет очень много стоить.

— Ты хочешь препарировать еще кого-нибудь? Выбирай. — Алазаев ткнул пальцем в парочку, несущую чемоданчик. — Вот эти тебе подойдут?

Алазаев, конечно, шутил, но Кемаль этого не понял, посмотрел на него со странным выражением, в котором перемешались страх, даже ужас, презрение и нечто такое, что появляется во взгляде человека, когда он общается с сумасшедшим.

— Нет, нет. Мне больше не нужно органов. По крайней мере, сейчас.

— Прилетишь позже. Я скажу им, где тебя ждать, — Алазаев не упускал инициативы. — У Малика хорошее сердце. Я имею в виду, что оно — здоровое, а всякие гадости у него в голове, а не в сердце.

— У тебя на счету четыре миллиона. Ты отдашь мне один, — произнес Кемаль, чтобы побыстрее закончить этот разговор.

— Откуда ты так хорошо осведомлен о моем финансовом положении? — не дождавшись ответа, Алазаев продолжил: — За миллион я смогу арендовать несколько таких самолетов вместе с пилотами в придачу.

— Попробуй, — прошипел Кемаль сквозь зубы, как змея, точно он словами этими хотел ужалить Алазаева, впустить ему в вены яд, — можешь заказать их через интернет. Тебе их даже на озеро пригонят. Только лед на нем скоро растает. Не успеешь, боюсь.

— Тут ты прав. Ладно, за то, что ты набрал сегодня, тебе дадут не меньше миллиона. Будем считать, что мы в расчете.

— Ты ничего не понимаешь. Ты не знаешь, сколько стоят эти органы. Пока это хлам. Его надо пристроить, — Кемаль рассердился, глаза его засверкали от гнева, еще секунда — и из них посыплются испепеляющие молнии, но тут же он замолчал, успокаиваясь, и следующие слова произнес почти обычным голосом. — Миллион, кроме органов. Вас же двое, — он криво усмехнулся.

— Акула.

Алазаев начинал злиться. Ему не хотелось прибегать к последнему своему аргументу, но все же пришлось.

— Не забывай, что ты можешь и не улететь отсюда, — сказал он с улыбкой.

— Шантаж?

— Называй это как хочешь. Но вчера у меня появилась навязчивая идея покинуть Истабан. Мне стало здесь неуютно. Хочу отправиться в более теплые страны. Ты подвернулся как нельзя кстати. Заметь, я не собираюсь реквизировать твой самолет, как поступил бы на моем месте любой нормальный человек. Я хочу даже заплатить тебе за билеты, — он знал, что в дальнейшем ему услуги Кемаля вряд ли понадобятся. Он мог с ним сейчас ссориться, поставив все на эту последнюю сделку. Хотя, если Кемаль все-таки сотрудничал со своими спецслужбами, он еще найдет способ, как досадить Алазаеву, как испортить ему жизнь и напомнить о прошлом. Ну да ладно.

— За угон самолета… — начал Кемаль.

— Не смеши меня. Я знаю, что за угон самолета, пассажирского самолета, подчеркиваю, в твоей стране казнят угонщиков. Правильно. Но если бы я угнал российский штурмовик или истребитель, думаю, меня бы не то что не казнили, а расцеловали бы в обе щеки. Увы, я его не угоню, не умею я на них летать… А, если ты надумаешь выдать меня властям, прости, но что же ты им скажешь, когда станешь объяснять, как и откуда я угнал самолет? Ты будешь выглядеть очень глупо, когда тебя спросят, почему ты оказался в Истабне. Они не поверят, что ты прилетел сюда подышать свежим горным воздухом… Если ты не полетишь с нами, положение усложнится. Но поверь мне, я смогу договориться с твоим пилотом, и он посадит самолет в безопасном для меня месте. Это мне обойдется дешевле. А тебя я не буду даже убивать. Это лишнее. Я просто оставлю тебя здесь. Я не стану говорить своим людям, что поссорился с тобой и они могут с тобой делать все, что захотят. О, Малик в вопросе разговора с пленниками очень изобретателен, поверь мне на слово. Но это не страшно. Ты представь, что с тобой сделают федералы, когда узнают, чем ты здесь занимался. А ведь узнают. Боюсь, что до суда тебе тогда не дожить…

Алазаеву чудом удавалось сдерживать себя, не срываться на крик, но он видел, что каждая его фраза имела на Кемаля примерно такое же воздействие, что и попадавшие в цель удары на боксерском ринге. В челюсть, в лоб, в глаз, в грудь. Он остановился, когда увидел, что Кемаль пребывает в легком нокдауне. Нанеси он еще несколько ударов, тот впал бы в бессознательное состояние, и тогда его придется либо действительно оставлять здесь, либо силой впихивать в салон самолета. Новые удары уже не требовались. Кемаль сломался. Он еще мог устроить какую-нибудь гадость, когда они приземлятся за пределами Истабана. Вероятно, так оно и будет. Алазаеву заранее нужно к этому готовиться. Кемаль был мстителен, нанесенных ему оскорблений не забывал. Он вполне мог выдать Алазаева властям, но сейчас… он сломался.

— Соглашайся. Лети с нами. Я не возьму с тебя за это денег, примирительно сказал Алазаев.

Кемаль стоял чуть покачиваясь, точно флюгер на ветру. Казалось, что он прирос подошвами ко льду и не может сделать ни одного шага. Мысли его летали где-то очень далеко.

— Ладно, ладно. Не расстраивайся так, — сказал Алазаев, выводя Кемаля из транса. Он испугался, что с тем может приключиться сердечный приступ, и надо хоть что-то предпринять, чтобы этого не произошло. — Я пошутил.

Они заметно отстали от парочки, несшей чемоданчик, и, к счастью своему, Кемаль не увидел, как Малик с боевиком небрежно забросили чемоданчик в салон, отчего самолет содрогнулся и, кажется, даже осел немного, а вся хрустальная посуда, находись она в чемоданчике, непременно раскололась бы. Но самолет вздрогнул скорее из-за того, что боевики одновременно запрыгнули на лестницу трапа.

Пилот недовольно посмотрел на них, процедил что-то непонятное сквозь зубы. У него верхняя часть лица по-прежнему скрывалась за темными стеклами очков, зато теперь можно было различить губы и подбородок. Этот вид придавал ему схожесть с героями американских комиксов. Сохранность содержимого чемоданчика его не сильно интересовала, и его «поосторожнее», а вероятно он сказал именно это, относилось больше к обращению с самолетом.

Малик, пользуясь случаем, подбежал к низкоопущенному носу самолета, старался заглянуть в пилотскую кабину и посмотреть на панели с приборами. Чувствовалось, что у него прямо-таки чесались руки потрогать какой-нибудь из них, посмотреть, что произойдет, когда он надавит на один из рычажков или кнопку.

Он заглядывал в кабину через стекло, прилипал к нему глазами так, что нос и щека его расплющивались. Он думал, что пилот сжалится над ним и пригласит его в кабину. Но пилоту это совсем не нравилось. Он косился на Малика, звать его в кабину не собирался, пока терпел его выходки, не кричал и не гнал прочь.

Наконец, пилот не выдержал, щелкнул Малика по носу. Тот, не сообразив, что их разделяет стекло, отскочил в испуге, споткнулся, чуть не упал спиной на снег, но сумел-таки устоять на ногах, показал пилоту язык и кулак. Тот усмехнулся, помахал в ответ рукой, но жест этот нельзя было расценить как приглашение. У него немного ныл указательный палец, потому что он, не рассчитав щелчок, ударил по стеклу слишком сильно.

Тем временем Кемаль пошел к самолету с такой скоростью, точно хотел убежать от Алазаева, но тот следовал за ним, как огромная тень, повторяя точь в точь почти все его движения и даже больше того — позвал рукой Рамазана, показывая на самолет, и крикнул.

— Залезай на заднее сиденье.

Малик услышал приказ Алазаева, встрепенулся, отвлекся от созерцания лобового стекла самолета, но пока не понял, к кому обращал свои слова командир, и переспросил.

— А? Эй, куда это ты полез?

Рамазан оставил эти слова без внимания, хорошо еще не цыкнул на Малика, посоветовав не лезть не в свое дело. Малик опешил. Видимо, он думал, не забраться ли ему, по примеру Рамазана, в салон. К самолету подходили Кемаль и Алазаев. Он хотел спросить у командира разрешения.

Когда Рамазан стал неумело втискиваться в салон, пилот попробовал остановить его, но что он говорил, слышно, конечно, не было. Наверное, просил посадочный талон. Рамазан молчал, полагая, что это самая лучшая тактика поведения. Чтобы вытащить его из салона, пилоту придется слезть со своего места, а он на это вряд ли решится.

Рамазан так просто не уйдет, начнет лягаться и отбиваться, понаставит пилоту синяков или стекло гермошлема ему разобьет, но самое-то главное в том, что, когда пилот вернется на свое место, которое он так долго охранял от чужих посягательств, окажется, что оно уже кем-то занято. Наверняка в него усядется этот гнусный молокосос, еще действительно сломает что-то, а страшилище тем временем опять проскользнет в салон. Вихрь мыслей пронесся в голове пилота, пока он принимал решение, как ему поступить. Он остался в кабине, только лицо его помрачнело, и лишь в этом проявились мучившие его сомнения, но Алазаев поспешил их рассеять.

— Не беспокойся. Мы обо всем договорились.

Алазаев совсем забыл, что пилот мог и не понимать по-русски. Так оно и было, из всего произнесенного боевиком он не разобрал ни слова и пожал плечами, делая вид, что ему все равно.

Алазаев поманил пальцем Малика, с таким видом, будто хотел ему что-то подарить.

«Он возьмет меня с собой», — подумал Малик, чувствуя, что сердце начинает биться раза в два быстрее обычного, а лицо расплывается в глупой улыбке, как у ребенка, который ждет, что сейчас ему дадут коробку конфет или игрушку.

— Оставляю тебя за главного, — сказал Алазаев. — Мне надо кое-какие дела уладить. Но я вернусь.

Малик не знал, как реагировать на эти слова. Глупая улыбка осталась. Что-то вертелось на его языке, но он забыл все, о чем хотел спросить командира. Его поразила временная амнезия, точно он вообще разучился говорить, а из того, что сообщал ему Алазаев, тоже не все понимал.

— В пещере в тайнике остались деньги, — продолжал Алазаев, разделите их между собой. Поровну. Еще начнете спорить, кто из вас должен получить больше — перессоритесь. Поровну делите. Там приличная сумма. На каждого выйдет тысяч по пять долларов. — Большую же часть того, что хранилось в тайнике, Алазаев прихватил с собой — на карманные расходы. Всегда хорошо иметь немного наличных. — Репортера отпусти. Не смей ему делать ничего плохого. Просто отпусти. Он для тебя бесполезен. Выкуп за него не получишь. Даже не пытайся. Репортер будет для тебя обузой. Ты меня хорошо понял?

— Да, очень хорошо, — сказал Малик.

Это было неправдой. В этих коротких словах затаилась печаль. Алазаеву показалось, что Малик переживает разлуку, столь сентиментальный мотив едва не заставил его прижать на прощание мальчишку к груди, но он вовремя понял, что причина его грусти в другом. Вовсе не в предстоящем расставании. Нет. Он не хотел просто так отпускать репортера. Поэтому вместо объятий Алазаев еще раз напомнил:

— Ты отпустишь репортера. Запомни.

Он хотел, чтобы эти слова отпечатались в голове Малика и если б тот вздумал поступить как-то иначе, то голова его начала бы раскалываться от нестерпимой боли. Но сделать такое внушение под силу было только Рамазану.

— Да, да. Я запомнил, — затараторил Малик.

Возле самолета толпились боевики. Лица их не выражали никаких эмоций, словно их вырезали из дерева и они всегда оставались неизменными, лишь погода постепенно заставляла дерево трескаться, превращая его в рассыпающуюся труху.

Они окружили самолет, как злые духи, но никакой дани не требовали. Надо было побыстрее воспользоваться этой промашкой с их стороны и взлетать, пока они не одумались. Вряд ли они бросятся следом за взлетающим самолетом, причитая и прося Алазаева остаться. На такую реакцию он и не рассчитывал. Скорее с их стороны можно ожидать какую-то пакость, когда они поймут, что их бросили, как ненужный хлам, но Малик, который, как ни старался придать лицу серьезный вид, на его взгляд соответствующий торжественной обстановке, не мог стереть с него ехидную ухмылку и служил своеобразным стабилизатором. Боевики изредка поглядывали на его довольную физиономию, думая, что положение их вполне сносное, а грустить и тем более провожать Алазаева проклятьями не стоит. Они предвкушали дележ оставшихся в пещере денег, о которых им уже успел сообщить Малик, так что невольно подгоняли Алазаева.

Расставание с отрядом следовало ускорить. Не ровен час, Кемаль заставит пилота взлетать, не дождавшись Алазаева, посчитав, что Рамазан противник не сильный, его можно не опасаться и попозже, уже в воздухе, вытолкнуть из самолета. Кемаль и предположить не мог, что под халатом у Рамазана пистолет. Отдай Кемаль приказ взлетать раньше времени, подпишет он себе этим смертный приговор. Он стал всего лишь разменной фигурой, которых на шахматной доске несколько, и одной из них не жалко пожертвовать, чтобы добиться стратегического успеха. На самом деле ситуацией, как серый кардинал, управлял пилот. Хорошо, что он об этом не догадывался.

«Ну что мне сказать вам на прощание?» — пронеслось в голове у Алазаева. Это кусок из какой-то песни, но, насколько помнил Алазаев, все ее остальные строки сейчас были совсем неуместны. Что должны делать в таких случаях проповедники, решившие покинуть своих последователей? Ну не воздевать же руки к небесам. Он залез на ступеньки лестницы, оказавшись на некоем подобии трибуны.

— Я еще вернусь, и тогда мы продолжим борьбу за свободу Истабана.

Он не нашелся, что ему еще сказать, да и то, что он произнес, звучало фальшиво и неестественно. Алазаев чувствовал это. Лучше бы он заранее написал эту речь на листочке бумаги, заучил слова, прорепетировав перед зеркалом, в каком месте сделать паузу и где расставить акценты, может тогда слова не прозвучали бы так искусственно. Но, похоже, он сказал так мало, что боевики не успели почувствовать фальшь в его словах. Они пропустили их мимо ушей.

Большинство из этих людей он знал по нескольку лет и вместе с ними оставлял приличный кусок своей жизни. О нем можно и не забывать, но лучше никому не рассказывать. Так что ему было бы выгодно, чтобы на его людей напали федералы и перебили всех до единого, прежде чем кто-то из них захочет сдаться с повинной. Товарищами они стать не смогли. Наверное, они никогда этого и не хотели и лишь обстоятельства вынудили их сбиться вместе, как сбиваются в стаю выброшенные из дома собаки, чтобы выжить, иначе другие истребили бы их поодиночке.

Он понял, что написано на их лицах. Нечто схожее с «Когда же ты улетишь?». От этого ему стало легче. Теперь совесть вообще не должна его мучить.

Он дернул за ручку двери самолета, но она не поддалась, а может, действовала по совершенно другим принципам, чем двери в автомобилях, к которым Алазаев привык. «Что за шутки?» — забеспокоился Алазаев. Он дернул еще раз, гораздо сильнее, но не в полную силу, боясь, что дверь оторвется, а приделать ее на прежнее место у них уже не останется времени, так что лететь придется с дырой в корпусе. Мало того что от этого пострадают аэродинамические характеристики самолета, еще и простуду заработаешь или, что более опасно, можешь вывалиться из самолета при очередном вираже, если забудешь пристегнуться ремнями. Стюардесса об этом не напомнит.

Дверь отворилась. На пороге стоял Рамазан.

Алазаев ногой уперся в пол салона. Штаны на колене натянулись, затрещали по швам. Схватившись за дверной косяк одной рукой, а другой ухватившись за дверную ручку, он толкнул тело вверх. Нога чуть не соскользнула, и он едва не свалился. Случись такое, подумаешь, что боги не разрешают ему улетать, и если он все же решится на это, то из суеверия, чтобы нейтрализовать плохую примету, нужно трижды плюнуть через левое плечо. Но обошлось.

Алазаев влез в салон. Рамазан удобно развалился в кресле, поерзав по нему задом, как собака, которая устраивается на подстилке.

Прикинув, что ему может достаться место рядом с Рамазаном, Кемаль поспешил занять кресло рядом с пилотом. Тот опять поморщился. С ног до головы перепачканный свежей кровью, Кемаль мог прийтись по вкусу разве что оголодавшему, пролежавшему в гробу не одну сотню лет вампиру.

В маленькой кабине сделалось неуютно, кисло-сладкий запах крови щекотал ноздри, как ершик бутылку, которую решили очистить от засохших остатков молока или кефира. Он счищал слизистую оболочку и, наверное, со временем мог добраться и до кожи. Он пропитал и атмосферу салона. Этот запах не понравился даже Рамазану, и ему пришлось открывать дверь в корпусе, чтобы впустить в салон немного свежего воздуха.

«Кондиционер-то здесь, надеюсь, есть? — подумал заметно повеселевший Алазаев. — Не лететь же с открытыми дверями». Но улыбка сошла с его лица, когда он вспомнил, что обречен весь полет сидеть рядом с Рамазаном, и пожалел, что вчера вечером не приказал ему помыться. Пока Кемаль делал операцию, надо было вырубить во льду прорубь и искупать там Рамазана. Простуду он, может, и подхватил бы, но зато пахло бы от него более приятно. «Это большое упущение», — погрустил Алазаев.

— Можем лететь? — угрюмо спросил Кемаль.

— Да, — сказал Алазаев и махнул рукой, словно извозчику или рикше.

Рамазан затворил дверь, придвинулся к ней поближе, чтобы выделить для Алазаева побольше места, но лучше бы он этого не делал, потому что неприятный запах набросился на Алазаева с новой силой. Он не успел зажать нос, дыхание у него перехватило, а легкие на миг парализовало.

Алазаев отвернулся от окна, чтобы больше не видеть боевиков. Те уже стали отходить от самолета, а то замешкаешься, попадешь прямо под пропеллер, который быстро сделает из тебя бефстроганов. Алазаев уставился в спину пилота. Тот колдовал над приборами, что-то тихо приговаривая, точно читал заклинание, без которого эта шайтан-машина никогда не поднимется в воздух. Подслушать бы слова, тогда научишься управлять самолетом, но все звуки заглушали взбивавшие воздух в пену пропеллеры.

Чемоданчик со свежеизвлеченными органами лежал на полу в салоне, из-за этого ноги не удавалось не то что вытянуть, но их и вовсе девать было некуда. Хоть проси Кемаля ампутировать их на время полета, а потом вновь пришить. Коленки упирались в подбородок, небольшой толчок — и они обязательно врежутся в челюсть, а эффект от этого будет сравним с боксерским ударом, после которого перед глазами затанцуют звезды, а ты недосчитаешься еще парочки зубов и попробуешь на вкус собственную кровь.

Алазаев почувствовал, как напрягся самолет, отрывая примерзшие ко льду колеса. Наконец он вздрогнул, сдвинулся с места, мягко, без сотрясений покатился, точно под ним простиралась идеально гладкая дорога, на которой не было даже стыков между плитами, обычно застилавшими взлетно-посадочные полосы. Вероятно, он оказался на древнем космодроме, построенном для космических кораблей с таким искусством, что современным строителям оставалось только восхищаться этим мастерством, но повторить подобное они не могли.

Алазаев лишь один раз посмотрел вниз, когда самолет, набрав небольшую высоту, разворачивался, в последний раз пролетая над озером. Но боевиков он уже не увидел, то ли он не туда смотрел, то ли они ушли, не дождавшись взлета. Он различил только следы на снегу и человеческие тела, промелькнувшие так быстро, что он никогда бы не понял, что это, если б не знал заранее. Кондиционер почти разметал вонь. Потянулись однообразные горные вершины, между которыми, как слаломист, лавировал самолет. Алазаев смотрел на них с восторгом, прильнув к иллюминатору, но вскоре они его утомили. Он почувствовал тошноту и не заметил, как глаза его закрылись.

Глава 13

Палатка наблюдателей стояла чуть в отдалении от лагеря и в самой его высокой точке, как замок местного феодала, денег у которого хватило лишь на брезент, металлический каркас да несколько кусков гофрированной жести.

Наблюдатели терпеть не могли суеты, шум работающих двигателей их раздражал, так что порой командир полка требовал заглушить моторы бронемашин, и тогда водители, радуясь вынужденному безделью, вылезали на броню, сидели, свесив ноги, как на лавке или стоге сена, с интересом поглядывали по сторонам, курили и ждали, когда им, наконец, вновь позволят завести двигатели. Все это очень напоминало попавшую в штиль эскадру парусных кораблей, вот только ветер, приводящий их в движение, появлялся не спонтанно, а по приказу людей.

Поскольку никто лишними трудами утруждать себя не спешил, то от лагеря к палатке вела узкая, едва протоптанная дорожка, по бокам которой снег был и вовсе не примят. Идти по ней приходилось балансируя руками, будто оказался на не очень высоко подвешенной трапеции, если не удержишь равновесие и шагнешь в сторону, то ног себе не переломаешь, а лишь по колено провалишься в снег.

Вход, прикрытый брезентом, колыхался, как высунутый наружу язык, а из пасти, когда между дверью и стенами палатки образовывалась небольшая щель, вырывалось теплое, слегка кисловатое дыхание, от чего хотелось забросать палатку баллончиками с освежителем воздуха. Но у Кондратьева на поясе висели только пара гранат, несколько запасных обойм, кинжал, а вот освежитель воздуха, боялся он, не отыщешь, даже перерыв весь лагерь. И времени на это уйдет не один час. Быстрее и менее хлопотно отправиться на склад, упросить интенданта выдать баллончик, хотя и у него его тоже может не оказаться.

Пасть выплюнула человека, точно это угощение ей не понравилось.

На плечи наблюдатель накинул теплую меховую куртку, но не потрудился просунуть руки в рукава, и теперь они болтались по бокам, как перебитые крылья. Он присел на корточки. В зубах сигарета, в одной руке он держал белую керамическую кружку, из которой шел такой густой пар, что, казалось, сейчас он начнет материализовываться, превращаясь в джинна. Наблюдатель достал из нагрудного кармана зажигалку, закурил, с наслаждением затянувшись, а потом, подержав немного дым в легких, с сожалением выпустил его наружу, задрав при этом лицо к небесам, как собака, которая смотрит на луну, но не может отчего-то выть, а только пытается хрипеть.

Судя по валявшимся тут и там окуркам, выходил он из палатки часто.

Наблюдатель закашлялся. Плечи его затряслись, куртка соскользнула, упала в снег, а из чашки выплеснулось немного черной жидкости, которая быстро проела в снегу глубокие отвратительные язвы. Рука у него задрожала, и он, словно неизлечимый алкоголик, все никак не мог попасть фильтром сигареты в рот, постоянно промахиваясь. Глаза у него, и без того красные то ли от усталости и бессонницы, то ли от снежной болезни, еще больше покраснели, из них покатились еще и слезы. Промокнуть он их не мог руки-то заняты.

«Может, помощь нужна? — хотелось спросить Кондратьеву, — платок одолжить? Или слезы протереть?»

Наблюдатель, смотрел то на чашку, то на сигарету, наверное думая, чем можно пожертвовать, чтобы освободить руку и утереть слезы, но после короткого раздумья все-таки решил, что и напиток и сигареты слишком дороги ему, чтобы с ними расставаться даже на несколько секунд, а слезы и так высохнут.

Наблюдатель не брился пару дней, будто подражая Джорджу Майклу и отращивая небольшую щетину. Сейчас она покрылась инеем, и из-за этого казалось, что наблюдатель поседел и постарел на несколько лет, а уставшие глаза и дряблые мешки под ними, бледная кожа, которая давно не купалась вволю в солнечном свете, потому что наблюдатель большую часть своего времени проводил в этой палатке, старили его и того больше, и теперь он выглядел лет на пятнадцать старше, чем ему было на самом деле. Для этого возраста четыре маленькие звездочки на каждом из его погон слишком мало, и не зная, сколько ему в действительности лет, того и гляди, начнешь считать его неудачником.

— Здравствуй, Андрей, — сказал Кондратьев.

— Здравствуй, Коля, — ответил наблюдатель, откашлявшись, отхлебнул из кружки, запихнул в рот сигарету, протянул пачку Кондратьеву. — Закуришь?

— Нет, спасибо, — отказался Кондратьев, отметив, что в пачке осталось всего две сигареты, — я бросил.

— Счастливый, — Андрей снова затянулся, но на этот раз почти сразу же выпустил дым, чтобы тот не мешал ему разговаривать.

Бедный, очень бедный феодал, который пытается чуть-чуть задержать пришедшего к нему гостя, для того чтобы в это время слуги, услышав их беседу, успели немного прибрать в брезентово-жестяном замке и накрыть на стол. Он вспомнил, что из еды осталось лишь несколько банок говяжьей тушенки, галеты да початая плитка шоколада, которую он мусолил в руках во время предыдущего отдыха, отъев половину.

У него осталось примерно треть сигареты, когда он понял, что держать гостя на пороге и дальше не тактично, попытался приподняться, а следующим движением он, наверное, бросил бы недокуренную сигарету в сугроб. Этот последний окурок стал бы там самым большим, потому что остальные уничтожались почти до фильтра. Кондратьев остановил наблюдателя.

— Я не спешу, — он даже радовался тому, что они разговаривают на улице, потому что в палатке кто-то наверняка сейчас работал. Чтобы не мешать, ему пришлось бы общаться шепотом, который будет трудно услышать из-за гудящей аппаратуры. — Чем занимаетесь?

— Не спрашивай, — махнул наблюдатель, — рутина. Колонны сопровождаем. Сепаратисты на них теперь не нападают. Давно уже. Смекнули, что бестолку. Только мины на дорогах ставят — на большее они уже и не отваживаются. Так вот и живем. А на что-то творческое у нас, как обычно, людей не хватает.

— Людей нет, — протянул Кондратьев, — а «Стрекозы» свободные есть?

— Есть.

— Выделишь одну?

— Нет проблем.

— Я ненадолго. Думаю, часа за два-три управлюсь.

— Бери хоть на неделю. Горючего много. Задумал что-то?

— Да.

— Рад за тебя. Пойдем. Проходи, проходи, — шептал наблюдатель, пропуская егеря вперед.

На Кондратьева пахнуло тяжелым застоявшимся запахом. Он чуть не отшатнулся, именно так, инстинктивно, поступило бы его тело, но мозг успел его остановить. Держать вход открытым наблюдателю было очень неудобно. Медлить не стоило. Обидится еще. Согнувшись, но все же задев сгорбленной спиной верх проема, Кондратьев юркнул в узкий проход.

Легкие отказывались от спрессованного воздуха, будто на стены палатки давило несколько атмосфер, превращая воздух в ней почти в жидкость. Им не дышали, нет, его пили как газировку. Она ударила в нос и немного в голову.

В конце концов, легким пришлось смириться с этим угощением, потому что ничего другого им не предлагали. Но секунд двадцать, пока нос не успел еще потерять обоняние и не перестал различать примеси кисло-соленого человеческого пота в воздухе, Кондратьев цедил его сквозь узкую щель между зубами.

В палатке был нежный мягкий полумрак. Когда дверь за спиной Кондратьева опустилась и в палатке стало еще темнее, он остановился, подождал, пока глаза привыкнут к темноте после яркого искрящегося снега, и только потом, уже не опасаясь споткнуться о стул или коробку, двинулся дальше, впрочем коробок под ногами не оказалось.

Поверхность пола вымеряли при помощи теодолита и нивелира, чтобы не было никаких перекосов, вбили вначале сваи, на них уложили деревянный настил, на него — ковровое покрытие, а потом на этом фундаменте возвели палатку — сооружение не очень прочное, но сейсмическая активность в этом районе была не настолько велика, чтобы разрушить ее. От снега, ветра и солнца палатка укрывала. Здесь работали масляные подогреватели, сохраняя внутри постоянную температуру. Почти постоянную.

Вдоль одной из стен палатки друг на друге громоздились похожие на фрагменты причудливой крепостной стены, сложенной из попавших под руку материалов, штук тридцать мониторов — пока выключенных, но на них выводились картинки, которые снимали камеры, установленные на «Стрекозах».

