Александр Проханов

Среди пуль

Часть I

Душе моя, душе моя, восстани!

Что спиши? Конец приближается!..

Андрей Критский, VII век

Глава первая

Белосельцев долгим медленным взором оглядывал Пушкинскую площадь, и она, в весенних фиолетовых сумерках, обрызганная фонарями, в длинных блестках пролетающих автомобилей, казалась накрытой прозрачным колпаком. Люди, фасады, фонари казались помещенными в стеклянный аквариум, путались будто в водорослях, бесшумно, как рыбы, ударялись о прозрачные преграды.

На краю тротуара, у проезжей части, топтались проститутки, в коротких юбках, в ярких блузках. Их лица словно в неоновой помаде, в ярком гриме разом обращались к подлетающему лимузину, из которого выглядывал то веселый смуглый кавказец, то бритоголовый московский детина. Подманивали их, осматривали от кончиков легких серебряных туфелек до высоких, с завитками и локонами, причесок. Одна или две впрыгивали в машину, и их уносило в сумерки, а остальные продолжали толпиться под фонарями, как ночные бабочки, в полупрозрачных блузках, разноцветных пластмассовых поясах, пританцовывали, жадно, зорко поглядывая на пролетающие автомобили.

Белосельцев смотрел на них как на диво, бог весть откуда возникшее, слетевшееся сюда из темных дворов, неосвещенных подворотен, превратившееся в бабочек из загадочных червячков и личинок. Москва, знакомая каждым изгибом улиц, каждым поворотом переулков, родными с детства фасадами домов, теперь казалась чужой, ненастоящей. Напоминала ярко размалеванную деревянную маску, источенную жучками, и из множества пробуравленных скважин вылезали и вылетали разноцветные существа, нарядные, шустрые, ядовитые. Он рассматривал их с интересом и тайным страхом. Исследовал их пристально, как в музее, стараясь понять их природу.

Медленно, в целях исследования, спустился в подземный переход, где бежала, кипела толпа. Лица вспыхивали и гасли, как перегоравшие лампочки. Вдоль кафельной стены неровной чередой стояли пожилые торговцы. Протягивали банки с консервами, бутылки пива, сушеную воблу, пакеты с кашей. Зазывали, умоляли купить, ловили взгляды, жалко улыбались. В их подслеповатых запавших глазах была вина, жалоба, собачье непонимание. Они не могли объяснить ни себе, ни людям, почему так случилось, что они вынуждены в этот поздний час покинуть свои стариковские жилища, оказаться на опасных неуютных улицах и столь нелепым, непривычным способом добывать хлеб насущный. Белосельцев всматривался в их ветхие неопрятные одежды, грязные кошелки, в убогий заскорузлый товар. Ему казалось, он видит среди них свою старую мать, школьного учителя, известного в свое время писателя. Москва сжала свои каменные клещи, выдавила их, как косточки из фрукта, выбросила из квартир на улицы, выставила под люминесцентными лампами у заплеванных кафельных стен.

Он продолжал исследовать площадь, наблюдая теперь за нищими, как зоолог. Отмечал места их расселения, способы кормления, повадки и инстинкты. Нищие заселили площадь равномерно, разместились умно и расчетливо в людских потоках, обрабатывая эти потоки особым способом, добывая из них необильную, но постоянно поступающую добычу. Одни из них привлекали внимание обрубками рук и ног, в струпьях, болячках. Выставляли напоказ красные натертые клешни, деревянные протезы. Ловко и весело подхватывали падающие купюры. Другие повесили себе на грудь, разложили у нищенских шапок дешевые иконки, плакатики с безграмотно накорябанной просьбой. Привлекали прохожих идиотическим выражением лиц, слюнявыми пузырями на губах. Нищенки, закутанные в лохмотья, выкладывали напоказ грудных детей. Младенцы спали, словно их усыпили сонным зельем, лежали в комочках тряпья прямо на асфальте. Матери тянули к толпе фиолетовые грязные ладони, показывали худосочные груди с черными скрюченными сосками. Несколько нищих, завершив дневной сбор, сошлись на скамейке под фонарем, навалили грудой клеенчатые сумки, пили водку, делили добычу и ссорились.

Отдельно паслись на площади бомжи. Дождавшись сумерек, покидали свои дневные убежища, пугливо нежились в ртутном свете фонарей. Косматые, небритые, похожие на маленьких леших, в рубищах, в плесени помоек, в зеленоватом болотном иле сырых подвалов, они поражали Белосельцева красными трахомными глазами, хриплым кашлем, простуженным ядовитым дыханием. Опирались на заостренные палки, которыми защищались от бездомных собак, рылись в мусорных урнах, а во время жестоких внезапных ссор убивали друг друга, оставляя на газонах, в подъездах, в ночных переулках безымянные безвестные трупы.

И вновь, совершив несколько кругов на поверхности, он опускался в подземный переход, в булькающий кипяток толпы. У телефонов-автоматов люди перекрикивали друг друга, сипели, надрывались, проклинали, обманывали, и все эти страсти погружались в пластмассовые трубки и железные ящики и скапливались там, как в мусорных урнах, откуда их увезет на свалку мусоровоз.

Тут же увивались наркоманы – прыщавые нервные девицы с пожелтелыми от курева зубами, испитые бритоголовые юноши в неопрятных ржавых одеждах. Одни посмеивались и пританцовывали в такт слышной им одним галлюциногенной музыки. Другие обморочно прислонились к стене, закатив пустые глаза. Третьи, сцепившись, слюнявили друг друга, целуясь. И вдруг все вместе, очнувшись, начинали истерически хохотать над каким-то фантастическим потешным видением – быть может, нищим с красной культей.

Белосельцев словно впервые все это видел. Страдание, которое он при этом испытывал, было меньше изумления. Эти существа появились там, где прежде обитали его сверстники, соседи, знакомые, привычные жители города. Теперь же эти пришельцы вытеснили его из привычной среды, отняли жизненное пространство, господствовали там, где раньше было ему хорошо и уютно. Отвратительные пришельцы закрепили за собой территорию, так же как закрепляют за собой территорию животные, метя ее зловонными струйками.

Он снова кружил по площади в поисках старинных следов. Все прежние, знакомые с детства очертания, фасады, вывески, фонари отступили в тень, скрылись под ворохом временных, дешевых, дразняще ярких и навязчивых знаков – реклам, мигающих витрин, муниципальных стоянок, подсвеченных арок. Образ площади изменился. Ее остывшее неживое лицо было словно покрыто белилами и румянами.

Торговые лавочки, одинаковые, как соты, прилепились у газонов. Они были похожи на маленькие нарядные часовни, освещенные изнутри, с киотами из наклеек и упаковок, с цветными лампадами заморских ликеров и вин. Из часовен выглядывали спокойные лица торговцев, служителей новой религии, исповедников нового символа веры. Киоски были аккуратно отштампованы из нержавеющей стали, титана и алюминия, которые прежде шли на создание космических кораблей, самолетов, реакторов. Теперь же они служили оболочкой новым божкам и жрецам, на исповедь к которым являлись рэкетиры, фальшивомонетчики и торговцы наркотиками. И кто знает, какие обряды совершались ночами в этих молельнях, какие дары вносили и выносили в упаковках крепкие стражи, чем бугрились и оттопыривались пиджаки немногословной паствы.

Тут же у лавок, на тротуарах, сновали мальчишки-беспризорники, чумазые, словно вылезшие из дымохода. Осаждали проезжие автомобили, предлагали заказ из «Макдоналдса», лезли под колеса, плескали в стекла какую-то моющую дрянь, показывали языки. Насшибав деньгу, тут же на парапете пили пиво, курили, тузили друг друга. И снова кидались к автомобилям, нагло колотили в стекла, пугая проезжих дам.

Белосельцев, утомленный ядовитой пестротой и шумом, покидал ненадолго освещенную площадь. Углублялся в окрестные кварталы, известные своими милыми переулками, особняками, двориками, престижными, сталинских времен домами. Теперь из дворов веяло зловонием неубранных помоек, смрадными сквозняками из распахнутых настежь подъездов. В мусорных баках во тьме рылись согбенные, замотанные в лохмотья существа, гремели стеклом, звякали жестью. В укромных уголках притаились машины с погашенными огнями, и в них, чуть подсвеченные сигаретами, переговаривались таинственные люди. Где-то в подворотнях раздавался истошный крик, начинала верещать, свистеть угоняемая машина, звучал хлопок, похожий на выстрел. И на черных вонючих лужах, сквозь прогал, кроваво отражалась высокая реклама кока-колы.

Белосельцев, генерал разведки в отставке, свободный, ничем не обремененный, переживший крах СССР, «локальные войны» на всех континентах, после изнурительных и опасных лет, проведенных в Карабахе, Приднестровье, Абхазии, где служил, безуспешно пытаясь спасти державу, жил в своей обветшалой квартирке на Пушкинской, без дела, с обилием свободного времени. Использовал его для прогулок, случайного чтения, размышлений. Исследовал случившиеся с Москвой перемены и чувствовал себя путешественником, заехавшим в неведомый город.

Его детство и юность прошли на Пушкинской, и она представлялась ему душой Москвы, самым милым, светлым, духовным местом – вторым центром. Первым была Красная площадь, грозный державный Кремль, царственные соборы, гранитная усыпальница Ленина, там была ось, на которой держалась страна. Но Пушкинская, дивный Тверской бульвар, чугунная ограда, древний ветвистый дуб, деревянные скамейки, где заботливые, хлопотливые бабушки выгуливали очередное поколение внуков, новогодняя елка с хлопушками, чистая, продуваемая свежим ветром улица Горького, старомодные часы на фонарном столбе – все это было душой Москвы. И конечно же, ее смыслом, главным ее наполнением был памятник Пушкину. Граненые, окруженные лиловой дымкой фонари, бронзовые стертые цепи, склоненная в завитках голова, черная шляпа в руке. И если зима, то ком белого снега на голове и на шляпе, а если лето, то неизменный букет у подножия.

Пушкинская площадь была для Белосельцева самым родным и желанным местом. Теперь же, в эти весенние сумерки, она выглядела как бы воспаленно и казалась страшной, как больная, в сукрови, в дурном поту, в расчесанной экземе. Здесь, на тротуарах и скверах, было видно, какая зараза завелась в Москве, какая болезнь изъедает город.

Многие годы проведя на других континентах, являясь в Москву в командировки и в отпуск, он всегда стремился на площадь. Продолжая радоваться памятнику, фонарям и бульварам, замечал зорким взглядом признаки неведомой, занесенной в город инфекции. Крохотные вирусы и амебы, неразличимые глазом, поселились на чудесной площади. И она, не ведая того, что больна, наверняка как живая испытывала первый несильный жар, головокружение, покрывалась нездоровым румянцем.

Расхаживая по скверу вдоль овального гранитного фонтана, у газонов с зацветающими тюльпанами, он следил за горстками вольнодумцев. Сходились, шушукались, спорили о диссидентах, о кремлевских властителях, пересказывали едкие газетные статейки. Испуганно озирались, подозревая в каждом соглядатая и агента. Эти комочки и катышки вольнодумства множились, слипались. Появлялись мегафоны и трехцветные флаги. Вибрировали, рокотали мембранные голоса. Толпа с улицы Горького заворачивала в сквер, облучалась больной энергией мегафонов, уносила с собой тончайшие токсины.

В сквере заклубились митинги. Неистовые люди, все с признаками физического уродства, истошно орали, бесновато хрипели, топтали газоны. Их разгоняла милиция, грубо и ненавидяще. Толстую, с седыми волосами «революционерку» в бесстыдно задранной юбке вносили ногами вперед в милицейский автобус. Все быстро исчезло, будто фантомы унеслись на Луну. Помятые газоны, на траве женский, огромных размеров лифчик. Но через день, как приступ лихорадки, все повторялось – революционные агитаторы, грассирующие, с пеной у рта, остервенелая милиция, толстые ноги «революционерки» в синюшных венах, в складках желтого жира.

Начались демонстрации «демократических масс». Улицу Горького перегородили войска – зеленые каски, поблескивающие, как консервные банки, щиты. Клокотала толпа, словно ее полили кислотой. Мимо Пушкина, граненых фонарей разъезжал микроавтобус, и мембранный голос знаменитого попа-вольнодумца, отделенный от его черной сутаны, католической бородки, волосатых рожек и козлиных копытец, витал над площадью, как дух из преисподней. И казалось, что с площади сдирают покровы, оскверняют, насилуют.

Потом он попал на площадь зимой, в метельную ночь, когда горело угловое здание Театрального общества. Красное зарево распускалось в синеве как чудовищная пышная роза. Рушились балки, прыгали сверху охваченные пламенем люди, падали из дыма и снега обгорелые вороны. Этот пожар в центре Москвы напоминал конец света. Над площадью жутко, сквозь копоть и пургу пылало рекламное табло: кока-колы, и на нем отчетливо проступали цифры 666.

Оранжевые, словно пятна йода, кришнаиты сменялись пятнистыми, как саламандры, «афганцами». Армянские беженцы смешивались с крымскими татарами. Площадь казалась омутом, в котором кружились обрывки водорослей, сорванных бурей и потопом. А между тем тут же разворачивалась аккуратная компактная стройка. Возводились металлические конструкции, сгружались хрустальные стекла, мелькали нарядные, как конфетти, пластмассовые каски строителей.

И вдруг среди старомодных зданий, благородных обветшалых фасадов, гранитных парапетов и чугунных решеток возник ослепительный кристалл, многогранный аквариум, магическая призма, преломляющая свет, рассыпающая его на радужные пучки. Ресторан «Макдоналдс» растворил свои прозрачные бездонные недра зачарованным москвичам, и те, ослепленные неземной красотой прилавков, пряным ароматом заморских яств, потянулись бесконечными вереницами, повторяя изгибы тротуаров, опоясывая площадь, сливаясь в длинную, медлительную очередь, стремящуюся посетить новый «мувзалей», поклониться новому божеству. Так островитяне забытого архипелага идут подивиться на приставший к дикому берегу неведомый корабль. Так приобщенные к новой религии спешат поклониться грозному и прекрасному идолу. «Причаститься» гамбургерами и бигмаками и, вкусив откровений, унести их в растревоженных сытых желудках.

Огромные массы околдованных москвичей – академики, артисты, герои страны – стекались на площадь, чтобы пройти сквозь стеклянный саркофаг и там принять посвящение. Приобщиться к неземным тайнам, озариться мистическим сиянием. Облученные, сменив генетический код, отказавшись от прежнего мировоззрения, они расходились с потусторонним выражением глаз.

И лишь позднее, когда поредели очереди и число мутантов достигло необходимой массы, химия распада вплотную коснулась города. «Макдоналдс» вдруг опустел, как стеклянный гроб, и из него вышли на свет проститутки, сутенеры, бомжи. Так выпадает на дно гнилого болота ил. Так выступает из пор больного слизь сгоревших в болезни клеток. Пушкинская площадь, самое возвышенное и одухотворенное место Москвы, стала городским дном.

Белосельцев стоял теперь на Пушкинской площади и смотрел, как маленькая проститутка, наклоняясь, отставляя ножку назад, как балерина, заглядывала в салон кофейного цвета «Мерседеса», и оттуда кто-то улыбался, манил, приглашал ее взмахом руки.

Прокатил, заслонив «Мерседес», толстолобый высокий джип. Остановился рядом. Оттуда вышел полный, восточного вида мужчина в просторном плаще, в пышном шелковом галстуке. Белосельцев почувствовал, как пахнуло из открытой дверцы вкусным табаком и запахом искусственной кожи. Человек оставил в машине блестящую связку ключей, и теперь стоял, рассеянно озираясь, будто кого-то выискивая.

Белосельцев отвлекся от созерцания площади. На мгновение «Мерседес» и джип связались в его сознании воедино, но он тут же забыл о них, отвлеченный множеством мелких и ярких деталей, окружавших его, раздражавших и причинявших страдание. Он искал и жаждал этого страдания. Выходил вечерами на площадь, чтобы мучить себя. Переживал унижения, казнил себя за бессилие и немощь. Разведчик, бесстрашный военный, он позволил врагам овладеть городом, захватить любимую площадь. Эти враги рядились в человеческий образ, приняли людское обличье, но на деле были маленькими чудовищами, загримированными под людей, были духами, и бороться с ними с помощью силы, употребляя оружие, было бессмысленно. Здесь требовались иные средства, иная сила, которой он не владел.

Маленькая проститутка отошла от «Мерседеса», соединилась со стайкой подруг, и они, пританцовывая, шаля, как школьницы, стали подманивать другие машины, заигрывать с пассажирами. «Мерседес» все так же стоял, наполнявшие его люди не подавали признаков жизни, но сквозь стекла Белосельцев чувствовал чей-то острый пристальный взгляд, и этот взгляд наблюдал за ним, выбрал его среди множества зевак и прохожих.

Это насторожило Белосельцева, он стал озираться и опять увидел пухленького кавказца в шелковом галстуке. Тот стоял у приоткрытой дверцы джипа, засунув руки в карманы. В сумрачной глубине салона голубели на доске циферблаты, драгоценным светом мерцала хромированная связка ключей. Тревожное предчувствие не покидало Белосельцева. Кофейного цвета «Мерседес», толстобокий джип и он, Белосельцев, были стянуты невидимой струной, тончайшим лучом, исходившим из лазерного прицела, – так ощущал Белосельцев взгляд наблюдавших за ним людей. Но тревога понемногу утихла, растворилась в едком раздражении и страдании, которыми он продолжал себя мучить.

Небо над площадью было в туманных фонарях и серебристых созвездиях. В черноте проносились кометы, проплывали полупрозрачные светила, нависали, увеличивались и рассыпались в мерцающую пыль загадочные лучистые звезды. И этот живой космос был похож на таинственное нерестилище, где разливаются струи молоки, взбухают гроздья икры, копошатся странные мальки и личинки.

Над ним проплывала матовая полупрозрачная икринка, наполненная таинственной слизью, и в ней мягко плавал, вращался головастик с набухшими глазками, с беззвучно открытым ртом. Тельце, конечности, хвостик были едва намечены, и все внутреннее пространство икринки занимала голова, безволосая, круглая, с фиолетовым пятном на лбу. Она вдруг увеличивалась, наполнялась соком, становилась румяной, глазированной, энергично пульсировала, а потом бледнела, опадала, сморщивалась, и от нее оставался мятый тусклый чехольчик. Это был президент Горбачев, то ли еще не родившийся, прилетевший из бездонных глубин Вселенной, внедренный в земную жизнь, чтобы вылупиться, развиться, превратиться в страшное чудище, сожрать огромную цветущую страну и исчезнуть, оставив скелеты, дымные руины, саркофаги взорванных станций. Или, напротив, он уже прожил свою жизнь на Земле и теперь покидал планету, снова превратившись в малька, уютно устроившись в крохотном модуле отлетающего корабля.

Следом, свернувшись в продолговатом яичке, упираясь коготками в прозрачную пленку, выгибая ее изнутри, явился Александр Яковлев, словно по небу пробежал черный муравей и выронил эту белую личинку. Зародыш обладал всеми признаками будущей взрослой особи, даже был облачен в жилетку, и его подслеповатые глазки обиженно мигали на сердитом землистом рыльце. Это уж потом его изрытое страстями и ненавистью лицо станет появляться во всех кабинетах, политических салонах и масонских собраниях. Вкрадчивый велеречивый советник, отдыхающий на могильных плитах своих подсоветных, рисующий палочкой волшебный узор каббалы, созывающий на ночные радения духов болотной воды. Все тайные службы и партии, все «народные фронты» и «межрегиональные группы», все бледные, с красными губами вампиры, выпившие соки страны, размножились из кусочков его жилетки, смоченной мертвой слюной. Теперь он раскачивался в продолговатом яичке, как в крохотном гамаке, и было видно, как свешивается вниз его мохнатая ножка.

В пузырьке, наполненном голубоватым светящимся газом, возник Шеварднадзе, дремлющий эмбрион с водянистыми, пустыми глазами, шашлычник, тамада, парикмахер, чистильщик сапог, – в его вывернутые губы были вложены косноязычные тексты, составленные в мальтийских дворцах. Он, как кольчатый червяк, проточил свой ход сквозь дряблую сердцевину империи, съел изнутри сладкую мякоть, обескровил Москву и вылез в Тбилиси. Теперь он качался в московском небе, как пузырек болотного газа, тая в себе силу взрыва, способного сжечь мироздание.

Эта странная игра, доставлявшая наслаждение и муку, увлекала Белосельцева. Он сжимал веки, оставляя зрачкам узкие щелки, и в сплющенном небе, среди раздавленных светофоров, брызгающих фонарей, размытых, как акварели, реклам продолжали появляться созданные его воображением светила, водянистые луны, болезненные молекулы мира, в которых притаились вирусы и бактерии страшных, поразивших страну болезней.

Как клюквина в сахарной пудре, появилась голова, мучнистая, похожая на посмертную маску. Опущенные веки, изрытые щеки и нос, вдавленные морщины. Голубоватая Луна с кратерами и мертвыми морями. Жизнь покинула эту остывшую планету, и она катилась по небу как мертвая голова. Ельцин, уже неживой, превращенный в камень, в глыбу метеорита, парил над площадью, перевертываясь в свободном полете. Разрушения, которые он принес с собой, истребляющая, как землетрясение, сила, яростная, брызгающая ненависть коснулись его самого. Превратили в известняк с отпечатками скелетов разрушенных городов, потопленных кораблей. При жизни его лицо напоминало жилистый, стиснутый до синевы кулак. С этим лицом он прыгал с ночного моста, облетал статую Свободы в Нью-Йорке, мочился на шасси самолета, пел «Калинку-малинку» и, обрядившись в медвежьи шкуры, скакал под шаманский бубен. Он залил кремлевские дворцы водкой и рвотной жижей. Окружил себя кликушами, садистами и ворами. И, взорвав Ипатьевский дом, разрубив топором государство, потопив Черноморский флот, ушел, оставив вместо России горы битой посуды, забытую кем-то ермолку и орден орла, залитый капустным рассолом.

Белосельцев играл, словно площадь была огромным игральным автоматом и он движением зрачков вызывал на экране разноцветные пятна и образы.

Его отвлекло повторившееся ощущение тревоги, предчувствие близкой опасности. «Мерседес» оставался на прежнем месте, поблескивая хромированным радиатором. Сквозь тонированное лобовое стекло не было видно лиц, но по-прежнему исходил зоркий, внимательный взгляд. Кавказец в галстуке, поставив начищенную туфлю на порожек джипа, оглядывал вечернюю толпу, словно искал в ней знакомого. Невидимая натянутая струна соединяла обе машины. Тончайший луч, будто из лазерного прицела, тянулся от «Мерседеса» к кавказцу, и Белосельцев стоял на пути луча как преграда. Машинально Белосельцев посмотрел себе на грудь, ожидая увидеть малое красное пятнышко. Шагнул в сторону, освобождая дорогу лучу. Эти смятение и тревога продолжались секунду, и он вновь забылся, предаваясь больным и сладостным галлюцинациям.

На темный небосклон, гонимый невидимым ветром, вращаясь, переливаясь множеством радужных пленок, вплывал прозрачный мыльный пузырь. На нем висела мутная капелька мыла, пуповинка, соединявшая пузырь с бумажной трубкой, сквозь которую чье-то дыхание выдуло перламутровую сферу, поместило в нее живую личинку. Она непрерывно извивалась, пульсировала крохотными пятипалыми лапками, двигала узкой, как у ящерицы, головой и непрерывно росла. Белосельцев, научившийся в этих эмбрионах угадывать политических деятелей, узнал в личинке Бурбулиса.

Подобные существа описаны в учебниках палеонтологии. Их находят в виде окаменелых скелетов на дне торфяных болот и в угольных шахтах. Они оставляют на камнях отпечаток, напоминающий след проскользнувшей змеи. Вместо души и сердца у них горсть костяной муки. Бурбулис был тем, кто в Беловежье держал пьяную руку Ельцина, направляя удар ножа. Его политика – бесконечная, как ядовитая паутина, интрига. Он производит впечатление бессмертия, как ящер с реликтовой ненавистью ко всему теплокровному. Возросший среди холодных хвощей и потных папоротников, он непрерывно рассуждает о каких-то странных идеях, издавая глазами костяные, щелкающие звуки. В придуманных им референдумах, выборах и конституционных собраниях сквозь сиюминутный клекот и гам слышится одинокий и печальный крик выпи, забытой среди древних болот.

В удлиненной оболочке, напоминавшей пузырь воблы, плыл Полторанин. С манерами плутоватого приказчика, который обвешивает покупателя, он бывает схвачен за руку, неоднократно бит, но каждый раз возвращается в лавку, пускай с синяками, но всегда с легким хмельным румянцем, с луковым душком, с неизменно хитрыми глазками, угадывающими любое поползновение хозяина, подмечающими, где что плохо лежит, и моментально краснеющими от ненависти, если замаячит враг. В курганах скифских царей находят высохшие тушки собак. В ногах умершего Ельцина, завернутый в тряпицу, будет похоронен Полторанин.

В сгустке прозрачной слюны, созданный из мазка слизи, занесенный, как таинственная сперма других галактик, возник Козырев. Его постоянно блуждающая улыбка, как свет луны на чешуе мертвой рыбы, его выпуклые, в голубых слезах, месопотамские глаза, его анемичная речь утомленного, предающегося порокам ребенка сопровождаются русской трагедией. Он укрепляет и снабжает оружием фашистские режимы Прибалтики, где начинают постреливать русских. Он способствовал блокаде югославских славян и голодной смерти грудных младенцев. Он одобрил бомбардировку Ирака, где ракетой убило актрису. Как бы ни развернулись события, он уцелеет и завершит свои дни в Калифорнии, перелистывая томик Талмуда, поглаживая сухую обезьянью лапку, подаренную московским раввином.

В волдыре жидкой крови, покачиваясь на тонком хвостике, головастый, как сперматозоид, уловленный для искусственного осеменения, плыл Гайдар. Введенный через трубку во влагалище престарелой колдуньи, такой сперматозоид превратится в олигофрена, чей студенистый гипертрофированный мозг выпьет все жизненные силы организма, и их не хватит на создание души. Желеобразное серое вещество, помещенное в целлофановый кулек, на котором нарисованы маленькие подслеповатые глазки, вырабатывает непрерывную химеру, от соприкосновения с которой останавливаются поезда и заводы, падают самолеты, перестают рожать поля и женщины и ярче, брызгая желтым жиром, пылает печь крематория. Приближение Гайдара узнается по странному звуку, напоминающему еканье селезенки или разлипаемых под давлением дурного газа слизистых оболочек. Глядя на него, начинаешь вспоминать художников прежних времен, изображавших румяных упырей на птичьих ногах, ступающих по мертвой земле среди испепеленных городов, неубранных мертвецов и виселиц.

Тыкаясь острой усатой мордочкой в прозрачную плевру, перемещался в небе Шахрай. Придворный зверек, обитающий в платяном шкафу господина, творец невыполнимых указов, лукавых уложений, умопомрачительных законов, цель которых в непрерывном ослаблении страны, расчленении ее на множество рыхлых гнилушек, на горки трухи и гнили. Его действия напоминают поведение корабельной крысы, прогрызающей мешки с припасами, бочки с солониной и порохом, доски трюма, сквозь которые начинает сочиться вода. И вот уже корабль, готовый к плаванию, начинает тонуть у пирса, и с него тихонько ускользает усатое существо с выпуклыми глазками и отточенными в работе резцами.

Белосельцев очнулся от острого, как спица, чувства опасности. «Мерседес» тронулся, медленно приближался. Опускалось тонированное боковое стекло. Скуластый молодой человек щурил глаз, и возле этого глаза тускло, отражая фонарь, блеснул ствол. Белосельцев моментальным взглядом, привычным глазомером, продлевая линию ствола, довел ее до кавказца, до лакированной дверцы джипа. Ствол начинал раздуваться пламенем, выдувал на конце пышный рыжий цветок с черной пустой сердцевиной. Белосельцев сильным длинным броском сбил кавказца на землю, повалил на асфальт у пухлого колеса джипа и услышал, как над головой пронеслись пули и сочно врезались в дверцу машины.

«Мерседес» сворачивал на бульвар, огрызался неточной, улетающей в небо очередью. В глубине салона среди стриженых молодых голов Белосельцеву померещилось чье-то знакомое лицо. Но он тут же забыл о нем, отваливаясь от тучного тела кавказца.

– Кто? – хрипел маленький толстый человек, сидя на асфальте, глядя на пулевые отверстия, разворотившие дверцу. – В кого?

– Быстро в машину! – Белосельцев встряхнул его за плечи, так что затрещал модный плащ. Втолкнул его на заднее сиденье, сам ввинтился на переднее. Повернул ключ в замке зажигания. Кинул машину вперед. С ревом и железным хрустом автомобиль свернул с площади, повинуясь животной реакции Белозерцева. Несколько секунд спустя автомобиль покинул место, где было совершено нападение.

Он крутился в переулках, в их путанице, тесноте. Вписывал толстобокую машину в крутые повороты, проскальзывал под красный свет на Бронной и у Патриарших прудов. Посматривал в зеркало, нет ли погони. И эта ночная гонка, крутые виражи, ожидание выстрела возродили в нем пугающе-сладостное переживание – ночной Кабул, глинобитную, освещенную фарами стену, чью-то тень, исчезающую в проулке, струйку ветра, пахнувшую в пробитое пулей лобовое стекло.

Они выехали на Садовую, слились с потоком машин. Потерялись среди их шипения и блеска.

– Стреляли в меня или в вас? – Белосельцев обернулся через плечо к человеку, отвалившемуся на заднем сиденье. Маленький, круглый, он утопал в мягкой коже сиденья, испуганно отодвинувшись от окна.

– В меня, – сказал человек.

– Вы кто? – спросил Белосельцев, почти успокаиваясь, мягко ведя мощный джип, искоса наблюдая за параллельным скольжением машин.

– Банкир…

– Почему без охраны?.. Могли подстрелить, как курчонка.

– Заманили… Чувствовал, что подставка… Сам виноват…

– Куда вас везти?

– На Басманную. Там охрана.

Они въехали во двор старомодного дома. Под яркими светильниками веером стояли лимузины. Зорко смотрел глазок телекамеры. Навстречу из застекленного цоколя выскочили проворные люди. Они раскрыли дверцы джипа и помогли выйти грузному, с опущенными плечами кавказцу.

– Акиф Сакитович, мы вас искали!.. Две машины за вами послали!.. Ваш радиотелефон молчал!..

– Пойдемте! – не отвечая охране, хозяин джипа жестом пригласил Белосельцева следовать за ним, вошел в подъезд, волоча за собой выпавший пояс дорогого плаща. Белосельцев двинулся следом за тонкой, струящейся по ступеням бахромой.

Мимо вскочившей встревоженной обслуги они проследовали в просторный кабинет, уставленный дубовой мебелью, мягкими креслами. Кавказец сбросил плащ на пол. Открыл дверцу бара. Достал бутылку французского коньяка и два хрустальных стакана. Налил их до половины.

– Вы спасли мне жизнь. Я ваш должник. Чудо, что вы оказались рядом!

Чокнулись. Белосельцев, глотая вкусный терпкий коньяк, видел, как жадно пьет кавказец, как дрожат его закрытые темно-фиолетовые веки, сотрясаемые глазными яблоками.

Хозяин кабинета порылся в пиджаке, выронил из кармана носовой платок, извлек связку ключей и открыл сейф.

– Вот здесь миллион… – протянул он Белосельцеву пачку денег. – Сегодня наличными больше нет. Завтра будут.

– Не надо, – сказал Белосельцев, отказываясь от денег. Он осматривал комнату, чувствуя, как посветлело, потеплело в глазах от первого сладостного опьянения.

– Все – случай!.. Жизнь – случай! Смерть – случай!.. Опасность всегда исходит от самых близких!.. Говорил себе, не встречайся!.. Если б убили, так и надо! Сам виноват!..

– Кто они? – спросил Белосельцев, разглядывая смуглое отечное лицо человека, пачку денег в его руках. Он не хотел получить ответ.

Все случившееся его не касалось. Случайная встреча под ртутными фонарями, выстрелы, гонка по ночным переулкам – все это было чужим, не его, не могло иметь продолжения. Имело привкус ненужного дурного повтора. Это уже было когда-то, то ли в Кабуле, то ли в Бендерах, – то же ощущение легкого хмеля после пережитой опасности.

– Я пойду, – сказал Белосельцев, делая шаг к дверям.

– Вы кто? Почему не хотите взять деньги?

– Мне надо идти, – повторил Белосельцев.

– Я ваш должник. Не знаю, чем вы занимаетесь. Вот моя визитная карточка… В любое время дня и ночи… У меня большие возможности…

– До свидания, – повторил Белосельцев и вышел из кабинета. На лестнице он заглянул в визитку. «Акиф Сакитович Нариманбеков. Председатель банка». Охрана услужливо открыла ему дверь. У подъезда стоял освещенный джип с пулевыми отверстиями в лакированной дверце.

Глава вторая

Белосельцев медленно брел по Садовой, которая прогоняла сквозь себя непрерывный шуршащий свет. Облизывала ему ноги, как ночное светящееся море. Дома вокруг казались непроницаемыми, без ворот, арок, подворий. Стояли как горы, сплошной стеной, не пускали Белосельцева в соседние улицы, переулки, выдавливали, вытесняли, хотели сбросить в шипящую плазму, под колеса машин. Город был чужой, не его, населен чужаками. Белосельцев, недолго прожив вне Москвы, вернулся в нее как из космоса, потеряв во время своего путешествия целую эру, и теперь не находил своих современников. Натыкался повсюду на потусторонние лица, на знаки иной культуры, иного уклада и строя. Не было для него пристанища, не было дома, где его поджидали, не было семьи, где его любили. Не было души, готовой откликнуться на его печали и горести.

Он пробирался сквозь каменные теснины, с трудом одолевая перевалы, погружаясь в распадки, скатываясь в пологие низины. Движение по Москве напоминало блуждание в безлюдных горах Гиндукуша, где он стоптал не одну пару обуви, расстрелял не один магазин и теперь, потеряв тропу, без товарищей, без боекомплекта брел наугад на туманные миражи и видения.

Этими видениями были воспоминания о школьных товарищах, которых след простыл. Исчезли их детские лица, звонкие голоса, похождения и шалости в московских снегопадах и ливнях. Исчезли девушки с забытыми именами, которых провожал до сумеречных подъездов, ликуя от быстрого пожатия холодных пальцев. Исчезли мама и бабушка, высокое золотое окно, к которому приближался, зная, что взбежит сейчас по ступенькам, позвонит в фарфоровый старинный звонок, за дверью откликнутся, и заторопятся знакомые шаги.

Его мысль растерянно и слепо кружила, натыкаясь повсюду на преграды. На ядовитые рекламы заморских табаков и напитков. На вывески ночных ресторанов и клубов. На чуждые слуху названия новоявленных банков и фирм. Москва была закодирована, зашифрована, исписана заклинаниями и заговорами. И эти заклинания отрицали его, не пускали, выталкивали прочь из города.

И вдруг он увидел дом. Изумился его появлению. Изумился нежданно возникшему тяжелому фасаду с уходящими в высоту фронтонами, декоративными колоннами, с полукруглым провалом огромной ветреной арки, с желтизной квадратных одинаковых окон. Дом возник из мглы, словно его поставили среди незнакомых кварталов, захламленных скверов, искривленных переулков и улиц. Белосельцев изумленно смотрел на дом, на подъезд, выложенный тусклым гранитом, на массивную дверь. Удивлялся чуду появления дома. Так в чужих враждебных горах утомленный глаз натыкается на контур знакомой горы, нога нащупывает знакомую тропу, а душа, минуту назад погибавшая и несчастная, восхитившись своему избавлению, устремляется к спасительной цели.

Дом был знаком. В нем обитала женщина, которую прежде любил, которую измучил, оставил, снова вернулся, опять извел и измучил и покинул в который уж раз, отправляясь на войны, на бойни, в безнадежные походы, куда посылала его бессильная армия, обезглавленная страна. И вот по прошествии нескольких лет он снова стоит перед домом, постаревший, измотанный, ищет на фасаде ее высокое окно, вдыхает запах ее подъезда, страшится переступить порог, за который он когда-то ступил, чтобы больше не возвращаться. Но вот, пройдя по огромным кругам, потеряв друзей, израсходовав силы, израненный и несчастный, он снова стоит перед домом, робеет и хочет войти.

В этот час она могла не быть дома. Или у нее могли оказаться гости. Или у нее мог находиться мужчина. И его появление будет нелепым, бестактным. Ему лучше уйти, не тревожить ее. Он вернулся к ее дому без подарков, без цветов, без веселья в душе. С печалью, унынием, с уродливой поклажей неудач, поражений, как беженец, горемыка.

Он хотел пройти мимо подъезда, мимо ветреного полукруга арки. Но испытал вдруг такой страх, такое острое предчувствие своей неизбежной близкой смерти, что кинулся на ступеньки, как на убираемый трап парохода, скользнув над черным прогалом воды. Уже находился в медленном поскрипывающем лифте, угадывая в этих скрипах и шорохах исчезнувшую музыку счастливых дней.

Дверь была знакома, обита все той же искусственной кожей. В одном месте кожаная бахрома отвалилась, и эта неопрятность и запущенность двери бросилась ему в глаза и обрадовала. К дверям не прикасалась мужская рука. Осмелев на мгновение и тут же опять оробев, он нажал знакомую, с темной выемкой кнопку звонка. Услышал в глубине, по ту сторону двери, тихий печальный звук. И пока этот звук замирал, он будто падал с откоса, держа на весу автомат, а внизу петляло шоссе и горела, клубилась, брызгала пламенем подожженная в ущелье колонна.

Звук звонка замер в глубине. На него откликнулись быстрые, едва уловимые слухом шаги. Со страхом и умилением он представил, как касаются пола ее легкие узкие стопы, она проходит коридор, отражаясь в овальном зеркале.

– Кто? – спросил негромкий и, как показалось ему, печальный голос. И снова его мужское чувство обрадованно подсказало ему, что это печаль одиночества.

– Свои, – сказал он.

Дверь отворилась, и он увидел ее лицо. Лишь угадал в глубине знакомую прихожую, овальное, полное серебряной мути зеркало, стеклянный абажур на цепях. Но все как в тумане. А перед ним – освещенное, близкое – было ее лицо. И на этом лице, как стремительные смены света и тени, мелькали испуг, изумление, мгновенная радость, раздражение, отчуждение, и снова радость, и снова испуг. Эти быстрые перемены с малым опозданием отражались и на его лице. Она словно заметила это, удержала в своих серых глазах изумленное отчуждение.

– Ты?.. Откуда?.. Зачем?..

Она впустила его. Он сидел в ее комнате на диване, щурясь на зеленоватую настольную лампу. Оглядывал, узнавал предметы, словно бережно брал их и ставил на место. Пугался, если встречал незнакомый предмет, представляя рядом с ним кого-то другого.

Книжная полка с невзрачными, разновеликими корешками книг, и среди них – синий томик Волошина. Когда-то он вынимал его, подсаживался к окну, за которым сыпал мягкий прохладный снег. Чтение жарких, южных, яростно бурлящих стихов странно сочеталось с московским снегом и с ней, дремлющей под полосатым пледом.

Диван. Раздвигаясь, он тонко и печально звенел, словно в нем задевали струну. Она стелила чистую широкую простыню, клала две белые пышные подушки. Его волновали ее наклоны, сильные взмахи голых рук, заталкивающие цветное одеяло в накрахмаленный конверт пододеяльника. И потом, утром, когда она уходила, а он еще дремал, подушка тонко пахла ее духами, ее душистыми волосами, и он сквозь сон с нежностью касался губами подушки.

Цветок на окне. Глянцевитые, в красных прожилках листья, на которых висели прозрачные липкие капли. Он подходил к цветку, вглядывался в клейкую драгоценную каплю, в которой, как в бусине, отражался город, мчались автомобили, теснились дома и дрожала искорка солнца.

Все это было знакомо: и книги, и диван, и разросшийся цветок с висящей капелькой сока.

Но на диване лежала новая, цветастая подушка, сшитая из шелковых лоскутьев. На полке стоял нарядный том в глянцевом переплете. В буфете виднелась высокая золоченая чашка. А на стене, у оконной шторы, висела икона, которой прежде не было. Теперь же ее смуглый и строгий образ менял всю комнату, он господствовал в ней, стеснял его движения и мысли.

– Неделя, как приехал… – говорил он смущенно. – Город какой-то чужой… Оказался в твоем районе… Рискнул без звонка…

Она слушала рассеянно, словно его приход прервал ее какую-то мысль. Она боялась ее забыть, ждала, когда он уйдет и она снова вернется к мысли, додумает ее без него.

– Давно не служу… Кому служить?.. Теперь, похоже, я человек свободной профессии…

Он пытался поймать ее взгляд, отвлечь от неведомой мысли. Направить ее мысли в прошлое, где они были когда-то вместе. В музейный зал, где в осеннем солнце, драгоценно поблескивая лаком, висели картины. Сочный, красный, на зеленом лугу хоровод. Женщина, млечно-жемчужная, среди пышных одеял и подушек. Балерина, голубая и хрупкая, похожая на крыло стрекозы. Они переходили от картины к картине, из одного пятна солнца в другое.

– Такое ощущение, что люди кругом другие… Фасады домов все те же, а люди другие… Подымался к тебе на лифте, думал: позвоню, откроется дверь, а ты уже здесь не живешь…

Он хотел ее увлечь в далекий перламутровый день, когда они на лыжах катались с горы. Скользнув, она полетела по склону, уменьшаясь, в прозрачной дымке. Ее красный свитер, как ягода, пламенел в тенистой долине. Он любовался ею с горы – вот сейчас он оттолкнется, пролетит по серебристой дуге, упадет из солнца в синюю прохладную тень, поцелует ее в румяную щеку.

– Так рад, что вижу тебя…

Она не отвечала, не откликалась. Но он чувствовал, она следует за ним туда, где было им когда-то чудесно. Подмосковный осенний лес, и на черной дороге красные листья осины. В каждом – голубое зеркальце, холодная капля дождя. Она подняла с земли лист, протянула ему, и он выпил из красного блюдца лазурную каплю, ощутив на губах прохладную горечь листа.

– Не знаю, как дальше жить…

Он умолк, испугавшись, что кончаются краткие минуты его пребывания здесь, в ее доме, где он оказался случайно. Ему следует встать и уйти, очутиться в тусклом подъезде, в скрипучем лифте, услышать, как наверху слабо хлопнет дверь. И город, поджидая его у подъезда, положит ему на лоб свою каменную холодную лапу.

Он оглядывал комнату, прощаясь с ней навсегда. Словно отставлял от себя наполнявшие ее предметы. Стул с высокой выгнутой спинкой, на которой когда-то висел ее цветной поясок. Абажур, который так радостно и нарядно освещал их первый домашний ужин. Хрустальную вазу, в которую он поставил хрупкую осеннюю хризантему. Он переводил глаза с подзеркальника, где пестрели флаконы, шкатулки, лежали браслеты и кольца, на резную тумбочку с фарфоровой статуэткой. И вдруг на тумбочке увидел хрустальное блюдо, в которое были насыпаны камушки. Морская круглая галька – те самые заветные камушки, что она привезла из Сухуми. Там, у моря, им были дарованы чудные дни.

Она выхватывала камушки из прозрачной шуршащей воды, складывала их в косынку. И потом, в Москве, перебирая их, как талисманы, они вспоминали вкус перезрелой хурмы, запах сладкого дыма, белую лошадь, бредущую вдоль кромки прибоя, черно-красную бабочку, присевшую подле них на скамейку. Камушки все еще были в блюде, без воды, засохшие и поблекшие. Стояли на прежнем месте. Их не вынесли из дома, оставили на будущий случай. На случай его возвращения.

– Они здесь?.. Прости, я сейчас!..

Он торопливо поднялся, взял блюдо, отнес в ванную. Подставил под кран. Из хромированного крана упала холодная прозрачная влага, оросила камни, смыла пыль и зажгла их. В каждом открылось маленькое цветное око. Они глянули на него многоглазо и сочно сквозь прозрачную воду, окруженные хрусталем. Ликуя, обрызганный водой, ухватив гладкую вазу, он внес ее в комнату, поставил под абажур. Он стал смотреть, как переливаются залитые водой камни. Она изумленно, испуганно наблюдала за ним, и не было в ней отчуждения, он был желанный гость в ее доме.

Они сидели за столом перед хрустальным блюдом, опустив в него кончики пальцев. Перебирали гладкие камушки, извлекали из воды разноцветные зерна. Снова бросали, и взлетавшие капли были напоминанием о тех соленых брызгах моря, среди которых им было так хорошо.

– А помнишь, – он держал на ладони мокрое зеленое ядрышко, – как шли по набережной, от фонаря к фонарю, и бабочка летела перед нами, усаживалась, поджидала, когда мы подойдем, и снова взлетала. Словно вела нас к белому кораблю, на котором уплыли в море…

– А потом, – вторила она ему, сжимая розовую прозрачную гальку, – потом мы стояли на палубе, и за нами летела маленькая темная уточка. Садилась на белую пену и снова взлетала. Ты сказал, что бабочка превратилась в морскую уточку, не хочет нас покидать…

– А потом уточка превратилась в белую лошадь, которая шла вдоль прибоя. Чмокали в камнях ее копыта. Проходя, она посмотрела на нас сиреневым солнечным глазом.

– Помню лошадь, – сказала она, – и помню, какой сочный соленый дул ветер. Мы ели хурму, оранжевую, терпкую, кидали на камни гладкие черные косточки. Вдалеке, сквозь зеленый туман, по ту сторону моря, белел Новый Афон. Ты сказал, что там, на берегу, тоже сидят влюбленные, едят хурму, бросают в море черные косточки.

– А помнишь, как зашли на рынок, уселись за длинные голые столы. Нам принесли горячие чебуреки, бутылку красного вина. Доски стола были черно-красные от жира, вина и красного перца. И какой-то старик в мятой шляпе все смотрел на нас, пока мы пили вино.

– Все помню, – сказала она.

Она перебирала камушки, их пальцы встречались в хрустальном блюде. Он видел, как она сжимает перламутровый осколок ракушки. Из блюда, как из волшебной чаши, излетали драгоценные забытые образы. Горы в красных лесах, груды палой листвы, синий душистый дым. Ее платье пахло благовониями осени, и он стоял у ночного окна, чувствуя голой грудью бесчисленные ожоги больших белых звезд. Они медленно, всем своим блеском, уплывали за край окна, и это было вращение земли. Она говорила ему потом, что смотрела на него в темноте и видела, как звезды текут мимо его лица.

– Ты правильно придумал, когда налил сюда воду, – сказала она, вынимая пальцы из блюда. – Угадал, что это на меня подействует. На меня всегда это действовало, такие пустяки, как камушки, или веточка дерева, или уточка, или бабочка. Я сентиментальна, не так ли? Ты пришел среди ночи через три года и думал, что я тебя жду! «Ах, мой милый, мой долгожданный! Какое счастье, что ты вернулся!»

Он испугался жестких, почти жестоких ее интонаций. Выражения ее лица, которое вдруг подурнело, постарело, и у тонких губ обнаружились едва заметные злые морщинки.

– Думал, вот сейчас плесну водички, камушки заиграют, и дурочка моя встрепенется! Кинется мне на шею: «Я тебя три года ждала, спасибо, что вернулся, мой герой, мой рыцарь!.. Вот твои книги на полке! Вот твое любимое покрывало! Вот твои разноцветные камушки! Все сберегла, все сохранила!..» Да? Ты так думал? Ты на это рассчитывал?..

Ему стало больно за нее, за себя. За ее милое, любимое, измученное лицо, на котором легкой пыльцой лежала усталость, едва заметное необратимое увядание. Оно случилось без него, и хотелось обнять ее, поцеловать горькие морщинки у губ, отвести из-под света яркой лампы в тень, чтобы они стали невидны. Но он сидел и слушал ее быстрые язвительные слова.

– Ты думал, я стану тебя поджидать всю жизнь, как об этом пишут в романах? Ты приезжаешь на час, поливаешь водой камушки, а потом уезжаешь на три года? Совершаешь подвиги, берешь штурмом крепости и города, а я молюсь за тебя! Чтобы тебя миновала каленая стрела и булатная сабля! Ты приезжаешь с победой, мой герой, мой рыцарь, и я счастлива, гляжу на тебя с обожанием, перебираю мокрые камушки!

Она смеялась, и смех ее был металлический, ядовитый. Он пугался ее незнакомого смеха, пугался случившейся с ней перемены. Не знал ее природы, тех обстоятельств и тех людей, которые сумели ее так измучить. И вдруг догадался, что он и был тем человеком и тем обстоятельством, которые измучили ее.

– Да, я тебя ждала! Прислушивалась ночами к лифту! Думала, вот звякнет, остановится на моем этаже, и ты войдешь, пыльный, утомленный солдат с войны! Я поведу тебя умываться, смою походную пыль, оботру тебя чистым полотенцем! Буду целить, целовать твои раны! Все как в романах!.. Но ведь я могла и не ждать! У меня могли быть другие мужчины! И они были! За эти три года, что ты мне подарил, здесь бывали другие мужчины!.. Ты пришел, и все начнется сначала? Да? Ты так думаешь?

Ему было плохо. Он должен был встать и уйти. Она накопила против него столько ядовитых обид, столько недобрых, хорошо подобранных слов, что ему было нечем ответить. Не было у него ответных слов и ответных обид, а только непрерывная боль. Он сжал глаза, стараясь не пустить эту боль на дно глазных яблок, где еще мерцало отражение морской разноцветной гальки и давнишних осенних гор.

– Ты вошел и сразу стал оглядывать комнату! Искал след другого мужчины! И успокоился, когда не нашел!.. Но ты ошибаешься! Там, в шкафу, висит его рубаха и галстук! Вон, в буфете, его любимая чашка! А на столе его бумага, отточенные карандаши! Он сейчас придет, и ты его увидишь! Он лучше тебя, умнее, добрее! Занят полезным, разумным трудом! Он сделал меня счастливой! Заполнил пустоту, которую ты оставил!.. Подожди немного, он придет, и ты сможешь с ним познакомиться!..

Ему было худо. Не было сил подняться, направиться к двери, уйти. Она мучила его, мстила ему. Сознательно, с наслаждением причиняла ему страдание. И он встанет, волоча ноги, уйдет, утянет за собой в черный город свое страдание.

– Чего ты добился в жизни? Кого сделал счастливым?.. Стал генералом?.. Государство, Родина, о которых ты разглагольствовал, – они пыль, обломки, ничто!.. Армия, которой ты служил, она развалилась без единого выстрела! Может, ты построил семью, родил ребенка, посадил сад?.. Всю жизнь промотался там, где убивают, дымятся головешки, валяются трупы!.. И вот ты явился, как старый волчище, и думаешь, что тебя пожалеют!.. Ты неудачник! Состарившийся неудачник, таким и умрешь!..

Она смеялась, помолодевшая, похорошевшая от своей неприязни к нему. Ему казалось, он падает, проваливается сквозь фольгу в пустоту, в погибель. Она вдруг перестала смеяться. Испуганно приблизила к нему глаза. Словно разглядела его ужас, угадала его падение. Подхватила его на лету, спасая, возвращая обратно в свет абажура.

– Боже мой, что я говорю!.. Не верь!.. Нет никакого мужчины!.. Я ждала!.. Я так тебе рада!..

Она гладила его волосы, пробиралась быстрыми горячими пальцами под его воротник. Расстегивала пуговицу на рубахе. Распускала тугой узел галстука.

– Ты прости меня!.. Наваждение!.. Я так рада, что ты пришел!..

Ее лицо в темноте, тихие шепоты, знакомые нежные запахи, чуть видное сияние кожи. Теплый щекочущий куст волос надо лбом. Осторожно подуть на него, и он, как пшеница под ветром, раздувается до земли, и у самых корней пробежит серебристая птица, мелькнет прозрачно стрекозка, глянет синий цветочек.

Он целует ее глаза, чувствует трепет ресниц, словно у губ шелестит и бьется малая бабочка. Осыпает пыльцу, и ее голова, белая в полумраке подушка, сумрак комнаты наполнены легчайшей пыльцой, облаком порхающих бабочек.

Ее брови, как два узких шелковистых листа, вырастают из нежной ложбинки, и на дне ее чуть заметная капелька света, теплого чудного воздуха, и он чувствует слабый запах цветочного сока.

Ее ухо, как ракушка в свете луны, в переливах и отсветах. Он касается его языком, слабо вдувает воздух, и оно откликается едва уловимым шумом. И он вспоминает открытое ночное окно, близкое шумящее море и лежащий на столе теплый завиток перламутра.

Он ее целовал. Слышал, как сердце стучит все громче и громче, словно он нес ее на руках, поднимал в гору. Внизу оставались сады, зеленая река, кишлаки и застрявшая в ущелье колонна. Еще один наливник лопался красным взрывом, гулкий железный удар разлетался в окрестных горах. Он уносил ее вверх, задыхаясь, все выше и выше. Тропинка под ногами терялась, мелькнул на камнях белый птичий скелет, рытвина сухого ручья опалила мгновенным жаром, застыло над вершиной белое облако. И он возносит ее к этому облаку, к темной безопасной вершине, куда не достигнут пули и липкие капли горючего. Внизу на трассе мчались боевые машины, крутились пулеметы на башнях, на белом бинте на груди расползлось красное пятно. А он ее возносил, толкаясь о камни, с болью в сердце, моля о спасении. Достигли вершины по другую сторону кручи. Из облака брызнул пучок лучей, и они, превращаясь в птиц, с легким свистом прянули вниз, к цветущей долине, к солнечному блеску реки, коснулись сумрака свежей листвы, влетели в тенистый сад, уселись на ветках среди оранжевых плодов.

Они лежали, едва касаясь плечами, в зеленоватом пятне от окна, и она говорила:

– Ждала тебя каждый день. И утром, и днем, и ночью. Думала, вот раздастся звонок, и ты на пороге. Худой, загорелый, с виноватыми испуганными глазами, совсем как сегодня… Когда позвонил, я знала, что это ты. Шла открывать, думала – нет, не он, соседка, подружка, кто-то по ошибке звонит. А сама знала, что ты! Открыла – и ты стоишь!

– А я шел к тебе пешком целый час. Думал, просто гуляю, плутаю в городе, навещаю знакомые улицы. А шел к тебе. Дом за домом, переулок за переулком. Узнавал каждый фонарь, каждый лепной карниз. Запрещал себе думать, что иду к тебе, а сам шел. Когда увидел свет в твоем окне, гадал, одна – не одна! Пустишь – не пустишь! Как хорошо, что пустила…

– Я получила твое письмо зимой, ты писал, что ранен, но не ответила тебе. Все во мне было против тебя. А спустя две недели написала, и ты не ответил. Должно быть, уехал из госпиталя. Пошла в церковь и поставила за тебя свечу.

– Последний год переезжал с места на место, как во время пожара, когда горит под ногами трава и не знаешь, куда встать. Посылал тебе письма почтой, но ты не отвечала. Посылал с оказией, с командированными офицерами, но они не возвращались. Ты мне приснилась однажды, больная, несчастная, просила пить. Я несу тебе кружку, но знаю, она пуста, без воды. И так страшно за тебя, за себя!

– Ты мне тоже снился, и тоже как-то ужасно. Куда-то бежишь, кого-то зовешь. Сидишь за железной решеткой. Я протягиваю сквозь решетку руки, а меня больно бьют по рукам.

– Мы не должны были расставаться. Ссорились, мучили друг друга, но не должны были расставаться. Теперь никуда не уеду, буду здесь, с тобой. Скажи, мы больше не должны расставаться?

– Не должны…

Они лежали в длинном струящемся зеленоватом пятне света от ночного окна, как в прозрачном ручье.

Казалось, ее ноги, грудь, живот серебрятся в потоке. Над ней проскальзывают быстрые светлые рыбы – это на улице, брызнув фарами, пролетали одинокие автомобили.

– За это время, что мы не видались, случилось столько утрат! – говорила она. – Библиотека, где мы познакомились, закрылась. Подружка моя, хохотушка, которая, ты помнишь, на гитаре играла, – умерла. Другая подруга вышла замуж за богача – роскошные автомобили, поездки на Канары, туалеты, я с ней общего языка не нахожу. Кругом все рушится, страдает, ненавидит. Ночью лежу, прислушиваюсь, и кажется, весь мир распадается. Камень домов, асфальт улиц, частички воздуха. И я распадаюсь. Так страшно! Кажется, начинаешь сходить с ума!

Он слушал ее и думал, какая сила их разлучила. Кинула его на окраины гибнущего государства, в горы, в пустыни, в водовороты бунтующих толп. Он вспомнил тот выстрел в толпе у ереванского аэропорта Варцнот, острую боль в плече, армянина с обрезком трубы и прапорщика, сильным рывком втащившего его на сиденье, а потом рванувшего сквозь толпу. Она в это время лежала в ночи и слушала, как распадается мир, а он в палатке, под капельницей, был частью распадающегося мира.

– Я действительно на какое-то время сошла с ума. Меня мучило одно и то же видение, один и тот же кошмар. Какой-то огромный дом, наполненный людьми. Все о чем-то шумят, куда-то бегут. И ты среди них. Лицо твое белое, дом в огне, пылают потолки, горят балки. Ты ускользаешь от этих падающих стропил и не можешь найти выход. А я знаю, где выход, зову тебя, но не могу докричаться. В ужасе просыпаюсь. И так много раз. Хотела обратиться к врачу, но однажды зашла в церковь в Хамовниках, подошла к иконе Николая-угодника. Вдруг почувствовала, что мне хорошо. Там был золотистый цвет, какой бывает в осенних садах. Я стала туда ходить, ставить за тебя свечки.

Он испытывал благодарность. Он не был с ней рядом в те ночи, когда ее душили кошмары. Он был в мерзлых казармах в Гяндже, где вповалку спали солдаты, валялись бронежилеты и каски. Утром их вертолет облетал заставы, и очередью с армянских позиций был застрелен первый пилот, второй перехватил управление и посадил вертолет среди виноградных лоз. Они заняли круговую оборону, отбивали атаки армян, а она в это время ставила свечку перед образом Николая-угодника, в золотистом вечернем храме, и он был спасен ее неслышной молитвой.

– За что нам такое? Опять на Россию напасти. Чем-то мы, видно, прогневали Господа. Какой-то на нас на всех грех и проклятие! На мне, на тебе. За это нас Господь и карает!

А в нем внезапное раздражение, желчное отрицание. Будто в мышцах сжались волокна, он дрогнул всем телом, пропуская сквозь себя больной заряд электричества.

– Нет никакого греха! Предатели разорили страну! Открыли ночью ворота и впустили врагов! Стрелять их надо, предателей. Для этого сюда и вернулся. Сам, своими руками! Буду стрелять, как собак!

– Ты что! – ужаснулась она, кладя ему руку на лоб, будто закрывая ладонью брызнувший из-под бровей пучок ненависти. – Хватит крови! От крови другая кровь, а от той третья. И так бесконечно! Надо очнуться, понять свой грех и покаяться. Тогда, быть может, Господь нас простит и на Россию снизойдет благодать. Так говорит отец Владимир. Я тебя с ним познакомлю.

А в нем слепая волна раздражения, отчуждение от нее. От ее лепета, от облегченных ответов на жуткие, не имеющие ответов вопросы, среди которых: «Почему погибла страна, сокрушен континент, убиты тысячи несчастных людей и многие еще будут убиты?». Он, Белосельцев, без солдат, без командиров, без армии сам отыщет ответ, возьмется исправить страшную ошибку истории.

Она почувствовала его отчуждение. Обняла его. Он очнулся, испугался того, что его беспощадное отрицание задело ее, причинило ей вред.

– Прости, – сказала она. – Ты прости.

И опять ее милое, светящееся в темноте лицо. Кустик волос, словно кущи лесной травы, и у теплой земли сладкая земляничина. Ресницы щекочут губы, словно полевой мотылек. Брови, как две весенних сережки ореха, душистые, мягкие. Между ними в крохотной лунке капля тепла и света. Он дышит ей в ухо, и кажется, он целует ракушку, чистый завиток перламутра.

И опять он нес ее на руках, вверх по уступам, прочь от горящих кишлаков. Взрывались цистерны с горючим. Танк сдвигал в пропасть пылающий наливник. Машина рушилась, цеплялась за скалы, оставляя на них клочья огня и железа. А он возносил ее к вершине, к белому облаку, все выше и выше, с колотящимся сердцем, по узкой тропе, где поблескивал сухой хитин голубой горной жужелицы. Туда, куда не достанут пули и прицелы парящего над горой вертолета. Одолев вершину, они сорвались с нее и, превратившись в двух легких птиц, ринулись вниз над ущельем, над сверкающей жилкой реки, над полосками зеленых полей. В тот сумрачный чудный сад, где мерцают на ветках плоды. И последняя мысль – они вне опасности, вместе, его милая Катя рядом, и теперь они неразлучны.

Он заснул и тотчас проснулся. Увидел, как в светящемся сумраке она стоит босиком в белой ночной рубашке и молится. Иконы не видно, а только ее белый покров, босые стопы.

Ему было хорошо. Он снова забылся, и перед тем, как уснуть, ему привиделась белая лошадь, идущая по кромке соленого моря.

Глава третья

Он вернулся под утро в свою маленькую квартирку на Пушкинской, в сплетение переулков и улочек, где каждая встречала его беззвучным восклицанием и вздохом, узнавала его, и ему хотелось тронуть шершавую стену дома, погладить фонарный столб, прижаться щекой к облупленной линялой колонне.

Они помнили его цветную вязаную шапочку, его пузырящуюся нарядную куртку, когда он пробегал по заснеженным тротуарам, мимо сосулек, водостоков, пахнущих сдобой булочных к Патриаршим прудам и на сизом катке, высекая серебристую шипящую искру, оставлял на льду лихой завиток.

Он стоял в своей комнате среди знакомых предметов, и они казались ему уменьшенными, утонченными, ссохшимися, словно потеряли свои соки, цвет, как пролежавшие на солнце плоды.

В последние годы он редко бывал в этой комнате. С тех пор как не стало мамы, не касался убранства, боясь потревожить ветхий, знакомый с детства уклад, где каждый угол, каждая половица являли собой целый мир с запахами, голосами и образами, и он сам, мальчик, витал повсюду, как легкая тень.

Красный тяжелый гардероб был полон старушечьих одеяний – темных платьев, изношенных пальто и шляпок, линялых платков и косынок. И если открыть скрипучие дверцы, оттуда, как духи, хлынут знакомые запахи, станут носиться по дому, ударяться о стены и стекла, и он, слушая их слабые шорохи, будет готов разрыдаться.

Письменный стол, полный бумаг, стопок писем, перетянутых цветными нитками, тетрадок с неоконченными воспоминаниями, которые мама читала ему в минуты своей болезни. Он сидел у нее на кровати, сжимал сухую горячую руку, внимал не смыслу, а звуку ее слабого дребезжащего голоса, слыша, как звук удаляется. Хотел его навеки запомнить.

Стройный, из ореха, буфет на гнутых ножках, в завитках и узорах, напоминающий элегантного в шитом камзоле кавалера, был наполнен банками с гречкой, пачками чая и кофе, множеством мелочей, которые мама рассовала по углам буфета, в фарфоровые молочники и кофейники, в перламутровые супницы и сахарницы. И если растворить прозрачные, с нежным дребезжанием дверцы, пахнет старинным настоем пряностей, ванили, корицы, от которых полки буфета стали смуглыми и благоухающими, как сандал.

Книжный шкаф со знакомым орнаментом книг. Старинные, из другой, доисторической жизни, в кожаных переплетах с золотым тиснением, с запахом костяного клея, который вдыхали еще его деды. На нижней полке пухлый, оплетенный кожей фамильный альбом, где собраны картонные, с золотым обрезом фотографии могучих, светлых ликом людей, мужчин и женщин, от которых он ведет свой род, несет на своем лице слабеющий отсвет их покойных величественных черт, веры в осмысленность бытия, неслучайность появления в мире.

Белосельцев захотел открыть альбом, но не решился. Встреча с пращурами требовала свежести, избытка сил, а их не хватало перед началом трудного дня.

И лишь коллекция бабочек, собранная им на горящих континентах, сияла, как чудный иконостас, неподвластный тлению.

Он приблизился к зеркалу в старомодной раме, с пролысинами, с толстым замутненным стеклом, в котором дрожала тусклая водянистая радуга. Смотрел на свое отражение. Продолговатое, сухое, с запавшими щеками лицо. Узкий сжатый рот. Две резкие складки, сбегающие к подбородку, в котором, как в яблоке, темнеет вмятина. Большой, с остатками загара, перерезанный линиями лоб, под которым не мигая, холодно и отчужденно смотрят серые льдистые глаза. Гладкие поредевшие волосы цвета осенней стерни. Лицо было запаяно в зеркало, как в льдину, и вокруг него чуть мерцали пузырьки застывшего воздуха, рябь замерзшего, залетевшего в льдину ветра.

Белосельцев старался разглядеть в своем лице черты родового сходства. Обнаруживал их под жестяным налетом. Сияющие лики предков были засыпаны пеплом, покрыты окалиной, ржавчиной на его изможденном, отчаявшемся лице.

И вдруг острый, как укол иглы, испуг. Бесшумный взрыв света, расколовший тусклое зеркало. Сквозь брызги льда глянуло детское, счастливое, трепещущее свежестью и любовью лицо. Он, мальчик, тянется к зеркалу, изумляется своему отражению, сходству и тождеству с миром. В толстых стеклянных гранях пылает, как умытый росой цветок, сочная радуга.

Вспышка погасла. И вновь в зеркале стареющее жесткое лицо с угрюмым, затравленным взглядом.

Предстоящий день он хотел посвятить встречам и поискам. Выброшенный из профессии, отторгнутый от разведки, он искал себе применения. Покинув театры военных действий, оставив после себя рваные кромки растерзанной и умертвленной страны, он искал себе места в жизни. У него был опыт разведчика. Опыт аналитика и знатока агентурной работы. Опыт офицера, добывавшего информацию среди горящих кишлаков, заминированных ущелий, красных песков пустыни. Москва была огромным заминированным ущельем, душной пустыней. И он хотел применить свой опыт. С этим опытом он не отправится в Генеральный штаб, где сидят лишенные армии бездельники-генералы, робкие и трусливые, сломленные в бесчисленных предательствах, купленные и запуганные. Он не пойдет к банкирам, к президентам фондов и фирм, окружившим себя кольцом безопасности, формирующим личные разведки и армии. Не пойдет в услужение к победителям, покорившим его страну. Он, лишенный страны и армии, как партизан в глубоком тылу, будет искать себе подобных, несломленных, не бросивших оружие в болото, не сорвавших погоны, не зарывших ордена. Пойдет к оппозиции, к ее вождям, и предложит свой опыт. Опыт военного, опыт офицера разведки.

Он готовился к выходу в город, перебирая поименно известных оппозиционных политиков. Планировал разговор в самых деликатных подробностях.

У него оставалось время, и он решил использовать его для осмотра и смазки оружия. Достал из кобуры пистолет. Выложил на письменный стол масленку, шомпол, чистую тряпицу. Стал разбирать оружие на вороненые, тускло сияющие элементы. Бережно закапывал масло в резные сочленения и скважины.

Пистолет был единственной ценностью, которую он когда-то привез с войны. Единственным фетишем, который сберег среди разгромленных селений, спаленных мечетей, переполненных моргов. Был памятью и оставался оружием.

Он взял пистолет с бездыханного тела русского летчика, сбитого над Карабахом огнем азербайджанской зенитки. Летчик-наемник взлетел из Армении, пикировал на горные заставы, бомбил переправу, по которой втягивался в бой азербайджанский батальон. Его подбитый самолет, кувыркаясь, падал в долину, а сам он качался под белым пузырем парашюта, и по нему со всех сторон, со всех застав и постов, из проезжавших бэтээров и танков гвоздили из пулеметов и автоматов. Было видно, как входят в него очереди. Набитый пулями, он медленно снижался к горе. А затем лежал среди белого шелка, исстрелянный, с рыжим чубом, без документов, без знаков отличия, летчик преданной армии, нанятый на армянские деньги, погибший на мерзкой войне, где сражались обманутые, натравленные друг на друга народы. К убитому летчику сбегались потные злые солдаты, заросшие синей щетиной, готовые терзать и расстреливать бездыханное тело. Белосельцев отбил пилота, погрузил в кузов грузовика. Они покатили по горной дороге – рыжий чуб, липкий от крови, болтался по грязным доскам. Белосельцев забрал у летчика пистолет, сунул себе под ремень.

Теперь он чистил оружие, сидя за дедовским письменным столом, выложив на зеленое сукно вороненые детали. Золотистая капля масла потекла сквозь ствол, скопилась у дула, капнула на зеленое сукно. И пока она летела, ударялась о ткань, впитывалась в полуистлевшие волокна, Белосельцев подумал: он, мальчик, сидит за столом, раскрыв тетрадку, пишет круглыми буквами «корова», «цветок», «луна». И вот он же, почти старик, щуря угрюмый глаз, чистит оружие. Капля ружейного масла сорвалась с нарезного ствола, пролетела сквозь целую жизнь. Он собрал пистолет, засунул его в кобуру. Спрятал в глубь гардероба среди материнских платков и платьев.

Он не был вхож к политическим лидерам оппозиции. Нуждался в рекомендациях. Предложения, с которыми он собирался к ним обратиться, были столь деликатны, что ему могли не поверить. Могли заподозрить в нем провокатора, агента спецслужб. Он нуждался в протекции человека, которому безоговорочно верили. И таким человеком был Клокотов, редактор оппозиционной газеты, где выступали все видные противники режима, «красные» и «белые» патриоты, коммунисты и монархисты, объединенные катастрофой. К Клокотову и направил свои стопы Белосельцев, вспоминая по дороге свои с ним встречи в Афганистане, Карабахе и Приднестровье.

В маленькой приемной редактора он слушал, как безостановочно трещит телефон. Раздраженная красивая секретарша то и дело хватала трубку, перенося из одного разговора в другой свое раздражение, отбивалась от бесчисленных, видимо, на одну и ту же тему вопросов – о каком-то суде, о показаниях и свидетелях. Из-под двери редакторского кабинета тянуло табаком, лекарствами, кушаньями и чем-то еще, напоминавшим запах ружейной комнаты, – смесью металлических и масляных испарений.

– У него сербы! Он просил подождать! – сказала секретарша, хватая в очередной раз трубку, как хватают кастрюльку с убегающим молоком.

Белосельцев оглядывал приемную, так же как перед этим изучал коридоры и подходы к редакции. Не находил охраны, изумлялся легкости, с какой проник в святая святых оппозиции. Клокотов был незащищен, подвергался риску нападений и провокаций.

Он вспомнил, как сопровождал Клокотова на досмотры караванов в пустыни. Вертолет со спецназом мерно кружил над песками, над красными пузырями барханов. Темной цепочкой, как рассыпанные семена, возник караван. Заработал курсовой пулемет, останавливая погонщиков. Вертолет опустился, и солдаты стали прыгать в горячий песок, разбегаться веером, охватывая караван. Клокотов, опережая командира группы, длинными скачками бежал к верблюдам, к набитым полосатым тюкам, к оскаленным мордам, к запыленным темнолицым погонщикам. Белосельцев, держа автомат, пытался догнать журналиста, оттеснить, заслонить, ожидая разящую очередь.

Вечером в глинобитной казарме они пили спирт, жарко говорили. Белосельцев пытался понять, в чем природа этой шальной и безумной смелости, неоправданного невоенного риска. Они выходили из саманного дома, разгоряченные, стояли под звездами. Слушали высокий ветер пустыни.

Или позже, в Приднестровье, в расположении батальона «Днестр», Клокотов шел во весь рост по узенькой тропке под прицелами снайперов. К реке, к бетонной плотине, сквозь мешки с песком, сквозь стальные, избитые пулями плиты, за линию обороны. Стоял, не прячась над пенной водой, освещенный солнцем. Белосельцев прикрывал его плечом, чувствуя, как скользит по бровям, переносице тончайший лучик снайпера, щекочет и жалит лоб.

Или прежде, в Карабахе, где снова свела их судьба. Они жили в Степанакерте, в расположении полка. Клокотов уходил в город, подсаживался в машину к армянским боевикам, и те увозили его в потаенные урочища, в горные убежища. Белосельцев был готов поднять по тревоге бронегруппу, кинуться на поиски друга. К вечеру Клокотов возвращался утомленный, хмельной от чачи. Рылся в блокноте, и на его усталом, красном от загара лице появлялось знакомое шальное выражение. Теперь, сидя в приемной, Белосельцев пытался понять природу его безумных, связанных со смертельным риском поступков. Дверь кабинета распахнулась. Вместе с жарким хлопком воздуха вывалилась гурьба черноволосых шумных людей, окруженных табачным дымом и винным духом. Клокотов, гогоча вместе с ними, раздавая последние поцелуи и рукопожатия, напутствовал их:

– Передайте Караджичу, я печатаю его стихи! Брат Радован сказал: «Сербов и русских триста миллионов!» До встречи в Сараеве!

Увидел Белосельцева, обнял. Обнимая, ввел в кабинет, проводя мимо уставленного бутылками стола, мимо стен с черно-белыми газетными оттисками. Усадил в кресло рядом с хрустальной, переполненной окурками пепельницей.

– Наконец-то я могу тебя принять, могу тебя угостить!

Секретарша убрала со стола, вытряхнула пепельницу.

Принесла бутылку коньяка и ломтики копченого мяса.

– Ты здесь, у меня! – повторял Клокотов. – Как я рад тебя видеть!

Белосельцев осматривал комнату, и хозяин зорко, весело следил за его взглядом, отпуская короткие реплики.

– Этот красный флаг, на который ты смотришь, побывал в космосе на «Салюте». Подарок космонавтов!.. – Алое, истрепанное по краям полотнище, с серпом и молотом, висело над рабочим столом. А рядом, на тяжелом древке, полусвернутое, склонилось черно-золотое имперское знамя, увенчанное двуглавым орлом. – А это принесли монархисты. Вынесем завтра на крестный ход!

В углу висел коричневый смуглый Спас.

– А это дар Православного братства, освящен в Оптиной пустыни.

Закопченная танковая гильза украшала подоконник.

– Казачки из Абхазии принесли сувенир!

В хрустальной вазе огненно, ярко краснели тюльпаны, острые, плотно сжатые бутоны, готовые вот-вот распуститься.

– А это так, поклонница газеты! – усмехнулся Клокотов, усаживая Белосельцева за стол. – Давай-ка за встречу!

Пока открывалась коньячная, с приднестровским аистом, бутылка, Белосельцев смотрел в окно, где, близкие, далекие, топорщились жестяные крыши, темнели слуховые окна, и вновь лоб, переносица ощутили вдруг знакомое щекотание. Словно над бровями ползала крохотная мошка оптического прицела. Он опять изумился незащищенности Клокотова, не пожелавшего задернуть штору на окне кабинета.

Они чокнулись, выпили, и Белосельцев, повествуя Клокотову о своих заботах, вспоминал его небритое, воспаленное от ультрафиолета пустыни лицо, саманную стену с трофейной саблей, прислоненные к стене автоматы.

– Все, о чем просишь, сделаю. Позвоню друзьям. Дам рекомендацию. Но на многое не рассчитывай. У каждого из них своя голова, своя мнительность, своя ревность. Впрочем, сам все увидишь!..

Дверь отворилась, и в кабинет вошел высокий светлобородый священник в черном до пола подряснике, в бархатной лиловой скуфейке, из-под которой ласково лучились глаза. Эти лучи продолжали струиться и с золотистых пушисто-прозрачных бороды и усов.

Священник от порога поискал глазами, нашел образ Спаса, перекрестился, гибко согнувшись в талии. Клокотов вскочил, радостно шагнул под благословение, и, пока целовал длинную протянутую кисть, Белосельцев вспомнил: Клокотов, запыхавшись, проныривает под мордой верблюда, ощупывает полосатый притороченный тюк, а в нем, Белосельцеве, страх, что вот сейчас погонщик распахнет балахон, под ним тускло вспыхнет металл, и ударит в упор автоматная очередь.

– Отец Владимир, разделите с нами трапезу! – радовался его появлению Клокотов. – Познакомьтесь, мой друг военный. Тоже, как и я, нищий духом!..

– Очень рад, – сказал священник, пожимая Белосельцеву руку своими теплыми несильными пальцами. – Почему-то я сразу решил, что вы военный.

Лучистые глаза оглядывали Белосельцева, и тот почувствовал вдруг удивительное доверие, внезапное облегчение, словно его напряженная, ожесточенная воля на мгновение ослабела и он передал себя во власть этого молодого священника.

– Не стану вас отвлекать, – сказал отец Владимир. – Хочу взглянуть на мой материал в газете.

Клокотов снял со стены тисненый газетный лист, на котором черно и крупно было начертано: «Символ веры», и протянул священнику.

– Отче, поверьте, я очень дорожу нашей дружбой. Ваши проповеди находят у читателей глубокий отклик. Ваш призыв к покаянию необходим нашей радикальной газете. Но все же, отче, не слишком ли духовенство увлеклось этой проповедью смирения? Не этим ли оно любезно властям? Власть закрывает оборонный завод и открывает рядом часовню. Распиливает могучий авианосец и реставрирует малый храм. Не прикрывает ли власть церковной ризой свой богомерзкий образ?

– Власть – потому и власть, что желает властвовать. Но не она властвует на небесах и не она – на земле, а ею властвует Бог. Ее деяниями наущаются люди. Стало быть, так Богу угодно, чтобы закрывались заводы, символы мнимого земного могущества, а рядом с ними возносились дома Божьи. Ведь сказано старцами, что должно исполниться число крестов на Руси, на могилах праведников и на храмах Божьих. И тогда спасемся!

Отец Владимир держал на весу газетную полосу, и она изгибалась, как свиток в руках пророка. Еще вчера Белосельцев сердился на Катю за ее призыв к покаянию. Теперь же священник говорил то же самое, но это не вызывало протеста. В словах священника чудился смысл, добытый из древних колодцев, и хотелось в них заглянуть, в их гулкий глубинный сумрак, и в темной воде увидеть звезду.

– Почему-то с православием связывают только кротость и смирение! – Клокотов, недовольный ответом, загорался, противоречил священнику. – Но мы знаем Церковь Воинствующую, небесную рать с ангелами и архангелами, с грозными небесными силами, подобно пучку лучезарного света! Он одолевает тьму кромешную, повергает твердыню ада! Именно Церковь Воинствующая вкладывала в длань Дмитрия Донского карающий меч! Именно она говорила устами Гермогена, патриарха Тихона! Где же сейчас это слово? Где рокот вещих слов, подымающих Русь на битву?

Белый свиток с начертанными письменами сверкал на фоне темных одежд. Глаза священника сияли знанием, добытым из чистейших источников, и он отвечал:

– Бог говорит с каждым из нас в отдельности. Вдыхает в каждое ухо свое особое слово. Одни из нас слышат глас Божий в проповедях митрополита Иоанна. Другие в тихих словах приходского батюшки. Для третьих Бог открывается в знамениях. Эти знамения говорят о близких скорбях земли русской, о продолжении народных страданий.

– Мы, политики, изнемогаем от усталости! – Клокотова не устраивали ответы священника, и он возражал, рискуя быть нелюбезным. – Хотим достучаться до народа, разбудить его, оглушенного, опоенного! Орем до хрипоты на митингах! Изощряемся в газетных статьях! А церковь, от которой ждем помощи, которая заступница, молчит! Почему не встает за поруганную честь и совесть? Почему не взывает с амвона?

– Православная церковь может говорить только с православным, воцерковленным народом на языке сокровенных православных святынь. Не языком листовок и митингов, а языком молитв. Для того чтобы народ услышал церковь, он должен вернуться в лоно церкви. Духовенство, монахи, старцы молятся за Россию перед Господом день и ночь, и если Россия еще стоит и не пала, то лишь благодаря этим немолчным молитвам. Я вам опять говорю: без веры в Господа у вас, политиков, ничего не выйдет. Опять проиграете, затянете народ в очередную беду. Без Бога на Руси ничего доброго не случается, а все доброе только с Богом!

– Пока вы, отче, будете ждать воцерковления народа, народ исчезнет! Его просто уморят. Почему церковь не ополчается на сатанинскую власть? Почему не погонит ее крестом? Почему позволяет кремлевским безбожникам стоять в храме со свечой и иконой на великий соблазн людям?

– В храме всегда бесов больше. Они идут в Божий дом, чтобы осквернить его и испакостить. На Русь пришли бесы. Предстоит ужасная, последняя схватка, и нам всем не уклониться: ни священнику, ни политику, ни военному. – Отец Владимир посмотрел на Белосельцева. – Нам всем придется претерпеть за Россию, придется пострадать за Христа! Но не надо отчаиваться. Ибо кого Бог любит, тому и дает пострадать!

Свиток в руках священника звенел, как фольга, источал тончайший серебряный свет. Полупрозрачная борода, золотистые усы излучали сияние. Он был властен и в то же время кроток. Добр и одновременно непреклонен. Молод и библейски стар. Белосельцев слушал его проповедь о предстоящих страданиях и вдруг соединил его образ с Катей, с ее рассказом о каком-то отце Владимире, о духовном пастыре. Именно он, этот пастырь, стоял теперь перед ним, и речи, которые он произносил, слышала Катя.

Белосельцев вдруг испугался. Отдернутая штора, окно. Жестяные ребристые крыши. Слуховые подслеповатые щели. Тончайший луч, прорезав пространство, зашарил по комнате, заскользил по рукам Белосельцева, по красному, побывавшему в космосе флагу, по плечу Клокотова, по свитку в руках священника. Он зажигает крохотную ядовитую каплю на усах. Останавливается на лбу под скуфейкой. И сейчас раздастся звон пробиваемого стекла, и на лбу священника брызнет красная рана, и он станет падать спиной к стене, заслоняясь бумажным листом. Этот страх был столь велик, что Белосельцев стал подыматься, чтобы оттолкнуть священника, отодвинуть его от окна. Но тот сам отступил и шагнул к дверям.

– Так что же вам подсказывает ваше предчувствие, отец Владимир? – Клокотов не хотел отпускать священника. – Что, как вы полагаете, ждет нас в ближайшие дни?

– Не могу сказать. Я не пророк. Но сердце болит, чувствует большую беду. – Он повернулся к Белосельцеву. – Вы, я чувствую, переживаете душевную тревогу. Может, я могу вам чем-то помочь? Знаете, сейчас в Москве находится удивительный человек, схимоиеромонах Филадельф. Он приехал из Оптиной на лечение. Очень плох, может в любой день умереть. Но духом светел и благостен. Приглашаю вас к нему. Одна встреча с ним может оказаться спасительной.

Он поклонился обоим в пояс. Перекрестил их тонкой щепотью. А Белосельцеву казалось, что по комнате скачет, танцует крохотная раскаленная точка.

Они остались одни. Клокотов выпил рюмку, схватил тонкий ломоть копченого мяса. Он язвил, негодовал, грозил невидимым, окружавшим его врагам:

– Мрази! Хотят закрыть газету! Видишь ли, будет суд! А я им сказал: «Нас остановит только пуля!» Так, значит, тебе нужны верительные грамоты? Дам, не волнуйся! – На его лице мелькнуло знакомое Белосельцеву шальное выражение, такое же, как тогда, когда двумя бэтээрами спускались с Саланга и горячий ветер ущелья приклеивал рубаху к груди, а по сторонам чернели остовы сгоревших наливников и кружил в синеве, как малое семечко, вертолет разведки.

В дверь постучали. Вошла, улыбаясь, женщина. Высокая, в длинной юбке, с бело-желтыми волосами, с черными вразлет бровями, под которыми влажно, ярко светились глаза. Ее узкое прелестное лицо, по-восточному красивое и живое, было знакомо Белосельцеву по множеству телепередач, где язвительные репортеры старались ее оскорбить, помещали среди красных знамен и бушующих толп, нарочито искажая ее лик в отвратительном пузыре короткофокусной оптики.

– Сажи! – кинулся ее встречать Клокотов. – Великолепная и всегда желанная Сажи!

Он поцеловал ей руку церемонно и шутливо. В его легкомысленных ухаживаниях были настоящая радость и обожание. Женщина это чувствовала, позволяла целовать руку. Усаживалась, прямая и стройная, расправляя на коленях широкую юбку.

– Милая Сажи, вы знаете, как я вас ценю! – продолжал Клокотов. – В нашей оппозиции много выдающихся, чистых духом людей. Но вы самая светлая, самая благородная и отважная! Позволю себе это сравнение, но вы как статуя на носу нашего оппозиционного корабля. Летите навстречу соленым брызгам, принимаете удары волн!

Они оба смеялись. Белосельцев вдруг увидел золоченую резную деву, украшающую остроконечный корабль. Ее распущенные волосы, выпуклую грудь, о которую разбиваются зеленые шумные волны. Он залюбовался ими обоими, улавливая на их лицах одинаковое упоение.

– Ваша статья прекрасна. Она служит украшением номера. – Клокотов оглянулся на стену, где висели черно-белые газетные оттиски и сквозила пустота, оставшаяся после ухода священника. – Рядом с вашей другая статья, в которой доброжелательный отзыв о Хасбулатове и Руцком. Хотя бы на газетной полосе вы примирились друг с другом!

Она вдруг потемнела лицом. Ее темные брови сжались. На высоком лбу под золотистыми волосами прочертилась линия. Тонкие ноздри затрепетали от гнева, от быстрого дыхания.

– Они предатели!.. Не говорите о них!.. Они главные виновники и предатели!.. Вы доверяете им, а они предадут вас! Разве вы не помните, как Руцкой обещал вам по телевизору десять лет тюрьмы, когда вы написали «Слово к народу»! Разве вы забыли, что Хасбулатов был главный, кто разрушил Советский Союз! Они сейчас ищут с нами дружбы, потому что их карьера шатается. Они используют нас, а потом предадут! Вот увидите, будет огромное для всех нас несчастье!

– Дорогая Сажи, это в любви и дружбе бывает предательство! – Клокотов, огорченный своим неосторожным высказыванием, старался ее успокоить. – В политике это называется эволюция взглядов, искусство компромиссов. Вчерашние противники эволюционируют в партнеров, союзников.

– Предатели остаются предателями! Судьба их накажет!.. Когда я проводила наш нелегальный съезд народных депутатов СССР, Хасбулатов травил нас, посылал за нами ОМОН, не давал помещения. Он грозил нам тюрьмой. Когда мы все-таки собрались в подмосковной деревне, в клубе, он велел отключить в помещении свет! Мы провели наш съезд при свечах… Я сказала тогда, будет день, когда и ему не позволят провести его съезд, на него натравят ОМОН, и он будет сидеть в черном холодном зале при свечах! Пусть тогда вспомнит меня!.. Я сказала Руцкому: «Если ты грозил патриотам Советского Союза тюрьмой, то будет и тебе тюрьма!..»

Она говорила яростно, но уже не Клокотову, а будто огромному скопищу людей, среди знамен, прожекторов, на сумрачной, туманной от изморози площади. Мегафонный рокот катился над головами, как огромное кованое колесо по булыжникам, к млечному, размытому, словно облако, Манежу. Площадь вздыхала, ахала на каждый ее возглас, держала ее над собой в пучке раскаленных лучей.

– Когда Горбачев по приказу Ельцина разогнал народных депутатов, я встала у них на пути. «Останьтесь! Не предавайте народ! Не предавайте Советский Союз!» А они, потупив глаза, проходили мимо – боевые генералы, директора огромных заводов, знаменитые писатели, прославленные рабочие. Они знали, что предают, и все равно уходили! Только два человека, Виктор Алкснис и Альберт Макашов, остались. Но нас было слишком мало!..

Белосельцев жадно внимал. Эта женщина, беззащитная в своей женственности и отваге, искупала тупую покорность и глупость откормленных холуев и чинуш, которых, как баранов, уводили на бойню, и они в своих орденах и регалиях величаво и тупо уводили на убой великое государство. И только она, прелестная беззащитная женщина, встала у них на пути.

– Я сказала Горбачеву: «Вы предатель, Михаил Сергеевич! Сейчас вы разгоняете депутатов, но и вас прогонят! Вы останетесь никому не нужный, всеми презираемый! Вспомните мои слова!» А он мне зло: «Вы сумасшедшая!..» Ну и где теперь Горбачев? Его ненавидят даже прежние друзья. Он посмешище и позорище! Его еще будут судить, будут казнить страшной казнью! Ибо не было в истории народов предателей на троне, которые отдают врагу свою страну, предают свой народ! Пусть я буду старухой, пусть в рубище, с клюкой и горбом, но я приду на этот суд! Буду его судить страшным судом!..

Белосельцев остро, до головокружения ощутил ее женственность, ее беззащитность и обреченность среди слепых непомерных сил, сдвигающих континенты, опрокидывающих страны и царства, уносящих в преисподнюю племена и народы. Тысячи окружавших ее соглядатаев жадно следили за ней, тянули к ней похотливые руки, стремились ее захватить.

Белосельцев был готов вскочить, заслонить солнечный квадрат окна, за которым крыши топорщились, как перепонки дракона, чернели слуховые проемы и в каждом мог вспыхнуть лучик прицела.

Она словно почувствовала его порыв. Улыбнулась, обращаясь к нему, снова милая, очаровательная женщина с соломенно-желтыми волосами.

– У вас всегда бывают хорошие люди, – сказала она Клокотову. – Я к вам прихожу огорченная, раздраженная и отдыхаю душой. Я вас люблю, – сказала она им обоим. – Вы позволите мне взять газетную полосу, прочитать статью?

Клокотов передал ей шуршащий, с черной графикой газетный лист. Она поклонилась и унесла трепещущую в руках бумагу. Ее уже не было, а в воздухе витал тонкий запах ее духов, золотистый отсвет ее волос.

Они недолго оставались одни. Дверь отворилась, и в нее осторожно, бочком, робко оглядываясь, делая знаки глазами, вошел человек. Он ступал осторожно и мягко, как бы не хрустнул под ногою сучок, не взлетела пугливая птица. Полный, с округлым лицом, в неряшливо надетом костюме, он прошел к столу как по жердочке, невнятно поздоровался.

– Дорогой Анатолий Степанович, – радостно приветствовал его Клокотов, и это громкое, с упоминанием имени приветствие отозвалось испугом на лице человека. – Искал вас по всем телефонам! Наверное, прятались?.. Ваша статья на выходе. Вы обязательно должны ее посмотреть. Уж больно деликатная тема.

– Я предпочитаю не подходить к телефонам. Мне кажется, они все прослушиваются. Сейчас, когда к вам шел, за мной увязались каких-то два подозрительных типа… Мне нужно с вами поговорить, доверительно… – Вошедший мигал влажными бледно-синими глазами и подозрительно смотрел на Белосельцева.

– Это мой друг, брат! – стал успокаивать его Клокотов. – Он знает все, что знаю я. Он может помочь и советом, и делом. Говорите при нем!

Человек успокоился, подсел к столу. Клокотов представил его:

– Это наш замечательный физик, разработчик «пучкового оружия». Лауреат Ленинской премии… Рюмочку коньяку, Анатолий Степанович?

Тот, кого назвали физиком, испуганно замотал головой, обвел глазами комнату:

– Вы проверяли комнату? У вас здесь можно разговаривать?

– Все мои секреты я публикую в газете. И главный из них в том, что я ненавижу Ельцина! – Последние слова Клокотов прокричал во все углы комнаты, как если бы там были установлены подслушивающие устройства и он доносил свою ненависть до главного осведомителя.

– Вы должны знать, – продолжал физик полушепотом, с мучительным недоверием, казалось, к самому воздуху, в котором разносились слова. – Вы единственный человек, которому я доверяю… Я унес из института мои секретные записи, формулы, характеристики, итоги лабораторных испытаний… Мы опередили американцев на десять лет… Есть уникальные открытия… Я не хочу, чтобы они попали в руки противника… Новый директор – масон, демократ. Он уже приводил в институт офицеров ЦРУ!.. Отдает им секреты… Я унес мои секреты с собой и хочу, чтобы вы знали, где они хранятся… Если меня убьют, вы возьмете тетради…

Он притянул к себе лист бумаги и, прикрывая его ладонью, чтобы не увидел Белосельцев, стал что-то быстро писать и чертить. Видимо, адрес тайной квартиры, расположение мебели в комнате, тайник, где хранились документы. Затем передал Клокотову, с облегчением выдохнул, словно скинул груз, переложил его на другого.

– Если меня убьют, вы возьмете эти бумаги и отдадите правительству, когда в него вернутся патриоты. Будущей России, у которой отняли оборону и армию, потребуется сверхмощное оружие, чтобы выиграть время на восстановление. Мы не можем допустить, чтобы враг распоряжался этим оружием…

Белосельцев задумчиво смотрел на пугливого человека, который обладал государственной тайной, добытой на ядерных полигонах и космических станциях. Он служил своему государству, находил в этом служении высший смысл и тем был похож на Белосельцева. Теперь, когда государство валялось в обломках, он вытаскивал из-под этих обломков крупицы, спасал их для будущего. Он был похож на муравья, уносившего из растоптанного муравейника драгоценную живую личинку, чтобы спасти свой род и продолжить в будущем жизнь. Все они оказались под обломками громадного упавшего купола. Выкапывали из-под него осколки мозаик и фресок, остатки великого целого, чтобы в будущем сложить воедино.

– Я не могу дотянуться до Кремля, где засел предатель!.. Не могу дотянуться до МИДа, где укрылся слюнявый мерзавец!.. Ни до кого не могу дотянуться!.. А они до меня дотянулись… Их телевидение до меня дотянулось!.. Каждый день, в каждом доме начинается пытка, в которой пытают миллионы людей!.. Оскорбляют, лишают воли, навевают бреды, парализуют сознание, внушают мании… Ссорят детей с отцами, растлевают девочек, оскверняют святыни… Целая культура пыток, которой не знало Средневековье… «Останкино» – огромная пыточная камера. Те люди, которые приходят протестовать к «Останкину», – это не вынесшие страданий!.. Они все в ожогах, переломах, порезах!.. И вот что я вам хочу предложить…

Белосельцев чувствовал свое с ним родство. Он тоже был отравлен мучительными ядами, гулявшими в крови. Эти токсины обжигали нервные центры, меняли биоритмы. Действовали как наркотик, заставляя помимо воли несколько раз на дню включать телевизор. Погружать взгляд в голубоватую муть, из которой выплывали отвратительные монстры, туманные чудовища, образы ада. Они превращали сознание в кошмар, в наваждение. В течение десяти минут они опустошали разум, высасывали живые впечатления и мысли, наполняли дымом страдания. Он выключал телевизор, пребывая в обморочном состоянии. Несколько часов задыхался и корчился, наглотавшись ядовитого зелья.

– Мы не можем штурмовать «Останкино»! – продолжал физик. – Я ходил туда вместе с Анпиловым. Нас расстреляют в упор… Мы не можем упросить преступников прекратить их пытку, допустить на экраны русских писателей и артистов… Но мы можем заставить их замолчать!..

Он втянул голову в плечи, как пингвин. Обвел глазами углы, потолок, словно желая убедиться в том, что в стенах нет ушных раковин.

– Мы можем их заткнуть!.. Я могу сконструировать квантовый генератор, который одним импульсом выведет их из строя!.. Мы подкатим грузовик в район башни, генерируем одноразовый импульс, и у них сгорят все тонкие блоки, и они умолкнут!.. На месяц, на два, пока не произведут им замену!.. Для этого мне нужен один миллион! Помогите мне достать миллион!..

Он опять рисовал на листе устройство генератора. Чертил подъездные пути к Останкинской башне. Место, где он установит грузовик. Глаза его горели, щеки покрылись румянцем. Он не был беззащитной, гонимой жертвой. Был борец, партизан, народный мститель.

Белосельцев любил его, чувствовал свое с ним родство. И вдруг ощутил укол иглы в сердце, тончайшую боль и страдание. Этот тучный, похожий на большого ребенка физик был беззащитен. На него сквозь стены и окна были направлены окуляры, микрофоны подслушивания. Его замыслы были известны врагу. Он был уязвим. Уже шарила, скакала по чертежу, по пухлым рукам крохотная огненная точка.

Но тот не замечал и витийствовал:

– Мы победим!.. Россия победит!.. Высший разум России победит!.. Ноосфера, где присутствуют энергии, питавшие Россию тысячи лет, выстоит перед напором антимира!.. Энтропия невозможна!.. Сегодняшняя катастрофа России – это наш вклад в мировую победу над энтропией!.. Мы все – борцы с энтропией!..

Клокотов поощрял его, любовался им. Созерцал прозрачные, окружавшие планету пространства, где как духи витали образы тысячелетней России, хранили ее от погибели.

Он снял со стены газетную полосу, протянул физику. Тот бережно принял, словно стяг, готовый поцеловать край трепещущего полотнища.

Нашел на полосе свой материал. Близоруко сощурил глаза, в которых вновь появился испуг.

– Только прошу под псевдонимом, без имени… Как вы обещали… Они могут вычислить… Я посмотрю, чтоб следов не осталось…

Поднялся и, неся полосу, пошел из кабинета тем же путем, по стенке, словно именно там была проложена узкая безопасная тропка среди минных полей.

И минуты не просидели вдвоем. В кабинет вошел человек в драных джинсах, в грубых рабочих бутсах, в черном матросском бушлате. Из-под зеленого полувоенного картуза блестели темные очки. Палец, которым он поправил металлическую оправу, был украшен черным перстнем. Он вошел небрежно, в его нелепом, неряшливом облачении чувствовался едва уловимый маскарад. Его обветшалое одеяние, если хорошо приглядеться, было умело подобрано из прочных тканей с дырами и прорехами на тщательно выбранных местах. Так одевается актер в бутафорский костюм, сшитый театральным портным специально для роли.

Клокотов, чуткий к своим посетителям – смиренно, с благоговением подходивший под благословение священника, галантно целовавший руку очаровательной женщине, внимательно, как врач, внимавший пугливому физику, – Клокотов весело, по-петушиному встрепенулся и озорно воскликнул:

– Это ты, Фрэдичка! – Он раскрыл объятия вошедшему, но не принял его в эти объятия, а лишь поместил в большую воздушную сферу, занося его вместе с этой сферой в комнату и усаживая за стол. – Узнал о твоем прибытии из Парижа по крупному скоплению панков в местах традиционного спаривания и по нескольким ярким скандалам в бульварной прессе!.. Наконец ты пришел ко мне!

Белосельцев пристально наблюдал за вошедшим. Здесь, в кабинете редактора, ему открывалась возможность наблюдать и исследовать тех, кого принято называть оппозицией. Он явился в Москву как с другой планеты, где существовали иные законы, действовали иные люди – в казармах, штабах, в местах агентурных явок, – и теперь погружался в неизведанный мир. Задача, которую он поставил, требовала изучения этого мира, особей, его населявших. Кабинет оппозиционной газеты был уникальной лабораторией, где он ставил свои первые опыты.

– Вы напрасно мною пренебрегаете! – Фрэдичка с порога стал упрекать Клокотова, продолжая какой-то прежний, неизвестный Белосельцеву спор. – Я приведу вам самый яростный, взрывной оппозиционный контингент – панков! Вчера вел рок-концерт, на который притащились все московские панки. Три тысячи парней забаррикадировали улицы, швыряли в трамваи камни, разнесли в щепки Дом культуры. И все под ультрапатриотические лозунги! ОМОНу пришлось палить в воздух!.. Ваша оппозиция постная, битая молью! Она в партийных сюртуках или в подряснике! От нее пахнет обкомовской парикмахерской или церковным ладаном! А я могу бросить в ваше болото гремучую смесь анархизма и рок-культуры!

Он был хрупкий, подвижный, с точными движениями маленьких чистых рук. Белосельцев представил его в пучке синеватого ртутного света среди громыхающих музыкантов, окруженного ревом, белым пламенем, металлическим дымом, в котором колыхалось множество поднятых рук, и все они славили хрупкого, в черном бушлате и истрепанных джинсах кумира.

– Я вернулся из Парижа в Москву! Мне абсолютно ясно, здесь, в России, не в тухлой Европе, а в Москве, назревает возможность долгожданного национального взрыва! Энергия оскорбленной нации рванет взрывом, разнесет в клочья систему! Россия – это зияющая брешь в мировом порядке. Из этой пробоины величиной в шестую часть света в мир ворвется хаос! Благословенный русский хаос! Я владею способами управления хаосом! Предлагаю вам этот метод!

Белосельцев воспринимал его как произведение искусства. Загримированный под матроса актер не был политиком. Но вносил в политику дымный мерцающий конус лучей, в котором бурлила, кипела плазма разрушения, проедавшая все жесткие конструкции и формы. Если ее сфокусировать и направить, эта плазма становилась сверхмощным лучом, способным разрушить систему. Еще недавно этот лазер, попавший в руки врагов, жег и крушил одряхлевшие двутавры державы. Теперь появлялась возможность развернуть его в сторону противника, сжечь его. Человек в бушлате с черным перстнем на белой руке владел боевым искусством. И задачей политиков было найти ему точное место, встроить его в ряды оппозиции.

– Когда я воевал в Боснии под Сараевом, я ходил в атаку! Знаю, что такое очистительный восторг атаки! Пограничная черта в душе, за которой – ослепительное «ничто»! Зеленая гора, луч солнца сквозь дубы, прямо тебе в глаза, ты бежишь на гору и знаешь: сейчас ты превратишься в ослепительное «ничто»!.. Осенью Москва покроется баррикадами! Я приведу на эти баррикады десять тысяч панков. Они под музыку, не обращая внимания на ваши хоругви, на дубины и автоматы ОМОНа, будут отстаивать свое ослепительное «ничто»!

А у Белосельцева в который уж раз – повторение ошеломляющего чувства беспомощности. Этот артистический, владеющий словом и жестом человек, еще наполовину иностранец, помещенный в пятно прожектора, был весь на виду, был мишенью. Крохотное пятнышко смерти буравило его лоб под картузом, дужку очков, лацкан бушлата. Искало место, куда лучше и вернее вонзить острие.

– Ну, я пойду, – прощался Фрэдичка, снимая со стены газетную полосу. – В машине меня ждет подруга. Она не может ждать слишком долго, с ней случается истерика. С тех пор как я отнял у нее наркотики, она не может находиться одна… Приходи в варьете! – Он пожал руку Клокотову. – Она будет петь ночью обнаженная. Она талантливая шансонье и отличная фотомодель. Но не может оставаться одна.

Вышел, слегка кивнув Белосельцеву, оставляя после себя искрящуюся пустоту, которая секунду оставалась незаполненной.

Наконец им было суждено остаться вдвоем. Они сидели за столом с остатками трапезы. Между ними в вазе стоял букет тюльпанов, плотные остроконечные бутоны, красно-золотые, на сочных стеблях. Белосельцеву казалось, вокруг букета разливается прозрачное зарево.

– Я дам тебе рекомендации ко всем оппозиционным вождям. – Клокотов погружал лицо в прозрачное, исходящее от цветов сияние. – Ты пойдешь к «левым» и «правым». К коммунистам и монархистам. Все они встретятся с тобой, будут откровенны и искренни. Но боюсь, они не смогут воспользоваться твоими услугами. Состояние их партий и движений таково, что они не способны создать современные аналитические центры, структуры безопасности и контрразведки. Ты столкнешься с риторикой, с завышенным самомнением, с политическим театром вместо политической стратегии. Я их ценю, преклоняюсь перед ними. Все они – яркие люди, самоотверженные патриоты. Но они не в состоянии воспользоваться твоим опытом кадрового офицера разведки.

Белосельцев старался понять и запомнить. Сопоставлял услышанное с тем, что увидел в этом кабинете, куда являлись оппозиционеры. Как манекенщицы, они поворачивались перед ним, показывая каждый свое одеяние, свой жест и свой силуэт. И он изучал их коллекцию, их стиль. Клокотов был частью этой коллекции, и его наблюдал Белосельцев.

– Но ведь вас истребят! – воскликнул Белосельцев. – Вас перестреляют по одному или заманят в ловушку всех вместе! Выставят на посмешище или сделают чудовищем! Вас переиграют, ибо о каждом из вас все известно! Ваши досье, ваши психологические портреты введены в компьютеры! Ваши митинги и конгрессы пропущены сквозь фильтры аналитиков! Вас будут вести, каждого в отдельности и всех вместе, пока не приведут в яму! Нельзя бороться с противником, который разрушил великую страну, крупнейшую армию, талантливейшую разведку, – нельзя с ним бороться с помощью транспарантов и мегафонов! Нужна структура безопасности. Я готов ее создать, привести в нее опытных специалистов разведки!

– Быть может, ты прав, и нас выбьют! Иногда я почти уверен, что выбьют! Сажусь по утрам в машину, поворачиваю ключ зажигания и жду, что взорвусь! Я нашел в моем кабинете два подслушивающих устройства, не исключаю, что все мои переговоры и встречи становятся известны врагу! Жду сквозь окно выстрел снайпера! Но я заставляю себя не задергивать шторы, заставляю каждое утро садиться в машину! Если нервы сдадут и я струшу, все покатится вниз!

Глаза Клокотова сузились в темные щели, в которых зажглись золотые точки – отражения стоящих в вазе цветов. Белосельцев узнал выражение яростного отчаяния, как тогда на Саланге, когда рвались и взбухали цистерны, выпрыгивал из кабины водитель в смоляном огне, пули чертили по обочине дымную дорожку и Клокотов по пояс в люке жадно смотрел, как медленно, словно горящий стог, обрушивается в пропасть, разваливается на куски наливник. То же выражение отрешенного восторга было теперь на его лице.

– Что тобой движет, если уверен, что тебя прибьют? Что заставляет действовать, если знаешь, что разгромят?

– Когда в Отечественную окружали дивизию в лесах и болотах, начинали сжимать кольцо, бомбить авиацией, расстреливать артиллерией, одни кричали: «Нас разгромили! Идем сдаваться!», бросали оружие, шли сдаваться, и их, безоружных, убивали… Другие говорили: «Нас разгромили, все безнадежно, поэтому будем сражаться до последнего!», сражались, умирали, но некоторые прорывали окружение и выходили к своим… Я принадлежу к последним! Я действую как бы уже после конца света! Как будто меня уже убили! Но это делает меня бесстрашным!.. Моя задача, задача моей газеты продемонстрировать людям бесстрашие!.. «Вы нас разгромили, – кричим мы врагам, – но мы вырвали чеку у гранаты и идем во весь рост!»

Он жарко дышал, улыбался широкой улыбкой. Его узкие глаза золотились точками, как у зверя. Белосельцев увидел, как от его дыхания, от его яростных слов один бутон стал медленно распускаться. Обнаруживал свою черно-алую сердцевину. Раскрылся, трепетал у его лица, словно из букета донесся бесшумный ответ на его откровения.

– Вижу впереди большие испытания! Непомерные траты! Будут несчастья, будут аресты, казни, пытки! Здесь, в Москве, у наших очагов и порогов! Но мы дали обет бесстрашия! Люди услышали наш обет, смотрят на нас своими заплаканными глазами!

Еще один бутон бесшумно лопнул, раскрыл алое пульсирующее лоно. Потянулся к его губам, зрачкам, близкому горячему лбу.

– На всех, кто в час беды не сдался, не пал перед врагом на колени, не пошел в услужение, в унизительный плен, – на всех благодать! Отец Владимир, которого ты видел, говорит: «Грядет пора новомучеников! Их жертвой спасется Россия!»

Белосельцев слушал друга, страдал, восторгался. Находил свое с ним сходство, родство. Видел их общую беззащитность, обреченность. Любил их всех, был готов разделить их долю.

Внезапно один из бутонов, находившийся близко от его губ и зрачков, шевельнулся, стал раскрываться, направил в него ало-золотые, исходящие из сердцевины лучи.

Они сидели, два товарища, два солдата великой разгромленной армии. Два несдавшихся бойца. И огромный красный букет пламенел перед ними.

Глава четвертая

Белосельцев заручился рекомендациями Клокотова, и первым, кого хотел посетить, был лидер российских коммунистов. Генсек – так в шутку или в целях конспирации называл его по телефону редактор. Тот назначил встречу, и Белосельцев обдумывал предстоящую беседу, старался угадать сущность человека, которому собирался вручить свой боевой и разведывательный опыт, свою судьбу или даже жизнь.

Встреча предстояла не в сумрачно-сером, чопорно-старинном здании Центрального комитета на Старой площади, над которым когда-то развевался красный флаг государства, перед фасадом расхаживали зоркие соглядатаи, робея, отворяли огромные тяжелые двери посетители, подкатывали непрерывной чередой черные лакированные лимузины, и в каменных теснинах, среди бесконечных коридоров, в высоких кабинетах день и ночь, как трудолюбивые муравьи, работали прилежные аппаратчики. Там вырабатывали таинственное вещество, склеивающее воедино огромную страну. В глубине этого величественного муравейника жила, дышала, наливалась соком, оплодотворялась сокровенным знанием хранимая муравьями матка – Генеральный секретарь партии.

Ничего этого больше не было: ни красного флага, ни здания с золотыми буквами, ни трудолюбивых сосредоточенных муравьев. Генсек руководил остатками разгромленной партии, он был лишен государственной власти, денежных средств, резиденции. Он назначил Белосельцеву встречу в подвальчике, где ютилась чахлая организация ветеранов. Располагая временем, Белосельцев кружил в окрестностях подвальчика, обдумывая, с чего начнет свою беседу с Генсеком.

Он шел переулками в сторону Новодевичьего монастыря, желая хоть на минуту увидеть бело-розовые стены и башни, волнообразные золотые купола. В детстве мама водила его к Новодевичьему, указывала маленькой узорной варежкой на темные бойницы, где когда-то на замороженных балках висели казненные стрельцы и царская узница отрешенно смотрела на малиновую московскую зарю.

Он шагал в негустой толпе по блеклым переулкам. И вдруг почувствовал подобие легкого беззвучного сотрясения. Словно дрогнуло и слегка исказилось пространство, зарябил прозрачный воздух. Люди попали в невидимое силовое поле, словно где-то за домами заработал огромный магнит. Убыстряли шаг, втягивались в движение, торопились с напряженными лицами, вслушиваясь в далекий, их зазывавший звук.

Белосельцев почувствовал, как и его пронзила невидимая силовая линия, потянула в узкую горловину. Стиснула, втолкнула в разгоряченную кипящую толщу, повалившую вдруг, как горячий гудрон, из соседних улиц, из метро, из автобусов. Люди свивались, скручивались в тугой смоляной жгут, и их, как канат, протягивало сквозь бетонный желоб.

Люди шли плотно, плечом к плечу, голова к голове. Они были построены чьей-то невидимой волей. Каждый держал в руках какой-то предмет, какой-то знак или символ, отличавший его в толпе, указывающий на его роль и значение. У одного был дамский сапог. У другого мужская шляпа. У третьего прозрачный бюстгальтер. Кто-то нес шубу, или видеокассету, или стакан с наклейкой, или флакон духов. Каждый держал свой предмет так, что казался подставкой для этого предмета, живой витриной, он словно нес на руках маленького царька. Так в древности рабы несли на руках своих повелителей, напрягаясь, торопясь, стараясь не потревожить неосторожным толчком, не разгневать владыку. А тот выглядывал из узорных носилок, погонял прилежных рабов. Эти невольники были взяты в плен на какой-то неведомой Белосельцеву войне. Отлучены от любимых и близких, от привычных занятий. Проданы на невольничьих рынках в руки хозяев и теперь угнетенно и покорно, не помышляя о бунте, служили. Один проносил нарядную майку с изображением обезьяны и пальмы. Другой – перламутровый транзистор. Третий – коробочку с жвачкой.

Белосельцев был затянут в это торопливое шествие, сдавлен со всех сторон. Утратил свою отдельность, самостоятельность и свободу. Стал малой частью огромной разношерстной толкучки.

Предмет, который выставлялся напоказ на живом штативе, был не просто предмет, а магнит, излучавший мгновенный притягивающий импульс. На этот импульс откликался пробегавший покупатель. Впивался зрачками, вздрагивал, тянулся на целлулоидный блеск нарядной погремушки, на кружево прозрачного женского белья, на расписной фарфор чашки. Соседний предмет на соседнем штативе тут же излучал отвлекающий импульс, переключал на себя внимание покупателя, и тот переступал дальше, попадал в магнитное поле ночной вазы или набора зубных щеток. Дуга неподвижных продавцов, мимо которых торопился поток покупателей, напоминала обмотку огромного циклотрона, где бежала и пульсировала электромагнитная волна, захватывая людей, как частички, стреляя ими, проталкивая сквозь жерло. Частички были не в силах остановиться, летели непрерывным мелькающим пучком, перемещаясь от батистового платья к пластмассовой крышке унитаза, от капронового ремня американского морского пехотинца к коробочке с презервативами. Белосельцев был вовлечен в эту магнитную волну. Был ее частичкой. Он чувствовал подгоняющие его толчки и магнитные импульсы.

Он всматривался в лица продавцов. Их похожие на торшеры тела, протянутые руки казались одеревенелыми, но лица оставались живыми. Глаза умоляли, вопрошали, заискивали. Ловили другие, пробегавшие мимо глаза. Возникала искра, короткое замыкание. Вся толкучка искрила, словно перегорали бесчисленные проволочки и контакты, и под ноги бегущих осыпался бесцветный металлический пепел.

Он хотел понять, кто оказался среди торговцев. Кого захватили в плен, лишили имени, кому запечатали уста, превратили в неподвижные живые подставки для маленьких экзотических предметов. Среди пожилых изможденных лиц он угадывал состарившихся, покинувших сцену московских актеров, уволенных профессоров, чьи кафедры и лаборатории оказались закрытыми. Чтобы заработать на хлеб, на издание крохотной, с сокровенными исследованиями монографии, они продавали пуговицы, дамское белье, зажигалки. Здесь были пожилые военные в штатской, неловко сидящей одежде. Их полки, батареи и эскадрильи были расформированы, проданы, выброшены на свалку. Без дела, без смысла, взятые в плен без единого выстрела, спрятав свои ордена и погоны, выставленные на посрамление пощадившими их жизни врагами, они смотрели умоляющими глазами, протягивая кто женскую туфлю, кто надувную игрушку.

Среди выцветших стариков виднелись и молодые люди. Но и в них было стариковское смирение, терпеливое ожидание малой удачи, надежда на случайный успех. По виду они могли быть студентами или теми, кто недавно ушел из студентов, покинул университеты, институты, военные училища. Не захотел стать ученым, космонавтом, геологом, открывателем законов физики, месторождений урана и нефти, а предпочел стать мелким торговцем. Их больше не интересовало покорение океана и тундры, строительство городов в Сибири. Их больше не влекло на ледоколы, подводные лодки и космические станции. Они начинали свое маленькое торговое дельце, отправлялись в Китай или в Турцию, возвращались с тюками, набитыми рухлядью и дешевой мелочью, откупались от таможни и рэкета и, торгуя на толкучке матерчатыми обезьянами, сколачивали капитал. Эти молодые люди умертвили и задушили в себе советских Королевых и Гагариных и теперь пытались превратиться в торговых ловкачей и дельцов.

Белосельцев перемещался, понукаемый толчками и окриками. Шаркали ноги, кололи локти, теснили спины. Пахло дымом – где-то рядом на мангале жарили мясо. Пронзительно, едко играла азиатская музыка – какой-то кавказец крутил магнитолу. Белосельцев вдруг вспомнил Кабул, огромный, пестрый, грязно-нарядный базар с затейливыми вывесками духанов, горбоносыми торговцами, чьи смышленые чернявые лица виднелись за грудами груш и яблок, россыпью корицы и чая. Базар, древний, первобытный, с криками ишаков, воплями зазывал, растянул и развесил свои шатры, балаганы, как флот, приплывший в центр Азии, в трепете парусов и нарядных флагов. Он, разведчик, поджидая связника, в азиатской хламиде, в рыхлой чалме, прятался в крохотной лавчонке торговца птицами. В деревянных клетках скакали перламутровые и золотистые птахи, пойманные в кабульских садах. Рядом, в узком проулке, валила разгоряченная, разноликая азиатская толпа. Мясник, растолкав плечами влажные бело-розовые туши, сажал на отточенный крюк отрубленную баранью голову.

Это видение посетило его на московской толкучке, породило ощущение тоски. Москва, столица небывалой цивилизации, на которую то с ужасом, то с любовью взирала земля, превратилась в азиатский торговый город. Закрывала свои театры, библиотеки, факультеты искусства и наук. Открывала огромную, набитую дешевкой толкучку. Сливалась с Кабулом, Аддис-Абебой, Пномпенем.

Это и было поражение. Это и была оккупация. Без ковровых бомбежек, полевых комендатур, расстрельных рвов и газовых камер. Его страна, ее драгоценности, ее величие, ее наивный и грозный лик, ее таинственное, как смугло-золотой иконостас, прошлое, ее слепящее, как полярное солнце, будущее – все превращалось в хлам, перерабатывалось в мусор, распылялось в сор, в дешевку, в конфетти нарядных ярлыков и наклеек, в неоглядную свалку, над которой кружило, как огромный черный рулет, воронье.

Он заглядывал в лица. Старался найти в них отклик своему состоянию. Угадать в них ужас, ненависть, энергию отпора. Но лица были одинаково тусклые, с лунными тенями, посыпаны холодным пеплом погасшего и остывшего солнца. Все были опоены одним и тем же ядовитым отваром. Окурены одним и тем же наркотическим дымом. Шли, как в бреду, все в одну сторону, словно невольники, прикованные к грохочущей колеснице, на которой восседал яркий, глазированный, как импортная сантехника, повелитель.

Уцелевший воин, решивший дать бой губителям Родины, он не сможет найти здесь товарищей, не соберет ополчения, не созовет партизанский отряд. Никто из этих окуренных и опоенных людей не возьмет трехлинейку, не кинет гранату, не наклеит на стену листовку.

Так думал Белосельцев, проходя мимо пожилого и крепкого, по виду старшего офицера в отставке, держащего на растопыренных пальцах женский бюстгальтер.

Он понимал: это не просто толкучка, не просто распродажа и скупка. Здесь, как на фабрике отходов, истреблялась целая эра, к которой он сам принадлежал. Ломался вектор истории, в котором он двигался и летел. Здесь, как в огромном крематории, сжигалось навсегда нечто великое, незавершенное, чему не суждено было осуществиться, и лицо этого таинственного, исчезающего покойника несло в себе черты и его, Белосельцева. Скрывался на глазах под грудами мусора и отбросов фасад недостроенного храма, и когда-нибудь археолог, разгребая перегной и отбросы, вдруг наткнется на хрустальный фрагмент Днепрогэса, обломок статуи Мухиной, титановое сопло «Салюта».

Работник, который совершал истребление, был невидим. Был удален в бесконечность. Его могучие крушащие руки дотягивались из космоса, доставали из-под земли. Он был недоступен для Белосельцева, неуязвим для его удара. Повелевал народами, управлял странами, распоряжался ходом истории.

Здесь, на московской толкучке, он присутствовал в виде целлулоидного флакона с шампунем, картинки с изображением девицы, дешевым бисером на женской блузке.

Белосельцев страшно устал. Он был опустошен. Его жизненных сил не хватало на борьбу с пустотой. Его кинули в огромную лохань, где шло гниение, совершался распад, действовала химия разложения. И он чувствовал, что растворяется в этих кислотах и ядах.

В шпалере торговцев, среди развратных картинок, меховых шуб и коробочек с макияжем стояли три монашки. Они держали шкатулки с прорезью, выпрашивали подаяние на храм. Начинали петь тусклыми жалобными голосами. На шкатулке горела свеча. Пьяный милиционер, ошалевший от многолюдья, обилия денег, сладкого дыма жаровен, что-то невнятно и радостно булькал в рацию, пялил голубые глаза на монашек.

Впереди, куда, подобно реке, неслась толпа, что-то взбухало, клокотало, клубилось. То был океан, куда впадала река, – огромный вещевой рынок, заливавший, как лава, окрестные площади, улицы, скверы. И из этого смоляного варева, как тонущий, накрененный корабль, выглядывал шпиль университета.

Белосельцев, как утопающий, из последних сил, вялыми бросками и взмахами, выбирался из людского водоворота. Уходил из стремнины, цепляясь за обшарпанные разбитые доски какого-то забора, как за обломки, оставшиеся от кораблекрушения.

К назначенному времени он явился в подвальчик. Спустился по сумрачным ступенькам и оказался в полутемном зальце с рядами обшарпанных кресел, в которых густо, вцепившись в подлокотники сухими пальцами, сидели ветераны. Они шелестели блеклыми голосами, шаркали стоптанными подошвами, поблескивали очками и лысинами. Иные выстроились в уголке в редкую очередь, шелестя бумажками, платили членские взносы. Держали одинаковые красные книжицы, отдавали руководителю деньги, получали в книжицу чернильный штампик, удовлетворенно его разглядывали. На невысокой тумбе, накрытой бархатным малиновым покрывалом, стоял огромный, под потолок, бюст Ленина, внесенный сюда, в тесноту подвала, из какого-то другого, просторного, теперь не принадлежавшего им помещения. В подвальчике было душно и сыро, пахло канализацией и известкой – то ли от протекавшего потолка, то ли от выбеленного бюста.

Белосельцев сидел в сторонке, наблюдая за собравшимися. Здесь были совсем старики, костлявые, иссохшие, как мумии, с запавшими невидящими глазами. И те, что помоложе, оживленные, нетерпеливые, бойкие. Были женщины с голубоватыми белыми буклями, с неистребимым женским кокетством. Мужчины с голыми черепами или редкими прядками, молодящиеся, ухаживающие за дамами. Многие были с орденскими колодками, в опрятных, заглаженных до блеска, когда-то парадных костюмах.

Это были несдавшиеся старики, обманутые вероломными вождями партийцы, которые не разбежались после случившейся с государством беды. Не сожгли свои красные книжицы. Не отнесли в торговые лавки ордена и медали. Уберегли от поношений и скверны бюст своего вождя. Спустили его под землю, в свою подпольную молельню. Собрались на катакомбную встречу, поддерживая друг друга, вдохновляя, сберегая слова и символы своего священного учения.

Это были старые хозяйственники, фронтовики и чекисты, руководители заводов и научных институтов. Серьезные, спокойные, они решили дожить свой век по законам и заповедям своей прежней веры. Они напоминали экипаж затонувшей подводной лодки, будто собрались здесь в последний, еще не затопленный водой отсек, предпочитая умереть в нем, всей командой, не всплывая на поверхность, где ждет их торжествующий враг. Они усаживались в старые откидные кресла, ставили между колен костыли и палки, шуршали газетами, кашляли, переговаривались выцветшими голосами. Ждали своего вождя, желая посмотреть на человека, не бросившего партию в час катастрофы.

Генсек появился в подвальчике без опоздания. Пронес в тесноте свое сильное широкое тело, крупную лобастую голову. Прошагал прямо на сцену, под бюст, плотно уселся на поставленный стул. Ему хлопали, тянули к нему шеи, двойные окуляры, слуховые аппараты. Рассматривали, оглядывали, и Белосельцев вместе со всеми старался понять сущность человека, которому собирался служить.

Генсек прошагал, широко расставляя ноги, он был похож на матроса, привыкшего упирать стопы в шаткую палубу. Моментально, перед тем как поставить ногу, определял устойчивость и надежность поверхности и лишь потом опирался на нее всей тяжестью. Эта осторожность импонировала Белосельцеву, вызывала в уме матросскую песню «Раскинулось море широко…», внушала доверие к Генсеку.

На крупной лысеющей голове Генсека важен был лоб, выпуклый, огромный, с буграми и струящимися живыми складками. Он будто видел этим лбом, за которым словно скрывался радар. Он поворачивал его в ту сторону, где возникал сигнал опасности и тревоги. Лоб был защитной оболочкой, бронированной крышкой, под которой, как в командном пункте, надежно размещались системы управления и ведения боя. И это тоже импонировало Белосельцеву.

Под кустистыми бровями синели глаза, зоркие, умные, взиравшие иногда насмешливо, иногда печально и чутко, иногда почти неуверенно. В этих глазах не было фанатизма, но была упрямая сосредоточенная пытливость, делавшая его чем-то похожим на агронома или сельского учителя, для которых существовали нескончаемые заботы и не было конечной награды за труды, а только смена этих круглогодичных трудов.

Рот у Генсека был крупный, форма губ говорила о наличии воли, о стремлении управлять, превосходствовать. О способности подавлять собственные влечения и страсти, которые отвлекали его от главного дела. Но эти губы, их мягкие вяловатые углы говорили и о неуверенности, зависимости от чужого мнения, стремлении во что бы то ни стало понравиться. И это настораживало Белосельцева, бросало на Генсека легкую тень недоверия.

– Мне бы хотелось поделиться с вами, товарищи, взглядами на социально-политическую обстановку в стране. Высказаться о задачах партии по преодолению глубочайшего системного кризиса!..

Генсек произнес эти фразы густым плотным голосом со спокойной уверенностью знающего себе цену человека. Эта уверенность и знакомая властная интонация из недавнего благополучного прошлого передались окружающим. Старики перестали кашлять, замерли, стали жадно внимать. Своей дряхлой обессиленной плотью они будто впитывали бодрящую энергию густого спокойного баритона.

Он нарисовал им картину разразившейся катастрофы. Упадок промышленности, обнищание народа, коррупция власти, распад территорий, где хозяйничали преступные кланы, – и в итоге беззащитность страны перед лицом американского врага, установившего в России жестокий режим оккупации.

Он говорил общеизвестные вещи, не делал открытий, не прибегал к гиперболам. Изъяснялся языком газетной статьи или отчетного доклада. И старики вожделенно внимали, понимали его, соглашались. Переживали случившуюся со всеми ними беду.

Тучный рыхлый старик в мятой блузе, со складками желтого жира, блестел золотыми очками, сквозь которые не мигая смотрели выпуклые водянистые глаза. «Дипломат», – определил Белосельцев, представляя, как посольский лимузин с красным флажком вносил его в резиденцию, под сень араукарий и пальм. В прохладном кабинете, украшенном африканскими масками, он наверняка выслушивал доклады советников, принимал военных, разведчиков, властно управляя политикой молодой африканской республики. Теперь же, лишенный всего, переживая разгром империи, искал хоть искру надежды.

Лысый, с граненым черепом, с квадратными шершавыми скулами, зазубренный, красный от давнишнего ветра, шевелил беззвучно губами. «Начальник треста», – окрестил его Белосельцев, представляя в другой, исчезнувшей жизни. Когда-то в брезенте, в кирзе он выпрыгивал из вертолета то в белой глазированной тундре с черным штырем буровой, то в дикой степи с кружевами электрических мачт, а то у синей реки с бетонными быками моста. С угрюмым упорством он долбил и взрывал землю, начиняя ее металлом, энергией, строя города и заводы. Теперь заводы стояли, пустели города и люди разбегались, проклиная степи и тундры.

Генсек говорил о предателях. О тех, кто недавно возглавлял государство и партию, сидел в министерствах, обкомах, руководил академиями и газетами. В августе злосчастного года открыли ворота врагу. Он говорил о предателе всех времен и народов, вертлявом и улыбчивом бесе, отдавшем на истребление Родину, и о неизбежном возмездии.

Ему внимали жадно и истово. Желали возмездия и страшной кары изменникам, пытки и мучительной смерти. Их блеклые впалые щеки покрывались румянцем. От гнева ходили сухие кадыки. Сжимались кулаки с синими стариковскими венами. Они верили Генсеку, вставшему на мостик тонущего корабля, откуда сбежал предатель. Отдавали ему последние силы, уповая на то, что он добьется победы, спасет страну и накажет изменников.

Худой носатый старик с высохшей шеей, опущенными плечами, похожий на беркута, смотрел сквозь очки желтыми круглыми глазами. «Кагэбэшник», – окрестил его Белосельцев, замечая беспощадный блеск его стерегущих глаз. Представлял, как он сидит за железным, привинченным к полу столом, направляет яркий свет лампы в лицо приведенного на допрос предателя. И тот лепечет, испуганно перебирает ногами, а его лоснящийся лысый лоб с фиолетовым родимым пятном покрывается липкой испариной.

И рядом второй старик в поношенном генеральском мундире, с трясущейся седой головой что-то беззвучно шептал. Должно быть, приговор тому, кто предал Отечество и теперь стоит у кирпичной стены под дулами карабинов.

Так слушали все доклад Генсека. Белосельцев не находил в словах говорившего фальшивой нотки, верил ему, принимал его.

В завершение Генсек поведал своим престарелым товарищам то, что они ожидали услышать. Зачем явились сюда, преодолев уныние, хвори, тусклую бесполезную старость. Он рассказал им, что сделает партия, чтобы остановить разрушителей, вырвать власть у врага, восстановить государство. Он указал на союз «красных» и «белых», коммунистов и монархистов. Одни потеряли власть в самом начале века, другие – на его исходе. Теперь соединяются для отпора захватчикам. Так завершал свою речь Генсек, двигая перед собой сильной ладонью, направляя в зал выпуклый лбище, благодарил стариков за внимание.

Поднялась тяжелая, в черном платье старуха. Сквозь редкие белые прядки розовел ее лысеющий череп. Вся грудь была в наградах. Они разом звякнули, когда она поднялась. Старуха сипло дышала, шевелила бессильно губами, а потом рыдающим голосом, от которого у Белосельцева сжалось сердце, спросила:

– Ждать нам сколько?.. Доживем до победы?.. Или так и умрем, не дождавшись?

И весь зал застонал, заволновался, задышал тяжело и тоскливо, словно старики умоляли Генсека не оставлять их перед смертью, не изменять заветам и заповедям. А если они умрут, не доживут до победы, продолжать их борьбу.

– Я уверен, доживем до победы! Я – политик, и не мое ремесло гадать. Но давайте дождемся осени. Все идет к перелому. Осенью грядут большие события. Верю, доживем до победы!

Он встал, спустился в зал и занял место в первом ряду. Ему аплодировали, ему были благодарны, были готовы идти за ним, опираясь на свои костыли, поддерживая друг друга.

Хор ветеранов пошел на сцену. С трудом отрывались от кресел, упирались палками, охали и стенали. Встали лицом к залу. По единому мановению и вздоху запели: «Вставай, страна огромная!» Их голоса звучали глухо, как ветки в безлистом осеннем лесу, когда в них залетает предзимний ветер. Казалось, слова великой песни доносятся из-под земли, куда все они скоро сойдут и где поджидает их поколение, воевавшее, строившее, в великих трудах и лишениях создававшее государство, взывающее из своих могил и склепов к живым.

Пели старики, раскрывая темные рты. Пел Генсек, набычившись. Пел Белосельцев, сжав кулаки. И ему казалось, он идет с ополченцами в волоколамских полях, ветер свистит средь штыков, слезы замерзают в глазах.

Они остались вдвоем с Генсеком в опустевшем подвале, где еще воздух душно волновался от прошедшей толпы стариков. Алебастровый бюст вождя источал запах сырой известки. На шатком столике виднелась ржавая бирка с номером. Генсек недоверчиво смотрел на Белосельцева, шевеля бровями, выглядывая из-под своего тяжелого лба.

– Откуда вас знает Клокотов? – спросил он осторожно, не подпуская близко Белосельцева, словно держа его на расстоянии выстрела. – Он сказал, что вы генерал.

– В Афганистане встречались. А потом в Карабахе, в Тирасполе. Оказывал ему помощь по линии разведки.

Белосельцев чувствовал недоверие Генсека, но это не раздражало его, а лишь побуждало преодолеть недоверие.

– Клокотов мужественный редактор и хороший товарищ. Пожалуй, чересчур романтичный, – сказал Генсек. И в этом замечании было все то же недоверие к Белосельцеву, рекомендованному восторженным, недостаточно проницательным человеком.

– Я пришел предложить вам мои знания, – сказал Белосельцев, выдерживая взгляд Генсека. – Я генерал разведки с боевым опытом. У нас с вами один враг, одно понимание жизни. Я бы мог быть полезным в организации боевой фракции, в создании службы разведки и контрразведки. Рано или поздно дело дойдет до силового столкновения. Я боюсь, что оппозиция окажется беззащитной в случае прямого удара.

– Организацию можно победить только более совершенной организацией. – Глаза Генсека блуждали вокруг головы Белосельцева, словно в окружающем воздухе он хотел угадать признаки вероломства. – У противника в руках государственная машина. Разведка, армия, аналитические институты. Их не одолеть прямыми наскоками, выстрелами из проезжающей машины. Мы должны создать интеллектуальный центр с привлечением экономистов, социологов, представителей культуры. Тогда мы можем претендовать на успех.

– Пока вы будете создавать этот центр, к вам внедрят, если уже не внедрили, провокаторов! Ваши планы станут известны противнику. Ваши лидеры будут подвергаться давлению. Вас переиграют и уведут в сторону. Вам нужна своя разведка и контрразведка. Оппозиция состоит из идеалистов и писателей. Вам предлагает услуги профессиональный военный!

– Сейчас для нас основная задача – выстроить идеологию. – Генсек отгораживался от Белосельцева куполом-лбом, отражал его настойчивую энергию, стремление приблизиться. – Сейчас в оппозиции много течений, столько же вождей. Мы должны создать единую идеологию и выбрать единого лидера. Без этого никакие боевые фракции не обеспечат успех.

– Я видел ваших лидеров! – Белосельцев чувствовал недоверие Генсека, невозможность пробиться сквозь плотное, непрозрачное поле отторжения, за которым скрывалась сущность Генсека, осторожного, умного аппаратчика, не желавшего рисковать, предпочитавшего медленными, проверенными шагами добиваться малых успехов, чтобы не рассыпать, не растрясти по пути свою стариковскую партию. – Лидеры не защищены. Их разговоры прослушиваются. В их квартиры заглядывают снайперы. За ними ходит «наружка». Их можно нейтрализовать в течение нескольких минут. И тогда Россия на десяток лет останется без оппозиции. Я вам предлагаю услуги профессионала. Я организую службу безопасности. Организую явки. Организую систему, которая поможет лидерам в случае чрезвычайных обстоятельств уйти в подполье и выжить.

– Мы уже взаимодействуем с существующими силовыми структурами. – Генсек никак не хотел пускать Белосельцева в свою сокровенную сущность. Там, в глубине, под внешностью народного трибуна, борца таилась неуверенность и смятение. Неизжитый страх поражения. Неверие в возможность скорой победы. Он был мнимым вождем и лидером, ибо партия, которая досталась ему, напоминала груды рыхлой земли по краям глубокой ямы, из которой вырвали и унесли могучее дерево. И он балансировал на этой груде, слыша, как осыпается грунт. – Наши люди, готовые нам помочь, работают в армии, в разведке, в правительстве. Мы пользуемся их информацией, учитываем их рекомендации и советы.

– Вы не успеете! – огорченный непониманием, уязвленный недоверием, воскликнул Белосельцев. – Революция случится раньше, чем вы к ней подготовитесь! Восстание будет раньше, чем вы создадите идеологию! Вы опоздаете!

– В России больше не может быть революций! – жестко, почти враждебно сказал Генсек. – Россия исчерпала свой лимит на революции и восстания. Россия на весь следующий век израсходовала себя в войнах, революциях и восстаниях. К тому же у нас слишком много атомных реакторов, химических производств и ракетных шахт, чтобы позволить роскошь еще одной революции! Вместо революции и гражданской войны нам нужно широкое общенародное движение. К осени у нас будет такое движение! Не сорваться, не дать себя спровоцировать, не дать противнику повода разгромить наши силы! Великое терпение и такт в отношении с другими движениями! Умение работать в коалиции – вот в чем искусство политика! Сейчас, вы видели, я встречался с ветеранами. Потом поеду на завод к рабочим. Потом в университет к профессорам и студентам. Потом к писателям. Потом у меня встреча с иерархами церкви. Нам нужны не боевики, а интеллектуалы и теоретики! Идея, а не пуля спасет Россию!

Белосельцев понимал – сидящий перед ним человек не революционер, не подпольщик. Он не готов к конспирации, к тайным провозам оружия, арестам, ссылкам, бегству из туруханской тайги. Его психология отличалась от той, что век назад двигала создателями партии, владевшими революционной борьбой, вдохновленными великой утопией, ради которой они готовы были уничтожить весь ветхий мир. Генсек напоминал погорельца, блуждающего по пепелищу, собирающего в золе остатки несгоревшего скарба. Или собирателя мерзлых картофелин, который бредет по осеннему полю, перепаханному комбайном, выглядывает под темными пластами уцелевшие клубни.

Белосельцев умом понимал и ценил это качество собирателя, но страстной, ненавидящей, желающей мстить душой отрицал эту осторожность и осмотрительность. Обвинял Генсека.

– Не Америка нас сгубила, не масоны, не ЦРУ! Нас сгубила партия, ее неспособность сражаться!.. Вы профессиональный политик, я вас уважаю, готов вам служить. Но скажите, что вы делали, когда стала видна катастрофа? Когда стало ясно – партией управляет предатель! Где партийная разведка? Где подполье? Где тайная партийная касса? Где сейфы с партийным архивом?.. Вы вели войну с самым жестоким противником и были не готовы к отступлению. Сталин перед войной на всей территории, даже в Сибири, заложил подпольную сеть, склады с оружием. Вы же были бездеятельны, не готовы к борьбе и проиграли страну! Как же с таким подходом вы хотите вернуть себе власть?

Он обвинял Генсека, почти кричал на него. Ожидал, что тот прогонит его. Но Генсек двигал на лбу набухшими жилами, страдальчески шевелил бровями и принимал его обвинения.

– Почему вы не хотите меня использовать? Не верите? Боитесь, что я провокатор?.. Проверьте, дайте задание!.. Хотите, организую теракт, уничтожу одного из мерзавцев!.. Хотите, организую наружное наблюдение за любым из ваших противников!.. Дайте указание, я соберу отставников, крепких талантливых мужиков, и мы создадим для вас партийную разведку!.. Я могу поехать в Абхазию, в Приднестровье, в Азербайджан! Там воюют мои товарищи. По первому слову приедут, создадут боевую структуру!

– Слишком громко говорите, нас могут услышать. – Генсек повел глазами по низкому потолку, где зеленели ядовитые потеки. – Мне бы не хотелось здесь обсуждать эти вопросы… Я действительно вас должен проверить. Рекомендации Клокотова недостаточно. Я не могу рисковать.

– Даже если вы мне не поверите, я буду действовать один. Я слишком их ненавижу, не могу жить под их властью.

– Хорошо, – сказал Генсек, завершая разговор. – Я должен подумать. Оставьте координаты. Через неделю вас найдут.

Он поднялся, пожал Белосельцеву руку и ушел, покачиваясь, широко расставляя ноги, как по палубе броненосца. Белосельцев остался один в полутемном подвале, где стол был затянут малиновой мятой скатертью, стоял графин с несменяемой мутной водой и алебастровая голова вождя смотрела на него невидящими бельмами.

Глава пятая

Он не рассматривал свою встречу с Генсеком как неудачу. Узнал человека, ключевую фигуру оппозиции. Почувствовал его возможности и его пределы. Предложил свою помощь и не был отвергнут. Осторожный политик приблизил его на дистанцию, с которой мог за ним наблюдать, не подвергаясь при этом риску. Белосельцев оценил это точное дозирование искренности и настороженности. Ему было понятно желание Генсека воспользоваться спецом и его чуткое недоверие к случайному доброхоту. Неделя для размышления, о которой просил Генсек, была приемлемым сроком и могла быть использована для встреч с другими оппозиционными лидерами.

Этим следующим лидером был отставной генерал КГБ, собиравший вокруг себя русских националистов, выдвинувший лозунг русской государственности и православия, учредивший, как он заявил, не партию, а собор. Все сословия, все классы, исповедующие идею великой России, смогут объединиться для соборного русского дела.

Белосельцев слышал о генерале, читал его заявления. И не мог до конца понять, как из недр политической разведки, созданной коммунистами, где каждый офицер сто крат проверялся на лояльность, как из среды КГБ мог возникнуть православный монархический лидер. Однако идея монархии, великой Русской империи была близка Белосельцеву. Сам генерал, обладавший организационным опытом, знанием политики и военного дела, должен был выгодно отличаться от филологов и писателей, шумно и напыщенно вещавших о вере, царе и Отечестве. Не понимая реального устройства общества, соотношения потенциалов и сил, они наполняли патриотические издания однообразной, неопасной для противника риторикой.

Он отправился на свидание с лидером, Белым Генералом, как мысленно он его окрестил. И был принят в резиденции, в маленьком особнячке в самом центре Москвы. Здесь уже собирались приближенные к генералу люди, чтобы отправиться на крестный ход на Волхонку, к местоположению храма Христа Спасителя. Бассейн, в котором еще недавно плавали и фыркали москвичи, был спущен, и на месте его образовалась жаркая, пыльная, с замызганным кафелем ямина, символ запустения и бездарности.

В прихожей его долго держали два дюжих. коротко стриженных охранника, пока третий удалился во внутренние покои доложить о его появлении. Наконец его пригласили, и он оказался в просторном зале, где было людно. В кресле сидел Белый Генерал, окруженный единомышленниками. Он кивнул Белосельцеву, не подпуская к себе, а направляя длинным и властным взглядом к стулу у мраморного камина. Белосельцев, повинуясь генеральскому взгляду, удалился к камину, получив возможность оглядеться и присмотреться к публике. Приступил к немедленному, с первых секунд, собиранию драгоценных впечатлений, складывая из них образ хозяина.

Белый Генерал вольно откинулся в кресле, свесив с подлокотников длинные белые кисти. Его узкое, с крепкими скулами лицо было сосредоточенно и серьезно. Густые брови отделяли высокий лоб от близко посаженных настороженных глаз. На нем был светлый, великолепно сидящий костюм, дорогой, небрежно завязанный галстук. В манжетах, черные, словно вороньи глаза, оправленные в серебро, блестели запонки. Он восседал отдельно от остальных. Кто-то умело расставил стулья, не приближая их к креслу хозяина.

Среди присутствующих ярко и заметно выделялся казак с золотой бородой, лихим чубом, в лампасах и сапогах, с торчащей из-за голенища нагайкой. На его серебристых погонах было несколько маленьких звезд, крутую грудь украшал Георгиевский крест. Когда Белосельцев вошел, казак умолк на полуслове, строго посмотрел на Белосельцева яркими синими глазами.

Тут же подле казака находился священник. Белосельцев с изумлением и радостью узнал в нем отца Владимира, того, с кем познакомился у Клокотова и кто в силу таинственных совпадений был знаком с Катей. Священник держал на коленях маленький кожаный саквояж. Он улыбнулся издали Белосельцеву, как давнему знакомому.

В зале были мужчины и женщины, среди них сурового вида немолодой воин в камуфлированной форме, и другой – в кружевной рубахе, с серебряной цепочкой нательного креста, и седовласая в долгополой юбке женщина, с костяным гребнем в прическе, и какой-то болезненный нервный интеллигент, теребивший бумажный рулончик.

Все они окружали Белого Генерала, над которым свешивалось имперское черно-бело-золотое знамя и висела гравюра с Мининым и Пожарским.

– Вот я и говорю, – продолжал казак прерванную Белосельцевым фразу. – Я прикажу: «Вперед! Рысью! Марш!» – и моя сотня за мной в огонь! Казаки меня знают как отца родного, а поверят ли кому другому – надо смотреть! Мы пойдем за тем, кто без коммунистов и без жидов. Мы, казаки, от тех и от других натерпелись. Один, с козлиным профилем, подходит и ну блеять: «Вы-де ряженые! Не казаки, а куклы!» Я велел его скрутить, жопу ему заголить и десять плетей всыпать. Так он бег от нас не оглядываясь!.. Так вот я и говорю: казаки сотнику Морозу верят, а на других им еще поглядеть надо!

– Я с вами, сотник, согласен. – Белый Генерал, наклонив продолговатую голову, сурово смотрел серыми, со стальным блеском глазами. – Два раза за столетие коммунисты продали Россию, тогда, в семнадцатом, и теперь. Веры им быть не может. Мы обойдемся без красных и достигнем своих великих целей без коммунистов. Я был на Дону, на Кубани, встречался с атаманами войск. Они мне окажут поддержку. Когда мы придем к власти, мы вернем казакам самоуправление. Станем формировать по всей границе России от Кавказа и до Амура казачьи боевые заставы. Ни один волос с русской головы не упадет безнаказанно. Мы станем жестоко мстить за каждого поруганного русского, находить обидчика, даже если он скрылся за границей!

– Любо! – соглашался сотник Мороз. – Любо, генерал!

Его синие глаза потемнели, как вода на глубине. Борода золотилась, словно слиток. Красные лампасы струясь ниспадали к начищенным голенищам.

Белосельцев наблюдал за Белым Генералом. Тот хотел казаться сильным и властным. У него была задача внушать уверенность окружавшим его сторонникам. В пору дряблой власти и общей растерянности только сильная личность могла сплотить утративший веру народ. Таким и старался выглядеть генерал. Но в этом старании проскальзывала неуверенность и нарочитость. Словно он сомневался, так ли говорит, с должной ли долей свободы и небрежности лежат на подлокотниках его руки, верно ли выбрано расстояние между креслом и остальными стульями. Эта проскальзывающая неуверенность смущала Белосельцева.

– Мне кажется, мы, монархисты, должны на всю Россию заявить протест по поводу захоронения так называемых «царских останков»! – Нервный желтолицый господин теребил тощими пальцами рулончик бумаги, торопился завладеть вниманием хозяина. – Какие-то иудеи в какой-то уральской яме отыскали какие-то кости! Другие иудеи поспешили признать их монаршими останками! Третьи готовы похоронить их в царской усыпальнице, объявить святыми мощами, сделать местом поклонения русских людей! Задумайтесь, какой страшный подлог! – Человек, ужаснувшись, округлил глаза, на его желтом лбу сгустились морщины страдания. – Готовый к покаянию русский народ приходит к гробнице, полагая, что в ней мощи августейшего новомученика. Молит о прощении, о спасении России. А оказывается, молитвы обращены к обыкновенному грешному праху, а то и к разбойнику, а то и к иудею! Не достигают своей цели, падают в пустоту! Это сатанинский проект по разложению православия. Вот здесь, – человек поднял рулончик бумаги, – заявление монархического союза по этому поводу! И было бы важно, чтобы нас поддержали!

– В ближайшие дни у меня намечена встреча с патриархом. – Генерал величественно наклонил свое узкое бледное лицо, давая понять, что тревоги монархических кругов понятны ему. Он разделяет негодование и подозрения, связанные с захоронением «останков». – Мы обсудим эти проблемы с патриархом. Естественная форма правления в России – это православная монархия, и мы не скрываем своих идеалов! Новый монарх будет избран из числа ныне живущих русских, как сказано в Писании: «Выберете царя из народа своего!»

Он замолчал, давая присутствующим понять глубину его суждения. Белосельцеву показалось, что, говоря об избрании монарха, генерал тайно имел в виду себя. Он изучал Белого Генерала как человека, с которым, быть может, придется проливать свою и чужую кровь. Не хотел ошибиться. Испытывал легкое к нему недоверие, к его позе, многозначительности, к идеям и целям, которые не вязались с недавним прошлым кадрового генерала госбезопасности. Этим он объяснял свою антипатию к Белому Генералу, но не давал ей ходу, наблюдал и слушал.

– Мы, православные, должны особенно остро чувствовать сатанинские силы, напавшие на Россию. – Отец Владимир при словах «сатанинские силы» перекрестил себе грудь, не пуская их в сердце. – В Москве, в разных тайных домах, под прикрытием властей проходят бесовские камлания. Сатанисты коллективной магией наводят порчу на русский народ, отлучают его от Христа. Монахи и священство молитвами заслоняют Россию от беса, ведут небесную брань. А миряне, политики, православные люди ведут с сатаной брань земную. И всякий есть воин Христов. Мы пойдем сейчас крестным ходом ко храму Христа, а я знаю, что сатанисты именно в этом месте, на дне злосчастного бассейна, затеяли свои срамные игрища на посрамление Москвы. Следует политикам и деятелям культуры вместе с духовенством возвысить голос в защиту православной Москвы!

Лицо Белого Генерала побледнело, сделалось жестким, почти жестоким. Серые глаза беспощадно блестели. Тонкие пальцы гневно сжались в кулак.

– Я вас заверяю, ни одно преступление против России не останется безнаказанным! Ни одно оскорбление в адрес русского человека, будь то на телевидении или в газете, не будет забыто! Мы тщательно отслеживаем такого рода высказывания, запоминаем хулителей! Когда придем к власти, спросим с них в полной мере!

В словах Белого Генерала слышались сила, убежденность, свидетельства власти, которую он, несомненно, имел, пользуясь необорванными связями со своими былыми сотрудниками. Эти сотрудники служили режиму, ненавидя и презирая его. Другие, покинув службу, обосновались в банках, компаниях, в аппаратах министерств и ведомств. Они продолжали влиять на политику. Белый Генерал, уйдя в оппозицию, враждуя с властью, был связан с нею множеством невидимых уз. Его уверенность, твердость впечатляли. Ему верили, к нему тянулись. Хотели видеть в генерале твердого, беспощадного к противникам лидера. Всем своим поведением он подтверждал этот образ.

Белосельцев отмечал, как старательно и умело Белый Генерал помещает себя в золоченую раму вождя. Лишь местами не слишком заметно он вылезал из лепного багета. Но эти подмеченные огрехи вызывали тревогу.

– А я бы хотел поговорить за «афганцев», – вступил в разговор человек в камуфляже, чье шершавое, зазубренное лицо было ободрано о скалы, оббито о броню, изъедено гарью, источено болезнями, пьянством, физическими страданиями и злостью, сквозь которые проступали узнаваемые черты военного, хлебнувшего, как и он, Белосельцев, лиха. – Ведь нас, «афганцев», мотают, как хотят! Кого прикупили. Кого споили. Кто на все махнул рукой. А ведь мы все еще сила! Все ждем, кто нас позовет. Кто скажет: «Вперед, мужики!» И мы пойдем, хоть на Кремль!

Белосельцев старался припомнить, где мог его видеть. На пересылке в Кабуле, где томились, ожидая бортов, прибывавшие на войну офицеры среди жужжания моторов и солнечной пыли. Или в колонне грузовиков на Саланге, когда в порывах горячего ветра катили наливники и стволы скорострельной пушки скользили по склонам гор. Или в лазарете в Баграме, где под капельницами лежали десантники, а санитары в цинковых ведрах уносили ошметки плоти. Или в красных песках Регистана, когда вертолет опускался в бархан и верблюды с тюками скалили желтые зубы. Это лицо повторяло множество виденных лиц. Было лицом «афганца».

– «Афганцы» – самые лучшие и благородные люди современной России, – твердо сказал Белый Генерал. – Они проливали кровь за Родину в то время, когда другие в тылу воровали. Разрушение армии и государства началось с предательства Горбачевым «афганцев». Мы еще вернемся к тем рубежам, с которых нас согнали предатели! Когда придем к власти, я прикажу устроить парад «афганцев» на Красной площади. Все полки, все части, все командиры, все герои войны пройдут по брусчатке. А Горбачева я поставлю на коленях с веревкой на шее у Лобного места. Пусть кается, глядя на тех, кого предал!

Белосельцева захватила мысль о параде. Он представил, как на брусчатку, под красные звезды Кремля, выезжают броневые колонны. Знакомые бэтээры и танки, боевые машины пехоты, самоходные гаубицы и «КамАЗы». На тросах протягивают подбитые машины, продырявленные кумулятивными взрывами, с оторванными башнями, с горелой трухой и окалиной, с запекшейся кровью водителей. За ними пройдут инвалидные коляски с безногими, слепыми, в шрамах и черных очках. Народ на трибунах встанет и снимет шапки, приветствуя героев войны. С раскрытыми боевыми знаменами, в орденах и медалях пройдут полки и дивизии, десантно-штурмовые бригады, батальоны спецназа. Кандагар, Герат и Кундуз, Джелалабад, Файзабад и Гордез. И он сам, Белосельцев, в их братстве, в их сомкнутых боевых колоннах, и над ними в трепете солнца – вертолет огневой поддержки.

– Вы – наша надежда, наш праведник и воин! – Женщина, напоминавшая классную даму из губернской гимназии, дождалась своей минуты и, прижимая руки к плоской груди, тянулась к Белому Генералу. – Я молюсь за вас, как и все патриоты России! Вы окружены спасительным полем молитв! Вас Бог послал России! Вы – наш Пожарский! Я верю, что скоро наступит час, когда Москва встретит вас колокольным звоном! Вы, как Жуков, на белом коне въедете на священные камни! Народ и духовенство встретят вас как избавителя России! Имя ваше будет прославляться в стихах и песнях, а кисть художника запечатлит этот священный миг!

Она говорила восторженно, певучим речитативом, словно исторгая из своей груди бесконечные длинные побеги и стебли. И Белосельцеву казалось, что в комнате на глазах вырастает шумное трепещущее дерево. Белый Генерал сидит под этим деревом, и ему хорошо. Он был увешан славословиями, как плющом, и высокий лоб его украшал венок из благородных листьев.

– Россия помнит своих спасителей, – сказал Белый Генерал, когда дама умолкла. – Есть книга, куда рукою праведников заносятся имена всех, кто пострадал за веру и Родину. И быть может, некоторые из нас уже занесены в эту золотую книгу.

Белосельцева не отталкивала и не смущала эта готовность принимать восхваления, которые могли показаться откровенной лестью. Лидер, стремившийся овладеть толпой, был вправе создавать свой культ, окружать себя обожателями. Его смущало неустранимое несоответствие между высокопарной, недавно усвоенной риторикой и всем прежним опытом генеральской службы, где умело фабриковались политические мифы и сотворялись мифические фигуры политиков. Он слушал Белого Генерала, мучась от своих подозрений.

– Ну а я, господа, далек от вашей политики! Хотя, конечно, мы, предприниматели, русские купцы, хотели бы видеть в Кремле настоящего русского царя! – Человек, с самого начала напоминавший Белосельцеву артиста, играющего героев Островского – пышная вымытая борода, шелковая жилетка, толстая золотая цепь от часов, – плутоватый, с веселыми глазами, наслаждался услышанным. – Мое умение – золото добывать! Слушая вас, убеждаюсь, что вы православные люди. А где Православная церковь, там и я! – Он обращался к Белому Генералу, плутовато блестя глазами. – Я помогу вашему движению по мере сил моих, а уж ваше дело – куда эту помощь направить, на ополчение или на строительство храма. Приглашаю всех присутствующих здесь господ на презентацию моей компании «Русское золото»! Прошу получить пригласительные карты!

Он достал стопку лакированных, тисненных золотом билетов, стал одарять ими присутствующих. Белосельцев получил в руки жесткий лакированный билет. Увидел вблизи сытое, розовощекое, заросшее бородой лицо, тяжелую желтую цепь.

Все радовались пригласительным билетам, прятали поглубже, кто в карман, а кто в сумку.

Белый Генерал стал медленно подниматься, и, по мере того как он поднимался, все умолкали, направляли на него вопрошающие взоры. Он встал, высокий, узкоплечий, обвел всех холодными глазами, словно убеждался в их верноподданнических чувствах.

– В ближайшее время мы созовем съезд русского народа. Пригласим на него представителей городов и земель, всех сословий, всех прославленных в России людей. На этом съезде изберем русское правительство. Потребуем от президента и депутатов принять его полномочия. – Белый Генерал говорил четко, властно, чтобы слышали его не только в этой комнате, но и в Кремле. Он был наделен властью, вверенной ему народным движением, заповедями предков, заветами православия. – Это русское правительство остановит развал, изгонит и накажет предателей и восстановит традиционное Русское государство во всем его объеме и мощи! Если президент откажется его признать, мы соберем ополчение! Нас поддержит армия, органы безопасности, казачество. Узурпаторы рассеются как дым, ибо с нами Бог!

Он сложил щепотью свои длинные белые персты и, сильно ударяя себя в плечи и грудь, перекрестился. И все перекрестились вместе с ним, как перед битвой. А казак Мороз щелкнул каблуками и от души сказал: «Любо!»

Белый Генерал двинулся от своего кресла к Белосельцеву. Проходя мимо, сказал:

– У меня есть несколько минут. Побеседуем в соседней комнате, – и вышел, оставляя за собой восторженный ропот.

В комнате, куда они перешли с Белым Генералом, не было трехцветного имперского знамени, образов, изображений Минина и Пожарского. У одной стены был сооружен красивый маленький бар с дубовой стойкой и множеством разноцветных бутылок. У другой стоял удобный кожаный диван, кресла, и над ними висела картина художника-абстракциониста. На столике с лакированным английским журналом крутилась в бесконечной карусели забавная кинетическая скульптура.

Хозяин сел на диван, указав Белосельцеву на кресло. Красиво обнажив белую манжету с вороненой запонкой, достал пачку «Мальборо» и закурил. Затянулся с наслаждением, словно отдыхал от недавней, оставшейся за стеной атмосферы.

– Клокотов звонил мне и просил за вас, – сказал генерал, глядя на тлеющую в пепле рубиновую точку. – Клокотов талантлив, неутомим, но слишком эклектичен. Пора ему выбирать между коммунистами и националистами, а он все скачет на двух лошадях. Красный конь хромой, скоро сдохнет. Россия будет скакать на белом коне… – Белый Генерал сквозь облачко дыма остро смотрел на Белосельцева, словно прочерчивал по его лицу царапины, желая убедиться, не загримирован ли он, – по лбу, переносице, по скулам и подбородку. – Я слышал о вас. Чем теперь занимаетесь?

– Как и вы, в отставке, – ответил Белосельцев, протягивая Белому Генералу удостоверение. – Места службы – Афганистан: операция «Муса-Кала», «Магистраль», вывод войск в направлении «Кандагар – Тарагунди». Африка, Кампучагуа. Затем: ставка Южного направления, Сумгаит, Степанакерт. Под руководством Виктора Поляничко ликвидировал армянское подполье в Карабахе. Затем: Четырнадцатая армия в Приднестровье, противодействие молдаванам в районе Дубоссар и Бендер. Несколько командировок в Абхазию в период контрнаступления на Сухуми. Вот, пожалуй, и все.

Белый Генерал внимательно просмотрел удостоверение и вернул его Белосельцеву, уронив с сигареты на столик горстку пепла. Минуту длилось молчание. Хозяин курил, рассматривал Белосельцева, как деталь, мысленно помещая в неведомую машину. Извлекал, снова вкладывал. Примерял к гнезду, к резьбе, к невидимым шарнирам и сопряжениям. Белосельцев терпеливо ждал. Позволял обращаться с собой как с запчастью. Он и был запчасть – одинокий генерал запаса, предлагающий себя дееспособной организации патриотов.

– Скажите, – задумчиво произнес Белый Генерал, растягивая слова, осторожно ввинчивая Белосельцева в невидимую полость, стараясь не сорвать резьбу. – Если бы вам предложили наладить связи с офицерами разведки в военных округах, на флотах, в Главном управлении, в Минобороны, вам бы это было под силу?

– У меня остались товарищи в частях, в Генеральном штабе, в Министерстве обороны. Немало людей в Управлении внешней разведки. Некоторые служат в Казахстане, в Грузии, в Приднестровье. При необходимости такие связи могут быть восстановлены, – ответил Белосельцев. И быстролетной мыслью пронесся по всем пространствам, где служили его друзья-разведчики. Мыкали горе на проклятых междоусобных войнах, тоскуя, спиваясь, кляня мерзавцев, разоривших страну и армию. Но были и такие, кто безбедно служил в Москве, бил баклуши в сахарно-белом здании на Арбате, в шоколадно-желтой махине на Лубянке. Или перебрался в посольства и вполсилы имитировал службу подальше от продажной Москвы.

– А скажите, – продолжал Белый Генерал, все так же задумчиво шевеля худыми пальцами, словно вывинчивал Белосельцева из одного устройства и примерял к другому, – если бы вам, как разведчику, поручили закладку сетей, поиск источников, ну, скажем, в донском казачестве. Или в русской общине Эстонии. Или, к примеру, в нашей московской оппозиции. Вам бы это было под силу?

– Я закладывал сеть в Фарах-Руде, принимал агентуру из Ирана, проверял резидентов в Анголе и Мозамбике. Восстанавливал разрушенную армянами сеть в Шуше, внедрял по азербайджанским селам, вплоть до Лачина, надежные источники. Пользовался сетью в Дубоссарах, по обеим берегам Днестра. – Белосельцев отвечал Белому Генералу и с моментальной тоской и сладостью вспомнил желтую глинобитную стену, вдоль которой бесшумно скользит гонец. Долгополая хламида, черная борода под чалмой, пыльные, стоптанные сандалии. В прохладе они пьют чай, извлекают из вазы афганские сласти. Пыльная обувь стоит у порога. Косой красный луч падает из-за шторы на гостя. Вспомнил и ночные поездки по Лачинскому коридору, запах воды и мокрых камней. Чувство тревоги, ожидание удара и выстрела. Троекратно вспыхивающий в расщелине среди черных кустов фонарик. Вспомнил, как, цепляя автоматом за ветки, он ступает по скользким глыбам туда, где ждет его неразличимый во тьме человек. Вспомнил латунно-желтый разлив Днестра, ленивое течение маслянистых вод, тучные сады в селениях. Вспомнил, как в придорожной харчевне, где обедают утомленные ополченцы, косматые, коричневые от солнца казаки и печальные погорельцы, он подсаживался к худой белозубой крестьянке. Угощался яблоками из ее помятой кошелки, подмигивал ей и хохотал. А она, вынимая круглые пахучие яблоки, посмеиваясь его прибауткам, тихонько рассказывала о движении пехоты и танков.

– Ну а если бы вам поручили создать аналитический центр, в котором отслеживается ситуация в коридорах власти, в группировках правительства, в промышленных и банковских сферах? – Белый Генерал аккуратно вталкивал его в невидимый агрегат, подгоняя под зазоры и допуски. Белосельцев не сопротивлялся его усилиям. Чувствовал себя деталью, которую умелый оружейник помещает в систему оружия, заменяя недостающий, изношенный элемент. – С этим вы в состоянии справиться?

– У меня длительный опыт работы в аналитическом центре. В качестве аналитика я побывал в командировках в Африке, на Ближнем Востоке и в Латинской Америке, – ответил Белосельцев. – Работал в Баку, в ставке Южного направления. Принимал участие в анализе сумгаитского кризиса. Мы отслеживали напряженность в районе, давали прогноз событий с последствиями для всего региона. Этот прогноз оправдался. Полагаю, в Москве можно было бы создать экспресс-группы из действующих, симпатизирующих нам аналитиков в правительстве, спецслужбах, в независимых центрах.

Колючий ветер на трассе. Колышется хлыст антенны. Он в головном бэтээре на бетонке по пути в Сумгаит. С ходу стальным жгутом колонна врывается в город, в смрад, в клокочущую толпу. У автовокзала камнями и палками теснят шеренгу солдат. Хруст и скрежет щитов, вопли и мат. Тупые пулеметные очереди. Каре бэтээров прикрывает скопление армян. На тюках, на цветных подушках сидят старики и женщины, с отрешенными лицами, с огромными, полными слез глазами. Он с автоматом обходит места погромов. На полу, среди осколков стекла изнасилованная мертвая женщина. Кровавые обрезки грудей, липкие дыры глазниц, вывернутые бугристые ноги. Ниже пупка, среди клейких волос и крови, торчит в промежности блестящий лом.

Пронеслось и кануло в ужаснувшейся памяти. Красивый бар у стены. Дорогой торшер с абажуром. Синеватая струйка дыма, тянущаяся с конца сигареты.

– А если бы вам предложили создать службу безопасности лидера? Прикрывать штаб-квартиру. Сопровождать на путях следования. Обеспечить электронную защиту офиса. С этим вы сталкивались?

Белосельцев кивнул – да, с этим он сталкивался.

Он обеспечивал выезд генерала Варенникова в ущелье Саланг для встречи с полевым командиром. По обочине, пушками в стороны, стояли танки. Перекликались по рации высотные посты и заставы. Он сопровождал серебристую «Волгу», тревожно водил глазами, высматривая, не сверкнет ли на склоне тусклый металл, не блеснет ли на солнце бледная вспышка выстрела. Высокий, худой Варенников шел навстречу бородачу не таясь, в полевой генеральской форме. А Белосельцев, в тревоге, опасаясь подвоха, был готов стрелять по осыпи, по тени пролетной птицы, по цветущим кустам, по черной бороде моджахеда.

Или позже, в Карабахе, он подстраховывал Поляничко, когда тот, тяжелый и грузный, в прилипшей под мышками от пота рубахе, взгромоздился в люк транспортера. Они катили из Агдама вверх к Степанакерту, и весь путь до города был ожиданием взрыва и выстрела. Армяне, угрюмые, группами, с небритыми синеватыми лицами, казались врагами, по которым вот-вот начнет стрелять автомат.

Он рассказал об этом Белому Генералу, удивляясь свежести памяти, неисчезнувшему чувству опасности.

– Ну а, скажем, спецоперации… Устранение лица или объекта… С этим приходилось встречаться?

Устранение главаря, командира боевой группировки. Фотография кишлака с самолета – соты домов и наделов, клетки полей и садов, струйки арыков. Среди глиняных куполов и сушилен отмеченный крестиком дом – жилище муллы Насима. На бреющем, двумя вертолетами, уклоняясь от зениток душманов, прорвались в кишлак, отработали из всех установок. Смели глинобитный дом, взорвали стены и башни, спалили дворы и постройки. Прижимаясь к блистеру, он успел разглядеть – охваченная пламенем лошадь, и в седле, заваливаясь, скачет убитый наездник.

– Хорошо, – сказал Белый Генерал, докуривая сигарету. – Мне было интересно узнать. Я вам дам ответ. Не сейчас. Вы слышали, наш друг из «Русского золота» приглашает на презентацию. Там и увидимся, продолжим наш разговор.

Белосельцев кивнул. Он не рассчитывал на немедленный успех, но все же был разочарован. Белый Генерал обошелся с ним как с предметом. Осмотрел, изучил и отложил. Мог использовать его как сложный компьютер для решения уникальных задач. Или как взрыватель и капсюль для снаряда и мины. Худые пальцы аккуратно ввинтят его в металлический корпус заряда, а потом последует взрыв, клочья растерзанной плоти, и ему никогда не узнать, в чем был смысл операции, какого врага он унес с собой в смерть.

В комнату, где они завершали беседу, вошел охранник с мускулистым, бычьим загривком. От порога, перетаптываясь расставленными натренированными ногами, сообщил:

– Телевидение… Хочет снять крестный ход… Ихний режиссер хочет вам слово сказать…

– Зови! – оживился Белый Генерал, и в его холодных серых глазах от нетерпения впервые загорелся живой блеск.

В комнате появился полнеющий молодой человек с пухлыми вертлявыми бедрами. Он улыбался, бегал глазами по комнате, фиксируя убранство, ракурсы, источники света. Его курчавая голова крутилась, маленькие ручки жестикулировали. Белосельцев с мгновенным отторжением узнал в нем известного телеведущего, чьи передачи долгие годы оскорбляли и унижали армию, разъедали государство и в офицерской среде считались самыми мерзкими и непотребными на телевидении. Белосельцев помнил, как этот курчавый телеведущий в страшные дни августа, когда безвольные коммунисты отдали власть, когда шла охота на последних государственников и толпы на площадях ревели, требуя голов мятежников, этот телеведущий, азартный и потный, как спаниель, объявил с экрана телефон, по которому следует доносить на сторонников путча.

Теперь этот нагловатый, развязно-дружелюбный телеведущий стоял перед Белым Генералом, и Белосельцев испытывал к нему, как к врагу-победителю, отвращение, страх, любопытство.

– Уж вы меня извините, что я пожаловал прямо сюда, в вашу молельню. – Телеведущий говорил развязно, но и с легкой тревогой, пытаясь соразмерить свое превосходство с положением и ролью генерала. – Не вижу здесь образов, лампад и окладов. – Он насмешливо оглядывал бар, абстрактную картину и кинетическую скульптуру. – Лидер русских националистов – и среди этих европейских предметов?

– Разные люди приходят ко мне в гости. – Белого Генерала не обидела насмешка. Напротив, он с облегчением освободился от напряженной позы проповедника и вождя. – Здесь бывают послы европейских стран. Представители либеральной прессы. Я решил, что им будет легче в привычной для них обстановке. Не докучать им символами великой России, которые могут быть для них невыносимы.

– Ну для меня-то они выносимы! Я, как и вы, – русский патриот, – с веселой ухмылкой сказал гость, поворачивая курчавую голову в сторону Белосельцева, обезоруживая его, как ему казалось, своей белозубой улыбкой. – И все-таки ваш образ больше вяжется с киотами, иконами, православной молитвой. Я хочу вас снять во время крестного хода и показать моим зрителям: вот современный Минин! Вот нынешний князь Пожарский!.. Вы позволите мне снимать?

– Я не вправе вам запретить, – подхватывая его игривый тон, ответил Белый Генерал. – Впрочем, я знаю, каким выйду на вашем экране. Вы либо сделаете мне лошадиное лицо, либо смонтируете с Адольфом Гитлером, либо покажете в окружении безумных стариков и старух. Ведь вы пришли не для того, чтобы прославить русского национального лидера!

– Одно могу обещать, – строго, ибо речь шла о профессиональной чести, сказал телеведущий. – Я не ваш сторонник, у меня другие симпатии. Но я хочу, чтобы в моей передаче присутствовали все краски, все цвета. Как опытный человек, вы понимаете, что антиреклама – это тоже реклама!

– Поэтому я и пригласил вас снимать крестный ход. Пустил вас в мою резиденцию.

– Тогда, если вы позволите, мои операторы подхватят вас от самых дверей. Будут следовать по пути движения, и вы постоянно будете присутствовать в нашем кадре.

– Воображаю, во что вы меня превратите! – легкомысленно и светски рассмеялся генерал.

Когда телеведущий исчез, лицо генерала обрело прежнее надменно-величавое выражение. И Белосельцев испытал странное ощущение зыбкости и невнятности мира, в котором неразличимо слились враги и друзья.

Неподалеку от особняка уже собралась толпа. Здесь были бородатые казаки в мешковатых, не по росту сшитых мундирах. К ним тотчас же подошел сотник Мороз, стал командовать, строить, оглашая воздух молодецкими окриками. Несколько священников в золотых и серебряных епитрахилях поклонились, принимая в свой круг отца Владимира, который успел облачиться в тяжелую, металлически сияющую ризу. Несколько крепких, кряжистых мужчин в сапогах и поддевках, державших на шестах хоругви, воздели их выше, едва показался на крыльце Белый Генерал. Женщины, повязанные светлыми платками, подхватили образ, украшенный праздничными рушниками, повернули икону навстречу подходящему генералу. Благообразные старики в форме офицеров Советской армии и светлоликие дети и отроки, внимавшие пышнобородому человеку, по виду профессору истории или богословия, разом умолкли, когда увидели Белого Генерала.

– Ну что, отцы! – сказал он, обращаясь к священникам. – Двинемся с Божьей помощью. Освятим место неудавшегося столпотворения. Потесним беса молитвами. Начинайте, отец Владимир!

Священник негромкими словами, тихими жестами стал выстраивать народ. Само собой образовалось, колыхнулось, двинулось нелюдное шествие. Потянулись ввысь хоругви. Впереди, прижимая к груди тяжелую, в медном окладе книгу, шел белоголовый мальчик. Женщины поклонились Белому Генералу, передали ему образ, и он, перехватив рушник, принял икону.

Белосельцев хотел было идти восвояси, но невидимые тенета уловили его, стали затягивать в людское скопление. Словно ровный настойчивый ветер надавил на спину, подвинул к идущим, и он, удивляясь этому давлению, пошел со всеми. Сошелся с казаками, с бородатыми, похожими на сельских землемеров мужиками. Зашагал по московским улицам, видя, как колышутся впереди малиновые и золотые хоругви, как сияет, подобно слитку, книга в руках у отрока и как отец Владимир подымает свой крест.

Крестный ход плыл по Москве, как парусный флот, сквозь сиреневую бензиновую гарь. Мимо проносились чешуйчатые лимузины. Прохожие расступались, пропускали шествие. Некоторые делали несколько шагов вслед, желали присоединиться, но потом отставали, словно шествие их отторгало.

Сквозь деревья блеснула река. По ней медленно, величаво двигалась белая баржа. На другой стороне реки чернел, как безжизненный угольный террикон, знаменитый Дом на набережной. Когда-то, думал Белосельцев, в нем поселились энергичные надменные разрушители Белой империи, чтобы из своих огромных застекленных окон любоваться на покоренный Кремль. Под грохот военных оркестров, под красное трепетание флагов был взорван храм Христа, и красные магистры, упираясь циркулем в центр Москвы, готовились к возведению башни, мраморного, улетающего к солнцу дворца. Но магистры были убиты, чертежи дворца сожжены, и на месте былого храма осталась ржавая рытвина, выложенная несвежим кафелем, напоминающая скорлупу огромного пустого яйца. Из этого яйца вылупилась и исчезла бесследно то ли птица, то ли змея, утянув за собой вождей и героев, палачей и безвинных жертв, красных магистров и застреливших их в затылок охранников. Весь двадцатый, израсходованный и испитый до капли век, исполненный непомерных мечтаний, дерзких и жестоких свершений. Век, малой частью которого был он, Белосельцев, генерал несуществующей армии, патриот изрубленной на части страны, слуга погибшего государства, бредущий теперь среди вялых хоругвей, невнятно поющихся псалмов мимо ржавого кратера, оставшегося от столкновения с метеоритом.

Он шел по асфальту, окруженный детьми и старухами, несущими букетики бумажных цветов. Его путь по Москве был малым отрезком на длинной дороге, которую он одолевал в своей жизни. Эта дорога продолжала ту розовую влажную тропку под тенистыми дубами, по которой вела его бабушка сквозь блуждающие пятна солнца, и под ногами в зайчиках света лежали гладкие зеленые желуди. В эту дорогу вплеталась другая тропа, в афганском ущелье, по которой он шел, грязный и потный, ставя на камни утомленные разбитые ноги, боясь наступить на мину, и на мучнистом горячем камне лежала россыпь стреляных гильз. В эту дорогу вливалась сверкающая лыжня, по которой юношей он мчался в подмосковных лесах, и в красном сосняке вышел ему навстречу лось, седой, с сиреневой мордой, окруженной паром. В нее входил и тот крохотный отрезок аэродромного поля под Степанакертом, по которому он нес убитого в засаде товарища, а брезент носилок прогибался под тяжестью тела, краснела звезда на борту вертолета.

Вот и сейчас он идет, одолевая малый отрезок жизни, встраивая его в свой земной загадочный путь, который неведомо когда и где оборвется.

Вначале, когда он колебался, идти или не идти ему с крестным ходом, он чувствовал, что неведомая сила помимо воли оставила его в шествии. Оказавшись среди белых платков, косматых бород, мятых казачьих лампасов, он ощутил облегчение, слился с шествием, песнопениями, мерцанием церковных облачений. Когда проходили мимо обшарпанного особняка, за которым открылся розовый Кремль, белые уступы соборов, он испытал благодарность к этим безвестным людям, пустившим его в свое шествие, окружившим бумажными цветками, сберегающими словами молитвы. Постепенно, не различая молитвенных слов, подчиняясь таинственным торжественным песнопениям, он стал сам молиться. Вызывал кого-то, кто смотрел на них с бледных московских небес, из белого мягкого облака. Он не выпрашивал себе благ, не молил о спасении или продлении жизни. Он молил это невидимое доброе и всемогущее существо объявиться, открыть себя, обозначить свое присутствие в беспощадном и бессмысленном мире, в котором он, Белосельцев, жил, погибал без цели.

«Если ты есть, – молил он кого-то, укрывшегося в облаке, – покажись и откликнись! Я буду знать, что мир не абсурден! Моя в нем жизнь не напрасна!»

И так страстно и бескорыстно он молился, так сладостны и тягучи были песнопения, так ярко краснел бумажный цветок в руках у мальчика, что душа его, устремленная ввысь, выскользнула из тела, вознеслась к высокому облаку, и навстречу ей из лучей, из-за огненной кромки облака, кто-то вышел, огромный, светоносный и чудный. Подхватил его душу, и мгновение они реяли вместе над Кремлем, над блестящей рекой.

Он не мог понять, что это было. С кем повстречалась его душа у кромки белого облака. Кто ее обнял, унес в высоту, а потом вернул обратно на землю.

Крестный ход обходил бассейн. Приближался к деревянной, воздвигнутой у бассейна часовне. Во главе процессии величаво выступал Белый Генерал, неся у живота лакированный образ. Перед ним пятился и отступал оператор, захватывая генерала в кадр. Рядом, пятясь, двигался толстенький телеведущий, весело скалил зубы, что-то язвительно и насмешливо говорил оператору.

Глава шестая

Белосельцев последовательно и педантично провел две встречи. Два профессиональных контакта – с Генсеком и Белым Генералом. Обе встречи, по его убеждению, были удачны. Его не отвергли, выслушали, обещали встречи. Не открыли с первых минут доступ в организацию, не пустили в святая святых. Его будут проверять, изучать сквозь светофильтры, испытывать в пробных заданиях. Пока не поверят, не введут в опасный, жестокий процесс.

Во время этих встреч он и сам проверял людей, поставленных во главу оппозиции. Изучал их характер, психологию, круг друзей. Он был удовлетворен двумя первыми встречами, готовился к третьей, заручившись рекомендацией все того же Клокотова, афганского друга, отдававшего старинные долги за давнишние услуги.

Третий, к кому он отправился, был Красный Генерал, известный с тех пор, когда всенародно, на съезде, обвинил Горбачева в предательстве. Народ рукоплескал генералу, называл его спасителем Родины. Он командовал военным округом, имел под рукой дивизии, ракеты и танки и строго пригрозил Горбачеву. Это было не похоже на молчание остальных генералов, угрюмо взиравших на разрушение страны. Как молчаливые совы, они сидели на съездах, слушая трескучие речи политиков, уступавших Америке, сокращавших ракеты и лодки, приводя в упадок великую армию.

Красный Генерал, как в мыслях нарек его Белосельцев, единственный выступил против. Он не повел на Москву дивизии, не нацелил на Кремль ракеты, ни тогда, ни позже, когда в августе пала страна. Отрешенный от должности, оскорбляемый и поносимый победителями, он попытался соперничать с Ельциным, выставил себя на президентские выборы. Белосельцев, воюя в Карабахе, голосовал за него. Он был огорчен генеральским проигрышем. Горевал по поводу наивной бестолковости и легковерия народа, опоенного мухомором льстивых речей, отдавшего себя на погибель Ельцину.

Теперь он отправлялся на встречу со своим любимцем. Ожидал от этой встречи немедленного успеха, понимания с первых слов, приятия и доверия.

Он шагал московскими улицами, стараясь вернуть себе сладостное ощущение любимого города, где каждое лицо, каждый дом, каждый перекресток и угол порождали множество мимолетных переживаний, погружавших его в детство, юность, пору мужания. В то исчезнувшее время, когда суждено ему было родиться среди красных кирпичных фасадов, сырых подворотен, медовых лип на бульваре, в любимой Москве, где он доживет свои дни.

Он увидел знакомый дом, его многооконный тяжеловесный фасад и слепой торец, который издавна украшало панно – равнодушный художник, выполняя пропагандистский заказ, изобразил рабочего и работницу, воздевших руки, на которых топорщился колючий искусственный спутник. Панно было из давнишних времен покорения космоса, состряпано наспех ремесленником и вызывало всегда у Белосельцева унылую досаду и скуку.

Теперь, приближаясь к дому, он увидел на торце огромные яркие квадраты рекламы. Высотный кран протянул к фасаду косую стрелу, подтягивал вверх еще один нарядный квадрат. Прежнее изображение рабочего и работницы почти скрылось, виднелись ноги работницы в босоножках. Их место занимал бравый, опаленный солнцем ковбой, в широкополой шляпе, в кожаных брюках и безрукавке. Он прикуривал от зажигалки на фоне прерий, и по всему фасаду была начертана огромная английская надпись: «Мальборо».

Белосельцев встал, пораженный. На его город, на его улицу, на его здание, на его блеклую символику и обветшалый облик наносилась огромная яркая отметина. Знак чужой страны, чужой силы, чужой победившей воли. На изможденное, усталое, знакомое с детства лицо надевалась яркая мертвая маска, скрывавшая морщины и тени усталости, заслонявшая их неживым выражением вечного благополучия и удачи.

Символика Родины, выполненная торопливо и неталантливо, лишь намекая на заводы-гиганты, производившие спутники, не отражая усилий и великих побед народа, охранявшего и лелеявшего огромную прекрасную страну, эта наивная символика теперь заслонялась знаком чужой победы и чужого господства.

Вместо спутников покоренной стране предлагались сигареты завоевателей. Вместо космонавтов, инженеров и воинов примером для подражания предлагался ковбой. Над завоеванным городом поднимался флаг оккупации. Отныне со всех углов и фасадов, со всех страниц и экранов будут показывать эти символы позора и плена. Чтобы взгляды покоренных постоянно утыкались в этого бравого, сделавшего свое дело ковбоя, покорившего другую страну, позволившего себе перекур.

Белосельцев стоял, задыхаясь от бессилия. Вдоль стены медленно подымался завершающий ломоть рекламы. Покачивался на стальной стреле японского крана. Английская надпись рекламы была для пущего унижения русских, у которых отнимался язык, предлагалась чужая письменность. Белосельцев оглядывался, надеясь увидеть среди прохожих таких же, как и он, возмущенных. Но мимо валила толпа, торопились озабоченные люди, и никто не поднимал головы, не замечал, как водружается в московском небе отвратительный знак, совершается казнь родного города.

И такая в нем вспыхнула ненависть, бешенство до бельм в глазах, застилающая мерзкое изображение, стрелу крана, пробегавшую мимо толпу. Ненависть к незримому, захватившему город победителю. Ненависть к живущим в городе предателям, отворившим ворота врагу. Ненависть к рабочим в оранжевых робах, не ведающим, что творят, за мзду укрепляющим над своим порогом знак своего позора. Ненависть к толпе, не замечающей своего плена, равнодушно отказавшейся от Родины и свободы.

Он стоял ослепленный, и сквозь бельма просвечивал мерзкий ковбой.

Он нашел Красного Генерала в тесной комнатке Сербско-Русского общества, где на стенах висели фотографии сербских храмов и копии церковных мозаик с большеглазыми желтолицыми святыми и красовалось изображение вождя боснийских сербов Караджича в окрестностях задымленного Сараева. Красный Генерал, загорелый, горбоносый, усатый, вольно развалился в кресле. Его карие глаза скользили по иконам и храмам, останавливались на худощавом верзиле, что сидел перед ним на стуле, шаркая неопрятными башмаками. Поодаль разместился другой человек, плотный и настороженный, выложив на колени стиснутые, словно готовые к удару, кулаки. На его скуластом, с русыми усами лице холодно и пытливо синели глаза. Они нелюбезно осмотрели вошедшего Белосельцева.

Белосельцев представился, сославшись на рекомендацию редактора. Красный Генерал пожал его руку своей твердой цепкой рукой, покрытой застарелыми ожогами. Усадил на расшатанный стул, продолжая разговор, вызывая у верзилы довольные смешки. Тот шаркал ногами, крутил головой, а на его камуфлированной засаленной форме краснели нашивки за ранения.

Белосельцев старался уловить смысл беседы. Он терпеливо дожидался, когда она завершится и генерал уделит ему внимание.

– Зачем, говорю, вы меня в Москву вызывали? Зачем она мне, ваша Москва? – Красный Генерал иронизировал над кем-то, кто вытребовал его в Москву. – У меня на даче самый поливальный сезон. Огурцы зацветают. Хозяйка ругается: «Куда, говорит, тебя несет! Закусь свою проворонишь!» А и правда, сорт так и называется «Закусь». После рюмки откусишь, никакого сала не надо. Вот я и сижу в этой Москве, а огурцы снятся!

– Это хорошо, товарищ генерал, когда огурцом закусить можно, – похохатывал верзила. – А то все больше рукавом.

Белосельцеву, несколько минут назад пережившему острую ненависть, торопившемуся к генералу, чтобы найти у него понимание, отклик, были неприятны эти похохатывания и пустые слова. На улицах враг развешивает свои оккупационные флаги, выставляет знаки своей победы, а здесь, в каком-то дурацком культурном центре, среди иконок, церквушек сидит боевой генерал. Он управляет не армиями, не отрядами мстителей, а говорит необязательные пустые слова. Неужели это он в дни проклятого августа, единственный среди генералов, поднял по тревоге свой округ, вывел из казарм войска, готовился идти на Москву, за что и был после провала московской затеи изгнан из армии. Неужели это он – об огуречных грядках?

– Хочу себе баньку скатать, – продолжал Красный Генерал, ухмыляясь, отчего усы его топорщились. – Завезли мужики хорошую древесину. Ошкурили, начали рубить, чтобы к осени стояла. Чем еще заниматься на пенсии? Баньку истопил, лафитничек пропустил, попарился, еще пропустил. Хорошо в предбанничке посидеть, из самоварчика чай похлюпать!

Верзила в камуфляже вертел от наслаждения шеей, сладко, по-жеребячьи, всхрапывал, словно уже сидел в душистом предбаннике и в открывшейся на мгновение двери увидел сизый пар, проблеск голых распаренных тел, услышал свист веников, стенания и оханья.

– Жену родную не надо, товарищ генерал, а баньку давай!

Белосельцев нервничал. Не за этим он сюда торопился. Не это собирался услышать. Не таким желал увидеть своего кумира. Неужели это он, Красный Генерал, еще год назад выходил на Манежную площадь, в изморози, синих прожекторах? Поднимался над черной неоглядной толпой, заливавшей площадь до стен Кремля? Блестя золотыми погонами, с кузова грузовика хриплым мегафонным голосом звал народ к восстанию? И толпа внимала вождю, славила его, повторяла тысячеголосо его клокочущее грозное имя? Неужели это он – о каких-то баньках и вениках?

– У меня сейчас такая жизнь, другой не хочу! Рыбу из окна ловить можно. Старица к лету подсыхает, в ней омутки остаются, а в омутках щуки! Вот такие! – Генерал раздвинул коричневые обгорелые ладони, повернул горбоносую голову от одной руки к другой, словно оглядывал пятнистую рыбину с липким хвостом и узкой костяной головой. – Жена говорит: «Ступай, отец, налови на уху!» Спиннинг беру, закидываю с огорода, и, пока ловлю, жена кастрюлей гремит, воду кипятит, лавровый лист засыпает.

– А у нас щук хоть вилами коли! – гоготал верзила. – Чуть лед вскроется, они у коряг играют. Вилы бери и коли!

Оба, довольные собой, похохатывали. В карих прищуренных глазах Красного Генерала горели огоньки удовольствия.

«Неужели это он? – разочарованно думал Белосельцев. – Невзоров снимал его у обелиска погибших воинов, и Красный Генерал клялся вырвать страну из рук оккупантов. Он, Белосельцев, с другими офицерами штаба голосовал за своего генерала. Неужели это он – о каких-то рыбалках и щуках?»

Белосельцев нервничал, огорчался. Встреча, к которой он так готовился, не сулила успеха. Перед ним сидел человек, ушедший из политики, довольный своей генеральской пенсией, забывший о бедах Отечества.

Дверь растворилась, без стука вошли двое. Усатый охранник вскочил, набычился, нацелил кулаки для удара. Узнав вошедших, расслабился, распустил в мышцах узлы. Опустился на стул, оглядывая всех неспокойными глазами, которые на мгновение теплели, когда останавливались на генерале.

Один из вошедших, лысоватый, большелобый, с рыжей, кудрявой на скулах бородой, был возбужден. Уже с порога порывался говорить, словно только что оставил собрание, где велся острый, раздражительный спор. Быстро обошел сидящих, протягивая свою мягкую потную руку, заглядывая в лицо выпуклыми слезящимися глазами. Когда здоровался с Белосельцевым, наклонил к нему свой неопрятный пиджак со значком депутата.

Белосельцев узнал его. Это был Константинов, известный дерзкими выступлениями в парламенте. Вместе с друзьями, такими же молодыми и яростными, атаковал микрофон, будоражил парламент, дерзил президенту, пререкался со спикером, докучая желчному, язвительному Хасбулатову.

Видя вблизи Константинова, Белосельцев поразился его усталому виду, нездоровому цвету лица. Едкая раздражительность проявлялась в конвульсиях рта, в бегающих с красноватыми белками глазах.

Второй, крупный, застенчивый, похожий на провинциального преподавателя, держал в руках пухлый сверток. Издали поочередно всем поклонился.

– Ну что же вы не пришли на политсовет! – упрекал Красного Генерала Константинов. – Все говорят: «Фронт!» «Фронт!» А ведь я не могу один фронт держать! Его прорвут! Мне тылы нужны!

Константинов – и это побуждало Белосельцева искать с ним встречи – был лидером «Фронта национального спасения», организации, собиравшей на площадях многотысячные митинги, где над толпой колыхались коммунистические красные флаги, черно-золотые имперские стяги, качались церковные хоругви и портреты Ленина, пестрели транспаранты, прославлявшие Сталина, царя и маршала Жукова, проклинавшие сионистов, Ельцина, демократов-предателей. На этих пестрых, как лоскутное одеяло, митингах на трибуне появлялся Константинов, по-ораторски картинно вздымал кулак, произносил свои радикальные трескучие речи, выжимая из толпы восторженные громы и рокоты.

Теперь он появился в комнате, внося за собой электрические разряды то ли недавнего митинга, то ли незавершенного спора.

– Наш «Фронт», согласитесь, не ширма для коммунистов! – обратился он к Красному Генералу, требуя его сочувствия. – Коммунисты пользуются нами как прикрытием! Делают, как всегда, свое партийное дельце! А когда сделают, выкинут нас, как попутчиков! Хорошо хоть не расстреляют! Бабурин возмущен до глубины души, хочет выйти из «Фронта»! Боюсь, это кончится грандиозной склокой! Прошу вас, повлияйте на своих друзей– коммунистов!

Красный Генерал кивал, шевелил усами под горбатым казачьим носом. Но было видно, что ему доставляет удовольствие раздражение Константинова, генерал не любит его, не станет ему помогать, не вмешается в изнурительную интригу, предпочитая оставаться среди своих рыбалок и грядок.

– Сейчас раскол губителен! – Константинов вдохнул ртом воздух, обнажая в бороде влажные зубы. – Две трети парламента наши! Хасбулатов начинает нас слушаться. К осени разразится кризис, и мы скинем Ельцина. Я прихожу к Хасбулатову не от «красных» и не от «белых», а от «Фронта»!

Красный Генерал одобрительно кивал, соглашался. Казалось, восхищался политической миссией Константинова, пламенного трибуна, организатора и вождя. Но в коричневых глазах генерала горели едва заметные огоньки смеха. Словно он ведал что обесценивало роль Константинова среди московской суеты и интриг. Он не пускал Константинова в свой мир, не приближал его к цветущим огурцам, над которыми жена наклоняла лейку, серебряный ворох воды с шелестом сыпался на зеленые листья, и пчела, недовольно жужжа, прорываясь сквозь струи, покидала желтый цветок.

– Руцкой наконец пошел на таран! – Константинов засмеялся, довольный шуткой, где обыграл недавнее летное прошлое вице-президента. – Сначала он летал на сверхвысоких, а теперь спустился на сверхнизкие! И молотит по Ельцину из всех орудий! После того, что он наговорил президенту, он уже к нему не вернется, останется с нами до последнего! Надо объединяться вокруг Руцкого! Убедите коммунистов, пусть не дурят и играют общую партию!

Красный Генерал покусывал усы, смотрел на Константинова. Но Белосельцеву казалось, он видит не его, а зеленый омут, глянцевитые листья кувшинок, и рыбину, которая в брызгах вырывается из воды, сгибается, трепещет на траве, зарывается в стебли, и генерал ловит ее своими обгорелыми, в старинных ожогах, руками.

– Через неделю конгресс «Фронта»! Вы должны непременно выступить. Ваш призыв к единству будет услышан. Нам нужно продержаться до осени, сбросить Ельцина, а уж потом разберемся, пусть даже перестреляем друг друга! – Константинов хрипло рассмеялся. – Я лично готов на любую роль, лишь бы выиграло общее дело!

Красный Генерал доброжелательно молчал, уступая Константинову все пространство разговора. Он испытывал удовольствие от его резких, откровенных признаний. От вида его рыжеватой вьющейся бороды, лысоватого лба, выпуклых болезненных глаз. Но дальше этой комнаты, Москвы с митингами, парламентскими скандалами, с разоблачениями Руцкого и лукавыми ухмылками Хасбулатова, дальше этого видимого и понятного мира генерал не пускал Константинова. Белосельцеву, наблюдавшему их разговор, казалось, что в глубине души Красный Генерал презирает Константинова. Их разделяет огромное непреодолимое несходство. И чтобы не обнаружить его, генерал сохраняет на лице мнимое благодушное выражение.

– У нас на конгрессе будут присутствовать сербы. Мы хотим вас просить вручить нашим сербским братьям православное знамя. Точную копию того, с которым сто лет назад русские освобождали Балканы. – Он повернулся к своему спутнику, все это время стоявшему с пакетом поодаль. – Разверните, пожалуйста, знамя!

Человек, похожий на сельского краеведа, стал разворачивать сверток. В складках мятой бумаги сочно, подобно маковому цветку, вспыхнула малиновая ткань. Краевед, волнуясь, гордясь своей ролью, расстелил на полу знамя. Оно заняло все свободное пространство комнаты. Оно было парчовое, малиновое, с вышитым золотым крестом, с серебряной славянской надписью: «С нами Бог!» Все любовались знаменем, а краевед счастливо рассказывал:

– Сей флаг, а вернее предтеча оного, был сшит на средства самарского купечества и дворянства. Вручен добровольческим отрядам, влившимся в русское воинство, освобождавшее Балканы от турок. Мы, со своей стороны, сделали точную копию того славного знамени. Отыскали выкройку, купили на народные деньги индийскую парчу, заказали у златошвей на патриаршем подворье серебряное и золотое шитье. Освятили знамя в кафедральном соборе. И вот я привез сей стяг, выполняя волю патриотических граждан Самары, с тем, чтобы вручить его нынешним русским добровольцам, воюющим в православной Сербии за общеславянское дело. Примите сей дар, и да поможет он сокрушить агарян и проклятых латинян, посягнувших на православие!

Красный Генерал любовался знаменем. Наклонился, потрогал золотистую бахрому. Верзила в камуфляже с нашивками за ранение поджал под стул ноги в неопрятных башмаках. Озирал прямоугольник знамени, золотое распятие, серебряную надпись.

– Передам, – сказал он. – Через неделю возвращаюсь в Боснию. Передам знамя нашим «волкам». Вручу перед строем. Пусть каждый с оружием, на коленях, целует знамя. А потом с ним в бой на Сараево! – Он неуклюже стал на колени. Приподнял на своих лапищах край полотнища, словно держал в пригоршнях малиновую воду. Приблизил губы, словно собирался пить. Поцеловал знамя несколько раз – в бахрому, в серебряные буквы, в золотой крест.

– Мы брали Вуковар, чистили его от хорватов. Там был такой перекресток, между церковью и сквером. Простреливался, никак не пройти. Сербский взвод почти весь полег. Замкомвзвода мне говорит: «Братушки русские, вам идти!» Я гранату взял, помолился, говорю своим «волкам»: «Прикрывайте, а убьют, матери напишите!» Пошел вокруг сквера, а сам молюсь: «Ангел-хранитель, заслони, защити!» Прокрался к пулемету с тыла, гранату метнул. Не видел, как взорвалась, почувствовал толчок в плечо. Очнулся, лежу в церкви, вокруг меня «волки» стоят, а над головой на стене ангел нарисован, и в плече у него дыра от пули. Это он, Ангел-хранитель, пулю мою в себя принял, а меня жить оставил! Вот теперь и живу! – Он поочередно повернул ко всем свое наивное, простое лицо, словно удивлялся тому, что жив.

– Вот бы вам, товарищ генерал, в Боснию с нами отправиться! – сказал он. – Вот бы это знамя с собой повезти! Вас бы там приняли на «ура»!

– Все может быть, – сказал Константинов. – Может быть, прямо с конгресса да и в Белград! Откомандируем вас от имени «Фронта». А сейчас на минуту отойдем, пошепчемся. – Он взял под руку Красного Генерала, повел к окну, где они остановились, заслоняя свет, и лежащее знамя в тени стало еще сочней и лучистей.

Белосельцев смотрел на флаг, и его не оставляло разочарование, близкое к горечи. Эти увлеченные люди шьют копии старинных знамен, в то время как знамя страны сорвано с древка. Боевые, овеянные Победой знамена свалены в грязь. Над покоренной Москвой развевается флаг оккупации. Военные люди стреляют, получают ранения на чужой войне, а здесь, в покоренной России, не видно бойцов, и ни единая пуля не настигла предателя. Действуют опереточные бумажные «фронты», шьются батистовые флаги, движутся крестные ходы, и на все взирает неуязвимый хохочущий враг.

Константинов с Красным Генералом вернулись от окна. Краевед любовно и бережно свернул малиновый стяг. Посетители простились и ушли, прихватив с собою верзилу. Белосельцев подумал, что теперь они останутся с Красным Генералом вдвоем и смогут побеседовать. Но тот не дал ему говорить.

– Если есть время, давайте съездим на завод. Там у меня друг работает. Строит «Бураны» для космоса. Не каждому показывают. По дороге все и обсудим.

Кивнул усатому охраннику, вывел Белосельцева к машине.

Охранник сидел за рулем, и его пшеничные усы и синие недремлющие глаза отражались в зеркале. Красный Генерал и Белосельцев уселись на заднее сиденье. Красный Генерал был задумчив. Белосельцев, боясь, что им придется недолго оставаться вдвоем, стал торопливо излагать собственные взгляды.

Он опять предлагал свои услуги, свой боевой опыт, свои связи в военкоматах для формирования патриотических отрядов. Молодые люди через военкоматы направляются на срочную службу в спецназ и ускоренно, через шесть-девять месяцев, овладевают навыками вооруженной борьбы. Становятся ударной силой оппозиции.

Красный Генерал молча слушал, покусывал жесткие усы, смотрел сквозь стекло, за которым мелькали торговые киоски и лавки с разноцветными ярлыками заморских соков и вин и народ, как пчелы, роился в торговых рядах. Белосельцеву было неясно, слушают его или нет.

Он продолжил развивать свои мысли. Он бы мог подобрать из боевых офицеров спецназа инструкторов для рабочих дружин. На пикниках, на загородных сходках, подальше от глаз, дружинников станут учить приемам вооруженной борьбы. Действиям малыми группами в условиях уличных беспорядков. Сопротивлению войскам и милиции, разгоняющим демонстрантов. Охране и защите лидеров, выступающих на митингах.

Красный Генерал щурил коричневые глаза, покусывал усы, смотрел за окно, где возводился новый квартал. За высокой решеткой строились особняки и дворцы, с бассейнами, башнями, зимними садами, под медными теремными кровлями, с белыми чашами космической связи. Миллиардеры возводили свой собственный город, обнесенный изгородью, сторожевыми вышками, проводами с электрическим током. А мимо безропотно, не возмущаясь, торопился московский люд, озабоченный, понурый, покорный.

Белосельцев разъяснял собеседнику, как можно без единого выстрела, не затратив ни рубля, взять склады оружия. В полупустых гарнизонах служили знакомые офицеры, которые закроют глаза на эти захваты. Малыми партиями оружие будет храниться на подмосковных дачах, в хиреющих пансионатах, дожидаясь боевиков-патриотов.

Красный Генерал внимал. Его глаза следили за пролетающей мимо церковью, потемнелой, кирпичной, в строительных лесах, со сквозным, еще не покрытым куполом. Храм возрождался среди свалки, уродливых мятых фургонов, покосившихся, с колючей проволокой заборов. При входе мелькнул веночек бумажных цветов.

Белосельцев предлагал приобрести радиостанцию, оставшуюся в арсеналах военной разведки. Перемещаясь на колесах, мобильная, экономная, она сможет быстро сворачивать и разворачивать антенну, менять дислокацию, вещать на соседние с Москвой регионы. Прорывая информационную блокаду, предоставлять эфир виднейшим оппозиционным лидерам.

Красный Генерал смотрел, как проплывает за окном реклама банка. Потом повернулся к Белосельцеву:

– Мне жена говорит: «Ты, говорит, в августе чудом от тюрьмы отвертелся. Сиди тихо, а не то мне до конца жизни передачи носить!» – и опять отвернулся к окну.

А у Белосельцева изумление – неужели это его кумир, своим рыком и окриком подымавший полки и дивизии, сотрясавший стотысячную толпу, внушавший врагам ужас, неужели этот усталый человек и есть Красный Генерал?

Они подкатили к заводу, огромным корпусам, окруженным туманными испарениями. Завод на окраине Москвы, среди ровных пустырей, высоковольтных мачт, подъездных путей, казался плоскогорьем, сотворенным не людьми, а самой землей. Его угрюмая красота и величие обрадовали Белосельцева, вернули ему давно забытое ощущение мощи.

В проходной, среди автоматических турникетов, контрольных устройств, строгих, в военной форме вахтеров их встретил главный инженер. Невысокий, белесый, с розовыми оттопыренными ушами, заостренным утиным носом. Он радостно устремился к Красному Генералу, пожал ему руку – ладонь, запястье, локоть, он словно хотел убедиться в крепости протянутой генеральской руки.

– Степанов, – представился он Белосельцеву, перенося и на него свое приятие и радость.

– Вы, Григорий Антонович, проведите нас, покажите свое хозяйство, – сказал Красный Генерал, отвечая инженеру тем же дружелюбием, предполагавшим давнишнее проверенное знакомство, не подвластное случившимся бедам и разрушениям. – А уж потом мы с вами вдвоем потолкуем.

Цех, где они оказались, напоминал длинное, уходящее вдаль ущелье, окруженное отвесными склонами, на которых топорщились металлические кустарники, железные кущи, бугрились уступы и выпуклости. Металлическое высокое небо в голубоватых лучах, дымных тучах было наполнено грозовым электричеством. В мгновенном проблеске солнца мелькала голубиная стая, и казалось, вот-вот на голову прольется тяжелый ливень. Дно ущелья было увито разноцветными кабелями, проводами, шлангами, словно в нем расползлись корневища огромного дерева. И само оно возносило огромный железный ствол, распуская железные ветви, сучья, отростки, в которых, окруженное множеством нитей, белоснежное, как крылатая бабочка, помещалось изделие. Космический корабль «Буран», отточенный, совершенный, в мягких овалах, застыл на стапелях. И поодаль, точно такие же, два других корабля застыли на железных ветвях.

Ближний, толстолобый, с влажным блеском кабины, с могучими крыльями, покрытыми белой пыльцой, с мясистым чешуйчатым фюзеляжем, был еще недостроен. Он лоснился сочными маслами и лаками, будто только что вылупился из кокона, и высыхал на свету, пульсируя туловом, неокрепшими, пробующими воздух перепонками.

Второй, чуть поодаль, сохраняя сходство с бабочкой, напоминал огромного белоснежного ангела. Казалось, он парил, запахнувшись в ослепительные одежды, распустив тугие пернатые крылья, в доспехах, в льдистых сияющих ризах. Черноокое лицо окружали нимбы и радуги, под белыми покровами таилось молодое стройное тело, бугрились мускулы. Рука сжимала голубоватое копье.

Третий, вдалеке, был спущен со стапелей, казался отдыхающим на спине великаном. Утомленный, проделав богатырскую работу, он вытянул громадное тело, сдвинул стопы, чуть развел мускулистые руки. Его дремота была краткой передышкой перед новыми трудами и битвами, в которые кинется он по тревожному сигналу и свисту.

Белосельцев шел по цеху, поднимая голову к туманным стальным перекрытиям. Купался в потоках света, любовался кораблями. Испытывал давно забытое чувство восторга, уверенности, ощущал себя частью осмысленного, одухотворенного мира, откуда изгнали, бросили в пучину бессмысленности и распада.

– Вот наш завод. – Главный инженер остановился у космического корабля, нависавшего над ними, как ледник. – Таких заводов больше нет на земле. Может, смысл всей истории в том, чтобы люди сумели построить такой завод!

Белосельцев созерцал парящее изделие, сотворенное из света и сияющих сплавов. Испытывал головокружение. Присутствие белоснежной громады предполагало матку, в которой созревали и вынашивались эти аппараты. Своими размерами, формами, наполнявшей их сущностью они были нацелены в мироздание, переносили в космос земные устремления людей. Этой маткой, взрастившей «Бураны», был Советский Союз, его Родина. Из своих непомерных пространств, занимавших половину земли, страна направила ввысь отточенную вертикаль – эскадрильи белых кораблей. Ощущение этой вертикали порождало у Белосельцева головокружение.

– Этот корабль, да будет известно, строили две тысячи заводов и восемьсот научных институтов. Точнее, его делали в каждой школе и в каждой семье. Потому что такое под силу только всему народу, который именовался советским. – Главный инженер, маленький и веснушчатый, указывал на корабль, как экскурсовод в Кремле указывает на Василия Великого. – В этом корабле сконцентрировалось наше национальное прошлое, весь нынешний потенциал и еще не осуществленное будущее. Если произойдет глобальная катастрофа и исчезнет вся земная цивилизация, но уцелеет один этот корабль, то из него может возродиться вся земная жизнь, от древности до сегодняшних дней.

Белосельцев понимал его. Корабль казался белокаменным храмом, где по сводам, столпам и стенам были начертаны драгоценные фрески, хранились иконы, лежали древние скрижали и свитки. Он был вместилищем заповедей и заветов, огромной молельней, откуда тысячу лет возносилась молитва о рае.

И он же, корабль, в бессчетных агрегатах, приборах, научных открытиях, был лабораторией, где из бестелесного, еще несуществующего времени создавалось будущее. Корабль в буре огня, взлетая с космодрома, превращал это будущее в живую историю.

Белосельцев посмотрел на Красного Генерала. Тот стоял побледневший. Казалось, он испытывает страдание, которое пытается скрыть.

– Этот корабль строился как гарантия того, что мы не погибнем, – продолжал инженер. – Он сконцентрировал в себе наше могущество, возможность действовать в будущем. Из космоса защищать нашу суверенность, выбранный нами исторический путь. Эскадрильи «Буранов» переносили борьбу в космическое пространство, а наше превосходство делало нас непобедимыми.

Они двигались по цеху, выходя из-под шатра одного челнока, попадая под белый плавник другого. Белосельцев, военный разведчик, был участник борьбы и соперничества, в которую нацелились челноки. На сухопутных театрах, где копились группировки и армии, в акваториях океанов, где плавали флоты и эскадры, на орбитах, где вращались боевые спутники, в подземных штабах и бункерах, управлявших ракетными пусками, ежесекундно проходили невидимые столкновения, незримые миру стычки идей и усилий, проектов и планов. Подводные лодки, преследуя друг друга, рыскали по всем океанам. Антенны космической связи щупали континенты, фиксируя взлеты ракет. На полигонах, в горах и пустынях гремели подземные взрывы. Разведка проникала в военные центры противника. В саваннах и джунглях, в сухих азиатских ущельях разгорались конфликты и войны. И он, Белосельцев, задыхаясь от гари, бежал по бетонке, огибая липкое пламя, посылал автоматные очереди в каменный склон, и убитый водитель, сгорая, выгибался в огне.

Белые челноки нахмурили тяжелые лбы, напрягли тугие подбрюшья. Были нацелены на эту борьбу. Обеспечивали стране выживание.

Шагая под белым треугольным крылом, Белосельцев опять взглянул на Красного Генерала. Тот был бледен, на скулах играли желваки. Он подымал лицо к челноку, жадно вдыхал, но ему не хватало воздуха, и он задыхался.

– Когда его впервые пускали, – инженер протянул руку к кораблю, словно хотел погладить его белое, голубиное оперение, – на космодром съехались лучшие люди страны. Ученые, генеральные конструкторы, командующие войсками, министры. Здесь были представители всех существующих на земле наук, словно это был ковчег, куда загружались все знания. Когда он взлетел и сорок минут носился вокруг Земли, мы стояли у карты мира, отслеживали его траекторию, и я вам признаюсь, я Богу молился. Когда он сел в сопровождении перехватчиков и мы обнимались, лобызались, поздравляли друг друга, мы понимали, что с этой минуты живем в другом измерении, в другой эре!

Белосельцев слушал его, вспоминая белесую степь Байконура, бесчисленные клубки перекати-поля, гонимые ветром, как табуны диких коз. Сквозь сухие колючие травы, летящий снег и песок – далекое ртутного цвета пламя, свеча огня, отлетающий рокот и гром. Как шаровая молния, корабль ушел сквозь тучи, и, пока он летал по орбите, все так же, как тысячу лет назад, катились комья мертвой травы, струились сухие поземки. Челнок, облетев планету, ворвался в атмосферу, как малиновый шар огня, и стал снижаться как мираж в стеклянной воздушной сфере. Он коснулся бетона, вырвал клуб черного дыма, стряхнул с крыльев прах сгоревшего космоса. Он стоял на бетоне, остывая, источая запах живой утомленной плоти, одушевленной рукотворной материи.

Красный Генерал всасывал воздух сквозь зубы. Лицо его выражало страдание. Белосельцев понимал природу этого страдания. Оно охватывало его самого, превращало недавнюю радость в невыносимую боль.

– Нас остановили! – сказал инженер. – Проект «Буран» закрыт. Они больше никогда не взлетят! Ельцин решил, что России они не нужны! Америке нужны, а Россия обойдется без них. Предатели и мерзавцы уничтожили русский космос. Все заводы стоят, закрыты научные центры, распущены коллективы рабочих, и больше их не собрать. На завод приходят американцы, фотографируют изделия, вывозят документацию. Их привели академики-предатели, генералы-предатели, дипломаты-предатели. Мой друг, начальник отдела, не вынес, пустил себе пулю в лоб. Теперь и мой черед!

Белосельцев почувствовал, как в груди будто откупорились скважины и из них забила боль, ударили жаркие красные ключи. Белый корабль на мгновение стал красным. Чувство непоправимой беды, бессилие и беспомощность были наподобие обморока. Но он одолел его и вернулся в синеватый металлический свет, в котором застыли мертвые огромные бабочки. Их могущество, их исполинская сила были видимостью. Сухие известковые чехлы, наполненные трухой и гнилью. Красный Генерал, без единой кровинки, шагал, наклонившись вперед, словно в него дул и давил слепой ураган.

– А этот корабль куда? – спросил Красный Генерал, указывая на третий, последний в череде «Буранов» челнок.

Спущенный со стапелей, корабль стоял на бетоне, уперев в него разлапистые тугие шасси. Взятый на буксирную штангу, прикрепленный к работающему, извергающему дымки тягачу, он медленно двигался по цеху к далеким воротам, сквозь которые открывался перламутровый прогал. – Куда увозят челнок?

– Его купил у завода один банкир, еврей-толстосум. Хочет поставить его в каком-нибудь людном месте. Сделать в нем казино или ночной клуб. Директор решил продать. Хоть какая-то зарплата рабочим!

«Буран», медлительный, усыпленный, с темной повязкой на глазах, послушно следовал за тягачом. Его вывозили на поругание, на публичную казнь, на заклание. И где-то уже кипела народом площадь, собирались зеваки, обступали эшафот. Готовились ахать и ужасаться, глядя, как палач разрубает на части могучее белое тело, вышвыривает на доски трепещущие ломти.

– Убивать их, блядей! – тихо, почти шепотом, сказал Красный Генерал. – Стрелять их буду своими руками! Поклялся и клятву сдержу!

Он был серый, с полузакрытыми глазами, с жесткой щеткой усов. На лице отчетливо проступили оспины и рубцы давнишних ран и ожогов.

Они уезжали с завода. В машине, сидя за сутулой спиной охранника, Красный Генерал сказал Белосельцеву:

– Я вас понял. Дней через десять дам ответ. Вы слышали, будет конгресс «Фронта национального спасения». Найдете меня, потолкуем.

Он умолк, нахохлился, погрузился в тяжелую дрему. Глаза были прикрыты коричневыми усталыми веками.

Глава седьмая

Видение, моментальное, как проблеск в зрачках. Песчаный откос над рекой, желтый сыпучий песок, осколок перламутровой раковины, и, он оттолкнувшись голыми пятками, сволакивая жидкую осыпь, кидается в воду, ударяется горячей грудью о воду, вонзается в темный холод, в блуждающие зеленоватые лучи. Но это лишь миг, видение. Близко, у самых глаз, ее белое плечо, дышащая грудь, шепчущие жадные губы.

И снова как наваждение из глубин разбуженной памяти. Поле с сырой стерней, смятый цветок ромашки, печаль одинокой души, затерянной среди холодных равнин. Но вдали, в небесах, движение света, упавший на землю луч зажег бугры и дубравы. Прилетел, примчался, преобразил весь мир в красоту. Золотое сверкание стерни, далекая белизна колокольни, цветок драгоценной ромашки. Но это лишь миг единый. Ее волосы на подушке. Горячая от поцелуев щека. Скользнувшая по губам сережка.

И опять случайное, примчавшееся из далеких пространств видение. Белый стекленеющий наст. Розовая яблоня в голом саду. Морозная синь в ветвях. Хрупкий след пробежавшей лисицы. Из горячей избы, в одной рубахе, чувствуя, как жалит мороз, он смотрит на розовый сад, на легкий проблеск лыжни, на летящую в зеленоватом небе сороку. Возникло и кануло. Ее влажные раскрытые губы. И он не дает ей шептать, вдыхает в нее свой жар.

Летнее широкое поле, одинокий могучий дуб. Он издали видит, как в черную крону снижаются быстрые птицы. Стая витютеней скрылась в ветвях, среди листьев, невидимые, бьются их жаркие после полета сердца, мерцают круглые розовые глаза. Он хочет увидеть птиц, идет через поле к дубу. Густая трава под ногами. Тень могучего дерева. Внезапно, как взрыв, в громе, плеске из разорванной кроны взлетают птицы, вынося за собой ворох лучей и крыльев, и уносятся к солнцу. Темная комната. Без сил, без движений они лежат, касаясь друг друга. Ее рука с прохладным колечком покоится на его бездыханной груди.

Город, накаленный за день, не остывал и ночью. Хранил в своих каменных теснинах душное дневное тепло. Горячий воздух будто скатывался с железных кровель, сливался по желобам и водостокам. Машины скользили в бархатной жаркой тьме, как в воде, проталкивали огни сквозь вязкую непрозрачную толщу.

Они лежали у открытого, с отброшенной занавеской окна. Он чувствовал грудью языки жара, сквозь прикрытые веки различал быстрые серебристые отсветы. То ли отражения фар, то ли зарницы далекой, не приближавшейся к городу тучи.

– Будет гроза, – сказала она. – К утру будет дождь. Проснемся, а за окном дождь.

– Хочу, чтобы утром мы вышли вместе на улицу и был дождь. Ты раскроешь зонтик, мы пошлепаем под дождем, двое под одним твоим зонтиком.

– Хочешь пить? У меня есть вкусный сок. Принесу?

– Не хочу, чтобы ты вставала. Хорошо лежать. Как в Ишерах – только небо в звездах и море шумит.

– У меня есть черешня. Принесу? Будешь лежать и есть.

– Не хочу, чтобы ты уходила.

Он дорожил неподвижностью, остановившимся временем, недвижной далекой тучей, застывшей на подступах к городу. Этой краткой тишиной перед бурей, неизбежными злоключениями дня.

– Я провел первые встречи, побывал у людей, которые называют себя оппозицией. – Он говорил, как привык говорить с ней в прежние времена. Находил наслаждение в самом разговоре, выговариваясь и лучше понимая себя. Искал в ее ответных суждениях не прямые, но верные подтверждения своим переживаниям и догадкам. – Все эти люди сделаны из разного теста. Не понимаю, как можно испечь из них общий пирог. Одни, коммунисты, верят в Царство Божие на земле. Другие, монархисты, грезят абсолютной монархией. Те видеть не желают красный флаг и звезду. Те называют двуглавого орла чернобыльской птичкой. Мой знакомый редактор Клокотов – добрый идеалист и романтик. А Красный Генерал готов рубить головы. И все они не хотят меня слушать, не готовы воспользоваться моим опытом и умением. Риторы, проповедники, не расположены к организаторской конспиративной работе. А без этого нет победы!

– Зачем рубить чьи-то головы? Зачем тебе конспирация? – Она протестовала, умоляла его. Провела рукой по его лбу и бровям, словно отводила дурные мысли, прогоняла наваждение. И он вслед за ее исчезающими пальцами увидел березовую прозрачную ветку и сквозь мелкие листы и сережки голубой ветреный пруд и белую стаю уток. – Мало ты воевал? Мало боролся? Теперь ты со мной. Никто за тобой не гонится, никто не стреляет. Зачем тебе оппозиция?

– Может, я неправильно высказался. Все они прекрасные люди. Лучших сегодня и нет. Готовы жертвовать, не помышляют о личном. Но они не способны к серьезной борьбе, без которой невозможна победа. – Он не удерживал ее проскользнувшую руку, утекавшее следом видение пруда и уток. Знал, рука ее снова коснется лба и бровей, и следом вернется видение.

– Ты мне сказал, что у Клокотова познакомился с отцом Владимиром. Удивительное совпадение! Я рассказывала ему о тебе, а он: «Да я его знаю!» Он сказал, что ты на перепутье, не знаешь, куда податься. Хочет повести тебя к отцу Филадельфу. Замечательный монах, предсказатель. Он тебя научит, что делать.

– Да я как-то далек от этого. – Он осторожно отказывался, не желая ее огорчать. Боялся задеть в ней нечто ему непонятное, но для нее драгоценное и живое. – Далек от церкви, от Бога. Наверное, чувствую его, догадываюсь, что он есть. Но жизнь вела меня совсем другими дорогами. Вот природа – это и есть мой бог! В нее верую, к ней обращаюсь, в ней нахожу все ответы. В ней для меня и Бог, и Родина, и бессмертие. А храм, купола? Издали смотрю, как белеет церквушка, и на сердце теплеет.

– Ты к Богу еще не пришел! – Она страстно желала убедить его, вовлечь в свою веру. – Но ты обязательно придешь! Ты пережил такое, совершил такое! Одна половина твоей души сгорела, а другая ищет, на что опереться. Хочешь опереться на то, что само пошатнулось! А ты соверши над собой усилие, пойди к отцу Филадельфу. Он найдет для тебя особое слово. Ты услышишь, поверишь!

– Не знаю, – сказал он, пугаясь ее страстности, ее настойчивых уверений, которыми она уводила его от намеченной цели. – Должно быть, у меня есть моя вера или мое суеверие. На войне, например, перед боем не бреюсь. Или не фотографируюсь у борта вертолета. Или не беру с собой в бой гильзу, куда замуровано мое имя и личный номер. Обещаю кому-то, наверное, Богу, если выживу, сделаю какое-нибудь доброе дело, отстану от какой-нибудь скверной привычки. Но ведь ты говоришь о другом.

– О другом! Я говорю о чуде, которое преображает угрюмый, злой, отвратительный мир в красоту и любовь! Это чудо совершилось две тысячи лет назад и каждый раз совершается, чтобы мир не упал. Когда Христос въезжал в Иерусалим на белой ослице, ему под ноги стелили ковры и кидали розы. И он каждый раз въезжает в город, и стены города не падают. Он въедет в Москву, и она сохранится. Я хожу в церковь к отцу Владимиру и молюсь за Москву, за Россию и за тебя. За тебя я ставлю свечу.

– За меня? – удивился он. – О чем же ты просишь?

– Когда ты воевал, я молила о твоем спасении. Чтобы тебя не убили. Чтоб ты вернулся ко мне. Чтоб любил меня. Чтобы тебе было легче.

– Наверное, свеча твоя горела не зря.

– Однажды, когда ты улетел на Кавказ и от тебя долго не было писем, я пошла в церковь, купила свечу и хотела поставить перед Богородицей. Там уже горело много свечей, стояло много народу. Я никак не могла пройти, меня не пускали. Одна старуха рассердилась на меня, что-то злобно сказала. До сих пор помню ее скрюченный нос и желтый зуб, как у бабы-яги. Я прошла и хотела поставить свечку. Но вдруг в церкви пахнул ветер, пламя свечей качнулось ко мне, и я загорелась. Платье на мне загорелось, платок. Все стали меня тушить. А потом ты написал, что был ранен, лежал с ожогами в госпитале. Наверное, твоим огнем и меня опалило.

– Горел в бензовозе, когда попали в засаду.

В ночной московской квартире, среди бархатного теплого сумрака, он вспомнил: ущелье в районе Гянджи, застрявшая колонна, и один за другим вспыхивают свечой бензовозы. Разорванный наливник стал прозрачный, малиновый, с черной личинкой водителя внутри, и он, отдирая от себя клок липкой горящей одежды, скатывается в сорный кювет.

– Знаю все твои раны, – сказала она. – Пусть новых больше не будет.

Она наклонилась над ним, коснулась губами его груди, тех мест, где оставались ожоги. Целовала эти малые оспины, каждая из которых помнила ужас и боль. В эти обгорелые лунки слетали невидимые прохладные капли, остужали, исцеляли. Словно летний дождь проливался ему на грудь. Будто он, закрыв глаза, лежал под березой, под ее мокрыми пахучими ветками, и из тучи сыпались тонкие прохладные проблески, орошали ему грудь.

Она целовала его раны: простреленное плечо, куда вонзилась автоматная пуля, оставив косую зарубку, и откуда она вышла, нанеся крестообразный рубец; бедро, сточенное острой кромкой стального люка, вдоль которого проволокла его взрывная волна, вышвыривая на песчаный откос; невидимые у висков надрезы, оставленные осколком гранаты. Он чувствовал прикосновения ее губ. Ее поцелуи порождали видения, словно на дне глазниц возникали разноцветные отпечатки ее поцелуев.

Поцелуй – и утреннее ледяное оконце, заиндевелые гроздья рябины. В прозрачном безлистом дереве – длиннохвостая легкая птица. Скользнула, вспыхнула стеклянно на солнце, качнула кисть замороженных красных ягод.

Поцелуй – и заснеженная изумрудная озимь. Рука касается снега, тонких зеленых ростков. И на розовой мокрой ладони – ржаное малое зернышко с нежным пучком корней, кристаллики льда и снега.

Поцелуй – и черная лесная дорога, промятая, полная воды колея. Он идет босиком, раздвигая синие густые цветы, расплескивая топь. Вышел на поляну, и в пальцах ноги застряла нежная лесная геранька.

– Пусть у тебя больше не будет ран. Хватит тебе воевать.

Он лежал, чувствуя сквозь окно тяжелые языки зноя. Они заносили в комнату запахи раскаленных крыш, душных пустых водостоков, поникших, иссыхающих от жара деревьев. Все так же бесшумно мерцала остановившаяся на подступах к городу гроза. В неподвижном времени, среди остановившихся окаменелых мгновений он чувствовал две половины мира, две возможности жить, перед которыми замерла его душа. В одной половине, там, где было простреленное плечо, ожидали его новые беды и боли, нескончаемые сражения, возможная гибель и смерть. В другой, где белело ее лицо, куда увлекала его любимая, туманились золотые опушки, бежали по сугробам цепочки лисьих следов, свистели в весенних дождях голосистые птицы и казалось возможным счастье, долгая, до старости, жизнь в окружении любимых и близких. Неподвижный, он выбирал. По груди его проходила черта, разделяя надвое сердце.

– Расскажи, – просил он, – что-нибудь о себе… Когда мы не были знакомы… Когда была девочкой… Что-нибудь волшебное, детское…

Она откинула голову на подушку, легла на спину. Так ложатся в прохладную воду летней реки, отдаваясь течению, солнечной ряби, тонким травинам, синим прозрачным стрекозам.

– Мы ездили на дачу, под Подольск. Там была деревня и рядом остатки усадьбы. Пруды, липовые аллеи, грачиные гнезда в старых березах. Я очень любила липовую аллею, сиреневый воздух, мелкие, как круглые серебристые монетки, тени. Однажды, когда гуляла, в аллее возникло существо – огромная женщина в развевающихся одеждах, в каком-то балахоне, не то в чепце. Она двигалась среди лип, почти не касаясь земли. Я обомлела, испугалась. Что это было? Привидение? Дух старой барыни из разрушенной усадьбы? Или какой-нибудь ряженый на ходулях? Помню, я закричала – и дух исчез. Никогда не узнаю, что меня так испугало в липовой старой аллее.

Он слушал ее, дорожил ее признаниями. Представлял ее девочкой среди дуплистых сиреневых лип, высоких берез, в которых чернели растрепанные косматые гнезда и истошно кричали грачи. Ему хотелось оказаться с ней рядом в том исчезнувшем времени, шагать по тропинке среди розовых скользящих теней.

– У нас дома был бабушкин хрустальный сервиз, – продолжала она. – Сахарница, масленка, вазочки для конфет и печений. На крышке сахарницы был хрустальный граненый шарик. Он откололся, и я с ним часто играла. Если смотреть сквозь шарик на свет, то в нем начинали вращаться маленькие яркие радуги. От этих красных, желтых, голубых огоньков становилось так радостно, словно в шарике существовала сказочная крохотная страна и ты можешь в ней оказаться. Потом этот шарик потерялся на целые десятилетия. Бабушки не стало, сервиз разбился. Мы переезжали на другую квартиру, рабочие отодвинули буфет, и в пыли я вдруг увидела шарик. Подняла, посмотрела на свет, и в нем заиграли красные, золотые, зеленые огоньки. Но возникла не радость, а боль, словно в шарике, в этих крохотных радугах остекленело исчезнувшее время – мое детство, мои милые. Я смотрела в хрустальный шарик, и мне хотелось плакать.

Он чувствовал ее беззащитность, хотел ее заслонить. Оказаться вместе с ней в той комнате, где старинный буфет, остатки сервиза и девочка в светлом платьице держит у глаз граненый хрустальный шарик, ловит солнечный лучик.

– На даче, за деревней, был клеверный стог. Мы на него забирались, ложились на теплые вянущие стебли и смотрели в небо. И там, в синеве, ветер нес семена, пушистые, легкие, как лучистые звезды. Деревенские говорили, что в темной сердцевинке семечка находится лицо Боженьки. Я верила, смотрела, как летит лучистое семечко, и мне казалось, что в середине крохотная цветная иконка. И теперь, как увижу это летучее семечко, все равно верю – в сердцевинке находится маленький образок, и от этого такая теплота в душе.

Он лежал на меже, и мир был поделен надвое этой межой, проходящей через его сердце. По одну сторону реяли угрюмые силы, горели города, люди в камуфляже карабкались с автоматами на кручи, и его сердце сжималось от непримиримой вражды. По другую сторону, куда она его увлекала, были теплые родные пространства, серебристые избы, милые любимые лица и летело, кружилось, переливалось в нежнейшем свете невесомое пернатое семечко.

– Послушайся меня хоть раз! – говорила она. – А уж потом я тебя всегда, до конца жизни буду слушаться… Отрешись, отойди от своих обид и забот! От своей борьбы и политики! Отойди на один шаг, отвернись, и почувствуешь совсем иную жизнь! Природа, чудесные, написанные людьми книги, музыка, вера! Чуть поверни голову, устреми глаза на другое, и ты почувствуешь себя свободным!

– Думаешь, это возможно? – проговорил он, послушный ее словам. – Такое бывает?

– Ты просто измучен и болен, а я тебя вылечу. Мы станем ходить по московским музеям, смотреть картины, на которых чудесные пейзажи, прелестные женщины, наездники, виды Парижа. Или наши русские городки, деревеньки, наша родная природа. Станем ходить в консерваторию, слушать светлую ослепительную музыку, Генделя и Стравинского, и ты, я уверена, испытаешь счастье! Мы начнем путешествовать по Подмосковью, поедем сначала в Кусково, Архангельское, а потом в Абрамцево, Мураново, Суханово, где стоят желто-белые беседки, текут медленные тихие речки.

– Такое возможно?

– Возможно!

Он ей верил, вручал свою утомленную, обессиленную волю, свою запутанную, лишенную смысла и цели жизнь. Она была сильнее его, знала нечто ему недоступное. Владела высшим смыслом и целью.

– Думаешь, такое возможно?

– Только поверь, согласись!

Он касался губами ее теплых волос, чувствовал тончайшие сладкие ароматы. Целовал ее маленькое горячее ухо с серебряной сережкой. И опять в его закрытых глазах, на самом дне, начинали возникать видения. Мокрый куст лесной малины и зернистая темная ягода. На мягкой лесной земле длинная череда мухоморов. С вершин деревьев начинает моросить, сыпаться, покрывать траву тусклым блеском утренний дождь. И в дожде пролетела серая бесшумная птица.

Он целовал ее брови, вздрагивающие ресницы, краешки закрытых глаз. И видел: озеро ослепительной синевы, белая стена камышей, полузатопленная черная лодка, и коровы, красные, забредают в воду и пьют, и от их опущенных голов бегут по синей воде расходящиеся круги, ударяют о черную лодку.

Он целовал ее и видел бегущий лесной ручей, склоненный, плещущий на темной воде цветок, торчащую из воды заостренную ветку. Тянет за ветку, за мокрую вервь, за край плетеной, опущенной в воду корзины. И вдруг из корзины, из черных плетеных прутьев, ударяет ослепительный взрыв, – плеск и хруст, брызги воды и света. В черной корзине грохочут рыбы, вращают золотые глаза, топорщат красные перья.

Они лежали, обессиленные и счастливые, в душной московской ночи. Ему казалось, прошлого больше нет, и там, где недавно толпились и мучили картины страданий и смерти, теперь была тишина, мягкий туман опушки, сквозь который краснел предзимний куст бересклета.

Глава восьмая

Он проснулся от громыхания воды, колотившей в жестяной карниз. В утреннем ливне туманился и дымился город. Кипели зеленые наклоненные вершины. Шипели колеса автомобилей. Текли, слипались перепончатые зонтики. Он стоял у открытого окна, чувствуя голой грудью холодные брызги. Испытывал освобождение, свободу от прошлого, смытого и разрушенного очистительным ливнем. Он жив, крепок, ноздри чутко ловят запах дождя, железных крыш, горьких тополей. Его милая спит в отсветах утреннего ливня.

С этим новым чувством освобождения он завтракал, принимая из ее рук чашку душистого кофе, слыша, как хлюпает на улице дождь. С этим же чувством спускался с ней в лифте, незаметно улавливая запах ее духов. Шел вместе с ней под зонтиком, радуясь залетавшим под пеструю ткань холодным каплям, поддерживая ее острый локоть. Он был независим, свободен. Эту обретенную независимость он использует для того, чтобы сделать свою милую счастливой. Это так легко, так возможно.

Он проводил ее на работу, до старинного терема, белокаменных московских палат, с крыльцом, подклетью, чугунной решеткой, где размещался культурный фонд. Поднялся вместе с ней в ее комнату со сводчатым потолком, под которым уместилась картотека, на удобном столике стоял телефон, ваза с цветами, образок Николы, лежала стопка бумаг. С потолка из каменной кладки свисало старинное чугунное кольцо. Вид этой маленькой опрятной кельи умилил его. Не желая мешать, он сказал:

– Ты трудись, а я к вечеру зайду за тобой. Где-нибудь поужинаем. Там и обсудим, как нам дальше жить-поживать.

Он спускался по лестнице, готовый выйти под теплый московский дождь, окунуться в туман, в шум и блеск города. Пережить в нем свою обретенную независимость, новое чувство свободы. Навстречу ему подымался человек, складывая зонт, стряхивая с него капли. Встречный был в ладном сером костюме, в шелковом галстуке. В жесте, каким он отряхивал зонт, была сила и грациозность теннисиста, отмеченная мимолетно Белосельцевым. Не заглядывая человеку в лицо, уступая ему дорогу, он уже забывал о нем, отдаваясь своему новому драгоценному чувству освобождения, когда услышал за спиной:

– Белосельцев, ты?

Оглянулся – человек сверху, со ступенек, смотрел на него, улыбался, и его радостно-изумленное лицо, худое и смуглое, с гладко причесанными золотистыми волосами, показалось Белосельцеву знакомым. Он мучительно вспоминал, где мог видеть этот прямой нос, густые вразлет брови, серые умно-веселые глаза. Пробивался сквозь этот образ, дорогой костюм, модный шелковый галстук, грациозный взмах зонта к другому образу. Скрюченный, в драной «афганке», с усами, набитыми белой пылью, он дергает локтем, меняет магазин автомата. Дымит подожженная гранатометом «Тойота». И он, Белосельцев, прыгает с брони, начинает стрелять, прикрывая лежащего на песке офицера.

– Каретный? – изумился Белосельцев, узнавая сослуживца, не находя на его лице усов, белой пыли, выражения страха и ненависти. – Как ты здесь оказался?

Перед ним стоял, улыбался, зазывал его обратно из-под дождя давнишний знакомец, полковник Каретный, с кем сводила его война в предместьях Кабула, в красной, как марсианский пейзаж, пустыне Регистан, в серебристых предгорьях Муса-Калы. Каретный, служивший в ту пору советником в афганской разведке, действовал по линии госбезопасности, слыл опытным и умным разведчиком.

– А ты-то как здесь, старина?

Они кинулись друг к другу и обнялись. Белосельцев почувствовал под тканью костюма крепкие длинные мышцы, уловил вкусные запахи дорогого табака и одеколона.

Каретный увлек Белосельцева в маленький уютный бар, размещенный внизу, в подвале. На каменных стенах были красиво развешаны чеканные щиты и доспехи. Дубовая стойка с медными кранами пестрела бутылками. Они уселись на высокие седалища и выпили по рюмке острой пряной водки – за нечаянную встречу, за боевую дружбу, за афганский поход.

– А помнишь Черную площадь в Кандагаре? – говорил Каретный, комкая в кулаке мокрую рюмку. – Проклятое место! Там все время лупили по колоннам с дальней дистанции. Бывало, протащишь колонну мимо мечети и думаешь: «Слава Богу! Теперь жить будешь!» Помнишь эту чертову площадь?

Он помнил Кандагар, солнечные глинобитные стены, лазурный купол мечети, шерстяные косматые бока медлительных верблюдов с полосатыми вьюками. Колонна танков, скрипя и стуча гусеницами, врывалась в город, распугивала клубящуюся толпу, и он из люка ловил запахи дымных жаровен, вьючных животных. Меленькая, пестрая, как табакерка, коляска в золотых и красных наклейках, виляя колесами, уклонялась от рычащего головного танка.

– А помнишь Муса-Калу? Как блуждали в плавнях, как напоролись на засаду. Чудом тогда уцелели! Закрою глаза и все вижу!

Он видел тростники, легкие седые метелки, шелестящие над мелкой водой. Они перебирались вброд, держа на весу оружие, на звук близкого стада, на крики и свист пастухов. Близко, срезая метелки, ударили автоматы противника. Навскидку, вслепую, падая в мелкую реку, они отвечали, срезая огнем тростники, разгоняя летучий отряд моджахедов. Вышли на берег, отекая водой. Рыжая, убитая пулей корова. Влипшая в грязь, черная, с красной подкладкой калоша. Далекая, среди белесых предгорий, Муса-Кала, серебристые купола и дувалы.

– Дорого бы я заплатил, чтобы снова пролететь над пустыней! Сначала, ты помнишь, летим над крепостью, над поселком белуджей. Земля под винтами черная, будто посыпана сажей. Потом все желтей и желтей. Ни одного кишлака, только караванные тропы. Потом, будто пузыри, красноватые, вспученные, словно нарыл их крот. А потом сплошные красные пески Регистана. Пустыня как тигель! Ветер, залетающий в блистер, сухой, горячий!

Он помнил красный, как кадмий, марсианский ландшафт Регистана. Ровные до горизонта пески. Сонное кружение вертолета. Поисковая группа спецназа, разложив на днище оружие, дремлет – и кругом бритые солдатские головы, набитые подсумки и фляги. Так продолжается до тех пор, пока не ударит курсовой пулемет, и тогда все глаза устремляются на землю, к далеким пескам, где разорванной черточкой, словно брошенная горстка семян, идет караван. И что там, на верблюжьих горбах, – контрабандный товар, корявые связки дров или маслянистые, набитые в тюки автоматы?

Они снова выпили водку, хмелея, дорожа своей общностью, драгоценными воспоминаниями, отделенные от остальных своим знанием жестокой азиатской войны, иной земли и природы, которые теперь, после всех смертей и несчастий, казались им неповторимыми и желанными.

– А помнишь, – продолжал Каретный, и его моложавое сухое лицо стало мечтательным, а в серых глазах загорелись золотые точки, словно отражение вечернего азиатского солнца. – Помнишь, как проходили Герат и моя машина заглохла, а ты взял меня на трос, дотянул до сто первого полка?

Белосельцев помнил вывод полков. Колонны бэтээров и танков катили по горячей бетонке, в радиаторах вскипала вода, машины, развернув по сторонам пулеметы и пушки, вели огонь по предгорьям, покрывая откосы кудрявыми взрывами. Вечерний Герат был гончарно-красный, стены домов, мечети, смоляные стволы кипарисов, кусты увядающих роз. Он, наклонившись из люка, сорвал на ходу вялую красную розу.

Они выпили «третий тост» не чокаясь, за погибших товарищей. И пока горела на губах горькая водка, Белосельцев мысленно облетел все афганские лазареты и морги, все горящие колонны и взорванные заставы, кладбища искореженной техники. Как бред, промелькнуло и кануло: санитарный транспортер «таблетка» с водянистыми фарами мчится в пыли, и кто-то, простреленный очередью, умирает под пыльной броней.

– Я рад нашей встрече, – сказал Белосельцев. – Чудеса, да и только!

Ему было хорошо. Легкий хмель размывал и туманил стойку бара, бутылки с наклейками, медные щиты на стене, все реальные предметы отступали в тень, в глубину. А из прошлого отчетливо, ярко – руку протяни и достанешь – приближались лица товарищей, синие контуры гор, цветущий куст на обочине, корма подбитого танка, и Каретный, усатый и пыльный, кидает на кровать автомат.

– В Лашкаргахе, когда мы гоняли муллу Насима, ты ведь, в сущности, спас меня. Подоспел на своей бээмпэшке, прикрыл. А не то мне хана! – говорил Каретный, благодарно пожимая Белосельцеву руку. – В сущности, я тебе жизнью обязан!

– О чем ты! – растроганный признанием фронтового товарища, отмахнулся Белосельцев. – Я ведь был рядом. Как услышал стрельбу, вперед – и выскочил на тебя!

Ему была важна благодарность товарища. Он чувствовал сладостный хмель, вспоминал дорогу на Герат под зеленым вечерним небом вдоль обглоданных сосен, чьи смоляные стволы были в красных горячих клеймах. В расположении полка, в ночи, сидели на земле у костра, пили спирт. Рядом, хрустя гусеницами, разворачивались танки, накатывали пыльные молнии света, и в редких прогалах пыли высоко и бесстрастно горели азиатские звезды.

– Но все-таки я должен тебе что-то сказать. – Каретный полез во внутренний карман пиджака, извлекая кожаный бумажник. – Судьба все-таки подарила мне случай отплатить тебе благодарностью… Смотри-ка!

В отделении бумажника виднелась стопка фотографий. Каретный зацепил одну, вытянул, положил на стойку бара между двух мокрых рюмок. Разводы света, пройдя сквозь мокрое стекло, падали на фотографию. Белосельцев рассматривал снимок, плохо понимая, откуда могло взяться это изображение. На фотографии был он сам, Белосельцев, рассеянно стоящий на краю тротуара, рядом с корпусом джипа. Размытый в движении бампер другой машины туманил край фотографии.

– Это что? – изумился Белосельцев.

– Еще смотри.

Новый снимок лег перед ним в водянистое пятно света, и опять на нем был Белосельцев, в броске, открывающий дверь джипа. Он оглядывался перекошенным лицом с уродливо открытым ртом. И во всей его позе был страх, нелепый выверт тела и одновременно звериная цепкость.

– Это кто же снимал? – Белосельцев изумленно узнавал себя в тот недавний вечер на Пушкинской площади, когда из проезжавшей машины расстреляли джип и Белосельцев, повинуясь рефлексу, спас хозяина джипа, толстенького кавказца, плюхнул на сиденье и ушел от погони, петляя по переулкам. – Кто снимал?

Сквозь сладость и хмель – мгновенный толчок тревоги, предчувствие близкой опасности. На стойке бара лежали фотографии, фиксирующие террористический акт. Был запечатлен он, Белосельцев, расчлененный на кадры его бросок, его конвульсия, когда, прижавшись к рулю, уклоняясь от очереди, толкнул он машину вперед, и сзади, круглая, как мяч, бритая наголо, крутилась голова азербайджанца, то ли Акифа, то ли Сакита, чья визитная карточка, невостребованная, валялась где-то в кармане.

– Тебя могли убить, – продолжал Каретный, собирая фотографии, складывая их аккуратно в бумажник. – Я успел тебя узнать, остановил стрельбу. Прекратил преследование. Еще сомневался – ты, не ты? А потом проявили контрольную пленку – ты! Так что, если угодно, мы с тобой квиты и за Герат, и за Лашкаргах.

– Что это было? Почему стреляли? – спросил Белосельцев, но вопрос, который мучил его, заключался в другом. Поле опасности расширялось, делало четкими, словно вырезанными, кромки предметов – стойки бара, чеканки на стенах, оконца с мокрыми тополями, бумажника в руках загорелого, сидящего перед ним человека. Вопрос, который мучил его, заключался в том, как объяснить их теперешнюю, казавшуюся случайной встречу. Тот грациозный небрежный жест, которым Каретный стряхивал капли с зонта. Его изумление и неподдельную радость. Значит, встреча была неслучайная. Радость была поддельной. Каретный явился следом за ним в белокаменные палаты, чтобы показать фотографии.

Вместо недавней сладостной беспечности, благостного чувства свободы к нему опять вернулось напряжение, чуткое ожидание, зоркость. Привычная для разведчика вкрадчивая осторожность, дабы не спугнуть, не испортить, не обнаружить свои истинные переживания и намерения.

Он, Белосельцев, разведчик, смотрел на другого разведчика, своего прежнего фронтового товарища, прощупывал его и просматривал. Не взглядом, не слухом, а потаенным невидимым лучом, сотканным из подозрений и страхов. Кто он такой, сидящий перед ним человек? Какова природа исходящей от него опасности? Какую беду сулит ему эта встреча? Как избежать беды? Как проскользнуть по тонкой кромке, еще не захваченной полем опасности, туда, наружу, где моросит и сыплется теплый московский дождь?

– Почему стреляли? – повторил вопрос Белосельцев.

– Нефть и немного оружия. И, конечно, немного политики. Нефть Апшерона, война в Карабахе, вербовка наемников. Этот Акиф, которого ты прикрыл, со всем этим связан. Не сдержал обещаний, кое-кого подвел, кое-кого подставил. Поэтому на него накатили! – Каретный говорил легкомысленно и небрежно, помахивая загорелой рукой. Но за этими небрежными взмахами Белосельцев угадывал встречную настороженность и чуткость. Непрерывное зоркое наблюдение за ним, Белосельцевым. Оба они, сотканные из одинаковой нервной материи, с одинаковым опытом маскировки, притворства, следили один за другим. Касались неприметными щупальцами. Выискивали пути возможной атаки и пути отступления. Опутывали друг друга тончайшей паутиной.

– А ты-то как с этим связан? – спросил Белосельцев, не давая собеседнику угадать главный источник тревоги, вопрос о неслучайной их встрече. – Кто в этом деле ты?

– Ну как бы тебе сказать… Если угодно – эксперт. Или, точнее, координатор. Или еще точнее – руководитель службы безопасности одного крупного банка… Да и не только банка. Связь с охранными подразделениями других коммерческих фирм. Это целая армия. Связь с президентскими правительственными структурами. Они нуждаются в этой армии… И конечно, связи с политиками – деньги пошли в политику… С Минобороны, с комитетчиками – все это сплетается в узел, информационный, финансовый, силовой… Вот этим я занимаюсь.

Они опутывали друг друга паутиной, и ее становилось все больше и больше. Рюмки были обвешаны серым веществом паутины, бутылки с цветными наклейками. Оконце туманилось, занавешенное полупрозрачной паутиной. Едва заметные нити светились на пальцах Каретного, на его запонках и часах. Его собственные глаза, ресницы, брови были в легкой вязкой мути, как бывает в лесу, когда лицом прорываешь развешенную пауком паутинку.

– Ты хочешь спросить и не спрашиваешь, – усмехнулся Каретный. – Ждешь, когда я первый скажу… Да, действительно, я шел сюда, чтобы тебя повидать. Знал, что ты здесь, что провожаешь любимую женщину.

Белосельцев вдруг испугался за Катю. Не ведая ни о чем, она сидит в своей маленькой комнатке где-то рядом, и о ней уже знают, ее уже выслеживают, и это он, Белосельцев, накликает на нее беду.

– Скажу тебе больше, – продолжал Каретный. – Там, на Тверской, когда ты угнал от нас азера, я приказал прекратить преследование, но потом, когда проявили пленку, приказал за тобой наблюдать. Я знаю о твоих хождениях, о твоих контактах. О том, как ты встречался с Генсеком, был у Красного Генерала и у своего друга Клокотова. Тебя видели на крестном ходу. Я даже пользуюсь твоими условными именами, твоими шифрами. Я вскрыл твои коды! – Каретный засмеялся дружелюбно, но его белые влажные зубы сверкнули угрожающе и жестоко. – Ты видишь, я уже кое-что знаю. Говорю тебе как старому товарищу, о котором не забывал никогда. Которому благодарен, благодарен нашей случайной встрече на Пушкинской!

– Что ты хочешь? – Белосельцев смотрел на обрывки паутины, на вялые нити, летавшие в баре. Словно это было осеннее поле с бесчисленными струнками развеянной, реющей паутины. – Зачем я тебе?

– Как сказать… Ты профессионал. Опыт твой колоссален, а нам нужны профессионалы. Мы их подбираем, они не должны валяться в грязи. Ты надежен. Я видел тебя в самых опасных переделках. Твои хождения и контакты с оппозицией представляют особый интерес. Пока что ты добился немногого, но рано или поздно ты войдешь в ряды оппозиции. А это для нас очень важно.

– Ты вербуешь меня?

– Хочу восстановить нашу дружбу. Хочу быть полезным тебе. Хочу включить тебя в настоящее дело, чтобы ты не чувствовал себя неприкаянным. Ты нам тоже будешь полезен.

– Кому это «вам»? Кто это «вы»? – Белосельцев смотрел в оконце, где блестели в дожде тополя и исчезала кратковременная надежда на иную жизнь, без тревог и опасностей. Опасности и тревоги вернулись, окружили его, и душа, как упругая мембрана, начинала звучать, откликаясь на угрозы и страхи.

– «Мы» – это не фирма, не корпорация, не корпускула, не госструктура, хотя среди нас есть действующие военные, реальные министры, известные политики и банкиры. «Мы» – это группа лиц, стоящих вне власти, над властью, при власти, цель которых – воздействовать на власть, побуждая ее избежать катастрофы, куда вовлекается Россия. Мы стараемся использовать ресурс наших знаний, финансов, влияний, чтобы повернуть развитие в сторону от катастрофы. Не позволить политикам вовлечь Россию в схватку, которая обернется гражданской войной и окончательным исчезновением Родины.

– Вы кто, патриоты?

– Если угодно, да. Но не те, кто истошно орет на митингах под красным знаменем, кликушествуя о грядущем коммунизме. И не те, кто прилюдно крестит лоб на бутафорских монархических сборищах. Мы – реалисты и хотим уберечь страну от гражданской бойни, устранить институты и силы, ведущие Россию к войне. Пройдя сквозь этот опасный политический период, мы приступим к государственному строительству обновленной и великой России.

– Вы – «партия президента»? Враги оппозиции? – Белосельцев выспрашивал, стараясь услышать в шелестящей и трескучей риторике важный для себя звук. Слабый сигнал. Выловить его среди помех и ложных звучаний. Усилить, расшифровать, угадать потаенное значение слов. В чем намерения человека, называющего себя его фронтовым другом? Почему он ходит за ним по пятам, высматривает каждый его шаг? Зачем притворялся, устроил ловушку здесь, в белокаменных палатах? – Ты служишь президенту в его борьбе с оппозицией?

– Знаю твои взгляды. Рискую тебе не понравиться. Но мне хочется быть откровенным, иначе дело, в которое я тебя вовлекаю, не сложится.

Белосельцев кивнул, принимая его откровенность и искренность. Он знал, что это утонченная форма лукавства, искусный обман, скрывающий глубинный опасный смысл. И чтобы его разгадать, ему самому следует быть лукавым, демонстрировать откровенность и искренность. Ибо он вел борьбу с человеком, заманившим его в западню, окружившим кольцом опасностей.

– Ты говоришь «оппозиция»! Но ведь это хлам, рухлядь! Все, что осталось лежать в полусгнивших сундуках царской империи или в казенных шкафах сельсоветов и профкомов! Посмотри на этих казачков, на того же полюбившегося тебе сотника Мороза! Смех, бутафория, картонные погоны и жестяные «Георгии»! На что он годится? На представление в цирке! Или веселые бабушки бунтаря Анпилова с плакатиками и флажками, оставшимися от брежневских лет! Праздник Октября в доме престарелых с клубным затейником! А вожди! Хасбулатов, чеченский князек, очередной кавказский выскочка, переехавший в Москву из ущелья! Позор великой России! Руцкой, пустой и горячий, как выкипевший самовар! Летчик, которого вечно сбивают, вечно попадающий в плен! На нем печать неудачи! Вся оппозиция – это сор, гонимый ветром, забивающий рот и глаза! Его собрать метлой, облить бензином и сжечь! И пусть над Москвой ненадолго поднимется темная копоть!

Каретный глумился над оппозицией, поносил ее лидеров, демонстрировал цинизм и жестокость. Но это и было проявлением неискренности, утонченным лукавством, скрывавшим подлинный замысел. Белосельцев слушал с тоской, был обречен на борьбу.

– Или «партия президента»! Такая же шваль! Дилетанты, мыльные пузыри! Планктон! Креветки! Сине-зеленые водоросли! Жирный гниющий бульон, в котором плавает огромное животное – президент! Уродливый, свирепый, дикий нравом, скудный умом! Вечно бражный, подозрительный, беспощадный! Он заминирован! Ему в мозжечок вживили приборчик с крохотной, торчащей во лбу антенкой! Он, как управляемый по радио танк, двигается по полю боя, утюжит окопы, стреляет во все стороны из пушки, крушит на своем пути любое препятствие! Его миссия – уничтожить хлам оппозиции, сжечь старье, доставшееся от старой эпохи, а потом – самому взорваться! Им управляют, как биороботом. Когда он выполнит миссию истребления, расчистит место, тогда последует короткий сигнал на самовзрыв, и там, где был президент, останется дымная медвежья шкура, шаманский бубен и груда битых бутылок!

Каретный, желчный, веселый, ненавидящий, презирал придворную стаю, окружавшую президента челядь. Презирал самого президента, передразнивал его, кривил уродливо рот, мычал, ревел, пучил глаза. Изображал пьяного, закутанного в медвежью шкуру самодура, топочущего в якутском стойбище среди рыбьих туш, под грохот шаманского бубна.

– Кто ты? Кому служишь? – Белосельцев, весь начеку, старался не пропустить ни единой интонации, ни единой ужимки. Добывал по песчинке новую, открывавшуюся ему информацию. Знание о человеке, завлекшем его в ловушку. В этой ловушке, еще невидимая, подстерегала его огромная опасность, быть может, гибель. И то и другое было знанием, которым он должен был завладеть, перед тем как погибнет. – Кто же вы такие, управляющие мозжечком президента?

– Мы – длинная синусоида истории. Мы – скрытое могущество России. Мы – знающие и владеющие. Когда издыхал тучный коммунизм среди своих банкетов и юбилеев, мы закладывали организацию. Скопили богатства и поместили их подальше от воров. Сохранили золотой запас и запас уникальных открытий. Мы построили перед потопом ковчег и разместили в нем все самое ценное, что создал народ, – книги, приборы, семена растений и великие организационные проекты, связанные с заселением Марса. Потоп разразился, ковчег плывет, и мы предлагаем тебе на нем место. Большего я сейчас не скажу.

Каретный был бледен. Эта бледность, то ли от восторга, то ли от безумия, делала его брови угольно-черными, а рот ярко-красным. Белосельцеву казалось, что перед ним фарфоровая маска с черными и красными мазками. На мгновение он испугался, словно ему показали человекоподобное изделие, созданное для колдовства и волшебных таинственных культов. Захотелось встать и уйти. Скрыться от Каретного в московской толпе, в подземных переходах, толчее вокзалов, перекладными электричками, поездами, попутными машинами удалиться на недоступное расстояние. Изменить свою внешность, зарасти бородой, волосами, превратиться в горбуна, хромуна, засесть до скончания дней в какой-нибудь первобытный шалаш, в землянку, в рубленую баньку и там спастись от этого фарфорового лика, от волшебства, от леденящего страха, превращающего кровяные частички в красные кристаллики льда.

– Существует глубоко законспирированный план. Я в нем участвую. И тебя приглашаю участвовать.

– В чем план? – слабо отозвался Белосельцев.

– Когда-нибудь позже, когда ближе сойдемся… Этот план состоит из нескольких фаз, рассчитанных на жизнь нескольких поколений. Его начал Андропов, замыслив огромную трансформацию, закладывая в омертвелое общество новые формы развития. Он был подключен к искусственной почке, работала целая медицинская фабрика, продлевая ему жизнь, чтобы он успел заложить эти формы. Он успел, и его убрали. Эта фаза так и называется – «Почка». Горбачев со своей «перестройкой» должен был измельчить, расколоть, превратить в труху монолит омертвелого общества, чтобы отделить живые элементы от мертвых, чтобы живое могло дышать. Операция «Путч», как клизма, вымывала из общества все омертвелые шлаки, нелепых гэкачепистов и самого израсходованного, превращенного в перхоть Горбачева. Фаза «Электросварка» связана с Ельциным, когда в лишенное управления общество встраивают, вваривают грубые рычаги и тяги, заставляют народ ходить на протезах. Одна часть народа кричит от боли, но идет. Другая падает и умирает. Умершее подлежит устранению. Эта операция, которая нам еще предстоит, называется «Крематорий». В результате уйдут Хасбулатов с Руцким и вся бестолковая оппозиционная мелочь. Следующий этап под названием «Боров» будет связан с устранением Ельцина. К этому моменту общество станет другим, с иными вождями и лидерами, свободное от вериг, и Россия, обновленная, сбросив балласт истории, войдет в двадцать первый век!

Это уже было однажды. Невысокий, похожий на фарфорового болванчика шеф безопасности поведал ему тайну Андропова, мистический проект «Ливанский кедр», который обернулся крушением страны. Теперь другой разведчик повторяет его похожие на бред словеса.

Пульсировала, источала яды и сукровь, в синих потеках и слизи огромная малиновая почка, помещенная в стеклянный небоскреб. Качалось огромное, на цепях, чугунное ядро, пролетая от Балтики до Кавказа, ударяя в тундру и Уральский хребет, проламывая кости и череп опрокинутой навзничь стране. Шипела, слепила вольтова дуга, дымилась живая плоть, когда к ней прижимали раскаленные докрасна двутавры, скрепляя болтами и скобами переломанные мышцы и кости. Чадил Белый дом на набережной, превращенный в черный, источающий жирный дым крематорий, покрывая белые камни соборов рыхлой копотью. Лежал на белом снегу, в бескрайнем морозном поле огромный заколотый боров, оскалив клыки, спуская вялую кровь в окрестные озера и реки, и кружили над падалью голодные черные птицы.

Белосельцев смотрел на фронтового товарища, и уже не было на нем фарфоровой маски, а было знакомое, с красивым загаром лицо, легкомысленное и веселое.

– Понимаю, – сказал Каретный, – у тебя есть много вопросов. Но не сейчас. Давай поработаем вместе. Собственно, ты уже начал работать, внедряясь в ряды оппозиции. Знаешь, давай-ка уйдем отсюда. Перейдем в соседнее помещение. Там собрались определенные люди. Они могут показаться странными. А что не странно? Может быть, те гератские сосны, мимо которых ты тянул меня на трассе в расположение сто первого полка?

И снова возникло зеленое афганское небо, красные придорожные сосны и на гаснущей далекой горе ослепительный слиток вершины.

Глава девятая

Узкими переходами, крутыми лестницами они двигались по белокаменным палатам, которые и впрямь напоминали ковчег, из множества палуб, этажей, тесных галерей, просторных гостиных и крохотных келий. В одной из них сидела его милая. В других размещались неведомые службы, временами слышалась иностранная речь, раздавалась негромкая музыка, в полуоткрытых дверях голубели мониторы, и молодые молчаливые люди в одинаковых белых рубашках и тонких галстуках переносили из кабинета в кабинет папки и разноцветные паспарту.

Они вошли в просторную комнату со сводчатыми потолками, напоминавшую княжьи покои. Стены, бело-сахарные, без единой картины или украшения, были так чисты, что возникало пугающее ощущение их отсутствия. Посредине стоял массивный дубовый стол, были расставлены старинные кресла, а по мягкому, скрадывающему шаги ковру расхаживали люди, парами, в одиночку. Было видно, что они знакомы, все приглашены по единому настоянию, для общего дела. Не в первый раз встречаются в этих старинных покоях.

– Мы встанем с краешку и будем смотреть, – сказал Каретный. – Смотреть на них одно удовольствие! – В его насмешке было легкое превосходство высшего существа, терпящего капризы и странности существ простейших.

Белосельцев наблюдал, как движутся гости на фоне белых стен, отбрасывая на них голубоватые тени.

Было ощущение, что он их уже видел прежде, они известны ему по страшным дням катастрофы. Стерильная белизна, мимо которой они проходили, создавала иллюзию сна или наркотического обморока, а сами они казались видениями.

Подле них задержалась костлявая болезненная старуха в черном аскетическом платье. Ее волосы были полурастрепаны, казались посыпанными пеплом. В склеротических, с изуродованными суставами пальцах дымилась сигарета. Она жадно, по-солдатски, затягивалась, сипло выдыхая дым, обнажая прокуренные желтые зубы.

– Вы знаете, Андрей Дмитриевич является мне часто во сне. Я уже привыкла, если какие-то осложнения в политике, какой-то очередной кризис, Андрей Дмитриевич приходит ко мне и высказывает свое отношение. Вот недавно, вы знаете, были слушания в этом хасбулатовском сумасшедшем парламенте по поводу Черноморского флота, и эти фашиствующие бабурины, исаковы, константиновы затеяли очередной скандал, чреватый войной с Украиной. Так мне явился во сне Андрей Дмитриевич и сказал, чтоб я позвонила президенту. Пусть не уступает шовинистам, вплоть до разгона парламента. И я позвонила!

Она была знакома Белосельцеву по страшным дням катастрофы. Эти слова она говорила маленькому надменному человеку, который стоял перед ней, заложив по-наполеоновски руку за спину. Его тревожные, бегающие по сторонам глаза искали кого-то, кого-то опасались, кому-то желали понравиться. Каблуки его были вдвое выше обычных, и его губастый усмехающийся рот выражал вечную неутоленность, нездоровье, едкую иронию и скрытый испуг. Маленький человек был главным управителем телевидения, которое несколько лет кряду мучило ежедневно людей, было для Белосельцева источником непрерывных унижений и оскорблений. Теперь, узнав в этом лилипутообразном человечке своего мучителя, Белосельцев удивился, как этот слабый, неуверенный, разъедаемый честолюбием коротыш мог обрести такую власть над сознанием и волей людей.

Белосельцев узнал еще одного, проходившего близко и почти задевшего его локтем. Этот высокий, поразительно тонкий, червеобразный субъект был известным пародистом и комиком, высмеивающим приверженцев прежнего строя, смешно издевавшимся над пожилыми фронтовиками и упрямыми ветеранами. Его лишенное плоти туловище, похожие на макаронины ноги постоянно вздрагивали, трепетали и ходили взад-вперед внутри тесных брюк и пиджака, словно одежда была смазана маслом или скользкой слизью, а сам он старался выползти из нее, извивался, вытягивая маленькую костяную головку с глазами злой ящерицы.

– Если трубку и кавказскую личину Хасбулатова скрестить с усами и голенищами Руцкого, то и выйдет вылитый Сталин. Чтобы не допустить возвращения Сталина, мы должны сбрить у Руцкого усы, а трубку Хасбулатова вогнать ему в зад. Когда я гуляю перед сном в переулке, я смотрю на фонари и представляю на них Анпилова, Макашова и эту чеченскую истеричку Сажи. Я даже сочинил презабавный стишок «Фонарщик», хочу его напечатать в «Литературной газете».

Он наклонился к собеседнику и стал читать стишок. Собеседник, известный экономист-реформист, тугой, грудастый, длинноносый, похожий на пеликана, что-то урчал и курлыкал. Энергично двигал и дышал носом, и казалось, он держит в клюве живую добычу, рыбу или лягушку, треплет ее и проглатывает.

Белосельцев смотрел на Каретного, стараясь понять его роль и значение. Тот стоял поодаль, стройный, элегантный, сдержанно-благожелательный. Присутствующие гости не подходили к нему, но издали слегка кивали, делали приветствия бровями, глазами, здоровались беззвучно одними губами. Было видно, что его знают, признают за ним важную роль, но не включают в свое броуновское кружение по залу. Он был как мажордом, следящий за распорядком, был хозяин помещения, которое приготовил и обставил для гостей.

Еще одна пара приближалась, бесшумно скользя по ковру. И их узнал Белосельцев. Один был президентский советник, белозубый, бородатый, чернявый. Его восточный армянский лик был обольстительно-приветлив, приторно-сладок. А гибкие движения откормленного кота выражали желание очаровать собеседника. Он был славен тем, что побуждал президента к беспощадным мерам по отношению к оппозиции, толкал его к диктатуре. Второй был также легко узнаваем, хотя был облачен не в маршальский авиационный мундир, а в партикулярный костюм. Казалось, уголки его губ были подвязаны на веревочках, как маленькие колбаски. Они все время приподнимались, будто кто-то тянул за веревочку, и тогда создавалось впечатление, что маршал улыбается. Он мог говорить о серьезном, даже трагическом, но веревочки натягивались, и маршал нелепо улыбался, хотя глаза его оставались беспощадны и злы.

– А я вас уверяю, – говорил маршал, – что нам еще придется бомбить Москву, и даже Кремль, и дворцы, и соборы! Существует сверхточное оружие, управляемые авиабомбы и снаряды, которые, при желании, можно направить прямо в кабинет Хасбулатова. И народ оправдает нас! Поймет и оправдает! – Он улыбался, мило и застенчиво поднимая уголки натянутых губ. Обольстительный армянин поощрял его, по-кошачьи выгибал спину, и глаза его на косматом лице светились, как две масляные лампадки.

Белосельцев слушал, наблюдал, испытывая незнакомое прежде страдание. Не душевное, не психическое, а особое страдание плоти, когда боль возникает в самих кровяных тельцах, в клетках кожи и мозга, в тканях и костном веществе, будто их растворяют в невидимом едком растворе, рассасывают в желудочном соке. Он отчетливо чувствовал, что его тело, его энергия являются кормом для какой-то иной, присутствующей здесь жизни. Эта жизнь, представленная человекоподобными существами, создана не на Земле, возникла не на земной основе, а по иным биологическим законам, на иной химии. Она явилась на Землю за кормом, который иссяк в ее прежней среде обитания. Набросилась на беззащитных, ничего не ведающих землян, и беспечные люди, и он сам, Белосельцев, служат едой, кормом для этих человекоподобных пришельцев.

Белизна и стерильность стен, по которым скользили прозрачные тени, лишь усиливали ощущение ирреальности. Казалось, синтез этих загадочных жизней был осуществлен под воздействием бледных отсветов далекой планеты, возбудивших таинственный код. Этот код был занесен на Землю в капельке мертвенной слизи, в кристаллике льдистой молоки и замороженной спермы. Так лунными ночами в заводях, среди мертвого ила и блеклых трав, созревает икра лягушек. Разбухает, впитывает жадно ночные, летящие из неба лучи, сотрясая черно-блестящую поверхность воды трепещущим студнем. Белосельцев чувствовал присутствие инопланетных существ, поедавших его. Каждое, проходя, вонзало в него невидимое острие, слизывало капельку крови, впивалось отточенным хоботком и буравчиком, высасывая его соки и плоть.

Тучный, упитанный, плотно упакованный в темный атласный пиджак, с алмазным перстнем на пухлых голубоватых пальцах, проходил известный банкир, поворачивая бело-румяное лицо к собеседнику, который легко узнавался по хищной мохнатой мордочке злой обезьяны. Этот второй обычно восседал на пресс-конференциях президента, расшифровывал междометия и мычания хозяина, на лету исправляя его ошибки и ляпы, одновременно одними умными глазками издевался над ним и глумился.

– Эти выморочные уроды в толпе с красными флагами и портретами Сталина не опасны! Они – вымирающая популяция, и, если хотите, мне их жалко, – говорил банкир, сыто шевеля влажными розовыми губами. – Они умрут от пьянства, от холода, от недоедания и инфекций. Ибо неприспособлены к новым условиям. И их не нужно спасать! Они – бремя, избыток материи! Выживут сильные и здоровые, мы с вами. Из прошлой эпохи мало что может сгодиться. Изделия труда, заводы, книги, идеи – все хлам, все пойдет на помойку. Вы знаете, я решил купить один из космических кораблей «Буран». Хочу поставить его на набережной и сделать там казино, или дом свиданий, или, на худой конец, общественный туалет. Пусть хоть чем-нибудь послужит новой России!

Его собеседник смеялся, кашлял, ожесточенно чесал рыжеватую растрепанную бороденку, вычесывая из нее что-то живое, мелкое, досаждавшее ему и кусавшее.

Белосельцев чувствовал бессилие и беззащитность. Наполнявшие комнату существа, их личины и образы были мнимы. Были подобием, а не сущностью. А истинная их сущность оставалась невидимой, действовала в другом измерении, была неподвластна обычным органам чувств. Проявлялась как неисчезающая угроза и страдание.

Так было с ним в Чернобыле, когда в безоблачном небе светило солнце, в прозрачном воздухе стояли травы, белели нарядные мазанки и все было пронизано невидимой смертью. Незримые лучи настигали сквозь стены, пронизывали одежду, убивали кровяные тельца, разрушали сетчатку глаз, порождали в нейронах мозга безумие. Так было с ним в Афганистане, в ущелье Панджшер, когда в стеклянной высоте розовели сухие склоны, сверкала на перекатах река и в безмолвном безлюдном мире присутствовала смерть. Уставила ему в лоб отточенное острие. Он чувствовал между бровей незримую сетку прицела, будто села и шевелила лапками назойливая муха. Беспомощно оглядывал горы, пытаясь обнаружить слабый металлический отсвет.

К ним подошел сутулый худой человек с выпуклой, почти горбатой спиной. Казалось, под пиджаком у него находится плита, сгибавшая спину. Голова человека была бритой, костяного цвета, как огромный бильярдный шар. Сквозь толстые окуляры очков смотрели огромные, розовые, без зрачков глаза. Эти окуляры были видимостью очков, а на деле закрывали отверстия в голове, сквозь которые пульсировало, хлюпало розовое, напоминавшее кисель вещество мозга. Эти глаза без окуляров могли вылиться на пол, истечь розоватым теплым студнем.

– Это господин Сальмон. – Каретный представил его Белосельцеву. – Ученый из Бельгии. Большой друг нашей многострадальной России.

– Господин Каретный рассказал мне о вас. О ваших афганских, кампучийских и ангольских подвигах. – Сальмон захватил руку Белосельцева, не отпускал, и казалось, на его влажной ладони находится чувствилище, с помощью которого он изучает Белосельцева, снимает множество проб, узнает его пульс, группу крови, вторгается в генетическую память. – Рад познакомиться с вами.

Сальмон правильно выговаривал русские слова, но с легким дефектом. Не с акцентом, а с косноязычием, будто во рту его находилось стеклышко или леденец. И это косноязычие выдавало искусственность, синтезированность речи, составленной, как у робота, из отдельных записанных слов.

Белосельцев был неприятно поражен тем, что Сальмон слышал о нем. Каретный привел его в общество, где его знали и ждали.

– В Афганистане имела место борьба разведывательных агентур, – сказал Сальмон, выпуская ладонь Белосельцева из своей вялой, пластилиново-мягкой руки. – Во время войны в Заливе имела место борьба электронных устройств и потоков. Будущие сражения будут связаны с борьбой психотронных энергий. Хотя, конечно, подобные энергии использовались в определенной степени и в прежних традиционных конфликтах.

– Что вы имеете в виду? – спросил Белосельцев, ощущая на ладони ожог от пожатия, словно прикоснулся к крапиве.

– Когда советские войска вошли в Афганистан, муллы всех мусульманских стран молились одновременно о сокрушении неверных. Нанесли вашим войскам парапсихологический удар, который кончился для вас поражением. Я слышал от ваших историков – в сорок первом году гитлеровские армии должны были взять Москву. Между этими армиями и городом не было регулярных войск, а только разрозненные ополченцы. Но православные священники во всех уцелевших церквах и даже в сталинской тюрьме на Соловках стали молиться о спасении России, вынесли иконы к линии обороны, и немецкие войска побежали вспять. Совсем недавно, во время вашего «путча», ГКЧП был парализован, а вошедшие в Москву дивизии деморализованы, потому что тысячи экстрасенсов и парапсихологов нанесли концентрированный удар по Кремлю, и это позволило Ельцину выиграть у безвольных, парализованных коммунистов.

Сальмон смотрел на Белосельцева розовыми колбами, в которых сочились соки, переливалась перламутровая слизь, трепетали тонкие красные жилки. Белосельцев чувствовал льющуюся из этих живых флаконов энергию. Таинственную химию неземных элементов, вступивших в связь с его плотью и психикой. Вспомнил страшные дни августа, когда над Москвой проносились незримые разящие вихри, слышались свисты перепончатых крыльев, удары отточенных клювов, цепких когтистых лап. От этих энергий разрушалась броня бэтээров, слепли экипажи, цепенели властители, выходила из строя неповоротливая государственная машина. Всю неделю Москва была во власти незримых, налетевших невесть откуда существ. И когда они улетели, прежняя власть была уничтожена, исклевана и обглодана. В Кремль вселился Ельцин, и история, натолкнувшись на незримую преграду, остановилась на мгновение и двинулась в другом направлении.

Эту остановку истории, толчок и изменение траектории Земли чувствовал в те дни Белосельцев, блуждая по ошпаренной, ободранной и оскверненной Москве.

– Как действует эта энергия? – спросил он у Сальмона, испытывая парализующее действие застекленных розовых сгустков.

– Воздействует на психические коды личности. Искривляет логику поведения. Управляет поступками и приводит к алогичным действиям. Как вы знаете, можно искривлять магнитную силовую линию, искажать гравитационное поле, видоизменять тепловое поле. Точно так же можно искривлять логическую линию, добиваясь от индивида нелогичных, анормальных поступков. Я вам открою секрет. На Первом съезде Советов, собранном Горбачевым, присутствовала большая группа парапсихологов, уже имевших карты психологического поведения и самого Горбачева, и Сахарова, и Лукьянова, и многих известных политиков. Эта группа вела управление съездом. Результат превзошел ожидания!

В серьезных профессиональных интонациях Сальмона чувствовалась едва уловимая насмешка. Эта насмешка могла означать, что все сказанное было шуткой, фантазией, интеллектуальной игрой. Но эта же насмешка могла означать превосходство, презрение, господство победителя.

– Но ведь должен быть генератор энергии? – Стерильная белизна палат ослабляла волю и разум Белосельцева и действовала как пары эфира. – Где ваша психотронная пушка?

– А вот наш генератор, вот пушка! – Сальмон повел рукой по белым стенам, полупрозрачным теням, по лицам гостей, в каждом из которых таился заряд ненависти, страха, ядовитой неприязни. Лица, искаженные, со смещенными осями симметрии, казались спусковыми крючками, готовыми к моментальному одновременному залпу.

– Значит, и я являюсь деталью вашего генератора? И меня вы рассматриваете как источник энергии?

– Позвольте ваш пульс! – полушутливо, играя, изображая озабоченного доктора, сказал Сальмон. Он взял Белосельцева за запястье. Извлек из кармана часы, толстые, золотые, с несколькими циферблатами. Сжал своими цепкими пальцами запястье Белосельцеву и стал смотреть на стрелки розовыми глазами. Белосельцеву казалось, что в вену ему проникают тончайшие экстракты и яды, разбегаются по крови, заносят в его жизнь невидимые отравы. Когда Сальмон отпустил его руку, на запястье продолжал гореть малый ожог, словно укус змейки.

Между тем из череды фланирующих гостей отделился чернобородый белозубый армянин. Громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и произнес:

– А теперь, друзья, когда все собрались, мы можем приступить к нашей еженедельной встрече. Обсудить очередную насущную проблему, используя метод «мозговой атаки». Как всегда, обещаю вам, все самые ценные выводы я доложу президенту. Вы знаете, как ценит наш президент общение с интеллигенцией. Как плодотворно это общение с обеих сторон… Прошу садиться!

Все с готовностью стали рассаживаться вокруг дубового стола в удобные кресла, образуя два тесных ряда. Армянин из президентского совета черноглазо и живо их всех оглядывал, белозубо улыбался и одновременно своими кивками и улыбками заставлял садиться, готовил к коллективному действу.

– Вы знаете, – продолжал советник, – противостояние нашего президента с Хасбулатовым и Руцким, а также с Верховным Советом достигло предела. Оно парализует реформы, сотрясает власть и чревато гражданской войной. Этот узел надо разрубить, и он будет разрублен одним ударом. Президент надеется на вашу поддержку. Все президентские службы готовят юридическое, силовое, информационное обеспечение этого удара. Сейчас мы должны высказать суждения по этому драматическому поводу!

Он обвел всех жгучими глазами, излучавшими фиолетовый свет, как угольки в угарной печи. И Белосельцев почувствовал кружение головы и удушье, словно и впрямь угорел.

– Прошу вас, сударыня! – обратился он к вдове академика, которая ревниво ожидала этого первого приглашения, нервно чадила сигаретой.

– Этих двух гадин, Руцкого и Хасбулатова, нужно убить! Как убивают клопов и улиток! Чтобы вытек сок, и конец! Я буду просить, нет, буду требовать у президента, чтобы он выполнил свой исторический долг, добил гадину! Я говорю это не только от моего имени, но, поверьте, и от имени Андрея Дмитриевича! Не могу вам всего раскрыть, но он оттуда, с неба, обращается к нам и требует: «Раздавите их, как мерзких букашек!»

Она нервно дернула рукой с сигаретой, уронила на стол сухой пепел. Жадно затянулась, выпуская ядовитую струю дыма. И Белосельцеву померещилось, что рука, сжимавшая сигарету, костлявая, в черных венах, превратилась на мгновение в куриную лапу, а серая струя дыма – в трубу, направленную к световому оконцу. Туда, в дождливое оконце, в летний город, по этой трубе была выпущена ядовитая сила, полетел заряд, достигая невидимой цели. И кто-то уже был ранен, страдал, умирал, обожженный тлетворным дыханием.

– Умоляю, дайте мне на них компроматы! – требовательно и капризно воскликнул телевизионный начальник, дрыгнув под столом короткими ногами, отчего щелкнули, как орехи, его длинные каблуки. – Через десять часов эфирного времени люди будут плеваться при одном их имени. Если их посадят в тюрьму или оторвут им головы, люди закажут молебен и поставят свечки в церквах! Вы не используете мощь телевидения! Хотите, сделаю из них идиотов? Хотите, разбойников с большой дороги? Хотите, фашистов, наследников Гитлера? Но будьте любезны, обеспечьте мне безопасность! Поставьте у телестудии заслоны солдат! Ведь это меня они грозятся повесить!

Он слегка капризничал и кривлялся. Кокетничал, щелкал каблуками. Его носатое пучеглазое лицо нестареющего комсомольского вожака вдруг – когда Белосельцев чуть прищурил глаза – превратилось в темную дымную прорубь, и из этого пара вдруг высунулась рыбья морда, чмокнула ртом, провернула в орбитах красные с ободками глаза и скрылась. Прорубь смерзлась, и в ней вылепился мясистый нос, шевелящиеся губы, трусливо-капризное лицо маленького злодея.

Следующим выступил в дискуссии авиационный маршал. Деликатно, любезно подтянул вверх свои губы-колбаски и, улыбаясь и как бы стесняясь своего военного прошлого, произнес:

– Надо прежде всего вывезти из Дома Советов имеющийся там арсенал. Надо увезти оружие и оставить им одни микрофоны. А потом и их отключить. Когда у них замолчат телефоны и погаснет в залах заседания свет, они с миром разойдутся по своим депутатским квартирам пить пиво. Но если не разойдутся и достанут оружие, их надо бомбить! – Он продолжал улыбаться, подтягивая колбаску верхней губы. – На решающих переломных этапах борьбы за власть нельзя церемониться. Большевики бомбардировали Кремль. Политбюро бомбардировало дворец Амина. Пиночет бомбардировал резиденцию Альенде. Были разрушения, были пожары, но наградой была власть! Мое мнение: или пусть они убираются вон, или их надо бомбить!

Белосельцеву показалось, что веревочки, прикрепленные к губам, продолжали натягиваться, кожа и ткань лица стали сворачиваться вверх, как чехол, и под чехлом обнажилась легированная нержавеющая поверхность черепа с поворотными шарнирами, мигающими индикаторами, датчиками слуха и зрения. Вместо маршала был явлен беспощадный робот-убийца. Под воротник рубахи в стальную трубу горла уходили цветные жгуты проводов, и что-то негромко щелкало, шелестело, искрило.

Белосельцев понимал, что перед ним были обыкновенные люди, из кожи и костей. Одни из них старые, другие немощные, коим недолго быть на земле. Но одновременно это были и нелюди, обманно напялившие на себя людские личины. Этот обман обнаруживался в них внезапно протянутой птичьей лапой, или рыбьей чешуей на лице, или клочком шерсти в глазах, или козлиной ногой в туфле. Каждый из них, кто из глаз, кто изо рта, кто из отверстия в животе и паху, излучал бестелесную энергию, пучками, лучами, волнами направляя ее в световое оконце, в мир. Эта энергия уносилась в город и поражала там невидимые цели, парализовывала и мучила, обрекала на страдания и корчи. Сальмон деловито расхаживал, манипулировал руками, словно вводил поправки в прицелы, уточнял координаты целей.

«Духи, – шептал Белосельцев, чувствуя слизистыми оболочками ноздрей и губ присутствие этих обжигающих энергий. Подобное он испытывал каждый раз, когда начинали говорить за столом, – ожог боли. – Духи злые…»

Говорил депутат-перебежчик, известный своей недавней близостью к Хасбулатову. После того как ему посулили пост министра и отправили в командировку в Америку, он перешел на сторону президента. Белосельцеву было неприятно его помятое, складчатое лицо с выпуклым подбородком, напоминавшее изжеванный старый ботинок, расшнурованный, с отстающей подошвой, из которой высовывается грязный палец.

– Тут не следует, на мой взгляд, торопиться! – говорил депутат, и Белосельцев не мог отыскать на его лице глаза, словно они были зашиты. – Что пользы, если разгоним парламент? Ведь есть еще оппозиция. Надо дать ей собраться в парламенте. Пусть придут со своими знаменами, своими лидерами, боевиками. Тогда их и прихлопнуть всех вместе! Как на медведей охотятся? Выкинут дохлую лошадь и ждут, когда со всей округи косолапые сойдутся. Тогда и бьют их из засады до последнего! Руцкой – это дохлая лошадь! – Он смеялся, а Белосельцев не мог отыскать на его лице губы, а видел только отваливающуюся подошву и грязный шевелящийся палец.

Банкир, бело-румяный, чернобородый, рассматривал свой крупный алмазный перстень.

– Передайте президенту, что мы ради его окончательной победы отдадим все свои капиталы. Снарядим людей, добудем для них оружие, снарядим транспорт. Пусть он расправится с этой коммунистической и фашистской заразой! Надо их всех туда заманить, а потом весь дом, все подъезды и окна замуровать, залить бетоном, как в Чернобыле. Пусть вместо этого мерзкого дома стоит саркофаг! Сколько надо бетона? Сколько бетонных заводов? Куплю на свои! Президент знает, банкиры сделали свой выбор!

Он любовался перстнем и был похож на сочную черно-красную гусеницу, поместившуюся на утреннем, осыпанном алмазной росой листе. Нацелился на аппетитную кромку, чтобы жевать, извиваться, оставляя после себя зеленые комочки переваренной материи.

Ему вторил поэт-пародист, извиваясь на стуле, словно у него не было позвоночника.

– Мы, писатели, не можем идти на штурм коммунистического логова! Не можем вешать на фонарях! Для этого, я надеюсь, найдутся другие мужественные и сильные руки. Но мы можем все как один воскликнуть: «Снимите с них скальпы!» Забейте им в глотку осиновый кол!» Это я обещаю! Пусть стар и млад, актер и художник, больной и здоровый все как один воскликнут: «Пусть вешающие и стреляющие руки не дрогнут! Ибо это праведная и священная месть!»

Он извивался в непрерывных конвульсиях, проталкивая сквозь свой длинный червеобразный кишечник катышки ненависти. Его лупоглазое лицо увлажнилось, а у кончиков губ выступила млечная пенка.

Белосельцев понимал, что присутствует не на дискуссии интеллигентов, не на семинаре политологов, не на встрече единомышленников, а при загадочном магическом действии, где каждый из участников путем таинственных ухищрений аккумулировал в себе пучок злой энергии. Прицельно и точно выстреливал ею в невидимые, обозначенные заранее цели. Присутствующие использовали для этого особую таинственную биологию, свое друг с другом соседство, словно незримо совокуплялись и в миг соития извергали из себя убивающие пучки.

«Духи», – повторял Белосельцев, чувствуя, как от близости к ним начинает перерождаться его собственная плоть. Он не уходил, подвергал себя риску, как исследователь, понимая, что случай подарил ему неповторимую возможность обнаружить жуткую тайну. Проникнуть в ее природу, обезвредить и многих уберечь и спасти.

Пресс-секретарь президента был похож на маленького косматого зверька. Скалил желтые зубы, привыкшие грызть и точить. Вот-вот засунет в карман соседу цепкую волосатую лапку, извлечет из него и раскусит грецкий орех.

– Хочу лишь добавить. Ни в коем случае нельзя забыть о юридической процедуре ареста участников смуты. И о необходимости нейтрализовать Православную церковь, чей моральный авторитет может быть использован против нас!

Злая обезьянка держала в зубах орех, заталкивала его поглубже за щеку. Щека, покрытая желтоватой нечистой шерсткой, бугрилась, а зверек раздраженно почесывался, нащупывал в мохнатом боку жалящее и кусавшее его насекомое.

Экономист-реформатор с выпуклой грудью и огромным, печально свисающим носом, похожий на пеликана, крикливо, по-птичьи, требовал к себе внимания:

– Мы должны заручиться поддержкой посольств! На случай успеха и на случай провала! Было бы правильно каждому получить выездную визу. Если мы проиграем, это обеспечит нам спасение от фашиствующих толп. Если выиграем, то отправимся в триумфальное путешествие за границу объяснить мировой общественности смысл нашей новой политики!

Белосельцев отчетливо различил постукивание клюва и тугой шелест перьев. Глубокий утробный звук, смесь хруста и бульканья, сопровождающий переваривание съеденной пеликаном лягушки.

Все они, здесь заседавшие, были странными гибридами людей и животных. Птицерыбы. Моллюскообразные. Червовидные. Насекомоподобные. Курили сигареты, смотрели на часы, поправляли галстуки, раскланивались друг с другом. Но в урочный час сосредотачивались, делали одинаковое напряженное выражение лица, выбрасывали из себя квант ядовитой энергии. Белосельцев прослеживал траектории смертоносных пучков. Они летели сквозь окно над сырыми крышами, шелестящими бульварами, над Садовым кольцом и брусчаткой Красной площади. Пронизывали храм Василия Блаженного и штырь высотного здания. Достигали белого дворца на набережной, где в этот час заседал парламент и спикер едким, недовольным голосом урезонивал кого-то, прорвавшегося к микрофону. Невидимые сгустки энергии вонзались в стены дворца, в деревянные обшивки кабинетов, в ткань дорогих гобеленов, в пластмассовую обшивку потолков и лифтов. И все это начинало дымиться. Сочились едкие дымки, тлели угольки. Огонь хватал ковры и портьеры. Душное пламя начинало гудеть в коридорах. И вот уже весь дом был охвачен пожаром, кидал в высоту жирные космы дыма. Зловещий черно-красный пожар отражался в Москве-реке, и по этому золотому отражению медленно шла баржа.

«Крематорий, – шептал Белосельцев. – Операция «Крематорий»!» И ему казалось, что он теряет рассудок.

– Дамы и господа! – Армянин-советник звонко хлопнул в ладоши, прекращая прения. – Полагаю, и на этот раз мы выполнили свое предназначение! Высказали свои суждения, свое понимание момента! Президент вас услышит. Ну а теперь, как обычно, нашу встречу завершит необременительная трапеза, которой нас угощают наши дорогие хозяева, сопровождая ее, как всегда, изобретательной выдумкой!

Он обольстительно улыбнулся, кланяясь владельцу алмазного перстня. Обращаясь к дверям, как фокусник, хлопнул несколько раз в ладоши.

В дверях появились официанты в черных фраках. Они несли переброшенные через локоть красные скатерти. Широкими взмахами постелили их на дубовый стол. Белосельцев вдруг разглядел, что это были красные советские знамена, одно с изображением герба, другое с Лениным, третье боевое, с надписью: «За нашу Советскую Родину!» Собравшиеся смеялись, щупали знамена, пощипывали шелковые вышивки и золотистую бахрому.

Опять появились официанты, неся подносы с пивом и грудами розовых, охваченных паром креветок. Расставили яства на красных полотнищах, среди гербов и надписей.

– Угощайтесь, прошу вас! – пригласил армянин.

Все кинулись уничтожать креветок, стали наливать в высокие стаканы пиво. Ломали хрустящий хитин, сорили на стол, впивались в сочную сладкую мякоть. Знамена покрылись сором, ошметками, потеками пива. Собравшиеся урчали, скрежетали, попискивали. Креветка в руках у вдовы академика была будто живая, хохочущая, она раскрывала навстречу вдовице свой острый усатый рот, а та, превратившись в жука, шевелила усами и лапками, раскрывала черные костяные надкрылья.

Они вышли вместе с Каретным. Каретный обещал позвонить. Белосельцев жадно ртом хватал сырой свежий ветер. Он брел под дождем, чувствуя, как пропитывается холодной освежающей влагой. Не понимал, где он только что был. Что с ним случилось. Кого он видел в бестелесном свете белокаменных палат.

«Духи», – шептал он, подставляя лицо холодным брызгам.

Глава десятая

Белосельцев вернулся домой, его тело под рубахой горело, и, раздевшись перед зеркалом, увидел на груди, на плече длинный ряд волдыриков, словно его хлестнули крапивой или пробежала по телу жалящая сороконожка. Каждый волдырик был окружен красным ободком, и он знал, что это скользнул по нему луч незнакомой энергии.

Он отправился в ванную, пустил воду. Долго смотрел, как шумно летит струя из хромированного крана, наполняется ванна и струятся в водяной толще кольца света. Затем достал с полки бумажные коробки с сухими травами, которые сам собирал на склонах гор. Стал перетирать пальцами почернелые, ржавые соцветия и листья, вдыхая горькие ароматы полыни, ромашек, чабреца, тысячелистника. Вспоминал горячие сухие склоны, шуршание стеблей, маслянистый мазок на пальце от раздавленного резного листочка.

Он брал горстки трав, кидал в горячую воду. Они распускались, начинали благоухать, превращали воду в черно-золотой душистый настой. Он погрузил свое обожженное тело в целебный раствор, чувствуя, как ожившие соки растений трогают его кожу, омывают пораженную ткань, окутывают лицо туманным благоуханием.

Он задремал в ванной, вдыхая запахи сена, и благовонный отвар вымывал из него все отравы и яды, замещая их каплями цветочного сока, пыльцы и нектара. Кожа его выздоравливала, ожоги на глазах исчезали. Он вылез из ванны розовый, свежий, наблюдая, как исчезает в воронке отравленная им черная жижа.

Он сидел в комнате, глядя на старинный буфет, где за разводами водянистого стекла голубела чашка, оставшаяся от бабушкиного свадебного сервиза. Думал, что приключилось с ним в белокаменных палатах. В какую историю вовлек его старый афганский друг. В какой зависимости от него оказался. Ему умышленно, бог весть из каких побуждений, показали секретную встречу, где планировался политический заговор. Влиятельные известные люди замышляли истребление парламента. Ему открыли заговор и тем самым сделали соучастником. Старый товарищ Каретный, опытный и умный разведчик, доверил ему часть государственной тайны, и теперь Белосельцеву предстоит как-то обойтись с этой тайной – либо служить ей, стать частью заговора, либо бежать и скрыться, уклониться от страшного знания, либо идти с этим знанием в стан оппозиции, оповестить вождей, разрушить план заговорщиков.

В старом комоде среди ветхих материнских одежд был спрятан его пистолет. И Белосельцев знал, что ему никуда не уйти от начертанной Богом судьбы. Его не спасут ни целебные травы, ни молитвы любимой, и он продолжит движение все по тем же кругам и бедам, куда влекла его жизнь.

Назавтра намечались митинг и шествие. Их проводил московский вожак, любимец бушующих толп. Трибун – так нарек его мысленно Белосельцев. С Трибуном он встретится завтра на митинге и поведает ему о зловещем заговоре.

К полудню он был на площади Рижского вокзала. Знакомая с детских лет, когда от зеленых витиеватых строений уносила его электричка в осенние леса под Волоколамском, и с разболтанной тулкой он бродил по сырым опушкам, слушал треск и рокот взлетавшего рябчика, следил, как мелькает в осинах белый заяц, посылал в него огненный выстрел, – теперь эта площадь оглядела его изумленно глазами зеленых строений.

Сквер перед вокзалом кипел толпой, пестрел транспарантами и знаменами. По улице еще мчались машины, но толпа не умещалась в сквере, выплескивалась на проезжую часть, и там тревожно вспыхивали лиловые мигалки милиции, постовые взмахивали полосатыми жезлами.

Густо из соседних улиц, из метро, из троллейбусов и трамваев валил народ. Иные тут же разворачивали транспаранты и флаги, двигались к скверу, вливались в людской водоворот. Другие некоторое время кружили поодаль, высматривали и примеривались. Прибывающая масса была не едина, она распадалась на отдельные завитки и сгустки. В каждом была своя жизнь, свой лидер, свой символ и знак.

Белосельцев двигался среди этих сгустков, напоминающих пчелиный рой. Искал Трибуна, исследуя одновременно, как пчеловод, эту растущую на глазах жужжащую массу, закон ее роста, ее внутреннюю силу.

На высокой, изрядно помятой клумбе скопились сталинисты. Они держали портретики Сталина, бережно покрытые целлофаном, приклеенные к древкам изоляционной лентой. Это были крепкие старики с резкими, целеустремленными морщинами, жилистыми рабочими кулаками, с красными бантами в петлицах. А так– же пожилые седовласые женщины, прижимавшие к груди плакатики с надписями: «Товарищ Сталин, вернись!» Была и молодежь со свежими смышлеными лицами, по виду студенты, на чьих пиджаках и рубахах красовались значки с изображением вождя. На вершине клумбы стоял оратор и в хрипящий, то и дело глохнущий мегафон восклицал:

– Он врагов народа к стенке ставил, поэтому и цены снижались, и войну выиграли, и в космос полетели! Но, видно, товарищ Сталин не всех дострелял, и они его успели извести! Теперь мы без Сталина, и без Родины, и без армии, и главный кровавый вражина засел в Кремле, как в берлоге, и оттуда нас добивает! И пока не придет новый Сталин, проку никакого не будет!..

Белосельцев покружился в этой малой, завитой вокруг клумбы спирали, вынося из нее странное зрительное воспоминание. Он, первоклассник, стоит в пустом вестибюле школы, подходит к портрету Сталина, трогает золотой багет, и на пальцах его остается легчайшая золотистая пудра, пыльца одуванчика, крупицы сусального золота.

У ограды под трехцветным имперским стягом собрались националисты. Было много пожилых бородатых монархистов и румяных молодцов в форме Добровольческой армии. Были точные копии замоскворецких купцов в сапогах бутылками и копии половых из трактиров в распахнутых жилетках и косоворотках. Были профессорского вида интеллигенты и укутанные в расписные платки красавицы с кустодиевских холстов. У многих были двуглавые орлы в петлицах и эмалированные трехцветные эмблемы.

Белосельцев остановился среди них, ловя обрывки их разговоров, музыку царских гвардейских полков, вырывавшуюся из кассетника.

– Всю эту масонскую символику с Красной площади долой! – говорил маленький оживленный мужчина с сединами старца и румянцем младенца. – Пентаграммы Троцкого с башен долой! Этот пепел нечестивцев и колдунов, замурованный в стены, долой! И самого магистра Ульянова-Ленина, пропитанного смолами и ядами скорпионов, долой! Вот увидите, снесем символику сатаны, и сатана отступит из России!

– Я с вами абсолютно согласен! – вторил ему усатый, барственного вида господин в фуражке, похожий на предводителя дворянства. – Недавно я ездил в мою родовую усадьбу под Клин. Дом еще вполне приличен, пруд и парк целы. Я буду ходатайствовать о возвращении мне моего родового поместья!

Белосельцев и с ними постоял, проникаясь их интонациями, словно дымом костра. Было ощущение, что его пиджак и рубашка покрылись легчайшим серебристым пеплом сгоревших времен, и от этого было странно и больно.

Он перешел к следующей группе, состоявшей из военных в офицерских мундирах. Они стояли под красным штандартом, тут же разворачивали транспарант с надписью: «Союз офицеров». Худощавый, с усиками, в темных очках – Офицер, как тут же окрестил его Белосельцев, – узнаваемый по телепередачам и газетным снимкам, говорил в мегафон:

– Пусть режим не надеется на продажный генералитет, засевший в теплых сортирах на своих приватизированных дачах! Средний комсостав, командиры полков и батальонов, с нами! Они не пойдут за предателями, превратившими великую армию в придаток американской морской пехоты! Мы не позволим уничтожить цвет русского офицерства!

На его мегафонную речь сходились крепкие, коротко стриженные мужчины. Гражданское платье не скрывало их стать и выправку. Они держали руки по швам, глаза угрюмо смотрели из-под насупленных бровей. Белосельцев поймал себя на том, что и он, подобно им, отвел назад плечи, убрал живот, прижал к бедрам руки.

Он продолжал свое медленное кружение по площади среди флагов и транспарантов, словно перетекал из одного сосуда в другой, и в каждом был свой настой и отвар, свой замес. Звучали свои особые речи, своя музыка, колыхались особые стяги, и выражение лиц и покрой одежд были неповторимыми и особыми. Все говорили по-русски, но каждый о своем, часто отрицая другого. И у Белосельцева было странное ощущение, будто это был не единый народ, а несколько разных народов, вычерпанных из разных историй. Некогда единое целое теперь было расколото, измельчено, продолжало дробиться, истираясь в крупу.

Стройные молодые люди в черной форме, перетянутые портупеями, продавали брошюры с названием «Черная сотня», зазывали покупателей:

– История истинно русского национального движения!.. Раскрытие жидомасонского заговора!.. Военно-православный орден русских!..

Загорелая, бедно одетая женщина размахивала плакатиком с надписью «Крым – часть России!» и выкликала:

– Русские братья! Если вы не поможете Крыму, туда придут турки! В Севастополе, городе русской славы, построят мечети и поднимут флаг с полумесяцем!

Поодаль, одинокий, похожий на языческого Леля, стоял юноша с золотой перевязью на голове. Он играл на берестяном рожке, пританцовывал, притопывал красными сапожками.

Белосельцев ходил среди народа, растерянно перебредая от одного кружка к другому, не понимая, что объединяет людей, кто какому Богу молится, какому вождю служит. И кто он сам, потерявший профессию, армию, Родину, к какому кружку примкнет, в какой строй вольется.

На него набежал и бурно обнял Клокотов. И сразу же редактора стали тормошить, отвлекать почитатели. Протягивали ему для автографа свежий номер его газеты с большой карикатурой, где уродливый, звероподобный Ельцин топтал мохнатыми лапищами Россию. Клокотов, польщенный вниманием, но и раздраженный, задерганный, писал бегло на полях газет и одновременно говорил Белосельцеву:

– Трибуна еще нет, но и когда придет, здесь, в народе, с ним поговорить будет невозможно! Подведу тебя к нему после митинга, в Останкине, там поговоришь!

Он чертил в который уж раз свой автограф, прорывая ручкой газету. Какая-то немолодая измученная женщина протягивала ему благодарно букетик цветов.

Мегафон, перекрывая рокоты улицы, громогласно возвестил:

– Внимание!.. Приступаем к выдвижению!.. Формируем колонну!.. Дружинники «Трудовой Москвы», занимайте места в голове колонны!..

Повинуясь властному управляющему голосу, вся разрозненная толпа стала медленно и неохотно сдвигаться на проезжую часть. Останавливала транспорт, наполняла улицу флагами, хоругвями, длинными полотнищами. Выстраивалась в рыхлую, твердеющую колонну, которую цепями окружали дружинники. Среди них мелькали организаторы в красных повязках, с громкоговорителями. Обтесывали, ровняли колонну, кого-то понукая, одергивая. Колонна дышала, упиралась в невидимую черту, порывалась двигаться, замирала нетерпеливо. Несколько милицейских машин нервно и воспаленно мерцали мигалками. Полковник милиции, осматривая колонну, что-то возбужденно передавал по рации.

«И мое здесь место!..» – думал Белосельцев, встраиваясь в ряды демонстрантов, помещаясь между мужчиной в пластмассовой каске и женщиной с букетом гвоздик. Красное полотнище колыхнулось, легло ему на лицо, превратило мир в огненное свечение.

– Расступись!.. От середины!.. Влево-вправо десять шагов!.. – повелевал мегафон.

Народ раздался. В открытое русло стал вплывать, вдавливаться, раздвигая толпу, огромный ковчег – зеленый, ребристый, двухкабинный тягач для перевозки ракет. На тягаче была установлена сварная рама, на ней висели колокола. Тягач был украшен цветами, флагами, обклеен листовками, транспарантами. Был похож на сказочного кита, выгнувшего спину, на которой росли деревья, стояли дома и церкви, расхаживали люди. В разные стороны торчали раструбы громкоговорителей. В кабине сквозь стекло виднелась голова водителя, словно его проглотил кит и держал в застекленном чреве. Среди колоколов сидел звонарь. Опутанный веревками, он дергал плечами, ногами, руками, извлекал из колоколов рокочущие шумные звоны. Над цветами и флагами, возвышаясь над кабиной, в рост, стоял человек. Он вскидывал вверх кулак, и громкоговорители разносили над толпой его яростные надрывные призывы. Это и был Трибун. Его появление на ракетовозе, с колоколами и музыкой, напоминало явление народу пророка, древний библейский въезд в город, только вместо священного осла был зеленый прокопченный ракетовоз. Толпа ревела восторженно. В воздух летели цветы. На деревьях, на крышах домов, в распахнутых окнах виднелись люди. Все было пестро от цветов и полотнищ. В небе, разнося благую весть, звенели колокола, а сама весть, пропущенная сквозь динамики, реяла над толпой, жгла ее, грозила, укоряла, дразнила, и толпа, глядя на своего кумира, на взмах его маленького кулака, скандировала, тянула вверх тысячи стиснутых кулаков.

Белосельцев двигался рядом с ракетовозом в клубящейся горячей колонне. В явлении Трибуна было что-то чудовищное и великолепное. Жуткая и привлекательная смесь библейского и сиюминутного. Эклектика и красота, соединенные животворящей энергией. Чудище ракетовоза, оклеенное плакатами, сбереженное и сохраненное от уничтоженной и поруганной армии, самодельная ликующая звонница, построенная в том месте, где прежде покоилось угрюмое туловище ракеты, звонарь, своими движениями и подскакиваниями похожий на скомороха, Трибун, как поводырь и вождь племени, возвещающий своему народу божественное откровение, ведущий свой народ через моря и пустыни в обетованные пределы, – все восхищало Белосельцева. Он вдруг почувствовал освобождение от бремени собственной изнуренной воли, одиноких переживаний и страданий, вручил свою волю толпе, ее мерному колыханию, качанию, поверил вещавшему из цветов и флагов человеку. Он не различал слов, а слышал одну громыхающую, страстную, верящую интонацию. Так и шел, окруженный людьми, время от времени получая в лицо шлепок красного ситца, превращавшего небо и солнце в горячее зарево.

Шествие двигалось от Рижского вокзала к Останкину, через Крестовский мост, мимо кладбища, железнодорожных путей, складов. Наливалось, набухало, напоминало огромный распускавшийся бутон. Впереди по пустому асфальту ехала милицейская машина с лиловой мигалкой, которая испуганно и ошалело мерцала. За машиной, стараясь ее настигнуть, катился вал гула и грохота, звона и музыки, и улицу будто горячей шевелящейся лавой заливала людская масса.

Дружинники, взявшись за руки, оцепили толпу. Они не давали ей распасться, растечься в стороны. Держали ее в огромном неводе, тянули вперед. Толпа неохотно, недовольно повиновалась, всасывалась в этот огромный бредень, казалось, полный водорослей, донного ила, огромных неповоротливых рыбин. И лишь отдельные люди выскакивали из толпы, как мелкая, прорвавшаяся сквозь ячею рыбешка.

Белосельцев оглядывался на соседей. Впереди с красным флагом шел крепкий парень в спортивном костюме, в велосипедном картузе. Его бритый затылок блестел от пота, а рука, сжимавшая древко, переливалась мускулами. Рядом шагал чернобородый мужик в поддевке, в ямщицких сапогах, держал в руках кассетник, и из него, записанные на пленку, разносились церковные хоралы. Следом шагали немолодые женщины со счастливыми лицами. Они несли портретики Сталина, флажки и надувные шарики. Пели: «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля». Чуть поодаль, за головами и флагами, Белосельцев разглядел знакомое лицо. Вспомнил, что видел его в кабинете у Клокотова – физик, предлагавший заглушить Телецентр мощным электронным импульсом. Он радостно крутил головой, в петлице у него была красная живая гвоздика.

– Я бы эту сучью башню в Останкине руками разобрал! – говорил шагающий рядом рабочий в пластмассовой каске, показывая свои огромные корявые руки, которыми был готов ломать, вырывать остроконечную, уходящую в небо иглу, наполненную ядом, впрыскивающую этот яд в измученных людей. – Я бы это тель-авидение облил бензином и поджег, как клоповник! Одни жиды на экране!

– Это ихний главный оплот, Останкино! Им танков не надо, оставь у них телевидение, и они нашего брата на цепи держать будут! Говно с земли будем подымать и есть! – Пожилая женщина в стоптанных туфлях шаркала, сбивалась с шага, торопилась к проклятой башне, чтобы там пригрозить этому идолищу, высказать свою ненависть.

– Как они в прошлом году нас долбали! – отозвался жилистый малый с красной повязкой. – Наши палатки под самой телебашней стояли. Третий день живем как партизаны в лесу, на кострах готовим. Городок назвали «Освобожденная территория Советского Союза». Эти полицаи, фашисты лужковские, напали на нас в три часа ночи, аккурат как немцы на Советский Союз! И пошли нас увечить! Детишек, баб сонных по головам, по костям! Я от костяного хруста проснулся. Выскакиваю, фонарики ихние, каски белые, и стон кругом. Ну я дровину одну подхватил и крутанул ею пару раз по каскам! – Парень усмехался, не мстительно, а довольно, вспоминая не побоище, а палаточный городок, крохотный лоскутик освобожденной родной земли.

На его усмешку отозвался изможденный голубоглазый человек, несущий черно-бело-золотое полотнище. Он боролся с ветром, старался удерживать древко и, обернувшись к соседям, прочитал стихи:

Россия, Русь, когда же ты проснешься?

Ведь над тобой Иисус Христос вознесся!

Когда, родимая, подымешься с колен

И превратишь врагов в зловонный тлен?

Он читал вдохновенно и радостно, словно сочинял на ходу. И его сосед с красным флагом одобрительно кивал ему. Коммунисту нравился стих про Христа, и два их полотнища трепетали и обнимались в синем небе.

Шедшая впереди шеренга, состоящая из дружных и бодрых мужчин и женщин, взявших друг друга под руки, громко запела: «Кипучая, могучая, никем не победимая, Москва моя, страна моя, ты самая любимая!..»

Где-то рядом, за головами, за флагами и хоругвями, запели другое, невпопад с первым, но столь же воодушевленно: «Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужеством полны!..»

В третьем месте понеслось над толпой: «Так громче, музыка, играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! Так за царя, за Русь, за нашу веру!..»

Песни загорались в разных концах шествия, как костры. Хворост, который в них подкидывали, был разный, но огонь был един. Поджигал все новые и новые ряды в колонне, отовсюду доносилось: «Наверх вы, товарищи!», или «Артиллеристы, Сталин дал приказ!», или «Не слышны в саду даже шорохи…»

Белосельцев подхватывал то одну, то другую песню. Радостно прислушивался то к одному, то к другому поющему ряду. Он вдруг подумал, что, наверное, вот так на сенокосе, на огромном поле, разнесенные друг от друга разгоряченные люди блещут косами, ставят зеленые копны, оглашают поле криками и песнями.

Они проходили мимо коммерческих лотков, из которых выглядывали недружелюбные торговцы. Мимо магазинов с иностранными вывесками, где в дверях стояли молодые наглые владельцы. И, ненавидя эти лотки и вывески, толпа начинала зло скандировать: «Позор!.. Позор!..» Раскачивала воздух, раскачивала лотки и магазинчики, раскачивала фасады соседних домов. Но когда из высокого одинокого окна кто-то выставил красный флаг, толпа восхищенно загудела, ликуя, загрохотала: «Ура!», замахала невидимому жильцу, словно это красное знамя вознеслось над рейхстагом.

Там, на вокзальной площади, входя в толпу, Белосельцев поначалу испытывал неудобство, стеснение, чувствовал себя чужим. Он одиноко кружил среди спаянных, слепленных, соединенных в тесные группы людей. По мере того как продвигался среди возбужденного разномастного народа, овеваемый флагами, слушая многоголосие мнений, он начинал испытывать острое любопытство, интерес и азарт, стараясь изучить это многоликое скопище. Но когда тронулось шествие, вовлекло его в свою вязкую, как вар, сердцевину, понесло на своих волнах, как малую, упавшую в поток соломину, он пережил миг освобождения, отказался от своей отдельной воли, вручая себя толпе. Как кидают в общую шапку кто копейку, кто серьгу, кто кольцо, так и он отдал толпе свои страхи, сомнения. Утратил свою индивидуальность, став частью непомерного непобедимого целого. Он ощутил себя сильным, бесстрашным и верящим – он не потерялся в эти разрушительные страшные годы, не утратил товарищей и единоверцев. Они шли рядом с ним, единой колонной, с едиными дыханием и волей. Он не мог бы сейчас сказать, во что он именно верил, под каким флагом шел, какую песню подхватывал, в какой громыхающий клик вслушивался, в какое скандирование вплетал свой голос. Важно, что он был не один, а с народом, не покоренным, не рассеянным, а сомкнутым и могучим. Шагая рядом с немолодым человеком в очках, похожим на инженера или учителя, стараясь не наступать на башмаки семенящей перед ним старухи с флажком, чувствуя, как напирает на него сзади рабочий в каске и алое полотнище в сотый раз прижимает к его лицу свой теплый ситец, он вдруг пережил мгновение ликования и счастья. Он любил их всех, идущих в колонне. Присягал их знаменам. Молча, одними губами, давал клятву на верность, на подвиг, на вечное служение.

Шествие достигло стальной зеркальной колонны, на которой улетала в туманное московское небо космическая ракета. Словно туча, тяжело и вяло, теряя сгустки и протуберанцы, шествие развернулось в сторону Останкина. И возникла игла, громадная, жестокая, яростно вонзившаяся в солнечную дымную высь. Белосельцев, узрев ее из толпы, ощутил ее беспощадную мощь, ее пульсирующую напряженную силу, жгучие вихри, слетающие с острия. Громада была живой, с гладко натянутой кожей, многолапая, гибкая, оснащенная остриями и зубьями, нацелившая для удара блестящее жало. Шествие, в котором находился Белосельцев, еще недавно поющее, ликующее, теперь стало ратью, молчаливым и сумрачным войском, пришедшим на битву с башней.

Толпа приближалась к стеклянному бруску Телецентра. Тянулась вдоль пруда, за которым желтела усадьба, круглились купола красной церкви. Улицу преграждала двойная цепь милиции. Мигали вспышки. Вдалеке стояли грузовики и фургоны, в которых притаились солдаты. Толпа накатилась на препятствие и неохотно, повинуясь закону вязкой и жидкой материи, стала вливаться на огражденную пустую площадку у подножия башни. Туда же вполз зеленый ракетовоз, залип среди людских голов, транспарантов и флагов.

Белосельцев, оттесненный к рядам милиции, наблюдал за шевелившейся толпой.

Истошно гудя, пытаясь проникнуть сквозь толпу, пробиралась машина. Остановилась, стиснутая телами, окруженная раздраженными лицами. Из нее выскочил рослый гневный человек в летнем дорогом пиджаке. Двигая локтями, стал пробираться к мерцающему вдалеке Телецентру, к цепочке милиционеров, за которыми было свободное для продвижения пространство.

– Бездельники!.. Среди бела дня черт-те чем занимаетесь!.. – услышал Белосельцев едкие слова человека. Узнал в нем известного телеведущего, чьи полночные передачи напоминали великосветский салон, куда хозяин, аристократичный, с изысканными манерами, приглашал потомков дворянских родов, заморских именитостей, политическую и художественную элиту. Слушая их сладкие манерные разглагольствования, Белосельцев не мог отделаться от ощущения ненатуральности и фальши искусственно созданного мирка, помещенного среди горя и беды. Телеведущий, с белыми манжетами, с уложенными в парикмахерской волосами, с жестами оперного актера, был паточно красив и внутренне порочен. «Дезодорант» – так мысленно прозвал его Белосельцев, ассоциируя с ним парфюмерно-сладкий запах, призванный заглушить зловоние и смрад.

Теперь разгневанный красавец продвигался сквозь толпу плечом вперед, держа над головой маленький изящный кейс.

– Ну ты, тварь продажная, куда прешь! – провожали его люди, неохотно уступая дорогу, узнавая в нем телевизионную звезду.

– Подстилка демократов! Холуй херов!

– Макнуть тебя головой в дерьмо, куда вы народ макнули!

– Ну ты, мразь, куда на женщину давишь! Я тебя сейчас загримирую под покойника!

Его толкали, шпыняли, дергали за пиджак, все сильнее и злее, и тот наливался багровой ненавистью, страхом, торопился к спасительной милицейской цепочке. Народ закипал вокруг него, выражая свое отвращение, злобу к стеклянной коробке Телецентра, где под охраной милиции гнездились мучители, безнаказанно жалили, отравляли, превращая жизнь людей в непрерывное, длящееся годами страдание.

Телеведущий пробился наконец к милицейскому ограждению, проник за него, растрепанный, нахохленный, набрякший. Его мясистое лицо, вывернутые губы, выпученные белки утратили аристократичность и светскость. Они делали его похожим на рассерженного потного быка. Он удалялся, оглядывался, грозил толпе кулаком.

Митинг между тем разгорался. На ребристую спину ракетовоза взбирались ораторы. Черные раструбы громкоговорителей разносили хрипловатые и визгливые звуки, пропущенные сквозь мембрану. Будто слова были завернуты в металлическую фольгу и их, как жарево, доставали из раскаленной печи.

Оратор с седыми всклокоченными волосами, среди флагов и венчиков цветов, взмахивал рукой. Вдыхал в микрофон свое сиплое дыхание, и толпа, как шар, раздувалась от этого дыхания.

– Они, как врачи-фашисты, своим паскудным телевидением делают опыты над людьми! Превратили каждую квартиру в психушку! Оттого наши дети и жены стали ненормальные, плачут, а народ стал послушный, как скот! Там сидят преступники, врачи-сионисты, оперируют на мозге русских людей!

Он указывал на башню, а она, серебристая, гибкая, наполненная яростной едкой энергией, трепетала в небесах, готовая нанести по толпе страшный удар. С ее вершины, выжигая небо, неслись лучи, палили, обесцвечивали, лишали теней, высвечивали насквозь до хрупких скелетов людские тела. Кровь превращалась в бесцветную жидкость. Кости и мышцы наполнялись ноющей болью. Толпа страдала, корчилась, отравленная радиацией, сморщивалась, оседала, отступала от башни.

Молодая пышноволосая женщина грозила кулаком башне:

– Они нас показывают уродами! Люди видят нас и плюются! Зовут нас дебилами и бомжами! А когда люди возненавидят, они в нас будут стрелять, как в зверей! А люди будут смотреть и смеяться!

Она грозила башне, устремлялась на нее, звала за собой толпу. Невидимые завихрения срывались с башни, отбрасывали назад ее волосы, и казалось, она начинает дымиться, окруженная ртутной плазмой.

Выступал парень в камуфляже, в полосатой тельняшке. Он бил вперед кулаком, как на ринге.

– На ихних экранах ни одного русского лица не видать! Одни евреи! Про русскую жизнь не узнать, а только еврейские посиделки! Сколько можно картавых слушать! Дайте русскому человеку слово сказать!