Кондратьев ощутил легкую вибрацию под ногами, будто земля вдруг задрожала от страха. Его поразил приступ клаустрофобии, но даже если палатка обрушится, брезент, утеплитель и металлические конструкции не раздавят его. В худшем варианте отделаешься ушибами и синяками. Первому импульсу — бежать из палатки — он не поддался. Потом он догадался, что где-то поблизости начала движение бронетехника, уродуя землю гусеницами, вот она и содрогалась от болезненных конвульсий.

На трехъярусных нарах, собранных из тонких стальных труб и пружинных растяжек, занято было лишь верхнее место, о чем свидетельствовала прогнувшаяся под весом тела лежанка. Но кто там спит — снизу не разглядишь, а может, на верхний ярус навалили каких-то вещей, чтобы они не мешались внизу. Наверное, там очень жарко, даже внизу было так тепло, что наблюдатель, как только вошел в палатку, сразу же бросил на пол куртку.

Взгляд егеря наткнулся на еще одного обитателя палатки. Он сидел в вертящемся кресле, которое было гораздо удобнее тех, что продаются в любых мебельных салонах. Разрабатывали такое кресло те же конструкторы, что трудились над созданием пилотируемых космических кораблей многоразового использования.

Казалось, что он спит, руки лежали на подлокотниках и лишь пальцы иногда вздрагивали, будто были подключены к источнику тока, и время от времени по ним проходил легкий электрический разряд, заставлявший мышцы сокращаться, прямо как у препарированной школьниками лягушки на уроке биологии. Кожа на кистях бледная, как у начинающего коченеть трупа.

Голова его была такая огромная, что он походил на пришельца из другой более поздней эпохи, когда мозг раздует черепную коробку до уродливых размеров, но таким его делал шлем с темным, как у солнцезащитных очков, стеклом, закрывавшим почти все лицо. От этого он напоминал монстра, полученного при скрещивании человека с насекомым, а за спиной у него, наверное, спрятаны прозрачные, как слюда, и легкие, как паутина, крылья. Когда он встанет, крылья расправятся.

Аппаратура, судя по количеству индикаторов, представлявшая очень сложный организм, стеной поднималась почти до потолка. Даже смотреть на нее было боязно, не то что прикасаться. Вдруг освободишь какие-то неведомые силы, которые, обрушившись на этот мир, сотрут его в порошок.

Кондратьева привлекла лишь одна лампочка. Она светилась зеленым. Именно ее свет и делал кожу наблюдателя неестественно бледной. Егерь смотрел на нее несколько секунд. Лампочка не меняла цвет. Пока она оставалась такой — с наблюдателем было все в порядке.

Еще несколько лампочек были погашены.

Рядом с креслом прямо на полу лежала стопка книжек в потертых мягких обложках, а поверх них — распечатанная плитка шоколада.

Кондратьев, почувствовав, что на его спине начинает проступать пот, поспешил расстегнуть свою крутку и снять ее. Вот будет незадача слечь от насморка, его подхватишь после того, как, отогревшись в палатке, вновь окажешься на свежем воздухе. Опасная у наблюдателей работа. Они постоянно маялись от простуды. Не найдя вешалки, Кондратьев тоже бросил куртку на пол. Не затопчут.

Они перешли на язык жестов. Наблюдатель махнул рукой, указывая Кондратьеву на пустующее кресло.

Егерь кивнул в ответ, сел, просунул голову в огромный шлем, предварительно закрыв глаза, иначе переход был бы слишком резким, а потом…

Он сидел возле основания тонкой балки, длиной метров пять, которая устремилась в небеса под углом сорок пять градусов. Она походила на недостроенную монорельсовую дорогу, которую кто-то решил проложить от Земли до Луны, но, соорудив лишь первый ее сегмент, бросил эту затею, решив, вероятно, что взялся за решение заведомо невыполнимой задачи, и теперь если кто-нибудь попытается проехаться по ней, то почти сразу же упадет. Но к катастрофе это не приведет. Конец балки висел над землей всего-то в трех с небольшим метрах.

Капитана потянуло вперед. Кто-то подталкивал его сзади, хотел столкнуть, занять место у основания балки. Он стал упираться, но пользы от этого было мало, все равно что маленькой рыбке сопротивляться рыбаку, который, подцепив ее на крючок, выдергивает из воды.

Со все возрастающим ускорением он заскользил по балке. Когда она закончится, он окажется в совсем непривычной среде обитания, как рыба выброшенная на берег. Он успел испугаться от этой мысли и что есть силы попытался оттолкнуться от кончика балки, чтобы повыше взмыть в небеса и попробовать поймать воздушные потоки, которые удержат его хоть на какое-то время в воздухе, но вдруг с ужасом понял, что тело его не слушается, точно его и вовсе нет, точно его парализовало.

Он почти не просел, стал быстро набирать высоту, взмывая по очень крутой траектории, но ему казалось, что это мир под ним проваливается в бездну, будто все, кто населял его: экипажи бронемашин, выстроившиеся колонной, солдаты, ходившие возле палаток, — все они оказались грешниками, которым нет спасения, и теперь, когда пришло время Страшного суда, их проглотит расплавленная магма, а когда они утонут в ней, то… страшно было подумать, что тогда произойдет. С таким-то боекомплектом весь ад можно разнести в клочья… И лишь его грехи оказались не такими тяжелыми, чтобы и его потянуть вниз, но, похоже, и на небеса путь ему оказался закрыт. Полет выровнялся. Он летел над землей на высоте семисот метров. Так вот где пролегают границы Чистилища.

Кожа его сделалась безразличной к температуре, и он не ощущал окружавший его холод. Ему оставили лишь слух и зрение. Все остальные органы чувств пока отсутствовали. Уши закладывало от свиста ветра. Кроме этого звука, он ничего не разбирал. Он смотрел на этот мир через видеокамеру, установленную на «Стрекозе».

Дух захватывало гораздо сильнее, чем во время катаний на русских горках, и будь наблюдатели немного попрактичнее, смогли бы сколотить целое состояние, сдавая «Стрекоз» в аренду. Полет-то был не виртуальным, а настоящим.

Мир под ним проплывал так быстро, что Кондратьев почти ничего не успевал рассмотреть. Если бы он стал в это время просматривать сфотографированный материал, тогда все, что в это время он мог видеть в реальности, исчезло бы, осталось для него пустотой, точно он мгновенно переместился через приличный кусок пространства. Воспроизвести этот кусок он смог бы, лишь посмотрев видеокассеты, на которые записывалось в эти секунды все, что должны были видеть его глаза.

О, этот полет перестал доставлять ему удовольствие, стоило посмотреть вниз на остовы разрушенных домов, на покореженную обгоревшую бронемашину, которая стояла возле обочины дороги, немного завалившись передними колесами в кювет, уже с месяц, и никто почему-то так и не вытащил ее и не убрал. Смотреть хотелось в небеса, подняться еще выше, чтобы остались только облака, которые, как ластик, сотрут из тетради все неправильные решения, исправят все ошибки и можно будет приступить к задаче заново, уже зная, какими формулами лучше воспользоваться, чтобы получить побыстрее верный ответ, а не идти по пути, который либо приведет к решению очень не скоро, либо и вовсе заведет в тупик, после которого придется вновь все переделывать. Когда он минут через двадцать вновь опустится немного вниз, провалится через облачный покров, который не сможет его удержать, то там на земле все будет примерно так же, как десять лет назад, и тогда игру можно начинать сначала…

Он подумал, что руководству время от времени необходимо приходить в эту палатку, летать на «Стрекозах», выясняя обстановку, а не слушать только доклады подчиненных, которые часто оказывались не то что неправильными, а скорее не совсем точными, потому что любой взгляд на ситуацию субъективен.

Несколько «Стрекоз» сейчас так же, как и он, прочесывали пространство, паря в небесах, почти бесшумно, похожие на птиц, рассекающих воздух острыми кромками крыльев. Их размах был полтора метра, длина корпуса составляла чуть меньше метра. Кондратьев не встречал здесь никого, кто превосходил бы его размерами, за исключением самолетов федеральной авиации, поэтому он господствовал в небесах, не думая даже о том, что кто-то решится на него напасть. Опасность могла прийти только с земли. Как ему этого не хотелось, но он вынужден был постоянно смотреть вниз.

Однажды он пережил собственную смерть. Его сбили. Он упал. Причем все время он оставался в сознании и не чувствовал боли ни когда его крылья перебили пули, ни когда он врезался на огромной скорости в землю. Камера при этом не разбилась и продолжала работать. Он лежал беспомощный и неподвижный. Одна его щека упиралась в землю. Мир казался искаженным, смещенным на девяносто градусов. Горизонтальное стало вертикальным и наоборот. Перед его глазами колыхалось несколько травинок, по одной из них ползла божья коровка. Она добралась до вершины травинки, распустила крылья, похожие на лопасти грузного вертолета, которые изображались на страницах старых фантастических романов, прототипом таким рисункам служил автомобиль «Победа» с установленными на крыше лопастями, и унеслась прочь — в травяной лес, обступавший его со всех сторон нечеткими, размытыми, словно погруженными в мутную воду, стволами.

Он услышал шаги, увидел вспышку света, а грома выстрела — уже нет, потому что прежде перед глазами осталась только темнота, словно вспышка света сожгла сетчатку глаз и испортила все сенсоры. Он умер. Но после этой смерти не было никаких тоннелей, по которым он летел к волшебному свету, была лишь темнота.

В голове его мутилось, когда он снял шлем, черепная коробка трещала. Неприятное, очень неприятное это чувство — пережить собственную смерть. Ему не хотелось освежать эти чувства и вновь испытывать отвратительные ощущения, хотя иногда, к счастью, довольно редко, они возвращались к нему в ночных кошмарах под разным обличием. Проснувшись, он спасался от головной боли таблетками.

Краем глаза он увидел, что слева какая-то птица, немногим поменьше его, хотела потягаться с ним в скорости и несколько мгновений у нее получалось не отставать. На это у птицы ушли все силы. Вскоре она осталась далеко позади. Крылья ее обвисли, она стала падать вниз, пытаясь планировать, чтобы не разбиться. Ученые пришли бы в восторг, увидев эту птицу, а он…он покажет им эти записи, но попозже…

Он промчался над перевалом. Внизу струилась дорога, похожая на окаменевшую речку, и если в ней пороются археологи, то, вероятно, наткнутся на странных чудовищ, которые жили здесь много миллионов лет назад. Но дорогой интересовались лишь три солдата. Они шли по ней, выстроившись в ряд, размахивая миноискателями из стороны в сторону, напоминая косарей, срезающих невидимую траву, которая проступала на дороге. Ее им хватит на неделю, а потом, наверное, придется начинать все сначала, будто на них лежало проклятие, будто их приковали к дороге кандалами, как того лодочника, который должен из года в год возить через речку путников, пока кто-то не будет столь неосторожен, что не возьмется за весла сам и тогда лодочник окажется освобожден. Но дорога пуста — некому предложить миноискатели.

Он летел вдоль каменного русла километра три, а потом ушел в сторону, промчался над перевалом, увяз в горах. Отклоняясь то вправо, то влево, он проносился мимо них, как слаломист, который уворачивается от встающих перед ним ворот.

Облака висели так низко, что иногда не могли перебраться через горную вершину, тогда они натыкались на нее, как на риф, выступающий из воды, разваливались, а их обломки стекали вниз по склонам снежными потоками.

В небольших прорехах, которые проел в облаках ветер, проглядывалось постепенно начинающее сереть небо. Мгла просачивалась сквозь дырки, становившиеся все больше и больше. Облака залатать их не успели, а теперь стало слишком поздно. Мгла разливалась по снегу, казалось, что он испачкан, как в городе.

Видимость ухудшалась. Вскоре он ничего не сумеет разглядеть, даже если спустится вниз и начнет взбивать пропеллером снежную пудру, но она еще больше помешает ему, он не увидит горного склона, врежется в него, а холод вморозит его в снег и в лед.

Узнав о нападении на «уазик» с репортерами, Кондратьев приехал на место происшествия раньше следователей местной прокуратуры, но любезно дождался их, почти ничего не делая, чтобы его не обвинили потом в том, что он затер все следы и по неопытности уничтожил улики. Он минут на пятнадцать опередил периодически покашливающий, точно не излечившийся от простуды «уазик», выкрашенный в серо-голубой цвет, прямо как форма французской армии времен Первой мировой войны. Вероятно, и машину эту выпустили примерно в те же годы, а до нынешних дней она сохранилась лишь только потому, что все время простояла в музее, но поскольку транспортные средства стали дефицитом, чего нельзя сказать о горючем, пришлось автомобиль из музея позаимствовать. Пороги у нее сгнили, корпус прохудился, его заварили, но так грубо, что эти швы напоминали страшные шрамы. Из «уазика» вывалились два тучных следователя, одетых в черные драповые пальто, на головах бобровые шапки-ушанки, завязанные на макушках. Сонные и угрюмые, а если к этому набору еще добавить и раздражение, причиной которому стал егерь… Он хоть и стоял в сторонке и на глаза старался не лезть, но видом своим показывал, что тоже не прочь приступить к поиску улик и изучению места преступления. Следователи поначалу подумали, что это именно он нашел машину, бросились его расспрашивать, но надежды их тут же угасли, а интерес к егерю ослабел настолько, что с языка у них наверняка рвались слова: «Что ты над душой стоишь?» Им удавалось сдерживать их. Но ведь действительно нельзя лезть в чужие дела. Некрасиво, нетактично это. Прописные истины, которые изучают еще в школе, и если егерь им не последовал бы, то у следователей могло сложиться впечатление, что он ограничил свое образование только пребыванием в детском саду. Кондратьева, вероятно, до сих пор поносили недобрыми словами, в подтверждение чего он то и дело испытывал желание икнуть.

Следователи составляли протокол осмотра места преступления, скрупулезно занося в него: в каком положении находится труп водителя, куда повернута его голова, чем он предположительно был убит. Они ползали по земле, подметая снег полами пальто, так что те вскоре испачкались, что-то замеряли, раскатав метры, наподобие тех, какими пользуются плотники. «Как они еще не достали лупы?» — удивлялся Кондратьев.

Весь вид следователей был иллюстрацией недовольства тем, что им пришлось тащиться Бог знает куда, совершенно неизвестно зачем, потому что все подробности происшествия они вполне могли узнать из вечернего выпуска новостей. Благо вскоре после них подъехала съемочная группа, отчего-то возомнившая, что скромно стоящий в стороне и переминавшийся с ноги на ногу Кондратьев обладает наиболее полной информацией о случившемся.

Он постарался побыстрее отделаться от навязчивых репортеров, невнятно промычав, что абсолютно ничего не знает и появился здесь случайно, после чего у представителей прессы должно было сложиться превратное впечатление об его умственных способностях. Кондратьев указал на следователей, давая понять репортерам, что это как раз те люди, которых они ищут. Следователи оказались разговорчивыми, накопившееся раздражение они вылили прямо на головы съемочной группы, часть попала и на микрофон, вот только сведений о самом преступлении там вовсе не было, потом они успокоились, одумались и, чтобы загладить свою вину, рассказали все, что знали, предварительно попросив репортеров стереть все, что они наговорили минутой ранее.

Кондратьев стоял невдалеке от камеры и с интересом слушал занятное повествование следователей, которые, встав возле своего «уазика», по очереди реконструировали случившееся, а если кто-то из них запинался, то рассказ подхватывал другой. Заняло у них это всего минуты три. Репортеры были довольны, следователи тоже, и когда интервью закончилось, они стали радостно пожимать друг другу руки, первые — предвкушая хороший репортаж, а вторые — оттого, что все сказанное они столь удачно выдумали.

Уже вечером Кондратьев узнал о существовании кассеты со съемками похитителей, добился разрешения отсмотреть ее и выяснил, кого он должен искать…

Люди почти по колено проваливались в глубокий снег, оставляя после себя круглые, осыпавшиеся по краям лунки, точно здесь прошло стадо слонов или, скорее, мамонтов, которых забросила сюда какая-то темпоральная катастрофа.

Они сильно устали. По крайней мере, в их движениях не осталось никакой целеустремленности, а только та безысходность, которой отличаются, к примеру, прикованные к веслам галеры рабы. Внешне они не отличались от человека, но людьми быть уже перестали. С той поры наука ушла далеко вперед, хоть и не добралась до тех вершин, которые предсказывали ей некоторые ученые. Тем не менее у этих людей вполне могли оказаться искусственные слуховые сенсоры, которые, несмотря на сильный ветер, способны разобрать в его вое примесь работающих двигателей.

Кондратьев крался за ними по пятам, но они двигались слишком медленно, и он никак не мог держаться позади них постоянно. Он чуть забегал вперед, как собака, которая отправилась со своим хозяином в лес собирать грибы, но хозяин мешкает, наклоняется над кустами, раздвигает травинки, а за это время собака успевает разведать дорогу впереди — вдруг там прячется медведь, кабан или волк. Лаем она предупредит об опасности.

Семь человек. Не много. Главное, чтобы их не стало больше. За плечами автоматы, на спинах мешки, одеты в белый камуфляж. Семь снеговиков, которые отправились искать более холодные земли, когда приближающаяся весна стала щекотать им щеки. Они испугались, что тепло растопит их, если они подождут еще немного.

Но эти горы безлюдны и необитаемы, а люди здесь — миражи. Когда Кондратьев в очередной раз вернулся к найденной им группе, он в этом убедился, обнаружив, что люди исчезли, будто под ними разверзлась бездна и сомкнулась над их головами, а он не заметил, как они провалились туда.

Ямки, оставленные в снегу их ногами, стали менее глубокими, словно люди переходили вброд речку, с застывшей, превратившейся в желе, водой, и только она еще хранила их отпечатки, но когда они добрались до берега, следы обрывались. Чтобы узнать, куда они пошли дальше, пришлось бы возвращаться сюда вместе с поисковой собакой.

Он включил инфракрасные сенсоры, тут же различил пятно тепла, похожее на нарыв, в котором скопился гной. Нарыв вздулся, натянул кожу, набух. Чтобы его порвать, надо либо надавить на кожу по бокам, либо сделать на ней небольшой и неглубокий надрез, либо подождать, пока он сам не вскроется. Под кожей кто-то ползал, точно это были личинки в грязной ране.

Он зафиксировал это место в памяти, стал подниматься все выше, лишь когда инфракрасные сенсоры перестали улавливать пятно света, включил реактивные двигатели. Мир размазался под ним, словно его нарисовали совсем недавно на холсте, краски еще не успели высохнуть, и вот теперь кто-то небрежно провел по картине рукой и все испортил.

Переход к реальности прошел нелегко.

Голова кружилась. Его мутило. Когда он снял шлем, волосы были мокрыми от пота. Если их не высушить феном и отправиться так на улицу, то обязательно заболеешь. Реальный мир казался размазанным. Кондратьев не сразу сумел разглядеть, какое положение занимают фосфоресцирующие стрелки часов. Он несколько раз ошибся. Когда же стрелки наконец-то приняли четкие очертания, он стал высчитывать, сколько времени летал. Выходило, что часа три, но расчеты были приблизительными, потому что он не запомнил, когда точно надел шлем.

Пальцы вспотели. Кондратьев отложил шлем, огляделся.

Лишь из-за того, что верхняя лежанка пустовала, а занятой оказалась средняя, Кондратьев понял, что наблюдатель сменился. В больших черных шлемах они были похожи друг на друга, как близнецы, а может, они действительно ими были, но егерь не стал снимать шлем с головы того наблюдателя, который бодрствовал, и сравнивать его внешность с внешностью того, кто спал.

Плитку шоколада кто-то доел, а книжки не тронул.

Кондратьев встал, оттолкнувшись руками от подлокотников, но чуть не упал, когда попробовал сделать первый шаг — ноги затекли и болели, он поискал руками опору, все еще боясь дотрагиваться до аппаратуры, наткнулся на спинку кресла, перенес на руки большую часть веса своего тела. Передохнув немного, сгреб куртку, прокрался наружу и только там стал одеваться, быстро, пока не замерз, просовывая руки в рукава.

— Удачно?

Наблюдатель по-прежнему сидел на корточках, и если бы он не проводил Кондратьева в палатку, то могло показаться, что он провел здесь все три часа. Темнело. Маленький огонек на кончике сигареты едва освещал лицо, окрашивая все — и кожу и часть одежды — в красное, но, вероятно, на самом деле красными были только белки глаз.

— Да, — сказал Кондратьев, — спасибо.

— Не за что. Поздравляю.

Лагерь уже впал в спячку. Лишь часовые бродили по периметру.

— Закуришь?

— Бросил я.

— Извини. Забыл.

В руке у него опять была кружка. Из нее тянулся сладкий приторный аромат, от которого у Кондратьева забеспокоился желудок, заурчал, обиженный тем, что его разбудили, а раз уж это произошло, то для того, чтобы он успокоился, ему надо что-нибудь дать. Но с собой у Кондратьева ничего не было, а просить что-то у наблюдателя он постеснялся. Наблюдатель закашлялся. Хриплый кашель вырывался из его горла толчками, точно горло его сводили спазмы, проход становился слишком узким и весь воздух из него вырваться не мог. Дыхание у него было обжигающим, как у дракона, но без огня. Это он компенсировал зажженной сигаретой.

— У меня есть бисептол, — сказал Кондратьев.

Наблюдатель откашлялся, непонимающе посмотрел на егеря, потом заглянул в чашку, его передернуло, он спросил:

— А сахара случайно нет?

— В палатке.

— Тогда не надо. Спасибо.

— Я пойду, — сказал Кондратьев, — завтра рано вставать. Пока.

— Счастливо тебе. Мне вот что-то не спится. Посижу еще минут десять, а там опять колонну надо будет сопровождать.

Глава 14

На равнине снег уже начинал потихоньку сходить, просачиваться в землю, как в канализационные люки, кое-где собираясь в неглубокие лужицы, вероятно, из-за того, что природные трубопроводы засорились. Дабы избежать появления болота, их надо побыстрее почистить, но у людей и без того забот хватало.

Из-под снега стали проявляться замороженные позабытые тела, которые спали в сугробах всю зиму, никем не потревоженные и не найденные, но теперь похоронным командам, состоявшим в основном из местных жителей, приходилось все чаще иметь с ними дело. Разных людей они находили: сепаратистов, мирных жителей, иногда солдат. Тела сохранились превосходно, как в вечной мерзлоте, а если бы начался новый ледниковый период, то они в таком же виде долежали бы до следующих эпох, став бесценным кладом для археологов будущего. Но солнце с каждым днем пригревало все больше и больше, а его лучи вгрызались в снежный покров совсем как зубы хищника, рвущего лакомые куски мяса. Что же они будут делать, когда снег кончится? Примутся за людей?

Немного ждать осталось. Тогда, стянув одежду, можно попробовать заполучить прославленный местный загар. Кожа всего за пару дней приобретет кофейно-молочный цвет, а вот трупы, с незапамятных времен именовавшиеся «подснежниками», начнут гнить и разлагаться.

В горах с приближением весны снег стал еще больше искриться, переливаться, раздражая этим глаза, и лишь очень хорошие фирменные очки, а не дешевая подделка с яркой наклейкой, спасали от него. Но таять он, похоже, не собирался. На горных вершинах, хоть они и были поближе к солнцу, нежели равнинные области, снег спокойно переждет и весну, и лето, а осенью скатится по склонам и опять затопит все окрестности. Вот только не стоять бы у него на пути в то время.

Они искали противника наугад, как слепые, натыкаясь на голые склоны, скатываясь по обледеневшим поверхностям, за которые не могли уцепиться пальцы, а стальные когти на ботинках лишь царапали на льду глубокие борозды. Они будто оказались в темной комнате, куда не проникает ни один луч света и найти что-то можно только на ощупь, но комната слишком большая и, прежде чем обследуешь ее, пройдет не одна неделя, а может, и не один месяц. Им просто необходимо было знать место встречи со своими соперниками. Это сильно сократило бы время бестолковых поисков, а силы, которые они при этом сэкономят, можно потратить и более разумно.

Солнце уже сползало с небес, натыкаясь на горные вершины, скатывалось по их склонам. Снег словно впитал в себя за день солнечную энергию и теперь, даже когда светило ослабело, продолжал излучать яркий искрящийся свет.

Ноги начинали заплетаться, загребать снег носками ботинок, как экскаваторными ковшами.

Кондратьев приладил бинокль к глазам, внимательно изучая каждый метр пространства, до которого мог дотянуться взглядом, останавливался, если ему казалось, что он заметил какое-то движение, ждал, когда оно повторится снова, но почти все здесь онемело, застыло и готовилось ко сну. Лишь изредка с камней срывался комок снега, который сзади подтолкнул ветер, но вызвать лавину он не мог.

Темнело. Разглядеть что-то, кроме теней и бесформенных силуэтов, в которые превращалось буквально все, становилось все труднее. Чтобы раздвинуть эти сумерки, одного бинокля стало уже мало. Но право, не тащить же с собой телескоп. С ним-то будет еще хлопотнее, чем с пушками, которые чудо-богатыри Суворова переносили через Альпы, потому что пушки — чугунные, стукнешь по ним — не развалятся, а вот задень неосторожно телескоп — и он станет бесполезной стекляшкой.

Когда они нацепили на головы приборы инфракрасного видения, то стали похожи на отряд киборгов из дешевого фантастического боевика. Каучук плотно прилегал к левой глазнице, казалось, что небольшой окуляр просто вживлен в нее. Резиновая маска закрывала часть лица.

Снег стал бледнеть. Луна и звезды не скоро появятся в пока еще тусклых небесах. Рассмотреть отряд егерей мог лишь тот, у кого были похожие инфракрасные приборы.

К боевикам в самом начале этой кампании попало пять таких приборов. Чуть позже еще семь, после того, как два егерских отряда попали в засаду и были полностью истреблены. Но не сразу, потому что чуть позже были найдены искалеченные тела этих егерей со следами пыток, с отрубленными фалангами пальцев, с ожогами, выколотыми глазами, пробитыми головами и разрезанными горлами. Не составляло труда выяснить, кто именно сделал это, узнать их имена и клички, а после среди всех подразделений федеральных войск распостранился негласный указ: сепаратистов, причастных к казни егерей, в плен не брать ни при каких обстоятельствах, даже если они будут сами приходить сдаваться, бросать оружие и протягивать руки, чтобы их скрепили кандалами. Впоследствии они все гибли: кто от несчастных случаев, один, к примеру, попал под гусеницу танка. В других отчетах сообщалось, что они пробовали совершить побег, нападали на охранников, пытались завладеть их оружием. В целях самообороны боевиков этих приходилось успокаивать кого пулей, а кого ножом. Одно время все егерские соединения рыскали по территории Истабана в поисках только этих отрядов сепаратистов, добивая их в течение трех недель, а после осталось лишь несколько одичавших боевиков, которые ушли в горы и там потерялись. Вероятно, они станут клиентами похоронных команд, когда снег совсем растает.

Десять инфракрасных приборов нашли в исправности, еще один был сломан, последний двенадцатый исчез, но вряд ли он мог оказаться у Алазаева, если только тот не выменял его на что-то.

Накануне, уже после полета на «Стрекозе», Кондратьев изучал самые подробные из тех, что сумел раздобыть, карты района. Они датировались еще двадцатилетней давностью, но горы в отличие от всего, что создал человек, изменялись за более продолжительный период. Он не знал, относить их к молодым или старым, растут они или, напротив, опускаются и с какой скоростью это происходит, но вряд ли больше одного сантиметра в год, так что еще один Эверест вырастет здесь только через много веков. И должны миновать тысячелетия, прежде чем эти карты сделаются абсолютно бесполезными, но они гораздо быстрее рассыплются в прах.

Карту на ночь и вечер дал полковник, позаимствовав сей реликт из штабного архива, где хранилось множество всевозможных раритетов. Если внимательно порыться в них, глядишь — наткнешься на планы кампаний, которые вел в Истабане еще генерал Ермолов. Архив разросся. Для его перевозки легковой машины стало мало, а грузовик все никак не удавалось раздобыть, поэтому, чтобы решить проблему транспортировки архива, полковник раздал его по частям подчиненным, но вот как он решит проблему, если ему вдруг понадобится какой-то из документов. Не возить же с собой «ноутбук», где будет храниться информация о том, кому и что он выдал.

Карта сохранилась превосходно. На бумагу была наклеена прозрачная пленка, никто не ставил на ней пометки, а если и ставил, то ничего от них не осталось. Когда Кондратьев развернул карту, то она накрыла весь стол, ее края не уместились и свисали, как у клеенки, которую расстелили на столе, чтобы во время трапезы не попортить его полировку. Крошки пирожных, капли варенья или джема, пролитый чай, соусы — с нее стереть не сложно. Увидев, чем занимается Кондратьев, Голубев полез за чашками, загремел ими, а потом, когда капитан недоуменно посмотрел на него, сказал:

— Чаек пить будем?

— Будем. Только попозже.

Небо оставалось мутно-серым. Снег под ногами тоже был серым и таким он и останется, пока в небесах не появится луна, которая заставит его вновь сиять, будто под ногами рассыпаны драгоценные камни.

Когда появится луна, все их хитроумные приборы станут почти не нужны, потому что тогда и невооруженным взглядом будет все видно почти так же, как и днем. Почти — означает только то, что все будет выглядеть несколько иначе, чем при дневном свете, а горы вполне могут послужить декорациями к фильму, действия которого происходят на планете с более суровым климатом, нежели на Земле. Свет серебристый, ртутный, напоминающий светящиеся в темноте глаза, отблеск на белоснежных зубах. Он давит на плечи, точно воздух сгустился и стал тяжелее…

Но синоптики обещали, что ночь будет облачной. Это могло означать, что Луна заблудится в серой мгле, дороги в ней не найдет и этой ночью в небесах не появится.

Глаза искали в сгущающейся темноте хоть какой-нибудь ориентир. Одинокое, крючковатое, пораженное старостью дерево, которое длинными корнями, прорезало невидимую теперь землю и только благодаря этому все еще оставалось здесь. Маленькое и уродливое, оно прижалось к снегу, кланялось ветру, чтобы он не вырвал его. Выступавший из-под земли, вытертый ветром валун, сверкавший, точно побелевший череп великана, когда-то охранявшего эти горы. Он был таким большим, что, окажись он полым, в нем смогли бы спрятаться два или три человека. Кондратьев цеплялся за такие ориентиры взглядом, подтягивал к ним тело, при этом ноги передвигались сами, затем он искал что-то другое. Так они и шли.

Вдруг Кондратьев увидел красное расплывчатое пятно, текучее, нестойкое, как амеба или большой, очень большой сгусток слизи. Он не двигался, только краски, в которые было выкрашено это пятно, пульсировали, медленно изменяясь, становились по краям бледно-розовыми, а потом из центра вновь набегало густо-красное, почти бордовое и слизь опять становилась одноцветной.

Кондратьев взмахнул правой рукой с растопыренной пятерней, будто дирижер, который умеет общаться с оркестром, не прибегая к помощи смычка. Но музыканты не заиграли, а замерли в позах, в каких застал их этот взмах. Взгляд капитана по-прежнему ощупывал красный сгусток, точно боялся, что если он моргнет, то сгусток растает, исчезнет. До него оставалось около километра. Даже если ветер дул в его сторону, то ни звука шагов, ни запаха людей этот сгусток не уловил бы, если только его нюх и слух несравнимы со звериными, а по дороге ветер растерял бы и шепот, сорвавшийся с губ Кондратьева: «Человек».

Если закрыть один глаз и оставить открытым только тот, что снабжен инфракрасным прибором, то егеря покажутся такими же сгустками протоплазмы красными, мерцающими, страшными, точно с них содрали одежду вместе с кожей, но кровь при этом осталась в венах и ни капли ее не вылилось наружу.

Загребая воздух, Кондратьев широко взмахнул руками. Окажись он в воде, этот стиль плавания назывался бы баттерфляй, но на земле — он бесполезен. Егеря стали обтекать его с двух сторон, раздвигая темноту стволами автоматов и приближаясь к сгустку протоплазмы.

Воздух здесь был разряжен. Чтобы наполнять легкие кислородом, приходилось идти с открытым ртом, ловя каждую каплю воздуха, прямо как кит, который процеживает через сетку зубов тонны воды, чтобы выловить немного планктона.

Они забрались довольно высоко, не совсем до небес, так что боги, обитающие там, не должны еще сердиться за то, что люди тревожат их, но небеса уже давили на плечи и невольно приходилось чуть сгибаться под их весом.

Мир разительно изменялся, если смотреть на его поочередно то одним, то другим глазом, но инфракрасный прибор уже немного мешал.

Сгусток плазмы был точно на привязи. С места он не сдвинулся ни на сантиметр. Егеря медленно подбирались к нему. Спешить не стоило. Пока впереди у них был весь остаток жизни, но поторопишься, спугнешь удачу — и тогда времени на то, чтобы выполнить все задуманное, может и не хватить.

Человек, одетый в белый камуфляжный комбинезон, сидел на подстилке, вытянув вперед ноги, прислонившись спиной к каменной шершавой стене. Он положил на ноги автомат, а поверх него — руки. Голова, наполовину прикрытая вязанной черной шапочкой, склонилась на грудь. Его не стоило будить, чтобы спрашивать: «Кто ты?», а имя его никого не интересовало.

Спрятавшись за каменным выступом, Кондратьев наблюдал за спящим. Тот неизбежно должен был почувствовать чужой взгляд и проснуться. Часть скалы возле боевика колыхалась и пламенела в инфракрасном свете. Кондратьев давно обратил на это внимание. Очевидно, там находился вход в пещеру, а спящий был часовым. Заснувшим часовым.

Капитан бесшумно возник из темноты, как привидение или, скорее, посланник Смерти, облаченный во все белое. Открой сейчас спящий глаза, он принял бы егеря за видение, подумал, что сон его еще не закончился. Усы и борода боевика укололи Кондратьеву кожу, когда он ладонью закрыл ему рот, одновременно всаживая в сердце длинный кинжал, который мог проткнуть человека насквозь. Кончик лезвия выбрался из спины, добрался до каменной стены, глухо стукнулся в нее. Человек вздрогнул, по телу его прошла судорога, а Кондратьеву пришлось на него навалиться, чтобы удержать на месте. Но это продолжалось не более секунды, а потом тело ослабло, размякло, точно растаяло, глаза он так и не открыл, рот тоже.

Кондратьев убрал ладонь, чтобы не задерживать напрасно душу в этом мертвом теле. Ему показалось, что на пальцах он ощутил легкий ветерок, когда она выходила, но может, это легкие, в последний раз сократившись, выбросили остатки воздуха.

Он резким движением выдернул из груди боевика нож, отскакивая в сторону, чтобы не запачкаться кровью, которая хлынула из раны. Кровь, как хвост кометы, следовала точно за кончиком лезвия, словно прилипла к нему. Эта нить оборвалась. Кровь окатила боевику грудь, ноги и почти не попала на снег. В темноте ее, если не приглядываться, и не заметишь, так что со стороны — все осталось по-прежнему.

Кондратьев ухватил краешек занавески, потянул на себя. На него пахнуло приторным теплом, смешавшим запахи пищи и человеческого пота. Вместе с ними наружу вырвался маленький сноп света, упал на снег и затаился возле человеческих ног, как собака, испугавшись окружавшей его темноты. Вместо него в пещеру залетела горсть холодного ветра. Тепло остановило его почти на пороге, погнав обратно.

Людей он не разглядел в полумгле, но услышал в глубине пещеры недовольное ворчание, какой-то гортанный звук, который Кондратьев сперва не воспринял. Лишь через пару секунд он понял, что означала эта фраза: «Закрой, напустишь холод», а далее следовало местное и поэтому непереводимое дословно на русский язык ругательство. После этого егерь одернул занавеску, вернув ее на прежнее место.

Никто не появлялся. Он услышал бы звук шагов и тогда, дождавшись, когда человек выберется из пещеры, вновь пустил в ход кинжал. Кровь на нем уже запеклась. Несколько раз ткнув лезвие в снег, капитан стер ее остатки, так что кинжал вновь стал светиться лунным блеском, словно был сделан из небесного металла. Кинжал был старым, но не настолько древним, чтобы считаться ровесником эпохи, когда люди добывали металл исключительно из метеоритов.

Он аккуратно достал из сумки бомбу с усыпляющим газом, нежно взвесил ее в руке, а потом дернул чеку, отогнул занавеску, швырнул бомбу, ориентируясь на новый окрик, и отбежал в сторону.

Занавеска плохо пропускала звуки. В пещере кто-то закричал, вероятно граната попала ему прямо по голове, он остался очень этим недоволен и теперь выяснял, кто так подшутил над ним, искал обидчика, чтобы намылить ему шею. Крики эти стали слышны получше, когда автоматная очередь, полоснув изнутри по занавеске, пробила в ней несколько дырочек.

О том, что происходило внутри, приходилось только гадать. Там кто-то натыкался на металлическую утварь, будто нарочно сбрасывая ее со своих мест, чтобы создать побольше шума. То ли искали выход, то ли, разобравшись во всем, ловили бомбу, хотели выбросить ее из пещеры, но она отчего-то не давалась в руки. Бомба выпустила газ бесшумно, почти мгновенно стала пустой, не имеющей никакой ценности оболочкой. Веса в ней немного. Приемщик металлолома даст за нее копейки, а если ее все же выбросят как ненужный хлам, что ж… поздно уже, она выпустила свой яд.

Занавеска заколыхалась, натянулась. По вздутиям, появившимся на ней, можно было понять, где за нее уцепился человек. Он кричал, что-то неразборчивое — спятил или увидел что-то очень страшное. Егеря всадили в него несколько пуль, чтобы не мучился так. Человек жалобно всхлипнул, еще секунду держался за занавеску, но уже не пробовал отодвинуть ее, а просто висел на ней. Ноги его ослабели, и он глухо упал.

Пещера погрузилась в сон. Егеря не знали, насколько она вместительна, в ней мог оказаться еще один обитатель, или два, или она протянулась на многие километры, уходя в глубь горы, и тогда, чтобы усыпить всех боевиков, придется скормить ненасытной утробе не один десяток бомб, поснимать с себя все, что принесли, словно это приношения богам, но и их могло не хватить.

Егеря выжидали. Из пещеры никто не появлялся. Никто не встречал их.

Наконец Кондратьев опять подкрался к занавеске и потянул ее за собой всем телом. Она легко поддалась, сползла с прохода. Ноги егеря начали проскальзывать, но он продолжал тянуть занавеску, совсем как рыбак, который запустил невод в воду и тащит его на берег или в лодку, обливаясь потом и радуясь одновременно, что улов большой.

Занавеска затрещала, натягиваясь, оторвалась, а Кондратьев чуть не пропустил это и лишь в самый последний момент, когда понял, что она поддается, стал тянуть послабее. Промедли он чуть, и упал бы на землю, совсем как спортсмены, перетягивающие канат, когда тот неожиданно рвется, а так устоял на ногах, немного качнувшись вперед.

Усыпляющий газ рассеялся.

В пещеру, пригибаясь, проскользнули два егеря — Евсеев и Луцкий прикрывали друг друга. Их силуэты, нарисованные на фоне черного неба, были хорошими мишенями, когда они пересекали порог пещеры.

Через труп человека, валявшегося сразу за входом, они переступили, но вокруг него натекло очень много крови. Невольно приходилось сожалеть, какого прекрасного донора потеряла медицина. Евсеев, вляпавшись в лужу пяткой, оставлял за собой кровавый след, Луцкий этого не заметил, и в кровь не попал по случайности.

Тускло, с перебоями, то замирая, то вновь воскресая, как борющаяся со смертью пульсация крови в венах, светила лампа в центре пещеры, едва дотягиваясь до стен уже ослабевшими отблесками, поэтому стены казались нереальными, как тени, как занавес, который набросила на себя темнота, и стоит его порвать или отбросить, как за ним окажется бездна. Звук шагов, вырываясь из-под подошв, прыгал как мячик, добирался до потолка и стен, отскакивал от них и возвращался, но уже деформированный и искаженный.

В пещере застоялась духота. Воздух, ворвавшийся в проход, прогонял ее, оттесняя к стенам. Но дышать все равно было трудно, а чтобы глотнуть свежего воздуха, приходилось нагибаться, но при этом лучше закрыть глаза, потому что на полу лежал еще один труп — глаза его оставались открытыми, только они стали водянистыми, мутными, зубы оскалились то ли в гримасе, то ли в улыбке, потому что на его устах застыло проклятье. Он умер так быстро, что не успел сказать его, но это не означало, что оно не подействует.

Лампа стояла на столе, но свет ее привлек вовсе не насекомых, ее окружало пять консервных банок, со вспоротыми крышками, которые топорщились отвратительными зазубринами, точно это было какое-то очень страшное оружие. Наполовину растеряв внутренности, они подбирались к лампе, но застыли, когда в пещеру ворвались непрошеные гости, а рядом валялись грязные ложки и вилки, куски хлеба и хлебные крошки. Все это походило на поле битвы между какими-то фантастическими существами.

Егеря пробрались к столу.

Они попали в сонное царство, зашли в него так далеко, что теперь со всех сторон их окружали враги, которые, к счастью, спали сейчас — и только это спасло егерей. Боевики раскинулись в самых разнообразных позах: кто-то лежал на полу мешком, кто-то откинулся на спинку стула, стоявшего возле стола, руки опущены вниз и что в них — не разглядеть, но вряд ли более серьезное оружие, чем вилка или нож, да и те должны уже валяться на полу, выскользнув из пальцев.

Свет лампы густо освещал их лица, окрашивая кожу в красное. Бородатых индейцев не бывает, и у них более благородные лица, тонкие носы с горбинкой, полные губы, а у этих…сухая кожа шелушится, отслаиваясь, как засохшая грязь.

— Здесь все спят. Все нормально, — сказал негромко Евсеев в микрофон, а ветер вынес его слова наружу. Им опять повезло, но это не могло продолжаться вечно.

Лампа была слишком сильным источником инфракрасного света, который выжигал сетчатку, не хуже, чем свет звезды, когда на телескоп позабыли надеть тонирующее стекло. Кондратьев сдвинул инфракрасный прибор, чтобы он больше не закрывал глаз, — невооруженный, он быстро приспосабливался к этому свету, с каждой секундой доступное ему пространство все расширялось.

Несколько лучей фонариков упали на пол, зашарили по нему и по стенам.

Когда они натыкались на тела людей, то останавливались, опутывали их светом, как пауки, которые оплетают коконом свою жертву, чтобы она уже никуда не улетела. В полумгле все боевики казались на одно лицо. Когда луч фонарика падал на лица, они начинали съеживаться, как загоревшаяся бумага, покрывались сетками морщин. Глаза под закрытыми веками раздраженно вздрагивали.

Алазаева здесь нет. Даже с фотографией сверять не нужно. И так видно. Только балласт, который раньше назывался пушечным мясом.

В дальнем углу пещеры располагалось некое подобие опустевшего зверинца, точно боевики от скуки устроили здесь зоопарк. Но кого они держали здесь? Вот в чем вопрос. Возле решетки приткнулся человек. От него не исходил кисловато-сладкий запах. Он был одет в джинсы и дутую куртку, которая в нескольких местах порвалась, а из дыр вылезла белая подкладка. Он лежал на спине, а когда Кондратьев перевернул его, то увидел, что руки у него связаны веревкой. Она впилась в кожу так, что кисти побелели. Лицо человека изменилось не настолько сильно, чтобы не узнать его. Кондратьев видел его, когда репортер триумфально въезжал на бронемашине в центр села, а следом спешили федеральные войска. Капитан улыбнулся. Этот мир слишком тесен, в нем постоянно наталкиваешься на своих знакомых, точно в постановке участвует не более нескольких десятков человек, которые так быстро перемещаются, что успевают поспеть почти в одно и то же время в несколько мест, а из-за этого создается обманчивое впечатление, что на сцене многотысячная массовка.

Первое впечатление оказалось обманчиво. Пещера уже представлялась уютной. Здесь хранились мешки с крупой, консервы. Точно боевики решили сделаться отшельниками и вдали от мирской суеты замаливать грехи, дожидаться пришествия или вызова на Страшный суд. Они дождались.

После предыдущей операции у егерей осталось несколько наручников, которые они по-хозяйски прикарманили. Отчетности от них никто не требовал и не сверял, сколько наручников выдали на каждый отряд и сколько получили взамен плененных боевиков.

Комично было наблюдать за тем, как Голубев, пристроившись на корточках возле сидящего на стуле за столом боевика, отгибает ему пальцы, освобождая вилку, словно боится, что тот может неосторожным движением пораниться, кладет вилку на стол, а потом защелкивает на запястьях боевика наручники. Он обшаривает его карманы, совсем как грабитель, подсевший в метро к уснувшему пассажиру, извлекает откуда-то склеенные скотчем две ручки от «калашникова», набитые патронами, переправляет находку в свой рюкзак. Голубев приподнял боевика, стул при этом потерял равновесие, опрокинулся назад, но никто не проснулся от этого грохота, и только егеря, занятые примерно тем же делом, что и Голубев, раздраженно зашипели на него.

Кондратьев выбрался наружу. Там было зябко, хотелось вновь вернуться в пещеру и не выходить из нее, пока не сойдет снег, пока все не высохнет, пока не зазеленеет трава. Не так много ждать осталось. Неделя-другая.

Егеря, покуривая, сидели на корточках в одинаковых позах, не очень удобных для броска или удара, но боевики были уже не опасны.

— Не очень удачно все вышло, — сказал Голубев, увидев Кондратьева.

— Как сказать. Один заложник — тоже что-то.

Кондратьев ударил наотмашь ближайшего боевика ладонью по щеке. Звук получился резким, как электрический разряд в сухом воздухе. Капитан не удовлетворился этим и продолжал хлестать по щекам боевика, голова которого моталась из стороны в сторону. Казалось, что после каждого удара шейные позвонки все больше и больше расшатываются и вскоре должны треснуть и сломаться.

Боевик открыл туманные глаза, будто он пребывал в сильном опьянении и не понимал ни того, что происходит, ни где он.

— Где Алазаев? — тихо спросил Кондратьев.

— Улетел, — сказал боевик.

«Как Карлсон, который живет на крыше, — усмехнулся про себя капитан, — но обещал ли он вернуться?»

— Когда улетел?

— Днем.

— Где второй репортер.

— Его убил Кемаль.

— Кемаль? Кто это? Один из ваших?

— Нет. Он прилетал за органами. Он тоже улетел. Это с ним улетел Алазаев.

— У вас были пленники, кроме репортеров?

— Да.

— Сколько?

— Трое.

— Где они?

— Их тоже убил Кемаль. Я же говорю, он за органами прилетал.

— Часто?

— Несколько раз. Не помню.

— Понятно, — сказал Кондратьев.

Капитан мог задать еще очень много вопросов, и ситуация была ему совсем не понятна, но он видел, что боевик все больше возвращается из мира сновидений в реальность, еще несколько вопросов, и он окончательно проснется и либо замолчит, либо сам начнет задавать вопросы.

— Спи.

Боевик послушно закрыл глаза.

Часть 3

Глава 15

Когда Сергей Плошкин, выйдя из самолета, сошел с трапа, его окружила плотная масса журналистов. Они тянули к нему свои микрофоны и диктофоны, напоминающие в эти мгновения плошки для подаяний. Он не заметил, как они появились, потому что смотрел не по сторонам, а себе под ноги, чтобы не скатиться со ступенек трапа. Его заманили в ловушку. Он подался назад от неожиданности, хотел опять подняться по трапу и спрятаться в самолете, но путь назад ему перекрыли. Места для разбега не осталось, и окажись на его месте хоккеист или футболист, то и он, привычно двигая плечами и напирая корпусом, завяз бы в этой массе людей. Яркий свет, бьющий сразу из нескольких фонарей, слепил его, веки невольно щурились. Он был вынужден прикрывать глаза ладонями и осматриваться сквозь раздвинутые пальцы, как через жалюзи.

Он знал многих из них, правда сейчас не мог вспомнить их имена. Они казались ему чужими, словно он впервые увидел их. Неужели и сам он иногда выглядит так же жалко и так же выпрашивает милостыню?

Они что-то кричали ему, но делали это все вместе, слова переплетались, фразы перемешивались, заглушая одна другую. Из-за этого он разбирал только отдельные слова.

— Я ничего не понимаю.

Он попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось, и он, догадываясь, что окружавшие его люди, недовольные этой фразой, сейчас набросятся на него, поспешил предупредить их и исправить положение.

— Я очень устал.

Но и этого было недостаточно, слишком мало, чтобы удовлетворить всех. Их ненасытные глаза требовали: «Еще, еще». Казалось, что сейчас луна выглянет из облаков, и они начнут превращаться в зверей, клацать огромными клыками, рты их и так уже переполнились слюной, одежды порвутся, а из обрывков появятся волосатые когтистые лапы.

— Что вы чувствовали, находясь в плену?

— Усталость.

К нему тянулись руки, но теперь микрофоны в них трансформировались в причудливые орудия пыток. Его слова могли стать эквивалентом «оставьте меня в покое», облаченные в более мягкую форму, потому что он еще не мог кричать на этих людей, зная, что вскоре вновь окажется среди них и, если сейчас нагрубит им и поссорится, то они не примут его обратно в стаю. Они не понимали его. Они хотели его крови.

Он понял, что умрет здесь. Ему не сделать уже ни одного шага. На плечи навалилась такая тяжесть, словно он оказался на дне океана, а воздух превратился в сжатую чудовищным давлением жидкость. На лбу выступила испарина, то ли снежинки растаяли, то ли стало слишком жарко от горячего света ламп, установленных на камерах. Ноги его начали подгибаться. Он едва не упал в обморок, как слишком впечатлительная девушка, но кто-то подхватил его под руки. У него не было сил, чтобы слегка повернуть голову в сторону и посмотреть, кто же его спасает. Может, наоборот, его в очередной раз похищают и не отпустят, пока он не выложит все, что знал, но и этого окажется недостаточно и тогда ему придется выдумать часть истории. Но он устал сопротивляться, обмяк, стал куклой, набитой ватой и опилками. Ноги его продолжали делать нетвердые шаги. Они уже не держали тело без чужой помощи, но хоть не волочились, точно парализованные.

Процесс регулировал какой-то человек, одетый в черное драповое пальто — такое длинное, что оно едва не касалось асфальта, и если бы он немного присел, решив завязать шнурки, то полы пальто подмели бы все вокруг, но на них не было ни капли грязи, а это означало, что человек ни разу не нагибался, к тому же ботинки он носил не на шнуровке, а на молнии. Репортер вспомнил, что это офицер спецслужб. Его представляли, но он не помнил его имени. Офицер, размахивая руками, точно в них был зажат невидимый меч, продвигался вперед, прорубая дорогу в толпе, расступавшейся перед ним. Она съеживалась, как пластмасса, которую поднесли к огню, и он прожег в ней дырку. Человек что-то говорил, но репортер так и не научился разбирать слов и лишь видел, что изо рта клубами валит пар, совсем как из носика чайника, в котором закипела вода.

Репортера несло течением прямо в открывшиеся перед ним двери аэропорта, потом пронесло через все здание. Расставь он руки в стороны, попробуй зацепиться за стойки, витрины, одежды, — пальцы соскользнули бы с пластика, металла, ткани. Мелькали палатки с едой, с сувенирами, дисками, удивление на лицах незнакомых людей. Диктор что-то объявлял о прибывших и задержавшихся рейсах. Людей больше интересовала эта информация, а не репортер. Он проносился так быстро, что его не успевали узнать. Невидимые привратники отворили перед ним еще одни стеклянные двери. Кто-то шел следом за ним. Двери так и остались открытыми, точно их заклинило. Вряд ли эта стая неслась за ним по пятам. Ее оттеснили. Она осталась позади, чуть задержавшись, и только сейчас бросилась по следу, но уже не могла нагнать его.

Нырнув в открытую дверь черного, как воронье крыло, автомобиля, очутившись в тесном салоне, потому что с двух сторон его прижимали люди, один уже был там, а другой, все тот же офицер спецслужб, теперь прикрывавший отход, втиснулся следом, быстро захлопнул за собой дверь, будто за ним кто-то гнался, и действительно почти тут же что-то ударилось в борт машины, но не сильно, Сергей почувствовал приступ клаустрофобии и удушья. Ему показалось, что крыша, от которой его макушку отделяло сантиметров пять, сейчас начнет опускаться, точно она была частью пресса, вдавит его в сиденье, сделает брикет и выбросит на помойку или, когда машина подпрыгнет вверх на кочке, он пробьет головой мягкий тонкий металл, обрежется об зазубренные края, застрянет, а ветер, как опытный палач, одним ударом снесет ему голову. Машина уже резво удалялась от аэропорта. Замелькали рекламные щиты.

В глазах все потемнело…

Несвежий спортивный костюм еще сохранил запахи тела, провалявшись полмесяца в шкафу скомканным. Его избороздили глубокие складки, как морщины на постаревшем теле, но утюг истребил бы их за несколько минут, вернув не один десяток лет, что, увы, не может сделать ни один из омолаживающих кремов, которые навязчиво рекламируются на телевидении. Запах почти выветрился, впитался в стены шкафа. Костюм мог считаться девственно чистым в сравнении с джинсами, которые Сергей, почти не снимая, носил две недели. Они засалились, пропитались грязью, сделались твердыми, как доспехи, наконечник стрелы сломается, ударившись о них, соскользнет, оставив только бороздку.

Переодевшись, побросав грязные вещи в ведро в ванной, он отыскал на кухне кофе и сахар, набрал воды в чайник, вскипятил ее. Он был сыт. Похитители, они же офицеры спецслужб, которым поручили сопровождать его и доставить домой, накормили его в машине вкусными бутербродами с колбасой и карбонатом и напоили чаем. Очень кстати, потому что в холодильнике с продуктами у него было не густо. Но лучше остаться голодным, чем идти сейчас в круглосуточный магазин. Кто-то гнался за ними по ночному городу, но они смогли оторваться от погони. Похоже, что на их машине стоял форсированный двигатель, а водитель прежде не раз выходил победителем в различных авторалли…

Они проводили его до подъезда, посмотрели, не ждет ли кто-то внутри. Если бы там притаилась влюбленная парочка, вышел бы конфуз. Они сопровождали бы его и до квартиры, а может, и того дальше. Все ограничилось только подъездом.

Телефон зазвонил так резко и неожиданно, что он чуть не выпустил из рук чашку с кофе, рука его сильно вздрогнула, горячая жидкость выплеснулась, обжигая пальцы, забрызгала спортивный костюм и пол. Взгляд метнулся к часам. После полуночи прошло уже пятнадцать минут. Наверное, это звонит кто-то из знакомых, которому хорошо известно, что он часто засиживается допоздна.

Разговаривать ни с кем желания не было. Поначалу Сергей не хотел поднимать трубку, полагая, что она вскоре успокоится. Но звонивший был настойчив до безобразия. Сергей поймал себя на том, что считает гудки, причем, пропустив первые из них, он уже добрался до десяти.

Он настроился выслушивать сочувственный монолог, состроив соответствующее выражение на лице, словно говорящий мог увидеть его и от этого постарается побыстрее закончить свою речь.

— Эй, я знаю, козел, Люська к тебе пошла. Скажи этой падле, чтобы домой не возвращалась. Понял?

У репортера язык точно прирос к небу, он не мог сказать ни одного слова.

— Ты чего молчишь? Испугался, что ли? Козел. Ладно, Люську позови, в голосе появилась снисходительность, точно говорящий делал какое-то одолжение. Наверное, он сидел развалившись в кресле, потягивал пиво или что-то более крепкое, потому что язык у него работал плохо и произносил правильно не все звуки.

— Дорогуша, — наконец вымолвил репортер, — ты ошибся номером.

— Стой, врешь. Я говорю, Люську позови.