Башня пульсировала, напрягала мышцы, сосала подземные яды. Возгоняла вверх раскаленные соки, разбрызгивала их над толпой, как капли отравленной слюны.

На ракетовозе, среди железных ромбов, окруженный флагами, возник Трибун. Маленький, резкий, одно плечо выше другого, стиснутый кулак, короткие рывки, будто он толкал вверх гирю. Голос, сорванный до хрипоты, ввинчивался, как фреза, в ретранслятор, вылетал оттуда бесконечной металлической спиралью. И в эту спираль втягивались людские души. Толпа обожала его, верила ему, была готова идти за ним на жертву и смерть.

– Мы будем требовать!.. Дайте трудовому народу слово на телевидении!.. Заткните рот предателям Родины!.. А если нас не послушают, мы придем и силой возьмем эфир!.. Разнесем к чертовой матери это логово разврата и лжи!..

После митинга народ расходился – распадался комьями, гроздьями, как распадается вязкий пчелиный рой. И в центре его обнаружилась матка. Трибун, окруженный почитателями, раздавал автографы, отвечал на восторженные приветствия и славословия.

Редактор Клокотов, схватив Белосельцева под локоть, протиснулся вместе с ним к Трибуну.

– На несколько слов!.. Мой хороший друг!.. Есть важное для вас сообщение!..

Трибун оглядел их рассеянно, неохотно отрываясь от обожателей. Шагнул вместе с ними за металлический уступ тяжелой машины, где не было людей. Белосельцев представился, стал бегло и сбивчиво рассказывать о сходке в белокаменных палатах. Об очевидном плане и заговоре, имевшем целью сокрушить оппозицию.

– Это вполне достоверно!.. – говорил он, пытаясь поймать бегающий взгляд Трибуна. – Они планируют заманить оппозицию!.. Всех в одно место!.. Создать ловушку и там прихлопнуть!.. План «Крематорий»!.. Я имею доступ к противнику!..

Трибун рассеянно слушал. Он был возбужден, экзальтирован. Все еще мысленно находился на железном горбу машины. Вещал в толпу, получал в ответ немедленный яростный отклик. Был счастлив, опьянен. Лицо его было в малиновых пятнах, губы дрожали, словно по ним пробегала моментальная судорога. Кулак продолжал сжиматься. Из всего, что сказал Белосельцев, его задела одна-единственная фраза об общей для всех ловушке.

– Вы сказали: «Всех в одно место!..» А почему Руцкой и Хасбулатов решили, что я пойду в это место? Почему Зюганов считает, что я приведу народ?.. Как делить портфели и почести, как сидеть в президиуме, о нас забывают! Мы для них – темный люд! А как собрать массовку, как вывести народ на улицы, так сразу ко мне!.. Нет, извините!.. Мы здесь с трудовым народом на мостовой и на митингах, под милицейскими дубинами! А они там, в своих гостиных и кабинетах!.. Нам не по пути!

– Да я не об этом!.. Они всем смерти желают!.. Прольют кровь!.. Я пришел вас предупредить!..

Глаза Трибуна на мгновение стали осмысленными. В них исчез восторженный блеск и дурман. В остановившейся глубине появилась тревога, острый интерес. Но из-за угла ракетовоза появилась группа женщин с флажками и красными гвоздиками. Почитательницы окружили его, стали махать цветами, старались прикоснуться к своему кумиру, протягивали ему открыточки и блокноты для автографов. И глаза Трибуна вновь подернулись туманной счастливой поволокой. Он успел сказать Белосельцеву:

– Видите, здесь невозможно!.. Приходите на следующей неделе в мой штаб, там перемолвимся!..

И, забыв о Белосельцеве, обернулся к женщинам, стал им что-то внушать, пожимал им руки, хохотал, витийствовал. Был среди любящих его, верящих ему, ловивших его дыхание и его слова.

Белосельцев, огорченный, усталый, побрел по пустынному асфальту. За деревьями янтарно светилась усадьба. Возвышалась несокрушенная башня. На асфальте краснела оброненная кем-то ленточка.

Глава одиннадцатая

После встречи с Трибуном Белосельцев был огорчен и подавлен. Он нес ему грозную весть, боевую, добытую у врага информацию, но не был услышан. У людей, к которым стремился, которым желал служить, – у них отсутствовал слух. Они жили среди уличных гулов, мегафонных стенаний, колокольных звонов, голошений толпы, но не слышали тихих шепотов, в которых таилась опасность. Были не способны к молчаливым раздумьям. Не умели оценить угрозу, определить ее размеры и точным ударом ее обезвредить. В них была обреченность изолированных, не связанных друг с другом вождей, находящихся под наблюдением врага, который знал их слабости, пользовался их честолюбием, мешал согласованным действиям. Белосельцев хотел им помочь, но не был услышан.

Теперь, по рекомендации все того же Клокотова, он встречался с Вождем, лидером тех, кого враги со страхом и ненавистью именовали русскими фашистами. То и дело мелькали на экране молодые люди, выбрасывающие вперед руку, красно-белые перевязи с геральдикой, похожей на свастику, и лицо человека, сероглазое, с белесыми усиками, кого соратники называли Вождем.

Белосельцев был приглашен на встречу, но она намечалась не в Москве, а за городом, где проходил тренировочный слет и учебные стрельбы одного из отрядов Вождя.

Белосельцев сел в электричку все с того же Рижского вокзала, откуда когда-то уезжал на охоту, и вид обшарпанных вагонов, запах железа и шпал, не изменившиеся с тех пор лица пассажиров породили в нем забытые переживания – счастья, тревоги, молодого нетерпения. Словно в душе, усохшей и тусклой, дрогнул, наполнился соками, распустился зеленый лист.

Полупустой вагон стучал и поскрипывал. За немытыми стеклами мелькали склады, мосты, массивы домов. Электричка с трудом пробиралась сквозь сумрачные окраины, груды металла, толщу бетона, облака железного дыма. На кратких остановках входили люди, рассаживались на желтых лавках. У них у всех было одинаковое терпеливое выражение лиц. Они были готовы долго и скучно ехать в этих шатких неопрятных вагонах, среди бесформенных туманных окрестностей.

Белосельцев всматривался в пассажиров. Старался угадать давнишний, наполнявший вагоны люд. Бойких долгоносых старушек в плюшевых пальтушках и валенках, с набитыми кошелками. Подвыпивших, в телогрейках и ушанках рабочих, которые громко плюхались на лавки и тут же начинали забивать «козла», распространяя вокруг запах водки, мазута и лука. Волоколамских молодух, длиннолицых, синеглазых, с бирюзовой капелькой серьги и красными стеклышками бус на нежной шее. Они отрешенно, погружаясь в таинственное созерцание, щелкали семечки, наполняя ладонь серебристой шелухой. А он, юноша, тайно мечтал прикоснуться губами к их бусам, почувствовать прохладу стекла, теплую нежность шеи. Теперь в пассажирах он угадывал прежних попутчиков. Приближая лицо к окну, проносящимся фермам и мачтам, он воскрешал давнишние образы.

Пышная снежная насыпь, и по ней в солнце, в синих тенях убегает заячий след, сквозь кусты, к березам, в их млечно-голубые стволы. Сквозь окно он жадно ловит глазами этот след и потом в лесах, скользя вдоль опушек на лыжах, проваливаясь в глухие, заваленные снегом овраги, замирает от счастья, наблюдая полет лазоревой сойки в зеленоватом морозном небе и красные вензеля и спирали, оставляемые белкой в ветках голой осины. И вдруг внезапный взрыв, удар, шумный скок зайца, и вслед ему, промахиваясь, царапая дробью наст, дымный огненный выстрел. Огорченный промахом, с колотящимся сердцем он щупает горячими пальцами след, оставленный заячьей лапой.

Или за насыпью, за мельканием телеграфных столбов – весеннее мелколесье, солнечная блестящая топь. В черном маслянистом болоте бегущее отражение солнца, и так хочется туда, к воде, к блеклой траве, идти в сапогах, булькая в прозрачных лужах, выбредая на сырое, в белесой стерне поле. В вечернем солнце блестит каждая соломинка, набухает тяжелая багровая пашня, розовеют в дымке прозрачные вершины берез. Он стоит с ружьем под гаснущей длинной зарей, слушает, как поет одинокая птица. Огромная луна встает над лесом, и ее желтый лучик скользит по стволу ружья. Одинокий, счастливый, он стоит среди вечерней природы, отыскивает в воде как в небесах первую водяную звезду. Из-за кромки берез, черный, с серповидными крыльями, косо и плавно выносится вальдшнеп. Наугад, навскидку, в скопление звезд и ветвей он пускает грохочущую красную метлу и стоит, потрясенный, запомнив на всю остальную жизнь черную, с опущенным клювом, плавную птицу.

Или осенняя электричка мчит его сквозь золотые леса, и тут внезапный косой дождь, а в дожде озаренный на насыпи клен, и огромное пустынное поле с далекой горой и церковью, и за ней бесконечные волнистые леса, туманные золотые иконостасы, синие ельники, и снова поле, и блестящая от дождя дорога, и по ней идет путник. Это он, Белосельцев, идет по раскисшей дороге, мимо кособоких соломенных скирд, сырых деревень, покосившихся телеграфных столбов, и в тумане вьется над ним черная вещая птица, и в нем такая любовь, такая тоска и предчувствие своей огромной, загадочной, предстоящей ему жизни, такое доверие к этой осенней земле, покосившейся церкви, кружащей в тумане птице, что слезы любви катятся по его лицу, мешаются с холодным дождем.

Белосельцев ехал в электричке, вспоминая исчезнувшее чудное время. Пытался обнаружить сквозь окно те старинные перелески, розовые тропки, серебристые опушки. Не находил. Казалось, дорога изменила свое направление. Стрелочник перевел рельсы, и колея отвернула от тех январских пышных сугробов, голубых весенних болот, пустынных печальных полей и мчалась теперь в ином пространстве и времени. И он, постаревший, проживший свою огромную жизнь, напрасно искал тот клен, ту церковь на круглой горе. Стрелочник умер, стрелка рассыпалась, старинная колея заросла, и навеки исчез вход в ту другую жизнь, откуда он некогда вышел. Среди пассажиров, сонных и отрешенных, выделялись трое юношей. Они сидели поодаль, поглядывая в окно, подставляя мельканию света свежие умные лица. Они были чем-то похожи. Коротко, по-спортивному подстрижены, сдержанные в жестах, свежи, сильны. Ничем не напоминали расхожих длинноволосых парней с серо-синими лицами, истасканными в попойках, разврате, в нездоровой нелюбимой работе. Все трое были в спортивных костюмах. На груди у них были маленькие черно-красные значки с неразличимой для Белосельцева эмблемой.

Белосельцев смотрел на них. Один, светловолосый, красивый, с нежным румянцем и маленькими белесыми усиками, особенно нравился Белосельцеву. Он улыбался, блестел серыми живыми глазами, что-то оживленно рассказывал товарищам. Те внимательно его слушали, сдержанно улыбались. Своими усиками, свежестью, сдержанными манерами он был похож на курсанта военного училища. И это тоже нравилось в нем Белосельцеву.

Электричка вырвалась из предместий, сбросила тяжелые нагромождения железа и камня и мчалась среди рощ и поселков, задерживаясь ненадолго у полупустынных платформ. Белосельцев смотрел на юношу и угадывал в нем себя самого, исчезнувшего. Это он, молодой, верящий, мчится в электричке, ожидая для себя неповторимой доли, чуда и счастья. Он сойдет на дощатой платформе, пройдет по коричневой тропке в близкий еловый лес в потеках смолы, черных растопыренных шишках, в трескучих зеленоглазых стрекозах, и его не найдут, не настигнут будущие войны, напасти, гибель любимых и близких.

Проехали Истру, проплыл в золотых куполах Новый Иерусалим. Белосельцев сошел на платформе, где была назначена встреча с Вождем. Из вагонов группами, по одному выходили молодые люди и тут же строились. Они были в спортивных костюмах, в камуфляже, с одинаковыми черно-красно-золотыми значками, на которых был изображен незнакомый Белосельцеву знак, напоминавший розетку цветка.

– Становись! – гаркнул по-военному дюжий сутуловатый предводитель, в чьих вялых, сонных движениях угадывалась могучая сила и ловкость. В ответ на его рык вытянулся, замер строй. Все лица, как цветы подсолнухов, устремились в одну сторону, туда, откуда приближался невысокий, легкий, с золотистыми офицерскими усиками человек в камуфляже, перетянутом портупеей. Предводитель отряда, чеканя шаг, громко ударяя о землю, двинулся навстречу Вождю, рапортуя громогласно и преданно. Вождь принял рапорт, шагнул навстречу отряду, выбросил вперед легкую заостренную руку, негромко, но внятно воскликнул:

– Слава России!

И строй многоголосо и радостно, единым рыком и дыханием, выбрасывая вперед множество сильных рук, откликнулся:

– Слава России!

Белосельцев был воодушевлен этим громогласным, славящим Родину кликом. И смущен взмахом рук, напоминающим приветствие фашистов.

Когда закончилось построение и отряд нестройной цепочкой втянулся под сень елок, двинулся мелколесьем, Белосельцев представился Вождю, ссылаясь на Клокотова.

– Хотел бы поприсутствовать на ваших тренировках. И если представится минута, переговорить с глазу на глаз.

– Присутствуйте, – спокойно согласился Вождь, рассматривая Белосельцева спокойным немигающим взглядом. – Нам сейчас предстоит марш-бросок. Присоединяйтесь. А потом переговорим. – И он отошел к своим молодым соратникам, которые поправляли кроссовки, поудобнее устраивали за спиной мешки с поклажей. Готовились к марш-броску.

Побежали нестройной плотной гурьбой. Огласили лес негромкими хлопками и шелестом. Зыркали глазами, перепрыгивали корявые корни елей, глубоко, сладко вдыхали смоляной воздух. Вождь бежал впереди легким свободным скоком. Тонкие мышцы играли на его ногах и руках. Остальные не обгоняли его, держались рядом и сзади. Белосельцев, отвыкший от физических упражнений, бежал со всеми, пугаясь своей неподготовленности, негибкости и задеревенелости мышц, утомленности сердца. Его обогнал парень, попутчик по электричке, радостно на бегу улыбнулся. Его красная, начинавшая от пота темнеть майка замелькала среди тенистых елей.

Они миновали лес и теперь бежали краем поселка, мимо крашеных заборов, домов, огородов. Белосельцев вдыхал неровными рваными глотками воздух, старался не отстать, чувствуя, как жестко, почти со стуком, работают его отвердевшие мышцы и сухожилия. Пытался их разгрузить, дать секундный отдых оттолкнувшейся стопе. Считал продолжительность вдоха и свистящего жаркого выдоха, количество прыжков и ударов сердца. Наблюдал, как медленно увеличивается разрыв между ним и остальной, убегавшей вперед ватагой, среди которой мелькала красная майка.

За поселком тянулось поле, какие-то скотные дворы, оцинкованные силосные башни. Белосельцев потерял ритм, сбил дыхание, жарко и сипло дышал. Он бежал мимо кирпичных скотных дворов, страдая от металлического блеска клепаных башен. Отряд исчез далеко впереди, скрылась красная майка, и он один, униженный немощью, часто семенил, огибая на дороге клейкую навозную жижу.

Его утомленное тело не справлялось, дыхание захлебывалось, в горле бурлил и клокотал ком боли. Глаза заливал липкий пот. Воля, которую он использовал как палку, колотила его по мышцам ног, по горячим ребрам, по дрожащему мокрому животу. Но воля иссякала, отступала перед страданием униженной и обессиленной плоти. Он бежал, заставляя двигаться бедра, локти, колени не волей, а мучительной суеверной мыслью – не отстать, не потерять того юношу в красной майке, с которым соединила его вдруг незримая связь. Необъяснимая общая судьба, общий путь, общий бег по этой дороге, по этой земле, где суждены им скорые несчастья и беды, и он, Белосельцев, одинокий, бездетный, должен уберечь и спасти этого свежего светлого юношу.

«Помоги! Поддержи!..» – умолял он кого-то, кто летел над ним, ослепляя солнечным светом, кидал в лицо жаркие вихри ветра.

Он увидел, как впереди на дороге возникла красная майка. Приближалась к нему. Сквозь липкий пот и размыто-туманный жар он увидел юношу. Не удивился его возвращению. Тот должен был непременно вернуться, услышать его мольбу.

– Командир меня послал, – сказал парень, подбегая и занимая место рядом с бегущим Белосельцевым. – Сказал, чтобы я оставался с вами. Проводил вас по маршруту.

Он не задыхался, ровно в беге выговаривал слова. Белосельцев поймал на себе его сочувствующий взгляд.

– Как зовут?.. – спросил Белосельцев.

– Николай.

– Спасибо…

Они бежали рядом, несколько раз коснулись в беге руками. Белосельцев, в надрыве, с разрывающимся сердцем, с тупыми ударами изнемогающих мышц. И Николай, легкий, почти невесомый. И по мере того, как они бежали, Белосельцев чувствовал облегчение, словно его дыхание, удары сердца, неверные толчки о дорогу складывались с молодым и ровным дыханием юноши, с его упругим ритмичным скоком, ровными ударами сильного, здорового сердца. Ему становилось легче, мышцы делались пластичными, гибкими, дышалось глубже и реже, и он обретал долгожданный устойчивый ритм бега – удар ноги о дорогу, вдох свежего сладкого воздуха, зеленый блеск солнца на ветке придорожного дуба.

Они бежали краем ржаного поля. Белосельцев вдыхал чудные запахи цветущих колосьев, нежный голубоватый свет молодой ржи, в котором трепетали белые бабочки. Был благодарен юноше за это напоенное солнцем поле, голубой василек, стеклянный проблеск стрекозки.

Они вбежали в лес, в его зеленый сумрак. Горячие плечи чувствовали влажный тяжелый воздух, стекавший с елей. Ноздри впитывали чистый, как спирт, дух смолы. Глаза успевали разглядеть золотые, сахарные потеки на стволах, перламутровую паутину, бесшумный проблеск птичьих крыльев. Белосельцев был благодарен юноше за этот лес, за лесную дорогу, в которой стояла черная, отражавшая небо вода, и его сильная тугая стопа выбивала из нее яркие брызги.

Они выбежали к ручью и с размаху врезались в его холод, хруст, поднимая до колен, до груди, до пылающих щек тяжелые блестящие ворохи. Выбежали из воды, звериным движением плеч и загривков сбрасывая с себя брызги. И Белосельцев, выбегая на травянистый берег ручья, пережил мгновение острой благодарности и любви к этому юноше, с которым соединила его судьба среди солнечных вод и лесов.

Отряд собрался в старом песчаном карьере с желтыми осыпями, поломанными экскаваторами, рваными автомобильными покрышками. После бега, разгоряченные, возбужденные, парни выстроились в шеренгу, по которой пробегали едва заметные волны нетерпения. Белосельцев со своим провожатым встал в строй. Он видел вокруг молодые, с пятнами румянца лица. Он был принят, встроен в молодое энергичное братство.

Вождь стоял в стороне, отдыхал после бега, и Белосельцев, встав в строй, невольно подчинил себя воле невысокого светлоусого человека.

– Приготовиться к проведению стрельб! – командовал сутулый, медвежьего сложения предводитель. – Развесить мишени!.. Выставить посты!.. Группа учета, ко мне!..

Его команды выполнялись быстро, ладно. Четверо кинулись в разные стороны, вскарабкались по песчаному склону, заняли позиции по краям карьера. Двое других, с бумажными мишенями, побежали к песчаному склону и закрепили мишени на кабине поломанного экскаватора. Белосельцев издалека разглядел – кабина была в насечках и пулевых отверстиях, подобные стрельбы проводились здесь не впервые. Командир расшнуровал дорожный мешок и извлек из него белый матерчатый сверток. Он развернул ткань, в которой оказались тусклые, вороненые два пистолета «ТТ». Строй жадно, нетерпеливо смотрел на оружие, следил за бережными точными движениями командира.

– Наше главное оружие, – обратился он к стоящим, держа в каждом кулаке по пистолету, – это любовь к нации, преданность Вождю, готовность умереть за Россию! Но, обладая этим непобедимым оружием, каждый соратник должен уметь стрелять!.. Право первого выстрела – нашему Вождю!

Вождь вышел на рубеж стрельбы. Принял из рук командира пистолет. Осмотрел его. Вытряхнул и снова вогнал ладонью обойму. Он стоял, невысокий, ладный, на виду у соратников, которые с верой и тревогой смотрели, как тускло блестит в его руках пистолет.

Он поднял медленно руку, вытягивая ее горизонтально, целясь в мишень. Опять опустил. Помедлил мгновение. Рука его пошла вверх. Белосельцев чувствовал, как в невидимом тончайшем луче совмещаются его зрачок, мушка пистолета и черное яблочко на листе мишени. Прозвучали один за другим три выстрела. Три раза подскакивал и вновь возвращался на линию прицеливания пистолет. Отстрелявшись, Вождь передал оружие командиру и легким неторопливым бегом направился к мишени. Снял ее и так же легко, развевая лист бумаги, вернулся на рубеж стрельбы. Командир принял мишень, посмотрел на солнце сквозь три пробитых, плотно обступивших яблочко отверстия. Удовлетворенно кивнул, записывая результат. Вождь отошел в сторону, плотный, светловолосый, и множество молодых глаз смотрело на него с обожанием.

– С левого фланга – по одному! – приказал командир. – По врагам России огонь!..

Юноши поочередно стреляли, оглашали карьер негромким треском. Возвращались в строй возбужденные, порозовевшие. Белосельцев смотрел на солнечную желтую осыпь, на исковерканный остов экскаватора. Словно пробежала в воздухе стеклянная рябь, и он нырнул в эту колеблемую воздушную толщу, выныривая в ином пространстве и времени – на заставе в ущелье Саланг. Рыжие сухие откосы. Обгорелый танк, перегородивший русло ручья. Пенится, бугрится вода, переливаясь сквозь разбитую пушку. Ротный, голый по пояс, одурев от жары и скуки, целит из снайперской винтовки в птичек, перелетающих в саду. Разбивает вдребезги эти золотые и изумрудные комочки. Блестит от пота загривок ротного. Тонкий солнечный лучик бежит по стволу винтовки. Выстрел, и с ветки яблони исчезает разорванная райская птичка. К вечеру по трассе пошли колонны с горючим, и ротный, защищая колонну, попал под огонь пулеметов, под огромный огненный взрыв. На брезенте в саду лежали обгорелые кости, и на ветках распевали райские птички.

– По врагам России огонь! – вдохновляя стрелков, выкликал командир.

Николай, когда подошла его очередь, принял пистолет, вытянул длинную руку и стал выцеливать на откосе мишень, готовый стрелять по врагам России. Этот чистый юноша, сжимавший старомодный «ТТ», вызвал у Белосельцева острое чувство боли. Со всех сторон, невидимые, были направлены на него враждебные стволы и калибры, пикировали самолеты, надвигались тяжелые танки, а он, как курсант сорок первого года, отбивался от них из «ТТ». В предчувствии огромной беды Белосельцев молился за него бессловесной молитвой, слыша негромкие короткие выстрелы.

Когда очередь дошла до Белосельцева, командир раздумывал, предложить ли ему пистолет. Белосельцев вышел из строя, принял теплое, нагретое выстрелами и множеством горячих ладоней оружие. Спокойно прицелился и, сопрягая с мишенью ненавистные образы мучителей Родины, трижды разрядил пистолет, зная, что попал, что пули его разорвали черный бумажный кружочек.

Отряд завершил стрельбу и цепью, не растягиваясь, двинулся через леса тропами и проселками. Достиг большого села с остатками разрушенной церкви. За селом возвышался воинский памятник – бетонная скульптура скорбящей матери, постамент с перечнем погибших, железная ограда и холм. Все запущено, в ржавых жестяных венках, линялых бумажных цветках. Одна из бесчисленных, рассеянных по Подмосковью могил. Отряд остановился у могилы. Командир стал отдавать распоряжения. Из мешков и сумок появились саперные лопатки, тесаки, кисти и банки с краской. Все задвигались, заработали, словно заранее, еще в Москве, было уговорено, что кому делать. Вырыли яму, в нее снесли и закопали весь проволочный и бумажный мусор. Прорезали, проровняли тропу, ведущую от села к памятнику. Посыпали ее свежим желтым песком. На соседней луговине, орудуя лопатками, накромсали ломти дерна. Отнесли их к памятнику вместе с полевыми цветами. Бережно уложили на холме вокруг постамента. Затем раскупорили банки с серебряной и бронзовой краской. Кистями осторожно, экономя краску, подновили ограду, постамент. Женщина казалась золотой в свете солнца, а железная сварная изгородь мерцала серебром. Внутри изгороди качались колокольчики, ромашки, розовый клевер, лиловый горошек. Четко проступили имена павших воинов, начертанные на бетонной плите.

Белосельцев работал со всеми, сгребал сор, переносил ломти дерна, чувствуя грудью сырой холод земли. Касался губами розовых прозрачных цветов. Его трогала и волновала эта работа. Он вспоминал свои юношеские поездки под Волоколамск, рассказы деревенских, тогда еще не старых вдов о том, как навалилось нашествие, как двигались по дорогам огромные машины с крестами, как вставали на постой чужие солдаты. И бежали по полю с винтовками наперевес русские пехотинцы, вышибали из села немцев. А потом до вечера женщины ходили по полю, подбирали убитых, сносили на край села, где наутро солдаты рыли могилу, стреляли в воздух. А теперь на старой братской могиле сильные парни высаживают полевые цветы и он, Белосельцев, несет в руках дерновину с пучком колокольчиков.

Он помогал Николаю красить изгородь. Их руки, перепачканные серебряной краской, касались в работе.

– Может, где-то здесь и мой дед лежит, – сказал Николай. – Только место не знаю.

Убрали могилу. Утомленные, загорелые, выстроились у изгороди, над которой сияла золотая женщина. Вождь, который до этого работал вместе со всеми, копал, носил дерн, вышел теперь перед строем. Командир передал ему длинный матерчатый сверток. Вождь стал разматывать, сбрасывать белые бинты, и в руках у него сверкнул длинный солнечный меч. Белосельцев удивился, увидев отточенную сталь, ослепительно сиявшую на ладонях Вождя.

– Обращаюсь к вам, соратники, у могилы наших отцов и дедов. – Вождь говорил негромко, но слова его были хорошо слышны в летнем солнечном воздухе. – Вы встали в наши ряды, чтобы защищать нашу Родину. Россия – самая красивая, добрая и святая земля на свете. Русские – самый светлый и чистый народ. Грязные инородцы хитростью захватили Россию и распяли ее. Я привел вас сюда, чтобы здесь, на могиле предков, вы поклялись в верности Вождю и России. Этот меч найден на лугу под Тверью и принадлежит Михаилу Тверскому, павшему от рук ордынцев. Многие из нас падут в борьбе и не доживут до победы. Но мы поклянемся, что во имя России нам не жалко и жизни.

Он держал меч на вытянутых руках. Соратники выходили по одному из строя, приближались к Вождю. Наклонялись и целовали солнечное лезвие. Отступали на шаг, выбрасывали руку вперед, восклицали: «Слава России!» Возвращались в строй взволнованные, просветленные, словно их наполняла энергия, перелившаяся из солнечного меча.

Когда очередь дошла до Белосельцева, он несколько секунд колебался: идти не идти. Но вышел из строя. Приблизился к Вождю. Увидел близко лежащий на его ладонях меч, щербатое, изъеденное временем лезвие, натертое до блеска. Наклонился. Поцеловал теплую сталь, разглядев на ладони Вождя капельку серебряной краски. Отступил на шаг. Вытянув руку, произнес:

– Слава России!

Золотая женщина за могильной оградой смотрела на него не мигая.

На опушке леса, под широкими дубами, отдыхали, жгли костры, кидали в огонь тяжелые сучья. Пекли картошку, погребая ее под ворохами красных углей, под белым раскаленным пеплом. На длинных шампурах обжаривали сочные комья мяса. Бросали щепотки чая в кипящие через край котелки. Трапеза была вкусной, веселой, на краю просторного леса, где паслось черно-белое стадо, а в дубах вдруг вспыхивало высокое солнце, рассыпало косые, полные дыма лучи.

Белосельцев видел, как Вождь пил из кружки, обжигался, откидывался спиной к темному сморщенному стволу. Сидел, закрыв глаза, опустив утомленные руки, среди бегающих розоватых теней. Белосельцев решил, что теперь, когда завершились труды и отряд отдыхает, он может подойти к Вождю, поведать ему о своих опасениях.

Приблизился, сел на траву. Вождь приоткрыл глаза, слабо кивнул, позволяя остаться, приглашая говорить.

– Я искал с вами встречи. Рад, что увидел отряд, познакомился с вашей программой. Молодые люди здоровые, светлые… – Белосельцев опирался ладонью о корень дуба, чувствуя теплую, шершавую поверхность, проступавшую сквозь разломы и трещины прохладную сердцевину, по которой двигались и давили вверх земляные соки, распускались в высоте могучей волнообразной листвой. – У них у всех в глазах вера, а это по нынешним временам редкость!

– Молодые соратники – это русские люди, лучшие из лучших. Они хотят служить Родине, поэтому пришли ко мне. Сначала были сотни, теперь тысячи. Скоро будут миллионы. Тогда настанет эра России. – Вождь говорил спокойно, без пафоса, с будничным лицом, по которому пробегали розоватые тени. Его спина прижималась к древесному стволу. Слушая его, Белосельцев чувствовал, что их связывают не слова, а невидимые, упрятанные в древесную толщу соки могучего дерева, силы земли и неба, соединенные дубом в зеленых шелестах огромной волнистой кроны. Живые и смертные, они заключены в круговорот этих вечных сил, в мелькание розоватых теней, лучистые вспышки солнца.

– Всю эту неделю я встречался с политиками. С коммунистами, монархистами. Там митинги, крестные ходы, а у вас стрельбы. С вашими людьми можно действовать. – Белосельцев смотрел на свою руку, следя за тем, как по пальцу ползет красная божья коровка. Карабкается, расправляет прозрачные крылья, силится взлететь и не может. Рука чувствовала щекочущие прикосновения крохотных лапок. Было страшно ее спугнуть, повредить.

– Оппозиция, с которой вы встречались, обречена. Коммунисты и монархисты – из прошлого. Нацию объединяют живые связи с почвой, с небом, братство по крови. Наша организация – это духовный орден, исповедующий религию России. С этой религией мы победим.

Божья коровка взлетела и тут же упала на руку Вождя. Поползла по его тонкому, испачканному золой пальцу. Словно перенесла от Белосельцева безмолвную весть, сообщила ее Вождю. Они вслух разговаривали о борьбе, о политике, но безмолвно обменивались тайным знанием, общались с помощью божьей коровки.

– Что изображается на вашей эмблеме? – спросил Белосельцев. – Я так и не сумел разглядеть.

– Это Звезда Богородицы. Звезда, которая указывала путь волхвам, привела их к Спасителю. Эта Богородичная Звезда ведет Россию к спасению. Наши враги пытаются очернить Звезду, очернить наши помыслы. Но они будут разбиты. Их разобьет Звезда Богородицы.

Далеко за опушкой волновалась синяя даль, голубели дубравы, холмы. Дуб шелестел тяжелой слоистой листвой, и в этой листве промелькнула, оглядела их сверху бесшумная птица. Ветер растворил зеленую крону, и в скважину брызнуло солнце. Погасло, а в глазах под закрытыми веками остались сиреневые теплые пятна – изображение птицы, огненный отпечаток дубовой ветки.

Белосельцев испытывал слабое головокружение. Ему казалось, в природе, среди множества происходящих событий – перемещения теней, пролета бабочки, движения волнистой листвы, – приближается какое-то мимолетное, почти незаметное для глаз событие. То ли отблеск луча на листе, то ли падение в траву сухой ветки или удар солнечного прозрачного воздуха. И в это мгновение в пространстве и времени откроется крохотная неприметная скважина, куда он, Белосельцев, и сидящий рядом с ним человек могут ускользнуть и исчезнуть. Вырваться из грозной реальности, где подстерегают их опасности, ненависть, борьба и возможная смерть. Уйти в иное измерение жизни, откуда их увели и выманили. Эта оставленная ими жизнь всегда была рядом, близко, поджидала, и только не было у них подходящей секунды, этих голубых перелесков, белых облаков, проблеска птичьих крыльев. Но сейчас нужно ждать и следить, вот-вот откроется моментальная скважина, и они нырнут в нее, как в крохотный чистый омут.

– Я вас искал, хотел сообщить. Я случайно попал в их логово. Они готовят ловушку. Операция «Крематорий». Всех соберут и сожгут. Вы должны избежать западни, – Белосельцев говорил, но чувствовал, что недавнее нетерпение, желание сообщить и поведать померкло. В тени, недалеко от его руки, розовел малый цветок гераньки. К этому цветку, пока он говорил, подбиралось пятно горячего солнца. Белосельцев ждал, когда пятно коснется цветка и в момент этой вспышки откроется вход в другое пространство и время и они с Вождем ускользнут.

– Я не боюсь их планов. Они проиграют. Пусть сделают первый шаг, а мы второй. Русский народ получит русскую власть и русского лидера. А те проиграют.

Вождь тоже смотрел на цветок. Голос его был негромок, слова лишены страсти. Словно и он ожидал совпадения цветка и солнца. Слова о борьбе и победе предназначались для жизни, которую они через мгновение покинут. Оба, обнявшись, пролетят сквозь цветок и пятно горячего света в другую жизнь, где не будет врагов и вождей и потребуются иные слова и чувства, связанные с красотой и любовью.

– Они очень сильны. У них есть офицеры, разведка, деньги. Они владеют особым оружием, особой истребляющей силой. Это новый тип власти. Я испытал на себе. – Белосельцев смотрел, как огненно, трепетно движется по траве зрачок солнца. Малое озерцо света поджигало на своем пути травинки, веточки, сухое крыло стрекозы. Подбиралось к цветку. Цветок ждал прикосновения света, розовел в тени, готовый к преображению и чуду.

– Мы не боимся. Победа будет за нами. Есть пророчество старца, иеромонаха отца Филадельфа. Я был у него, и он мне сказал: «Вы – жнецы! Вам собирать урожай!» Русские люди готовы к жатве. Все, кого вы здесь видите, – это жнецы!

Солнце приближалось к цветку, поглощало малое, оставшееся между ними пространство. Белосельцев замер в ожидании чуда. Он ощущал, как становится легче его плоть, глубже и свободней дыхание, как они готовятся исчезнуть, превратиться в воздух и свет. Оставалось мгновение. Но внезапно над дубом встало большое облако и закрыло солнце. Глубокая прохладная тень погасила горящие травы, стрекозиное крылышко, мерцавшую капельку сока. Белосельцев, потрясенный, смотрел на цветок, понимая, что облако послано по небу чьей-то властной, непреклонной рукой, отнимающей у него чудо, не пускающей в другую жизнь.

Когда через минуту облако медленно отошло и солнце снова засветило сквозь дуб, цветок гераньки оставался в тени. Зрачок раскаленного света миновал его. Их встреча не состоялась. Чудо не случилось. Малый прогал в иные миры и пространства, как створки крохотной ракушки, не раскрылся. Белосельцев сидел на земле растерянный и печальный. Смотрел, как плывет над полем белое облако, похожее на голову льва.

– Я генерал разведки. У меня есть опыт. Я могу быть полезен, – сказал Белосельцев.

– Хорошо. Мой начальник штаба познакомится с вами поближе. Взаимодействуйте с нами.

К ним приближался упругим шагом сутулый командир. Вождь поднялся ему навстречу, отошел с ним в сторону, стал о чем-то совещаться.

А Белосельцев остался сидеть у корня дуба, не понимая, что пережил он недавно. Что померещилось ему в солнечном зайчике, в розетке цветка.

Отряд отдохнул и сделал еще один переход. Избегая населенные пункты, скрытно преодолевал автомобильные трассы, закладывал в безлюдных местах тайники, вскрывал тайники, оставленные предшественниками. К вечеру в сумерках остановились в сухом сосняке. На круглую поляну под первыми водянистыми звездами стали сносить валежник, обломанные ветки и сучья. Выкладывали из них косматую груду. Белосельцев, наслаждаясь сумерками, смолистыми ароматами, влажными чистыми звездами, работал вместе со всеми. Кидал в груду звонкие суки, волочил шуршащую обломанную вершину, видел вокруг в сосняке мелькающие тени, слышал молодые голоса, смех, команды.

Запалили костер, уселись вокруг, напоминая лесное племя, собравшееся на поляне. Огонь нырнул в глубь решетчатой темной груды, слабо затрепетал, озаряя изнутри красноватые сучья. А потом вдруг узко, жарко прянул вверх, увлекая за собой летучие космы, выбрасывая высоко огненные завитки и сыпучие ворохи. Лица вокруг озарились, радостно заблестели глаза. И вслед за огнем, сначала слабо, потом все стройней, громогласней, зазвучала песня.

Мы верим в то, что скоро день наступит,

Когда сожмется яростный кулак,

И черный мрак перед зарей отступит,

И разовьется гордо русский стяг.

Сидели на земле лицом к огню. Краснели молодые лица, чернели поющие рты, блестели глаза. Огонь бушевал, швырял протуберанцы, взрывался изнутри белыми молниями, и песня сама, как костер, расширялась, накалялась. Вершины сосен мотались, раздвинутые красным светом, будто кто-то огромный, могучий ходил в лесу, шевелил вершины деревьев.

Все четче шаг, все тверже дух бойцовский,

Все громче голос нашего Вождя.

Не посрамим традиции отцовской,

На битву славную за Русь идя.

Когда началась песня, Белосельцев почти испугался – нестройных голосов, непроверенных нарочитых слов. Но с каждым выдохом, с каждым огненным взрывом звучащая песня крепла, ширилась, наполнялась мощью и свежестью. Голоса нашли друг друга, сложились в огненное рокочущее единство. Белосельцев вдруг ощутил крепкий радостный толчок в грудь. Сердце стало увеличиваться, расширяться. И он, не зная слов, одним гудящим звуком, напряжением плеч, зоркостью глаз вторил песне. Был с ними, поющими, в их марше, потоке, полете.

Своих врагов мы раньше побеждали.

И победим, каким бы ни был бой.

Так встанем все, как пращуры вставали,

Плечом к плечу в один единый строй.

Не было одиночества, уныния, иссякания сил, а была воля, крепость, непреклонная вера. Его душа, еще недавно немощная, горюющая, теперь утвердилась, восстала, сочеталась с другими верящими душами. Их огненная вера была под стать горящей смоле, древним силам леса, высоким звездам, куда улетали завитки и протуберанцы огня. Все они вышли в поход, идут по полям и дубравам. И родные глаза, бессчетное множество глаз смотрит на них из древесных вершин, из придорожных камней, ржаных и пшеничных колосьев.

Сомкните строй, в единстве наша сила,

Стальным единством нация сильна.

Мы отстоим Великую Россию

В последней битве сил Добра и Зла.

И были не страшны грядущие страдания, ибо они за любимую землю. И не страшна смерть, ибо она за Россию. И не будет смерти, ибо их братство скреплено божественным замыслом на земле и на небе. И в этом братстве – те, кто ныне жив, и те, кто пал, но вовеки пребывает в этом радостном пламени, в грозном и чудном хоре. Белосельцев видел удаленное, по ту сторону костра, лицо Николая. Юноша казался почти прозрачным. Окруженный сиянием, он был не из плоти, а из светоносных материй, был любим, храним. Белосельцев сквозь пламя молился о нем.

Пробил наш час – вперед, вперед, славяне!

Уже встает победная заря,

И ветер гордо развевает знамя,

И факелы в руках бойцов горят!

Белосельцев пел, угадывая слова, выхватывал их из хора, из летучего огня. Вдыхал в себя звук, смысл, огненный дух. Его душа росла, возвышалась вместе с гудящим смоляным вихрем, одевалась в красные россыпи искр. Трепетала на вершинах сосен. И вдруг, подхваченная чьей-то могучей дланью, вознеслась над поляной, выше красных огненных сосен, над ночными лесами, дорогами, туманными селами. Парение и счастье длились мгновение, и вот он снова сидит на поляне у костра среди поющих людей.

Нам не страшны ни пули, ни снаряды,

Мы верим в то, что сможем победить.

Ведь в мире должен быть один порядок,

И он по праву русским должен быть.

Они завершили свой победный гимн и теперь сидели вокруг ночного костра, сильные, счастливые, соединенные огнем и песней.

Затем подтаскивали из леса сучья, валили их в костер. Снова трещало пламя, сыпались искры. Они прыгали через костер. Отходили в тень поляны, едва освещенные. Разбегались, увеличивались в свете, налетали на огонь, толкались и, на мгновение затемняя свет, проносились сквозь огненный шар, неопалимые, унося с собой глоток огня и света.

Белосельцев видел, как легко, оттолкнувшись от горячего пепла, прыгнул Вождь, утянул за собой струю огненного воздуха. Видел, как пронесся над костром Николай, словно его подхватили лесные духи, пронесли сквозь пламя и увлекли в лесную чащобу.

Он встал, отошел к сосне, на которой дрожали красные тени. Смотрел издалека на костер. Набрал в грудь воздух. Оттолкнулся, побежал, чувствуя, как упруго, сильно бьют о землю стопы. Налетел на костер, на его жар и гул. Прыгнул на золотое сияние, на белый слепящий шар, прорывая его лицом, пропитываясь огнем, оставляя в огне все, чему надлежит сгореть и погибнуть, вынося из огня свою неопалимую, бессмертную душу.

Они возвращались поздней ночью к железнодорожной платформе, к которой сквозь черные леса приближался белый пунктир электрички. Белосельцев, усталый, счастливый, все старался понять, что случилось с ним на лесной поляне, какая сила показала ему землю из неба.

Глава двенадцатая

Белосельцев двигался по Москве, и его не покидало ощущение, что следом за ним тянется незаметная паутина. Прицепилась за пиджак, прилипла к ворсинке и не отстает, не отпускает, разматывается, следует за ним по пятам, соединенная с невидимым клубочком. Эта паутина не имела веса и натяжения, но он чувствовал себя на тончайшем поводке, который оставался в чьих-то руках. И где бы он ни был, его местонахождение было известно. Он увлекал за собой паутинку, вносил ее в дома, в метро, в транспорт, в людские собрания. Он был на привязи, под наблюдением, и в действиях его помимо собственной воли присутствовала чья-то другая, неведомая.

Иногда ему казалось, что он различает эту паутину, реющую за плечами. Она была не просто нитью, но тончайшей трубкой, по которой струился луч света, попадавший в чей-то удаленный зрачок. Это был световод, по которому зрительная информация о нем попадала к невидимому наблюдателю. Его тайные встречи с Генсеком, с Красным Генералом, с Вождем были засвечены, засняты на микроскопическую фотопленку и положены на стол к невидимому соглядатаю.

Он пытался избавиться от этой паутины. Начинал отряхиваться, сбрасывать с пиджака клейкую нить. Рассекал ладонями воздух вокруг своих плеч и бедер, навлекая изумленные взгляды прохожих. Он резко убыстрял шаг, почти бежал, желая натянуть и оборвать паутину. Но она тянулась, реяла, вспыхивала едва различимым лучиком. И он оставался в поле чужого зрения, под чьим-то неусыпным бдением.

Он собирался нанести визит загадочному человеку, числившемуся в тайных советниках у множества государственников и политиков исчезнувшего СССР, чья репутация аналитика и темного пророка волновала умы оппозиции. Чьи прогнозы и сценарии возможных катастроф появлялись в оппозиционных газетах. Советник – так мысленно нарек его Белосельцев – назначил свидание в своем аналитическом центре. К нему, пытаясь оторваться от наблюдателей, разорвать капиллярный волосок световода, направлялся Белосельцев.

От входа охрана провела его сквозь коридоры и кабинеты, где в стерильной белизне мерцали компьютеры, операторы в белых одеяниях, похожие на хирургов, снимали с приборов свитки осциллограмм и загадочных графиков. В полуоткрытые двери были видны столы, за которыми в слоистом табачном дыму сидели возбужденные люди, витийствовали, набрасывались разом на невидимое, витавшее в дыму существо, пытаясь изловить его среди голубоватых дымных завихрений.

В маленьком сумрачном зале стоял белый одинокий рояль, и женщина с распущенными волосами играла странную музыку. Один из кабинетов был увешан картами звездного неба, человек с голым черепом и бескровным лицом, в черных долгополых одеждах, похожий на средневекового звездочета, водил указкой по созвездиям, что-то вкрадчиво пояснял безмолвным мужчине и женщине.

Советник принял его в кабинете необычной конфигурации, со множеством углов, углублений и ниш. В каждой нише, освещенный невидимым источником света, находился особый предмет или символ. Деревянная африканская маска с разноцветными инкрустациями. Обломок русской иконы с белобородым старцем. Медный сидящий Будда, воздевший заостренный палец. Персидская миниатюра со сценами царской охоты.

Хозяин кабинета, лысоватый, живой и любезный, сердечно пожал Белосельцеву руку. Усадил в удобное кресло. Оглядел острыми веселыми глазами. Он кивал ему, улыбался, слушая первые слова приветствий и объяснений. Казалось, приход посетителя доставлял ему наслаждение, он только и ждал Белосельцева.

Их разделял широкий стол, на котором стояли компьютер, группа телефонов, вазочка с живой розой и хрустальная призма, в которой была застеклена короткая сочная радуга. Эта радуга восхитила Белосельцева своими свежими цветами, напоминала ту, давнишнюю, в их домашнем старинном зеркале. Он не мог от нее оторваться. Радуга, как живая, была свидетельницей их разговора.

– Совершенно случайно я попал в их секретное логово, в их закрытый центр. – Белосельцев торопился поведать Советнику о своих злоключениях. – Понимаете, это не просто собрание злопыхателей, а союз колдунов! Это вид оружия, направленная концентрированная ненависть, которая убивает не людей, а общество в целом! Это может показаться странным, но я там был и увидел!

Он боялся, что ему не поверят, примут его за безумца. Но Советник ласково смотрел на него. Его тонкий, с розовым ногтем палец прикасался ко лбу, к переносице, к голому блестящему темени, словно нажимал на невидимые сверхчувствительные зоны, подключая их к мыслительной работе.

– Отчего же, я верю!.. Я знаю!..

– Они замышляют преступление!.. Не могу сказать, где и когда!.. Они хотят уничтожить оппозицию, всю разом!.. А вместе с ней и парламент, и депутатов, и конституцию!.. Они разработали план операции под кодовым названием «Крематорий»!.. Значит, будет огонь, сожжение!.. Я обращался ко многим лидерам, не находил понимания… Теперь я у вас!..

Советник осторожно ощупывал пальцами свой череп, едва заметные выступы, швы, сочленения. Глаза его были ласковы и внимательны. Радуга в стеклянной призме слабо трепетала, словно в прозрачную толщу залетело павлинье перо. Движение пальцев, ласковый взгляд вишневых глаз, отсветы на буграх и овалах черепа, пульсирующая застекленная радуга действовали на Белосельцева гипнотически. Пространство между ним и Советником сжималось и расширялось. Советник то удалялся от него на длину светового луча, говорил с ним из бесконечности, то приближался, сливался с ним, и голос его был голосом самого Белосельцева.

– Я знаю их всех поименно, – сказал Советник. – Вы правы, это оружие! Это новый тип оружия, способного разрушать не пространство, а время. Словно лазером, объект вырезается из времени. Явление вычленяется из времени, как ампутированный орган, и засыхает. Советский Союз был выделен этим оружием из времени. Были отсечены сосуды, соединяющие прошлое с будущим, живых и мертвых, бытие и идеалы. Страна засохла, как выкопанное и оставленное на жаре дерево… Я вас вполне понимаю!..

Белосельцеву было странно хорошо. Его понимали. С ним соглашались. Были готовы освободить от бремени одинокого, неразделенного знания, разгрузить утомленную волю. Ласковый темноглазый человек принял его как желанного гостя, долгожданного утомленного путника. Впустил в свой чертог, поместил в мягко озаренное пространство среди загадочных символов. Поставил перед ним стеклянную призму. Направил в зрачки пучок разноцветных лучей. Радуга была из тех же волшебных соцветий, что и в бабушкином зеркале, и ее хотелось коснуться губами.

– Наша оппозиция, ее лидеры и вожди живут в историческом времени. Оперируют старомодными категориями исторического процесса. Но противник действует в метаистории, использует метаисторические категории. Он управляет историей, задает ей темп. То замедляет ее, почти останавливает, то бешено убыстряет, каждый раз лишая оппозицию исторической среды. Противник обладает новой интеллектуальной культурой, способной управлять историческим развитием. Раньше это называлось колдовством, теперь – «организационными технологиями». Перед этой новейшей культурой оказался беспомощным Советский Союз, а нынешняя оппозиция и подавно. Она обречена, если не начнет немедленно учиться. Мой центр – это школа новейших политических технологий, куда я приглашаю всю патриотическую элиту. Я могу оснастить ее могучими средствами, но она, увы, не приходит!

Советник ощупывал остроконечными пальцами желтоватый череп, словно трогал клавиши компьютера. Сквозь костяную оболочку прикасался к пульсирующим зонам, горячим сосудам, блокам памяти. Белосельцев слышал его голос, усваивал внешний смысл его слов, но внимание и воля его были устремлены на радугу, плавающую, как драгоценная рыба, в прозрачном стекле. В призму, в просветы зеленых и красных плавников, стремилась его душа. Он пролетал сквозь спектр, между синим и золотым лучом, и оказывался по другую сторону радуги, в счастливом остановившемся мире всеведения, куда помещал его кудесник. Немигающим, остекленелым взглядом смотрел, как падают в хрустальной призме отвесные и косые лучи, преломляются в гранях, отражаются под разными углами, пронизывают его прозрачное недвижное тело, включают его в восхитительную лучезарную геометрию мира.

– Представьте себе, в солнечном просторном кабинете Дома Советов Хасбулатов с дымящей сталинской трубкой хочет срезать Ельцина, натравливает на него неистовых депутатов, угрюмых директоров, разочарованных генералов. В это же время опухший, с сизым лицом Ельцин хочет срезать парламент, натравливает на него алчных банкиров, уличных торговцев и лавочников, истеричных поэтов и музыкантов. Обе стороны борются за сиюминутную власть, действуют в сиюминутной истории. Но при этом кто-то, нам неизвестный, в каком-нибудь лесном особняке в округе Колумбия, сталкивая Хасбулатова с Ельциным, решает совсем иную задачу. Например, проблему войны православия и ислама или соперничества на весь следующий век между Россией и Турцией. Это уже метаистория, игра в историю. Но при этом, вполне может быть, где-нибудь на склонах Гималаев, между голубыми снегами и цветущими лугами, в скромной хижине отшельника, кто-то использует грядущие конфликты между тюрками и славянами для смещения духовных центров Земли, создавая резервную цивилизацию на случай потепления климата, когда Калифорния превратится в пустыню, Сибирь станет житницей мира, а Северное море зальет Европу до Парижа. И это уже метаигра, метаистория!

Белосельцев внимал Советнику, и слова его превращались в спектральные линии, в тончайшие оттенки цветов, среди которых бушевали радостные золотые стихии, обжигающие алые вихри, таинственные голубые туманности, и каждое слово имело свой цвет и свой луч, убегавший в свою бесконечность. Вселенная была перекрестьем множества линий и проблесков, спиралей, осей и эллипсов, и он, Белосельцев, был в центре этой вселенной, управлял ее музыкой, властвовал среди хрустальных сфер и гармоник.

Им помешал стук в дверь. В комнату, где они находились, вошел человек, осторожно и неуверенно. Он близоруко сощурился и улыбнуся выцветшими стариковскими губами. На его худых плечах висел поношенный пиджак, ноги в летних туфлях пришаркивали. Казалось, он сомневался, будет ли принят, приглашен в комнату, или, повинуясь мановению хозяйской руки или сердитому движению бровей, ему придется повернуться и исчезнуть.

– Как я вам рад, проходите! – Советник выскочил из-за стола, сердечно приветствуя посетителя. Провел в кабинет и представил ему Белосельцева. И, пожимая прохладную стариковскую руку, усыпанную рыжеватыми крапинками, Белосельцев вдруг узнал в старичке своего бывшего начальника, еще недавно всемогущего руководителя спецслужб, одного из хозяев многоэтажной громады на Лубянке, мимо которой изливался чешуйчатый, глянцевитый автомобильный поток, окружая бронзовый монумент – символ власти, беспощадного и преданного служения державе и партии. Всемогущий обитатель Лубянки был сметен, опрокинут, брошен в тюрьму после трехдневной жестокой схватки, когда в Москве бесновались толпы, лязгали гусеницы, падали и раскалывались бронзовые истуканы, как труха рассыпалось прогнившее государство. Теперь некогда всесильный начальник был в потертом пиджачке и стоптанных туфлях, он, не узнавая Белосельцева, близоруко щурился и беспомощно улыбался, и сквозь рыжеватую пергаментную кожу рук проглядывали хрупкие стариковские кости.

Советник был искренне рад визитеру. Оглядывал его со всех сторон, словно примерялся к нему, снимал с него невидимые размеры, помещал в воображаемый контур. Его чуткие пальцы перебирали воздух, словно он трогал нити ткацкого стана, окружал ими гостя, и тот был уловлен, заткан, помещен среди разноцветных ворсинок. Советник, как ткач и вязальщик, набрасывал петли на его руки, сутулые плечи, морщинистую шею. Так ткут восточный ковер, и среди разноцветных орнаментов, причудливых геометрических линий возникает плоское, упрощенное изображение человека, цветка, верблюда.

– У нас сегодня состоится намеченное мероприятие? – спросил гость, виновато улыбаясь на случай, если он что-то перепутал и пришел в неурочный час.

– Непременно! – успокоил его Советник. – Мы с коллегой, – он кивнул на Белосельцева, – как раз рассуждали на близкую нам всем тему. История и метаистория! Игра и метаигра!

Белосельцев слушал Советника, рассматривал пожилого гостя и внезапно представил старую, покрытую окалиной танковую гильзу с пробитым, окисленным капсюлем. Из тех, что грудами валялись позади саманной постройки, куда заезжал пыльный танк и, выставив пушку над изглоданным дувалом, стрелял по «зеленке», по остаткам кишлаков, красным виноградникам и садам, покрывая долину далекими курчавыми взрывами, а землю заставы – яркими латунными гильзами. Через неделю гильзы темнели, их давили сапогами и гусеницами, они, израсходовав взрывную мощь, выбросив тяжелое острие снаряда, валялись ненужным хламом. Такое ощущение израсходованности и опустошенности производил пожилой человек, из которого вырвалась и исчезла энергия власти.

– Мы как раз обсуждали соотношение игры и истории в процедуре разрушения СССР, – продолжал Советник, оглядывая гостя, как оглядывают долгожданную добычу, которая сама подошла к охотнику. – В период паритета произошла конвергенция советской и американской разведок. В прошлый раз мы остановились на том, что была возможность выйти в постпаритетный мир гармонично и без потрясений, разделив сферы влияния в мире. Но ваше ведомство, как, впрочем, и партия, оперировало тривиальными категориями истории. А соперник уже освоил технологии игры, формы метаистории. И вас переиграли. Я вас спрашивал и не дождался ответа: где были ваши аналитики и концептуалисты? Что делала школа рефлективного управления? Ведь у партии не было «политической разведки», плана на случай поражения и отступления. Но если честно сказать, меня больше всего интересует «Германский проект». Как объединяли Германию? По каким каналам партийные деньги ушли в германские банки? Как прогерманские силы в ГРУ переиграли проамериканские в КГБ? Как деньги Гитлера слились с деньгами Сталина? Нам нужно уже теперь найти ответы на эти вопросы, иначе Германия возьмет реванш за поражение во Второй мировой войне и Европу снова зальет черная сперма фашизма!

Белосельцев догадывался о сути их беседы, которая была продолжением сложных, не сегодня возникших отношений. Но зрачки его были направлены на хрустальную призму, в которой, как цветок, волновалась разноцветная радуга. И хотелось обратно туда, в стеклянную бездну, в хрустальную, пронизанную лучами вселенную.

В комнату, где они сидели, заглянул новый гость. С залысинами, стриженный бобриком, с живым энергичным лицом. Он радостно, хотя и просительно улыбнулся им всем. Властно и бодро, но и с некоторой осторожной неуверенностью пожал всем руки.

– Не помешал?.. А я прохожу, смотрю, народ собирается! Значит, думаю, мероприятие состоится! – повторил он слова старичка.

– Наши мероприятия никогда не откладываются! – пошутил Советник, приглашая гостя войти. – Прошу вас, знакомьтесь!

Пожимая вошедшему сухую ладонь, Белосельцев узнал другого знаменитого неудачника, тюремного узника, мученика последних дней государства. Это был лидер партии, в тот грозный август поддержавший заговорщиков. Вместе с ними прошел тюрьму и судилище. Партия, которую он хотел уберечь, распалась на горстки растерянных, потерявших власть активистов. Былые соратники перешли к победителям, расселись вокруг президента, захватили заводы и банки. А он, отсеченный от власти, беспомощно мучился, и эта мука ртутными точками блестела в его беспокойных глазах.

– Вы очень кстати зашли, – радовался Советник. – Мы как раз обсуждали конфликт парламента и президента, схватку Хасбулатова с Ельциным. Этот конфликт, как бы он ни закончился, является последней схваткой остатков советского уклада с новым буржуазным укладом. После его завершения развернется сражение за собственность, и в ходе сражения, в силу ряда негативных тенденций, в стране может воцариться фашизм. Мы должны сделать все, чтобы вожди, подобные Баркашову, не сжигали на Красной площади книги Пушкина, Хемингуэя и Горького. Я хотел на заседании нашего клуба предложить вам основы «Левого проекта», над которым я трудился последнее время.

Советник философствовал, гипнотизировал присутствующих шелестом пальцев, улыбкой мягких, непрерывно шевелящихся губ, вздувшимися на черепе буграми и костными швами. А Белосельцев смотрел на призму, выточенную из хрустального льда, и знал, что он вовлечен в таинственный волшебный обман и здесь ему не найти ответов на роковые вопросы.

За дверями раздался звон колокольчика.

– Нас приглашают в зал, – сказал Советник, подымая со стульев гостей. Когда выходили из комнаты, он наклонился к Белосельцеву: – Я понял вашу проблему. На следующей неделе жду вас в центре. Постараюсь найти вам применение.

Белосельцев оглянулся, прощаясь с радугой. Но призма была пустой, водянисто-прозрачной, как тусклая сосулька, словно Советник выхватил из призмы и спрятал пучок лучей.

По переходам и коридорам они попали в небольшой зал, напоминавший театр. Кресла рядами, сцена и занавес. Зал был заполнен наполовину. Люди сидели группами, видимо, так же, как и пришли. Между ними оставались пустые кресла. Советник исчез, а старичок и печальный партиец сразу пошли сквозь ряды и уселись вдвоем.

Сидевшие в зале были незнакомы Белосельцеву. Несколько пожилых военных в форме. Моложавые, похожие на дипломатов мужчины в серых костюмах и белых рубашках. Молодежь, студенты в джинсах и майках. Какая-то престарелая дама в буклях, похожая на графиню из «Пиковой дамы». Иностранцы, говорившие не то на немецком, не то на норвежском. Журналисты с блокнотами и фотокамерами.

Зал был задрапирован в черное: черные стены, черные кресла и занавес. Люди, освещенные яркими прожекторами, казались помещенными в аквариум.

Белосельцев обратил внимание на пожилого полковника в поношенном мундире с тусклыми золотыми погонами. Он был седовлас, на усталом лице виднелся коричневый шрам. Всем своим видом он выказывал непонимание, куда и зачем он попал. Беспокойно, раздраженно, насмешливо поглядывал на двух именитых заговорщиков. И блеклые искусанные губы его что-то шептали.

Свет начал медленно угасать, люди в креслах таяли, словно их рассасывала черная влага. Зазвучала негромкая электронная музыка, сложные певучие синусоиды, дребезжащие всплески, металлические удары и скрежеты. Эта музыка казалась звуковым воплощением графиков, которые Белосельцев видел на экране компьютеров, когда шел к Советнику. Она передавала увеличение напряженности, борьбу общественных сил, столкновение движений и партий. В ней чудились демонстрация у Останкинской телебашни, крестный ход у бассейна «Москва», стрельбище на песчаном карьере. Белосельцеву мерещились лица тех, с кем познакомился на тайных встречах и сходках. Тут был решительный Генсек с огромным лбом, и Красный Генерал с усами, и Трибун, поднявший вверх стиснутый кулачок, и Вождь, прыгающий через костер. Здесь был и он сам, Белосельцев, ищущий и ненаходящий, возносимый, как песчинка, на волне синусоиды. Музыка была осциллограммой страхов, подозрений, надежд, мучительной любви и угрюмой ненависти. Белосельцев не видел, но чувствовал, как страдает сидящий рядом полковник, как сжимаются во тьме его кулаки и судороги пробегают по израненному лицу.

Музыка продолжала играть, резче, тоскливей, мучительней. В темноте замерцали слабые разноцветные вспышки. Как в ночной «зеленке», когда в глинобитных развалинах и иссохших арыках работали пулеметы душманов. И по ним с окрестных застав посылались трассеры, а затем откликались боевые машины пехоты, зарытые в землю танки. Прилетали и повисали в ночи оранжевые осветительные бомбы, качались на волнистых дымах, как огромные масляные лампады, озаряя желтым мертвенным светом серую равнину с лунными кратерами, воронками взрывов, ошметками кишлаков и садов, по которым день за днем методично и безнадежно работала авиация и артиллерия. И огромное, еще недавно пустое пространство ночи прочерчивалось прямыми и дугами, пунктирами и плазменными вспышками, словно по «зеленке» катилось огромное искрящее колесо, чертило землю своим железным ободом.

Так воспринимал Белосельцев светомузыку зала. Лазеры под разными углами рассекали зал, вонзали в лица и груди сидящих отточенные моментальные иглы. Когда его зрачок встречался с лучом и рубиновый, белый или бирюзовый укол пронзал глазницу, он каждый раз испытывал болезненное наслаждение, словно световая игла впрыскивала в него каплю наркотика, который проникал в мозг, вызывала головокружение и галлюцинацию.

Полковник, окруженный иглами, как пулеметными трассами, то пропадал, то вырывался из тьмы. Изжаленный лучами, он шевелил погонами, орденскими колодками, и его лицо было в красных и голубых ожогах, среди которых мерцал и пульсировал рубец, словно шов электросварки.

Лазеры погасли, музыка зазвучала торжественно, и красные прожектора осветили сцену, создав на ней подобие волнистого озера или колеблемого алого флага. На этих алых волнах вдруг появился серп и молот, и на сцену выскочил танцор, голый по пояс, в белом трико, мускулистый, с рельефной грудью и бицепсами. Он стал танцевать, выделывая классические па, воздевая руки, под музыку, напоминавшую революционные гимны, песни войны, мелодии Пахмутовой, связанные с освоением целины и Сибири.

Прожектор изменил окраску, и вместо советского возник трехцветный российский демократический флаг. Музыка обрела назойливые визгливые ритмы, напоминавшие «семь-сорок». Танцор сменил классические па на шантанные телодвижения, завилял бедрами, закрутил тазом, изображая томление гомосексуальной любви, вульгарно и отвратительно раздвигая колени.

Трехцветный демократический флаг исчез, и вместо него на сцене возникло красное полотнище с белым кругом в центре, и в этом круге – черная, живая и страшная, как выброшенный на берег краб, зашевелилась свастика. Танцор напряг торс, набычился, выставил вперед подбородок, и его танец стал напоминать строевой шаг. Он выбрасывал вперед руку, и музыка напоминала немецкие походные марши, а свастика словно хватала танцора черными клешнями, оставляя на его голом теле зазубрины и рубцы.

Музыка смолкла, танцор исчез. Зажегся яркий свет. На сцену вышел Советник, улыбающийся, бодрый. Слегка раскланиваясь, он поблескивал стеклами очков.

– Друзья, все, что вы сейчас видели и слышали, не более чем дивертисмент. Заставка. Если угодно, буквица, пред тем как зазвучать основному тексту. Этот текст мне будет позволено озаглавить «Восстановление Красной империи как неизбежной исторической формы Евразийского континента».

Он шагнул к маленькой кафедре, удовлетворенный собой, уверенный в том, что зал, облученный многоцветными вспышками, закодированный музыкальными и пластическими символами, принадлежит ему. Искусный маг, умелый нейрохирург, он произвел над пациентами еще одну невидимую операцию, приблизив их интеллект к пониманию высших, известных ему откровений.

Он был готов говорить. Но сидящий впереди Белосельцева седовласый полковник стал медленно подниматься. Кулаки его были сжаты в тугие красно-синие комья костей и жил. Лицо перекашивалось, подергивалось. Шрам кровоточил. Он протянул кулаки в сторону двух сидящих поодаль заговорщиков – старичка и печального партийца – и хрипло выкрикнул:

– Предатели!.. Все имели: армию, партию, КГБ!.. Страну отдали!.. Без единого выстрела!.. Нам теперь кровавыми ногтями обратно ее выцарапывать!.. Нас убивать будут!.. С нас шкуру с живых снимать будут!.. Возьмите пистолеты и застрелитесь!.. Я дам вам мой пистолет!..

Он кричал, хрипел. Погоны его выгибались золотыми языками. Потом он осел между рядов, упал под кресла, забился, и Белосельцев увидел, как течет у него изо рта белая пена.

Все кинулись к нему, обступили. Был гвалт, неразбериха. Советник метался по сцене, кому-то кричал: «Врача!.. Неотложку!..»

Белосельцев вышел из зала, спустился по переходам и лестницам и оказался на улице.

Летний московский ветер, пахнущий вялой листвой, бензином, дуновениями женских духов, охватил его. Он приходил в себя, шагая по тротуарам, мимо глазированных, с водянистыми фарами автомобилей. И опять ему казалось, к его рубахе, к туфлям прилипла незримая паутинка. Тонкая, пропитанная светом трубочка. И кто-то сквозь волосок световода неотрывно за ним наблюдает.

Глава тринадцатая

Две недели он, как паломник, посещал «святые места» оппозиции. Входил в «политические монастыри», в которых укрывались суровые настоятели, окруженные малочисленной братией. Каждый со своим уставом, иконостасом, обрядом. Он искренне желал приобщиться, был готов выполнять самую черную работу послушника. Но его не принимали. Его служение было не нужно. Его старания и ревность не находили себе применения. Грозная весть, с которой он являлся, не находила отклика. Монастырь, отгороженный от реального мира высокой стеной, жил своей замкнутой жизнью. Принесенная весть тонула в колокольных звонах, славословиях, в пении монастырского хора, и Белосельцев, потолкавшись перед вратами, неуслышанный, поворачивался и двигался к соседней обители.

Это поражало его. Беда надвигалась, становилась все очевидней. Но люди, которым она грозила, были глухи и слепы, бессильны остановить беду. Ему начинало казаться, что они, мнящие себя оппозицией, ни на что не способны. Не являются вождями народа. Не служат спасению Родины.

Он сидел на скамейке в сквере и читал газету. Одну из тех гнусных, бесстыдных, заполонивших киоски, подземные переходы, вестибюли метро. Журналисты этих газет, опытные и одаренные мерзавцы, подобно черным муравьям, источили в труху все живое, заповедное, чудное, чем держалась и спасалась душа.

Он купил газету, уверяя себя, что хочет лучше изучить врага, но читал ее, причиняя себе осознанное страдание. Прочитал веселую заметку об одиноком старике, упавшем из окна на мостовую. Заметка называлась: «Выпал из гнезда». Просмотрел скабрезные объявления, предлагавшие мужчинам услуги интеллигентных девушек, с телефонами и расценками. Объявления давались под рубрикой: «Гладим по шерстке». В отделе искусства была напечатана информация о художнике-концептуалисте, который, придя в музей, стал испражняться перед картиной Веласкеса. Заметка называлась: «Большая нужда». В политическом отделе рассказывалось о продаже русского оружия прибалтийским республикам, исследовалась возможность применения этого оружия против русского населения в случае волнений. Статья называлась: «Рус, сдавайсь!» Тут же в отделе светской хроники давалась фотография молодого министра-еврея, надевавшего жене на палец кольцо с бриллиантом.

Давясь этой мерзостью и все-таки читая ее, испытывая мучительное наслаждение от той муки, которую себе причинял, он вдруг натолкнулся на сухое сообщение, в котором говорилось о назначении на пост вице-премьера знакомого человека. И не просто знакомого, а того, с кем вместе работал, воевал, подвергался опасностям, сносил непомерные тяготы, сначала в Афганистане, а потом в Карабахе. Вельможа – так мысленно нарек его Белосельцев, вспоминая огромное тучное тело, медвежью неповоротливость, маленькие заплывшие глазки и скрытую мощь человека, который управлял политикой и военным процессом в Кабуле, а потом в Баку, в кровавом карабахском конфликте.

Сообщение поразило его. Вельможа был партиец, государственник. Он был сокрушен вместе с государством, исчез и пропал под его развалинами. На годы выпал из виду. Казалось, рассосался и растворился в едких кислотах и ядах, которыми поливали страну. Но вдруг возник, и не в облике неудачника, не подследственным, не героем политического скандала, а влиятельным, могучим чиновником, правительственной властной фигурой.

Белосельцев, отбросив газету, рассеянно смотрел, как в сквере играют дети и моложавые бабушки сидят рядком, как куры на насесте. Думал о Вельможе.

О том, как шли бронеколонной от Кандагара в Шинданд, сквозь засады и фугасы душманов, и машины, развернув стволы в обе стороны к пыльным откосам, работали из всех пулеметов, оставляя на склонах рваные росчерки. А потом с Вельможей на вертолете неслись над гончарно-красным Гератом, в косом противоракетном маневре. Прижатый в вираже к шпангоутам, он увидел близко за блистером чешуйчатый столб минарета, клетчатый глиняный город, колонну танков, пылившую среди желтой лепнины, и бледную вспышку пулемета, отработавшего по вертолету.

Вспомнил, как с Вельможей сидели в шатре белуджей, на разноцветной кошме. Пили водку, хватали из мисок обжигающую жирную баранину. Вождь белуджей скалил в улыбке желтые зубы, дарил кривой, покрытый вязью кинжал, а за отброшенным пологом катили бэтээры с пехотой, пылили самоходные гаубицы, и наутро удар по перевалу, скоротечный бой на вершине, и они с Вельможей, белые от пыли, въезжают в Хост.

Вспомнил Сумгаит, липкие, мокрые улицы, патрули на перекрестках, разгромленные жилища армян.

Вспомнил январь в Баку, ночные ревущие толпы. На танке он прорывался к центру, слыша, как хрустнула под гусеницами смятая легковушка, как стукнул о борт и сломался фонарный столб. В черном небе – пулеметные трассы, кругом стенание и рев толпы. В Доме правительства Вельможа – автомат на столе, красные больные глаза – схватил телефонную трубку, рычит: «А вы там, в Москве, нашей кровью хотели упиться? Она и на вас прольется!»

Летом после ранения, когда его вертолет, сбитый армянами, упал на хлебное поле и он отползал от горящей машины, ожидая взрыва и смерти, Белосельцев приехал в Баку. Пришел к Вельможе. Тот обнял его у порога, отвез в гостиницу, на берег Каспия, где цвели олеандры и розы, благоухали маслянистые кипарисы. Они сидели вдвоем на приморской веранде, закутавшись в белые простыни, как патриции перед концом Римской империи. Пили молча вино, шли в соленые волны. Он уплывал от берега и, оглядываясь, видел далеко среди соляного блеска стоящего Вельможу, похожего на недвижный памятник. Ему хотелось запомнить и это зеленое море, и отекающие в вазе соком смуглые персики, и смолистый аромат кипарисов, ибо он знал, это никогда не вернется. Через месяц случился московский путч, и Вельможа исчез.

Теперь, прочитав в газете о его назначении, Белосельцев решил немедленно с ним повидаться.

Он нашел в своей книжке телефон московской квартиры, где иногда останавливался Вельможа. Позвонил из автомата. Женский сочный голос ответил, что его нет дома, он на даче. Белосельцев попросил телефон дачи, и женщина, не задумываясь, не спрашивая, кто он такой, дала телефон. Белосельцев, не веря удаче, набрал номер и сразу услышал хрипловатый, словно простуженный голос Вельможи.

– Это Белосельцев… Узнал о вашем назначении… Хотел повидаться… Хотел посоветоваться…

– Приезжай! – тут же, не раздумывая, сказал Вельможа. И дал адрес своей подмосковной дачи.

Белосельцев на такси по узкому Успенскому шоссе, пропуская стремительные правительственные лимузины, добрался до указанной дачи. Увидел Вельможу среди золотистых сосен. Огромный, в рубахе апаш, тот шел к нему по усыпанной шишками тропке. Обнялись и дважды, по-афгански, прикоснулись щека к щеке.

– Рад тебе, – сипло сказал Вельможа, обращаясь к Белосельцеву на «ты». Тот принимал эту форму старшинства, субординационного превосходства, не исчезнувшего за эти несколько лет. – Как живешь-можешь? – Он приобнял Белосельцева, положил ему на плечо тяжеленную руку, нежно и грубовато подталкивал к деревянной веранде, где стояли плетеные стулья и в открытые двери виднелось сумрачное убранство дачи, несколько домочадцев ходили вокруг стола, расставляли тарелки и рюмки. – Как сложилась судьба?

Они уселись в удобные упругие кресла. Чувствуя сладковатый ветерок соснового бора, где было пестро от розовых пятен солнца, падающих темных шишек, цокающих красных белок, Белосельцев стал рассказывать свои злоключения, испытывая к Вельможе доверие. Ожидал поддержки и помощи, полагаясь на его несокрушимую надежность и мощь.

– Не мог я быть больше в армии!.. Чья армия? Кого защищает?.. Воров и мерзавцев!.. Дивизия из Гянджи выходила в Союз, грузилась на платформы. Азербайджанцы улыбаются, честь отдают. А ночью, смотрю, десять танков, без огней, из парковой зоны колонной в горы! Я к особисту – что, куда уходят? «Молчи, – говорит. – За эти коробки уже миллионы заплачены!» Или у Лачина заставы держим, армянских боевиков не пускаем. Пришли разведданные: армяне мост хотят подорвать. Мы – взвод спецназа в засаду. Слышим, ночью идут, камушки осыпают. В ночные прицелы видно. Приказываю: «Огонь!» Троих уложили, четверо сдались. Все русские. Наемники, из Седьмой гвардейской! Шли на диверсию, и мы же, русские, своих положили!.. Армянские самолеты бомбят позиции. Один штурмовик попал под огонь «ЗРК», азербайджанцы его свалили. Летчик катапультировался, попал в плен. Русский наемник, капитан. Его азербайджанцы затолкали в резиновый скат от «КамАЗа», подожгли, и он, раненный, там сгорел!.. Разве можно было дальше служить?

Он задохнулся от страдания. Хриплым кашлем вытолкал из себя едкий ком боли. Оглянулся на золотистые сосны. Темная шишка с тихим стуком упала на коричневую, усыпанную иглами тропку.

Вельможа насупил косматые брови, слушал, и казалось, страдания Белосельцева не трогали его, не проникали в каменное огромное тело.

– Здесь, в Москве, ищу, куда себя деть!.. Здоровье есть. Голова в порядке. Стрелять не разучился. Связи в разведке остались… Хожу к оппозиционным вождям, предлагаю себя. «Берите!.. Службу безопасности построю! Боевую фракцию создам! Конспиративную сеть заложу!» Нет, не встраиваюсь. У них на уме другое… Митинги! Шумиха в парламенте! Покрасоваться! Статейка в газете! Мелькнуть на экране!.. «Но ведь вас, – говорю, – уничтожат! В вас уже целят! Тепленькими в постельках возьмут!» Не слышат… «Мы, – говорят, – политики новой волны!»

Белосельцев зло засмеялся. Почувствовал, как в смехе рот его раздвинулся в длинном оскале. Усилием воли остановил этот смех. Оглянулся на близкие сосны, где по желтому стволу бежала вверх белка, била хвостом и цокала.

Вельможа угрюмо молчал, и было неясно, сострадает ли он Белосельцеву или осуждает его.

– Если я никому не нужен, буду действовать сам!.. Соберу пяток сослуживцев, которые еще не сломались!.. Выйдем на маршрут, на Рублевку!.. Замочим, когда он в Кремль из Барвихи!.. Кумулятивную гранату поймает!.. Кто-то должен за Родину заступиться!..

Он смотрел на свои сжатые кулаки с побелевшими костяшками, словно видел в них лакированное цевье снайперской винтовки. Ее синий, в радужной пленке ствол скользил по проспекту, где несся длинный, черный, как хищная оса, лимузин, и в этот налетающий вихрь, в зеркальное лобовое стекло летела его точная пуля.

– Ненавижу! – сказал Белосельцев. – Перед смертью его замочу!

Вельможа не перебивая слушал, окаменев. Из-под каменного лба и мохнатых, словно северный мох на граните, бровей смотрели на Белосельцева маленькие, как синяя вода в лунке, изучающие глаза. Вздохнул, приподнял на животе и груди тяжелые руки, опустил одну на плечо Белосельцева. И она неожиданно оказалась мягкой, теплой, нежной.

– Давай-ка прогуляемся, – сказал Вельможа, оглядывая потолки и стены веранды, где среди темных суков и трещин могли притаиться невидимые микрофоны. – Пойдем по тропинке прогуляемся.

Они шли по коричневой дорожке, усыпанной стеклянными иглами, среди прямых золотистых стволов. В высоких вершинах тихо скользили лучи, мелькали белки и птицы, падала темная шишка.

– Не надо никого мочить и тем более самому погибать, – говорил Вельможа, ступая толстенными ногами по тропке. – Нам не погибнуть, выстоять надо! Каждая светлая голова и крепкая рука нам пригодятся. Не завтра, а уже сегодня.

Белосельцев настороженно внимал. Вельможа всегда говорил о насущном, реальном, связанном с интересами многих людей, среди которых не было пустомель, бездельников, а только те, кто умел, знал, страстно желал.

– Не надо никого мочить, – продолжал Вельможа. – Они сами уйдут. Уже уходят, а на их место приходят другие. Мы приходим!

Вельможа шагал по тропке, и казалось, тропка пружинит, прогибается под его тяжестью. Белосельцев старался угадать его мысль, прочитать его замысел, разглядеть в этом замысле свою роль и задачу.

– Я действую осторожно, невидимо. Чтобы не спугнуть! А то они всем своим картавым граем закаркают и заклюют. Пусть себе долбят свою сладкую кость! А я тем временем осторожно, за их спиной свое дело делаю. Там нашего человека приведу, на важное место его посажу. Там другого. Не на первые роли, на третьи! Он какой-нибудь документик подправит, какую-нибудь бумагу составит. Сначала маленькую, потом побольше. Глядишь, из незаметного клерка политиком станет. Отдел возглавит, в префектуру войдет. Они ведь, эти каркающие, дело делать не умеют. Им бы вертеться перед телекамерой на разных презентациях, в разные лакомые поездки ездить! А как заводом управлять или электростанцию построить, как организовать мероприятие, как заставить людей работать – это они не умеют. Это они нам, черной кости, поручают. И спасибо! И ладно! Мы черновой работы не боимся. Мы всю жизнь в черновой работе!

На лице Вельможи появилась улыбка, похожая на трещину в камне. Белосельцев, не привыкший видеть улыбку на его суровом лице, понимал, что Вельможа доверяет ему самое глубинное, сокровенное.

– Есть очень много людей способных, замечательных. Все тянутся ко мне, все на учете. В партии, кто занимал видные места, в обкомах, в парткомах заводов, все – в деле! В администрации, в аппарате, на руководящих ролях. Армия, сам знаешь – все новые генералы «афганцы». Со всеми встречался в Кабуле, тогда они командовали полками, сейчас – дивизиями, армиями. Все приходят ко мне! Комитетчики, разведка – все наши. Кто по-прежнему в органах, в штате, кто в банках, товариществах, в корпорациях. У них капитал, связи, контроль над рынком. Комсомольские работники одни в коммерции, другие – в МИДе, третьи – в Министерстве культуры. Все старые товарищи, мы с полуслова понимаем друг друга! И все это связывается общей нитью, сводится в точку. В один прекрасный момент проснемся, и власть наша! А те вороны, что сладкую кость долбят, прокаркали власть! Не у них экономика, армия, банки. Они не нужны, отпали!

Вельможа потирал ладони. Они были как два огромных наждака, шуршали, искрили, скрипели. Белосельцев восхищался Вельможей, обожал его. Изумлялся, как раньше к нему не пришел, предпочитая кружить по шумным политическим торжищам, бездейственным и ненужным.

– Новый курс – он подготовлен! – продолжал Вельможа. – Возьмем власть, без крика, без выстрела, даже без выборов! Везде наши люди: в Москве, в регионах, в Белоруссии, в Казахстане, в Армении. Опять создадим государство! И без митингов, без раздирания глоток! Обратимся к народу, к его коренным представителям. Родина! Справедливость! Восстановим заводы, укрепим границы, создадим могучую армию. Вернем народу веру! Он будет работать во имя великой страны, во имя будущего. Не надо торопиться, только терпение. Я тебя знаю и верю тебе. Пойдешь работать ко мне. Подписан указ – я стал вице-премьером. Ответственный участок – Кавказ, ингуши, осетины, чеченцы. Мы их должны примирить, и сделаем это не силой, а экономикой и идеей нашего советского братства. Я завтра уеду туда, на Кавказ. Через неделю вернусь. Мы опять повидаемся. Я тебя возьму на работу. Мы с тобой поработаем. Не хуже, чем в Кабуле! Не хуже, чем в Карабахе!

Вельможа опять положил на плечо Белосельцева свою огромную лапу, словно заслонял его от опасностей и тревог.

Далеко, сквозь сосны, было видно, как в открытые ворота дачи въезжали автомобили. Осторожно разворачивались на лужайке – джипы, «Мерседесы», «Вольво». Вельможа, увлекая за собой Белосельцева, пошел им навстречу.

Приехавшим пожимали руки, обнимались. Вельможа знакомил с гостями Белосельцева, представляя его как старого боевого товарища.

Здесь был известный, уже немолодой писатель, выпускавший толстые советские романы, лауреат и герой, на которого, едва начались перемены, обрушились нападки. Его обвиняли в бесталанности, в раболепном служении режиму, в подавлении литературных свобод. Он бесследно исчез с телеэкранов и с газетных полос, и его место заняли другие – какая-то ядовитая и говорливая мелюзга, выступавшая по всякому поводу, кусающая налево и направо. Писатель был грузен, с болезненным грубым лицом, напоминавшим ком сырой глины, на которой было вылеплено выражение непроходящей обиды. Вельможа приобнял его:

– Веселей, дружище! Наше солнышко еще взойдет!

Здесь был известный на всю страну оборонщик, опекавший оружейные заводы, ракетные программы. Исчезнувший и затихший, как только демократические миротворцы устроили охоту на «соловьев Генерального штаба», стали пилить и взрывать ракеты, уступать противнику театры военных действий. После неудачного августа о нем вообще не говорили, и многие считали его умершим. Но вдруг он появился в новой роли банкира, покровителя искусств, созидателя храмов. Приоткрыв лакированную дверцу «Вольво», ступив на лужайку лакированной остроносой туфлей, он белозубо улыбался Вельможе, и его свежее загорелое лицо сияло благополучием и успехом.

– Средиземноморское солнце тебе очень к лицу, дружище! – приветствовал его Вельможа.

Среди приехавших Белосельцев с удивлением узнал президента Азербайджана, изгнанного из Баку. Того, с кем однажды виделся в просторном президентском кабинете на фоне зеленого мусульманского флага. Сдержанный, величавый, он произносил исполненные значимости слова. А потом, после январского кровопролития, когда в городе грохотали пулеметы, машины десантников прорубали толпу, давили легковушки и весь город, одетый в черное, хоронил убитых, президент исчез из дворца. Теперь, скромно одетый, доступный, застенчивый, он обнимался с Вельможей, своим прежним помощником. Их лица сближались, щека прикасалась к щеке, и они, мягко улыбаясь, говорили:

– Салям!

Из черной «Волги» с трехцветным пропуском Верховного Совета вышел известный молодой депутат, любимец патриотической публики, чьи яркие обличительные речи звучали на съездах и митингах. Восторженные поклонники прочили его в президенты. Депутат был хорош собой, имел холеную бородку и усики, и его умные, чуть насмешливые глаза благодушно смотрели на остальных гостей.

Были и другие, неизвестные Белосельцеву люди. Невысокий крепыш с выправкой и седеющим бобриком, оказавшийся действующим генералом милиции. Широколицый простодушный увалень в дорогом атласном костюме и шелковом галстуке, оказавшийся главой администрации одного из уральских районов.

Все они заполнили лужайку перед домом. Шумели, жали друг другу руки. Вельможа, ловкий и подвижный, как крупный, вставший на задние лапы медведь, мягко кружил среди них. Он для каждого находил свое особое выражение лица, особое дружеское слово:

– Пока мои домочадцы стол накрывают, прошу на веранду. Выпьем с дорожки, червячка заморим!

Сидели на веранде, на венских стульях, сняв пиджаки и галстуки. Вельможа, радушный хозяин, ухаживал за гостями. Наливал в толстые стаканы коричнево-золотое виски. Брал серебряными щипцами кубики прозрачного льда, кидал в стаканы, подносил друзьям.

В глубине дачи был виден стол под белой скатертью. На нем нарядно светился фарфор, блестел хрусталь. Все дышало довольством, надежностью. Белосельцев в этом прочном благополучном укладе находил подтверждение недавно услышанному. Вельможа был реальным политиком, не был похож на взвинченных экзотичных оппозиционеров, с которыми сводила Белосельцева судьба.

– Вы слышали, Федор Тихонович получил назначение! – Банкир назвал фамилию, неизвестную Белосельцеву, но вызвавшую оживление среди присутствующих. – Совсем его, беднягу, прижали. Едва по делу ГКЧП не прошел. С трудом его отстояли. Говорю ему: «Давай, Федор Тихонович, иди ко мне, в мою фирму, нырни, отлежись!» А он: «Нет, у меня, говорит, другой план». Ну что ж, дождался, вошел в администрацию президента.

– А ведь Федор Тихонович – мой земляк! – радостно возгласил писатель, словно продвижение по службе упомянутого лица было его личной радостью и успехом. – Я его помню, когда он еще в комсомоле работал. Потом был инструктором обкома, вторым секретарем, первым! Какие он «Дни литературы» устраивал в области! Какие банкеты закатывал! У меня как раз собрание сочинений вышло, я ему подарил. Надо бы ему позвонить, напомнить о себе. Он к писателям всегда хорошо относился.

– Он приезжал к нам в Баку. Я просил его по одному деликатному делу переговорить с генпрокурором. – Бывший президент, обрадованный известием, удовлетворенно кивал, будто возвращение опального и гонимого Федора Тихоновича во власть сулило и ему, изгнанному, подобное возвращение. – Он выполнил мою просьбу. А я, в свою очередь, сделал все, о чем он меня просил. Думаю, он помнит нашу поездку на Апшерон!

– Когда я учился в университете, студенты, как вы понимаете, были настроены весьма скептически к власти, – молвил слово молодой депутат. – К нам приехал Федор Тихонович и выступил перед студентами. Вначале я думал: какой-нибудь обычный партийный догматик. Станет поучать, разглагольствовать. А он вышел на трибуну и говорит: «Это я у вас хочу поучиться! Послушать мысли молодого поколения!» И два часа отвечал на самые острые вопросы. Это большой успех для всех нас, что Федор Тихонович вошел в аппарат президента. Он будет хорошим мостиком между администрацией и депутатским корпусом.

– Вот видите, – удовлетворенно заметил Вельможа, – по песчинке, по камушку, и, глядишь, гора вырастает! И не надо никаких демонстраций, никаких парламентских слушаний!

Они отхлебывали виски. Белосельцев чувствовал губами приятное жжение горьковатого напитка, холод ледяного брусочка. Видел, что все эти люди связаны общим прошлым, соединены со множеством других влиятельных и известных людей. Движутся все вместе, через неудачи и временные поражения, поддерживая и помогая друг другу. Возвращают себе утерянные власть и влияние.

– Вы слышали последнюю выходку Банана? – похохатывал банкир, и Белосельцев догадался, что Бананом он называет президента. – Эта информация из президентской охраны. Он был в Красноярске, не пил, крепился. С самолета сошел нормальный. На заводах был нормальный. С интеллигенцией встречался нормальный. Но когда губернатор решил устроить пикник на берегу Енисея, он там сорвался! Сначала орал песни и всех заставлял петь! Потом устроил хоровод вокруг костра, упал на угли и прожег себе брюки! Потом заставил кидать в дерево пустые бутылки, кто из них самый меткий! Обезьянка, пресс-секретарь, настолько утомился этим буйством, что незаметно отошел, встал на берегу и отвернулся, чтобы не видеть безобразие. Банан заметил: «А-а-а, он с нами не пьет, брезгует!» Подкрался и пихнул его в воду! Тот брык – и стал тонуть. За ним охранники в реку, выловили, едва откачали. Представляете, мокренькая мохнатенькая обезьянка тонет, вопит, лысенький лобик из воды торчит, а Банан ему с берега орет: «А говорят, что дерьмо не тонет!»

Банкир хохотал, поворачивал ко всем свое свежее загорелое лицо. И все хохотали, радовались позору и сраму обезьянки, глумились над пьяным бесчинством Банана.

– А вообще-то, говорят, он очень плох, – заметил писатель, и в его словах прозвучала не жалость, не тревога, а злорадство. – У меня есть сосед по даче. Он специалист по восточной медицине. Мумие, иглоукалывание, массажи, всякие травки-муравки! Он по секрету сказал, что из Южной Кореи специально привезли известного восточного целителя. Тот лечит президента отварами, ядами, специями. Он, говорят, ночами от боли кричит! А это уже мозговое, это опухоль в ухе. С этим дольше полгода не живут!

Писатель содрогнулся, представляя гнилые внутренности ненавистного человека. Его сизую, в язвах печень. Багровую гематому мозга. Умирающее, покрытое синеватыми пятнами тело. Это зрелище одновременно и пугало, и вызвало радость.

– Я выступил на Верховном Совете с предложением медицинского освидетельствования президента, – улыбнулся молодой депутат, и в его улыбке было тонкое коварство умного, прозорливого политика. – Нам нужна его медицинская карта, история его болезней. Нация должна быть уверена, что ее президент психически и телесно здоров. Если он не пьяница, не шизофреник, не эпилептик, если у него здоровые печень и сердце, а в мозгу нет гематомы, пусть пройдет освидетельствование у ответственной медицинской комиссии, и та доложит о результатах. – Депутат обстоятельно пояснял свои доводы, говорил умно и с достоинством, и в его словах было легкое самодовольство здорового и молодого, избалованного успехом человека, с незапятнанной репутацией, достойного кандидата в президенты, способного сменить больного, разрушенного хворями и истериками самодура.

– Все-таки, если сравнить нынешних руководителей с теми, что были в Советском Союзе, это небо и земля! – высказался бакинский изгнанник, и на его восточном благообразном лице появилось выражение печали сочувствия. И то и другое адресовалось к народам, которые по недомыслию отказались от прежних вождей и за это испили полную чашу страданий. – Эльчибей, он пьяница беспробудный, нельзя понять, что он говорит, какой-то бред! Гамсахурдия, сумасшедший, довел цветущую Грузию до разорения и войны! Тер-Петросян безвольный, продажный, при нем Армению в каменный век опустили, люди трением огонь добывают! И, конечно, больно за Россию! Она достойна иного лидера. И я не сомневаюсь, она скоро его получит. – Он многозначительно посмотрел в сторону депутата. Тот перехватил его взгляд, слегка улыбнулся, медленно закрыл и открыл свои красивые карие глаза.

– Друзья, не будем торопиться с выводами, – загадочно произнес Вельможа. – На свете все бывает. Кто мог ожидать, что Сталин, казалось бы, самый невзрачный среди ленинской гвардии, вырвется вперед. Превратится из интернационалиста-разрушителя в великого государственника и собирателя России! Как знать, может, нынешний президент только так и мог пробиться к власти, разрушив Советский Союз и отдав себя в распоряжение демократов? Теперь, окрепнув, он скинет с себя весь мусор, как ту мохнатенькую обезьянку в Енисей, и мы увидим нового государственника, нового президента. К кому он тогда обратится за поддержкой? Кто знает, как управлять государством, как говорить с народом, как восстанавливать единую территорию? Это знаем мы с вами! Поэтому не надо торопиться, друзья!

Он хлебнул виски, было слышно, как лед лязгнул о его крепкие зубы. Он умолк, дав понять собравшимся, что существует нечто вне их понимания, о чем не следует сейчас говорить, но что очень скоро обнаружится и изменит в корне их жизнь и судьбу.

– Не знаю, – усомнился банкир, и его загорелое радушное лицо стало вдруг твердым, жестоким, на нем проступили резкие линии, словно с него сошел грим. – Может, такое превращение и возможно, но, чтобы ему поверил народ, он должен перебить, перестрелять всю падаль, которая привела его к власти! Загнать за Полярный круг всю эту сволочь, гайдаров, бурбулисов, козыревых, чтобы они восстанавливали Севморпуть. Вот тогда я ему поверю! Тогда к нему приду!

– Да я бы этих мерзавцев… – вскипел, взбурлил писатель, налившись тяжелой, цвета свеклы, ненавистью. – Всех этих рыбаковых, приставкиных, евтушенко, которые по америкам разбежались! Дома нагадили и убежали, суки! Я бы первым делом аэропорты закрыл и всех под замок! Награбил, верни! Алмазы верни! Золото верни! Нефть верни! А уж потом в кальсонах к израильской тетушке!

– А мы и списочки уже подготовили, – подхватил стриженный под бобрик генерал МВД. – У нас списочек есть, где кто живет, какие у кого доходы, где кто свои подписи ставил. Компромата у нас предостаточно!

– Они думают, если их уберут, мы тут, в России, без них пропадем! – Уральский администратор, здоровенный детина, напрягал свое сильное тело под тесным атласным пиджаком. – Да на хрен они нам нужны! Мы в России сами управимся!

– Вы знаете мое отношение к положению в республике, – произнес бакинский изгнанник. – Война, разруха, коррупция! Но есть и положительный момент – уехали все армяне. Больше нет армян в правительстве, в армии, в безопасности. Испугались погромов и убежали! – В его персидских миндалевидных глазах сверкнули две красные, гранатового цвета искорки.

– Нет, нам не нужны погромы. Мы будем судить государственных преступников открытым, честным судом. Судом народов! И пусть весь мир узнает об их преступлениях! – Молодой депутат твердо и непреклонно сжал губы, настаивая на принципе исторического возмездия, в котором ему, будущему президенту России, уготована особая роль.

– Ну хорошо! – довольный Вельможа прекратил полемику, которую сам и вызвал. Побудил всех высказаться, убедить друг друга, что они единомышленники, друзья и всем очень скоро предстоят великие труды и свершения. – А теперь приглашаю к столу!

Обедали шумно, с аппетитом. Пили из хрустальных рюмок холодную водку. Заедали прозрачными ломтями алой семги, янтарной осетрины. Черпали серебряными ложками из глубоких тарелок севрюжью уху. Обжигались о кровяные, с пылу с жару, ломти говядины. В тостах звучала хвала хозяину. Отдавали должное его уму, трудолюбию, государственной мудрости, его верности и товариществу. Белосельцев хмелел от водки, сомлевая от обильной сладкой еды. Он видел, что каждый из присутствующих обязан Вельможе. Каждому в разное время он сделал добро, и они это добро не забыли. Видели в нем лидера, умудренного опытом товарища, шли за ним. И Белосельцев шел, вверял ему свое будущее, обретал в нем проверенного, желанного руководителя.

Уже несли на стол кремовый торт, разливали в тонкие чашки благоухающий чай, когда зазвонил телефон. Вельможа, подойдя к нему, сделал гостям останавливающий строгий жест, заставивший их умолкнуть. Говорил кратко, вполголоса, кивая.

– Должен извиниться, – сказал он гостям, вешая трубку. – Вызывает премьер. Я прошу вас, пейте чай, угощайтесь мороженым, гуляйте, а я должен вас покинуть!

Он стал собираться, натянул на тугие плечи пиджак, повязал галстук.

– Возьмите меня в Москву, мне нужно, – сказал Белосельцев.

Они помчались в новой, пахнущей кожей и лаком «Волге». Мелькали сосняки, нарядные поселки, Москва-река с белым далеким храмом. Вельможа говорил:

– Я должен буду уехать на Кавказ, в Ингушетию. Получил назначение. Вызову тебя к себе. Будем вместе работать. Займешь ключевую должность на стыке армии, МВД и разведки. Впереди большие дела. Помни – «Новый курс»!

Белосельцев был счастлив. Когда они проезжали посты ГАИ, милиционеры всматривались в номера пролетевшей «Волги», отдавали Вельможе честь.

Глава четырнадцатая

Он вернулся домой возбужденный услышанным, хмельной от выпитой водки. Ему захотелось поделиться новостями с Катей, сообщить, что, быть может, ему придется уехать, но ненадолго. Его поездка не будет похожа на прежние, разрушительные, когда покидал он Москву на долгие месяцы, погружался в бойню Карабаха, Приднестровья, Абхазии. Возвращался обугленный, почернелый от пепелищ, обезумевший от пролитой крови. И их встречи были исполнены ссорами, отчуждением, непониманием друг друга. Теперь же он уедет помощником крупного государственника, вице-премьера, работа с которым будет осмысленной, направленной на укрепление Родины.

Он ходил по комнате, поглядывая на книжный шкаф, где тускло золотились корешки французских романов, которые мать читала в постели, и он, мальчик, засыпая, сквозь слипающиеся глаза, видел лучик настольной лампы, материнскую белую руку, золотую искорку на корешке развернутой книги.

Он хотел позвонить Кате, уже пошел к телефону, но телефон послал ему навстречу громкую тревожную трель.

Звонил Каретный:

– Нам нужно повидаться!

– Не могу, у меня другие планы на вечер.

– Это очень важно. Для тебя, для меня, для всех!

– Давай в другой раз. У меня назначена встреча.

– У тебя сегодня уже была встреча. Уже встречался со старым другом. Я тоже старый друг. Удели мне, пожалуйста, время!

Каретный посмеивался, шутил. Но в его смешках была едва различимая угроза. Он знал о встрече с Вельможей, и это испугало Белосельцева. Он был под прицелом. За ним следили. Незримый световод, как паутинка, следовал за ним по пятам. И его дневная встреча, разговоры, лица гостей были известны Каретному.

– Спускайся к подъезду, я буду через двадцать минут, – сказал Каретный и, не дожидаясь согласия, повесил трубку.

Через двадцать минут к тротуару, у которого топтался Белосельцев, подкатил кофейного цвета «Мерседес», и Каретный, не снимая с руля руку в кожаной беспалой перчатке, в легком костюме и рубашке апаш, открывавшей сильную загорелую шею, радостно поприветствовал Белосельцева:

– Не сердись, что я тебя потревожил! Немного поработаем, а потом развлечемся! – Он усадил Белосельцева рядом с собой на сиденье. Двинул плавно машину, управляя одной рукой, раскачивая на запястье золотым браслетом.

Они мчались по остывающей вечерней Москве среди красноватого знойного воздуха. Белосельцев любил это вечернее освещение огромного, прожившего жаркий день города, в котором на краткий миг проступила загадочная латунь, в листве деревьев, на фасадах домов, в лицах толпы, перед тем как погаснуть, наполниться фиолетовыми дымными сумерками. Белосельцев с чутким выжиданием следил за Каретным, слушал его легкомысленную болтовню:

– Ну конечно, ты измотался!.. Столько хлопот, столько встреч… Шутка сказать, с Останкинской башней бодался! Слушать этих красных экзальтированных теток!.. Или бежать марш-бросок, это в наши-то годы, с молодыми тягаться!.. Или стараться понять весь этот бред о мистическом коммунизме и «русском фашизме»!.. Ты совершаешь подвиг… И конечно, устал, и конечно, немного выпил… Ничего, сегодня еще добавим!

Они мчались по Варшавке, похожей на шевелящийся слюдяной поток. Машины напоминали крылатых муравьев, чешуйчатую рать стеклянных насекомых, готовых взлететь, как те муравьи, выползавшие из глубины муравейника, взлетавшие в густой, пропитанный смолой и спиртом воздух, где их били влет трескучие глазастые стрекозы, подгибая зеленые кольчатые хвосты. Белосельцев старался угадать, куда они едут, что сулит ему веселая болтовня Каретного.

– Сегодня навестим ночной клуб… Немного развеемся. Отличные танцовщицы, лучший стриптиз в Москве. Не порнуха, эстетика! Балетмейстер из Парижа. Смотришь, и никакой похоти, никакого вожделения, только пластика, красота!

Они миновали ребристое, похожее на огромную губную гармонь здание онкологического центра. Стены были красными, окна слепо, раскаленно отражали солнце. Белосельцев на мгновение представил и тут же прогнал видение – в палате худой, изъеденный до костей, лежит человек, водит измученными глазами, последний раз в жизни глядит на солнце.

– Вот говорят, «Новый курс», а имеют в виду курс старый. Хотят повернуть на старые, ржавые рельсы. Но ведь это для бедных, в прямом и переносном смысле слова. Для анпиловских теток и зюгановских стариков с костылями и пенсионными книжками. Вельможа, как ты его называешь, уже совсем другой человек, не тот, кого мы знали в Кабуле, когда он вместе с Наджибом входил в Гюльхану. У него есть свое дело, свой коммерческий интерес, своя доля в нефти, в торговле металлами, даже в оружии. Он играет сейчас совсем другую игру!

Белосельцев пугался осведомленности Каретного. Незримое око неотступно наблюдало за ним, подмечало все его встречи. Кто мог сообщить Каретному об утреннем визите к Вельможе? Содержание их разговора под соснами? Их беседу на светлой веранде? Может, тот, с седым бобриком генерал МВД. Или администратор района в атласном костюме. Или загорелый банкир. Или интеллигентный молодой депутат. Или маститый писатель. Или сам Вельможа поторопился сообщить о визите к нему Белосельцева. И все они находились в услужении у Каретного.

В стороне, в пышной зелени, среди маслянистого блеска прудов возникло Царицыно. Розово-белые руины, стрельчатые готические арки, еще в заре, но уже в едва заметном синеватом тумане.

– Вельможа едет на Кавказ с правительственным заданием в ранге вице-премьера. Он должен вернуть Кавказу мир и стабильность. Но своим появлением он может потревожить секретные связи. Нарушить скрытые коммуникации, которых не было еще пять лет назад, когда Вельможа делал политику в Советском Союзе. Я говорю о транспортных самолетах, вылетающих из Риги и садящихся в Грозном. О грузе наркотиков из Баку и Гянджи, прибывающих в Назрань и Моздок. Вельможа или будет учитывать эти новые связи, или исчезнет!

Каретный повернул к Белосельцеву дружелюбное белозубое лицо, и Белосельцев вдруг испугался за Вельможу. Испугался за себя самого и за всех, с кем встречался на минувшей неделе, – такая веселая жестокость промелькнула в лице Каретного.

Они подъехали к кирпичной двухэтажной вилле, выстроенной на недавнем пустыре, где еще виднелся строительный мусор, кучи щебня, воздвигались другие фундаменты. Вилла была окружена высоким забором, по которому пробегала зубастая спираль. На крыше белела антенна космической связи, мерцали глазки видеокамер. При их приближении железные ворота открылись, и они въехали на ухоженный двор. На бетонной площадке, чисто вымытые, стояли две иномарки, в открытые двери подземного гаража выглядывала еще одна. Мускулистый охранник в камуфляже и пятнистой кепочке отдал Каретному честь, помог открыть дверцу.

По мраморным ступенькам они вошли под узорный, с вензелями, козырек и оказались на первом этаже виллы, превращенном в спортивный зал. На полу были постелены маты. С потолка свисали боксерские груши и кольца. Вдоль стен стояли низкие лавки, и на них в вольных позах сидели молодые люди, коротко стриженные, иные в спортивных костюмах, другие в легких летних пиджаках. Они напоминали спортивную команду, готовую сбросить легкие одежды, обнажить сильные, натренированные мускулы, сцепиться в схватках, рассыпаться по залу в кувырках и прыжках.

– Это наш маленький тренировочный зал. Здесь можно привести себя в форму. – Каретный взмахом руки приветствовал парней и, не задерживаясь, вбежал по лестнице на второй этаж. Белосельцев последовал за ним и оказался в гостиной. Коричневая дорогая мебель, мягкие кресла, резной нарядный бар, обитый медью, разноцветные, подсвеченные бутылки в нем.

– А здесь можно поправить настроение, если вдруг стало тоскливо. А там, – Каретный махнул рукой в направлении соседней комнаты, где виднелись офисные полки с паспарту, белели компьютеры и кто-то, спиной к дверям, выводил на синем экране ряды электронных таблиц, – там наша картотека, банк данных… Садись, будь как дома!

Белосельцев сел в кресло, утонул в его кожаной глубине. Сквозь распахнутые шторы виднелась вечерняя розово-лиловая даль, пруды с угасающей зарей, туманные, окутанные сумерками руины Царицына, автомобильная трасса с бриллиантовыми, нагоняющими друг друга огнями.

– Это вилла номер два, – пояснил Каретный, – а попросту «накопитель». Мы здесь накапливаем подразделения, перед тем как отправиться на выезд. Помнишь, мы обстреляли тебя на Тверской вместе с этим азером-миллионером? Отсюда выезжали и сюда же, когда ты от нас оторвался, вернулись… Алкоголем не угощаю. После завершения выпьем.

Белосельцев не спрашивал, после завершения «чего» они будут выпивать. После первого свидания с Каретным, после присутствия на таинственной магической сходке он чувствовал себя вовлеченным в негласный заговор. Был приобщен к неясному и опасному действу. И все его шаги и намерения, все переговоры и встречи были на учете, введены в компьютер, приняли форму электронных таблиц.

Видно, Каретный угадал его мысли.

– Не думай, ничего особенного! Мы должны вытеснить из помещения одну паршивую фирму, которой там не место, которая и фирмой-то называться не может. Вышвырнем их из квартиры и поставим свою охрану. Власти извещены, препятствий не будет. Сила и закон на нашей стороне. А место это весьма любопытное, стратегическое!

Белосельцев не спрашивал, для чего надо было выхватывать его из дома, везти на эту отдаленную виллу, подключать к мероприятию с неясными целями. Какое отношение имеет он, Белосельцев, к этой фирме и к этому «накопителю». Он молчал, испытывая странную зависимость от этого человека, установившего глубинную и опасную связь между ним и собой. И чтобы не напрячь, не натянуть эту связь, он считал за благо молчать. Смотрел, как гаснут в лиловых сумерках бело-розовые развалины и желтая полоска зари отражается в вечерних прудах.

– А вот и Марк! Сейчас выезжаем! – сказал Каретный, выглядывая в окно, где в открытые ворота, влажно брызнув фарами, въезжала машина.

В комнате появился молодой человек, смуглый, подвижный, с черными вьющимися волосами, с резким горбатым носом. Его влажные красные губы в уголках рта образовывали подобие завитков, и весь его пылкий восточный облик, эластичные мускулы, натренированная легкость движений производили впечатление сильного чуткого зверя, вызывали у Белосельцева чувство опасности. Боясь его обнаружить, он замкнулся и спрятал его в себе.

– Марк! – представился вошедший, пожимая руку Белосельцеву, продлевая рукопожатие чуть дольше, чем следовало бы, впрыскивая в ладонь Белосельцева свое тепло и силу. – Звонил в Мюнхен, все в норме! – Он повернулся к Каретному, и они вместо рукопожатия ударили друг друга легкими товарищескими хлопками. – С паспортами улажено?

– Через два дня будут визы.

– Я подтвердил условия. Нет никаких изменений?

– Когда я тебя подводил?

– Никогда!

И они снова, в одно касание, хлопнули по рукам.

Каретный направился к выходу, увлекая за собой Белосельцева и черноволосого, эластичного, как кошка, Марка, и крикнул сидящим внизу парням:

– На выход!

Те повскакивали, упругие, дружные, как баскетбольная команда. В сумерках сели в машины, чмокнули дверцами, включили фары. Четыре машины выскользнули из ворот, влились в мерцающую шелестящую трассу.

Каретный вел машину. Белосельцев и Марк сидели сзади, и Белосельцев в зеркало, висящее над головой Каретного, видел идущие следом машины сопровождения. Улавливал исходящий от соседа сладковатый запах одеколона, пряных благовоний и кремов, которые были втерты в его смуглую кожу.

– Не был в Москве восемнадцать лет. – Марк оживленно разглядывал мелькавшие дома, фонари, рекламы, лица женщин по тротуарам. – Видел все мировые столицы, а приехал сюда, и, представляете, сердце забилось! Родина, Москва златоглавая!

Белосельцев старался понять, кто он такой, этот молодой энергичный еврей, вернувшийся через восемнадцать лет в Москву, и почему теперь едет с ними на сомнительное и опасное дело, и Каретный ведет себя с ним как с другом и при этом едва заметно заискивает перед ним, тушуется перед его молодой напористой силой.

Они проехали Якиманку с кирпично-стеклянным французским посольством и стройным нежным храмом Иоанна Воина. Взлетели на Каменный мост, оттолкнувшись от черного, словно выпиленного из графита Дома на набережной. Погрузились на мгновение в вечернее розово-белое зарево Кремля. Вывернули на Новый Арбат, в его неоновые бруски, брызги света, разноцветную, как ночные мотыльки, толпу. Свернули к черной, ртутной, льдисто мерцающей реке. И, вильнув прочь с освещенных улиц, остановились у травяного взгорья, на котором стоял угрюмый каменный дом и темнело плохо освещенное, уставленное машинами подворье.

– Приступаем!.. По плану!.. – приказал Каретный, пропуская мимо себя выскакивающих из автомобиля парней. Они цепочкой устремились в подворье, пронося с собой саквояжи и свертки. Белосельцев заметил, как один из них распахнул на бегу пиджак, сунул руку под мышку, где открылась и тут же исчезла кобура с пистолетом.

– А мы потихоньку за ними! – сказал Каретный, ловко пристраиваясь к бегущим, проскальзывая на подворье.

Двор был темен. Шевелились деревья. Различались деревянные грибки и песочницы. Кто-то вдалеке под одиноким фонарем прогуливался с собакой.

Группа скопилась у подъезда. Двое остались снаружи, блокируя подход. Другие, набрав дверной код, проникли в подъезд. Бегом, не пользуясь лифтом, устремились наверх, оставляя на каждом этаже по одному человеку. Достигли верхней площадки, где светилась неоновая лампа и висела на дверях вывеска какой-то фирмы.

– Работаем! – приказал Каретный. Позвонили в дверь.

– Кого надо? – послышалось изнутри.

– Откройте, милиция!

– Какая еще милиция?

– Пожалуйста, вот документы. – Один из парней вынул какую-то книжицу, приблизил к дверному глазку.

Дверь приоткрылась. Натянулась блестящая цепочка. Появилось настороженное лицо, кусок пятнистой грязно-зеленой одежды. Тут же всунули ногу в щель. Зашипело, запульсировало голубое жало автогена. Переплавило цепочку. В открытую дверь рванулись, вломились, атакующие стали бить наотмашь, с хрустом, лязгом, расшвыривая по углам выбегавших из комнат обитателей. Раздался крик, звон стекла, костяной стук удара.

Атакующие, работая кулаками, локтями, захватывали помещения, валили на пол ошалелых людей, заламывали им руки, защелкивали наручники. Двое с пистолетами, подняв вверх дула, заглядывали в ванную, в туалет, сбрасывали с полок какие-то картонки и кипы.

Захват завершился мгновенно. Четверо охранников лежали на полу, шевеля на спине скованными кистями. Один хрипел и отплевывался, пуская красные пузыри. Из глубины квартиры приволокли всклокоченного рыжебородого старика, который моргал сквозь очки слезящимися синими глазами.

– Вы ответите! – протестовал старик. – Это бандитизм!.. Преступление!..

– Файлы! – крикнул ему Каретный. – Мразь, где файлы?

– Вы за это ответите по закону!.. У меня лицензия от мэрии!.. Я пойду к прокурору!..

– Где файлы, сука! – Каретный достал зажигалку, запалил, поднес огонь под всклокоченную рыжую бороду, и она затрещала, загорелась, как сухая хвоя. Запахло паленым волосом. Старик завизжал и завыл:

– Файлы в ящиках!.. Больно!.. Вы за это ответите!.. Больно!.. В верхнем ящике файлы!..

Каретный прошел в комнату, стал рыться в ящиках. Вставлял в компьютер дискеты, что-то проверял и просматривал, прогоняя по экрану разноцветные строки.

– Уведите их всех! – приказал он своей команде. – Отвезите к чертовой матери за Кольцевую и отпустите без ремней и шнурков!.. Если сунешься снова, сука, пулю проглотишь! – сказал старику Каретный и плюнул ему в рыжую опаленную бороду.

Поверженных рывками подняли с пола, вывели на лестницу. Каретный широкими шагами обошел помещение, осмотрел комнаты.

– Марк, погляди! – Каретный растворил окно.

Молодой иностранец не участвовал в захвате. Засунул руки в карман пиджака, словно не хотел их пачкать. Он подошел к Каретному, и оба они стали смотреть в окно.

Белосельцев был поражен быстротой и жестокостью атаки. Обогнул на полу лужу крови, обрывок пятнистой материи, разбитые стариковские очки. Приблизился к окну, почувствовав, как пахнула в душную комнату вечерняя прохлада.

Внизу, черная, глянцевитая, текла река, качая размытые веретена отражений. Гостиница «Украина» остроконечно возвышалась за рекой, усеянная красноватыми оспинами окон. По мосту под фонарями неслись два встречных потока: рубиновый, удаляясь по Кутузовскому проспекту, и сахарно-белый, алмазный, в центр. Дом Советов, голубоватый, белый, словно выточенный из прозрачного мрамора, парил в ночи, и на его башне слабо золотилось кольцо часов.

– Ну как? – спросил Каретный.

– Отлично! – отозвался Марк.

Он извлек из пиджака короткий цилиндр, приставил к глазу. Медленно повел им по проспекту, гостинице, бело-голубой громаде дворца. И Белосельцев увидел, что это был оптический прицел винтовки. Увеличенные оптикой, проникая в зрачок сквозь тончайшую сетку, светились красноватые окна гостиницы, рельефная лепнина фасада, чугунное литье фонарей. Возникали и исчезали номера пролетавших машин. Колыхались разноцветные флаги на мачтах перед Домом Советов. И отчетливо виднелась фигурка постового у стеклянного входа, его лицо, фуражка, кокарда. Так думал Белосельцев, наблюдая за движением прицела.

– Отлично! – повторил Марк. – Как ты и обещал!

По проспекту, врезаясь, как отточенный клин, в сверкающий поток, воспаленно мигая сигналами, промчались две черные «Волги» и за ними длинный, узкий, как оса, «Кадиллак», расшвыривая и обгоняя машины. Каретный и Марк засмеялись, хлопнули опять по рукам.

– Ну что ж! – удовлетворенно заметил Каретный. – Здесь больше нечего делать. Пошли развлекаться!

Они поехали в ночной клуб, привлекавший своими красными, из неоновых трубок, губами. Каретный за доллары купил входные билеты. Обменялся веселым приветствием с молодым портье в малиновом камзоле с золотыми галунами. Они вошли в сумеречное, бархатно-смуглое пространство, в котором были расставлены столики, сидели едва видимые посетители, светился, как перламутровая раковина, бар. Бармен азартно перевертывал бутылки, мешал коктейли, брызгал и сыпал льдом. За стойкой, подсвеченные снизу золотым, зеленым и алым, сидели женщины. Короткие юбки, длинные открытые ноги, голые плечи, распущенные волосы. Они почти не двигались, замерли, словно экзотические, дремлющие на ветвях птицы. То одна, то другая медленно оживала, опускала ноги с высокого круглого сиденья, осторожно щупала невидимый пол. Встряхивая волосами, под музыку уходила, оставляя за собой гаснущий сияющий след.

– Сюда! – пригласил Каретный. – Здесь будет видно шоу, да и приставать будут меньше!

Они уселись за черный столик, на котором стояла светящаяся, в виде маленькой ракушки, пепельница. В черную стену был врезан аквариум. Он горел и светился зелеными травами, бегущими хрустальными пузырьками, серебряными черно-полосатыми рыбами. Когда они сели, рыбы разом дрогнули, метнулись все в одну сторону и замерли. Напряженные отточенные секиры, серебряные полумесяцы, вмороженные в стеклянный кристалл аквариума.

К ним подошла служительница, полуобнаженная, в прозрачной пелеринке, едва прикрывавшей грудь. Она держала в руках золотой карандашик и карту.

– Что господа будут пить?

– Всем троим виски и лед, – распорядился Каретный. – Ведь ты сегодня уже пил виски? – Он повернулся к Белосельцеву. – Тогда зачем мешать?

Они пили виски, закусывали солеными орешками. Рыбы в аквариуме вращали черными телескопическими глазами, смотрели, как они пьют.

– Ваши действовали профессионально, – сказал Марк. – Натасканы, сразу видно. – Он наслаждался напитком, тяжелым холодным стаканом, женщинами, сидящими у бара.

– Еще пару точек возьмем. Твои люди будут довольны, – ответил Каретный, лениво глядя, как проходит мимо курящая длинноногая женщина, оставляя за собой запах сладкого дыма.

– Лишь бы визы были готовы, – сказал Марк.

Они чокнулись сначала друг с другом, а потом по очереди с Белосельцевым. Тот всасывал холодную едкую струйку виски, глядя на серебристых секирообразных рыб, окруженных вереницами летящих пузырьков, и старался понять, свидетелем чего он явился. Какое действо было ему дано наблюдать. Соучастником какого заговора он становится. Какую цель преследует Каретный, посвящая его в опасный и таинственный план.

– Все-таки есть судьба, – расслабленно и умиленно, испытывая первый сладостный хмель, говорил Каретный. – Тогда, в Иоганнесбурге, не хотел к тебе подходить. Тот немец, как его звали? Ну тот, которого потом пристрелили в Анголе, он мне про тебя всякую мерзость рассказывал. А я послал его подальше и подошел. С тех пор нас судьба вместе носит, и мы еще ни разу не подводили друг друга. Как и с ним, с Белосельцевым. Мы все братья, все похожи и всегда будем вместе!

Они снова чокнулись, выпили. Марк потянулся всеми своими крепкими мышцами, словно проверял их эластичность, готовность к удару. И тут же мягко, по-кошачьи, расслабился, и уголки его губ свернулись в довольные завитки.

– А помнишь, как рвали серпантин в Лубанго? – продолжал вспоминать Каретный. – Смотрю, едет грузовик с черножопыми: женщины, дети, всякое барахло. Ну что, думаю, неужели придется из этих черножопых отбивные устраивать? Глядь, следом бэтээр, номер двенадцать, командир бригады. Ну я и рванул! Только скаты во все стороны и коробка в пропасть! И ушли, ничего, никто на хвост не сел!

– Зато в Мозамбике едва богу душу не отдали! – посмеивался Марк. – Нефтепровод подорвали, а грамотно уйти не сумели. Хорошо, я в воду упал, до ночи в тростниках просидел. Они по тростникам из пулемета палили, огонь пускали. Рядом со мной убитая рыба всплывала, а я уцелел! Ночью уплыл по реке. А тебя в тот раз хорошо зацепило!

Они на время забыли о Белосельцеве. Сблизились, касались плечами, пили вдвоем, вспоминая свое. Белосельцев слушал их воспоминания, похожие на мазки акварели. Зеленые, если говорили о джунглях. Желтые и красные, если о пустынях. Они вспоминали о жизни, которую прожил и он, Белосельцев, только по другую сторону зеркала, по другую сторону вороненого ствола. Голова его кружилась от выпитого виски, и он не мог понять, кто они и кто он. Где зеркало, а где отражение.

Теперь они вспоминали Лимпопо, по которой плыл их военный катер в желтом ленивом потоке, и из прибрежной деревни, из круглых тростниковых хижин, по ним открыли огонь. Они расстреляли деревню зажигательными пулями и поплыли к устью, где пресная река сливалась с океанским рассолом. За песчаными дюнами вставали стеклянные, полные солнца и воздуха буруны, а сзади, вздымая черную жирную копоть, горела деревня.

Вспоминали о черной, в изоляционной оболочке трубе нефтепровода из Мозамбика в Зимбабве, который они рвали. А потом уходили от преследования по территории Национального парка, натыкаясь на стада слонов. В перестрелке убили слона, и он повалился горячей шумной горой. Умирал, стонал, плакал, а по белесым кустам и травам на него катился трескучий пожар.

Вспоминали об аэродроме подскока, куда высадил их маленький винтовой самолет, и они сгружали с него взрывчатку и продовольствие, когда на опушку вдруг выскочили два бэтээра. Побросав снаряжение, они снова взлетели, прорываясь сквозь пулеметные трассы.

И эти рассказы были о нем, Белосельцеве, словно все эти годы они шли за ним по пятам, чуть сбоку, в стороне, на расстоянии пистолетного выстрела.

Он понимал: Каретный, отслужив в Афганистане, уехал в Африку. И пока он, Белосельцев, воевал на окраинах умирающей империи, изнемогая в безнадежной борьбе, Каретный продавал свой опыт разведчика на другом континенте, и это знакомство с Марком, их дружба и признания в любви – из тех африканских скитаний.

– Марк уехал из Москвы, когда ему было двенадцать лет, но чувствует себя москвичом, – обратился Каретный к Белосельцеву. – А потом он служил в израильском подразделении «Иерихон». А потом мы вместе служили и лупили черных в Анголе и Мозамбике. И еще послужим в Москве! Верно, Маркуша?

Они чокнулись и засмеялись.

Белосельцев пытался понять, в какой боевой структуре служит теперь Каретный. Едва ли в контрразведке, откуда ушел и отправился в Африку в подразделения наемников. Он мог служить в особой секретной части, охранявшей президента. Или в системе безопасности банка. Или в независимой боевой ячейке, выполнявшей за плату деликатные операции. Все, что видел сегодня Белосельцев, к чему по непонятным мотивам приобщил его Каретный, было частью загадочного и опасного плана, недоступного пониманию. И быть может, длинный, как оса, лимузин, влетевший в прицельную оптику, был объектом удара, а захваченный офис с окнами на проспект – огневой позицией снайпера.

В глубине зала вспыхнул свет, озарил белоснежную арку. Ударила яркая искрящаяся музыка. Рыбы в аквариуме вздрогнули, развернулись все в одну сторону, замерли в переливах и радугах. На сцену, как из пены, стали вылетать танцовщицы. Длинные голые ноги, обнаженные сочные груди, розовые соски, улыбающиеся пунцовые губы. На голове у каждой мерцала крохотная бриллиантовая корона. За спиной распушились огромные павлиньи хвосты. Женщины-птицы, ослепительные и трепещущие, волнообразно приседали и поднимались, словно изображали страстную пульсирующую синусоиду. Изгибались их руки, вытягивались шеи, волновались груди, и текли, переливались огромные перья в их распушенных хвостах.

– Какие красавицы! Писаные! – неподдельно восхитился Каретный. Его лицо с округлившимися глазами и приоткрытым ртом выражало наивный восторг.

Белосельцев опьянел. Он созерцал волшебный танец птиц с женскими лицами. Чувствовал их прелесть, свежесть, доступность. От сильных поворотов их груди плескались. Из-под перьев молниеносно и ослепительно выступало выпуклое бедро. Луч света падал на округлый живот с темной лункой пупка. И снова все одевалось в изумрудный и медово-золотой вихрь перьев, в алмазные мерцания похожих на звезды корон.

Рыбы в аквариуме танцевали вместе с женщинами. Поворачивались все разом при любом изменении музыкального ритма. Белосельцеву казалось: музыка и движения женщин и метания рыб воспроизводят единую, пульсирующую в мироздании гармонику. Эта гармоника совпадает с его, Белосельцева, жизнью, проходит через его сердце, толкает его жизнь вперед, к смерти. И когда он умрет, проследует волнообразно дальше, без него, в вечных колебаниях и всплесках.

Мысль, что этот танец прекрасных, ослепительных женщин является на самом деле танцем смерти, поразила его. Ему стало больно. Восхитительные молодые женщины, одетые в птичьи наряды, танцевали танец его, Белосельцева, смерти. О его смерти возвещали взмахи сильных ног, обутых в атласные туфельки. О его смерти возвещали колыхания грудей с налитыми розовыми сосками. И та синусоида, которая, как зажженный бикфордов шнур, извиваясь, летит по миру, несет ему огненную весть о его неизбежной смерти.

Ему не было страшно, а было только больно и сладко. В этой синусоиде, на каком-то ее пройденном, отдаленном отрезке катились саночки, на которых он сидел, укутанный в шубку, а бабушка тянула веревку, обхватив ее пестрой варежкой. Была мама, которая вела его по развалинам Царицына, и, пробравшись сквозь лопухи под сырые тенистые своды, он увидел вороненка с красным сафьяновым зевом. На этой синусоиде был противоракетный маневр вертолета и пыльно-желтый, горчичный Герат, пропускавший сквозь свои сады и мечети арьергард боевой колонны. На этой синусоиде был сегодняшний рыжий старик, его горящая борода, кричащий слюнявый рот. И промчавшийся по проспекту стремительный лимузин президента. Теперь в этом клубе, глядя на прелестных танцовщиц, он проживал еще один отпущенный жизнью отрезок, за которым, пусть не теперь, но позже, последует неизбежная смерть.

Свет гаснул и опять загорался. Женщины танцевали все новые и новые танцы. Им аплодировали. Их лица радостно улыбались. В их наготе не было бесстыдства, а наивная беспечность беззаботных и радостных птиц. И когда они наконец исчезли и снова стало темно, казалось, в сумраке переливается золотисто-изумрудная пыль, как в небе после салюта.

К их столу подошла девушка с темными, гладко зачесанными волосами, в блестящей, застегнутой на одну пуговицу блузке, почти не скрывавшей грудь.

– Могу я подсесть? – спросила она.

– Конечно, – сказал Марк.

– Меня зовут Нинель, – сказала она.

– А меня Марк.

– Марк Захаров? – спросила она.

– Что? – переспросил Марк.

– Да, да, он Марк Захаров, – засмеялся Каретный. – А я Никита Михалков.

– А это кто? – кивнула Нинель на Белосельцева.

– А это Альберт Макашов.

– Что, правда? – Девушка стала вглядываться в Белосельцева.

– Мне надо идти, – сказал Белосельцев. – Спасибо за вечер.

– Не останешься? Был очень рад, – не стал настаивать Каретный. – Я позвоню.

– Счастливо, – сказал Марк. Его сильная ладонь уже сжимала тонкие пальцы девушки, и та смотрела на него долгим бархатным взглядом.

Белосельцев вышел. Заметил, как рыбы от его движения дрогнули все разом, повернулись в одну сторону. Сияющие секиры с телескопическими глазами.

Глава пятнадцатая

Ему казалось, его засасывает огромная черная труба, втягивает своим сквозняком, и он летит в гудящем жерле туда, где вращаются свистящие лопасти, отточенные беспощадные кромки, готовые его иссечь. Он летит в трубе вдоль скользких округлых стенок, и нету сил удержаться. Так чувствовал он заговор, куда его вовлекали, и свою неотвратимую гибель. Об этом он говорил Кате, стараясь сделать ей больно, чтобы еще бледнее, еще оскорбленнее было ее лицо, освещенное ночным абажуром.

– Ты, конечно, не знаешь, кто такой Каретный, который ходит в твой фонд, знает все о тебе, подстерегает меня на пороге! Такого ты, конечно, не знаешь!

– Не знаю! – возмущалась она, оскорбленная его подозрениями, мучаясь видом его нездорового издерганного лица. – Не знаю никакого Каретного!

– Ты скажешь, что ничего не ведала о сборищах, которые устраивает в твоем замечательном заведении вся эта мразь! Все эти долгоносики, упыри, чешуйчатокрылые и кишечнополостные! Ты не ведаешь, что творится у тебя этажом ниже, а тихонько, как мышь, сидишь и шуршишь своими бумажками!

– Ничего я не знаю! Здесь столько разных помещений. Их сдают в аренду. Приезжают разные люди, и те, кого ты называешь мразью, и те, кого ты почитаешь. Недавно здесь был Зюганов, проводил презентацию какой-то партийной книги. Приезжал Жириновский, устраивал какой-то фуршет со скандалом. Но бывают и Бурбулис, и Полторанин, а неделю назад приезжал Джордж Сорос.

– Семь-сорос! – съязвил он и хрипло захохотал. – Неужели ты не знаешь, что вся работа фонда нацелена на разграбление Родины? Все так называемые научные программы – это выявление наших открытий и изобретений, скупка русских мозгов, перекачивание их в американские научные центры! Все эти шумные культурные инициативы – это создание еврейских организаций, еврейских колледжей, еврейских политических партий! На деньги фонда создается «пятая колонна» в России!

– Чушь какая-то! Вопросы, которыми я занимаюсь, – собирание фольклорных песен в северных деревнях. Поощрение ремесел и промыслов. Реставрация деревянных храмов.

– Ну да, конечно! – вновь захохотал он. – Уничтожить в России производство ракет и наладить шорное и скобяное дело! Вывезти в Хьюстон специалистов по лазерной технике, а здесь развернуть производство корзин и бочек! Закрыть полигоны и космодромы, разогнать математиков, физиков, но собрать фольклорные ансамбли и поставить повсюду часовни!.. Да разве не ясно, что Россию из великой страны превращают в этнографический заповедник на усладу иностранным туристам. Едет твой Сорос, а по обочинам русские девки кланяются в пояс, песни поют, продают березовые туеса и корзины!

Он хохотал яростно, хрипло. Его ненависть к губителям Родины переносилась на нее. Это она была виновата в том, что закрывались заводы, останавливались лаборатории, тонули лодки и корабли. Она была виновата в том, что на экранах день и ночь кривлялись мерзкие рожи, а его, Белосельцева, затягивали в гибельный заговор. На секунду помрачение его проходило, он понимал, что не прав, что его поглощает безумие. И оно поглощало его. Черная горловина трубы втягивала его стальным сквозняком, и он, растопырив руки, летел навстречу отточенному пропеллеру, влетал в свою смерть.

– Чем же я виновата, что мою библиотеку закрыли и я осталась без работы! – возразила она, пораженная его несправедливостью, истребляющей, направленной против нее энергией. – Как же мне добывать кусок хлеба? Идти в эти дутые воровские фирмы, жуликов обслуживать? Попробовала! Они там какими-то драгоценностями торговали, алмазами, золотом. Днем воруют, а к ночи запираются и устраивают оргии! Убежала я от них!.. А здесь спокойно, достойно. На хлеб себе зарабатываю.

– Оргии – это да! Про оргии ты говорила! Здесь ты преуспела! – его захлестывало горячее бешенство, заливало глаза белой мутью. – Были у тебя кавалеры! Я из Карабаха приехал, ты мне на дверь показала! Дескать, другого люблю! Видел, как он тебя в свою иномарку подсаживал! В малиновом пиджаке, клюв как у пеликана!.. Грешен, следил за тобой! Хотел посмотреть, на кого ты меня променяла!

– Ты говоришь гадости! – ответила она. – Ты всегда, когда хотел меня унизить, говорил гадости! Это у тебя получается! Ты ненормальный! Истаскался, истрепался на своих войнах, ничего, кроме разрушения, не знаешь! Тебе тошно, если кругом мир и покой! Тебе это нужно взорвать!.. Говорила тебе, не мучай меня, оставь! Зачем пришел? Нам уже не быть вместе! Там, в Ишерах, нам было хорошо, и лучше уже не будет! Не надо было ворошить прошлое!

– А я разворошил! Разворошил Ишеры!.. После того, как увидел тебя с пеликаном, сам попросился в Абхазию!.. Дом, где мы жили, где был балкон, на котором стояли и смотрели на звезды, на море, – я лупил по нему из гранатомета и видел, как он горит! Приказывал стрелять по нему из пушек, обваливал этаж за этажом! Там, где стояла наша кровать и висел на стене твой халатик и сушился на стуле твой сиреневый купальный костюм, – туда я всаживал снаряд за снарядом и все уничтожил! И дерево с плодами хурмы, оранжевой, сочной, которую ты мне приносила и сок проливался мне на рубаху, – это дерево я срезал крупнокалиберным пулеметом, загонял в ствол очереди из стальных сердечников, пока оно не подломилось!.. И то взморье, где гуляла белая лошадь и ты набирала цветные камушки, и над нами летала черно-красная бабочка, и ты говорила, что это наш ангел-хранитель, – по этому взморью лупил из минометов, и, когда мы прошли по берегу, я видел дохлую лошадь, выпущенные кишки, выбитый осколком глаз! Ты права, прошлого нет! И будущего нет! Есть только мерзкое настоящее, которому ты служишь, а я служить не могу!

– Уходи! – сказала она.

Он встал, чувствуя, как черный сквозняк надавливает на него, подвигает к краю трубы, к железному жерлу, в которое влетало свитое в жгут пространство, закручивалось, попадало под секущий удар лопастей, и все иссекалось, изрезалось – хрупкая чашка в буфете, ваза с цветными камушками, плакучий цветок на окне, ее бледное несчастное лицо под вечерним абажуром. И он шагнул в это свистящее жерло, в гудящую, с секущими лезвиями пустоту, исчезая в нем, и какая-то молниеносная сила метнулась к нему, остановила, отстранила от черной дыры.

– Что мы с тобой делаем! Останься!..

Он стоял, потрясенный, уткнувшись лицом в ее теплое плечо. Боялся открыть глаза, удерживал слезы.

Они лежали у открытого окна, за которым днем летали стрижи и метался пух тополей, а сейчас оно было слепо и пусто чернело. Если закрыть глаза, начинало покачивать, и казалось, что они плывут. Их плот омывают темные маслянистые струи, блестящие воронки и буруны. Так выглядели сквозь полузакрытые веки зеркало с ее висящими бусами, глазированная ваза с букетом, образ Николы на столике. После ссоры, в которой сгорела хрупкая драгоценная материя их отношений и чувств, было горько и пусто. Ярость и гнев сменились непониманием, виной перед ней, перед кем-то иным, кто хранил его и берег, пытался наставить, увести от греха и бесчестья. А он в своих заблуждениях, в своем бессилии и неправедном гневе совершал грехи и проступки, сжигал драгоценные жизни – ее и свою.

Он смотрел в пустоту окна, и ему казалось, он чувствует где-то рядом, в нагретом сухом водостоке, спящую ласточку, а в огромных, остывающих от дневного жара домах – спящих людей. Ту прелестную женщину, что танцевала на эстраде, распушив павлиний хвост, а сейчас безмятежно дышала под легкой простыней. Того безумного рыжебородого старика, что плакал и молил о пощаде, а сейчас стонал и охал во сне в своей стариковской кровати. Все они ненадолго утихли, замерли и заснули, соединились своими снами и жизнями в одну нераздельную жизнь. Но взойдет солнце, вылетит из водостока ласточка, полетит тополиный пух, женщина с мокрыми волосами выйдет из ванной, проснется испуганный избитый старик, и все начнут двигаться, бороться, сражаться, отделенные непониманием, враждой, неизбежной смертью.

– Прости меня, – сказала она. – Какое-то помрачение.

– Это я виноват, мучаю тебя. Не сделал тебя счастливой.

– Сделал.

– Ты кроткая, милая. Все мне прощаешь. За эти годы я принес тебе столько огорчений. Верно говоришь, какой-то постоялец!

– Ты мой любимый, дорогой постоялец!

– Вон твоя чашка в буфете, как маленькая водяная воронка. А вон поясок на стуле, как плывущая ветка.

– И куда мы плывем?

– В море, наверное.

– В Черное? Но ведь там все сгорело!

– В Белое. Там все еще цело.

Ему хотелось поделиться с ней своими страхами, подозрениями. Но он боялся ее напугать, боялся снова отдалить от себя. Но с кем же еще ему было делиться? Кто был ближе ему, чем она?

– Мне кажется, они меня окружили, эти «духи». Может быть, это мания или начало болезни. Мне кажется, они следуют за мной по пятам! Заглядывают в каждую щелку! Знают обо мне все! Им это нужно зачем-то. Какой-то план и чертеж! И я боюсь! Не за себя. За тебя, за других людей, с кем встречаюсь. Мне кажется, эти «духи» вселились в меня, проникают вместе со мной к другим, могут причинить им несчастье! Не знаю, что делать.

– Неужели это так опасно?

– Они беспощадны, всесильны! Казалось бы, внешне жизнь все та же. Те же магазины, фонари, тот же город, прохожие, ласточки в небе, пух с тополей. Но уже нету страны, нету армии, нету защиты, нету самой истории. «Духи» поселились в Кремле, «духи» залетели в церкви, «духи» правят в каждом городке и сельце. Мы все – пленные, покоренные, нас опоили каким-то отваром, и мы покорно куда-то идем! Я видел этих «духов» воочию. Они знают, что я их видел, пользуются тем, что я их видел, готовят меня для какой-то страшной, отвратительной цели! Я не хочу быть средством для достижения их уродливой цели!

– Уедем! Хоть завтра! Думаешь, я дорожу этим фондом? Другим себе на хлеб заработаю! Я советовалась с отцом Владимиром, испрашивала у него благословение… Уедем куда-нибудь на Север, на природу, в глухомань, где леса, монастыри…

– Как? Оба в один монастырь? Монах и монахиня? – усмехнулся он.

– Не смейся, я не говорю о монашестве. Мы на него не способны. Это огромный подвиг, огромный труд. Может, еще более страшный, чем война. У монахов свое сражение, своя брань с «духами», как ты их называешь. Этих «духов» не убить пулей, не перехитрить. Только монахи знают, как их одолеть. Сражаются с ними молитвами. На этом сражении столько жертв, столько разрушенных городов и царств! Нам это с тобой не под силу. Но быть рядом с ними, быть под их покровительством, под их сенью – это мы можем. Сейчас в Москве на лечении удивительный человек, иеромонах Филадельф. Отец Владимир меня к нему поведет. И ты иди! Пусть благословит тебя уехать отсюда, в глухомань, к монастырям, на Белое море!

– Что я там буду делать? Черную рясу носить? Для монахов дрова рубить? Келью им подметать?

– А и это неплохо. Может, в этом найдешь успокоение. А то больно гордый!

– Какой же я гордый! Для себя ничего не хочу! Хочу служить Родине!

– А ты думаешь, Родине только на митингах служат? Или с винтовкой в руке? Есть тихое служение, незаметное. Невидное миру.

– Это какое же?

– Я знаю, есть один монастырь на Севере. Бедный, из вновь обустраиваемых. Там строят приют для детей. Для сирот, наркоманов, душевнобольных. Мы можем туда поехать. Ты будешь помощником на стройке: где достать кирпич, доски, кровельное железо. Когда построим, будем преподавать. Ты – всякие ремесла, а я – рукоделье, шитье. Вот и служение… Там, рядом с церковью, тебе обязательно откроются истинные красота и вера! Родное православие! И ты крестишься!..

Она восхищенно говорила, звала его, верила, что он откликнется и пойдет. Он старался увидеть то, что открывалось ее глазам. Утренний синий снег. Черный монах на снегу. Красноватые церковные своды.

Свечи, сияние лампад. Колыхание лиц. Далекое золотое свечение. Гулкое, густое, как вар, церковное пение. Снег на куполах. И в морозной заре, в резных крестах и деревьях черное мелькание ворон. Он старался все это представить, но то, что он видел, напоминало оперу, «Хованщину» или «Бориса Годунова», куда водила его в детстве мать. И большего он не видел.

– У меня это не так, не в том спасение. – Он боялся ее обидеть, боялся разочаровать своим непониманием, несогласием. – Есть такая крошечная скважина, тонкая щелка, как пространство между страничками книги… – Ему хотелось ей объяснить, где таилось его спасение. – Недавно я ехал в электричке по знакомым местам. Мне казалось, вот-вот улучу мгновение и выйду на каком-нибудь полустанке, где темное болотце блестит или тонкая тропинка в ольхе, и я проскользну в другое пространство, в иное, мною непрожитое время… Или когда ты гладишь мне волосы, пальцы твои так нежно касаются моей шеи и плеч и каждое твое прикосновение открывает островок иной жизни. Какую-нибудь поляну в снегу, или солнечное пятно на сосне, или капустное поле с сизыми кочанами, изъеденными гусеницами… Мне кажется, если я кинусь в этот зазор, успею в него проскользнуть, то окажусь в другой жизни, чудной, волшебной, меня поджидающей, лишь отложенной мною на время. И в ней я спасусь от этой реальности, испорченной, израсходованной, исстреленной и растерзанной.

– А мне? – спросила она. – Мне будет место в этой другой твоей жизни? Или мне в нее не попасть? Ты ускользнешь между страничками книги, и мне доживать век без тебя?

– И ты со мной!.. И ты проскользнешь!.. Есть какой-то секрет, какое-то заветное словечко… Отгадаем, возьмемся за руки и кинемся, как в море. А вынырнем совсем в другой жизни.

Она положила руку ему на затылок. Он почувствовал тепло ее пальцев, замер, ожидая, когда это тепло проникнет в его плоть и дыхание и на дне глазниц, как капли голубоватой воды в красной листве осины, начнут возникать видения.

– Ты говоришь, что на Черном море все сожжено и разрушено, все чужое. Так поедем на Белое море, там все наше, все цело!

Он слабо кивал, слыша, как ее пальцы скользят в волосах. Их слабый шелест превращался в шипение волн, качалась на воде оторванная зеленая водоросль. Они идут по песку, переступая валуны, седые, пропитанные солью коряги. Садятся в шаткую лодку, где на черных досках блестит чешуя. Удары весел о море, синие тугие воронки. Рыбак выволакивает из воды огромный обод, отекающую ячею. Медленно, подымаясь со дна, всплывает к поверхности облако льдистого света, словно тяжелая плита серебра. Удар, взрыв силы и блеска, брызгающий секущий пропеллер. Рыбак кидает в лодку огромных сияющих рыбин, они ходят на головах, шлифуют боками шершавые доски, а рыбак ловит их скользкие тела, бьет по головам колотушкой, и они затихают, крутят глазами, и из-под жабер на сине-серебряный бок выплывает алый язык крови.

Он не был на Белом море, не видел лодок и рыбин. Но пальцы ее погружались в волосы, нащупывали там потаенные клавиши, и каждая начинала звучать, делала его ясновидящим.

– Поедем на Белое море, – сказал он.

– Выполнишь мою просьбу?

– Какую?

– Скажи сначала, что выполнишь.

– Выполню.

– Пойдем к иеромонаху Филадельфу. Пусть ты неверующий, некрещеный, но он благословит нас, и мы уедем на Белое море. Он чувствует и знает людей. Поймет тебя с первого слова. Уверена, благословит наше решение. И тогда это будет не бегство, не слабость, а духовный поступок.

– Хорошо, – сказал он, погружаясь в сладостную дремоту. Не сон и не явь. Он не был одинок, не был брошен. Его милая была рядом. Спасала его. Уводила прочь от напастей. Он направится вместе с ней к святому старцу, и тот выслушает его, поймет с полуслова. Отпустит в другую жизнь.

Ее пальцы касались невидимых клавишей. Каменные валуны на отливе. Прозрачные, пронизанные светом травы. Чайка выводит над морем свой белый вензель, роняет в воду блестящую каплю.

Они встретились с отцом Владимиром у станции метро, в сутолоке, в бензиновой гари, среди торгующих лотков и сладковатого смрада, в котором шевелилась толпа. Отец Владимир был в черном подряснике, с серебряным крестом на груди. Катя первая увидела его, легко и быстро приблизилась, склонила голову. Священник протянул ей для поцелуя большую белую руку, а другой несколько раз перекрестил ее. Белосельцев с легким отчуждением смотрел, как Катя покорно и радостно целует среди толпы эту протянутую руку, принадлежа в эту минуту не ему, Белосельцеву, а высокому светлобородому батюшке, чьи синие глаза посреди этой скомканной безликой толпы и душного сладковатого тления сияли ясно и строго.

– Мы знакомы, – сказал Белосельцев, слегка поклонившись, поймав тревожный взгляд Кати, которая словно умоляла его не совершить какой-нибудь неловкий, бестактный поступок. – Если вы помните, мы виделись у Клокотова и у Белого Генерала. К тому же Катя мне много о вас рассказывала.

– Есть мистические пересечения, – сказал священник, серьезно и благожелательно глядя в глаза Белосельцеву. – Такие времена, что многие пути пересекаются. Я думаю, если Богу будет угодно, наши с вами пересекутся еще не раз. Если в добрый час, то пожелаем друг другу блага. Если в недобрый, тем паче поможем друг другу.

Они шли по улице, и Белосельцев чувствовал исходящий от священника едва уловимый запах духов. Смотрел, как нарядно светится серебряный крест на груди. Все еще изумлялся той легкой и наивной готовности, с которой Катя отдавала себя во власть этого молодого, спокойного, благополучного человека.

– Отец Филадельф очень хвор, – сказал священник. – Должно быть, ему недолго осталось. Его осмотрели врачи, хотели оставить здесь, в Москве. Но он решил вернуться в пустынь, среди братии отойти Господу. Мы не станем ему докучать, только несколько минут. Но он сам захотел вас увидеть.

Они дошли до пятиэтажного дома, поднялись по сумрачной, плохо убранной лестнице, позвонили в обшарпанную дверь.

Их встретил седовласый старичок в старомодных, перетянутых ниточками очках, в полосатых брюках и тапочках. В прихожей пахло лекарствами и чем-то похожим на гуталин или муравьиный спирт.

– Отче задремал. Только что у него был приступ, «Скорую» вызывали. А сейчас, слава Богу, после укола заснул.

– Нет, нет, – послышался из комнаты слабый, но отчетливый голос, – я бодрствую. Зови гостей!

Из полутемной прихожей они шагнули в освещенную комнату, которая оказалась не комнатой, а узкой кельей. По стенам и углам висели деревянные и бумажные иконы, церковные календари, медные, на цепочках, лампады. Стояли подсвечники с горящими свечами. Возвышалось резное распятие. Среди образов, запаленных лампад, живых потрескивающих свечей на неубранном скомканном ложе лежал старик. Седая редкая борода, рассыпанная по костлявой груди. Голые, согнутые в коленях ноги, в венах, струпьях, со следами зеленки и мази. Огромные, костяные, с лиловыми жилами руки, сложенные на животе. На лобастой, утонувшей в подушке голове – сияющие, младенчески-голубые глаза, ликующие, веселые, обращенные к вошедшим.

– Вот радость-то! Вот благодать!.. Словно солнышко засияло! – радовался старец гостям, будто знал их давно, поджидал с нетерпением.

Белосельцев, едва переступил порог кельи, на одну лишь секунду изумился ее убранству. На один только миг содрогнулся от вида больной умирающей плоти. Но потом узрел эти чудные голубые глаза, любящие и счастливые, обращенные прямо на него, прямо ему дарящие любовь. И в ответ – небывалая радость, доверие, желание быть с лежащим старцем, смотреть в эти чудные глаза. Не говорить, не слышать, а бессловесно, через эти голубые лучи, знать, что в мире есть доброта и нетленная красота, братское бережение друг друга. Человек, повстречав человека, должен ликовать, наслаждаться этой краткой, дарованной встречей.

Так чувствовал Белосельцев, стоя в ногах у старца рядом с маленькой тумбочкой, заваленной лекарствами, примочками, нечистыми бинтами, чашками с отваром. Такое внезапное ликование испытал он, пока отец Владимир и Катя целовали бессильную, костлявую руку в пятнах стариковского пигмента.

Хозяин, седовласый старичок, деловито подставлял к ложу колченогие табуретки и стулья, усаживал гостей. Белосельцев послушно сел, чувствуя, что именно к нему устремлены сияющие глаза монаха, именно его одаривают радостью и светом.

– Отче, как чувствуете себя? Помогли доктора? – допытывался отец Владимир. Но старец, лежа на скомканном одре, воздев костистые колени, уперев в постель тронутые тлением стопы, смотрел на Белосельцева. От немощного человека, напоминавшего библейского пророка, исходили потоки лучистой энергии.

– Что обо мне? Мне домой, к Господу, идти, а вам еще тут, в гостях, оставаться! – улыбнулся монах беззубым ртом, открывая в бороде розово-белые десны.

Белосельцев слышал его слабый смех. Хотел открыться ему, поведать о недавних терзаниях и печалях, о своем просветлении и прозрении. О решении покинуть безумное поприще вражды и войны, где зреет страшная кровавая распря, и уйти со своей милой в леса и долы. Посвятить остаток дней бесхитростным трудам и свершениям. И пусть святой старец наставит его, напутствует простым добрым словом. Прямо отсюда, из этой кельи, они с Катей уйдут в иную жизнь, унесут с собой свет детских любящих глаз.

– Слышал о тебе, – обратился монах к Белосельцеву. – Знаю, ты воин. А воин на Руси – это Христов воин. Ты вел земную брань, проливая кровь за Отечество, а значит, вел брань Небесную, проливая кровь за Христа. Страшна земная брань, ужасен вид земных сражений, непосильны для глаз зрелища убитых и растерзанных тел, разоренных городов и селений. Но еще страшней брань Небесная! Ужасен лик Князя Тьмы. Страшными кольцами опоясал он Вселенную, удушая целые миры и галактики. Ужасны пожары и разорения, которые оставляет он за собой. И с ним, с отцом Тьмы, с Князем Погибели, сражается воин Христов. Пробивает его копьем, ведет поединок который век подряд!

Белосельцев смотрел на старца, на его костяную голову, продавившую подушку, на сияющие глаза, отыскивающие лицо Белосельцева, и испытывал необъяснимое волнение. Монах говорил о нем, о его предназначении и служении и своими неясными словами, своими синими лучами тронул в нем мучительное и сладостное чувство.

– Врага на Небе победить невозможно, если не победить его на земле. Покуда воин Христов на земле бьется насмерть, до тех пор змею и Князю Тьмы на небе победы достичь невозможно. Чуть отступил, сдал воин земной, и там, на Небе, сатана одолевать начинает. Сейчас на Руси воинов осталось немного, те пали, а те разбежались, и змей ликует, вьет свои кольца, вползает в двери жилищ и храмов, покоряет города. Вошел в Москву, сел на троне в Кремле. Ты – воин и никуда не уйди! Стой насмерть! Не пускай змея! На тебя народ смотрит, на тебя ангелы смотрят, на тебя Богородица смотрит! Бейся насмерть! Если отступишь, Россия падет!

Неясны были слова монаха. Слаб и невнятен голос. Немощны огромные костяные руки, лежащие на высохшей, как короб, груди. Но глаза сияли весельем и счастьем, словно он звал не на бой, а на свадьбу. И лампады и свечи трепетали вокруг от неслышных дуновений, от ударов невидимых крыл.

– Россия-матушка – Богородица, Матерь Божия! Из России свет мира родится! Россия претерпела великую муку и еще претерпит. От нее – один свет, одна красота и любовь! Кто для России живет, тот для Богородицы живет! Кто за Россию жертвует, жертвует за Богородицу и Христа! За кого Россия молится, за того Богородица молится! Ты воин, много на тебе ран, и еще будут! Но раны твои оплаканы Богородицей! Она, Заступница, накроет тебя своим покровом и сбережет! Ничего не бойся, верь, сражайся! С Богородицей победишь!

Не этих слов ожидал от монаха Белосельцев. Он хотел услышать слова кротости и смирения, напутствие в другую жизнь, где нет места сражениям, а – тихие, прозрачные на солнце цветы, и по стенам избы – утренние зайчики света, прилетевшие от близкого моря, черная лодка на белесой воде, длинные зори над черными крышами изб, долгие глухие снежные зимы без огня и следа, и они вместе с Катей коротают длинную ночь у теплой беленой печки. Об этом хотел он услышать. Но старец вещал о битвах, не отпускал его, оставлял в пекле. Белосельцев чувствовал, как страшится душа, трепетом откликается на грозные слова старика.

– Вижу, как ты страшишься! И Господь страшился! В Гефсиманском саду молил, чтобы его миновала чаша сия! Чаша великих скорбей! Не крестной муки, не бичей, не Голгофы, не удара копья, не едкого уксуса, не медленной смерти под палящим солнцем страшился Господь, а грехов мира, которые там, на Голгофе, он должен был взять на себя! Величайшие злодеяния, отцеубийства, богохульства, разврат, все страшные от начала дней прегрешения, которые совершили люди, он должен был взять на себя! Слиться с ними, сжечь их дотла в себе и очистить мир от скверны! Трех дней смерти, когда предстояло ему очистить мир от скверны, боялся Христос. Ибо ужасен образ греха, страшна чаша, наполненная до краев скверной мира! Если Христос страшился, то мы во сто крат! Но твой страх оборим! Слабость твоя оборима! Вижу твой путь!

Лампады пламенели, раскачиваясь на медных цепях. Свечи трепетали золотыми огнями. Воин скакал, поражая змия копьем. Белогривый Никола держал раскрытую книгу. Богородица прижимала к груди Младенца. В пещере, в скале, лежал худосочный отшельник. И другой, его подобие в струпьях и пятнах близкой смерти, с сияющими голубыми глазами, проповедовал бесстрашие битвы.

– Знаю, ты хочешь уйти! В тебе страх и томление! Предчувствие мук!.. Останься! Не покидай поля брани! Ты воин Христов! Многие вокруг тебя спасутся! У тебя свой путь, с него не сворачивай! Ничего не бойся! А я за тебя стану молиться!

Старик шевельнул огромной рукой. С трудом оторвал ее от груди. Полез под подушку. Извлек маленький крестик на белой цепочке. Протянул Белосельцеву:

– Крестись!.. И носи!.. От многого тебя сбережет!.. Пока я жив, приезжай ко мне в пустынь!.. Еще побеседуем!.. А теперь устал!.. Голова кругом идет, ничего не вижу!..

Глаза его потухли, прихлопнулись сморщенными желтыми веками. Рука бессильно лежала на смятой простыне. Хозяин квартиры, старичок в железных очках, кинулся капать капли. Строго, осуждающе посмотрел на пришедших.

Они покинули келью, вышли из душного, пропитанного болезнью воздуха на вечернюю, блестевшую от дождя улицу. Белосельцев шел, сжимал крестик. Думал о словах отца Филадельфа. Испытывал утомление и слабость.

Часть II

Глава шестнадцатая

Белосельцев лежал на кушетке в своей маленькой квартирке на Тверской, среди коллекции бабочек, и в освещенной утренним солнцем комнате летали разноцветные пылинки. И каждая казалась крохотным остатком прежней, исчезнувшей жизни. Красная частичка, промелькнувшая в солнечном свете, выпала из шерстяного ковра с малиновыми маками, под которым когда-то дремала бабушка. А та зеленая излетела из маминого платка, в который та куталась, когда начинала хворать. А та золотистая ворсинка, сверкнувшая у самых глаз, осталась от его первой игрушки, пушистого шерстяного кота с выпученными стеклянными глазами.

Он лежал без движений, наблюдая, как реют над ним разноцветные хороводы пылинок, а вместе с ними любимые лица. И думал, когда он исчезнет, в полутемном углу будут кружить пылинки его исчезнувшей жизни и кто-нибудь вспомнит о нем.

Его уход в леса не удался. Его побег из Москвы в иную благодатную жизнь не случился. Монах его не пустил. Остановил своей загадочной властью, своим библейским пророчеством. Проповедь, с которой он обратился к Белосельцеву, оказалась сильней его наивных мечтаний, Катиных увещеваний и просьб.

Промелькнула и канула крохотная лунка, куда он собирался нырнуть, выпадая из грохочущего стреляющего бытия. Погрузиться в пушистые снега с рыхлым заячьим следом. В студеные омуты с белым, сладко пахнущим цветком водяной лилии. В черные осенние дороги с красными метинами осиновых листьев. Спасительная скважинка промелькнула за стеклами электрички, превратилась в бетонную стену, испещренную призывами к борьбе, надписями хулы и ненависти.

Он осматривал свое жилище, знакомое с детства, милое, беззащитное убранство, состоящее из комода, подзеркальника, письменного, похожего на рояль, стола. Все безделушки, все створки, все медные ручки, которые в детстве сияли, лучились, отражали солнце, сейчас потускнели, были в матовой седине, в невидимой изморози. Его давняя мечта – перебрать стоящие на полках материнские книги, перечитать стянутые линялыми ниточками фронтовые письма отца, перелистать толстые альбомы родовых фотографий, просмотреть папочку своих детских рисунков, раскрыть бабушкино потрепанное Евангелие, где среди притч и заповедей хранится бесцветный засушенный цветочек ромашки, эта мечта откладывалась. Душа его снова кипит, мутится, наполняется злобой и яростью. Он откроет скрипучую дверцу комода, раздвинет материнские ветхие платья и достанет свой пистолет. Не с цветком ромашки, не с детскими рисунками, с пистолетом он продолжит свой путь.