Теперь в голосе появился испуг, боязнь, что связь сейчас действительно прервется, а заново ее не восстановить, сколько не нажимай кнопки телефона, не крути его диск и не ори в трубку, ответа не услышишь, и только гудки, частые или нет, будут раздражать барабанную перепонку. Репортер уж не разбирал слов, он оторвал трубку от уха, положил ее на подставку, а потом посмотрел в окно. Ему стало очень легко и так весело, что он чуть не рассмеялся, но сдержал смех, готовый уже сорваться с его губ. Смешно будет, если их опять неправильно соединят. У того незнакомца, который ищет Люську, рассеются все зародившиеся было сомнения, когда он вновь услышит голос репортера. Он будет уверен, что телефонная станция работает великолепно. Зря он последние минуты ругался на нее, доводя сотрудников до икоты. Пива у него припасено много, под столом уже валяется несколько пустых бутылок и еще больше стоят перед ним на столе, запотевшие, капельки влаги стекают по стеклу. Ему скучно пить пиво одному, вот он от нечего делать и названивает, нарываясь на скандал, — все развлечение какое-то и встряска мозгов, после которой и спать, наверное, полегче.

Репортер представил себе этого человека, одетого в майку, на которой высохшие пятна от пролитого пива, в тренировочные штаны, вздувшиеся пузырями на коленках, точно это волдыри после ожогов, под которыми переливается жидкость. Ткни их иголкой, жидкость вытечет наружу, запачкает пол, а пузыри опадут.

Прихлебывая кофе, он смотрел на телефон. Он не стал бы теперь так быстро прекращать разговор. Ему он стал интересен. Но телефон, как назло, молчал.

Дрожь в руках почти прошла.

Сергей смотрел, как тускнеют на улицах города звезды и остаются лишь те, что прикреплены к небесам, а потом стали тускнеть и они, вначале слабея, будто в космосе разлилась мутная жидкость, затопила все, и теперь разглядеть их уже нельзя, как на дне грязного озера не увидишь золотую монетку.

Он заснул, так и не дождавшись, когда погаснет последняя из них.

Никто не ждал Сергея на работе в этот день, полагая, что ему нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. Охранник, стоявший на КПП, вначале удивленно посмотрел на него, точно увидел какую-то диковинку, которую принес коммивояжер, но потом он расцвел в улыбке. На прежней службе новостями он не интересовался, но теперь стал патриотом компании, в которой работал вот уже три месяца. Он старался не пропускать ни одного информационного выпуска, находился в курсе всех событий и путем неимоверных трудов научился визуально отличать друг от друга спикеров обеих палат и их заместителей. По имени и отчеству охранник знал примерно тридцать наиболее известных политиков и здоровался, когда кого-то из них вели на передачу. На столе у него стоял небольшой телевизор.

Сергей потянулся к нагрудному карману, похлопал по нему ладонью, ничего там не обнаружил, стал шарить по другим карманам, постепенно понимая, что либо забыл удостоверение дома, либо его потерял. Оно работало, как смарт-карта. Его нужно поднести к считывающему устройству на турникете, после чего он или открывался, или оставался в прежнем состоянии, продолжая преграждать путь.

В голову полезли отрывки из очень старых, наивных комедийных фильмов, где директор какого-нибудь предприятия долго отчитывал старенького вахтера, который работает на пропускном пункте уже не один десяток лет, знает всех сотрудников не то что в лицо, но и по именам, а поэтому ни у кого не спрашивает пропуск. Наконец, после долгого внушения, директор, видя, что его слова подействовали, хочет пройти на свое предприятие, с довольным видом начинает искать пропуск, дальнейшее предугадать не сложно. Пропуск он не взял. Вахтер его не пускает. Приходится директору, как мелкому воришке, лезть через дырку в заборе, о которой он давно знал, хотел все отдать распоряжение — заделать, но, к счастью, постоянно об этом забывал.

Увы, но ни одна телекомпания не проживет несколько десятков лет. По крайней мере, прецедентов еще не было. Они создавались, становились известными, быстро взбираясь на пик популярности, а потом что-то ломалось, оказывалось, что все отпущенные на развитие компании деньги кончились. Она залезла в долги. Отдавать их — нечем. Разве что телеаппаратурой, уже сильно подержанной, да собственными сотрудниками, но не продавать же их в рабство, причем самые лучшие из них, за которых действительно можно выручить приличные деньги, если перепродать в другую компанию, получив комиссионные, как это происходит в футбольных или хоккейных клубах, уже ушли, почувствовав приближение заката. Они отправились искать места, где лучше кормят. «Зачем нам такой раджа?» Ведь они были перекати-полем, не способным долго удерживаться на одном и том же месте. Зачем? Компании лопались как мыльные пузыри, и вскоре о них забывали.

Охранник прятался в небольшом кирпичном домике, о котором, наверное, мечтал пан Тыква, копив на него стройматериалы всю свою жизнь. По размеру он схож с теми, что стоят возле каждого иностранного посольства, но те внешне напоминают телефонную будку, в которой забаррикадировался милиционер. Это, скорее, ловушка, а не крепость, потому что ее прошивала насквозь даже пистолетная пуля.

Со всех сторон к домику примыкал высокий железный забор. Он опоясывал здание телекомпании, чтобы, не дай Бог, на ее территорию не могли просочиться шпионы, которые, чтобы понизить рейтинг конкурентов, могли во время эфира устроить какую-нибудь диверсию. Отключить электричество, например. Но никто его пока не штурмовал. Во время путча телекомпания еще не существовала, так что у обозленных на антинародное телевидение демонстрантов, отправившихся громить ненавистные им компании, выбор был крайне мал. Они как-то не подумали о том, что можно расколотить собственные телевизоры. Но теперь, соберись они вновь по тому же вопросу, в городе уже нашли бы несколько мест, где можно излить свой гнев. Удайся им это широкомасштабное наступление, тогда, проснувшись и включив телевизоры, а именно с этого многие жители города начинали свое утро, они подумали бы, что телевизоры сломались все разом, точно их поразила какая-то эпидемия, разрушающая электронику, но абсолютно безвредная для людей. Экраны, сколько не прыгать с канала на канал, оставались бы черными или в лучшем случае показывали полоски помех…это же страшный сон…

Здание, в котором находилась компания, принадлежало прежде какому-то заводу, выпускавшему то ли телевизоры, то ли холодильники, а может, какую секретную продукцию, зачем иначе было строить вокруг него такой грандиозный забор, которому позавидовал бы владелец шикарной дачи, решивший уединиться от мира и налоговых органов. Впрочем, и телевизоры в ту пору, когда забор этот только строился, вполне могли сойти за секретные разработки, купить кои желали многие. Сотрудники завода могли не устоять перед соблазнами что-то вынести за проходную и потерять свою бессмертную душу, а если они состояли в компартии — то заодно и членский билет. Все-таки заботилась администрация о своих сотрудниках в прежние, давно ушедшие годы. Завод ничего уже не выпускал, потому что его продукцию не удавалось сбыть даже в самых захолустных провинциях, где нет дорог, ни машина, ни бронетранспортер не пройдут, а только оленьи или собачьи упряжки. Но оказывалось, что и там население уже обзавелось электроникой, сделанной в странах Юго-Восточной Азии, а холодильники… ну зачем им это громоздкое отопительное оборудование.

Корпуса разорившегося завода ветшали очень быстро, постарев за пять лет на полвека, будто их поразила болезнь, которой редко, но все же болеют и люди. Еще немного, и остались бы от этих зданий одни руины, которые украсили бы город, наверное, так же, как Акрополь — Афины и Колизей — Рим. Но не судьба. Телекомпания, купившая эти развалины, капитально отремонтировала их и внутри и снаружи, вложив в эту затею такое количество средств, что, вероятно, выгоднее было бы их вовсе снести, а на их месте построить новые.

А следы запустения уничтожить полностью так и не удалось…

Прежде Сергей видел этого охранника, но его имени вспомнить не мог. Опускать глаза и читать написанное на бэйджике, висевшем на левом нагрудном кармане охранника, он постеснялся и стоял теперь в нерешительности, думая, упрашивать ли охранника пропустить его без пропуска или без лишних слов развернуться и отправиться домой. Вот только в последнем случае он не знал, хватит ли у него желания вернуться сегодня.

В двух местах из здания высовывались серебристые трубы, в сечении четырехугольные, точно проектировал их поклонник кубизма. Они соединялись с нескольким вентиляторами, которые стояли возле здания, спрятанные в беседке, похожей на те, что остались еще в некоторых парках, только и она была не круглой, а кубической, и сделали ее из железных прутьев — они так плотно прилегали друг к другу, что между ними просунешь разве что палец, да и то пришлось бы потрудиться.

Вентиляторы день и ночь гнали по трубам воздух, словно это был какой-то эквивалент бензина или мазута, на котором работали механизмы здания и все внутри его умрет, если остановятся и замрут вентиляторы. Вентиляторы — это аппарат искусственного дыхания, подключенный к больному, у которого уже не работают легкие, что еще раз доказывает: здание — мертво.

Поднимаясь до второго этажа, трубы исчезали в стене, разбегались по всему зданию, пронзая его, как какая-нибудь нечисть в фантастическом фильме, которая щупальцами проникает в мозг и подчиняет его.

— Здравствуйте, — охранник улыбнулся. На турникете зажглась зеленая стрелка.

— Спасибо, — сказал Сергей.

Он взглянул-таки на бэйджик, но прочитать имя так и не успел.

Первый этаж вымер. Шаги гулко отдавались в пустоте. Сергей прошел к лифту, боясь, что сейчас он обязательно наткнется на кого-нибудь из совета директоров компании. Все они встречали его в аэропорту. Воспоминания эти были какими-то нечеткими, словно часть подзабытого сна, а может, они и были сном и Сергей, увидев в толпе лица руководителей, обознался, приняв за них кого-то других. Но кто же еще мог прийти в аэропорт с цветами. Не было у него поклонников, как у известных артистов, которых так помпезно встречают после каждых гастролей. Он не привык к таким встречам. Растерялся и даже не подошел к руководству. Черт. Теперь придется оправдываться, заглаживать вину. Лучше вообще пока не появляться на работе, чтобы этот конфуз все забыли. Ну, зачем он сюда пришел? Его тянуло сюда, как преступника на место преступления. Ничего он не мог с собой поделать.

Он мог бы ускорить события, подняться на верхний этаж, где неподалеку от зимнего сада находились кабинеты членов совета директоров, побродить возле них, а может, набраться наглости и постучаться в дверь к руководителю компании, напроситься на встречу, развеять сомнения, если тот действительно пришел накануне на взлетную полосу, извиниться, что не подошел к нему, не поздоровался, сославшись при этом на страшную усталость.

Он увидел в огромном, закрывавшем почти всю боковую стену, зеркале свое отражение: сутуловатая фигура, крадущаяся по пустынному холлу, напоминала неопытного воришку, который боялся даже собственных шагов, думая, что если он не встретит никого, то никто и не узнает, что он пробрался в это здание. Но под потолком есть видеокамеры. За каждым его шагом следит охрана, возможно, и руководитель компании. Недовольный работой своих подчиненных, он, переключая каналы на телевизоре, который стоял у него в кабинете, нарвался на эту программу, и она показалась ему самой интересной. Он вдвойне расстроится, если не дождется визита репортера.

На мраморной стене на красной бархатной подложке с черной окантовкой висела нечеткая, составленная из множества миниатюрных кубиков, цветная фотография оператора Павла Ракунцева, напечатанная на компьютерном листке. Основой послужила фотография из какой-то аккредитации, которых в редакции на каждого сотрудника валялась уйма. К стене ее приклеили полосками скотча. Он становился заметен, только если подойти к фотографии поближе.

Семье оператора выплатили от компании компенсацию и страховку. Сумма приличная. Хватит на хорошую квартиру. Жена, то есть вдова, вряд ли печалится — в ближайшее время они хотели разводиться, поэтому оператор бежал из дома от постоянных скандалов, в командировки напрашивался. Вот как все вышло…

Помимо Сергея на весь холл был всего один человек — кто-то прятался в гардеробе, не подавая признаков жизни, пока кто-нибудь не стал бы требовать свое пальто обратно, протягивая номерок, или хотел сдать одежду. У Сергея такого желания не возникало. Он снял черные кожаные перчатки, рассовал их по карманам куртки, расстегнул на ней молнию, стянул куртку и перебросил через согнутую левую руку.

У него сердце уйдет в пятки, если его кто-нибудь окликнет, и первое, что он сделает, бросится бежать без оглядки. Встречаться ему ни с кем не хотелось вовсе не потому, что он не рад был встрече со своими знакомыми, но они начнут его расспрашивать, хлопать по плечу, приглашать в бар, а он еще не настолько отдохнул, чтобы выдержать долгий разговор. Максимум, на что он был способен, — это несколько односложных реплик.

Секретарша директора информационных программ что-то шептала, уставившись в компьютер, точно пробовала слова на вкус, как часто делают это репортеры, когда пытаются на слух воспринять написанное, и тогда вся комната, где они сидят, напоминает офис пейджинговой фирмы, набитый операторами связи. Когда секретарша, услышав стук двери, оторвалась от своей работы, взгляд ее был немного рассеянный и от этого немного томный, непонимающий, а глаза уставшие, чуть покрасневшие, будто она слишком долго играла и утомилась. Справа от нее высилась пачка чистой бумаги. Принтер, утробно урча, выплевывал из пасти теплые, как только что испеченные блины, листки бумаги, на которых он оставлял какие-то знаки. Если он остановится, секретарша быстро накормит его новой порцией чистой бумаги. Но ей нельзя так утруждать свои глаза, потому что в этом случае потеряется эффект от большей части тех косметических ухищрений, к которым она прибегала каждое утро, чтобы казаться красивой. На ней был темно-синий строгий костюм, волосы зачесаны сзади в пучок. Ей все равно не удавалось создать образ деловой женщины, как она ни старалась следовать советам, дававшимся в модных журналах. Она никак не могла остановиться на чем-то одном, меняла свой имидж пару раз в месяц, так что порой, заходя в этот кабинет, не сразу поймешь, что за секретарским столом сидит все тот же человек, так разительно она могла изменять свою внешность. Секретарша находилась в поиске, училась пока в университете на втором курсе журфака. Сюда на работу ее устроили родители — осваивать азы журналистской деятельности и зарабатывать на карманные расходы. Они же купили ей темно-синий со стальным отливом пятисотый БМВ, которому от роду было не более года. Зарплаты на бензин хватало, да и только, потому что костюмы свои секретарша любила покупать в дорогих бутиках. Родителям время от времени приходилось спонсировать эти покупки, и не только эти. В общем, она была очень завидной невестой. Изредка кто-то из сотрудников компании, приглашая ее в какой-нибудь ресторан, читал ей лекции о своей работе, но этим все и ограничивалось, потому что домой секретаршу провожать смысла не было — все на улицах города и так расступались перед ее машиной, давая ей дорогу. Более того, она сама развозила своих собеседников по домам, а от предложений продолжить курс обучения в квартире тактично отказывалась…

Он прочитал в ее глазах удивление, точно она увидела привидение, возникшее на пороге комнаты, но привидение жуткое и симпатичное, вроде того, что изображал Карлсон, поэтому секретарша не закричала от страха, а с любопытством стала наблюдать, что же произойдет дальше.

— Добрый день, — сказал Сергей, указал пальцем на дверь директора и спросил: — У себя?

— Добрый день, — засветилась от радости секретарша. — Я так рада вас видеть. Вы хорошо выглядите, — тараторила она, съедая окончания слов. Последний ее комплимент был спорным.

— А вы просто великолепны, — парировал Сергей. На самом деле он считал секретаршу симпатичной, но уж никак не красивой, однако ему нужно было прервать ее, а то она так увлечется, что, чего доброго, начнет задавать вопросы и забудет ответить на тот, что предназначался для нее.

— Он у себя, — наконец сказала она.

Вся стена за ее спиной была обклеена десятками открыток из разных городов мира со всех континентов. Чтобы собрать такую коллекцию, требовалось потратить уйму денег и объехать вокруг света несколько раз. Корреспонденты, зная это увлечение секретарши, чтобы угодить ей и добиться ее благосклонности, привозили эти открытки из своих командировок. Наряду с обычными, такими, как виды Парижа, Каира, Токио, Вашингтона или Сиднея, встречались совсем экзотические, на которых и название-то города прочитаешь с трудом, а сделав это, будешь долго думать, в какой же стране он находится, а потом, отчаявшись идентифицировать этот город, побежишь искать ответ в интернете, найдя же его, начнешь в недоумении чесать голову: «Батюшки, что же это такое султанат Бронгарда? Никогда не слышал. Но и такое, выходит, есть». Открытки были разных размеров, объемные, плоские, цветные, черно-белые, раскладные, похожие на детские книжки со сказками. Несколько из них привез и Сергей. Они не были самыми ценными, а поэтому занимали скромные места где-то ближе к краям этой экспозиции, но секретарша приняла их с благодарностью. Коллекция вызывала острый интерес у тех, кто приходил на прием к директору, и если им приходилось ждать аудиенции в приемной, то они таращились на стены. Секретарше вскоре будет негде клеить новые открытки, и тогда придется подыскивать для нее более обширное помещение.

— Сейчас я спрошу, свободен ли он.

Дверь директорского кабинета обита темно-коричневой кожей, а под ней войлок или вата, поверх золоченая табличка с письменами. Обивку распирает от чувства собственной значимости, совсем как тучного человека, который выбрал слишком тесный костюм и рубашку или так быстро потолстел, что не успел обзавестись более солидным гардеробом — ткань рядом с пуговицами натянулась. Она ловит все звуки, как свинец радиацию, защищая тех, кто спрятался за ней от вредных внешних воздействий, но, сделав такую великолепную дверь, строители совсем забыли о стенах — они тонкие, чуть ли не картонные и пропускают любые звуки чуть громче шепота.

Волей-неволей директор слышал почти все, что творилось в приемной, поэтому, когда туда приходили поклонники секретарши, ей приходилось подносить к губкам указательный палец и шипеть на них, как змея. На этот раз она забыла об этом предупреждении. Когда же она подняла трубку, улыбнувшись, точно начальник мог видеть ее в эту минуту, то не успела сказать ни одного слова…

— Я все поняла, Валерий Петрович, — после небольшой паузы, точно оробев и забыв все слова, она совладала со своим голосом, выдавив из себя членораздельные звуки, мягкие, бархатистые, приятные. Похоже, она разучивала эту фразу, сидя дома перед зеркалом.

Сергею захотелось, чтобы она сказала еще что-то, чтобы разговор продлился подольше, а он слышал бы одну ее половинку — только голос секретарши. Но ему не повезло. Секретарша положила трубку на телефонный аппарат. Пластмасса стукнулась о пластмассу. Звук этот был неприятен, точно что-то треснуло, раскололось, а в расширяющуюся щель сейчас должны посыпаться шестеренки, микропроцессоры или снег. Они материализовались бы из пустоты, прямо из воздуха, распоротого этим звуком, как пуховая подушка бритвой. Еще хуже, если это столкнулись и перемешались параллельные миры и сейчас за спиной секретарши возникнут непонятные, а из-за этого похожие на сказочных чудовищ существа, от которых ее придется спасать. Но, может, секретарша так известна, что они ей тоже принесут открытки своих…

— Валерий Петрович ждет вас.

Она не успела изменить свой голос, и он оставался по-прежнему мягким и бархатистым, точно кошка терлась спиной о ноги, тихо мурлыкая что-то от удовольствия. Ее слова вспугнули чудовищ и заделали трещину между мирами.

— Спасибо, — сказал Сергей, толкая пухлую дверь в солнечное сплетение.

— Я рад тебя видеть, — восторженно закричал директор.

«Интересно, кто первый из вас придумал эту фразу», — усмехнулся Сергей.

Директор ошибочно подумал, что улыбка эта вызвана радостью от встречи. Он выбирался из крепости, которую напоминал стол, засыпанный пачками каких-то распечаток, вероятно, аналитическими статьями, но основным бастионом на нем был 19-дюймовый плоский экран компьютера.

Все офисы напоминают больничные палаты, потому что их стены и потолки выкрашены в белое, а если нос забит и с трудом различает запахи, не может определить, есть ли в воздухе привкус лекарств, то офисы и больницы становятся еще больше похожи, и кто знает, может за соседней дверью операционная, где в центре стоит стол, на котором сейчас препарируют пациента, и кажется, что в комнату могут ворваться санитары. Они остановятся на пороге в нерешительности, не понимая: пришли они по адресу или ошиблись палатой. Удивительно, что в офисах люди не ходят в белых халатах, а ограничиваются лишь белыми рубашками, и то не всегда.

На директоре был песочный костюм, голубая рубашка и темно-синий галстук в золотую крапинку, точно его скроили из куска ночного неба. Сергей, протягивая руку, немного смутился за свой вид — потертые джинсы и свитер, будто он, как миллионер Корейко, маскировался, одевался поплоше, ездил на общественном транспорте, чтобы никто не заподозрил, что у него очень хорошая зарплата и он может себе позволить многое из того, что у соседей по троллейбусу или вагону метро ассоциировалось исключительно с «новыми русскими» и на что денег у них никогда не хватит. Но в кабинете директора эта маскировка не требовалась. Уж он-то знал, сколько получают его сотрудники… Надо держать при входе на вешалке дорогой костюм и сразу же, после прихода на работу, переодеваться, а потом, когда рабочий день уже закончился, вновь менять внешность, чтобы никто не узнал. Некоторые так и поступали.

Их ладони встретились, пальцы крепко сжались и замерли на краткий миг. Ладонь директора была сухой, морщинистой и жесткой, точно ее покрывали мозоли от утомительной физической работы, но единственное место, где могли появиться такие мозоли, это подушечки пальцев от долгой игры на компьютерной клавиатуре.

— Ты хорошо выглядишь. Садись, — сказал директор, высвободив свою ладонь и указывая на стул перед столом.

— Спасибо, — у Сергея едва не сорвались с языка точно такие же слова, что сказал он секретарше.

Телевизор молча стоял на тумбе напротив кресла директора, обращенный к нему черным провалом в бездну — только дотронься до нее, разбудишь сказочные силы, которые утянут, не успеешь даже ничего понять. Удивительно, что телевизор был выключен — директор считал себя патриотом канала, на котором работал, смотрел или, по крайней мере, старался смотреть все, что по нему шло, за исключением, быть может, латиноамериканских сериалов. Когда их транслировали, он выбегал пообедать или приглашал подшефный ему персонал пообщаться на насущные темы. Если по каким-либо причинам он не мог в реальном времени посмотреть интересующую его программу, то он программировал видеомагнитофон записать ее и отсматривал дома. Порой таких записей набиралось так много, что хватало на всю ночь, и директор приезжал на работу не выспавшимся.

Зная это пристрастие директора, Сергей хотел спросить: «Нас что, отключили?» Это самая страшная напасть, которая может приключиться. Прогневаешь министерство, отберет оно у тебя лицензию на вещание и ведь не вернет потом, как ни упрашивай и ни уверяй, что исправишься. Он мысленно ударил себя по лбу, даже почувствовал, как ладонь его виртуально хлопает по голове. «Как же я забыл о профилактике». Именно поэтому в коридорах и было так пустынно, а жизнью они наполнятся ближе к вечеру, когда все нормальные люди уже вернутся домой, поужинают, присядут к телевизорам и…

Стены кабинета увешаны грамотами и дипломами, укрытыми стеклами и деревянными рамками, как очень ценные картины, для которых изменения внешней среды губительны. Свет отражается в стеклах, мешая прочитать то, что под ними написано. Чтобы разобрать буквы, надо подойти поближе и стоять к ним почти под прямым углом.

Американцы для своих призов: салатниц, полученных на школьных соревнованиях по теннису или бейсболу, подносов и прочей посуды, которую слишком жалко отправлять на кухню, все-таки завоевание ее потребовало больших трудов, используют каминные полки. В кабинете директора камина не было, даже электрического.

Под призы приспособили специальную тумбочку — узкую и длинную, отправной точкой для ее создания, вероятно, служила обычная лавка. Такие стоят в парках перед столиками. На них режутся в домино или в шахматы. В ней еще оставалось много жизненного пространства, где вполне могли выстроиться пойманные в скоросшиватели документы, но, учитывая, что на ней стояло, запихивать что-то внутрь было бы кощунством.

Бумажный хлам доставался на долю секретарши.

Многие люди к концу жизни обрастают подобными безделицами. Они помогают им отчетливее представить прошлое. Особенно когда человек оказывается в одиночестве.

С полочки, поднявшись на задние лапы и размахивая передними с выпущенными, как у кошки, когтями, скалился маленький серебряный медведь. Шкуру ему опаляла, окаменевшим выхлопом своих дюз, пузатая ракета. Ее будто срисовали с памятника «Покорителям космоса», подпиравшего Проспект Мира. Только ракета. Про Циолковского — забыли. Две «Тэффи», которые по сравнению с изящной бронзовой статуэткой русалочки, сидевшей возле них, казались грубыми, точно это были два охранника, которые следят, чтобы на девушку никто не напал и не уволок, как самый ценный экспонат этой коллекции. Остальные награды были лишены выдумки. Нечто похожее можно купить в любом большом магазине. Оставалось лишь выгравировать на вазе или тарелке соответствующую надпись, но обычно фантазии хватало лишь на сухие фразы, словно их взяли из бухгалтерского отчета. Одну из этих ваз раздобыл Сергей, не в антикварном магазине, конечно.

Полочку сделали с запасом, и сейчас она была заполнена лишь наполовину, но если поток наград не ослабеет, то примерно через пять лет места на ней не останется. Интересно, как выйдет из этой ситуации директор? Расставит награды поплотнее, но тогда их станет трудно рассмотреть, или закажет себе в кабинет новую тумбочку, побольше? Но пять лет большой срок. За предыдущие пять лет этот кабинет сменил трех хозяев.

На стене висела еще компьютерная распечатка, похожая на те, что вывешивают в отделениях милиции с логотипом «разыскиваются». На этой изображались главари сепаратистских образований Истабана. Человек тридцать. Фотографии их, вероятно, взяли с каких-то документов. Качество изображения было таким плохим, что почти все казались на одно лицо. Понять же, кто есть кто, удавалось только по надписям под фотографиями. Примерно половина из них — те командиры сепаратистских подразделений, кого убили или взяли в плен — перечеркнута синим тонким фломастером крест-на-крест.

— Честно, я тебя не ждал сегодня. Как себя чувствуешь?

— Нормально. Немного устал, конечно.

— Кофе или чай? Или хочешь чего-то покрепче? Не стесняйся. Я, может, даже составлю тебе компанию, — прищурился Валерий Петрович. — Все зависит от твоего выбора.

— Чай, пожалуй, — после небольшого раздумья сказал Сергей, — я стал замечать, что от кофе у меня болит голова.

— Не повезло тебе. Я без кофе засыпаю. Могу предложить кофе в сочетании с анальгином.

— Нет, спасибо, обойдусь чаем.

Валерий Петрович нажал кнопку селектора. Умный человек. Он знал, что раны, какими бы они ни были, душевными или физическими, лучше не тревожить — так они быстрее зарастут. Ему сказали, что случилось с оператором. Он переживал, но говорить об этом с Сергеем не хотел, понимая, что тому и без этих разговоров на душе не сладко.

— Олечка, сделай нам кофе и чай, пожалуйста, — убрав палец с кнопки связи, директор продолжил: — На работу пока не хочешь выходить?

— А надо?

— Как тебе сказать. Незаменимые у нас есть. Ты относишься к их числу.

— Рад слышать. После такого признания возникает желание требовать повышения оклада.

— Неужели тебе не хватает?

— Вообще не жалуюсь. Но денег много не бывает.

— Знаю. По себе знаю. Могу дать совет. Тут твое фото не раз на обложках некоторых журналов появлялось и в газетах на первых страницах. Фотомоделям за такое причитаются очень большие гонорары. Газеты и журналы, которые о тебе печатали, не бедные. Поинтересуйся — тебе с этого ничего не перепадет?

— Хорошо.

— Напомни мне об этом. Я попрошу Ольгу сделать тебе подборку. Может, в домашний архив, на худой конец, пристроишь.

— Хорошо.

— Так как с выходом на работу?

— Хотелось бы немного отдохнуть. Недельки две или три. Реально?

— Вполне. Хочешь, пошлем тебя в теплые края за счет компании. На Кубе сейчас очень хорошо. Надо спешить, пока ее американцы к рукам не прибрали. Упустим мы Остров Свободы. Тогда уж туда не поездишь. Давай, позагораешь, расслабишься. Не нравится Куба, выбирай любое место.