Белосельцев лежал в бледном солнце, дорожа последними минутами покоя. Слышал, как где-то далеко, в проснувшемся рокочущем городе, зарождается звук. Как тонкая струйка отделяется от слитного гула, бежит, как змейка, скользит по переулкам и улицам. Проникает во внутренний двор, одолевает входную дверь, запертую на электронный замок. Подымается на лифте наверх, копится на лестничной площадке. Как игла шприца в височную кость, вторгается в жилище настойчивым длинным звонком.

Белосельцев пошел открывать. На пороге стоял Каретный. Впуская его в жилище, Белосельцев почувствовал, как вместе с ним ворвался колючий сухой воздух, наполненный острыми режущими песчинками. Словно раскаленный ветер, начинавшийся в отдаленной запредельной пустыне, лизнул стены своим обжигающим жадным языком. И Каретный был внесен этим жестоким дуновением.

– Как меня нашел? – спросил было Белосельцев и тут же усмехнулся: – Нашел о чем спрашивать! Как всегда!

– Извини, не предупредил, – ответил Каретный, бегло оглядывая комнату, шкафы и комоды, книги за стеклянной створкой, фотографии на стене, пылинки в лучах света. Словно сверял их с имевшимся у него описанием. – Жетона не было из автомата звякнуть, – засмеялся, поймав уличающий взгляд Белосельцева, который помнил его радиотелефон в «Мерседесе». – Мимо проезжал и зашел!

Он двигался по комнате, касаясь взглядом, а иногда и пальцами краешка письменного стола, растресканной дверцы буфета, резного косяка платяного шкафа, бронзовой рамки, в которую была оправлена фотография бабушки. Он словно щупал их прочность, проверял подлинность материала, из которого были созданы изделия. И все время похохатывал.

– Интересно живешь!.. Ветхие, антикварные вещи!.. Своеобразный уклад!.. Музей рода Белосельцевых!.. А правда, что прадед твой был духобором и бежал на Кавказ?.. А правда, что один из твоих дедов издавал религиозный журнал?.. Навещал Толстого в Ясной Поляне?.. Мне кажется, и ты тяготеешь к религии!.. Бессознательно, но тяготеешь!.. Чувствуешь присутствие неразгаданного и таинственного!.. Борьбу Света и Тьмы!.. Зла и Добра!.. Кто же мы?.. Свет или Тьма?.. Чего в нас больше, Добра или Зла?

Он без устали перемещался по комнате. Белосельцеву, у которого с появлением Каретного остро заболело в затылке, словно занесенный им ветер состоял из угарного газа, казалось, что образ Каретного двоится, троится, выпадает из фокуса. Он уже отошел от выцветшей, висевшей на стене маминой акварели, переместился к узорной тумбочке под тяжелой мраморной плитой, но его рука и лицо все еще оставались у акварели, словно это был бестелесный отпечаток. Он медленно угасал, как изображение на выключенном телевизоре.

– Я почувствовал, что мне тебя не хватает! – Каретный продолжал кружить по комнате, как ястреб, который что-то высматривает с высоты.

У Белосельцева вдруг сложилось подозрение, что он ищет пистолет. Пытается чувствительными окончаниями пальцев, по излучению тепла, по искривлению магнитного поля определить среди ветхих тканей и дерева спрятанное оружие.

– Как выяснилось, мне необходимо с тобой общаться! Никто меня не понимает так, как ты! Ни с кем мне так не легко, как с тобой!.. Оказывается, смысл наших афганских операций, нашего совместного боевого опыта, наших пьянок и споров в том, что теперь, в Москве, мы так легко понимаем друг друга!

Он кружил, подобно ястребу, и вокруг его головы, плеч, бедер было тусклое пыльное сияние, словно он заслонял собой солнце. Как в затмении, оно высылало по сторонам черного пятна размытое свечение.

Он приблизился к платяному шкафу. Прижал ладонь к красному дереву. Оглянулся на Белосельцева. Тот пугался своей мысли о пистолете, старался себя не выдать, глушил эту мысль другой. О ястребе, о темной, похожей на алебарду птице, вырезающей под белым облаком тончайшие круги, и если смотреть на нее против солнца, то птица превращается в темную, непрозрачную для лучей сердцевину, окруженную пылающей кромкой.

Каретный передвинул ладонь, прижал ее к полированной дверце напротив того места, где в сумраке, среди мятых подолов и шалей, лежала кобура с пистолетом. Так врач прослушивает грудь больного, прижимая к ней чуткую трубку. Белосельцев, глядя в рыжие, ястребиные глаза Каретного, отвлекая его и обманывая, думал об осенней стерне, холодном дожде о том, как отлетает на юг семья ястребов.

Это длилось минуту: поиск оружия, состязание зрачков, блокирующая мысль о ястребе. Каретный отошел от шкафа, сказал:

– Ты должен поехать со мной.

– Куда? – Белосельцева не удивило словечко «должен», ибо Каретный явился сюда как имеющий власть. – Куда я должен поехать?

– Важное мероприятие. Я тебя приглашаю, – смягчил свое требование Каретный. – Мы поедем в спецчасть, где проводятся показательные тренировки по подавлению уличных беспорядков. Туда приедет президент, будет много важных персон.

– А мне-то зачем?

– Полезно. Для тебя. Для меня. Для всех.

– Не хочу, – сказал Белосельцев.

– Очень нужно. Не отказывайся. Пересиль себя. Для общего дела. Ты же воин! Воин Христов! – повторил он недавно произнесенные отцом Филадельфом слова. И эта осведомленность, это тотальное знание о всех его встречах и мыслях парализовали Белосельцева. Он смотрел на пришедшего к нему человека, пытался понять, кто он. В чем природа его прозорливости. В каком загадочном плане, какая уготована ему, Белосельцеву, роль?

– Поедем, – сказал Белосельцев, набрасывая на плечи пиджак. Душный горчичный ветер далекой пустыни облетел все углы его комнаты, обшарил все укромные, любимые с детства уголки, подхватил его и вынес из дома. Он гнал его туда, куда указывал немощный перст лежащего на одре монаха.

Их вязко проволокло через центр, сквозь пробки, выхлопные газы, блестящую подвижную жижу, которая текла по Тверской мимо Моссовета, Телеграфа, электронных реклам и табло. Управляя машиной, проскальзывая мимо бело-желтого, похожего на кремовый торт Большого театра, Каретный говорил по телефону:

– Подъедем ко второму КПП… Пропуск на мою машину… На вторую смотровую площадку…

Белосельцев не спрашивал, куда они едут, на какое секретное зрелище. Не спрашивал, в качестве кого он туда направляется. От кого исходит та воля и власть, которая позволяет Каретному распоряжаться его свободой и волей.

– Первый! – откликнулся Каретный на сигнал телефона, сжимая его жирную пластмассовую тушку со светящимися электронными кнопками. – А ты ему передай, пусть платит, если хочет спокойно садиться в машину!.. А нет, пусть нанимает сапера и каждое утро миноискателем прощупывает свою «бээмвэшку»!.. Два раза не предупреждаю!..

Белосельцев не спрашивал, кому адресована угроза. О каких неуплатах шла речь. Чью машину продырявит автоматная очередь или сожжет и исковеркает взрыв. Он чувствовал – сидящий за рулем человек обладает властью и мощью. Но их природа была неизвестна Белосельцеву. Был неясен таинственный план, куда включали его. Он терпеливо ждал, собирая по крохам знание. Притворялся сонным и вялым, боясь спугнуть окружавших его неприятелей.

Они миновали сиренево-золотую Площадь трех вокзалов с черными сгустками прилипшей к тротуару толпы. Прокатили мимо Сокольников, проступавших в стороне тучной листвой. Оставили позади туманные кристаллы Измайлова.

И Москва, обрезанная враз Кольцевой дорогой, превратилась в дымную урчащую трассу.

– Марк тоже будет? – рассеянно и незаинтересованно спросил Белосельцев, разглядывая мелькавшие разноцветные домики.

– Да нет, он улетел из России. Но скоро опять вернется, – охотно ответил Каретный. – Ты ему очень понравился.

– Разве мало снайперов с русскими именами?

– Дело не в имени, а в стране проживания. Возможна ситуация, когда снайпера станут искать. Лучше, если его не будет в России.

– Есть такие выстрелы, после которых надо улетать на другое полушарие?

– Есть выстрелы, которые уничтожают целое полушарие, – засмеялся Каретный, ловко обгоняя машину, в которой мелькнул мундир генерала.

Они свернули с шоссе на узкую полупустую дорогу, ведущую в сосняк. Потом катили вдоль бетонного глухого забора, в котором возникали врезанные стальные ворота, пропускные будки, и снова – бетон, сосновые стволы.

У одних ворот Каретный встал, посигналил. Вышел солдат, вглядываясь в номер машины, сверяя его с каким-то списком. Ворота открылись, и они въехали в лес, сквозь который пролегала асфальтовая дорога. Через несколько минут возник другой забор, другие ворота. Каретный опять посигналил. Из будки вышел офицер, посмотрел на номер, потребовал у Каретного документы. Тщательно изучил, вернул, взял под козырек. Ворота растворились, и они покатили по лесному шоссе. По обочинам попадались солдаты с автоматами, среди сосен виднелось оцепление.

Они выскочили из сосняка на край просторного травяного поля, похожего на футбольное. На противоположной стороне возвышалась трибуна, стояли автомобили, толпились люди. А здесь, среди сосен, поднималась ажурная металлическая вышка с застекленной кабиной, расхаживал офицер с автоматом.

– Обстановка? – спросил Каретный, выходя из машины. – Гладиаторы к бою готовы?

– По плану, – сказал офицер. И поднес к губам портативную рацию: – «Кобальт» прибыл на «Первый»!.. Доложите готовность «Второго»!

Пока булькала и качала гибким усиком рация, Каретный ловко и цепко стал подниматься на лестницу, приглашая Белосельцева. Тот, ухватив ладонями стертые перекладины, почувствовал, как дрожит металл от сильных движений Каретного.

С вышки открывалось просторное прямоугольное поле, окруженное соснами. В прогалах виднелось скопление людей, подъезжали автомобили, но поле оставалось пустым. Только по краю, удаленный, маленький, бежал человек.

– Все увидим отсюда, – сказал Каретный, снимая с гвоздика полевой бинокль. – Всех гладиаторов и всех патрициев!

Он водил биноклем по соснякам, по полю. Нацеливал окуляры на противоположную трибуну, где пестрели группки людей и стояли несколько черных автомобилей.

– Ты умница, не задавал лишних вопросов. Теперь я объясню, куда мы приехали. – Каретный передал Белосельцеву бинокль. В окуляры виднелись золотистые сосны, спрятанные среди стволов плотные шеренги людей в шлемах, касках, с металлическими щитами. Там же стояли крытые грузовики, автобусы, красно-белые пожарные машины. Он перевел бинокль на трибуну. Под навесом расхаживали несколько генералов, был накрыт стол, поблескивали бутылки. На другой оконечности поля тоже скопились люди, но не строем, а толпой, без щитов и касок. Некоторые выходили на открытое пространство и оглядывали поле.

– Тут, на объекте «Один», ты увидишь учение войск МВД по разгону уличных демонстраций. На случай предполагаемых беспорядков. Приедет Ельцин. Будет присутствовать на учениях. Потом ему еще кое-что покажут на объекте «Два». Потом он уедет с командованием войск пить водку, заручится поддержкой генералов в свете предстоящих событий.

Белосельцев хотел спросить, каких предстоящих событий? Почему его пригласили на это секретное зрелище? Но не успел задать свой вопрос.

На трибуне возникло оживление. Генералы побежали вниз. Одна из машин сорвалась с места и умчалась. Ей на смену из леса появились две другие, из них высыпали люди, окружили трибуну. Из соснового бора длинной сверкающей вереницей появился кортеж. У головной машины вспыхивал лиловый маячок, следом неслись лимузины с зажженными фарами, и среди них длинная, глянцевитая, похожая на злую осу машина. Все они накатились на трибуну, остановились, и из них стали выскакивать военные, штатские, и среди них, Белосельцев мгновенно отличил его зорким ненавидящим взглядом, Ельцин. Выше остальных, белоголовый, с круглой картофелиной лица. Толпа окружила его, он о чем-то разглагольствовал, поводил окрест рукой. Белосельцев чувствовал, как по-звериному запал у него живот, напряглись мышцы, жарче и чаще забилось сердце. Он смотрел сквозь голубоватую толщу воздуха на ненавистного человека.

– Ну сейчас пузырь всосет! Если еще не всосал! – Каретный презрительно выставил нижнюю губу. – Министр Херин на четыре кости падет, своих дуболомов выпустит! У них тут будет хоккей до вечера, пока их на носилках к машинам не вынесут!

Белосельцев удивился словам Каретного, произнесенным с нескрываемым отвращением.

– Разве ты не служишь ему? – спросил он, стараясь разглядеть лицо Каретного, заслоненное биноклем.

– Я, как и ты, России служу! – ответил тот, возвращая бинокль Белосельцеву.

Белосельцев нацелил окуляры. Свел воедино хрупкие хрустальные объемы, влажную прозрачную голубизну, в которой уместилось красноватое, в яминах и буграх лицо, испугавшее его своей близостью. Оно было похоже на корнеплод, на турнепс или кормовую свеклу, смятую и деформированную тяжелыми пластами земли, налитую сырыми незрелыми соками. В лице была неодухотворенная земляная сила и тупое упорство прорастающего вниз корневища. Ельцин тяжело поднимался на трибуну. Было видно, как он разговаривает с генералом, что-то рисует в воздухе. Белосельцев пытался разглядеть на машущей руке увечье, трезубец пальцев. Но было слишком далеко, рука ныряла, размывалась в слоистом воздухе.

Он смотрел на Ельцина с жадным любопытством. Приближал его, ощупывал взглядом. Он испытывал сложные, сменяющие друг друга переживания. Его и Ельцина соединяли невидимые волны энергии, соединяли в загадочное неразрывное целое. В их связи было нечто неустранимое и смертельное.

Он испытывал к Ельцину тяжелую жаркую ненависть. Гнал ее через поле, желая превратить ее в булыжник, сбить, сшибить стоящего на трибуне человека. Он был преступен, совершил огромное злодеяние, и это злодеяние распространяло вокруг него радиацию смерти, словно это был взорванный, источавший яды реактор. Все, кто находился рядом, были опалены и отравлены, вовлечены в злодеяние, разносили его по миру на своих одеждах, как облученные разносят радиоактивную пыль. И чтобы спастись, следовало завалить этот взорванный реактор глыбами камней, залить бетоном, окружить стальными плитами, закопать обратно в землю ядовитый корнеплод, а вместе с ним, как на кладбище радиоактивных отходов, похоронить машины, генералов, трибуну, стол с бутылками.

Так думал Белосельцев, разглядывая в бинокль больного, совершившего смертельный грех человека, махающего беспалой рукой перед лицом генерала.

От Ельцина, удаленного, разделенного пустым полем, исходила угроза, веяло тупой сосредоточенностью, готовой проявиться в очередном разрушении. Он казался разрушенным, но и готовым продолжать разрушения.

Человек на трибуне был составлен из тяжелых костей и несвежего мяса. Он был болен, с раскисшим мозгом, гноящимися ушами, с нарывами и язвами в печени. Он был пьяницей, тугодумом. Распухший язык с трудом ворочался в тесном зеве. Дыхание сипло прорывалось сквозь воспаленные бронхи. Он оживлялся и багровел, лишь выпив водки, и тогда был способен на неумные, казавшиеся ему молодеческими выходки. Он был отобран и выпестован системой, которая лишала людей, по мере их восхождения наверх, благородных качеств и свойств. В конце концов он превратился в хитрого и жестокого властолюбца. Но не это делало его ужасным. Таковым его делала мистическая роль, которую ему поручила судьба, выбрав орудием разрушения собственной Родины. Он начал это разрушение с Ипатьевского дома, завершив этим актом давнишнюю казнь царя, и продолжил в беловежской баньке, где было уничтожено величайшее в истории государство, погублены миллионы людей, обращена вспять история. В пробоину, которую он нанес беззащитной стране, тут же кинулись сонмища духов, словно вырвались из его гнилой головы. Нетопыри, ушастые и злые уродцы, пучеглазые пиявицы, мальки из прозрачных ядовитых икринок, клювастые дракончики, пернатые крысы, покрытые шерстью рыбы. Все это плотоядное и свирепое толпище с зубовным скрипом, желудочным урчанием и чмоканьем кинулось на страну и мгновенно изгрызло ее, превратив в труху и объедки. И где бы ни появлялся этот пьяный дурной мужик, следом за ним двигалась прожорливая и веселая толпа потусторонних тварей, превращавшая жизнь городов и селений в сущий ад.

Так ощущал Белосельцев Ельцина, поместив его в стеклянную колбу бинокля.

И вдруг Белосельцеву захотелось его убить. Медленно, остановив дыхание, нажать полированный спусковой крючок, чтобы ненависть немигающего зрачка, неумолимое давление пальца превратилось в стремительную траекторию пули и она вошла в мясистую складку лба, откупорила и толкнула покрытую седыми волосами голову, и шмоток черной крови плеснул в лицо генерала, а розовый кисель мозга мазнул по стене трибуны.

– Ну вот, пошли гладиаторы! – произнес Каретный. Он внимательно посмотрел на Белосельцева, словно угадав его мысли. – Началась президентская потеха!

От трибуны в небо взметнулась бледно-розовая ракета. Поискрилась, померцала и погасла, оставив курчавый стебелек дыма. Из леса стали высыпать, вываливаться густые цепи солдат с белесыми металлическими щитами. Они бежали на середину поля, торопливо смыкались, цеплялись друг за друга щитами. Выстраивались в поперечную неровную линию. Волновались, выравнивались, смыкали щиты. И вот все поле перечеркнула сомкнутая цепь солдат, в шлемах, с алюминиево-белыми дырчатыми щитами. Эти щиты, цепляя друг друга, производили звякающий, скрежещущий звук. Словно чешуйчатое существо подергивало своей металлической кожей. По длинному гибкому туловищу пробегала трескучая судорога.

– Внутренние войска!.. Насобачились!.. Кастрюли свои повытаскивали! – засмеялся Каретный и грязно выругался.

С той же опушки, выдавливаясь на поле, словно черная паста, выбегали люди, затянутые в черные комбинезоны, в белых яйцевидных шлемах, с короткими палками. Сгрудились в плотный ком за спиной у солдат, одинаковые, черно-белые, похожие на агрессивных насекомых, готовых кусаться и жалить.

– ОМОН!.. Костоломы Ерина!.. – едко засмеялся Каретный и опять грязно, с отвращением выругался.

Белосельцев смотрел на боевое построение бойцов ОМОНа и солдат внутренних войск, знакомое по Сумгаиту и Фергане, Тбилиси и Степанакерту. Здесь, в подмосковном лесу, перед трибуной, на которой восседал президент, их появление было ирреальным.

– Шут кровавый!.. Алкоголик!.. – язвил Каретный. Эта нарочитая, напоказ, неприязнь к президенту настораживала и пугала Белосельцева.

С другой половины поля вываливала толпа, шумливая, нестройная. Люди кричали, махали руками. Над головами в нескольких местах развевались красные флаги, волновался черно-бело-золотой имперский штандарт. Идущая впереди нестройная цепочка несла красную бахрому с надписью «Трудовая Россия». Все скопище волновалось, колыхалось, надвигалось на чешуйчатую цепочку солдат.

– Те же менты, только в кепках!.. Ну, театр!.. Ну, Колизей!.. – ядовито комментировал Каретный, водя биноклем из стороны в сторону.

Толпа с транспарантами накатывала на военных. Те выровняли строй и вдруг разом присели, уменьшились, спрятались за щиты. Выставили темные палки, стали колотить в железо щитов, извлекая металлическую дребезжащую дробь, уныло и жутко летевшую в воздухе, напоминавшую барабан и флейту в момент экзекуции, музыку эшафота и казни. Этот рокот вызывал ноющий древний страх. В нем было нечто от джунглей, где павианы, пугая врага, били себя в косматую грудь. Где воины с палицами и бамбуковыми щитами шли в наступление. И одновременно во всем этом виделся фарс, мерзкая показуха. Солдаты со щитами и палками напоминали какой-то нелепый ансамбль самодеятельности.

– Ну, мужики, лупите друг друга!.. Ваш президент будет вами доволен!.. – хохотал Каретный, и его ядовитый смех и презрительные гримасы были неподдельны.

Из толпы, из рыхлого бестолкового облака выделилась организованная, сплоченная группа. Кинулась на щиты. Солдаты встали в рост, выставили железо, подставляя его под удары, а сами замахивались палками. Атакующие подскакивали, били в щиты ногами. Солдаты валились, отступали, открывали бреши. На их место тотчас заступали другие, щиты смыкались, оборона восстанавливалась. Блестела, дребезжала белая чешуя, по солдатским рядам катилась судорога боли, но они выдерживали удары атакующих.

Белосельцев в бинокль видел красные разъяренные лица солдат, кулаки, сжимавшие палки, командиров с рациями, перебегавших в тылу оцепления. В яростной толпе были и женщины, и пожилые, и транспаранты с надписями: «Вся власть Советам!», и портреты Ленина. Этот ненастоящий, затеянный напоказ бой казался вдвойне зловещим. Был прообразом будущего неизбежного боя. Воспроизводил его. Побоище было уже запланировано на московских улицах и площадях, и удары, которыми вполсилы обменивались солдаты и мнимые демонстранты, в том будущем запланированном побоище станут дробить черепа, ломать кости, и грязный московский асфальт обагрится кровью.

– А потом всем по окладу!.. Именные часы!.. Ерин по-собачьи лапу протянет!.. Ну менты!.. Ну костоломы!..

После неудачной атаки ударная группа демонстрантов откатилась обратно в толпу. Народ размахивал флагами, что-то скандировал, возбуждая себя, пугая солдат. Над толпой, в самой гуще, засмолило, задымило, поднялся едкий жирный дым. Толпа распалась, из нее одна за другой стали выкатываться подожженные резиновые покрышки, они чадили, дергались копотным пламенем. Ловкие люди толкали их, направляли на солдатскую цепь. Тяжелые горящие скаты ударяли в сомкнутые щиты, проламывали их, разрубали шеренгу. Продолжали катиться, разбрызгивая липкий огонь, прорывая в солдатском строю прогалы. И в эти разъятые бреши, вслед за огненным колесом, кинулась толпа. Она расшвыривала солдат, нанося удары древками флагов, кулаками расширяя прорыв. Щиты гремели, падали, по ним пробегали люди. Красный флаг колыхался в самом месиве схватки.

«Притравливают, как гончих псов, на этот флаг! – думал в тоске Белосельцев. – Над рейхстагом такой развевался!.. Псиная стая!.. Ненавижу!..»

Солдаты, разъяв ряды, пропустили толпу. Снова сомкнулись, окружив черные рыхлые комья металлической блестящей оболочкой. Стиснули, упаковали, законсервировали, сжали со всех сторон щитами. Толпа, сжатая железом, стенала, вопила, пыталась прорваться. И тогда по толпе узким разящим клином ударил ОМОН. Зачехленные в черные комбинезоны, сильные и одинаковые, как роботы, облаченные в белые яйцевидные шлемы и черные перчатки, бойцы ОМОНа поднимали и опускали палки. Машинально, мощно крушили толпу. Рассекали ее, разрубали, раздирали на фрагменты. Толпа лопнула, треснула на ломти. В каждую трещину, расширяя ее, проникали роботы, раздавали наотмашь удары. Солдаты открыли проход, и в него, избиваемая, настигаемая черно-белыми, похожими на личинки омоновцами, устремилась толпа. Бежали, вопили, роняли древки флагов, а их настигали, крушили по головам, и люди валились, закрывали затылки.

На поле выруливали огромные тяжелые фургоны. Демонстрантов хватали, волокли к машинам, забрасывали в зеленые зарешеченные короба. Еще дымились и догорали резиновые скаты, валялись на траве растоптанные флаги, убегали в сосновую рощу разрозненные остатки толпы, отъезжали тяжелые, набитые людьми клети, а солдаты, победно грохоча щитами, уже маршировали вдоль трибуны. Ельцин, вскочив с места, махал победителям. Он сжал кулак, выбросил его вперед, словно держал дубину и повторял разящий удар омоновца. Белосельцев испытал омерзение, подавил рвотный ком, подступивший к горлу. Опустил бинокль, не желая смотреть.

Пещерное, неандертальское, среди обглоданных костей, в шкуре, свирепое, с инстинктом бить, разрывать, глодать – животное правило Россией. И все, что было любимо: Третьяковка, «Пиковая дама», колокольня в переулке, мамина акварель на стене, розовая тропка в лесу, – все было под властью, под косолапой пятой этого чудища. И он, офицер, умеющий стрелять, обученный приемам рукопашного боя, награжденный боевыми орденами, был не в силах спасти свою Родину. Он был под пятой волосатого свирепого чудища.

– Ты думаешь, это все?.. Отнюдь!.. Перебазируемся на объект номер два… – сказал Каретный, пристально вглядываясь в лицо Белосельцева, желая убедиться в произведенном впечатлении. – Самое интересное впереди!..

Они видели, как отъезжает от трибуны кортеж президента, как блестят, словно рыбья чешуя, оброненные на поле щиты, как санитарная машина останавливается около лежащего без движения солдата и врач в белом халате склоняется над ним.

Спустились с вышки, уселись в машину, покатили в сосняках по узкой дороге.

То, что увидел Белосельцев, поразило его. На открытом пространстве был выстроен макет здания, не всего, а лишь первого этажа, с широкими проемами окон, помпезным порталом, ступенями. На белом фасаде развевалось множество флагов. Российский трехцветный, пестрые, зеленые, желтые, синие, с гербами, эмблемами – флаги республик и автономий в составе России. Перед домом, загораживая ступени, была выстроена баррикада, похожая на гору мусора, из досок, арматуры, поломанных деревьев. На этой баррикаде, усыпанной немногочисленными защитниками, развевались красные и имперские стяги.

– Узнаешь?.. Не совсем похоже, но кому надо, узнает! – похохатывал Каретный, вылезая из машины, направляясь к металлической вышке. Белосельцев поспевал за ним, стараясь распознать, какое здание имитировало это деревянное, покрашенное в кремово-белый цвет сооружение с нарядно блестевшими стеклами и пестрыми флагами. В отдалении возвышалась смотровая трибуна. На ней уже пестрели зрители, в окружении генеральских фуражек белела седая голова президента.

– Сейчас они немножко постреляют, немножко друг дружке костей наломают, немножко поприсягают президенту на верность, а потом пойдут с Верховным будку наливать!.. Ну что, не узнал домишко? – Каретный заглядывал в глаза Белосельцева, удивляясь его недогадливости.

И Белосельцев, понимая вдруг смысл предстоящего зрелища, задохнулся, узнал в выбеленном макете Дом Советов. Его застекленный белокаменный фасад, проблески золота, высокий циферблат часов, пестроту флагов, роскошные марши лестниц, белое дрожащее отражение на голубой реке, гудящую дугу моста – это здание имитировал деревянный макет. На этом макете, на бутафорских баррикадах станут репетировать штурм и захват парламента. Он, Белосельцев, станет свидетелем страшного замысла, преступного плана, задуманного безобразным чудовищем, засевшим на трибуне.

– Ты, наверное, не ходишь в театр? – смеялся Каретный. – У нас с тобой другие развлечения. В Кабуле дворец штурмовали! А почему бы теперь не в Москве?.. Амину башку прострелили! А почему бы теперь не Хасбулатову?

В сосняке раздался металлический рокот. Приблизился. На полной скорости, как зеленые многолапые вараны, вынеслись три транспортера. Туго, плотно ударили из пулеметов. Защитники баррикады вставали навстречу, взмахивали кулаками, падали. Траспортеры крутили пулеметами, врывались на баррикаду, расшвыривали доски, куски арматуры и проволоки, а вокруг них метались баррикадники, кидали бутылки с бензином, и на корме одного транспортера заиграло клочковатое пламя. Из люка выскочил солдат, кинул на огонь бушлат, а машина крутила башней, посылала громкие очереди.

«Все это будет! – думал Белосельцев, рассматривая в бинокль башню транспортера с номером «66», скачущего на корме солдата в танковом шлеме, распластавшихся на земле в картинных позах баррикадников. Один из них, изображая убитого, держал в кулаке древко флага. Ветер пробегал над землей, пузырил красное полотнище. – Обреченный дом! Обреченная Москва!.. Люди, которых убьют, еще не знают об этом. Ропщут, бранят режим, приходят с работы усталые, едят нехитрый ужин. А уже обречены, уже учтены! Внесены в списки убитых и пропавших бесследно!.. А я? Тоже умру на баррикаде? Или меня расстреляет в упор бэтээр под номером «66»?

Разметав баррикады, бэтээры встали перед домом, начали бить по фасаду, по стеклам, обрабатывая первый этаж.

В оконных проемах появлялись защитники, они стреляли из автоматов, падали под огнем пулеметов. Дом начинал дымиться, в нем ухали взрывпакеты, стены покрылись бледным пламенем.

«Все так и будет… Солнце, божья краса!.. Дом горит, опрокидывая в реку красное зарево… По зареву плывут речные трамвайчики!.. Играет музыка, пассажиры плещут в ладоши, делают снимки!.. А огромный дом посреди Москвы огрызается последними выстрелами, покрывается копотью!..»

Из бэтээров высадился десант в бронежилетах и касках. Прячась за транспортерами, стал обстреливать дом. Короткими перебежками солдаты вбегали по ступеням. Впрыгивали внутрь дымящихся проемов. Внутри продолжалась стрельба, гремели взрывы.

«Куда мне бежать? Кому сообщить? На телевидение? Прокричать на весь белый свет! Готовится злодейство! Палач готовит убийство! Люди, выходите на улицы!..»

Огонь охватывал беленые доски макета. Внутри звучали редкие выстрелы. Из разбитых проемов наружу стали выскакивать солдаты. Они выстраивались двумя цепями, образуя коридор, вниз по лестничным маршам. И в этот коридор стали выходить защитники, вереницей, с поднятыми руками. Они кидали автоматы к ногам победителей.

Подкатывали тяжелые зарешеченные фургоны. В них подсаживали пленных защитников, поддавали им прикладами и сапогами. Набитые фургоны, урча, медленно отъезжали, скрывались в сосняках.

Сквозь урчание моторов, редкие хлопки холостых выстрелов Белосельцев услышал слабое, нестройное «ура». На трибуне, где восседал президент, аплодировали и кричали. Белосельцев в бинокль видел, как Ельцин салютует, выбрасывая вверх кулак. Свита рукоплескала, кричала «ура».

Белосельцев сквозь синеватые окуляры видел мясистое лицо, рыхлый нос, белые, расчесанные на пробор волосы. И вдруг снова почувствовал, что хочет его убить.

Это желание было столь сильным, что он стал посылать зрачками истребляющий ненавидящий луч, ожидая, что он достигнет цели и сокрушит президента. Но тот покидал трибуну в окружении свиты. Он шел к длинному, похожему на жужелицу лимузину. И кортеж, разом брызнув огнями, умчался.

– А теперь буль-буль до потери пульса! – зло засмеялся Каретный.

Пожарные машины тушили горящий макет. Поливали блестящими струями. Солдаты устало обходили баррикаду, подымали с земли флаги и автоматы.

– Что скажешь? – Каретный спрашивал, словно был хозяином недавнего зрелища и хотел узнать, угодил ли своим представлением.

– Зачем это все? – Белосельцев смотрел ему прямо в глаза, веселые, умные, отражавшие сосны и небо и что-то еще, металлическое и жестокое.

– Что «зачем»?

– Зачем мне все это показали?

– Ну как «зачем»? Видишь ли… – Каретный пробовал начать издалека, но Белосельцев его перебил:

– Зачем две недели следуешь за мной по пятам? Зачем выслеживаешь мои связи и мои контакты? Зачем притворился случайным встречным, разыграл ту встречу в палатах и тут же пригласил меня на мерзкое сборище, куда постороннему вход заказан? Зачем повез на секретную виллу, где готовятся сомнительные делишки, и показал атаку на офис, пытку несчастного клерка? Зачем познакомил с Марком, этим нелегалом из Израиля, который приехал сюда для темных дел, и для темных же дел была отбита квартира с видом на правительственный проспект? Отличная стрелковая позиция, снайперская ячейка, если иметь в виду президентский кортеж! И наконец, зачем показал все это: подготовку побоища, штурм и расстрел парламента, пленение депутатов? Какие цели ты преследуешь? Не боишься, что я сделаю заявление в прессе? Не боишься, что найду дорогу к Хасбулатову и расскажу ему об увиденном? Ты знаешь мои симпатии, знаешь, кого люблю и кого ненавижу! Тем не менее делаешь вид, что мы друзья и союзники! Настало время спросить зачем?

Лицо Каретного, минуту назад ироничное, покровительственное, с блуждающей улыбкой, смеющимися зеленоватыми глазами, вдруг изменилось. Казалось, дрогнула и сместилась голографическая пластина, и возникло другое лицо, яростное, бледное, с набрякшими желваками и венами, бешеными зрачками, дрожащими, бурно дышащими ноздрями.

– Да, я хочу тебя использовать! Да, я слежу за тобой! Использую твое стремление к оппозиции! Знаю твое устройство, твой дотошный нрав! Уверен, ты встроишься! Не к Зюганову, так к Стерлигову! Не к Анпилову, так к Баркашову! Добьешься того, что тебе поверят, воспользуются твоими способностями! Пустят в свои ряды!

– Зачем тебе это?

– Хочу, чтоб ты им рассказал! Все, что видел и знаешь! О том, что готовится путч! Что их хотят перебить! Задействованы силовые структуры! Готова спецпропаганда! Сконцентрированы огромные силы! Здесь, в Москве, и в провинции, и за пределами России! Запад дал согласие! Он станет спокойно смотреть, как в Москве будут стрелять и вешать! Кое-что ты уже увидел! Остальное тебе покажу! Хочу, чтобы ты пошел к Руцкому и рассказал ему обо всем! Пойдешь к Руцкому, расскажешь все, что видел!

– Но тебе-то зачем? Ты ведь служишь тому алкоголику!

– Ты не допускаешь мысли, что я его ненавижу? Что я, как и ты, патриот России! Волею случая оказался в этой шайке! Пользуюсь нашим знакомством, чтобы послать сигнал Руцкому!

– Ненавидишь Ельцина? Хочешь выдать его планы Руцкому?

– Я знаю Руцкого по Афганистану. Пили вместе в Баграме. Это я отправлял его на реализацию разведданных, когда его сбили в первый раз. Я вытаскивал его из-под душманских пуль. Я давал ему информацию о целях, когда он ушел к пакистанской границе и его сбили «Фантомы». Я посылал разведку на поиск, добывал сведения о его пленении, договаривался с полевыми командирами. Я нашел концы к пакистанской разведке, когда Руцкой сидел в земляной тюрьме и его должны были расстрелять. Я лично отбирал в Кабуле, в тюрьме Поли-Чархи, захваченных пакистанских агентов, которых потом на него обменяли. Он должен меня помнить! Я сочувствую ему! Я его сторонник и друг! Ненавижу Ельцина, этот кусок тухлого мяса! Не прощу ему разрушения СССР! Не прощу передачу России под контроль американцев! Обещай, что пойдешь к Руцкому!

Белосельцев был в смятении. Верил – и не верил. Хотел понять, кто перед ним. Лицедей и умный противник или тайный товарищ и брат.

Лицо Каретного продолжало меняться, как голографическая картинка. Становилось желтым, словно в нем разливалась желчь. Обнаруживало монголоидные черты, широкие скулы, узкие зеленоватые глаза. И вдруг вытягивалось, темнело, нос нависал над губой, глаза выкатывались, становились лиловыми, и он начинал походить на араба, семита.

Белосельцев едва заметно поворачивал голову, менял положение зрачков, старался выбрать ракурс, найти освещение лица, где бы возникло истинное его выражение. И вдруг нашел. Лицо Каретного побелело, окостенело, словно из него истекла живая плоть, выкипела кровь, и оно стало походить на череп, обтянутый кожей, с поредевшими, наполовину истлевшими волосами, с пустыми глазницами, из которых выпарились глаза.

Это была смерть. Его, Белосельцева, смерть. Он ужаснулся этого мгновенного прозрения. Покачнулся. Зрачки сместились, изменился угол падения лучей на голограмму, и ужасное видение исчезло. Каретный, страстный, живой, умолял, требовал ответа:

– Пойдешь? Расскажешь? Можешь мне обещать?

– Не знаю, – сказал Белосельцев, чувствуя страшную слабость. Его живые силы и соки были выпиты жутким видением. – Мне надо подумать.

Вдали, за поляной, за дымящимся макетом дворца, на дороге остановился кортеж. Белосельцев в бинокль видел, как из лимузина, окруженный свитой, вышел президент. Он пританцовывал, размахивал руками. В кулаке его была омоновская дубинка. Он поднимал и с силой опускал ее. Свита шарахалась, разбегалась. Ельцин, в котором играл дурной и веселый хмель, пританцовывал, рубил дубинкой воздух, поражая невидимого ненавистного врага.

Глава семнадцатая

Белосельцев думал: иеромонах Филадельф лежит на гнилом одре, дрожит седой бородой, восторженно сияет детскими голубыми очами. Посылает его на подвиг, благословляет на жертву, не дает уйти от беды, заставляет остаться в обреченном на страдания мире. Каретный, разведчик и соглядатай, слуга и наймит неведомых сил, отыскал его среди толп, приблизил к себе и теперь нагружает заданием, смысл которого неясен и грозен, сулит опасность и смерть. Его посылают, его выбирают, двигают им и владеют. Он, казавшийся себе свободным, ищущим применение своей свободе, не свободен, пойман, понуждаем чьей-то невидимой, неодолимой волей.

Так думал Белосельцев, чувствуя, что вступает в состязание с чьим-то могучим, превосходящим его интеллектом. Ввязывается в схватку с разветвленной, окружившей его группировкой, желающей использовать его страхи, нетерпение, ненависть, подчинить своему неясному замыслу.

«Идти – не идти? – Он старался разгадать уготованную ему ловушку. – Действовать или оставаться в бездействии?»

Он стал обладателем уникального знания, грозного и опасного, чреватого катастрофой и смертью. Он мог утаить это знание, скрыться вместе с ним, уехать в леса и безлюдные дебри. Но знание помимо него просочится, прорвется в мир, обретет свои уродливые страшные формы – горящего дворца, обгорелых трупов, залитого кровью асфальта. И он, убежавший, будет повинен в случившемся.

Он может пойти с этим знанием к тем, к кому его посылают. Но знание, будучи неполным, исходя от опасного, неискреннего человека, погубит тех, к кому его посылают. Он может промолчать и исчезнуть, но случится побоище, и кровь будет на нем, на Белосельцеве.

Он мучился, не находил себе места. То кидался к розовому гардеробу, где среди материнских платков и юбок был спрятан его пистолет. То подходил к стеклянному книжному шкафу, где лежал альбом с фамильными снимками. То хватал телефонную трубку, желая позвонить своей милой. То припадал к окну, где двигалось месиво автомобилей, похожее на навозных жуков.

Он нашел среди бумаг визитную карточку депутата Константинова, которую тот вручил ему у Красного Генерала. Набрал номер, представился. Напомнил Константинову об их встрече и попросил о свидании. Неожиданно быстро и просто получил приглашение.

– Пропуск на втором подъезде, – сказал Константинов. – Я жду.

Он вышел из метро у Киевского вокзала, подхваченный толпой – загорелыми украинскими тетками с кулями, хмельными носильщиками, разомлевшими милиционерами, стал двигаться в тесноте и гвалте и тут вдруг испытал больное едкое чувство. Железные рельсы, вылетающие из-под прозрачных резных перекрытий, пробегут по русской земле и очень скоро упрутся в тупую, установленную врагами границу, за которой любимые города и селенья, моря и реки уже не являются его Родиной, они отняты у него, подмяты враждебной властью. И от этой мысли он сразу ослабел, утратил крепость движений. Вяло побрел по набережной, под каменным, знакомым с детства мостом, по которому из-под земли вылетали и мчались в небе голубые вагоны метро.

Дошел до гостиницы «Украина» с памятником Шевченко, который вызвал в нем отчуждение и враждебность. Шевченко стоял в центре Москвы и, казалось, ненавидел эту Москву, ее обитателей, его, Белосельцева, желал отомстить за какую-то давнишнюю, столетье назад нанесенную обиду.

Поднялся на мост, на дрожащую дугу, ослепленный множеством встречных автомобильных стекол. На вершине этой гудящей дуги, пропуская под собой темную, груженную углем баржу, увидел дворец. Белый, ослепительный, чистый, он напоминал огромную цветущую вишню. Это сходство каменной громады с живым цветущим деревом поразило Белосельцева. Он остановился, любуясь, потянулся к белизне, словно желал погрузить лицо в благоухающие душистые купы, в сладкий ветер и пчелиный гул.

Он помнил этот дворец в проклятом августе 91-го года. Помнил его посещение. Ядовитое облако излетало из дворца, накрывая Москву своим удушающим куполом. Теперь это был иной дворец, с иными обитателями, иной судьбой. Он напоминал цветущую вишню.

Это сходство длилось недолго. Дворец подернулся гарью, туманом, потускнел и поблек, словно на солнце легла тень затмения. Легчайшая копоть покрыла мрамор и хрусталь, шелковистые флаги и золотые часы с драгоценными стрелками и циферблатом.

Белосельцев знал тайну дворца, знал его обреченность. Тот ужасный дощатый макет, выбеленный известкой, горящий, с расколотыми окнами, с цепью бегущих солдат и стреляющих бэтээров, предвещал гибель дворца. Белосельцев знал о гибели, принес эту весть к стенам дворца.

Он чувствовал живую сердцевину дворца, заключенную в белоснежную оболочку, как птенец в скорлупу. Здание будто дышало, излучало, рассылало в небо, по окрестным улицам, по набережной, по реке, под землю непрерывные сигналы и импульсы. Оно было связано с остальной Москвой, с другими городами и землями, было центром колоссальных энергий, сгустившихся здесь, на Москве-реке, белым мрамором, стеклом и металлом.

И этот дворец был обречен. И Белосельцев об этом знал. Он принес дворцу приговор. Он был вестником смерти. Он стоял на мосту, не в силах шагнуть.

Белосельцев вдруг почувствовал, что на него смотрят. Прямым, вопрошающим взором. Оглянулся, мимо торопились утомленные люди, мелькали в машинах отрешенные лица шоферов и пассажиров. Река слепо, покрытая лучистыми огнями, тянула за баржей солнечный след. И Белосельцев вдруг понял, что это дворец смотрит на него немигающим вопрошающим взглядом. Ждет его и зовет.

Дворец тоже знал эту тайну. Ведал свою участь. Оба они, он и дворец, встретились и узнали друг друга. Молчали среди солнца и гула, бесчисленных лиц и мельканий, связанные общей тайной, общей бедой и долей.

Белосельцев стоял на гудящей эстакаде моста. Далеко на реке исчезала баржа. Дворец, облаченный в стекло и камень, грустно взирал на него.

В бюро пропусков ему выдали квиток с указанием этажа, кабинета, имени пригласившего его депутата. Постовой оторвал у пропуска корешок, и Белосельцев очутился в просторных, матово озаренных холлах и переходах. Он двигался вместе с другими людьми в мягких потоках. Нажимал светящиеся кнопки лифтов. Взлетал на этажи, оказываясь на мраморных площадках. В просторном буфете с молчаливыми сосредоточенными едоками задержался и выпил чашечку кофе, разглядывая в огромное окно панораму Москвы, высотный дом на площади Восстания, американское посольство из красного кирпича, горбатый белокаменный мостик с гранеными фонарями, перекинутый через несуществующий водоем.

В коридорах и лифтах он несколько раз встречался с депутатами, чьи лица были хорошо известны и узнаваемы. Они вызывали у него то острую антипатию, то воодушевление. И во всех случаях – изумление. Близкие, доступные, без микрофонов, вне стеклянной колбы телевизора, они своей будничностью напоминали актеров, только что покинувших сцену. Еще в гриме и театральных костюмах, но уже забывших роль, озабоченных и усталых, думающих о житейских мелочах.

Войдя в один из лифтов, он оказался с глазу на глаз с демократом-священником, которого страстно презирал, ненавидел, едко издевался над его облачением, называя его рясу сутаной, под которой тот прячет копытца и хвост, а взбитая седоватая шевелюра плохо скрывает маленькие витые рожки. Здесь же, в лифте, священник выглядел усталым, расстроенным, почти больным. Лицо, под цвет бороды, было пепельным. На носу выделялись малиновые склеротические прожилки. Черная ряса, многократно изведавшая утюг, лоснилась. В двух местах на ней была заметна аккуратная штопка. Священник рассеянно смотрел на Белосельцева, ковырял в зубах мизинцем с длинным, чуть загнутым ногтем. Он вышел на одном из этажей, оставив Белосельцева в рассеянных чувствах, не было едкой ненависти к демократическому попу, а только недоумение и почти сострадание.

Шагая по коридору мимо одинаковых дверей с табличками, он повстречал стайку молодых, оживленно лепечущих женщин. Среди них находился депутат Бабурин, всегда вызывавший у Белосельцева чувство восхищения за его ум, красноречие, блестящую логику и бесстрашие. Бабурин, с черной бородкой, с черными волосами, в которых, словно клок инея, белела седая прядь, улыбался румяным ртом, слушая поклонниц. Он позволял им любить себя, восхищаться собой, следовать вместе с собой. Это откровенное упоение своей неотразимостью вдруг бросилось в глаза Белосельцеву, и он испытал разочарование, увидев своего кумира вблизи. В нем было нечто от театральной знаменитости. Проходя мимо, Белосельцев уловил сладковатый запах духов, исходящий то ли от дам, то ли от самого кумира.

Он встречал и других депутатов, лица которых казались знакомыми, но их имен он не помнил. Все они, проходя, успевали взглянуть ему в глаза, чтобы убедиться, известны они ему или нет. Если убеждались, что неизвестны, у них в глазах появлялось разочарование и скука.

Вообще же люди, которые ему попадались, входили в кабинеты, пробегали к лифтам, сидели в буфете за кофе, казались ему нарочито многозначительными, напоказ деловитыми. И Белосельцев испытывал к ним острое сострадание. Они не ведали его тайны, не знали, что они обречены. Торопились, идя по коридорам, несли свои бумажки и портфели, пробегали по мраморным лестницам среди картин и гобеленов и не чувствовали ужасной, им уготованной доли.

Наконец после долгих поисков он нашел кабинет Константинова. Постучал и вошел. Увидел знакомое лицо депутата, лысеющий круглый лоб, рыжеватую бороду, возбужденные навыкате глаза, обращенные к другому, стоящему напротив человеку. Тот был в форме подполковника, худ, высок, с маленькими светлыми усиками. На его груди красовалась эмблема в виде красной звезды с надписью: «Союз офицеров». Белосельцев узнал его, организатора оппозиционного движения офицеров. Офицер – так при первой их встрече нарек его мысленно Белосельцев – был раздражен. На бледном лице выступали розовые пятна. Недовольно взглянув на Белосельцева, досадуя на его появление, он продолжал внушать Константинову:

– Уверен, что на конгрессе «Фронта» произойдет раскол! Друзья-националисты обвинят друзей-коммунистов во всех грехах и выйдут из «Фронта». Вот вам и солидарность красных и белых! Всегда утверждал, националисты не умеют работать в команде. Организации карликовые, а вожди – великаны!

Константинов кивнул Белосельцеву, указал ему на стул и ответил Офицеру:

– А разве для кого-нибудь было секретом, что коммунисты вступают во «Фронт», чтобы спрятаться в коалицию! Очухаться после разгрома! Но я повторял и буду повторять: мы должны объединиться, чтобы сбросить режим! А уж потом, – он нервно усмехнулся, обнажая несвежие зубы, – потом мы успеем перестрелять друг друга! – И, поворачиваясь к Белосельцеву, сказал: – Я вас слушаю! Что вы хотели мне сообщить? Только, простите, у меня очень мало времени!

Белосельцев видел, что своим появлением нарушил один из бесчисленных политических споров, который был крайне важен и интересен этим двум людям. В подобных спорах они находили выражение своим темпераментам и честолюбиям, личным симпатиям и неприязням. Из этих непрерывных споров и дискуссий составлялась сложная ткань оппозиционных союзов и движений. Белосельцев, желающий сражаться, действовать, участвовать в боевых операциях, испытывал недоумение и неловкость. Он не понимал этих склонных к разглагольствованию политиков. Чувствовал свою ненужность, никчемность.

– Пожалуйста, очень кратко! – стараясь быть любезным и одновременно удерживая посетителя на дистанции, повторил Константинов. Механически и почти недружелюбно улыбнулся Белосельцеву.

– День назад я присутствовал на учениях спецподразделений МВД по захвату Дома Советов, с применением бронетехники и огневых средств. Макет первого этажа Дома Советов в натуральную величину был атакован и подожжен. Отрабатывалась методика эвакуации пленных народных депутатов. На учении присутствовал Ельцин. Я счел необходимым поставить в известность депутатов и руководство Верховного Совета. Поэтому и пришел.

Он видел, как менялось лицо Константинова. Вместо недавнего выражения нетерпения, легкой досады и едва заметного превосходства на нем появились тревога, испуг, любопытство, недоверие, пытливое выведывание, острая заинтересованность и, наконец, напряженное внимание к человеку, принесшему ошеломляющее известие, которое требовало тщательного и немедленного осмысления.

– Подробнее! Что это было?..

Белосельцев подробно, указывая подмосковную трассу, удаление от города, внешние признаки въезда в закрытую зону, поведал о тренировочных полях, наблюдательных трибунах и вышках, о приезде Ельцина с министром и свитой генералов, о репетиции разгона демонстрантов, о развернутой, со множеством деталей, имитации штурма Дома Советов, из которого сквозь дым и огонь выводили пленных, заталкивали в тюремные машины. Он рассказал обо всем, умолчав о Каретном, не ответив на вопрос, как и в каком качестве оказался свидетелем зрелища.

– Мы говорили об этом в своем кругу, – растерянно произнес Константинов. – Никто не верит! Хасбулатов не верит! Я предложил создать депутатскую комиссию, расследовать поступающие сведения. Вы должны повторить свой рассказ перед депутатской комиссией, перед представителями прессы! Мы должны нанести превентивный удар!

– Пусть идут! – вскипел Офицер. – Одними ментами им дела не сделать! Армию им не поднять! Армия с нами, она их сметет! Командиры полков, командиры дивизий с нами! Наши люди из округов сообщают, армия только ждет повода! Пусть дернутся, и мы их сметем!

Он желчно засмеялся. Его смех показался Белосельцеву истерическим, бледное лицо несколько раз передернулось моментальной конвульсией.

– Надо немедленно сообщить Хасбулатову! – сказал Константинов. – Вы сможете пойти со мной и еще раз повторить свой рассказ?

Он схватил телефон, набрал номер и, представившись, видимо, секретарю или помощнику, попросил о немедленной встрече.

– Очень срочно! – сказал он требовательно, трескучим голосом. – Крайне важное сообщение для Руслана Имрановича!

Офицер, нервный, недоверчивый, остался в кабинете, а Белосельцев и Константинов двинулись по коридорам. Они спускались и поднимались на лифтах, наконец попали в просторную приемную, выходящую огромными окнами на набережную. На излучину сверкающей реки, на туманный небоскреб «Украины».

Столик с секретарем и помощником, с группой постоянно позванивающих телефонов был почти незаметен среди солнечного пространства. Белосельцев уселся в мягкое кресло и сразу же ощутил присутствие в этой помпезной приемной, среди белого мрамора, золотых багетов, хрустальных подвесок, присутствие летучих тревожных энергий, проникающих из окна, пронизывающих воздух и свет.

Константинов отошел к секретарю, о чем-то переговаривался. В помещение заглядывала и уходила охрана. Кто-то еще, дожидаясь приема, сидел в соседнем кресле, держал на коленях папочку с медной застежкой. Белосельцев, не зрением, не слухом, а невидимой, помещенной в груди мембраной улавливал давление проникавших энергий. Мембрана содрогалась, вибрировала, откликалась на бесшумные волны.

Створки высоких дверей растворились. Из кабинета в приемную вышел плотный, с признаками тучности человек с мясистым загорелым лицом, на котором властно и весело светились синие глаза. В этом тяжеловесном здоровяке, державшем по-военному грудь колесом, Белосельцев узнал генерала Ачалова. Еще недавно он командовал десантными войсками, замещал злополучного Язова, последнего советского министра, не сумевшего использовать мощь армии для спасения государства. После унылого путча, угрозы ареста Ачалов скрылся из глаз и вдруг обнаружился здесь, в приемной Хасбулатова. Бодрый, уверенный, удовлетворенный состоявшимся разговором, прошествовал по коврам, пышущий здоровьем, словно только что из соленого моря, из-под южного солнца.

– Прошу вас, – пригласил секретарь, – Руслан Имранович ждет.

Белосельцев вслед за Константиновым прошел в кабинет.

Хасбулатов сидел далеко, едва заметный за огромным столом. Его голова, склоненная к бумагам, была едва видна за чернильным прибором, статуэтками, канделябрами. Мельком взглянув на вошедших, он издалека указал им на другой овальный столик с округлым диваном и креслами и продолжал писать. То ли действительно у него была необходимость в писании, то ли он хотел произвести на вошедших впечатление занятого человека.

Белосельцев и Константинов уселись за низкий, очень удобный и красивый столик, среди цветов, гобеленов. Оглядывая огромный величественный кабинет с трехцветным государственным флагом, с бронзой, хрусталем, ореховым деревом, мягким смугло-красным ковром, Белосельцев опять ощутил, как в окна, продавливая стекла, бесшумно веют невидимые силы, гуляют по кабинету, обнимают каждую вещицу, каждый глянцевитый листок растения. И эти силы – суть знамения беды и несчастья, и чуткая мембрана в его груди улавливала их присутствие, пульсировала и дрожала.

Хасбулатов просидел за бумагами ровно столько, сколько понадобилось Белосельцеву, чтобы в подробностях осмотреть кабинет, проникнуться пониманием значимости места, созерцать высшее лицо государства в его повседневных неусыпных радениях.

Хасбулатов отодвинул бумаги. Маленький, легкий, встал, пошел навстречу визитерам.

– Генерал разведки, в отставке! – представился Белосельцев, по-военному вытянул руки по швам и лишь потом пожал маленькую теплую руку спикера.

Хасбулатов еще раз несильным вяловатым жестом пригласил их садиться. Сам поместился в удобном с гнутой спинкой кресле, среди золотистых пятен солнца. Взял со стола коричневую прокуренную трубку. Стал вытряхивать, выскабливать из нее пепел, орудуя маленькой серебряной лопаточкой.

– Я просил на последнем заседании ваших неистовых друзей попридержать свои аргументы, – обратился спикер к Константинову скрипучим, недовольным голосом, столь хорошо известным по телепередачам. – Я понимаю, все они яркие ораторы, неординарные люди, не любят Хасбулатова. Но ведь, по-моему, была достигнута договоренность, я вам открыл мои карты и был вправе рассчитывать на большую выдержку.

Очистив трубку, он схватил желтоватыми пальцами рассыпчатую щепоть табака, наполнявшую деревянный ларец. Натолкал табак в обугленное жерло трубки, стал утрамбовывать серебряной лопаточкой умело и с наслаждением, посматривая на другие обугленные трубки, разных размеров и форм, разложенные по столу.

– Я уже сделал им замечание, Руслан Имранович, – сказал, оправдываясь, Константинов. – Но, согласитесь, «Фронт национального спасения» должен себя демонстрировать. Мы держим в напряжении демороссов. Ведь и это входило в наш уговор!

– Не следует перегибать палку. Верховный Совет – это не конгресс «Фронта», – так же скрипуче и недовольно сказал Хасбулатов. Он зажег трубку, втянул сквозь мундштук горячий дым, выпустил из угла рта душистую голубую струю.

Пока они пререкались, недовольные друг другом, но и зависимые один от другого, Белосельцев незаметно разглядывал всемогущего спикера, старался упорядочить свои первые о нем впечатления.

Курящий трубку Хасбулатов, манипулирующий маленькими аккуратными пальцами, в которых появлялись то золотистая щепоть табака, то серебряная лопатка, то коричневый, с медными инкрустациями чубук, явно позировал. Этой трубкой, набором инструментов, самим неторопливым культом курения он должен был отличаться от остальных, выделяться из некурящей или курящей сигареты массы. И в его манерах и жестах, в его попыхиваниях и посасываниях, в его маленьком кулаке, сжимавшем дымящий, с малиновым угольком чубук, было что-то «сталинское», но не натуральное, а подражательное, ненастоящее, театральное. И это разочаровывало.

Но отталкивало и смущало также другое. Этот человек, облеченный верховной властью, к которому явился Белосельцев, неся свою грозную весть, надеясь, что эта весть поразит его, заставит воспользоваться своей верховной властью, дабы избежать страшной, нависшей над всеми беды, этот маленький темнолицый чеченец был тем человеком, кто способствовал разрушению Родины. Он олицетворял те лукавые своевольные силы, что погубили страну. Белосельцев, в своей безысходности, должен был искать поддержку у человека, которого еще недавно ненавидел, как и Ельцина, приписывал ему главную вину за поражение СССР. Поэтому сходство Хасбулатова со Сталиным, воспроизводимые им манеры и жесты генералиссимуса казались карикатурой.

Однако нечто, до конца неясное, располагало к нему Белосельцева. Внушало доверие и сочувствие, интерес и сострадание. Безымянные, беззвучные потоки беды, заливавшие кабинет сквозь хрустальные окна, окружали Хасбулатова. Пронизывали его легкий костюм, белую рубаху, золотую запонку. Просекали насквозь его маленькое ладное тело. Белосельцеву казалось, в груди Хасбулатова, сквозь которую проникали лучи, выжигалась пустота, бестелесная, лишенная материи скважина. Там, где должно было биться сердце, дышать наполненное дымом легкое, бежать по артерии живая кровь, там все было выжжено. Оставалась одна оболочка, тонкая, касавшаяся костюма кожа, сквозь которую летели испепеляющие плоть лучи.

Это делало Хасбулатова близким ему, Белосельцеву, доступным, понятным, свидетельствовало о его тайном несчастье.

– Руслан Имранович, я не стал бы вас беспокоить только для того, чтобы принести извинения за некорректные выступления моих товарищей, – произнес Константинов, дождавшись момента, когда трубка спикера была раскурена и малиновый уголь ровно разгорался в чубуке при каждой затяжке курильщика. – Коллега, которого я к вам привел, заслуживает полного доверия. Сведения, которыми он располагает, настолько тревожны, настолько подтверждают ваши и наши опасения, что вы их должны выслушать немедленно и, быть может, обнародовать на ближайшем заседании Верховного Совета. Назначить комиссию по расследованию… Прошу вас! – Он повернулся к Белосельцеву. – Так же подробно, как и мне!

И Белосельцев второй раз, теперь уже Хасбулатову, поведал о своем посещении секретной базы, о тренировках по разгону уличных демонстраций, о штурме Дома Советов. О своих переживаниях по поводу попираемого красного флага. О флагах перед макетом, тех же расцветок и в том же количестве, что и перед Домом Советов. О поведении Ельцина на смотровой трибуне. О том, как он вырвал у омоновца дубину и размахивал ею, яростный, бурный, похожий на примата.

Хасбулатов в начале рассказа продолжал курить, стараясь сохранить невозмутимость. Но в середине повествования замер, отвел трубку в сторону. После последнего эпизода с дубиной не выдержал. Лицо его передернулось от гримасы отвращения, и он произнес:

– Животное!.. Алкоголик!.. – Жадно засосал мундштук, окутался смоляной табачной синью.

– Мы должны немедленно реагировать! – возбужденно говорил Константинов. – Послать депутатов прямо туда, в секретную зону! Прихватить корреспондентов с телекамерами!.. Пригласить на Верховный Совет силовых министров! Пусть скажут, как намерены действовать в случае нарушения Конституции!

– Он на это не пойдет, не решится! – Хасбулатов покачал головой, словно отгоняя наваждение. Отгонял его, как облако синего дыма. – Это будет его крах! Регионы за ним не пойдут!.. Парламенты мира не допустят!.. Американцы с их приверженностью к демократии не дозволят! Он просто играет! Здесь важно не испугаться, не поддаться на провокацию! Кто первый сорвется, тот и проиграл!

Он успокаивался, обретал равновесие. Вновь отыскивал точку опоры, позволявшую ему оставаться спокойным, величественным, знающим хитросплетения государственных нитей, управляющим политической интригой. – А вы не допускаете, что вам специально показали этот спектакль? Специально послали к нам, чтобы качнуть ситуацию?

Дверь в кабинет растворилась, и шумно, пылко, раздувая полы летнего пиджака, развевая малиновый шелковый галстук, вошел человек. Полуседой, с пышными усами, он твердо переставлял по ковру начищенные, глянцевитые штиблеты. Белосельцев узнал Руцкого, вице-президента, совершившего за эти годы головокружительную, уму непостижимую карьеру. Еще недавно, «афганский» летчик, в стратосферном костюме, в белом шишаке гермошлема, он шел вместе с группой пилотов к штурмовикам. Горы Баграма пылились и розовели сквозь жар. Машины одна за другой на дрожащем пламени уносились к хребтам, скрывались в белизне ледников. Где-то в маленькой блестящей точке исчезающего самолета был Руцкой. Он наносил штурмовые удары по караванам душманов, по горным пещерам и складам, не ведая, по какой траектории несется его судьба.

Теперь Руцкой, топорща усы, на ходу начиная браниться, приближался к сидящим.

– Эти коржаковские суки поставили под окнами дома «наружку». Мало, что эти падлы слушают мои телефоны, они еще квартиру облучают из какой-то херни! Башка болит! Попугай это излучение чувствует и орет, матерится в клетке! – Он приблизился и небрежно со всеми поздоровался. Белосельцев отметил слишком красный, от нездорового возбуждения, цвет его лица. – Сейчас сюда ехал, эти мордовороты сели на хвост! Я говорю водителю, давай резко тормознем, пусть врежутся, а мы разберемся! – Он нервно и зло хохотнул, и в этих словах о преследователях в нем на мгновение проснулся отважный летчик. – Руслан Имранович, нужно срочно поговорить!

Хасбулатов встал. Они отошли в дальний угол комнаты и стали неслышно переговариваться. Белосельцев издали смотрел на них и видел, как потоки лучистой энергии пронзают насквозь Хасбулатова, выжигают его сердцевину, но, наталкиваясь на Руцкого, отражаются, огибают его. Словно Руцкой был магнитом, искривлявшим силовые поля. Вокруг его головы, плеч и груди виднелось едва различимое свечение, как солнечная корона.

Так чувствовал Белосельцев Руцкого, не глазами, а все той же таинственной, чуткой мембраной, откликавшейся на давление лучей.

Он не любил Руцкого. Не мог простить ему предательства в августе, когда, азартный и бурный, тот выступал по телевизору, рассказывая, как с автоматом арестовывал в Торосе стариков-неудачников, последнее правительство гибнущего государства. Не сочувствовал ему все последние месяцы, когда вице-президент, навлекший на себя опалу, выступил против кремлевского монстра, которого сам же и возвел на престол. Но Руцкой был живой, страстный. Был горячий на ощупь. Был воин, игрок. Его игра и азарт заражали. Его моментальная искренность вызывала отклик. И, не веря ему, ожидая вслед за искренностью вероломство, не прощая ему прегрешений, Белосельцев чувствовал свое с ним сходство. В их памяти зеленели изразцами одни и те же мечети, чадили в ущельях одни и те же сожженные колонны, «Черный тюльпан» увозил одни и те же гробы, а в полевых лазаретах одни и те же медсестры, захмелев от глоточка спирта, упершись в стол локотками, запевали родные унылые песни.

– Именно это и есть ключевая проблема! Нам нужно немедленно понять, как к ней отнестись! – громко сказал Хасбулатов, чтобы его было слышно по всему кабинету. Вместе с Руцким он вернулся к столу. – Я хочу, – обратился он к Белосельцеву, – чтобы вы в присутствии вице-президента повторили свой рассказ!

И Белосельцев терпеливо, в третий раз, повторил свое повествование, глядя в блестящие нетерпеливые глаза Руцкого, на его малахитовые запонки, шелковый галстук, чувствуя исходящий от него запах дорогого одеколона. Белосельцев старался быть предельно точным, словно на военном докладе. Приводил число боевых машин, окруживших макет дворца. Примерное количество и состав штурмующих групп. Направления атаки. Присутствие зарешеченных тюремных фургонов, куда заталкивали пленных. И даже марки правительственных лимузинов, на которых прибыл Ельцин и генеральская свита.

– Педерасты! – Руцкой покрылся бегущими красными пятнами. Усы его шевелились, как у рассерженного моржа. – Под банкой!.. Круглые сутки!.. Он пузырь высосет и может Кремль взорвать!

– Не допускаю мысли, что он на это решится! – сказал Хасбулатов, пробуя раскурить погасшую трубку, вдруг разом похудевший, осунувшийся, словно вместе с дымом улетела часть его сгоревшей плоти. Пепельно-серый, маленький, он сидел в атласном кресле среди глянцевитых тропических листьев. – Америка ему не позволит!.. Авторитет церкви для него слишком велик!.. Да и весь депутатский корпус…

– Трахать он хотел ваш депутатский корпус! – перебил Руцкой, сердито взглянув на Константинова, ответившего ему тем же нелюбящим взглядом. – Америка ему дала добро на расстрел! Клинтон позвонил: «Беня, пли!» А церковь карманная! Он приходов столько ей раздарил, что не проглотит весь двадцать первый век! Церкви открываем, а авианосцы распиливаем! Дивизии НАТО на Смоленской дороге попы будут встречать!

Он кипятился, дергал руками, словно искал рычаги управления, кнопки пуска, гашетки стрельбы. Но вместо знакомой мощной машины была пустота. Карандашики на столе, набор прокуренных трубок, бледное лицо Хасбулатова.

– Я намерен создать депутатскую комиссию по расследованию, – сказал Хасбулатов, – и одновременно провести консультацию с регионами. Сегодня у меня будут сибиряки и уральцы. Я доведу информацию.

– Все это хренота! Все они трусы и предатели! На них издалека ствол наведут, они и разбегутся! Только на себя надежда! Придется, чувствую, готовить Дом к обороне. Вторая оборона Царицына!.. Вы мне лучше скажите: почему позволили этой мрази Филатову увезти из Дома Советов большую часть арсенала? Надо накапливать оружие, а не раздавать!.. Не понимаю, кто отдал этот идиотский приказ увезти гранатометы!

Он прекрасно знал, что приказ отдал Хасбулатов, и это было прямым выпадом против спикера, так далеко простиралось его желчное раздражение.

– Эту проблему оружием не устранить, – сказал Хасбулатов тихо и отрешенно, сосредотачиваясь взглядом на невидимой точке, словно в ней заключалась сущность мучительной и неизбежной развязки. – Кто первый применит оружие, тот и проиграл.

– Они применят его в любом случае! Если они его не применят, их просто повесят на фонарях! Они столько наворовали, мерзавцы, что им остается только стрелять! Они хотят добыть мои чемоданы с компроматом. В каждом материалов на сто судебных процессов! Один по Ельцину, другой по Гайдару, третий по Шумейко, четвертый по Шахраю! Каждый день в течение года суди и выноси приговоры! Чтобы добыть чемоданы, они сожгут не только Дом Советов, они и на Кремль атомную бомбу сбросят! Мрази, педерасты! Алкаш шизоидный!

Белосельцев мучительно слушал. И здесь, на вершине власти, как и в разрозненных кружках оппозиции, царила неуверенность, неразбериха, отсутствие единства. Эти два человека, издали казавшиеся могущественными и всесильными, вблизи выглядели растерянными, одинокими, лишенными рычагов управления. Они будто летели и кувыркались в пустоте, как выброшенные за борт без парашютов. Хватались друг за друга руками, жались друг к другу последние секунды, перед тем как упасть и разбиться.

– Вы сказали, что нужно создавать оборону, – сказал Белосельцев Руцкому. – Возьмите меня. Я офицер разведки. Готов вам служить!

Руцкой остановил свой бег по кабинету. Посмотрел на Белосельцева. Его малиновое лицо, скачущие глаза обрели вдруг выражение предельного недоверия. Он приблизился к Белосельцеву, озирая его со всех сторон, словно желал убедиться, что перед ним натуральный, из костей и кожи, человек, а не посаженная в кресло кукла.

– А это еще нужно понять, кто вы такой! – сказал он тихо. – Как к вам попала эта информация и почему вы ее доставили! Тех, кто доставляет подобную информацию, нужно проверять и проверять!

Белосельцев в который раз сталкивался с отторжением. Видел, что все его усилия встроиться в общее дело терпят крах, а само это дело, ради которого он готов был жертвовать, стрелять, умирать, обречено на провал. И, видя все это, он торопливо, сбиваясь, боясь, что его перебьют, заговорил:

– Меня прислал человек!.. Каретный!.. Офицер безопасности!.. Он вас знает!.. Из Пешевара, из плена!.. Он хотел вам еще сообщить!.. Но я ему не верю!.. Есть снайперы из Израиля, по подложным паспортам!.. Оборудуют ячейки вдоль правительственной трассы!.. Но страшны не пули, а духи!.. У них есть колдуны, экстрасенсы!.. Собираются в белых палатах!.. Камлают, пуски энергии!.. Сильней коммулятивных снарядов!.. Проникают сквозь бетон и броню!.. Я готов сражаться!.. Если нужно, я готов умереть!.. Они замышляют бойню!.. Полный раздел России!.. После этого двести лет ига, страшнее хазарского!.. – Он задыхался, торопился. Его речь превращалась в неразборчивый клекот. В голове был жар, словно в череп из невидимой кобальтовой пушки били разящие, истребляющие разум лучи. Гасили его волю и память. Но он закрывал собой зияющую амбразуру. Заслонял присутствующих в кабинете людей, от которых зависело спасение Родины. – Прошу мне поверить!.. Последняя надежда на вас!.. Проиграете, народ проклянет!..

Он умолк. Хасбулатов отвернулся. Бледный, мял маленькими пальцами золотистую щепоть табака, просыпал табак на инкрустированный стол. Руцкой забегал по кабинету. Извлек из кармана маленький, похожий на портсигар прибор. Протянул к окну.

– Здесь лучи!.. Я чувствую, как нас облучают!.. Прибор фиксирует излучение!

Он нажал кнопку. В черном портсигаре загорелся красный ядовитый глазок. Прибор запищал, запульсировал, меняя тональность. Руцкой забегал по кабинету, останавливаясь в разных углах, выставляя прибор. И отовсюду неслось вибрирующее звучание, краснел ядовитый глазок.

– Спасибо, – сказал Хасбулатов Белосельцеву. – Мы найдем вас. Спасибо за информацию.

Белосельцев покидал Дом Советов опустошенный, больной. На мосту оглянулся. Белоснежный дворец провожал его печальным взором, обреченный, не ждущий спасения. Как и сам он, Белосельцев.

Глава восемнадцатая

После посещения Хасбулатова, разговора с Руцким, разочарованный, растерянный, Белосельцев пытался найти себе место. Переселился к Кате, жил у нее. Провожал на работу, охранял, опасаясь за ее благополучие. Контролировал, нет ли за ней наблюдения, не преследуют ли ее тайные сыщики. Он отыскал в каменных палатах ту самую комнату, где собирались на свое камлание человекоподобные твари, надеясь выяснить, как часто они здесь появляются, кто хозяин комнаты, по чьему зову они сходятся испытывать свое оружие, достигавшее дворца и кабинета Хасбулатова. Но комната была заставлена рабочими столами и компьютерами, в ней уже размещалось отделение какого-то банка. Повсюду сидели молодые люди, одинаково подстриженные, в белых рубашках и темных галстуках, и о сборище колдунов никто ничего не знал.

Постепенно он преодолевал уныние. Все предшествовавшие недели он ходил «в полюдье». Знакомился с оппозиционными лидерами, предлагал свои услуги. И ему не отказывали. Просили повременить. Назначали встречу через неделю-другую. Видимо, проверяли, наводили справки, прежде чем допустить в организацию. И это было правильно, было профессионально. Теперь же отведенные для проверки недели истекали. Время было нанести повторные визиты, узнать о результатах проверки.

«Сначала посеем, потом соберем урожай, – думал он, перебирая имена лидеров, очередность контактов. – Вот мы и посеяли, а теперь пришло время собирать урожай».

Первым на очереди был Белый Генерал, который назначил встречу на презентации общества «Русское золото». Туда пригласил его сановный купец с белыми скобелевскими усами, серебряной цепью и тяжелыми золотыми часами. Презентация намечалась в Колонном зале, предполагалось появление «монархических отпрысков». Туда, чтобы повстречаться с Белым Генералом, отправился Белосельцев, вернув себе внутреннее равновесие, терпеливое ожидание неизбежного, как ему казалось, успеха.

Он вышел из вагона метро на «Площади Революции». Пропуская толпу, медленно двигался вдоль бронзовых скульптур, пригнувшихся в аркаде зала. Балтийский моряк с гранатой. Солдат в перепоясанной шинели с мосинской винтовкой. Девушка-работница в тугой косынке. Дружинник в косоворотке. Все они с напряженными лицами, готовые к броску и отпору, смотрели на проходивших, не замечавших их людей. Они были посланцы из другого, исчезнувшего времени, чужие и нестрашные, со своим устаревшим оружием и старомодными пулеметными лентами. Бронза на их стволах, башмаках и шинелях была стерта до блеска прикосновениями детских ладоней.

Он вышел из метро у Колонного зала. Уже перед входом на улице было заметно оживление. У освещенного подъезда клубился народ. Мелькали казачьи фуражки, лампасы, золотые эполеты. Смиренно склонив головы, подбирая темные подрясники, проходили священнослужители. Прошествовала дама в вечернем платье с декольте, в котором, едва прикрывая ложбинку на груди, красовался цветок. Белосельцев предъявил пригласительную карту с золотым двуглавым орлом, вошел в апартаменты.

Курили, расшаркивались, целовали друг друга в уста по-московски, слегка напоказ. Подходили под благословение священников. Брали под козырек, расшаркивались и щелкали каблуками. Покупали у лотков патриотические газеты и книги. Медленно, с первого этажа, тянулись на второй, ближе к залу, к буфету, к зеркалам, полированному паркету. Белосельцев вместе с этой живописной, целующейся, козыряющей толпой поднялся по широкому маршу лестницы.

Он остановился в стороне у тусклого зеркала. В ожидании Белого Генерала наблюдал за людьми, казавшимися персонажами пьесы Островского: нарядились в костюмерной, старательно разучили новые для них роли.

Прошла дама средних лет в кружевах, в длинном платье, чуть ли не в кринолине. На голове у нее была широкая шляпа, украшенная черными страусиными перьями, в руках узорный костяной веер, которым она жеманно обмахивалась, слушая бородатого глазастого господина с голым шишковатым черепом и в пенсне.

Проследовал полный монах – румяные щеки, пышная русая борода, клобук, черное волнообразное одеяние. Он шел, отражаясь в зеркалах, развевая мантию, распространяя вокруг сладко пахнущий ветер благополучия и довольства. Сияющие глаза его следили за зеркалами и радостно вздрагивали.

Прошествовали два казака, оба генералы, в золотых эполетах, с гербами, вензелями, щеголеватые, усыпанные «Георгиями», с красивыми бородатыми лицами, похожие на последнего императора. На мгновение задержались у зеркала. Один подкрутил усы, приподняв плечо с эполетом. Другой, незаметно плюнув на палец, подгладил висок.

Часто останавливаясь на виду, громко разговаривая, двигались двое. Один худой, сутулый, с длинными до плеч волосами, с черноватыми редкими зубами, похожий на анархиста или богемного художника.

Другой, коренастый, в сапогах и жилетке, в тесной косоворотке в горошек, то ли волжский купец, то ли сельский староста. Оба они знали о своем сходстве с историческими персонажами, и это сходство их радовало.

Все они играли свои роли с достаточным мастерством, но без особого таланта. Чувствовалось, что они еще только вживаются в спектакль. Учатся носить эполеты, клобуки, кринолины, посылать веером тайные знаки симпатии. Все они, как умели, воспроизводили своих обильных и могучих предшественников – гильдейских купцов, староверов-миллионщиков, белых генералов и царских фрейлин. Над теми, исчезнувшими, просвистела страшная коса, посшибала маковки голов, уложила в землю. А эти, как лежалые семена, прозябавшие век в чулане, перенесшие морозы и засухи, вдруг были брошены на влажную грядку и проросли. Явили на свет свои запоздалые позабытые соцветия.

Белосельцев, имевший в своей родословной дворян и купцов, зажиточных мещан и священников, рассматривал званых на вечер гостей с отчуждением. Не причислял себя к ним. Не выводил себя из двуглавых орлов и страусиных плюмажей. Был ближе к бронзовым фигурам на «Площади Революции», к их винтовкам, гранатам и пулеметным лентам. Но и они принадлежали прошлому. Были проигравшими, как и он, Белосельцев.

Он увидел священника, мягко ступавшего, перебиравшего на ходу черные четки. Узнал отца Владимира, обрадовался, испытав к нему мгновенное теплое чувство.

Священник загадочно появился в его жизни. Он был связан с Катей, возникал неожиданно в самых разных местах, куда в смятении приходил Белосельцев. Привел к монаху-схимнику, который не пустил его из этой мучительной жизни, оставил среди тревог и опасностей. И Белосельцев, не носивший крест, не подходивший под благословение пастырей, вдруг подчинился монаху.

– Опять встретились, – сказал отец Владимир. – А я почему-то знал, что встретимся. Думал о вас.

– Я тоже думал, – ответил Белосельцев, и ему показалось, он действительно думал, ожидал увидеть священника.

– Вы один? – отец Владимир, не называя Катю, спрашивал о ней.

– Катя дома. Не любит шумных собраний.

– Она удивительно тонкий, духовный человек. Ей, как немногим, дано восприятие христианских истин. Не умом, а сердцем.

– Когда вы подходили, я думал, как странно пересекаются людские судьбы. Есть в жизни такие перекрестки, на которых все сходятся. Для какого-то огромного дела. Для войны, например. Или для последнего прощания. Мне кажется, сейчас наступает такое время, когда вместе встретятся множество людей для важного, предельного дела.

– Вы правы, – сказал священник. – Все, кому нужно, уже отыскали друг друга. И уже не потеряются. Христос собирает свое войско, строит ряды. И бесы тоже сошлись, построились в несметное войско. Скоро грянет битва небесная.

– Об этом говорил отец Филадельф, но я до конца не понял его. Здесь, на земле, готовится страшное злодеяние, еще один смертельный удар по России. И я готов сражаться, готов идти на баррикады. Но все это будет здесь, на земле, в Москве. При чем здесь небо?

– Отец Филадельф – создатель учения. Абсолютно новый взгляд на русский народ и Россию. Он знаток и толкователь Апокалипсиса. Как никто из наших богословов трактует Страшный суд и второе пришествие. Он – обличитель нынешних сатанистов, в политике, в церкви, в культуре. Не боится их обличать перед миром, за это они грозятся его убить. Несколько раз присылали письма со знаком «666», с каббалистическими метами смерти. Но каждый раз он их посрамляет.

– Какое учение? Какой взгляд на русский народ? – Белосельцев хотел услышать, какие откровения монаха, облекаясь в негромкое и властное повеление, не отпустили его к любимым лесам и речкам, в безмятежное бытие, а оставили здесь, среди тревог, в ожидании скорой беды.

– Есть мистика России, мистика русского народа как богоизбранного, через страдания во Христе обретающего Царствие Небесное! – Глаза отца Владимира лучились, на лице сквозь темно-русую бороду проступил румянец. – Весь смысл русской истории, вся мировая задача русских в исполнении Божественной заповеди приготовления земли к Страшному суду, к явлению нетленного царства, нового Града Иерусалима. Создавая Россию, народ расходился к пескам и безжизненным льдам, готовил эти земли к приходу Христа, одухотворял мертвое живым и сам готовился к последним временам. Эти времена наступили в начале века сего, когда саранча в лице жидовствующих комиссаров стала язвить и жалить народ. Все убийства, расстрелы, мытарства, когда священников грузили на баржи и топили в студеном море, когда белых офицеров тысячами рубили шашками, когда миллионы землепашцев морили в лагерях и на стройках, тогда и свершилось завещанное. Убитых праведников, коими был весь русский народ, взял Господь с земли на небо, усадил вокруг своего престола. Там, на небесах, Господь сидит, окруженный русским народом-праведником. А здесь, на земле, в России, уже почти не осталось народа, почти не осталось России. То, что осталось, не народ, не Россия, а пустое вместилище, откуда излетела боголюбивая душа!

Мимо проходили какие-то светские дамы в длинных, по локоть, перчатках, в бриллиантах, то ли настоящих, то ли искусственных, ослепительно сверкавших. За ними шествовали молодые золотопогонные воины с эмблемами царских полков, усыпанные крестами за взятие Плевны. Вышагивали купцы с окладистыми бородами, в черных жилетках, с жирным серебром цепочек. Все отражались в зеркалах, двоились, проходили один сквозь другого, и Белосельцев слушал священника, погружаясь в сладостную фантасмагорию.

– Но еще не все русские праведники взяты на небо. Еще малая их горстка здесь, на земле. Еще не исполнилось число русских праведников у Господня престола, – продолжал отец Владимир, повествуя об учении монаха, которое, судя по сияющим глазам, и сам разделял. – И скоро они будут взяты на небо, пройдя земную муку и казнь. Близятся страшные дни, побоища и пожары, но это все для того, чтобы исполнилось число и Господь мог сказать: «Пора!» – и небесная Россия явится миру как Новый Иерусалим!

Белосельцев понимал, что слышит небывалые, неписаные, а лишь изреченные слова вероучения, которому следовали и этот молодой священник, и больной монах. Ему, Белосельцеву, не дано было постичь умом глубинный смысл и бездонный свет учения, а лишь молча внимать.

– Вот почему, я полагаю, отец Филадельф удержал вас в миру, не позволил отступить в обитель тишины и покоя. Ибо здесь начинается последняя брань, и земля покроется убиенными за веру и Господа. Вам, как сказал мне отец Филадельф, надлежит принять участие в битве. Но прежде, он мне тоже это сказал, вам надлежит креститься. Он ждет вас у себя, в Оптиной пустыни, где, Бог даст, вы и примете Христово крещение!

Отец Владимир почти повелевал, но Белосельцев не тяготился его повелениями. Глубинный смысл и бездонный свет ускользал, и он чувствовал печаль и смущение.

К ним подошел худощавый ладный человек и еще за несколько шагов склонил голову, сложил горстью руки.

– Благословите, отец Владимир!

Священник вложил в ладони подошедшего свою белую мягкую руку, мелко и часто перекрестил склоненную голову. Белосельцев успел рассмотреть сильные смуглые кисти человека, с резкими чертами лицо, маленькие кустистые усики.

Поздоровались, представились друг другу. Белосельцев признал в подошедшем известного скульптора, славного своими изображениями русских святых и воинов.

– Как вам нравится, отец Владимир, эти постоянные показы народу отпрысков Кирилла Владимировича? Не для того ли все совершается, чтобы народ привык их видеть и сказал: «Да, вот они, истинные наследники династии! Именно им законное место на российском престоле!» – Скульптор говорил насмешливо, обращая лицо к Белосельцеву, приглашая и его высказать свое мнение. – Народ наш доверчив. Быстро со всем соглашается. Не успеем оглянуться, а в Успенском соборе венчают на царство то ли армянчика, то ли жиденка!

– Я полагаю, это не может случиться прежде, чем тщательно не исследуют останки, якобы принадлежащие убиенной царской семье, – осторожно возразил отец Владимир, и Белосельцеву показалось, что он раздосадован появлением скульптора, помешавшего их беседе о мистике русского народа. – Существует мнение, что не вся семья погибла в Ипатьевском доме. Некоторые спаслись. И быть может, теперь в России под чужими именами продолжают жить истинные Романовы, подлинные наследники престола. Близок час, когда Господь явит их людям.

– Не берусь судить об этом, отец Владимир. Но что касается английских врачей и французских экспертов, исследующих екатеринбургские останки, то эти специалисты – все те же одесские евреи, внучатые племянники тех, кто расстрелял царя. Они покажут все, что поможет возведению на российский престол толстенького чернявенького Гоги.

Скульптор говорил насмешливо, его кустистые усики язвительно шевелились, а сильные, в крупных венах руки оглаживали одна другую, словно он их умывал.

– Но как же быть? Если хотим, чтобы в России восторжествовала монархия, можем ли обойтись без династии? – Отец Владимир вежливо возражал, не желая погрузиться в спор, но уже в него вовлеченный. Он поглядывал на Белосельцева, давая ему понять, что их разговор не закончен. – Объявятся ли в народе истинные потомки Романовых? Или придется довольствоваться сомнительной ветвью?

– Отец Владимир, тут нет никакого вопроса! Я обсуждал эту тему с виднейшими иерархами церкви, с деятелями политики и культуры. Мы соберем Земский собор из представителей всех русских земель. С благословения патриарха выберем нового русского царя. Как сказано в Библии: «Выберем себе царя из народа своего!» Мы это сделаем без борьбы, без крови, без усобиц и тем самым восстановим наконец прерванную в России линию власти. Передадим ее добровольно избранному национальному монарху. Тогда и начнется на Руси великое замирение, покой, процветание!

Скульптор, уверенный, строгий, истовый, перекрестился и, поклонившись, отошел. А его место уже занимал златобородый синеглазый казак Мороз. Он улыбался, покачивал стройной талией, нарядный, в начищенных сапогах. Подошел под благословение отца Владимира.

– Здесь, я вижу, много хороших людей, много духовенства. А мне то хорошо, что хорошо нашей матери Православной церкви! – Было видно, что он уже пропустил в буфете крепкую чарку, и она веселила его, побуждала к общению. – По мне, все хорошо, вот только не могу понять, почему не вытряхнут Ульянова-Ленина из мавзолея! По мне, так надо было его выкинуть еще в августе девяносто первого года! Как Дзержинского со Свердловым! Трос на шею, и на землю с постаментов поганых идолов! Я так считаю, пока сатанинские звезды будут гореть над Кремлем, пока труп Ульянова-Ленина будет лежать в пирамиде, ничего доброго на Руси не получится! Я бы что сделал? Прямо в зале обратился к народу, к дворянам, казакам, к духовенству, и айда на площадь, прах выкидывать! Всего-то полста шагов! Если духовенство пойдет, никто возразить не посмеет! – Он был радостно возбужден, верил, что его предложение будет принято. – Ходьбы-то, говорю, пять минут с небольшим!

Отец Владимир начал ему отвечать, но Белосельцев не слушал. По проходу вдоль зеркал шествовал Белый Генерал, в темном строгом костюме, худой, бледный. Его узко поставленные строгие глаза смотрели прямо перед собой. Проходя одно за другим зеркала, он ни в одно не взглянул. За ним следовали два телохранителя, коротко стриженных здоровяка, которые подозрительно и враждебно оглядывали встречных. Белосельцев устремился к Белому Генералу, преградил ему путь.

– Вы сказали, что мы встретимся здесь! Вы мне дадите ответ!

Тот всматривался в него недовольно и строго. Через секунду узнал. Легкая досада промелькнула на его лице, но он ее тут же скрыл.

– Я вас помню… Чуть позже… После торжественной части… – И прошествовал дальше, худой, чуть сутулый, охраняемый преданными стражами.

Зазвенел звонок. Званая публика потянулась в зал. Белосельцев вместе со всеми вошел в белоснежное пространство, уставленное сияющими колоннами, среди которых сверкали, искрились бриллиантовые люстры, словно ослепительные прозрачные солнца.

На сцене стояли кресла, корзина с алыми розами, висела геральдика акционерного общества – золотые купола собора. На сцену под аплодисменты, один за другим, выходили, улыбаясь и раскланиваясь, знакомый Белосельцеву купец, учредитель золотоносной компании; дородный пышный монах, вплывший как пароход; две черноволосые, восточного вида дамы: одна совершенно старуха, в морщинах и складках, с лиловыми накрашенными губами, напоминавшая сушеную сливу; другая полная, увядающая матрона с толстыми ногами и большой, стиснутой платьем грудью. Обе улыбались и кланялись, и по тому, как загудел, зааплодировал зал, Белосельцев догадался, что это и есть «царские отпрыски» – бабушка и мать предполагаемого наследника, которого, однако, с ними не было. Затем многозначительно, с легким поклоном, проследовал какой-то господин с курчавой шевелюрой. Последним, строго по-военному, прямо, прошагал Белый Генерал, без улыбки, сурово, как и подобает вождю. Все они расселись по креслам, так что корзина с розами оказалась перед венценосными дамами, слегка закрывая их полные, слишком видные из-под коротких юбок ноги.

Первым взял слово купец, устроитель торжества. Радушно, от сердца, прижимая обе ладони к тугой груди, благодарил он собравшихся и особенно венценосных особ, которые разом, как две индюшки, повернули на звук его голоса свои черноволосые головы, заулыбались одинаковыми сиреневыми ртами, выставляя напоказ фарфоровые вставные зубы.

– Хочу заверить наших августейших гостей, что русское золото, которое семь десятилетий служило злу, поддерживало большевистский тоталитарный режим, питало сатанинскую революцию, теперь будет служить только добру, восстановлению храмов, просвещению юношества, меценатству, развитию ремесел и художеств!..

Белосельцев всматривался в ослепительное сверкание люстр, которые в дни похорон, обтянутые крепом, светили, как из грозовой тучи. И под ними в гробах, сменяя друг друга, лежали вожди, на бархатных подушечках пламенели ордена, на лезвии штыка горел голубой язычок, и текли вереницей генералы могучей армии, конструкторы боевых самолетов, рабочие гигантских заводов, певцы и художники великой страны. Как случилось, что под теми же люстрами оказались нахохленные бутафорские атаманы, оперные монахи, заезжие, со вставными зубами княгини, норовящие подкинуть в русское разоренное гнездо толстенького кукушонка, и все здесь присутствующие принимают это как должное и никто не заплачет от горя по сокрушенной стране.

Следующим поднялся епископ и отслужил короткий молебен, рокочущим басом, раздувая сдобные щеки, взмахивая широкими рукавами. Весь зал поднялся, крестился, опускал головы перед тучным пастырем. Белосельцев тоже стоял, слушал глас: «Блажен Бог наш…», но мысль его была невыносимо мучительна. В этот миг, когда текло торжество, звучали речи о возрождении России, за пределами этого зала останавливались заводы, хирели города, распиливались лодки и авианосцы и пыльные казахские овцы, подгоняемые сморщенным от жары пастухом, паслись на недавних космических стартах, разграбленных и разоренных кочевниками.

После молебна взял слово курчавый господин, оказавшийся представителем московской мэрии. Слегка картавя, раскланиваясь в сторону епископа и царственных отпрысков, он сообщил, что акционерное общество «Русское золото» украшает собой московскую предпринимательскую элиту и сам мэр передает поздравления зачинателям славного дела.

– Мы в свою очередь сообщаем благородному собранию, что храму Христа Спасителя, разрушенному безбожниками, скоро быть и на его куполах засияет частичка и вашего золота!

Он говорил, а Белосельцев, страдая от фальши, разлитой в его косноязычных речениях, думал, что, пока позолотят купола, еще сотня тысяч талантливых русских ученых, посаженных на голодный паек, уедет в Америку. Туда же уплывут секретные чертежи боевых систем и тайные планы Генштаба. В русских семьях не родится миллион детей, а девушки из провинции, не найдя для себя работы, приедут в Москву и рядом с храмом Христа выйдут на панель. И старушка учительница, стыдясь и смущаясь, дождется сумерек, чтобы выйти и порыться в помойке.

Под аплодисменты встала одна из сиятельных дам. Та, что помоложе, мать отсутствующего инфанта. Излучая благость, позволяя себя любить, не мешая аплодировать, она всем своим видом как бы давала понять, что прощает прозревших соотечественников. Пусть слишком поздно, но они все же раскаиваются в давнишнем злодеянии.

Призвали ее и сына на любимую Родину, на Святую Русь. Сиятельная дама в слишком, как показалось Белосельцеву, короткой юбке, с толстыми бутылеобразными ногами, располневшая, грудастая, похожая на цесарку, с трудом выговаривала русские слова. Она извинялась за свой выговор и одновременно слегка кокетничала знанием такого трудного русского языка.

– Мы очень любим Россию! Там, в изгнании, терпя невзгоды, мы никогда не забывали златоглавую Москву, наш боголюбивый народ, нашу святую Православную церковь!

Она была похожа на восточную торговку помидорами, которых в изобилии видел Белосельцев на кавказских рынках. И только алмазный перстень и серьги да фарфоровые вставные зубы выдавали ее аристократическую природу. Пока она лепетала, трогательно вздыхала и даже однажды перекрестилась на епископа, олицетворявшего православие, Белосельцев с глухим отвращением думал об устроителях будущей коронации, которой хотели подменить кромешную работу народа и его царей и вождей, протаскивавших махину державы сквозь игольное ушко истории. Эта иноземная дама, подсаженная в час беды утомленному, одурманенному народу, была для Белосельцева олицетворением пошлости и неправды.

Она уже собиралась сесть рядом со своей престарелой матушкой, похожей на фиолетовый чернослив. Но поднялся Белый Генерал и широким удерживающим жестом помешал ей это сделать. В руках его был сверток. Обращаясь к претенденткам на русский престол, он снял обертку, и в руках у него оказался желтый сияющий предмет. Он поднял его высоко, и все увидели золотое изображение храма.

– Верю, – возгласил генерал, – недалек тот час, когда в главном храме России, в Успенском соборе Кремля, соберутся лучшие и достойнейшие люди страны на венчание законного государя! Этим подарком мы хотим заверить вас, – генерал поклонился обеим дамам, – что Святая Русь жива и ждет своего царя!

Он передал золотое изделие старшей из дам, и та с удовольствием приняла подарок. Удерживая в дряблых руках его литую тяжесть, она улыбалась зубами, похожими на фарфоровые изоляторы.

Белосельцев мучился, понимая, что его хотят затолкать в тупик, в театральную кулису, декорированную соборами, боярами, стрельцами в красных кафтанах. Разгромивший Россию враг усаживает пленный народ в нарядную яму, а сам, оснащенный знанием, не имея соперников, устанавливает над миром контроль с помощью космических группировок и лазеров.

Торжественная часть завершилась, поступило приглашение пожаловать на банкет. Гости сорвались с мест, в дверях образовалась давка, и когда Белосельцев протиснулся в вестибюль, то увидел густую раздраженную толпу, осаждавшую закрытые двери банкетного зала. В толпе повизгивали и постанывали стиснутые дамы, покрикивали и поругивались казаки, потели и тяжело дышали монахи, пытаясь спасти от казацких сапог свои рясы и мантии. Ломаный золотой генеральский погон, полуоторванный страусиный плюмаж, зло закрученный казацкий ус – все это напоминало убегающих в Турцию белогвардейцев. И Белосельцев не мог избавиться от ощущения, что созерцает набившую оскомину массовку одного из советских фильмов про революцию и Гражданскую войну.

Двери банкетного зала растворились, и толпа, охая, улюлюкая, пихаясь локтями, ринулась в пустое пространство, где стояли накрытые столы, блестели бутылки, краснела и золотилась рыба. На стеклянный блеск, запах сервелатов, солений устремился проголодавшийся люд. Энергично отхватывая и отстаивая места у яств, принялся за их истребление. Не поспевшие вовремя пытались встроиться, дотянуться до трапезы. Их недовольно оттесняли, почти хлопали по рукам. Люди расхватывали бутылки, гремели стаканами, пили не чокаясь, жадно заедая, торопясь запихнуть в себя как можно больше деликатесов. Пространство вокруг стола шевелилось, жевало, булькало, поедало выставленное даровое угощение.

Белосельцев изумлялся той быстроте, с которой сменилось умонастроение публики. От возвышенного, церковного, судьбоносного до плотского, почти животного. Он стоял в стороне, наблюдая за бурным поеданием, надеясь углядеть Белого Генерала, улучить минутку и узнать о его решении. А заодно поведать ему о своих последних открытиях, о близком штурме, о загадочных и опасных встречах с Каретным, о его последнем задании.

– А все-таки, господа, как ни говорите, а государь император не должен был подписывать отречение! – Сухонький старичок, жадно и проворно затолкав в беззубый рот мягкую рыбку, шамкал, давил ее деснами, высасывал вкусный сок. – Прикрикнуть на Гучкова: «Цыц, пошел вон!» – и династия сохранилась бы. С отречения и пошла настоящая смута, а большевики ею только воспользовались!

– Перестаньте! Это был высший акт милосердия по отношению к собственному народу! – грубовато перебил его мясистый курносый человек с черно-бело-золотым значком в петлице потертого пиджака. – Не подпиши государь отречения, армия бы распалась и началась бы бойня. Он потому и есть царь-мученик и причислен к лику святых, что принял муку за свой народ. – После этих слов он выпил рюмку водки и кинул себе в рот с вилки кусок холодного языка.

– Покуда над Москвой масонские звезды, ничего путного не выйдет! – Знакомый Белосельцеву казак Мороз, хмельной и веселый, наполнил рюмку и зорко выглядывал, чем бы ее закусить. Остановился на маринованном стручке красного перца. – По мне бы, сейчас всем народом двинуть и посшибать бесовские пентаграммы!

– Господа! – Сухонький старичок, воодушевленный соседством единомышленников, обилием напитков и яств, поднял рюмку, по-гвардейски неожиданно ловко выставил вбок сухонький локоток. – Выпьем за монархию! Здоровье великого князя Георгия Владимировича, единственного и правомочного наследника престола русского!

Он принялся чокаться с соседями, но казак Мороз дунул на него, как на муху:

– Что? За жиденка пить? Чтобы Россия триста лет мацу ела? Не быть тому! Не править на Руси царю Соломону!.. А ты, моль, лети в Тель-Авив и этих толстопузых баб забери!

Кто-то дернул рукой, кто-то оступился, кто-то выронил тарелку и грохнул бутылкой. Образовался быстрый жаркий скандал. Он покатился вдоль стола, теряясь в общем гаме и звяканье. Белосельцев пошел мимо доедающих, допивающих, отыскивая Белого Генерала. И вдруг увидел его в стороне, у свисавших темных гардин.

Белый Генерал стоял лицом к нему, беседовал с кем-то, чей аккуратно причесанный затылок и широкие плечи казались неуловимо знакомыми. Белый Генерал был строг, хмурил брови, что-то властно и спокойно внушал собеседнику. Белосельцев, обходя стол, пробираясь сквозь бестолковый люд, подходил к генералу. Лицо собеседника становилось видней. Белосельцев, собираясь шагнуть, обратить на себя внимание, поднял на собеседника глаза и замер. С Белым Генералом говорил Каретный, любезный, дружелюбный, со своей ироничной, быстро набегавшей и исчезавшей усмешкой, все такой же загорелый, молодцеватый, с сочным отсветом гладко причесанных волос.

Его поразило присутствие здесь Каретного, поразило его знакомство с генералом. Он, Белосельцев, как о величайшей тайне хотел поведать генералу о секретной зоне, штурме, о Каретном, чью роль предстояло понять и выяснить. Но Белый Генерал из уст Каретного уже знал обо всем и, быть может, о роли Белосельцева, которая выделена ему в грозном и загадочном плане. Соглядатаи, секретные агенты проникли в ряды оппозиции, оплетали их клейкой невидимой паутиной. И он, Белосельцев, был опутан липкими нитями, откликавшимися на каждое его движение.

Каретный говорил с Белым Генералом, а смотрел на Белосельцева. Видел его и как бы не видел. И Белосельцев, пораженный, не подошел к ним, вернулся к застолью, где подвыпившие монархисты, усыпанные «Георгиями» казаки и пылкие дамы пили за Россию. Когда он снова решился посмотреть в сторону генерала и Каретного, их уже не было.

Сквозь звяканье тарелок и гул усиленный мегафоном голос возвестил:

– Уважаемые дамы и господа, наше торжество приближается к концу! Те из вас, кто имеет на пригласительном билете золотую эмблему собора, приглашаются на теплоход, на Москву-реку! Пристань «Каменный мост», десять минут ходьбы отсюда! Приятного плавания!

Белосельцев разглядел на своем билете маленькую золотую эмблему и отправился к пристани. Красная площадь казалась огромной чугунной крышкой, которой закрыт ребристый люк в преисподнюю. Звезды туманно светились, охваченные изморозью, будто в летней Москве ударил мороз и вокруг каждой звезды образовалось облако ледяного пара. Это было знамение, сулящее несчастья и беды, которые несметными толпищами таились под землей, накрытые чугунной площадью, ждали урочного часа. Белосельцев шел, наступал на брусчатку, чувствовал ледяное жжение.

Река была черной, в драгоценных огнях. У пристани стоял озаренный белый корабль. Неслась музыка, бравурный яростный джаз. Мигающая нарядная надпись на борту «Казино» отражалась в воде множеством золотых змей. На борт поднималась публика, уже знакомая Белосельцеву. Светские дамы, роскошные офицеры, представительные купцы. Но теперь в их движениях и лицах не было многозначительности и нарочитой степенности, а игривость и нетерпение. На борту мелькали полуголые девицы из варьете, показался и исчез крупье в малиновом пиджаке, прошли упитанные чернявые охранники с кавказской внешностью. И весь нарядный белоснежный корабль был полной противоположностью недавнему залу, молитвам, монархическим изречениям. Корабль звал к ночным удовольствиям и утехам. Кто-то уже танцевал на верхней палубе. Кто-то шутливо обнимал хохочущую женщину. В черную воду упала пустая пивная банка, брызнула жидким серебром.

Белосельцев увидел на палубе Белого Генерала, взиравшего на розовый Кремль. Устремился было на палубу, но там, среди мишуры, развешанных гирлянд, обнаженных женских спин, снова, как показалось ему, мелькнул Каретный. И Белосельцев не пошел на корабль. Он стоял. Смотрел, как убирают трап, как начинает ртутно кипеть вода, как белый ковчег, наполненный золотом, вином, молодыми женщинами, отчаливает от пристани и на отраженных огнях, словно на огненном блюде, удаляется, отплывает по реке, оставляя за собой шлейф музыки.

Опустошенный, почти больной, Белосельцев зашагал по набережной. В синей ночи угрюмо, морозно сияли рубиновые кремлевские звезды.

Глава девятнадцатая

Он чувствовал, как на него надвигается нечто огромное и слепое, как нож бульдозера. И нет отпора, нет противодействия, лишь рыхлая, ноздреватая масса сухого торфа. Он, Белосельцев, оказался между сталью ножа и ворохом рыхлой материи, обреченной исчезнуть. Но он не хотел исчезать. Один, без соратников, встанет на пути у бульдозера и хоть кулаком, хоть лбом нанесет ответный удар.

Он отчаивался найти отклик у лидеров оппозиции, которые будто загипнотизированные не замечали беды. Боялись ее заметить, сами были частью беды. Он станет действовать в одиночку, как недобитый солдат, оставшийся от разгромленной армии. Выберется из лесов на дорогу, по которой движутся стальные колонны победителей, и последней гранатой, последним патроном нанесет по колонне удар.

Его план был прозрачен и прост. Он отправится в газету к другу Клокотову и расскажет на страницах газеты о секретной зоне, о предстоящем штурме парламента, о государственном перевороте. Он соберет на пресс-конференцию иностранных журналистов, представителей информационных агентств и перед стеной телекамер сообщит о заговоре, о попрании Конституции, о военном перевороте в Москве. Весь мир содрогнется и ахнет, остановит злодеяние. И неважно, что станется с ним, Белосельцевым. Как ему отомстят за содеянное, застрелят или взорвут. Одинокий пехотинец великой разгромленной армии, он даст свой последний бой.

Белосельцев явился в газету к Клокотову, где уже побывал однажды. Он помнил, как Клокотов, излучая пылкую энергию, раскрывал бутоны красных тюльпанов. Пока они пили вино, шумели и спорили, на столе, в стеклянной вазе раскрылся и пламенел огромный алый букет.

Секретарша узнала его, но вежливо не допустила в кабинет. Усадила в приемной.

– Немного подождите. Там у него профессор, юрист. Сегодня у нас суд. Собираются газету закрыть. Они с профессором готовятся к судебному заседанию.

Секретарша была молодая, с полными обнаженными руками и маленькими ямочками на локтях. Легкое платье с перламутровыми пуговицами не скрывало загорелую шею, выпуклую смуглую грудь с серебряной цепочкой и крестиком. Своими сияющими глазами, сочными губами она напоминала усадебную барышню, пылкую, наивную и влюбленную.

Тут же в приемной находился молодой человек, видимо, сотрудник редакции, крепкий, плечистый, с маленькими офицерскими усиками. Приход Белосельцева прервал их болтовню, похожую на флирт.

Секретарша отвернулась от кавалера, поправила перед зеркальцем волосы, кивнула на большой, лежащий на столе пакет.

– Какой-то старец пришел, принес нашему редактору икону. Говорит, пусть несет икону с собой на суд. Она поможет выиграть. Каких только благожелателей у нас не бывает!

Она провела по свертку красивой загорелой рукой, и молодой человек жадно и быстро проследил за движением ее пальцев.

Белосельцев терпеливо ждал в приемной, и скоро молодые люди забыли о нем, продолжили свой необязательный, сладостно-ленивый флирт.

– И вот, представляете, Веронька, приезжаю я в ваше поместье, потому как являюсь вашим соседом. Очень мне ваши маменька и папенька рады, ну прямо как сыну! Не догадываются добрейшие люди, что меня интересуют не виды на урожай, не цены на рожь и пеньку, а интересует меня их очаровательная доченька, то есть вы, Веронька. – Говоря это, молодой человек как бы ненароком положил свою крепкую, сильную руку на ее смуглые дрогнувшие пальцы.

– Ну и с каким же вы, соседушка, намерением пожаловали к нам на этот раз? – подхватила его игру секретарша, щуря желтоватые, солнечные глаза и не убирая руку. – Какие сюрпризы приготовили вы наивным и простодушным селянам?

Молодой человек приготовился отвечать, сложил в усмешке губы. Но в приемную, стукнув дверью, вошел человек, сутулый, пугливый, с бегающими по сторонам глазами, в поношенном офицерском кителе, без погон.

– Мне Клокотова!.. Редактора срочно! – Он говорил полушепотом, боясь подслушивания, прикладывая к губам грязный палец, прижимая локтем обшарпанную голубую папку. – Не терпит отлагательства!

– Может быть, я вам буду полезен? – сказал молодой человек. – Редактор занят и не может принять. По какому делу?

– Сверхсекретно!.. Здесь план!.. – Он тряхнул голубой папкой. – Как объединить Советский Союз!.. Я все продумал!.. Хочу сообщить редактору!..

– Вы мне сообщите, а я передам, – без тени раздражения, как с пациентом психбольницы, говорил дежурный, протягивая руку для папки, видимо, привыкший к подобным посещениям. – В чем ваш план?

– Секретно!.. Здесь манифест!.. Ко всем порабощенным народам!.. Пусть Клокотов подредактирует!.. Потом отпечатать!.. Пять миллионов экземпляров!.. С вертолетов рассыпать!.. Люди прочтут и восстанут!

– Отличный план. Особенно с вертолетом… Давайте папку, я передам редактору. – Он принял папку и отослал из приемной законспирированного секретного патриота. Белосельцев испытал мгновенную боль, увидев в безумце себя, свое страдание, отнимающее рассудок.

– Кто икону оставляет, кто папку, и никто букет роз! – засмеялась секретарша. – Итак! – Она обернулась к своему кавалеру и сложила губки так, словно только что съела сладкую ягоду. – Ваши намерения, сударь?

– Ну конечно, хлебосольные ваши родители учиняют обед, уха из семги, кулебяка, тыква с медом, чай из самовара с вишневым вареньем. И конечно, расспросы, как движутся мои писания, и скоро ли обратно в столицу, и не мучают ли мигрени. А я между тем под скатертью успеваю сунуть в вашу руку записку! – Молодой человек повернул руку секретарши ладонью вверх, что-то начертал на ней пальцем, отчего она беззвучно засмеялась. – А в записке начертано: «Приходите, как стемнеет, в беседку. Моя судьба в ваших руках».

Они смеялись, и было видно, что это не просто флирт, не просто шаловливые развлечения от скуки. Они нравятся друг другу, между ними близость.

Они были готовы продолжать свою бесконечную любовную игру, но дверь кабинета отворилась, и выглянул Клокотов.

– Вера, еще нам чайку с профессором! – Увидев Белосельцева, он воскликнул: – Что ты здесь сидишь? Заходи! – И Белосельцев, покинув приемную, вошел в кабинет.

Находящийся там человек поднялся навстречу Белосельцеву с легким поклоном – стройный, в ладном костюме, кружевной рубахе, с галстуком-бабочкой.

– Профессор Киреевский – один из лучших юристов Москвы, и это счастье, что он защищает нас на процессе!

– Считаю за честь, – сказал профессор все с тем же поклоном. – Защищать вашу русскую газету – мой долг патриота и христианина.

– Профессор делает это блестяще! – сказал Клокотов. – И при этом совершенно бесплатно! Но честно сказать, у нас и денег-то нет платить гонорары юристам!

– Это мой долг! – повторил профессор. – Перед тем как принять решение, я пошел к духовнику, и он благословил меня.

Клокотов двигался по кабинету среди знакомых Белосельцеву красных имперских флагов, икон и звезд, казацких сабель и осколков взорвавшихся мин – знаков и символов оппозиционных движений и партий, митингующих на площадях городов, воюющих в Абхазии и Приднестровье.

– Все стоит «наружка»! – Клокотов выглянул из окна на улицу и тут же отошел, словно боялся удара. – С утра стоят, все наши разговоры подслушивают!

Белосельцев, вслед за Клокотовым, выглянул во внутренний двор, где было тенисто и в тени тополей стояли красные «Жигули», виднелись едва различимые пассажиры, тонко, как лучик, поблескивали хлыстики антенны, один на крыше, другой на багажнике.

– Ты разведчик. Скажи, кто это может быть? – спросил у Белосельцева Клокотов, оттесняя его от окна. – Утром, едва я приехал, они появились. И так несколько дней подряд.

Белосельцев не удивился, увидев машину. Она и должна была здесь стоять, машина подслушивания с частными номерами, с двумя антеннами, одна из которых, приемо-передающая, принадлежала радиотелефону, а другая, приемная, торчащая из багажника, была элементом подслушивающей системы. В кабинете Клокотова, среди знамен и эмблем, пепельниц и светильников, находился крохотный, тайно поставленный передатчик. Его слабые сигналы, модулированные речью, принимались снаружи машиной подслушивания, записывались на магнитофонную ленту. Белосельцев был убежден, такие машины ходили и за ним по пятам, записывали его разговоры. Клокотов, его визитеры, проходившие в кабинете встречи, застольные споры, братские тосты и выкрики, слова, произносимые шепотом, становились достоянием следивших за ним спецслужб.

– Борьба, которую вы ведете, требует организации особого рода. – Белосельцев оглядывал кабинет, люстру, ералаш на столе, укромные уголки, в которых мог притаиться «жучок». – Конспирации особого рода. Иначе это не борьба, а игрушки и неизбежно поражение, неизбежна кровь. Я пришел, чтобы через твою газету сделать сенсационное заявление. Не могу сейчас открыть его содержание, потому что те, за окном, его услышат. И тогда твоя жизнь подвергнется угрозе.

– Моя жизнь и так подвергается угрозе, – сказал Клокотов. – И жизнь профессора, после того как он сделал выбор, выступил в нашу защиту.

– Я действительно сделал выбор, – сказал Киреевский. – Я долго ждал, скрывал мои убеждения, испытывал страх. Но потом понял, что больше не могу бездействовать, и примкнул к тем, кто сопротивляется злу. Что толку, если я могу уцелеть, а Россия погибнет. Пусть погибнем мы, а Россия выстоит. Я обратился к духовнику, и он благословил меня. После этого я стал защищать на судах русских писателей, патриотических военных, обездоленных соотечественников. На мой дом однажды уже было совершено нападение. Под дверь подбросили мешок с окровавленными костями. Но я преодолеваю страх и с молитвой продолжаю помогать патриотам.

Он говорил просто, без пафоса, слегка улыбаясь. Лицо его сохраняло веселость. Своим галстуком-бабочкой, кружевной рубахой он походил на музыканта симфонического оркестра.

– Итак, вернемся к нашим судебным делам, – сказал Киреевский. – Главный наш козырь, который мы выбросим напоследок, – это документы с виллы номер пять. Вам удалось добыть документы?

– Я вам потом расскажу. – Клокотов указал на окно, за которым притаилась машина. – Мне их вот-вот доставят.

Белосельцев вдруг испытал помрачение, словно его толкнули с откоса и он летит в черную твердую воду, чтобы удариться об нее и сгинуть.

– Я тоже бывал на вилле!.. Есть более страшные тайны!.. Я могу рассказать!.. Будет сенсация!.. Пусть я взорвусь, но взорву и мерзавцев!..

Он торопился сказать, торопился уговорить Клокотова. Но тот властно остановил его, кивнув на окно:

– Не здесь! Не сейчас!.. Мы едем на суд. Хочешь, поедем с нами… После суда уединимся и ты все расскажешь!

Он поднялся и, увлекая за собой профессора и Белосельцева, направился прочь из кабинета.

– Тут вам икону прислали. – Секретарша остановила Клокотова, указала на сверток. – Старец приходил, сказал, что она чудотворная.

– Потом, – сказал Клокотов. – После суда. И приготовь к нашему возвращению что-нибудь поесть!

Они подъехали к зданию суда, обшарпанному, с обвалившейся штукатуркой. Перед входом толпился народ – невзрачно одетые старухи, пожилые мужчины, своими темными лицами похожие на путейцев, утомленного вида дамы, какие-то девицы в полувоенной униформе с портупеями, несколько бородатых казаков с позументами, рослые парни в камуфляже. Некоторые держали плакаты с требованием оставить патриотическую газету в покое. У других в руках были самодельные картинки, где горбоносые толстогубые банкиры уселись плотными задами на кремлевские стены. Толпа зашевелилась, загудела, когда Клокотов выходил из машины. Люди устремились к нему, зааплодировали, старались коснуться рукой. А какая-то женщина, немолодая, с темными кругами у глаз, схватила Клокотова за руку и поцеловала.

– Держитесь, не уступайте!

– Если закроют газету, как мы жить будем?

– Доживем до дня, когда их судить будем!

– Этого президента на скамью подсудимых!

– Судьи подкупленные!

– Все равно мы их одолеем!

Издали наблюдали за ними милиционеры с рациями. Стоял зарешеченный фургон, в котором развалились, вытянули руки и ноги вооруженные бойцы ОМОНа. Выглядывала сквозь стекло острая морда овчарки.

По грязной лестнице они поднялись в зал суда, нечистый, душный, уставленный ободранными лавками, с возвышением, на котором помещались три судейских кресла. Все в этом зале носило следы запущенности, бедности, скверны. Все было заляпано, поломано, размещено кое-как. И только стальная клетка, в которую привозили убийц и растлителей, была новая, свежевыкрашенная.

– Вот тут наше место ответчика. – Киреевский расположился за маленьким боковым столиком, стал раскладывать бумаги, книгу Кодекса, вырезки из газет. – Оппоненты наши задерживаются.

Зал между тем заполнялся. Заступники газеты занимали ряды, громко и страстно переговаривались, обсуждали политические новости, бранили президента и «демократов». Разворачивали транспаранты. Взмахивали красными флагами. Кто-то достал икону. Кто-то прижал к груди свежий номер газеты. Это напоминало рать, поднявшую свои стяги и прапоры, поджидавшую неприятеля.

– Батюшку, батюшку пропустите!

Белосельцев устроился в первом ряду среди говорливых стариков и неугомонных, взбудораженных женщин. Увидел, как в зал входит отец Владимир в бархатной теплой скуфейке и с потертым саквояжем. Все присутствующие, и те, кто размахивал красными флагами, и те, кто держал портретики Ленина, встали, приветствуя священника. А тот благословил профессора и Клокотова, поочередно наклонивших головы, рассыпал над ними в воздухе мелкие крестики.

– Помолимся Господу, да ниспошлет он на нас мир и благословение!.. И да дарует праведным обретение истины и благодати!.. И взыщет с нечестивцев!..

Отец Владимир раскрыл саквояж, где хранились принадлежности, необходимые для молебна. Извлек маленькую, в бархатном переплете книгу, банку с водой, кисть на длинной рукояти. Прочитал молитву, а затем обмакнул кисть в склянку и начал кропить зал. Брызгал прохладные длинные капли на профессора, на Клокотова, на болельщиков и радетелей, на красные флаги, на бумажные иконки и портретики Ленина. Отдельно, несколько раз окропил судейские кресла, оставив на стене росистый след. Углядев Белосельцева, опустил в знак приветствия веки, метнул специально в него веер брызг. Белосельцев почувствовал, как промокла у него на груди рубаха и потекли по лицу щекочущие капли.

Появились истцы, представители Министерства печати, желавшие закрыть крамольную газету.

Длинный, носатый, похожий на жирафа, с выступающей нижней губой адвокат, имевший, как сказал Киреевский, репутацию виднейшего юриста в еврейских кругах. Дамочка, острая, колючая, с круглыми, по-птичьи тревожными глазами. В вельветовом волглом костюме господин с испитым лицом, на котором под разными углами лежали морщины и лиловые тени.

Их появление вызвало ропот и недовольство зала.

– Вот они, аспиды!

– Миллионеров защищаете?

– Сколько они вам, гадам, платят?

– Стыда нет!

– Сионисты проклятые!

Зал гудел, размахивал транспарантами, вздымал кулаки. В дверях появились милиционеры, и стали что-то передавать в портативные рации.

– Друзья мои, – обратился Клокотов к залу. – Очень прошу, сдерживайте свое справедливое негодование! На их стороне сила, а на нашей правда! Чтобы сюда не ворвался ОМОН с овчарками, давайте придерживаться правил! Не задевайте этих господ, дайте им спокойно усесться!

Дверь на возвышении отворилась, быстро вошла раздраженная девица с тетрадями.

– Прошу встать! Суд идет!

Вошли и заняли свои места на возвышениях: маленький чернявый судья с хохолком и чернильными беспокойными глазками и две престарелые дамы, напоминавшие фрейлин, – народные заседатели.

Белосельцев в первом ряду сначала не понимал, а потом все яснее постигал сложный театр, который являл собой суд. Он следил за распределением ролей, за моментальными схватками интеллектов, за сгустками энергий, гулявшими по залу. Стороны, стараясь быть вежливыми, отпускали друг другу реплики, полные яда. Маленький черный судья, нервный, неискренний, явно подыгрывал министерским чиновникам. Соглашаясь кивал, когда начинал говорить губастый адвокат. Обрывал язвительные наскоки Киреевского. Останавливал слишком пространные комментарии Клокотова. Несколько раз сердито вскипал, возмущаясь выкриками из зала, грозил изгнать непослушных. Дамы-заседательницы моргали коровьими глазами, поглядывали на свои пухлые ручки, лакированные коготки, золотые колечки. Работали несколько телекамер. Журналисты с диктофонами записывали выступления. И среди шелестевших плакатов, матерчатых транспарантов, глазков телекамер Белосельцеву чудилось чье-то тревожащее присутствие, чьи-то наблюдающие за ним глаза. Словно этому невидимке был важен он. Его реакции, его симпатии и антипатии исследовал скрытый психолог, затерянный среди разношерстного люда.

Выступал представитель нападающей, министерской стороны, любимец московских демократов адвокат Дрездник, узкоплечий, сутулый, с мягкими травоядными губами, чутким хоботком и волнистой седеющей шевелюрой. Он говорил нарочитым московским говором, певуче, кокетливо, с жеманными движениями, привыкший к победам, поклонницам, знаток хитросплетений и казуистики. «Законник и фарисей» – так окрестил его Белосельцев, с первых же мгновений возненавидевший Дрездника.

– Ваша честь, – с легким поклоном обратился Дрездник к судье, и у того острее заблестели черные, как икринки, глаза. – Я хотел бы остановиться на ряде публикаций означенной газеты, чей тон, лексика, явная и скрытая направленность ведут к расширению конфликтов в нашем многострадальном Отечестве, к провоцированию национальной и классовой розни, дискредитации известных и уважаемых в стране политиков, что, несомненно, выходит за рамки закона и вынуждает Министерство печати и информации требовать через суд закрытия газеты.

– Тебя закрыть да прихлопнуть! – раздался возглас из зала.

– Наймит проплаченный!

– Закрой «Масонский комсомолец»!

Судья ударил ладонью по столу, так что сидевшие рядом, похожие на фрейлин заседательницы разом вздрогнули и испуганно заморгали.

– Еще раз услышу выкрики, попрошу очистить зал!

На его грозное предупреждение в дверях опять появились милиционеры, мускулистые крепыши, натренированные для наведения порядка.

– Я продолжаю. – Дрездник удовлетворенно осмотрел притихший зал. – В статье главного редактора господина Клокотова, которого можно уважать за последовательность позиции, но никак нельзя поощрять его антиобщественный радикализм, в писании под названием «Ты готов постоять за Россию?» есть фраза: «В час предельной для России беды, в час, когда вновь нетопыри и чешуйчатые рептилии преисподней кинутся на святые соборы Кремля, в этот час каждый русский должен выйти на смертный бой, биться на улицах и площадях своих городов за спасение Родины!» Как, хочу вас спросить, квалифицировать подобные слова, как не призыв к войне, к насильственному свержению конституционного строя?

Белосельцев видел, как нервно сжал губы Клокотов, как сдерживает себя побледневший Киреевский, как быстро перекрестился в соседнем ряду отец Владимир, а сидящая рядом немолодая, в потертом жакете женщина тихо и горячо произнесла: «Жиды!» Белосельцев ненавидел длинного, мягкогубого, гладкоговорящего человека, принадлежащего к племени законников и фарисеев, которые за злато, из поколения в поколение вершат неправое чернокнижное дело, обрекая на страдания народы и страны. Оплетают их путаницей слов, улавливают с помощью лукавых приемов и знаний, от которых мутнеет разум, иссыхает душа, мертвеет воля и все, что недавно казалось цветущим, сильным и гордым, чахнет, глохнет, идет под пяту этого хитроумного племени. Как бы он хотел оказаться на площади восставшего города и в честном бою с «калашниковым» из-за кирпичной стены стрелять в наступающие цепи врага, не боясь умереть, упасть бездыханным у той кирпичной стены.

– В статье: «Козырев – враг России номер два», – продолжал Дрездник, вытягивая по-жирафьи губы, словно хотел сорвать с дерева вкусный лист, – упомянутая газета разглашает содержание секретной переписки Министерства иностранных дел РФ с посольством России в Канаде, придавая гласности договоренность РФ и Канады о полете самолетов НАТО с канадскими экипажами в некоторые регионы России. Это разглашение является нарушением закона и карается по Уголовному кодексу. В той же статье на Козырева возводится вина, как сказано в статье, за «порабощение русских в Эстонии, отданных под власть баронов». Это утверждение является вмешательством во внутренние дела соседней суверенной страны и служит разжиганию межнациональной вражды, что влечет за собой вполне определенные юридические выводы. К тому же если Козырев – враг номер два, то кто – враг России номер один? Может быть, президент?

Белосельцев ненавидел Дрездника и его единоверца Козырева, похожего на лупоглазого эмбриона, родившегося из капельки мутной спермы, набирающего соки и плоть за счет умертвляемой жизни. Сколько несчастных, оторванных от России людей горюют без Родины, подпав под пяту свирепых азиатских князьков, прибалтийских чванливых баронов.

– А первый враг – это Ельцин! – убежденно произнесла сидящая рядом женщина. – Он главный предатель и враг. А Козырев по порядку второй!

Адвокат Дрездник обвинял газету в нарушении «Закона о печати», в злостной дезинформации.

Белосельцев ненавидел и страдал вместе с залом, на который судья надел намордник в виде милиционеров, стоящих за дверью. В тишине, среди молчащих людей, вдруг начинался шелест и шум. Это народ разворачивал свои бумажные транспаранты, размахивал полотнищами, поднимал выше иконы и портреты вождей. Милиционеры с малиновыми щекастыми лицами настороженно заглядывали в зал, ожидая команды.

– И последнее, ваша честь! – Дрездник поклонился маленькому судье, чье лицо вдруг стало похоже на мордочку хищного зверька. – В статье «Преступник Ельцин должен уйти» газета приводит расплывчатые сведения о какой-то вилле, о каком-то тайном совещании сторонников президента, печатает какой-то черновик президентской речи, заготовленной якобы на случай разгона парламента и государственного переворота. И все это с невнятными ссылками на анонимные «источники», с обещанием в дальнейшем их назвать и раскрыть. Что это, как не политическая инсинуация, направленная на возбуждение общественного недовольства, паники, антигосударственных настроений, которые напрямую ведут к беспорядкам и дестабилизации! Исходя из перечисленного, – Дрездник воздел глаза к потолку, словно призывал в свидетели и помощники своего невидимого бога, – Министерство печати и информации, неоднократно предупреждавшее газету, настаивает на прекращении ее деятельности через суд!

Он сел утомленный, выполнив свой долг, довольный собой. Уверенный, что и им довольны, если не здесь, в этом обшарпанном зале, переполненном простонародьем, с беспомощными и нелепыми лозунгами, бумажными иконками и открытками, то в других кабинетах, обитых ореховым деревом, в золоченых гостиных с ампирными часами на мраморном камине.

А у Белосельцева смятение и паника. Сказанное было о нем. Неведомый анонимный «источник» намекал на тайну, в которую он был посвящен. Сообщал о вилле, на которой он побывал. О разгроме парламента, к которому он был причастен. Был свидетелем репетиции штурма. Был послан к Хасбулатову и Руцкому рассказать о близкой беде. Значит, не напрасно он явился к Клокотову. Сейчас на суде он встанет и сделает заявление. Подтвердит сообщение «источника», расскажет о вилле в Царицыне. Об израильском снайпере Марке. О бэтээрах, стреляющих по макету. Сейчас он встанет и скажет.

Он был готов подняться. Уже напрягались его мышцы, как вдруг он почувствовал неслышный толчок в самое сердце. Чья-то воля, чей-то беззвучный приказ, чей-то запрещающий взгляд не дал ему встать. Чей-то бессловесный оклик оставил его сидеть. Он осматривал зал, пытаясь понять, откуда раздался оклик, откуда пронзил его взгляд. Но не видел. Кругом были измученные, исстрадавшиеся лица, плакатики, транспаранты, и какая-то женщина в черном, похожая на вдову, тянула в сухих руках маленький образок Богородицы.

Следом выступил профессор Киреевский, взвинченный, утонченный, с острыми локтями и гибкой талией. Он напоминал фехтовальщика, орудующего тонким гибким клинком. Он нанес удар адвокату Дрезднику, заметив, что последний отстаивает интересы богатых и власть имущих. Земные законы должны отражать законы Божьи, которые встают на защиту униженных и оскорбленных. Именно в таком положении оказался сегодня русский народ. Газета, интересы которой он имеет честь защищать, является голосом этого оскорбленного, униженного народа и, стало быть, голосом Божьим.

На эти слова зал восторженно загудел, вызвал неудовольствие черноглазого судьи, который еще больше стал походить на затравленного зверька, показывающего колкие блестящие зубки.

Киреевский, продолжая, заявил, что власть с помощью своего министерства, усилиями подчиненных ей газет ведет информационную войну с народом, подавляя волю к сопротивлению, дезинформируя, насаждая ложные идеалы и ценности, убивая в народе родники творчества. Затеянный министерством процесс есть звено в этой информационной войне, ставящей целью подавить и уничтожить один из немногих органов национального самосознания.

На эти слова адвокат Дрездник передернул плечами, словно ему стало холодно. Всем своим видом он обнаруживал свое недоумение, презрение, превосходство, а также великое терпение, побуждавшее его спокойно выслушивать все эти умопомрачительные заявления.

– Бес на сковородке! – тихо и определенно сказала соседка Белосельцева, каждый раз убеждая его и сама убеждаясь в неземной, потусторонней природе адвоката.

– К числу средств подавления, – продолжал Киреевский, – относятся не только юридический террор, непрерывные судебные иски, штрафы, изматывающие газету, – все то, о чем предупреждают небезызвестные «Записки сионских мудрецов», но и прямые угрозы в письмах, телефонных звонках, в статьях враждебных газет. В ответ на правдивые разоблачения власть угрожает расправой. В частности, сегодня, в день судебного заседания, у окон редакции дежурит машина «наружного наблюдения», по всей вероятности прослушивающая разговоры в кабинете редактора. А утром раздался телефонный звонок, предупреждающий о физической расправе. Это и есть формы дестабилизации общественной жизни, о которых так взволнованно говорил уважаемый коллега Дрездник!

Киреевский отвесил легкий поклон в сторону адвоката, и в этом вежливом поклоне было столько отвращения и сарказма, что зал это почувствовал и тихо, чтобы не разгневать судью, заулюлюкал.

Киреевский закончил выступление, обращаясь к судье и заседателям, призывая их отказаться от участия в затеянном властью гонении, исходить не из интересов властного ведомства, а из буквы и духа закона и интересов народа, который только в честном суде может найти для себя защиту.

Заседательницы не мигая смотрели одинаковыми коровьими глазами, а судья затравленно и сердито царапал пальцами по столу. Было видно, что он зверек и этот зверек попал в золотой капканчик, будто нога зверька под столом защемилась ловушкой и от этой ловушки тянется золотая цепочка.

Белосельцев слушал, переживал и одновременно выискивал в зале скрытого наблюдателя, чей взгляд подавал ему сигналы молчать.

Поднялся Клокотов: плечо вперед, кулаки сжаты, взгляд исподлобья. Стойка боксера, готового бить, сокрушать, получать и сносить удары, падать спиной на канаты с окровавленным, разбитым лицом. И снова, не силой, не энергией мышц, а последней волей и страстью отрывать от канатов расплющенное, разбитое тело, кидаться навстречу врагу.

– Процесс, который нам навязали, мы превращаем в политический процесс и утверждаем: здесь хотят покарать не газету, не оппозицию, а народ, доведенный до отчаяния, лишенный Родины и стремящийся воспользоваться своим последним правом, правом на восстание! Мы отвечаем на вызов властей, затеявших суд над газетой, и в ответ судим саму эту власть и ее представителей, чьи имена в российской истории покрыты несмываемым вечным позором!

Зал единым вздохом и стоном откликнулся на слова своего любимца. Среди икон и плакатов возник портрет Клокотова, поднялись сжатые кулаки и кто-то сипло, простуженно произнес:

– Живодеры!

Судья завозил под столом пойманной лапкой, и было слышно, как зазвенела золотая цепочка капкана. Заседательницы заморгали враз своими диснеевскими коровьими глазами. Адвокат Дрездник обиженно выставил свою влажную розовую губу, словно говоря: «Ну вот видите, я же предупреждал! Экстремисты, коммуно-фашисты!» Зорче заблестели глазки телекамер. Несколько вспышек одновременно озарили обшарпанный, заплеванный зал.

– Я обвиняю Горбачева и Ельцина, нарушивших все законы и заповеди, все нормы, выстраданные человечеством и заложенные в культуре и праве! Обвиняю их в преступлениях против рода людского! – продолжал Клокотов. – Их настигнет кара еще при жизни, и мы приведем на суд свидетелей их преступлений, укажем на жертвы их злодеяний!

Он объяснял, в чем пафос статьи «Ты готов постоять за Россию?», призывающей всех русских, отроков и тех, кто ложится на смертный одр, исполненных здоровья и сил, и тех, в ком теплится жизнь, призывающей совершить предельный поступок и подвиг и спасти ненаглядную Родину, попавшую в плен к палачам. Он умолк, задохнулся от любви, от непосильной муки.

По лицу старика в поношенной железнодорожной форме, по его пыльным морщинам и складкам побежали слезы.

Белосельцев понимал старика. Угрюмым страдающим чувством, требующим немедленного возмездия, здесь, в обшарпанном зальце с прикормленным пугливым судьей, с размалеванными целлулоидными заседательницами, он возводил палаты другого суда – праведного трибунала народа. Огромный, как римский Колизей, с бесчисленными рядами. В центре на подиуме сидят неподкупные судьи с лицами крестьян и рабочих. Стража с синим пламенем штыков вводит подсудимых. Горбачев с глазированным черепом, с лиловым трупным пятном, вертлявый, быстроглазый, в суетливых движениях, с непрерывным шевелением говорящих, обманывающих губ. Ельцин, тяжелый, тупой, как набрякшая сырая колода, неповоротливый, словно в гипсе, с отечным, будто искусанным пчелами лицом, с заплывшими глазками, в которых непроходящая ненависть, недоверие, кабанья настороженность и злоба. Оба, виновники неисчислимых страданий, стоят под синей сталью штыков. На суд непрерывной чередой явились мученики их жестоких правлений. Убиенные и истерзанные. Преданные и оболганные. Движутся мимо них, и каждый кидает в них горсть горячего пепла.

Армянские женщины из Сумгаита, с обрезанными грудями, с кровавыми дырами ртов, подбирают на ходу свои полусорванные одежды, ступают босыми ногами, в которых торчат осколки битых бутылок. Азербайджанские старики и старухи из Ходжалы с пулевыми отверстиями в головах, и один старик обрубками рук прижимает к груди исколотого ножами младенца.

Мимо скамьи подсудимых по пыльным бескрайним дорогам шли погорельцы и беженцы, вдовы и сирые дети. Неся на плечах убитых, прошли турки-месхетинцы, уронив на дорогу кровавую кучу тряпья. Женщина с синяками на теле, с сухими, как пустые чулки, грудями, подобрала этот ком и кинула в лицо Горбачева.

Вдали пылали Бендеры, молдавские пушки били в дома Дубоссар. Казаки-пластуны под Кошицей кидали гранаты в танк. Голые синеватые трупы плыли по водам Днестра, поднимали разбухшие руки, указывали в сторону Ельцина.

Белосельцев судил этих двух беспощадным судом. Кругом дымились границы, проваливались города, бросались во рвы убитые, и в облаке горького дыма, само как дым, мелькнуло лицо Хоннекера, серое, без единой кровинки.

Белосельцев судил клевретов режима, предателей и палачей. Их сажали на скамью, длинную, желтую, словно выточенную из костей. Среди ненавистных испуганных лиц, утративших былую надменность, был Козырев, сутулый, с непомерно большой головой, похожий на малька, с телескопическими, наполненными слизью глазами. Был Гайдар, тугой и распертый, наполненный газами, в капельках нечистого жира. Казалось, ткни его пальцем, и он лопнет, как болотный пузырь, выпустив струйку сероводорода. Был Чубайс, как подосиновик, с красной шляпкой, изъеденной улитками и мокрицами, пылкий, экземный, задыхающийся, будто с тайным грехом рукоблудия. Был Шумейко, похожий на зубатого мустанга, чья кожа в непрерывной пробегающей дрожи, в предчувствии удара хлыста.

Они усаживались на желтую костяную скамью, и штыки конвоя пламенели над их головами. По щеке Гайдара полз слизнячок, а Шумейко ковырял в лошадиных зубах длинным загнутым ногтем.

Вставали видения: огромные пустые заводы, остановленные и разграбленные, с поломанными конвейерами и станками. Космодромы с разрушенными ракетными стартами, с телами ржавых ракет, напоминавших туши убитых китов. Омертвелые города со стаями бездомных собак, с проспектами, заросшими лебедой и бурьяном. Разорванные нефтепроводы, из которых вяло и липко сочилась нефть, стекая в озера и реки. Кладбища транспортеров и танков, брошенных разбежавшейся армией. Полузатопленные корабли и подлодки, загаженные птичьим пометом. Антенны космической связи, оглохшие и ослепшие, направившие свои бельма в пустые небеса, и над ними, словно выклевывая остатки глаз, кружило воронье.

Виденья, как грозовые тучи, плыли над скамьей, и те, кто на ней сидел, вжимали головы, боялись смотреть, прятались один за другого.

Белосельцев слушал Клокотова, его обвинения. Представлял неизбежную казнь преступников. Их выводили по одному на утес, под которым кипело море свинца, хлюпало пузырями, выбрасывало тяжкие брызги. На этом кипящем море, как на молоке, дергалась серая пенка, в разрывах блестел ослепительно белый свинец. Приговоренные стояли на утесе, над кипящим свинцом, а сверху, из бездонной лазури, мчался ангел, сложив за спиной острые соколиные крылья. Бил в затылок казнимому обратным концом копья, и тот с тоскливым воплем летел к свинцу, касался поверхности, превращался в малую вспышку. Упал, мелькнул зеленоватой ядовитой искрой Горбачев. Канул Ельцин, сгорел, как крошка стеарина. Ангел ударил в затылок Гайдара, и тот кувырком, издавая нечеловеческий крик, сгорел на лету, лопнув, как хлопушка. Они сами бежали к краю утеса, гонимые смертной тоской. Падали в бездну, пропадали бесследно. Белосельцев, вглядываясь в витавшего ангела, слыша посвист отточенных крыльев, узнал в нем офицера спецназа, погибшего в Карабахе, подорвавшегося на мине-ловушке.

– Теперь что касается последнего пункта, – заканчивал свою речь Клокотов, бледный, утомленный, блестя глазами. – Да, мы писали про некую конспиративную виллу, где собираются заговорщики, разрабатывают план государственного переворота! Да, мы публиковали черновик документов, которые будут обнародованы Ельциным в день переворота! Сегодня мы еще не можем сказать, где эта вилла, кто разрабатывает документы. Но мы ведем журналистское расследование и в ближайшем номере газеты расскажем об этом подробнее!

Белосельцев прогнал наваждение, картины Страшного суда и праведной казни. Снова был обшарпанный зал, изможденный, желающий правды люд, пристрастный судья, лукавый наймит-адвокат, и Клокотов, изведенный в неравной, не имеющей скончания борьбе, говорил о секретной вилле.

Белосельцев знал эту виллу. Знал ее расположение среди дубрав и прудов Царицына. Он затем и пришел в газету, чтобы поведать о страшной тайне, рассказать о преступном заговоре. Здесь, в суде, он должен дать показания.

Он снова стал подниматься, отодвинув рукой бумажный плакатик с серпом и молотом. Потянулся к Клокотову, но судья, словно угадал его мысль, хлопнул ладонью о стол.

– Суд объявляет перерыв на три дня! – Назвав дату следующего заседания, он ушел в сопровождении двух немолодых разукрашенных фрейлин.

Народ поднимался, шумел. Наскакивал на адвоката, осыпал его насмешками, бранью. Пожимал руки Клокотову и профессору Киреевскому.

Они возвращались втроем в редакцию. Белосельцев порывался рассказать другу о своей тайне.

– Не сию минуту! – останавливал его Клокотов. – Вот вернемся, врежем по рюмке, передохнем, и тогда!

Они вернулись в редакцию. В приемной все так же восседала красивая секретарша и ее кавалер, который за это время, должно быть, успел повстречаться с ней в сумерках белой беседки, положить к ее ногам ворох белой сирени, погулять по липовым темным аллеям, выйти на берег туманного пруда, усадить в ветхую лодку, хлюпая веслами, поплыть на середину пруда, где лунное отражение, мелькание на воде бесшумных ночных тварей, и там, на пруду, слыша, как журчит из щелей лодки вода, поцеловать ее в губы. Все это он наверняка напел, наговорил ей, коротая часы, сладко мороча ей голову.

– Принеси нам закуску. Проголодались как волки! – приказал секретарше Клокотов, проходя в кабинет, пропуская Киреевского и Белосельцева.

– Что станем делать с иконой? – спросила секретарша, указывая на сверток. – Помогла она вам или нет?

– Помогла, – ответил Белосельцев. – Разверни и неси ко мне. Возблагодарим Господа за помощь!

Они уселись в кабинете за стол. Клокотов достал из шкафа бутылку коньяка, рюмки. Налил, поглядывая на дверь, поджидая секретаршу с закуской.

– Хотел тебе сообщить… – начал Белосельцев, пользуясь минутой покоя.

За дверью в приемной грохнуло, словно саданули кувалдой, со стены упала картина.

Клокотов кинулся к двери, распахнул. Горячее зловоние взрыва наполнило кабинет. Сквозь рыжий косматый дым Белосельцев увидел треснувший в щепках стол, отброшенных в разные стороны секретаршу и молодого журналиста. У нее свернута, перекручена шея, в синих набрякших жилах, оторванная, с красной костью рука. У него вместо лица красная жижа, словно плеснули в лицо горячий, с помидорами борщ.

– Икона!.. – выдохнул Клокотов. – Хотели меня!..

И уже раздавался по всем коридорам истошный женский визг, и толпились в приемной потрясенные сотрудники.

Глава двадцатая

Ночь была бессонной. Одни и те же видения повторялись во тьме. Разорванное, с гроздьями висящих зубов, с красными, как помидоры, волдырями лицо журналиста. Синяя, перекрученная взрывом шея секретарши, обрубок руки с блестящим осколком кости. И какая-то беседка с колоннами, лодка на черном пруду. И снова страшное, с выбитыми глазами лицо, кровавые лоскутья одежды.

Он старался проследить и прощупать тот проводок, по которому пробежала команда «на взрыв». Его приход в редакцию Клокотова, намерение сделать заявление в прессе. Почтовая посылка на столе секретарши, икона, принесенная старцем. Машина подслушивания, тонкий хлыстик антенны, размытые лица за стеклами. Здание суда, плакаты и флаги, губастое лицо адвоката. Упоминание о вилле, где готовился заговор, писались документы и планы, – той самой вилле с видом на пруды и розовые развалины Царицына. Их возвращение в редакцию: возбужденные, голодные, они шли в кабинет, и Белосельцев заметил лежащую на столе посылку, пухлые пальчики, похлопывающие по обертке. Взрыв, и желтый горячий дым, и обрубок руки, и красные волдыри на лице журналиста.

«Для меня! – мелькнула мысль. – Меня предупредили! – возникла и не уходила догадка. – Их убили, чтобы я молчал!.. Взорвали, чтобы я прикусил язык!.. За мной следят, читают мои мысли и, когда я решил говорить, послали радиоимпульс из машины подслушивания!..»

Догадка превратилась в уверенность. Его проучили. Его не хотели взрывать, но преподали урок, взорвали в назидание другим. Его вели в узком тонком луче к неведомой цели, и, если он отклонялся, ему посылали сигнал. Взрыв, растерзавший двоих, был сигналом ему. Обладая ужасной тайной, он должен был доставить ее строго по адресу. Если он путал адрес, или задерживался на маршруте, или уклонялся от выполнения задания, ему посылали сигнал. Икона превращалась в бомбу. Ангел с золотыми кудрями превращался в направленный взрыв.

Он лежал в темноте, слыша, как в открытом окне шелестят редкие ночные машины, раздается и гаснет нетрезвая песня загулявших прохожих. Ему казалось, сквозь прозрачную штору, в темный прогал окна смотрит недремлющий глаз, наблюдает за ним дни и ночи.

Он чувствовал свою беззащитность. Был одинок и беспомощен, не в силах себя защитить. Катя, самый близкий ему человек, сама нуждалась в защите, он навлекал на нее беду. Его родные, мама и бабушка, многочисленные деды и дядья, были мертвы, от них сохранились лишь снимки в фамильном альбоме, ветхие платья в шкафу, слезные воспоминания в минуты ночных пробуждений. Его боевые товарищи мыкали горе на бессмысленных изнурительных войнах или зашибали копейку, стали торгашами и мытарями. Родина, которой он служил, за которую был готов умереть, Родина была разбита, ограблена, захвачена мародерами. Повсюду раздавался унылый стон и стенание. Одинокий, без друзей и близких, он был один на один со смертельным могучим врагом, желавшим его погубить.

Его дух страдал и страшился. Летал над землей, искал себе прибежища. Залетел в маленькую квартирку Кати, где она спала, белея лицом в ночном золотистом воздухе. Пролетел над городским кладбищем, где в тени деревьев под могильными камнями лежала его родня. Метнулся к границе, где в дощатой казарме спал его друг, с кем сражались под Баграмом и Черикаром, ходили на Саланг и Панджшер, – похудевший, седой, друг тихо стонал во сне. Он нигде не находил себе места, нигде не обретал защиты. Повсюду в его метаниях следили за ним невидимые глаза, преследовала неуклонная жестокая воля.

Спасаясь от этого всевидящего и неотступного ока, его душа, гонимая страхом, в последнем страдании и немощи, метнулась ввысь, словно ласточка, по вертикали, отрываясь от бренной земли, по тонкой, уходящей в небо струне. Выше и выше, навстречу пустоте, возносясь в нее, превращаясь в точку, окруженную синевой, выкликая в этой синеве кого-то, кто мог бы его заметить. И так силен был его взлет, так отчаянно, как птица перед смертью, возопила его душа, что из пустоты, синевы послышался слабый отклик. Он, Белосельцев, был замечен, его вопль и мольба услышаны. Кто-то бестелесный, занимавший все небо и синеву, бывший этим небом и этой синевой, слабо дрогнул. Обратил к нему свое огромное, не имевшее очертаний лицо, заметил его, молящегося.

Белосельцев почувствовал, как его вдруг объяли теплые чудные силы. Охватили мягкие защищающие объятия. В своем полете, в своем страдании и горе, он влетел в чье-то чудное чистое дыхание, и оно окружило его. Возникло восхитительное ощущение покоя, безопасности, принадлежности к кому-то, кто не ведает страха, неподвластен злу, одаряет его могуществом и покоем. Лицо, на него обращенное, было подобно материнскому лицу, но принадлежало мужчине, могучему и прекрасному великану, до которого он долетел. Этот великан прижал его к своей дышащей груди, мгновение они были вместе, мгновение длилось счастье. Белосельцев мимолетно подумал, что счастье достижимо, стоит только устремиться ввысь и позвать великана. Едва он об этом подумал, как что-то, соединяющее его с великаном, распалось и он, теряя высоту, выпал из огромных объятий. Мягко планируя, опустился к земле. Он лежал в своей кровати, не понимая, где он только что побывал, сквозь какие небеса пролетел, с кем повстречался. Ему было горько от случившегося распадения, но не было недавнего страха, недавнего чувства одиночества и покинутости. Он знал, где-то в высоте его заметили. И если сделать усилие, превратиться в ласточку, то можно долететь до любящего, всесильного великана.

Он пытался продумать свои предстоящие действия. Путь в газету Клокотова был ему заказан. Путь в другие редакции заминирован, как та горная тропа, протертая овечьими копытами, через которую тянулась тончайшая струнка «растяжки», и в нагретых камнях таилась взведенная ручная граната. Руцкой, к которому его посылали, и Хасбулатов, куривший свою смоляную трубку, не откликнулись на его сообщение. Оставались все те же осторожные и разрозненные, себялюбивые и наивные лидеры оппозиции, с кем он вступил в отношения. На утро в одном из залов намечался конгресс «Фронта национального спасения», на который соберутся лидеры и вожди оппозиции. Там, на конгрессе, он расскажет Генсеку о вилле в Царицыне, о тренировках в секретной зоне, о близком перевороте и заговоре.

Подаренный Константиновым пригласительный билет открывал ему доступ на конгресс. Перед входом клубилась толпа, раздавались мегафонные возгласы, колыхались флаги – красный с серпом и молотом, имперский с двуглавым орлом, андреевский с голубыми перекрестьями. Повсюду продавались патриотические газеты, брошюры. Коммунисты с красными бантами, «черная сотня», перетянутая портупеями, «православное братство» с крестиком и образом Богородицы. Все они уживались вместе, гомонили, спорили, агитировали, улавливали в свои сети толпящийся люд.

В просторном холле было шумно. В зал не входили, и он пустынно светился рядами кресел. Над сценой свисали все те же три флага, висело огромное полотнище с надписью: «Фронт национального спасения».

Белосельцев остановился в стороне, оглядывая толпу, высматривая в ней знакомые лица. Как и на всех патриотических собраниях, здесь были непременные казаки с лампасами, золотыми эполетами и крестами. Похаживали, потупясь, степенные батюшки, время от времени отпуская благословения. Среди них выделялся муфтий в рыхлой белой чалме, однако не было раввина и буддийского бонзы. То и дело попадались молодые люди в камуфляже с нашивками за ранения. Волонтеры Абхазии и Приднестровья высокомерно посматривали на необстрелянный люд, умеющий лишь судачить о судьбах России. Среди присутствующих было много провинциалов, скромно одетых, робевших при виде столичных политических знаменитостей.

Белосельцев слышал обрывки речей и суждений, поражался разношерстности патриотической публики. Она напоминала остатки прежних полнокровных культур и религий, союзов и партий, разрушенных огромным толчком, как упавший Вавилонский столп, рассыпанный на множество разрозненных, не умеющих объединиться осколков.

Появился Бабурин. Его появление вызвало волнение среди дам, движение глаз в его сторону. Он шел, улыбаясь, ни на кого не глядя, допуская и прощая всеобщее восхищение, милостиво разрешая дамам вздыхать и следовать за собой. Его молодое лицо было гладким и чистым, с черными усиками и бородкой, делавшими его похожим на мушкетера. В черных пышных волосах красиво белела седая прядь. На летнем пиджаке красовался депутатский значок. От него веяло молодостью, успехом, избалованностью. Он знал, что хорош собой, не запрещал поклонницам любоваться собой.

– Наш будущий президент! – громко, чтобы быть услышанной, произнесла немолодая женщина, стоящая рядом с Белосельцевым. – Когда выступает Бабурин, хочется дальше жить!

Бабурин прошествовал, окруженный пестрой свитой сторонников и журналистов.

Следом прошел, почти пробежал Константинов, большой, рыхлый, с рыжеватой бородой и желтым лысым лбом. Он нервно водил по сторонам выпуклыми глазами, словно искал недоброжелателей, хотел понять, как он, лидер «Фронта», выглядит среди этой неуправляемой толпы. Его движения были нарочито резкими и решительными. Он что-то приказывал поспевавшему за ним охраннику в черной форме, указывал длинным пальцем на входы в зал.

– А ведь Константинов из демократов! – промолвил стоящий рядом с Белосельцевым маленький человек в косоворотке и яловых сапогах, похожий на ямщика. – Он и «р» не больно хорошо выговаривает, как Ульянов-Ленин. Это еще нужно посмотреть, какой он такой патриот!

Константинов бурно, нервно прошел, и его сменил депутат Астафьев, мягкий, милый, с седой бородкой, сощуренными лучистыми глазами, похожий на чеховского доктора. С ним рядом ступала миловидная, чуть печальная дама, тоже из чеховского рассказа или пьесы. Белосельцев поймал себя на том, что вся публика на этом политическом форуме, как и на прежних, где он уже побывал, напоминала кого-то из прошлых времен, описанных романистами, изображенных живописцами. Эти нынешние тщательно стригли бородки, подбирали пенсне, пришивали на брюки лампасы, чтобы как можно точнее походить на своих прототипов.

– Астафьев – мужик ничего! – заметил другой человечек, с утиным носом и маленьким горбиком под пиджаком. – Кадет называется. Только партия его – он да две блохи! Отпрыгнули, и он одинешенек!

Белосельцев чувствовал веяния, витавшие среди участников конгресса. Обожание, надежда, недоверие, мнительность, раздражительное отношение к вождям, глухое, им самим непонятное недовольство и напряженное ожидание какого-то общего решительного действия, отважного и жертвенного, для которого они съехались из далеких городов и селений.

Появился Красный Генерал, в форме, в настоящих, а не липовых лампасах, с золотыми погонами. Шел, не глядя по сторонам, сердито шевеля усами. Следом шагал его неизменный телохранитель Морпех, настороженный, зоркий. Он поглядывал по сторонам, готовый заслонить командира, дать отпор неприятелю.

– Наш, самарский! Крутой мужик! А все одно силенок не хватило танки на Москву повести. Вот и мучимся, бедные, слезы с лица отираем! – укоризненно, глядя вслед генералу, произнес длинноволосый человек, по виду звонарь или художник. И то же чувство – смесь глубокой симпатии и укоризны – испытал к генералу Белосельцев. Не шагнул навстречу суровому воину, не решился ему поведать свою страшную тайну.

Появился Трибун, маленький, бодрый. Он поигрывал плечами и бедрами, был окружен сподвижницами, каждая из которых держала красный пролетарский флажок. Трибун радостно озирался, купался в обожании, махал рукой – любитель уличных сходок, завсегдатай митингов, неукротимый защитник бедных.

– Его бьют, а он встает! Его заковывают, а он вырывается! Не жалеет себя за народ!.. Вот бы кому президентом! – провожал его одобрительным взглядом мужчина с красным бантом в петлице и круглой эмалированной бляхой с надписью «Трудовая Россия».

Вдалеке просторного фойе, переваливаясь по-медвежьи, сгибая руки в локтях, появился Генсек. Он словно держал стойку, сохранял устойчивость среди качаний и колебаний палубы. Его окружал люд. Он останавливался, слушал, наклонив лобастую голову, отвечал, выпячивая губы. Ему не давали уйти, щелкали вспышками, наводили окуляры. Тележурналисты уже подсовывали ему микрофон, водили телекамерой. Генсек подробно и охотно отвечал, позировал, высказывал журналистам свои взгляды.

Белосельцев издали наблюдал за Генсеком. Ожидал, когда его оставят в покое. Тогда Белосельцев подойдет к нему, напомнит о себе, поведает страшную тайну. Но не он один наблюдал за Генсеком. Рядом двое, видимо из одной и той же русской провинции, с одинаковыми брошюрками в руках, посматривали на Генсека. Обменивались негромко суждениями. Один был жилистый, в каком-то специально сшитом армяке, по виду лабазник или торговец селедкой. Другой хрупкий, с серебристо-пепельным лицом, какое бывает у металлургов, весь век проживших среди металлической пыльцы и фольги.

– Не верю я коммунистам! – недоброжелательно и скрипуче заметил лабазник, косясь на Генсека, недовольный тем, что тот задерживается, не приближается, не дает рассмотреть себя вблизи. – Они сейчас с нами на союз пошли, когда их стали топтать и гнуть. А выпрямятся, и своих союзников – к стенке! Так бывало – кто коммунистам верил, тот потом кровавые сопли глотал!

– Из партии все «коммуняки» сбежали, кто из кассы партийной греб. К врагу убежали и кассу с собой унесли. А этот не сбежал, – Металлург кивнул на Генсека, и в словах его было уважение и благодарность необманутого человека. – Этого как пихали, как оплевывали, а он выстоял, красный флаг не затоптал!

– Вот посмотришь, – скрипел лабазник, – мы их из грязи подымем, а они нас в нее затолкают! Коммунистам верить нельзя, много крови на них!

– О чем ты! Враг в доме! В Кремле засел! Его выбивать всем народом надо, а ты – «коммунист», «монархист»!

– Вот увидишь, они продадут!

– Мы-то не продадим?

– Мы никогда!

Они посмотрели один на другого, наклонились и осторожно, исполняя какой-то им одним ведомый обряд, коснулись друг друга лбами.

Генсек освободился от журналистов, двинулся, довольный, дружелюбный, бодрый, напоминая выкупавшегося в жаркий день медведя. Белосельцев оставил свой угол, шагнул ему навстречу.

– Извините, быть может, не к месту… У вас деловые контакты… Но известие чрезвычайной важности… Готовится штурм парламента… Я присутствовал на репетиции штурма… Президент, силовые министры…

Генсек смотрел на него сначала, как на всех, ему досаждавших, дружелюбным, останавливающим взглядом. Потом в его глазах мелькнуло острое выражение, он узнал Белосельцева, вспомнил их встречу на собрании ветеранов, и затем в этом остром выражении появился пытливый интерес и тревога. Он исподволь оглянулся по сторонам.

– Сейчас не будем об этом… После конгресса вы найдете меня… Я буду в райкоме партии… Виктор Федорович! – Он повернулся к сопровождавшему его сухощавому старику в сером костюме с набором военных колодок. – Объясните товарищу, как и куда он должен сегодня подойти, чтобы мы повидались! – Снова повернулся к Белосельцеву. – Без посторонних спокойно обсудим.

К ним подбежала очередная стайка журналистов. Какая-то медноволосая иностранка в ярко-зеленых колготках протянула к нему диктофон, начинала косноязычно и радостно спрашивать. Генсек повернулся к ней, обретая добродушное, заученное выражение на лице, и стал охотно отвечать.

Ветеран с колодками любезно объяснил Белосельцеву, как проехать к райкому. Он, старик, сам встретит Белосельцева на остановке, проводит к Генсеку.

Белосельцев записал в книжечку адрес и поблагодарил старика. И вдруг опять ощутил знакомую, не отпускавшую его тревогу. Словно кто-то следил за ним из толпы, слышал его разговор, подглядел его запись в блокноте. Оглянулся – никого. Только быстро отходил какой-то усач в лампасах да женщина с изумленным лицом совала в продуктовую сумку какие-то цветные брошюрки.