— Заманчивое предложение. Вы, Валерий Петрович, прям-таки искуситель какой-то. Я, наверное, соглашусь. Вот только сразу место сказать не смогу. Подумать немного надо.

— Что думать? Подходишь к глобусу, раскручиваешь, а потом тыкаешь наугад пальцем. Куда палец попадет — туда и едешь. Разве ты в такую игру в школе не играл?

— Играл. Только не думал, что она может когда-нибудь стать реальностью.

— Почему нет? Теперь к делу. Ты, наверное, догадываешься, что стал очень известным. Таким известным, что теперь, как только у меня в кабинете или дома звонит телефон, я подхожу к нему с опаской, трубку беру, будто это гремучая змея, которая может меня укусить и все потому, что я заранее знаю, что у меня спросят. Надоели. От работы отрывают. Все тебя ищут, хотят узнать твой адрес, номер телефона. Я пока не раскололся, но не могу дать гарантий, что утечки информации не произойдет. Вскоре вся эта лавина обрушится на тебя. Советую телефон отключить и включать его только, когда надо кому-то позвонить. Понял?

Дверь приоткрылась после тихого застенчивого стука, словно человек, стоявший за ней, хотел, чтобы его никто не услышал. Вошла секретарша, одной ладонью, как вышколенный официант, удерживая жестяной поднос, расписанный цветами. На нем стояли две маленькие изящные фарфоровые чашечки — подарок одной из групп, побывавших в Китае, — сахарница и графинчик со сливками.

— Можно? — спросила секретарша.

— Конечно, конечно, — сказал Валерий Петрович. — Спасибо.

Создавалось впечатление, что секретарша стояла за дверью, прислушиваясь к разговору, не хотела своим вторжением обрывать Валерия Петровича на полуфразе и ждала, когда же в разговоре возникнет небольшая пауза, которую она безболезненно может занять. Свободной рукой пошарив позади себя по двери, секретарша нащупала ручку, ухватилась за нее, потянула на себя, одновременно делая шаг вперед и балансируя рукой, чтобы не расплескать напитки, но дверь не захлопнула, а только прикрыла, чтобы потом легче было ее открыть, прошла к столу, разгрузила поднос доведенными почти до автоматизма движениями, точно проходила долгую стажировку в школе официантов, улыбнулась и вышла.

— Ну так ты понял? — переспросил Валерий Петрович.

— Понял. Что от меня хотят?

Сергей взял чашечку с чаем. Он такой же черный, как и кофе, и определить что из них что, можно было только по запаху. Сергей положил в чашечку два кусочка сахара. Чашечка для чая была маловата. По русским меркам, конечно, где ни в чем меры не знали.

На самом деле, чай взбивался специальным помазком. Но группа, которая привезла этот сервиз, в такие тонкости чайной церемонии не посвящалась, поэтому о помазке не позаботилась. Стенки чашек были такими тонкими и хрупкими, что, казалось, могли рассыпаться в пальцах, а сквозь них просвечивается напиток. Лучше вообще не брать их в руки, а пить чай или кофе через трубочки, как сок или коктейль, — так будет безопаснее, и любоваться их рисунками. Кто-то во время очередной деловой встречи разбил-таки одну чашку. Валерий Петрович ничем не выдал своего расстройства, радостно заявив, что посуда бьется к счастью, а потом, когда встреча закончилась, загрустил об этой потере, размышляя, как бы ее восполнить. На чашечках неизвестный китайский художник запечатлел битву с кочевниками. На каждой — отдельный эпизод. Общая картина складывалась, если все приборы сервиза поставить рядом в определенной последовательности. Часть сервиза хранилась у секретарши. Надо угостить ее конфетами и упросить показать его, когда Валерий Петрович куда-нибудь отъедет и не сможет неожиданно нагрянуть, а еще лучше и вовсе закрыться на ключ. Впрочем, из-за той разбитой чашечки полная картина битвы все равно утеряна.

— Как будто трудно догадаться. Интервью для газет, журналов, участие в ток-шоу и прочее.

Сергей поморщился. Последние дни он только и делал, что отвечал на всевозможные вопросы, правда назвать это интервью было нельзя, а слово «допрос» звучало обидно для тех, кто его расспрашивал. Все ответы, помимо того, что фиксировались на видеопленку, еще и стенографировались. Техника может подвести, а человек — нет. Но этот процесс отбил у него всякую охоту встречаться в ближайшее время с кем бы то ни было, кто может начать задавать вопросы. Всем, кто обратится к нему с подобной просьбой, он мог бы порекомендовать справиться у спецслужб — не поделятся ли те записанными материалами. Но они редко делились своими архивами. Может, лет так через пятьдесят, когда с них снимут гриф «секретно», а пленка уже так осыплется, что на ней не останется ничего, кроме помех, похожих на падающий снег.

— Не морщись. Известность — тяжкое бремя. В узких кругах к тебе приклеилась кличка «Кавказский пленник». Не очень остроумно, но что поделаешь. Если ты согласишься на эту каторгу, я имею в виду интервью и прочее, то твой день будет расписан по минутам. Прямо как у президента. Не успеешь дать одно интервью, как тебе тут же придется ехать на съемки телепрограммы. Поверь мне, это очень хлопотно. Правда, взамен на пару-тройку недель ты станешь очень знаменит. Придется тебе на это время арендовать автомобиль представительского класса, как и полагается звезде телеэкрана. Я знаю, ты на метро ездить любишь. Пока советую воздержаться. Узнавать будут. Но потом все нормализуется, придет в норму. О тебе забудут.

— Я подумаю.

— Много думаешь. Я тут занялся коллекционированием — сюжеты о тебе записываю. На полуторачасовую кассету уже есть. Думаю, будет еще. Наверняка тебе предложат перебраться на другой канал. ТБВ и РКА зондируют почву. Но я тебя не отпущу. Так и знай. Если уйдешь без моего согласия, станем врагами и тебе при встрече руку не пожму.

— У нас же крепостное право отменили в девятнадцатом веке.

— Э, — Валерий Петрович сощурил веки, — никто его не отменял. А предложение поехать в любую точку мира остается в силе в любом случае.

— Спасибо. Я подумаю.

На улице стало теплее. Шел густой снег. Казалось, что снежинки за то время, пока они падали с небес, успевали разрастись, превратившись во что-то разлапистое, огромное, и если бы земля находилась чуть ниже, они успели бы стать такими большими, что каждая из них могла накрыть дом или улицу, а людей — тем более. Тогда ходить по улицам станет опасно, все будут сидеть по домам, пережидая непогоду, уставившись в окна. Снежинки настойчиво лепили маску на лице, но она быстро таяла, стекая слезами по щекам. А у зимы уже не осталось сил, чтобы превратить их в лед.

Снег мохнатыми шапками и шубами висел на скелетах деревьев, точно хотел нарастить на них плоть, которую слизнула осень.

Черные фонарные столбы за всю их долгую жизнь красили многократно поверх старой, местами уже опавшей или отслоившейся краски. Поверхность их стала шероховатой, похожей на стройные стволы деревьев, увидев которые заготовители корабельного леса захлопали бы в ладоши от восторга. Спиливать их пока бы не стали, подождав немного, когда они еще чуть подрастут, тогда они сгодятся на мачты для фрегатов. Сруби их сейчас, так на срезе насчитаешь штук семьдесят годовых колец, но за это время они не прибавили и сантиметра, а наоборот, стали чуть ниже, погрузившись на несколько сантиметров корнями в землю и в асфальт. На вершинах у них росли грозди виноградин, тускло светящихся внутри, как будто сок, который содержался в них, напитался солнечными лучами и теперь, когда солнце ушло, потихоньку расставался с ними. Эти деревья вывели специально для города. Но модель была старой. Они отгоняли от себя тьму всего метра на два. Под столбами скапливалось резко очерченное, словно загнанное в ловушку, окруженное со всех сторон, пятно света. Шагни в сторону — и потеряешься в темноте, будешь ходить на ощупь, пока не наткнешься на шершавую стену какого-нибудь дома.

Пятна эти постепенно разрастались. В виноградинах разгорался какой-то мистический огонь. Если спрятаться в подворотне и следить за ним, то станешь свидетелем таинственных и загадочных событий.

Надо взобраться на столб, сорвать одну ягоду, взять ее с собой тогда темнота будет расступаться. В милицию заберут раньше, чем вскарабкаешься на этот столб. Да и дело это очень трудное, ствол-то гладкий, не ухватишься ни руками, ни ногами. Сергей вспомнил, как в Уфе на сабантуе видел человека, который зарабатывал деньги тем, что ловко взбирался на высокий шест и там на его вершине показывал разные акробатические трюки. Он и на этот фонарный столб успел бы залезть до того, как о хулиганстве его сообщили бы в отделение милиции и сюда приехал патруль.

Улицы заносило снегом. Он уже доходил до щиколоток, а дворники, вероятно, собирались сейчас все вместе, накапливали силы для решающей битвы, которая решит исход этой войны. Они не спешили и, отражая каждый год несколько подобных набегов, знали, когда надо нанести главный удар.

Сергей все никак не мог адаптироваться в этом мире, и если уже не пугался автомобильных потоков, как дикарь, впервые попавший в город, то относился к ним с настороженностью, стараясь переходить улицу, когда машины были далеко или на светофоре загорался зеленый свет.

Но машины были редкостью, скорее исключением, чем правилом, точно эта улица переместилась лет на десять назад, когда о такой проблеме, как автомобильные пробки, никто еще не задумывался.

Идти домой не хотелось. Он чувствовал, что при той концентрации всевозможных средств связи, которыми напичкана его квартира, сегодня его обязательно найдут, даже отключи он телефоны — обычный и мобильный, пейджер, компьютер, знакомые все равно изыщут способ, чтобы выразить ему свое сочувствие и поддержку.

Выгонять в такую погоду машину из гаража жалко. Она ничем не провинилась, могла заартачиться и не завестись. Но «Мерседес» завелся с первого же оборота, откликнувшись на первый же поворот ключа зажигания утробным урчанием, с удовольствием проглатывая бензин, которого ему не давали отведать уже с месяц.

Сергей смотрел на подсвеченную зеленым и красным панель уже проснувшихся приборов и не понимал, что же ему делать дальше. Он лишь знал, что ему не стоит возвращаться домой, будто это — проваленная явка, где его поджидает группа захвата, лучше и вовсе на какое-то время — на недельку или даже на месяц, уехать из города. Он стал жалеть, что сразу же не согласился на предложение Валерия Петровича, не ткнул пальцем в глобус прямо у него в кабинете, но ехать к нему опять уже не хотел, да и ушел он, наверное, с работы, не ночует же он там.

Машины тянулись друг за другом угрюмой усталой вереницей. По бокам их обступали фонарные столбы, отмечая границу, переступать которую им было не дозволено. Почти касаясь друг друга бамперами, они пробирались через снежные заносы, уткнувшись в то и дело вспыхивающий красными предупредительными сигналами затылок впереди идущей машины. Лишь те, кому удавалось пробиться к краям потока, ускользали на примыкающие улицы.

Сергей подрулил к обочине, остановился. Он не знал, как оказался в центре города, ведь хотел поехать совсем в другую сторону. Неужели все дороги этой ночью ведут в центр?

Правая передняя дверь отворилась, в салон кто-то заглянул и спросил.

— До Предтечной.

Сергей вздрогнул, повернул на голос голову и только сейчас понял, что встал прямо возле голосующей девушки. Он секунду с интересом рассматривал ее лицо, совсем забыв ответить ей. Пауза эта слишком затянулась. К счастью, девушка подумала, что он прикидывает, сколько с нее взять за услугу, пришла на выручку, сразу же ограничив поле для размышлений.

— Семьдесят.

— Предтечная — это где? — наконец нашел, что спросить Сергей. За свою жизнь он успел неплохо визуально изучить город, но большинство названий улиц не задерживались у него в голове. Предтечная была из их числа, хотя что-то смутное всплывало из памяти и он не сомневался, что бывал на этой улице.

— Метро Калининградское. От него минут пять. Я покажу.

— Хорошо. Садитесь, — кивнул он.

Подвозил он кого-нибудь часто. Но денег развозом не зарабатывал. Ему вполне хватало на жизнь зарплаты и премиальных.

У девушки были две распухшие полиэтиленовые сумки с эмблемами круглосуточного супермаркета. Она поставила их в ногах, точно хотела, чтобы они всегда оставались на виду. Но вряд ли там оказалось бы что-то ценное, о чем надо беспокоиться каждую секунду, если, конечно, девушка не была гурманом. Когда она села в кресло, аккуратно подогнув полу длинного пальто, салон машины тут же наполнился запахом духов, мягким, приятным, не таким вульгарным, который распространяла висевшая на зеркале заднего вида ароматная оранжевая елочка. Стало уютно. Такого ощущения Сергею никогда не удавалось добиться.

Надо как-то начать разговор. Но в голову ему не приходило ничего, кроме банального: «Вы с работы?» Такой вопрос может не понравиться ей, отпугнуть или даже настроить враждебно. Как хорошо музыкантам или писателям! Они могут открыть бардачок — там случайно оказалась кассета, компакт-диск или книга. Они предназначены для завязывания знакомств как раз в таких случаях, а еще такие предметы незаменимы в общении с дорожными инспекторами, потому что помогают избежать практически любых штрафов. У сотрудников правоохранительных органов при этом создается ощущение, будто им оказали какую-то услугу, они остались в должниках, и в следующий раз при каком-нибудь нарушении можно уже ничего не дарить — инспектор ограничится лишь устным внушением.

Сергей теперь радовался, что машины едва ползут. Это давало ему дополнительных минут пятнадцать, а если очень повезет и он соберет по дороге все светофоры, то время в пути увеличится еще немного.

— Вы не туда повернули, — сказала девушка. — Так длиннее.

— Там же дорогу ремонтируют, — удивился Сергей, — все перекопали. Наоборот, я экономлю.

— Уже неделю, как все закопали.

— М-да? Я не знал. Меня не было в городе.

Он хотел развернуться, но навстречу ему ехал сплошной поток, в который никак нельзя было втиснуться, а когда он наконец-то нашел лазейку, то понял, что если повернет и начнет возвращаться, то на это уйдет больше времени, чем если он поедет прежней дорогой.

— Признаю свою ошибку. Согласен загладить вину любыми способами, но теперь не вижу смысла сходить с намеченного пути.

— Ладно, — вздохнула девушка, — поезжайте, как знаете.

— Мне кажется, что ехать по новому маршруту гораздо интереснее, чем изо дня в день по одному и тому же, если, конечно, вы не спешите. Как вы считаете?

— Может быть.

— Я всегда прошу, чтобы меня везли домой по новому маршруту. Это успокаивает.

— У вас нервная работа?

— Не всегда. Но бывает очень нервной, — теперь он мог позволить себе изредка поглядывать на нее открыто, не прибегая ни к каким уловкам. Он понял, что это занятие ему нравится и ему нравится ее слушать.

— Я догадалась. Вы работаете коммивояжером.

— С чего вы взяли?

— Ну, у вас приятный голос, — протянула она, раздумывая и подыскивая аргументы для подтверждения своей догадки. — Пожалуй, вы можете убедить клиента купить совсем не нужную ему вещь. Язык у вас подвешен.

— Хм, интересное заключение. Но вы ошиблись. Прямо как доктор Ватсон, который вначале принял Шерлока Холмса за главаря преступного мира Лондона. Он поставил знак минус, а надо было поставить плюс.

— Вы хотите сказать, что ваша работа противоположна работе коммивояжера? — она нахмурила брови. — Теряюсь в догадках. Противоположность — это покупатель, но к их числу относимся мы все. Сдаюсь. Рассказывайте.

— Я журналист.

— Вы меня обманули. Это не противоположность коммивояжеру, а очень даже близкая по духу профессия.

— Откуда у вас такие сведения?

— Не важно.

— Ха, так, значит, это вы навязываете бедным покупателям свой товар и не отстаете от них, пока они его не купят?

— Вы проницательны. Но почему же обязательно бедные покупатели? Очень даже обеспеченные. А товар я им не навязываю. Они сами приходят ко мне и выпрашивают его.

— Выпрашивают? Дефицит же в прошлом, как и эпоха социализма.

— Эпоха социализма — может, и да, но в отношении дефицита я не стала бы делать такие категорические заявления. Простите, а на какое СМИ вы работаете?

Она вновь перехватила инициативу в разговоре. Причем вопрос прозвучал с интонацией эквивалентной: «А кому вы продались?»

— Постойте, — неожиданно сказала девушка, когда Сергей хотел уж было ответить, внимательно посмотрела на него, чуть придвинув лицо. Сергея обдало ее сладким дыханием, а запах духов стал таким густым, что от него побежали мурашки по коже. Она сосредоточенно что-то вспоминала. — Мне кажется, что я вас знаю, вернее, видела. Вы тот самый репортер, которого освободили вчера из истабанского плена. Так?

— Да. Правда, вчера я вернулся в город, а освободили меня пораньше, да и был я там всего сутки… Вы так внимательно следите за новостями?

— Нет. Времени нет. Но интересно знать, что в мире творится. Когда есть время, я смотрю новости. К сожалению, я не запомнила вашего имени.

— Сергей.

— Ага. Точно. Вспомнила. Меня зовут Мила.

— Предлагаю сразу же перейти на «ты».

— Согласна. Об Истабане вам, пардон… тебе рассказывать, конечно, неприятно?

— Неприятно.

— Тогда расскажи о чем-нибудь другом.

— Сложно. Так сразу и не вспомнишь. На тысячу и одну ночь меня не хватит, но на несколько часов, пожалуй, впечатлений наскребу. Но ты поступаешь нечестно.

— Это почему?

— Ты знаешь обо мне теперь очень многое, а я о тебе только то, что тебя зовут Мила и что ты, вероятно, живешь на Предтечной.

— И еще. Что я работаю в каком-то магазине.

— Да.

— Разве этого мало?

— Прямо скажу — немного.

— Ты, кстати, за дорогой следишь?

— Да. Увы, но мы подъезжаем.

— Я буду тебе показывать, куда ехать.

Когда они въехали во двор, окруженный блочными девятиэтажками, он так почти и ничего не узнал о Миле. Дорога казалась ровной, но ее сглаживал насыпанный поверх растрескавшегося асфальта снег. Машина подпрыгнула на выбоине, провалилась колесом в яму. Корпус просел, днище ударилось об асфальт, заскрежетало, счищая с него снег, словно снегоуборочная машина. Им показалось, что они очутились на русских горках и сейчас спускаются с кручи, но это ощущение прошло так быстро, что у них дух едва захватило. Зубы клацнули, в сердце кольнуло иголкой, оно учащенно забилось и успокоилось, вернувшись в прежний ритм, когда яма осталась позади.

— Прости. Я забыла предупредить об этой яме. Сама в нее всегда попадаю.

— Ничего. Кажется, обошлось. Глушитель я там не оставил.

— Через арку удобнее выезжать. Почти сразу на улицу попадаешь, сказала Мила.

— А-а, — кивнул Сергей.

Она полезла в сумку, стала там что-то искать, наконец извлекла бумажник, открыла его. Все это время Сергей смотрел на нее, не останавливал, хотя догадался, что она делает, а потом, когда девушка нашла необходимую сумму и хотела протянуть ему купюры, сказал:

— Ай-ай-ай, Мила, деньги я не возьму. Я помогу донести тебе сумки, с этими словами он выбрался из машины, хлопнул дверью, теперь даже если бы она запротестовала, стала бы что-то говорить, он все равно не расслышал бы ее, пробежал на другую сторону машины и успел подать руку Миле — та уже отворила дверцу и опустила обе ножки в снег.

Она была чуть ниже Сергея, но впечатление это могло оказаться обманчивым, потому что сантиметров пять ей давали каблуки на сапогах и два — меховая шапочка, которую она надела еще до того, как выбралась из автомобиля, чтобы уберечь волосы от снега. Но прическу шапка испортила.

Лампочка в прихожей была ватт 45 — не больше, да еще ее прикрывал стеклянный желтый абажур. Будь свет поярче, эта вспышка после темноты подъезда заставила бы зажмуриться. Из глаз потекли бы слезы, потом пришлось бы долго моргать и тереть их, словно туда бросили горсть песка, прежде чем пройдет резь.

— Положи пока сумки на пол. Я отнесу их на кухню. Ты хочешь есть? спросила Мила, расстегивая пальто.

— Да.

— Очень?

— Пожалуй, что да.

— Значит, будем есть пельмени. Их быстрее всего приготовить. Вообще готовить я не люблю. Дома обхожусь полуфабрикатами. Встречаются очень неплохие.

— Я не гурман. Привык есть что подадут. Однажды даже пришел в восторг от гороховой каши, сваренной из концентрата.

— Пельмени будут повкуснее, — успокоила его Мила, — раздевайся. Тапки поищи вон там, — она указала на две нижние полочки в шкафу, где выстроилась обувь.

Он забыл вытереть ботинки о коврик, который лежал перед дверью. Он просто не увидел его и теперь, когда снег, застрявший в рифленой подошве, начал таять, в прихожей натекла небольшая лужица.

— Проходи в комнату. Я поставлю варить пельмени.

Он сбросил ботинки, взялся за сумки, чтобы донести их до кухни.

— Нет. С этим я сама справлюсь, — остановила его Мила.

Глава 16

Еще не открыв дверь, он услышал, как звонит телефон. Сергей нарочито медленно подносил ключ к замочной скважине, поворачивал его осторожно, но телефон все не унимался.

Сергей поднял трубку.

— Да?

— О, Сергей. Добрый вечер. Я так рада, что застала вас, — это был голос секретарши.

Она начала говорить после небольшой паузы, вероятно поставив свой телефон на автодозвон, но он так много раз набирал номер, что она отчаялась услышать ответ, занялась своими делами и не сразу смогла оторваться от них.

— Я соединю вас с Валерием Петровичем.

В трубке что-то щелкнуло, заиграла электронная музыка. Сергей и не подозревал, что его голос может вызвать у секретарши такую радость, но связано это было только с тем, что той не хотелось проводить этот вечер возле телефона и до конца, даже когда рабочее время истекло, выполнять поручение руководителя. Еще секундой ранее она поминала репортера недобрым словом, из-за того, что он отключил мобильный, а все посылы на его пейджер к ответной реакции не приводят.

— Здравствуй, Сережа, — ворвался в ушную раковину возбужденный голос Валерия Петровича. — Ты куда запропастился? Я всех на уши поставил, вплоть до твоего участкового. Милый он, кстати, человек. Увидишь его — привет передай. Сегодня он целый день у твоего подъезда проторчал. Ты его не встречал?

— Нет.

— Ну, наверное, поесть отлучился. Зайдет еще. Ладно. Тебя невозможно найти. Заставляешь меня нервничать. Ты же знаешь, что сердце у начальства пошаливает. Хочешь, чтобы меня хватил инфаркт? Не дождешься.

— Извините, Валерий Петрович, — вставил Сергей.

— Ладно. Ладно. Мое место тебе все равно не занять. Тут и без тебя уже очередь желающих выстроилась. Настырные, надоедают, разве что на прием не просятся… У тебя есть хороший костюм? — практически без перехода спросил он.

Этот вопрос застал Сергея врасплох, и он несколько секунд обдумывал ответ. Можно было вообразить, что он перебирает по памяти все свои костюмы, оценивая их, раздумывая, какие из них можно отнести к рангу хороших.

— Если нет, одолжу какой-нибудь из своих. По комплекции мы похожи, а если брюки будут немного велики — подтяжки наденешь или в мастерскую отдашь перешить. У меня есть очень хороший костюм от Версачи. Я-то его и не носил. Он мне мал немного. Тебе будет как раз. Решено. Я тебе его подарю.

— Да что случилось-то?

— Ха, он еще спрашивает? Все информационные агентства об этом с утра трубят, а впрочем, в твой домашний компьютер агентства не заведены. Так в интернет заглянул бы или телевизор включил. Некоторые дружественные нам каналы тоже об этом сообщают.

— О чем?

— О том, что указом президента ты награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» четвертой степени.

— За что? — вымолвил Сергей.

— Глупый, я же тебе по-русски, кажется, сказал. Повторяю — за заслуги перед Отечеством, а если конкретнее, то цитирую: «за мужество, проявленное при освещении боевых действий в Истабане». Понял? — Валерий Петрович был так возбужден, словно это его наградили орденом. — Спокойнее. Ты крепко стоишь на ногах? Сядь в кресло, расслабься и дыши ровнее.

— Я в порядке.

— Ну ты куда запропастился-то? Даже ребята из администрации президента тебя не смогли отыскать, а вот Людочка смогла. Придется ей премию выплачивать. Надеюсь, что она нас не подслушивает. А ты так больше не пропадай.

— Постараюсь, — он представил, какой бы вышел конфуз, если бы в квартиру Милы вломились несколько крепких молодцов в камуфляже и черных масках, сообщили бы ему эту новость и удалились.

— Уж окажи любезность. Подробности тебе сообщат. Вручение состоится в следующую среду в Кремле. Проход через Спасские ворота в десять сорок пять утра. Ну ты там бывал, знаешь. Да, а костюм то? Или ты в джинсах к президенту пойдешь?

— Есть, есть у меня костюм.

— Ну, свой-то я тебе все равно подарю. Если что, звони на мобильный. В любое время дня и ночи. Желаю приятных выходных.

Сотрудники службы безопасности проверяли документы приглашенных, хотя наверняка знали всех в лицо, но традиции гласили, что прежде чем впустить кого-нибудь на территорию Кремля, вначале надо свериться со списком, внимательно посмотреть на фотографию в паспорте и только после этого разрешить войти. Двое проверяющих делали это быстро и приветливо. Очередь быстро рассасывалась. Они стояли рядом с рамой металлоискателя, похожего на стилизованную триумфальную арку, через которую проходил каждый приглашенный, вероятно для того, чтобы почувствовать свою значимость. Раму заказали современному архитектору — поклоннику простых, без излишеств, форм. Раньше ее обязательно украсили бы виньетками и гаргульями.

Эта рама предназначалась и для журналистов. Они прошли чуть раньше и сейчас либо уже заняли в зале для награждений отведенные для них места, либо ожидали дальнейших команд в так называемом предбаннике.

Чуть поодаль расположились двое пограничников, одетых, на первый взгляд, слишком легкомысленно — в легкие шинели, кожаные сапоги и фуражки. По телу пробегал холодок при одном взгляде на них. Пограничникам приходилось стоять на улице по нескольку часов. За это время ступни их вполне могли примерзнуть к брусчатке. Но к их коже было приклеено несколько кусочков согревающего пластыря, с которым вполне комфортно чувствуешь себя и в гимнастерке в приличный холод. Пограничникам было даже немного жарко, но не настолько, чтобы на их спинах выступил пот. Их отбирали так же строго и придирчиво, как потенциальных моделей, решивших попробовать свои силы на подиуме. Фотографировали их для разных журналов довольно часто. Рост не менее 185 сантиметров, словно руководитель службы, он же модельер, мог воскликнуть претенденту, оказавшемуся чуть ниже: «Да у меня одежды на тебя нет. Не найду я таких маленьких размеров».

Сотрудники службы безопасности работали быстро и слаженно, как автоматы. Улыбались, шутили, если видели, что кто-то из приглашенных волнуется и чувствует себя скованно. Сергей таких чувств не испытывал. Он не видел всех приглашенных, потому что пристроился в конец колонны, когда часть ее прошла уже внутрь, но успел рассмотреть в ней нескольких депутатов Государственной Думы, с которыми был шапочно знаком, и если бы они повернулись, то обязательно поздоровались бы с ним, актеров, с которыми знаком не был, но знал их даже лучше, чем депутатов, по ролям в фильмах и спектаклях, некоторые были ему вовсе не известны, и приходилось гадать, за какие заслуги их пригласили в Кремль. Он узнает их чуть попозже. Это интересно.

Ночью он не мог заснуть, долго ворочался в кровати, переваливаясь с боку на бок, но какое бы положение ни принимал, сны не приходили. Тогда он вставал с кровати, бродил по комнате из угла в угол, как арестант в камере, ждущий день суда. У него было какое-то странное ощущение надвигающейся беды, как будто он взглянул в прозрачные небеса и на их краешке, там где они смыкаются с землей, увидел крохотную темную каплю, которую гнал ветер. Надвигалась гроза — и вскоре все небо затянется тучами. Такое ощущение может появиться у дозорного, стоявшего на смотровой вышке и всматривавшегося вдаль, откуда обычно появлялись орды кочевников. Он увидел отблеск луны на наконечниках копий. Надо собирать дружинников, многие из которых еще до следующего заката солнца отправятся в страну мертвых.