Конгресс открылся торжественно, под медный гром оркестра, исполнявшего «Варяг». Народ поднялся и стал одухотворенно слушать грозные звуки, зовущие на подвиг, на славную жертву ради любимой Родины. И все, кто стоял и слушал, вожди в президиуме, проверенные испытаниями и борьбой, люди в зале, плечо к плечу, съехавшиеся со всех краев великой оскорбленной России, литые, как статуи, охранники в черной форме, перепоясанные портупеями, добровольцы Приднестровья в солдатских ремнях, с нашивками за ранение, пожилой священник с редкой бородкой и темно-серебряным крестом на груди, отставник генерал с набором красных звезд на груди – все слушали с благоговением священную песню, зовущую на бесстрашный подвиг и смерть. Ибо ценности, за которые они вышли сражаться, были высшими ценностями бытия – Родина, Братство, Любовь.

Белосельцев стоял вместе со всеми. Глядел на три флага, красный, имперский, андреевский, на огромную, во всю стену, надпись: «Фронт национального спасения». И его начинали душить счастливые слезы. Он не был одинок, не был потерян. Вместе с братьями, соотечественниками, единоверцами он готовился к последнему параду и бою.

Первым выступал председатель «Фронта» Константинов, слишком, как показалось Белосельцеву, трескуче, воспроизводя своими жестами и риторикой стиль вождей революции, известный по кинофильмам. Он упрекал Верховный Совет в недостатке смелости, спикера Хасбулатова – в вероломстве, призывал народ выступить с требованием отставки президента и продажных министров. Давал директиву «Фронту» готовиться к осеннему наступлению трудящихся, к актам гражданского неповиновения. Завершил свое выступление выбросом сжатого кулака, возгласом: «Свобода или смерть!» – под оглушительный рев и аплодисменты зала. Он уходил с трибуны красный, с блестящим от пота лбом. Пожимал на ходу руки сидящих в президиуме соратников.

Выступал Астафьев, похожий на симпатичного и чуть лукавого пушного зверя. Его речь была посвящена историческому завершению Гражданской войны в России, когда «белые» и «красные», коммунисты и националисты провозглашают великое примирение, протягивают друг другу руки, сходятся в братском целовании. В единую могилу предстоит ссыпать «красные» и «белые» кости и над этой могилой произнести слова покаяния. Как на иконе Бориса и Глеба шествуют рядом белый и красный кони, так и в идеологии будущей России станут соседствовать «красные» и «белые» ценности. Он сошел с трибуны под овации, и в рядах сидящие рядом советские фронтовики-ветераны и усатые казаки пожимали друг другу руки, братались, поглядывали на висящие рядом два стяга, красный, с серпом и молотом, и имперский с двуглавым орлом.

Третьим выступал Павлов, маленький, плотный, с темной жесткой бородкой, выпученными белками, похожий на упорного, яростного бычка. Он выставил в зал белый выпуклый лоб, говорил сначала тихо и сдержанно, а потом, переполняясь жаркой, удушающей его энергией, все громче и яростней, до крика, до огненного хрипа. Белки его покраснели, шея набрякла. Он не умещался в своем пиджаке, в тесной будке трибуны. Он ловко бил и бодал ее, пытаясь разбить в щепы. Речь его была о великой России, о непокоренном народе, поднимающемся на битву от великих рек и лесов. Его провожали восторженно. Зал ликовал, он был полон тех самых хлебопашцев и воинов, о которых только что говорил оратор. Они съехались в столицу, чтобы сказать свое грозное слово супостату, вытряхнуть вон из Кремля, восстановить на Руси покой и порядок.

Белосельцев восхищался выступавшими депутатами. Они были моложе, отважней его. Бесстрашно, как бабочки на огонь, кидались к микрофону на заседаниях парламента, произносили жестокие приговоры режиму, обличали преступного президента. Звали народ к сопротивлению. Изнемогали, обжигались, падали без сил, но их тут же сменяли их отважные друзья. Лучшие из лучших сохранили честь и достоинство обманутого народа. Были его неподкупной совестью.

Выступал Офицер, худой, бледный, не дающий воли своим страстям. Обращался к армии, которую выбрасывали пинком из Прибалтики и Германии, обворовывали, отдавали под начало продажным генералам. Он призывал офицерский корпус создавать свои организации, готовиться к решающим действиям. Заверял, что патриотический Союз офицеров имеет свои ячейки, свои законспирированные подразделения во всех округах, в полках и дивизиях, в Генеральном штабе. И если режим решится на переворот, посягнет на Конституцию, армия выступит на стороне народа. Зал ликовал. Раздавались возгласы «Да здравствует Красная Армия!». Офицер уходил с трибуны выпрямленный, резкий, управляющий тайной организацией, имеющей доступ к боевым арсеналам. Белосельцев верил ему, сам хотел войти в святое офицерское братство.

Генсек выступал солидно, взвешенно. Рокотал своим басом, рисуя образ будущего устройства освобожденной от захватчиков Родины. Патриотической державной идеологии отводилось главное место. Все патриоты, умеющие управлять электростанциями и заводами, учить и целить, писать книги и рисовать картины, все понадобятся в скорые дни победы. Родина, как бывало не раз после катастроф и нашествий, находила в народе таланты, жертвенность, нескончаемое трудолюбие, вставала из праха. Создание правительства национального доверия – вот ближайшая задача. Его провожали одобрительными возгласами, криками «Так держать!». Священник, сидящий рядом с Белосельцевым, одобрительно кивал. Не осуждал, а поощрял коммуниста.

Белосельцев жадно внимал. Вдыхал этот воздух близкой и неизбежной победы. Его неуверенность и страх прошли. Они были следствием его одиночества. Теперь же он был не один, окружен единоверцами и соратниками. Жизнь больше не казалась ему катастрофой, а лишь продолжением борьбы, в которой неизбежна победа.

Вышел Красный Генерал, но не на трибуну, а на сцену, перед столом президиума. Следом появился Морпех, держал розовый сверток. Тут же оказался тучный чернявый человек, представленный Константиновым как сербский профессор. Морпех передал генералу сверток, тот развернул, раскатал его. В руках генерала заструилась атласная малиновая ткань, пролилась вниз как поток. Морпех подхватил ее, и зал увидел малиновый стяг с вышитым Спасом Нерукотворным, православным крестом и древнеславянской надписью.

Белосельцев узнал стяг, копию того, что развевался над русскими полками, уходившими на балканскую войну. Красный Генерал передал стяг профессору, чтобы тот отвез этот русский подарок в Боснию, передал русским добровольцам, воюющим за свободу братьев сербов.

Зал единодушно поднялся. Раздались клики «Ура!». Священники крестились. Казаки кричали «Любо!». Серб-профессор упал на одно колено, поцеловал край стяга, обещал самолично доставить реликвию в действующую армию.

Белосельцев испытывал вместе со всеми воодушевление, восторг. Его снова посетило утреннее сладостное чувство, когда личность его переходила под власть высшего благого существа, ведающего о нем, не дающего ему пропасть, сохраняющего для бесконечного бытия.

С этим счастливым чувством, боясь его потерять, он покинул конгресс и поехал на встречу с Генсеком. В метро, ухватившись за металлический поручень, он рассматривал пассажиров, любя эти молчаливые, знакомые с детства лица москвичей. Думал, что каждый из них переживал похожее чувство счастья, единения, готовность заступаться и жертвовать за «други своя».

Он был теперь убежден в своей нужности, был уверен, что умный широколобый Генсек выслушает его и возникнет спокойный, весомый план, предотвращающий угрозу.

Он пересел на автобус. Стоял в тесной горячей толпе рядом с молодой женщиной в полупрозрачном платье. Женщина то и дело наклонялась к маленькой дочери, что-то ей тихо и сердито внушала. Девочка смеялась, в руках у нее была матерчатая сумка, из которой выглядывала голова котенка. Девочка дразнила котенка, и тот ее небольно кусал.

Белосельцев не заметил, как его просветленная радость сменилась тревогой и беспокойством. Будто приближалась далекая тень. Еще было светло, еще трава под ногами ярко зеленела, но у далекого леса зародилось сумрачное пятно, и оно приближалось.

Приближение тревоги было беспричинно. Кругом были все те же лица москвичей. Качался и поскрипывал автобус. Шелестел неразборчиво голос водителя, объявлявшего остановки. Девочка играла с котенком. Но что-то неуловимо изменилось. Будто кто-то вошел, молчаливый и грозный, и своим появлением изменил всю картину.

Белосельцев знал, что никто особенный не входил в автобус, кроме болезненной женщины с серым лицом, которой тут же уступили место, и подвыпившего, плохо выбритого рабочего, который тут же на кого-то обиделся и заворчал. Но тревога возникла, знакомая, как перед взрывом гранаты, раздражающая, съедающая все недавние светлые ощущения.

Он выглядывал в нечистые окна на проезжавшие автомобили, источник тревоги был не в них. Еще раз оглядел ближних и дальних, и не в них был источник тревожных волнообразных потоков.

Казалось, с какого-то момента, с какого-то перекрестка, с угла и фасада дома автобус попал в излучение, двигался в этом излучении, управлялся им. Все, кто находился в автобусе – и он сам, и девочка с матерью, и котенок, и подвыпивший рабочий, – уже не принадлежали себе, были захвачены внешней силой, двигались не по маршруту, а по другому, продиктованному извне направлению.

Белосельцев вдруг понял, что причиной тревоги был он, его тайна, его сообщение, которое он вез Генсеку. В нем заключалась причина невидимых изменений, грозящих всем пассажирам. И лучше ему сойти, затеряться среди переходов, темных сорных подъездов, обмануть невидимых наблюдателей, рассечь силовые линии.

Объявили нужную ему остановку. Он протиснулся к выходу мимо стеклянного отсека с лупоглазым водителем, оглянувшимся на него.

Белосельцев вышел на остановке перед обширным перекрестком. Кругом были однообразные кирпичные здания, унылые, начинавшие желтеть тополя. На остановке толпились люди, и среди них старик ветеран в сером пиджаке с колодками. Увидел Белосельцева, слабо махнул рукой, пошел навстречу.

Странное оцепенение охватило Белосельцева, ноги его онемели, не могли ступать. Среди солнечного московского дня надвигалась прозрачная тень. Налетал, приближался сумрак. Автобус, на котором он только что приехал, замигал хвостовым огнем и начал трогаться. Следом двинулся грузовик с голубым хлебным фургоном. На перекресток стал выворачивать длинный, с прицепом, бензовоз, красно-желтый, с надписью: «Огнеопасно».

Старик приближался, махал рукой. Автобус с мутными стеклами, за которыми мелькнуло лицо девочки и ее светловолосой матери, набирал скорость. Бензовоз пытался вписаться в пространство между синим грузовиком и автобусом, а Белосельцев, глядя, как вминается бок бензовоза в синий угол фургона, как из пролома начинает хлестать желтая прозрачная жижа, а бензовоз, продолжая движение, рвет свой металлический борт, открывая хлещущий бензином пролом, Белосельцев, чувствуя, как в этом сложном движении мнутся и путаются силовые линии, страшным усилием воли разморозил, растормозил свои ноги и животным броском кинулся прочь, на проезжую часть, на прорезиненный жаркий асфальт, слыша, как знакомо и страшно, по-афгански, ахает, трещит, вскипает горящий бензин, и огромный кудрявый взрыв, как малиновая роза с черными подпалинами, ахает до самых крыш, наполняя перекресток слепящей вспышкой, пеклом, тупым, выжигающим небо огнем.

Белосельцев длинно, как в воду, летел к асфальту. Он приземлился грудью, сдирая рубаху, перегруппировываясь в кувырке. Уже лежа, увидел, как вторым оглушительным взрывом лопнул прицеп наливника, кирпичные стены домов, тополя загорелись, как факелы, а черный скелет автобуса просвечивает сквозь красное зарево, и в нем кто-то бьется, царапается, исчезая в трескучем вихре. Старик, все еще идущий навстречу, еще сохраняющий свой контур, подобье тела, весь охвачен огнем, сгорает, подламывается, падает, и к нему по асфальту приближается кипящий ручей бензина.

Белосельцев, обугленный, в волдырях, сбивая с волос капли огня, отполз от взрыва, видя, как смрадно, страшно горит весь перекресток: машины, грузовик, растерзанный наливник, автобус. Какой-то шальной «жигуленок», не удержавшись на скорости, влетел в огонь, забился и замер, охваченный красным пламенем.

Глава двадцать первая

Ночью он метался в бреду. Зеленая в ущелье река, кишлак на горе. Колонна проходит осыпь, и передний наливник, в черных потеках топлива, начинает бледно дымить. Из него выплескивается жидкий огонь, он льется на трассу. Колонна наматывает огонь на колеса, цистерна набухает, как шар, увеличивается, и из нее вздымается красный махровый взрыв, разлетается множеством капель. Он, Белосельцев, летит из кабины, бьется о камни, падает в холодную реку и, стоя среди водяных и огненных брызг, видит черный скелет автобуса, девочку прижимавшую котенка, и старика ветерана, сгибающегося в пламени, горящего, как кусок газеты.

Этот взрыв на московской улице, о котором к вечеру написали газеты и жадно рассказывало телевидение, не был несчастным случаем. Он был указанием ему, Белосельцеву. За ним следили, знали его намерения.

В этом подконтрольном пространстве, где, казалось, каждая молекула следила за ним, передавала кому-то его мысли и действия, он чувствовал себя беззащитным. Тысячи датчиков прилепились к его лбу, глазам, дышащей груди, снимали непрерывные показания, транслировали в удаленный центр. И кто-то, окруженный экранами, следил за ним неотрывно.

Он пытался молиться, взывал к небесному великану, просил защитить и спасти. Но небо не откликалось, как если бы великан покинул небо. То место, где еще недавно пребывала могучая добрая сила, теперь было наполнено мутным дымом.

Белосельцев знал, что наутро за ним придут. Утром явится посетитель. В той жестокой обработке, которой он подвергался, наступает новый этап. За ним придут и ввергнут в новые испытания. Он лежал в темноте, окруженный предательскими живыми молекулами. Красный махровый взрыв разламывал наливник. Обугливался в огне ветеран. Девочка за мутными стеклами тянула руки с котенком.

Утром в его доме появился Каретный. Бодрый, красивый, в белом костюме, в каком гуляют по приморским бульварам Сухуми, где чугунные фонарные столбы, в теплых лужах лежат неживые мотыльки и нарядный корабль, взбивая зеленую воду, с музыкой отплывает от пирса.

– Ведь ты меня ждал, не так ли? – С веселым видом расхаживая по дому, Каретный заглядывал в зеркало, поправлял волосы. – Нам есть о чем побеседовать!

Белосельцеву казалось, что это ненастоящий Каретный, а его двойник, механическая кукла, электронная копия. Он наблюдал за его движениями, жестами, передвижениями по комнате, надеясь обнаружить тончайшие проводки, услышать звуки металлических, смазанных маслом сочленений. Его загорелое красивое лицо казалось ненатуральным, походило на лицо загримированного манекена. Если провести по нему пальцем, то останется белесая полоса. А если помыть с мылом, то оползет намокшее размалеванное папье-маше и вместо лица обнаружится хромированный блестящий слиток.

– Я знаю, ты был у Руцкого, – сказал Каретный. – Как он воспринял известие? Какое он на тебя произвел впечатление?

Белосельцев собирался ответить, но Каретный перебил его и, исполненный торопливой говорливости, продолжал:

– Вот уж кто управляем, так это он! Взрывной, семь пятниц на неделе, кидается во все стороны разом! Атакует в лоб, а его сбивают в хвост!.. А Хасбулатов? Какое он произвел впечатление?

Белосельцев собирался ответить, но Каретный и здесь не дал говорить:

– Эти табачные трубки! Эта манера затягиваться! Эти маленькие руки! Эти долгие паузы! Ну прямо генералиссимус! Кавказ не забывает Россию, периодически присылает вождей!

Белосельцев чувствовал, как вскипают и возбуждаются молекулы воздуха возле его висков, губ, зрачков. Каждая начинает светиться, испускает крохотный лучик энергии, передает информацию о его чувствах и мыслях. Каретный улавливал эти непрерывные сигналы, перехватывал его чувства и мысли, не нуждался в его ответах. Он продолжал говорить:

– Уж ты извини, что тогда, на съезде монархистов, сделал вид, что тебя не вижу. Столько глаз, столько ушей!.. А ты зря не пошел на корабль. Ты бы видел, как эти купцы-староверы отплясывают с девицами из кабаре «семь-сорок»! Как матушка императрица просаживает в казино!.. Вот такая монархия нам и нужна! Царь Гога в ермолке Мономаха! А регентом хоть бы и Ельцина! Чем не регент?

Он быстро и точно ходил по комнате, от комода, где был спрятан пистолет, до книжного шкафа, где тускло золотились французские романы, мимо зеркала в деревянной раме, успевая себя оглядеть, к окну, где звучала и шевелилась утренняя улица. Белосельцеву казалось, что эта траектория была задана электронной программой и невидимый блок, вмонтированный в затылок Каретного, управляет его движением.

– Я был в зале суда, когда судили газету Клокотова. Я делал тебе знак, но ты не заметил. Я сидел рядом с женщиной, которая держала флажок с серпом и молотом. От нее ужасно пахло луком, я места себе не находил!.. Этот взрыв, убивший секретаршу, поверь, он не связан с виллой. Это другие дела. Они в газете вышли на крупный след, якутские алмазы. Готовили публикацию. А эти алмазы знаешь куда идут? Прямо в Кремль, к первым лицам страны. Ну им и дали понять. Я специально расследовал. Ты Клокотову передай, алмазы, а никакая не вилла!

Белосельцев прижал ладони к вискам, отделил височные кости от предательских кипящих молекул. Но голова его оставалась прозрачной, Каретный считывал его мысли, перехватывал их, едва они зарождались.

– Этот ужасный взрыв бензовоза! Сгорело столько людей! Девочка с котенком, старик ветеран… Поверь, это тоже случайность!.. Помнишь, в Баграме замкомандира полка? Дождался сменщика, устроил прощальный ужин, нацепил ордена, поехал с колонной в Кабул. Попал под гранатометы и сгорел до костей!.. Случайность, злая случайность! – Да, – продолжал он, проходя мимо комода, оглаживая потрескавшиеся старые доски, за которыми был спрятан пистолет, – мистика войны! Кто воевал, тот верит в приметы. Молится, не зная ни единой молитвы. Какому-то доброму существу в небесах, Зевсу, Перуну, Саваофу… Впрочем, сейчас не время молиться. Поедем, ты очень нужен!

Они проехали по Варшавскому шоссе, и Белосельцев уже знал куда. Туманно промерцали в стороне Царицынские пруды. Возникли и исчезли бело-розовые развалины дворца. Подкатили к знакомой вилле. «Номер два, – вспомнил он свое недавнее посещение. – Накопитель!» Глазок телекамеры над железными воротами зорко и недоверчиво оглядел машину. Ворота растворились, и они въехали на внутренний двор, тесно уставленный автомобилями. «Мерседесы», «Вольво», «БМВ», лакированные, вымытые, стояли в ряд, как в автомобильном салоне. Водители, молодые, холеные, похожие на волкодавов, стояли кучкой, посматривали на въезжавший автомобиль.

Белосельцев помнил, что первый этаж виллы был оборудован под спортивный зал. Он собирался ступить на мраморное крыльцо. Но Каретный повел его в обход, вдоль глухой кирпичной стены, у которой были высажены кусты роз. Капли воды хрусталиками переливались на белых и розовых цветах.

У второго крыльца тоже была разбита небольшая спортивная площадка. Стояли брусья, турник. На штанге турника висела дерматиновая, в рост человека кукла. Мускулистый, голый по пояс боксер обрабатывал ее, наносил серии коротких ударов в голову, в пах, в область сердца. Кукла сотрясалась, издавала похожие на стоны звуки. Другие спортсмены, ожидая своей очереди, переминались, играли мускулами, крутили на крепких шеях стрижеными головами.

– Не забей до смерти! А то не даст показаний! – пошутил на ходу Каретный, хлопнув боксера по глянцевитому плечу.

– А мы ее огоньком подпалим! Все скажет! – оскалился боксер и снова нанес по стонущей кукле серию стучащих ударов.

Они поднялись на второй этаж, но попали не в гостиную с баром, где Каретный знакомил его с горбоносым и смуглым Марком, а оказались в просторном овальном салоне с огромным столом, за которым, по всему эллипсу, сидели молчаливые люди, стояли хрустальные пепельницы, лежали пачки сигарет. Два-три тонких голубых дымка струились над головами. Люди сидели молча, напоминая застывших хищных птиц в огромном вольере. Беркутов, грифов, сапсанов – такое впечатление произвели они на Белосельцева своими нахохленными головами, сутулыми плечами, остроконечными носами, сухими цепкими пальцами, ухватившими край стола.

Каретный, не представив Белосельцева, усадил его на свободное место. Белосельцев, усевшись, вдруг почувствовал, что с ним происходит превращение. Он и сам превращался в птицу. Плечи его ссутулились, волосы на голове сменились перьями и нахохлились, пальцы высохли и заострились, остро вцепились в стол. Он сделался похожим на остальных, кто сидел в вольере за прозрачной сеткой на иссохших суках и корягах, испачканных птичьим пометом. Недвижные клювы, рыжие злые глаза, неопрятные маховые перья.

Сидящий с ним рядом молодой человек казался птицей с фиолетовым шелушащимся лицом, круглыми глазами и выпачканным обитым клювом. Следом за ним сидел пожилой мужчина в глухо застегнутом сюртуке. Он тоже был птицей, зобатой, с выпученным на костяной голове пузырем, с клювом, на котором засохла кровь, будто он недавно расклевал какую-то падаль. И он, Белосельцев, чьими-то чарами был превращен в птицу, посажен в заколдованную клетку.

Солнце отражалось в хрустальных пепельницах. Вились голубые дымки. Кожаные веки падали на рыжие птичьи глаза. За окном раздался едва различимый звук, то ли тихого двигателя, то ли легкого ветра, то ли плеснувшей о берег морской волны. Все, очнувшись, повернулись на этот звук, стали чутко вслушиваться. Словно приближался хозяин, повелитель птиц. Все ждали, гадая, что сулит его появление: обильный корм в клетке, дрессировку, охоту на воле или смерть, избавляющую их от чар, возвращающую посмертно человеческий облик.

Дверь отворилась, и вошел человек, невысокий, с мягким лицом, с улыбающимся нерешительным ртом, с рыжеватыми залысинами. Он был одет в дешевый помятый костюм и напоминал провинциального лектора, неуверенного в своих знаниях. Уже с порога он заискивал перед слушателями, ждал от них снисхождения. Но что-то жесткое, скрытое, внутреннее таилось под этой провинциальной наружностью, не обманувшей никого из сидящих. Все разом встали, вытянулись, жадно и преданно уставились на человека. И Белосельцев, превращенный в птицу, тоже взирал, ожидая от хозяина неведомых для себя милостей.

– Садитесь… Пожалуйста… – ласково сказал человек, рыхло опускаясь на стул и вяло оплывая под стол рыхлым полным телом. – Эти ужасные пробки… Опоздал… Извините…

Он положил на овал стола белые одутловатые руки. На голубоватом пальце желто загорелся золотой перстень, и в нем блеснул алмаз. Белосельцев догадался, что вошедший человек обладает невиданной властью. Этим алмазом и перстнем он превращает людей в животных и птиц, заставляет себе служить.

– Мы проведем нашу встречу, и я сегодня же доложу о ней руководству. Оно придает нашим беседам большое значение, и я сегодня же доложу о результатах. Ну что ж, начнем, пожалуй! – Человек шевельнул алмазом, направляя луч в сторону сидящих, и Белосельцев испытал ужас, боясь, что луч коснется его, проколет сердце и печень. – Начнем с Союза афганцев. – Хозяин ласково повернулся к соседу Белосельцева, легонько прочертил по нему алмазом, оставив на лбу, как на стекле, незримый надрез.

– Мои люди готовы. – Сосед с фиолетовым складчатым лицом ответил голосом, похожим на клекот. Губы открывались и закрывались с легким стуком, как клюв. – Я лично отобрал экипажи. Механиков, пулеметчиков и десант. Мне будут нужны бэтээры, чтобы водители восстановили навыки вождения. Я сам сяду в головную машину, буду управлять группой. Но мне нужно знать, что в нас с короткой дистанции не саданут из гранатомета.

– Очень хорошо! – довольным тоном ответил Хозяин. – Нам важно, чтобы ваши действия выглядели как возмущение народа, как самодеятельность масс. Пусть все будут в штатском, без всякого камуфляжа. Гранатометов не бойтесь, весь арсенал оголен. У них осталась сотня короткоствольных, царапают по броне. Передайте своим, что лицензия на продажу нефти и нефтепродуктов подписана! Сделаете дело, получите!

Хозяин слабо качнул алмазом, отключая «афганца», и тот умолк, оцепенел, как спящий беркут. Погрузился в сонное созерцание.

– Теперь о пропагандистском прикрытии. Есть новая установка! – Хозяин нацелил алмаз, и в ответ ожил, шевельнулся зачехленный на все пуговицы человек с коричневой сукровью в ноздрях. – Мне нужно, чтобы заработал образ «коммуно-фашистов», или, как вы гениально придумали, «красно-коричневых». Туда придут эти бравые парни, будут маршировать, вскидывать руку в приветствии, выкрикивать свое «Слава России!». Вы должны их снять и смонтировать кадры с Гитлером, сжиганием книг, массовыми расстрелами, свастикой. Пусть люди думают, что там окопались фашисты и наш президент, как Сталин, разгромил их в собственном логове!

– Понял, – кивнул человек, похожий на грифа, двигая несколько раз кадыком на пупырчатой шее, словно проталкивая сквозь горло сырые ломти мяса. – Мне нужны дополнительные мощности. Телекамеры, операторы, монтажные комнаты. Доктрина, о которой вы упоминали, разработана. Мы воспользуемся опытом гениального Ромма с его «Обыкновенным фашизмом».

– Все ваши заявки приняты. На этой неделе вы получите японские телекамеры и спецстудии с монтажным оборудованием. – Он качнул алмаз, словно повернул невидимый ключ. Человек потускнел, омертвел, превратился в металлическую птицу, склепанную из жести.

Белосельцев чувствовал, как часть его сердца омертвела, перестала биться, превратилась в холодную глыбу. Зрачки расширились и остекленели, вмерзли в глазные яблоки, и в них, как в тусклых льдинах, остановились изображения. Птицы во множестве сидели на высоковольтных проводах, прогибая их тяжестью, мокли под осенним дождем. Другие птицы сидели на кучах мусора, среди свалки, объедков, тряпья, раскрыли клювы, сытые, сонные, злые. В малиновой заре, вмороженный в эту зарю, остановился черный птичий грай. Под разными углами, с раскрытыми или сжатыми крыльями, они замерли в момент, когда ударил мороз, остановил движение света, вморозил птиц в малиновое неживое пространство.

Эти видения были как бред во время детских болезней, давно позабытый и вдруг воскрешенный. Эти заколдованные птицы движением перстня, поворотом алмаза будут оживлены, взорвутся в крике и клекоте, станут сечь воздух, падать на добычу, расклевывать ее до костей. И он сам, заколдованный, погруженный в сон, был частью болезненного детского бреда.

– Координатору спецмероприятий. – Хозяин щурился, отыскивая добрыми близорукими глазами кого-то, кто был ответствен за эти мероприятия. Один из сидящих, круглоголовый, как филин, с оттопыренными ушами, замигал. В его глазах попеременно, как в светофоре, загорались красные, желтые, зеленые огоньки. – Я бы хотел, чтобы ваша служба не спугнула в первый момент тех, кто начинает собираться к объекту. Их будет сначала немного. Набегут активисты радикальных партий. Потом подойдут депутаты. Потом сочувствующая интеллигенция. Иногородние, казаки. Потребуется неделя, чтобы оппозиция собрала свою массу. Только при достаточной массе мы сможем осуществить свою операцию. Только большая масса способна реагировать на возбуждающие сигналы. Нам нужно обезвредить оппозицию в целом. Поэтому я прошу, будьте предельно аккуратны, не спугните дичь раньше времени.

– Мои специалисты разработали методику сжатия и отсечения, – отозвался пушистый филин с торчащими ушками. – Органы МВД взаимодействуют со мной. Мы будем внимательны.

Белосельцев понимал, что обсуждается план разгрома парламента. Этот план имеет рациональное содержание: силовые взаимодействия, пропагандистское прикрытие, подкуп, шантаж, систему провокаций, дискредитацию лидеров, манипулирование общественным мнением, разведку, дезинформацию. Но одновременно в этом плане присутствует нечто, апеллирующее не к разуму, не к смыслу, не к теории заговоров и переворотов. Это нечто имеет внеразумную природу, оно связано с таинственными знаниями, с колдовством, с чертовщиной, с магической всепроницающей энергией, способной парализовать волю, лишить рассудка, разрушить центры сопротивления и защиты. И он, Белосельцев, с момента, когда повстречался с Каретным среди шума и блеска дождя, или раньше, когда стоял на Тверской, наблюдая уродливые, населившие Москву существа, он находится под воздействием этих колдовских, потусторонних сил. Он сопротивляется им, слабеет, заталкивается этими силами все дальше и глубже в загадочный сужающийся коридор, где все меньше свободы и все злее и жестче действует загадочная и беспощадная воля.

– Теперь наша достопочтенная мэрия! – Хозяин повернул свой алмазный ключ, и маленький худой человечек с заостренным черепом, похожий на сокола-пустельгу, трепетный, чуткий, пугливый, потянулся навстречу, готовый взлететь. – Вы обеспечиваете первоначальный режим блокады. Поэтапное отключение электричества, связи, горячей воды. Должен вам сообщить, что запас дизтоплива для резервных двигателей резко сокращен. Ваша задача лишить их подвоза горючего. Вы должны приготовить план развлекательных мероприятий в городе на время осады. Бесплатные концерты, зрелища, праздники на площадях и в парках. Москвичи должны идти на праздник, а не на защиту парламента. Я думаю, вы изыщете внебюджетные средства для бесплатных бутербродов, сосисок, прохладительных напитков.

– Мы продумали план мероприятий! – пугливо отвечал человек-пустельга. – На Красной площади мы запланировали грандиозный концерт Ростроповича. На Арбате, в непосредственной близости от возможных скоплений толпы, мы задумали гуляние. Нас только беспокоит близость мэрии и Верховного Совета. Возможны эксцессы!

– Эти трудности мы обратим себе на пользу, – ласково отозвался Хозяин. – А эксцессы? Мы должны управлять эксцессами! – Он сладко засмеялся, повернул перстень с алмазом, усыпляя трепетную, готовую взлететь пустельгу.

Белосельцев боролся с колдовством, противодействовал чарам. Он не пускал к себе переливчатый бриллиантовый луч, выставлял перед ним непроницаемый экран.

Он высылал навстречу колдуну любимые из детства образы, и они расколдовывали, возвращали к жизни омертвелые участки сознания, и те, оживая, включались в сопротивление.

– Служба психотерапии, с вами связываю особые ожидания! – Хозяин повернулся к крупному неопрятному человеку с тяжелым, опущенным на верхнюю губу носом. – Вы должны повторить свой психологический опыт августа девяносто первого года. Тогда, благодаря вашим экстрасенсорным воздействиям, над Москвой витали только наши духи и мы обеспечили, если так можно выразиться, духовное господство в воздухе. Враг был повержен, и мы могли его казнить или миловать. С тех пор вы пополнили свой арсенал, у вас появились блестящие экстрасенсы. Другие приедут по нашему сигналу из-за границы. Вы должны нанести сокрушительный экстрасенсорный удар!

– Мы нанесем! – щелкающим голосом ответил человек, напоминающий видом старого кондора, чьи перья полны птичьих блох, перепачканы ядовитым навозом. – Через несколько дней мы проведем репетицию под названием «Концепция», на месте бывшего бассейна «Москва». Там начаты работы по возведению храма Христа Спасителя. Для нашего противника это особое место. Нам надо его захватить и освоить. Это скажется на общем балансе духовных сил к моменту предполагаемой акции.

Белосельцев лишь догадывался, о чем они говорят. О чем-то неправдоподобном, связанным с чародейством. С тем, что покоряет не силой оружия, а заговором, ворожбой. Отнимает волю и память, напускает в души сумрак и сон. Это колдовство касалось и его, и Кати, и отца Владимира, и Красного Генерала. Всех, с кем он пытался сблизиться в последнее время, кто в своих заблуждениях, в легкомыслии не ведал природу грозных, на него направленных сил.

– Мне кажется, мы должны обсудить угрозу «Нового курса», – сказал Каретный. – Контрзаговор может спутать нам карты. Это становится опасным. Вельможа, как его называют, становится слишком опасен.

– Пустое! – засмеялся Хозяин. – Никакого «Нового курса»! Мы и есть «Новый курс». Нам не страшны никакие Вельможи!.. Теперь последнее. Программа «Инверсия». – Хозяин взглянул на Каретного, потом перевел свой взгляд на Белосельцева. Тот почувствовал, как алмаз вонзил ему в мозг многоцветный жалящий луч. И мозг его сжался от боли, словно невидимый скальпель, проникнувший под череп, двигался среди живых узлов и сосудов.

– «Инверсия» разрабатывается, – сказал Каретный, и Белосельцев, невзирая на боль, заметил, что Каретный похож на ястреба-тетеревятника, сильного, гладкого, с красным рябым оперением, с радостно и жестоко глядящими глазами. – Мой коллега прошел первую стадию программы. Его контакты с Руцким и Хасбулатовым изучаются и сулят обнадеживающие результаты.

– Постарайтесь успеть. Времени в обрез! – Алмазный луч двигался в складках мозга, выжигал драгоценное вещество, связанное с памятью, волей. Белосельцев стряхнул наваждение. Зоркий, бодрый, уверенный, он посмотрел на врагов. Он был разведчиком, заброшенным в тыл противника. Он запоминал и фиксировал.

Совещание закончилось внезапно, как и началось. Хозяин встал, спрятал в карман руку с перстнем, слабо кивнул и вышел. Все вслушивались в удалявшийся звук шагов, рокот отъезжавшего автомобиля. Затем стали вставать, и, не прощаясь, расходиться.

– Он, – кивнул на окно Каретный, где, невидимая, мчалась машина Хозяина, – он сильнее самого президента! Он всех сильнее! Ненавижу суку!

Они вышли из виллы. Спортсмены продолжали тренироваться. На турнике, подвешенное за руки, болталось чучело. Но теперь его не били, а палили паяльной лампой. Ткань дымилась, чадила. В разрывах лопнувших швов занималась сухая ветошь. Белосельцеву стало нехорошо. Но он одолел свою слабость. Прошел мимо чучела, которое истязали огнем.

Глава двадцать вторая

Все эти годы перемен и разрушений у него было чувство, что его затолкнули в пищевод и желудок и медленно переваривают. Огромное, невидимое для глаз существо проглотило страну: ее города, заводы, космодромы, хранилища древних рукописей, храмы с золотыми крестами, военные учения с тысячами солдат, демонстрации протеста с тысячами участников, богослужения с тысячами богомольцев – все было проглочено, находилось во чреве незримого существа, орошалось едким желудочным соком и слизью, медленно разлагалось на исходные составляющие. Все ценное и съедобное усваивалось, питало прожорливое, ненасытное тело, а шлаки и отходы выталкивались на огромную свалку. На этой помойке оказались поломанные, еще недавно великолепные корабли и самолеты. Там же валялись книги и кинофильмы, еще недавно любимые народом, у всех на слуху, а теперь мгновенно позабытые и ненужные. Среди мусора оказались идеи и их выразители: партийные вожди, идеологи, властители дум, еще недавно властные, неприступные, исполненные величия, а сегодня жалкие, сморщенные и пустые, как оболочка плода, из которой выжали сок.

Белосельцев жил и действовал, перемещался по городу, посещал учреждения и дома, но здания, среди которых он перемещался, комнаты, куда он заходил, казалось, были окружены прозрачной, едва заметной слизью, разлагавшей камень и железо фасадов, стекло и дерево окон. Мысли, которые рождались в сознании, становились все путаней, беспредметней, отрывочней, будто и их разъедала едкая кислота и щелочь, и они обрывались, как истлевшие нитки. Люди, с которыми он встречался, их лица, руки, говорящие рты были в той же слизи, которая обволакивала их, разрушала их клетки, кости, содержание их речей и поступков. Все они казались порчеными, пережеванными, служили кормом для огромного, сжевавшего их существа, поглотившего их в свое непомерное чрево.

И из желудка этой слизистой прозрачной медузы невозможно было выбраться.

Так чувствовал Белосельцев разрушение мира, слабея и теряя волю, готовый сдаться, превратиться в ничто.

Но сегодня на вилле он вдруг нашел тончайший просвет, сквозь который сумел спастись. Вырвался на волю из липкой ядовитой слизи. Одолев колдовство, он действовал по собственному, свободному от чар разумению.

Он был офицер разведки, силой обстоятельств заброшенный в тыл врага. Лишенный связи с Центром, действовал в автономном режиме, собирал уникальную информацию.

Он был включен в проект, связанный с разгромом парламента. Был малой частью проекта, именуемой условно «Инверсия». Но проект разрушения парламента был, в свою очередь, частью другого, скрытого от понимания плана, связанного с разрушением страны. Один проект был вставлен в другой, а этот другой – в третий, четвертый. И вся эта загадочная анфилада была направлена на сокрушение страны, его Родины. Он, офицер разведки, был вброшен в эту анфиладу, действовал одиноко, не связанный с руководством, не имея помощников. Добывал информацию для абстрактного несуществующего Центра. Этот Центр находился в нем самом.

Он достал толковый словарь и нашел значение слова «инверсия». Это был лингвистический термин, обозначавший изменение обычного порядка слов в предложении, где подлежащее и сказуемое менялись местами. Возникал новый ритм, новая мелодия, новая эмоциональная окраска фразы, которая, будучи вставленной в стихотворение, порождала особое эстетическое переживание. Он не понимал, почему роль, на которую его определили, обозначалась словом «инверсия». Видимо, в этой роли что-то менялось местами, трансформировало смысл чего-то, возникало новое, необычное качество. В руках Каретного он становился элементом какого-то информационного средства, психологического инструмента, интеллектуального оружия. Эта роль, если верно ее разгадать, служила средством познания всего проекта, открывала путь для противодействия и борьбы.

Его память удерживала многое. Но каждый раз, как вбрасывалась новая порция информации, менялась вся картина, весь образ происходящего. Приходилось его выстраивать заново. При этом часть прежней информации не укладывалась в новый образ, начинала пропадать, забываться. И чтобы этого не случилось, ее необходимо было записывать. Теперь, когда его разум освободился от гипноза и чар и начинал самостоятельно действовать, необходимо было вести записи, вести дневник наблюдений.

Для этого дневника не годилась записная книжка, лежащая в кармане. Не годился блокнот, оставшийся от какой-то давнишней военной конференции. Не годилась стопка бумаги, хранившаяся в ящике стола. Он медленно перебирал старые письма, стопки документов, оставшиеся от матери милые акварели, квитанции телефонных разговоров. И вдруг среди пожелтелых спрессованных ворохов, слипшихся квитков и писем, которыми обменивалась исчезнувшая родня, он обнаружил тетрадь. Большую, в твердой обложке, сброшюрованную и сшитую суровыми нитками. Скорее не тетрадь, а альбом, с его детскими рисунками. Эта находка изумила его. Он помнил, что альбом существует. Бабушка собрала его детские рисунки, поместила их между двух картонных листов, пропустила сквозь них сапожную иглу, продернула толстую нитку, и получился альбом, в котором хранились его наивные детские рисунки, попадавшиеся ему пару раз во время ворошения семейных архивов. Теперь, быть может, в третий раз за всю прожитую жизнь, он снова нашел альбом.

На первом листе был нарисован танк с красной звездой. Над ним развевалось знамя. На знамени было написано: «Победа». Из-под гусениц танка выбивался разноцветный взрыв, но танк продолжал двигаться и стрелять. Знамя волновалось над башней. Глядя на этот наивный и решительный рисунок, он смутно припомнил вечер, когда его рисовал. Их оранжевый матерчатый абажур, бабушка ставит в буфет посуду, мама прилегла отдохнуть. Они не видны, они где-то рядом, а он в круге света разложил цветные карандаши, что-то бормочет, покрикивает, рисует танк.

На другом рисунке был Новодевичий монастырь, куда его водила гулять мама. Хрустящий морозный снег, бело-розовые стены и башни, похожие на раковины, красная с золотом колокольня. Поскрипывание снега, покаркивание черных ворон, малиновое московское солнце. Он помнил те изумительные прогулки, свои маленькие удобные валенки, туго затянутый шарфик и пряное, морозное жжение в ноздрях. Вечером, в тепле, он вспоминал материнские рассказы о казнях стрельцов, о пленной царевне Софье и рисовал монастырь.

На третьем рисунке было лицо, длинное, как огурец, в пилотке со звездочкой, с завитками ноздрей, с толстыми, похожими на гороховый стручок губами. Надпись: «Витя». Портрет соседа, с которым дружили, ходили вместе к зеленым заросшим прудам Тимирязевского парка, собирали гербарии. Потом сосед уехал, пропал без следа, и осталась лишь память о желтых, прилипших к страницам книги цветах, о каких-то красивых африканских марках и о печальной болезненной женщине с фиолетовыми подглазьями – матери соседа.

Белосельцев перелистывал страницы с натюрмортами, пейзажами, новогодними елками, батальными сценами. И было ему странно и сладко от вида детских творений, в которых остановилось драгоценное время, сохранились, как сухие цветы в книге, запахи, краски исчезнувшего любимого мира.

Рисунки обрывались, за ними следовали чистые пустые страницы. Последним рисунком была пятерня. Видно, он прижал к листу растопыренную пятерню и обвел карандашом, чувствуя, как щекочет пальцы заостренный грифель. Он старался вспомнить свою детскую руку, хрупкие розовые пальцы, маленькие аккуратные перламутровые ногти. И если смотреть сквозь них на лампу, они светились насквозь, полные нежного красного сока.

Белосельцев положил на отпечаток детской пятерни свою руку. Она накрыла, поглотила хрупкий волнистый контур. Большая, в набухших венах, в морщинах и складках, со следами порезов, ожогов, столько раз сжимавшая оружие, ласкавшая женщин, поднимавшая рюмки с водкой. Утомленная рука прожившего жизнь человека, в которой слабо присутствовал розовый детский оттиск.

Он решил использовать чистые страницы альбома для ведения дневника. Рисунки будут маскировать его записи и охранять их от дурного глаза. Мама и бабушка, незримо присутствующие в этих рисунках, станут сберегать его секретные записи.

Он начал записывать наблюдения. С того дня на Тверской, когда попал под обстрел. Имя азербайджанца-банкира, номер стрелявшего «Мерседеса». Случайная встреча с Каретным, краткая суть разговора. Сборище в белых палатах, состав участников. Расположение виллы в Царицыне, разговоры с евреем Марком. Маневры в секретной зоне, встреча с Хасбулатовым и Руцким. Контакты с лидерами оппозиции, психологические портреты. Он вел дневник, восстанавливая мельчайшие детали. Выстраивал картину заговора, разгадывал план неприятеля. Отдельно, каллиграфическим почерком, вывел слово «инверсия» и рядом – выписку из толкового словаря.

Он работал весь день. Сделал последнюю запись о вольере с заколдованными птицами, о Хозяине, не забыв описать турник и висящее, пытаемое огнем чучело.

Он устал, отодвинул альбом и посмотрел на него. Между детским рисунком и начертанными сегодня строками пролегала целая жизнь, с войнами, потерями близких, с картинами земель и ландшафтов. Ему захотелось взять коробку цветных карандашей и нарисовать зеленую мечеть в Кандагаре, желтых верблюдов, красный бархан пустыни. Он усмехнулся: в нем, постаревшем, усталом, все еще присутствовала детская наивная вера, потребность красоты, доброты.

Ему хотелось с кем-нибудь поделиться своими домыслами и прозрениями. Единственным человеком, с кем он мог поделиться, кому он мог доверять, оставался Вельможа. Он собирался ему позвонить, надеясь, что тот уже вернулся с Кавказа, выполнив ответственное поручение премьера.

Он включил телевизор. Словно молния пролетела сквозь антенну, ударила ему в глаза. Диктор сообщил, что тот, к кому он собирался звонить, был убит сегодня на кавказской дороге, попав в засаду. Возник и туманно погас портрет Вельможи. Белосельцев смотрел на экран. И ему казалось, что во лбу у него, между глаз, слепящий, в крови и слезах, торчит гарпун.

Белосельцев пошел на прощальную панихиду взглянуть в последний раз на Вельможу. Гроб был выставлен в Доме Армии, в зеленом ампирном дворце, который он помнил с детства, ибо сюда, к дворцу, пролегали маршруты его юношеских вечерних прогулок. Таинственные ожидания и неясные молодые мечтания превращали Москву в волшебную череду старинных особняков, тускло-синих трамвайных путей, снегопада под голубым фонарем или сочного ливня, бушующего в водосточной трубе, музыки, долетавшей из открытой форточки, силуэта женщины в оранжевом заиндевелом окне, запаха железных козырьков над подъездами, остывающих после дневного зноя, или холодного морозного жжения, исходящего от чугунных обледенелых колонок. Мокрая листва тополей, прилипшая к каменному Достоевскому во дворе чахоточной клиники. Скрипучие ночные вороны, пролетевшие над зимней Москвой. Цепочка неровных следов, оставленная на снежном пустом газоне. И внезапно, из-за угла, долгожданная площадь, похожая на хрустальную люстру, карусель огней, чудный с зеленым фасадом дворец, у портала старинные пушки.

Было жарко, душно. Выходя на площадь, он сразу изнемог от духоты, бензиновых испарений, вида военных регулировщиков и огромной, бесконечной вереницы солдат, слитно, слепо протянувшейся вдоль улиц и тротуаров, исчезавшей в дверях дворца.

Белосельцев попробовал пройти во дворец, минуя очередь солдат, но его не пустили, у него не было специального пропуска. Пришлось идти куда-то назад, встраиваться в солдатскую вереницу. Пойманный в ленивую очередь, оказавшийся среди равнодушных подневольных людей, которых заставили идти и смотреть на незнакомого и ненужного им человека, Белосельцев двигался вдоль обшарпанных фасадов, изнывая от солнца.

Солдат вывели из казармы, привезли в грузовиках на панихиду, желая создать ощущение всенародной печали, массового прощания. И эта казенная мера, липкая жара, тупая покорность солдат, сонная одурь очереди порождали ощущение гипноза, подневольности и заданности, непонятного, кем-то задуманного ритуала, в который был включен Белосельцев, нанизан на невидимую струну и теперь втягивался в далекие открытые двери дворца, где, невидимый, был установлен жертвенник, лежала жертва.

Белосельцев шаркал ногами в бесконечной веренице солдат, старался отгадать, что означает эта смерть. Как связана она с ним, Белосельцевым. Какая сила выбивает вокруг него людей, рвет их на части, обливает горящим бензином. Оставляет ему узкий коридор для движения. Встраивает в узкую очередь, в тесную щель, окружая взрывами, пожарами и засадами.

Ему казалось, что он догадывался о смерти Вельможи. На подмосковной даче, где они гуляли под прозрачными соснами, говорили о «Новом курсе», Белосельцев чувствовал, что Вельможу убьют. Его вызвали из опальной ссылки, наделили доверием, послали на Кавказ, чтобы там убить. «Новый курс», о котором поведал Вельможа, и был причиной убийства. Его «Волгу» заманили на пустынный проселок, расстреляли в упор. Умирая на заднем сиденье, залитый кровью, чувствуя пули в своем грузном теле, не звал ли он последним стоном Белосельцева? Не желал ли раскрыть ему свой таинственный замысел?

На вилле Хозяина, среди заколдованных птиц, что-то прозвучало о «Новом курсе», невнятное, угрожающее. Одолевая чары, сражаясь с волшебником, он испытал острый страх за Вельможу, предчувствие его неминуемой смерти.

С жары и слепящего света он вошел в сумрак и прохладу дворца. Пахло еловой растоптанной хвоей, обморочным запахом погребения. Озабоченные распорядители в черно-красных повязках стояли на лестнице. Мимо них, по каменным ступеням, вдоль большого, просвечивающего сквозь черную ткань зеркала, под занавешенными пепельными люстрами он вошел в зал.

Двигался по прямой сквозь анфиладу дворца. И как это бывало раньше, вдруг обморочно ощутил это медленное движение как малую долю отмеренного ему в жизни пути, по московским дворам и улицам, по стрельбищам и полигонам, по горной заминированной тропке, по коврам и паркетам гостиных. И теперь к этой долгой непрерывной дороге пристраивался крохотный отрезок пути сквозь распахнутые двери дворца, в полутемный зал, где лежал еще один убитый, с кем ему предстояло проститься.

Он вошел в зал, выглядывая из-за сутулых солдатских спин. В темном, слабо озаренном пространстве прямо на пути стоял огромный, заваленный цветами гроб. В гробу, среди лилий, роз, багряных и белых гвоздик, лежал Вельможа. Белосельцев шел на него, всматриваясь в тяжелое, выпуклое, как валун, лицо, и вдруг испытал твердый, останавливающий удар. Этот толчок и удар исходил от гроба, загородившего дорогу, поломавшего прямую траекторию его пути. Словно Вельможа приподнялся со своего ложа и властным движением остановил его, не пустил, вытолкнул из солдатской вереницы, отодвинул за колонну. Белосельцев стоял за колонной, ошеломленный, пропуская мимо солдат. Лежащий в гробу человек, казалось, ожил на мгновение, чтобы остановить его продвижение, сломать маршрут, не пустить туда, где ждала его опасность и гибель, где таилась засада. Он, Вельможа, пошел по этой дороге, попал под огонь и, убитый, предупреждал Белосельцева, не пускал под пули. Отодвинул его за колонну и, убедившись в том, что Белосельцев остановился, сошел с опасной прямой, Вельможа снова улегся в гроб, окаменел среди лилий и роз.

Потрясенный, благодарный, Белосельцев стоял, прижимаясь горячим телом к холодному камню колонны.

Рядом, все в черном, стояли родственники и друзья. Жена, заплаканная, с бледным лицом, то и дело подносила к глазам скомканный платок. Сын, худой, недвижный, не отводивший глаз от отца. Какие-то простолицые женщины, должно быть, сестры из далекой провинции. Какой-то грузный, опиравшийся на палку старик, должно быть, старший брат. Белосельцев узнал писателя, с которым встречался у Вельможи на даче, и отставного партийца, с кем разговаривал на летней веранде. У всех был растерянный, беспомощный вид. Все стояли вдали от гроба, отделенные от него сумраком, сырой копной цветов и чем-то еще, невидимым, тяжким.

Белосельцев прижимался к колонне, остужая горячее тело холодом полированного камня. Голова Вельможи покоилась на подушке, продавливая ее своей тяжестью. Серо-голубое лицо, покатый лоб, мохнатые брови, выпуклые закрытые веки, большой набрякший нос и тяжелый, торчащий из гроба подбородок – все было грубо слеплено, смещено остановившейся гримасой боли и недоумения. В этой гримасе был последний отпечаток излетевшей жизни, когда на проселке, среди тополей, он умирал на сиденье «Волги», простреленный очередью. И кто-то осторожно, по-звериному, выходил на обочину, приближался к торчащей из кювета машине, хрустел по крошкам стекла, поднимал ствол для контрольного выстрела. Именно в этот момент дернулось, застыло на лице Вельможи выражение боли и изумления. Осталось навсегда, как след ветра, вмороженный в застывшее озеро.

Белосельцев знал это выражение смерти у тех, кто наполнял военные морги в Кабуле, Кандагаре, Баграме. В этой последней гримасе был запечатлен ландшафт, где случилась смерть. Звуки и зрелища, среди которых вырывалась, покидая простреленное тело, тоскующая душа. Если бы нашелся провидец, умеющий читать на лице, он разглядел бы в лице Вельможи изображение тополиной аллеи, голубоватых волнистых гор и кого-то неведомого, с темной повязкой на лбу, подымавшего ствол автомата.

Белосельцев оглядывал сумрачный зал, стоящих в траурном карауле дежурных, занавешенные пепельной тканью люстры, родственников в черном. И у него было чувство, что здесь, в этом зале, присутствует тот, кто убил Вельможу. Кто знал о его «Новом курсе», взращивал вместе с ним «Новый курс». Кто в качестве друга и покровителя возвышал Вельможу после опалы, наблюдал, как тянутся к нему все противники нового строя, все сторонники прежней власти. Когда о «Новом курсе» заговорили в министерствах и банках, в гарнизонах и газетных редакциях, когда сторонники «Нового курса» были готовы действовать, тогда этот друг и соратник заманил Вельможу на пустынный, обсаженный тополями тракт, выслал засаду. И теперь в сумраке зала он стоит, наблюдая за гробом, за теми, кто приходит проститься. Главный устроитель панихиды, друг и соратник Вельможи.

Белосельцев старался угадать его среди присутствующих на панихиде. Не мог. Продолжал чувствовать его соседство и близость. Снова посмотрел на лежащего в гробу Вельможу. Теперь его лицо выражало не муку и боль, не изумление и досаду, а на нем было выражение задумчивой печали, созерцания и нежности.

По соседству двое в черных костюмах, немолодые, печальные, стараясь сохранить горестное выражение лиц, негромко переговаривались.

– Я как чувствовал, что его убьют. Говорил ему: «Осторожней! Опасно! Ты человек незаменимый, одна на тебя надежда!»

– Оттого и убили, что незаменимый. И до других, глядишь, доберутся.

– Мне кажется, мой телефон прослушивают. Раньше хорошо слышно было, а теперь фон идет. Что-то они вынюхивают.

– Ну а мы-то при чем? Мы, как старые товарищи, на уровне воспоминаний!

Белосельцев увидел, как в зал, вслед разводящему, вошла четверка людей с черными повязками на локтях, сменила траурный караул у гроба. Среди вновь заступивших был Генсек. Его лобастая голова, сильный нос, редкие белесые волосы возвышались над гробом. А напротив, у другого угла, стоял генерал. Белосельцев узнал его. Это был высокий чин из Генштаба. Покойный Вельможа принимал от них последние почести, и они, столь разные, ярый оппозиционер и верный слуга режима, были тайно связаны, высвечивали эту связь, стоя у гроба.

За колонной раздавались негромкие голоса:

– Он перед самым отъездом хотел решить мое дело. Я говорю: «Если можешь, реши сейчас!» А он: «Вернусь, тогда и решу!» Вот теперь и вернулся! Не знаю, к кому обращаться.

– А он мне обещал похлопотать в Министерстве культуры. А то куда ни пойду, все на меня, как на дневную сову, глаза таращат. А он хлопотал. Теперь все хлопоты кончены!

– Недаром говорят – спешите делать добро!

Вновь появился разводящий, приведший за собой новую четверку с траурными повязками, с тем чтобы подменить стоящих у гроба. Среди сменщиков Белосельцев узнал Бабурина, его молодое лицо с темной бородкой. Напротив него, в изголовье у покойника, сутулый и тяжкий, встал министр правительства. Два их лица вместе с лицом Вельможи образовали загадочный треугольник. Бабурин и министр были связаны между собой через это таинственное триединство. Обнаружили свою связь, чтобы через пять минут, когда истечет их печальная вахта, разойтись и расстаться, быть может, навсегда.

Голоса за колонной, вкрадчивые и печальные, продолжали звучать:

– Кто его теперь заменит? Мне говорили, что, может, Николай Севастьянович. У него тоже хорошие отношения с премьером. Когда-то в обкоме я работал с Николаем Севастьяновичем. Он был замзав отделом, а я только что пришел инструктором.

– Я тоже с ним работал в отделе промышленности. Очень толковый мужик, к людям хорошо относился. Надо ему позвонить!

– Передай привет от меня. Скажи, что у меня есть фотография, где мы вместе на открытии памятника космонавтам.

Новая четверка появилась у гроба.

Белосельцев смотрел на появлявшихся и исчезавших людей в траурных повязках. Среди них были представители старых партийных кланов, министры последнего советского правительства, бывшие секретари ЦК, один из членов ГКЧП. Вошел и занял место у гроба генерал Варенников, статный, худой, с седой щеткой усов. А наряду с ним, оппозиционером и борцом, появлялись редактор крупной демократической газеты, известный телеведущий, заместитель ненавистного министра Козырева. Все они были связаны, обнаруживали тайную связь.

То, что видел сейчас Белосельцев, появление в траурном зале этих разных, внешне несовместимых людей, это и было «Новым курсом», который взращивал и лелеял Вельможа. Тайный глубинный замысел, невидимый союз, замкнутый на него, всплывал теперь на поверхность, как убитый кит, обнаруживая свои размеры и форму.

Поразившись своему открытию, ужаснувшись простоте режиссуры, Белосельцев снова взглянул на Вельможу. Теперь лицо его выражало отчаяние, ненависть, невыносимую боль, словно мертвый чувствовал страшную, сгубившую его силу. Белосельцев испытал ту же боль, отчаяние, ненависть. Стал искать глазами источник страдания, мучающий и его, живого, и лежащего в гробу Вельможу.

Перевел взгляд с караула на родственников и друзей покойного. На затемненные люстры. На солдат, продолжавших двигаться мимо гроба серой безликой вереницей. Вдруг в дальнем конце зала, где, почти невидимая, различимая лишь из-за красного огонька индикатора, работала телекамера, он разглядел человека – его мягкое тело, залысины, выпуклые глаза, подвижный рот. Это был Хозяин, тот, с кем недавно, день назад, он встречался на вилле. Хозяин стоял рядом с оператором, снимавшим незаметно всех, кто становился у гроба. Белосельцеву казалось: глаза Хозяина победно блестят, а все его мягкое тело сотрясается от беззвучного смеха.

Глава двадцать третья

Было такое чувство, что из груди вырезали куски плоти и оставшаяся рана напоминала звезду. Боль, которую она причиняла, имела форму звезды, была звездой боли. Ее лучи проникали под ребра, в горло, в желудок.

В почтовом ящике он обнаружил конверт. Это было именное приглашение на артистическое действо, в котором принимали участие художники-авангардисты. Действо намечалось на завтра, на пустующей, иссохшей территории бассейна «Москва», где когда-то возвышался храм Христа Спасителя, а потом в зеленой воде плескались купальщики, мелькали резиновые шапочки и он останавливался на заснеженном взгорье, смотрел, как клубится жирный пар над угрюмой чашей бассейна и в ней среди ртутных огней, как грешники в кипятке, мелькают лица, взмахивают руки, сцепляются и распадаются тела.

Он рассматривал приглашение, не удивлялся своему имени, выведенному на лакированной карточке. На вилле, где их принимал Хозяин, говорилось об этом действе как о важном запланированном мероприятии. Это мероприятие касалось его, как касался его взрыв в редакции, огненный хлопок бензовоза, убийство Вельможи. Он знал, что пойдет, и это знание усиливало боль в груди, где незримым резцом была нанесена узорчатая рана в виде звезды.

Он долго стоял под душем, стараясь смыть легчайшую пыльцу, прилипшую к нему в погребальном зале. Эта пыльца витала над гробом, лежала на лице Вельможи, посыпала, как перхоть, костюмы и волосы стоявших в траурном карауле. Этой пыльцой были помечены все, кто оказался причастен к «Новому курсу». И теперь, куда бы они ни пошли, они всюду будут заметны и узнаваемы.

Он мылся холодной и горячей водой, долго растирался полотенцем до розовых полос и пятен. И когда боль понемногу утихла, а невидимая пудра вместе с водой исчезла в булькающей воронке, он прошел к столу и открыл заветный альбом с детскими рисунками.

И опять проплыли над ним в сладком тумане танк с надписью «Победа», салют над кремлевскими башнями, круглая женская голова с волосами на прямой пробор и буквами «Мама». Старательно нарисованные, разукрашенные ожерелья, бусы, подвески, срисованные с цветной литографии из тяжелой старинной книги, стоящей по сей день в застекленном шкафу. Бабушка, нацепившая очки, что-то штопала, латала под лампой, напевая бессловесный унылый псалом.

Он листал рисунки в альбоме, которые стали разноцветными буквицами и заставками в его летописном труде. Он пополнил этот труд, прилежно описав погребение Вельможи, изобличение и разгром «Нового курса», имя убийцы, внес имена всех, кто пришел проститься с Вельможей.

Он сидел над альбомом и думал. Как аналитик разведки, он понимал, что разгром «Нового курса» являл собой операцию, подготовленную спецслужбой врага. Эта операция была частью другой операции, по истреблению парламента. Но и заговор по истреблению парламента был вмонтирован в другой, более масштабный проект, связанный с судьбой России, изменением ее политики, границ, владельцев собственности, вектора русской истории, которой придавалось иное направление и развитие. Эти изменения, в свою очередь, должны были породить перемены на огромных пространствах Евразии, погасить одни центры силы и возвысить другие, изменить маршруты нефти, финансов, линии электропередачи и железных дорог, выявить новых властителей, усилить или ослабить влияние государств и союзов. Но и этот геополитический, захватывающий два континента проект был включен в огромный, глобальный план, управляющий всем человечеством, толкающий человечество в направлении, выгодном устроителям плана. Для осуществления оного мало денег и власти, мало разведок и армий, мало интеллекта и технологий управления миром. Для этого нужны все сокровенные искусства и знания, все тайные религии и науки, хранимые горсткой жрецов, чьи имена никогда не появятся на страницах газет, чьи лица не возникнут на экранах телевидения. Их существование лишь смутно угадывается среди войн, катастроф, переделов границ, возвышений и падений империй. Он, Белосельцев, удаленный от них, был в поле их власти. Как крохотная молекула, был вживлен в загадочный организм заговора, с непонятной для него задачей и функцией, именуемой словом «инверсия».

«Но почему же кругом только духи тьмы? – тосковал он, перебирая в памяти события последних недель, где присутствовали зло и несчастье. – Где Духи Света?»

И вдруг его осенило: «А я?.. Разве во мне – не Свет? Мною движет – не Свет? Во мне – не Дух Света?.. И я выхожу на бой!»

Это открытие окрылило его. Окруженный врагами, помещенный в черную сердцевину их злодейского замысла, он был борцом и воином Света. Вступил со злодеями в бой. Среди духов тьмы был окрылен Духом Света. Вел поединок с тьмой.

Эта мысль не казалась ему наивной и романтической. Он чувствовал в себе силу и веру. Эта сила была в дыхании, была в груди, была в сердце. Эта сила была Духом Света. Там, где недавно распускала свои жгучие лучи звезда боли, теперь были радость и свет. Была Звезда Света.

С этим чувством он завершил день. С этим же чувством начал следующий. Торопился к бассейну «Москва», где затевалось нечестивое действо.

Он приблизился к чаше бассейна. От кафельного пыльного днища пахнуло жаром, сернистым едким удушьем. Там была смерть: среди больничного кафеля, тусклых отсветов солнца, химического зловония умерло время. Эпоха, казавшаяся величественной и бесконечной. Оставила после себя мерзость запустения.

На дне бассейна, на клетчатом кафеле, стояли и сидели люди. Странного вида, в необычных одеяниях, все с едва заметным уродством и порчей, словно пораженные болезнью суставов, либо усохшие, либо неестественно раздутые. Странность и необычность их состояла в том, что они почти не отбрасывали тени. Их освещало не стоящее в зените солнце, а сами они светились, как гнилушки, пропитанные фосфором.

По краю бассейна, у парапета, толпились зеваки. Прохаживался ленивый милицейский патруль. Энергично и голосисто взывала в мегафон женщина в блестящих облегающих брюках, в таком же чешуйчатом лифе, бритая наголо, с круглым, выкрашенным в зеленое черепом. Она напоминала мерцающую змею, гибкую, упругую, скользкую. Когда она пробегала мимо Белосельцева, он и впрямь почувствовал исходящий от нее едкий запах змеи.

– Теперь прошу клетку номер четыре продемонстрировать свою энергию! – Женщина направила мегафон в кратер бассейна. – Концептуальный смысл предлагаемой вам трансцендентности связан с эросом как кульминацией Бога, пронизывающего одновременно мир и антимир, сочетая их в метафизическое двуединство!

Женщина пробежала мимо Белосельцева в обратную сторону, и от нее пахнуло легким смрадом скользнувшего по камню ужа.

Белосельцев нашел среди кафельного пыльного блеска цифру «4», выведенную цветным мелом. Рядом с цифрой, закутанные в общее грязно-серое покрывало, сидели мужчина и женщина. Она с рыжими, собранными в пучок волосами, ярко набеленным лицом, красными напомаженными губами. Он с лысой, шишковатой головой и черными растопыренными усами.

Заиграло танго. Мужчина и женщина встали, сбросили хламиду и, сцепившись руками, двинулись в танце. Собравшимся предстало зрелище двух голых танцующих стариков. Она, рыхлая старуха, с вывалившимся животом, с черной дырой пупка, с голубоватыми, похожими на брюквы, грудями. Ее ноги, искривленные ревматизмом, в лопнувших сосудах и венах напоминали гниющее мясо. С боков свисали складки, похожие на несвежее тесто. Пах топорщился седой неопрятной паклей. Жирная спина в пятнах пигмента сутулилась и колыхалась. Он, иссохший до костей, с торчащими ключицами и ребрами, на которые была натянута сухая, бескровная кожа. Его таз, берцовые кости, выпуклые мослы ходили ходуном и, казалось, стучали, скрипели. Его гениталии, как кожура от картошки, висели между ног. На дряблых ягодицах краснели две седалищные мозоли. Черные лакированные усы и отполированный до блеска череп уродливо и страшно сочетались с мертвенной плотью. Рыжая, латунного цвета голова танцовщицы, ее белила и красная помада нелепо и пугающе выглядели среди тяжелых складок старческого жира. Оба они казались вставшими из гроба, в трупном гриме, в пятнах разложения. Их танец, их босые искривленные ноги, их сталкивающиеся животы и груди рождали ощущения, что вот-вот плоть старухи соскользнет с ее костей, как студень, а пергаментное тело старика превратится в пыль и перхоть и вместо них останутся два танцующих скелета в раскрашенных масках.

Они протанцевали несколько кругов. Музыка оборвалась, танцоры утомленно уселись на кафель, накрылись серой хламидой.

Белосельцев был ошеломлен. Он испытывал чувство гадливости. Ему казалось, запах тления, сладковатые трупные дуновения подымаются со дна бассейна. Близкий Кремль, золотые главы соборов дрожали и туманились в воздухе открытой могилы.

Женщина-змея, счастливо извиваясь, блестя чешуей, скользнула мимо, задев Белосельцева лакированным боком. Ему показалось, он почувствовал холод, какой исходит от рептилии.

– А сейчас, – рокотал мегафон у ее узких губ, – прошу клетку восемь обнаружить свои энергии! Первичный бульон! Первожелток! Вечный зародыш вселенной! Сперматозоид мироздания! Животворящая слизь, из которой путем эволюции рождались культуры и цивилизации! Искусство совершает патетический рывок в прошлое, меняет границы времени, стремится к своему первообразу!

В клетке «8» стоял круглоголовый белобрысый мужчина с широко растопыренными птичьими глазами. Голый по пояс, с тонкой цыплячьей шеей, он был перепоясан красным кушачком, в шелковых шароварах. Его голые ступни казались беспалыми. На штативе стоял картонный ящик с латинскими литерами. Заиграла электронная космическая музыка. Человек сунул руку в ящик, достал куриное яйцо, повертел его над головой, белое, чистое, и с силой ударил яйцом по макушке. Оно лопнуло, по бритой голове, по лбу, по лицу потекла бело-желтая слизь. Человек достал из ящика второе яйцо, поднял его высоко и с силой опустил себе на темя. Яйцо слабо хрустнуло, из него скользнула солнечная жижа белка и в ней неразбившийся круглый желток. Он медленно сполз по лбу, скользнул по щеке, сорвался на голый живот, а с него – на кафельный пол. Разбился, растекся яркой желтой лужицей. Человек взял третье яйцо, разбил о голову. Теперь все лицо его было покрыто прозрачной слизью, отекавшей оранжево-желтыми струйками. Он был в липких, переливавшихся на солнце висюльках. Они тянулись, обрывались, падали на кафель. Он был похож на мокрую личинку, прорвавшую кокон. На головастика, родившегося из икринки.

Музыка космоса продолжала играть. По набережной в бензиновой гари неслись автомобили. Возносилась колокольня Ивана Великого. А на кафельном полу бассейна стоял человек, похожий на недоразвитого, выпавшего из разбитого яйца птенчика с желтыми выпученными глазами и перекрученной шеей. Недоношенный зародыш. Синюшный эмбрион, обреченный на вечную неполноценность.

Белосельцев смотрел на человека-птенца, и ему казалось, что все окрест: Дом на набережной, славный своим большевистским прошлым, Кремль с кирпичными башнями, ампирные особняки, плывущая по реке баржа, – все было покрыто больной, разлагавшейся спермой. Миазмы распада волнами поднимались с горячего дна бассейна, где высыхал, умирал залитый яичным желтком огромный птенец-недоносок.

Люди кругом глазели. Милиционеры с дубинками, приоткрыв рты, наблюдали необычное действо. Молодые люди, присев на парапет, пили из банок пиво. И казалось, никто не чувствовал, как из круглой чаши бассейна, как из параболической антенны, несется излучение. И простреливает город невидимыми смертоносными вихрями.

Трепеща и мерцая чешуйками, скользнула змеевидная женщина.

– Прошу клетку четырнадцать обнаружить свои энергии! Потерянный эдем, обретаемый вновь через истребление оскверненного рая! Рай, взятый с неба в земную историю, возвращается обратно на небо путем изживания земного добра! Зло как инструмент обретения рая!

Белосельцев разыскал среди разграфленного кафеля цифру «14». Там стоял худой человек с провалившимися щеками, белым, как кость, носом. Его перевитые венами руки двигались, терлись одна о другую, словно он их старательно мыл, готовился к хирургической операции. Перед ним на земле возвышался невысокий шатер, покрытый нарядной тканью. Человек ухватил материю острыми, как пинцет, пальцами, дернул. Соскользнувшая ткань открыла прозрачную золотистую клетку, в которой сновали, мелькали испуганные разноцветные птички. Человек открыл дверцу клетки, просунул в нее длинную руку, вокруг которой заметались, заискрились пичуги. Схватил одну, извлек из клетки и поднял над собой, показывая толпе маленькую, торчащую из кулака головку. Схватил птицу за крыло, подержал ее, трепещущую, верещащую, поворачивая во все стороны. Было видно, как солнце просвечивает сквозь прозрачное оперение. Сильно дернул за крыло, отрывая его с корнем. Кинул птицу на кафель. С оторванным крылом, она стала биться, вспрыгивать, ползать, волочить оставшееся крыло, кропить кафель кровью.

Человек снова просунул руку в золотистую клетку. Выловил еще одну птицу. Подержал ее, онемевшую от ужаса, в своем черном кулаке. Потом извлек из кармана тонкую металлическую иглу, вонзил птице в голову, кинул наземь. Птица, пронзенная иглой, затрепетала, умирая. Было видно, как она расстилает по кафелю свое пестрое оперение и в ней, как тончайший металлический луч, торчит игла.

Белосельцеву стало дурно. Из кафельной ямы, из фарфорового накаленного тигля, вырывалось зло. Летело в толпу, обжигало пролетавшие лимузины, опаляло фасады домов. Это зло проникало в ребенка, которого держала молодая женщина, и в стоящего рядом зеваку, и в него, Белосельцева. Зло вонзалось в его тело и мозг. В его голове будто торчала металлическая спица. Он старался противодействовать злу, заслонить близкий Кремль, текущую реку, стоящего на парапете ребенка. Заслонял собой раскаленный кратер, ложился на него грудью, был кляпом, который закупоривал зло. Его живот, грудь, закрывавшие чашу бассейна, нестерпимо горели, словно в них вонзились бессчетные раскаленные иглы.

– А сейчас, – продолжала вещать в мегафон гремучая, с яростными глазками тварь, – мы попросим художника в клетке девять обнаружить свою энергию!

Это была машина зла. Она источала радиацию зла. Он, заслонивший собой машину, вставший на пути у зла, пропитывался ядовитой энергией. Его одежда, волосы, кожа, клетки костей и мускулов, кровяные тельца и нейроны были пронизаны поражающим излучением. Меняли свой вид, перерождались, множились. Превращались в раковую опухоль. Он умирал и бредил на краю огнедышащей чаши.

Зло, излетавшее из пролома, соприкасалось с миром, становилось им. Там, где оно вторгалось в мир, случались аварии и взрывы, растлевались дети, извергались из чрева уроды. Люди сходили с ума, брались за оружие, начинались войны, сгорали города. И он, Белосельцев, одинокий и немощный, противодействовал злу. Закупорил собой адский кратер.

– Клетка девять! – верещала чешуйчатая женщина, и ее скулы раздувались, как у кобры. – Старый бородатый бог умер, оставив нам свои ненужные атрибуты! Народился юный прекрасный бог, свободный от традиции и культуры! Реквизиты прежней эпохи, как ненужную мебель, мы кидаем в огонь!

В клетке «9» в долгополом балахоне стоял огромный детина с красным, будто ошпаренным лицом. В руках он сжимал черный секирообразный тесак. Балахон с откидным капюшоном, красное лицо мясника, ручищи с тесаком делали его похожим на палача. Перед ним, как плаха, возвышалась табуретка, покрытая черной материей. Заиграла визгливая музыка, похожая на звук циркулярной пилы. Детина скинул с табуретки покров, и открылась икона: ангелы, голубые и алые плащи, золотые нимбы, стоящее на каменистой горе распятие, на котором висел смуглый безжизненный Христос.

Музыка визжала. Детина приподнял икону, поставил ее ребром на табурет, отвел руку с тесаком, прицелился и рубанул. Часть доски отскочила, и открылся светлый сухой скол. Детина опять размахнулся, примерился и ударил. Отколол еще одну часть иконы. Так колют на растопку дрова, откалывают от полена малые легкие чурки.

Музыка визжала, сыпала ядовитые искрящиеся звуки. Краснорожий детина, открывая рот, набирая воздух для удара, колол икону. Изрубал ангелов, нимбы, Христа. Народ тупо глазел. Двигалась и мерцала Москва, и в центре Москвы, среди православных соборов, яростный, в балахоне, палач казнил икону. И никто, ни православный священник, ни величественный патриарх, ни набожный мирянин не схватили детину за руку, не выхватили из-под ударов святыню.

Разум его помрачился. Ему казалось, чаша бассейна снова наполнилась едким зеленым рассолом. Кипела, бурлила. В клубах ядовитого пара плавали голые люди. Стенали, взывали, мучились в кипятке. Женское, с распущенными волосами лицо. Старик с изъеденными болезнью губами. Две огромных, с набрякшими сосками груди. Чья-то растрепанная, с ракрытым в крике ртом борода. Огромный котел кипятка клокотал, пузырился, и Москва со своими храмами, музеями и дворцами варилась в страшном бульоне.

– Господи! – вырвалось у Белосельцева нежданное, прежде непроизносимое слово.

– Клетка одиннадцать! – верещал мегафон. – Предложите свою энергию!

Из копошащихся на кафеле уродов выскочил огромный румяный еврей с кольчатыми блестящими волосами. В несколько сильных скачков он достиг парапета. Впрыгнул на него. Ловким движением расстегнул и сбросил до колен штаны. В смуглой волосатой наготе, скалясь, отекая слюной, выкатывая белки, он стал мастурбировать, поворачивая во все стороны свой возбужденный орган.

Ненависть, дурнота, ужас взорвались в груди Белосельцева. Словно лопнул в глазу кровавый сосуд. Побуждаемый не своей, а чьей-то стоящей за ним, действующей через него силой, он кинулся на мерзкого детину. Ударил ногой в пах, заставляя согнуться. Еще одним ударом в пупок выбил из него истошный вопль. Собирался садануть в падающее, чернявое, горбоносое лицо, но почувствовал оглушающий удар в затылок. Несколько сильных рук схватили его за локти, крутили запястья, повалили, стали месить ногами, бить сверху тупыми предметами. Теряя сознание, он успел услышать над собой властный знакомый голос:

– Отставить!.. Назад!.. Это наш!.. Отведите его на бульвар под деревья!..

Каретный наклонился над ним, озабоченный и сочувствующий.

– Нервы у тебя ни к черту!.. У всех они у нас не в порядке!

Дюжие, коротко постриженные парни подняли Белосельцева с земли. Властно поддерживая под руки, повели через дорогу, к метро «Кропоткинская». Оставили на бульваре, усадив на скамейку под деревом.

Он почти не помнил, как добрался до Кати. До сумрачного гулкого подъезда с медленным скрипучим лифтом, потащившим вверх его избитое тело. И пугающая мысль: вдруг ее нет и дверь не откроют? Тогда он опустится у ее дверей без сил, без дыхания, станет дожидаться ее появления, молить, чтоб она появилась, приняла его в свой дом.

Белосельцев вышел из лифта, позвонил, прижавшись лбом к дверям, услышал, как зарождаются в глубине ее шаги. Она возникла в световом проеме. Ее лицо, вначале радостное, стало испуганным. Она спросила:

– Боже, что с тобой?

А ему стало хорошо и тепло. Он видел ее лицо сквозь теплый слезный туман.

– Что они с тобой сделали?

Он лежал на ее кушетке, под абажуром, в круге света. Она промывала его ссадины, прикладывала влажную ткань к его кровоподтекам, смазывала его лоб, грудь, голые ноги. Он не чувствовал боли, а только горячие прикосновения ее пальцев, холод целебной влаги, запах спирта, полыни, древесной смолы, исходящий от ее снадобий.

– Мало тебе военных ран и ожогов! – Она прикладывала ладонь к его воспаленной груди. – Мало в тебя на войне стреляли, тебе и здесь достается!.. Вот так не больно?.. Так легче?..

Она провела рукой по его сжатым мускулам. От ее прикосновений в них распускались все узлы, все застывшие в мышцах конвульсии. Казалось, раны мгновенно затягиваются. В них останавливается кровь, утихает боль, словно с пальцев ее стекал целительный бальзам. Он благодарно замирал, закрывал глаза, чувствовал сквозь веки ее близкое лицо.

– Может, я сошел с ума, – говорил он. – И разум мой повредился. Но они чудятся мне повсюду! Преследуют меня по пятам!.. Они – не люди, не животные. Существа иной природы! Они меняют обличья. Могут стать человеком, выступить по телевизору, написать стихотворение или пьесу. Но потом вдруг превращаются в рыбу или в лягушку, в огромного общипанного птенца, в червяка или сине-зеленую водоросль. Они принимают образ раковой опухоли, или огненного взрыва, или землетрясения, или войны. Я знаю, что это одни и те же существа. Они напали на нас, мучат и губят!

– Мы их одолеем, – отвечала она. – Я знаю, как их победить.

– Сегодня я видел их шабаш. Они вышли из-под земли и грелись на московском солнышке. Потом учинили множество пакостей. Наполнили Москву миазмами и отравой. Я пропитан их ядами! Моя одежда ядовита! Кожа ядовита! В каждую клетку, в каждую каплю крови они впрыснули отраву, и я весь в ядах. Боюсь тебя отравить. Я принес в твой дом болезнь. Выкинь мою одежду или сожги! Боюсь принести тебе несчастье!

– Успокойся, мой милый. Они не всесильны. Мы их покорим. Я знаю, как их прогнать.

– Все эти недели я ухожу от их преследований. Они устраивают мне ловушки. Я зачем-то им нужен. Посылают мне знак и взрывают бомбу в редакции! Посылают другой знак и обливают горящим бензином людей! Они убили моего друга, выставили в гробу напоказ и смотрят, кто придет с ним проститься! Они летают над Москвой, сшибаются своими клювами, когтями и перепонками. Ночью я слышу, как грохочут от их ударов железные крыши. Откуда они прилетели? Говорят, перед битвой слетается воронье, несметные стаи, чуют добычу, ждут мертвецов. Эти тоже слетелись в Москву в ожидании трупов?

– Милый, мы их одолеем.

Она касалась губами его избитого тела, дула на его раны и ссадины, словно хотела погасить огоньки боли. Сквозь полузакрытые веки он видел, что она крестит его. Ее губы что-то шепчут, а пальцы кладут над ним мелкие крестики. И это умиляло его.

– Ты всегда приходишь ко мне на помощь. Когда я слаб, когда не остается сил, когда не понимаешь ни себя, ни других, ты спасаешь меня! Я так обязан тебе! Ты добрее, богаче, щедрее меня! А я пользуюсь твоей щедростью и твоей добротой. Что дал я тебе взамен? Разве сделал тебя счастливой?

– Ты сделал меня счастливой.

Она и впрямь была сильнее его. Его измученный дух, его путаные и больные мысли стремились к ней, как мутные ручьи, несущие глину и сор, стремятся в светлое озеро. И она принимала их, успокаивала, возвращала чистоту и прозрачность.

– Ты сейчас не думай о больном и ужасном, – сказала она. – Думай о чем-нибудь прекрасном и чудном. О нашей поездке в Сухуми.

Его мысли, какой бы дорогой они ни бежали, каждый раз приближались к одним и тем же местам, где взвивался красный взрыв бензовоза, опрокидывалось растерзанное, с выбитыми глазами лицо, стоял тяжелый, усыпанный розами гроб. Она же, угадывая пути его болезненных мыслей, уводила их прочь, не пускала к проклятым местам. И там, где должен был подняться фонтан огня, белая лошадь брела по краю синего моря, галька хрустела у нее под ногами, мерцал ее выпуклый солнечный глаз. И там, где вот-вот готово было возникнуть безглазое, с окровавленным ртом лицо, там летела над волнами пестрая уточка, туманился в синих брызгах белый корабль. И там, где в сумраке маячил тяжелый фоб, там тянулись вдоль набережной сиреневые фонари и у каждого трепетал прозрачный рой мотыльков.

– Ты думаешь про белую лошадь?

– Думаю… Вот она, белая…

Он чувствовал себя в безопасности. Грозящие, преследующие, желающие его погибели силы остались снаружи, за стенами ее дома. А здесь, в розоватом свете абажура, в тихом движении ее рук, в пушистом цветке, попадавшем в светлый круг лампы, здесь была безопасность. Тайна, которой он обладал, заговор, в который был вовлечен, встречи, в которых путался и лишался остатка сил, теперь не казались ему столь страшными. Он делился с ней своей тайной и испытывал облегчение, словно сбрасывал с плеч тяжелый, набитый боекомплектом мешок.

– Я должен тебе сказать!.. Меня вовлекли!.. Я сам до конца не знаю!.. Загадочный, страшный проект!.. Здесь, в Москве, будет бойня!.. Будут гореть дома!.. Будут ловить людей, топить в реке и расстреливать!.. Огромные силы зла!.. Не просто армия, не просто разведка, а духи зла!.. Быть может, я погибну!.. Многие, быть может, погибнут!.. Будет ужасно!.. Где взять силы? На кого опереться?

– Ты не один, многие борются с духами зла. Они знают, откуда взять силы.

– Как выдержать? Как укрепить свой дух? Кто для меня может служить примером? Древние римляне в эпоху падения Рима… Белые офицеры во время победы красных… Красные офицеры во время крушения Союза… Я один против духов зла!

– Сколько стоит Россия, она борется с духами зла. Ты молись, и будешь услышан. Молитвами одолевается зло.

– Я не монах, я офицер! Я не умею молиться, а умею стрелять. Кто я, праведник, чтобы молитвы мои были услышаны? Я грешник! Мучаю тебя, взваливаю на тебя мою ношу! Нет, я не сделал тебя счастливой!

– А что такое счастье, мой милый! Один быстрый взгляд, один слабый поворот головы, одна случайно налетевшая мысль, и ты уже счастлив!

Он был благодарен ей за эту науку. Знал это моментальное преображение всего – тьмы в свет, погибели в спасение, уныния в радость. «Один слабый поворот головы, случайно налетевшая мысль, и ты счастлив!» – повторял он ее урок.

Он лежал на кушетке и смотрел на цветок в горшке. Обычно цветок стоял на подоконнике, и он любил наблюдать, как она трогательно поливает его. Подносит синюю фарфоровую кружку, аккуратно вливает воду под листья, и, если воды было слишком много, горшок переполнялся и на подоконник и на пол протекает блестящая струйка, переходящая в быструю капель.

Теперь цветок стоял не на окне, а на столе, под абажуром, в пятне света. Одна его часть была освещена, и отчетливо был виден каждый пятнистый лист, каждая серебристая ворсинка, каждая капелька света. За цветком была тень, темнота, и в ней что-то неясно переливалось, мерцало, и туда, в темноту, скрывалась вторая половина цветка.

Ему вдруг явилась мысль, что цветок оказался здесь неслучайно. Поставлен на границе света и тьмы, отделяет одно от другого. Она, его милая, поставила цветок, заслоняя им тьму, сберегая его, Белосельцева, от действия тьмы. Не мигая, остановившимся взглядом он смотрел на цветок, и цветок возрастал, увеличивался, раздвигал листвой потолок, уходил в небеса. Качался там, меж землей и небом, как огромное пернатое древо, разделяя собой мироздание, на свет и на тьму, на ослепительный солнечный день с лучистым счастливым светилом и на синюю ночь с призрачным ликом луны, таинственным полетом комет.

Он смотрел на цветок, и он уменьшался, уходил из небес, врастал обратно в цветочный горшок. Стоял на столе ее комнаты под цветным абажуром, а на скатерти рядом с цветком лежало ее серебряное колечко с каплей лазурита, что он привез ей из Афганистана.

– Помнишь, я тебе говорила, у меня было время, когда жить не хотелось. – Она сидела у его изголовья, ее рука касалась его лба, тихо гладила волосы. И ему казалось, что теплый ветер бежит по вершинам, создает непрерывный шелест и шум. Светлое облако медленно выходит из-за купы берез, и под облаком кружит медлительная высокая птица. – В ту осень умерла мама, ты уехал в Афганистан, и казалось, навечно. Меня прогнали с работы. Моя близкая подруга от меня отвернулась. Все против меня, некуда пойти, некому слово молвить. Тьма непроглядная, боль, тоска. Хоть руки на себя наложи! Помню, вышла из дома, кажется, и впрямь, чтобы броситься под колеса. Брела по улицам. Темень, дождь. Не люди, а какие-то болотные потусторонние существа. Зачем жить? Кому нужна? Кто меня услышит? И вдруг увидела церковь. Свет над входом, икона. Старушки идут за ограду, крестятся, входят, и, когда открывается дверь, на мгновение золотое сияние. Я тоже вошла. С холода, мрака в чудный свет. Пели, ставили свечи. Священник в золотом одеянии прошел с кадилом. Я ловила сладкий дым, чудный смолистый запах. Среди женщин, среди песнопений что-то со мной случилось. Я плакала. Сквозь слезы смотрела на близкую икону Богородицы, и мне казалось, что это мама. Смотрела на ангела с мечом, и казалось, что это ты. Я не знала ни единой молитвы, но стала молиться, чтобы ты уцелел на войне, чтобы маме, там, куда она ушла, было хорошо и спокойно, чтобы подруга, совершившая против меня неправое дело, не мучила себя понапрасну. Мне было хорошо. Я спаслась. Священник, который подошел ко мне после службы, и был отец Владимир. Потом у него я крестилась.

Она рассказывала ему о своем сокровенном, но одновременно преподавала ему какой-то урок. Она была мудрее его. И он готов был учиться, следовать ее назиданиям.

– Ты когда-нибудь молился? – спросила она. – Ты говорил, что молился…

– Может, то, что ты называешь молитвой, есть просто надежда на чудо? – Он слышал тихий шелест ее руки. – Когда все твои знания, умения, все твои силы исчерпаны, а надо дальше жить, не пропасть, не сойти с ума, ты обращаешься к чему-то, что присутствует над тобой, и оно продлевает тебе жизнь, заменяя силы и знания.

– Но ведь это и есть молитва!

– В Афганистане мы отправились на операцию в горы. Группа спецназа и я. Вертолетами нас забросили в горы, высадили на вершину. То ли летчик ошибся маршрутом, то ли моджахеды разгадали наш план, но, едва вертолеты скрылись, начался бой. Нас стали расстреливать с соседних вершин. Несколько солдат было сразу убито, несколько ранено. Я получил ранение в плечо навылет. Истекал кровью, терял сознание. И взмолился, чтобы вертолеты вернулись, чтобы чудо случилось. По рации мы сумели связаться с уходящим вертолетом, и он вернулся, сел на узенькую площадку. Сначала на борт погрузили убитых. Потом погрузили раненых. Потом стали запрыгивать живые. Летчик встал в дверях и сказал, что может взять еще одного, остальные должны остаться. Вертолет перегружен, в горах разреженный воздух, винты не поднимут машину. На земле оставались пятеро. Они бросили жребий, кому из них сесть на борт. Тот, кому повезло, стал прощаться с товарищами, отдал им свое оружие. Они обнялись, прощаясь навек. Я лежал у дверей и видел сцену прощания. Молился, чтобы чудо свершилось и четверо обреченных на смерть уцелели. И чудо свершилось, летчик не выдержал, махнул рукой, взял остальных на борт. Винты работали, но машина никак не взлетала. Груз был слишком велик. Я взмолился, чтобы свершилось третье чудо и машина взлетела. Летчик погнал машину на край площадки, кинул ее вниз, в пропасть. Она стала проваливаться, падать, но потом каким-то чудом винты зацепились за воздух, удержали машину в небе. Теряя высоту, подгоняемые пулеметными вспышками, мы дотянули до базы. Иногда мне кажется, кто-то невидимый и могучий на своей ладони перенес вертолет с гор в долину.

– Ты можешь сделать то, о чем я тебя попрошу? – Она страстно сжала его ладонь.

– О чем ты попросишь?

– Можешь поверить, что это нужно тебе. Сбережет тебя и спасет.

– Что я должен сделать?

– Крестись!

– Но я же неверующий. Далек от этого таинства.

– Не далек! Ты верующий! Пускай бессознательно. Но в тебе сохранилась вера от твоих бабок-прабабок. Все, что в каждом из нас есть доброго, чистого, – это и есть вера! Крестись, и сразу прибавится сил! Бог даст силы!

– Не знаю, я не готов!

– Не надо готовиться. Отец Владимир едет в пустынь к старцу. Приглашает и нас с тобой. Поедем, и там, в святом месте, отец Филадельф тебя окрестит!

Он хотел возразить, но вдруг почувствовал такую сладкую слабость, такую покорность, такое доверие к ней, любимой и любящей, что все возражения отступили, и он слабо кивнул.

– Поедем.

– Вот и чудесно! В воскресенье поедем!

Его голова лежала у нее на коленях. Стоял на столе цветок. За его узорными листьями таилась тревожная тьма. А здесь, на свету, – ее руки. Шелестят в его волосах. Наклонилась под теплым ветром береза. Выплывает из-за вершины белое чудное облако. И под облаком кругами парит высокая беззвучная птица.

Глава двадцать четвертая

Они снарядились в пустынь. Ранним воскресным утром поджидали у подъезда отца Владимира. Весь год старая «Волга» Белосельцева стояла в ремонте, и он, перемещаясь пешком по Москве, теперь уповал на чужие колеса. Глядел на Катю, умилялся ее одеянию, выражению ее утреннего милого лица. Она была похожа на сестру милосердия или на молодую странницу. Повязала в дорогу белый платок, надела долгополую юбку, держала в руках корзинку со снедью. Не дала ему позавтракать, сказала, что перед крещением нужно поститься. Он не стал роптать, согласился. Передал себя целиком в ее волю, радовался своей несвободе, полагаясь на нее, деятельную, знающую, желающую ему блага.

Подкатил отец Владимир. За рулем поношенного, залатанного «Москвича» сидел молодой веселый водитель в клетчатой рубахе, который выскочил первым, открыл дверцу машины, выпустил отца Владимира. Тот благословил Катю, протянув ей для поцелуя свою белую мягкую руку. Радостно улыбнулся Белосельцеву. От его белозубой улыбки, синих сияющих глаз Белосельцеву стало светло. Он опять положился на этих добрых, желающих ему блага людей, решив довериться им до конца. Не оспаривать их, не спрашивать ни о чем, веря в необходимость того, на что они его подвигали.

– А вы настоящая богомолка! Вам бы еще посошок в руки! – пошутил водитель, принимая у Кати корзинку.

– А ты, Павлуша, похож на ямщика. Тебе бы еще кнутик ременный да кушачок красный. Твою гнедую кобылку подстегивать.

– Кобылка хоть и не резвая, но надежная, – похлопал Павлуша свой изношенный «москвичок». – Отец Владимир, благословите в дорогу!

Отец Владимир стал вмиг серьезным. Перекрестил Павлушу, Катю, Белосельцева. Несколько раз осенил крестным знамением автомобиль и лежащую перед ним дорогу.

– Ну, помоги, Господи! – сказал он и, подхватив подрясник, стал усаживаться. Прохожие смотрели на них. Белосельцеву становилось все радостней, веселей. Эта длинная поездка в пустынь, где ему предстояло непонятное, нестрашное, но желанное таинство, казалась ему увлекательным путешествием.

Они миновали шумную, с утра уже душную Москву и по прямому шоссе, обгоняемые роскошными скоростными машинами, двинулись по зеленому Подмосковью, среди дач, перелесков, лужаек с убегавшими тропками, покатых холмов с одинокими, словно парящими церквушками. Чем дальше они удалялись от города, тем милее, наивнее и сердечнее становилась природа. На зеленом поле паслось черно-белое стадо. На речке, через которую проезжали, плескались загорелые ребятишки. А в глубине заросшего парка над прудом мелькнула ветхая, с белыми колоннами усадьба.

Павлуша, видимо, прихожанин отца Владимира, не умолкал за рулем, провожал скептическими замечаниями обгонявшие его лимузины.

– А этот-то, с наеденной шеей, будет в аду гореть!.. Прав я или нет, отец Владимир?.. Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем на этом «Мерседесе» въехать в рай!.. Вон-вон покатил на «Форде»! Небось под «сто двадцать»!.. Не все еще деньги небось захапал, торопится!.. Благословите на «семьдесят» ехать, отец Владимир!

– А ты, Павлуша, на своем «Москвиче», похоже, въезжал в рай и возвращался обратно! – подшучивала над ним Катя.

– А то нет! В самые райские кущи! – соглашался Павлуша. – Благословите, отец Владимир, ехать на «восемьдесят».

Белосельцев смотрел на пестрый солнечный мир, на Катин белый платочек, на иконку, укрепленную на приборной доске машины, на золотистую бороду отца Владимира, и ему было хорошо. Он держал на коленях корзину со снедью, и казалось, что все они знают друг друга много лет, едут на воскресный пикник.

– Скажите, отче, – вопрошал Павлуша, энергично крутя баранку, поглядывая по сторонам круглыми веселыми глазами, – может, и не совсем не прав Дарвин, утверждающий, что человек, мол, произошел от обезьяны. Ведь посмотришь на иных власть предержащих и подумаешь: ну вылитая обезьяна! Может, отче, одна часть рода людского сотворена Господом, а другая все-таки, по Дарвину, произошла от обезьяны?

– Мудрствуешь, Павлуша, – уклонился от дискуссии отец Владимир. – Вечно у тебя умопомрачительные теории!

– А некоторые, отче, – не унимался Павлуша, – произошли от козлов и свиней. Иной раз думаю, если заглянуть под рясу Глебу Якунину, не увидим ли копытце козла и длинный-предлинный хвост?

– Оставь в покое Глеба Якунина, – посмеивался отец Владимир. – Не омрачай путешествия!

– А все-таки, отец Владимир, прав апостол Павел, говоря: «Учитесь узнавать духов!» Прозорливое око всегда отличит того, кто сотворен по образу и подобию Божьему, от тех, кому отец козлище!

– Ты, Павлуша, склонен к философствованию и познанию сущностей. Но иной раз послушаешь тебя, и хочется перекреститься и сказать: «Прости, Господи!» А потому предлагаю всем нам восславить Господа, пославшего нас в это радостное путешествие, повторяющего для брата нашего путь Христа к Иордану, где он был крещен водою и Духом!

Отец Владимир обернулся к Белосельцеву, посмотрел на него серьезными синими глазами. Кивнул Кате. Раскрыл в пушистой бороде румяные губы и запел:

– «Иисусе Сладчайший, спаси мя!..»

Катя озарилась, подхватила слова. Павлуша, утвердив на руле крепкие руки, вторил ей. Они пели псалмы и молитвы:

– «Богородице Дево, радуйся!.. Благословенна ты в женах, благословен плод чрева твоего!..»

Белосельцев, не зная слов, вторил им. Не голосом, а радостным, поднимавшимся в нем чувством, которое уносило, удаляло его от тревог и напастей, оставляло их за спиной, приближало к чему-то непознанному, желанному. Добровольно, преодолев неверие и робость, он стремился в это желанное будущее, доверяясь милым, добрым, любящим его людям.

На полпути, у маленькой речки, вытекавшей из бурелома, они сделали остановку. Съехали на обочину, под каменный мостик. Белосельцев натаскал из леса сухих дровин. Павлуша соорудил костер и зажег его. Отец Владимир с котелком спустился к воде, зачерпнул, повесил котелок над огнем. Катя расстелила на траве скатерку, разложила снедь: бутерброды, огурцы, помидоры, расставила чашки для чая. Когда вскипела, побежала через край вода, заливая огонь, отец Владимир кинул в котелок щепоть чая, перекрестил скатерку с едой, и все, за исключением постящегося Белосельцева, приступили к трапезе. Белосельцев, испытывая здоровый голод, попивал обжигающий, пахнущий дымом чай. Удивлялся, как просто, без усилий, освободилась его душа от непосильного гнета, простым отдалением от места, где обитали его страхи и подозрения.

– Славное местечко, – сказал Павлуша, оглядывая речку, песчаный откос, смолистые елки. – Тут бы часовенку поставить, навес для богомольцев. Как раз полпути до обители… Благословите дровишек в костер подбросить, отец Владимир!

– А тут, я думаю, стояла часовня, – ответил отец Владимир. – Обязательно стояла! Уж больно место чудесное. Намоленное!

Белосельцеву сладостно было думать, что они повторяют путь множества безвестных, родных, живших до него людей, проезжавших и проходивших по старинному тракту к далекой обители, где они искали и находили успокоение и отраду. Следуя тем же путем, он доберется до святой обители, где отец Филадельф своим всевидящим оком разглядит в нем источник болезни и исцелит его.

В светлом дне, в теплом близком лесу, в птичьем свисте, в серебряной ряби реки вдруг что-то слегка изменилось. Будто легла на все прозрачная, едва уловимая тень. Легкая муть, затмившая солнце. Он испытал внезапную тревогу, словно на его нагретые солнцем плечи скатилась волна холодного воздуха. На дороге раздался звук мотора. Появилась машина, темно-зеленая, с перламутровым отливом и блестящим радиатором. Затормозила и встала. Белосельцев против солнца не мог разглядеть пассажиров, но чувствовал их взгляды. Именно машина, похожая на морское существо, сидящие в ней люди были источником тревоги. С их приближением в солнечном дне появилась непрозрачная дымка.

Машина постояла минуту, из-под колес брызнула гарь, и она сорвалась с места. Белосельцев на мгновение увидел лицо, экземно-красное, словно ошпаренное кипятком, и оно показалось ему знакомым. Он пытался вспомнить, где видел это лицо. Не мог. Шум мотора затихал на дороге. Трещали дрова в костре. Пели птицы. Но в воздухе раз появилась и уже не исчезала легкая мгла.

– Ну, в путь, с Богом! – поднялся отец Владимир. – Благословенно место сие!

Они сложили скатерку, погасили огонь и тронулись дальше в путь.

Обитель они увидали через пойму, перелески и тихую лесистую речку. Белые храмы, золотые купола среди красного соснового бора. Отец Владимир, Павлуша и Катя перекрестились на это бело-золотое видение. А у Белосельцева, вместо ожидаемой радости, дрогнуло от нехорошего предчувствия сердце. Сияющие купола были подернуты все той же едва заметной пеленой, которая гасила золотое солнце куполов и радостное ликование в душе.

Они миновали маленький пыльный городок, въехали в древний сосновый бор. Прокатили мимо красных, уходящих ввысь сосен. Оказались у монастырских стен. Обитель, казавшаяся из полей плавающим островом, нерукотворным чудом, здесь, вблизи, выглядела скромней и обыденней, с обшарпанными невысокими стенами, жестяными облупленными ангелами на низкорослых угловых башнях. Сквозь растворенные ворота в обе стороны проходили богомольцы. Какая-то женщина в запыленной долгополой юбке и мужских стоптанных башмаках подошла под благословение отца Владимира.

Они прошли сквозь ворота и оказались среди каменных палат, пристроек, церквей и часовен. Некоторые были обновлены, оштукатурены, покрашены в нежно-розовые и зеленые тона. На других шла работа, укреплялась кладка. Вместо проржавелой кровли укладывались новые медные листы. Тут же, на земле, под навесом, была устроена звонница. На свежеструганой балке висели зеленые колокола, с их языков свисали толстые верви. Под навес к колоколам вела усыпанная песком дорожка.

Главный собор был открыт, сверкал побелкой. С высоты, с куполов и крестов, изливалось сияние. Щурясь на солнце, Белосельцев смотрел, как в высоте и блеске носятся стрижи.

– Постойте тут, – сказал отец Владимир, – а я пойду наведаюсь, как отче. Сможет ли нас принять.

И ушел, а они остались у храма, пропуская мимо себя тихих, утомленных дорогой богомольцев.

Прошел длинноволосый немолодой бородач, по виду сельский батюшка, в сапогах, безрукавке, с землистым кротким лицом. Перед входом размашисто перекрестился, привычно поклонился, сгибая худую спину. Белосельцев разглядел седую, перевязанную тесемкой косицу на затылке.

Следом проскользнула маленькая, похожая на серую мышку нищенка с острым носом, проворными глазками, с заплечной сумкой на веревочных лямках. От нее пахнуло кисловатой плесенью, словно сума ее была полна отсыревших корок хлеба.

Красивая бледная женщина с запавшими больными глазами, с темными складками в уголках губ топталась на ступеньках храма, не решаясь войти. Встретилась глазами с Белосельцевым, побледнела еще больше, часто, несколько раз перекрестилась и исчезла в дверях.

Светлая, чисто одетая старушка держала за руку маленькую, на кривых ножках, девочку. Она что-то нашептывала ей, показывала, как надо креститься. Девочка повторяла ее движения, путала руку, и бабка несердито ее поправляла. Затем утянула в храм.

Все, кто являлся к храму, казались Белосельцеву принадлежащими к старинному укладу жизни, уже исчезнувшему, знакомому лишь по книгам и картинам. Но здесь, в обители, этот уклад вдруг обнаружился. Белосельцев ощутил себя частью этого стародавнего уклада и подумал, что лицо его приобрело общее для всех богомольцев выражение усталости, смирения и ожидания.

Из церкви вышел маленький человек в косоворотке и безрукавке, повернулся к храму, перекрестился. Поклонился, доставая рукой ступеньки, и, обернувшись к Белосельцеву, со вздохом сказал:

– Плачут иконы-то! Вторую неделю слезы льет Царица Небесная! Видно, большая беда идет! Жаль ей Россию-то! Об нас, грешных, плачет! – И пошел, громко шаркая большими кирзовыми сапогами.

– Говорят, в псковских пещерах икона заплакала! Кровавые слезы льет! – подхватила слова человека рыхлая, цыганского вида женщина с сальными черно-синими волосами. – В разных местах Богородицы плачут! Значит, мор, или война, или какая другая беда! А и то – учит нас Господь, а все уроки не впрок! Значит, новый урок готовит!

– Молимся с пустым сердцем! Пустая молитва к Господу на небеса не доходит, тут, при нас, остается! – укоризненно произнес сутулый, похожий на землемера мужчина в белом картузе. – Хорошо, праведники еще есть на Руси! Как последний праведник помрет, так и опрокинется Россия!

Смысл этих слов, не постигаемый до конца, казался Белосельцеву гулом из далеких стародавних времен, когда его еще не было, а были его деды и прадеды, чьи чудные лица на толстых, с золотыми обрезами фотографиях хранились в фамильном альбоме.

Появился отец Владимир, взволнованный, радостный.

– Отец Филадельф нас примет и, если позволят силы, окрестит прямо в келье!.. А пока войдем в храм!

И все трое – отец Владимир, Катя, Павлуша – закрестились, закланялись. Белосельцев вслед за ними с горячих, залитых солнцем ступеней шагнул в прохладное, смугло-золотое пространство храма, пятнистое от множества горящих свечей.

Было людно, пестро от платков, стариковских лысин, красных и зеленых лампад. Сияла медь окладов. Иконостас, перевитый золотыми зарослями, кустисто возносился в сумрачную высоту. В нем, как на золотых, пронизанных лучами ветвях, расселись ангелы, апостолы, святители. Держали книги, мечи, кресты. И если долго, не мигая, смотреть, то начинало казаться, что заросли шевелятся, у апостолов и ангелов колышутся плащи и накидки, они меняются местами, пересаживаются с ветви на ветвь и их движения производят тихий древесный шум, как от слабого, бегущего по вершинам деревьев ветра.

Пел хор – несколько женщин и один монах. Песнопения были светлы, горячи. Свечи на медных подставах таяли, отекали огненной быстрой капелью. Белосельцев смотрел, как наклоняется тонкая растопленная свечка, медленно, мягко гнется, роняя жаркие огоньки.

Люди распределялись в храме неровно. Скопились у большого застекленного образа, малиново-коричневого, отражавшего красный уголь лампады. Белосельцев со своего места не мог разглядеть икону. Осторожно переступая, он приблизился к ней вслед за белоголовым стариком. Люди, медленно двигаясь, достигали иконы, припадали к ней, целовали многократно деревянную раму, темное, отражающее свечи стекло. Отступали, освобождая место другим.

Белосельцев, еще не дойдя до образа, увидел, что это Богородица с Младенцем. Младенец стоит у нее на коленях, обнимает за шею. По лицу Богородицы пробегают две блестящие маслянистые струйки. В коричнево-черной доске иконы открылись две скважины, одна под огромным немигающим оком, другая во лбу, под накидкой, где слабо лучилась полустертая золотая звезда. Из обеих скважин проливались светящиеся струйки по обеим щекам, завершаясь золотистыми недвижными капельками. Так течет из дерева и застывает смола. В воздухе храма перед образом Богородицы было горячо и душно, как в сосновом бору. Икона плакала, и от этого было мучительно-сладко и необъяснимо-тревожно.

Белосельцев не пошел к иконе. Пропуская стоящих за ним, отступил в сторону и замер, продолжая через головы смотреть на большое, наклоненное лицо Богородицы, на ее слезы, на Младенца, утешавшего свою плачущую мать.

Глаза Белосельцева затуманились. Сквозь влажную дымку он увидел свою мать, как начинают у нее дрожать губы и маленькие синие глаза наполняются прозрачными слезами. Она говорит о погибшем отце, о том, как встречались они в Ленинграде на набережной у мокрых, забрызганных дождем сфинксов. Эти материнские слезы вызывали в нем мучительное страдание, непосильное для детской души. И теперь, перед образом Богородицы, он вспомнил свою плачущую мать.

Его мысль, подхваченная струйками горячего воздуха, омываемая песнопениями хора, плыла по незримой реке, совершая кружения, не зависящие от его воли.

И Белосельцеву вдруг показалось, что Богородица плачет о нем, о его проживаемой жизни, в которой стерегут его неведомые печали и беды.

Кто-то тронул его за рукав. Отец Владимир звал его из храма.

Павлуша отправился осматривать свой измочаленный «москвичок», а они вошли в двухэтажное здание с тихим привратником у дверей. От стен, от выскобленного дощатого пола, от матерчатых занавесок исходил едва различимый запах сельской больницы, медикаментов, трав, пищи, человеческой плоти. Белосельцев, ступая по коридору, спрашивал себя, какие силы он надеялся почерпнуть от больного, умирающего старика.

Старец лежал в солнечной келье под иконами, убранный в черное, шитое серебром одеяние, в остроконечном капюшоне, в длинном, одевавшем стопы покрове. По всей длине сухого недвижного тела серебряной тесьмой было вышито распятие, череп, кости, выведены знаки и письмена. Ложе схимника напоминало надгробие. Но из этого надгробия, из черно-серебряного негнущегося покрова смотрели счастливые голубые глаза. Старец улыбался сквозь седую бороду, стариковский рот и большая рука его с усилием поднялась и перекрестила вошедших.

– Опять радость!.. Опять повидались!.. А я знал, что приедете, не помер, все ждал!.. – Отец Филадельф казался еще более немощным, чем тогда, в Москве, но свет от него исходил все тот же. Убранство кельи: старые, в растресканных коробах иконы, медные подсвечники с огарками, толстокожие книги, пузырьки с лекарствами – все было освещено не солнцем, а стариковскими лучистыми глазами.

– Ну вы садитесь, а уж я буду лежать, силенки беречь. – Большая, благословившая их рука бессильно легла на грудь, исчезая в черных складках одеяния.

Белосельцев, переступив порог кельи, вновь, как и в первый раз, почувствовал облегчение, физическую легкость. Словно тело его было подхвачено теплой, пронизанной светом морской водой, которая не тянула его вниз, на дно, а держала в невесомости на теплых мягких ладонях. Но в этом облегчении оставалась легкая, необъяснимая тревога, неисчезающая печаль. Белосельцев чувствовал эту печаль, усевшись в ногах монаха, глядя на серебряный вышитый крест, на серебряный череп и кости, вытканные на одеянии старца.

– Думал о тебе! – Схимник улыбался Белосельцеву сквозь прозрачную бороду. – Ты – воин Христов! Сражаешься без устали! Много врагов положил, еще больше того положишь! Тебе нельзя отдыхать! Еще пострадай!

Слова старика были о войне и страдании, но он произносил их весело. Белосельцеву было не страшно, было легко, он улыбался в ответ, но легкая грусть оставалась. Серебряный крест упирался в серебряный череп. Большое сухощавое тело, неподвластное тлению, лежало в гробнице.

– На тебе промысел Божий! Ты живешь среди бурь, но не гибнешь! Бог тебя бережет для главного дела!.. Тебя недавно огнем палили, многие вокруг тебя испеклись, а ты цел!.. Рядом с тобой невинных людей разорвало, а тебя не достало!.. Друга твоего убили, к которому торопился, могли и тебя убить, но Господь уберег!.. Многие еще рядом с тобой падут, а ты уцелеешь!.. Для главного дела!

Схимник говорил весело, словно подшучивал над Белосельцевым. Белосельцев не удивлялся ясновидению старца, прозревавшего издалека его злоключения. Лежа на одре в удаленной обители, монах через пространство лесов и рек следил за Белосельцевым. В момент опасности посылал ему невидимый знак. Останавливал или торопил, и смерть, пропустив мгновение, проносилась мимо, промахивалась, попадала в других.

Враги тоже за ним следили, ходили за ним по пятам, и он, окруженный злом, спасаемый добром, двигался к неведомой, ему уготованной цели, которую непременно достигнет.

– Ты пришел ко мне креститься!.. А тебе не надо креститься, ты крещеный!.. Крещен не водой, а кровью, которую проливал за Отечество!.. И еще прольешь!.. Не я тебя благословлять должен, а ты меня!.. Не я тебе отпускаю, а ты мне!.. Я тебя ждал, вызывал, думал, вдруг опоздаешь!.. А теперь доволен, свиделись!.. Дай-ка руку твою!

Белосельцев послушно привстал, протянул старцу руку, и тот с трудом оторвал от подушки тяжелую, в капюшоне голову, стиснул руку Белосельцева холодными костлявыми пальцами и поцеловал.

– Господи! – тихо охнул отец Владимир.

– Говорю вам, не я его теперь отпускаю, а он меня! – сказал старец, откидываясь назад. – Мне теперь помирать можно, до вечера не доживу!.. Смерть под окнами ждет!..

На солнечных занавесках мелькнула тень пролетевшей птицы, и Белосельцев вдруг подумал, что это тень промелькнувшей смерти.

– Ты воин Христов!.. Церковь Христова – воинствующая!.. Кто сидит сложа руки, когда идет битва, тот не с Христом!.. А кто выходит на битву, когда и сил не осталось, тот с Христом!.. На Руси идет последняя битва!.. Многие на ней падут, иные сегодня, иные завтра!.. Кто в этой битве падет за Россию, тот с Христом, тому сама Богородица очи закроет!.. Многие из русских воинов взяты на небо, сидят у Престола Господня, молятся за нас, ведущих бой за Россию!.. Их число не исполнилось, осталась малая толика!.. Как исполнится число и последние будут востребованы, так и конец битве, конец времени!.. Христос во славе и свете явится на Русь, и будет Россия Царством Божиим, и в ней просияет Свет!.. А пока живущие на земле должны приготовить Россию ко Христу!.. День и ночь они сражаются, невзирая на раны, покуда не придет Христос!.. Ты – воин, день и ночь сражаешься, невзирая на раны!..

Схимник говорил с трудом, едва слышно, выдувая звуки сквозь бороду. Слова его погружали Белосельцева в лучистый воздух, где значение и смысл имели не сами слова, а тень пролетевшей птицы. Он любил старика, уложенного на смертный одр в погребальном наряде. Слушал его напутствия. Знал, что все решено, все уже совершилось. Не здесь, а где-то в беспредельном пространстве. Сюда, на землю, долетает только эхо случившегося. Все они, в муках и ненависти, в непонимании жизни, – только слабое отражение другой, незримой реальности. Ее эхо и тень.

– В Москву слетелось много бесов!.. Во всех домах сидят бесы!.. У главных врат Кремля сидит бес!.. Будет большое беснование и большая беда!.. Будет большой пожар, и многие русские люди сгорят, а многих застрелят!.. Другие, мертвые, поплывут по реке, и их тоже сожгут!.. Ты будешь там, в пекле!.. Многое тебе дано совершить!.. Победить и прогнать беса!.. Вот, возьми и носи!.. – Рука старика, совершая усилие, скользнула под черные складки покрова, извлекла потемнелый серебряный крестик, протянула Белосельцеву. – Крестись водой и духом и носи на себе!.. Он для тебя намолен!.. Меня не будет!.. Все, что мог, Господу сказал о тебе!.. Ты хотел уйти и сберечься, а я тебя не пустил!.. Ты меня не вини!.. Это наша русская доля!.. А теперь ступайте!.. Дайте мне приготовиться!.. Смерть под окном!..

И снова прозрачная тень скользнула по занавеске. Бесшумная птица на мгновение затмила солнце.

Они покидали келью, тихие, молчаливые. Белосельцев на пороге оглянулся на старца. Глаза его затуманились от любви и печали.

Дожидаясь вечерней службы, они гуляли в сосновом бору, среди огромных сосен. Было душно, безветренно. Сверху, по красным стволам, стекали бесцветные струи жара. Смола в разбухших жилах деревьев взбухала, проступала сквозь трещины, сочилась липкими горячими струями. Высоко в белесой хвое стояла туча с ослепительным солнечным краем. Казалось, в этой туче клокотал кипяток, взбухали и лопались пузыри, и беззвучные вспышки прилетали к земле. Вершины сосен начинали дымиться, одевались голубоватым прозрачным огнем, который, словно горящий спирт, изливался на сухую траву, хворост, опавшую хвою, и они, гуляющие по бору, вот-вот окажутся среди лесного пожара.

– Как он нас странно принял, – сказала Катя, беря Белосельцева под руку. – Сам вызвался крестить тебя, а потом сказал, что ты уже крещен.

– Он ясновидец. Как преподобный Сергий, находясь в келье, видел на расстоянии Куликовскую битву, так и отец Филадельф из своей кельи многое видит, угадывает.

– Когда я в храме стояла, мне казалось, что Богородица плачет об отце Филадельфе и больше я его не увижу. Но нет, увидала.

По вершинам побежал ветер. Сдвинул тучу, медленно погнал ее. Казалось, над бором натягивают темную, вышитую серебром плащаницу, и Белосельцев хотел разглядеть на ней серебряное, выложенное огненной бахромой распятие.

Сверху будто упал и разбился прозрачный флакон и плеснуло прохладным спиртом. Остро запахло смолой, муравейниками, сухими опавшими шишками. Полетела в холодной струе ошалелая белая бабочка. Из хвои без блеска тяжело и шумно посыпался дождь. Удар колючего хриплого грома разорвал вершины, и в прогал, наполняя его холодом, тусклым светом, запахом неба, хлынула вода. Сквозь шум и хлюп вдруг забил монастырский колокол, мерно, глухо, прокатывая сквозь стволы медлительные напряженные удары.

– Бежим! – сказала Катя. – Все промокли!

Они заторопились по тропке, которая на глазах начинала стеклянно блестеть. Ряса отца Владимира отяжелела от дождя, борода слиплась. Он отжимал ее на ходу, отдувал от губ воду, семенил и поскальзывался рядом с Белосельцевым. Белосельцев чувствовал мокрым лбом налетавшие звуки колокола. Бежал за Катей, испытывая нервное мучительное нетерпение, приближение утраты. Знал все наперед, боялся себе в этом признаться.

Колокол внезапно умолк. Еще раз слабо, нерешительно дрогнул, и в воздухе, где только что будто прокатывались медные шары, теперь шумел только дождь, качались и скрипели вершины деревьев. Они бежали втроем сквозь бор туда, где умолк колокол.

Стена обители, отсырелая, в потеках дождя. Отворенные ворота. Лотки, дорожки, мутные в дожде палаты и церкви. И в этой серой мути заглушаемые ливнем крики, вопли, нарастающий бабий визг. Кто-то бежал, простоволосый, растрепанный. Кто-то поскользнулся, упал. Пробежал монах на черных развеянных крыльях. Какой-то мужик в прилипшей к телу рубахе. Под навес звонницы вбегали люди. Ахали, стенали. Под колоколом, ухватив кулаком веревку, лежал звонарь. Глаза его были раскрыты, в бороде чернел наполненный кровью рот.

– Убили!.. Отца Филадельфа убили!.. – раздалось из ливня. И все, оставив мертвого звонаря, побежали на этот вопль.

Бежали, обгоняя друг друга, падали, скользили по мокрой земле. Мимо церквей, часовен, к двухэтажным палатам. Перед входом метались монахи. Старый, без клобука, с лысой головой монах махал черными рукавами, кого-то истошно звал.

Белосельцев, отталкивая крепкого мужика, пробежал по знакомому коридору, к келье старца. Из кельи несся ровный незатихающий вопль. Несколько монахов окружали ложе старца, боясь подступиться. В черно-серебряном облачении схимник лежал на одре, откинув голову в остроконечном капюшоне. В черный саван, в серебряное распятие был воткнут огромный тесак. Он погрузился в глубину стариковского тела, без единой кровинки, словно тело было сухим, лишенным жизненной влаги. Но глаза старика с воздетыми седыми бровями были полны бледных слез. Он широко раскрылись, будто он перед смертью кого-то узрел.

Белосельцев смотрел на убитого схимника. Слышал нарастающий вой, грохот ливня о железный карниз. И ему казалось, он знал об этом заранее, был уведомлен о предстоящем убийстве старца.

Глава двадцать пятая

Ночью, в Москве, у него начался жар. Его била дрожь, он кутался в одеяло, не в силах согреться, хотя в открытом окне, недвижная, золотистая, стояла душная ночь. Он пил чай с лимоном. Губы его мгновенно высыхали. Колючие, шершавые, покрытые коростой, испускали обжигающее сиплое дыхание. Веки набухли, под ними клубились видения. Пролетала над соснами серебряно-черная туча. Бугрилась на одре серебряно-черная плащаница с крестом. Неслась в воздушном потоке ошалелая белая бабочка. Старец поднимал и ронял бессильную руку. Скользила по занавеске тень мимолетной птицы. Катя с прилипшими, будто стеклянными волосами поскальзывалась на тропинке. Торчал из груди старика кривой тесак. И кто-то неузнанный, зоркий смотрел из зеленой машины.

Ему указывали на его бессилье. Требовали подчиниться. За непокорность, за попытку бунта казнили у него на глазах взятых заложников. Заложниками были знакомые, близкие люди, и среди них – Катя, над которой, он чувствовал, нависло несчастье.

Он мог бы бежать и спрятаться в дебрях любимых лесов, потеряться в бурьянах среди заросших троп и дорог. Но леса не примут его, беглеца. Отринут бурьяны и речки, белесые холмы и дороги. Ибо он – воин, не смеет бежать.

Он метался в бреду, кутался в негреющее одеяло, стучал зубами о край чашки. И наутро, обессиленный, в холодной испарине, лежал в бледном свете начинавшегося московского дня. Он знал, что должен убить.

Он встанет с кровати. Откроет красный скрипучий комод. Извлечет из теплой рухляди, из материнских платков и платьев завернутый в тряпицу пистолет. Рассыплет его на вороненые, тускло сверкающие части. Протрет белоснежным лоскутом, снимая тончайшую пленку масла. Соберет вновь, держа на ладони потеплевшее от прикосновений оружие. Вгонит обойму, передернет затвор, посылая в ствол первый патрон. И станет искать того, кого задумал убить.

Его смертельный удар будет нанесен по тому, кто поселился в Кремле среди царских дворцов и соборов. По злобным кабаньим глазкам. По ошпаренному, как вареная свекла, лицу. Он, Белосельцев, не нашедший друзей и соратников, один, своей волей, своим правосудием произведет карающий выстрел. Очистит страну от скверны.

Это и будет его последний бой и сражение. Исполнение заветов и заповедей. Исполнение присяги.

Белосельцев лежал в свете раннего утра, исцеленный, спаливший во время ночного жара еще один покров, в который куталось его безымянное «я». И это «я» обнаружилось теперь как стремление к поступку. И этим поступком будет выстрел, который уничтожит Чудовище.

Он дождется дня, когда будут награждения в Кремле. В золоченом зале соберутся клевреты. Волнуясь, с подобострастным трепетом станут выходить вперед. И Чудовище, наслаждаясь властью, станет одаривать своих верных слуг, протягивать им коробочки с желтыми кругляками наград. С последнего ряда, вытянув руку, отражаясь в зеркалах, Белосельцев пошлет в него пули, смещая вниз траекторию выстрела, по мере того как будет заваливаться, подгибать колени пораженная цель.

Но это невозможно. Ему не пробраться в Кремль. Не проникнуть сквозь заслоны охраны.

Он станет стеречь его в заповедном лесу, куда Чудовище выезжает на зимние кабаньи гоны. Или на весеннюю тягу. Или на осеннюю утиную охоту. Прокрадется в заросли, в дебри, в ломкие болотные тростники, сквозь которые ветер продувает легкий колючий снежок. Затаится там, среди ломких промерзших стеблей, вслушиваясь в крики загонщиков, в лай собак, в гулкие выстрелы. И когда в тростниках, дыша паром, проламывая сапогами лед, выйдет Чудовище, он, Белосельцев, упрет локоть в твердую кочку, всадит в него несколько метких пуль и уйдет, слыша, как хрипит и булькает кровью простреленное горло Чудовища.

Но и это нереально. Неизвестно время охоты. Неведомы лесные тропы. Опасны егеря и объездчики, караулящие угодья.

Он выследит Чудовище на его даче, в бане, куда съезжаются продажные генералы, покорные министры, закадычные собутыльники. В звенящем тумане гогочут, похлопывают друг друга по потным телесам. Чокаются, хватают с тарелок сочные ломти шашлыка. Косолапо, покачиваясь, идут в парилку, охаживают себя зелеными душистыми вениками. Он, Белосельцев, извлечет из-под белой простыни вороненый пистолет и сквозь голые спины, хлещущие березовые прутья выстрелит в Чудовище. В его длинное лежащее тело, в распаренное лиловое лицо, видя, как сотрясается в смерти его костистая спина, дрожат ягодицы, сучат перевитые венами ноги.

Но и это недостижимо. Дача под тройной охраной. На всех подъездных путях, на всех дорогах и тропах, у всех ворот и калиток – незримые стражи, а у бани – недремлющие часовые, вооруженные банщики.

Нет, не в лесу, не на даче, не в кремлевских покоях он станет выслеживать Чудовище. Ежедневный утренний и вечерний кортеж на Кутузовском проспекте проносится мимо гостиницы «Украина», по мосту, вдоль мэрии, на Новый Арбат. Длинные черные глазированные лимузины с красными и голубыми мигалками, от которых шарахаются напуганные сиреной водители, – вот объект для удара.

С удобной позиции, с крыши дома, из чердачного окна, поглядывая на хронометр, уперев надежно трубу гранатомета, дождаться, когда вдали, на проспекте, возникнет размытый вихрь, черный сверкающий смерч. С дальней дистанции по второй машине, по лобовому стеклу, по хромированному радиатору пустить длинную дымную трассу с мохнатой головней гранаты. И с радостью увидеть, как ахнет красный взрыв, и машина встает на дыбы, перевертывается, от нее отрываются колеса, валы, изуродованные ошметки, и кругом в дыму сбиваются в груду и месиво машины сопровождения.

Это зрелище взрыва, красный огненный шар, взлетающая на взрывной волне, перевернутая машина вызвали в нем восторг.

Чувствуя на плече литую тяжесть гранатомета, он мысленно нажимал на спусковой крючок, посылал в пространство одну за другой гранаты, сеял далеко на проспекте красные взрывы.

«Гранатомет!.. – витала в нем счастливая мысль. – Добыть гранатомет!.. Обустроить позицию!.. Выверить время маршрута!..»

Вся путаница переживаний и мыслей вдруг упростилась, получила свое осмысленное выражение – гранатомет. Деревянное теплое ложе. Холодная вороненая труба. Заостренный корпус гранаты. Прицел, сквозь который немигающий острый зрачок улавливает налетающую цель. Красный, охватывающий машину взрыв.

«Гранатомет!» – повторял он счастливо.

Гранатометы продавались на «черных рынках» оружия. К этим рынкам, к торговцам оружия, добытого с разворованных армейских складов, можно было найти подходы. Оставалась проблема денег. Миллион рублей за трубу и за пару-тройку гранат. Миллиона у Белосельцева не было. Но была визитная карточка, подаренная азербайджанским банкиром, миллионером, которого он спас от покушения и который в награду предлагал ему миллион. Тогда он отказался от денег, а теперь возьмет. К банкиру он направит стопы, у него возьмет миллион.

Уверенный в себе, успокоенный, нашедший единственно правильное решение, Белосельцев стал разыскивать визитную карточку банкира.

Он позвонил по телефону и попросил Акифа Сакитовича. Его долго не подпускали, морочили голову. Просили перезвонить, выведывали, кто он такой. Потеряв терпение, Белосельцев сказал, что он тот, кто месяц назад вытащил их хозяина из-под пуль. Его сразу соединили, и он услышал возбужденный радостный голос:

– Где вы пропадали?.. Думал о вас!.. Вы очень нужны!.. Приезжайте сейчас же!..

Скоро Белосельцев был в знакомом офисе на Басманной, куда месяц назад пригнал продырявленный пулями джип, проводил в апартаменты подавленного, перепуганного банкира.

Акиф Сакитович был в приподнятом настроении. Шагнул навстречу Белосельцеву, обнял, поцеловал. Касаясь бритой щеки кавказца, Белосельцев уловил аромат душистого коньяка. На столе, на серебряном подносе, стояли рюмки, бутылка «Наполеона», коробочка с фисташками.

– Как я вас ждал! Как благодарен! – Банкир оглядывал Белосельцева своими выпуклыми фиолетовыми глазами, которые светились неподдельной радостью.

Белосельцев хотел тут же, без обиняков, попросить денег и, быть может, связей с теми, кто продает оружие. Но банкир не дал говорить.

– Все по дороге решим!.. Едем со мной!.. Сейчас будет ужин!.. Хорошие люди!.. Вместе поужинаем!

Приобнял Белосельцева, повлек его к двери, вниз, где уже поджидал вымытый, на черных пухлых шинах джип. Белосельцев искал и не мог найти следы пулевых отверстий.

Они подкатили к озаренному, ярко отделанному ресторану. Перед входом, освещенные прожекторами, стояли два улыбающихся негра в красных фраках и котелках, и две живые, в кадках, пальмы. Проходя мимо пальм и негров, Акиф произнес:

– Люблю это место за африканский колорит!.. Настоящие джунгли! – И прошел в вестибюль, маленький, жизнерадостный, увлекая за собой Белосельцева.

В холле, перед банкетным залом, среди зеркал и горящих бра, уже поджидали гости. Банкир обнимался с каждым, целовался, представлял Белосельцева:

– Это мой спаситель!.. А это Федя, русский купец, живет под Барселоной в Испании!..

Белосельцев обменялся рукопожатием с чернявым, месопотамского обличья, плутоватым человеком, неизвестно почему именуемым «русским купцом».

– А это мой бакинский друг Джабраил, директор банка!.. Джабик, помнишь, как нас Гейдар Алиевич хотел в тюрьму посадить?

Белосельцев пожимал мягкую руку бакинца, милого, ласкового, утомленного человека, похожего на умного старого лиса.

– А это богиня района, глава администрации!.. Самая очаровательная женщина Подмосковья!

Белосельцев пожал пухлую, усыпанную бриллиантами руку, глядя в лучистые бирюзовые глаза маленькой пышной дамы, похожей на императрицу Анну Иоанновну.

– А это Яша, ювелир, создатель сих замечательных изделий! – Банкир указал глазами на пышную грудь дамы, украшенную изумрудным колье, а потом перевел глаза на тучного, в малиновом дорогом пиджаке еврея, смущенно и скромно поклонившегося Белосельцеву.

Обнимались, хохотали, похлопывали друг друга по упитанным бокам.

– Алеко, друг милый! – Банкир обнялся с появившимся коренастым грузином, чьи пальцы были обильно украшены перстнями. – Гости дорогие, это сам хозяин этого замечательного заведения!.. Ты мне скажи, Алеко, будет сюрприз или нет?

– Сюрприз готов, – загадочно произнес хозяин, прикрывая глаза коричневыми веками. – Как только дадите знак, сразу будет сюрприз!.. Прошу за стол! – И отдернул тяжелую гардину банкетного зала.

Белосельцев прежде не видел подобных застолий. Стол был огромен, застелен белоснежной скатертью, уставлен хрустальными бокалами, чашами, блюдами. В хрустальных подсвечниках пылали свечи, отражались в зеркалах, зажигая на гранях бокалов драгоценные радуги. На длинных фарфоровых блюдах стояли на согбенных коленях жареные поросята. Посреди стола на серебряном подносе, выгибая зазубренную спину, вытянув отточенный нос, красовался осетр. Множество закусок, вин, солений было рассыпано по столу, и все лучилось, сияло, источало ароматы. Белосельцев, привыкший к скромной, почти скудной еде, был поражен богатством и великолепием. Он испытывал раздражение, недоверие и одновременно острое любопытство к людям, позволявшим себе подобную роскошь, в то время как другие во множестве начинали голодать и бедствовать. Этот засыпанный яствами стол был накрыт среди изнывающей страны, полуголодных селений, угрюмой ненависти некормленого люда.

– Прошу садиться! – развел руки Акиф Сакитович. – Наши скромные возможности!.. Наше желание видеть вас!.. Наша к вам любовь!

Гости садились, радостно, плотоядно оглядывая еду. Они трогали разноцветный хрусталь, запихивали за ворот крахмальные салфетки. Наливали в рюмки и бокалы искристую водку, черно-красное вино. Любовались рубиновыми отсветами, спектральными мазками света на скатерти.

– Дорогие друзья! – поднял рюмку Акиф Сакитович. – Все у нас есть!.. Ум есть! Деньги есть! Дружба есть!.. Если Бог сохранит нам здоровье и пошлет удачу, чего нам больше желать!.. За нас, за наше товарищество! – Он радостно выпил водку, пропуская сквозь толстое, мягко дрожащее горло огненные глотки.

Все пили, ели, перетаскивали на свой фарфор куски красной рыбы, розовый язык, ароматное сациви, ворохи душистой зелени. Белосельцев выпил водки и почувствовал острый голод. Он с наслаждением касался чистых зеркальных ножей, прохладных салфеток, хрустальных и ломких рюмок. Стал есть жадно, с аппетитом, наслаждаясь острыми запахами, сладко-горькими приправами, вкусной, свежей, давно забытой едой.

– Федя, друг милый! – Акиф Сакитович обратился к «русскому купцу», и тот поднял на банкира черные, веселые, разгоряченные первым хмелем глаза. – Никогда не забуду, как начиналась наша дружба!.. С доверия!.. Тот контракт на муку!.. Ты пришел ко мне, я тебя почти не знал!.. Ты предложил, я все, что имел, отдал!.. Если б ты обманул или судьба обманула, где бы мы сейчас были!.. Наша дружба до скончания дней!.. За тебя, за твою семью!

Все чокались, тянулись к «купцу», с чем-то его поздравляли. Белосельцев не испытывал к нему неприязни. Он дотянулся через стол до его хрустальной, с золотыми блестками рюмки, чокнулся, и «купец» дружелюбно кивнул ему чернявой вихрастой головой.

– Да, – умилялся «купец». – Мы с тобой начинали с нуля! И никто не знал, что у нас впереди! Тюрьма, нищета или пуля!.. А теперь в Испании я вижу наших прежних партнеров по нефти, по сахару, по драгметаллам! Какие у них виллы, квартиры! Разве можно было об этом мечтать!

Сидящие, посвященные в тайны «купца» и банкира, улыбались, кивали, соизмеряли свой успех и свою судьбу с судьбой и успехом двух закадычных друзей.

Белосельцев пытался угадать смысл неясных, новых для него отношений. Его удивляло то, что он не чувствовал к ним вражды. Эти чужаки, казавшиеся ему изначально врагами, виноватые во всех случившихся бедах, раскормленные на недоедании других, счастливые среди горя других, довольные и веселые среди погибшей страны, они не вызывали в нем обычной ненависти. Пригласили его в свой круг, усадили в свое застолье, раскрыли перед ним свои секреты и тайны. Он был обезоружен их доверием, обескуражен их добродушием.

В зал вошел баянист, худощавый, синеглазый, с копной золотистых, лихо зачесанных волос. Его перламутровый инструмент слабо вздохнул, издал переливчатый нежный звук. Баянист белозубо улыбнулся, откинул назад красивую голову, пробежал по клавишам, извлекая из них родной, чудный мотив, сладко тронувший исстрадавшуюся душу Белосельцева.

Спят курганы темные, солнцем опаленные,

И туманы белые ходят чередой.

Через рощи шумные и поля зеленые

Вышел в степь донецкую парень молодой.

Певец играл на баяне и пел родным, незабытым голосом, пробившимся и долетевшим сквозь страшную толщу лет, глухую огромную стену, отгородившую драгоценное время, когда он, мальчик, ставил на стул табуреточку, чтобы достать пластмассовый репродуктор. Включал его, и бабушка вся озарялась, умилялась, когда слушала арии в исполнении ее любимого Лемешева, или «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат» с Бунчиковым, или «Что ты жадно глядишь на дорогу» с Барсовой, или эту, про «курганы темные». Ее лицо, милое, вдохновенное, выражало наслаждение и наивную благодарность. Он навсегда запомнил эти песни Родины, бабушкины расчесанные на пробор волосы, полоску солнца на скатерти.

Баянист наклонялся над сидящими, раздвигал баян, словно ссыпал на стол перламутровые звуки. Гости перестали есть, слушали, и Белосельцеву казалось, что они испытывают те же, что и он, чувства. Баянист тряхнул русыми волосами, улыбнулся белозубо и ушел, пробежав пальцами по кнопкам и клавишам.

Белосельцев посмотрел на гостей, ожидая увидеть ироничные усмешки, снисходительные взгляды. Но и они казались умиленными, просветленными. Были очарованы песней.

– А я часто думаю, – сказал Акиф Сакитович, – все бы отдал! Все богатства, все деньги, недвижимость, чтобы только вернуть прежнее время! Чтобы была страна, вера, покой! Чтобы люди чувствовали себя людьми! Ничего мне не надо, одна моя прежняя зарплата! Что имею, берите на пользу стране!

Никто не возразил, некоторые закивали. Белосельцев изумился этому смешению богатства и сентиментального простодушия, лукавства и бесхитростной мечтательности. Своей неисчезнувшей агрессивности, желания убить и слезной нежности и любви.

Осетра и поросенка унесли и вернули в виде прозрачных золотистых ломтей рыбы и розовой нежной свинины. Служители внесли и расставили по столу глубокие тарелки, окутанные душистым паром, в которых белело тесто хинкали. Все стали хватать тяжелые, жаркие бутоны из теста, протыкали вилками твердые тестяные стебельки, надкусывали горячие края, высасывали обжигающий острый соус. Поедали парное, источавшее ароматы мясо.

– Среди нас есть прелестная женщина! – Акиф Сакитович поднял налитую хрустальную рюмку. – В России мало женщин занимают руководящие посты, особенно пост главы администрации. Но здесь тот редкий случай, когда именно женщина, красивая, умная, образованная, восполняет этот пробел! – Он повернул свое смуглое, мокрое от пота лицо к даме, и та улыбнулась влажным красивым ртом, замерцала бирюзовыми русалочьими глазами, задышала сильнее своей белой, украшенной изумрудами грудью. – Мы с вами работаем в полном взаимодействии, и тот землеотвод, который вы сделали мне, уже превратился в стройку, и скоро мы все, очень скоро соберемся на открытии объекта. Обещаю, стол, за который мы сядем, будет не хуже этого!

Он засмеялся, и она засмеялась, и все засмеялись, дружелюбно, понимающе, связанные одной задачей и одной судьбой. Белосельцев, опьянев от вина, от обильной вкусной еды, чокался с ними, сочувствовал им, желал им блага, был в лучах их преуспевания и успеха.

– Вы, Акиф Сакитович, настоящий хозяин! – Дама, глава администрации, отставила рюмочку, отерла салфеткой розовые губки. – Я вам лучшее место отвела, среди настоящей русской природы, на экологически чистом участке. В вашем новом доме всегда будет чистая вода, чистый воздух, и окна будут выходить на памятник архитектуры, церковь семнадцатого века!

Опять появился певец с баяном, стройный, веселый, с русыми, зачесанными назад волосами. Слегка поклонился, пробежал пальцами по кнопкам и клавишам и, раздвинув малиновую сердцевину баяна, брызнув перламутром, запел. При первых же звуках песни Белосельцев ощутил мягкий счастливый удар в сердце. Словно распалось плотное, мутное, непрозрачное время и в нем, как в промытом окне, открылось голубое московское небо, зелено-розовый, готовый распуститься тополь, грянула музыка. Из всех подъездов, дворов выходят нарядные торопливые люди. По влажному тротуару, по синим лужам, по мохнатым опавшим сережкам тополя они идут на главную улицу, где медленный разноцветный вал, шуршанье шагов, песни, красные транспаранты и флаги, воздушные шары, букеты бумажных цветов. Танцуют, кричат в мегафон, яркое алое полотнище, полное свежего ветра, плеснуло в лицо. Он радостно шагнул в это нестройное гудящее толпище и пошел по улице Горького к Манежу, к гостинице «Москва», к Красной площади, где плеск, гром, мегафонные крики, перекаты «ура», по брусчатке, мимо алых кирпичных стен, к мавзолею.

Была бы только Родина

Богатой да счастливою,

А выше счастья Родины

Нет в мире ничего…

Певец пел, радостный и свободный, и от этой свободы стало туманно в глазах. Белосельцев почувствовал, что может сейчас разрыдаться. И когда завершилась песня и певец унес свой перламутровый инструмент, Белосельцев был ему благодарен за то, что своим уходом он уберег его от невольных горячих слез.

И все, кто сидел за столом, были тронуты этой песней. Молчали, вздыхали, вспоминали себя иными. Дорожили не этим с хрусталями и свечами столом, а драгоценным исчезнувшим прошлым.

В зал вошли служители, внесли горячие шпаги, окутанные дымом шашлыки. Упирая заостренные шампуры в фарфоровые тарелки, блестящими ножами ловко сбивали с шампуров румяное мясо. Все оживились, налили водку и стали нетерпеливо поглядывать на хозяина.

– Дорогие гости, тосты за нашим столом продолжаются! – Акиф Сакитович поднял до краев налитую рюмку, в которой бегали острые сине-золотые огоньки. – Мы все знаем нашего друга ювелира Яшу! Скромный, талантливый человек! Настоящий мастер своего дела! Не ремесла, а искусства! – Ювелир, грузный, щекастый, в малиновом, осевшем на плечах пиджаке, застенчиво и благодарно улыбнулся. – Его трудами созданы изделия, которые украшают сегодня руки, грудь, шею самых красивых женщин, одна из которых здесь, с нами! – Акиф Сакитович повернулся к главе администрации, и та невольно напрягла и выставила грудь, на которой переливались оправленные в серебро изумруды. – Друг Яша, счастья тебе, покоя и благоденствия! И пусть никто не забывает, что все мы – интернационалисты, родились в Советском Союзе, где русский, азербайджанец, еврей были равны! Всех нас защищала наша единая могучая Родина!

Он встал, и все встали. И хоть тост был за Яшу-ювелира, но пили они за Советский Союз, за великую исчезнувшую страну, за бесценные богатства, не сравнимые ни с какими изумрудами.

Белосельцев резал на сочные ломти душистое сладкое мясо, пьянел от водки. Он не понимал этих людей, добившихся в настоящем богатства, могущества, славы и сожалеющих о прошлом. Был с ними и был против них. Он был против себя, искусившегося на это обильное застолье. Был благодарен им за эту сладость и боль, за перламутровый, с малиновыми мехами баян.

Приносили и уносили блюда, одно ароматней другого. Появлялся и уходил баянист, поражая в самое сердце дивными напевами. Плавились свечи в хрустальных стояках, и тысячи разноцветных огоньков плясали в резных узорах бокалов. В соседнем зале мелькали цыганские юбки, играла скрипка, на смуглых женских руках тряслись и звенели браслеты. Возникал из тумана хозяин-грузин с золотой цепью на волосатой груди, оглядывал свое заведение тяжелым взглядом, поводил выпуклыми, в красных прожилках белками и вновь исчезал в клубах голубоватого дыма. Белосельцев пьянел, мир, в котором он оказался, терял свои очертания, уходил в зеркала, множился, улетал в сверкающую узкую трубку, расширялся, как горловина трубы, и из нее излетали лица, звуки, потные лбы, жующие рты, и краснело, расплывалось на скатерти пятно из опрокинутой рюмки.

– Не понимаю вас, русских! – Акиф Сакитович придвинулся к Белосельцеву, набрякший, отяжелевший от множества выпитых рюмок. – Родину потеряли!.. Тридцать миллионов от вас отрезали, как кусок сыра!.. Поставили над вами жидов!.. Каждый день вас оскорбляют, унижают, называют рабами, дураками, а вы терпите!.. Ни один обидчик не был убит!.. Не могу вас понять!..

Реальность, в которой пребывал Белосельцев, напоминала огромный теплый ком пластилина, где сплющились, перемещались, слиплись струйки разноцветной материи, и их уже невозможно расклеить, разделить на первоначальные цвета. В этом многоцветном клубке – негры, хрустали, первомайские демонстрации, его желание убить, его желание забыться, цилиндр черного портье, изумруды на дышащей женской груди, убитый монах, возбужденный кавказец, богач, патриот СССР, ненавидящий евреев и кавказцев, который смотрит на него выпуклыми сиреневыми глазами и что-то внушает:

– Я азербайджанец!.. Черножопый, как русские меня называют!.. Но мы всех армян от себя прогнали, ни один армянин не сидит больше в бакинском правительстве!.. Армяне прогнали всех русских, ни одного русского больше нет в Ереване!.. А у вас в российском правительстве одни евреи!.. Вы, русские, будете умирать, вырождаться, жить в нищете, терять армию, промышленность!.. Почему среди вас нет ни одного, кто решился бы убить врагов России?.. Где Каляев?.. Где Каракозов?.. Неужели все русские – трусы?..

В реальности, где пребывал Белосельцев, было множество осей симметрии, и каждая пересекалась с другой. Мир ломался вокруг этих осей, образовывал многомерное, составленное из обломков пространство. В каждом обломке был другой обломок, а в этом другом был обломок Белосельцева. В одном был глаз, в другом ухо, в третьем предсердие. И не было ни одного, где было бы полностью сердце или разум. Он, Белосельцев, был помещен в рассеченный, растерзанный мир, как на картинах кубистов. Он и сам был растерзан и рассечен, составлен невпопад из нелепых, утративших зацепление кусков.

– Сталин был великий патриот России! Он любил Россию больше всех русских! Сделал для России больше всех русских, вместе взятых! Если бы не он, где бы мы были тогда! Он остановил еврейскую революцию! Он отбил немецкую агрессию! А вы, русские, сломали все его памятники!.. Неужели среди вас нет ни одного, кто убьет обидчика великой России?

Кавказец побагровел. Щеки его стали лиловыми. Казалось, от гнева и огорчения его хватит удар, дурная кровь ударит в его разгоряченную голову и он упадет лбом на скатерть.

– Я убью, – тихо сказал Белосельцев, усилием воли рассыпая многомерный, сложенный из кубиков мир, возвращая ему целостность. – Я искал с вами встречи, чтобы сказать – я убью!.. Мне нужен гранатомет! Нужны деньги, чтобы купить гранатомет!.. Месяц назад я отказался от денег, теперь я пришел за ними! Мне нужны деньги, чтобы купить гранатомет!

Он собирал воедино мир из рассыпанных элементов, как собирают разобранное оружие, подгоняя друг к другу стальные плоскости, превращая отдельные детали в инструмент убийства.

– Дам деньги! – Акиф Сакитович, отрезвев, смотрел на Белосельцева, словно увидел впервые. Видно, углядел в нем такое, что прогнало хмель, выдавило из черепа избыточную дурную кровь. – Дам деньги!.. Если нужно, дам гранатомет!.. Кого хочешь убить?

– Президента, – сказал Белосельцев.

– А сможешь?

– Убью.

В зале появился хозяин ресторана. Наклонился к Акифу Сакитовичу и сказал:

– Сюрприз готов! Прикажете прислать?

– Присылай! – хлопнул в ладоши Акиф Сакитович.

Хозяин-грузин качнул на волосатой груди золотой цепью и тоже хлопнул в ладоши.

Вдали, в туманных зеркалах, возникла фигура. Она медленно приближалась, увеличивалась, обретала плоть, жесты, мимику. В ресторанный зал, в духоту, в блеск хрусталя, в пестроту красных пятен на скатерти вошел Сталин. Рука – за бортом кителя. Седые усы. Грозно-веселые глаза. Он приблизился к столу, поднял приготовленный бокал с вином. Посмотрел сквозь него на свет и с легким грузинским акцентом произнес:

– Дорогие товарищи, этот тост я хотел бы поднять за великий русский народ!..

И все присутствующие встали. И банкир-кавказец, и еврей-ювелир, и «русский купец», и дама с дышащей грудью, и Белосельцев. Слушали, стоя, знаменитый сталинский тост.

Белосельцев, трезвый, спокойный, овладев растерзанным миром, сконструировав из него систему оружия, спокойно и холодно думал:

«Убью. Я его непременно убью».

Глава двадцать шестая

Решение на проведение теракта было принято. Оружие возмездия – ручной гранатомет одноразового действия с визуальным прицелом – было подготовлено. Литая тяжесть трубы, снаряженной кумулятивной гранатой, тонкий запах лаков и смазок, серо-зеленый цвет с черными литерами маркировки – все было знакомо и зримо. Ожидая, когда доставят оружие, Белосельцев мысленно поднимал на плечо заряженный взрывчаткой цилиндр, ощупывал пальцами пластмассовые элементы, спусковой крючок.

Припадал напряженным глазом к прицелу, захватив размытый вихрь приближавшихся лакированных лимузинов, фиолетовые сигналы, воспаленные при свете солнца, зажженные фары. Он пускал навстречу дымную клубящуюся трассу. Превращал кортеж в рыжий огненный взрыв.

Белосельцев носил в себе это зрелище, как женщина носит плод. Взращивал его и лелеял.

Оставалось исследовать цель. Изучить маршрут движения. Выбрать по маршруту позицию, с которой безошибочно, точно он поразит лимузин президента.

Он отправился на рекогносцировку на Успенское шоссе, по которому каждое утро из загородной резиденции выезжал кортеж. Садился в автобус и катил по летним подмосковным соснякам, по узкому синему асфальту, приглядываясь к чистеньким деревенькам, к высоким глухим заборам правительственных дач, к постам ГАИ, где, облаченная в милицейскую форму, располагалась президентская охрана. Сходил, забредая в маленькие магазинчики, покупая какую-нибудь снедь, пластмассовый флакон с пепси-колой. Садился на скамейку, закусывая, наблюдал за трассой, по которой проносились лощеные иномарки, черные правительственные машины, патрульные автомобили с мигалками.

Он двигался вдоль обочины, пропуская лакированные, на вымытых шинах автомобили. Забредал в близкие солнечные сосны, ступая по блестящей сухой подстилке, наклоняясь за упавшей шишкой, за голубым цветком гераньки. И повсюду, в деревеньках, на крылечках магазинов, в солнечных сосняках, он был под наблюдением. Встречался с неприметными молодыми людьми, возникавшими как бы случайно, то со спортивными сумками, то с грибными корзинками, то прилегшими на солнечной полянке, то бегущими трусцой по тропинкам параллельно с дорогой. Трасса охранялась, была под контролем, переговаривалась, переглядывалась, передавала его, Белосельцева, от поселка к поселку, от перекрестка к перекрестку, от сосны к сосне.

Участок вдоль Успенского шоссе был непригоден для проведения теракта. Среди прозрачных сосняков, людных деревушек, на виду у постов не оборудуешь позицию для удара, не укроешься в ячейке, не пронесешь и не спрячешь гранатомет.

Он стал исследовать другие участки правительственной трассы, от Рублевки до Кутузовского проспекта. Ходил в толпе по жарким тротуарам, простаивал среди торговых киосков, заглядывал во дворы, подворотни. Сидел, щурясь на солнце, прикидываясь дремлющим среди бомжей, пьяниц, цыганских гадалок, вдыхая запах дыма, несвежих одежд, гниющих фруктов, слушая ругань, мат, несвязные бормотания, стараясь расслышать среди них звук опасности, позывные рации, переговорные коды, различить замаскированного агента охраны.

Участок трассы был неудобен своим многолюдьем, открытостью, обилием мелких ларьков, киосков, растущих деревьев, заслонявших проезжую часть. Среди мелькающих лиц, торговых точек, шумных сквериков и чопорных учреждений невозможно было найти укромное место, куда бы он незаметно принес пенал гранатомета, обустроил позицию, терпеливо ждал.

Столь же невозможным для теракта был отрезок Нового Арбата от Кремля и Манежа до Садового кольца, где на углу вращался синий стеклянный глобус с надписью «Аэрофлот». Рестораны, кафе, нарядные витрины, непрерывное движение толпы, кишащие милиционеры, патрульные машины – все исключало теракт, делало невозможным удар. Он брел в горячем воздухе проспекта, среди запаха духов, дорогого табака, бензина, наблюдал, как в огромных зеркальных окнах туманятся ресторанные залы и красивые женщины задерживаются у витрин, где выставлены браслеты и ожерелья.

И вдруг его осенило. Был дом, огромный, одинокий, на набережной, напротив здания мэрии, вдоль которого струился проспект. В ту ночь Каретный и Марк, загадочный боевик-иностранец, взяли штурмом контору. Там было окно, распахнутое в золотистый сумрак с близким стеклянным небоскребом мэрии, с белым Домом Советов, туманной, стеариново-желтой «Украиной», глазированным, кишащим огнями проспектом. Красные хвостовые огни взлетали на мост, исчезали вдали, а навстречу, белые, золотые, катились шары, вспышки света, и Каретный с молодым иностранцем о чем-то возбужденно шептались.

Тот дом на углу, крыша, чердак – вот место, которое нужно разведать. В слуховом окне, среди асбестовых труб, старых досок, душного, накаленного за день железа он оборудует боевую позицию. Построит ячейку, заранее принесет гранатомет. И в урочный час, легкий, не обремененный оружием, проникнет на чердак, затаится в ожидании цели, всматриваясь в мерцающий проспект.

Туда, к этому дому, он решил направиться в сумерках, не сомневаясь в успехе задуманного.

Дом возвышался как темный одинокий утес. Мимо шелестел, брызгал светом, пузырился проспект, оставляя на асфальте мазки света, размытые траектории лимузинов. За домом на черной ночной реке золотились огни, двигалась баржа. Она уходила под мост, на котором искрилась дуга, осыпала в черную реку огненные отражения.

Белосельцев обошел дом снаружи, присматриваясь, нет ли и здесь постов, переодетых, притаившихся в подъездах охранников. Было пустынно, из огромной квадратной арки дуло сыростью. Начинал накрапывать дождь. Асфальт потемнел, залоснился, а близкое, озаренное здание мэрии погрузилось в млечную дымку, сквозь которую воспаленно, как палубы проплывавшего корабля, сияли стеклянные этажи.

Сквозь арку он вошел во двор. Вспомнил недавнее посещение этого сумрачного тесного подворья, уставленного припаркованными автомобилями, гаражами, песочницами. Тогда вместе с Каретным и группой захвата они вошли в подъезд, поднялись в лифте и взяли штурмом чью-то контору.

Теперь, проникая в тускло освещенный, пахнущий плесенью и каким-то неорганическим едким зловонием подъезд, Белосельцев сразу вспомнил эти запахи, и у него возникло чувство опасности. Обострились зрение, слух. Он чутко прислушивался к тишине лестничных клеток, всматривался в зарешеченную шахту лифта.

В тесном лифте, с плевками и окурками на полу, с прожженными и продавленными кнопками, он поднялся на последний этаж. Осторожно прихлопнул стальную дверь. Постоял, оглядываясь.

Он помнил, что с этой последней площадки вверх на чердак уводила темная лестница, а квартира, которую предстояло штурмовать, была в глубине площадки. Теперь здесь все изменилось. Ход на чердак и квартира были объединены и закрыты тяжелой, стальной, обитой кожей дверью, на которой не было квартирного номера, поблескивала кнопка звонка, слабо светился смотровой глазок.

Белосельцев осматривал дверь, понимая, что ход на чердак был умышленно упрятан за эту преграду, присоединен к захваченной территории. Быть может, сам захват был произведен ради этого присоединения, позволившего контролировать выход на крышу.

Его подмывало позвонить в дверь, потревожить обитателей, увидеть их лица. А потом извиниться, сказать, что ошибся квартирой, и уйти. Он уже протягивал руку к звонку, когда заметил, что смотровой глазок погас. Кто-то неслышный, невидимый обнаружил его присутствие, погасил внутри помещения свет и теперь наблюдает за ним. Чувствовалось присутствие человека за железной дверью, его пристальный, наблюдающий взгляд.

Белосельцев достал из кармана записную книжку, полистал ее. Обвел глазами двери соседних квартир, делая вид, что сверяет номера. Разочарованно покачал головой, спрятал книжку и направился к лифту, имитируя разочарование, ошибку, желая обмануть, успокоить невидимого соглядатая, наблюдавшего за ним сквозь глазок.

Снова вышел из подъезда на воздух, в сумрачный двор. Было пустынно, мокро. Дождь гремел в водостоках. Пахло мокрым песком, холодной листвой, запахами осеннего увядания – особыми, знакомыми с детства ароматами уходящего московского лета.

К дальнему подъезду кто-то торопливо прошел под зонтом, сложил его и исчез в дверях.

Белосельцев еще раз оглядел двор, внутренний фасад дома с размытыми, слабо освещенными окнами, чувствуя, как промокают плечи.

Вдоль стены вверх, изломами, на крышу дома вела пожарная лестница. Ее нижний край не достигал земли, а верхний терялся в моросящем сумраке. Дом был слишком хорош, слишком удобен для избранной Белосельцевым цели. Двор по-прежнему казался безлюдным. И Белосельцев решился взобраться на крышу по лестнице.

Он разыскал разбросанные в темноте ящики, доски, кирпичи. Соорудил возвышение под нижним обрезом лестницы. Прицелился, метнулся вверх, слыша, как рассыпалось от толчка его сооружение. Ухватился руками за мокрую железную поперечину. Подтянулся, упираясь ногами в стену, пачкая брюки. И с усилием, обдираясь о невидимые острые кромки, влез на лестницу.

С остановками достиг карниза, вышел на крышу, на ее гулкую блестящую ветреную поверхность.

Постоял, прислушиваясь, среди ровного рокота и дребезжания, под ветреным небом, по которому тускло бродили пятна и метины света, словно за тучами, просвечивая, двигалось загадочное светящееся существо. Прошел по кровле до противоположного края крыши, откуда открывался вид на город.

Москва туманно светилась, мерцала среди туч, моросящего тумана. Медленно поворачивалась вокруг оси, как оторванная льдина, на которой поместились небоскребы, светлые и темные городские массивы, храмы и трубы. Было ощущение, что льдина медленно тает, ее съедают и рассасывают туманы и воды и Москва вот-вот начнет погружаться, уходить на дно, расплываясь пятнами исчезающего тусклого света.

Он был один в ночи над Москвой, на крыше дома. И возникло сладкое чувство одиночества, оторванности от людей, и этой оторванностью и свободой вовсе не обязательно было воспользоваться, а можно было просто стоять и мокнуть на ребристой железной кровле, ощущая мокрым теменем близкое небо.

Это чувство длилось недолго. Он снова двинулся вдоль края крыши, по вибрирующей гулкой жести. Он искал на крыше место, где можно обустроить позицию, удачно расположить пеналы с гранатами, укрыться от случайного взгляда и терпеливо ждать, когда внизу, среди скользящих бесконечных огней, на ртутном проспекте, среди млечных мазков, напоминающих рыбью молоку, возникнет темный волчок, вспышки мигалок. Группа лимузинов с воем сирен, окружая главную несущуюся машину, станет приближаться, увеличиваться, распугивая и расшвыривая автомобильный поток. И в эту центральную, хищную, защищенную на земле и открытую с неба машину пустить одну за другой несколько дымных гранат.

Он увидел слуховое окно, козырек над крышей. Приблизился, огляделся. Окно выходило прямо на проспект, в сторону гостиницы «Украина». Там, под кровлей, в темноте, было бы неплохо оборудовать огневую точку, удобную для длительного наблюдения, безопасного выжидания, точно направленного удара.

Белосельцев потянул раму окна. Окно было незаперто, открывалось вовне. За рамой внутри было препятствие, какая-то ткань, мешковина, набитая чем-то твердым. Эти мешки мешали пролезть в окно. Он стал их отстранять и отталкивать. Они сдвинулись, и несколько из них упали внутрь, глухо стукнули. Осторожно, скрючившись, стараясь не задеть за невидимые гвозди, он опустил ноги вглубь, почувствовал плотную, твердую опору. Сильно изгибаясь, влез, утвердился на ровном и твердом месте.

Он стоял у слухового окна под крышей, слыша дождь, видя в неровный, заложенный мешками проем пульсирующий проспект. Вдыхал теплый запах пыли, железа, распиленного смолистого дерева. Это дерево было у него под ногами – свежие доски, недавно занесенные на старый душный чердак.

Глаза стали привыкать к темноте. Опора, на которую вначале натолкнулись его ноги, оказалась столом, придвинутым к слуховому окну. На столе размещались какие-то предметы. Он стал шарить, натыкаясь на эти предметы. Длинный узкий цилиндр с раструбом оказался фонарем. Он включил его. Белесый сноп света осветил железо крыши, старые балки, укутанные в асбест и ветошь трубы, свежие, грубо струганные доски, уложенные на замусоренный пол, стол, на котором стоял термос, бинокль в футляре. Фонарь осветил слуховое окно, которое было заложено набитыми чем-то мешками, положенными один на другой. Некоторые из них были сдвинуты и упали, потревоженные его, Белосельцева, усилиями.

Его вдруг осенило. Место, где он стоял и где хотел оборудовать огневую ячейку, и было оборудованной огневой ячейкой, приспособленной для наблюдения, выжидания и точного снайперского выстрела, направленного вдоль проспекта.

Открытие поразило его. Мешки с землей создавали надежный бруствер. В узкую щель была видна черная река, дуга моста, уходящая вдаль перспектива. На длинном столе, придвинутом к слуховому окну, могло уместиться вытянутое тело стрелка. Термос с горячим чаем был ему подспорьем. Сектор обстрела захватывал мост, проспект, ближние подходы к мэрии и Дому Советов.

Кто-то неведомый опередил его. Угадал его мысли, соорудил для него позицию, и если пошарить во тьме, перерыть груды ветоши, то наверняка нашаришь лакированный пенал гранатомета.

Это было абсурдом. Продолжением прежнего бреда, когда его мысли, принадлежавшие только ему, потаенные, сокровенные, становились известны другим. И те, другие, умевшие читать его мысли, пользовались им, направляли его поступки, останавливали их или убыстряли.

Ему стало страшно. Кто-то был рядом. Следил за ним из темноты, присутствовал в затхлой тесноте чердака. Белосельцев кинул фонарь на стол. Торопливо, цепляясь одеждой за гвозди, вылез из слухового окна, слыша, как свалились и стукнули еще несколько мешков с землей.

Дождь шелестел, рокотал. Белосельцев старался не греметь жестяной ребристой поверхностью. Он хватался за вентиляционные трубы, двигался обратно, к пожарной лестнице. И вдруг на коньке крыши, на тусклом, в отсветах небе увидел черную человеческую фигуру. Она была недвижной и плоской, как мишень, с круглой головой и покатыми плечами. Белосельцев испытал мгновенный ужас, чувство западни, неизбежной гибели. А перед этой гибелью неизбежна схватка, удары, крики, паденье на мокрое грохочущее железо, сползание к краю, туда, где внизу варится и пузырится огнями город. И в это мокрое варево, в каменное огненное месиво он полетит, хватая напоследок ртом черный воздух.

Этот ужас и обреченность лишь на мгновение парализовали его. Он преодолел паралич, собрал всю волю в агрессивный, управляемый сгусток. Встал в боевую позу, уперев ноги, отведя назад правый локоть, стиснув пальцы, заострив ладонь для протыкающего удара. Он стал медленно наступать по рокочущей железной мембране. И оттуда, где чернел контур с круглой головой и покатыми плечами, раздался спокойный голос:

– Это я. Не волнуйся. Просто забрался по лестнице на тебя посмотреть.

Это был голос Каретного. Застучали его шаги. Каретный приблизился и встал рядом с ним, стряхивая с ладоней мокрую ржавчину.

Они стояли на зубчатой крыше, среди вентиляционных труб и антенн. Москва туманно, огромно шевелила сгустки огня, проталкивала их сквозь свои проспекты и улицы, подобно киту, проглотившему комья светящегося планктона.

– Увидел тебя в дверной глазок, когда ты, поднявшись на последний этаж, отыскивал ход на чердак, – сказал Каретный. Одна половина его лица, обращенная к проспекту, ртутно светилась, а другая была покрыта черным мраком, и на этой черной половине странно мерцал одинокий выпуклый глаз. – Я знал, что ты придешь, ждал тебя.

– Почему? – спросил Белосельцев, переступая замерзшими ногами по крыше, дребезжащей от бесчисленных капель дождя. – Почему ждал?

– Ты ходил по маршруту. Сначала по Успенскому шоссе: я видел, как ты зашел в магазинчик, купил бутылку пепси, пил на ступеньках и следил за движением машин. Потом тебя видели в сосняках вдоль шоссе, на полянке. Ты собирал цветочки-василечки. Я узнал тебя на мониторах, которые следят за движением по трассе. Ты был замечен на Кутузовском проспекте у Триумфальной арки и у Бородинской панорамы. Я видел твои фотографии: как ты сидишь на скамье и читаешь газету, а глаза твои смотрят поверх газеты на трассу. Ты отслеживал обстановку, ждал проезда правительственных машин.

– Но как ты нашел меня здесь?

– Для той операции, которую ты замыслил, трасса в районе Успенского шоссе, Рублевки и Кутузовского абсолютно непригодна. Ты это скоро понял. Логика поиска должна была привести тебя к этому дому, который и прежде был тебе знаком. Я поджидал тебя несколько дней, и ты пришел.

– Ты знаешь, что я задумал? Для какой цели исследовал трассу?

– Знаю. Но, поверь, сейчас это – пустое занятие. Президент вчера ушел в отпуск. Его уже нет в Москве. А когда он вернется, наступит абсолютно другое время. У тебя будут совсем другие задачи.

Они стояли близко друг к другу. Лицо Каретного на фоне стеклянно-огненной колбы мэрии казалось теперь искусственным, синтезированным из воды, железа, холодного пламени, покрыто металлической испариной. Глядя на это лицо, Белосельцев вспомнил, как вместе они неслись в вертолете над горчично-желтым Гератом. Зеленые минареты, как стебли хвощей, качнулись в иллюминаторе, машина резко качнулась, уклоняясь от пулеметной очереди, и Каретный, потеряв равновесие, ухватился за плечо Белосельцева. Теперь, на крыше московского дома, в черной дождливой ночи, Белосельцев вспомнил то давнишнее горячее пожатие. Было необъяснимо и неслучайно их стояние на кровле высокого дома, среди размытых огней и туманов, их давнее знакомство, их недавняя встреча, их будущая неразрывная судьба.

– Ты захватил этот офис на последнем этаже, чтобы контролировать вход на чердак? Ты устроил ячейку для снайпера? Тот Марк, офицер еврейского спецназа, ты его посадишь в ячейку? В кого он должен стрелять?

– Еще неизвестно, будет ли этим стрелком Марк. Он, счастливчик, сейчас далеко, на Мертвом море. Там камни на берегу горячие, как сковородка, а вода зеленая, прохладная. Держит на плаву, словно ты пробка от шампанского. Когда выходишь, твое тело покрывается белой соленой пудрой. Так приятно слизывать эту серебристую соль с загорелого плеча черноволосой девушки.

– Ты был в Израиле?

– На Святой земле должен побывать каждый русский, каждый православный. Ты должен побывать в Вифлееме и увидеть ясли, где родился Христос. Ночью обязательно увидишь серебряную ночную звезду, за которой шли волхвы в своих разноцветных одеждах. Ты должен увидеть врата, сквозь которые Христос на белом осле въезжал в Иерусалим и люди осыпали его цветами, стелили под копыта осла красный ковер. Мы с тобой поедем туда, найдем в пустыне развалины храма, подымемся туда совсем как сейчас и увидим белесые холмы земли Ханаан.

– Скажи, зачем я вам нужен? – тихо спросил Белосельцев, глядя на пульсирующий, наполненный дождем и светом желоб, по которому неслась огненная плазма, упиралась в спину Каретного, вырывалась из его черной груди. – Какой вы ставите на мне эксперимент, какой психологический опыт?

– Это не опыт. Ты не подопытное животное, а мы не научные работники. Это боевая программа. Мы все включены в эту программу, выполняем боевую задачу. Ты выполняешь функцию под кодовым названием «Инверсия». Твоя психология, твоя воля, твоя безупречная честность, твои идеалы, твоя настойчивость в поисках контактов – все это было нами учтено. На тебя возлагается задача передачи боевой информации. Ты уже выполняешь эту задачу. Вводишь информацию в среду оппозиции, доставляешь ее нам обратно. Ты – коммуникация, соединяющая оппозиционные группы с центром боевого управления. Считай, что эта встреча на крыше есть обмен информацией в укромном месте, недоступном для посторонних глаз.

Каретный говорил серьезно, спокойно. Его упоминание о Христе, о разрушенной кровле храма, о таинственной земле Ханаан породили у Белосельцева мимолетное воспоминание: бабушка читает вслух свое маленькое, с золотым обрезом Евангелие, он внимает ее взволнованному чудному голосу, вникает в загадочный, ускользающий от понимания смысл.

– Ты хочешь сказать, что на основании полученной от меня информации вы взорвали заряд в редакции и убили двух журналистов? Подожгли бензовоз и спалили людей, среди которых были и те, с кем я собирался встретиться? Вы застрелили Вельможу, который посвятил меня в концепцию «Нового курса»? Вы зарубили монаха, который препятствовал вашим сатанинским камланиям? И все – на основании полученной от меня информации?

– Не мучай себя понапрасну. Мы действительно снимаем с тебя информацию. И загружаем своей. Но в перечисленных тобой смертях ты неповинен. Просто ты оказался в районе боевых действий. Мы и теперь с тобой находимся в районе боевых действий.

Дождь не переставал. В слуховом окне, обложенном мешками с землей, была обустроена стрелковая ячейка. Стрелок был еще далеко, у Мертвого моря. Цель, по которой откроют огонь, не ведая, блуждала где-то среди туманных огней. И они, два фронтовых товарища, стояли над Москвой, которая казалась огромным китом, всплывшим в ночном океане. И это не кит показал свою глянцевитую огромную спину в комьях светящихся водорослей, в фосфорных пятнах планктона.

– Ваши цели? Чего добиваетесь?

– Я тебе уже говорил, цель вложена в цель! А та в другую! Как утка – в зайца, яйцо – в утку, игла – в яйцо! В каждом объеме явлений заложена промежуточная цель, которая, в свою очередь, является объемом! Программа, в которую включен и ты, работает в определенном объеме, из которого не виден другой! При достижении очередной цели она немедленно превращается в новый объем с заключенной в нем точечной целью! Таким образом, точка раскрывается в бесконечность! Происходит управление историей, создание истории!

Белосельцев чувствовал, как под мокрой одеждой начинает дрожать его тело. Ему казалось, они с Каретным помещены в туманный пятнистый объем, который является частью другого, большего, где на кровле огромного дома стоят два огромных человека, промокая в ночном огромном дожде, среди туманов и вспышек. Над ними, заключенные в следующий непомерный объем, возвышаются два великана, застывшие на кровле дома, громадного, как гора. И этот ряд, расширяясь, уходит ввысь, в мироздание. И в другую сторону, вглубь, сужаясь, маленькие, как лилипуты, крохотные, как муравьи и песчинки, стоят человечки, толкуют о строении мира. Именно так, из объема в объем, повторяясь в обе стороны в бесконечность, вырастает вселенная. Здесь, на крыше, в одном из бесчисленных, промежуточных объемов мира, ему, Белосельцеву, открылся истинный смысл мироздания.

– Скоро случится развязка, – сказал Каретный, проведя по лицу ладонью. И казалось, что рука его намазана фосфором, так засветились его щеки, губы и лоб. – Задействовано много людей, которые ни о чем не догадываются. Среди них Руцкой, Хасбулатов, Макашов, Анпилов. Есть философы и лавочники, комдивы и приходские священники. Задействована Америка и Калмыкия, теория относительности и история КПСС. Задействован и ты, твои новые знакомцы из патриотических движений и партий. Кого-то убили, из тех, кто не укладывался в схему. Кто-то не справился с отведенной ему ролью и был отсеян. Но большинство остались, будут действовать в схеме. В этой схеме ты – функция. Но для меня ты гораздо большее. Ты – друг, боевой товарищ! Хочу, чтобы мы были вместе. Когда отпылает большой пожар и похоронят убитых, хочу, чтобы ты оставался с нами!

– Кто вы?

– Я отвечу тебе, отвечу, кто мы такие!.. Три проекта, три грандиозных замысла осуществляются один за другим полтысячи лет на континенте «Россия». «Белый проект», создание великой империи, великого Белого Царства, Белого Храма. Он осуществился и рухнул в начале века, породив бессчетное множество отвратительных уродцев и карликов, или, говоря твоими образами, вампиров, кровососов, всю жуть, скопившуюся в подземельях Белого Храма. Казалось, Россия кончилась. Но тут же из праха поднялся «Красный проект», было создано Красное Царство, Красный Храм. Карликов и уродцев вновь прогнали в подклеть, в преисподнюю, туда, где им надлежит обитать. Весь нынешний век, меняя мир, спасая его от мрака и мерзости, осуществлялся «Красный проект». Он рухнул на наших глазах, и вновь из подклети появились уродцы и карлики, яйценогие и глазохвостые, как ты их называешь. Расползлись, расплодились во всех уголках России. Но, еще невидимый, необнаруженный, обозначился третий, «Золотой», проект. Мы, действуя тайно, скопили огромные силы, огромные возможности, строим Золотую Россию. Возвращаем ее в мир, который ее ненавидит, но без которой мир невозможен. Всю нечисть, всех червяков и улиток, всех жучков и кусающий гнус мы снова загоним в подклеть, под плиту, в преисподнюю, где им надлежит обитать. Мы строим третий проект, «Золотую Россию»!

Нечто ослепительное, великолепное померещилось Белосельцеву в этих словах. Родное, пьянящее, ради чего стоит жить и дышать, отвергнуть уныние, кинуться вновь в мечту, в заповедную цель. Так хотелось в это поверить, в существование великого замысла, великого учения о бессмертной России, готовой к новому чудесному взлету. В то знание, которое он тщетно искал, переходя из партии в партию, от вождя к вождю, от одного витии к другому. Стоящий перед ним человек, то грубый и жестокий, то лукавый и тихий, то любящий и молящий, был из тех, кого он, Белосельцев, искал. Нашел наконец на кровле одинокого дома.

– Как станете действовать? В чем ваша сила? Какова моя функция?

– Надо срезать послойно омертвевшие ткани. Мы уже срезали Горбачева, он лежит в корыте с очистками. Срежем чеченца Хасбулатова, кинем в то же корыто. Очистим место от гайдаров, шахраев, явлинских – вот уж кого ненавидят! Следом за ними – Ельцин. Выставим печень Ельцина рядом с мозгом Ленина! А затем начнем созидать. Нас много, достойных, отважных. Но людей все равно не хватает. Ты нам нужен. Иди к нам!

– Где и кто ваши люди?

Каретный протянул руку в дождь. Повел по туманному горизонту, и казалось, кончики его пальцев слабо светятся, как люминесцентные трубки.

– Они везде… Они скрыты за кремлевскими стенами в самом близком окружении президента…

Там, куда он указывал, пламенели кремлевские звезды, окруженные алым заревом. Белые, как лед, возносились соборы, окутанные млечным испарением.

– Они в Генштабе, в Министерстве обороны, на самых ответственных, ключевых местах, связанных с «ядерной кнопкой»…

Там, куда он указывал, светилось, словно белый пиленый сахар, министерство на Арбатской площади, светились его окна в ночи.

– Они в церковных приходах, в патриарших канцеляриях, в кружках православных философов…

Его рука, пробираясь сквозь сумрак, нащупала в дымке золотые кресты, резные колокольни и башни Новодевичьего монастыря. Кресты от его прикосновений слабо звенели, и от этого звона дрожала золотая рябь на Москве-реке, катились золотые бусины поезда, бежавшего по метромосту.

– Наши люди в разведке, отслеживают ситуацию в мире, добывают информацию из засекреченных центров противника…

Он указывал вдаль, где, похожий на желтую зарю, горел Хаммер-центр и за ним по движению огненных пузырьков угадывалась Беговая и Полежаевская со стеклянной ретортой – зданием военной разведки.

– Наши люди в банках, контролируют финансовые потоки, финансируют наши боевые и политические операции…

Он указывал на далекие кровли, на которых загорались и гасли огненные письмена – названия банков, промышленных корпораций и фирм.

– Они на университетских кафедрах и в торговых киосках, в иностранных посольствах и в развлекательных ночных заведениях…

Он вел рукой, прикасаясь то к озаренному зданию университета, похожему на зажженный в ночи костер, то к проспекту с торговыми лотками с мигающими разноцветными лампочками, то к огненному колесу в Парке культуры, то к белому, будто наполненному ядовитым кипятком зданию мэрии. Казалось, Москва откликается на его прикосновения миганием реклам, пульсацией мостов, бегом беззвучных туманных корпускул, пропадавших в дожде. Город слышал его, подчинялся ему, посылал зашифрованные сигналы и коды. Передавал информацию, скрывая в своем огненном неясном орнаменте огромную тайну заговора.

– Наши люди везде! Они подымутся по первому слову! Хочу, чтобы ты был с нами, разделил радость победы!

Пленительное, желанное улавливал Белосельцев в словах Каретного. Напрасно он мучился и искал. Напрасно сомневался, не верил. Был готов на последний отчаянный шаг непосвященного безумного одиночки. Существует мощный законспирированный союз патриотов, неразгромленная, широко разветвленная оппозиция. У нее есть ум, деньги, организационный талант, боевые формирования, средства агитации и контрразведки, средства маскировки и дезинформации. Он, Белосельцев, был введен в заблуждение умной конспиративной игрой патриотов. Видел в них врагов и только теперь, вознесенный на кровлю дома, познал истину – существование тайного плана, направленного на спасение Отечества.

Он чувствовал облегчение, любовь к Каретному. Больше не надо было скрываться, действовать в одиночку, изнурять себя безнадежными, безответными поисками. Он нашел друзей и союзников. Может слиться с ними, прислониться к ним, у них искать защиту и вдохновение.

Белосельцев смотрел на Каретного, на его мокрое лицо, и оно ему казалось мужественным и прекрасным. Они стояли не на черной железной крыше с покосившимися антеннами и ржавыми вентиляционными трубами, а на стеклянно-золотистой палубе небесного корабля, созданного из неизвестных, неземных материалов.

– Мы поручим тебе очень важный участок работы! Ты будешь бороться с врагами Отечества, где бы они ни находились! В посольствах Америки или Китая! В торговой лавке или в Доме Советов! Мы дадим тебе огромную власть, ибо верим, ты распорядишься ею во благо России! Мы дадим тебе огромные деньги, ты не будешь ни в чем знать нужды и распорядишься этими деньгами во благо России! Мы обеспечим тебя уникальной информацией, и она сделает тебя непобедимым, с помощью этой информации ты разгромишь врагов России! Я проверял тебя, подвергал испытаниям, и ты выдержал все искушения! Предлагаю тебе вступить в наш союз!

Каретный казался Белосельцеву огромным, прекрасным. Его мокрая одежда прилипла к атлетическим мускулам. Его лоб светился, словно был из белого мрамора. Его глаза сияли, а губы вместо слов порождали огненные видения. Он возвышался над Белосельцевым на фоне ночного города в многоцветных туманах и радугах, и казалось, с этой кровли видны неоглядные дали, пустыни и тундры, дельты великих рек и вершины великих хребтов. Каретный в своем всеведении царил над миром, вручал Белосельцеву власть над земными пространствами.

Это было высшее наслаждение, сладчайшее, ниспосланное ему чудо. Его душа раскрывалась словно цветок. Раскрывала упругие свежие лепестки, готовая вспыхнуть в своей сокровенной огненной сердцевине.

Но – легчайший поворот головы, порыв холодного ветра, брызги ледяного дождя и какой-то мучительный звук, словно ударилась о крышу мертвая птица. И больная память о том, что это уже было когда-то. Кто-то стоял на кровле разоренного храма, изведенный долгим постом, и другой, великолепный и сильный, искушал его, предлагая богатства и царства.

Белосельцев очнулся. Стеклянная палуба небесного корабля лопнула, как мыльная пленка. Он снова упирался замерзшими стопами в ржавое железо, из соседней вентиляционной трубы несло зловонием, а над городом, над его черным пятнистым пространством, взвилась, словно где-то замкнулось электричество, искристая спираль. Как жгут, роняя искры, унеслась ввысь.

Он смотрел на Каретного. Тот был рядом, скрючился от холода, дышал ядовитым ртутным паром. Одна половина его лица дрожала, была словно натертая блеском. Другая была черная как уголь, и на ней одиноко и дико светился выпуклый глаз.

– Я услышал тебя, – сказал Белосельцев. – Буду думать… А теперь я пойду…

– Хочешь, пройдем чердаком? Тут ближе и сухо…

– Нет, я прежним путем…

Они не простились, не пожали друг другу руки. Каретный прогромыхал по крыше, скрылся в чердачном окне. А Белосельцев, цепляясь за мокрые ржавые поперечины, слыша гром воды в водостоке, шум черного близкого дерева, спустился вдоль сырой, пахнущей дождем и известкой стены. Сутулясь, чувствуя, как текут за ворот ледяные струи, прошел сквозь ветреную черную арку. Вышел на озаренный, с проносящимися машинами проспект. Встал под фонарем, рассматривая свою раскрытую, в рыжей ржавчине ладонь, натертые о железо пальцы. Было странно видеть свою пятерню, растопыренные грязные пальцы. Ощущать свою телесную сотворенность, свою бренную плоть, в которой, пленная, билась и томилась душа.

Часть III

Глава двадцать седьмая

И вдруг, после всех потрясений он почувствовал, что духи тьмы отступили. По мановению чьей-то повелевающей длани, чьего-то указующего перста отпрянули, скрылись. Быть может, на время затаились на темных чердаках, спрятались в разрушенных колокольнях и остывших дымоходах. В первые осенние дни город, освобожденный от власти духов, облегченно вздохнул. В золотистом туманном воздухе, среди кровель, фасадов, чугунных решеток, на прозрачных бульварах и скверах реяла неслышная весть, сулившая облегчение и помилование.

Этой вестью было появление Кати у него на пороге, когда она положила на стол два билета на поезд. На север, на Белое море, в Карелию.

– Поверь мне, так надо… Поедем…

Глядя, как в окне золотится бледное московское солнце и водянистая полоса дрожит, переливается на бабушкином старом ковре, зажигая ворсинки на вышитых маках, он соглашался. Словно отталкивался от берега, отдавался спасительному потоку.

– Верю… Едем на север…

Они в тесном купе, вдвоем. Медленный, набирающий скорость скрип железных колес. Осталась позади озаренная привокзальная площадь. Тронулся, заскользил назад обрызганный дождем перрон. Залетел в окно легкий завиток дыма. Замелькали придорожные строения, городские массивы с рябью освещенных окон. Он чувствовал, как начинают отдаляться, отпускают его цепкие страхи, отступают обиды и подозрения. Словно поезд, одолевая притяжение города, оставляет позади притаившиеся на чердаках, укрытые на старых колокольнях цепкие страхи и мучительные подозрения. Она, его милая, сидит рядом с ним в маленьком чистом купе, смотрит на него любящими глазами, и поезд их уносит на север.

– Как хорошо ты придумала! – Он изумлялся этому поминутному удалению, рвущимся, перестающим мучить связям, которые лопались, переставали звучать, как оборванные струны, неслись за поездом, свитые в путаницу. – Мне еще нужно было сделать несколько дел, встретиться с несколькими людьми…

– Все дела – пустяки!.. Не оглядывайся!.. Смотри, уже леса начинаются!.. Вот она я, еду с тобой!..

Она держала его руку, искала его глаза. Отвлекала от настигавших забот.

– Я обещал позвонить… Мне обещали большие деньги… Я подвел человека…

– Зачем тебе деньги?.. Смотри на меня… Мы едем на север, и я знаю, там будет чудо!..

Он ей верил. Верил в чудо, которое их ожидало. В неведомом пространстве, в еще ненаступившем времени таилось чудо. Поезд отрывался от огромного сумрачного города, и с каждым стуком колес, с каждым мельканием фонаря приближал их к чуду.

– Один поворот зрачков, слабый кивок, и прошлого нет!.. Мы несемся на север!.. И нас поджидает чудо!..

Он соглашался. Где-то рядом, заслоняемое этим мучительным, из подозрений и страхов, временем, существовало иное, чудное и счастливое время, протекавшее рядом с первым, терпеливо ожидавшее, когда измученная, готовая погибнуть душа перелетит из огней и пожаров в прозрачную голубизну иного бытия и в нем успокоится. Поезд, грохочущий и железный, еще оставался в грохочущем и железном времени, но становился все легче, стремительней. Казалось, он был готов перелететь на другую колею, коснуться иного времени, где они станут невидимы для жестокого, желающего их уничтожить мира.

– Посмотри, что у меня есть! – сказала она. Потянулась к сумке, достала из нее темную бутылку вина. – Раз уж мы начинаем новую жизнь, так выпьем за нее!

Он открыл бутылку, вынул из подстаканников дорожные стаканы. Налил вино, глядя, как в стекле качается черно-красный эллипс. Она взяла стакан, держала его на весу. За ее головой в окне мелькали, как пчелки, золотые огоньки. И она говорила:

– Ты – мой любимый, отважный, мой благородный! Однажды, давно, я увидела тебя у теплого моря, на набережной, у чугунного узорного фонаря. Ты был такой худой, загорелый, в распахнутой рубашке. От набережной отплывал белый корабль. Играла музыка. В зеленой воде ныряла темная уточка. Рядом с тобой, над цветущим кустом, летала маленькая красная бабочка. Я увидела тогда тебя и таким навсегда запомнила. Твое загорелое лицо, белый корабль, темную уточку, маленькую красную бабочку. Все эти годы, какими бы мучительными они ни были, я любила тебя. Восхищалась тобой, гордилась. Пью за тебя, мой любимый! За нашу новую жизнь, в которой у синего студеного моря нас поджидает чудо!

Она чокнулась с ним. Он пил, чувствуя терпкую сладость вина, и огоньки, как пчелки, мелькали за ее головой.

– За новую жизнь, – вторил он. – За твою науку. За доброе учение, которое ты мне несешь. Я до конца его не усвоил, но оно уже помогает мне. Если я уцелел и не погиб, не ожесточился, не стал злодеем, не спился, не сошел с ума, то только благодаря тебе. Я тебя очень люблю, очень тобой дорожу. В новой жизни, которую мы начинаем, я постараюсь сделать тебя счастливой. Буду жить только для тебя.

Поезд мчался по черным полям, постукивая и поскрипывая, и на одном из безымянных разъездов, на одном из бесчисленных стыков, казалось, все же соскользнул на соседнюю колею, стал удаляться по мягкой дуге от главной магистрали, от больших городов и станций, от встречных громыхающих составов. Потом толкнулся колесами и взлетел. Он несся волнистой чередой едва озаренных вагонов над полями, лесами, спящими деревнями, и одинокий путник, застигнутый ночью в полях, наверняка видел, как летит в небесах заколдованный поезд.

– Милый мой, – сказала она.

Налетела встречная электричка. Прожектор еще издалека озарил купе, скользнул по зеркалу, по ее руке, сжимавшей стакан с вином. В окно словно залетела шаровая молния, стала метаться, ударяясь о зеркала, наполняя купе ослепительным серебристым блеском. Вылетела прочь, оставив по углам гаснущий пепел сгоревшей темноты.

Ее лицо, секунду назад сверкавшее, продолжало слабо светиться. Он касался пальцами ее теплого лица, медленно проводил по пушистым бровям, по щекам, по уголкам темных губ. Ему казалось, ее лицо увеличивается, удаляется от него ввысь, становится огромным, как лицо божественной Девы, смотрит на него из небес. Она становилась все больше и выше, царила над ним, превосходила его, берегла, и он спасался в ее хранящем, сберегающем поле, в ее женственности, красоте.

Утром в моросящем дожде проплыл Ленинград: ржавые сырые фасады, маслянистая вода в канале и, как тусклое солнце в тумане, золоченый купол Исаакия. Потянулись, побежали желтые леса, чем севернее, тем желтее. Поезд мчался в студеной голубизне навстречу холодным просторам. Они стояли у окна, иссеченного косыми брызгами, смотрели на розовые заросли кипрея, на мокрые тропинки, убегавшие в заросли, в непрерывное, вверх и вниз, течение проводов среди синих елок и белых берез.

Проехали Петрозаводск как видение с огромным бело-голубым озером, над которым плыли, не касаясь воды, золотые леса, и из неба, из туч опускался холодный серебряный столб. Они смотрели на это видение, и поезд среди вод и небес уносил их все дальше на север.

Ночью, сквозь сон, под закрытыми веками, тревожило нечто желтое, золотое, словно душа во сне мчалась рядом с поездом, в предчувствии долгожданной встречи. Их разбудил проводник. Было темно. Поезд стоял. Сонные, захватили вещи, вышли на маленьком неосвещенном полустанке. Поезд тронулся, проскрипел сумрачными холодными вагонами, показал исчезающий красный огонь, и они остались одни. Пустота, тишина. Ровное дуновение ветра. Запах вод и лесов. Их одиночество и потерянность среди безлюдья и тьмы.

– Пойдем, – сказала она. – Вот тропинка.

Пошла впереди, едва заметная на тропе. Он доверился ее ночному зоркому зрению. Она была поводырь, знала путь, вела его по хлюпающим болотцам, сквозь заросли, мокрые ветки. Она была зорче, прозорливей. Вела его к чуду.

Они шли сквозь лес. Глаза, привыкая к темноте, различали тропинку, слабо отражавшую предрассветное небо, пни, выпуклые волнистые корни, свисавшие ветви берез. Сквозь кроны едва заметно светлело.

– Туда мы идем? – спросил он, отводя от лица мокрую еловую лапу, качавшуюся от ее прикосновения.

– Не бойся. Передо мной клубочек катится. Приведет куда надо.

Не видя ее лица, он знал, что она улыбается, что ей хорошо, щеки ее холодны и румяны.

Вышли на поляну, на темное сочное болотце. Островерхие елочки чернели на желтой длинной заре, их пики, кресты и зубцы казались вырезанными на неподвижной желтизне. Все небо было поделено надвое: на непроглядную моросящую тьму, под которой они стояли, и на желтую ясную зарю, светившую, казалось, над иной землей, к которой они стремились.

– Ты видишь, нас ждут, – сказала она, указывая на зарю.

На его мокрых резиновых сапогах отражалась желтизна зари. За ворот телогрейки попала вода. В мокрых пальцах бог знает как оказалась ягода лесной малины. Он смотрел на полосу света, чувствовал на губах капельку ягодного сока и думал: чудо близко, за темной стеной леса, под недвижной зарей. Притихло, умолкло, поджидает их долгие годы, знает об их приближении.

Они миновали еловый, пахнущий сыростью и грибами лес. Вышли на просторную луговину, на утренний разгоравшийся свет. Темное небо стремительно убегало назад. Заря наступала, как прилив, беззвучными яркими волнами. Трава казалась яркой, зеленой. Сквозь траву блестела мелкая вода, разливалась далеко, как озеро. На разливе, на зеленой траве стоял конь. Он был красный, глянцевитый, в отливах зари. Смотрел на них темными глазами, словно его создал стеклодув. Изумленные, радостные, они смотрели на коня. Белосельцев думал, это и есть чудо. Конь поставлен здесь с незапамятных древних времен, ждет терпеливо, когда завершатся его скитания, и он явится, наконец, на эту утреннюю луговину, под желтую расцветающую зарю.

– Теперь ты видишь, что мы пришли куда надо!

Ему захотелось пить, зачерпнуть эту чистую холодную влагу, припасть к ней губами. Окропить себя этим утренним светом, зарей, приобщиться к чуду.

Он раздвинул яркие зеленые травины, окунул ладонь в воду, черпнул. Поднес к лицу горсть яркой, отражавшей небо воды. Начал пить и почувствовал, что вода соленая, не озерная, а морская. Разлив перед ними – не озеро, а мелководье близкого невидимого моря. Конь стоит на морском берегу. Они достигли желанного берега. И все это было чудом, которое их ожидало.

– Ты мой конь! Мой хороший! – Она обращалась к коню, протягивала к нему руку. – Ты нас пустишь в свое царство? Будем теперь жить в твоем царстве!

Белосельцев смотрел по сторонам и не мог наглядеться. Благодарил кого-то, кто привел их к соленому морю, поставил под северной желтой зарей, у границы заповедного царства, охраняемого красным конем.

Пронырнули сквозь ельник, где уже блуждали черно-золотистые тени и тропа казалась посыпанной позолотой. Достигли опушки и оказались на берегу утренней, в синих разводах реки. Река бежала, литая, гладкая, омывала черные горбатые валуны, похожие на спины глянцевитых животных. За рекой, черные на желтой заре, стояли избы, торчал церковный шатер, а по берегу на отмели, среди каменных уступов, лежали лодки, безжизненные и пустые, как длинные вылущенные стручки. За избами, под зарей, под желтыми слоями подымавшегося яркого света, бесконечно, безбрежно виднелось море. Чайка плеснула казавшимися латунными крыльями, пронеслась над ними, издавая упругий звук.

– Так вот куда привел нас клубочек!

Белосельцев стоял на берегу северной быстрой реки, вдыхая жгучий аромат воды, холодных камней, близкого моря. Островерхий церковный шатер, черные кровли, поваленные на бок лодки породили в нем неясные воспоминания, словно он уже был здесь когда-то, душе знакомы эти образы, а глаза не впервые видят это село у туманного моря. Он пришел наконец через множество лет и земель на свою заповедную Родину.

Они спустились по берегу к воде, где на отмели лежала лодка – длинная, в смоле, с деревянными скамьями и обглоданным веслом. Через реку тонким проблеском летела железная проволока. На нее из лодки была наброшена петля. Белосельцев ухватился рукой за проволоку, чувствуя ее холод, тугое дрожание, летевшие над рекой колебания.

– А где перевозчик? – растерянно оглянулась Катя.

– А вот он я! – сказал Белосельцев и налег на лодку. Лодка, подхваченная течением, натянула трос. – Садись!

Она переступила через борт, пробралась по шаткому днищу, уселась на лавку. Удерживая лодку, он чувствовал ее шаги, дрожание днища, давление водяного потока.

– Смотри! – Она держала в руках маленькое синее перышко. – Кто-то его обронил. Может, ангел здесь перевозчиком служит?

Он не удивился ее словам. Было чувство, что кто-то привел их сюда от ночного поезда через темный лес. Указал путь, зажег над ними зарю, вывел к тропинке коня, расставил на речном берегу черные избы, приготовил лодку, а сам улетел, уронив на деревянную скамью малое синее перышко.

– Возьму с собой на память, – сказала она.

Катя держала в руках голубое перышко, пока он усаживался на корме, окунал в воду весло, греб, оставляя в реке маленькие светлые воронки, пересекал реку под звенящей стальной тетивой. И когда пристали к другому берегу, ткнулись в глину, поднимались среди черных валунов, она все еще держала перышко, словно голубой огонек.

Они шли по деревенской улице, пустой, беззвучной, среди темных немых домов. По одну сторону на откосе, до самой воды, среди черно-лиловых валунов стояли маленькие рубленые бани, лежали лодки, спускались извилистые тропки. По другую сторону тянулись изгороди, сараи, высились избы с глянцевитыми темными окнами, за которыми спали невидимые обитатели. От дороги, от лодок и бань, от заборов и круглых венцов пахло рыбой. На кольях заборов висели драные сети, у обочины валялся обрывок якорной ржавой цепи, белел среди тощей травы пенопластовый поплавок. На дороге под подошвами мелко, перламутрово вспыхивала рыбья чешуя.

– Куда же нам постучаться? – растерянно спросила она, проводя пальцем по планкам забора. Дерево откликнулось звоном, похожим на звон балалайки.

Проходили мимо избы. Венцы были темные, мрачные. Окна слабо переливались синевой. Но в одном окне красное, как пожар, летало пламя, озарялась стоящая в глубине печь. В багровом полукруге золотились поленья. Казалось, внутри избы восходит солнце. Выкатит из печи, подымется к потолку, пройдет наружу сквозь темную крышу, и наступит день, заиграет река, побегут далеко по морю солнечные блески.

Створки окна со стуком растворились. Заслоняя пламя, возник человек в белой, не застегнутой на груди рубахе, с белесой нечесанной головой. Долго всматривался в утренних, стоящих перед его домом прохожих.

– Кого ищете? – спросил человек сипловатым голосом.

– Никого, – ответил Белосельцев. – Никого здесь не знаем.

– Сами откуда?

– С поезда.

– С мурманского?.. С московского?..

– Из Москвы мы.

– По какому делу?

– Просто приехали. Хотим посмотреть на море, пожить несколько дней. Где можно остановиться, не подскажете?

Человек в окне молча оглядел их мокрые сапоги, вещевые мешки. Расчесал на голове волосы большой темной ладонью.

– Ко мне заходите, чего так стоять! – И закрыл окно. Опять залетало красное пламя. В глубине избы застучало, зазвякало. Хлопнула наружная дверь. Раскрылась калитка. И хозяин, высокий, сутулый, белея рубахой, позвал их к себе. Пропустил во двор, покрытый дощатым настилом, на котором стояла белая недостроенная лодка, пробивалась сквозь щели трава. В будке зарычала собака.

– Заходите, чего на улице мерзнуть! – повторил хозяин, впуская их в дом.

В избе было тесно. По стенам летали огненные светляки. Печь хрустела, трещала, осыпалась углями. Воздух был слоистый, из горячих и холодных дуновений, с запахом дыма и теплого кисловатого теста. Белое эмалированное ведро стояло на скамейке с куполом поднявшейся опары. Погружая в мякоть длинную деревянную ложку, над ведром склонилась женщина, большая, с голыми локтями, в белой рубахе, с наспех прибранными волосами. Быстро взглянула на вошедших.

– Вот людей привел, – сказал хозяин. – Заезжие. Нет тут у них никого. Пусть у нас поживут, – и, оборачиваясь к путникам, произнес: – Мы с ней вдвоем, детей нету. Места довольно. За печкой светелка теплая. Давайте знакомиться. Михаил…

– Анна. – Женщина отирала о полотенце испачканную мукой руку.

Белосельцев, пожимая крепкую, в рубцах и мозолях руку хозяина и большую, теплую, обсыпанную мукой руку хозяйки, не удивлялся тому, как естественно с каждой минутой раскрывается для них новая жизнь. Они словно перелистывали страницы большой, просто и красочно написанной книги, которую писали специально для них.

За окнами просветлело. Изба была белой. Белая печь с подвешенной на бечеве высохшей беличьей шкуркой. Белесые, оклеенные линялыми обоями стены. Белое ведро с выступившей опарой. Белые рубахи хозяев. И только в окнах с синими косяками голубело, дышало утреннее море.

Они у порога стянули тяжелые сапоги, оставаясь в вязаных шерстяных носках. Повесили на гвозди влажные куртки. Хозяйка смела с клеенки остатки муки, отерла стол полотенцем, поставила тарелки и чашки. Хозяин вышел в сенцы и вернулся, держа большую, покрытую тряпицей миску. Откинул тряпицу, и под ней оказалась половина серебристой рыбины с розовым рассеченным туловом, в котором нежно, сахарно белел позвонок.

– Давайте к столу, – пригласил хозяин, – семужиной губы посолоните.

Белосельцев извлек из мешка бутылку водки. Поколебался, ставить ли ее на утренний стол. Хозяин кивнул, достал из шкафчика граненые стопки. Вчетвером они уселись вокруг стола. Михаил большим ножом нарезал ломти семги. Белосельцев разлил водку.

– За знакомство! – сказал Михаил.

Они чокнулись, выпили. Водка обожгла рот. Белосельцев ткнул вилкой в розовый рыбий ломоть. Он был прозрачен на свет, с серебряной, как фольга, каемкой, с нежным ядрышком рассеченного позвонка. Вкус был сладкий, душистый, едва тронутый солью. Эта тающая во рту свежепойманная рыба была из моря, которое голубело рядом, за окнами, в солнечных, убегающих блесках.

– Еще по одной?..

Катя, разрумяненная, оживленная, поблагодарила хозяйку за гостеприимство. Стала рассказывать о Москве, об их путешествии, а сама выспрашивала, выведывала. Анна охотно отвечала. Сама она, как оказалось, работала в сельсовете, а Михаил рыбачил в артели. Детей у них не было, и это было их печалью. Гости, которых им нежданно послала судьба, были не в бремя.

– Живите, сколько хотите. За печкой кровать, ложитесь, отдохните с дороги. Пирогов испеку с морошкой. К вечеру Миша с мужиками на реку сходит, там сиг идет. А к ночи баню истопим.

От водки, от вкусной рыбы, от горячего чая, от печного тепла захотелось вдруг спать. Хозяева проводили их в светелку, где стояла широкая деревянная кровать, накрытая стеганым одеялом.

– Здесь отдохните, – сказала Анна и ушла, притворив дверь.

За окном блестела река, окружая гривами и бурунами темные валуны. С треском мотора, оставляя на воде блестящий клин, прошла лодка. На улице приглушенно раздавались голоса, лай собаки. И было так сладко улечься под стеганое малиновое одеяло, чувствовать губами ее теплый затылок, обнимать ее, слыша, как негромко переговариваются за стеной хозяева.

– Хорошо… – произнес он чуть слышно.

– Хорошо, – чуть слышно ответила она.

Глава двадцать восьмая

Они проснулись одновременно, секунда в секунду, в тихой пустой избе. Печь белела, малиновое одеяло светилось, и у него было ощущение, что во сне он перелетел через высокое пышное облако, опустился по другую его сторону.

– Здравствуй, – сказала она. – Пора подниматься, за дело приниматься.

– Дело-то у нас какое? – Он улыбнулся, обнимая ее под одеялом.

– Встанем, оглядимся. Глядишь, и дело найдется!

Хозяева ушли, словно из деликатности давали возможность постояльцам осмотреться, освоиться, разместиться в тесном жилище среди лавок, кроватей, столешниц. Белосельцев осторожно ступал по половицам, разглядывая убранство избы.

Два человека, мужчина и женщина, жили в избе, и каждый по-своему присутствовал в убранстве и в утвари.

Стеклянный створчатый шкафчик, прибитый к стене, отражал голубой свет окна, сквозь который белели горки тарелок и чашек, сахарницы, вазочки, рюмочки чисто вымытые и аккуратно расставленные. У белой печки находился набор ухватов, кочерга, деревянная, обглоданная по краям лопата, длинные щипцы для углей, все с черным промасленным, прокаленным железом, с отшлифованными смуглыми древками. Тут же у печки громоздились чугуны, сковороды, алюминиевые кастрюли, медный двухведерный самовар, а чуть в стороне примостились совок и можжевеловый веник, обтрепанный об углы и пороги, швейная машинка, накрытая кисейной накидкой, цветок на окне с бледным прозрачным стеблем – все говорило о хозяйке, о ее деловитости, трудолюбии.

Тут же был представлен хозяин. Горсть длинных блестящих гвоздей на окне. Двустволка на стене с растресканным ремнем, а над печкой с потолка свисает на бечеве, медленно поворачивается от теплого воздуха голубоватая беличья шкурка. Пара огромных рыбацких сапог с вывернутыми резиновыми голенищами, на крючке клеенчатый комбинезон с оранжевыми заплатками. На лавке – длинный, перемотанный изолентой фонарь, расколотый транзистор с антенной, замусоленный, с вырванными страницами журнал.

Среди этих примет не видно было детских игрушек, беспорядка и ералаша, учиненного детскими шалостями. Разглядывая избу, Белосельцев испытал к ее обитателям неясное сострадание. Обнаружил их странное сходство с собой и Катей.

– Прогуляемся, – предложила Катя. – Поглядим при свете, куда нас Бог привел.

Они вышли на крыльцо. Посреди двора стояла недостроенная, смолисто благоухающая лодка. Повсюду кудрявились стружки. На верстаке, длинные, обструганные, желтые, как сливочное масло, лежали тесовые доски. На кольях забора, как на языческом жертвеннике, были развешены костяные рыбьи головы. Близко бежала река, и на ней лодка, борясь с течением, оставляла серебряный клин. Осенние затуманенные леса плавно переходили в туманную голубоватую белизну недвижного моря, на котором лежало отражение белого солнца.

– Туда! – указала Катя на море. – Пойдем туда!

Они шли деревней по шатким дощатым помостам. Из окон выглядывали старушечьи головы, зорко, с любопытством всматривались. Попался навстречу всклокоченный и по виду не слишком трезвый мужик, тащивший на плече связку веревок. Быстрая сухая женщина с веселым птичьим лицом поклонилась им и несколько раз оглянулась. Пробежали ребятишки, синеглазые, румяные, распугав кур, которые недовольно сошли с мостков, белые на зеленой траве.

– Поселиться бы здесь навсегда! – сказала Катя, глядя вдоль деревенской улицы, уставленной серыми, седыми от соленого ветра избами.

Пережитое Белосельцевым еще в Москве на перроне чувство новизны не кончалось, а усиливалось с каждой картиной и встречей, словно его вели от картины к картине, от встречи к встрече и к чему-то готовили. К чему-то прекрасному, не имевшему имени, не существовавшему в прежней жизни. Ему казалось, что деревня с серебристыми избами, дощатые тротуары, куры на траве, встречные люди, проплывавшая по воде лодка с кипящим буруном – все окружено едва заметным прозрачным сиянием, источает таинственные лучи. И душа его, касаясь этих лучей, тоже начинает светиться.

Они миновали сельскую почту, такую же избу, как и остальные, но с синим почтовым ящиком, в который подслеповатая старуха старательно засовывала бумажный конвертик.

– А почему бы мне не стать почтальоном? – сказала Катя. – Останемся здесь, пойду работать на почту.

Он согласился. Эта мысль показалась естественной и возможной. Она – почтальон, быстро постукивает каблучками по тротуарам, несет набитую почтовую сумку, выкликает из домов хозяев, протягивает через заборы и калитки газеты и письма.

Они проходили мимо школы – длинного сруба с медным колокольчиком у крыльца. На дворе перед школой было безлюдно, но сама она была наполнена, излучала тепло, чуть слышный гул. Зазвенит колокольчик, и на двор высыпят шумные, скачущие ребятишки.

– Или стану учительницей. – Она продолжала фантазировать, словно они уже решили остаться здесь. – Буду преподавать литературу, русский язык. Ведь могут взять, правда?

– Возьмут, – уверял он ее и был почти уверен, что станет приходить сюда, к этой деревянной школе, ждать, когда загремит колокольчик, и она, его Катя, окруженная ребятишками, появится на крыльце.

Они увидели церковь, многогранный сруб с высоким тесовым шатром. Церковь была огромная и ветхая, наполненная гулкой ветреной пустотой. Дерево было седым, пористым, изъеденным солью, влагой, покрыто пятнами разноцветных лишайников. Двери были затворены и заперты на ржавый замок. Высокий крест, летящий среди облаков, наклонился, и казалось, падал. Своими рублеными боками, высоким, похожим на парус шатром церковь походила на корабль, приставший к песчаному берегу.

– Вызовем сюда отца Владимира, – улыбнулась Катя. – Ты ему станешь помогать. Изучишь каноны, будете окормлять народ.

Это казалось Белосельцеву возможным, хотя Катя и говорила с улыбкой. Белосельцев представил, как вслед за отцом Владимиром он входит в вечерний храм, помогает ему облачиться в тяжелые ризы, подает кадило с углем. Церковь наполняется смиренным людом. Зажигают тонкие свечи, люди молятся старинным образам. И среди молящихся в светлом платке, со свечой его Катя.

По мшистой тропке, среди глянцевитых красных листьев брусники, перевалили холм и оказались у моря. Ровное, белое, с блуждающими переливами света, под прозрачным, падающим из неба шатром, в котором мелькали птицы, лучи, бессчетные отблески, море накатывалось стеклянными языками на влажную отмель. Изумленные, восхищенные, они торопились на его холодный свет. Остановились на песке у плоских набегающих волн.

– Вот теперь мы пришли, – сказала она. – Теперь я тебя привела!

На отмели глянцевито блестели выброшенные ржавые водоросли – огромные кудрявые ленты, маслянистые, разорванные на ломти полушария, сочные, пахнущие йодом лапчатые листья. У воды бегали юркие серые кулички, длиннохвостые, круглые, похожие на черпачки. Подбегали к водорослям, долбили их острыми клювиками, не пугаясь людей, бежали дальше. Крикливые чайки разевали красные рты, нацеливали иглообразные клювы, пикировали на пришельцев, оглядывая их маленькими злыми глазами. С тонким воплем, опустив красные перепончатые ноги, пегая незнакомая птица сделала над ними крюк, полетела прочь в открытое море, словно несла кому-то весть о прибывших. В удалении от берега плыла, ныряла, вновь выныривала стая черных уток. Они заволновались, превратились в пенные буруны, и вдруг белый, хлопающий крыльями клин взлетел и пропал среди света и блеска. Огромный шатер лучей, выпадая из неба, застыл над морем, накрывая свое стеклянное отражение. Он соединял тучи и воды, невидимых рыб и мелькающих птиц.

– Дальше нет земли, только море. Вот куда я тебя привела!

Это была ее заслуга, ее воля, ее замысел – привести его на оконечность земли, чтобы он исцелился от своих хворей и заблуждений, почувствовал их мнимость, увидел красоту и величие жизни.

Был прилив. Море наступало, подбирало обратно в воду курчавые водоросли, слизывало мелкие лужицы, в которых шевелились розовые морские звезды, сновали мелкие пульсирующие рачки, метались полупрозрачные пятнистые рыбешки.

Она зачерпнула горстку воды. В ее ладони в прозрачной влаге металось крохотное морское существо. Она выплеснула его в море, и оно слилось с сияющей бесконечностью, навеки пропало из глаз. Он обнял ее, прижался к ее розовой холодной щеке, поцеловал в теплые губы.

Они вернулись в село. Хозяин посреди двора стучал молотком, вшивал в бортовину лодки белую маслянистую доску. Белосельцев видел его небритое широкое лицо, нацеленные синие глаза, черный смоляной кулак, блестящий гвоздь, уходящий в твердое дерево. Другой конец доски качался на весу. Михаил неловко пытался прижать его локтем. Белосельцев уловил этот жест, перехватил доску, прижал ее гибкий конец к рубленой, сочной, как кочерыжка, поперечине, и хозяин, поблагодарив одними глазами, вогнал гвоздь по шляпку, постучал молотком, извлекая из лодки гулкие звуки из длинного елового киля, из упругих ребер, из выгнутых бортовин.

– Сошьем карбас, будем смолить, – сказал Михаил. – А то старая ладья латана-перелатана! – И он кивнул на реку, где темнели бани, блестела вода и, стуча мотором, окруженная пеной, шла лодка с одиноким рулевым на корме.

– Давай помогу, – сказал Белосельцев, беря гибкую доску, прилипая пальцами к золотистой, выступившей из сука смоле.

Михаил перехватил конец, приладил, прижал к боковине. Придавил огромным пальцем с черным ломаным ногтем. Вогнал пружинящий гвоздь по самую шляпку. Белосельцев с наслаждением ощутил проникновение заостренного железа в древесную ткань.

Они работали вдвоем, стучали, строгали, крошили стружкой. Белосельцев сдирал рубанком серую повитель, открывая в доске белые гладкие волокна. Пахло смолой, дымом. Ветер бросал в глаза растрепанные волосы. Близко, за селом, стояли студеные осенние леса, сияли холодные воды. И он испытывал небывалое наслаждение, радостный ток крови в упругих, горячих мускулах.

Ему была радостна эта простая работа из бесхитростных приемов и навыков, направленная на очевидные пользу и благо, по которым так истосковалась душа, так соскучились руки, нуждавшиеся в полезных усилиях. Он помогал человеку, который пустил его в свой дом, не расспрашивая раскрыл перед ним двери, и теперь, помогая ему, Белосельцев испытывал благодарность. Он любил обветренное, в рыжей щетине лицо, руки, изрезанные бечевой и рыбьими плавниками, пропитанные смолой и рыбьим соком. Белосельцев не знал о нем ничего, не успел рассказать о себе, но уже сдружился с ним в этой нехитрой работе, она их сближала теснее всех откровенных бесед.

Он жадно хватал ноздрями запах еловых досок, видел блеск воды, скольжение лучей, каплю смолы на доске, высокую, сносимую ветром птицу. Смысл его бытия, за которым долгие годы он гонялся среди разорванного, растерзанного мира, открылся ему здесь, на этом северном берегу, куда привела его благая умная воля, вложила в руки рубанок, поставила у верстака, и теперь он строит лодку на берегу студеного моря.

– Хорош, – сказал Михаил, откладывая молоток, поднимая с земли оброненный гвоздь. – На карбасе буду бегать, тебя вспоминать! – И они улыбнулись друг другу.

После студеного ветра в избе было тепло. В открытой печи вяло летало пламя. Катя и Анна, разгоряченные, разрумяненные, с голыми руками склонились над тестом. Похожие, простоволосые, с цепочками и крестиками, давили руками, кончиками пальцев белую пшеничную мякоть. Раскатывали, посыпали мукой, вновь комкали, сбивали, вталкивали в тесто силу и жар. Тесто росло под руками, оживало, превращалось в одушевленную плоть, будто мерцало глазами, румянилось, как младенец. Анна, увидев вошедших мужчин, кивнула на белое живое существо, сотворенное из пшеницы, огня, молока:

– Вон какой у нас родился махонький!.. Да какой он румяный!.. Да какие у него синие глазоньки!.. Да какой красный ротик!.. Да как же мы его любим!..

Она переворачивала тесто, поддерживала его на ладонях, оглаживала, осыпала белизной. Казалось, это и впрямь младенец, налитой, светящийся, с расширенными глазами, с прозрачным румянцем. В избе происходит чудо: из хлебных зерен, из огня и света, из женской любви сотворяется дитя.

Белосельцев угадывал в этом действе неутоленную нежность, несбывшееся материнство, невысказанное страдание. Катя, смеясь, подняла на руках тесто, поцеловала его, дохнула на него горячо. И Белосельцев вдруг счастливо уверовал, что она родит ему сына. В лодке, которую он строил сегодня, будет сидеть его сын, править в волнах, среди рыбьих косяков и птичьих верениц, оглядываться на отца белым пшеничным лицом.

– Наработались? – спросила Анна, стряхивая с ладоней муку. – Сейчас перекусим легонько, а вечером после бани пироги подам!

Они похлебали семужью ушицу, переваренную, с ломтями розового мяса. Макали в уху черный хлеб, выкладывали на клеенку рыбьи кости. После трапезы Михаил ушел в село, обещая вернуться к вечеру, взять Белосельцева на ночные рыбьи ловы. Женщины, убрав со стола, вновь взялись раскатывать тесто, снаряжали его рыбой, брусникой, морошкой, гремели противнями, бутылкой с маслом. Белосельцев ушел в светелку, прилег поверх одеяла, чувствуя летящие от белой печи теплые дуновения, слыша женские голоса. Погрузился в созерцание своих вытянутых, в вязаных теплых носках ступней, цветных, вшитых в одеяло клиньев, ровной белизны дня, втекавшей сквозь маленькое оконце.

У него было чувство, что мир, в который он теперь погружался, поджидал его здесь давно. Издали, терпеливо следил за его блужданиями, за его ложными страстями и устремлениями. Берёг для него эти темные, облизанные водой валуны, тесовые лодки и бревенчатые избы, усеянный водорослями и морскими звездами берег. Чтобы он, наконец, явился сюда, принял все это как дар, как истинную, ему уготованную жизнь. Ему казалось, он и прежде догадывался об этой жизни, знал о ее присутствии, но она была, как контурная карта, лежала, нераскрашенная, про запас, в глухом углу. Но вот ее извлекли, положили перед ним; серая, унылая пустота вдруг наполнилась цветами, названиями, стала путеводной, повела его среди восхитительной природы, среди рек, побережий, приближает с каждым шагом к неведомому заповедному чуду.

– Ты спросила, как мы с Мишей сошлись, какую жизнь проживали… – Белосельцева отвлек голос хозяйки, которая, должно быть, убрав со стола, сидела теперь на лавке, уронив руки на колени, держа в них кухонное полотенце с красной каймой. – Живем, выполняем урок…

– Какой урок? – спросила Катя. Белосельцев не видел ее, слышал голос, угадывал, как сидит она на табуретке напротив окна, свет холодной блестящей реки на ее милом лице. – Какой урок выполняете?

– Каждый человек урок выполняет, который ему жизнь задает. Вот и мы с Мишей, когда сходились, не знали, что нам урок даден один на всю жизнь, и мы его выполнять будем. Кажется, чего проще – жить! Заснул – проснулся, сготовил – съел, сходил – вернулся. А на самом деле каждый свой урок выполняет.

Белосельцев изумился этой премудрости, приготовился слушать, чутко ожидая в рассказе заключенную притчу о белолицей поморке, о ее молчаливом муже и о них с Катей, достигших этого холодного берега, выбеленной теплой печи, у которой сидит на лавке белолицая женщина и рассказывает притчу.

– Я сама из соседней деревни, час бегу на карбасе морем. Там рыбная фактория, пристань. Раз в неделю корабль приходит. Миша после армии заборщиком рыбы работал, ездил по рыбацким тоням, собирал улов, на фабрику к нам привозил. Увидел меня, как я семгу разделываю, понравилась я ему. Как приедет, сгрузит рыбу на лед и ко мне. То бусы подарит, то зеркальце. А он парень был крепкий, красивый, мне нравился. Взял меня в карбас, погнал в море и говорит: «Выходи за меня! Если откажешь, пущу ладью в море, там нас закрутит, вместе потонем!» Сам смеется, а глаза почернели, дрожат. Мотор разогнал, карбас по волнам, как по камням летит, сейчас опрокинется. «Не гони, говорю, я согласна». А чего не соглашаться, он мне нравился. Пристали мы аккуратненько к еловому берегу, и тут, на брусничной кочке, с первого разу затяжелела от него. Так любили друг друга!..

Белосельцев закрыл глаза, прижимался затылком к нагретой печи. Голос хозяйки витал среди теплых дуновений. Он видел ладью, летящую по волнам, ельник, увитый лишайниками, полный пугливых рябчиков. Они лежат на красном брусничном ковре, он целует ее стеклянные бусы, и недвижный шатер лучей окунает в море свои прозрачные лопасти, окружает их чудным сиянием.

– Носила я легко, без хлопот. Сшила платье из синего ситца, просторное, как полог. Не видать, что живот круглый. Миша подойдет, руку положит. «Сколько деньков носить?» А я ему: «Сто деньков, да еще чуть-чуть!» Ждали мы его очень. Имя ему придумали – Коля. Зыбку Миша построил, лодочку из белых досочек, пахучую, скрипучую. Я пеленки, распашонки сшила. Миша в город ездил, мед мне возил, яблоки. А я уйду из дома, взойду на горку и живот свой солнышку подставляю, пусть он солнышком наливается. Или к речке животом повернусь, пусть он на речку любуется. Чувствовала, как он во мне веселится. Ножками торкает, ручками тянется, солнышко хочет поймать, речку схватить…

Белосельцев томительно, сладко слушал притчу. Видел, как стоит на горе женщина в синем платье, ветер полощет просторный подол. К ней на невидимых тончайших лучах слетаются небесные силы, сотворяют младенца из туманных зеленых лесов, млечного моря, пролетной беззвучной птицы, малого голубого цветочка. Казалось, эта притча о нем, Белосельцеве, об ожидании чуда, о нежности, красоте.

– Собрался Миша на остров, на Лебяжий камень, там с весны ставные невода держат, семгу имают, которая с Терского берега к нам заворачивает. Я с ним увязалась: «Возьми да возьми! Там, говорю, на Лебяжьем цветы больно красивые, каких тут нету. Хочу ему цветы показать, он от них краше станет!» Пошли морем в карбасе. На Лебяжьем солнечно, чисто, трава по грудь! Прозрачная, тонкая, а в ней цветы красные, золотые, как огоньки, и мотылечки летают! Я в траву села, платье сняла, цветы к животу прижала, чтобы он их видел. Чувствую, как он радуется, смеется…

Белосельцев видел каменный розовый остров, темный карбас на серебряной тихой воде. Недвижное низкое солнце озаряет прозрачные травы. И женщина, большая, белая, окружена качанием трав, солнечной зыбью, бесшумным колыханием цветов. И маленькая красная бабочка села на ее теплый живот.

– Ночуем на Лебяжьем в избушке. Ночью просыпаюсь: снаружи гул, волны о камни бьют, ветер стекла выдавливает. Ребеночек во мне скачет, от страха перевертывается! Выглянула – дождь траву сечет, море в пене, тучи идут с молниями, карбас с боку на бок валяется. Миша говорит: «Собирайся! Проскочим до бури. А то здесь несколько дней оставаться». – «Страшно, говорю, утопнем!» – «Проскочим!» Сели, мотор запустили, пошли. Я на носу сижу, живот кутаю. Вода с головой обдает. На полпути мотор у Миши заглох. Он веслом к берегу гонит, а волны карбас валят, весло вышибают. У берега налетели на камни. Мишу выкинуло, головой о камень ударило. Он стал тонуть. Я, не помню как, в воду бултыхнулась, до него доплыла, схватила за плечи, и будто ангел нас из моря вынес и положил рядом на берег…

Белосельцев видел белую пену вокруг черных липких камней. Женщина выволакивает на берег бездыханного мужа, падает рядом с ним среди скользких водорослей, шершавых розовых звезд. Его черный открытый рот, разбитая в кровь голова. Ее прилипшие волосы, руки охватывают пухлый живот.

– Как я его тащила домой, одному богу известно! Тяжелый, как колода! Кровь брызжет, без памяти. На спину себе взволокла, ноги землей волочит! Тащу, а ребеночек во мне – торк, торк! Ручками, ножками бьет, ему тяжело, непосильно отца своего тащить! Потерпи, родненький, говорю, а не то наш папка умрет! А он – торк, торк! Я, говорит, тоже умру! Бреду, плачу, думаю, кого из них выбрать! Кину Мишу, он кровью здесь истечет. Потащу, не удержать мне ребенка. Подволокла к селу в сумерках, в крайнюю избу ткнулась, упала без памяти. Очнулась в постели, старушки надо мной причитают. Миша-то жив, очнулся, да нету во мне ребеночка!..

Белосельцев слушал притчу о великой любви. Не мог уловить ее смысл, не мог понять, кем и за что даются людям земные испытания и боли. Кому, на какой алтарь несут они свои жертвы. Какую жертву принесет он, Белосельцев, кого спасет от погибели, кого обречет на смерть.

– Жили мы с Мишей потом, как чужие. Не могла его слышать и видеть. Возненавидела сердцем. За стол с ним сесть не могла, в одну с ним постель улечься. Ночами слышу, будто кто-то в сенцах плачет, кулачками в дверь стучит, просится. Выбегу босиком – пусто, холод, луна блестит… Потом я ушла из дома. Уехала далеко. Он меня два года искал. Но это уж другая история, как-нибудь доскажу…

Голос ее умолк. Было слышно, как обе женщины мягкими хлопками месят тесто. Белосельцев, прижавшись лбом к теплой печи, видел, как светятся их похожие печальные лица, как сыплются горсти белой ситной муки.

Глава двадцать девятая

К ночи у земли стало черно и сыро, а на небе, среди угрюмых туч, открылась глубокая синяя прорубь. Михаил и Белосельцев засобирались на рыбный лов, за село, на реку, где сети перегораживали течение и морская рыба по приливной волне двигалась вверх по течению, попадала в тенета.

За окном прошли, невнятно гудя голосами, мужики, промелькали фонариками. Анна протянула мужу клеенчатую, с капюшоном робу, ручной фонарь, а Белосельцеву – толстый, на вате, бушлат. Укутывались потеплее, натягивали резиновые сапоги.

– Мы там издрогнем, так вы тут баньку погорячей истопите. Рыбацкие кости греть, – ухмылялся Михаил, застегивая лямки своей клеенчатой робы.

– Баню и пироги! – откликнулась Анна, помогая мужу. Катя подошла к Белосельцеву, застегнула ему пуговицу на бушлате, и эта малая мимолетная забота растрогала его, и он подумал: так и будет, он – рыбак вместе с артелью уходит на лов, а она, жена, снаряжает его, напутствует, с нетерпением ждет обратно.

– Пошли, – сказал Михаил, пригибаясь, кося плечами, вышел из избы.

Было холодно, сочно, темно. На небе оставалась длинная голубая промоина, сквозь которую, из другого мироздания и неба, лилась негасимая лазурь. Река набухла, приливная вода поглотила камни, подступила к черным баням, текла ровно, мощно, вспыхивая редкими отсветами.

Миновали церковь, ее черный косой короб, дохнувший тленом. Обогнули кладбище, слабо белевшее крестами. Шли вдоль реки по тропке, сквозь мелколесье. Невидимая ветка небольно хлестнула его по лицу, и Белосельцев ощутил на губах вкус осеннего горького листа, свою с ним случайную и уже неповторимую встречу.

Белосельцев приотстал, он с удовольствием вдыхал холодный воздух, в котором, не смешиваясь, струились сочные запахи прогорклой осенней листвы, ледяной воды, рыбьей слизи, невидимого, притаившегося в деревьях зверья. Мелькнула на синем прогале неба круглоголовая, с пышными крыльями сова. Под кручей на воде вздулся и тут же погас голубой бурун, словно след от рыбьего плавника. Шагая по тропинке, чувствуя, как горячо от ходьбы его упругим и сильным мышцам, Белосельцев переживал этот маленький отрезок пути над сверкающей осенней рекой как продолжение огромного, выпавшего ему на долю движения от рождения к смерти. В него укладывались другие отрезки: тот кусочек лестницы в подъезде московского дома, который каждый раз пробегал, страшась притаившихся в подвале чудовищ, и та аллея на кладбище, по которой нес на плечах гроб с дедом, и у самых глаз свисала из гроба красная сырая гвоздика, и та афганская пыльная тропка, выбитая горными козами, над которой светилась растяжка замаскированной мины, и коридор в провинциальной гостинице, по которому крался впотьмах в соседний номер, где не заперта дверь и белеет в темноте лицо ждущей его женщины. И теперь – эта тропка над северной холодной рекой, куда привела его загадочная линия жизни, и он идет в предвкушении чуда, сопровождаемый невидимыми льдистыми рыбинами.

Ощущение неповторимости этого отрезка пути, этого бесценного промежутка жизни было столь велико, что он оглянулся, не присутствует ли здесь тот, кто наградил его этим острым переживанием. Но кругом темнел лес, вспыхивала редкая волна на реке, и снова круглоголовая, мягкая на фоне негаснущей голубой зари пролетела сова.

Поднялись на холм. Был слышен гул голосов, негромкий стук мотора. Были видны мигающие огоньки, полосы туманного света, неясные тени. Через минуту оказались у тесового покосившегося сарая с дощатыми сходнями. Трактор светил фарами, блестел гусеницами. Качались на воде причаленные лодки. Мужики погогатывали, покрикивали, толпились на сходнях. В темной подсвеченной глубине сарая громоздились ящики, бочки, мутно белела гора льда.

– Михаил, никак нового работника привел! Заместитель по винной части? – гоготнул небритый мужик с ободранной щекой, дохнув на Белосельцева запахом водки и табака.

– Ты, Никитич, лучше под ноги смотри, а то в прошлый раз пол-лица на досках оставил! – откликнулся Михаил, защищая Белосельцева от неосторожных шуток и одновременно этим полушутливым ответом помещая его в артельный круг. Кто-то подмигнул, кто-то на ходу задел локтем, кто-то протянул сигарету. Он был принят в ночную работающую артель, которая осмотрела его, оценила и тут же забыла о нем, занятая трудами и хлопотами.

Катали внутри сарая пустые, пропахшие рыбой бочки. Кололи топорами брызгающий лед. Сносили к воде по шатким настилам порожние ящики. Курили, гоготали, подначивали друг друга. Шутили над кем-то, кто наутро придет с опохмела, а ему и семужьего хвоста не достанется. Бранили кого-то, кто опять с рыбнадзором нагрянет и придется от него откупаться. Рядились, кому идти на железную дорогу рыбу в вагон-ресторан продавать.

Белосельцев вместе со всеми катал бочки, пачкая руки о ржавые обода. Перетаскивал ящики, пропитанные рыбьей слизью, обметанные изнутри чешуей. Вдыхал запах табака, солярки, замечая среди мужиков Михаила, его сутулую спину, крутые медвежьи движения. Был благодарен ему за то, что ввел в этот дружный артельный круг, подпустил к работе, окружил родными, еще минуту назад незнакомыми лицами.

– Айда дворы проверять! – хрипло крикнул долговязый мужик в распахнутой брезентовой куртке и в кольчужном, грубой вязки свитере. – Врубай фары! А у кого под глазом фонарь, тоже включай, чтоб зорче видеть!

Хохотнул, зачерпывая воздух длинной рукой, пошел к воде, увлекая остальных. Загрохотал, задолбил трактор. Вспыхнули белые слепящие прожектора. Озарили шершавые сходни, легли на воду ртутным блеском. В синем дыму солярки, в туманном серебре прожекторов рыбаки валили к берегу, усаживались по двое в лодки. Толкались, отчаливали среди расплавленных завитков, резали сочную воду. На скользящей черной реке были видны торчащие колья, и за каждым тянулся расходящийся клин света…

Возвращались на отяжелевших, полных улова лодках. На берегу их встречали мужики с ящиками. Принимали оглушенных рыбин, бережно укладывали их в ящики. Голубые, выпуклые, с белыми пластинами жабер, с алыми языками крови, они недвижно смотрели черно-золотыми глазами. Казались слитками в грязных дощатых ящиках. Лишь изредка одна или другая поднимала дрожащий розовый хвост.

Мужики хватали ящики с рыбой. Кряхтели, охали, грохотали сапогами по доскам. Выбирались к сараю. Там, в промозглых сумерках, ставили ящики на измельченный лед. Белосельцев вместе с другими подставлял пустой ящик, дожидался, когда из лодки уложат в него длинных сияющих рыбин. Поднимал ящик на грудь, видя близко у глаз выпуклый рыбий бок, прозрачное перо плавника, вдыхая пряный запах воды и слизи. Он вносил ящик в сарай, пропуская выбегавших рыбаков. Ставил ношу на крупчатый лед, выдыхая облако пара. Белосельцев радовался тому, что оказался среди бесхитростных сильных людей на берегу ночной реки. И благодарил того, кто незримо присутствовал здесь, в ночи. Не зная, как выразить свою благодарность, он взял в руки холодную тяжелую рыбину, прижался щекой, чувствуя ее холод и силу.

Возвращались с Михаилом домой усталые, мокрые, промерзшие. Белосельцев молча улыбался, видя, как мечется по тропе лучик фонарика.

В избе их встретили женщины, радостные, возбужденные. На черном маслянистом противне, чуть прикрытый полотенцем, пышный и пахучий, светился пирог. На лавке лежали чистые белые рубахи. Стояло эмалированное ведро.

– В баню, чешую отмывать! – хохотнула Анна, принимая у мужа сумку с рыбиной и мокрую шапку. Помогла ему снять липкую резиновую робу, кинула ее комом у порога. – Сперва мы семьей, а опосля вы семьей! – И они ушли, прихватив с собой в баню чистое белье, гремя ведром, мелькнув снаружи из тьмы лучиком фонаря.

Белосельцев и Катя остались сидеть в озаренной теплой избе среди духов огня и горячего теста. На лавке, свесив клейкий розовый хвост, лежала блестящая уснувшая рыбина.

– Какой длинный, бесконечный день! – сказала Катя. – Неужели сегодня утром шли на зарю и конь стоял на лугу? Столько всего перевидели, что до конца дней будет что вспоминать. Ты рад? Рад, что сюда приехал?

– Рад, – сказал он. – Наши хозяева, Миша и Анна, они и не догадываются, что не в избу нас впустили, а в новую жизнь. Ничего о нас не знали, не ведали, могли бы и не впустить!

– Я знала, что впустят. Когда только в поезд сели и перрон стал удаляться, я молилась, чтобы старая жизнь откачнулась, а новая наступила. Я тебя уводила от старой – от насыпи, по тропинке, к луговине, к реке, к перевозу, с синим перышком сойки. Когда переплыли реку, я успокоилась. Старая жизнь откачнулась, а новая наступила!

Она повела рукой по избе, словно предлагала ему эту новую жизнь – беленую печь с прокопченной заслонкой, оконце с блеклым цветком, лежавшую на лавке рыбину, прикрытый полотенцем пирог.

– Это наша новая жизнь!

– Такое чувство, – Белосельцев вторил ей, откликался на ее искреннюю, наивную веру, – что весь этот день кто-то ведет меня и показывает: вот, смотри, желтая над лесом заря, она нужна тебе и важна. Вот синее перышко в лодке, оно оставлено для тебя. Вот белые кресты на могилах, а рядом красные, и в этом есть смысл для тебя, который предстоит разгадать. Вот море с туманным светлым шатром из тучи, и там, за тучей, где сходятся лучи, кто-то знает о тебе, видит тебя. Вы с Анной говорили, а я слушал из светелки. Ее рассказ, ее притча была для меня, для моего разумения. И только что на ночной реке этот рыбный лов, эти перламутровые радуги, в них тоже для меня знак, еще до конца непонятный. Где-то рядом, близко, надо мной или во мне присутствует чудесное откровение. Еще немного, одно усилие, как ты говорила, и все откроется в новом свете!

– Так и будет, мой милый! Верь, и непременно случится!

Вернулись из бани хозяева, напаренные, розовые, в чистых рубахах. Волосы у Анны были повязаны белой косынкой. Михаил от порога позвал гостей:

– Пошли, посвечу! А то кувыркнетесь под берег!

Было ветрено, летели тучи, кое-где колюче и ярко мерцали звезды. Банька темнела у самой воды. К ней спускались мостки.

– Если охота после пара в реке мокнуться, тут неглубоко! Все приготовлено, холодная – в жбане, горячая – в тагане. Вьюшку откройте и туда из ковша поддавайте! – Михаил оставил им фонарь и ушел, и они оказались в прохладном предбаннике, где горела керосиновая красноватая лампа, лежали на лавке два березовых распаренных веника и мокрая шайка.

– Ну что ж, семья так семья! – сказала она и стала первая раздеваться.

Он смущался ее и своей наготы, старался на нее не смотреть. Совлек отсырелую мятую одежду, ступил голой стопой на ледяной мокрый пол. Коснулся невзначай ее теплого плеча, почувствовал дуновение воздуха от ее слетевшей рубахи. Она взяла лампу, озарилась, белая, с распущенными по спине волосами, мягкой, окруженной тенями грудью. Отворила дверь в баню, внесла красноватый огонь. Он следом из тесного сырого предбанника вошел в сухую, горячую баню с низким смугло-коричневым потолком, кирпичной, седой от жара каменкой, с длинными гладкими полатями. Кожа, простывшая на ветру у реки, погрузилась в душистое тепло. Ноздри жадно ловили запах нагретого камня, испепеленного березового листа.

– Ни разу не парилась в бане! – призналась она, поставив лампу на узкий подоконник. – Ты хозяйничай! – И уселась на лавку, сдвинув колени, уронив на лицо распущенные волосы.

– Привыкай! – Он развеселился, оглядывая коричневый полок с суками, ковш, плавающий в ведерке, черное потное окно, в котором отражалась лампа. – Перво-наперво парку поддадим!

Черпнул ковшиком хлюпнувшую воду, поддал жару, который, как звонкий горячий туман, метнулся под потолок, облетел все углы, облизал все черные потолочные суки и упал на ее голые плечи.

– Жарко! – закричала она. – Сгорю!

– Терпи! – грозно и весело ответил он. Снова черпнул, прицелился, метнул ковш в раскаленное нутро печки. И она мгновенно вышвырнула туманный огненный хвост, хлестнувший по стенам, потолку, стеклянному пузырю лампы, и он почувствовал ребрами жгучее прикосновение хвоста.

– Не могу больше! – Она соскользнула с лавки, присела на корточки, уклоняясь от вьющихся огненных вихрей.

– А теперь ложись, я по тебе веничком погуляю!

– Да я не привыкла, боюсь!..

– Отведай березовой каши!

Он принес из предбанника веник, утопил его в шайке с горячей водой, поворачивая пышный, с набрякшей листвой пучок. Она улеглась на полок во всю длину, на темные доски. Выставила локоть и спрятала в него лицо. Он отвел в сторону ее отяжелевшие волосы, открыл затылок, провел ладонями от затылка вдоль лопаток, по спине, по округлым бедрам, выпуклым икрам до плотных маленьких пяток.

– Расслабься!.. Доверься мне!..

– Доверяюсь…

Он взял веник, повел горячей листвой по ее плечам, бокам, выступавшей мягкой груди. Вдоль желобка спины, по ягодицам и бедрам. Сильно, жарко прижал к пяткам, почувствовал, как напряглись ее узкие, маленькие стопы, впитывая жар, древесный сок. И вся она удлинилась на теплых досках, порозовела, расширилась, как бутон.

– А теперь помаленьку…

Он шлепнул ее несильно, оставляя на месте шлепка розовое гаснущее пятно и прилипший листок. Снова шлепнул, сильней, накрывая веником ее дрогнувшие заходившие лопатки.

– Терпи! – приговаривал он, покрывая ее шлепками, брызгами, шелестом листьев, вкладывая в эти несильные удары свою нежность, кротость, веселье, играя над ней своими блестящими мокрыми мышцами. – Терпи, кому говорю!

Она терпела, не охала, вжимала голову в плечи, когда шумящий, хлещущий ком листьев налетал на ее затылок. А когда отлетал, гулял по ее бедрам и икрам, поворачивалась, смотрела одним блестящим синим глазом, как он размахивает, колдует над ней, гоняет вихри огня и ветра.

После бани, светя фонариком, они поднимались в гору, дыша изумительным чистым и сладким ветром. Звезды над ними мерцали зелеными и голубыми ожерельями, словно шитые по бархату драгоценные письмена и узоры.

Сидели вчетвером под лампой. Блестела в лафитниках водка. Краснела на тарелке прозрачная, с металлической каймой семга. Светился пирог, от которого Анна отрезала толстые, душистые ломти, и в срезах бледно розовела запеченная рыба. Белосельцев чокался, глядел в родные лица, испытывал нежность, благодарность, преклонение перед ними, словно они обладали неведомым ему опытом, и он добирался к ним через годы, войны, пространства земли, чтобы научиться у них, понять, как жить.

– Ну что, на покой? – сказала Анна, утомленно и сладко потягиваясь. – Рыбацкое дело – рано вставать!

Они с Катей стали убирать со стола, стелить постели по обе стороны бело-голубой нагретой печи. А Михаил и Белосельцев не хотели расходиться.

– Еще с тобой посидим, – Михаил прихватил недопитую бутылку и стаканы, и они перешли в холодную горницу, где стоял деревянный стол, ярко, без абажура, светила лампа, и по стенам были развешены обрывки сетей, керосиновый закопченный фонарь и доска с прибитой, высохшей шкурой росомахи.

Накинули на плечи ватники, выпили водки. Поговорили. Потом Михаил ушел в избу, а Белосельцев помедлил, поплотнее натянул телогрейку и вышел на крыльцо.

Смутно белела посреди двора недостроенная лодка. Невидимая, близкая шумела река. Над черной кровлей избы, над двором, над кольями изгороди горели светила. В разных углах огромного неба, как перед образами, были развешены красные, зеленые, золотые лампады. Стояли зажженные светильники, окруженные туманными кольцами. Луны, планеты, близкие и далекие звезды, падучие метеоры, сгустки искристой небесной пыли. Небо переливалось, вздрагивало. По нему перебегали радужные прозрачные волны, будто кто-то колыхал огромный покров, и в этом колыхании менялся весь рисунок и орнамент созвездий. И в этом светящемся бесконечном небе, там, откуда изливалось свечение, звучало неизреченное слово, обращенное к нему, Белосельцеву. Запрокинув голову, открыв в небо глаза, он откликался на это слово бессловесной благодарностью. Чувствовал присутствие в мире одухотворенного смысла, имя которому – любовь. Благословлял спящих в избе Михаила, Анну, свою ненаглядную Катю. Небо зажигало над ним лампады, проносило пылающие светильники и свечи, колыхало над ним разноцветные миры.

Глава тридцатая

Белосельцев все эти дни испытывал удивительные, забытые с юности состояния, когда каждый его шаг, каждый взгляд, каждый самый малый поступок вносили в душу толику светлой безымянной энергии. Эта энергия не растворялась, не тратилась, а копилась, собиралась в радостное, напряженное ожидание. Словно наполнялась в душе невидимая чаша света. Он ждал, когда она наполнится до краев, и тогда этот свет, полученный по крупицам от разных источников, хлынет вовне и он сам станет источником света.

Он смотрел на шипящие, ветреные волны, и каждая, долетая до его ног, брызгала ему в душу каплю света. Он поднимал к лицу пригоршню воды, в которой металась крохотная морская креветка, и она бесшумно толкалась в его пальцы, впрыскивала в него каплю света. Подбирал с песка серебряную, пропитанную солью, отшлифованную морем щепку, и она, как тонкая горящая лучина, отдавала ему свой свет.

Он любил встречавшихся ему незнакомых людей, первый старался им поклониться, уступал дорогу. Они отвечали поклонами, спрашивали, кто он и откуда. И когда проходили, он продолжал испытывать к ним любовь, словно они простили ему какой-то грех и проступок, и он, освободившийся от этого греха и проступка, радостно и облегченно вздыхал.

Он любил Катю, но не прежней мучительной любовью, в которой присутствовало много муки, подозрений, страхов, много уязвленного самолюбия и обиды. Он любил ее новой, светлой любовью, обращенной в будущее, которое уже наступило, стало осуществляться под той оранжевой дождливой зарей, на той лодке с лазоревым перышком.

Он жил в ожидании чуда. Бережно нес в груди незримую чашу света, собирая в нее драгоценные, слетавшие отовсюду капли.

Михаил и Анна собрались на тоню, где жили у моря старики, ловили семгу далеко от села. Белосельцев с Катей упросились вместе с хозяевами. Снесли в карбас весла, канистру с горючим, сумки с хлебом, мотки капроновых веревок. Белосельцев касался рубленой кормы карбаса с приставшими перламутровыми чешуйками, и каждая кидала в него крохотную многоцветную искру, пополняла драгоценную чашу.

Карбас плыл вдоль лесистого берега, который казался золотой полосой. Белосельцев устроился на корме с Михаилом, ухватившим тяжелый руль. Анна закуталась в телогрейку, уставила в рубленую поперечину резиновый сапог, и у ее ног дрожала от вибрации черная лужица воды. Катя сидела на носу, ухватив руками бортовины, смотрела вперед. Волосы ее подымались от ветра. Вокруг головы по обе стороны синело море, отражались, как в стекле, белые облака, поднимались из воды розовые острова. Утки пугались стука мотора, начинали бить крыльями по воде, в белых бурунах неслись врассыпную.

Белосельцев чувствовал на лице тугой холодный ветер. Любовался Катей, которая казалась статуей, вырезанной на носу корабля. Ее порозовевшее от ветра лицо сочетало в себе прозрачное море, отраженное облако, золотой берег, утиную стаю и его восхищение и любовь к ней. И мгновенная счастливая мысль – сын, который у них родится, – все это в себе соберет. Чудную синеву, розовый, парящий над морем архипелаг, черную с белыми подкрыльями утку, которая, выгнув шею, летит над водой, проносит свое отражение. Катя словно угадала его мысль, обратила к нему сияющие глаза.

Они подплыли к тоне: рубленая избушка стояла на песчаном мысу. На отмели, залипнув килем в песок, стоял на отливе карбас. Якорь на длинном канате чернел поодаль, утонув на стеклянном мелководье. Море медленно подступало к берегу, выплескивая на песок плоские прозрачные языки.

Они выгрузили из лодки поклажу, пошли, высоко поднимая ноги, расплескивая светлые брызги, и навстречу от избушки залаяла собака, дверь отворилась, и рыбак, приземистый, грузный, в грубом вязаном свитере, стал смотреть из-под ладони, как они приближаются.

– А я гадаю, кого бог принес. – Рыбак обратил к ним красное, в морщинах и складках, лицо, на котором ярко блестели синие глазки. – Здорово! – протянул он руку. И Белосельцев, пожимая твердую, черную, в трещинах и буграх ладонь, подумал, что она похожа на еловый корень, из которого вырубают киль.

– Здорово, Макарыч! Это гости мои, постояльцы. – Михаил кивнул на спутников. – Хорошо поймали?

– Какой хорошо! Ветра нет! – рыбак мотнул непокрытой головой, на которой ветер, словно в ответ на его укоризну, поднял седой клок. – Едва ли что есть. – Он посмотрел на млечное тихое море, в котором, невидимые, повинуясь ветрам и течениям, двигались косяки, заплывали в расставленные водяные тенета.

В избушке было тепло, накурено, тесно. В ней были еще трое рыбаков, все немолодые, обветренные: один валялся на нарах в вязаных шерстяных носках, второй подслеповато втыкал иглу с дратвой в кожаную подошву, третий остругивал острым ножом белую чурку. Все разом воззрились на вошедших одинаковыми синими глазами.

– Хлеба привез? – спросили они у Михаила. – Лук кончился, догадался, нет, захватить?.. Заборщик когда приедет? Пять рыбин на льду лежат!

Михаил стал выгружать из сумки хлеб, связку лука, сигареты, коробки спичек, пару бутылок водки. Белосельцев оглядел избушку и ее обитателей.

На стене висело ружье. На черном изрезанном столе стоял закопченный чайник. У крохотного, пропускавшего белесый свет оконца валялась зачитанная книга. У печки все было завешено, завалено шапками, бушлатами, вязаными свитерами. На полу среди древесного сора лежал топор и свернутая, готовая к растопке береста.

– Гриша, ступай, отрежь рыбину гостям, уху сварим, – распорядился встретивший их, старший по виду, Макарыч, поднимая с нар худого, костлявого мужика, послушно протопавшего необутыми ногами к порогу, где стояли его сапоги.

– А ты, Федор Тихоныч, приготовь Михаилу снасть, пущай ее в село берет, ремонтирует, – приказал Макарыч другому, тому, что строгал деревяшку. И тот послушно поднялся, пошел выполнять указание.

– А мы с тобой, Кондрата, сходим в море, семгу посмотрим, – обратился Макарыч к маленькому, тачавшему сапог рыбаку. Тот кивнул, отложил неоконченную работу.

– Меня возьмите, – невольно вырвалось у Белосельцева. – Никогда не видел морские ловы!

Как и вчера, на ночном берегу, ему захотелось принять участие в артельной работе. Не быть соглядатаем, а потрудиться с ними на равных, добывая трудами хлеб насущный. Уставать, промерзать, возвращаться в промокшей одежде. Чтобы Катя поджидала его в натопленной избе, ставила перед ним тарелку с горячей ухой, наливала стопку водки. И их новая жизнь будет состоять из простых трудов, бесхитростных радостей, на берегу студеного моря, среди синеглазых поморов.

После рыбалки вернулись на тоню. К ним спешили на помощь. На руках, как уснувших младенцев, переносили рыбин в сарай, где на серых, отекавших глыбах льда покоились другие, пойманные прежде семужины. Они таинственно мерцали, окруженные туманными нимбами.

В избушке их ждала уха. Анна разливала раскаленную гущу по тарелкам, валила в миску розовые, распаренные ломти семги. Михаил откупоривал водку.

Выпили, держа маленькие стаканчики почернелыми негнущимися пальцами. Белосельцев почувствовал, как прянул ему в щеки жар, запылало лицо. Он стал хлебать сладкую, окутанную паром уху, отсекая ложкой сочные рыбьи ломти.

– А что! И оставайся, живи! – сказал Белосельцеву захмелевший Кондрата. – Дом купи и осядь! Вон бабушка Алевтина дом продает, к сыну в Мурманск поедет. Ты и купи!

– Ейный муж лодочник был замечательный. Половина карбасов, которая у нас ходит, им построена, – поддержал Макарыч предложение Кондраши. На его малиновом лице стеклянно мерцала седая щетина.

– А что, освой ремесло и работай! – поддакнул Михаил. – Инструмент остался, заказ есть, лес вокруг растет. Берись, работай!

– А хошь с нами рыбу лови! – Кондрата милостиво пригласил Белосельцева в артель, а сам зорко взглянул на бутылку.

– Ну что, со здоровьичком! – сказал Макарыч, поднимая скользкую чарку.

Белосельцев слушал, как рассуждают они о его, Белосельцеве, жизни, принимают в свой круг, уступают ему рядом с собой место среди приливов, отливов, семужьих ловов, деревенских домов и лодок. Был благодарен и успокоен. Кончены его метания, непонимание себя и людей, горькое, ядовитое саморазрушение. Он нашел, наконец, себя, обрел обитель. Завершение его блужданий и странствий – этот северный край, рыбацкая артель, его Катя, которая своей мудростью и любовью привела его к студеному синему морю.

Он сидел с кружащейся головой, смотрел, как в малом оконце, сквозь затуманенное стекло, белеет и плещется море.

Возвращались морем в село. Белосельцев с Катей сидели, прижавшись, на лавке. Михаил правил ладьей, Анна, устроившись на носу, смотрела на розовые гранатные острова, похожие на глазированные спины всплывших морских животных.

Ветер был свежий, обжигающий, в нем присутствовали безымянные запахи близкого полюса. Белосельцев прижимал к себе Катю. В этом скольжении по синей яркой воде под красным вечерним солнцем они уже существовали в новой, обретенной жизни. Проживали в ней свои первые дни и часы. Это красное, повисшее над морем солнце, золотистая слепящая дорога, по которой скользила ладья, чувство новизны и свободы – все это и было их новой жизнью.

– Хорошо? – спросил Белосельцев, сжимая сквозь грубую ткань ее тонкое плечо. – Хорошо, – кивнула она, отвечая ему движением плеча. На острове с тонкими прозрачными травами стояли олени.

Чутко, издалека следили за карбасом, медленно перемещались. И казалось, остров живой, дышит, движется, наблюдает за лодкой множеством темных глаз.

Из зеленой воды выпрыгивали нерпы, яркие, будто стеклянные. Они застывали на мгновение, словно вмороженные в море, оглядывали людей ласковыми глазами и ныряли обратно, в маслянистую воду. Нерпы нет, а карбас проплывает мимо расходящегося блестящего круга.

Гуси, мощные, с тугими серыми крыльями, вытянулись в длинную, над водой, вереницу. Прошли над лодкой. Сквозь стук мотора донесся посвист и шум литых шарообразных тел, разрывавших воздух.

Белосельцев радостно взглянул на Катю, и она ответила ему тем же радостным, понимающим взглядом. Они, плывущие в лодке, были замечены птицами, рыбами, морскими и земными тварями. Весть о них, об их новой жизни разнеслась по окрестным берегам и водам. О них уже знали в лесах и весях. Их новая жизнь стала частью бесконечной жизни, протекавшей здесь испокон веков под северными небесами.

В селе они навестили бабушку Алевтину, маленькую круглую старушку, чей сын работал на верфи в Мурманске, вызывал к себе мать. Охая и всхлипывая, она показывала Белосельцеву и Кате свой дом, который шел теперь на продажу. Обветшалую, с растрескавшимися венцами избу, крытую замшелым тесом, обширный, продуваемый ветром двор, наполненный плотницким инструментом – стамесками, рубанками, молотками, скребками, пилами, – стертым потемнелым железом, которое источилось о еловые комли и корни, превращая их в карбасы, елы и шнеки, прочные морские ладьи, бороздившие студеные воды. Лодочный мастер лежал под крестом на зеленом кладбище, а его жена, горюя, прощалась с домом, предлагала его новым хозяевам. Белосельцев держал на ладони затупленную, с расколотой ручкой стамеску, испытывал вину и раскаяние, не умея их себе объяснить.

Они решили с Катей купить этот дом, а для этого вернуться в Москву, собрать денег, привезти необходимые пожитки и зимовать эту зиму среди черных звездных ночей и полярных буранов. Их новая жизнь уже началась. В этой новой жизни они серьезно готовились к предстоящим трудам и свершениям.

Днем у бабушки Алевтины собрались ее подруги, сельские старушки, повидаться с товаркой, поглядеть на новых жильцов, попить чай и попеть песни. Белосельцев купил в магазине красного вина и кулек конфет. Бабушка Алевтина вскипятила толстый, с прозеленью самовар. За длинным столом уселись морщинистые женщины в чистых платках. Они поглядывали на Белосельцева и Катю подслеповатыми умными глазами, осторожно выведывали, кто они и откуда, чего вдруг надумали поселиться в их забытом богом краю, какая польза будет от них местному люду. Катя отвечала, как могла, старалась утолить любопытство женщин. А Белосельцев налил в зеленые стаканчики красное вино и сказал:

– Выпьем за знакомство. И если согласитесь, то песни попойте!

– Да мы уже забыли песни-то! – отвечали старухи.

– Да у нас и голоса поувяли!

– Чего нам петь, с какой радости!

– Ладно, бабы, сперва выпьем, потом увидим!

Длинная с редкими зубами старуха оглядела всех синими повеселевшими глазами, подняла чарочку, чокнулась с товарками. Выпив, отерла губы краем малинового платка.

– Какую песню споем? – спросила подруг длинная старуха.

– «Виноградо-зелено»!..

– Али «Озеро глыбоко, белой рыбы много»!..

– Али «Ой вы горы, горы крутые»!..

– Нет, давай сперва «Как во наших во полях»!.. Начинай ты, Елена, а мы подпоем…

Та, которую назвали Еленой, с блеклым грустным лицом, на котором тихо светились печальные серые глаза, вздохнула, словно вспомнила о какой-то заботе. Задумалась, отвернувшись от стола с самоваром, винными стаканчиками, горкой конфет. Казалось, глаза ее не видят тесного, уставленного застолья, а устремляются в иную даль, отыскивая в ней забытые очертания холмов и полей с кромкой других деревьев, другой зари, другой безмолвной птицы, пролетающей под тихим дождем. Голосом слабым, потупясь, не пропела, а негромко сказала:

– Как во наших во полях…

И вслед ей нестройно, слабо, как несколько враз прозвучавших стонов, откликнулись женские голоса. Будто по высохшим камышам пробежало упавшее из неба дуновение ветра, и чахлые стебли нестройно заколыхались,

– Как во на-аших во-о поля-а-а-ах

Урожа-а-ая нема-а-а…

Старухи долго пели песни. За это время Белосельцеву показалось, что он прошел по бескрайним пространствам, по прозрачной, бесплотной лазури и вернулся сквозь угольное ушко обратно в земную жизнь. Стол. Самовар. Истовые лица старух. Их сухие умолкнувшие губы. Глаза его все в слезах.

Ночью ударил мороз. Обнимая Катю, сквозь сон он чувствовал, как за стеклами воздух становится тверже и звонче, высыхает под окнами мокрая трава и в трещине сруба схватывается прожилка льда.

Утром стружки вокруг недостроенной лодки были в инее. В ведерке застыла вода. Белосельцев осторожно выломал прозрачный кружок льда. Подержал его на ладони, чувствуя, как рука прожигает стеклянистую пластину и по запястью бегут холодные капли.

За селом в лесу было маленькое озерко, окруженное сухими белыми тростниками. Белосельцев подошел к нему, еще издали услышав ровное легкое звяканье, мелодичный перезвон, словно слабо дрожали тысячи негромких колокольчиков.

Озеро было яркое, синее, тростник седой, белый. Каждый иссохший стебель был окружен у воды крохотной сверкающей наледью, словно серебряной брошкой. Ветер гнал по озеру солнечную рябь, беспокоил воду. Она колыхала тростники. Ледяные брошки то погружались под воду и гасли, то всплывали всем своим солнечным хрустальным блеском. Многоголосо, ровно звенели.

Белосельцев смотрел на замерзающую синюю воду, находящуюся на хрупкой грани одного ее состояния и другого. Ему было странно наблюдать это шаткое пограничное равновесие неодушевленного мира, где синяя вода, касаясь тростника, охлаждалась, превращаясь в блестящий лед. Звук, который издавало озеро, был звуком таинственной неодушевленной природы, которая, не замечая его, совершала свои извечные превращения.

Он хотел было вернуться в село, привести Катю, показать ей это малое чудо. Но передумал. Решил не звать. Пусть это малое синее озеро и леденеющий тростник будут только его достоянием. Они пригодятся только ему в предстоящем неведомом будущем.

Они уезжали в Москву с ночным поездом, обещая Михаилу и Анне вернуться через неделю, уже с деньгами, купить у бабушки Алевтины дом, обживать его перед скорой зимой. Михаил и Анна проводили их до станции. Посадили в вагон, стоящий в свете одинокого станционного фонаря. Катя им кивала в окно, прижимая пальцы к губам. Михаил пожимал плечами, застенчиво улыбался. Анна махала рукой отходящему поезду. Глядя, как отплывают они в млечном пятне фонаря, как мутнеют, туманятся их лица, Белосельцев вдруг отчетливо и остро подумал, что больше их никогда не увидит.

Часть IV

Глава тридцать первая

С вокзала он проводил Катю домой. Расставаясь с ней, глядя в ее милое, опечаленное чем-то лицо, остро и сладостно пережил их недавние дни. Зеленая, с седой вершиной волна, падающая на белую отмель. Мокрое, на приливе, корявое дерево с крохотной приставшей ракушкой. Ослепительная рыбина, колотящая хвостом в дно лодки. Хрустальные ледяные брошки на сухих тростниках, среди бирюзовой воды, в которую кануло еще одно лето его жизни.

Он вернулся домой, в маленькую комнату на Тверской, где в сумерках застыло остановленное время. С его появлением, с первым его движением и вздохом оно дрогнуло, побежало вперед, словно запущенные часы, цепляясь за его, Белосельцева, жизнь своими щекочущими шестеренками и колесиками.

Поставил баул в угол. Сел на диван, не зажигая света, видя, как мерцает в стеклянных коробках коллекция бабочек. Он рассеянно слушал звук улицы, толкавшей сквозь каменный желоб сгустки железного гула, дыма и света. Протянул руку, еще не зная, что тронет: забытую до отъезда газету, или выключатель настольной лампы, или кнопку телевизора, косо стоящего на тумбочке. Рука, поблуждав в пространстве, не испытывая принуждения его сонной воли, тронула кнопку телевизора. На экране среди синеватого потустороннего света возникло лицо. Знакомое, бугристое, с маленьким свирепым носом, набухшими надбровными дугами, заплывшими глазками, криво шевелящимися губами. Это злое лицо было без шеи и туловища. Висело в мутном пространстве, словно осенняя луна в пустынных небесах, по которым летели космы ненастья. Тоскливое ночное светило всплывало над черной землей, где уже не было трав, живых существ, летнего тепла, а одна лишь промозглая сырость с раскисшими колеями мертвых дорог.

Это лицо поразило Белосельцева. Оно явилось из потустороннего мира. Вплыло в их земную реальность своими синеватыми тенями, одутловатыми выпуклостями, как мертвая планета, предвещая завершение времен и неизбежность несчастий. Оно было лицом трупа, светилось внутренним гниением, и в комнате, где сидел Белосельцев, пахнуло могилой.

Президент кривил рот, выталкивал сердитые звуки пухлым, плохо шевелящимся языком. Говорил о роспуске Парламента, о приостановке Конституции, о чем-то еще, целесообразном и уже случившемся. Белосельцев слышал не слова, содержащие мелкий и почти обыденный смысл, а проступавший сквозь них в хрипе и клекоте древний, забытый на земле язык, изрекаемый мертвой, прикатившейся с того света головой.

Шевелящийся рот был черным, изъеденным червями отверстием, уводившим в мертвый, распухший пищевод, где лопались зловонные пузыри. Этот булькающий звук срывался с телевизионной иглы и несся над притихшей страной. Влетал в каждый дом, звучал над столами и люльками, и все, кто ни слушал, проникались этим бульканьем смерти.

Президент наговорил множество мертвых слов и умолк. Лицо некоторое время светилось, а потом стало тонуть и кануло, как булыжник, брошенный в болотную топь, и Белосельцеву показалось, что вместо него открылась черная дыра. И в эту дыру, ведущую в потусторонний мир, хлынули беззвучные незримые духи, бестелесная нежить, наполняя мир своими трепещущими, не имеющими веса и цвета телами. Белосельцев чувствовал, как ударяют ему в грудь, в щеки, в обессилевшие руки эти потусторонние существа, еще слепые, с зашитыми и заклеенными глазами, но уже хлынувшие несчетно на землю сквозь сорванный кляп.

Его оцепенение, его леденящий ужас длились недолго и сменились возбуждением. Случилось ожидаемое, предрекаемое прозорливцами, духовидцами, монастырскими старцами. Враждебная рать напала на Русь, повалила несметными сонмищами, топча и сжигая. Ей навстречу со всех концов необъятной страны, из всех городов и посадов, со всех дворов и подворий поднимается русская сила. Идет на бой за любимую Родину, спешит сразиться, поразить поганое чудище, сшибить с небес потустороннее светило, заливающее мир синеватым трупным свечением. Он, Белосельцев, один из ратников, торопится на бой, священный и правый.

Там, на набережной, у белого дворца, уже кипят толпы, реют знамена, голосисто и страстно взывают ораторы. Уже прибывают верные полки, ведомые мужественными командирами. Высятся баррикады, стучат телетайпы, принимая послания от возмущенных, поддерживающих Парламент окраин. Ему, Белосельцеву, надо торопиться, успеть встроиться в маршевые колонны, чтобы с ними войти в Кремль, вымести всю нежить, угнездившуюся среди янтарных дворцов, белоснежных соборов. Всех косматых пауков, чешуйчатых скорпионов, скользких слепых червей. На высоком флагштоке он, Белосельцев, поднимет красное знамя, и сияющий алмазный прожектор озарит в небесах алое полотнище.

Так думал он, роясь в старом комоде, вытаскивая на свет круглую фанерную коробку от бабушкиной парижской шляпки, нащупывая в ней под ворохом ветоши пистолет. Извлек его из кобуры. Протер маслянистую черную сталь. Уловил знакомый сладковатый запах оружия. Навесил под мышку мягкую кобуру. Но в последний момент, сам не зная почему, передумал, оставил пистолет дома. Бодрый и резкий вышел торопливо из дома.

В полупустом вагоне метро он вглядывался в лица, угадывая в каждом единомышленника и сторонника. Сорванные с места страшным указом люди стремились к Дому встать на его защиту. Тот плотный, с худыми скулами человек в неловко сидящем костюме, угрюмо и подозрительно вращавший белками, был похож на переодетого офицера и наверняка спешил к своим вооруженным товарищам. Та молодая утомленная женщина, положившая на колени длинные руки, «ткачиха», почему-то подумал Белосельцев, она, очевидно, спешила к своим товарищам из «Трудовой Москвы», размахивающим у белых стен красными флагами. Тот обшарпанный пожилой мужчина в очках, с ветхим, лежащим на коленях портфелем, какой-нибудь обнищавший профессор, возмущенный произволом, видимо, покинул свой кабинет, чтобы провести эту ночь вместе с обиженным и оскорбленным народом.

Белосельцев ожидал, что на «Баррикадной» все они поднимутся и вместе с ним выйдут из вагона, по взгляду, по жесту признавая один в другом соратника и товарища. Но вышел он один. Остальные не шевельнулись, и их унес вагон в подземное жерло. Покинув метро, пробирался по ветреному, сырому скверу, прислушиваясь к звукам, стараясь уловить мегафонные рокоты, гул и клекот толпы. Но было тихо. Только шумел в полуголых вершинах ветер и катились сквозь стволы редкие огни машин.

Он выбежал из сквера на открытое пространство, и там, перед Дворцом, перед его мутными белыми стенами, где ожидались клокочущие толпы, плещущие знамена, мембранный рокот, где виделись ему башни танков и развернутые орудия, там была пустота, черная, зияющая. Будто все пространство перед Дворцом, весь его трехмерный объем были вырезаны и унесены, а вместо них зиял брусок пустоты.

Белосельцев, оказавшись в этом безвоздушном, лишенном материи бруске, задохнулся, будто на голову ему надели целлофановый мешок. Дул ветер, летели брызги дождя, но он задыхался от безвоздушного пространства. В торичеллиевой пустоте распадалась его плоть, сгорали бронхи, и глаза выделяли едкие слезы, будто в них налили кислоту.

Как чуткое животное, он чувствовал случившуюся здесь катастрофу. Исчезновение земной материи. Все толпы, флаги, ораторы, все пришедшие батальоны и танки были превращены в ничто. Унесены с земли вместе с вырезанным бруском. И он сам, оказавшийся в безвоздушном бруске, начинал исчезать, растворяться, терял свое имя, образ, вещественность.

Сквозь ядовитые слезы он стал различать слоистые, перетекавшие над землей тени. Это были слои тумана или дыма, но не материальные, а из тусклого, бестелесного света. Они двигались, сливались, превращались в полупрозрачные шары, лопались, из них струились блеклые волокна.

Он наблюдал их перемещение, блуждание тени и света. Они опадали откуда-то сверху, как холодный дым. Оседали из мглистой бесконечности, имели неземную природу. Это были духи пустоты. Духи обратной половины луны. Духи мертвенно-синих просторов. Духи вселенских могил, в которых погребены трупы исчезнувших цивилизаций. Они слетали на землю, съедая ее вещество.

Белосельцев чувствовал, как ударяются о его лоб, губы, глаза невесомые духи. Бесшумно взрываются, выжигая его плоть, высасывая из него живые соки и силы. Медленно отплывают через Горбатый мостик с лиловыми гранеными фонарями, уступая место другим, унося с собой отпечаток его лица…

Один, без армии, без толпы, без верных товарищей, он был выманен сюда, на этот черный пустырь, где его захватили духи. Они растворяют, распыляют, уничтожают его живые молекулы, превращая в ничто, в сухой черный пепел, рассыпанный по пустырю.

Белосельцев очнулся. Холодный пустырь. Мертвая глыба дворца с редкими горящими окнами. Горбатый мостик, перекинутый через сухую рытвину. И далекий на пустыре красный костер, от которого тянется вялый слоистый дым.

Он приблизился к костру. В красном сыром огне тлели доски расколотого ящика, плавилась вонючая целлулоидная бутылка. Протянув к огню скрюченные черные пальцы, стоял человек. Мохнатый, заросший до бровей клочковатой шерстью, в драных одеждах, он был похож на лесовика, вылезшего из-под коряги, в корешках, опавших листьях, древесных волокнах.

«Человек-еж», – подумал Белосельцев, подходя к костру.

– Твою дочку забрали, расписку отдали!.. Сто рублей даешь, печать на лоб кладешь!.. Вот дочка, а вот сорочка!.. – человек, увидев Белосельцева, обнажил в бороде мелкие блестящие зубы, сверкнул из-под косматых бровей яркими глазками. – А я думал, Волга текет, а он пустой!.. – Кивнул он на Горбатый мостик: – Смехота!

Белосельцев подошел и встал в дым, чувствуя, как одежда, замерзшее тело пропитываются сырым теплом. Человек, похожий на лесного ежа, был бомж. Казался единственным, кто уцелел на пустыре после истребления жизни. Неприхотливый, не нуждавшийся в воздухе, пище и влаге, он существовал на отходах, в подземной норе. Ему удалось выдержать вторжение истребляющих сил. И теперь он наслаждался пустотой, отсутствием конкурентов. Бомж безраздельно царствовал в мире, где исчезли высшие формы жизни.

– Они мне насыпают, а я отсыпаю!.. Он участковый, а я лепестковый!.. Ты положи, я накрою!.. А потом поглядим, у кого какая кость!.. У кого птичья, а у кого человечья!.. – Он негромко, счастливо смеялся, и звук его смеха походил на шуршащее падение мелких камешков или шорох пробегавшей мыши. Белосельцев слушал его невнятное веселое бормотание. Дорожил его присутствием, как последним, вместе с ним уцелевшим на земле существом, с которым теперь предстояло доживать свой век. Спать на одних лохмотьях, накрываться одним тряпьем, выкапывать клубеньки и коренья. Хранить этот чудом уцелевший огонь, постепенно забывая слова, оставляя в своем языке одни лишь округлые воющие звуки, с их помощью выражая безысходную тоску, глядя на дикую осеннюю луну.

– Он говорит – Боря, а я говорю – буря!..Потому что борется, так что бор ломится!.. Потому Боря, что бурый, а не каурый! – Человечек задумался, поворачивая над костром свою мохнатую лапку, разглядывая на свету свои звериные согнутые коготки. – Много постелей, а одеял не хватает!.. Не надо шуметь, а то пиво кончится!.. Она меня не жалела, вот и старая стала!.. Калмыки цветы продают, бумажные, есть нельзя!.. У него слюни резиновые, а сам желтый!..

Человечек нахохлился, как затравленный зверек. Глазки его жалобно замигали, и обида, которую ему нанесли, была связана с появлением Белосельцева, который жил, любил, воевал, читал многоумные книги, видел земли и города и в своем стремлении жить, в своих дерзновениях и страстях проглядел этого маленького замученного человечка. Обнаружил только тогда, когда стало поздно, и уже ничего не исправить, никого не спасти. Он сам нуждается в защите и помощи, был подобен этому горемыке, лепечущему о своих несчастьях.

– Вот сюда не клади!.. – Человечек ткнул пальцем в сорную землю, по которой ветер катил угольки и искры. – Они-то за что!.. Не надо!.. Они ничего не видали, а их уже прибирают!.. Я батюшке все расскажу, он добрый!.. Его все равно убьют!..

Он залепетал, горестно зашепелявил, заскулил. Сунул в рот лапку. Сморщился, сжался, превратился в растрепанный колючий клубочек и укатился во тьму, издавая шелестящие, всхлипывающие звуки. А Белосельцев остался один у костра, не понимая, кто это был. Измученный жизнью больной человек, помраченным сознанием чувствующий близость беды. Или один из духов, прилетевших на землю, принявший несовершенную форму выморочной человеческой жизни.

Белосельцев стоял у меркнущего костра, смотрел на тусклую, с редкими огнями громаду Дома Советов и думал, что ему делать. Идти в покинутый сонный Дом, будить, тормошить, звонить по всем телефонам в штабы, гарнизоны. Обращаться к спящим безмятежным вождям, к забывшим обещания комдивам. Пусть ведут свои полки и дивизии, торопят колонны сторонников. Или смириться, признать бессмысленность запоздалой борьбы, своей одинокой жертвы. Уйти от околдованного Дома, с гиблого пустыря, от моста без реки, фонарей без света, домов без людей, где витают безымянные духи погибели.

Он увидел, как в дыму, колеблясь в слоях белесого сумрака, не касаясь земли, приближается одинокая фигура. Она приблизилась, надвинулась на костер, коснулась ногами земли, и Белосельцев в красном волнистом свете узнал Каретного.

– Здравствуй, – сказал Каретный. – Я знал, что ты здесь.

– Началось? – спросил Белосельцев, всматриваясь в лицо Каретного, которое казалось покрытым зеленью, как нечищеная медная маска, изъеденная патиной.

– Мы начали операцию. Некоторые настаивали на более позднем времени, но мы наложили на предполагаемый ход событий астрономический прогноз и выбрали это время.

– Как будут развиваться события? – Белосельцев подбросил в костер обломок доски, то же сделал Каретный, словно они сошлись с единственной целью – не дать угаснуть костру.

– Сначала мы консолидируем всех наших сторонников. Вовлечем их в игру. – Каретный протянул руку к пламени, повернул ее ладонью вниз. Казалось, он клянется на огне, как древний эллин, выдерживает боль. Его красная шевелящаяся рука вот-вот начнет дымиться. – Задействованы все структуры. Армия, разведка, администрации регионов. Дружественные нам партии, банки, их неформальные охранные подразделения. Директора предприятий и контролируемые профсоюзы. Обеспечена поддержка ведущих политиков мира. Все это объединится в ближайшие дни и часы.

– Будет кровь?

– Небольшая. Зарезервировано необходимое количество коек в госпиталях и больницах. Заказано предполагаемое количество гробов. Определенное количество тюремных камер. Проведены переговоры с московским крематорием с расчетом на ночную смену. Все, как обычно, в пределах нормы.

– А что оппозиция? Она уступит без боя?

– Она обречена. Известны психологические характеристики лидеров. Их отношения между собой. Симпатии-антипатии. Известна их стойкость к стрессам, степень доверчивости, внушаемости. Готовность поверить блефу, способность впасть в истерику. Мы разработали схему, по которой в эти дни произойдет саморазрушение оппозиции. Она совершит ряд роковых ошибок и будет сметена. С нами работают крупнейшие социальные психологи, приехавшие из-за границы.

– Забастовки? Массовые выступления народа?

– Только локальные. Мы локализуем процесс в Москве, не дадим ему распространиться в провинции. Информационная блокада, направленная пропаганда удержат Россию от массовых выступлений. Мы заручились поддержкой интеллигенции, представителей церкви. Журналисты уже сориентированы. Отсутствие связи с провинцией вынудит оппозицию прибегнуть к крайним мерам… Давление телевизионной пропаганды приведет ее в исступление. Психологи предсказывают действия всех оппозиционных лидеров. Мы промоделировали их поведение на компьютере.

– Вы можете ошибаться. Разумом всего не учтешь.

– Мы используем внеразумные силы. Мы сломаем их дух. Они будут размахивать знаменем Победы, призывать в союзники имена Жукова, Александра Матросова, Юрия Гагарина. А мы направим на них экстрасенсорный удар. Он превратит их красное знамя, их хоругви и транспаранты в труху. Мы используем новое, сконструированное нами духовное оружие, парализующее центры воли. Как видишь, оно уже приносит плоды.

Каретный посмотрел вокруг, где, казалось, невесомо плавали духи. Один из них, в образе неродившегося ребенка, с большой головой и неразвитым скрюченным телом, ударился о Белосельцева, лопнул, оросив пустырь каплями голубоватого света.

– Почему не берете Дом? Он беззащитен. Здесь хватило бы караульного взвода.

– Мы дадим им собраться. Красным, белым, монархистам, большевикам. Мы выманим всех. Представим их обществу в ужасающем свете, вынудим совершить нечто отталкивающее, а потом уничтожим. Народ станет нас благодарить, а церковь проклянет их с амвонов. Мы задумали великую чистку, соскоблим весь больной и прогнивший слой. Наши действия не имеют равных. Мы проводим операцию по исправлению русской истории. Гордись, что принимаешь в этом участие.

Они оба держали руки над костром и, казалось, оба клялись на верность, присягали друг другу. Сочетались огнем, туманом, ветреной ночью, в которой воплощался огромный таинственный план, суливший невиданные разрушения, неисчислимые страдания. И Белосельцев был встроен в этот план, содействовал страданиям и разрушениям.

– В чем моя роль? Что такое «инверсия»?

– Просто термин, не более. Ты будешь связью между ними и нами. Появляйся и там и здесь. Тебе не нужно добывать информацию, не нужно участвовать в активных мероприятиях. Ты – проводник, световод, по которому в обе стороны пойдут потоки энергии. У тебя особый склад, особая психика. После долгих проверок мы избрали тебя на роль ретранслятора. Это уникальная роль, одна из главных в предстоящем деле.

– Я должен погибнуть?

– О чем ты! У нас будет долгая жизнь, может, она вообще не порвется… Завтра приходи по этому адресу, – Каретный извлек из портмоне визитную карточку, где было что-то написано. – Тебя пропустят, тебя там знают… Ну я, пожалуй, пойду. Что-то ломит плечо. Осколок схватил под Гератом, когда упал вертолет…

Он отошел от костра, вышел из света. Превратился в тень, в белесый сумрак. Оторвался от земли и поплыл – длинный, волнистый, наполненный болотным свечением. Вытянулся в ленту тумана, переплывая Горбатый мостик с фиолетовыми фонарями.

Белосельцев остался один на пустынной планете, потерявшей атмосферу и жизнь, с кратерами и рубцами от упавших метеоритов. Белая громада Дома с последними погасшими окнами казалась известковой горой, в которой, спрессованные, таились раковины, кости, оттиски стволов и животных. Это безлюдное, лишенное жизни пространство, населенное потусторонними духами, было полем боя. Он шел к нему долгие годы, через другие поля и сраженья, избегая смерти, чудом сохраняясь среди пожаров и взрывов, чтобы выйти на этот ночной пустырь. И пусть не придут сюда разгромленные армии, рассеянные толпы, испуганные вожди, он останется здесь и даст свой последний бой.

Он стал молиться, бессловесно, вкладывая в молитву не слова, не просьбы, а свою страстную одинокую любовь, благодарность Тому, кто поставил его здесь, обрек на последний бой за любимую землю, Тому, кто верит в его мужество и его стоицизм. И знаком того, что молитва его имела силу и власть, была услышана и взята на небо, явился едва различимый, расходящийся от его лица в высокое небо серебристый коридор, куда не смели залетать бесплотные духи, ударялись о невидимую стену, отплывали обратно.

Проходя мимо безлюдного, тусклого подъезда Дома Советов, Белосельцев увидел две быстрые тени. На свет из тумана вышли два человека, и Белосельцев их сразу узнал. Он не сомневался в их появлении. Красный Генерал, сутулый, руки в карманах плаща, в берете, горбоносый, усатый. И следом его бессменный охранник Морпех надвинулся на Белосельцева, надавил тяжелым плечом, когда тот встал на пути генерала.

– Я знал, что вы придете!.. Нет никого!.. Где люди? – Белосельцев торопился и путался, боялся того, как бы Красный Генерал не усмотрел в нем врага, не исчез в стеклянном подъезде дворца. – Вы должны меня помнить! Я был у вас месяц назад!

Красный Генерал всматривался в него настороженно. Морщил лоб, шевелил сердито усами. Быть может, он узнал его в сумрачном свете затуманенного фонаря. Угадал его смятение, его одинокий стоицизм.

– Вы спрашиваете, где люди? Вот они! – он кивнул на Морпеха. – И вы! Пока что все люди! – Он шагнул внутрь подъезда, показал одинокому охраннику пропуск: – Эти двое со мной!

И все трое они прошли в теплый пустынный холл, где было тепло и тускло, пахло сладкими пластмассами и лаками. Бесшумный лифт унес их вверх сквозь сонную громаду дворца.

В небольшом кабинете матовый плафон в потолке озарял стол, диван, несколько стульев, телефоны и большое окно, в котором, как глыбы черной слюды, застыла Москва-река, словно подсвеченная сосулька, висела в воздухе гостиница «Украина», и летели по мосту, как по трубочке, непрерывные пузырьки огней.

– Приготовь чай! – приказал Красный Генерал Морпеху, который поставил в угол баул с застежками. – Проверим, кто на посту!

Снял телефонную трубку, набрал номер. Подождал, вслушиваясь в гудки. Набрал другой номер, снова подождал, шевеля недовольно усами, сжав трубку обгорелой ладонью.

– Руцкого и Хасбулатова, естественно, нету на месте. На дачи, видать, укатили. А у нас дач нету!

Он бросил трубку, расстегнул баул, стал выкладывать из него содержимое.

Здесь были буханка черного хлеба, батон колбасы, банка кофе, бутылка водки, теплый свитер, спортивный костюм, походная кружка, складной нож, мыло, паста, бритвенный прибор, какой-то журнал и домашние шлепанцы. Красный Генерал все это аккуратно раскладывал, проверял и разглядывал. И это было знакомо Белосельцеву. Так же и он снаряжался в свои военные походы и странствия. Складывал в баул нехитрый походный скарб. Кидал его то на полку вагона, то в угол военного кунга, то в корму транспортера.

– Что же мне благоверная теплые носки не положила! – с досадой сказал генерал, часть досады адресуя Морпеху, который успел принести стеклянный кувшин с водой, сунуть в него спираль кипятильника.

Красный Генерал снова снял трубку:

– Добрался нормально… Народу полно!.. Полки подошли!.. Вожди на трибунах! – говорил он кому-то едко-насмешливо, сердито морщил усы, не то успокаивал кого-то на другом конце провода, не то издевался над его легковерием. – Носки-то теплые забыли уложить! Они на комоде остались!

Он положил трубку, и лицо его было будто покрыто серой окалиной, и на лбу от забот и страданий пролегла новая борозда.

Белосельцев помнил их последнюю встречу на конгрессе ФНС, когда Красный Генерал держал на весу малиновое знамя с крестом. И смуглый восторженный серб целовал струящийся шелк. Помнил их первую встречу, мертвый «Буран» на стапелях и внезапную судорогу от ненависти, пробежавшую по лицу генерала. Та же судорога от невыносимой тоски и ненависти сотрясала не раз лицо самого Белосельцева.

Одна и та же тоска и ненависть привела их сюда, на холодный пустырь, и теперь Белосельцев хотел, чтобы Красный Генерал оставил его рядом с собой.

– Помните, я предлагал вам услуги, – Белосельцев сжал горячий стакан, который поставил перед ним Морпех. – У меня есть боевой опыт офицера разведки. Я бы мог создать подразделение спецназа, и теперь бы оно было здесь. Я бы мог добыть на складах оружие, и оно было бы здесь. Скажите мне откровенно – мы будем защищать Дом Советов? Его есть кому защищать? Велись ли переговоры с военными? На чьей стороне спецслужбы? Где лидеры оппозиции?

– Я не отвечаю за вождей оппозиции, – Красный Генерал громко отхлебывал чай, дул на кончики пальцев. – Может быть, завтра сюда придет миллион народа. Может быть, утром на защиту Дома прибудет десантный полк. Если нет, мы с вами и есть народ! Мы и есть тот десантный полк! Будем держать оборону!

Белосельцев был благодарен ему за ответ. Красный Генерал оставил его с собой. Втроем, каждый на своем месте, каждый у своего подъезда – лицом к реке, к пустырю, к проспекту они примут удар атакующих.

– У меня есть контакты с противником, – докладывал он Красному Генералу. – Есть доступ в их штаб, в их центр боевого управления!

Белосельцев боялся, что Красный Генерал ему не поверит. Или заподозрит в двойной игре. Или сочтет сумасшедшим. Ибо духи, витавшие над пустырем, камлание колдунов, убивших святого монаха, сонмища магов в каменных белых палатах – все это могло показаться безумием. Не имело связи с вооруженной борьбой и политикой. И все же Белосельцев, рискуя быть отвергнутым, рассказал о Каретном, о ловушке для оппозиции, об информационном и оккультном ударе. Генерал пил пустой рыжий чай с черными чаинками, напоминавшими вороний грай на осенней заре. Дул на пальцы. Смотрел на телефон, словно ожидал услышать звонок.

– Этот Дом – проклятое место! – сказал Красный Генерал. – Говорят, его построили на каком-то старом кладбище. Когда рыли котлован, повыкидывали все кости. Теперь покойники бродят вокруг Дома и хотят его разрушить.

Рука Красного Генерала, сжимавшая стакан, была в рубцах от ожогов. Пораженная кожа уходила в рукав рубахи. Белосельцев подумал, что под одеждой все генеральское тело покрыто коростой ожогов. Красный Генерал горел то ли в избе, то ли в танке, и теперь в каждой обновленной клетке хранилась давнишняя боль.

– Этот Дом – проклятый! Лопухам-депутатам подбросили дохлую селедку – идею о суверенитете России, и эти пельмени проголосовали и выперли Россию из Союза, подпилили главную опору страны! Здесь же лопухи-депутаты избрали Ельцина главой Парламента, проложили ему путь в президенты! Здесь же он забрался на танк и прохрипел свою пьяную речь, насмерть перепугав старичков-«гэкачепистов»! В этом чертовом здании ослы-депутаты проголосовали за Беловежский сговор, одобрили роспуск Союза! Эти же клецки наделили Ельцина чрезвычайными полномочиями, которыми тот воспользовался, чтобы разграбить страну и разогнать Парламент! А теперь мы должны защищать этих тварей с шерстяными ушами, класть наши головы, затыкать собой дыры, которые они прогрызли в монолите страны! И самое интересное, что мы добровольно станем это делать!

Лицо Красного Генерала, его зрачки, серые усы, губы, все его тело до кончиков пальцев, сжимавших стакан, начинало едва заметно дрожать. Словно в каждой обгорелой клетке проступала прежняя боль. Кожа начинала пузыриться, рубцы воспалились, и он с трудом удерживал себя от страшного крика.

Красный Генерал поставил стакан, чтобы не видна была дрожь. Потянулся к телефону, снял трубку.

– Что за черт! – Он ударил по рычажку. – Работает в режиме молчания! – Он покрутил диск. – Конец связи! Теперь нам осталась голубиная почта! К командующим округами сизарей посылать!

В дверь постучали. Появился человек с вкрадчивыми манерами.

– Товарищ генерал, прибыли Руцкой и Хасбулатов. Просят вас к себе.

– Иду, – сказал генерал.

Он оглядел свой стол с выложенным походным скарбом. Поправил черный берет, сдвинув его набок. В черном косом берете, горбоносый, усатый, он был похож на ястреба.

– Оставайтесь здесь, отдыхайте, – сказал он Белосельцеву. – Будете работать только со мной. Получите документ свободного прохода в здание. О наших отношениях знаем только мы, – и он вышел, сопровождаемый Морпехом, плечом вперед, похожий на хищную птицу.

Белосельцев остался один. Приблизился к окну, за которым струилась ночная река, свисала из неба туманная громада гостиницы, тлел мутными огнями город, словно остывающее костровище.

Он был удовлетворен и спокоен. Наконец, после долгих блужданий и уверений, его посчитали своим, поставили в строй. Он был теперь не один. Сколько их будет, готовых встать на защиту Дома Советов, покажет утро. Он смотрел на Москву, а она смотрела на него бессловесно и холодно, не желая ему ничего сказать.

Белосельцев уселся на диван, чувствуя, как устал. Откинул голову, борясь с дремотой, ожидая возвращения генерала. Голова его клонилась на мягкий подлокотник. Он вытянулся на диване и заснул. И последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в сон, было голубое море, темный бок лодки и серебряная рыбина, вылетающая из воды.

Глава тридцать вторая

Белосельцев проснулся от солнечного луча, от возбужденного гула за окнами. Его туманные, тягучие сновидения мгновенно опрокинулись в яркую явь: он лежит на диване в кабинете Красного Генерала, накрытый генеральским плащом. На потолке от близкой реки солнечная рябь. На улице стенания мегафонов, усиленная громкоговорителем бравурная музыка. Не стрельба, не крик атакующих, а музыка и шмелиное жужжание толпы.

Он быстро встал, сполоснул глаза из графина и бодрый, в предчувствии важных, стремительно нарастающих событий вышел из кабинета.

Дом Советов, ночью омертвелый, безлюдный, похожий на затонувший корабль, сейчас был полон торопливых, повсюду возникавших людей. То и дело открывались двери кабинетов, в них появлялись озабоченные депутаты. Они куда-то торопились с портфелями, папками. При встрече шумно здоровались, нарочито громко обменивались язвительными репликами в адрес президента. В мягком шелестящем лифте Белосельцев встретил Бабурина. С черной бородкой, темными волосами, в которых красиво белел седой завиток, Бабурин улыбался насмешливыми румяными губами и что-то объяснял молодой женщине, глядевшей на него с обожанием.

– А вы попробуйте, сударыня, без телефона, без телетайпа, без факса передать в Сибирь ваши воздушные поцелуи! Вот тогда мы сможем сказать, что регионы нас действительно слышат!

Он улыбался женщине с чувством легкого превосходства. Его спокойный, насмешливый вид говорил Белосельцеву, что дела обстоят нормально, вчерашние тревога и беспомощность были ночным наваждением.

В стеклянном холле первого этажа, солнечном и сквозном, Белосельцев увидел знакомого депутата, чье имя не помнил, но чьи патриотические выступления, пылкие и бестолковые, доставляли ему удовольствие. Депутат, лысый, толстогубый, размахивал длинными руками, громко выговаривал своему спутнику:

– Вот и хорошо, он сам, алкаш чертов, сел на крючок! Пусть-ка теперь подергается! А Конституционный суд на что? А прокуратура? Министр обороны хоть и козел, но присягал Конституции! Пусть-ка сам теперь и жует свой указ!

Оба они ушли в боковой, озаренный лампами коридор. Сердитая, веселая брань депутата подействовала на Белосельцева ободряюще. Он не один, множество других, подобных ему, пришли защищать справедливость. И неизбежно беззаконие и произвол отступят перед их общим напором.

Он вышел из Дома Советов на пустырь, где ночью плавал ядовитый туман и, казалось, витали вялые, бестелесные духи. Теперь здесь было многолюдно, голосили мегафоны. Желтое сентябрьское солнце озаряло деревья, дома. Из соседних закоулков и улиц подходили люди колоннами, группами, в одиночку. Вливались в толпу, создавали в ней завихрения, водовороты, залипали в ней, увеличивали ее плотность, массу, возбужденность.

Белосельцева радовал и бодрил вид многолюдья, множество сильных, крепких, рассерженных лиц. Все они были возмущены и разгневаны, полны решимости восстановить справедливость, отстоять Парламент, дать отпор узурпатору.

На ящиках, стиснутый народом, сжимая серебряный колокол мегафона, стоял Трибун. Маленький, худой, с красным бантом в петлице, выставил вперед колючее плечо, отвел назад руку с кулаком, поддавал, подбивал этой рукой свои гремучие рубленые фразы:

– Товарищи!.. Здесь, на этих святых краснопресненских камнях… почти сто лет назад… пролетарские дружины Москвы… громили буржуев… поливая брусчатку своей алой кровью!.. Из этих камней и булыжников… из ветвей этих старых деревьев… рабочие Москвы строили свои баррикады… о которые разбивались отряды царских карателей!.. Не посрамим славы рабочей Москвы!.. Остановим здесь, у этого белокаменного дворца, буржуев и капиталистов!.. Выставим навстречу им наш красный пролетарский кулак!

Трибун выбросил вперед кулак, будто кидал в толпу россыпь углей, и толпа, будто обжигаясь, загоралась. Казалось, над головами помчался прозрачный огонь, верховой пожар, съедая легкие горючие травы.

Белосельцев огляделся. На глаза попался седой, в брезентовой робе мужчина, в пластмассовой каске монтажника, на которой белилами выведено: «Трудовая Москва». Худая, с изможденным лицом женщина с яркой помадой на маленьких сморщенных губах. Мускулистый парень со значком, на котором звезда и молот с серпом. Гармонист с чубом. Он растопырил локти, защищает от налегающей толпы свой инструмент с перламутровыми кнопками.

Женщина завороженно смотрела на Трибуна, внимала каждому его слову. Загоралась, как сухой клок травы. Встала на цыпочки и закричала:

– Убийцы!.. Детей кормить нечем!.. Под суд!..

Толпа услыхала ее, заволновалась, загудела стоголосо:

– Под суд!.. Под суд!.. Банду Ельцина под суд!..

Гармонист умудрился раздвинуть сжимавших его людей.

Заиграл бодрую искристую музыку, и окружавшие его люди моментально подхватили:

– Каховка, Каховка, родная винтовка!..

Белосельцев удивился своему вчерашнему унынию, растерянности перед духами мглы. Их не было, они растаяли в свете яркого желтого солнца, от гула яростной, живой, охваченной огненными протуберанцами толпы. С этой толпой, в ней и над ней, витали иные силы. Духи света. Духи солнца, сопротивления и борьбы. Трибун, маленький, хрупкий, казался Белосельцеву окруженным сиянием, словно на нем был пернатый шлем и блистающий доспех.

– Братья!.. – вещал в мегафон Трибун. И толпа, состоящая из сестер и братьев, откликалась радостным рокотом.

Белосельцев увидел, как, отвлекаясь от Трибуна, от его мегафонного клекота, взволновалась толпа. Головы развернулись все в одну сторону. Из аллеи парка, из-под тенистых деревьев, на солнце стал выходить нарядный строй. Курчавые папахи, золотые и серебряные погоны, алые лампасы, начищенные, громко топающие сапоги. Казаки, строем, лихо, громко, сверкая на поворотах позументами, золотым шитьем на погонах, приближались к толпе. Люди, расступаясь, радостно ахая, пропускали молодцов. Впереди, картинно поднимая колени, словно гарцуя, то и дело оборачиваясь к строю лицом, шел командир – рыжая, в солнечных кольцах борода, пунцовые губы, острые голубые глаза, шашка в кожаных ножнах.

Белосельцев узнал казака Мороза. Залюбовался его узкой талией и сильными плечами, золотыми нитями в его бороде и усах. Казак знал, что он хорош, красив, любим толпой, что его появление вызывает ликование. Повернулся к строю, продолжая шагать, вознес над головами свой грозный, певучий командирский рык, на последнем выдохе обрушил его вниз:

– Сотня-а-а!.. Левое плечо вперед!.. За-певай!.. – и, поддерживая грациозно шашку, увлекая за собой нарядный слаженный строй, выдохнул сквозь золотые усы грянувшую, подхваченную строем песню:

Из-за леса, леса копей и мечей,

Эх! едет сотня казаков-усачей!..

Народ ахал, улыбался. Гармонист, крутанув чубом, ударил по своим перламутровым кнопкам, развел и сдвинул малиновые меха и вслед удалявшейся сотне, ее золотым погонам и бараньим папахам запел:

– Казаки, казаки! Едут, едут по Берлину наши казаки!..

Белосельцев вместе со всеми ликовал, любовался. Появление этих нарядных, сильных, веселых людей не оставляло следа от вчерашней подавленности, одиночества.

«Я заблуждался, – радостно думал Белосельцев, двигаясь в толпе мимо белого сахарного фасада. – Я не одинок!.. Народ не испуган!.. Его все больше и больше!.. Вся Москва будет здесь!.. Узурпатору неизбежный конец!..»

Он увидел, как уверенно, плотно движется новая группа защитников. Впереди – Офицер, худой, напряженный, с играющими желваками, маленькими колючими усиками. Следом слитно, строем, с хорошей выправкой – военные, немолодые, но бодрые, все в форме, с погонами, с красными звездами на груди, эмблемами офицерской организации. Народ радостно зашумел, расступился, повлекся следом за этой уверенно шагающей группой.

– Армия, слава богу, с нами! – сказал стоящий рядом с Белосельцевым пожилой интеллигент в мягкой шляпе, с артистическими вьющимися волосами. – Если армия с нами, то это уже победа!

– Уральский военный округ поднялся, – сообщил суровый, в военном френче человек, по-видимому, владеющий политической информацией. – Пришла шифрограмма Руцкому. И Северный флот подымается!

– Сколько терпеть можно! – гневно откликнулся интеллигент. – У армии терпению пришел конец! Я вместе с ними пойду, дайте мне автомат!

– Не надо вам автомат! – строго успокаивал его человек во френче, знающий всю полноту информации. – Армия сама свое дело сделает. А гражданским в это дело встревать не следует!

Их отодвинуло, заслонило другими людьми и лицами, взволнованно провожавшими строй офицеров, первых вестников поднявшейся на защиту Конституции армии.

«И здесь я был неосведомлен, заблуждался! – корил себя Белосельцев и одновременно радовался своим исчезающим заблуждениям. – Я не угадал в Офицере настоящего политика и организатора. Да и как я мог знать о подпольной работе в армии, о нелегальных связях с командирами частей, с командующими округов и флотов! Только теперь эта работа себя обнаружит, и я скоро это увижу!»

Он даже приподнялся на носки, оглядывая через головы окрестные улицы: не задымит ли где-нибудь синяя гарь солярки, не возникнет ли сквозь деревья зеленая броня транспортеров, их ребристые корпуса и пологие башни, и колонна на упругих колесах, осторожно раздвигая толпу, вкатит под красным знаменем на пустое пространство, нацелит пулеметы в разные стороны, к мэрии, к американскому посольству, к мосту, предотвращая возможность штурма.

А из аллеи парка, из-под золотистых шелестящих лип и кленов выходила новая шеренга, новая рать. Повзводно, с командирами впереди, в камуфляжах, в тяжелых, громко стучащих бутсах. Рослые, мускулистые, с бритыми затылками, молодые, загорелые. Это красивое воинство, вызвавшее немедленный восторг толпы, возглавлял Вождь, невысокий, гибкий, казавшийся маленьким среди здоровяков-соратников. Белосельцев помнил, как сидели они под тенистым деревом влажного летнего леса, цветок гераньки, как крохотный фонарик, светил из темной травы. Их разговор был о чем-то важном, теперь позабытом, но касавшемся этого осеннего дня, белоснежного дворца, их неизбежной встречи. Вождь оглянулся на шеренгу. Негромко скомандовал. Строй хрустнул враз башмаками и замер. Белосельцев увидел среди одинаковых пятнистых фигур знакомое юное лицо. Николай, тот чистый и милый юноша, который не оставил его во время тяжкого бега. Белосельцев искал его взгляд, хотел встретиться с ним глазами, сделать знак. Но один из командиров вышел из строя. Зычно, нараспев, словно наматывал на кулак тягучую воловью жилу, скомандовал:

– Ста-а-но-вись! – И, сделав шаг в сторону, уступил место Вождю. Тот, маленький, хрупкий, голубоглазый, выбросил в приветствии худую, заостренную руку, выкликнул:

– Слава России!

Строй рыкнул, громыхнул, выдохнул жарко и страстно:

– Слава России! – И множество сильных рук вытянулось навстречу вождю. И на каждой была черно-красная, с белым вкраплением эмблема. Восьмиконечная звезда Богородицы, сплетенная с мистической свастикой.

Строй развернулся и ушел в толпу и дальше, к подъезду, проникая сквозь белые стены и стеклянные входы внутрь дворца, наполняя его молодой энергией.

«Духи Света!» – повторял Белосельцев, провожая исчезающую молодую рать.

Если накануне, на ночном пустыре, он острым страданием и мукой чувствовал господство чужих и враждебных сил, их потустороннюю природу, их бестелесную голубизну и губительную для жизни суть, то теперь своим радостным дыханием, сильным и глубоким биением сердца он ощущал прибывающую сюда светлую дееспособную силу. Светоносные духи, чья природа была не лунной, а солнечной, не фиолетово-дымной, а блистающе-золотой. Над каждым прибывающим сюда строем, над каждым бойцом, над его головой, вокруг его лица он прозревал едва различимое золотое свечение. Оно означало, что над каждым героем витали светлые духи. Он вдруг вспомнил огромную длинную икону в Третьяковке, к которой в детстве подводила его мама. «Церковь воинствующая» – конные и пешие ратники, шлемы, копья, щиты, и над ними, над хоругвями, стягами мчатся пернатые ангелы, трубят в золотые трубы.

Блуждая в толпе, натыкаясь на локти и спины, вовлекаясь в моментальные диспуты, злые выкрики, вспышки веселья, он столкнулся с редактором Клокотовым. Тот, подобно Белосельцеву, блуждал в толпе, плыл в ее потоках, кружился в ее воронках и омутах, и вид у него был обомлевший, опьяненный.

– Ты здесь? – схватил он Белосельцева за локоть. – Ты понимаешь, что это?.. Так делается история!.. Мы говорим – народ, историческое творчество!.. Вот он, народ! Вот оно, историческое творчество! И мы – его участники!

– Ты информирован лучше меня, – сказал Белосельцев. – Что происходит в стране? Как реагирует рабочий класс, регионы?

– Конституционный суд выступил против Ельцина, – сообщал Клокотов сосредоточенно, стараясь не упустить известные ему факты. – Генпрокурор, трусливый и хитрый кот, но и он не поддержал узурпатора! Регионы присылают телеграммы в поддержку Руцкого и Хасбулатова! Говорят, начинают бастовать рабочие Новосибирска и Кемерова! По некоторым сведениям, в Кремле паника! Во Внуково подготовлен самолет президента, на котором тот улетит за границу! Это и есть историческое творчество! – снова возбудился Клокотов. – Это нужно пережить и увидеть! Мы готовим газету, целиком посвященную перевороту! Печатаем фотографию Ельцина вниз головой, как Муссолини!

Он отпустил Белосельцева, словно оттолкнулся от него. Его подхватило, понесло потоком, вовлекая в длинную дугу, по которой текла толпа.

«Мне тоже – пережить и запомнить!.. Разгадать и пресечь план врага!.. В этом мой вклад и отпор!»

Он увидел отца Владимира. В фиолетовой рясе, с золотыми оплечьями, с тяжелой, металлически-негнущейся лентой, он держал перед собой образ Спасителя. Люди подходили, целовали икону. Отец Владимир крестил их, повторяя:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!..

Белосельцеву вдруг захотелось наклониться, прижаться губами к иконе, к нарисованному на ней полотенцу с цветами, к смугло-золотистому лику. Но он не решился. Поклонился отцу Владимиру:

– Здравствуйте, Отче!..

– Вы тоже здесь?.. Все добрые, чистые – здесь! – сказал священник, шире и радостней раскрыв голубые глаза. – Сам Христос здесь! С сирыми, нагими, гонимыми за правду, нестяжателями. А кто там, на другой стороне? Гордецы, мздоимцы, клятвопреступники, фарисеи, обидчики слабых… С кем же Христос?.. Сегодня вечером у меня служба, и я произнесу проповедь против Ельцина!.. Вот только зачем они с красными флагами? – Он недовольно посмотрел туда, где под кумачами продолжал размахивать руками Трибун. – Сюда надо с образами и хоругвями, и сила будет неодолимая! А они опять своими идолами могут все испортить!..

К отцу Владимиру приблизилась женщина болезненного вида, в несвежем платье:

– Батюшка, благословите…

Она страстно, жадно поцеловала икону. Отец Владимир перекрестил ее, повторяя:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Белосельцев отошел, и его повлекло сквозь диспуты, возмущенные возгласы, песни, звуки гармоней к Горбатому мостику, где переливались в солнце граненые фонари и несколько крепких парней, дружно вцепившись, потащили деревянную балку, покрикивая: «Расступись!» – туда, где уже громоздились ящики, бочки, гнутая арматура, мусорные контейнеры. Возводилась баррикада.

В кабинете у Ачалова открылось совещание. Перед этим Красный Генерал представил Белосельцева Ачалову, и тот, тяжелый, мясистый, с медным лицом, рассеянно посмотрел на Белосельцева своими синими, чуть навыкате, глазами. Сказал Красному Генералу, показывая куда-то вниз, сквозь этажи, где находились кабинеты Руцкого и Хасбулатова:

– Они, мать их так, думают, что если сделают министром Ачалова, то он им десантную дивизию вокруг Дома Советов поставит!.. А я им говорю: «Вы бы приняли закон по армии да с этим законом – в гарнизоны! Тогда бы и дивизии были!» – И гневный, встревоженный, кипящий, как медный самовар, вошел в кабинет и воссел во главе огромного овального стола.

За столом, куда присел и Белосельцев, уже находились рядом с Красным Генералом Белый Генерал, худой, бледный, с гуляющими желваками, холодными, подозревающими всех глазами. Дальше – Офицер, с колючими усиками, нервный, подвижный, колотивший по столу костяшками пальцев. Несколько полковников в поношенной и поблекшей форме отставников, серьезные, с преданными лицами, готовые исполнить приказ. Особняком, поодаль от остальных, ладный, молодой, с зеленоватыми глазами человек показался Белосельцеву знакомым, и он узнал в нем командира ОМОНа, наводившего ужас на прибалтийских сепаратистов. Командир скрывался все эти годы и теперь объявился за людным столом Ачалова.

– Товарищи офицеры и генералы, цель совещания – определиться с военно-политической обстановкой и уяснить, в какой степени мы можем рассчитывать на наши собственные военные формирования и на те армейские части, в которых мы работали и где есть результат. – Ачалов высоко дышал тучной грудью, восседал за столом среди батареи разноцветных телефонов, каждый из которых молчал и казался маленьким надгробным памятником. – Я хотел бы выслушать каждого и понять, каким потенциалом мы располагаем уже сейчас, что будет вечером, что будет завтра и в какой степени я могу на вас рассчитывать…

Белосельцев всматривался, вчитывался в тяжелое умное лицо Ачалова, угадывая его борения, его тревоги и ожидания. Два года назад, когда в проклятом августе громыхала по Москве нелепая и ненужная техника и струсившие генералы метались между ГКЧП и Ельциным, Ачалов, как утверждала молва, требовал решительных действий, штурма осажденного Дома, введения спецназа и ареста Ельцина. После краха только чудом, через хлопоты и заступничество Хасбулатова, он избежал тюрьмы, отсиживался в этом безвестном кабинете, ожидая реванша. Теперь, искушаясь, страшась очередного провала, надеясь на блистательный взлет, он был готов принять из рук Хасбулатова пост министра обороны, выдавить с Арбата ненавистного лукавца и баловня, чьи хитрые веселые глазки, длинный нос и мужицкая ухмылка мучили Ачалова все эти годы забвения и опалы.

Так понимал Белосельцев этого сильного, почуявшего запах власти генерала, выбиравшего между безоглядным рывком вперед и отступлением в тень, в небытие и забвение.

– Через час состоится заседание Парламента, – продолжал Ачалов. – Будут представлены кандидатуры силовых министров взамен тех, кто поддержал преступления исполнительной власти. И прежде чем принять должность министра обороны, я хочу знать наши возможности… «Союз офицеров», вам слово!..

На его приглашение Офицер откликнулся торопливо и нервно. По его лицу побежали малиновые пятна. Он стиснул до белизны сухие пальцы. Красная звезда, знак его движения, ярко пламенела на груди. Белосельцев видел, что тот чувствует себя неравным среди генералов, младшим по званию, и это неравенство мучило его, побуждало к резкому недовольному тону.

– С гарнизонами связи нет! – сказал Офицер. – Все мои налаженные контакты бездействуют. В округа дозвониться невозможно. Правительственная связь, как вы видели, отрезана, а обычная, из города, не эффективна. Оперативные дежурные отказываются подзывать командиров. Я считаю, первое, что необходимо, – это добиться восстановления связи! Найти узел связи для переговоров с командующими округов!

– Но здесь, в Москве, в Подмосковье вы связаны с частями, о которых вы нам говорили! – недовольно сказал Ачалов.

Офицер еще больше занервничал, пошел больными малиновыми пятнами, уловив в словах Ачалова недоверие к себе и упрек.

– Я лично ездил в бригаду. Комбриг сначала не хотел меня принимать, но я добился встречи. Не глядя мне в глаза, он сказал, что политическая обстановка очень сложная, и он бы хотел получить бумагу за подписью Руцкого и Хасбулатова. Я буду просить вас достать такую бумагу и сразу же отвезу ее в бригаду!

Белосельцев понимал природу его муки, его болезненного самолюбия. Офицер был известен своими выступлениями на митингах, статьями в газетах, слыл радикалом. Обещал, в случае критического поворота событий, привести под знамена оппозиции верные ему части. Теперь этот критический случай настал, а у Дома Советов все еще не было бронеколонн патриотически настроенных войск. Он привел на защиту лишь десяток соратников, пожилых отставников-офицеров.

– Я настаиваю на том, что нам необходимо захватить узел связи! – решительно повторил Офицер.

– Хорошо… Вам слово! – обратился Ачалов к Белому Генералу.

Тот откликнулся не сразу, тихим, замедленным голосом требуя полной тишины, полного к себе внимания. Он был худ, бледен. Брови срослись над холодными, стальными глазами. На горле двигался острый кадык. К лацкану дорогого пиджака был приколот трехцветный имперский флажок – эмблема его Союза. Белосельцев испытывал к нему легкое отчуждение, недоверие. Улавливал исходящую от него зыбкую, плохо скрываемую неуверенность, его нелюбовь ко всем, здесь сидящим, его уязвленность честолюбия. И все это вместе – нарочито тихий голос, модный пиджак, болезненная серость лица – производили впечатление чего-то мнимого, непрочного, сулящего разочарование.

– Хочу доложить, что оперативный состав Министерства безопасности подтвердил мне свою солидарность с Верховным Советом, – сказал Белый Генерал, обходя взглядом всех и обращаясь только к Ачалову. – Далее. В окрестностях города, в разных районах, в пансионатах сосредоточено энное количество верных мне неформальных подразделений, включая афганцев, готовых по моему приказу прибыть на защиту Дома Советов. Кроме того, докладываю о поддержке казачества. Несколько войсковых атаманов с Дона, Кубани и Ставрополья движутся со своими сотнями в Москву, готовые отдать себя в распоряжение Верховного Совета. Однако, прежде чем отдавать окончательные приказания стоящим за мной людям, я должен быть уверен, что у нас будет единое руководство, в котором каждый займет соответствующее место.

Он не сказал, что претендует на центральную роль. Не сказал, что предстоящее назначение силовых министров касается его напрямую. Благодаря несомненным заслугам в патриотическом движении он вправе рассчитывать на один из таких постов. Он не сказал об этом и только всем своим видом, едва слышным, опадающим до шепота голосом, блеском глаз, бледным, без кровинки, лицом показал, что требует особого к себе отношения. Если этого отношения не последует, он волен встать и уйти.

– Хорошо, – сказал Ачалов, который почувствовал все это в Белом Генерале, и едва заметное недовольное выражение появилось на его багровом лице. – Теперь вы! – обратился он к Красному Генералу.

Буднично, вяло, будто его втягивали в скучный, не касавшийся его разговор, генерал ответил:

– Предлагаю немедленно, будут или нет верные Конституции части, уже сейчас организовать оборону. У нас имеется десятка полтора казаков. Десятка полтора офицеров. Пришли баркашовцы, тоже десятка два. Есть народ, из которого начнем формировать Добровольческий полк. Я проверял арсеналы. К сожалению, все, чем мы располагаем, это полсотни автоматов ближнего боя. Если противник пошлет бронетехнику, штурм продлится минут тридцать-сорок, после чего Дом Советов будет взят. Но это не значит, что мы не должны создавать оборону. Общая схема уже имеется по каждому фасаду и подъезду отдельно. У меня все!

Сонный, будничный, уже все решивший, преодолевший все сомнения, генерал умолк. И эта простота и обыденность были важны Белосельцеву, вселяли спокойную уверенность и убежденность. Он не ошибся, связав свою судьбу с седоватым, горбоносым, похожим на усталого ястреба генералом.

– Вам слово! – Ачалов кивнул командиру ОМОНа. Тот улыбнулся и с нескрываемой радостью сильного, яростного человека, для которого кончилась пора скрываться и настала пора воевать, ответил:

– Мои люди – через реку, в гостинице «Украина». Я с ними постоянно на связи, – он показал свой мобильный радиотелефон. – Из Приднестровья движется отряд в количестве взвода. Сегодня ночью будет на месте. Предлагаю организовать разведку и скрытое патрулирование на всех маршрутах по направлению к Дому Советов. Есть соображения по оружию. Но это в рабочем порядке, – он замолчал, улыбающийся, веселый, готовый сражаться.

– Что у вас, начальник штаба? – Ачалов обратился к пожилому, стриженному под бобрик полковнику, держащему ладонь на блокноте.

– Докладываю, – озабоченно отозвался штабист, заглядывая в раскрытый блокнот. – Приходят телеграммы из округов и отдельных частей, где подключены офицерские собрания. Выражают поддержку. Откликнулись офицерские собрания двух флотов положительно. Ведутся переговоры со штабом авиации сухопутных войск… – штабист докладывал, а Белосельцев представлял, как по всей стране, по гарнизонам, флотам, штабам округов и армий начинается тревожное брожение, невнятные звонки и команды, путаные директивы из Центра. Гонцы и курьеры, перехваты разговоров, доклады особистов, тайные встречи офицеров. Армия, издерганная и больная, лишенная идеологии и обманутая, не знает, в какую сторону повернуть штыки, к чьим голосам прислушаться, как избежать очередной, уготованной ей ловушки.

– Как уже было здесь сказано, – продолжал полковник, – ситуация крайне затруднена отсутствием устойчивой связи. Городская связь с Генштабом и Министерством обороны прервана, а к специальной связи у нас отсюда доступа нет. Надо срочно думать, как получить доступ к спецсвязи!

– Есть план! – неожиданно прервал докладчика Офицер. – Мы должны захватить штаб Объединенного командования СНГ! Там есть узел связи! Оттуда, по спецсвязи, мы свяжемся с округами! Штаб неохраняем! Мы можем занять его в любую минуту! Вам, – он настойчиво, почти приказывая, обратился к Ачалову, – вам следует переехать туда и в качестве министра обороны обзвонить все округа и части! Операция по захвату штаба разработана! Я готов приступить к исполнению!

– Отставить! – зло перебил Ачалов, мгновенно наливаясь тяжелым, с медным отливом гневом. – Без моего приказа никаких действий не предпринимать!.. Никакой, черт возьми, самодеятельности!..

Офицер обиженно, зло замолчал. Малиновые пятна побежали по его лицу, шее, спустились вниз за воротник. Ожоги обиды и оскорбленной гордыни.

– Заканчиваем, – сказал Ачалов. – Я всех выслушал. Хочу спросить, понимаете ли до конца, на что идем? Все речи, все митинги кончены. Скоро здесь начнут головы отлетать! Сейчас решайте, остаетесь со мной до последнего, или у кого семья, дети, другие обстоятельства, те могут уйти.

Поочередно, медленно, испытующим взором он оглядывал всех. Каждый, кто встречался с его вопрошающим взглядом, выдерживал его, едва заметно кивал. Белосельцев одно мгновение смотрел в угрюмо-тревожные глаза Ачалова, читая в них: «А ты?.. Не уйдешь?.. Не продашь?..» Молча, одними зрачками, ответил: «Не уйду… Не предам…»

– Ну что ж, товарищи офицеры и генералы, – Ачалов распрямился и облегченно выдохнул. Его могучее тело, привыкшее к броскам, к ударам, к прыжкам с парашютом, умягчилось, расслабилось, словно он отстегнул постромки. – Вечером снова сойдемся. Обсудим, что сделано для поддержания обороны. А сейчас маленький вам подарок!..

Он обернулся к своему ординарцу, присевшему поодаль, у дверей:

– Принеси гостинец!

Тот скользнул в соседнюю комнату и вынес тяжелый, оттягивающий руки рюкзак.

– Давай сюда! – Ачалов перехватил мешок, тяжело брякнул его на стол. Расшнуровал и стал извлекать оттуда крупные золотисто-розовые яблоки. Одаривал каждого. И все, удивленные, улыбаясь, принимали в руки по огромному яблоку. Белосельцев взял яблоко, чувствуя горячими ладонями прохладу плода, нежный аромат, исходящий от глянцевитой румяной сферы, от смуглого черенка с остатками засохшего листа.

– Угощайтесь! – говорил Ачалов, вонзая в сочное яблоко крепкие зубы. И все стали есть, хрустеть, вкушать сладостные осенние плоды, наслаждаясь ароматами невидимого райского сада.

Вскоре покинули солнечный кабинет с видом на блестящую реку, на золотистые туманные дали, в которых, как сквозь голубоватую дымку, виднелись церкви, шпили, белые дымы. Москва в сентябрьском солнце казалась золотым спелым яблоком, и его хотелось взять в руки, прикоснуться к нему губами.

В коридоре Белосельцев остановил Красного Генерала:

– Прошу разрешение на рекогносцировку. – Он показал генералу карточку, выданную ему Каретным. – Вечером, если будет ваше «добро», я могу доложить обстановку.