Если будешь сидеть сиднем в кровати, не сдвинувшись ни на сантиметр, да еще укроешься с головой одеялом, будто оно может огородить от всего мира непроницаемой стеной, беда все равно придет. С ним обязательно должно что-то произойти. Что-то очень скверное. В автобус, на котором он поедет, врежется грузовик или бензовоз, а если не это, то поезд в метро сойдет с рельсов или террористы оставят в одном из вагонов взрывчатку. У него болела голова. Когда ночь перевалила глубоко за экватор, ему все же удалось сомкнуть веки, но ощущение приближающейся катастрофы было таким сильным, что утром, проснувшись, он сидел на кровати и думал, не остаться ли ему дома. Голова раскалывалась, точно мозги превратились во взрывоопасную смесь, и теперь она сдетонировала, но кости черепа оказались слишком крепкими и мешали ей вырваться наружу. Это было что-то необычное, потому что обычно голова раскалывалась к вечеру. Чтобы унять боль, он выпил три таблетки анальгина. Когда он держал стакан с водой, запивая таблетки, рука у него опять дрожала, как у алкоголика, похмеляющегося с утра, а вид был соответствующий этому образу — большие набухшие синяки под глазами, помятая кожа на лице.

Теперь же бежать куда-то было поздно. Странно. Сергей не узнавал себя. Он давно научился спокойно относиться ко всему происходящему, привык к переменам и абсолютно все воспринимал как обыденность. Он нисколько не удивился бы, если в эти секунды на Красную площадь приземлилась летающая тарелка, подумав лишь, что после этого происшествия, вероятно, уволят министра обороны, поскольку его служба заранее не предупредила об этом событии, а ведь она должна следить за всеми объектами, подлетающими к столице.

Боль в голове опять проснулась. В метро ее укачало, она заснула, но чем ближе он подходил ко дворцу, тем сильнее она становилась, разрасталась, окутывая весь мозг своей пульсацией. Ее отдаленные вспышки проносились по всей нервной системе. Точно в его голову, когда он спал, вставили стальную пластину, принимавшую импульсы, с помощью которых его пытались остановить. Но металлоискатель ее не обнаружил.

Он стиснул зубы. Каждый шаг давался с трудом.

Он все чаще закрывал глаза, боялся, что упадет в обморок. Наконец, порылся в сумке, висевшей на плече, достал пачку с анальгином, дрожащими пальцами разорвал упаковку, вытащил одну таблетку, положил на язык. Таблетка застряла где-то посредине горла. Стараясь побыстрее протолкнуть ее в желудок, он несколько раз судорожно сглотнул. Он успел отправить следом за ней еще одну таблетку, а третью не стал глотать только из-за того, что во рту совсем не осталось слюны. Таблетку пришлось бы разжевывать в кашицу.

— Что случилось? Вы плохо себя чувствуете? — спросил сопровождающий. Он замечал все.

— Голова что-то болит.

— Я могу отвести вас к доктору.

— Не надо. Надеюсь, все пройдет.

— Если не пройдет, скажите мне. Наш доктор вас быстро вылечит. На церемонию успеете.

— Спасибо. Мне уже лучше.

Боль действительно стала утихать. Она осталась, но сделалась не такой пронзительной. Ее можно было терпеть. Перед глазами плавали желтые круги, похожие на светящиеся мыльные пузыри. Они быстро лопались. Наконец не осталось ни одного.

Они подошли ко дворцу. Запрокинь теперь назад голову до хруста в шейных позвонках — верхние этажи почти не разглядишь, а тем более крышу. Дворцом лучше любоваться издали — с моста через Москву-реку, встав где-то посредине, на самой вершине изгиба моста, в той точке, которую так любят иностранные репортеры, когда в кадре рассказывают о любых событиях в России, будь то выборы президента или о вреде алкоголизма. Еще место это называлось сторублевым, потому что вид с него был в свое время изображен на соответствующей купюре. Местные репортеры в своей работе эту точку почти не использовали.

Стеклянные двери, обрамленные в толстые дубовые рамы, были тройными. Разглядеть, что творилось внутри, получалось только когда в фойе горел яркий свет, а на улице была темнота. Днем же в стеклах виднелось только собственное отражение того, кто в них смотрел, да метра два пространства за ними. Дальше располагались следующие двери, а за ними начиналось царство тумана. Что творилось внутри дворца, и вовсе оставалось неразличимо, будто там, как в стеклянный аквариум налита темнота и только двери мешают ей вылиться наружу.

Стекла были пуленепробиваемыми и морозоустойчивыми. Двери эти хорошие теплоизоляторы. С каждой новой дверью становилось теплее, точно они разделяли климатические зоны. Уже после первой перестал идти пар изо рта и здесь можно было снимать верхнюю одежду. Что же будет за третьей? Зной?

Металлоискатель — еще одна триумфальная арка, через которую надо пройти, чтобы попасть в фойе, звенел, как взбесившаяся система контроля в магазине, на который совершили набег мелкие воришки, рассовали по карманам украденные вещи, но впопыхах забыли сорвать с них штрих-коды, когда пошли к кассам.

С извиняющейся, немного застенчивой улыбкой военный с майорскими погонами на плечах извлекал из кармана пейджер, мобильный телефон, ключи, монетки, брелки. Горка на столике возле арки все росла. На каменном невозмутимом лице охранника начинало проступать удивление — как все это можно носить без сумки. Но металлоискатель продолжал верещать, точно собачонка, которой наступили на лапку. Человек вытянул уже ремень из брюк, на тот случай, если причиной сумасшествия металлоискателся стала пряжка.

— Осколки, — попытался пошутить майор, когда металлоискатель вновь сопроводил его проход сиреной.

— Простите, господин майор, — сказал охранник, видимо поверив этой шутке. — Где?

Он держал в руках портативный металлоискатель, похожий на облитый тефалем меч римского легионера, на лезвии которого, ради украшения, мастер нанес фосфором слово «центурион». Видать, хозяин его был большим человеком.

Майор крепко зажмурил глаза. Возле них собрались складки, исказившие все лицо. Он будто испугался тефалевого меча. Потом хлопнул себя по лбу, порылся в карманах более тщательно, вероятно ему пришлось забраться под подкладку, потому что рука его погрузилась в куртку так далеко, что могло показаться, будто там черная дыра или переход в иное пространство, так что если бы он достал какую-нибудь неведомою зверушку, удивляться этому не стоило. Но к горке прибавилось еще несколько монеток. Это жертвоприношение не удовлетворило металлоискатель. Он требовал чего-то еще, кричал: «Мало, мало». Наверное, через него надо еще несколько раз пройти, чтобы он, наконец, заткнулся, поняв, что взять больше нечего.

Майор сильно задерживал очередь. Уделяй охранник столько же времени каждому из пришедших, пришлось бы переносить время начала церемонии на час, а то и на полтора, а это могло сломать весь тщательно распланированный по минутам график работы президента.

— Позвольте, я вас проверю вот этим, — сказал охранник, показывая тефалевый меч.

— Хорошо. Я, кажется, догадался, что это звенит.

Майор показал на ногу чуть выше колена. Металлоискатель издал пронзительный писк, когда охранник поднес его к ноге майора. Охранник откинул крышку на рукоятке меча. Под ней был индикатор.

— Прошу прощения, господин майор, за то, что заставил вас так долго ждать.

— Ничего. В аэропорту эта штука не звенит, — он показал на ногу, титана там совсем чуть-чуть, — охранник кивнул. — У вас очень чувствительные приборы. Я могу теперь войти?

— Конечно. Честь имею.

Из уха у охранника торчала затычка. Похоже, что он жить не мог без музыки и даже на работе слушал любимые записи. Белая тонкая пластмассовая спиралька свисала с уха и исчезала под воротом пиджака.

Сергей пристроился за спинами и видел лишь окончание борьбы металлоискателя и военного, в котором не сразу признал Кондратьева, а когда хотел его окликнуть, тот уже прошел через арку.

Мобильные телефоны не отбирали, но просили на время отключить, как и прочие средства связи.

Перед ним было еще человек пять. Они прошли через арку почти без помех. Металлических вставок в их телах не было, а на оправу очков и часы металлоискатель не реагировал.

Через пару минут Сергей стоял у арки, а когда прошел ее, то она не издала не единого звука.

— Все в порядке, — сказал охранник.

Толпа в фойе была разрозненной, неоднородной и не идущей по концентрации ни в какое сравнение с той массой, которую можно встретить на митинге рядом с трибуной. Большинство уже успело снять верхнюю одежду. Люди разбились на группки, разговаривали, ожидая, когда их позовут в зал. Кто-то стоял в небольшой очереди у гардероба, раздумывая, к какой из группок ему присоединиться, когда он сдаст одежду.

Сергей поискал Кондратьева. Он опять почувствовал себя неуютно. Ему было зябко и одиноко. Он думал, что, если отыщет Кондратьева и заговорит с ним, это ощущение пройдет. Тот был неким талисманом. Когда придет беда, надо потереть его пальцами, чтобы беда отступила.

Он поспешил к подножию мраморной лестницы, которая вела в зал, поднялся на три ступеньки — их укрывал красный бархатный ковер, остановился, отошел немного в сторону, на мрамор, чтобы не мешать тем, кто решил подняться повыше. Теперь он хорошо видел все фойе. Просвечивался гардероб. Люди остались только возле него. Они спешили расстаться с одеждой.

Чтобы перехватить Кондратьева, до того как он войдет в зал, Сергею надо было сразу бежать к этой лестнице, встать возле нее, как часовой или статуя. Он загрустил, стал корить себя за несообразительность. Ведь он, в отличие от большинства пришедших сегодня сюда, бывал здесь прежде и мог бы догадаться, что надо делать.

Он побрел в зал. Оставалось надеется, что место рядом с майором будет не занято. Такая вероятность была крайне мала, но даже если произойдет чудо и место окажется свободно, у него будет не больше двух-трех минут, чтобы перекинуться с ним несколькими словами. Надо бы поздравить его с повышением. Это можно успеть и за минуту. Потом начнется церемония. Сергей не мог понять, почему ему так важно поговорить с Кондратьевым. Он опять почувствовал головокружение, испугался, что потеряет сознание и скатится кубарем по лестнице, но падение будет не таким удачным, как в западных боевиках, когда герой, пересчитав ребрами все ступеньки, встает, отряхивается, немного корчась от боли, и снова взбирается по лестнице. Неправда все это. Он переломает ноги, руки и ребра и, чего доброго, разобьет голову и еще оставит густой кровавый след, который, впрочем, на красном ковре будет почти не заметен.

Руки его опять поднялись вверх и немного в стороны, как будто он хотел восстановить равновесие, а опора под ногами зашаталась от глухих глубоких подземных толчков. Кто-то задел его, но не сильно, плечи прошли по касательной, только одежда зашуршала. Он автоматически извинился, сделал шаг вправо. Ладонь коснулась холодного мрамора парапета, вцепилась в него, как в спасательный круг. Он подтянул к парапету все тело, ухватился за него второй рукой, обвис, навалившись всем телом. Грудь сдавило, дышать стало тяжело. В голове запульсировала боль. «Да, что же это творится?»

Зря он отказался от помощи. Глаза он не закрыл, но помощи от них было мало, потому что они видели все те же лопающиеся разноцветные пузыри.

— Пойдемте, — послышалось сзади.

— Куда? — спросил Сергей. Он обернулся, протянул руку, как слепой, который отчаялся найти дорогу и теперь уповает на милость прохожего.

Испачканный в гуталине ангел — белыми у него был только выглядывающий из-под черного пиджака кусочек рубашки, рассеченный на две половинки темно-синим переливающимся галстуком, остатки волос по краям головы и еще, быть может, спрятанные за спиной крылья. Сергей испугался. Рано за ним пришли. Он хотел еще немного пожить.

Но у незнакомца был слишком резкий для ангела голос, а то, что Сергей принял за крылья, оказалось всего лишь лепниной на стене, рядом с которой он стоял.

— В зал. Церемония вскоре начнется. Вам плохо?

— Нет, нет. Спасибо.

И все же от помощи он не стал отказываться, оперся на подставленную ему руку, прошептав слова благодарности. Они прошли узким коридором. Вдоль него стояли деревянные кресла, выкрашенные белым и золотым. Хотелось присесть, но становилось страшно, что испачкаешь этот белоснежный бархат. Над ними были развешаны старые литографии и гравюры, изображавшие сценки городской жизни прошлых веков. Художников, создававших их, сейчас причислили бы к лику примитивистов. Пол устилала ковровая дорожка. На ней почти не осталось следов. Сергей подумал, что всех приглашенных держали в фойе для того, чтобы с их ботинок свалился весь снег и чтобы они не натащили сюда жидкую грязь, потому что мало кто додумался вытереть ботинки о коврик перед входом. Делалось это все по просьбам уборщиц. Каждый день во дворец приходило множество делегаций, и если не идти на маленькие хитрости, то уже через пару месяцев ковровая дорожка могла прийти в негодность. В фойе же пол был мраморным, как в метро, — убирать его легко и просто.

Там, где коридор пересекался с другими такими же коридорами, стояли гвардейцы в синей парадной униформе. На головах — недавно введенные специально для президентского полка кивера, сделанные модным модельером к прошлой инаугурации, по образцам тех киверов, что носили офицеры генштаба в дни празднования трехсотлетия дома Романовых. На плечах у них — золотые лохматые эполеты, в руках огромные, похожие на копья, винтовки со штыками, поступившими на вооружение накануне Первой мировой войны. Их, наверное, достали из запасников Оружейной палаты. Гвардейцы служили своеобразными указателями — не заблудишься.

Коридор втекал в зал неожиданно, как будто это была маленькая речушка, по которой плывешь, совершенно не подозревая, что за следующим поворотом располагается огромное озеро. Хорошо еще, что не водопад.

— Прошу вас.

Черный ангел любезно пропустил Сергея вперед и двинулся обратно на поиски других заблудших душ.

— Спасибо, — только и успел бросить ему вслед Сергей.

Потолок прямоугольного зала поддерживало несколько десятков квадратных колонн. У дальней стены — небольшая, сколоченная из нескольких деревянных панелей, трибуна наподобие тех, что стоят в любом лекционном зале, только эту оббили красным бархатом и приделали золотого двуглавого орла с тремя коронами. Перед трибуной — ряды стульев. Номеров на них не было. Кто пришел первым, тот и занял самые лучшие места. Опоздавшим остались только задние ряды.

Кондратьева Сергей увидел сразу. Спина майора вдавилась в кресло. Одна нога заброшена на другую, руки перекрещены на груди. Немигающим взглядом он уставился на трибуну, но чувствовалось, что мыслями он далек от этого зала. Он, похоже, так же, как и Сергей, волновался утром. Когда он брился, руки его дрожали, но ходили по гораздо большей амплитуде, чем у Сергея, поэтому он порезал не только щеку, но и лоб почти над бровью. Хорошо в глаза не попал. Раны эти он заклеил розовым под цвет кожи лейкопластырем. К коже он прилегал не плотно, на лбу в трех местах топорщился и горбился, перпендикулярно порезу, точно там еще что-то было запрятано. Как же он сильно порезался — пришлось стягивать кожу скрепками.

Сергей подошел к тому ряду, где сидел Кондратьев. Ему повезло. По левую руку от майора одно из кресел пока еще оставалось пустым и не лежало на нем ни портфеля, ни оставленного приглашения, свидетельствовавших о том, что оно уже кем-то занято. Сергей боялся потревожить Кондратьева. Сидевший крайним — сухонький старичок, Сергею показалось, что он знает его или когда-то видел на какой-то пресс-конференции, а еще по телевизору, не понял причин этой заминки, посмотрел снизу вверх, оторвавшись от какого-то буклетика, который до этого внимательно изучал. Это был список награжденных.

— Проходите, пожалуйста, — сказал он приподнимаясь.

— Спасибо.

Он вспоминал имя старичка и все никак не мог вспомнить. Это какой-то известный ученый. Конструктор. Здесь все или почти все были ему знакомы. Правым боком Сергей стал протискиваться между рядами, извиняясь, когда задевал коленки. Он почти не отрывал подошвы от пола, чтобы не отдавить кому-нибудь ноги и не испачкать их ботинки, поэтому шаркал, как старичок. Он все-таки немного толкнул актера Семиластова, не так давно прославившегося игрой в сериалах о работе органов правопорядка. Тот этого даже не заметил, а извинений не услышал, поскольку был погружен всецело в разговор с какой-то дамой.

Сергей постарался опуститься на кресло тихо. Но оно пронзительно заскрипело, затрещало. Этот звук был сильнее разговоров вокруг, слившихся в некое подобие фона, который совсем не замечаешь. Кондратьев вздрогнул, повернул голову, расцепил руки.

— Извините, господин майор, — сказал Сергей.

Из-за этого официального обращения, Кондратьев не сразу понял, кто к нему подсел, да еще из-за того, что он по-прежнему находился где-то в своих мечтах. Лицо его оставалось отрешенно равнодушным. Он хотел было вновь повернуться к трибуне или погрузиться в мысли, лишь сквозь зубы, почти не раскрывая их, шепотом, сказал: «Ничего страшного», но тут же, когда губы не закончили фразу, выражение его глаз изменилось, перестало быть отрешенным, а движения стали приобретать резкость.

— О, неожиданная встреча.

Голос бодрый, но чтобы отдавать команды, требовалось бы произнести еще несколько фраз, разрабатывая голосовые связки.

За те две недели, что они не виделись, лицо Кондратьева слегка постарело. Только в последний день он выспался, но за предыдущие несколько месяцев у него накопилась такая усталость, что несколько часов отдыха не смогли разгладить морщинки. По лицу его блуждали какие-то тени. Они залегали под кожей темными нефтяными пластами, как остатки от синяков. Под глазами они были особенно видны, набухли, как дождевые тучи, того и гляди, лопнут, и тогда из них хлынут слезы.

— Я признаться не предполагал, что мы здесь встретимся. Я видел вас у входа, но вы так быстро ушли, что я не успел вас догнать. Поздравляю с повышением.

— Спасибо, спасибо. Следил за вашим возвращением. У нас телевизор как раз починили.

— У вас все в порядке? — Сергей кивнул на заклеенный пластырем лоб.

— Да. Рана не глубокая. Уже схватилась. Получил ее на прошлой неделе. Вы здесь на работе?

— Скорее из-за работы. «За заслуги перед Отечеством» четвертой степени. Вот удостоился. Иначе не сидел бы здесь, а стоял вон там, — он показал на остальных журналистов. Их освещали вспышки фотоаппаратов.

— Вас ценят, поздравляю, — протянул Кондратьев.

Сергей почувствовал в себе тот зуд, который появляется во время разговора, — перехватить инициативу, расспросить, а если собеседник уклоняется от ответов, хочет перевести беседу на другую тему, наводящими вопросами вернуть ее в нужное русло. Сейчас ему не надо было выпытывать из майора каких-то сенсационных новостей, и все же он с трудом сдерживал себя.

— Но вас ведь тоже ценят.

— Вы о повышении?

— Не только. Сюда-то вас пригласили не как статиста?

— Отнюдь.

— Значит, вручать что-то будут?

— Поразительно, но вы обо всем правильно догадались, — на губах Кондратьева заиграла улыбка.

— Если не секрет, что?

— Не секрет. Видите ли, звездой на погонах дело не ограничилось. Начальство, предварительно устроив мне выволочку за самодеятельность, посчитало, что для возмещения морального ущерба меня надо представить к Герою России.

— У, — не удержался репортер, — но вы очень скрытный. Вы не рассказывали мне, что вас представили к Герою.

— Вы и не спрашивали.

— Да. Честно, мне было не до этого.

— Я и сам узнал о такой чести, когда вы уже уехали. Начальство у меня тоже скрытное. Оно, похоже, гадало: сделать меня героем или в шею выгнать.

Сергей незаметно поглядывал на часы, прикидывая, сколько осталось времени до начала церемонии. У него было не более пары минут, но можно было сделать предположение, что церемония чуть задержится из-за хронической привычки президента опаздывать на любые мероприятия, у него и самолет во время официальных зарубежных визитов имел то же свойство.

— Умоляю, расскажите, за что. Я не на работе. Никому ничего не перепродам, но если хотите, то несколько человек оттуда, — он опять показал на журналистов, — вас внимательно выслушают и обо всем напишут. Прославитесь.

— Я уже рассказывал эту историю, — начал майор.

— Не мне.

— Я к тому, что о ней уже печатали, и кое-кто рассказывал… Мой полковник.

— Но я-то о ней не слышал.

— Хорошо, хорошо. Мы случайно наткнулись во время чистки на отряд Тамерзумаева. У него было больше людей, чем у меня. Нас прижали. Не подойди на выручку вертолетчики — дело было бы совсем плохо. Они нас прикрыли. Мы смогли перегруппироваться, занять очень выгодные позиции. Потом в тылу у боевиков высадились десантники. Артиллеристы подтащили гаубицы и стали обрабатывать район дислокации отряда боевиков. Тем стало очень плохо. Ушли немногие. Может, никто не ушел. Точно-то мы не знаем, сколько человек было в отряде. Тамерзумаев сам этого не знал. Все путался в цифрах, когда его допрашивали. В общем, его взяли мы. Но на это наложились и старые заслуги. Месяц какой-то сумасшедший выдался. По совокупности и приставили к Герою. Вот и все.

— А-а? — ничего кроме этого Сергей не смог вымолвить.

Кондратьев рассказывал все слишком поверхностно.

— Где вы были ранены? — Сергей показал теперь на ногу.

— Это в Югославии. Точнее, в Македонии. Я там в контингенте миротворцев был. ЭМФОР. Бронетранспортер итальянский на мине подорвался, а мы на нем ехали.

Кажется, они говорили слишком громко. Соседи на них уже косились. Сергей заметил эти взгляды, убавил голос. Это чуть сдерживало его мысли, заставляло выбирать слова.

Однако он опять почувствовал приближение боли. Его ослепила серия ярких вспышек, вырвавшихся одновременно практически из всех фотоаппаратов. Она прошла по залу, как взрывная волна, ударяясь о стены.

Президент взмахнул руками, попросив всех сесть, но прежде, чем зал выполнил эту просьбу, ему пришлось взмахнуть раза три. Его походка была сдержанной, выверенной, а когда он дошел до трибуны, то выждал небольшую паузу, во время которой обвел зал глазами, еще раз улыбнулся и только потом заговорил.

— Я очень рад всех вас сегодня здесь видеть.

Зал ловил каждое слово. Вспышки стали менее интенсивные. Их концентрация увеличивалась, когда президент взмахивал рукой. Они раздражали сетчатку глаз даже у тех, кто сидел к фоторепортерам спинами. Каково же было президенту? Так и вовсе можно зрение потерять. Хотелось выгнать фоторепортеров или попросить их остановиться и не мешать слушать. На них не косились и не шипели только потому, что внимательно слушали президента.

Зрение вернулось к Сергею не сразу. Вначале он видел все через молочную пелену, точно в зале мгновенно сгустился туман, окутав и ряды с приглашенными, и трибуну с президентом. Он протер пальцами глаза, но это не помогло. В ушах стоял гул, и слова звучали невнятно, издалека, будто у него в ушах были тампоны или его отделяло от президента не десять метров, а, как минимум, раз в пять больше, да к тому же сломались все усилительные колонки. Он испугался, что когда дело дойдет до вручения, то не услышит свое имя, останется сидеть на месте, а все подумают, что он просто сбежал с церемонии, потому что список сверен, не явившихся просто вычеркнули, чтобы президент не звал их напрасно. Его бросятся искать по коридорам дворца, вообразив, что он мог там заблудиться. Он посмотрел на Кондратьева, хотел попросить его о небольшой услуге — толкнуть в бок, когда назовут его имя. Но майор так зачарованно слушал президента, что Сергей побоялся выводить его из этого состояния. Он вспомнил, что у старичка на крайнем кресле есть список всех приглашенных — там указано в каком порядке будут вручаться награды; заполучи он этот список, то примерно смог бы определить, когда и ему придет время идти к трибуне.

Отвернувшись, он вдруг почувствовал, как защемило у него сердце. Он не смог вдохнуть полной грудью, потому что попытка эта отозвалась болью в сердце, будто в него, вместе с воздухом, попали иголки и острые осколки. Он стал сдерживать дыхание, глотая воздух через рот крохотными порциями. Кислорода стало не хватать. На лбу опять проступила испарина. Перед глазами все опять помутилось. «Ну что же со мной случилось?» Может, он стал носителем какой-то заразы. Точно его тело пропиталось радиацией, смертельно опасной не только для него, но и для всех, кто его окружает. Будто его накануне кто-то сглазил, а чтобы прогнать эту напасть, недостаточно груды лекарств. Придется идти к колдуну или знахарю, благо недостатка в таковых сейчас нет, вот только как определить, кто из них действительно может помочь, а кто обыкновенный шарлатан.

Он захотел уйти, подумав, что не выдержит всей церемонии, обязательно упадет в обморок, продлись она еще минут двадцать, и произойдет это как раз в тот момент, когда президент будет вручать ему орден. Все подумают, что он перенервничал. Он опять станет знаменит…

Награды в красных прямоугольных одинаковых на вид коробочках были разложены на небольшом журнальном столике. Здесь же ворохом лежали букеты гвоздик. Сергей не заметил, как внесли столик. Не мог же он появиться по мановению волшебной палочки. Пока коробочки были закрыты. Никто, наверное, не смог бы определить, что в какой из них лежит, так что президенту, вероятно, придется по очереди просматривать их, пока он не отыщет нужную. Когда коробочек будет оставаться все меньше, он станет находить нужную побыстрее.

К трибуне, шаркая ногами, поплелся старичок, опираясь на мощную палку с резиновым набалдашником. Вероятно, из-за того, что палка была очень тяжелой, старичок передвигался так медленно — брось он ее, то поскакал бы, как ребенок, но палка была очень красивой — жалко с ней расставаться и на несколько секунд. Президент подбадривал его взглядом, казалось, что он готов броситься к старичку, взять его под руку, довести до трибуны, а потом проводить обратно или вовсе принести ему награду — пусть остается на месте. Оркестр играл что-то торжественное.

У микрофона, объявляя имена награжденных, стоял другой старичок. Раньше он работал диктором на телевидении. У него был хорошо поставленный, очень низкий голос, как у моржа, выбравшегося на лежбище, такие сейчас оказались не в моде, поэтому в его услугах почти никто не нуждался. На эту работу его пригласили по личной просьбе президента.

Сергей стал волноваться. От мысли, что он через несколько минут пожмет руку президента, ладони его покрылись потом. Он стал рыться в карманах, искать платок, чтобы стереть пот, но вспомнил, что оставил платок в куртке. От этого он расстроился, нервно поводил ладонями по брюкам, покосился на Кондратьева, но тот был слишком спокоен, чуть вытянув шею, он следил за церемонией. К трибуне он пойдет чуть ли не самым последним, когда все вокруг уже получат причитающееся, а в душу начнут забредать мысли, что тебя забыли включить в список и ты останешься без награды.

Людей с коробочками в руках становилось все больше. Они с радостью давали соседям посмотреть на ордена и медали. Те разглядывали награды, прикидывая, как они будут выглядеть у них на пиджаках.

Когда Сергей услышал свою фамилию, впечатление было сравнимо с близким ударом грома, от которого закладывает уши и в них на несколько секунд остается только противный звон. Но странно, что гром пришел раньше вспышки молнии. Увидишь ее и, зная, что сейчас должен обрушиться гром на барабанные перепонки, зажимаешь их ладонями и так спасаешься от глухоты. Вспышка, чуть запоздав, ударила по телу, прошла слабым электрическим разрядом от кончиков пальцев на ногах до головы и обратно, попутно задевая за все органы, стараясь сдвинуть их с места, а если это не получалось, как с сердцем, то обходила их стороной.