– Даю добро. Всю информацию только мне! Пока нет единого штаба, нет разведки и контрразведки, всю добытую информацию – мне лично! – Генерал ушел по коридору в золотисто-красноватую глубину, а Белосельцев, прочитав на визитке адрес и размашистую роспись Каретного, заторопился наружу, в толпу, в разливы песен и музыки.

Глава тридцать третья

Медовый вкус яблока на губах. Черные мокрые семечки на ладони. Сжимая в кулаке сердечки семечек, Белосельцев пробирался сквозь красные знамена, блеск икон, казачьи кресты, баркашовские возгласы «Слава России!». Он поехал на метро в центр города, по адресу, начертанному на визитке Каретного.

Резиденция, куда он был приглашен, оказалась не казармой, не чиновным учреждением, а нарядным особняком нежно-бирюзового цвета, с красивой чугунной оградой, из-за которой поглядывали глазки телекамер. Белосельцев нажал на сигнальную кнопку, услышал щелчок, вопрос, к кому он идет. Назвал Каретного и был пропущен сквозь дубовые, обитые медью створы в мягко озаренный, с коврами и мрамором холл.

Охранники в черной форме, вооруженные пистолетами, исследовали его документы, визитку с автографом Каретного. Многократно, бесстрастно сверяли фотографию в паспорте с его лицом. Но появился Каретный, сделал знак охране, подхватил Белосельцева под локоть и повлек по коврам мимо мраморных статуй.

– Хорошо, что пришел, – радовался Каретный. – Нас примут, будет разговор. Посиди где-нибудь, я за тобой приду. Если хочешь, послушай, как бренчит на рояле Ростропович. Из Европы прискакал, старый козел! – И ушел, бодрый, моложавый, с жизнерадостным загорелым лицом, ничем не напоминая голубоватый призрак минувшей ночи.

Пережив у Дома Советов утреннее ликующее чувство одоления и победы, Белосельцев ожидал увидеть здесь, в стане врагов, смятение совершивших ошибку и преступление людей, ожидающих возмездия, ищущих возможность покаяться, избежать неминуемой кары. Но обстановка, куда он попал, была праздничной. Находившиеся здесь люди, хорошо одетые, энергичные, казалось, были приглашены на бал. Женщины в драгоценностях. Мужчины с букетами цветов. Слуги в малиновых пиджаках с золочеными пуговицами разносили на подносах шампанское. Среди этих праздничных людей в холле, с лепниной под потолком, с купидонами и античным обнаженным богом, стоял белый открытый рояль. Из его золотой глубины излетали бравурные звуки. Их извлекал, ударяя по клавишам, погружая в них свои заостренные пальцы, Ростропович в черном концертном фраке, седовласый, с полуоткрытым ртом и мутно-голубыми экстатичными глазами.

Белосельцев тотчас узнал его по крупным вставным зубам, неопрятно-седой лысоватой голове, стариковско-младенческому взгляду, в котором присутствовало счастливое безумие, то самое, с каким дирижер в августе проклятого года бегал перед телекамерами с автоматом, неловко, напоказ, нацепив оружие на вислое плечо. «Революция с лицом Ростроповича» жгла боевые машины пехоты в туннеле под Новым Арбатом, валила памятники, арестовывала, опрокидывала навзничь, била ногами умирающую страну. Теперь жизнедеятельный старик был снова здесь. Привез в Москву посмертную маску. Хотел надеть ее на осеннее, залитое солнцем лицо Москвы.

Белосельцев встал среди прочих слушателей. Прислонился к стене, обитой атласными обоями. Белокурая дама с открытой грудью, на которой сияла нить жемчугов, смотрела на музыканта с обожанием. Тихо, но так, чтобы слышал Белосельцев, сказала:

– Какое счастье, что у нас есть Ростропович!

И стоящий рядом молодой человек с букетом роз, предназначенным для маэстро, с готовностью отозвался:

– В самые трудные для России дни он с нами!

Белосельцев слушал музыку, смотрел на острые, вонзавшиеся в клавиши пальцы, на трясущуюся голову, на телесного цвета рояль, из которого музыкант, казалось, старался выдрать какие-то внутренние органы. Рояль страдал, мучился, исходил воплями. Его раскрытое нутро источало больное свечение, и казалось, если заглянуть в него, то увидишь бьющееся набухшее сердце, розовую печень, красную пену легких, в которые погружались пальцы музыканта, и от этих прикосновений по белому телу рояля пробегали судороги.

Музыка, которую слушал Белосельцев, была ему незнакома. Нервическая, лишенная плавных переходов, с выпадением тактов, с больной, возбуждающей дисгармонией. Она была неприятна, причиняла страдание. Нащупывала, теряла и вновь находила в сознании тонкий, почти несуществующий слой, сквозь который, как в узкую щель, начинали просачиваться страшные видения и образы. Редкие, почти никогда не возникавшие, разве что в детстве, во время болезни, когда начинался жар, настольная лампа была укутана в бабушкин темно-красный платок, вся комната была окрашена в малиновый пульсирующий свет, и тяжелая книга Босха, которую он рассматривал днем, теперь насылала на него свои огненные бреды и ужасы.

Слушая музыку, Белосельцев чувствовал, как эти нервические звуки, лишенные логики и смысла гармонии, воздействуют на его разум, подключают его к раскаленным ядовитым энергиям, которые в обычное время, среди обычных звуков и ритмов, скрыты, отсутствуют. Но эта музыка, словно ключ со множеством уголков и бороздок, проникает в таинственную замочную скважину в его сознании, поворачивается там, отмыкает потаенный засов, и в открытую щель начинают сочиться ядовитые видения и образы, лишая воли и рассудка.

Дорога посыпана рыжей ржавчиной, синим пеплом, едкой окалиной огромных, полыхающих у горизонта пожарищ. На обочине виселицы с полусгнившими трупами. Эшафоты с тележными колесами, на которых обрубки четвертованных тел. В тухлой сукрови роются шелудивые псы, глодают берцовую кость. Ворон долбит желтый череп с остатками вытекших глаз. Ночной осторожный тать обкрадывает брошенный труп. По дороге бессчетной вереницей движется нежить. Горбуны и шутихи в рясах, колпаках и тюрбанах. Эфиопы, поросшие шерстью, с песьими мордами. Толстобрюхие грудастые бабы с рыбьими хвостами. Священники с птичьими клювами. Кривляясь, в похотливых играх и плясках, совокупляясь и харкая, они движутся, неся перед собой светильник из мертвых голов. Явились из подземных бездн, заселяют обезлюдевшую землю, творят в церквях мерзкие обряды, оскверняют алтари, испражняются на могилах, оставляя повсюду жаркие, с обгорелыми костями пепелища.

Эти видения, порожденные музыкой, были реальностью, в которой жил музыкант. Откуда явился он сам и его искусство. Музыка была маршем, под который вторгались в земную жизнь потусторонние чудовища и уроды. Она была коридором, сквозь который они валом валили на землю. Особняк, где стоял рояль, был выходом в центре Москвы для этих подземных существ.

Ростропович закончил играть. Он держал на весу руки с растопыренными пальцами, словно ожидая, когда с них стечет звук, весь до последних капель. Потом тряхнул кистями, будто смахивая брызги, и встал, как на концерте, раскланиваясь, улыбаясь, готовый принимать поздравления, привыкший к восторгам, нуждаясь в них, снисходительно позволяя себя славословить.

Собравшиеся не замедлили это сделать. Они стали хлопать, подходить и класть на рояль букеты, громко выражая свой восторг. Он пожимал руки, целовал дамам пальцы, погружал свое улыбающееся близорукое лицо в букеты роз, рассеянно и мило моргал, подслеповато щурился. Белосельцев искал глазами, не мелькнет ли за крышкой рояля волосатое личико уродца, не появится ли на мгновение карлица в красном колпаке с бубенцом.

– Приезжаю сюда всякий раз, как в родной дом! – заговорил маэстро, прижимая руки к груди и слегка шепелявя. – Меня считают космополитом, но я все-таки русский! Когда в России наступает беда, я бросаю все и лечу сюда! Я отменил мои гастроли в Париже, нарушил контракт и прилетел в Москву, чтобы в роковой час быть с вами, быть с президентом! Я виделся с ним и сказал, что хочу дирижировать на Красной площади у Кремля. Чтобы музыка моя транслировалась через громкоговорители на всю Москву! Чтобы под звуки моей музыки вы покончили бы, наконец, с этим сбродом, с этими неумытыми хулиганами, с недобитыми коммунистами и фашистами! Президент обещал, что он даст мне такую возможность. Моя музыка в эти дни, как бывало раньше, послужит торжеству новой, свободной России!

Он улыбался, обнажая фарфоровые зубы, и Белосельцеву казалось, что в его мигающих подслеповатых глазах была наивность и благость беспомощного ребенка и умная жестокость умелого палача. Все стали рукоплескать. Слуги поднесли шампанское. Маэстро чокнулся, сделал глоток. Под руки, окруженного цветами, женскими прическами и бюстами, его увели в соседнюю комнату. Сквозь белые, с золотыми вензелями двери Белосельцев увидел стол, тарелки с яствами. Слуги на вытянутых руках пронесли серебряные, окутанные паром посудины.

Белосельцев остался стоять. Взглянул на свои руки: они были красные, в маленьких волдырях, словно их обожгло крапивой. Под одеждой по всему телу разбегалась, жгла, горела невидимая сыпь, будто под рубашку забрались ядовитые жалящие муравьи.

– Я тебя искал! – неожиданно появился Каретный. – Нас сейчас примут! Здесь находится наш идеологический центр. А военные и административные вопросы решаются в другом месте!

Он увлек Белосельцева в противоположную часть особняка, проведя через ряд помещений, среди которых был зимний сад с экзотическими растениями, музей современной скульптуры с бронзовыми и каменными изваяниями, бар, где играла музыка и мерцали бутылки, и, наконец, приемная с молодым холеным секретарем, окруженным телефонами и компьютерами. Белосельцев опустился в удобное кресло, а Каретный что-то шепнул секретарю и исчез за дверью, обитой кожей.

Белосельцев сидел и думал, чем он, оказавшийся в логове неприятеля, может помочь собравшемуся у Дома Советов народу, обреченному на истребление под музыку Ростроповича. Как он, военный разведчик, очутившись в штабе противника, сможет добыть драгоценную информацию и обратить ее против врага. Эти думы были прерваны появлением двух посетителей.

Один из них, в длинном плаще, седовласый, породистый, напоминавший голливудского актера, картинно, с легким поклоном пропустил перед собой второго. Круглый, дрожащий, как пудинг, покрытый по щекам, затылку, овальному подбородку прозрачным розоватым жирком, лысый, с редкими нитями волос, он шел, постоянно кивая, на голове часто, как у целлулоидной игрушки, мигали выпуклые глаза, дышали влажные дырочки носа, склеивался и расклеивался от непрерывно произносимых фраз рот, выделяя липкую прозрачную слюнку. Этот молодой толстячок шагал, странно расставляя врозь ступни. Его костюм был смят, неопрятен. Шнурок на туфле развязался и волочился по паркету.

Белосельцев узнал в толстячке Гайдара. Тот остановился у кресла и на всякий случай кивнул Белосельцеву как знакомый, продолжая говорить:

– Его вечная осторожность просто необъяснима! Он не может себе позволить столь долго испытывать наше терпение! Мы все повязаны круговой порукой. Или победа, или, не обессудьте, фонарь! В конце концов, хер с ним! – он вдруг выругался, оттопырил брезгливо розовую губу. – Не хочет даром, заставим! – На его студенистом, поросшем редкой щетинкой лице проступило жестокое, хищное выражение.

Белосельцев был ошеломлен этой встречей. Тот, кто являлся в его представлении символом напыщенной мнимой многозначительности, высокомерного учительства, бессердечного зла, кто с настойчивостью олигофрена уничтожал драгоценности и богатства страны, кто, неприятно чмокая, подергиваясь и постанывая, внушал биологическую неприязнь, кто не исчезал из стеклянной колбы телевизора и безнаказанно, не боясь плевков, ударов кулака, выстрела из пистолета, мучил месяцами, годами, высасывал, как упырь, живые соки народа, был для Белосельцева античеловеком, антисуществом, – Гайдар стоял теперь перед ним во плоти, и развязанный шнурок волочился по паркету, когда он переступал своими разведенными врозь стопами. Рубаха расстегнулась на животе и обнажила тугое, в волосиках брюшко, а плоская переносица, разделявшая умные, окруженные белыми свиными ресницами глаза, была столь близко, что ее можно было тронуть пальцем.

Белосельцев испугался своего отвращения. Позыва встать и ударить. Он сидел, сцепив пальцы, сжав зубы, и слушал Гайдара.

Его неприязнь к Гайдару переходила в реликтовый страх, словно он столкнулся с лабораторным гибридом, результатом скрещивания человека с иным существом. Быть может, с глубоководной рыбой, когда горячее человечье семя было введено в холодную, лунного цвета икринку. Это надутое, прикрытое рубахой и брюками тело было рыбьим пузырем, который с легким шипеньем испускал газ и тут же наполнялся за счет непрерывного внутреннего распада. Казалось, от него исходит тлетворный запашок сероводорода: из его губ, ноздрей и ушей.

– Егор Тимурович, вас просят пройти! – почтительно пригласил секретарь.

Гайдар улыбнулся секретарю, показывая крепкие частые зубки. Еще раз, на всякий случай, поклонился Белосельцеву и вместе с голливудским актером проследовал за дверь, обитую кожей.

Как узнать, думал Белосельцев, о чем совещается с хозяином кабинета этот правитель, всплывший, как пузырек ядовитого газа, из бесцветных, сумрачных глубин бытия? О чем-то жестоком и гибельном для тех, кто собрался у Дома Советов, наивно голосит в мегафон, размахивает флагом, позирует перед телекамерами. А в это время здесь, в кабинете, разрабатывается гибельный план, и он, Белосельцев, обязан его разгадать.

Его отвлекло от размышлений появление двух новых визитеров. Один очень маленький, с черной курчавой бородкой и в черном долгоруком пиджаке, он был похож на раввина. Он был в круглых очках, сквозь которые смотрели печальные глаза пойманного зверька. Рядом с ним – большой силач с крепким подвижным туловищем, которому было тесно в одежде. Он похохатывал, скалил белые зубы, смотрел живыми, веселыми, ищущими развлечения глазами. В этом втором Белосельцев узнал Шумейко. Он вновь содрогнулся от острой неприязни и от страха обнаружить эту неприязнь, по которой он, засланный в тыл врага, будет изобличен и раскрыт. Он сощурил глаза, сжал зубы, упрятал свою неприязнь, как черепаха, в непроницаемый панцирь, и стал наблюдать за вошедшими.

Шумейко наклонялся к своему чернявому спутнику, протягивал к нему руки, словно хотел поднять его и приблизить к своему белозубому рту.

– Мне важно принципиальное решение! – говорил он. – Если «да», то я готов выполнить любое поручение президента вот этими руками! – Он показал свои мясистые белые пятерни, которыми, по-видимому, собирался кого-то ломать и душить. – Если «нет», я могу удалиться и издалека наблюдать за развитием событий. Но вы должны знать – я предан моему президенту!

Все ужасное, что совершалось с заводами, с боевыми самолетами, с торговлей нефтью и хлебом, с кадровыми назначениями, с бессмысленными и дурацкими заявлениями, – все это Белосельцев связывал с плотоядным, сыто похохатывающим человеком, стоящим вблизи, на расстоянии протянутой руки, так, что можно было схватить за рукав его дорогого серого пиджака и рвануть до белых трескучих ниток.

Материальное, плотское, неодухотворенное, не сопряженное с сомнениями, жалостью и раскаянием воплощалось в красивом холеном мужчине, чьи жесты, взгляды, рефлексы лица и рук были направлены на поиск и потребление вкусной еды и вина, женщин, денег, наслаждений, приобретение комфортных апартаментов, дорогих автомобилей, достижения престижа, известности, власти. И все это среди разрушений, смертей, самоубийств, народных страданий и слез. Угроза, исходившая от Шумейко, была реальной, ибо над его накопленным благополучием нависла опасность. Защищая свое благосостояние, свои иномарки и виллы, своих родственников и собратьев, он был готов жестоко подавить собравшихся у Дома Советов людей. Такого мнения был Белосельцев о Шумейко, наблюдая за ним.

Если Гайдар казался производным человека и глубоководной рыбы, то Шумейко мог появиться в результате скрещивания лесного охотника и дикого кабана. Это скрещивание произошло на лесном болоте, под мелким осенним дождем, когда, невидимые постороннему глазу, дико и страшно совокуплялись человек и животное, выводя на свет породу оборотней. Красавцев с кабаньим сердцем. И если рвануть за рукав дорогой английский пиджак, дернуть с силой, срывая покров, раздирая манишку с золотыми запонками, то обнажится кабанья, поросшая черным волосом плоть, стукнет в пол облаченное в тонкий штиблет копыто и запахнет зверем, потной ляжкой и похотью.

– Проходите, Владимир Филиппович, – пригласил секретарь, и Шумейко в сопровождении миниатюрного раввина широко и смело шагнул в кабинет.

Всей своей проницательностью и прозорливостью Белосельцев старался угадать, что происходит за дверью. Какие козни обсуждают за ней эти опасные персонажи, в чьих руках оказались казна, оружие, влияние на политику, связь с городами и странами. Их сходка грозила пролитием крови, несла беду, и он, Белосельцев, был обязан вскрыть и обезвредить их замысел.

В приемную вошел человек, чуть боком, прихрамывая, с морщинистым желтым лицом, с круглым животом под жилеткой, лысый, с утиным носом, маленькими настороженными глазками. Белосельцев тотчас узнал его. Почти не удивился его появлению после первых двух посетителей. Почти ожидал его. Этот третий, Александр Яковлев, дополнял и завершал своим появлением смысл таинственной сходки. Она не могла без него состояться. Замышляемое зло без него было бы неполным. Не достигло бы своей рафинированной завершенности.

Если первые два вели свое происхождение от царства рыб и животных, их тотемными предками были рыба и дикий кабан, то этот неуловимо, не внешним, а сущностным сходством, был из семейства пауков. Тех, подземных, избегающих света, населяющих пещеры и затемненные сырые углы, где они развешивают свою сырую липкую паутину, питаясь слизняками и мокрицами. Мягкое, косматое, многолапое и бесшумное существо на время обрело человеческий облик. Спрятало в жилетку свое круглое брюшко и отростки ног. Совершит какое-нибудь неожиданное злое деяние, поражая невидимыми укусами людей, и исчезнет в темной расселине.

Белосельцев физически ощутил холод подземелья, тлетворную сырость склепа. По лицу его скользнула мертвая паутина.

Яковлев казался древним пауком, пережившим поколения и эпохи, из которых он выпил соки.

– Александр Николаевич, вас ждут! – сообщил секретарь, почтительно приподнявшись.

– Если можно, молодой человек, позвоните по этому телефону, – Яковлев протянул секретарю визитную карточку. – Если будет ответ, позовите меня.

И, прихрамывая, прошел в кабинет. А Белосельцеву казалось – в приемной на всех углах появилась едва заметная паутина, сотканная из серой мертвой слюны.

Белосельцев понимал, что ему не проникнуть за дверь, не услышать разговоров, которые там велись. Он узнает о них с опозданием, по случившимся несчастьям и бедам. По государственным переворотам и войнам. По землетрясениям и наводнениям. По эпидемиям туберкулеза и СПИДа. По массовой гибели китов и оленей. По взрывам самолетов и шахт.

Неожиданно появился Каретный:

– Извини, что заставил ждать!.. Столько всего интересного!.. Ну пойдем, дорогой!.. – Он взял Белосельцева под руку, потянул, но не в сторону двери, обитой кожей, а к противоположной стене, где, замаскированная деревянными панелями, приоткрылась дверь. Они вошли и оказались в просторном кабинете с белой лепниной на стенах, с разрисованным плафоном и огромным столом, зеленым, как подстриженная лужайка. Иллюзия была столь велика, что Белосельцев почти ощутил запах срезанной свежей травы. Но те, кто восседал за столом, были похожи на черных ворон, опустившихся на лужайку, выглядывающих среди срезанных трав добычу. Они произвели на Белосельцева ужасное впечатление.

Здесь сидели виднейшие телевизионные обозреватели, руководители программ, редакторы либеральных газет, чьи лица были известны Белосельцеву по множеству раздражающих, мучающих и дурачащих передач, в которых умело и беспощадно оскорблялись самые сокровенные чувства людей. Увидев их, Белосельцев содрогнулся, словно его привели в камеру пыток, где сошлись палачи, отдохнув после ночных допросов, готовые продолжить свою работу.

Под лепным плафоном, под румяными купидонами и млечными нимфами сидели нахохленные, в застегнутых черных костюмах специалисты с кейсами, портфелями, папками, в которых, если их растворить, наверняка заблестят зубчатые пилы, отточенные крюки и иглы, сверкающие лезвия – разнообразные инструменты для мучений.

Белосельцев, увидев их разом, всех в одном месте, изумился концентрации зла. Казалось, в комнате, освещенной чудесным солнцем, с прозрачным античным панно было темно. От сидевших исходила тьма. В каждом присутствовал сгусток тьмы, поглощавшей свет. В них было не просто отсутствие света, а именно источник темных лучей, своей силой перекрывавший свет, съедавший его, уничтожавший лучи солнца, перерабатывающий эти лучи в мрак, в антисвет. Эти сгустки тьмы, источники антисвета присутствовали в каждом по-своему, сотворяя их лица по законам уродливого, искривленного антисветом пространства, делая каждое лицо по-своему ужасным.

Один из сидящих положил на колени портфель, прижимая его маленькими волосатыми ручками. Белосельцев узнал в нем известного телеобозревателя, которого в народе прозвали Сатанидзе за особое изобретательное мучительство. У него была большая непропорциональная голова, слабо сидящая на недоразвитом теле. Он был похож на птенца, у которого гипертрофированно развит клюв, готовый схватить и сглотнуть, а также мерцающие влажные глаза, ищущие пищу. Он был покрыт черным курчавым пухом: щеки, веки, раковины ушей, маленький вогнутый лоб. Сквозь этот курчавый покров мокро, словно он только что выпил сироп, светились губы, а за ними блестели белые искривленные зубы. Шерсть уходила за ворот рубахи, и там, под одеждой, все было в шерсти: грудь, пах, живот с розовыми, в несколько рядов, сосками, колени, растопыренные пальцы ног числом шесть.

Этот косматый покров имел не физиологическое назначение, а иное, психическое. Был органом чувств, вырабатывающим тьму, и казалось, произрастал из самой души, ее сумрачной бездны. Волосами были выстланы желудок, легкие, донца глазных впадин, и привязанный к пыточному верстаку человек, над которым склонялось это глазастое, косматое лицо, должен был испытывать неземной ужас.

Сатанидзе! – изумляясь меткости народного языка, подумал Белосельцев.

Рядом с ним сидел другой обозреватель, с соседней телепрограммы, его вечный конкурент и соперник.

Кисельджер – так именовали его в оппозиции, намекая на связь с американцами, с их аналитическими и разведывательными службами. Подчеркивали его особую, рафинированную ненависть ко всему русскому. Перед ним на столе лежал плоский чемоданчик с кодовыми замками. В этом чемоданчике, помимо орудий пыток, могла находиться портативная станция космической связи. Если вытянуть усик антенны, то вопли истязаемых и добытые в пытке признания могли транслироваться через космос в ЦРУ и Госдеп. Обладатель чемоданчика был одет в шелковистый костюм, в нарядный шелковый галстук, имел на лице желтоватые вислые усы, пропитанные неизвестным составом, напоминающим желчь. Желчь высохла, накрепко слепила усы, придавая им глазированный костяной блеск. Они казались не усами, а особым роговым образованием, словно у обладателя усов изо рта росло копыто. Это странное уродство тоже было связано с глубинной тьмой, которая питала этот загадочный орган.

Третьим у зеленого ломберного сукна восседал обозреватель радиостанции «Свобода», его русского бюро, по прозвищу Гадэйч. Его передачи о деятелях оппозиции, об известных писателях-патриотах, о русских художниках и артистах напоминали подглядывание сквозь замочную скважину пакостных сцен. Они обязательно содержали в себе какую-нибудь непристойность и гадость. Его маленькая костлявая головка с большим носом и узко поставленными розоватыми глазками напоминала голову хищной ящерицы. Мускулистая шея молниеносно толкала эту голову в сторону жертвы, оглушая ее ударом, и тогда раскрывался клюв, излетал раздвоенный язычок и два острых ядовитых зуба. Его лицо, если пристально к нему приглядеться, было сплошь покрыто мельчайшими язвочками и прыщами, сквозь которые сочилась больная лимфа. Поэтому лицо его казалось вечно потным. Но это проступала в нем избыточная ненависть, кипящая в глубине его плоти, где-то в области паха. Ядовитое, проступавшее сквозь все поры вещество источало едва уловимое, смешанное с одеколоном зловоние. Белосельцев издалека, едва вошел, тотчас уловил сладковатые струйки смрада.

Тут были и другие, не менее известные представители огромного, умного, беспощадного сообщества, которые, как муравьи, поедающие упавшую в их муравейник птицу, уничтожали все формы общественной и культурной жизни. Съедали, обгладывали наголо, оставляя хрупкие, неорганические скелетики.

Каретный провел Белосельцева к столу, усадил рядом с редактором крупной демократической газеты, и Белосельцев вместе с остальными стал ждать. Огромный, волнистый нос редактора заслонял стенное панно, на котором танцевали нимфы и розовый прелестный купидон целил в них из золоченого лука.

Вдалеке раздавались бравурные звуки рояля. Это все еще играл неугомонный Ростропович. Под эти звуки растворилась дверь и вошел владелец зеленого стола, лепнины, купидонов и нимф. Он вошел, бодро, сильно взмахивая руками, улыбаясь и раздавая поклоны. Белосельцев узнал в нем Хозяина. Того, что принимал его месяц назад на царицынской вилле, а потом, на похоронах Вельможи, радостно, с хохочущими глазами, как метеор мелькнул за колонной.

Хозяин вошел в кабинет, как конферансье, пышно и эффектно. Глаза у него сияли, он протягивал вперед руки ладонями кверху, приветствуя и одновременно призывая приветствовать публику. Его лицо было радостно и торжественно, с таинственным и значительным выражением, по которому можно было догадаться, какие великолепные номера в концерте, какие звезды эстрады в нем принимают участие. Это картинное появление породило среди собравшихся оживление. Все задвигали ногами, завертели головами, зашевелили папками и кейсами. Обнаружили коллективную готовность внимать, повиноваться. Между ними и Хозяином мгновенно установилась прочная, многократно проверенная связь.

– Я заставил ждать, извините! Такой наплыв событий! – Хозяин двигался вокруг стола и пожимал всем руки, сердечно и душевно, как дорогим гостям. Когда очередь дошла до Белосельцева, тот почувствовал, какая сухая, горячая у него ладонь, словно наэлектризованная пластмасса, какие пронзительные, видящие насквозь у него глаза.

– В последнее время мы виделись реже обычного, – обратился Хозяин к собравшимся, выложив на зеленое сукно свои белые чуткие руки. – Вы действовали каждый по-своему, в своем стиле и направлении. Я следил за вами, искренне восхищаясь. Я по-прежнему считаю, вы – лучшее, чем располагает наша система и наша интеллектуальная культура. Вы – ее высшее достижение!

Ему внимали серьезно, ценя высоко его похвалу. Председатель одной из ведущих телекомпаний, розовый и глазастый, похожий на целлулоидного игрушечного малыша, вдруг сильно побледнел, будто испытал острое физиологическое наслаждение.

– Впервые ваша мощь, ваша организованная, выстроенная в должном направлении сила была проверена в решающем августе девяносто первого года. Своим подвигом, своим коллективным воздействием вы остановили танковые колонны на улицах Москвы, заглушили моторы у броневиков, привлекли на нашу сторону экипажи и командиров. Вы деморализовали жалких ничтожных правителей, так что у них от страха дрожали руки. Несколько дней вы контролировали Москву и Россию, нейтрализовав государственные институты – такие, как партия, армия, спецслужбы. Вы нанесли удар такой сокрушительной силы, что многие из них не выдержали и пришли сдаваться, держа руки перед собой, чтобы их заковали в наручники. А бедный смехотворный Пуго даже застрелился. За тот ваш подвиг еще раз выражаю вам благодарность!

Он говорил с ними, как маршал говорит со своими отборными частями, с гвардией и спецназом. Белосельцев вспоминал те ужасные летние дни, когда над страной носились незримые вихри, словно залпы электронных орудий. Они проникали под броню, в министерства, в военные и партийные центры, истребляли экипажи, лишали воли вождей, ослепляли глаза мутными бельмами. Когда все было кончено, он долго болел, словно был контужен, попал под ударную волну, получил боевую радиационную дозу.

– Вы не можете сетовать на невнимание к вам. Мы обеспечили вашим изданиям и вашим студиям безбедное существование. У вас есть лучшие в мире телекамеры и монтажные комбайны. Ваши редакции оснащены самой совершенной оргтехникой. У вас есть автомобили, типографии, сеть корреспондентов по всему миру. Вы прошли стажировку в лучших политологических центрах Америки. Специалисты, владеющие самыми современными технологиями, консультируют вас. Мы вами гордимся и не скрываем, что вы являетесь нашей главной опорой, главной ударной силой. Вы сильнее и эффективней полицейских формирований, армейских дивизий, флотов и разведок. Вы достойны самых высоких наград и званий, и, не сомневаюсь, будет день, когда вы открыто, в Кремле, в бело-золотом зале, под хрустальными люстрами получите их из рук президента! Я говорю с вами столь торжественно и высокопарно, ибо настало время опять продемонстрировать вашу мощь! – Хозяин оглядывал всех смеющихся блестящими глазами, словно переливал в них свою энергию. Они жадно пили эту энергию, захлебывались. У другого председателя телекомпании, мелко-курчавого, металлически-седого, вдруг увеличились резко губы, налились малиновым цветом, словно он испил из ранки сладкую пенную кровь.

Оказавшись в их плотном слаженном скопище, Белосельцев не испытывал, как прежде, муку, растерянность, страх, но – чуткое, сосредоточенное ожидание. Он ждал, когда откроется замысел встречи и он станет обладателем драгоценной информации. Волею случая, игрой обстоятельств он был принят в стане врагов. Внедрен в самую сердцевину заговора. Белосельцев ждал, когда обнаружится неприятельский план, он отпечатает его в памяти до малейших деталей, унесет к друзьям, и те его разрушат.

– То, что вы должны совершить, будет напоминать взрыв бомбы! Вы должны взорвать в атмосфере технотронную бомбу, сконструированную в нашей лаборатории. Этот взрыв, ярче тысячи солнц, должен накрыть своей вспышкой страну, Москву, мятежный Дом Советов и превратить его в безжизненный, мертвый каркас! Вы должны поразить противника взрывной волной, световой и тепловой радиацией, потоками излучения. Обеспечить прикрытие нашей операции, которую мы проведем моментально, пока страна и столица будут ослеплены этой вспышкой. Пускай после воздействия этого оружия половина населения будет нуждаться в реабилитации, в психологическом лечении, в восстановлении моральных и нравственных функций. Мы вернем травмированным людям слух и зрение, но не остановимся перед применением наших средств! Ибо цена неудачи слишком велика! Риск поражения слишком высок! Ставки победы огромны!

Белосельцев был военным разведчиком, и он был сейчас на войне, и на этой войне враг хотел применить против Родины новую систему оружия. Технотронную бомбу, страшнее той, что сбросили на Хиросиму. Он, военный разведчик, добудет чертеж этой бомбы, украдет ее схему и план. А если будет возможность, ликвидирует ее до момента применения.

– Вы станете действовать каждый в своем диапазоне, на привычном участке борьбы свойственными вам методами и приемами. Одни из вас станут воздействовать на офицеров и личный состав, чтобы изменить их представления о воинском долге. Другие – на молодежь с ее жаждой новизны и игры, и на женщин с их страхом за судьбы детей. Третьи – на эмоциональную интеллигенцию с ее вечными комплексами. Вы будете ударно усиливать воздействие, а потом ослаблять. Вы станете развлекать, а потом пугать. Вы будете разрезать общественное сознание на части, а потом сошьете его в уродливые нелепые формы, чтобы одна его часть гасила и уничтожала другую. Конечной целью вашей работы будет создание из мятежного парламента, из депутатов, из Руцкого и Хасбулатова, из лидеров оппозиции, создание из них чудовищ, которые будут отвратительны народу и уничтожению которых народ будет рад! Теперь же, – Хозяин грозно нахмурил брови, и глаза его перестали смеяться, наполнились тяжестью, – теперь об отдельных элементах программы.

Все синхронно, как балерины в танце маленьких лебедей, задвигали руками, головами. Извлекли блокнотики, записные книжицы, золоченые карандашики, перламутровые ручки. А редактор молодежной похабной газеты раскрыл маленький черный кейс, оказавшийся портативным компьютером, ударил пальчиком в клавишу, выбил на матовом экране слюдяную латинскую буковку.

– Вы должны убедить общественность, что в Доме Советов для захвата власти собрались отъявленные коммунисты и новоиспеченные фашисты. «Коммунофашисты», как блистательно сформулировал один из вас. «Красно-коричневые», как великолепно дополнил его другой. Вы должны немедленно, начиная с сегодняшнего дня, интерпретировать все события вокруг Дома Советов как борьбу народа с красно-коричневым заговором. Депутатов снимайте в самых уродливых ракурсах, со смещенными пропорциями, искаженными чертами, в стыке, в монтаже с красными флагами, портретами Сталина, с кадрами из хроники репрессий. Расстрелы, работы на Беломоро-Балтийском, безликие толпы в ватниках, бурные аплодисменты на съездах партии. Пусть люди увидят, кто возвращается к власти! Засыпьте Руцкого, Хасбулатова, Бабурина, Павлова ржавыми костями ГУЛАГа! Посыпьте их пеплом Второй мировой войны! И одновременно – фашисты! Эта молодежь в камуфляже со свастиками! Их марширующие колонны, их жест приветствия! Монтируйте с Гитлером, с Освенцимом, с повешенными белорусскими партизанами! Пусть люди ужаснутся возвращению коричневой и красной чумы! Пусть будут благодарны нам, когда мы зальем это гнездо напалмом! Или разбомбим с самолетов! Или удушим их всех газом, как тараканов!

Белосельцев жадно запоминал, угадывая в наставлениях Хозяина военно-технический план операции. Уничтожение парламента с использованием штурмовой авиации или газовой атаки. Он дорожил этой уникальной возможностью узнать план.

– Есть по ходу вопрос! – трескуче и раздраженно возвысил голос один из присутствующих, болезненный, с искривленным позвоночником человек, чьи большие желтые зубы громко пропускали воздух. Казалось, человека мучает изжога и его желудок и пищевод сотрясаются от страдания. – Пропаганда, о которой вы говорите, вызовет ненависть к нам в широких слоях населения. Возможны эксцессы, возможны погромы редакций и телевидения! Смогут ли нас защитить от погромов?

– Безусловно! Эта возможность погрома входит в наш стратегический замысел! Работайте на полную мощность и знайте, ни один волос не упадет с ваших светлых голов! – уверенно заверил Хозяин. А вопрошавший его горбун, завсегдатай «Пресс-клуба», на который, как казалось Белосельцеву, сбегалась свора натренированных холеных собак, чтобы в очередной раз наброситься и растерзать бессловесную жертву, нервный горбун закивал успокоенно, хотя лицо его по-прежнему морщилось, выражало страдание, словно он с трудом удерживал мучительную икоту. – Вторая позиция, – продолжал Хозяин, – очень деликатная, требующая тонкого подхода, основанного на социально-психологических мотивациях. Чеченец Хасбулатов в центре России, в первопрестольной белокаменной Москве, восстал против русского Ельцина, стремящегося вырвать Россию из-под гнета кавказской мафии, всех этих черножопых кавказцев, заполонивших московские рынки, скупающих московские квартиры, открывающих казино и публичные дома, вытесняющих русских предпринимателей и торговцев из лотков и банков, из кинопроката и шоу-бизнеса. Здесь, в Москве, проходит схватка русского патриота, защитника русских Ельцина и коварного, язвительного кавказца, который курит трубку, набивает ее «Герцеговиной флор», и пусть карикатурно, но напоминает другого кавказца, управлявшего Россией тридцать ужасных лет. Покажите это! Проведите параллель! Вскройте истинный смысл противостояния!

– Но я замечу, – тревожно возразил Хозяину черный, как вар, с конской нерасчесанной гривой обозреватель одной из газет, чьи регулярные статьи о «русском фашизме» шельмовали патриотических писателей, художников и артистов, вызывая у последних резкие, не всегда продуманные отповеди, которые тут же истолковывались как всплески антисемитизма, – хочу заметить, что это нужно делать крайне осторожно и деликатно, чтобы, возбуждая русский гнев и русское самосознание, направить его точно и адресно против чеченца. Не дать ему превратиться в шовинизм, в расовое неприятие. Чтобы ксенофобия не привела к отмщению за «кровь христианских младенцев». Не вылилась в поиск виновных среди «малого народа».

– А для чего мы создали миф о «красно-коричневых»? – парировал Хозяин. – Фашисты, готовые к еврейским погромам, они находятся там, рядом с Хасбулатовым. Мы на это прямо укажем! Это убережет от угроз либерально настроенную интеллигенцию, которая в предстоящие бурные дни должна сыграть свою уникальную роль!

Белосельцев усваивал информацию, классифицировал ее, делал моментальный первичный анализ. Раскладывал ее по отсекам памяти, чтобы, вернувшись к своим, быстро извлечь и связно изложить руководству. Оружие, которое готовил к применению противник, состояло из пропагандистских доктрин, потоков дезинформации, слухов, мгновенно и мощно создаваемых мифов, стимуляторов страха и ненависти. Он, разведчик, тайно выносил чертежи и детали оружия. Складировал их в тайном, недоступном для противника месте – в своей памяти. И память его сама становилась оружием.

– И последнее, – продолжал Хозяин, всматриваясь поочередно во множество внимательных, преданных глаз. – Всеми средствами показывайте, что в здании Парламента собран огромный арсенал. Пулеметы, гранатометы, взрывчатка, вплоть до «Стингеров», радиоактивных контейнеров, ядерной бомбы! Люди, владеющие этим арсеналом, – параноики, погромщики и бандиты. Они готовы применить его против мирного города. Взорвать жилые кварталы, теплотрассы, правительственные учреждения, Кремль! И поэтому их надо раздавить, как бешеных крыс!

– А где примеры? – удивленно подал голос бритый наголо журналист с голубоватым, как лунный шар, черепом, в буграх и шишках. – Где примеры применения оружия?

– Примеры будут! – резко ответил Хозяин. – Уже сегодня! И вам укажут, куда и когда вы должны явиться, чтобы воспользоваться этими примерами! Показать народу, что параноиков в Доме Советов надо раздавить, как бешеных крыс!

Лицо Хозяина стало вдруг страшным, черно-багровым от нахлынувшей ненависти. Усилием воли он вернул себе прежний облик восторженного конферансье.

– Теперь последнее. «Инверсия»! – Хозяин обратился к Белосельцеву с подчеркнутой любезностью. – Пока скажу одно: вы нам очень помогаете! Наш замысел благодаря вам развивается в должном направлении! – И он благодарно кивнул сначала Белосельцеву, потом Каретному. Тот, соглашаясь, кивнул, а Белосельцев испытал острое разочарование. Главный фрагмент чертежа, по которому изготовлялось оружие, отсутствовал. Он был где-то рядом, но не попадал в поле зрения. Он сам, Белосельцев, и был тем фрагментом. Тем капсулем, который вставлялся в заряд и взрывал динамит.

– Все вы много работали, – сказал Хозяин, – у всех у вас траты, расходы. Главная благодарность впереди, после нашей победы. А сейчас маленький знак внимания!

Он обернулся к дверям, сделал легкий хлопок в ладоши, как факир, и на этот едва различимый звук вошел секретарь. Он держал большой серебряный поднос, на котором официанты разносили шампанское. На подносе горкой лежали голубые конверты. Секретарь обошел собравшихся, и каждый взял конверт. Белосельцев тоже снял с подноса голубой, туго наполненный пакет. Заглянул: там лежала пачка долларов. Все вокруг небрежно, как мелочь, засовывали конверты в карманы или кидали их на дно кейсов.

– До новой встречи, друзья! – попрощался со всеми Хозяин.

Белосельцев, пожимая его руку, снова ощутил горячее обжигающее прикосновение наэлектризованной пластмассы.

Глава тридцать четвертая

Белосельцев покидал особняк. У входа Каретный остановил его и вручил книжицу – красное удостоверение личности с фотографией и подписью главы администрации президента.

– Это тебе пропуск хоть в Кремль, хоть в Минобороны. В любое время дня и ночи. Высшее, как говорится, доверие.

– За что такое доверие? – поинтересовался Белосельцев, не спросив Каретного, откуда у того фотография, в какие катакомбы и бункеры проведет его пропуск.

– Ты ведь слышал – тобой довольны! Ты нам помогаешь. Замысел развивается!

– Чем помогаю?

– Да тем, что живешь! Дышишь, видишь! Самим фактом своей жизни. Смотри, живи дольше! Не вздумай перестать жить! Мы тебе не позволим! – Он приобнял Белосельцева и весело рассмеялся. Белосельцев уловил едва проступивший, угрожающий смысл этой шутки и рассмеялся в ответ.

Так, смеясь и обнимая друг друга, они вышли из особняка в золотое свечение солнца. И Белосельцев подумал: не впустую он провел этот час, не напрасно страдал, созерцая личины и маски. В его памяти, среди подавленных вспышек ненависти, приступов отвращения, разместился тонкий рисунок, сделанный легким пером. Бесцветный отпечаток, оставленный лучом на пластинке. Контуры заговора, которые он сумел разглядеть. Так, среди грубых камней, обломков гранита и сланца, на белой известняковой плите оставляет след загадочное существо, прикоснувшись однажды своей раковиной, перепонкой, крылом. Исчезло навек, оставив в каменном зеркале свое отражение.

– Садись, совершим прогулку, – Каретный подвел Белосельцева к серебристому «Мерседесу». – А потом подвезу, куда скажешь.

Они мчались по озаренной Москве, среди разукрашенных вывесок, золоченых церквей, и ничто не говорило, что в этом оживленном, нарядном, с детства любимом городе уже начинает шевелиться, вздрагивать могучей спиной подземное угрюмое чудище, раскачивая своим хвостом и загривком храмы, дворцы и чертоги.

– Куда едем? – поинтересовался Белосельцев.

– Даже не знаю. Просто хочется побыть с тобой. После этих тварей, от которых пахнет расклеванной падалью, хочется побыть с нормальным человеком.

Они катили вверх по Тверской, и Белосельцев делал вид, что верит ему: они вместе, в одном стане, противостоят другому, состоящему из потусторонних существ.

– Как товарищ товарищу откроюсь тебе. Не ожидаю я разгрома парламента, применения всяких там войск. Ничего такого не будет. Все рассыплется само собой, уйдет в песок. Ну побузят депутаты маленько! Ну Руцкой, как морж, нашевелится всласть усами! Ну Хасбулатов поиздевается над президентом! А потом все устанут. Телефонов нет. Сегодня, как я понимаю, отключат электричество, горячую воду, реквизируют автомобили. А депутаты такой народ, что без автомобилей, без телефонов, при лучинах чувствуют себя тараканами. Ну некоторым подбросят деньжат: суммы на подкуп уже готовы. Другим раздадут портфели: уже есть для них места в министерствах. Третьим покажут досье, где они с голой бабой занимаются любовью на рабочем месте. И они разбредутся… Меня тревожит другое!..

Они проезжали мимо памятника Пушкину, стоящего в золотом сквере с привычным полупоклоном. За его спиной пышно и великолепно бил фонтан. На постаменте краснели цветы. Празднично настроенные люди как всегда толпились у памятника. И ничто не говорило, что чудище, замурованное в древние толщи, уже разрывает асфальт, осыпает с себя храмы и памятники и хлюпающая пасть с огненным рыком вновь выходит на свет.

– Меня заботит иное!.. Безумцы и шизофреники с той и с другой стороны… Например, Офицер… Невротик, непомерное честолюбие, его организация – пустяки! Пара десятков отставников, два-три автомата! Влияния на армию – никакого! И он это знает. За всю демагогию на митингах, за все обещания поднять армию придется отчитываться. «Где твоя дивизия? Где восставшие гарнизоны?»… И в этих условиях он может наделать глупостей!..

Они проезжали мимо Маяковки с туманным, мерцающим шлейфом Садовой, которая, как вялый оползень, спускалась под землю, словно ссыпала туда автомобили, дома, толпу, погружала их в огромную пасть, откуда они никогда не вернутся.

– Мне известно, что Офицер со своими друзьями и автоматами, половина из которых с просверленными стволами, хочет силой взять штаб СНГ. Получить центр связи и выйти на округа. Конечно, в округах нет идиотов, никто не откликнется, но бузу он может устроить. Тем более что, признаюсь тебе, штаб не охраняется, наши люди разбросаны по другим, более важным объектам. Вот я и боюсь, что сегодня ночью Офицер совершит нападение…

Они проехали Белорусский вокзал, где в центре площади стоял памятник Горькому, и карусель машин, мерцая стеклами, выбрасывая голубую гарь, опутывала его паутиной, будто заматывала в плотный саван. Казалось, еще немного, и памятник навсегда исчезнет и вместо него на постаменте останется белый овальный кокон с упрятанной в глубину личинкой.

– Понимаешь, мне хочется сейчас проехать в этот штаб и на месте оценить обстановку!

Белосельцев почувствовал приближение острой тревоги, словно отточенное лезвие приблизилось к его дышащему горлу. Источником опасности был Каретный, его мозг, существовавший в нем замысел. Этот замысел был неясен, раздваивался, скрывался под множеством оболочек, был защищен множеством образов, касался его, Белосельцева. Недавнее ощущение удачи, там, в особняке, когда ему казалось, что он разгадал замысел противника, добыл бесценную информацию, торопился доставить ее друзьям, это ощущение исчезло. Информация, которой он обладал, была неполной. Или ущербной. Или была дезинформацией. И он сам, добывший ее разведчик, был объектом игры. В него играли. Его пригласили в бункер, развернули перед ним секретный план, позволили сфотографировать, нанести на тонкую папиросную бумагу, спрятать в капсулу. И теперь с этой капсулой возвращают обратно, через линию фронта, надеясь, что тонкий листик с описанием плана прочтут сегодня в Доме Советов. Он, Белосельцев, доставит «дезу», разрушающую план обороны. Это подозрение и было ощущением опасности, лезвием, коснувшимся его беззащитного горла.

Они миновали стадион «Динамо», сквозившую в деревьях бетонную чашу трибун. Проскользнули аэропорт, всегда, с детских лет, вызывавший у Белосельцева неясное чувство тоски, будто в этом месте в городском воздухе не хватало кислорода и сердце начинало вяло колыхаться в груди. Развернулись и стали возвращаться обратно. Каретный аккуратно вел свой «Мерседес», поглядывая на асфальт, словно искал на нем оброненную вещь.

Они подъехали к бензозаправке, где стояла короткая очередь машин. Наполненный парами бензина воздух жирно струился. Водители, погружавшие в баки металлические пистолеты, колебались, как миражи.

– Выйдем, – сказал Каретный.

Он запер машину; стоял, рассеянно озираясь. Оглядывался назад, откуда надвигался вал автомобилей, нес перед собой волну шума и гари. Поднимал глаза вверх, где сквозь деревья открывались этажи жилого дома, качалась на балконе связка сохнущего белья. Смотрел вдоль высокой чугунной ограды сталинских времен с каменными столбами и воротами, за которыми размещался штаб СНГ. Каретный что-то обдумывал и просчитывал, словно измерял расстояние: от бензозаправки к балкону, оттуда к фонарном столбу, к далеким воротам, через проспект к деревьям сквера, к зеленому огню светофора.

Так желто-полосатыми лентами окружают место дорожной аварии, измеряют длину тормозных путей, расстояние между столкнувшимися автомобилями. Но столкновения не было. Ровно, мощно мчался по проспекту поток. Одна за другой отъезжали от заправки автомобили. Новые водители запускали в баки металлические наконечники, колыхались в бензиновых испарениях, как водоросли.

– Пройдем, – озабоченно сказал Каретный, увлекая Белосельцева.

Они удалялись от бензозаправки, и Каретный шагал, как землемер, словно промерял расстояние. Белосельцев, уподобясь ему, стал считать шаги, переступал через трещины в асфальте, замечал разбросанный по асфальту сор, бумажки, окурки, огрызки.

Они приблизились к высоким воротам, набранным из чугунных заостренных пик. За воротами было пустынно: асфальт, густые деревья, смутно различимые строения. Стояла будка, в ней дремал постовой.

– Свяжи с начальником караула, – окликнул Каретный сонного постового.

– Через час будет. Перерыв на обед, – вяло ответил белесый солдатик.

– Дообедается, – пробурчал Каретный, увлекая Белосельцева дальше, вдоль ограды. – Охраны никакой! Объект голый! А моя агентура докладывает, что Офицер это отлично знает и обязательно сунется к ночи!

Они прошли вдоль фронтальной части ограды, выходившей на проспект. У каменного углового столба повернули и стали удаляться от оживленного проспекта, в глубь пустыря, где теснились строительные вагончики, не действующие бульдозеры и краны. За изгородью кустился бурьян, вянущая полынь и репейник.

– Так и знал! Чуяло мое сердце! – Каретный стоял перед изгородью, в которой отсутствовал один чугунный копьеобразный прут. Трогал стояки, просовывал голову в прогал. – Как всегда у нас грудь в орденах, а задница голая! Зачем ему ломиться с фасада, когда он в щель пролезет!

С этими словами Каретный проник за ограду и стал пробираться в бурьяне, раздвигая колючие заросли. Белосельцев оглядывал прогал, в который свободно, корпусом вперед, мог пролезть человек, и заметил, что огрызок, оставшийся от сломанного прута, был аккуратно замазан черной краской. Тронул металлический круглый торец, и на пальце остался липкий след краски. Прут спилили сегодня, краска, маскирующая распил, не успела высохнуть.

Белосельцев пролез в прогал и стал рассматривать землю вдоль изгороди. Где-то здесь, в бурьяне, должен был лежать выпиленный прут, чтобы можно было легко вставить его на место и приварить. Но Каретный махал, звал за собой.

Они продрались сквозь бурьян и приблизились к трехэтажному розовому зданию с колоннами. В пустынном холле с золоченой лепниной и мозаикой, изображавшей самолеты, танки, пехоту – атакующую победоносную сталинскую армию, Каретный предъявил пропуск офицеру-дежурному, и тот, бегло взглянув, отдал честь, пропустил, тут же теряя к ним интерес.

– Не штаб, а церковь! Заходи, молись! – ворчал Каретный, двигаясь по коридору вдоль немых дверей с табличками. Белосельцев машинально читал имена: «полковник Кобылкин», «полковник Востряков», «подполковник Шпак» – и думал, что этот бездействующий, законсервированный штаб похож на колумбарий, в котором хранится пепел былого могущества. Прах исчезнувших округов, расформированных армий, уничтоженных систем обороны, оставленных без боя театров военных действий. Двери этих запертых, давно не открывавшихся кабинетов напоминают надгробия с именами покойников.

– Склеп! – угадал его мысли Каретный. – В доброе время здесь на каждом шагу был пост, выскакивал на тебя бобик с повязкой! А теперь сухого таракана не найдешь!

Они дошли до конца коридора. Каретный толкнул железную дверь. По ступеням они спустились вниз, в сумрачный подвальный ход. Тускло, вмонтированные в бетонный потолок, окруженные металлической сеткой горели лампы. На стены была нанесена маркировка. Стрелки указывали направление движения по ответвлениям и поворотам. Они оказались перед другой металлической дверью, на которой висела пломба. Каретный рванул тесемку, сорвал пломбу. Незапертая на замок дверь растворилась. Из темного прогала на них пахнуло нагретым, затхлым воздухом необжитого помещения.

Каретный исчез в темноте в поисках выключателя. Через секунду Белосельцев увидел его, озаренного светом. Он шагнул в это мягко освещенное пространство и оказался на командном пункте.

Висели чуть прикрытые шторками карты Советского Союза и мира в координатных сетках, связывающих континенты через полюса, с обозначением театров военных действий. Стеклянно, прозрачно, словно стенки аквариума, светились планшеты воздушной обстановки с Западного, Северного, Южного направлений. В час воздушной атаки планшетисты, плавая, как тритоны, станут отмечать цветными мелками скорости и перемещения бомбардировщиков и крылатых ракет. Стояли ряды компьютеров, пульты с экранами, с индикаторами кругового обзора, с цифровыми табло и селекторами, по которым велось управление флотами в мировом океане, пусками шахтных ракет, движением железнодорожных и сухопутных ракетных установок, перемещением группировок и армий. На длинных столах мерцали телефонные аппараты правительственной и военной связи, по которым командование связывалось с политическим руководством страны, с главами стран-союзниц, с задействованными округами и армиями.

Было безлюдно, безжизненно. Пахло едва ощутимыми запахами лаков, пластических масс и какой-то сладковатой химией, словно бальзамом, в котором сберегалось умершее тело, сохранялась его неживая плоть, а жизнь и душа навсегда отлетели из этого подземного мавзолея.

Здесь, на законсервированном командном пункте, можно было читать историю умертвленной армии: распиленных кораблей и подводных лодок, рассеянных, как дым, группировок, покинутых театров военных действий, уничтоженных армад самолетов и танков. Таинственный, невидимый вирус проник в жизненные системы страны и без взрывов и глобальных сражений сразил, превратил в труху непобедимое государство.

Белосельцев испытывал головокружение, видя, как медленно в своем вечном движении вращаются вокруг полюсов континенты, сбрасывая в небытие человеческие устремления, глобальные проекты, великие царства, одно за другим поколения людей, и он, Белосельцев, был, как малая песчинка, вовлеченная на мгновение в это мерное вращение земли.

– Оперативный! – Белосельцев очнулся, услышав голос Каретного. Тот стоял над столом с телефонами, держа белую лакированную трубку. – Полковник Каретный!.. Как обстановка?.. Понятно… Понятно… До связи! – Он чмокнул трубкой, положив ее на рычаг. – Смотри-ка, работает! – изумленно обратился он к Белосельцеву. – А ну-ка еще!

Он снял другую, красную, трубку:

– «Кобальт»!.. Полковник Каретный!.. Дайте Каскад!.. – переждав некоторое время, сказал: – Каскад, дайте Рубин! – и, добившись связи, положил трубку, снова изумился: – А я думал, пункт на консервации! Мне так говорили! А он, погляди-ка, в готовности! С любым округом, флотом… Черт-те что творится!

Он выключил свет. Погрузил во тьму телефоны и пульты. Они вышли, закрыли дверь, двинулись по коридору обратно. У Белосельцева было чувство, что там, в темноте, за железной дверью, осталось лежать огромное мертвое тело: окаменелый, холодный лик, сложенные на животе засохшие руки, капелька бальзама, выступившая на выпуклом лбу.

По безлюдным коридорам, мимо одинокого рассеянного дежурного они вышли из штаба наружу.

– Не предполагал, что объект такого значения остался без охраны и наши забыли отключить связь! – Каретный, озабоченный и озлобленный, шагал обратно к изгороди сквозь желтый бурьян. Белосельцев машинально сорвал листочек полыни, растер его на ходу и понюхал. Пролезая обратно в щель, он снова осмотрел надпиленный огрызок прута, замазанный свежей краской.

Вернулись к машине. Когда уселись, Каретный искренне, почти умоляюще, сказал:

– Вернись сейчас в Дом Советов! Скажи этим болванам, что штаб охраняется! Что усилены караулы! В здании спрятан ОМОН! Скажи Офицеру, быть может, это удержит дурака от глупостей! А иначе будет буза!

Он тронул машину. Белосельцев старался расслышать в его словах неискренность и подвох. Не мог – Каретный был огорчен, озабочен. И впрямь боялся кровавой стычки.

Подкатили по набережной к Дому Советов. Высаживая Белосельцева у зеленых тучных зарослей, сквозь которые к белому зданию вел розовый гранитный портал, Каретный сказал:

– До вечера!.. Не исключаю, что встретимся!..

Укатил, оставив Белосельцева у каменных ступеней, на которых группа людей размахивала красными флагами и что-то выкрикивала в мегафоны.

Белосельцев стоял на гранитных ступенях перед вечерним Домом Советов, чьи окна отражали закат, и казалось, в доме бушует пожар, и было страшно смотреть на этот пламенеющий до неба Дворец.

Еще недавно, днем, проникнув к врагу, действуя в глубоком тылу, он раздобыл информацию, показавшуюся ему драгоценной. Он чувствовал себя победителем. Находясь среди лукавых врагов, он ничем не выдал себя. Слился с ними. Был, как они. Это внешнее слияние с противником и внутреннее, неразгаданное противодействие создавали ощущение успеха. Так продолжалось до той поры, пока Каретный наивно и простодушно не показал ему узел связи. Раскрыл подходы и подступы. Незащищенную щель в ограде. Тропу сквозь бурьян. Действующие телефонные линии. Затем умолял предупредить Офицера о засаде ОМОНа, отговорить от захвата штаба. С этого времени чувство успеха исчезло. Он испытывал беспокойство. Не он управлял противником, владея полнотой информации, а им управляли, открывая ему часть информации, тщательно скрывая другую. Это неполное, усеченное знание побуждало действовать, толкало его на ошибки. И эти ошибки, как бы он осторожно ни действовал, были почти неизбежны.

Что он скажет Красному Генералу, докладывая о рейде к врагу?

Скажет, что увидел незащищенный командный пункт, действующие линии связи, растерянность Каретного, желающего обмануть защитников Дома Советов, напугать несуществующим ОМОНом, отвадить от захвата. Белосельцеву поверят, последует захват. В бурьяне, сразу за прогалом в заборе, последует скоротечная стычка, огонь автоматов, кровь. Глазки телекамер зафиксируют трупы захваченных террористов, и ночью, в экстренном выпуске, люди узнают о «бандитах из Белого дома, об убийцах и наркоманах, засевших в Парламенте, об арсеналах оружия». Последует немедленный штурм, войсковая атака, жестокая расправа над «бандитами из Белого дома».

Нет, он построит доклад иначе. Расскажет, что ему устроили демонстрацию, пытались ввести в заблуждение, показали неохраняемый штаб, работающие линии связи, незащищенный проход в заборе. Цель демонстрации – заманить в засаду защитников Дома Советов, спровоцировать пролитие крови, выставить их перед публикой как кровавых террористов и потом уничтожить.

Однако ему не поверят. Его заподозрят в обмане. Он, допущенный в штаб врага, будет казаться врагом. Разносчиком дезинформации. Его заслали враги в Дом Советов, чтобы он воспрепятствовал захвату незащищенного бункера, где работают телефонные линии и можно связаться с округами и армиями. Вызвать верные части на поддержку Дома Советов, решить проблему власти, отстранить узурпатора, спасти страну от разгрома.

Белосельцеву не поверят, запрут под замок, а сами двинутся к штабу. Проникнут в прогал, и в бурьяне последует скоротечная схватка, треск автоматов, убитые в мятой полыни. Глазки телекамер отснимут застреленных, дыру во лбу Офицера, наручники на запястьях. И в экстренном выпуске объявят о «террористах», о «бандитах и наркоманах». И тогда – неизбежный штурм, зеркальные стены дворца лопнут от треска пуль, почернеют от сажи и копоти.

Так думал Белосельцев, медленно поднимаясь по ступеням дворца. Какой-то подросток с красным бантом на робе поднял в знак приветствия сжатый худой кулак.

Белосельцев вошел в кабинет Красного Генерала в момент, когда его хозяин, насупясь, недовольно пощипывая ус, слушал Офицера. Тот говорил присутствующему тут же Трибуну, но сердитые слова обращал к Красному Генералу. Покосился недовольно на вошедшего Белосельцева, хотел было умолкнуть. Но столь велика была в нем энергия раздражения, столь силен запал, что он продолжал:

– Не хочу, не имею права потворствовать трусости и никчемности руководства! Есть прямая возможность уже сегодня переломить ситуацию в нашу пользу! Не использовать эту возможность – значит, совершить предательство! По отношению к армии, народу, России! – Он говорил истерично, возвышая голос, с усвоенной интонацией агитатора, выступающего часто на митингах. – Моя агентура докладывает – штаб СНГ голый, он не защищен, Богом забыт! Его надо брать немедленно! Оттуда мы выйдем на связь с верными нам частями, обеспечим в течение суток их прибытие к Дому Советов! Это наш шанс! Мы обязаны его использовать!

– Где обещанная вами бригада? – враждебно перебил его Красный Генерал. – Вы сказали, что к моменту чепэ она явится со штатным оружием и займет оборону у Дома Советов! Где она, я вас спрашиваю!.. Один обещал привести казачье войско, другой – полк, третий – дивизион гаубиц!.. Привели десяток отставников да десяток ряженых с деревянными саблями!.. Все брехня!

– Как обещал, так и будет! – срываясь на фальцет, выкрикнул Офицер. – Мне нужна связь, и я ее добуду! Кто-то делает черновую работу, идет в войска, устанавливает связь с офицерами!.. А кто-то играет в политику, мечтает стать президентом, чтобы ему на блюдечке принесли ключи от Кремля!

Это был прямой упрек Красному Генералу, прямое ему оскорбление. Намек на стотысячный сбор у Манежа, когда в синих сумерках, в ртутном свете прожекторов ревела толпа, краснели морозные флаги, далеко, как призрак на белых крыльях, парил Манеж, и с трибуны выступал Красный Генерал. Он сотрясал кулаком, толпа ревела, славила его как будущего президента России. Те шествия и сборы угасли. Иные люди, оттеснив Красного Генерала, прочили себя в президенты. Но ревнующий Офицер не удержался от злого попрека.

– Я тоже выступаю за действие! – Трибун, нахохленный, маленький, сжатый, как пружина, говорил сорванным на митингах голосом. – Самое страшное – держать народ в бездействии! Мы готовили народ к этому часу, тренировали его, выводили на улицы. И теперь пришла пора действовать! Я за то, чтобы взять этот чертов штаб! Пусть военные его забирают! А мы с народом поддержим, создадим у штаба еще один очаг сопротивления! Два очага восстания – с этим враги не справятся!

Красный Генерал враждебно блеснул на Трибуна белками. Не ответил. Обратился к Белосельцеву.

– Доложите, что видели и узнали. – Объясняя его появление в кабинете, добавил: – Это наш верный товарищ. Взаимодействует лично со мной.

И Белосельцев, стараясь оставаться бесстрастным, придавая рассказу черты агентурного донесения, поведал о посещениях особняка с его адресом, охраной и расположением комнат. Рассказал о дирижере Ростроповиче, о предстоящем концерте на Красной площади, который мог быть приурочен к разгрому Дома Советов. О появлении в особняке виднейших «демократов» Шумейко, Гайдара и Яковлева, что свидетельствовало о неформальном центре власти, действующем параллельно с Кремлем. О совещании у Хозяина, где влиятельным журналистам была дана установка на дискредитацию Хасбулатова и Руцкого, на демонизацию защитников Дома Советов. Он изложил все это языком аналитика и разведчика, не упомянув о своих переживаниях. Столь же бесстрастно и подробно описал посещение узла связи, ситуацию с караульным у главного входа. Поведал о лазе в изгороди, из которой был умышленно вырезан прут. Об одиноком дежурном, о доступности бункера, в котором исправно функционировали телефоны. Он не забыл упомянуть о просьбе Каретного, желавшего остановить Офицера, о мнимой засаде ОМОНа, которого, как старались убедить в этом Белосельцева, не было и быть не могло.

Красный Генерал насупившись, внимательно слушал. Когда Белосельцев закончил говорить, спросил:

– Ваши выводы?

– В районе узла связи готовится засада, в которую стараются заманить защитников Дома Советов. Нападение на узел связи с применением огневых средств, возможные перестрелка и жертвы дадут противнику повод трактовать защитников парламента как уголовников и террористов, оправдают штурм Дома Советов как адекватный, социально необходимый ответ.

– Подставка! – зло перебил Офицер, и Белосельцева поразила бледность его лица, из которого гнев будто высосал все живые соки. – Вы – человек-подставка! Пусть вами займется особист и проверит ваши показания! Ваши связи и маршруты передвижения! Таких, как вы, запускают в наши ряды, и они организуют развал! У меня есть собственная агентура, и я сделаю то, что считаю нужным!

– Народ ждет решительных действий! – поддержал его Трибун, отворачиваясь от Белосельцева, словно отказывал ему в знакомстве. – Надо брать узел связи, а народ поддержит группу захвата!

В дверь постучали. Вошел и козырнул Морпех:

– Товарищ генерал, вас просят к генералу Ачалову!

Красный Генерал поднялся. Было слышно, как хрустнули суставы под его камуфлированным мундиром.

– Запрещаю самовольные действия! – сказал он. – Все приказы идут через меня и исходят непосредственно от министра обороны!

Он выпустил из кабинета присутствующих, запер дверь. Удалялся по длинному, закруглявшемуся коридору. Офицер едко сказал Белосельцеву:

– Будь у меня особист, я бы уже знал, что вы за птица! Откуда вы к нам залетели!

Вместе с Трибуном они ушли в другую сторону коридора, что-то энергично друг другу высказывая.

Белосельцев стоял, оскорбленный, беспомощный. Пойманный невидимой цепкой рукой, позволявшей ему дышать, но лишавшей возможности двигаться.

«Инверсия, – думал он. – Это и есть инверсия!.. Когда любая моя информация, доставленная друзьям от противника, служит противнику!.. Я тот, кто служит противнику!..»

Глава тридцать пятая

Когда он выходил из Дома Советов, стеклянный вестибюль был полон народа: пожилые военные в поношенной форме; женщины с кульками, по виду беженцы; дети с испачканными испуганными лицами, похожие на зверьков, – все стремились проникнуть в здание, каждый со своей заботой и просьбой. Милицейский наряд охраны сдерживал их напор, не пускал, угрожающе демонстрировал короткоствольные автоматы.

Белосельцев протиснулся сквозь плотные, горячие, пахнущие прелью и потом ряды и оказался на улице в сумерках, среди ветреных багряных полотнищ, под которыми клубилась толпа, рокотала, выкрикивала. Фонари опускали на головы рассеянные колпаки света, и в этих мутных конусах кипело, моросило, испарялось, словно толпа окружала котлы с булькающим варевом.

Белосельцев издали, по особой плотности и густоте толпы, рокоту мегафонов и ответному гулу определил место, где выступал Трибун. Протиснулся, получая толчки и удары локтей, и увидел его: взведенный, как курок, он воздел вверх острое дергающееся плечо, помогая стиснутым дирижирующим кулаком. Трибун стоял на ящике. На него были направлены лучи нескольких автомобильных ламп. Телевизионные камеры снимали его: энергичное широкогубое лицо, худое запястье, красный бант в петлице, круглую эмблему с его собственным изображением. Трибун чувствовал на себе серебристые лучи света, пристальные глазки телекамер. Он возбуждался, позировал, посылал в толпу горячие тирады.

– Пусть преступники и переворотчики не рассчитывают на животную покорность народа!.. Народ – не раб!.. Мы сбросили Гитлера и сбросим Ельцина!.. Сегодня сюда пришли десять тысяч!.. Завтра придут сто тысяч!.. Послезавтра – миллион!.. Миллиону не страшны автоматы и танки!.. Товарищи, сейчас по моему сигналу мы пойдем маршем по Москве в сторону Белорусского вокзала и дальше, по Ленинградскому проспекту, и создадим в районе аэропорта еще один очаг сопротивления!.. Эти очаги будут множиться, и пусть московская земля горит под ногами узурпатора!.. Красная Москва дает отпор государственному перевороту Ельцина!..

Телекамеры методично снимали его слова, жесты, красное, появившееся за его спиной полотнище, маленький, плотно стиснутый кулак, в котором были зажаты невидимые постромки, управляющие толпой. Она то замирала, слушая его клики, то сама начинала громогласно, единым дыханием скандировать: «Фашизм не пройдет!.. Фашизм не пройдет!..»

Белосельцев был не в силах помешать Трибуну. Он знал: уже начал осуществляться неумолимый жестокий план, в котором Трибуну, Офицеру, этой накаленной толпе уготовано просчитанное и выверенное место. И он, Белосельцев, управляемый, как и все они, содействует исполнению плана.

Он чувствовал, как события, какими бы сумбурными они ни казались, действия людей, как бы стихийно они ни проявлялись, его собственные поступки, как бы осмысленно он ни поступал, подчинялись неумолимой логике, были включены в последовательность, из которой были не в силах выпасть. Стараясь преодолеть эту навязанную волю, вырваться из этой последовательности, он стал выбираться из толпы, на ее периферию, где фонари озаряли туманную желтизну высоких неопавших деревьев.

Он вдруг увидел Офицера, одного, без сопровождения, пробиравшегося к тем же деревьям. Офицер опустил лицо, словно не желал быть узнанным. Белосельцев торопился ему вслед, но не для того, чтобы остановить или окликнуть, а опять подчиняясь невидимым, толкающим силам, включившим его в осуществляемый, не подлежащий изменению план.

В улочке, в тени, подальше от фонаря, стояла военная легковушка. Когда Офицер приблизился, из машины вышли двое, о чем-то наспех перемолвились, и все уселись в машину. Легковушка тронулась, Белосельцев устремился к ней, успев схватить ртом вонь бензина, проводить глазами красные габаритные огни.

Он бросился по улочке, не отдавая отчета своим действиям, не управляя ими, зная, что эти непроизвольные действия управляются извне, подчиняются плану. И как бы самостоятельно и своевольно ни поступал он, все будет сведено к результату, на который направлен план.

Из сумерек выкатило такси. Белосельцев кинулся на зеленый огонек, остановил машину, упал на заднее сиденье, сказав шоферу: «В аэропорт!» Замер, отдавая себя безымянным, управляющим силам, повлекшим его среди бесчисленных, запутанных маршрутов и траекторий города по одному-единственному, запланированному маршруту.

Не доехав до аэропорта, он вышел из такси напротив чугунных ворот штаба, которые темнели сквозь липы сквера в плазменных вспышках проспекта. Он чувствовал, что опередил легковушку. Явился на место первым. И еще есть возможность остановить Офицера, сорвать план какой-нибудь нелепой, непредсказуемой для противника выходкой.

Уклоняясь от машин, перебежал проезжую часть и выскочил в сквер, густой, душистый, разделявший проспект на два встречных потока. Прижался к стволу липы, из-под кроны, укрытый тенью, стал наблюдать.

Прямо перед ним мутно светилась бензозаправка. Она не работала. Редкие машины, сворачивая с проспекта, подъезжали к ней и тут же, не останавливаясь, набирали скорость и, мигая огнями, катили дальше. Желтыми огнями горели окна жилого дома. Было видно, как в сумерках на балконе висело белье. Ворота штаба были закрыты. За ними было темно и глухо, и казалось, сразу за стальной изгородью начиналось глухое пространство, без огонька, без звука. Изгородь рябила своими чугунными копьями, тянулась до угла, уходила вглубь. На углу мрачно горел фонарь, освещая сорную, бестравную землю.

У бензозаправки, чуть в стороне, не мешая редким заворачивающим автомобилям, стоял микроавтобус, без огней, наглухо закрытый, с обтекаемым ладным кузовом. Белосельцев вглядывался в него, пытаясь обнаружить за окнами признаки жизни. Отметил, что автобус стоит в том самом месте, где днем останавливался «Мерседес» Каретного: под металлическим козырьком с ярким, запрещающим курение знаком. Из своего укрытия Белосельцев различал этот знак – красный круг с перечеркнутой сигаретой.

Микроавтобус казался брошенным, запертым, но Белосельцев из-за дерева, вглядываясь в его изящные, обтекаемые формы, в его глянцевитый корпус, чувствовал, как за темными стеклами притаилась чуткая жизнь. Оттуда наблюдают, рассылают по сторонам сигналы. Белосельцев, словно в его нервные ткани был вмонтирован сверхчувствительный приемник, улавливал эти радиосигналы, но не мог их расшифровать.

Не случайно оказался здесь микроавтобус. Не случайно бензозаправка, расположенная на оживленном проспекте, бездействовала. Не случайно горели желтые окна жилого дома. И не случайно он сам, Белосельцев, прижимался к корявому сухому стволу, пахнущему осенью. Эта заданность, неслучайность сушили Белосельцева, лишали возможности действовать, импровизировать. Обрекали на бездействие.

Сначала он ждал, что вот-вот покажется военная легковушка, из нее выскочат Офицер с товарищами, и прямо здесь, у ворот, произойдет нечто ужасное и бессмысленное. Но легковушки не было. Волна за волной, с редкими промежутками, накатывались машины. Скапливались у далекого светофора, воспаленно светя фарами, сливаясь в сплошную линию огня. Разом срывались и, обгоняя друг друга, проносились мимо, обдавая сквер шумным шелестом, блеском, прозрачной гарью.

Он также ожидал, что вдалеке от центра, перекрывая движение, возникнет толпа демонстрантов. С красными знаменами, с колокольным звоном, с мегафонным стенанием приблизится, и все вокруг закипит, забурлит, и в перекрестье прожекторов возникнет Трибун. Но толпы не было. Мчались машины. В пустом темном сквере было пусто. Уходила в обе стороны сумрачная аллея, и пахло осенними листьями, землей, древесной корой.

Мало-помалу острота ожидания спала. Внимание и тревога стали рассеиваться. И внезапная мысль: здесь же, в этом сквере, два десятка лет назад молодой, счастливый, он брел, держа под руку девушку, и липы над головой были ярко-зеленые, с благоухающими клейкими листьями. Сквозь них лучисто прорывалось солнце, и девушка улыбалась, щурилась, ее хрупкий горячий локоть был смуглым, и ему хотелось прижаться губами к этой смуглой, в светлых волосках коже, к дрожащей от смеха шее, к маленькой, дышащей под блузкой груди. Они остановились у липы, быть может, у этой, и он не поцеловал девушку, а лишь прижался щекой к ее горячей свежей щеке.

Это воспоминание было чудным, болезненно-сладким. Он посмотрел на дерево, на постаревший, в морщинах и трещинах ствол, нежно его погладил. И дерево откликнулось на его прикосновение. Помнило его, помнило имя девушки, которое он сам позабыл.

Белосельцев подумал о Кате с чувством вины и боли. С тех пор как они расстались после поездки на Север, он лишь однажды на ходу позвонил ей. Ничего не успел объяснить и весь заметался, закрутился в водовороте жизни. Непременно сегодня же он зайдет к ней. Она станет поить его чаем, внесет под абажур эмалированный расписной чайник, поставит вазочку с вареньем и будет смотреть, как он размешивает сахар. Они начнут вспоминать свою недавнюю поездку, как они шли вдоль шипящего моря, как чайка падала с криком, раскрыв свой красный зев, как на дне смоляной ладьи, отгороженные мокрой доской, лежали огромные сонные рыбины, светлые, как зеркала. Об этом, драгоценном и главном, станут они вспоминать и готовиться к новой поездке, чтобы навсегда поселиться у моря.

Он вдруг увидел, как у бензозаправки появилась знакомая легковушка. Въехала под навес, замедлила ход и двинулась вдоль колонок. Сравнялась с микроавтобусом. Исчезла на мгновение за его лакированным корпусом. Опять показалась и медленно, не останавливаясь, мигая желтым поворотным огнем, выехала из-под навеса, двинулась дальше.

Появление легковушки было неожиданным, ошеломляющим, хотя до этого он ждал ее, был уверен, что она возникнет. Теперь же медленное движение маленькой военной машины напугало его. Вернуло из несуществующего чудного прошлого, куда он хотел скрыться, в неизбежное, грозное настоящее. Страх толкнул его вперед, к проезжей части. Он хотел побежать, закричать, замахать руками. Остановить легковушку и находившегося там Офицера. Указать на микроавтобус, в котором таилась смертельная опасность. Но его порыв был остановлен. По проезжей части, накатываясь, светя фарами, блестела бамперами, несла перед собой вал звука и света лавина автомобилей. Она отрезала его от бензозаправки. И он стоял среди мигающих огней и стекол, хватая ноздрями ветер, пропитанный сладким бензином. Отступил в тень деревьев. Из-под липы стал наблюдать за легковушкой.

Желтый поворотный огонь продолжал мигать. Видно, водитель нервничал и забыл его выключить. Машина медленно продвигалась мимо закрытых чугунных ворот. Не остановилась и проследовала дальше, вдоль изгороди. У крайнего каменного столба, где изгородь изгибалась и уходила вглубь, машина остановилась, и из нее, быстрые, едва различимые, стали выскакивать люди. Они пригибались, темные, как комочки, укатывались в темноту за угол и пропадали в непроглядной мгле. Машина, все так же мигая, тронулась, резко прибавила скорость, выскочила на проезжую часть и, сливаясь с потоком, умчалась. Белосельцев стоял под липой, уже не вмешиваясь в происходящее, не в силах остановить того, что должно было случиться.

Он представлял, как группа захвата проскальзывает вдоль изгороди. Обнаруживает прогал. По одному, оглядываясь в темноту, проникает внутрь. Вот она двинулась цепочкой, шурша бурьяном, на отдаленные, притушенные огни штаба.

Но не один Белосельцев следил за группой. Недвижный, похожий на кристалл микроавтобус тоже следил за ней. Волны слежения чутко шарили в темноте, проникали сквозь изгородь, находили в бурьяне пробиравшуюся группу захвата, пересчитывали ее, сопровождали к штабу.

Мимо заправки, белая, широкая, неся над собой яркие красно-лиловые вспышки, промчалась милицейская машина. Встала у ворот штаба. Из распахнутых дверей вышли люди в милицейской форме, с короткоствольными автоматами. Стали озираться, не подходя к воротам, удаляясь от машины, которая продолжала стоять, рассылая по сторонам ядовитые кляксы света.

Белосельцев понимал смысл происходящего. Чувствовал посекундно, как время сжимается в черный кружок, в сверхплотную точку, как яблочко мишени. И в том месте, куда, поражая мишень, влетало время, в темноте за оградой ударили автоматы. Несколько яростных злых очередей. Через паузу еще одна, длинная, захлебывающаяся. И в черном небе, над оградой, пронесся красный трассер.

Милиционеры от машины побежали к воротам, стали вбегать в открытый проем. Когда первые двое оказались за воротами, а другие двое замешкались, освещенные красно-фиолетовой мигалкой, ожил микроавтобус. Слюдянистые стекла опустились, в них появились лица, плечи, длинные стволы. Из окон микроавтобуса, с той и с другой стороны, ударило оранжево-белое пламя, загрохотали очереди. Белосельцев увидел, как в рваном огне из двух стволов вонзаются в ночь длинные разящие иглы, прокалывают милицейскую машину, милиционеров. Один из них упал у ворот, и его, лежащего, продолжали щупать колючие иглы. Они отскакивали под разными углами от асфальта, рикошетом летели в ночь.

Один из стволов повернулся, хлестнул по проспекту, по липам, по соседнему дому с горящими окнами. На балконе с бельем кто-то истошно закричал. Автобус, не зажигая подфарников, рванул с места, окна его закрылись – темный, глянцевитый, он вынесся на проспект и исчез. Белосельцев слушал, как падают ему на голову срезанные очередью веточки, как на балконе дома кто-то продолжает истошно кричать. Милицейская машина, осев на пробитых колесах, продолжала мигать. В пульсирующем свете, то красном, то фиолетовом, лежал милиционер. А мимо, заполняя проспект шумным лакированным роем, неслись автомобили, бросали слепящие хрустальные пучки света.

Белосельцев кинулся к воротам, перебегая асфальт, трамвайные рельсы, видя, как вслед за ним, привлеченные выстрелами, перебегают прохожие. Обгоняя Белосельцева, к воротам подкатил автобус, из него стали выпрыгивать омоновцы в бронежилетах и шлемах. В руках они держали длинноствольные автоматы. Омоновцы бежали к изгороди, за угол и в приоткрытые ворота. Они оцепили подбитую машину и лежащего милиционера.

– Говорит Сто первый!.. Нахожусь у объекта!.. Подбит милицейский «Форд»!.. Один труп!.. Блокируем главный вход!..

Белосельцев подслушал отрывок доклада, который делал по рации омоновец в белом, напоминавшем яйцо шлеме. Из-под шлема скользнули по Белосельцеву настороженные злые глаза. Омоновец подхватил автомат и, лязгая железом, тяжело побежал к воротам.

– Всем отойти!.. Не задерживаться!.. А ну отойди!.. – отгоняли подходивших людей омоновцы в шлемах, перчатках, в хрустящих комбинезонах, похожие на мотоциклистов.

– Там бабку на балконе убили! – сказал кто-то из прохожих, всклокоченный, наспех одетый, видно, он выскочил из соседнего дома. – В бабку зачем стрелять!

За воротами из сумрака, возникая и пропадая в мерцаниях мигалки, надвигались люди. Белели шишаки, маслянисто поблескивали комбинезоны, торчали воздетые стволы автоматов. Белосельцев заметил, что центром приближавшейся группы был человек. Еще не разглядев его, не различив лица, он узнал в нем Офицера. Его вели двое, вывернув назад руки, поддергивая их вверх, понукая. Остальные охватили их полукругом, окружили торчащими вверх стволами.

Они приблизились к воротам. Замешкались. Прошли сквозь раздвинутые створы. Белосельцев мог теперь разглядеть Офицера в переменном свете мигалки. Офицер был без фуражки, в растерзанном кителе, с полуоторванными на плечах рукавами. На груди виднелся знак организации – пятиконечная красная звезда. На лице липко, слепо чернел окровавленный глаз. Другой затравленно озирался. Усики колюче топорщились, а по худой длинной шее пробегала конвульсия, словно он был готов разрыдаться.

Омоновец, говоривший по рации, подошел к Офицеру. Вгляделся в него:

– Ну что, блядь, допрыгался? Вот он, труп! Теперь тебе вышка! – И вдруг коротко, тупо ударил его поддых, так, что Офицер охнул, стал сгибаться, падать вниз лицом, но державшие поддернули его, выпрямили, а омоновец еще раз с силой ударил его в живот.

Белосельцев почувствовал, как слепая жаркая ненависть прянула ему в глаза. Он бросился на омоновца с криком:

– Не бей!.. Ответишь за избиение!..

Почувствовал, как падает, зацепившись за чью-то подставленную ногу. И пока он падал, в падении его нагнал оглушающий удар в затылок. И уже на земле, полуглухой от удара, услышал:

– Этот с ними!.. Наблюдатель!.. Следил за обстановкой со сквера!..

– Обоих в автобус!.. В отделение!..

Белосельцев почувствовал, как его поднимают за руки и ноги, несут и вбрасывают головой вперед в автобус, прямо на пол, в проход, где уже лежал Офицер, головой к нему. Омоновцы наполняли автобус, шли по их спинам и головам, чавкали тяжелыми башмаками, и один с силой ударил подошвой по голове Белосельцева, вдавливая лицом в металлическое днище автобуса.

Они катили по городу, поворачивая, попадая под фонари и снова погружаясь в темноту. Белосельцев чувствовал тяжелый башмак на своей голове, вонь чужой обуви, металлическое зловоние днища, тряску автобуса. Рядом с его лицом была взлохмаченная голова Офицера, на которой тоже громоздился башмак. Омоновцы на сиденье оживленно переговаривались:

– Они, блядь, только подходят, а я, блядь, как над головами шарахну!.. Они, блядь, все полегли!.. А Климук по зубам – хрясь, хрясь!.. Этого взяли, а остальные по задам ушли!..

– Их, один хер, из второго батальона возьмут!.. Они по кругу пошли, их и возьмут!..

– А этот, блядь такая, отбивался!.. Ну погоди, приедем, посмотрю на тебя! – Башмак на голове Офицера поднялся и опустился, и Белосельцев услышал шмякающий удар лица о железное днище.

– Говорил тебе – не ходи! – произнес Белосельцев, шевеля распухшими губами, чувствуя, как губы касаются грязного днища. – Не послушал меня и влип!

– Предатель! – отозвался Офицер. – Ты их навел!.. Пристрелить бы тебя прямо у Дома Советов!

– Псих!.. Идиот!.. Себя и других подставил!..

– Вы все убийцы, фашисты!.. Повесим, как Власова!.. – Снова сапог на голове Офицера поднялся и стукнул. Белосельцев услышал костяной удар о днище автобуса.

Они больше не говорили. Белосельцев в горе молчал. Он был беспомощен. Его, поверженного, с грязным башмаком на лице, везли по Москве.

Их привезли в отделение милиции и выгнали из автобуса. Провели по ярко освещенному коридору, втолкнули в железную клетку, которой завершался коридорный тупик. Дверь замкнули, и они, двое на ярком свету, сквозь граненые, вмурованные в пол и потолок прутья смотрели на освещенный длинный коридор, который наполнялся омоновцами и милиционерами.

– Это они майора замочили!

– И бабку на балконе!

– Я гляжу, крадутся!.. Ну, думаю, бляди, попались!.. И две короткие над головами!..

Стоящие перед клеткой разгоряченные люди радовались своей добыче, нетерпеливо тянулись к ней. Разглядывали, подзадоривали друг друга смешками, шуточками, ругательствами. Отделенные от пойманных железными прутьями, раздражались все больше, переполнялись нетерпеливой злостью.

Расступились, и Белосельцев увидел здоровенного, в милицейской форме подполковника, рыжего, с желтыми ресницами и бровями, пухлым румяным лицом. Китель его был расстегнут. Наружу вываливалась жирная грудь и живот. Из раскрытого ворота выступала потная шея. Казалось, подполковник только что пил чай, он весь исходил капельками блестящей влаги, отирал здоровенной лапищей мокрый загривок. В другой руке он держал наручники, ярко блестевшие хромированной сталью.

– Который из них Максакова завалил? – Подполковник сквозь клеть разглядывал пленных, играя наручниками.

– Вон тот, со звездой! – указал на Офицера омоновец. – Он на меня сиганул и на кулак напоролся!.. И второй из ихней же группы, прикрывал с бульвара!..

Подполковник отомкнул клетку, вошел в нее. Ловко подвернул Офицеру руку, потом вторую. Защелкнул наручники. Как грузчик, перетаскивающий тяжелые тюки, подбросил Офицера на бедро и вытолкнул в коридор. Казалось, толчок был несильный, но Офицер полетел, спотыкаясь, по коридору, держа за спиной скованные руки, и врезался головой в живот высокого милиционера.

Тот схватил Офицера за волосы, отодрал от своего живота и, радостно ахнув, ударил кулаком в нос и губы.

– А это не хочешь?

Там, куда пришелся удар, лицо расплющилось, потекла кровь, лицо превратилось в хлюпающий красный пузырь с белыми, среди слюны и крови, зубами. Офицер с клекотом, всхлипом отлетел к противоположной стене, где его встретили короткие жестокие удары омоновца – в спину, в хребет, в печень. Серия ловких боксерских ударов, от которых Офицер стал заваливаться набок, стараясь этим наклоном уберечь ушибленную печень.

– Ты у меня, сука, до смерти кровью ссать будешь! – напутствовал его омоновец, мощным ударом отсылая к соседу. Тот, совсем еще молоденький милиционер, с маленьким розовым носиком, ударил Офицера в сердце, туда, где краснела звезда. Офицер охнул, задохнулся и плашмя упал на пол. Его вывернутые руки дрожали, наручники ярко блестели, и он, лежа под лампами, мелко дрожал. На него сыпались удары ног, глухие, шлепающие, проникающие во внутренние органы.

– Не по лицу, мужики! – покрикивал подполковник, как тренер, заглядывая через головы подопечных, отрабатывавших спортивные приемы. – По почкам, по почкам!.. Пусть кровью посикает!..

Белосельцев смотрел на истязания Офицера, ужасаясь не только тому, что на его глазах забивают насмерть человека, и не тому, что через несколько минут и его, закованного в наручники, выволокут в освещенный коридор к этим молодым людям, неутомимым в коллективном азарте, заряженными на то, чтобы домучить, добить, а тому, что все это означает начало еще бóльших ужасов, бóльших кровопролитий. Вселенской бойни, которая началась с момента, когда одутловатая, с голубыми пятнами голова выкатилась на экран, что-то хрипло и запредельно сказала. Белосельцев чувствовал себя виноватым в том, что не сумел остановить наивных и легковерных людей, не сумел им рассказать об уготованных несчастьях.

Офицера били ногами, как мяч. Отпрыгивали после удара в сторону, освобождая место другому, застоявшемуся игроку. Тренер, внимательный, зоркий, любил своих спортсменов, укорял их за промахи и неточности:

– По почкам, по почкам!.. Пусть красной струйкой посикает!..

– Фашисты!.. Педерасты!.. – заорал Белосельцев, желая не столько прекратить избиение Офицера, сколько ускорить свое. Упасть под эти башмаки и удары, ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть. Не видеть приближающегося неумолимо несчастья. – Скоты кровавые!.. Хари!..

Его услышали, перестали пинать Офицера. Подполковник что-то негромко сказал. Один из милиционеров кинулся прочь. Через несколько минут вернулся, неся ведро. Все расступились, прижались к стене. Милиционер выплеснул шумное плещущее ведро воды на лежащего Офицера, на его бесформенные плечи, заплетенные ноги, вывернутые назад руки в блестящих наручниках.

Подполковник подцепил Офицера за наручники, легко поволок, вбросил в клетку. Отомкнул хромированные оковы и страшным сильным пожатием дернул Белосельцева за запястье. Щелкнул металлическими кольцами.

– А ты, товарищ, из какой губернии будешь? – спросил он, захватывая и заламывая ему за спину вторую руку. – Из каких, говорю, краев к нам приехал?

Он натянул на себя Белосельцева, обводя его вокруг неподвижного, отекавшего водой Офицера, готовясь вытолкнуть его в яркий свет коридора, где ожидали потные, с румяными лицами люди.

Но в дальнем конце коридора возникло движение. Появился Каретный, бодрый, оживленный, праздничный, в нарядном костюме и шелковом галстуке. За ним поспевал телерепортер с камерой на плече, и молодой, чернявый, в белом халате врач.

Каретный издали углядел Белосельцева, здоровяка-подполковника, безжизненного Офицера.

– Отставить!.. Отпустить человека!.. Он из администрации президента!.. Вы хоть документы у них проверили?.. – и, указывая на лежащего Офицера, сказал: – Приведите в порядок задержанного!.. Отмойте, побелите, смажьте!.. И сразу в Лефортово!.. А вы, – повернулся он к телерепортеру, – здесь не снимайте! Снимите там, в «Лефортово»!.. Когда будет в приличном виде!..

Он взял за локоть Белосельцева, которого уже расковали. Увлек его в коридор, бережно обводя вокруг водяной, с красными сгустками лужи.

– Я же говорил, что сегодня еще раз встретимся!.. Спасибо от руководства!.. Ты нам очень и очень помог!.. Ты – наше секретное сверхточное оружие!.. Бандиты и террористы захвачены! Ночью – штурм!..

Он проводил Белосельцева к выходу, похлопал по плечу и вернулся обратно. Туда, где в коридоре теснились омоновцы. Они неохотно забирали из углов свои шлемы и автоматы.

Он вернулся домой в свою неубранную квартиру, хранившую следы недавнего скоропалительного побега к Дому Советов. Вчерашний вечер казался теперь давнишним, удаленным на целый период жизни.

Он сел в кресло, маленькое, тесное, в котором бабушка любила дремать, слушая по радио негромкую музыку. Кресло приняло его усталое тело, слабо скрипнуло, прозвенело изношенными пружинами. Белосельцев закрыл глаза, и все опять понеслось: легковушка с оранжевым поворотным огнем, фиолетовая мигалка «Форда», голый, освещенный, как операционная, коридор и страшное, разбитое в кровь, лицо Офицера.

Белосельцев застонал и, прогоняя видения, включил телевизор. Но там было все то же. Диктор воспаленным голосом извещал о нападении террористов из Дома Советов на штаб вооруженных сил СНГ, об убитых и раненых. На экране осевший на пробитые скаты «Форд» пульсировал огнем. То озаряясь, то почти пропадая, милиционер лежал в луже крови лицом вниз. Над убитой на балконе женщиной голосила и причитала родня. Из ворот двое омоновцев выводили скрученного Офицера. И только не было затемненного микроавтобуса и его, Белосельцева, притаившегося под черной липой.

Он выключил у телевизора звук.

«Предатель! – слышал Белосельцев сдавленный голос Офицера, сквозь рокот и звяканье днища. – Ненавижу!..»

Он и был предатель, заслуживающий, чтоб его ненавидели. Он пошел на сближение с врагом. Пытался внедриться. Пытался добыть информацию. Но кончил тем, что стал инструментом врага. Стал источником дезинформации. Его встроили в разведывательную машину противника, и что бы он ни делал, как бы ни старался быть полезным друзьям, причинял им одно несчастье. Его сделали инструментом несчастья. Он стал световодом, протянутым от Дома Советов к штабу врага, и по этому световоду к врагу двигалась бесценная информация, а к Дому Советов – несчастья. Он, желавший послужить патриотам, искавший связь с оппозицией, вошедший в доверие к ее лидерам и вождям, стал для них источником гибели. Офицер был первым, кого он сгубил. За ним последует Красный Генерал и Генсек. А следом Трибун и Вождь. А также друг милый Клокотов. А до этого, в недавние летние месяцы, при его попустительстве погибли Вельможа и отец Филадельф. Военный разведчик, отмеченный боевыми наградами, желавший умереть за Отечество, он стал тем, с чьей помощью добивают и истребляют Отечество. Стал предателем и изменником Родины.

Белосельцев с трудом поднялся, чувствуя, как болит ушибленная ударом башмака шея. Подошел к комоду. Протянул руку в теплую, пахнущую ветошью темноту. Нащупал пистолет. Вытянул его из кобуры. Подержал на ладони сталь, пахнущую ружейной смазкой. Вернулся в кресло и сел, держа пистолет. Обойма была вставлена. Короткий чмокающий рывок затвора, и патрон уйдет в ствол. Притаится, храня среди холодных плотных сочленений раскаленный взрыв, молниеносный полет капли свинца, одетой в латунный чехол.

Телевизор с выключенным звуком продолжал трепетать экраном, на котором жирный волосатый иудей плотоядно шевелил губами, жестикулировал и гримасничал. Синеватые отсветы от телевизора играли на вороненом оружии.

Он сделает это сейчас. Приставит ствол к виску и, слегка отведя голову, чтобы пуля, пройдя насквозь, не расколола зеркало, старинное, семейное, в деревянной узорной раме, в которое он так часто смотрелся, разглядывая свое детское, со счастливыми глазами лицо, а сзади возникала мама и приглаживала его хохолок.

Ему больше невмочь выносить эти муки. Постоянную, неисчезающую боль. Он – не предатель. Он – неудачник, не сумевший никого на этой земле сделать счастливым. Не оставивший после себя благородных деяний, благодарных людей, а только смуту, разрушение, смерть. И теперь этому наступает конец. Он прижмет к виску холодный кружочек, и не будет ни удара, ни звука, а просто погаснет навсегда телевизор и исчезнет страшный, вездесущий лик, кривляющийся на экране.

Он медленно поднял пистолет. Прижал ствол к виску. Его не удерживала больше жажда жить и страх умереть, и память о маме и бабушке, и о боевых товарищах, и даже мимолетная мысль о Кате, которая вдруг от него удалилась туда, куда он сейчас придет. Этот выстрел в мгновение ока перенесет его к теплому морю, где мягко горят сухумские фонари и прозрачные крылатые существа реют у граненых стекол, и она, его Катя, протягивает ему оранжевый, отекающий соком плод хурмы.

Но что-то последнее, беспокоившее его мешало Белосельцеву выстрелить.

Каретный, в шелковом галстуке, торжествующий победитель, что-то сказал ему на прощание. Что-то про благодарность начальства. Про сверхточное оружие. И про что-то еще. Белосельцеву хотелось вспомнить, что именно сказал Каретный, а вспомнив, спустить курок.

«Да, да, благодарность начальства… И о том, что снова сегодня встретились… О бандитах и террористах… И о чем-то еще… О штурме!..»

Это поразило его. Каретный сказал о штурме, который начнется сегодня. И он, Белосельцев, добыв информацию, не донесет ее тем, кто в ней остро нуждается. Кого будут штурмовать, застигнут врасплох, расстреляют на порталах Дома Советов. Станут гнать по коридорам, добивать в кабинетах – Красного Генерала, Клокотова, депутатов Бабурина, Павлова. Он, Белосельцев, владеющий информацией о штурме, хочет себя убить.

Он убрал от виска пистолет. Достал кобуру. Укрепил ее под мышкой, застегнув ремешки. Вложил пистолет. Надел перед зеркалом пиджак, оттянув и отдернув лацканы. Из зеркала смотрело на него изможденное, с запавшими глазами лицо. В этом лице, как после смертельной болезни, снова жадно и жарко светилась жизнь.

Глава тридцать шестая

Он торопился к Дому Советов. У «Баррикадной», на липком от мелкого дождя асфальте увидел колонну крытых брезентом грузовиков, тяжело, сотрясая землю, прокативших в глубь кварталов. Проследовал за ней и увидел, как сгружаются солдаты в шинелях, разбирают автоматы и каски. Воздух в подворотнях и каменных теснинах наполнился запахом сырого солдатского сукна, оружия. Белосельцев подошел к молоденькому, надевавшему каску солдату:

– Откуда, сынок?

И тот простодушно, радуясь встрече с одиноким, сочувствующим ему прохожим, ответил:

– Дивизия Дзержинского…

– Учения?

– Да нет, говорят, война!

Быстро подошел офицер в плащ-накидке, подозрительно и сердито оттеснил Белосельцева, оборвал разговорчивого солдатика:

– А ну давай на разгрузку, шагом марш! – И увел солдата в темноту, где одинаково круглились железные, скрывавшие пол-лица каски.

Белосельцев двинулся по узким ветреным переулкам под моросящим дождем, и повсюду под деревьями стояли автобусы. Прячась от дождя, в них сидели бойцы ОМОНа, белели шлемы, поблескивали автоматы, высовывались заостренные морды овчарок.

Он обошел окрестные улицы, наблюдая скопление войск. Миновал группу милиционеров, проводивших его долгими взглядами. Вышел к Дому Советов и испугался.

Дом был черен, без единого огонька, среди разлива московских огней, гирлянды моста, струящихся золотистых отражений реки, пылающей реторты мэрии. Мраморно-белый днем, ослепительный под вечерними золотыми лучами, теперь он казался оклеенным черной фотобумагой. Все, что находилось внутри этого запечатанного, не пропускающего лучи объема, было обречено чахнуть, задыхаться, немощно страдать, подобно картошке в погребе, исходящей водянистыми червеобразными ростками.

Но в темноте перед Дворцом, под редкими фонарями клубился народ. Как роящиеся пчелы, гроздьями обвисал вокруг очередного оратора. Слышались музыка, дружные скандирования каких-то призывов и лозунгов.

На входе он предъявил пропуск, подписанный Красным Генералом. Прошел мимо милиционеров-охранников, державших на столике зажженную керосиновую лампу. Поднимали ее, когда требовалось рассмотреть очередного посетителя.

– Свет отключили, и ладно! А мы в соседней церкви все свечки купили! – хохотнул проходящий мимо лысый, знакомый Белосельцеву депутат.

Белосельцев ткнулся было к лифтам, но те не работали. Погружаясь в полный сумрак, он добрался до лестницы и двинулся на верхние этажи к Красному Генералу. Шел, держась за стену, медленно нащупывая ступени. И навстречу ему, и перед ним, и сзади, нагоняя его, двигались люди, молча держась за стены, натыкаясь друг на друга, покашливая, чтобы обнаружить свое присутствие. Казалось, весь дом наполнился шевелением, шарканьем. По нему во все стороны, во всех направлениях, вверх и вниз двигались вереницы слепых, вытянув руки, держась один за другого.

Он устал, ноги его налились болью. Ему казалось, он поднимается на бесконечно высокую пирамиду, на Вавилонскую башню, у которой нет вершины, и она вырастает одновременно с его восхождением, умножает число своих ступеней, завивается в поворотах и ярусах. Но он упорно, одолевая притяжение земли, возносил на эту башню свое знание, свою весть о штурме, свой рассказ о пленении Офицера.

Достигнув нужного этажа, не уверенный, что счет его верен, он свернул в стеклянную дверь и был остановлен окликом:

– Стой, стрелять буду!.. Пароль!..

– Пароль не знаю… Вот пропуск… Мне к генералу…

По его протянутой, сжимавшей пропуск руке скользнул лучик фонарика. Попутно осветил автоматный ствол и камуфлированный рукав с нашивкой, изображавшей красно-белую звезду Богородицы. Где-то здесь рядом Вождь, его люди, вяло подумал Белосельцев, отметив появившиеся за время его отсутствия посты и автоматы в руках часовых.

– Ждите, я доложу, – сказал постовой. И пока он ходил докладывать, Белосельцев видел, как открываются вдоль коридора двери, из них падает красноватый колеблющийся свет, словно от углей в печи.

– Проходите, – пригласил его постовой.

Красный Генерал сидел при свече, накинув на плечи пальто. Лицо его в красноватых отсветах казалось мрачным, печальным. Во всем его облике – в колючих усах, в небритых запавших щеках, в наброшенном на плечи пальто – было нечто от блиндажей, коптилок, военного долготерпения. Белосельцев вдруг испытал к генералу нежность, болезненное сострадание и доверие, как к родному, одинокому, никем не понятому человеку, который угрюмо и безнадежно служит своим заповедям. Как и сам он, Белосельцев.

– Разрешите доложить…. Я был у штаба вооруженных сил СНГ… Все видел своими глазами… – сказал он, ступив в красный туманный шар света, мягко колыхавшийся вокруг свечи. – Уже сегодня ночью возможен штурм Парламента…

Подробно, не пропуская мелочей, вплоть до оранжевого огонька легковушки и веточек липы, срезанных очередью, он поведал Красному Генералу о беде, постигшей Офицера. Об озаренном коридоре, куда выволокли пленника. О хромированных наручниках. О последнем, на издыхании, крике Офицера: «Фашисты!.. Мы вас все равно расстреляем!..»

– Штурм возможен сегодня ночью… Так сказал полковник Каретный… Вы можете мне не верить… У меня злосчастная роль… Но я должен был вам передать…

Красный Генерал молчал, хмурился, топорщил усы. Тень от его носа лежала на небритой щеке. Он смотрел на бумаги, над которыми струилось острое пламя свечи. На бумаге были начертаны планы этажей, коридоры, баррикады, возможные направления атаки – от мэрии, от Москва-реки, от Горбатого моста. Стояли значки, стрелки, обозначения постов, рубежи обороны. Красный Генерал готовился к бою. Если его не отвергнут и примут, Белосельцев встанет в любом указанном месте и, как солдат, с пистолетом будет отбиваться до последнего патрона.

– Вы себя не корите, генерал. У нас у всех злосчастная роль. Я вам доверяю. Сейчас я буду проводить совещание – повторите людям вкратце свой доклад. Пусть знают, что такое бессмысленный героизм и как он переходит в идиотизм и предательство.

В комнату стали входить люди, наполняя ее шаткими тенями, сиплым дыханием и покашливанием. Рассаживались на стулья возле стен. У некоторых в руках были автоматы. Иные клали на колени аккуратные штабные папки. Среди вошедших Белосельцев узнал Вождя – невысокий, стройный, он держал между ног короткоствольный автомат со спаренными, перетянутыми изолентой рожками. Тут был и Белый Генерал, худой, узкоплечий, с недовольным, высокомерным лицом. Присутствовал круглоголовый седовласый командир рабочих дружин, сподвижник Трибуна, – Белосельцев узнал его по широкому лбу и седому бобрику. Казак Мороз сидел, не снимая папахи, покручивая золотистый ус, выставив сапог, в который были заправлены штаны с лампасами и торчала нагайка. Были и другие, по виду военные, среди них перебирал четки командир прибалтийского ОМОНа. Все уместились вокруг крохотного пламени свечи. Их лица были едва различимы в бархатных красных сумерках.

– Сейчас вы прослушаете доклад, – Красный Генерал кивнул на Белосельцева. – Потом без комментариев приступим к обсуждению плана обороны. Хочу заметить, – по приказу Ачалова вся полнота управления обороной переходит ко мне. Невыполнение моих приказов я буду расценивать как измену. Стану карать за это вплоть до расстрела… Докладывайте, товарищ генерал!

И опять Белосельцев повторил свой рассказ, объясняя схему засады, намеренное убийство милиционера и женщины, прогноз на штурм, который состоится текущей ночью.

Никто не комментировал, не задавал вопросов. Красный Генерал вел совещание. Его слова колыхали пламя свечи, и лица сидящих всплывали на волнах света, как камни на отливе.

– Вы знаете примерный план обороны, свои направления и сектора. Я хотел бы узнать о ваших возможностях, о предполагаемых действиях на случай штурма.

Первым говорил командир рабочих дружин, крутя крепкой, коротко стриженной головой:

– Баррикады с севера и с юга достраиваем. Укрепляем рельсинами, торчком вперед. Камни и обломки асфальта – оружие пролетариата. Для рукопашного боя – обрезки труб, арматура. Во время соприкосновения с противником добудем себе огнестрельное оружие. Есть бутылки с горючей смесью. У меня все! – закончил он краткий доклад.

Белосельцев понимал беззащитность дружин, на которые, треща пулеметами, грохая пушками, пойдут бэтээры и танки. Он любил этого упрямого москвича из какого-нибудь депо или цеха. Желал, чтобы тот принял его в дружину, выделил позицию среди деревянных ящиков и досок баррикады.

Заговорил отставник, заменивший попавшего в плен Офицера, огорченный, суровый, переживающий беду командира.

– Приступаем к формированию Добровольческого полка. Выставляем людей на южном и северном направлении. На вооружении четыре автомата «АКСУ», еще четыре обещанных не поступили. Заготавливаем бутылки с горючей смесью на случай наступления бронетехники. Если бы пару гранатометов, мы были бы надежно прикрыты.

И его любил Белосельцев, его суровый стоицизм, готовность биться насмерть.

Казак Мороз в грубой сырой папахе, не забывая показывать свой алый лампас, стал докладывать:

– Баррикаду станичники мои соорудили из грузовика. В кузов поставили макет пулемета. Накрыли палку брезентом, выставили пост. В случае атаки пустим грузовик навстречу наступающим. На вооружении моей полусотни – один автомат, четыре шашки и двадцать восемь нагаек.

Мороз весело прищурил синий глаз. Белосельцев был благодарен ему за бравый вид, золотистую бровь, шелковистый ус и маленький вороненый автомат, который казак держал на коленях, поглаживал, как любимую кошку.

Вождь говорил буднично, тихо, прикрыв сонно глаза.

– Мое подразделение заняло оборону по периметру Дома Советов. На переходах и в вестибюлях сооружены огневые точки с использованием бронированных сейфов из депутатских кабинетов. На вооружении девять выданных автоматов и несколько единиц неучтенного оружия. Есть информация, что в помещение Дома Советов проникли разведчики «Альфы». Несколько моих групп проводят обследование лифтных шахт и подвалов с подземными коммуникациями. Прошу четко наладить систему паролей и ответов, что облегчит фильтрацию посетителей на проходах к узлам обороны.

При последних словах сонные веки Вождя поднялись, и под ними засиял яростный взгляд недремлющих синих глаз. И его любил Белосельцев – за эту холодную ярость, за таинственное вероисповедание, собравшее вокруг него молодых красавцев, за звезду Богородицы, похожую на лазоревый цветочек гераньки, что породнил их в подмосковном лесу.

Командир ОМОНа покачивал четками, и смуглый янтарь сыпал редкие искры, попадая на свет.

– Моя группа размещается в номерах «Украины». Мы готовы по приказу либо перейти в Дом Советов, либо оставаться на той стороне реки, действовать в тылу наступающего противника. В нашем распоряжении моторный катер, пришвартованный к набережной, который может быть использован для доставки группы в район боя или эвакуации из Дома Советов лиц и документов.

За его легкой небрежностью таилась концентрированная разящая сила. В движении пальцев, перебиравших янтарные четки, чудилась быстрота и цепкость, готовность к удару, к нажатию спускового крючка. Белосельцев был бы счастлив подчиниться ему, перемещаться бросками среди переходов и лестниц, огрызаясь короткими вспышками.

Все смотрели на Белого Генерала, ожидая его доклад. Не сразу, не обращая ни к кому в отдельности свои узко поставленные глаза, тот произнес:

– Я не понимаю политической стратегии происходящего. Не понимаю принципов, по которым были назначены силовые министры. У меня нет представления об общем плане обороны, увязанном с политической процедурой. Поэтому в условиях неопределенности я не могу рисковать моими людьми. Не могу внятно объяснить цели и задачи, которые заставят их подвергать свои жизни смертельному риску.

Он умолк, и в сумерках было видно, как страшно он побледнел. В провалившихся щеках, как в ямах, залегли черные тени.

– Мы слышали эти разговоры на протяжении нескольких месяцев, – зло произнес Красный Генерал. – Нам дурили голову, рассказывая о казачьих атаманах, скрытых в подмосковных лесах, готовых по первому зову явиться сюда с кавалерией и артиллерией. Мы узнали об афганцах, которые в полном снаряжении дежурят в подмосковных пансионатах, готовые явиться защищать Конституцию. Когда этот зов прозвучал, мы слышим обиженного, честолюбивого человека, у которого все войско – вша на аркане! Нам не нужны обиженные генералы. Нам нужны солдаты, которые с оружием и без него отразят сегодняшний штурм. А штурм, повторяю, возможен уже сегодня. Я никого не держу. Кто хочет, может уйти. Такой уход в течение пятнадцати минут не буду расценивать как дезертирство!

Красный Генерал встал, закрывая совещание. Пламя свечи наклонилось, посылая в углы волны света и тьмы. Эти волны ударялись о лица людей, выталкивали их из комнаты. Белосельцев, пропуская остальных, вышел из кабинета.

Он двигался по коридорам в полной темноте и чувствовал, как здание, лишенное света, тепла, электричества, остывает, мертвеет, превращается в гору. Внутри этой горы, в проточенных пещерах, как в огромном термитнике, шуршала, двигалась жизнь, распространяя вокруг себя беспокойство, таинственные звуки, сигналя робкими, колеблемыми огнями.

Он видел, как по коридору, заслоняя свечу рукой, прошел депутат Бабурин. Его бородка, губы, пышный кок на голове были освещены снизу. На потолке колыхалась над ним, как птица, его собственная тень. Рука, прикрывавшая свечу, была пергаментно-прозрачной и розовой.

Навстречу попался согбенный человек в мерцавших очках. Он нес свечу прямо перед собой, словно боялся обжечься. Белосельцев узнал в человеке Советника, хотел было окликнуть его, но не решился. Советник открыл дверь кабинета, и там, в глубине, горели несколько свечей и виднелись озаренные лица, словно Советник вошел в потаенную часовню, где стоял озаренный алтарь.

Мимо, стуча сапогами, прошли военные. Они чиркали по стенам фонариками, отчего казалось, что все стены исписаны огненными письменами. Следом проследовала молчаливая вереница женщин. У каждой свеча. Они напоминали монахинь, торопившихся в свои кельи.

Белосельцев шагал по коридору, и сходство с горой увеличивалось. В этой темной горе, в катакомбах, пряталась уцелевшая жизнь. Молилась у алтарей, укрывала от внешних напастей свои скрижали и свитки.

Он вышел из подъезда, и образ горы сменился образом ночного туманного поля в кострах, дымах, в невнятных голосах, слабых звонах и окликах. Казалось, встал на ночлег цыганский табор, или племя кочевников, или рать, идущая в далекий поход. Развели бивачные огни, варят нехитрую пищу, звенят котлами, уздечками, составленным в пирамиды оружием. Эти туманные сырые костры, вялые дымы, склоненные к кострам лица пробуждали сладкие воспоминания о старине, о ночлегах в полях, о чьей-то не твоей, но родимой судьбе.

Белосельцев шел мимо костров. Кто-то тянул ко рту отекавшую каплями ложку. Кто-то обгорелой палкой выкатывал из углей картошку. Кто-то голый, мускулистый сушил над пламенем рубашку. По краю этого ночного поля на фонарных столбах вполнакала горели фонари – голубоватые, аметистовые, окруженные туманными нимбами. И казалось, охраняя бивак, стоят высокие недвижные ангелы. «Духи восстания», – думал Белосельцев, обходя баррикады, собранные из бочек, ящиков, торчащей в разные стороны арматуры.

Он увидел, как из темного подъезда в моросящий дождь вышел человек, кутаясь в плащ. Узнал в нем Белого Генерала. Тот колебался, не решаясь двинуться, словно выбирал направление – то ли к сумрачным деревьям парка, в которых светил недвижный, окруженный кольцами голубой фонарь, то ли к дальней баррикаде, за которой пустая, мокрая, словно натертая маслом, блестела улица. Двинулся к баррикаде, худой, узкоплечий, с поднятым воротником. Он прошел сквозь костры, миновал узкие проходы в баррикаде, вышел на пустынную улицу. Зашагал по ней под фонарями, прямой, одинокий, оставляя на произвол судьбы осажденный дворец, его защитников, исчезая навсегда из памяти знавших его людей. С каждым шагом он растворялся в другой, неинтересной и неважной для них жизни, где нет места самопожертвованию, беззаветной вере и подвигу, всему тому, что предстояло пережить сидящим у костров баррикадникам.

«Духи восстания», – повторял Белосельцев, проходя под фиолетовым, размытым фонарем, с которого спадала на землю моросящая белизна, похожая на сложенные пернатые крылья.

Он осмотрел баррикаду, ее утлое нагромождение: аккуратные горки камней и ломти асфальта, обрезки труб и железные прутья – арсенал восстания. Оценил возможность отпора, когда на баррикаду устремится цепь автоматчиков, ударят с боевых машин пулеметы и пушки. Возможность отпора была невелика. Она не сулила победу, а лишь задержку атакующих, когда те станут проламывать гусеницами нагромождение досок и ящиков, добивать оставшихся на баррикаде защитников. Главный отпор намечался в Доме Советов, в тесных вестибюлях, на узких переходах и лестницах. Но он, Белосельцев, был готов защищать баррикаду, принять на себя первый разящий удар.

Он проходил мимо костра, глядя на сутулые спины и протянутые к огню руки, когда услышал знакомый голос:

– А я вас уверяю, братья, чудо возможно! Чудесное преображение ждет каждого и уже, быть может, сегодня. По Божьему промыслу злодей может обратиться в праведника, а мытарь в бессребреника. И эта ночь для каждого из нас может стать высшим мгновением его земной жизни!

У огня, на перевернутом ящике, подтянув подрясник, закатав на коленях золоченую епитрахиль, сидел отец Владимир. Его борода легко и прозрачно распушилась навстречу огню.

– Ба, кто к нам пришел!.. Товарищ генерал! – Белосельцева окликнул другой знакомый веселый голос. Всматриваясь сквозь дым и дрожащий воздух, он узнал в говорившем Клокотова. В брезентовой штормовке, похожий на туриста, тот сидел на бревне, перебрасывал с ладони на ладонь печеный клубень. – К нам!.. В наш взвод!..

Люди у костра потеснились, уступили место. Усаживаясь на пустую бочку, он оглядел баррикадников, и ему казалось, что он уже видел их прежде, узнавал на их лицах знакомое, родное, понятное ему выражение.

– Это мой друг, – представлял его Клокотов. И этого было достаточно, чтобы теперь его посадили поближе к огню, предложили печеную картошку, а потом, в минуту боя, отвели на баррикаде позицию как равному, рядовому бойцу.

Тут был участник рабочей дружины, жилистый, с железными негнущимися пальцами монтажник, чью голову украшала пластмассовая каска с надписью «Трудовая Москва», и пожилой в отсырелой кепке и прорезиненном плаще интеллигентный москвич, чьи страдальческие морщины на лбу казались Белосельцеву знакомыми. Здесь была смуглая, плохо одетая беженка, похожая на цыганку, прижимавшая к себе чумазую девочку, которая все время что-то жевала, смотрела черными испуганными глазами. Тут же сидела молодая пара, трогательно ухаживающая друг за другом, – с русой старомодной косой девушка, с брезентовой сумкой через плечо, похожая на сестру милосердия, и юноша с длинными, мокрыми от дождя волосами и гитарой, которую он обернул непромокаемой пленкой. Все это пестрое сообщество окружало костер. Оно сочеталось с маленьким дымным пламенем, которое они стерегли и хранили. Колючей бесформенной баррикадой, за которой открывалось пустое враждебное пространство в ртутных мазках, и высоким фонарем с голубоватым нимбом, который казался ангелом-хранителем этих собравшихся у костра баррикадников. Он будто замер, опершись на копье, опустив к земле полупрозрачные крылья, подняв в ночное небо высокую светлоликую голову.

– Все, кто пришел сюда, – продолжал отец Владимир, терпеливо пережидая, когда Белосельцев усядется и утихнут хлопоты, связанные с его появлением, – это те, кого Христос называл «нищие духом»! То есть неутоленные, непресыщенные, недремлющие, алчущие Правды! Все мы алчем Правды и ожидаем Чуда! Оно, я верю, неизбежно случится уже теперь, на днях, на этих камнях! Мы пройдем через очищение, как сквозь небесный огонь, который спалит все накипи, все грехи! Мы выйдем из этого огня обновленные в Духе, как из купели! Примем здесь святое крещение! Но крестить нас будут не водой и Духом Святым, а огнем и Духом Святым! Так говорил великий молельник за народ и Россию отец Филадельф! – священник взглянул на Белосельцева, и тот склонился то ли в знак согласия, то ли в память о схимнике в черно-серебряном облачении, предсказавшем свою скорую смерть.

Все эти часы, истекшие с минувшей ночи, когда он прибежал сюда, на туманный пустырь, и ужаснулся при встрече с «Духами Тьмы», а наутро пережил ликование при встрече с «Духами Света», и потом, в особняке, испытал омерзение при встрече с врагом, и это омерзение породило в нем чувство отпора, своего превосходства, стремление одолеть, победить и под липой на сквере обернулось кошмаром, крушением, желанием пустить себе пулю в лоб, которое в последний момент превратилось в угрюмый стоицизм, вернувший его сюда, на этот пустырь, – все эти часы его душа возносилась и падала, то неслась в ослепительную высь, то рушилась и разбивалась о землю. Измученный, лишенный физических сил, он пребывал сейчас на шаткой грани между светом и тьмой, между гибелью и продолжением жизни. Его душа остановилась и замерла, опираясь на тонкую спицу, чудом сохраняла равновесие. Одно колебание ветра, один резкий вздох или перебой сердца – и спица рухнет, и он вместе с ней. Превратится в груду неодушевленной материи, как эта колючая сырая баррикада.

– А я говорю своим: «Мужики, так будете козла забивать, пока к вам в дом не придут, баб ваших не заберут, детей в канаву не выкинут?» – Рабочий в каске говорил сипловатым голосом, как бы подхватывая слова священника, истолковывая их по-своему, предлагая на суд собравшихся свое толкование. – Я говорю: «Союз развалили, Родину продали, а вы все козла забивали! В карман вам залезли, до копейки вычистили, а вы козла забивали! Завод закрыли, пионерлагерь, поликлинику, клуб – все разорили, а вы козла забивали! Теперь этот хам, пьяница на вас крест ставит, а вы что, так и будете козла забивать?» Взял я каску и буханку хлеба и сюда! Лучше я здесь, как мой батя под Волоколамском, погибну, чем этому Гитлеру покорюсь! – Его рука задвигалась, заискала что-то, наконец натолкнулась на обрезок трубы. Сжала его. Он сидел, оглаживая пальцами мокрое зазубренное железо.

Душа Белосельцева тайно взывала к чуду. Воздетый на тонкую спицу, опираясь на нее одним носком, как акробат, держащий полно налитый сосуд, он чувствовал шаткость и неверность бытия. Ждал, не случится ли чудо, и он, спасенный, устремится ввысь, к голубому нимбу, и выше, сквозь дождливые тучи, туда, где красота и свобода, унесет к ним свой наполненный драгоценный сосуд. Или сорвется со спицы, разобьется о жестокий асфальт с мазками ртутного света, с остатками разбитых сосудов, следами умерщвленных душ.

– А мы чего только не повидали, Господи! – беженка вторила рабочему, прижимая к себе жующую девочку. – Мужа моего убили таджики, хоть она, бедная, не видела, как отца ее забивают. – Беженка закрыла своей большой ладонью черные, ищущие, как у зверька, глаза ребенка. – Дом наш спалили, меня насиловали, по железным дорогам нас крутило-мотало. В тюрьме-то мы побывали, и в больнице, и в чистом поле. Со свиньями из одного корыта ели. И смерти я у Бога просила, и чтоб от смерти он спас. Пока вот сюда не дошла, к вам, люди добрые! Отсюда никуда не уйду! Если здесь помирать, здесь и помру. А если здесь спастись доведется, вместе с вами спасусь. Только не гоните вы нас от себя, люди добрые! – Она убрала свою ладонь с глаз девочки. Та продолжала жевать, смотрела вокруг испуганными на всю жизнь глазами. Рабочий тихонько погладил ее по мокрым спутанным волосам, разжав кулак с железным обрезком трубы.

Белосельцеву казалось, что и он, подобно этой скиталице, нашел свое место здесь, на баррикаде, среди людей «нищих духом». И пусть он умрет этой ночью от пули омоновца, так и не дождавшись прозрения, но вместе с товарищами, которых любил, ради которых был готов умереть.

– Вы не узнали меня? – тихо обратился к Белосельцеву интеллигент в отсырелой кепке, все это время пристально за ним наблюдавший. – Вы приходили к нам на завод с генералом. Я вам «Буран» показывал!

Белосельцев понял, где видел эти умные, печальные глаза, глубокие, через весь лоб, морщины, выражение сосредоточенного ожидания. На заводе, у белоснежной огромной бабочки космического корабля, куда привел его Красный Генерал, этот человек бережно касался огромных крыльев, словно хотел оживить заснувшее диво.

– Вы знаете, тот образец, который я вам показывал, все-таки отправили куда-то в увеселительный центр. Выбросили из него всю электронику и теперь собираются устроить в нем казино. А может, и бордель или общественный туалет на посмешище миру! Эдакая казнь всем нам! Дескать, вот что от Советского Союза осталось! Так немцы в войну казненных партизан хоронить запрещали, чтоб их собаки глодали! Так в храмах конюшни устраивали! Я сюда пришел, чтобы им отомстить! Они у меня космическое оружие отняли, а я их здесь булыжником стану бить! Они нас в неолит затолкали, но я им и каменным топором башку раскрою! – Он захлебнулся, перешел на клекот, словно сердце его, оторвавшись, поднялось к горлу и из него вот-вот брызнет черная кровь.

Белосельцев был похож на него своей любовью и своей непомерной ненавистью. Как и этот стареющий, не сдавшийся инженер, он станет отбиваться на баррикаде до последнего патрона, до последнего обломка асфальта. И либо свершится чудо, и на этих камнях, на этой баррикаде будут восстановлены справедливость и правда, либо все они здесь погибнут, превратятся в белые мазки ртутного света.

Девушка перекинула за плечо свою тугую свитую косу. Положила руку на колено длинноволосому парню. Тот угадал ее жест, совлек с гитары непромокаемую прозрачную пленку. Они переглянулись, прислушались, словно ловили в туманном воздухе налетающий музыкальный такт. Белосельцев старался угадать, какую песню они запоют, какой напев начнет наигрывать длинноволосый, восточного вида певец. Он тронул струны, разбросал мягкий, рассыпчатый звук.

Девушка положила длинные пальцы на брезентовую сумку и запела медленным, печальным речитативом:

Но тих был наш бивак открытый.

Кто кивер чистил весь избитый…

Пока она пела, Белосельцев пережил всю свою промелькнувшую за секунду жизнь от того красного ледяного трамвая, в котором бабушка везла его из детского сада, и он, укутанный в шубку, из-под бабушкиных платков и повязок, декламировал «Бородино», и вагон одобрительно слушал, и в заиндевелом окне текли вечерние огни, от тех дней до сегодняшнего вечера, выстрелов у бензоколонки, коридора с лежащим на полу Офицером. Он, усталый полковник разгромленной армии, не сдался, продолжает сражаться, встал в строй с малой горсткой бойцов, как простой солдат-пехотинец.

Девушка умолкла. В тишине было слышно, как трещит в костре доска, шипит набухающий жаром клубень. С фонарей и деревьев осыпалась невесомая небесная роса.

– Представляешь, – Клокотов наклонился к Белосельцеву, пропуская мимо лица струйку дыма, уклоняясь от летучего язычка пламени, – в эти дни, когда все смешалось, все ожидают бойни, крови, у меня случилось прозрение! Я вдруг понял, кто я!

Клокотов, милый друг, романтичный, ветреный, был здесь, на баррикаде. Завтра его газету будут расхватывать на московских углах, в уличных переходах, в метро. Погружать в нее лица, словно припадать к воде на водопое. Пить ее жадно среди засухи, среди ядовитых зловонных болот или голубых муляжей, изображавших озера и реки. В завтрашней газете будет эта баррикада, поющая девушка, рабочий с обрезком трубы – все они, соединенные любовью и ненавистью.

– В моей жизни чего только не было! Был почти диссидентом, выпускал рукописный журнал. Был в полуподпольных кружках – занимался политикой, йогой, православной мистикой. Потом пустился в скитания – русская деревня, Сибирь, ядерные станции и ракетные шахты. Потом Нигерия, где русские в джунглях клали нефтепровод. Потом Афганистан, где мы с тобой познакомились. Потом Намибия, Мозамбик, Кампучия. А до этого – русские монастыри, староверы, раскопки в Пскове и Новгороде. Я мотался по белу свету, будто что-то искал и предчувствовал!..

Клокотов обращался теперь не только к Белосельцеву, но и ко всем остальным, словно исповедовался перед ними. Желал воспользоваться этой ночью, костром, туманными нимбами ангелов. Все внимали ему.

– Томился, не понимал себя, натыкался повсюду на косность, дикость, мерзость отношений. Но сквозь эту мерзость и косность что-то мерещилось! Я искал ему имя, не находил, ошибался. Понадобились все эти страшные годы, страшная ложь. Понадобилось, чтобы исчезла страна, остановились заводы, омертвели города, разъехались ученые и писатели, и всех нас охватила вселенская тоска и ненависть. Я понял, чего искал! «Русская цивилизация!» – вот что вынашивала Родина, что медленно созревало, готовое народиться!..

Все слушали его, хотели понять. Не понимали. Не смели перебить, видя, как насущна для него эта исповедь. Верили ему, не понимая. А он оборачивался то к одному, то к другому, ловя малейший отклик. Торопился говорить:

– Три мясника, закатав рукава, набросились на сонную страну и зарубили ее топорами с хрястом, хлюпом, раскидали по сторонам обрубки! Мы-то думали, что они рубили партию, коммунизм, стратегические ракеты, колхозы-гиганты. А они рубили зародившуюся в недрах Союза «Русскую цивилизацию», которая начинала завязываться и зреть, как эмбрион. Питалась великими открытиями советской науки и техники, русскими прозрениями о Боге и Космосе, благоговением человека к Природе, бережением Праматери-Земли. Все это было в нас, порой бессознательно, порой проявлялось в слове и действии. Начинался сложнейший синтез коммунистического земного строительства и религиозного порыва в непознанное мироздание. Среди социальной тишины и внешней неподвижности, как это бывает у беременной женщины, зарождалось новое земное устройство – «Русская цивилизация»!

Его начинали понимать, каждый по-своему. Вспоминали себя в минувшем времени, находя в нем драгоценные переживания.

– Как будущая мать чувствует в себе первое биение плода, затихает, дурнеет лицом, покрывается матицами, избегает внешних проявлений, сосредотачивается на внутреннем бытии, на таинственном взращивании, так и наша страна не тяготилась тем, что ее называли застойной. Копила силы, переливала их в будущее богатырское дитя, готовилась к родам!..

Белосельцев чувствовал, как знакомо напряглась в ожидании чуда душа. И не чудом ли был их маленький дымный костер посреди туманной Москвы, и сама взбаламученная, всклокоченная Москва посреди необъятной России, и сама бушующая, стенающая Россия посреди мироздания, в котором бился на ветру их маленький дымный костер? Люди, смертные, грешные, слушали мечтателя о вселенском благе, о возможности безгрешного бытия, об одолении смерти, верили мечтателю, мечтали с ним среди мусора и дреколья баррикады.

– Убийцы, как в притче об избиении младенцев, как в сказе о царе Ироде, искали этого будущего богатыря и спасителя, безжалостно рубили кричащую мать…

Отец Владимир перекрестился, а темнокудрый юноша тронул случайно гитару, и она плеснула разноцветный звук, от которого, казалось, колыхнулся высокий нимб фонаря.

– Мы, как сказал отец Владимир, «нищие духом». Русские патриоты, которых лишили процветающей Родины. Среди нас ученые и конструкторы, у которых отняли «Буран» и «Токомак», продали их врагу. Писатели и философы, чьи творения осквернены и затоптаны. Те из нас, кто уцелеет после побоища, должны вынести из пожара светочи и скрижали, где записаны священные тексты, генетические коды, научные и религиозные формулы «Русской цивилизации». Задача тех, кто спасется, в том, чтобы соединиться, как соединились мы вокруг этого костра. Сложить расколотые таблицы, склеить разорванные свитки и снова вывести формулу, по которой на этой части земли, сквозь все потрясения и нашествия, все сатанинские козни, осуществится «Русская цивилизация»! Провидение избрало Россию как землю, для которой Любовь и Правда стали главными символами бытия, строим ли мы космодром или приходскую школу или ищем совершенства в рифмах и песнопениях!..

Он умолк, восторженно глядя на своих товарищей. И те, кто понял его, кивали и соглашались. А те, кто не понял, тоже кивали, принимая на веру его слова.

Звук, который вдруг раздался вдалеке за парком, за туманом, был ответом на его слова. Он донесся из другого мира, который был разгневан и потревожен услышанным. Этот звук напоминал глубинный рокот и гул, словно под землей перетирались камни и что-то непомерное и слепое силилось подняться, ссыпая с себя дома, мосты и проспекты. И все они замерли, слушая этот звук. Ждали, когда в комьях земли, раздирая асфальт, выламываясь из преисподней, поднимется на лапах непомерных размеров чудовище.

Белосельцев лежал на холодной земле, среди бревен и арматуры. Торчком стояла пустая железная бочка. Вокруг, заполнив расселины и проемы баррикады, притаились дружинники. Их головы, плечи, едва различимые, виднелись среди досок, проволоки, древесных срубленных веток. И все они слушали звук.

Звук медленно надвигался со стороны американского посольства. Тяжелел, будто клубень в черной земле. Начинал перемещаться, как растущее корневище. От него слабо дрожала земля, словно по ней пробегали судороги. Эти сотрясения земли проникали в тело людей, воздействовали на биение сердца, на ритм дыхания, на циркуляцию крови. В органах начинались сбои, перепады и спазмы. Сворачивались кровяные тельца, умирали нервные клетки. Живая плоть ужасалась, страдала, испытывала необъяснимую муку. Хотелось вскочить, оторваться от дрожащей земли, бежать прочь, туда, где не слышен этот низкий угрюмый звук, похожий на рокот органной трубы.

Белосельцев оглядывался. Увидел вблизи себя отца Владимира, его бороду, выступавшую из-за картонной коробки. Рабочего в каске, положившего на бревно два обрезка трубы для рукопашной и горку камней и обломков асфальта. В углублении между ящиками и грудами сора разместился отставник-офицер, он расставил бутылки с зажигательной смесью, похожий на лотошника, торгующего спиртными напитками. Там же виднелась косматая казачья папаха, слабо отсвечивал ствол автомата. Дальше угадывались инженер, девушка с санитарной сумкой и ее длинноволосый кавалер. Вся баррикада, слабо освещенная фонарями, была живая, наполненная людьми, негромко шелестела и позванивала. Откликалась на подземное дрожание звяком бочек, проволоки, листового железа.

Улица перед баррикадами, как черная доска, натертая жиром, в мазках голубоватого света, таила в себе угрозу. На нее устремилось множество глаз, нацелилось оружие, к ней тянулись руки, сжимавшие железные прутья. Оттуда, по этой скользкой, натертой улице, катились сгустки звука и разбивались о баррикаду.

Звук то приближался и вырастал, как стена, то разделялся на несколько вязких, как лава, рукавов, удалялся к мэрии, к набережной, окружал Дом Советов, заслонялся огромным неосвещенным зданием.

Казалось, ползет толстое мускулистое тулово, протискиваясь среди домов, выползая к Москве-реке, охватывая громаду дворца. Хвост еще струится у американского посольства, а плосколобая голова уже достигла главного портала, прошибла мокрые заросли, достигает темного сквера и вот-вот образует кольцо, схватит мускулистый хвост.

Белосельцев увидел, как на пустое пространство улицы выкатил темный горбатый брусок, заслоняя жидкие потеки света. Медленно двинулся, вытягивая за собой второй горбатый брусок. Они катили медленно, тяжко – третий, четвертый, пятый, – напоминая сцепку вагонов. Колонна тяжелых грузовиков двигалась по улице, сотрясая землю и воздух, и Белосельцев насчитал тринадцать, а они все выкатывали. Он прижал ухо к асфальту, пытаясь в трясении земли, в многослойном перемещении звука уловить отдельные его составляющие – трехосных тяжелых грузовиков, упругих четырехосных транспортеров, легких гусениц бээмпэ, хрустящих катков и танковых треков. Но звук был вязкий, как пластилин. Асфальт, брусчатка, мягкая под брусчаткой земля перемешивали звук в однородное тесто.

Колонна исчезла, открыла блестящую льдистую улицу. Она катила теперь, невидимая, мимо мэрии, съезжала на набережную, огибала порталы дворца, обкладывала его резиновым кольцом звука.

Отец Владимир крестился. Он выставил на ящик икону ликом вовне, на улицу, где прошла колонна. Офицер-отставник переставлял, менял местами бутылки с горючим, словно хотел, чтобы лучше смотрелись этикетки с надписями: «водка», «коньяк», «мартини».

Звук приближался, наваливался, давил на височные кости, на корневища зубов, расшатывал их.

Опять на льдистый пустой асфальт, заслоняя лужи света, стали выкатываться грузовики, тупорылые, с высокими коробами. Они толкали перед собой снопы электричества, наполненные невидимой угрюмой жизнью.

Белосельцев думал, что колонна пройдет мимо, повесив над баррикадой тяжелое облако тоски и страха. Но машины замедлили ход, остановились, сохраняя интервалы, вонзая в кузовы и брезенты пучки лучей. Стали медленно разворачиваться, пятиться, направляя фары к баррикаде. Яркие вспышки слепили. Баррикада, пронизанная лучами, стала прозрачной, зыбкой. Наполнявшие ее люди были, как в воде. Плавали и барахтались среди обломков и мусора, словно потерпевшие кораблекрушение.

Чувствуя свою незащищенность, баррикадники задвигались, закопошились, заслоняясь от этого пронизывающего света листами фанеры, досками, зарываясь глубже в темный сор. Белосельцев укрылся за железную бочку. Видел, как драгоценно сверкает икона в медном окладе. Переливается, словно в баре, бутылка с горючей смесью.

Фары грузовиков светили. В их слепящих ядовитых лучах мелькали солдаты. Они заслоняли огни, снова открывали зеркальные потоки огней. Строились, разбегались. Казалось, им нет числа, они рождаются из этих лучей, синтезируются из света и дыма. Начался дождь, он не гасил, а будто еще больше разжигал воспаленные фары. Мешал их с водой, дымом, сырыми одеждами, железными пузырями касок. Рокотали моторы, звякало железо, били сквозь дождь и дым разящие лучи.

«Штурм… – думал Белосельцев, ожидая сквозь завесу света пулеметную очередь, просекающую баррикаду, раскалывающую тяжелые стекла подъездов. – Началось…»

Он засунул руку под мышку, нащупал кобуру и, сдернув ременную петельку, достал пистолет. Отер его машинально о рукав, передернул затвор. Вытянув руку, уперся кулаком в ребро металлической бочки. Он глядел сквозь прорезь прицела на грузовики, горящие фары, шеренги солдат, в которых полетят его пули.

Шеренга колыхнулась, как занавес, шагнула на асфальт, стала накрывать его своей колеблемой массой, сквозь которую, толкая ее, придавая неуклонную беспощадность, били лучи. Вместе с дождем и слепящим светом налетели на баррикаду плотные вихри. Они взмывали вверх, как волчки, как завихрения воздуха, и были похожи на остроклювых перепончатых птиц.

«Духи Тьмы!» – повторял Белосельцев, стараясь сосредоточиться, выставляя навстречу вытянутую руку с оружием, чувствуя, как рядом, по всей баррикаде, подвинулись вперед, напряглись ее защитники. Ощетинились отточенными прутьями, монтировками, обрезками труб. Он был готов подпустить поближе ненавистную, желавшую его смерти шеренгу, всаживать в нее точные, выверенные выстрелы.

Край железной бочки. Его рука с пистолетом. Рокот мясорубки, подвигающей к его лицу отточенный винт. И секундное смещение всего в иную плоскость и жизнь. Нет ничего – ни солдат, ни моторов, ни колючей баррикады, все это не существует, пригрезилось в страшном сне. А есть дуновение северной черной реки, белые холодные звезды, и он, зажав под мышкой березовый веник, отворяет дверь баньки, и там, в красноватом тумане, – его Катя. Ее мокрые блестящие волосы, белая, обведенная загаром грудь. Он протягивает ей ковшик. Она льет на себя звонкую, пахнущую березой воду, стеклянная, дышащая, сдувает капли с розовых губ.

Это длилось мгновение и исчезло. Шеренга, черная, монолитная, с железными пузырями касок, продолжала накрывать асфальт. Можно было различить мутные под касками лица, кулаки, сжимавшие автоматы, шагавших впереди офицеров. Над головами солдат, прочерчивая на касках моментальные проблески, летели лучи, слепили, выжигали баррикаду.

Белосельцев вдруг испытал страх. Колыхаясь, как бахрома, приближалась его смерть, неотвратимая, жестокая, которой удавалось ему избежать в прежние годы. Теперь она настигнет его в центре Москвы, у железной измятой бочки. И последнее, что он увидит, – эту грязную измятую бочку, излохмаченную пулями.

Ему захотелось вскочить и кинуться прочь. Оставить эту нелепую бутафорскую баррикаду, сквозь которую, как сквозь сухой бурьян, пройдет стреляющая цепь солдат, оставляя на бревнах и балках висящие тела баррикадников.

Он увидел, как сбоку от него метнулась легкая тень. Прозвенели какие-то обрезки железа. Девушка с косой выпрямилась и стала втыкать в баррикаду, прикручивать, приторачивать к чему-то древко с полотнищем. Ткань подхватил, заволновал сырой ветер, и отчетливо виднелось перекрестие, по диагонали, из угла в угол. Андреевский флаг зареял над баррикадой. Где-то рядом, в путанице проволоки, ударила гитара, зарокотала колокольно. Эти резкие, взлетавшие и падающие звуки ломали и кололи подземные гулы моторов, выхватывали их из-под земли, вырывали, как сорняк, с корнем, отбрасывали в сторону.

Не было страха, а были веселье, восторг. Белосельцев приподнялся, оглядывая баррикаду, других приподнявшихся защитников. Все они видели друг друга, ободряли, понимали без слов. Единым порывом, единым броском были готовы метнуться вперед, и там, на липком асфальте, сойтись в последней схватке, погибая не в тупой покорности, не в постылой тоске, не в клетке, не в застенке, а в открытом бою.

Белосельцев чувствовал, что и другие защитники переживают подобное. Инженер, творец космических кораблей, высунулся по пояс, сжимая в руках камень, готовый метнуть его в атакующих. Казак сбил на затылок папаху. Он примыкал к автомату штык, чтобы, расстреляв рожок, кинуться в штыковую. Офицер-отставник держал за горлышко бутылку, отведя руку, готовый сильным взмахом перекинуть ее через арматуру, чтобы поджечь солдатские сапоги огненной жижей.

Белосельцев смотрел на приближавшуюся шеренгу, выбирал цель. Перед цепью, на несколько шагов опережая солдат, шагал офицер. Без каски, в фуражке с кокардой, он держал маленькую рацию, оглядывался на цепь, взмахивал рукой, торопил. Его и выбрал в качестве цели Белосельцев, направил на него пистолет, помещая его голову и фуражку в прорезь, крепче устанавливая локоть на железной бочке.

Он чувствовал на расстоянии его резкие движения, его торопливое дыхание, казалось, различал его окрики. И вдруг недавнее нетерпение, желание немедленной схватки исчезли. Сменились растерянностью. Он, Белосельцев, русский человек, сейчас пошлет пулю в другого русского, срежет его здесь, в русской столице. Этот неведомый ему офицер, быть может, когда-то летел с ним в одном самолете из Кандагара в Кабул или сидел в офицерской столовой в Гиндже, или его захмелевший голос слышал Белосельцев сквозь окно офицерского модуля в сухумском батальоне. Неужели теперь он нажмет на спусковой крючок?

Он отвел оружие и стал смотреть, как приближается цепь. Он не чувствовал ни страха, ни ненависти, а одну пустоту и тоску.

Но и это продолжалось мгновение. Словно под сердцем у него загорелась малая горячая точка. Она росла, расширялась, как ожог. Становилась дыханием, молитвой. Он обнимал этой молитвой всех, защищавших баррикаду, и тех, кто остался за спиной у костров и палаток, и тех, кто занимал оборону в переходах и вестибюлях дворца, и высоких ангелов с синими нимбами. Он скликал Духов Света, направлял их на пустынную улицу навстречу солдатам. Запрещал шагать, слепил глаза их офицерам.

Отец Владимир стоял на коленях, кланялся шедшим солдатам, поднимал над головой икону, посылал ею латунные зайчики. Женщина-беженка схватила дочку, подняла над баррикадой, показывая ее солдатам. Длинноволосый юноша положил на колени гитару, бил и бил по рокочущим струнам. Клокотов с блокнотом что-то мгновенно, на лету, вписывал в сырые страницы, махал блокнотом, словно отгонял солдат. Высокие синекрылые ангелы, наклонив под фонарями свои нимбы, полетели к солдатам, стали сражаться над их головами с Духами Тьмы, поражать их. Слепящие фары грузовиков погасли одна за другой. Шеренга солдат остановилась, обратилась вспять, мерно стуча сапогами, пошла обратно, оставляя пустую улицу с двумя черными оброненными касками…

Баррикада ликовала, улюлюкала, свистела. Белосельцев устало выбрался из сплетения проволоки, засовывая пистолет в кобуру. Он побрел к Дому Советов.

Глава тридцать седьмая

Он провел ночь в пустом депутатском кабинете с содранной дверной табличкой. Видно, хозяин кабинета был одним из тех, кто покинул опальный дворец. Перешел на сторону президента, получив за это мзду, или квартиру, или пост в правительстве, или просто обещания благополучия. Покинул остывающий, без воды и электричества Дом, напоследок, заметая следы, сорвав табличку со своим именем.

Белосельцев сдвинул стулья, улегся на них, кутаясь в свое сырое пальто. Он чувствовал сквозь сон, как остывающие стены вытягивают из него живое тепло. В других кабинетах на стульях, на полах, на сдвинутых столах спали люди. Казалось, стены высасывают их тепло, испаряют его наружу в холодную, мглистую ночь. Весь Дом, черный, недвижный, был окружен едва заметным туманом, как свежая могила.

Он слышал, как снаружи гудят моторы, завывают милицейские сирены. Что-то скрежещет и ахает. А когда проснулся в холодном свете, выглянул в окно, когда прошел по коридорам и выглянул в другие окна, выходившие на набережную, мэрию, американское посольство, на сквер, – обнаружил, что Дом Советов окружен кордонами и цепями солдат. Оплетен спиралями колючей проволоки, заблокирован рыжими поливальными машинами, поставленными встык, голова к голове. Холодный, белый, словно в льдистой шубе, дворец был ледяным островом, отделенным от материка. Материк был рядом, с хорошо различимыми мостами, высотными зданиями, проспектами, но был недостижим. Все они, населявшие Дом Советов, населяли льдину, оторвавшуюся от берега, сносимую в океан.

Он спустился на улицу, туда, где ночью на баррикаде готовились к отражению штурма. Баррикада была пустой. Вяло колыхался отсырелый андреевский стяг. Пустая улица была перегорожена рогатками с витками колючей проволоки. С равными интервалами стояли солдаты, на них обвислые до земли шинели, нахлобученные каски, висящие на ремнях автоматы. Сквозь цепь солдат из Дома Советов шли редкие торопливые люди, похожие на одиноких муравьев. Они покидали осажденное здание. Их пропускали, и они стыдливо торопились исчезнуть. Другие, желавшие пройти к Дому, толпились гурьбой за оцеплением. Их не пускали, они возмущались, давили на оцепление, а их оттесняли назад.

Казалось, на площади перед Домом остановился обоз. Повсюду стояли косые, наспех сооруженные тенты и шалаши из пленки, обрывков рубероида. Под ними от моросящего дождя спасались люди. Дымились костры, висели на шестах флажки – где красные, где андреевские, где черно-бело-золотые. Слышались песни, люди подбадривали себя.

Обходя это пестрое стойбище, Белосельцев подумал, что не хочет уходить отсюда, не желает возвращаться на материк. Это его место, его долгожданное пристанище. Здесь он чувствует себя свободным, среди таких же, как и он, выплывших на остров людей, не желавших жить на континенте, где утвердились зло, унижение, несвобода.

«Вот только Катя… – подумал он с болью и нежностью. – Ее не хватает…»

Эта мысль еще болела в нем, когда он увидел отца Владимира. Обрадовался, что близкий Кате человек возник тут же, стоило о ней подумать.

Отец Владимир вел крестный ход, в котором оказались еще несколько священников, женщины в черных платках, похожие на монахинь. За ними тянулась негустая вереница людей. Отец Владимир держал на груди икону, ту самую, которую возлагал на баррикаду, – Богородицу в медном окладе. Рядом поспевал тучный седобородый батюшка с серебряным крестом и кропилом. Женщина держала перед ним чашу с водой. Батюшка макал кропило, брызгал направо и налево, орошал палатки, костры, подбегавших баррикадников. Крестный ход пел. Слабые, нестройные песнопения возносились в дожде. Процессия удалялась к баррикаде, к оцеплению. Священник кропил перевернутые бочки и ящики, сцепления досок, колючую проволоку, брызгал на солдат с автоматами. Белосельцеву казалось, что этими прозрачными песнопениями, медными проблесками иконы, водяными брызгами возводится незримая стена вокруг осажденного Дома, заслоняющего его от бед. Злые силы устремляются со всех сторон на окруженное, обреченное место, но останавливаются, замирают, повисают в высоте, как рыбы, застрявшие в невидимой ячее. Дом Советов существует, спасается, огражденный прозрачной защитой.

Тут же на площадке маршировала шеренга высоченных, как на подбор, молодцов в камуфляже, в тяжелых башмаках. У всех была красно-белая эмблема, напоминавшая издали цветок розы. Позировали перед телекамерой. Останавливались, кидали вперед и вверх заостренные руки, восклицали: «Слава России!» Их снимал плюгавый бородатенький оператор. Он юлил, улыбался острой мордочкой, благодарил, просил пройтись, останавливал, вел телекамерой по русым головам, сильным плечам, шлепающим по брусчатке бутсам, по эмблемам на рукавах. Молодцы снисходительно улыбались, чувствовали свое над ним превосходство, были удовлетворены его к ним вниманием.

Белосельцев вспомнил установку Хозяина о «красно-коричневых» и «коммунофашистах». Хотел было вмешаться, остановить съемку. Но передумал. Злая воля Хозяина, воплощенная в бородатеньком, похожем на козлика и чертенка операторе, входила в соприкосновение с охраняющей силой удалявшегося крестного хода, с песнопениями, взмахами кропила, редкими проблесками тускло-золотистого образа. Злая воля ослаблялась, меркла. Остроморденький чертик с бородкой юлил, бил копытцами, крутил голым хвостиком. А мимо него широким шагом, запевая военную песню, проходили молодцы, выбрасывали вперед мускулистые руки, единым дыханием выкликали: «Слава России!»

Белосельцев подошел к «казачьей заставе», где оборону держала полусотня казака Мороза. Увидел сотника, ушедшего вперед, к солдатскому оцеплению, где он беседовал с солдатами. Живописный, в кудлатой папахе, с красными змеистыми лампасами, в ладном френче, на котором золотились погоны и белели Георгиевские кресты. Солдаты взирали на его пышные усы и бороду, длинную, висящую на ремне шашку. Слушали его разглагольствования напряженно и сумрачно.

– Вот вы, сынки, вроде бы и русские люди, а служите жидам. Тем же самым, что злодейски умучили государя-императора вместе с императрицей, невинными дочерьми и отроком-цесаревичем. Расстреляли их всех из винтовок, облили горючкой и закопали. С тех пор Россией правят жиды, русских людей натравляют друг на друга, и льется русская кровушка рекой, как Волга и Дон. И снова жиды нас столкнули, хотят, чтобы вы нас из своих автоматов косили, а мы вас из своего пулемета!

Мороз кивнул на казачью баррикаду, где в открытом кузове грузовика стоял, накрытый брезентом, макет пулемета и развевалась на шесте маленькая малиновая хоругвь с вышитым серебряными нитками Спасом.

Солдаты, в касках, шинелях, с автоматами на животах, слушали молча, напряженно. Их пухлые детские губы, черные от грязи пальцы с нечищенными ногтями вызывали у Белосельцева щемящее чувство.

– Я вам скажу, парни, посылайте к такой-то фене жидов! Айда к нам на баррикады! Предлагаю брататься! Обойдем вместе каждую палатку, каждый угол в Доме Советов – увидите, что это ваши батьки и матки, братья и сестры. Вам с ними воевать, руку на них поднимать грех! А вместе мы выкинем жидов из Кремля, ударим в колокола, и будут наконец в России править православные, и перестанет литься русская кровь!

– Нам командир говорил, там у вас фашисты засели. В главном зале портрет Гитлера висит. Вы ему «хайль» кричите, – сказал солдатик, бледный, с провалившимися щеками, с посинелыми от холода губами.

– Командир, говоришь? А его, часом, не Рабинович зовут? Гляди, какой же я фашист? – Мороз ударил себя в грудь. – Я русский православный человек, казак, который за веру и святую Русь готов сложить голову здесь, на баррикаде! Дал в том обет и одного хочу: чтобы вы, дурни, к матерям живыми вернулись, не опоганили себя пролитием русской крови!

К ним подбежал офицер, красный, сердитый. Он придерживал бьющийся по бедру автомат:

– Отставить разговоры!.. Не вступать в общение с бандитами!..

Грубо вытащил солдатика из цепи, сомкнул цепь, сдвинув двух других солдат. Потащил растерянного солдатика прочь. Мороз возмущенно кричал ему вслед:

– У тебя морда красная, как сковородка!.. А солдаты околевают!.. Ты бы им хоть горячую водичку принес!.. Сам небось в кунге сидишь да водку жрешь, а солдат холодом моришь!..

Пошел прочь от оцепления, гневный, праведный, придерживая на ходу шашку. Сказал Белосельцеву:

– У них одна цель – русских с русскими стравить! Вчера один патлатенький подошел к заставе: «Будьте любезны, разрешите сфотографировать!» Я приказал ему дать пять плетей. Так он у меня, как кобеляка, визжал!

Белосельцев вернулся в здание, наполненное растревоженным людом. Сквозь большие окна наблюдали за солдатским оцеплением. Внутренность Дома с коридорами и кабинетами будто сжималась, отрезанная от остального города, начинала жить независимой от города жизнью. Дом Советов был ампутирован, но дрожал, откликался конвульсиями.

В зале пленарных заседаний продолжали работать депутаты. Ссорились, вступали в коалиции, выносили решения. Кого-то назначали и смещали. Издавали постановления и реляции. Обращались к правительствам и парламентам стран. К священнослужителям и общественным деятелям. Витийствовали, голосовали, удовлетворенные итогами голосования возвращались в свои кресла. Но их постановления и декреты, размноженные на ксероксах, достигали лишь кабинетов самого Дома Советов. Обсуждались на этажах и в столовых, иногда выносились на баррикады и в палатки, где какой-нибудь бородатый беженец или пытливый подросток пытались прочитать листок с бланком Верховного Совета, требующий от Организации Объединенных Наций поддержать российских парламентариев. Не могли до конца дочитать, резали на нем краюшку хлеба.

Недалеко от зала заседаний находились кабинеты Руцкова и Хасбулатова, размещались вновь назначенные министры обороны, безопасности, внутренних дел. На дальних подходах к кабинетам была выставлена вооруженная охрана: усатые, свирепого вида чеченцы с автоматами; камуфлированные молодцы со Звездой Богородицы; худые, рослые, в черных форменках и беретах с изображением прыгающего дельфина добровольцы из Приднестровья. Белосельцев не пытался пройти через эти заслоны. Лишь пытался представить, какими войсками и спецслужбами командуют назначенные министры. Какие политические маневры предпринимают Руцкой и Хасбулатов, отрезанные от мира.

Особый отсек Дома занимали журналисты. Похожие на колючих насекомых, в джинсах, штормовках, кожаных куртках, перенося лишения, холод, безводье, они сидели или спали на полу, откликались на звонки своих радиотелефонов, что-то строчили на бумаге. Кидались все как один, когда в маленьком зале устраивали пресс-конференции Руцкой или Хасбулатов. Дымили свои «Мальборо» и «Данхиллы». Пили из горлышка виски. Хохотали, спали на ходу, хлопали друг друга по задам. Передавали один другому одну и ту же, облетающую коридоры новость. Склевывали, как куры, крохи информации. Обманывали друг друга. Относились к депутатам и защитникам, как к своей пище. Подобно трескучей саранче дружно летели на свое кормовое поле – в маленький зал для пресс-конференций, где Хасбулатов, утомленный, желтый от никотина, тихим язвительным голосом бранил узурпатора-президента.

Белосельцев кружил по Дому, то и дело натыкаясь на журналистов, вслушиваясь в их английскую, испанскую, французскую речь. Встречал насмешливые и злорадные взгляды репортеров из «Известий» или Российского телевидения.

В столовой с редкими посетителями он получил бесплатно холодный чай с бутербродом. Вернулся в свой кабинет, где составленные стулья напоминали о минувшей ночи. Снова подумал о Кате, от которой его отделяли теперь колючая баррикада, автоматчики и притаившиеся в переулках бэтээры. Лег на стулья и, ежась от холода, спасаясь от ледяных сквозняков, проникавших сквозь сырое пальто, попытался уснуть. Но был потревожен громким стуком в дверь. Морпех звал его к Красному Генералу.

На столе Красного Генерала, прикрепленный к бутылке, торчал остывший огарок. На маленькой спиртовке голубым огоньком горел ломтик сухого спирта. Готовился закипеть кофейник с водой. Красный Генерал натягивал шерстяные носки, и голос, которым он обратился к Белосельцеву, был простуженный, сиплый.

– Хоть медсанбат разворачивай! Все кашляют, сопли вытирают! – он аккуратно натянул носки, огладил стопы, сунул ноги в ботинки. – Ваши предсказания относительно штурма оправдались. Не сегодня, так завтра сунутся! Есть информация, что в Доме побывали разведчики спецподразделения «Альфа». Возможен захват руководства безо всякого штурма!.. Чашечку кофе?.. Согрейтесь, генерал!

На спиртовке вскипела вода. Заботливый, ловкий Морпех кинул в кофеварку несколько щедрых ложек кофе. Через минуту все трое маленькими глотками пили черное раскаленное варево. Белосельцев видел, как согревается Красный Генерал, как в наслаждении закрываются его тяжелые синеватые веки.

– У нас не было возможности друг друга проверить, – сказал Красный Генерал. – У нас нет особого отдела, мы не заполняем анкеты. Но я вам поверил. Вы сказали, у вас есть документ, по которому вы можете выйти сквозь оцепление в город и снова сюда вернуться. У вас есть контакт с противником. Вы становитесь одним из немногих каналов связи с внешним миром. Сейчас возникла острая необходимость в таком канале. Допьем кофе и пойдем к Руцкому. Я доложил о вас!

Они ждали перед кабинетом Руцкого под взглядами суровых автоматчиков. Начальник охраны, с мягкими повадками кота и холодными неверящими глазами, всем своим видом показывал неоспоримое превосходство хозяина кабинета над теми, кто добивался с ним встречи.

Дверь отворилась, и вышел Ачалов, раздраженный, огорченный, вынося за собой гаснущую энергию только что завершенного спора.