Он поднялся, сделал первый шаг, давшийся ему с неимоверным трудом, точно к ногам привязали по гире. Он и представить себе не мог, что их так трудно сдвинуть с места. Ноги перестали повиноваться ему, вероятно они затекли, и теперь ему было легче нагнуться, ухватиться за них руками и так переставлять, но он не был уверен, что они выдержат вес его тела, который, казалось, увеличился в несколько раз, точно он перенесся на планету с более сильной гравитацией. Непривычные к такой тяжести ноги могли подогнуться. Тогда он растянется прямо в проходе, будет пытаться подняться и вновь беспомощно распластается, встанет на четвереньки и поползет к президенту. Ноги дрожали, стали слабыми и ненадежными, словно он перед этим долго приседал, мышцы ног устали и еще не успели отдохнуть.

Лунные вспышки опаляли кожу. Он старался повернуться к ним затылком или прикрыть глаза ладонью, приставив ее к правому виску, будто он так отдавал кому-то честь. Со стороны могло показаться, что у него разболелась голова, что было очень близко к истине, а он, потирая виски, хочет ее унять.

Его имя все еще оставалось на слуху, забыть его еще не успели, поэтому он привлек к себе куда большее внимание, нежели большинство его предшественников, шагавших к трибуне при полном безразличии зала.

На него смотрели почти все. Что-то шептали. Он почувствовал, что начинает краснеть. Это могло случиться от жары. Когда он сидел, то ощущал ее не так сильно, теперь же воздух показался ему слишком теплым, а под потолком он и вовсе был испепеляющим. Когда он дошел до президента, кожа на лице пылала, как при солнечном ожоге. Ему бы защитным кремом намазаться предварительно с примесью ментола, освежающей и бодрящей. Но кто же знал, что здесь окажется так жарко?

На последнем шаге он споткнулся, зацепившись за что-то, то ли о загнувшийся кончик ковра, то ли ноги заплелись. Голова его наклонилась, и он ринулся вперед, нацелившись в живот президента макушкой, как бык, решивший протаранить рогами тореадора. Естественная реакция — ведь у президента в руках была красная коробочка.

Президент увернулся, шагнув в сторону, чуть придержав свободной рукой Сергея. Тот остановился, развернулся, смущенно улыбаясь, проклиная себя за неуклюжесть и предчувствуя, что этот случай станет поводом для множества шуток, которыми его еще долго будут поминать коллеги по цеху, да и не только они.

— Извините.

— Ничего, ничего.

В глазах президента появилась настороженность, когда он посмотрел в глаза Сергея, прочитав в них что-то, и это ему совсем не понравилось. Но что? Сергей и не знал. Впору спрашивать — что же там разглядел президент.

Сергей смутился, покраснел еще больше, чуть отпрянул, а потом вернулся на прежнее место.

— Я вас поздравляю, — сказал президент, — знаю о выпавших на вас горестях в Истабане. Надеюсь, что вы уже выздоровели. Как вы себя чувствуете? — Президент говорил тихо, и, несмотря на превосходную акустику в зале, его никто, кроме Сергея, не слышал.

— Спасибо. Голова иногда немного болит.

Рука его потянулась к протянутой коробочке с орденом, но прошла мимо, как у больного, который на приеме у врача никак не может попасть пальцем в кончик носа. Тычет то в щеку, то в глаза, то в переносицу и недоумевает, почему у него нарушилась координация движений.

Рука Сергея тянулась все выше и выше. Она уже не подчинялась ему. Он не мог ее остановить. Более того, он понял, что и левая рука ему не повинуется, начинает дрожать, как в нервном припадке, и сейчас устремится следом за правой. Он хотел закричать, чтобы хоть так предупредить президента об опасности, но и этого не смог сделать.

Они смотрели не мигая друг другу в глаза, как два враждующих гипнотизера, решивших выяснить в очном поединке, кто из них сильнее. Мозг разбухал, разжижался и испарялся, а газы, в которые он превращался, давили изнутри на черепную коробку, но вырваться не могли, и лишь кровеносные сосуды в глазах стали рваться, окрашивая белки в красное. Голова стала совсем тяжелой. Странное ощущение, когда мозг уподобляется желудку, который спазматически, порциями выбрасывает полупереваренную пищу и желудочный сок, обжигая пищевод и гортань, — так и мозг сейчас выбрасывал какие-то полупереваренные мысли, которые, выплывая на его поверхность, разъедали ее, как желчь или кислота. Там роилось полчище отвратительных червяков. Сергея чуть не вырвало от этой мысли.

Кончики его вытянутых пальцев толкнули президента в шею, но за миг до этого тот немного сместился, а Сергей уже не успел скорректировать удар, поэтому он пришелся на несколько миллиметров левее цели. На губах у президента стала выступать пена. Коробочка выскользнула из его рук, еще в воздухе раскрылась, грохнулась на пол углом, он сильно смялся, деформировался, так что теперь коробочку не закроешь герметично. Орден выпал из коробочки, покатился со звоном по мраморному полу, потом уже тише по бархатной дорожке, заблестел на красном, а сам бархат стал похож на подушечку, на которой во время похорон перед гробом несут ордена умершего.

Президент захрипел, потому что проход в горле стал очень узким и воздух, скопившийся в легких, застрял там. С губ полетели ошметки пены, как мыльные пузыри, не наполнившиеся воздухом. Лоб президента побелел, его прорезали морщины. Лицо стало страшным. Оно напряглось, как у висельника, которому нечем больше дышать. Рот чуть приоткрылся, потом распахнулся пошире, но распухший язык еще не вывалился и дрожал внутри, похожий на обнаженное сердце, видное через аккуратно вскрытую грудную клетку.

Если тело Сергея вначале как-то сопротивлялось, то теперь оно стало безвольным. Президент скорее интуитивно, потому что его глаза, начинающие вылезать из орбит от удушья, вряд ли что-то могли видеть, кроме каких-то непонятных теней, отбил второй удар, отвел его легким движением, будто хотел отмахнуться от подступившей к нему смерти.

Время для них замедлилось, а для остальных в зале текло в прежнем ритме. Никто и не понял, почему президент вдруг почувствовал себя плохо. Его хрип наткнулся на микрофон, усиливший этот звук невообразимо, и только тогда стало ясно, что президент задыхается. Все опять повскакивали с мест.

Снайпер, спрятавшийся почти под потолком в небольшой нише, где раньше, много-много лет назад, отводилось место для оркестра, играющего на балах, следил за происходящим через оптический прицел. Палец его, подрагивая как от легких электрических импульсов, лежал на спусковом крючке. Снайпер так и не надавил на него посильнее. Перекрестье прицела было постоянно наведено на висок репортера, но вспышки фотоаппаратов ослепили его. Ему почудилось, что президента и человека рядом с ним поглотил серебряный туман. Рука его дрогнула. Выстрели он сейчас, и мог не просто промахнуться, это как раз было не страшно, — он мог попасть в президента. Он не хотел увеличивать панику, предвидев, что когда пуля пробьет голову человека, напавшего на президента, а та взорвется, словно газы, в которые превратился мозг, наконец-то раскололи череп, то стена, пол, президент, да и все в радиусе нескольких метров, забрызгает отвратительная жижа, чем-то похожая на еще не застывший студень, все в зале бросятся бежать прочь, толкаясь в узких проходах, опрокидывая кресла и затаптывая друг друга. Во время паники могут быть жертвы. А вдруг и у службы охраны нервы расшатаются. Что ж тогда будет? Колоссальный резонанс. Ведь все это снимается. Все материалы станут отсматривать по кадрам. Они пойдут не на вес золота, а гораздо дороже.

Когда у него потом спрашивали, почему он не стрелял, он долго подыскивал ответ, но так и не смог передать на словах те чувства, которые тогда ощущал.

К ним метнулась серая, похожая на тень, фигура. Вначале, уже находясь на грани сознания, Сергей подумал, что это демон пришел забрать его в ад, проводить его, потому что сам он в одиночку дорогу не отыщет, заблудится и, глядишь, попадет в более приятные места. Демон тоже подрабатывал в президентской охране. Но почему же он опоздал?

Сергей хотел отмахнуться от тени, прогнать, закричать: «Иди прочь», но челюсти его крепко сомкнулись, как у крокодила, ухватившего подошедшую к реке антилопу, или у бульдога, зажавшего в зубах брючину прохожего. Он не смог разомкнуть их, то ли от испуга, то ли по какой-то другой причине, и лишь вылупил глаза, точно и он, как и президент, задыхался. «Возьми лучше его», — говорили его глаза, указывая на медленно оседающего президента. Слов не было. Только хрип, слившийся с хрипом президента. Они хрипели дуэтом в унисон, будто исполняли странную задумку обезумевшего композитора.

Тень оказалась человеком. Обычным человеком. Он разглядел лицо. В нем не было ничего демонического. Сергей так обрадовался этому открытию, что чуть было не развел руки в сторону, чтобы приветливо обнять этого человека. Тот этого не понял и ударил Сергея скрюченными, как на ноге у курицы, пальцами в висок. Две такие же тени бросились к президенту. Они словно отпочковались от стены, успев подхватить президента до того, как он упал, и потащили куда-то.

Из нескольких десятков глоток вырвался один и тот же звук: «Эх», как от удара по груди, когда из легких выходит весь воздух. Он слился в гортанный гул.

Его мозг участок за участком разрушался. Но боль уходила из него, совсем как огонь — он все сжег в голове. Вот только никто его не потушил, и он переметнулся на другие участки.

Как же он отвратительно поступил. Неблагодарный! Он нарушил ход церемонии, остановил ее, и сегодня она не возобновится, а это значит, что Кондратьев не получит Звезду Героя. По крайней мере, сегодня. Не стоило Кондратьеву его спасать. Вот сколько от него неприятностей.

Он, кажется, упал. Он понял это только потому, что стены зала куда-то унеслись, точно рухнули от землетрясения, весь дворец перекосило, а прямо перед глазами он увидел ковровую дорожку, до нее было не более пяти сантиметров, а потом он уткнулся в нее носом, но запахов уже не почувствовал. Боль растекалась по телу, начиная сводить его в судороге, перекручивая, как выжатое белье. Перед глазами темнело. Беспамятство он воспринял как облегчение, потому что устал цепляться за жизнь. Темнота исчезла, появились какие-то яркие разноцветные круги. Он уже не смог испугаться — пришла ли это смерть за ним или все-таки ему удастся выкарабкаться и как-то ее обмануть…

Глава 17

Повязку с головы Алазаеву обещали снять через две недели, поэтому пока он походил на человека-невидимку, обмотанного бинтами. Вот только раствор, который он выпил, не подействовал на глаза. Они не стали прозрачными. Это избавляло его от необходимости надевать на людях очки с темными стеклами. Рот тоже не стоило замазывать. Когда он курил, то в прорезях бинтов была видна не провальная пустота, как у больного сифилисом, а зубы, язык и чуть-чуть губы.

Кожа на лице зудела, как от комариных укусов. Комары пробрались под бинты и хорошо там жили, а проголодавшись, кусались. Пришлепнуть их он не мог. Ну не колотить же себя для этого по щекам — ведь это гораздо больнее, чем комариные укусы. Он привык к этому зуду, который раздражал его не более чем слабый солнечный ожог. Боль усиливалась из-за резких движений челюстями. Он старался не артикулировать слишком эмоционально, говорил сквозь зубы, не говорил, а прямо-таки цедил из себя слова, особенно когда переходил на ломаный английский, на котором знал очень мало слов. Давалось ему это с трудом. Вообще английский язык противопоказан тем, кому сделали пластическую операцию, а всем, кто общается с такими людьми, следовало бы заранее изучить хотя бы поверхностно русский и перейти на него до тех пор, пока на лице у собеседника не заживут шрамы.

Есть тоже приходилось осторожно, рот широко не открывать, как ни вкусна была еда.

Он сидел в шезлонге рядом с неглубоким бассейном, наполненным неестественно голубой водой, цвет которой сразу наводил на мысль о том, что вода хлорирована. Стенки и дно бассейна были выложены белой плиткой, но из-за воды казалось, что на дне плитка голубая.

Скорее по привычке Алазаев подставлял лицо солнечным лучам, будто они могли пройти через бинты. Он жмурился от удовольствия, откидывался немного назад, упираясь затылком в спинку шезлонга, подносил к губам высокий бокал с каким-то некрепким коктейлем, пил его через соломинку маленькими глотками. Вкус был, как и все здесь, слишком искусственным и непривычным, как будто все окружавшее — это декорации к фильму, будь то деревья, холмы, покрытые мягкой аккуратно подстриженной травой, солнце и небо — все плоское и ненастоящее. Пойдешь вперед и вскоре уткнешься в стену, на которой все это нарисовано. А что за ней — страшно и подумать.

Он был запахнут в полосатый халат, высовывались только ноги, покрывшиеся кремовым загаром, точно в такой же цвет окрасились руки до запястий, выше они были посветлее.

Он поставил недопитый стакан на мраморный пол, поднялся, потянулся, сбросил халат, осторожно прыгнул в воду, стараясь не намочить бинты на лице, но все равно выглядело это так же, как если бы в бассейн влетел мелкокалиберный снаряд — со всплеском и брызгами.

Рамазан на солнце не выходил, расположившись на полу патио под сенью зарослей, нависавших над входом в дом, как козырек или живая веранда. Он сидел так уже, наверное, час, скрестив ноги по-турецки. Так и заболеть можно. Мрамор-то холодный. За это время тень заметно уменьшилась, солнце достигло зенита, а его лучи почти подобрались к ногам Рамазана. Если он по-прежнему хочет оставаться в тени, то самое позднее минут через пятнадцать ему придется либо искать убежища в зарослях, либо прятаться в доме. Тактика выдавливания. Очень действенно. Федеральные войска так же действовали в Истабане.

Рамазан носил все тот же старый халат, отказываясь от любых одежд, которые ему предлагали. Правда, теперь халат этот был чисто выстиран, заштопан, а от самого Рамазана уже не несло потом и долго немытым телом. Пользоваться же какими-либо благовониями он наотрез отказывался, разрешив только, чтобы его помыли жидким мылом. Не хотел он забираться и в бассейн. Ему не нравилась хлорка. Он от нее чихал. Когда же в бассейне плавал Алазаев, Рамазан лишь неодобрительно покачивал головой, не отвечая даже на провокационные вопросы.

— Ну чего ты там стонешь? — кричал ему Алазаев, — залезай в воду или я тебя силой затолкну.

Перед Рамазаном лежал огромный полиэтиленовый пакет с арахисом. Там было не меньше двух килограммов орехов. Рамазан доставал несколько штук, растирал в ладонях, отделяя от ореха шелуху, складывал ладони лодочкой, дул на них, смотрел, как летит шелуха, а потом отправлял всю горсть в рот и медленно пережевывал орехи. Они были твердые. Он боялся, что если будет жевать быстро, то сломает зубы. Иногда арахисовая шелуха показывала такие превосходные летные способности, что долетала до бассейна. Рядом с бортиком ее плавало уже довольно много.

Краешек пакета уже выбрался из тени, стал нагреваться, но орехи еще не стали теплыми. Рамазан любил орехи с базара. Все купленное в супермаркете, завернутое и запечатанное в яркую упаковку, он сразу же отодвигал в сторону и не ел до тех пор, пока Алазаев сам не разорвет упаковку, вывалит все в тарелку или пересыплет в обычный пакет.

Солнце начинало припекать. Воздух заходил ходуном. Это явный признак того, что вскоре глаза начнут видеть то, чего на самом деле нет. Вместо холмов, на которых, как грибы на сгнивших старых пнях, выросло несколько домишек, возникнут горы, по которым вьется ручьем грязная разбитая дорога, а по течению скользит БТР с разукрашенным в камуфляж десантом. Декорации начнут расплываться и рваться…

В бассейне еще как-то можно было переждать жару, периодически ныряя и промывая мысли, но радости такое времяпровождение не доставит ни капли, да и нельзя Алазаеву нырять — хлорная вода разъест заживающие раны, и тогда лицо его покроется отвратительными язвами.

Сделав несколько гребков и вяло перебирая ногами, Алазаев доплыл до бортика, ухватился за него ладонями, вытолкнул из воды тело. Бортик был скользким. Алазаев чуть не соскочил с него. Тогда он обязательно ударился бы о кафель подбородком, прикусил до крови язык и выбил бы зубы. Обошлось. Он не ушиб даже коленку. Вытираться не стал, накинув халат на мокрое тело. Пористая махровая ткань быстро впитала влагу.

— Насорил-то, — сказал Алазаев, показывая на шелуху. Она прилипла к его руке. Он отлепил шелуху, бросил на пол, — убирать ведь не будешь? — и, не дождавшись ответа, произнес: — Пошли в дом. Голову напечет. Болеть будет.

Он выяснил, что из безразличного состояния Рамазана можно вывести, предложив ему тоже сделать пластическую операцию. На такое предложение Рамазан реагировал бурно, глаза у него становились обиженными, раздраженными. Он начинал махать руками, точно отбивался от полчища мух или комаров, что-то мычал сперва, не находя нужных слов, а потом говорил: «Отстань от меня», добавляя что-то непонятное, вероятно ругательство на одном из мертвых языков.

На этот раз Алазаев не стал прибегать к такой тактике.

Рамазан собрал в пакет недоеденные орехи, взвесил его в руке, оценивающе посмотрел, встряхнул, проворчал что-то себе под нос, а потом нагнулся и стал ладонями сметать шелуху с мрамора в кусты. Шелуха застревала между плитами. Рамазан выковыривал ее или, наоборот, старался протолкнуть ее поглубже, чтобы она совсем стала невидна.

Воспользоваться небольшим пылесосом он не решался. То ли из-за того, что ему лень было идти за ним, то ли боялся прикоснуться к бытовой технике, считая ее порождением шайтана. Но телевизор-то он смотрел. А его состояние и вовсе было великолепным.

Остатки шелухи он просто сдул, усевшись на коленки и низко наклонив голову, будто пускал кораблики и старался наполнить ветром их паруса.

Довольный Рамазан отправился в дом, запихивая по дороге пакет с орехами в карман.

Дом был двухэтажный, то ли кирпичный, то ли железобетонный. Алазаев так этого и не понял, потому что стены дома старательно покрыли белой штукатуркой, а отколупывать ее, чтобы выяснить, что же под ней, Алазаеву хоть и приходило в голову, но реализовать эту идею он так и не собрался.

Сотрудничество с Кемалем приносило свои плоды. Он помогал освоиться в этой стране, за это почти не просил денег. Но его затея была ясна завербовать Алазаева. Когда же он придет предъявлять свои права? В любом случае это пристанище — временное. Из него можно угодить в тюрьму, а можно и избежать этой участи. Многое — не предсказуемо, но… Алазаев верил в способности Рамазана…

В комнатах можно было заблудиться, если ходить по ним без проводника или путеводителя. Алазаев смог исследовать лишь две трети дома.

Второй этаж чуть выдавался вперед, нависая над открытой площадкой, устланной мраморными плитами, как козырек, поддерживаемый четырьмя колоннами. Расстояние от края козырька до бассейна было метра два. С него можно прыгать в воду, как с вышки, при этом не опасаясь, что стукнешься о дно бассейна.

Алазаев развалился в мягком кресле, вытянув ноги и откинув голову на спинку, при этом лицо его задралось вверх, как будто он хотел рассмотреть что-то на потолке. Но глаза он закрыл. Это теперь была его любимая поза. На шее рельефно выделялся вздрагивающий кадык, руки раскинуты в стороны, кажется, что он прикован к креслу, а в кисти вбиты гвозди.

На невысоком прозрачном столике со сглаженными краями, чтобы не пораниться о них, если заденешь, стоял стакан со светло-коричневой жидкостью. Рамазан, увидев его, покривился, скорчил гримасу, точно хлебнул чего-то отвратительного или наконец-то понял, как плохо может пахнуть немытое тело. Лицо его покраснело, но в комнате была полумгла, и когда Алазаев, услышав шаги, открыл глаза, оторвал затылок от спинки кресла и посмотрел на Рамазана, то почти не разглядел его лица — вместо него было какое-то темное пятно, как будто Рамазан надел маску или тоже, по примеру своего командира, намотал на голову повязку, только не белую, а серую.

— Заходи быстрее и дверь закрой.

Кондиционеры поддерживали в комнате постоянную температуру. Здесь пока было немногим прохладнее, чем за пределами дома, но солнце постепенно нагревало воздух за окнами. Причем это происходило буквально на глазах. Свет заливал пространство, как расплавленная лава. Вскоре на улице можно будет сгореть, а в комнате температура останется такой же прохладной.

Алазаев потянулся за стаканом, обхватил его двумя пальцами, взболтнул один раз, а потом выпил залпом, подождал, пока напиток провалится в желудок, и только затем выдохнул в ладонь.

Второй коктейль за утро. Так и спиться недолго. А что тут еще делать, кроме как пить да загорать.

— Я, пожалуй, последую твоим советам, — сказал он, обращаясь к Рамазану, — не буду больше пить эту гадость. Забыл, как она называется.

— Гадостью и называется. Тебе напомнить другое название?

— Не. Не надо.

— Орехов хочешь?

Алазаев на секунду задумался, к удивлению своему понял, что хочет, кивнул, но Рамазан мог и не увидеть этого жеста, и тогда Алазаев подтвердил свое согласие словами:

— Давай. Ты-то мне компанию составишь? В смысле — орехи есть тоже будешь?

— Угу.

Рамазан полез в карман халата. Зашуршал полиэтилен.

— Шелуху стряхивай в пепельницу, а не на ковер. Понял?

— Угу, — Рамазан высыпал в ладонь Алазаева горсть орехов. — Ты опять целый день проваляешься на диване, а потом, когда станет прохладнее, пойдешь купаться?

— У тебя есть другие предложения?

— Алазаев, поверь мне, старость приходит очень быстро. Ты не заметишь этого.

— К кому это ты обращаешься? — Алазаев демонстративно обвел взглядом комнату, обернулся, забрался в кресло с ногами и заглянул за его спинку, чтобы проверить, не спрятался ли там кто-нибудь, потом посмотрел на Рамазана. — Здесь только я да ты. С кем ты разговариваешь? Здесь нет никакого Алазаева.

— Прости, я отвлекся. Так вот… э-э-э… Мухамад Али, ты не заметишь, как придет старость, — его голос перестал быть монотонным, в нем появилось что-то, напоминающее раздражение, легкое или умело скрытое. — Ни за какие деньги ты не вернешь годы.

— Тебе давно пора засесть за книгу. Я ее тоже прочитаю, но не трать только на меня одного свою мудрость. Ее слишком много. Я не смогу все понять, а мои скромные способности мешают мне стать твоим учеником. Ты зря теряешь время, пробуя меня чему-то научить… Как ты думаешь, как будет воспринято появление на улицах Метхака или в его окрестностях человека с замотанной головой, спутником которого будет такая уродина, как ты, потому что без тебя, извини, я никуда не пойду.

— С пониманием. Если одеться поплоше, можно милостыню просить. Думаю, дадут.

— Они подумают, что я твой близнец, который наконец-то накопил денег, чтобы сделать себе пластическую операцию и стать похожим на человека, а не на жабу. Может, ты все же решишься сделать себе такое же лицо, как у меня. Денег хватит. На паперти просить не придется.

— Я еще не видел твоего лица.

— Посмотри мой паспорт.

— Ты сам его поизучай, а то будешь спрашивать: «Кто это?», когда пойдешь бриться и увидишь свое новое лицо.

— Успею еще.

Рамазан разговорился. Прежде он не был таким словоохотливым, вероятно это был тот момент, когда он изливал из себя слова, предназначенные для целой недели или месяца, а после он вновь замкнется, будет молчаливо сидеть возле бассейна, поглядывать на барахтающегося в воде Алазаева (он же Мухамад Али) и жмуриться от солнечных лучей.

Прозрачные шторы, сделанные, казалось, из паутины, прикрывали окна. Напиток разливался по телу, разогревая кровь. Алазаев чувствовал, как она пульсирует по венам, проталкивается сквозь тромбы, как крот, роющий нору, или шахтер, вгрызающийся в породу. Тромбы рассасывались.

Он вновь откинулся на спинку кресла, взгляд уткнулся в потолок, но он был не в сравнении менее интересен, чем ночное небо, которое Алазаев видел, когда выходил из пещеры — там, в Истабане. Тратить время на созерцание потолка просто жалко. Алазаев закрыл глаза, прислушиваясь к той музыке, которую выводила кровь в барабанных перепонках.

До недавнего времени деньги, которые у него были, казались чем-то нереальным, непонятным, а теперь, когда он наконец-то осознал, что богат, что сумел скопить состояние, позволяющее ему хорошо жить даже здесь, где понятие «богат» несколько отличается от того значения, которое придают этому слову в тех местах, где родился Алазаев и провел почти все свои годы, за исключением студенческой молодости в Москве, куда попал по разнарядке, причитающейся на его республику, так вот перед ним встала непосильная задача, как эти деньги потратить.

В доме стояла спутниковая антенна. Телевизор показывал несколько десятков каналов. Изредка Алазаев смотрел российские. Он видел разрушенную базу и своих людей.

Эта картина не вызвала у него почти никаких чувств. Он мог помочь опознать трупы, позвонить, написать, сказать, кем они были и как их звали, через интернет. Что-то шевельнулось в его душе, когда из пещеры выносили тело Малика, защемило сердце, но тут же отпустило, так быстро, что он и понять-то не успел, что же это было. Он смотрел на экран отрешенно, будто все происходящее там его не касалось. Он выбросил из своей памяти этих людей, как выбрасывают просеянный песок, из которого уже извлекли песчинки золота или никому не нужный шлак, где уже нет ни грамма металла. Впрочем, эти люди, вернее — то, из чего они состояли, были нужны земле. В качестве удобрений. Не более того.

Чуть позже он понял, почему у него защемило сердце. Задержись он всего на один день — и его обезображенное тело так же извлекли бы из-под камней, а за всем происходящим в лучшем случае наблюдала бы его душа, еще не успевшая попасть в ад. Ему повезло.

Та война, что утихала в Истабане, но никак не могла погаснуть, как огонь, который горит в торфе и, сколько ни поливай его водой, все равно он вырвется где-то наружу опять, пока не перегорит весь торф, была где-то очень далеко. Он не испытывал желания ни участвовать в ней, ни финансировать тех, кто еще пытался что-то изменить. А огонь сам погаснет. Надо подождать немного. Год, два или десять лет, выгорит все, что горит, и тогда война затихнет.

Он понял это только здесь, когда смыл с себя усталость, а вместе с въевшейся в кожу, забившейся в поры грязью стер и мысли о войне. Он не хотел мстить за смерть своих людей. Напротив, он был благодарен за то, что их убили быстро, и подумывал отправить командиру спецотряда, который провел эту операцию, небольшой подарок — стекляшку с глазами оператора, плавающими в прозрачном питательном растворе. Но Кемаль наотрез отказался отдавать их, заявив, что получит за них приличные деньги, а кроме того, на кон поставлена его репутация. Алазаев спорить с ним не стал. Он с облегчением воспринял известие о том, что покушение на президента провалилось. С этой минуты он стал спать спокойнее, а раньше, время от времени, к нему по ночам приходили кошмары, но, возможно, причиной тому была боль под бинтами, а потом она успокоилась, и лишь кожа на лице зудела, так нестерпимо, что хотелось сорвать повязки и расчесать ее до крови, как после комариных укусов. Но если кожа чешется — это хорошо, раны, значит, заживают.

Он попробовал вставить палку в механизм, отсчитывающий время, но она оказалась недостаточно крепкой и сломалась. Он был рад этому. Тогда, оторвавшись от экрана телевизора, он посмотрел на скульптуру Рамазана, казалось сделанную из воска, и сказал.

— Уже второй раз этот репортер благодаря мне становится знаменит. Может, мне рекламой заняться? Пиаром?

Вероятно, он, сам этого не подозревая, произнес заклинание, которое оживило Рамазана.

— Из-за него тебя тоже поминали.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мы с ним квиты.

— Хочу.

— А тебе он кое-что задолжал.

— Я прощу ему этот долг.

— Ты великодушен.

Рамазан не ответил. Действие заклинания истекло, а Алазаев забыл его и теперь не мог вновь оживить Рамазана. Каждый раз ему приходилось придумывать все новые заклинания, потому что они могли применяться только один раз, а потом становились бесполезными. Но фраза о пластической операции оставалась универсальной.

— Офицер был в зале. Ну тот, что разрушил базу. У меня хорошая память на лица. Он сидел в зале. Но награды ему дать не успели, — сказал Рамазан.

— Неужели все это, вся эта сложная комбинация привела только к тому, что офицеру не дали награду?

— Ты ему все же отомстил.

— Я не хотел. У меня и в мыслях не было.

— Мы действовали подсознательно. Подсознательно. Да, да. И именно на это нацеливались. Только на это. Подсознательно. Теперь все ясно. Можно успокоиться. Все оказалось проще и вместе с этим сложнее. Теперь можно заняться… как это… спекуляцией на рынке ценных бумаг. Если хочешь, твои капиталы можно быстро увеличить.

Рамазан повеселел, потом задумался на миг, потому что в голову ему неожиданно пришла еще одна мысль.

— Понимаешь, я только сейчас это понял, мир находится в равновесии, и силы, которые не подвластны нам, всегда делают так, чтобы это равновесие не нарушалось.

Голос Рамазана задрожал, завибрировал, как вибрирует вагон поезда, перепрыгивая колесами через стыки рельс, и качается из стороны в сторону. Глаза его разгорелись, начинали сверкать, тело напряглось, он пришел в возбужденное состояние.

Он чувствовал, что его действиями кто-то руководит, какие-то высшие силы, но не знал, чего они хотели, не знал, на какой стороне он выступает.

— Мне страшно, — сказал он.

Что-то было в его голосе, будто он увидел что-то действительно страшное, отчего испугался даже Алазаев. Рамазана поразила еще одна догадка, он испуганно огляделся по сторонам, словно неведомые игроки могли прятаться в углах комнаты, в тенях, которые отбрасывали большие вазы, кресла или столик. Ему показалось, что воздух в комнате стал слишком холодным, будто кондиционеры испортились или кто-то незаметно поменял режим их работы. По его телу прошла дрожь. Он поежился, захотел выйти из дома, погреться на солнце. Он не понимал, зачем ему дано это прозрение.

— Слушай меня, пока я не забыл. Система однополярного мира, к которой сейчас пришла цивилизация, — опасна и неустойчива. Всегда должен быть противовес, а лучше несколько. В критические моменты истории появляются какие-то дополнительные правила в игре, которые должны возвращать систему в равновесие.

— Э-э-э?

— Войны, революции, когда иными способами систему невозможно вернуть в состояние устойчивости, но не всегда. Не перебивай меня. Заткнись. Я подумал сейчас, что война в Истабане была задумана как раз для укрепления России. Неважно, как она проходила. Это был раздражитель. А отсюда следует, что… не смотри на меня так, — неожиданно раздраженно сказал Рамазан, — ну разве ты не понял, что те, кто хотел ее развала, невольно в конце концов запустили процессы, которые… которые… должны ее усилить.

Рамазан засмеялся истерически, будто мозг его не сумел справиться с этим потоком информации, перегорел, как лампочка от слишком сильного напряжения, а Рамазан сошел с ума и теперь от него в ответ на любой вопрос получишь лишь этот безумный смех.

— У России — такая карма, тьфу, прости, Аллах, это слово. России всегда суждено быть противовесом всему остальному миру. Только она вот уже тысячу лет из столетия в столетие справляется с этой задачей, а мы… опять этот смех. — Когда она ослабела, нужен был раздражитель, еще один фактор в игре. Этим раздражителем стал Истабан. А мы-то думали, что сумеем справиться с ней.

— У меня не было в мыслях бороться с Россией, — заметил Алазаев, но Рамазан его не услышал.

Он точно прозрел. Мысли его стали легкими, спокойными, такими, каким бывает хрустально-чистый ручей, бьющий из-под земли, в которой на километры в округе нет ничего, оставленного человеком, что может ее отравить.

— И могущество ее зависит от того, какая сила лежит на другой чаше весов, а это значит… Ты же знаешь, что Россию часто сравнивают со спящим медведем. Он до поры до времени лежит в берлоге и ничего не замечает, комариных укусов и прочего, но плохо будет тому, кто разбудит его, потому что проснувшийся медведь все сметет на своем пути. В последний раз он подмял под себя пол-Европы и кусок Азии и… Похоже, нам было предназначено судьбой разбудить его…

В это мгновение за окнами потемнело, словно на дом набросили серое покрывало или туча, сбившись с пути, подлетела слишком близко к земле, проползла по ней брюхом, натолкнулась на дом, а следом за ней в окна ударился ветер, застонал от боли, но разбить стекла не сумел и, завывая, отступил, умчался куда-то прочь, вероятно, погнав тучи пастись обратно на небеса.

Рамазан задрожал мелкой дрожью, с такой частотой, что глаз едва успевал ловить ее. Лицо его стало размытым, потому что почти в одно и то же время голова оказывалась в нескольких точках, отделенных друг от друга считанными миллиметрами. Из-за этого она и казалась размытой, как в фильме, когда друг на друга накладывается несколько изображений.

Он выронил из рук пакет с арахисом. Орехи, упав на пол, выкатились из пакета, раскатились по ковру, застряли в высоком ворсе, как будто среди цветов, вытканных там, наконец-то проросли плоды и пришло время их собирать.

Алазаев тоже испугался. Сам не знал, чего больше. То ли потемневшего за окном мира, впрочем не успев подумать, что пришел конец света и, прежде чем все провалится в тартарары, надо успеть прочитать какую-то молитву, то ли бьющегося в припадке Рамазана, который мог с минуты на минуту превратиться в страшное чудовище, как это бывает в ужастиках. От него не убежишь тогда. Уши заложило, а тело вдавило в кресло, как при перегрузке, когда сидишь в салоне взлетающего самолета, только что оторвавшегося от взлетной полосы.

Секунда, другая — и все успокоилось. Рамазан затих, припадок прошел, но Алазаев боялся вымолвить хоть слово. Он опасался, что стоит ему лишь пошевелить губами, как припадок возобновится, но будет сильнее.

Небо посветлело. На стеклах остались следы влаги. Она стекала тонкими струйками, в которые собирались скатившиеся с самого верха окна капли. Видимо, совсем недавно прошел дождь и тут же закончился, но они этого не заметили.

Старое время отслоилось, как шелуха с орехов, обнажая что-то новое.

Глава 18

Сергей открыл глаза резким движением. Он не помнил, чтобы прежде просыпался вот так, почти без приятного перехода, когда сознание уже пробудилось, а окружающее воспринимает через уши, потом, когда мысли уже готовы погрузиться в сладкую дрему, медленно приподнимаются веки, впуская мягкий свет.

Ушло несколько секунд, прежде чем его сознание стало собирать и склеивать между собой разбитые частички этого мира. Трудное это занятие.

Он смотрел вверх. Между потолочными плитами образовался ржавый подтек. Соседи сверху затопили его ночью, а он этого даже не почувствовал. Подтек находился прямо над его головой, и упади с него хоть одна капля, он обязательно проснулся бы. Сергей попробовал приподняться, поискать ржавые следы капель на подушке, но, двинув руками, вдруг понял, что он к чему-то привязан. Нет. Он не был связан. Приподняв-таки голову, он, к удивлению своему, увидел, что в вену на правой руке воткнута толстая игла. Ее кончик обрывается в трубке, изначально, наверное, прозрачной, а сейчас заполненной неестественно голубой жидкостью, похожей на густой ликер, один цвет которого говорит, что в нем, несмотря на все надписи на этикетке, слишком много химии и слишком мало натуральных веществ.

«О, — он смог усмехнуться, но внешне это никак не проявилось, — мне вливают голубую кровь. Для чего это?»

Лучший способ узнать, спишь ты или нет, — это кольнуть себя иголкой. Кто-то, кто находился рядом с ним и спал на соседней койке, так и поступил, но, чтобы проснуться, стал колоть не себя, а всех, кто попадался под руку. Он так и не проснулся, не догадавшись вонзить иголку себе. Зато распугал всех остальных.

Одуряющая пустота была в голове, словно кто-то забрался Сергею под черепную коробку, все протер там влажной тряпкой с шампунем и вместе с пылью вымел все воспоминания. Они плавали на поверхности мозга, еще не успели затонуть. От них остались лишь обрывки, обломки, схожие с теми, что попадают в руки археологов, которые днями, неделями, месяцами, даже годами, а если бы это было в их власти, то и столетиями, роются в старых отбросах.

— Есть здесь кто?

Звук его голоса разбился о стены и потолок, отскочил от них, как мячик, вернулся обратно и затих. Никто не откликнулся. Как саваном его укрывала белая простыня с чернильным больничным штампом. Все еще был шанс, что он выкарабкается. Это не морг. Трупу не станут втыкать в вену иголку с голубой кровью. Он забарахтал ногами, сбросил простыню. Она упала на пол.

Он сел. У него немного закружилась голова, перед глазами все засверкало. Его замутило. Он потянулся к иголке, торчащей из вены, хотел ее выдернуть и кольнуть себя в ногу, чтобы оказаться в следующей реальности, потому что эта не нравилась ему все больше и больше.

Он не успел зажать иголку пальцами. Дверь со скрипом отворилась. В комнату вошли два человека, облаченных в белые халаты и белые шапочки. Фигура одного — щуплая, почти детская. У другого более массивная, выпиравший небольшой живот натягивал ткань халата, глаза скрывали толстые стекла очков, заключенные в роговую коричневую оправу. Нет, нет. Они оба никак не походили на роли героев комиксов, решивших вызволить Сергея из заточения.

У него оставались уже не секунды, а доли секунд, чтобы покинуть эту реальность. Этой возможностью он не воспользовался. Свободная рука не дошла до иглы несколько сантиметров, остановилась, точно застряла в ставшем слишком вязком воздухе, потому что… всплывшие остатки воспоминаний, принесли с собой имя. Первый его слог раздвинул сомкнутые челюсти и разорвал склеившиеся губы, а второй почти вытолкнул наружу язык, но он натолкнулся на верхние зубы и не смог их разбить.

— Ми-ла.

— Очень хорошо, — сказал врач.

Он чуть было не забыл о правилах вежливого тона и хотел подойти к кровати Сергея первым, но потом все же пропустил вперед девушку.

— Простите, оставить вас наедине не могу.

Он посмотрел на часы, как арбитр футбольного матча, который хочет узнать, сколько еще предстоит игрокам гонять по полю мяч. Время матча еще не закончилось, а кроме того, только во власти арбитра — сколько этот матч будет длиться. Он вполне спокойно, ничего не боясь, может накинуть одну, две или даже три минуты, в зависимости от того, сколько те или иные игроки провалялись на газоне, симулируя травмы. Его же подопечный, судя по щетине, провалялся на кровати не один день.

Стул в комнате был один — в очень плохом состоянии: обшарпанный, вытертый, неоднократно чиненный местным столяром. Стул мог развалиться. Врач, который был раза в полтора тяжелее Милы, уступил ей место. Просто он знал, что под ним стул точно расстанется с жизнью, треснет.

Простыню Сергей сбросил опрометчиво, потому что предстать перед девушкой, очень симпатичной девушкой, в трусах и майке без рукавов было неприлично. Да еще эта щетина. Он почувствовал, что покрывается от смущения слабым румянцем. Тело его перекосилось на бок. Он поводил руками по полу, нащупывая простыню. Но она все ускользала, а вниз он не смотрел, потому что в эти секунды глаза его были устремлены на Милу. Он ее гипнотизировал. Старался гипнотизировать. Пусть уж лучше смотрит ему в глаза, тогда она не увидит его неприкрытые ничем, кроме волос, бледные похудевшие ноги, не превратившиеся в спички, но уже потерявшие довольно много мышечной массы. Он сам их не узнавал. Сколько же ему предстоит провести времени в тренажерном зале, чтобы уничтожить следы недомогания. Да еще эти трусы, эта майка.

На помощь пришел врач. Он нагнулся, поднял простыню, расправил ее, встряхнув одним движением, как делают это прачки, прежде чем повесить мокрое белье на веревку, и накинул простыню на Сергея. Его обдало ветром, простыня накрыла его всего, кроме головы. Чувствовалась опытная рука.

Врач отсоединил иглу, откатил установку, пробурчав что-то похожее на «теперь в этом нет необходимости».

Она не поцеловала его, наверное, из-за того, что он слишком плохо выглядел, или стеснялась сделать это в присутствии врача, но, возможно, как только он отвернется или даже выйдет из комнаты хоть на несколько секунд, она все наверстает. От этой мысли Сергей улыбнулся.

Врач и Мила появились слишком быстро. Сергей еще не успел понять, что из его воспоминаний происходило на самом деле, а что было лишь сном. Он все никак не мог определить, когда одно перетекло в другое — так плавно и незаметно это произошло. И надо еще выяснить, почему он оказался в больнице. Что такое с ним стряслось?

Пауза затягивалась, но так сложно было произнести первые слова, потому что еще несколько минут назад, когда Сергей только проснулся, Мила была лишь сном. Теперь она стала реальностью. Граница сна сместилась и начиналась там, где Сергей отправился домой, а все остальное — звонок главного редактора, награждение и…

— Знали бы вы, какая дрянь мне снилась, — он улыбнулся, — раньше за такие сны, у-у… и не знаю, что бы мне сделали. Мне снилось, будто я хотел убить президента. Что меня наградили орденом, пригласили для вручения в Кремль и вот во время награждения… бр-р-р — приснится же такое. — Он замотал головой. — Это похоже на бред. Но расскажите, что же со мной случилось. Я ничего не помню. Видать, болезнь была неприятная, если мне все это снилось.

К концу фразы, по тому, как менялись выражения на лицах врача и Милы, Сергей понял, что определил границу сна и яви не верно. Ее надо было сместить еще немного.

— Как? Не может быть? Неужели все это было?

— Да, — кивнула Мила.

— В это трудно поверить… Ты не могла бы рассказать мне все поподробнее.

— Что именно?

— Что произошло в Кремле.

— Что ты помнишь?

— Почти все, — удивился Сергей, после секундного раздумья. Наверное, почти все.

Он стал описывать события во дворце в общих чертах, опуская подробности, иначе рассказ получился бы слишком длинным и время, отпущенное им для разговора, могло истечь до того, как он доберется до конца рассказа. Ему очень хотелось услышать ответ.

— Да. Все так и было. Церемонию впрямую транслировал канал новостей. Ну, а потом, это показали абсолютно все, об этом написали абсолютно все, на первых страницах — твоя фотография, вместе с президентом. Ты опять стал причиной сенсации.

«Не надо ворошить прошлое, пока пациент не выздоровел окончательно. Может случиться осложнение», — говорили глаза врача, когда он неодобрительно смотрел на Милу, но не перебивал ее.

— Сомнительная слава, — протянул Сергей. — Я теперь что же государственный преступник? За порогом палаты стоит охранник, который не позволит мне сбежать? Или палата эта находится в тюрьме? — он говорил слишком быстро, никто и слова вставить не успевал. — Хотя, нет, — тут же он ответил почти на все свои вопросы, так молниеносно скользила его мысль, это слишком хорошая палата для тюрьмы. И на окнах решеток нет или они все же есть, а не вижу их, потому что окна зашторены? Мила, пожалуйста, убери шторы.

Яркий свет, как будто рядом с окном зажгли прожектор и направили его луч прямо в окно палаты, ворвался внутрь, почти не утратив свою силу, пройдя сквозь чуть-чуть припудренное пылью стекло. Сергей зажмурился. За то мгновение, когда глаза его были закрыты и видели лишь темноту, постепенно приобретавшую цвет крови с зелеными вкраплениями, он понял, что все опять позади. Эти новые испытания тоже остались в прошлом, так и не затронув его душу, а тело… годы портят его куда сильнее и жалеть о появлении каждого нового шрама и новых морщин не стоит, но внушить себе это так трудно. Почти невозможно.

— Сколько я уже здесь?

— Неделю, — сказала Мила.

— Неделю? Это немного. Когда меня выпишут? Я ведь здоров?

— Да, — сказал врач, — вы подверглись сильному, очень сильному гипнотическому воздействию. В вас заложили программу, запускавшуюся при определенных условиях, но для того, чтобы смоделировать эту ситуацию, просчитать, что она возможна, прямо сказать, надо обладать поразительными способностями. Выдающимися. Я многое бы отдал, чтобы встретиться с этим человеком и поговорить с ним.

— А-а-а, — протянул Сергей, что-то вспоминая.

— Вы ведь помните его?

— Помню, но мне говорили, что отряд, в котором я был, полностью уничтожен.

— Да, я наводил справки. Уничтожен, но не полностью. Пленный рассказывал, что их командир улетел, вместе с ним улетел еще один человек. Может, это и был наш таинственный гипнотизер.

— Вам надо спросить, был ли среди боевиков такой небольшого росточка человек с отталкивающим лицом. Оно у него было все в бородавках. Они росли на нем, как грибы на старом пне. Лицо его тоже было трухлявым.

— Я узнаю. Жаль, если этот человек погиб, — врач вздохнул. — Теперь и эксгумацию нет смысла делать. Клетки мозга разрушились, — эти фразы он сказал тихо, себе под нос, раздумывая, потом встрепенулся, — простите, я тут все о своем. Боюсь, что не смогу гарантировать вам в ближайшее время спокойную жизнь. Во-первых, будет нужно составить фоторобот этого гипнотизера, фотография Алазаева — есть. Фоторобот и фотографию — пошлют в Интерпол. Не все, конечно, хотят с нами сотрудничать, но найти их, вероятно, будет не трудно, коль они живы. Особенно если у гипнотизера такая выдающаяся внешность. Поймать их будет легко, если они не станут вести оседлый образ жизни в какой-нибудь глуши или… — врач замолчал.

— Или не сделают пластическую операцию, — подхватил Сергей.

— Да, — сказал врач.

— А во-вторых?

— Что во-вторых?

— Почему во-вторых у меня не будет спокойной жизни? Остался побочный эффект от гипнотического воздействия? Я стал социально опасен? Меня постоянно будут держать взаперти под присмотром или ликвидируют?

— Ну что вы, что вы, — замахал руками врач, — на все вопросы один ответ: нет. Тот человек заложил в вас программу очень аккуратно. Ювелирно. Отработав, она не оставила следов и на общее психическое состояние почти не повлияла. Никакой подпрограммы в ней не было. Остатки гипнотического воздействия мы сняли. После небольшой психологической реабилитации вы будете свободны. Вы и сейчас почти свободны. Но все же я посоветовал бы вам еще немного побыть в больнице. Для меня. Я хочу понаблюдать за вами, а потом, когда мы вас окончательно вылечим, я хотел бы, чтобы вы раз в квартал приходили ко мне на осмотр. Я о вас непременно напишу, если позволите конечно.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Что-то обо мне много пишут по самым разным поводам.

Мила тихонечко прикоснулась рукой к халату врача, ухватилась за него, подергала, увидев, что он не обращает на нее никакого внимания. Врач задумался, теребил пальцами дужку оправы.

— Ну и спецслужбы наверняка захотят пообщаться с вами, — сказал врач. — Готовьтесь к этому разговору.

— Это уже пройденный этап. Ничего страшного в нем нет.

Мила фыркнула, опять подергала врача за халат.

— Телевизор, — сказала она. — Вы забыли. Уже пора.

Мила медленно выговаривала каждую букву, как учитель иностранного языка, который хочет научить своих подопечных правильному произношению и из-за усердия немного переигрывает, поэтому слова его звучат неестественно.

— Ах, да, простите.

Столик, который вкатили в палату, был легким, усилий это требовало столько же, сколько уходит на то, чтобы в магазине толкать перед собой тележку с продуктами. На столике был телевизор.

Мила развернула экран к Сергею, распутала шнур, воткнула вилку в розетку, включила. Экран ожил.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я не могу жить без новостей, сказал Сергей, когда понял, что телевизор настроен на круглосуточный информационный канал, — признаться, я не прочь отдохнуть от них.

— Подожди, пожалуйста, немного. Ты все поймешь.

— «Ты все увидишь сам», — процитировал Сергей старый шлягер.

— Именно.

…На Ближнем Востоке открылась старая язва, на тихоокеанское побережье Юго-Восточной Азии надвигался очередной ураган, который уже изрядно досадил Японии, а возле берегов Греции терпел крушение транспортный паром. Сергей был в этих местах, узнавал их. Они не сильно изменились. Не сильно… Совсем недавно он был среди приглашенных в этот зал, а теперь был вынужден смотреть на происходящее со стороны. Недостающее, то, что не помещалось в объективы камер, он легко мог дорисовать и поэтому находился в несколько лучшем положении, чем Алазаев и Рамазан, которые в эти минуты тоже наблюдали за очередной церемонией награждения, натолкнувшись на нее совсем случайно. Пятнадцатью минутами ранее Рамазан неожиданно захотел сделать и себе пластическую операцию, хотя повязку с головы Алазаева еще не сняли и было неясно, к каким результатам привела корректировка хирургом его внешности. Причин он не мог объяснить. Говорил, что вот захотелось, и все.

И Рамазан и Алазаев сопровождали появление картинок возгласами, как опытные болельщики, наблюдавшие за спортивным состязанием. Сергей же смотрел трансляцию молча.

В нижнем левом углу экрана периодически появлялась надпись «прямое включение», держалась там секунд тридцать, потом плавно тонула, чтобы еще через тридцать секунд вновь всплыть.

Когда к трибуне подошел Кондратьев и получил из рук президента коробочку со Звездой Героя России, сердце Сергея учащенно забилось, а потом… экран погас, но за миг до этого изображение переместилось в зал, когда же оно вновь вернулось к трибуне, к ней подходил уже другой человек.

— Это все?

— Все. Вам надо отдохнуть.

— Я и так долго отдыхал.

— У вас был комплекс вины перед этим человеком. По крайней мере, я смог сделать именно такой вывод, наблюдая за вашим состоянием. Теперь этого комплекса нет. Вы ни в чем не виноваты.

— Я не спросил вас, где нахожусь.

— Это ведомственная закрытая больница.

— Я пленник?

— Конечно нет.

Врач чуть не засмеялся, подошел к окну, заглянул в него, почти прислонившись к стеклу, видимо хотел рассмотреть что-то, что происходило у самых стен больницы. Обернувшись, он поманил Сергея пальцем.

— Подойдите сюда, пожалуйста.

— Э-э.

Сергей наконец нашел способ, как ему обойтись без одежды. Халата-то ему не предложили. Он набросил на себя простыню, став похожим то ли на римского патриция, то ли на последователя какого-то новомодного, недолговечного и запрещенного религиозного течения, вдел ступни в тапки, валявшиеся на коврике рядом с кроватью. Они оказались на несколько размеров больше необходимого, для того, наверное, чтобы никому не были малы. В них влезли бы и ботинки, а идти в них было так же неудобно, как на лыжах, даже еще неудобнее, потому что приходилось волочить подошвы тапок по полу, чтобы они не слетели.

В большое окно одновременно могли смотреть не то что два человека, а гораздо больше. Мир же за ним и вовсе был безграничен. Врач отстранился, отошел на шаг, встал за спиной Сергея.

— Посмотрите вниз.

— Неужели они пришли по мою душу.

Сергей увидел невысокий заборчик, опоясывающий больничный комплекс, домик проходной, а рядом с ним толпу человек в двадцать, вооруженную электронной аппаратурой. Ждали они здесь уже долго, успели обжиться, кто-то сидел на корточках, но более предусмотрительные захватили раскладные стульчики, удобно на них расположившись, читали газеты, журналы или книжки в пестрых и мягких обложках, другие курили, пережевывали пирожки или куски пиццы, запивая их газированной водой или кофе. Скоро они опять начнут отправлять гонцов в ближайшее кафе быстрого обслуживания за пакетами с продуктами. Похоже, они уже начали собирать на это деньги. Гонца тоже выбрали. Он выслушивал пожелания, забирал деньги и переходил к следующим заказчикам. Бак для мусора был заполнен обертками.

— Отчасти и по мою, но вы для них гораздо интереснее. Первый удар я принял на себя, — улыбнулся врач.

— Избавьте меня от второго.

— Постараюсь. Я же не выгоню вас прямо сейчас. Еще отдохнете немного.

— Но они не уйдут.

— Я знаю.

Одна из камер нацелилась на Сергея. Он отшатнулся, отошел от окна, чтобы его не было видно снаружи.

— Давно они здесь?

— С самого начала. Они сменяются. Заступают к проходной, как на пост. Внутрь я их не пускаю — все-таки режимное предприятие. Зачем нервировать пациентов. А мне прохода тоже не дают. Приходится скрываться. Но в больнице есть запасной выход. О нем, к счастью, мало кто знает. Играю с ними в кошки-мышки.

От окна тянуло холодом, который находил лазейки в прикрытых поролоновым утеплителем щелях, хотел пробраться внутрь комнаты и согреться. Сергей поежился, посильнее закутался в простыню, присел на краешек кровати, но она заскрипела, будто он шлепнулся на нее с разбега, как делают это детишки в лагерях отдыха.

— Знаете, больница чем-то похожа на дипломатическое представительство. Есть плюсы и минусы. Работаем за оградой, но зато имеем возможность оградить себя от излишне любопытных. Не от всех, конечно. Но ваши коллеги могут получить сюда доступ с большим трудом.

— А в качестве пациента?

— О, я и не подумал о такой возможности. Любопытно. Любопытно. Но чтобы получить сенсационный материал, пойдут и на это. Ведь так?

— Так, — кивнул Сергей, — еще можно устроиться сюда на работу или попытаться получить информацию у тех, кто уже здесь работает. Ценная информация — много стоит, а у ваших сотрудников, наверное, не очень высокая зарплата.

— Прямо детектив какой-то. Зарплата, соглашусь, не очень большая, но помимо зарплаты есть и другие поощрения. Устроиться сюда на работу — очень, очень трудно. Я не могу подозревать в сотрудничестве со средствами массовой информации всех своих сотрудников. Это будет похоже на патологию — знаете, как в те времена, когда в любом видели врага. Тут и до доносов недалеко.

Сергей посмотрел на врача, заметил, что тот опять о чем-то задумался, кивнул Миле, перевел взгляд на окно и опять на девушку. Он не хотел задавать этот вопрос, но очень интересовался ответом.

— Ты хочешь узнать, почему они за воротами, а я здесь?

— Ага.

— Я воспользовалась родственными связями. Это мой папа, — она кивнула на врача.

— Евгений Александрович, — представился тот.

— Сергей, — назвался репортер.

Он подошел к врачу. Они пожали друг другу руки. Ладонь у врача была сухой и крепкой, гораздо сильнее, чем у Сергея. Его ладонь прямо-таки утонула, зажатая со всех сторон. Он смутился, пообещав себе, что уделит немного времени занятиям с кистевым эспандером. Но тут же забыл об этом обещании.

— Мила мне рассказывала о вас. Упросила, чтобы я ее сюда провел. Это, конечно, нарушение правил, но, надеюсь, пойдет вам на пользу.

— Да? — смущенно переспросил Сергей. Фраза «Мила рассказывала о вас» могла иметь очень разное значение.

— Прошу прощения, — сказал врач, посмотрев на часы, — время истекло.

— Спасибо вам. Надеюсь, что вы придете еще… Вместе.

Когда дверь закрылась, Сергей опять выглянул в окно, но смотрел теперь не на проходную, а на окружавшие больничный корпус деревья, на подступавшие к ним сзади дома, на дорогу, по которой тащился грузовик, переполненный грязным снегом.

Солнце начинало припекать. Если смотреть только на небеса, то можно вообразить, что весна уже наступила, бросишь взгляд на землю и увидишь, что деревья утыканы почками, а снег, покрывшийся застывшей коркой, прочной, как панцирь черепахи, остался лишь в самых неприметных местах, куда еще не добрались лучи. Вдоль пешеходных дорожек в канавках, которые служат границей между газоном и асфальтовыми тротуарами, бегут ручейки, а следом за ними несутся детишки, стараясь успеть за корабликами, которые они пустили по течению. Лучи отражаются в чешуйчатой воде, блестят, кажется, что на дне грязных ручейков сверкают золотые крупинки.

Весна вступит в свои права, когда он сможет уйти отсюда. Надо запастись непромокаемой обувью, а то угодишь в лужу, простудишься и сляжешь еще на неделю-другую…

Content

Марков Александр Локальный конфликт

Александр МАРКОВ ЛОКАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 3

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18