– Можно подумать, у меня под руками воздушная армия! – сказал он, увидев Красного Генерала. – Но я, между прочим, не летчик, а десантник! И до Кремля сейчас дальше, чем до Владивостока!.. Зайди ко мне, как освободишься! – И ушел, тяжелый, гневный. Мягко оторвался от кресла и, придерживая автомат, проследовал за ним маленький гибкий охранник.

Вслед за Красным Генералом Белосельцев шагнул в кабинет. Увидел Руцкого. В пушистом свитере, в галстуке, в свежей рубахе, седовласый, с пышными, как у моржа, усами, Руцкой перемещался по кабинету, принимая странные позы. Он будто перескакивал через невидимые препятствия, огибал несуществующие лужи, шарахался от незримых предметов. Замирал на одной ноге, как охотник на рябчиков, и прислушивался. Устремлял к занавешенному окну руку, в которой мигал красной точкой, тонко пиликал приборчик.

Руцкой косо взглянул на вошедших, скакнул в сторону, заслоняясь выступом стены. Протянул приборчик к занавеске. Тот сильнее запиликал, ярче замигал индикатором.

– Облучают, суки! – сказал Руцкой. – Из американского посольства!.. Снимают звуковую информацию или морят меня, как таракана!..

Он пробежал открытое перед окном пространство, как бегут под пулеметной очередью. Приборчик на вытянутой руке пропиликал, проморгал маленькой красной бусиной.

– Товарищ президент, – генерал Белосельцев, разведка, в активном резерве! – представил Белосельцева Красный Генерал.

– Помню, – сказал Руцкой, пожимая Белосельцеву руку и усаживая его за стол. – Вы приходили к Хасбулатову, докладывали о тренировках ОМОНа. Если бы малахольные депутаты слушали меня месяц назад, не сидели бы сейчас, как крысы в западне!

Он снова схватил приборчик, провел им в воздухе, пытаясь обнаружить подслушивающие лучи, но приборчик молчал, и Руцкой с удовлетворенным видом поставил его на место.

– Дурдом какой-то!.. Один псих лезет в одиночку захватывать штаб СНГ, подставляет нас, как кретинов!.. Другой психопат зовет безоружный народ осаждать Кремль, где полк охраны с танками!.. Я ему говорю: «Если ты не заткнешься со своим мегафоном, я тебя здесь же расстреляю как провокатора!»

Руцкой кипятился, бранился. В нем бушевала неизрасходованная, не находящая выход энергия. Лицо было нездорового малинового цвета. На висках взбухли вены. Казалось, его может хватить удар.

– Хасбулатов мне говорит с важным видом: «Штурма не будет! Они, де, мотают нервы, берут нас на психику!» А я ему отвечаю: «Ельцин – не Крючков и не Янаев, которые побоялись послать на штурм армию и сами сели в тюрьму… Этот прольет реки крови! Я, слава богу, изучил его вблизи. Он, не моргнув, зальет все напалмом, потравит газом, разбомбит до фундаментов!.. И к этому надо готовиться, а не писать резолюции!»

Руцкой бушевал. Ему в осажденном доме не хватало пространства. Клокотавшее в нем возбуждение не находило выхода и раздувало его, как глубоководную рыбу. Белосельцев смотрел на него с любопытством, недоверием и симпатией. Руцкой был ярок и откровенно сумбурен. Его военная карьера, военная судьба – полеты в афганском небе, отважные бомбардировки и штурмы, катапультирования из горящей машины, плен, земляная тюрьма, допросы в пакистанской разведке, возвращение из плена героем – восхищали Белосельцева. Их глаза видели одни и те же бело-голубые хребты Гиндукуша, рыжие арыки, женщин под паранджой, фиолетовых и зеленых, как цветы. Но политическая карьера Руцкого, ее виражи и изломы – вначале под личиной русского патриота-державника, потом коммуниста—сторонника СССР, затем горбачевца-демократа, следом ельциниста, посадившего Ельцина в Кремль, и, в конце концов, антиельциниста, поднявшего против Ельцина бунт, – политическая карьера Руцкого отвращала и настораживала. Образ Руцкого двоился, тревожил своей нечеткостью, непредсказуемостью, сулил новые превращения и сюрпризы. Белосельцев, наблюдая за Руцким, не мог преодолеть недоверия и отчуждения.

– Я вас пригласил, зная вашу репутацию разведчика, веря вам, как «афганцу». Ну еще и потому, что у меня просто нет выхода, – Руцкой перестал клокотать и метаться, устремил на Белосельцева воспаленные красные глаза. Он будто еще раз перед тем, как открыться, хотел понять, не совершает ли роковую ошибку, вверяясь непроверенному, случайному человеку. – Вы пойдете в город и позвоните по телефону, который я вам дам. Это домашний телефон офицера из спецподразделения «Альфа». Встретитесь с ним, назовете пароль, который я вам сообщу. Передадите ему мою просьбу.

Белосельцев привычно, почти без усилий, слабым движением глубинного, размещенного в сознании механизма сдвинул в сторону, ссыпал прочь переживания минувшей ночи, все свои личные огорчения и страхи, открывая в памяти пустое пространство для секретной информации.

– У меня нет сомнений – штурм будет! Он будет жестокий, кровавый, как показательная казнь! Они хотят истребить оппозицию на несколько десятилетий вперед. Хотят пролить столько крови, чтобы народ содрогнулся. Этот штурм должен выполнить ту задачу, которую выполнил «красный террор», обеспечив советскому строю семьдесят лет стабильности.

Белосельцев внимал.

– Мне стало известно, что «Альфа» готовится к штурму. Взломает оборону, подавит огневые точки. Следом придет ОМОН и убьет всех, кто находится в Доме Советов, – от депутатов до женщин и детей, сидящих в вестибюле. Вы должны передать офицеру, чтобы «Альфа» отказалась от штурма. Не запятнала себя кровью народа. Чтобы каждый из них до гроба не проклинал себя. Чтобы люди словом «Альфа» не пугали детей, как пугают в Сальвадоре «эскадронами смерти».

Пусть откажутся стрелять, как в девяносто первом году! Пусть имитируют действия! Отлынивают под любыми предлогами! Белосельцев не разрешал себе оценивать то, что слышал. Не позволял своим чувствам и мыслям смешиваться с мыслями и чувствами Руцкого. Чтобы запоминаемая им информация не была искажена его собственными переживаниями. Но душа пугалась, ум понимал, что все они обречены и никто не спасется. Он гнал свои страхи прочь.

– Пусть они валяют ваньку!.. Ссылаются на неполные разведданные!.. Если нужно, мы примем здесь их разведчика, покажем минное поле, заложенные фугасы!.. Пусть доложит своим, что Дом Советов заминирован!.. Нужно выиграть время, еще несколько дней!.. В регионах идут процессы, регионы все больше за нас!.. Ельцин проседает, у него сдают нервы!.. Мы подключили Патриархию, Конституционный суд, задействовали международные связи!.. Нам нужно еще несколько дней, чтобы все заработало!.. И тогда эта мразь побежит, сядет на самолеты и улетит! А я отдам приказ войскам ПВО отслеживать эти самолеты и сбивать их на подлетах к границе!..

Значит, все-таки остается надежда, мимолетно думал Белосельцев, спасение возможно. Государственные мужи в Парламенте, многоопытные вожди оппозиции не дремлют. Устанавливают связи с провинцией. Выходят на иностранных послов. Он, Белосельцев, протягивает одну из подобных связей. Как иголка, прокалывая железо солдатских щитов, ограждение и кордоны, тянет тонкую нить, связывая остров и континент.

– Но если все-таки штурм состоится и «Альфа» пойдет вперед, скажите ему, пусть приходит сюда, ко мне. Я отдам приказ не стрелять, не допущу пролития крови. Мы не дадим повод ОМОНу расстреливать безоружных людей.

Руцкой умолк и как бы увял, состарился. Недавно малиновые набухшие щеки пожелтели и дрябло обвисли. Усы, холеные, глянцевитые, как изделие стеклодува, сейчас напоминали клок неопрятного сена. Глаза, минуту назад мерцавшие ненавистью, потухли. Он казался пустой холодной ямой, в которой когда-то разводили огонь.

– Вы поняли меня?

Белосельцев кивнул.

– Вот номер телефона, – Руцкой достал свою визитную карточку. Дорогой перламутровой ручкой написал телефон. Расписался. Потом внизу крупно начертал двузначную цифру.

– Его зовут Антон. Он бывает дома по субботам. Остальное время в казарме. Стало быть, вы позвоните ему завтра. Произнесите три слова: «Бэтээр номер 78». Это и будет пароль. В Афганистане он служил в спецназе, его бэтээр номер 78 подобрал меня, когда впервые меня сбили в Панджшере. Вот и все, что я хотел вам сказать.

Они сидели втроем и молчали. Красный Генерал, нахохленный, горбоносый, с колючими усиками, не проронил ни слова. Белосельцев спрятал драгоценную информацию в самую сердцевину памяти. Визитку Руцкого он сунул в карман пиджака, наткнувшись на кобуру с пистолетом. Стал ждать, когда ему позволят уйти.

– Есть вести из бригады? – спросил Руцкой генерала.

– Никаких. Телефонная связь оборвана. Все аккумуляторы сели. Сейчас их вынесли на улицу, делают подзарядку от фонарных столбов.

– Черт бы его побрал, коменданта! Я бы его пристрелил! Весь резерв солярки спустили, дизеля стоят! Сейчас бы солярки сюда тонны три! Мы бы всю связь запустили!

Он опять оживился. Щеки налились упругой багровой плотью. На висках набухли вены. Он начал ерзать, поглядывал на занавеску, сквозь которую врывались в кабинет незримые лучи, зажигали дрожащий индикатор прибора.

– Подслушивают, гады!.. А хера вы не желаете?.. Передайте своему главному долбоебу, что я клал на него с приветом!.. Он еще перед трибуналом попляшет!..

Руцкой вскочил, подбежал к письменному столу. Дернул ящик, вытащил из него маленький, с овальными углами чемоданчик из крокодиловой кожи, перетянутый хромированной лентой, с наборным замком и кодом.

– Вот где у меня Ельцин!.. Вот она, игла Кощея Бессмертного!.. Тут его смерть!.. Не счета в швейцарских банках! Не взятки! Не алмазы и нефть! Не история болезни! Не то, что у него печень гнилая и в башке гной и слизь!.. Здесь фонограммы, пленки, спецзаписи!.. С послом Америки! С резидентом американской разведки! С Клинтоном! С Колем!.. Запись того, как, под какие условия он продал Советский Союз! Ядерный потенциал! КГБ! Вся картина его предательства!.. Говорят «чемоданы Руцкого»! На хрен они мне сдались, чемоданы! Только этот один чемоданчик!.. Они осаду затеяли, штурм готовят, чтобы этот чемоданчик добыть!.. Я его на трибунале раскрою, когда Ельцин будет в клетке сидеть!

Руцкой не то засмеялся, не то закашлялся. Кинул кейс обратно в ящик стола. Громко его закрыл.

– Александр Владимирович! – в дверях показался начальник охраны, похожий на пушистого, с вкрадчивыми повадками кота. – Добровольческий полк к смотру готов. Вас ждут.

– Иду! – сказал Руцкой, набрасывая на плечи пиджак. – В город пойдете завтра, – сказал он Белосельцеву. – А сейчас пойдем, посмотрим наше героическое воинство!

Все вместе они вышли из кабинета.

Белосельцев, получив задание, с первых же минут, едва опустил в карман визитную карточку Руцкого с телефоном и башенным номером бэтээра, начал испытывать странное беспокойство. Будто спрятанная в глубину его сознания информация уже не хранилась в одном заповедном месте, а вся его плоть и жизнь стали неотделимы от этой информации. Выраженная в цифрах и именах, она была информацией о его собственной жизни и смерти. Не понимая до конца случившееся, он испытывал недоумение и тревогу. Он спустился вслед за Руцким по холодным ступеням Дома Советов. В стеклянном солнечном холле, напоминавшем огромный холодный куб света, на Руцкого набросились журналисты. Все шумное, колючее, настойчивое и трескучее скопище. Они цеплялись треногами, целились телекамерами, озарялись вспышками, топорщились микрофонами. Они тянулись к Руцкому, протягивали к его усам гуттаперчевые набалдашники, путая русские слова, что-то выкликали и спрашивали. Охрана оттесняла их, гнала, кричала, а они сдвигали охрану, окружали Руцкого окулярами, губчатой резиной, моментальными слепящими вспышками.

Охрана кулаками и локтями пробила в толпе коридор. Руцкой, помятый и потрепанный журналистами, вышел на гранитные ступени пандуса, где был выстроен Добровольческий полк.

Ветреный блеск реки. Мазки и вспышки солнца, отрываясь от воды, летят в холодном синем воздухе. Туманится из серебристой пыли гора гостиницы «Украина». Вдоль гранитного парапета, спиной к реке, выстроен полк. Редкая цепочка людей в кепках, фуражках, касках, в гражданской одежде, в поношенных военных мундирах, в косматых казачьих папахах. На фланге красный лоскут материи, самодельное знамя полка. Оркестр, состоящий из медных тарелок и барабана. Река гонит расплавленные слепящие пятна. Люди в шеренге, среди этих пятен, колеблются, оплавляются, отекают в солнечную реку, и кажется, еще минута – и все они исчезнут, превратятся в отражение холодного света на бегущей воде.

Белосельцев смотрел на выстроенный полк, испытывая нежность и боль. Не умел объяснить, как эта нежность и боль касались его самого, как они связаны с новым секретным заданием, которое, словно острый колючий кристаллик, растворилось и расплавилось во всем его существе, окрасив его жизнь этой болью и нежностью.

Он вглядывался в шеренгу полка. Тут стояли старики и почти совсем еще дети. Бородатый сухой крепыш в поношенном френче с золотыми окисленными погонами и худющий парень, чьи хилые костистые руки выступали из коротких рукавов. Тут были отставники-офицеры, подтянутые, сохранившие выправку, державшие строй, и сутулые, не привыкшие к строю штатские, похожие на канцелярских работников. Белосельцев увидел лысоватого, без головного убора инженера, конструктора «Бурана», и рядом – строителя в пластмассовой каске с надписью «Трудовая Россия». Здесь же, бок о бок, стояли девушка с русой косой и брезентовой сумкой и юноша с черными кудрями, расставшийся на время с гитарой. Отдельным взводом выделялась казачья полусотня в фуражках и кудлатых папахах. Сотник Мороз, золотясь бородой и усами, ревниво оглядывал строй. Среди пиджаков и фуражек странно смотрелся человек в черном подряснике, розовощекий, белобородый, улыбающийся.

Их ряды были редкие, с интервалами, в которых светилась и играла река. Издалека с моста взирали зеваки. Заезжие туристы направляли на них бинокли из окон гостиницы. Бэтээры внутренних войск нацелили на них башенные пулеметы. Солдаты в касках навели автоматы. А они, разношерстные, кто в чем, стояли, взволнованные, истовые, как ополченцы, одним своим видом искупая мерзость мира, сонную дремоту отупелого народа, ренегатство вождей, подлость власти. Они явились сюда из московских пятиэтажек без повесток из военкомата и встали в неровный строй, готовые сражаться и пасть. Белосельцев почувствовал, как стало горячо и влажно глазам, и огни на реке расплылись в слепящее мерцание.

– По-о-олк!.. Ми-ирно!.. Ра-а-внение на средину!.. – разнеслась одинокая рокочущая команда.

Шеренга замерла, натянулась, соединилась в единое дыхание. Отделяясь от строя, картинно выбрасывая вперед прямые, шлепающие по камням ноги, прижимая к виску острую ладонь, двинулся командир. Руцкой смотрел, как он приближается, отдавал ему честь. И все, кто здесь был, – репортеры иностранных газет, зеваки, рядовые баррикадники, пулеметчики далеких бэтээров, омоновцы в оцеплении, наблюдатели в окнах гостиницы, – все на мгновение замерли, наблюдая, как приближается к Руцкому командир Добровольческого полка, оба знающие о своей обреченности, но выполняющие вмененный им ритуал. В этом бесхитростном, соединяющем людей ритуале было столько истовости, силы и красоты, столько наивной жертвенности, что даже враги, наблюдавшие с пандуса мэрии, шпионы, затесавшиеся в толпу защитников, циники среди газетчиков и репортеров забыли о своей вражде и цинизме, сопереживали, глядя, как приближается к Руцкому одинокий, в поношенном френче командир, хлопая по плитам подошвами стоптанных офицерских ботинок.

Приблизился, вытянулся, выкатывая грудь, наполняя ее сильным вздохом.

– Товарищ Президент, Первый Добровольческий полк имени Верховного Совета Российской Федерации построен…

Ветер с реки кинул на них обоих ворох огней, подхватил слова, погнал их вдоль набережной, к мосту, где струился поток машин, растворил в мерцаниях и гулах огромного города.

Руцкой шагнул. Весело, грозно, счастливыми глазами оглядел свое воинство. Благодарный, любящий, гордящийся им, не оставившим его в роковые часы и минуты.

– Здравствуйте, товарищи!..

И полк разноголосо, разрозненно, но истово отозвался:

– Здравия желаем, товарищ Президент!..

Эти слова скорее угадывались, чем различались среди солнечных дуновений речного ветра.

– По-о-олк!.. Напра-аво!.. Равнение на знамя!.. Правое плечо вперед!.. Ша-агом марш!..

Ударили медные тарелки. Слабым рокотом застучал одинокий барабан. Встрепенулось, поднялось выше, вытянулось на ветру красное знамя. Полк колыхнулся, пошел, не в ногу, сбивая шаг, выравниваясь на ходу, держа интервалы, выстраиваясь в маршевую колонну.

В этой колонне, огибавшей по периметру Дом Советов, были приднестровцы с оранжевыми нашивками за ранения, и «афганцы», простреленные крупнокалиберными пулеметами, и казаки, облазившие ущелья Абхазии, и пластуны, добывшие себе кресты в Сербии, и младшие научные сотрудники московских институтов, и рабочие московских строек, и студенты, и беженцы, и среди всех, замыкая строй, торопился, путался в черном подряснике белобородый улыбающийся человек.

Они шли вдоль реки, и огни, отрываясь от воды, прилетали к каждому из них, прижимались, прилипали к их лицам, спине, груди. Подхватывали, как на крыльях, и уносили. Полк среди этих серебристых огней таял, исчезал, возносился куда-то ввысь, покидая бренную, грешную землю.

Белосельцев смотрел на Руцкого. Тот прижимал руку к виску, провожал полк, и по его щекам, пышным усам текли слезы.

Глава тридцать восьмая

Вечером Белосельцев ждал разведчиков, чтобы вместе с ними исследовать подземные штольни, соединяющие Дом Советов с воздуховодами, метрополитеном, туннелями канализации и водоснабжения. Он решил покинуть Дом ночью, чтобы наутро приступить к выполнению задания. С наступлением темноты Дом превращался в огромную холодную глыбу, источенную норами, в которых ютились бессловесные существа, согбенные над свечными огарками. Они смотрели тоскующими глазами на близкий, недоступный город.

Белосельцев, экономя батарейки, пробирался в свой кабинет. Изредка включал фонарь, когда слышал приближение невидимого человека. Обозначал себя, мазал лучом встречную фигуру, узнавая какого-нибудь продрогшего депутата, или журналиста, или просто шатуна, без определенных занятий кочующего по этажам в надежде найти приют, услышать обнадеживающее слово. Когда встречный уходил, Белосельцев выключал фонарь и двигался в темноте, которая была наполнена едва заметным свечением. Так светятся старые, пропитанные фосфором кости, или гнилушки болот, или истлевающие, наполненные мерцанием смерти водоросли.

Он уже почти добрался к себе, когда дверь одного из кабинетов открылась и на Белосельцева надвинулось озаренное свечой лицо. В темной щетине, с заостренным носом, с большим глянцевитым лбом, переходящим в лысый череп. Белосельцев узнал Советника. Он собрался пройти мимо, но тот протянул свечу, преграждая путь желтоватой прозрачной сферой света, и спросил:

– Это правда, что на десятом этаже охрана захватила разведчика?

– Ничего не слышал, – ответил Белосельцев.

– Будто они хотят вывесить его за ноги из окна. Этого нельзя допустить. Репутация защитников Дома Советов должна быть безупречна.

– Она и так безупречна.

Советник поднял свечу, вглядываясь в Белосельцева. И тот, воспользовавшись этим, рассматривал его самого. С тех пор как они виделись в исследовательском центре и Советник, похожий на кудесника, веселый, очаровательный и загадочный, вращал хрустальную пирамиду, рождая сполохи спектров, – с тех пор он осунулся, глаза его блестели болезненно и тревожно, черная щетина казалась нарисованной сажей на бледном лице.

– Мы с вами знакомы? – спросил Советник, пытаясь вспомнить Белосельцева.

– Я к вам приходил. Пытался рассказать о заговоре, как он мне тогда открылся. Но мне не удалось рассказать.

– Помню! – обрадовался Советник. – Зайдите ко мне, мы продолжим наш разговор!

Белосельцев, сопровождаемый плывущей свечей и сгорбленным, в наброшенном пальто Советником, вошел в кабинет. Разместился на кресле у стола, на котором ворохом лежали бумаги и книги, карта Москвы, какие-то схемы и графики и стояла знакомая хрустальная призма с неподвижной, вмороженной радугой.

– Они перестали прислушиваться к моим рекомендациям, – Советник указал пальцем в пол, и продолжением его пальца служила линия, уходящая сквозь этажи к кабинетам Руцкого и Хасбулатова. – Они пригласили меня сюда, я согласился. Они хотели услышать мои рекомендации. Но потом в их окружении возобладали другие люди, и они перестали со мной встречаться. Но я все равно останусь здесь, что бы ни случилось. Буду предлагать им мои аналитические разработки на каждом этапе катастрофы.

– В чем ваши разработки? – спросил Белосельцев, зачарованный магической призмой, не в силах оторвать зрачки от сочного холодного спектра.

– Видите ли, есть принцип перепада социального давления!.. Нас отрезали от внешнего мира, герметически закупорили. Здесь, внутри, где нет телефонов, света, воды, где люди замерзают, болеют, сходят с ума от неизвестности, от зловещих слухов и панических надежд, – здесь возникает зона пониженного социального давления!.. По ту сторону оцепления накапливается возбуждение. Страсти накаляются, народ возмущается, хочет прорваться в Дом. Его начинают бить, отгонять, и там возникает зона повышенного социального давления!.. Затем, когда перепад достигает предела, оцепление внезапно снимают. Народ прорывается в Дом Советов, сливается с осажденными, происходит эмоциональный взрыв!.. Этот взрыв искусно направляется в нужную сторону. Например, в Кремль, где толпу встретят танками и пулеметами. Или на телеграф, где есть средства связи с регионами, но и там толпу ожидает расстрел. Или, скажем, в Останкино, где все эти дни идут ужасающие передачи, оскорбляющие народ, и тогда бойня произойдет в Останкине. А потом, через несколько часов, армию кинут на Дом Советов и подавят гнездо «красно-коричневых»!.. Вот картина, которую я рисую. Но они от нее отмахнулись!..

Белосельцев в словах Советника узнавал слышанное в особняке у Хозяина. Все то, что случилось и еще может случиться, развивается по изложенному Хозяином плану. Этот план был разгадан Советником. Но Руцкой с Хасбулатовым не верили прозрениям Советника, не верили схемам и графикам, подсвеченным магической линзой. Советник попал в опалу, был удален от центров влияния. Страдал от невозможности влиять и советовать. И он открывал случайному человеку свои тревоги и страхи.

– Они не понимают, что борьба перенесена из политической и военной областей в психологическую и парапсихологическую! – Советник схватил хрустальную призму, повернул. И сочный многоцветный мазок скользнул по стенам, по черному окну, остановился на руке Советника, на которой загорелись золотые, фиолетовые, красные огоньки. – Весь расчет противника основан на том, что сломаются психологические основы вождей оппозиции и они допустят ошибки. Как уже было при нелепом штурме штаба СНГ. Как неминуемо случится при внезапном прорыве блокады. Психологический портрет, снятый мною с Руцкого, свидетельствует о его взрывной, импульсивной психике, склонной к непредсказуемым действиям. На войне такая психика свойственна героям, в политике – пораженцам!..

Он вращал магическую призму, и Белосельцев не мог от нее оторваться. Зрачки возбуждались зрелищем спектральных цветов. Возбуждение проникало в сетчатку, на дно глазных яблок. И там возникали разноцветные видения, не связанные с этой ночью, осадой, накликающим беду Советником. Стоило уловить мгновение, кинуться по золотому лучу, удариться в хрустальную плоскость призмы, и, взлетев, оказаться в ином бытии.

Он вдруг вспомнил, как в детстве поймал руками птицу. Выследил дупло, куда днем в горячий, отекающий смолой ствол влетает дятел. И ночью, блуждая по туманной опушке, натыкаясь на колючие кусты, отыскал ту сосну. Просунул руку в дупло, и в руках у него оказалась испуганная разбуженная птица. Он держал ее теплое, гладкое, с колотящимся сердцем тело, прижимал к лицу, чувствуя запахи птицы, а потом отпустил, и она улетела в ночь.

В этот лес, к этой птице он переместился по золотому лучу и по нему же вернулся обратно.

– Я знаю людей с той стороны, осуществляющих операцию. Знаю их штаб, особнячок с купидонами и белым роялем. Там работает группа парапсихологов, местных, российских, а также выписанных из Мексики, Индии и оккультных центров Европы. Они создают парапсихологический пучок, направляют его на Дом Советов, парализуют волю защитников, производят разрушения в психике лидеров. Руцкой, как сумасшедший, носится по своему кабинету с какой-то мигалкой. Нащупывает источники электромагнитного излучения, которым, как он уверяет, пользуются разведчики из американского посольства, чтобы подслушивать его, Руцкого, бредни. Но он не знает, что это электромагнитное излучение – лишь побочный эффект гораздо более мощных экстрасенсорных лучей, делающих из него психопаралитика! Когда я стараюсь его в этом уверить, предлагаю собрать православных священников, чтобы они молитвой блокировали атаку оккультистов, Руцкой приходит в ярость, грозит, что отошлет меня вон из Дома!

Хрустальная призма вращалась, кидала радугу в черное окно, и какой-нибудь солдат в оцеплении изумлялся, наблюдая разноцветную вспышку. Белосельцев ждал, когда спектр коснется его зрачков. Выбрал голубой исчезающий лучик. Скользнул по нему в другое пространство, где сочная густая трава, теплое озеро, женщина, раздеваясь, идет к воде, и он, мальчик, в лопухах, обомлев, впервые в жизни вблизи созерцает диво – обнаженную купальщицу. Большое, розовое, влажное от жара тело, сильную с коричневыми кругами грудь, овальный живот с темным углублением пупка, мягкий пышный треугольник в низу живота. Переступив через упавшее платье, подняв локти, отбросив волосы, женщина пошла к воде. Ослепнув, почти теряя сознание, он смотрел, как входит она в озеро, как вскипают вокруг ее колен серебряные пузырьки. Плывет, не вынимая из воды рук, оставляя за собой солнечные разводы. Он чувствует, видит, как подводные струи и водовороты налетают на ее грудь, ласкают живот, омывают полные ноги. Он хочет стать озером, в которое она погрузилась, травой, которую мяли ее стопы, выгоревшей тканью платья, облегавшей ее шею, спину и грудь.

Он успел пережить все это и выскользнул из хрустальной призмы по голубому лучу в холодный кабинет осажденного Дома.

– Дело в том, что им навязывают их собственную смерть, и они принимают ее как благо. Кто привел в Дом Советов фашистов? Кто упорно побуждает их показывать перед телекамерой свастику? Кто заставляет их голосами штурмовиков кричать перед журналистами: «Хайль, Россия!»? И после этого Руцкой хочет сочувствия прессы, девяносто процентов которой состоит из евреев! Хочет сочувствия русских людей, двадцать миллионов которых погибли от рук фашистов! Я говорю ему: «Уберите из Дома баркашовцев. Иначе ваш расстрел будет интерпретирован как расстрел фашистов, и все вздохнут с облегчением!» Я говорю ему это, а он грозит выдворить меня из Дома Советов. Ну что ж, тогда у него не останется никого, кто бы мог уберечь его от безумных действий. Именно этого и добиваются люди из особняка с белым роялем!..

Фиолетовый лучик вылетел из магической призмы. Белосельцев наблюдал за ним.

– Вы знаете, я пытался оказывать влияние на последних государственников СССР. Пытался побудить их к действию. Но они слишком поздно воспользовались моими советами. Страна распалась. Распад продолжается. Я пришел сюда, чтобы предотвратить распад. Я хочу предложить мои знания, мой опыт, но меня снова не слушают. У меня самые мрачные предчувствия. Кто-то заинтересован в моем устранении. Быть может, меня убьют. Но я до последнего буду стараться помочь. Ибо для меня, сына Великой Красной империи, нет места в жалких остатках, в которую превращают Родину!

Он отставил призму, и радуга остановилась, вплавленная в стекло. Белосельцев не успел поймать налетающий в зрачок зеленый лучик. Но не жалел об этом. Здесь, в этом мире, в этом холодном Доме, ему предстоит совершить еще несколько важных деяний, выполнить несколько неотложных заданий и дел. После этого он отыщет Советника и его хрустальную призму и кинется в радугу, как кидаются в воду, вниз головой, вытянув заостренные руки. Исчезнет в стекле, перейдет в иное пространство и время.

– Я должен идти, – сказал Советник. – Руцкой освободился от дневных совещаний. Пойду, попробую его просветить.

Он взял свечу, осветил дверь, пропуская Белосельцева. Они разошлись, и Советник стал удаляться по коридору, неся над головой слабый колеблющийся свет.

Белосельцев возвращался к себе, чтобы дождаться разведчиков и вместе с ними отправиться в подземный рейд исследовать коммуникации, по которым противник мог бы проникнуть в Дом и осуществить газовую атаку или диверсию. Или, напротив, группа защитников сможет пронырнуть под оцеплением и незамеченная выйти в город.

Он шел по коридору, ориентируясь в темноте по дверным косякам, по слабому мерцанию табличек, по запахам пластика и холодным сквознякам, долетавшим с лестничных клеток. Одна дверь была приоткрыта. Из нее лился свет от свечи. Проходя мимо, Белосельцев увидел обширное, без мебели, помещение, разбросанные по полу матрасы, на которых вповалку спали люди. На стуле горела свеча, освещая грубые башмаки, мятые камуфляжи, прислоненные к стене автоматы. Перед свечой сидел человек, держа на коленях автомат, оберегая покой спящих. В этом одиноком недремлющем страже Белосельцев узнал Вождя.

– Здравствуйте, – сказал Белосельцев. – Все эти дни я видел вас издалека, то у Ачалова, то на улице. Не было случая поздороваться.

– Здравствуйте, – ответил Вождь. – Я тоже видел вас у Ачалова.

Лицо Вождя было бледным, исхудалым. Синие глаза запали. Русые усики тускло золотились. Руки устало лежали на цевье автомата. Он казался расслабленным, обмякшим, словно распустил все свои мускулы, экономил силы перед возможной ночной тревогой. Тогда по тревоге комната наполнится стуком башмаков, звяком железа, темными, проносящимися по стене тенями. Сильные, очнувшиеся ото сна люди побегут выполнять приказ своего командира.

– Какие виды на штурм? – спросил Белосельцев, переступая порог. – Вчера в это время они уже начинали.

– Фиксируется перемещение техники. Но концентрации живой силы не отмечено… Прошу вас, садитесь. – Вождь снял со стула свечу и поставил ее на пол.

Белосельцев сел. Свеча, укрепленная в маленькой плошке, разделяла их и одновременно соединяла, помещая в мягкую сферу света. На ближнем матрасе спал юноша. Белосельцев узнал Николая, того, кто помог ему во время марш-броска по лесам. Свежее безусое лицо было безмятежным. Сон, который он видел, не был связан с огромным холодным Домом, а с чем-то милым и трогательным.

– Сегодня, когда Руцкой делал смотр полка, я не видел ваших людей. – Белосельцев отвел глаза от спящего юноши. – Ваше подразделение не входит в Добровольческий полк?

– Мы не входим ни в чьи полки, – ответил Вождь. – Только в небесный полк Богородицы.

– Значит, вы сосредоточились на охране Руцкого и Хасбулатова?

– Мы здесь не для того, чтобы защищать этих двух нерусских.

– В чем же цель? – Их летний разговор под зеленым дубом, где в траве пламенел малый цветок гераньки, их лесной разговор получал теперь продолжение. Только кругом был не лес, не теплая трава, а Дом, окруженный солдатами, и свеча, освещавшая цевье автомата. – В чем цель?

– Мы здесь не для того, чтобы защищать истеричного летчика, привыкшего к тому, что его постоянно сбивают. И не для того, чтобы класть русские головы за чеченца. И не для того, чтобы идти под красным знаменем с главарем безумных старух. У нас своя миссия и своя судьба. Я приказал моим людям явиться сюда, чтобы получить оружие и больше не выпускать его из рук до тех пор, пока мы не войдем в Кремль.

Юноша, озаренный свечой, безмятежно спал. Его золотистые веки вздрагивали. Видения в спящих глазах проносились одно за другим. Его душа витала среди разноцветных лугов, лазурных озер, небывалых гор и долин. Белосельцев испытывал к нему отцовскую нежность, хотел, чтобы сон его длился дольше, чтобы он оставался среди райских лесов и холмов, удаленный от этой холодной казармы, от грязных матрасов, сипло дышащих людей, прислоненных к стене автоматов.

– Наступил наш час. Я говорил вам про старца Филадельфа. Он – духовный пастырь многих русских людей, готовых умереть за Россию. Он и сам погиб за Россию. Я был у него в келье за несколько дней до смерти. Он сказал: «Приходит час русской жатвы! Созрела русская пшеница! Вы – жнецы! Вам собирать урожай!» И вот мы, по его благословению, здесь. Я готовился к этому всю мою жизнь. Меня унижали, гнали, хотели убить. Вместе со мной хотели убить моего отца, мою мать, мой народ. И убивали без счета! Я терпел, притворялся, падал ниц. По моим спинам шли враги, давили меня каблуками, я слышал их клокочущую картавую речь. И говорил себе: «Терпи! Настанет твой час!» И он настал. Мы получили оружие, и теперь оно будет служить России!

Юноша спал. По губам его блуждала улыбка. Его душа скользила над вершинами золотистых берез, спускалась к лесному озеру, бесшумно неслась над поверхностью, отражаясь в темной воде, над кувшинкой, где сидели две голубые стрекозки, над заводью, где плавал выводок уток. Достигла стены камышей, прянула ввысь, к красной прибрежной сосне с пустым ястребиным гнездом, и выше, к белому пышному облаку, туда, где кругами и дугами парила семья ястребов.

– У меня было видение, голос сказал мне: «Ты!» Больше ничего не сказал. Выбрал меня из тысяч, нашел, лежащего ниц, и сказал: «Ты!» Я встал и пошел. Я – недоучка, из бедной, голодной семьи. Стал учиться – книги по русской истории, русские поэты, философы, отцы Русской Церкви. Я ездил по монастырям, по древним городищам, где объявились впервые Рюрик и Трувор, ночевал под Дивеевом на камушках Серафима Саровского. И одновременно учился стрелять, обходиться без воды и пищи. Я нашел соратников, создал движение. Это самые чистые, самые красивые люди России. Мы живем, как братья, как монахи. Мы – военный монашеский орден. Наши люди есть в армии, в госбезопасности, в правительстве, в министерствах и банках. Мы невидимо присутствуем всюду – в культуре, в церкви, в политике. Мы тщательно скрываем наши возможности. Ищем и находим своих, приобщаем к нашему делу. У нас есть свои герои и мученики. Свои поэмы и гимны. Настал наш час. Я пришел сюда с малым отрядом, получил автоматы. За нами наблюдают соратники от Владивостока до Бреста, и мы не заставим их ждать!

Юноша улыбался во сне. Ему снилась девушка с прозрачными, наполненными светом и воздухом волосами. Она идет, не касаясь травы. За ее стопами в зеленой траве, как в воде, возникают волны и струи, вылетают малые красные бабочки, садятся на ее белое платье. Белосельцев угадывал его сны, стоял на страже его сновидений.

– Наступила эра России! Вся мразь и мерзость, вся короста, которая застилает нам слух и зрение, – падет! Налетает очистительный вихрь! Я слышу его посвист! Он летит с холодного чистого Севера, с Белого студеного моря! Еще не выпадет первый снег, как Россия станет иной! Это будет наша Россия! Мы созовем в Кремле русский сход со всех земель и окраин. Отслужим в Успенском соборе молебен и всеми сословиями, всем народом, при свете тысяч лампад, у гробниц усопших царей, назовем того, кто станет вождем России! Ее Отцом и Героем!

Белосельцев чувствовал, как велики его вера и страсть, как глубоки его ненависть и любовь. Он был вместе с ним. Готов был взять автомат. Но спящий юноша вызывал в нем нежность и боль. Он не хотел, чтобы тот просыпался, выходил из своих разноцветных туманов в холодный сумрак казармы, в лязг оружия, в топот тяжелых сапог. Он, Белосельцев, прошедший по войнам, по лазаретам и моргам, завершавший свою жизнь, хотел заслонить юношу от поджидавших его несчастий. Взять на себя предназначенные ему атаки и взрывы, операционные столы и застенки. Он слушал Вождя, был вместе с ним, но не хотел, чтобы тот вовлекал в жестокую и грозную явь спящую душу.

– Перед тем как сюда идти, я собрал соратников. Я сказал им: «Сегодня мы еще живем в предыстории. Завтра начнется история. Начнется Эра России. Кто из вас желает вместе со мной войти в Историю? Быть может, первым вашим шагом в истории окажется ваша смерть. Никого не принуждаю, каждый волен остаться. Пусть самые храбрые, светлые, преданные понесут со мной Звезду Богородицы». Никто не пожелал остаться. Все явились вместе со мной. Я не обещал им долгую жизнь. Я обещал им вечность. Вечность России!

Белосельцев услышал, как в далеком коридоре зазвучали шаги. Медленно приближались, толкали над свечой воздух, рябили пламя. Казалось, приближалось нечто тревожное, грозное.

На пороге появился посыльный. Камуфляж его был сырой и мятый, автомат висел стволом вниз, на рукаве багровела Звезда Богородицы.

– Был сейчас у Руцкого, – сказал посыльный. – Получил приказ на выдворение этого хмыря болотного. Из его кабинета замечены световые сигналы, которые он подает в сторону американского посольства. Руцкой приказал выкинуть его из Дома к такой-то матери!

– Бери Николая и исполняй! – сказал Вождь. – Чем меньше здесь будет всяких советчиков, тем легче нам будет выиграть!

Посыльный склонился к спящему, тронул его за плечо. У того на лице возникло выражение беспокойства, похожее на испуг, недоумение. Он открыл глаза, увидел свечу, Вождя. Вырываясь из сновидений, сбрасывая с себя цветные покровы, вскочил.

– Пойдешь со мной, – сказал посыльный. – Выкинем того колдуна, который шпионит за нами!

Они вышли из казармы. Белосельцев потянулся за ними, за их фонариком, который катил перед ними по коридору круглый белый клубочек.

Достигли кабинета, в котором размещался Советник. Посыльный без стука толкнул дверь, вошел. Следом Николай. Белосельцев остался в темноте коридора. Сквозь отворенную дверь он увидел изумленное, беззащитное лицо Советника. Хрустальную призму и вмороженную в нее радугу. Хотел войти, объяснить, кто он, этот измученный, наделенный знанием, непонятный и отвергнутый человек. Но не вошел, остался на месте. Время, в котором все они пребывали, как огромная льдина, оторванная от берега, двигалось в неодолимом стремлении, и все, что ни случалось на этой льдине, в этом отдельном оторванном времени, не могло изменить его ход и движение. Все они, с оружием и без оружия, спящие в Доме и бодрствующие на баррикадах, под красным флагом или имперским знаменем, храбрецы или робкие, честолюбцы и скромники, – все они, в спорах или согласии, ошибаясь или принимая единственно верные решения, двигались в этом оторванном времени, не в силах на него повлиять. Это чувство необратимости парализовало Белосельцева, остановило в темноте коридора, помешало войти в кабинет.

– Собирайся!.. Вытряхивайся отсюда! – сказал посыльный Советнику. – Минута на сборы!

– В чем дело?.. Кто вы такие?.. По чьему приказу?.. – пробовал возразить Советник, близоруко щурясь на автоматы, на камуфляж, на красно-белую Звезду Богородицы.

– Приказ начальства!.. Повторяю – минута на сборы!..

– Слушай ты, харя! – Посыльный ткнул автоматом в бок Советника. – Через минуту я пристрелю тебя, а то, что от тебя останется, скину в шахту лифта!.. Считаю!.. Время пошло! – он задрал рукав, открыл большие офицерские часы, поднес к свече.

Советник молча, торопливо засобирался. Сгреб со стола бумаги, схемы, стал рассовывать их по карманам плаща. Направился было к дверям. Вернулся, схватил хрустальную призму и пошел, держа ее перед собой. Двое автоматчиков отправились сопровождать его. Они высвечивали фонариком путь, и казалось, Советник несет в темноте свой светоч, свою волшебную радугу под дулами автоматов.

Белосельцев не последовал за ними. Подошел к темному большому окну, от которого давило холодом. Время, как оторванная льдина, мерно двигалось среди полярных течений, несло на себе их всех, и он покорялся этому неодолимому слепому движению.

Увидел сквозь стекло, как внизу, на пустыре перед Домом Советов, появились три тени – Советник и сопровождавшие его автоматчики. Они шли прочь от Дома сквозь баррикаду, к пустой глянцевитой улице с млечными отсветами фонарей. Автоматчики отстали, остановились. Советник удалялся один, сгорбленный, втянувший голову в плечи. В его руках, когда он подходил под фонарь, что-то неярко мерцало.

Белосельцев отошел от окна, испытывая пустоту и усталость. Словно в его груди внезапно замкнулись два электрода, вспыхнули и сгорели, оставив после себя тусклую окалину.

Белосельцев лежал в кабинете на составленных стульях, и черное окно казалось квадратным жерлом, сквозь которое в кабинет вталкивался густой, как студень, холод. Он чувствовал себя залипшим в жирный, застывающий холодец. Испытывал брезгливость к своему немытому телу, грязным рукам, к густому, как клей, воздуху кабинета.

Снаружи в городе шла обыденная вечерняя жизнь. Пульсировала малиновая реклама, предлагая то ли водку, то ли колготки. Промелькнули светляками вагоны метро – поезд вынырнул из туннеля, пробежал по мосту и спрятался снова под землю. Вспыхнула туманная зеленоватая искра – троллейбус неосторожно коснулся контактного провода. Люди в городе после прожитого дня буднично ужинали, сонно смотрели телевизор, укладывались на боковую, с женами или без них. И никто не спешил на помощь осажденному Дому, никто не пытался прорвать ограждение, пробиться к ним, замерзающим, теряющим тепло и надежду. Наутро торопливый равнодушный люд, рассаживаясь по троллейбусам и такси, мельком посмотрит на набережную, где замороженный, как рефрижератор, весь в инее, стоит огромный Дом, который станет братским кладбищем, где сгинут никому не нужные борцы за народное счастье.

К нему постучались. Фонарик блеклым лучиком отыскал его ложе. Простуженный голос Морпеха позвал его к Красному Генералу.

Красный Генерал сидел перед огарком свечи, протянув к нему свои обожженные руки, пытался согреться от крохотного огонька. Перед ним сидели двое. Вглядевшись в колеблемый сумрак, Белосельцев узнал в них длинноволосого гитариста и девушку с неизменной брезентовой сумкой.

– Это наши разведчики-спелеологи, – сказал Красный Генерал. – Пойдете с ними, отыщете лаз под Домом, найдете подземные коммуникации. Оцените возможность проникновения диверсионных групп. Вы получили задание от Руцкого, совмещайте его с этим. У меня все. Выполняйте.

Он еще ближе подвинул ладонь к свече, погрузил комнату в мрак. Только ладони его светились. Казалось, вот-вот они захрустят, задымятся, как береста.

– Мы знаем, где ход, – уже в коридоре, подсвечивая фонариком путь, сказала Белосельцеву девушка. – Надо разблокировать дверь и проверить сухой коллектор.

Белосельцев зажег свой фонарь, и они втроем, пересекаясь и сталкиваясь белыми зайчиками света, стали спускаться по лестнице.

Они миновали холл, где на полу, бок о бок, спали люди, набросав на себя ветошь, хлам, содранные гардины и гобелены. Это спящее бугристое лежбище, кашляющее, стенающее, напоминало лазарет неизлечимо больных. Казалось, наутро санитары с носилками станут выносить из холла недвижных, остроносых покойников.

По сырым, пахнущим известкой и плесенью ступеням они проникли в подвал. Фонарик освещал блестящие лужи, тряпье, вмурованные стальные двери с маркировкой и тяжелыми поворотными ручками. Белосельцев поспевал за молодыми людьми, машинально читая маркировку.

– Здесь! – сказал юноша. – Вход в воздухозаборник. Надо вскрыть замок.

Девушка светила на шершавую стальную дверь. В свет фонаря попадали белые, по трафарету намалеванные цифры с капельками конденсата, будто потный металл, щель, в которой виднелся язык замка.

– Вскроем в четыре руки! – В руках парня появился ломик. Он вставил его в щель, потянул. Ломик сорвался и зазвенел на полу.

– Помогите, – сказал Белосельцеву парень, снова вставляя лом в щель.

Схватив лом, напрягая металл, мерно, сильно надавливая, они раздвинули щель. С нескольких попыток выворотили язык замка, и из отворенной двери ударило холодным твердым воздухом, как взрывной волной.

Шагнули в иное, открывшееся за дверью пространство. Белосельцеву показалось, что сзади задвинулась каменная плита, отгородила их от поверхности, поместила в подземный мир, куда не ступала нога человека.

Вначале шли в бетонном глухом коридоре по мягкой пыли, глушившей шаги. Не было звука, эха, шуршания. Не слышались дыхание, кашель. Замерли и погасли все внутренние биения, создающие у живого существа непрерывный звуковой фон. В этой ловушке звука не действовали барабанные перепонки, атрофировались височные кости. Безвоздушная среда была наполнена сухим, мягким пеплом от сгоревшего звука, и это пугало и мучило. В бетонных стенах были дыры и рытвины, и Белосельцеву казалось, что это открытые рты, из которых не может вырваться крик.

Миновали коридор. Фонарик скользнул по блестящей металлической стене, металлическому потолку. Они оказались в длинном туннеле, склепанном из жести, – в вентиляционном канале. И первые их шаги отозвались невыносимым грохотом, визгом, скрежетом. Металлический пол вибрировал от шагов, выгибался. Под ногами лопались жестяные пузыри. Звук многократно отражался от потолка и стен, и казалось, в этих визгах и мембранных стенаниях слышатся человеческие вопли. Кого-то мучают, дерут на части, заливают глотку свинцом, выкалывают глаза. Они идут не по железному полу, а по кричащим лицам, и каждый их шаг причиняет мученикам невероятные страдания.

Железный короб кончился, все стихло, и они вошли в бетонную трубу, составленную из колец, в которой дул ровный, гудящий сквозняк. Как только Белосельцев ступил в трубу, ледяной ветер впился в него и высосал все тепло из каждого мускула, жилки, кровяной капли. Он застыл, одеревенел. Ребра примерзли к легким, чувствовали ледяной ожог. Дыхание прерывалось, останавливалось сердце, словно сквозняк дул из самой сердцевины земли, из замороженного железного ядра. Белосельцев шел в этом ветре преисподней, погибая, как погибли здесь до него неведомые смельчаки, рискнувшие при жизни спуститься в ад.

Казалось, он шел с куском льда, закупорившим легкие.

Они достигли еще одной двери, напоминавшей корабельный, покрытый ракушками люк. Юноша ломиком стал поддевать косяк, стараясь приподнять стальную плиту. Девушка ему помогала. Ее коса выпала, свесилась до земли. Фонарь освещал струящиеся золотистые волосы, тонкие пальцы, вцепившиеся в ломик рядом с напряженным, перепачканным кулаком парня. Белосельцев, подсвечивая им, ловя в пятно фонаря край замызганной двери, испытывая вдруг острую нежность к этим двум едва знакомым ему молодым людям, которые, как и он, были спущены в преисподнюю и теперь бьются головой о железо за чей-то чужой грех и проступок. Они отлучены от солнца и неба, от смеха и поцелуев, от зеленой свежей копны, куда можно упасть, провалиться в звонкую глубину, смотреть сквозь скошенные цветы на высокое белое облако с безмолвной кружащей птицей.

– Выйду наверх, стану сейфы вскрывать! – засмеялся юноша, отворяя дверь, за которой чувствовался новый, с иным запахом и звуком объем. – Буду буржуйские банки брать!

Девушка тихо засмеялась. Белосельцеву, опустившему фонарь, показалось, что они в темноте прижались друг к другу.

Они вошли в прогал, где было теплее, тянуло зловонием, по стенам были проложены кабели. Эти плотные прорезиненные жгуты напоминали кишки. Они двигались в пищевом тракте огромного подземного червя, который залег в толще земли. Пресыщенный, переполненный обильной едой, он спал, но, потревоженный их неосторожным движением, мог проснуться. И тогда по кишечнику пробегут конвульсии от голода, и они, стиснутые разбухшими стенками, превратятся в комья пищи, растворятся в желудке червя.

Белосельцев фиксировал ненормальность своих переживаний. Объяснял их усталостью, бессонными ночами, надвигавшейся болезнью. Все, что случилось с ним за последние дни, было страшной, охватившей всех ненормальностью. И это подземное путешествие было продолжением абсурда.

Как это случалось с ним многократно, он вдруг ощутил свое движение в кромешном туннеле как продолжение единого непрерывного пути, состоящего из отдельных отрезков. Розовая мокрая тропка, по которой шлепают его маленькие скользкие пятки, расплющивая рыхлые кучки, нарытые дождевыми червями. Натертый паркет под сверкающей школьной люстрой, под которой он кружится в вальсе, сжимая чью-то хрупкую робкую руку. Заснеженная дорожка кладбища, по которой ступает за тяжелым тесовым гробом среди заплаканной понурой родни. Каменная осыпь в афганских горах с чуть заметной овечьей тропой, по которой карабкается, взвалив вещевой мешок, успев разглядеть сквозь пот струнку минной растяжки. И теперь – подземный туннель, уводящий его от солнца и света в центр земли.

Давно, в самом детстве, кто-то незримый наставил на него свой перст указующий, промолвил: «Иди!» И он послушно пошел к неведомой цели.

– Тут развилка, – сказал, останавливаясь, юноша. – Разойдемся, проверим каждый свой сектор.

Свет фонаря освещал бетонированный угол, от которого в разные стороны расходились два туннеля. Один – с подвесками кабеля, другой – пустой, с покатым понижением вниз. На углу висел металлический ящик с переключателями. На нем белой грубой краской были намалеваны череп и кости.

– Этот, похоже, ведет к метрополитену, к «Баррикадной». – Юноша провел фонарем по резиновым связкам кабеля. – А этот, – он ткнул белый луч в липкую тьму, – сливная канализация. Если верить карте, она идет вдоль реки к Плющихе. Куда вы пойдете?

Развилка в подземном царстве. Белый череп на черной стене. Налево пойдешь, смерть найдешь. Направо пойдешь, счастье найдешь. Белосельцев усмехнулся, вспомнив сказку о перекрестке дорог, о камне и витязе, и билибинскую книжку, драгоценную, как витраж, лежащую на его детском столе. В эту сказку, на перекресток подземных туннелей, в кромешной тьме под Москвой, он теперь помещен. И ему выбирать, куда повернет его путь. Туда ли, где косточки русские, его товарищи по Кандагару, Герату, лежащие в горных могилах, перетертые в пыль и муку. Или туда, где терем с золоченой крышей поджидает этих двух, жениха и невесту, где встретят их у порога, поведут в опочивальню, и сквозь слюдяное оконце – большая золотая луна, и мерцает в погашенной люстре дрожащее зеленое стеклышко.

– Пойду налево, проверю канализацию, – сказал Белосельцев. – Если не вернусь, значит, выбрался в люк наружу. Встретимся позже, через пару дней.

Он шагнул в туннель, подсвечивая путь фонарем, слыша, как глохнут шаги его спутников.

По спуску, хватаясь за сварные поручни, извлекая из них металлический гул, он проник в глубинный туннель, шагал по нему и вдруг почувствовал ожог на щеке. Будто от стены метнулось к нему тончайшее ядовитое щупальце, кольнуло и отпрянуло. Он отшатнулся, заслонил лицо. По его руке пробежал и ожег невидимый язычок. Он направил фонарь к стене. Там проходила труба. Из одной, попадая в свет фонаря, били косые фонтанчики кипятка, туманились, слабо звенели.

Он успокоился, пошел вдоль труб, стараясь не попадать под огненные струйки воды. Но из-под ног шумно прянула, напугала его огромная косматая крыса. Мелькнули в луче ее красновато-зеленые злые глаза.

Мир, куда он спустился, был обитаем. Существа, не находящие себе места под солнцем, спустились под землю. Жили здесь в страхе, в раздражении, ненависти.

Пахнуло теплым зловонием. Под ногами открылась протока, по которой бежала вода. От нее поднимался теплый вонючий пар. В испарениях по поверхности проплывали какие-то белые пузыри и сгустки пены.

Белосельцев направил на воду фонарь. В густой маслянистой воде плыли волдыри и белесые грязные хлопья. Он брезгливо содрогнулся, угадав в этих белесых пузырях резиновые, наполненные воздухом презервативы. Они не тонули, их гнало и крутило течением, словно где-то рядом вершился свальный грех, совокуплялось множество похотливых людей, и следы этой похоти плыли по воде в виде грязной резины и пены.

Он пошел вдоль клоаки, стараясь не поскользнуться, не упасть в зловонную жижу. Когда направлял на воду фонарь, видел, как проплывает какая-то ветошь, словно содранные одежды. Какие-то липкие, клейкие, вспученные вещи, похожие на всплывших утопленников. Проплыл огромный, взбухший, в перепонках и связках, чехол, напоминавший разложившийся труп коровы.

Он думал угрюмо и с ненавистью – там, наверху, враги захватили город, развесили штандарты и флаги, грабят музеи и храмы, насилуют женщин, жгут и грабят дома. Обитателей города, тех, кто уцелел и выжил, согнали под землю, в зловонные пещеры и норы. Униженные и боящиеся, они укрылись среди клоак. Он, офицер с пистолетом, роется в нечистотах, пропитан вонью и смрадом, вовек не увидит солнца. Одичает, покроется шерстью, превратится в трусливую крысу с маленькими злыми глазами.

Он осветил железные скобы, уводящие вверх по стене. Вертикальный люк был закупорен сверху круглой чугунной крышкой. Осторожно полез наверх, цепляясь за скобы. У самой крышки снаружи он услышал невнятные голоса, звяканье, рокот мотора. Видно, там, наверху, у ребристой чугунной плиты обосновался патруль. Он подстерегал беглецов, вылавливал из-под земли. И Белосельцев, проклиная себя за трусость, снова спустился вниз. Побрел по туннелю. Что-то хрустело и чмокало у него под ногами, будто он давил слизняков и улиток.

С ним что-то случилось. То ли он надышался ядовитых испарений клоаки, то ли усталость и холод разбудили в нем притаившуюся болезнь, то ли подземный дух зла вселился в его разум. Он почувствовал, что теряет рассудок. Ему мерещились кошмары, разыгравшиеся там, наверху. Огромный, охвативший Москву пожар. Расстрелы на улицах. Висельники на фонарях. Разграбленные музеи и храмы. В дом, где живет его Катя, врываются насильники, валят ее на кровать. Она кричит, зовет его. С нее срывают одежды.

Железные скобы вели наверх. Он достал из кобуры пистолет, сунул его в карман. Полез к поверхности с кружащейся головой, с сиплым дыханием, желая встретить врага, увидеть из люка корму его бэтээра, и пока останутся силы, останутся в обойме патроны, стрелять – за Москву, за Катю, за Родину.

Снаружи было тихо. Он уперся ногой в стену колодца, надавил головой в круглую крышку. Напрягся, сдвинул чугун. Держа пистолет, высунулся, ожидая увидеть ненавистных врагов. Но было пусто, свежо и ветрено. Окруженный сиянием стоял перед ним Новодевичий монастырь – бело-розовые стены и башни, струящиеся ввысь златоглавые соборы. Весь в грязи, смраде, по пояс в земле, опустив пистолет, он смотрел на бело-каменное озаренное диво. Что-то шептал. Кого-то благодарил, по его заросшим щекам текли слезы. Монастырь, казалось, витал над землей, сияя золотыми нимбами.

Глава тридцать девятая

Он вернулся домой, наполнил ванну горячей водой, лег в нее, прогревая продрогшие мускулы, стылые кости. Чувствовал, как тепло пропитывает его изнуренную плоть, и комья льда, застрявшие в легких, оттаивают в горячей воде.

Он закрыл глаза и, слыша ровный звон падающей струи, чувствуя теплые мягкие омовения, заснул. Спал несколько сладких минут и проснулся, когда вода стала почти переливаться через край.

Утром он позвонил Кате:

– Это я… Жив, здоров…

Та ахнула, запричитала, стала укорять, умоляла приехать:

– Как же ты мог!.. Ну дал бы мне знать!.. Хоть один бы звоночек!.. Я знала, ты там!.. И зачем мы только приехали, смотрели бы сейчас на море!.. Все говорят, будет бойня!.. Я ходила туда, думала, увижу тебя, но меня не пустили!.. Целый день за тебя молюсь!.. Скорей приезжай!..

– Приеду, но не сейчас… Есть несколько дел…

– Опять мне мучиться, гадать, где ты и что с тобой?

– Приеду. Очень тебя люблю.

Он повесил трубку. Улыбнулся, чувствуя, как потеплело в груди.

Теперь предстояло заняться тем, ради чего он вернулся в город. Чем был заряжен, нес в себе как потаенное взрывное устройство. Все часы после визита к Руцкому он не думал об этом. Не думал, когда уходил под землю и пробирался туннелем. Не думал теперь, когда разговаривал с Катей. Но его дрожащая сердечная мышца была соединена с потаенным взрывным устройством, и каждое биение сближало клеммы взрывателя.

На листочке бумаги Руцкой записал номер телефона. Была суббота, и человек, о котором шла речь, находился дома. Белосельцев набрал номер, чувствуя, как удары сердечной мышцы, соединенные со взрывным устройством, подключились к телефонным кнопкам. Ответил женский голос:

– Я слушаю…

– Будьте любезны Антона…

– Кто спрашивает? – Женский голос стал глуше, в нем появилась тревога. Видно, в доме, куда позвонил Белосельцев, присутствовала та же тревога, что и в его, Белосельцева, доме, и в доме Кати, и в том белом остывающем Доме, откуда Белосельцев явился.

– Это товарищ, – сказал Белосельцев.

Трубка молчала. После затянувшегося молчания женский голос приглушенно позвал:

– Антон, тебя!

– Слушаю! – глухо и кратко прозвучал в трубке голос.

– Бэтээр-78! – сказал Белосельцев. – Нам нужно повидаться.

Молчание. Плоская зеленая башня, и на ней трафаретом выведен номер. Смотрит в зенит пулемет, дуло скользит по осыпям, по вершинам, по глиняным отпечаткам кишлака, где, как крохотное розовое облако, цветет уцелевшее дерево.

– Через сорок минут подъезжайте к метро «Дмитровская». Вход правый, если ехать от центра.

– Как вас узнать? – спросил Белосельцев.

– Кожаная черная куртка. Синие джинсы.

– Я буду в сером плаще.

Зуммер в трубке. Частое биение сердца. Остывающий Дом Советов. Крохотное, цветущее на скале деревце персика.

Они встретились у входа в метро, где шнырял и толпился люд, продавались газеты, какие-то пьяные пили из горлышка и смеялись и неслась из кассетника шальная, непристойная песня.

Человек, пришедший на встречу, был невысок, подтянут. Волосы коротко стриженные, белесые. Выпуклые надбровные дуги, серые глаза, которые твердо и внимательно осмотрели Белосельцева, словно исследовали его мускулы, сухожилия, оценили его вес, подвижность, наличие или отсутствие оружия. Белосельцев угадал в нем офицера. Загорелое лицо не обмануло спокойным выражением. Человек был готов к рывку и удару. Под кожаной курткой на тонких ремнях скрывалась кобура с пистолетом. Где-то рядом, не видимый в толпе выпивох и торговцев, присутствовал его зоркий напарник.

– Я из Дома Советов, – сказал Белосельцев. – Меня послал Руцкой. Он сказал, что вы спасли его в Панджшере. Дал мне пароль, номер вашего бэтээра. Еще он сказал, что рекомендовал вас в подразделение «Альфа». Просил передать сообщение.

– Что хочет Александр Владимирович? – офицер слушал Белосельцева спокойно. Медленно поводил глазами вдоль тротуаров, по которым валила толпа. По проезжей части, где мчались автомобили. По эстакаде, где тянулась и звенела вагонами электричка. Выслеживал, выуживал из мельканий и звуков признаки опасности.

– Он просил, чтобы офицеры «Альфы» не участвовали в штурме Дома Советов. Просил передать, что в Доме Советов много детей и женщин, безоружных депутатов. Это будет истреблением безоружного народа. Он верит, что бойцы «Альфы» не позволят вовлечь себя в кровавое преступление и им не будет стыдно смотреть в глаза своих матерей и жен.

Человек молчал. Было неясно, какие чувства вызвали в нем услышанные слова. Белосельцев старался вовлечь его в свои переживания, не отпугнуть, не показаться враждебным. Найти единственно верную интонацию.

– Мы ведем переговоры с командующими округов, – продолжал Белосельцев. – С главами регионов. С парламентами других государств. Чаша весов колеблется, склоняется в нашу пользу. Возможна провокация. Возможны глупость и мерзость. Если мы выдержим несколько дней, договоримся друг с другом, не раздастся ни единого выстрела. Они просто сядут на самолеты и улетят за рубеж. И мы вздохнем, наконец, свободно.

Человек молчал. Чуть заметно вздрагивали его желваки. Белосельцев вспомнил янтарно-белый дворец в предместьях Кабула, накаленные солнцем горы. Ему, прилетевшему впервые в Кабул, показывали, где группа захвата «Альфа» штурмовала портал и лестницу, врывалась в кабинеты и спальни, и у резного золоченого бара выволокла и добила голого, терявшего сознание Амина.

– Я знаю, вы служили в Баграме, – сказал Белосельцев. – Я служил в Кандагаре, в Фарахе, в провинции Гельменд. С людьми из вашей части мы уходили на досмотр караванов в пустыню Регистан. Моя спецгруппа вытаскивала ваши бэтээры, когда они попали в засаду. Тогда мы спасали друг друга. Спасем еще раз… Что я скажу Руцкому?

– Мы обсуждаем в своем кругу эту проблему, – медленно ответил офицер. – Естественно, мы не хотим, чтобы нас подставили. Не хотим сейчас, как не хотели в девяносто первом. Штурмовать дворец Амина в Кабуле или Дом Советов в Москве – это разные вещи. Но мы не пришли к единому мнению. Приказ – есть приказ. Если он будет получен, мы пойдем. Я доложу о нашей встрече командиру.

– Когда мы снова увидимся?

– Послезавтра. Позвоните в обед.

– Надеюсь на доброе известие.

Тот кивнул и ушел. Он сбежал по ступенькам в переход метро, и Белосельцеву показалось, что какой-то молодой человек, такой же подвижный и легкий, отделился от лотка и сбежал за ним следом.

Он выполнил приказание Руцкого, встретился с офицером «Альфы». Но ответ командира последует через день. У него оставалось время для других неотложных дел.

Наугад, без надежды на успех, он позвонил азербайджанцу Акифу. И нежданно застал его в этот субботний полдень.

– Приезжай! – радостно, жарко сказал Акиф.

Вскоре Белосельцев входил в солнечный кабинет. Хозяин, маленький, круглый, вращая темными, как маслины, глазами, сидел под портретом Сталина. Он не отвечал на телефонные звонки. Набросился на Белосельцева с расспросами, страстными проклятиями в адрес Ельцина, с бурными изъявлениями гнева и возмущения.

– Педерасты!.. Они все это затеяли, чтобы уйти от суда!.. Их всех надо судить, до последнего министерского клерка!.. В тундру, горы долбить!.. Как сделал Иосиф Виссарионович!.. Но Coco двадцать лет тайно готовился, чтоб нанести по жидам удар!.. Притворялся, терпел их насмешки, смотрел каждый день на их хари!.. А потом ударил!.. Хасбулатов – не Сталин!.. Вас разобьют, как мальчишек, и вместе с вами много народу погибнет!..

Он будто кипел, брызгал соком, словно кресло, на котором сидел, было раскаленным мангалом. Каждый раз, когда Белосельцев встречался с этим восточным человеком, он изумлялся его страстности, противоречивой сущности, тому, как сочетаются в нем противоречивые, взаимоисключающие свойства. Сталкиваются, но не разрушают личность, а создают экзотическую целостность. Миллионер, порождение отвратительного Белосельцеву режима, поносил этот режим, желал ему гибели, был солидарен с Белосельцевым в его ненависти и борьбе.

– Не надейтесь, что все само собой рассосется!.. Что они разбегутся от вида усов Руцкого!.. Они настроены на кровь!.. Будут вас убивать, резать, жечь, как резали русских в двадцатых годах!.. Я бываю в их обществе, слышу их разговоры!.. Они окружили вас и ждут сигнала, чтобы вырезать всех под корень, чтобы остальная Россия содрогнулась, легла под жидовскую власть!.. Я знаю их имена, вижу их лица, глаза!.. Они не остановятся перед самыми страшными убийствами!..

Он не запугивал Белосельцева, не отделял себя от него. Несчастье, которое он пророчил, было и его несчастьем. Побоище, которого он ожидал, грозило ему самому. Его миллионы, его кавказское происхождение не избавляли его от беды, которая накатилась на обездоленных русских. Его ненависть была чувством человека, у которого отняли великую Родину.

– Я тебе предлагаю – не ходи ты больше туда!.. Спасайся!.. Голову побереги!.. Давай я тебя укрою!.. Хочешь, здесь, в Москве!.. Или под Москвой!.. Или отправлю тебя в Баку!.. Или в Турцию!.. Скажи Руцкому и Макашову, пусть выбираются оттуда, я их так упрячу, что ни один жид не найдет!.. Жизнь продолжается, надо головы свои поберечь!..

Белосельцев был ему благодарен. Мало кого на земле заботила его, Белосельцева, жизнь. Мало кто предлагал ему помощь. Обычно от него ожидали помощи, ввергали в опасность, посылали на смерть. Почти никто никогда не спросил, как дается ему выполнение приказов, как чувствует себя его усталое сердце, его избитые и изорванные мускулы, его опустошенный разум. А этот чужой человек, маленький, горбоносый, с фиолетовыми расплющенными губами, обращался к нему, как к брату. И это трогало Белосельцева, мешало начать разговор.

– Если вы сейчас проиграете, Россия на сто лет пропала!.. Установится власть жидов!.. Они вам не дадут подняться!.. Если русских не станет, мне здесь, под жидами, делать нечего!.. Они и меня прикончат, и жену прикончат, и детей моих!.. Поэтому я говорю – вы не должны проиграть!.. Что вам нужно?.. Все, что имею, берите!.. Деньги?.. Оружие?.. Продовольствие?.. Что нужно, скажи!..

– Солярка, – ответил Белосельцев, – наливник солярки. Я пригоню его к Дому Советов. Там кончилось топливо, дизель встал, нет электричества для подзарядки радиотелефонов. Нужна связь с командующими округов. Деньги у меня есть, но я не смогу достать наливник.

– Все сделаю!.. Все достану!.. – загорелся азербайджанец, схватил телефон. – Через два часа подходи!.. Будет наливник с соляркой!..

Белосельцев ушел, не сомневаясь, что через пару часов здесь будет его поджидать бензозаправщик с потеками от солярки. И тогда он подумает, как подогнать наливник к Дому Советов, прорвать оцепление, доставить осажденным топливо.

Знакомый с каменным запахом, с мягким рокочущим лифтом – подъезд. Ее дверь, обшарпанная, с медным номерком, с продавленной кнопкой звонка. Глубокий, едва долетающий сквозь дверь перезвон. Набегающие, едва различимые шаги. Дверь растворилась. Золотистый свет прихожей. Его милая, Катя, протянула белые горячие руки. И то ли смех сквозь близкие, готовые разразиться рыдания, то ли слезный стон сквозь счастливые причитания. Он поймал ее на лету, обнял под шелковым домашним халатом, понес, целуя, наугад, ослепнув от ее распавшихся волос.

Голова ее на расшитой подушке. Серебряная, с синим камушком серьга. На ее груди белый, наполняемый розовым отпечаток его жадных губ. Огромный безымянный вихрь стал поднимать, сметать, сворачивать в рулон недавние видения и зрелища, и они, как срезанные, навернутые на мотовило колосья, мелькали, перевертывались, исчезали в огромном сладостном завитке.

Желтая свеча и обгорелая рука Красного Генерала. Голый, залитый светом коридор и разбитая голова Офицера, падающая в лужу крови. Железная арматура баррикады и набегающие на мокрый асфальт солдаты. Солнечный блеск реки и идущий по сияющим водам Добровольческий полк. Черная дыра подземелья, мелькнувшая в луче фонаря проворная крыса.

Все поднималось, сворачивалось в рулон, как в огромной морской волне, перевертывалось, превращалось в пену, в шум, в яркий удар и взрыв. И там, где недавно громоздились сиденья, пугали, ожесточали, побуждали ненавидеть и действовать, там после вспышки и взрыва – бархатная, расшитая цветами подушка, ее лицо, ее шепчущие губы: «Люблю…»

Они лежали в светлой, с пятнами осеннего солнца комнате. Катя говорила, он слушал, но ему был важен не смысл ее слов, а их звук, их сочетание с прозрачным сентябрьским солнцем, с медной иконой, со своей счастливой опустошенностью. Словно пал тихий волнистый туман, отделивший его ото всего остального мира. Он видел и знал этот мир, но мир не видел его. Он был спрятан от мира, укутан в чудный покров. Ее слова были не смыслом, а звуком, и он хотел, чтобы этот покров сохранялся как можно дольше, звук раздавался как можно дольше, не превращаясь в слова и смысл.

– Я звонила тебе раз сто на день – телефон молчит, ходила к тебе домой – никто не открыл. Я знала, что ты там, с твоими друзьями. Знала, что у вас отключили телефоны, взяли в кольцо. Когда по телевизору показывали того несчастного офицера, который брал штурмом штаб, показывали убитых, раненых, мне померещилось, что в толпе находился ты. Утром я побежала к Дому Советов, но там повсюду солдаты, колючая проволока. Издалека я видела ваших людей – какие-то казаки, люди с флагами. Ты мне опять померещился. Стала тебе кричать, но охранник в белом шлеме больно ударил меня.

Ему мерещился тот давний, в детстве, туман над вечерним скошенным лугом. Он убежал из уютной маленькой дачки, где они отдыхали с мамой и бабушкой. Решил ночевать в копешке. Зарылся в пахучее сено, в глубокое, тихо шуршащее гнездо. Заслонился легкими, пропускающими воздух стеблями. Ждал, когда сядет солнце, когда подымется над лугом туман, скроется одинокая, оставленная на ночь лошадь, взойдет над лугом красная луна. Он лежал среди таинственных, пугающих и волнующих звуков ночи, окруженный сказочными духами лесных опушек, травяных болот, речных омутов, когда в белых свитках тумана раздались тревожные голоса мамы и бабушки. Искали его, окликали, а он не отзывался. Притаился в гнезде, скрытый волшебным, озаренным луной туманом.

– Вы там бунтуете, рискуете головой, к кому-то взываете. А народ вас не слышит. Сегодня старушка в булочной, сама бедная, оборванная, бумажки замусоленные пересчитывает, чтобы булку себе на завтрак купить, и говорит: «Не трогайте нашего Ельцина! Он – русский! А Хасбулатов – чечен! Он России зла хочет!» Кто же вас оттуда спасет? Ты мне каждую ночь снишься, и все так ужасно! Лежишь в постели, голый, худой, ноги такие длинные, что не умещаются в кровати. Я тебя обнимаю, глажу твои ноги, а они холодные, как лед!

Тот осенний туман в саду, голые в тумане рябины, красные гроздья, резные ржавые листья. Из тумана вылетает шумная стая дроздов, садится в дерево, наклоняет ветки, обклевывает спелые ягоды. Шум, свист, вспышки серебристых крыльев. Он смотрит, как в тумане краснеет, качается переполненное птицами дерево.

– Так было чудесно на Севере у Белого моря! Не надо нам было уезжать. Сейчас там, наверное, снег, ледяная кромка у берега. И зачем мы уехали? Помнишь: море, плывущие олени, рыба взлетает к солнцу! Михаил, Анна, притча об их страданиях и любви! Мы не поняли притчи. Господь посылает нам знамения – на водах, на небесах, на человеческих лицах. Мы должны были там остаться и не остались… Давай поедем! Прямо сейчас!.. Самое необходимое в сумку!.. На поезд!.. Через день окажемся на той тропинке, на заснеженном лугу, и на нем – красный конь! Он поджидает нас у студеного моря!

Тот туман на утреннем озере. Легкие кудрявые кольца летят, испаряются, и кажется, что озеро подымается в небо. Он сидит в сырой черной лодке, красный поплавок на воде, деревянный долбленый ковшик, мокрая зеленая ветка. Холодно, зябко. Белесое солнце в тумане. И он знает – немного пригреет, туман оторвется от озера, откроется зеленая гора, черные избы деревни, и – мама смотрит на озеро, ищет его лодку. Ее красный сарафан на горе.

– Я молюсь о тебе каждый день. Утром, вечером, среди дня и когда слушаю эти тревожные сводки. Становлюсь на колени перед Богородицей и молюсь: «Матерь Божья, Заступница, сделай так, чтобы он не погиб! Чтобы я его снова увидела! Чтобы мы убежали и нас никто не поймал! Занавесь нас своим покровом, как белым туманом!»

Она поднялась с кровати. Как была, белая, с распущенными волосами, подошла к иконе. Опустилась перед ней на колени и стала беззвучно, бессловесно молиться. Он знал, что молитва ее была о тумане, о божественном белом покрове, который их всех сбережет.

– Мне пора, – сказал он.

– Нет, ты не можешь уйти!

– У меня есть дела. Вернусь через день. За меня не волнуйся.

– Уйдешь, а я снова буду ждать твоего звонка утром, вечером, ночью! За что мне такое?

– Все кончится хорошо. Мы тотчас уедем. Собери свои вещи, а я соберу свои. Как только все завершится, уедем на Белое море.

Он оделся, подвесил кобуру с пистолетом. Когда спускался в лифте среди мягкого гула и рокота, сверху все звучал ее голос, все умолял остаться.

Он приехал к миллионеру Акифу. Там его ждала поливальная машина, из тех, что разъезжают по московским улицам, распушив водяные усы. Но на железных бортовинах была не вода, а потеки свежей солярки.

– Садись и гони!.. И чтоб жиды все сдохли!.. – провожал его возбужденный миллионер, подсаживая в кабину.

Глава сороковая

Он вел наливник по Садовой мимо Таганки, Курского вокзала, Красных ворот. Руки плохо чувствовали тяжелый руль, напрягались до посинения пальцев. И одна только мысль – не столкнуться с другой машиной, не получить удар в железный, наполненный топливом бак. И тогда посреди Садовой – красно-черный пожар, обгорелый остов наливника, его обугленный, отекающий сукровью скелет.

Из кабины он следил за обгонявшими его «Жигулями», ловил на себе равнодушные мимолетные взгляды. Радовался, что здесь, на Кольце, его едва ли остановит патруль, потребует предъявить документы.

На площади Восстания он свернул вниз, к Зоопарку. Нарушил правила движения, закупорив узкий спуск. Неловко вписываясь в тесное пространство, развернул наливник среди гневных гудков. Спустился к Зоопарку, на одно мгновение пережив давнишнее, связанное с этим местом воспоминание – бабушка ведет его вдоль клеток и душных вольеров, и в них печальные, плохо ухоженные звери.

Он еще раз нарушил правила, двинув наливник туда, где над крышами и вершинами деревьев виднелся матово-белый Дом Советов. Услышал милицейский свисток. Милицейский наряд преградил путь – машина с мигалкой, инспектор с полосатой палкой, другой – с переговорным устройством.

– Куда? – грубо спросил инспектор с сизым обветренным лицом, оглядывая номера.

– К ограждению… Из первого автохозяйства прислали… Велели поливалку пригнать, какую-то брешь закупорить… – с легкомысленным видом ответил Белосельцев, надеясь на чудо. Если чудо не случится и ему прикажут выйти – ногу на газ, руль до упора вправо, чтобы не шибануть милицейскую «Волгу», и вперед, туда где белеет Дом.

Но чудо произошло. Инспектор сердито махнул жезлом, и Белосельцев, осторожно выруливая, обогнул «Волгу», покатил по пустой, свободной от машин улице.

Впереди снова возникло препятствие. Милицейское оцепление с автоматами, в бронежилетах преграждало проезжую часть. Дальше, на пустом глянцевитом асфальте, у кирпичного американского посольства, виднелись солдатские цепи, плотно составленные бэтээры, вялая путаница и неразбериха баррикады с цветными флагами.

Офицер, полногрудый, тучный, в неловко сидящем бронежилете, остановил его. Ерзая плечами и животом, на котором неловко висел автомат, приказал:

– Стой!.. Выходи из кабины!..

Белосельцев свесился к нему, все тем же легкомысленным простонародным говорком объяснил:

– Да меня с Первого автохозяйства прислали!.. С маршрута сняли!.. Гони, говорят, к мэрии, воткни свою мыльницу в оцепление!.. А работать кто будет?.. Бабки платить по тарифу?..

– Вылезай! – гневно приказал офицер, подбрасывая животом автомат.

– Слушаюсь, – сказал Белосельцев.

Врубил сцепление. Нажал педаль газа. Услышал, как взревели в двигателе все раскаленные, набухшие элементы. Рывком, грубо толкнул машину вперед, едва не ударив крылом обомлевшего офицера. Погнал сквозь расступившуюся милицейскую цепь к другой приближавшейся цепи в шинелях, касках. Выгнул спину, втянул голову в плечи, ожидая услышать вслед автоматные очереди. Представил, как из пробитых отверстий бака под разными углами забьют пахучие струйки горючего. От искры, от рикошета вспыхнет прозрачный огонь. Как бензовоз, охваченный пламенем, ревя, разбрызгивая липкое топливо, несется к Дому Советов. Он, как летчик Гастелло, направляет его на группу бэтээров. Грохот сминаемого железа, огненные слезы в глазах. И товарищи из окон осажденного Дома, баррикадники под андреевским флагом увидят огромный шар света, в котором сгорает наливник и подбитые им транспортеры.

Но очередей не было. Чертыхаясь, выкручивая неуклюжий руль, ужасаясь и одновременно восторгаясь этими мгновениями свободы, он прогнал наливник сквозь обалдевшую цепь солдат. Врезался в дощатый ворох баррикады, слыша скрежет и звон, срывая и сволакивая с машины крылья и часть капота. Проломил баррикаду и, выволакивая за собой путаницу арматуры и проволоки, остановился у Дома Советов.

Обомлевшие дружинники и казаки шарахнулись, а потом набежали на его изуродованную машину.

– Ну ты даешь! – казак Мороз в долгополой шинели, узнав Белосельцева, опустил автомат. – Пьяный, что ли?

Белосельцев вывалился из кабины – мокрый, липкий, задыхаясь от возбуждения. Увидел подходившего Красного Генерала, сурового, зоркого, в черном, набок, берете. Морпех сопровождал его с автоматом.

Белосельцев шагнул к Красному Генералу. Слыша, как в заглохшей машине что-то продолжает стонать и звенеть, произнес:

– Докладываю… Контакт по поручению руководства установлен… Подземный коллектор, ведущий из Дома Советов вдоль набережной по направлению к Плющихе и Новодевичьему монастырю, обследован… Выход наружу зафиксирован… В расположение Дома Советов доставлено топливо для заправки дизелей…

Он стоял перед генералом с ухающим сердцем. Лицо генерала, серое, измученное, дрогнуло. Он шагнул к Белосельцеву, обнял:

– Спасибо за службу!..

Набежавшие баррикадники, казаки, автоматчики – все, кто собрался у исковерканной, пробитой грузовиком баррикады, с изумлением наблюдали за этими объятиями.

Вечером в кабинет Белосельцева, где он готовил себе ложе на сомкнутых стульях, накрытых войлочным паласом, явился охранник-чеченец и пригласил Белосельцева к Хасбулатову.

В огромном великолепном кабинете Хасбулатова горели несколько свечей: на рабочем столе в бронзовом высоком подсвечнике; на длинном полированном столе совещаний в хрустальном стакане; на маленьком овальном столике, у которого в удобных креслах расположились Хасбулатов и Руцкой. На столе стояла бутылка коньяка, лежала раскрытая коробка шоколада.

– А вот и герой! – Руцкой поднялся навстречу Белосельцеву, пожал ему руку. По этому горячему влажному рукопожатию, выпуклым блестящим глазам и малиновым щекам Руцкого Белосельцев понял, что тот слегка пьян. Его усы энергично, бодро шевелились, было видно, что ему хочется двигаться и говорить. – Когда вернемся в Кремль, буду вызывать к себе всех подряд генералов и спрашивать: – «Что ты делал во время государственного переворота? Какие отдавал приказы войскам?» Предателям тут же своими руками буду срывать погоны! А честным генералам буду вешать Звезду Героя!.. Вам, генерал, обещаю Звезду Героя!

Хасбулатов, в теплом джемпере, в плотной шерстяной блузе, протянул Белосельцеву маленькую холодную руку. Он тоже был весел, возбужден. Глаза при свечах блестели.

– Уже замечено – одним хорошим вестям сопутствуют другие хорошие вести! – Он усадил Белосельцева на уютный мягкий диванчик, налил в хрустальную рюмку коньяк. – Мне сообщили, что в президентской команде паника! Шахрай как угорелый умчался в Сибирь умолять о поддержке руководителей регионов. Бурбулис на метле улетел в Беларусь убеждать белорусский парламент воздержаться от резолюции в нашу поддержку. А Козырев безуспешно промывает мозги депутатам Европарламента. Узурпатора никто не признает, и это повергает его в панику. Мне сообщили, что президент в глубокой депрессии и, как всегда в этих случаях, два дня не расстается с бутылкой.

– Мы его достали! – захохотал Руцкой.

Белосельцев доложил Руцкому о своей встрече с офицером «Альфы». О том, что среди бойцов подразделения идет брожение. Едва ли они выполнят приказ и станут штурмовать Дом Советов.

– Мы их развернем, и они будут штурмовать Кремль! А может, обойдемся без штурма! Народ закипает, регионы закипают! Еще несколько дней, и вся эта мразь побежит из Кремля! Завтра я выйду к народу! С хоругвями и иконами мы пойдем по Москве! К нам присоединятся миллионы! Они внесут меня в Кремль на руках!

Было видно, что Руцкой возбужден какой-то важной бодрящей вестью. Обсуждению этой вести и была посвящена встреча Руцкого и Хасбулатова. В связи с обнадеживающими известиями появилась на столе бутылка коньяка. Белосельцев вошел в тот момент, когда обсуждение закончилось и оба лидера были воодушевлены.

– Теперь у нас есть топливо, – сказал Хасбулатов. – Мы запустим дизель, снова станем печатать воззвания, продолжим вещание по радио, выйдем на связь с регионами. У меня возникла идея, не знаю, как вы к ней отнесетесь. – Он обратился одновременно к Руцкому и Белосельцеву, предлагая им обоим обсудить эту идею: – Когда запустим дизель, давайте ненадолго, хотя бы на три минуты, подключим к питанию электроосвещение Дома Советов! Пусть загорятся все окна! Пусть наши сторонники увидят, что мы живы и боремся, а наши враги устрашатся этой внезапной световой атаки! Как вы считаете?

– Отлично! – воскликнул Руцкой. – Прекрасная мысль! Пусть они там, в Кремле, сдохнут от страха, увидев, как светятся наши окна! Три минуты света – мы можем себе это позволить!

Он поднял свою рюмку в золотисто-серебряных кристалликах света.

– За вас, генерал! За успех вашей операции!

Все трое чокнулись. Белосельцев с наслаждением выпил вкусный, терпкий коньяк из хрустальной рюмки, глядя, как капает воск с высокой свечи.

Все обитатели осажденного Дома Советов – осажденные депутаты, охрана с автоматами, защитники баррикад, солдаты Добровольческого полка, разношерстный люд, не пожелавший оставить окруженный дворец, – все они каким-то тайным, неведомым образом узнали о предстоящей иллюминации. Высыпали из Дома на холодную мокрую площадь и, запрокинув головы, смотрели на черные окна, на белесую глыбу громадного здания, ожидая чуда и света.

Так во время войны изможденные люди смотрели в тусклое московское небо, молитвенно ожидая победных салютов.

Белосельцев вместе со всеми стоял, подняв лицо к холодным, брызгающим дождем небесам. Ждал, когда будет сотворено чудо и вымороженная мертвая громада Дома озарится огнем.

– Уже неделю как здесь пропадаю! – тихо сказал старик в военном потертом френче, в резиновых сапогах. – Старуха моя небось думает – помер. Хоть бы ей знак подать!

– А я не могу без света! Как ночь придет, у меня страх! – сказала немолодая женщина, укутанная в платок, из которого торчал худой нос. – Лучше без тепла, чем без света!

– Они нас отключают, а мы себя подключаем! – хохотнул парень в робе, хлопнув себя по бокам. – Сегодня один лихой мужик прорвался, соляру завез! По нему из гранатометов лупили, но не попали!

– Если есть Бог, зажгись! – маленький человечек в вязаной шапочке смотрел вверх, как ребенок смотрит на елку, ожидая, когда вспыхнут гирлянды.

Он не успел договорить, как в нижних этажах по всем окнам полыхнуло белым. Сверканье переместилось выше, еще выше, толчками и импульсами, до самого верха, до цоколя, до улетающей в небо башенки, на которой озарились флаги. Полыхнуло, как северное сияние, брызнуло сочно, хрустально. Вся площадь осветилась – золотистые, блестящие купы деревьев, каждый мокрый фиолетовый камень брусчатки и узорный Горбатый мостик, и лица сотен людей. Из открытых ртов сквозь летучий пар грянуло «ура». Бриллиантовый свет ринулся от Дома во все стороны – за реку, вдоль набережной, на проспект. Казалось, Москва обомлела и ахнула, увидев эту вспышку. От крика людей, от всплеска белого света из парка взлетели вороны, закружили в зареве. Дом блестел, словно в нем шел праздник, гремел бал, танцевали среди белых колонн под хрустальными люстрами. И всяк – и друг, и враг – видел этот праздник и свет.

Это продолжалось минуту. Свет погас, Дом погрузился во тьму. Но в глазах все еще сверкало, светилось. Зарево, оторвавшись от погасшего Дома, летело над Москвой, за Москву, за Урал, над всеми лесами и реками. Люди поднимали головы, провожая пролетавшую вспышку света.

Поздно ночью он сидел в маленьком кабинете у отца Владимира, где тот благоустроил «походную» церковь. Он укрепил на столе образ, положил священную книгу и маленькие бумажные иконки, поставил тускло-серебряный сосуд, повесил лампаду, установил на тарелке тонкие свечи – все, что успел принести накануне осады в Дом Советов, словно предчувствовал, что эта утварь будет востребована. Усталый, простоволосый, он кутался в поношенное пальто, надетое поверх подрясника. Не снимал с головы бархатную скуфейку. Его русые волосы были немыты, свалялись. Синие глаза болезненно, ярко горели.

– Вы сегодня совершили подвиг, – сказал священник, пряча ладони в рукава, сберегая толику тепла. – Рисковали собой. Через вас совершилось чудо – озарился наш Дом. Бог нам поможет и сохранит нас, как сохранил вас сегодня. Множество священников и мирян молится за нас, за наше избавление. Молятся и великие русские подвижники Преподобный Сергий Радонежский и Серафим Саровский. Молится иеросхимонах отец Филадельф, убиенный агарянами. Он благоволит вам. Его длань пребывает над вами. Молюсь и я, грешный. И чувствую, молитвы мои доходят. Чувствую молитвенный жар! Иконы отзываются на мои молитвы, а значит, Господь, Богородица, Николай Чудотворец слышат меня и помогут!

В комнате был холод. Отец Владимир кутался в ветхое пальто. Но Белосельцеву казалось, что от священника исходит тепло. Возле отца Владимира было уютно, словно у деревенской печки. Кругом холод, мрак, промозглые сквознячки, а у печки – облако теплого воздуха, падающий уголек, летучие отсветы на деревянных венцах. Измученный, изведенный переживаниями минувшего дня, Белосельцев успокоился, внимал священнику, грелся от его теплых слов.

– Всяк, кто сюда пришел, – есть воин! Воин России! Воин Церкви Воинствующей! Воин Христов!.. Сегодня я шел вдоль баррикады, и мне так ясно открылось!.. Казак, небритый, простуженный, согнулся на ветру с деревянной шашкой – он есть воин Христов!.. Дружинник в ватнике, с красным бантом, с портретиком Сталина в петлице – он есть воин Христов!.. Молодец-удалец с автоматом бог весть какой партии – и он есть воин Христов!.. Они-то думают, что защищают Конституцию или Руцкого, или свою партию, а на деле защищают Святую Русь!.. Каждого из них поднял из теплой постели Ангел, вывел в ночь на эти баррикады, поставил для совершения великого подвига во имя Руси!.. Каждого впереди очень скоро ожидает подвиг и через этот подвиг Победа, от которой возрадуются праведники на небесах!.. Их жаркие молитвы я слышу, когда ночью, при малой свече, стою перед образом!.. Помню слова отца Филадельфа о вас – вы русский воин, и вам надлежит совершить подвиг Христов!..

Слова отца Владимира излучали тепло. Белосельцев пользовался этим теплом, этим греющим словом. Он будто лежал на печи среди деревенских телогреек, фуфаек. За окнами стужа, метель кидает в окно пригоршни снега. Но в избе тепло, от кирпичей подымается ровный сухой жар. Колеблется подвешенная к потолку пушистая беличья шкурка. Старуха в платке, в латаных валенках крутит клубочек. Он на печи дремлет, сладко вспоминает исчезнувший солнечный день, лыжню на блестящем снегу, мелькнувшую на опушке лисицу.

– Минувшей зимой был я в Дивееве, у мощей преподобного Серафима. Мороз был трескучий, птицы на лету замерзали. После молебна, под вечер, местный мирянин предложил отвести меня в лес, на «камушки», у которых в скиту жил Серафим, где являлись ему откровения о России! Сели в машину, в сельский «газик», поехали. Дивные сосняки, красные боры в зимнем малиновом солнце, среди синих снегов. Вязли в сугробах, плутали, толкали машину. Хотели много раз повернуть обратно, чтобы не замерзнуть в лесу. Наконец чудом попали в скит. К тому часу смеркалось, внизу, у корней, были густые тени. В зеленом меркнущем небе, на высоких суках, горели последние пятна солнца. Скит огорожен заборчиком. На сосне образок. Валуны, запорошенные снегом, казались сугробами. Под деревянным навесом стояла метелка. Я взял этот веничек, стал сметать с камней снег. Обнажились розовые граниты. На одном из них луночка, та, что протерта коленками Преподобного, который годами здесь стоял молясь. Дул низовой студеный ветер. Я достал свечу, укрепил ее на камушке, запалил. Стоило мне отнять от нее ладони, как ветер задувал ее напрочь. Стоило поднести, как она разгоралась. Я был поражен этим чудом. Вдруг из темного леса на камушек слетела синица, смотрит на меня острым глазком. Я вспомнил, что к Преподобному, когда он молился, из леса сходились звери – медведи, олени. И хоть это была простая синица, лесная малая птаха, мне это показалось знамением. Я опустился на камушек, поставил колени в те самые лунки, проточенные Преподобным, и стал молиться. Молясь, испытал чудесное, неведомое прежде чувство. Будто моя молитва, как крохотный ручеек, сливается с огромной, наполненной словами и песнопениями рекой, которая непрерывно пополняется молитвами православных людей, праведников и святых. О спасении нашей родимой святой Руси, которая деяниями, терпением и подвигами народа восстанет во Христе! Я молился, и свеча под ветром была негасимая, вечерняя синица смотрела на меня, сидя на камне. И мне открылась несказанная земля с золотыми храмами, чудными ликами, божественной природой, и во всех храмах молились, и молитвы были обращены к Богородице, которая держала над этой несказанной землей свой чудный покров. И земля эта была Россия, нетленная, горняя, которую мы несем при жизни в своем сердце и которая примет нас после земного бытия!

Белосельцев слушал слова о райской земле и знал, что находится она у Белого моря, где лежат в снегу запорошенные лодки и темнеют баньки и где длинная над лесом заря. И там они с Катей сидят у печки. Он открыл чугунную дверку, а за ней, среди жара, сладких дымков, лежит золотое полено. И если прищурить глаза, то угли превращаются в чудный град, в многоглавые дивные храмы. Катя положила ему руку на волосы, говорит: «Ты мой милый, любимый!»

– Вы видите, я открыл здесь маленькую часовню. Сюда приходят помолиться, испросить благословения. Просто постоять и согреться сердцем. Я уже нескольких крестил, нескольких исповедовал. Один пожилой фронтовик принял у меня крещение в холодной воде, в тазу, который мы принесли из столовой. Женщина привела мне ребенка, я и его крестил. Я освятил баррикады, все подступы, все посты охранения. Сегодня ко мне пришли жених и невеста. Просили, чтобы я их обвенчал. Он такой длинноволосый, красивый. Я слышал, как он играл на гитаре. Она, с дивной русой косой, напоминает выпускницу Бестужевских курсов, которая прямо после выпуска – на войну, санитаркой. Я обещал обвенчать их, а они обещали сделать венец из жести и обручальные жестяные колечки… Подумайте, может, и вам настало время креститься?

Белосельцев ловил волны тепла, исходящие от священника. Почти дремал. И вдруг как удар птичьего клюва в стекло. И внезапная ясность.

– Отец Владимир, вы можете мне обещать?

– Что вы хотите?

– Если меня не станет, позаботьтесь о Кате, о ее душе. Чтоб она без меня не пропала…

Отец Владимир молча смотрел на него. Не переспрашивая, кивнул.

Он проснулся на своих составленных стульях от нестерпимого холода, от едких, как кислота, звуков, проникавших сквозь дребезжащее стекло. Эти звуки, то ли песня, то ли стенание, вошли в него, как болезнь. И он понял, что болен, что у него жар, тело его отравлено ядовитыми, как токсины, проникшими в кровь звуками.

Вышел в коридор, стараясь согреться в движении. В сумраке двигались тени, разбуженные визгливой, доносящейся снаружи вибрацией. Тени попадали в свет окон, превращались в продрогших депутатов, сумрачных охранников, скрюченных журналистов, для которых промерзший Дом был местом обитания, как для жуков, сороконожек, мокриц служит приютом холодный камень, под который они все собрались.

Он спустился в вестибюль, вышел наружу. В тумане плавали палатки, колыхались размытые контуры баррикад, перемещались, не касаясь земли, баррикадники. В тумане, пронизывая его, вытягивая в длинные волокна, неслись звуки. Бессловесная, шальная, отвратительная песня, усиленная динамиком. Будто рядом, за туманом, колючей проволокой, цепью солдат размещался бордель, и там шла гульба, совершался свальный грех.

Белосельцев прошел сквозь баррикаду, обходя горки камней и ломти асфальта, предназначенные для отражения штурма. Увидел солдатскую цепь и перед цепью – транспортер едко-желтого цвета с громкоговорителем. Из транспортера, из резонаторов неслась эта музыка, бесшабашное «семь-сорок», будто внутри транспортера кто-то в лакированных штиблетах, в жилетке, с красными слюнявыми губами отплясывал, кривлялся, вилял толстыми ляжками. Глумился над изведенными людьми, ожидавшими штурма и смерти.

Музыка оборвалась. Голос, искаженный металлом, пропадающий в сплошном дребезжании, стал читать президентский указ, с которого начались все мучения. Люди на баррикадах угрюмо внимали. Металлические дребезжания причиняли боль, словно в зуб вонзалось сверло.

– Желтый, как гепатит! – с ненавистью сказал молодой баррикадник в замызганном камуфляже. – Забросать его бутылками и сжечь на хуй!

– Русские люди, а еврейскую музыку крутят! – укоризненно подхватил пожилой человек в кепке, из-под которой виднелся утепляющий лысину платок.

– Какие они тебе русские! Купленные! – зло отозвался костяной, синий от холода мужик, сжимавший ржавый крюк. – Им мешками деньги возят! Не русские, а купленные!

– Геббельс желтый! – ткнул пальцем в говорящую машину парень в спортивном картузе. – Брешет, как желтый Геббельс!

– Вот уж точно Геббельс! – обрадовались баррикадники. – Желтый, как канарейка!

Кругом смеялись, радуясь меткому словцу. Желтый, чешуйчатый, как брюхо змеи, транспортер уже не казался опасным. Музыка, которая вновь похабно зазвучала, теперь, помимо отвращения, вызывала иронию и презрение. Народ на баррикаде делал вид, что ее не слышит. Люди подбирали и складывали в кучки камни, подтаскивали, укрепляя баррикаду, какую-нибудь доску или древесный сук. Парень в картузе, изобретатель словечка, выставил навстречу «желтому Геббельсу» свой тугой, обтянутый джинсами зад и хлопнул по нему ладонями.

Белосельцев двинулся было к Дому, но двери распахнулись, из них повалил народ. Окруженный автоматчиками, показался Руцкой, без шапки, в плаще. Народ на площади, увидев его, стал радостно сбегаться, беря Руцкого в круг. Охрана заслоняла его, кто-то поднял над его головой бронежилет, загораживая его от возможных пуль из солдатской цепи. Но Руцкой сердито отстранил бронежилет, быстро направился к баррикаде. Там уже выстроились защитники, командир пробегал вдоль строя, равнял шеренгу, одергивал всклокоченных, неопрятных баррикадников.

Первыми, к кому подошел Руцкой, были казаки, кто в шинелях, кто в телогрейках, кто в обычном пальто, но все в лампасах, усатые, на иных косматые папахи или фуражки, обязательные крестики. Сотник Мороз, в золотых погонах, при шашке, сжимал грязным кулаком автомат.

– Здравствуйте, казаки! – командирским рыком, выкатив грудь, расширив глаза, распушив усы, приветствовал их Руцкой. Было видно, как изо рта у него вырывается струя горячего пара.

– Здравия желаем, господин Президент! – звонко, крикливо, задиристо отозвались казаки. Сотник Мороз молодцевато, вздергивая подбородок, проводил глазами идущего мимо Руцкого. Они нравились друг другу, наслаждались видом друг друга, дорожили встречей на передовом рубеже обороны.

Приветствия и крики защитников переполошили солдат из оцепления. Побежали в разные стороны офицеры, замигала лиловой вспышкой, тронулась военная машина, шевельнулась и теснее сдвинулась цепь.

Руцкой, сопровождаемый возбужденным, ликующим людом, перешел к другой баррикаде, где выстроился Добровольческий полк, в кепках, касках, ушанках, среди досок, перевернутых бочек, расколотых ящиков, над которыми развевались три стяга – красный, имперский, андреевский.

– Здравствуйте, добровольцы! – рокочуще, делая грозные, навыкат глаза, выпуская из-под усов струю пара, приветствовал их Руцкой. И те нестройно, но охотно и весело отвечали, на радость разношерстному люду, на страх и тревогу солдатам внутренних войск, окружавших Дом удушающим кольцом.

– Здравия желаем, товарищ Президент!..

Белосельцев видел, как важны Руцкому эти ответы, эти верящие, обожающие его глаза, горки камней, приготовленные для отражения штурма, желтоватые бутылки с бензином, предназначенные для стоящих вдалеке бэтээров. Видел, как защитникам важно появление Руцкого – к ним вышел их вождь, их Президент, он бесстрашно шествует по передовой под взглядами враждебных стрелков, под прицелами вражеских снайперов. Он, Президент, знает смысл их пребывания здесь, смысл их мук и страданий. Знает путь к одолению, к Победе. И если им всем суждено здесь погибнуть, вместе с ними погибнет их боевой генерал, их отважный и преданный лидер.

Руцкой приближался к неровному строю баррикадников, к рабочей дружине, состоящей из дюжих мужиков в пластмассовых касках, подшлемниках, в бушлатах и ватниках, мужиков, пришедших сюда с московских окраин. Исподлобья, серьезно и строго они смотрели, как приближается Руцкой. Он прокричал сквозь ветер:

– Здравствуйте, дружинники!

Они откликнулись хриплыми голосами, сипом и кашлем:

– Здравия желаем!..

Белосельцев любил их всех: казаков, баррикадников, дружинников, реющие над ними стяги. Любил Руцкого, его взрывную, непредсказуемую натуру, героическую судьбу, кидавшую его то в кабину горящего самолета, то в земляную тюрьму, то в Кремль, а теперь – на эти колючие баррикады, под прицелы бэтээров и снайперов. Этот любимец судьбы, что идет, раздувая усы и блестя глазами, еще не прошел свой путь. Он продолжает движение навстречу яростному, грозному будущему. И он, Белосельцев, верит ему, пойдет за ним до конца.

Появился оркестр, заахали медные тарелки, забил барабан. Появился священник с иконой, распевая псалом. Народ все прибывал. Шествие двигалось вокруг Дома Советов, к мэрии, к проспекту, к Москве-реке. На крышах окрестных домов теснились люди. На тротуарах, на мосту копилась толпа. Машины останавливались, пассажиры выходили и смотрели, как у мраморного белоснежного Дома движется вал народа. Белосельцев, оттесненный от Руцкого автоматчиками, среди фотокамер и вспышек видел близко от себя женщину с распущенными волосами, несущую на плечах ребенка, седовласого старика с непокрытой головой, чьи глаза были полны слез. Знал, куда идет Руцкой, – на прорыв оцепления, сквозь кордоны солдат и колючую проволоку, туда, где ждет его возбужденный город. Цепь разомкнется, солдаты и защитники начнут брататься, на окладе иконы, на медных тарелках вспыхнет солнце, и Руцкой по проспекту, сопровождаемый миллионной толпой, созывая к себе ликующий город, пойдет в Кремль. Ворота распахнуты, толпа заливает кремлевские площади, гудят колокола Ивана Великого. На руках Руцкого вносят в сверкающий Георгиевский зал, под ослепительные хрустальные люстры. «Решайся!.. Ну, решайся!..» – торопил Белосельцев Руцкого.

Он видел, как устремляется вперед Руцкой, готовый смять оцепление. Как трепещет над его головой острокрылый Ангел, вонзая перст в туманный близкий проспект, в стеклянную мэрию, в город, где ожидают его триумф и победа.

«Решайся!» – торопил Белосельцев.

Двое дюжих толстоплечих охранников, расталкивая народ, преградили Руцкому путь. Подняли над его головой два бронежилета. Заслонили от проспекта, от мэрии, от окон соседних домов.

– Снайперы!.. На крыше снайперы!.. – понеслось по толпе.

Народ отхлынул, отпрянул от солдатской цепи. Неохотно, как пчелиный рой, развернулся. Руцкой, увлекаемый охраной, будто наматывая на себя комья пчелиного роя, двинулся обратно, к Дому Советов. Ангел, беззвучно крича, окликая его, рассекая крыльями воздух, улетел один в город. Удалялся вдоль проспекта, по которому снова мчались машины, торопились равнодушные пешеходы.

Разочарованный, усталый, выпадая из грозного яростного ритма, в котором мгновение назад мчались вперед его жизнь и жизнь Руцкого, и жизни тысяч других людей, Белосельцев побрел по вытоптанному газону. Он понимал, что упущена возможность Победы. Судьба, как выпущенная стрела, устремилась к ней, но была остановлена, и теперь, как вода, станет искать для себя малые отверстия и скважины, чтобы продолжить движение. И он, Белосельцев, подобно крохотной капле, будет литься в непредсказуемом угрюмом потоке.

Глава сорок первая

На следующий день Белосельцеву предстояло встретиться с офицером «Альфы». Он решил покинуть Дом Советов через оцепление солдат. Пробрался сквозь нагромождение баррикады, цепляясь за арматуру. Знакомый баррикадник удивленно спросил:

– Ты куда?

– Еще вернусь! – отмахнулся Белосельцев. Он двинулся под моросящим дождем мимо Горбатого мостика к кирпичной стене американского посольства, туда, где, отсырелые и зябкие, стояли солдаты, несколько автобусов и фургонов. Солдаты преградили путь. Из автобуса вышел офицер, потребовал документы. Белосельцев протянул ему книжицу, выданную в особняке Хозяина, где он значился представителем президентской администрации.

– Оружие есть? – Офицер настороженно и недоверчиво оглядел его с ног до головы.

– Откуда? – усмехнулся Белосельцев, прижимая локоть, чувствуя под мышкой твердую нагруженную кобуру.

– Откуда у него оружие? – Из автобуса выпрыгнул ловкий и цепкий Каретный. Он улыбнулся, раскрыв объятия, и пошел навстречу. – А я тебя с утра поджидаю. Ну молодец, что пришел!

Офицер козырнул, вернул Белосельцеву книжицу. Рука об руку с Каретным они поднимались по улице вдоль стены посольства, мимо сине-белых автобусов, в которых в креслах, в ленивых позах, сидели омоновцы, виднелись их белые шлемы, автоматы и рации.

– Ну ты герой! – весело говорил Каретный, подхватив Белосельцева под руку. – Это надо же – так пролететь с соляркой! Узнаю афганский почерк! Вспоминаю Самиду на Саланге, как проводили колонны с бензином под огнем Ахмат Шаха!.. Знаешь, если б не я, тебя бы подстрелили! Я успел заметить, что в кабине ты, запретил открывать огонь. Так бы и влетел к Макашову на горящем наливнике!

Каретный посмеивался, искренне радовался встрече. Он вел Белосельцева, касанием руки управляя его движением.

– И выдумка с электрической вспышкой великолепна! Не сомневаюсь, ты тоже в этом участвовал! Когда вдруг среди ночи вспыхнули все окна Дома Советов, многие офицеры просто ослепли, просто с ума посходили! А я подумал – мой боевой товарищ мне привет посылает!

Они вышли на Садовую, в ее гарь, блеск. Белосельцев хотел повернуть налево, к площади Восстания, но Каретный настойчиво и умело повернул его направо, увлек по мокрому асфальту в глубину зонтиков и плащей.

– После твоего подвига у Руцкого заработали все его телефоны и рации. Мы за ночь перехватили полсотни его посланий к командующим округов и армий. Должно быть, он проникся к тебе особым доверием. Небось пригласил к себе, налил коньяку, разглагольствовал о продажной власти, о пьянице-президенте? О том, как станет срывать погоны с предателей-генералов?

Белосельцев знал эту легкомысленную болтливость Каретного, за которой угадывались сосредоточенность и холодный расчет, неуклонная логика и скрытый смысл. Привык к тому, что многие его, Белосельцева, действия были известны Каретному, словно невидимый соглядатай следовал за ним неотступно. Подсматривал сквозь атласные обои в кабинете Хасбулатова. Выглядывал из-за ветвей на казачьей заставе. Следил сквозь дым ночного костра, когда дружинник протянул ему ломоть хлеба. Терпеливо, не перебивая, он слушал Каретного, следовал за ним, старался понять, на что нацелена дружеская болтовня, какую угрозу таят в себе милые шутки.

– Ты, надеюсь, успел почувствовать, кто такой Руцкой, – продолжал Каретный, вышагивая рядом с Белосельцевым. – Шаровая молния, которая мечется сама по себе! Никогда не знаешь, куда полетит и где взорвется! Мы имеем его подробный психологический портрет. Еще с Афганистана, когда он летал штурмовать Панджшер и прорывал ПВО Ахмат Шаха. Использовали сведения пакистанской разведки, когда он находился у них в плену и они подвешивали его на дыбе. Мы изучали его поведение в Академии Генерального штаба и во время его предвыборных кампаний, когда он выступал вначале как русский националист, а потом, изменив тактику, как правоверный коммунист. Мы наблюдали за ним в парламенте, когда он расколол коммунистов и помог выиграть Ельцину. И во время его вице-президентства, когда он менял друзей и соратников, и позже, когда он вдруг занялся сельским хозяйством. Во время Приднестровской войны именно он, а никто другой, дал приказ бомбардировать молдаван и отстоял Приднестровье. Во время его конфликта с Ельциным выявились вся его дурь и взбалмошность. Теперь, во время сидения в Доме Советов, нервы его явно сдают. Мы разработали его психологическую модель, позволяющую предсказывать его поступки. Сегодня, когда он обходил Дом Советов и казалось – вот-вот прорвет окружение и выйдет на улицы Москвы, мы знали, что этого не произойдет!

Они достигли перекрестка с Новым Арбатом, повернули на спуск, к реке, куда параллельно им стекал стеклянный шелестящий поток машин.

– Я уже тебе говорил, ты нам очень помог, когда выманил этого полоумного Офицера и направил его в штаб СНГ. Мы обсуждали твою заслугу в узком кругу и оценили ее по высшему счету. Именно после этого стало возможным установить блокаду Дома Советов, начать демонизацию мятежников, представлять их публике как террористов и коммунофашистов. Теперь ты должен сделать следующий шаг. Причем ты его сделаешь независимо от того, хочешь ты этого или нет. Такова иррациональная логика происходящего. Такова психологическая последовательность ошибочных действий Руцкого. Таково содержание проекта «Инверсия», частью которого являешься ты, Руцкой и многие другие, даже не подозревая об этом. Например, выдворение из Дома Советов глубокомысленного и прозорливого Советника с помощью прямодушного и истового Вождя – тоже часть проекта «Инверсия», лишившего Руцкого и Хасбулатова профессионального аналитика, без которого они слепы.

Они двигались к мэрии, к ее зеленому мерцающему стакану. Уже становились видны автобусы с войсками, машины связи, начинало долетать из-за домов размытое эхо громкоговорителя – это «желтый Геббельс» дразнил и мучил защитников. Белосельцев не понимал, почему Каретный выбрал это направление, вновь приблизился к осажденному Дому.

– Твоя следующая и, быть может, основная задача – заручиться расположением Руцкого. Приблизиться к нему максимально, войти в доверие. Собственно, ты это сделал. Рискуя жизнью, пригнал наливник солярки, вывел его на связь с внешним миром. Ты не из числа его вероломных соратников, которые разбежались сразу же, как только он впал в немилость. Не из числа его приближенных коммерсантов, которые сразу же перегнали деньги за границу, как только он попал в беду. Не из числа его охранников, которые сгинут, как только по Белому Дому отстреляется артиллерия. Ты человек со стороны, бескорыстный, отважный, честный. Именно к тебе обратится он в минуту предельной опасности.

Белосельцев чувствовал, как надвигается на него угроза, словно сверкающий нож бульдозера сдвигал огромную гору земли. Еще одна угроза, в дополнение к тем, что его окружали. Он был в окружении угроз. Некоторые из них обрели свое имя, нависли над ним. Другие медленно и неуклонно сдвигались. Он выполнял задание Руцкого, взаимодействуя с офицерами «Альфы». И выполнял задание Каретного, взаимодействуя с Руцким. Команды, которые он получал, исключали друг друга. Проводки, по которым поступали команды, не должны были касаться друг друга, иначе последует взрыв. Он жил как заминированный. Чувствовал в своих мышцах вживленные электроды, по которым бежали команды. Одно неверное действие, нетерпеливый, неосторожный поступок – проводки замкнутся, и он превратится в дым, в кровавую росу. Он шагал рядом с Каретным, чутко вслушиваясь в его бодрые слова, таящие смертельную угрозу.

– Мы слышали вздор о чемоданах Руцкого, набитых компроматом на придворную челядь. Он тряс этими чемоданами, а из них сыпалась труха. Изобличения мелких воришек, своровавших поставки «детского питания». Или «урожайные чеки». Или незаконное присвоение пары зданий в центре Москвы. Кто-то в страхе убежал за границу, кого-то отстранили от должности, на кого-то завели вялотекущее уголовное дело. Но Руцкой слетел не из-за этих дурацких чемоданов, не из-за вороха жеваных бумаг. Он слетел из-за маленького из крокодиловой кожи кейса с медными уголками и замковым кодом. В нем хранится всего несколько легких бумаг. Заграничные счета первых лиц государства и членов их семей. Размещение якутских алмазов, часть которых поступает в прямую собственность кремлевскому владыке. Нефтяные квоты, питающие личный бюджет разных дочек и жен. Недвижимость на Лазурном Берегу под Ниццей и деньги в банке «Барклай». Об этом чемоданчике стало известно. Это и послужило причиной отставки Руцкого. С этим кейсом Руцкой укрылся в мятежном Доме. Штурм, который неизбежно состоится, будет предпринят с целью отбить чемоданчик. Именно этот из крокодиловой кожи чемоданчик с медными уголками и замковым кодом ты должен будешь достать.

Они шли мимо мэрии, Белосельцев видел оранжевые поливальные машины, перегородившие проезд с проспекта к Дому Советов, белые, яркие витки колючей проволоки, цепи солдат, монотонно, неодушевленно расставленных. Отчетливо доносилась металлическая похабная музыка «желтого Геббельса». Белый угол дворца был безлюден, лишь на утлой баррикаде трепетал маленький красный флажок.

– Будет такой момент, во время штурма или до него, когда Руцкой почувствует, что обречен. Его жизнь зависит от волшебного чемоданчика. Он призовет тебя и вручит чемоданчик. А ты передашь его нам. Ибо в этом чемоданчике, как на игле Кощеевой, зиждется жизнь Властелина. Тот, кто владеет чемоданчиком, владеет Властелином. Президент владеет чемоданчиком с «ядерной кнопкой», а мы владеем чемоданчиком со счетами в банке «Барклай»! Кто сильнее?

Каретный рассмеялся, повернул к Белосельцеву белозубое открытое лицо. И пока он смеялся, Белосельцев вспомнил чешуйчатый чемоданчик в руках Руцкого, обитые красной медью углы, хромированный, с набором поворотных валиков замок. И снова с холодной ясностью ощутил, что это и есть его смерть – белозубый, дружелюбно смеющийся Каретный, шагающий вдоль гранитного пандуса мэрии, к которому прислонились два милиционера с автоматами.

– Куда мы идем? – спросил Белосельцев. – Хочешь снова запустить меня в Дом Советов?

– Зачем! Если ты вышел, значит, в этом есть нужда для тебя, для Руцкого. Вернешься, когда сочтешь нужным.

– Так куда мы идем?

– А ты не догадываешься?

Они спустились в подземный переход под проспектом. Вышли на другой стороне и оказались на набережной у знакомого углового серокаменного Дома с огромной, продуваемой ветром аркой.

– Зайдем на минуту. Согреемся, выпьем по чарке, – предложил Каретный.

Возможность оказаться в тепле, выпить крепкого зелья, горячего чаю – эта возможность показалась Белосельцеву желанной. Он почувствовал, как промерз. Холод и сырость от железных баррикад, от холодных полов и стен, от промозглого сквозняка подземных туннелей, от моросящего московского неба, от солдатских касок и белых омоновских шлемов – этот холод лишил его сил. При одной только мысли о тепле он испытал раздражающий мелкий озноб.

Пока они поднимались в медленном лифте на последний этаж, Белосельцев вспоминал их первое посещение дома, жестокий налет на офис, рыжебородого клерка, которому Каретный подсовывал под кадык зажигалку. И второе посещение дома, когда он карабкался под дождем по пожарной лестнице, обжигая руки о ржавые перекладины. Их встречу с Каретным на ребристой крыше, их полет над Москвой на крыле огромного перепончатого нетопыря.

Они вышли из лифта, Каретный нажал звонок, новая металлическая, обитая кожей дверь растворилась. На пороге стоял Марк. Приветливым восклицанием он пригласил их войти.

– Господа, вас здесь ждут и любят!..

Он светился радушием, статный, черноволосый, с крупным носом и резко очерченными, сочными губами. Был в просторном свитере, спортивных брюках и мягких домашних туфлях. Он с наслаждением выговаривал русские слова, в которых едва заметно, как слюда в граните, проскальзывали рокотания иного языка.

– Марк, надеюсь, девушки уже ушли? – посмеиваясь, спросил Каретный, проходя в комнаты и плюхаясь в глубокое кожаное кресло. – Дай нам что-нибудь выпить! А то у нас желудки примерзли к позвоночникам!

Белосельцев, усевшись в кресло, с наслаждением оглаживал мягкие кожаные подлокотники, предвкушая согревающую рюмку. Комната, в которой он оказался, ничем не напоминала разгромленный офис. Ни конторских столов, ни компьютеров. Атласные обои. Плотные шторы на окнах. Резной, с латунной стойкой бар. Под торшером на лакированном столике – овальный футляр, в котором носят виолончели или саксофоны.

– Джин?.. Виски?.. Водка?.. – Марк, подвязавшись маленьким фартуком, орудовал у бара, выставлял бутылки и рюмки.

– Виски! – потребовал Каретный. – И не вздумай кидать лед!

Они пили виски из тяжелых граненых стаканов. Белосельцев с наслаждением пропускал длинные обжигающие глотки, ниспадавшие в глубину тела мягкими волнами тепла.

– Неспокойно у вас тут, – обратился Марк к Белосельцеву, показывая, что рад встрече, хочет услужить гостю, дорожит их прежним знакомством. – Опять, что ли, русская революция? Россия не может без этого?

– Россия меняет кожу, – ответил Белосельцев. – Вернее, кожу с нее снова сдирают, и она кричит от боли.

Шторы были плотно задернуты, но сквозь рамы и тяжелую ткань долетал дрожащий гул проспекта и тревожащий чужеродный звук – голосящего «желтого Геббельса».

– Ты приехал в неудачное время, – сказал Белосельцев. – Туристы перестали к нам ездить.

– Я люблю Россию в любое время. Россия всегда прекрасна, Москва всегда прекрасна.

– Марк – настоящий еврей, а значит, он по-настоящему любит Россию, – посмеивался Каретный. – Никогда не могу застать его дома. То в Коломенском, то в музее Рублева, то в консерватории на Стравинском, то на выставке старинного серебра. Еврей-русофил. У него есть теория, согласно которой судьбы евреев и русских переплетены неразрывно со времен Хазарского каганата. История России и история Израиля – это почти одно и то же. Правильно я трактую, Марк?

– Я родился в России, как и многие евреи. Эта земля, давшая мне жизнь, для меня священна. Евреи и русские пережили здесь столько, так переплелись своей любовью и ненавистью, что им уже нельзя друг без друга. Любое событие русской истории мы, евреи, воспринимаем как часть своей истории. Если правы богословы и грядут последние времена, то их приближение и свершение будут делом рук евреев и русских. Мы, два народа, покинем эту землю, обнявшись.

– Значит, ты приехал пережить вместе с нами еще одно событие русской истории? – спросил Белосельцев, согреваясь от выпивки, чувствуя, как озноб прячется, словно мышь в норку, в дальний потаенный уголок тела.

– Я приехал с друзьями принять участие в струнном концерте, – усмехнулся Марк, кивая на овальный футляр, лежавший в свете торшера. – Сегодня на Красной площади дирижирует Ростропович. Мы, разумеется, не сможем составить ему конкуренцию, но вслед за ним и мы извлечем свои инструменты!

– Где даете концерт? – поинтересовался Белосельцев.

Марк не успел ответить. Зазвонил лежащий на столике радиотелефон. Марк схватил, растворил его, как футлярчик, и на дне, словно рассыпанные жемчужины, засветились кнопки. Бурно, раздраженно он заговорил на чужом, рокочущем языке, шевеля сочными влажными губами. Захлопнул телефон, положил раздосадованно на столик.

– Я ведь просил консульский отдел вашего МИДа подготовить паспорта с выездом через Швейцарию, – Марк сердито обратился к Каретному. – Ваши дурни-чиновники едва не отправили паспорта снова в посольство Израиля. Мы ведь договорились: закончим операцию и исчезнем! Никто не должен знать, в какую сторону мы уехали!

– Не волнуйся. Вошли в одну дверь, вышли в другую. На следующий день после операции лично привезу тебе и твоим ребятам паспорта со швейцарскими визами. Виолончелисты, ученики Ростроповича, имеют право путешествовать по всему миру.

– Можно взглянуть на твою виолончель? – спросил Белосельцев, потягивая вино. – У моего деда была виолончель. В детстве я взял у него несколько уроков.

Марк посмотрел на Каретного.

– Покажи ему виолончель, – кивнул Каретный. – Может быть, он на такой и играл.

Марк подошел к торшеру. Отомкнул у футляра замок. Открыл крышку. На малиновом бархате, в углублениях, разобранная на части, лежала винтовка. Отдельно – ствол, прицел, приклад и цевье. Лакированное смуглое дерево, вороненая сталь, стеклянная капля оптики. Снайперская винтовка как драгоценность покоилась на сафьяновом ложе. Марк, владелец винтовки, любовался ее совершенными формами.

– Ну как? – засмеялся Каретный. – Послушаем концерт Вивальди?

Марк улыбнулся, а Белосельцев в отпущенные ему секунды невидимым циркулем промерил расстояния, моментально выстроил чертеж. Дом Советов, осажденный войсками. Крыша дома со стрелковой ячейкой. Марк, еврейский стрелок «Иерихона». Руцкой, идущий вдоль баррикад. Он, Белосельцев, выполняющий задание Руцкого. Каретный, поджидающий его у кольца оцепления. Он соединил эти точки пунктирными линиями, и в центре чертежа, как его главное содержание, – снайперская винтовка на малиновом сафьяновом ложе.

– Кто мишень? – стараясь казаться спокойным, небрежно спросил Белосельцев. – Руцкой?.. Хасбулатов?.. Они редко выходят из Дома…

– Не они… Руцкой уже сегодня лежал бы с дыркой в башке, – ответил Каретный. – Когда он вышагивал посреди своего потешного войска, мы с Марком рассматривали его усы в трубку прицела. Одна секунда, и из него вылетели бы остатки мозгов. Ты ведь там тоже присутствовал. Не чувствовал, как я посылал тебе воздушный поцелуй?

– Кто мишень? – повторил Белосельцев.

– После установления блокады – спасибо тебе за содействие – мы несколько дней подряд повышали напряжение внутри кольца, проводили операцию «Страх». – Каретный с наслаждением отпил виски и замер, ожидая, когда волна тепла прольется в самую глубину тела. – Мы отключили связь, электричество. Имитировали штурм. Нагнетали слухи. Обрабатывали сознание с помощью громкого вещания. Сегодня Белый дом превратился в большую психушку, и Руцкой с Хасбулатовым – ее главные пациенты.

Белосельцев старался не выдать жестом, движением зрачков, как чутко он внимает. Как обострились его зоркость и слух. Как поглощает память малейшие детали услышанного. Он вновь оказался в фокусе, куда сходились лучи информации. Сжимались, сдавливались, накаляли огненную малую точку. Он, разведчик, нес в себе эту точку, раскаленную от бесчисленных, попадавших в нее корпускул. Становился обладателем знания. Это знание было его смертью. Он копил в себе свою смерть, собирал ее по крупицам и крохам.

– Сегодня начинается второй этап операции под кодовым названием «Музыка». – Каретный опьянел, глаза его блестели, он водил рукой, в которой блестел стакан. – Мы начнем ее с концерта Ростроповича! С его дирижерской палочки! Под взмахи этой хрупкой лакированной палочки отряды ОМОНа пойдут крушить толпу, скопившуюся на внешней стороне оцепления. Их будут дубасить несколько дней подряд, всю эту московскую голытьбу, которая стремится прорвать блокаду, вызволить своих промерзших и продрогших товарищей. Операция «Музыка» начнется сегодня, когда великолепный маэстро взмахнет на Васильевском спуске своей волшебной палочкой.

Каретный вдохновенно размахивал рукой, расплескивал стакан с виски, словно дирижировал. Его слух ловил звуки валторн и скрипок. Белосельцев улыбался, кивал ему в такт. Чувствовал, как накаляется в его голове крохотная точка. И эта точка была его смертью.

– Третий этап этой военно-психологической операции – «Прорыв». Внутри кольца – страх, ожидание, истерическое нетерпение вождей! По другую сторону кольца – избитые агрессивные толпы, ненависть, желание возмездия, слепая звериная ярость. Две эти плазмы сдерживаются тонкой мембраной солдат, редким изможденным оцеплением. Если его вдруг убрать, плазма схлестнется и грянет взрыв. Слепой, разрушительный! Толпа почувствует себя победительницей! Это не будет торжество и упоение победой! Это будет погром! Толпа станет разрывать своих врагов, разбивать им головы кирпичами, вешать на фонарях, топить в реке! Куда, на какой объект будет направлена ярость толпы? На Кремль? Едва ли! Кремль – образ святой Москвы, там соборы, гробницы царей, Ленин в мавзолее. Может быть, на ювелирные магазины, на витрины с колбасой? Опять же нет. Толпа состоит не из разбойников, ею движет классовая ненависть, идеалы, потребность обличать и карать. Так куда, я вас спрашиваю, будет направлена праведная ярость?

Каретный встал и включил телевизор. На экране, на фоне Дома Советов, маршировали баркашовцы, крепкие, ладные, в камуфляже, с эмблемами на рукавах. Выбрасывали вперед мускулистые руки, выкликали: «Слава России!» Их смонтировали с факельным шествием у Бранденбургских ворот, с истошными криками «Хайль!», с Гитлером, с пожаром русской деревни, с расстрелами партизан. Плачущая русская крестьянка умоляюще смотрела с экрана, и ее слезы комментировал сочный картавый голос, возвещавший о том, что в Белом доме засели фашисты, они вынашивают план сожжения Москвы. – Вот главный враг! – Каретный выключил телевизор, довольный своим прямым попаданием. – Останкино! Они пойдут на Останкино! Ничто не будет в состоянии их удержать! Там они устроят погром! По камушкам, по кирпичикам разберут ненавистную башню! Разобьют о мостовую головы ненавистных дикторов! Обольют бензином ненавистных редакторов! Когда на глазах всего мира совершится этот акт вандализма, когда свирепое стадо уничтожит достижение цивилизации и прогресса, вот тогда мы штурмом возьмем их логово! Шаг за шагом будем подыматься по лестнице, убивая на своем пути ублюдков-депутатов, параноиков-генералов, шизофреников-вождей! Мы будем их убивать, чтобы кровь стекала по ступеням Белого дома на набережную, а с нее в реку, и чтоб в Оке и Волге вылавливали трупы этих ублюдков! Мы устроим здесь такое побоище, такой пожар, чтобы он был виден на всю Европу и Азию, и весь следующий век нам бы никто не мешал работать!..

Каретный изменился в лице. Лицо стало белым и неживым, как гипс. Губы вывернулись. Уродливо обнажились желтые длинные клыки. В углах рта выступила желтая горчичная пена. На горле набухла жила, она неровно пульсировала, и казалось, она вот-вот лопнет и из нее хлынет не кровь, а иная, желтая жидкость, составленная из ядовитых химикатов.

– Зачем винтовка? – Белосельцев жадно подбирал разбрасываемые Каретным соринки, комья, ворохи информации. Прятал их, не подвергая осмыслению, оставляя осмысление на потом, желая в полной мере воспользоваться этим приступом безумия. – Винтовка зачем?

Каретный мутно на него посмотрел. Нетвердо ступая, подошел к футляру. Вынул из него трубку оптического прицела.

– Пойдем!..

Втроем они вышли в прихожую. Каретный откинул портьеру. За ней к потолку вела деревянная лестница. Они поднялись по ней и сквозь потолочный люк вылезли на чердак. Было холодно, сухо, пахло тленом и ржавчиной. Сквозь слуховое окно падал свет. Каретный распахнул окно. Воздух, звук, свет ударили в лицо Белосельцеву. Близко, под углом, возвышался, мерцал холодными окнами Дом Советов. Ярко блестела река. Затуманенной горой возвышалась гостиница «Украина». Через мост в обе стороны переливалась слюдяная жижа машин. Бубнило, рокотало, отражалось эхо от мегафонов.

– Мимо пойдут войска… – Каретный прижал к глазу темную трубку прицела. – Не все из них охотно пойдут на штурм… Чтобы повысить их боеспособность, мы станем по ним стрелять… Их потери будут списаны на снайперов Белого дома… Когда войска увидят своих убитых товарищей, они не задумываясь пойдут штурмовать… Штурм будет предельно жестоким…

– Будем пасти их отсюда жезлом железным, – усмехнулся Марк. – Кажется, так в Библии говорится о неразумном стаде и добром пастыре!

– Снайперы будут сидеть на крышах по пути следования войск, – Каретный пришел в себя. Его лицо, минуту назад казавшееся уродливым и раздавленным, словно на него упал булыжник, снова собралось в прежний объем, обретало прежние очертания. – Когда выстрелы будут произведены, снайперы покинут огневые точки и по чужим паспортам вылетят в Швейцарию… Полюбуйся!..

Он передал Белосельцеву прицел. Сквозь голубоватую оптику, волосяное перекрестье Белосельцев увидел белую облицовку Дома Советов, шелковые волнистые шторы окон, размытые лица обитателей кабинетов. На земле отчетливо различалась рельефная брусчатка, разбросанные клочья бумаг. Горбатый мостик с чугунными фонарями, баррикада, доски, ящики с наклейками, цветные флаги. Вдоль баррикады в длинной шинели, в папахе, придерживая шашку, шел казак Мороз. Белосельцев видел в прицеле его золотистую бороду, лихие усы, поглядывающие из-под папахи глаза.

Он вернул Каретному прицел. Запомнил расположение слухового окна на крыше – рядом с телевизионной антенной, растяжка от которой проходила рядом с окном.

Вернулись в квартиру. Каретный был вял, угрюм. Больше не пил. Казалось, происшедшая с ним минутная истерика, его страшное преображение забрали у него все силы.

– Ты свободен, – сказал он Белосельцеву. – Помни про чемоданчик Руцкого. На днях повидаемся…

Он вышел из арки, и первым его побуждением было вернуться назад, в Дом Советов, сквозь ряды оцепления, предъявив свою красную книжицу. Если его не пропустят, то – к Новодевичьему монастырю, к его золотым куполам, где в земле таится ребристый чугунный люк, и – под землю, вдоль зловонной клоаки, сквозь жестяной грохочущий желоб и подземный сквозняк, в подвалы Дома Советов, в штаб обороны, к Красному Генералу, поведать ему о планах противника.

Однако, если верить Каретному, сегодня начнется операция «Музыка», ОМОН изобьет народ. И если это случится, то и вся череда событий, о которых проболтался Каретный, тоже случится. Тогда, убедившись в достоверности плана, он вернется в Дом Советов и раскроет враждебный замысел.

К тому же ему предстоял контакт с офицером «Альфы». Белосельцев, оглядываясь, не следят ли за ним, смешался с толпой. Вышел на Новый Арбат. Стал продвигаться среди торопливого московского люда. Он останавливался у витрин, разглядывая ожерелья, бальные платья, иностранные магнитофоны и телевизоры. Всматривался в отражения, не стоит ли за его спиной соглядатай. Нашел телефон-автомат, набрал заветный номер.

Женский голос сказал:

– Алло!..

– Будьте любезны Антона…

– Сегодня его еще не было. Позвоните позднее…

Гудки, ощущение тревоги. Женщина ждет домой мужа. В предстоящем штурме его, идущего в первых рядах, могут убить. И тогда тот же голос, измененный от горя, будет рыдать, захлебываться, а в кумачовом гробу, под грудой мерзлых цветов, остроносое костяное лицо.

Белосельцев позвонил Кате. Обрадовался, умилился звукам ее встревоженного родного голоса.

– Ты где? Я тебя увижу?

– Через час или два. На «Баррикадную», а потом к тебе.

– Зачем на «Баррикадную»?

– Потом… До встречи…

Гудки. И опять острое ощущение тревоги. Катя ждет его с нетерпением. В предстоящем бою его могут убить. И тогда она будет держаться за край кумачового гроба, глядя на его белое костяное лицо.

Он шагал по проспекту в сторону Красной площади. В моросящем дожде витали над ним два облачка, два женских лица.

Глава сорок вторая

Он двигался к Красной площади, на ее угрюмый малиновый свет. Вход на площадь был перегорожен турникетами. Наряды милиции с автоматами, в бронежилетах, ожесточенные и решительные, не пускали народ. Площадь пусто, безлюдно светилась, словно от нее исходила мертвенная радиация. Она казалась запретной зоной, где произошла катастрофа и куда не пускали людей.

Белосельцев через головы постовых смотрел на площадь. На знакомые, с детства любимые очертания зубцов и башен. На розовую плоскость стены с синеватыми островерхими елями. На зеленый купол дворца с медово-желтым фасадом. На белый, словно из сахара, ствол колокольни, увенчанной круглым золотым шишаком. На смуглый гранитный кристалл мавзолея. И испытывал странное отчуждение, разочарование, пустоту в душе. Площадь казалась чужой и ненужной, утратила прежнее назначение и смысл.

Прежде, когда он появлялся на площади, – в зимние, метельно-синие ночи, в которых воспаленно, окруженные снежной мглой, горели рубиновые звезды, или в летние бархатные вечера, когда брусчатка источала дневное тепло, а куранты, как пролетающие золотые журавли, переливали в воздухе свои нежные курлыкающие перезвоны, или в осенние праздничные дни, когда каждый камень напряженно гудел, в дожде пылали кумачи, по брусчатке разбегались разноцветные пунктиры и линии, указывая направление парадным колоннам, или в благоухающие майские дни, когда площадь пахла сиренью и из Спасских ворот, не касаясь земли, неся на плечах пламенеющие голубые штыки, не шел, а парил караул, – во все эти времена, когда он являлся на площадь, он чувствовал ее могучую силу. Эта безымянная, бестелесная сила наполняла площадь, проступала сквозь камни, связывала ее с глубинными земными пластами, с магмой, с ядром, с первородной материей, из которой была сотворена планета. Со своими башнями и соборами площадь была вместилищем духа, служила оболочкой, где этот дух дремал среди золотого плетения крестов, рубиновых отсветов, таинственных перезвонов.

Теперь этот дух излетел. Площадь казалась пустым, оставленным птицей гнездом. Кресты были прозрачные, хрупкие, как ветки осеннего, отдавшего плоды сада. Звезды, тусклые, черные, напоминали колючки сухого бурьяна. Звон курантов был хриплый, простуженный, и на его звук, напоминавший старческий кашель, вместо вышагивающих часовых летели озабоченные, все в одну сторону, вороны.

Этот дух, питавший жизнь площади, города, страны, а также каждого являвшегося на площадь человека, наполняя его память, зрение, биение сердца, освящая человека плодоносящей, согревающей и укрепляющей силой, этот дух иссяк. Площадь напоминала теперь дно иссохшего моря в трещинах, солончаках, над которыми летели пыльные смерчи и были разбросаны скелеты рыб и обломки кораблей.

Белосельцев вдруг почувствовал, как страшно устал, как ломит его кости, простуженные в холодных коридорах Дома Советов, как под сырой одеждой разгораются жар и озноб. Болезнь, тлевшая в нем все эти дни, вдруг надвинулась, взбухла, и он удерживал ее последним усилием воли, а она просачивалась, размывала хлипкую преграду, протекала ядовитыми ручейками.

Он двинулся в обход площади, задворками ГУМа. В узком грязном проезде, как в гнилом желобе, кишела толпа. Тягуче, жирно всасывалась в двери магазина, в его глянцевитое слизистое нутро, переваривалась там, выталкивалась бесформенными комьями наружу. Белосельцев брезгливо сторонился, удивлялся прожорливому, плотоядному выражению лиц. Ни в одном не было искры божьей, никто не думал, не знал, что в эти минуты на баррикаде мерзнут сутулые фигуры дружинников, на лестничном переходе, за опрокинутым бронированным сейфом, залег баркашовец, изнуренные депутаты в тусклом промозглом зале вдавились в кресла, ждут штурма и смерти. Толпа, жирная, как фарш, валила в ГУМ. Люди жевали, шумели, ссорились. Какая-то провинциалка, грудастая, с раздвоенным животом, заголилась и прямо перед входом примеряла шитую стеклярусом кофту.

Он миновал ГУМ, вышел к Василию Блаженному, к его каменным жерновам, ребристым сверлам, отточенным фрезам. Ему всегда казалось, что это не храм, а огромная, нарядно раскрашенная мельница, которая со стуком, гулом, сочным хрустом, запущенная чьей-то могучей рукой, из века в век, из года в год перемалывает невидимые зерна в невидимую муку. Из этой белоснежной муки все той же могучей, трудолюбивой рукой творится тесто, испекается необъятный, среди трех океанов, каравай, горячий, парной, окутанный пшеничным духом.

Сейчас эта расписная мельница остановилась. Замерли ее шестерни, валы и колеса. Умолкли стуки. На завитках куполов, на зубцах и кромках шатров осела седая пыль.

И здесь стояли турникеты, преграждали проход. Милиция не пускала на площадь. Обойдя храм, Белосельцев оказался на Васильевском спуске.

На этом покатом взгорье, у подножия храма Василия Блаженного, обращенная к реке и мосту, была сооружена эстрада. На стулья, за пюпитры рассаживались музыканты в одинаковых черных пальто, без головных уборов. Извлекали из чехлов и футляров лакированные инструменты.

Лицом к эстраде на брусчатке негусто толпились люди. Удерживая болезненную дрожь, Белосельцев пытался укрыться в толпе, заслониться от промозглого, дующего с реки ветра. Втискивался в ряды слушателей.

Он рассматривал эстраду, собранную из металлической арматуры. Оркестрантов, шевеливших волосками смычков, хоботками флейт, чешуйками лакированных скрипок. Их одинаковые, туго застегнутые пальто, шевеление и пульсация инструментов, большие очки и костяные головы делали их похожими на человекоподобных насекомых, жуков или кузнечиков, скопившихся у подножия храма.

Насмотревшись на оркестрантов, Белосельцев стал рассматривать окружавших его людей, чьи спины, плечи, выпуклые животы заслоняли его от пронзительного ветра. И это собрание слушателей тоже показалось ему странным и необычным.

Рядом стоял худой, бледный и сутулый еврей с черными кольчатыми пейсами, мохнатыми бровями. Он был в черном цилиндре, в узком, почти до земли пальто, застегнутом на большие костяные пуговицы. Пейсы были свернуты в спираль, как телефонный провод. Худая синеватая рука опиралась на деревянную трость, и на пальце холодно, льдисто сверкал бриллиант.

Тут же находилась молодая, красивая, жгуче-черная еврейка с пышной полураскрытой грудью, которую она, не боясь ветра, освобождала от голубоватой меховой накидки, наброшенной на плечи. На этой горячей, дышащей груди тоже сверкали бриллианты.

Здесь были маленькие еврейские дети с печальными, внимательными глазами. И подростки-евреи, степенные и осторожные. И еврейские барышни с пунцовыми губами и млечно-розовыми лицами. И согбенные склеротичные старики с отвислыми губами и мокрыми беззубыми деснами. Среди них Белосельцев вдруг узнал известного писателя, мастера детектива, чье бугристое лиловатое лицо было высокомерным и грустным. Рядом, опираясь на руки двух молодых женщин, болезненный, источенный каким-то недугом, стоял знаменитый артист, озвучивавший своим голосом кукольные спектакли. Его часто показывали по телевизору как образец совестливости и бескорыстия, и тот охотно принимал эту роль. Белосельцев никак не мог вспомнить его короткую, похожую на вороний крик фамилию. Тут же оказался популярный комик, щекастый, сизый, коротконогий, с круглыми глазами, похожий на пугливого, набедокурившего кота.

Он не понимал, почему на этот концерт к подножию храма пришло такое количество евреев, разодетых, подчеркнуто торжественных и встревоженных. Это непонимание разделял с ним худенький, в поношенной шляпе человечек, напоминавший чем-то сельского интеллигента – учителя или агронома, случайно занесенного в эту толпу. Он пугливо озирался и ежился, окруженный синими, как смоль, бородами, выпуклыми властными глазами, красными губами, сильными, напоминавшими клювы носами.

Посмотрел на Белосельцева и тихо сказал:

– Господи! – Видимо, ему хотелось перекреститься, но он не решился.

К эстраде подкатил длинный темный автомобиль, напоминавший узкую в талии осу. Из него вышел знаменитый маэстро, весь в черном, с непокрытой головой, на которой среди редких седых волос розовела лысина. Он был узнаваем издали, с характерными большими губами, дряблым, отвисшим подбородком, неуверенными, старчески-суетливыми движениями. Пока он шел, какая-то чернокудрая барышня кинула ему букет красных роз, и он не стал поднимать, беспомощно, близоруко заулыбался, обходя шажками упавший ворох цветов. Взошел на эстраду, оглядывая зашевелившихся оркестрантов, напоминавших популяцию насекомообразных существ.

– Господа!.. Граждане свободной России!.. – Ростропович слегка шепелявил, прижимал ладони к груди, вытягивая свою голову к микрофону. – Сейчас опять у нашей любимой Родины роковые дни!.. Фашисты и бунтовщики хотят отнять у нас свободу, превратить Россию в ГУЛАГ!.. Наш президент мужественно принял вызов, он нуждается в нашей поддержке!.. Я прервал гастроли в Америке и Европе и прилетел в Москву, чтобы оказать поддержку президенту!.. Мой оркестр исполнит «Свадебный марш» Мендельсона!.. Я выбрал именно эту музыку, ибо она выражает необоримое шествие наших идей!..

Собравшиеся перед эстрадой рукоплескали, кричали «браво»! От множества дыханий над толпой поднялся густой пар.

Белосельцев чувствовал, что болезнь одолевает его, озноб становится нестерпимым. Холод с реки, продувая толпу, достает его, дерет горло кашлем. Ему казалось, пар, излетая из открытых ртов, пробиваясь сквозь желтые редкие зубы, окутывая горячие высунутые языки, кидаемый из горячих возбужденных ноздрей, этот пар сгущается в густой ядовитый туман, поднимается над площадью, туманит Кремль, соборы, купола Василия Блаженного, и они едва видны сквозь желтую горчичную мглу. Нестерпимо першило в горле, кашель душил, будто в дыхательные пути вместе с туманом попали мельчайшие капельки серной кислоты, сжигали слизистую оболочку.

Этот насыщенный кислотой туман изглодал белый камень церквей, резной известняк царских саркофагов, смуглый гранит мавзолея. Он окислял и чернил золотые кольца курантов, рубиновые грани звезд. На глазах все ветшало, шелушилось, осыпалось. Стены церквей были в трещинах, кресты позеленели, колокола превратились в мучнистый прах. Ветер гнал по брусчатке блестки и крупицы осыпавшегося золота.

– Господи! – повторил стоящий рядом интеллигентик, кутаясь в негреющее пальто.

Маэстро повернулся лицом к оркестру. Воздел тончайшую палочку. Прекратил среди оркестрантов всякое шевеление, подергивание, пульсацию. Кольнул палочкой воздух, причинив кому-то нестерпимую боль, которая отозвалась воплем множества скрипок, стала расходиться кругами и волнами, захватывая в себя стенания и стоны все новых и новых инструментов. Оркестр грянул яростный, яркий, радостно-свирепый марш Мендельсона, усиленный металлическими мембранами. Подобно тысячам колющих штыков и рубящих сабель понесся вместе с ветром к храму Василия Блаженного, огибая его с двух сторон, вонзаясь в площадь двумя потоками, двумя колоннами, наполняя ее своей неодолимой энергией.

Это была не музыка, а яростное вторжение накаленной стихии туда, на площадь, где минуту назад зияла пустота.

Белосельцев выбрался из толпы. Заторопился, побежал с Васильевского спуска, мимо милицейских кордонов, к метро, чтобы попасть на «Баррикадную».

Уже на платформе «Баррикадной» он почувствовал, как неспокойно вокруг. Из вагонов, отделяясь от сонных, равнодушных пассажиров, выходили деятельные, взвинченные люди, мужчины и женщины. Оглядывая соседей, они, наметанным взглядом распознавая своих, устремлялись на эскалатор. Выходили наружу, ветер подхватывал их, толкал и гнал всех в одну сторону – мимо высотного здания, Зоопарка, к черному мокрому скверу, к стадиону, за которым туманно, как льдистое облако, возвышался осажденный Дом.

Белосельцев вошел в толпу и сразу же был в нее запечатан. Подходили сзади, вставали рядом, надавливали, стискивали. Он двигался, подымаясь на носках, упираясь плечами в плечи других. Эта теснота и давка не раздражали, а бодрили. Он становился частью толпы, лишался личных страхов и переживаний, своего отдельного тела и дыхания. Был частью огромного напряженного туловища толпы, частью ее огромных дышащих легких.

Он остановился на скользком пригорке, на липкой, раздавленной подошвами траве. Мог видеть однообразное множество круглых голов, лучи прожекторов, в которых сыпал дождь, высокий фургон, на котором стояли люди, выступали ораторы, а дальше – жестяные сомкнутые щиты оцепления, круглые каски, автобусы с погашенными фарами, группы бойцов ОМОНа в глянцевитых куртках и белых, как куриные яйца, шлемах. Все это было сдавлено, сжато, окутано железными испарениями, посыпано дождем, полито ртутью. В черных деревьях угадывалась близкая громада Дома, и эта близость и недоступность раздражали толпу, наполняли ее глухим, постоянно растущим негодованием.

С крыши фургона, уперев ноги в скользкое железо, выступали ораторы. Сквозь хрипы мегафона, в порывах ветра Белосельцев угадывал отдельные фразы. Ораторы грозили, дразнили, насмехались. Увеличивали и питали негодование толпы.

– Этот урод, государственный преступник… Не имеет права называться президентом… Народ голодный, холодный… Наши братья без воды, без хлеба… Эти фашисты хотят травить нас собаками… Доколе терпеть…

Это говорила женщина, истошно, заливисто, заходясь в длинных бессловесных стенаниях. Крыша фургона блестела, как лед. Женщину поддерживали под руки. В косом дожде, на льдистом, освещенном прожекторами фургоне она казалась охваченной голубоватым прозрачным пламенем.

Белосельцев чувствовал озноб, знал, что болен. Пронзительные женские крики увеличивали его страдание. Вслед за женщиной он думал – доколе терпеть? Доколе эти мордовороты с палками будут измываться над народом, а народ, обобранный, обманутый, будет терпеть над собой эту мразь? Почему не двинет всей массой, не надавит литой толпой, не сомнет эти мерзкие щиты и каски? Он оглядывал соседние лица, убеждаясь, что на этих лицах гуляют желваки, набухают жилы, наливаются ненавистью глаза.

С фургона выступал другой оратор. Белосельцев издалека узнал полковника Алксниса, которого любил за бесстрашные обличительные речи в защиту армии, от которых ежился и вздрагивал гладкий, как масляный колобок, предатель с фиолетовой метой.

– Наши товарищи стоят в этот момент на баррикадах!.. – доносились разорванные ветром фразы. – В них будут стрелять, как стреляли на этом же месте в наших дедов!.. Если мы мужчины, то должны прийти к ним на помощь!.. Если не сделаем это, палачи придут в наши дома, убьют наших жен и детей, закуют нас в цепи!.. Да здравствует Конституция!.. Да здравствует великий Советский Союз!..

Толпа ревела в ответ. Взлетали кулаки. Прожектора, как бритвы, скользили над головами. Толпа кипела, будто взбухала пузырями, ее поливало дождем и ртутью, и в ней, как в черном бурлящем гудроне, лопались нарывы. Белосельцев ждал, когда будет достигнут предел кипения и варево взбухнет и поплывет через край. Люди напрягут мускулы, набычатся и двинутся на солдат. И он вместе с ними врежется в жестяной ворох щитов, расшвыряет их, прорвется с криком на площадь перед Домом Советов, где его примут в объятия товарищи.

Милицейские громкоговорители, перекрывая ораторов, громко и методично взывали:

– Граждане, просим разойтись с несанкционированного митинга!.. Не нарушайте общественный порядок!.. Граждане, по просьбе правительства и ГУВД Москвы, в развитие указа Президента России, митинги и собрания, направленные на срыв конституционной реформы, объявляются незаконными!..

Металлическое, бездушное, монотонно повторяемое увещевание еще больше раздражало толпу. В ответ раздавались свисты, толпа начинала скандировать: «Банду Ельцина под суд!» Похожий на ртутный дождь, фиолетовые мигалки милицейских машин жар и озноб вызывали у Белосельцева острое страдание, которое побуждало его двигаться, бежать, выкрикивать беспощадные, злые слова.

На крышу фургона взобрался человек и взял микрофон. Белосельцев узнал в нем Клокотова. Потянулся к нему, желая лучше слышать.

– Братья! – редактор патетически вытянул руку вперед. И, словно откликаясь на его крик, вспыхнули фары темных автобусов, двери раскрылись, и из них повалили, посыпались омоновцы. Множество одинаковых, в черных кожаных куртках, в белых шишаках, похожие на муравьев, перетаскивающих свои белые яйца.

Они выстроились на бегу клином. Этот клин молча, с силой ударил в толпу. Упругая волна удара покатилась по толпе, надавила на Белосельцева. Он попятился по скользкому склону.

Белая кромка шлемов волновалась, сталкивалась, теснила толпу. Взлетали палки, кто-то орал, кто-то истошно, непрерывно визжал. Клокотов на фургоне успел прокричать в мегафон:

– Народ, держись!.. – И его за ноги стали стаскивать, сволакивать в толпу.

Клин ОМОНа был похож на резец, вторгавшийся в плотную материю. Там, где они сходились, искрило, скрипело, хлюпало и мерцало. Среди вспышек мелькали искаженные лица, выпученные глаза и открытые в крике рты.

Со своего возвышения, окруженный плотными, дрожащими от ненависти и нетерпения телами, Белосельцев увидел, как детина в белом шлеме, оскалив рот, вгоняет палку в запрокинутое женское лицо – в брови, в переносицу, в губы. Женщина, получив удар, осела. Детина размахнулся для следующего удара, как косарь, отведя назад плечо, и снова вогнал дубину в чью-то согбенную спину, и спина пропала, куда-то провалилась.

Он видел, как взлетают руки, защищаясь от палок, как люди хватают друг друга под локти. Выстраиваются в цепь, стараясь удержать таранный удар ОМОНа. Но клин, как колун, разрубал цепь.

Крутились палки, прожектора высвечивали скулы, кулаки, лысины, летящие шапки. Костяной хрустящий звук несся над толпой, и казалось, над побоищем, подбадривая, поощряя ОМОН, летит перепончатое трескучее существо, хлещет черно-лиловым кольчатым хвостом.

Белосельцев испытывал ненависть, был готов выхватить спрятанный пистолет и стрелять в это змееподобное крылатое чудище, пославшее на людей мерзкую жестокую рать. Всаживать пули в белые шишаки, простреливать безумные, с дурной кровью головы. Но сквозь ненависть, бред и болезнь он останавливал себя. «Стоять!.. Мне надо туда, в Дом Советов!.. Уцелеть, донести информацию!..»

И он стоял, наблюдая побоище.

Клин рассек толпу. Народ, расчлененный надвое, распался, раздвинулся, оставляя пустой прогал. На липкой земле валялись шапки, зонты, корчились оглушенные люди. Какая-то женщина с растрепанными волосами, залитым кровью лицом слепо ползла, протягивала руку, нащупывала перед собой пустоту.

– Фашисты!.. – кричали омоновцам. – Матерей у вас нет!.. Жидам продались!..

Но те не слышали. Работали их конвульсивно сжатые мышцы. Били в животы кожаные блестящие сапоги. Метко, жестоко ударяли палки. Ломали ребра, выбивали глаза, оглушали, заваливали.

Рассеченная надвое толпа пропустила сквозь себя таран и снова сошлась. Слиплась из отдельных комков и клочьев уже неплотная, рыхлая, пропущенная сквозь удары, боль, страх, лишенная недавней ненависти и протеста. К этой толпе из темных проулков, из-под деревьев сквера выкатывали новые автобусы, слепили фарами. Из дверей выскакивали новые бойцы, строили боевые порядки, вздымали палки, гнали, рассеивали по сторонам остатки толпы.

Окружавшие Белосельцева люди, еще неизбитые, внимали крикам боли, зовам о помощи. Но уже не было недавнего отпора и ярости, желания схватиться, отбить натиск. Вместо этого появились беспомощность и трусливая злоба. Люди отступали, бежали, поскальзываясь на мокрой траве. Их били вдогон, гнали, как скот, всех в одном направлении. Они исчезали, получая удары в худые хребты и сутулые спины.

Среди хруста, стенаний, пузырей кровавой слюны, выбитых зубов и разорванных ртов чья-то рука врубила динамик. И над побоищем, над бегущими людьми грянул «Свадебный марш» Мендельсона.

И будто в столбе синеватого света, огромный, до туч, встал Ростропович. Он размахивал своей дирижерской палочкой, валил направо и налево разбегающийся кричащий народ. Белосельцев увидел, как офицер в кожаной куртке, портупее и белом шлеме гнал женщину, преследуя ее ударами. Женщина подпрыгивала по-куриному, вскрикивала, закрывала шею руками, а офицер настигал ее и бил ее до тех пор, пока та не упала. Он наступил на нее сапогом и стал бить палкой по худым ногам, по маленькой голове.

Белосельцев собрал последние остатки сил и ненависти, в горячечном прыжке налетел на омоновца, толкнул в бок. Тот обратил к нему безумное лицо с крутящимися, наполненными блестящей жижей глазами. Выдохнул из оскаленного рта облако пара и нанес Белосельцеву косой, сокрушающий удар в висок. Белосельцев, оглушенный, теряя сознание, стал падать, слыша истошный крик:

– Не смей бить!.. – Катя, бог весть откуда возникшая, кинулась на омоновца, принимая на свои запястья и пальцы удары дубины. – Не смей, говорю!..

Тот ошалело отступил, пошел дальше, пронося над головой Белосельцева свой начищенный, в брызгах грязи сапог.

– Вставай скорее!.. Я знала, что ты здесь!.. Звери проклятые!..

Она помогла ему подняться. Он опирался на нее. Голова его гудела. В горле хрипели слезы.

По пустому, озаренному прожекторами пространству они шли к метро, и он подумал, что она выносит его с поля боя, где было ему суждено умереть. Но вместо благодарности испытал тоску.

Они добрались до «Баррикадной», но и здесь продолжалось избиение. Выходящих из метро людей загоняли обратно, заталкивали металлическими щитами и дубинами. Гнали по эскалаторам к платформам. Бойцы ОМОНа не позволяли людям выходить из вагонов, били в открытые двери, лупили ногами и палками. Люди, избитые, ошалелые, отступали от дверей в глубь вагонов. Поезда уносили их в черные дыры туннелей. Вагоны неслись среди вспышек, полные стенаний и воплей.

Они добрались до ее дома, и в подъезде тусклая лампочка показалась ему красной, как в фотолаборатории. Из углов проступили, словно на фотобумаге, мутные тени. Лифт, в котором они поднимались, был полон малинового дыма, будто шел пар из разрубленной горячей туши. Когда они вошли в прихожую и он стал стаскивать с себя мокрую одежду, все вдруг начало проваливаться: вешалка с ее пальто, зонтик в чехле, ваза с сухими пучками трав, ее матерчатые домашние туфельки. И он, добравшись до кушетки, рухнул, провалился в черно-красную бездну, где падали огромные валуны, клубились бесконечные подземные тучи, изливалась густая магма, и он летел в свистящей трубе все быстрей и быстрей, втягиваясь в огромный сверкающий завиток Вселенной.

Он болел несколько дней. Его жар превращался в бред. В бреду день сливался с ночью – то тусклое, сквозь штору, свечение дневного окна, то ночник, прикрытый ее косынкой. Она подходила к нему ночью, меняла на лбу мокрую тряпицу. Он чувствовал раскаленным лбом холодную примочку, с трудом расклеивал глаза, видел близко ее сострадающее лицо и стоном выражал свою благодарность. Но хотел, чтобы она ушла, не мешала ему падать в черно-красную бездну, в которой он силился разглядеть что-то важное для себя, предельное и ужасное, вовлекавшее его в огромную тайну, в непомерную глубину, куда погрузила его болезнь.

В краткие промежутки между бредом, когда оконная занавеска наполнялась белесым светом, он страшным усилием воли заставлял себя подняться. Добирался до телефона, набирал номер офицера «Альфы». Слышал знакомый, словно записанный на пленку женский голос, который отвечал ему, что Антона нет дома. И уже не помнил, как клал трубку, добирался до кровати, падал в скомканные, горячие простыни.

Катя приносила ему чай, пичкала какими-то снадобьями, не облегчавшими его страданий. Он спрашивал ее набухшими, словно обгорелыми, деформированными губами, что – в городе, в Доме Советов. Она клала ему на лоб прохладную руку, отвечала, что все по-прежнему, никаких новостей. Успокоенный, он снова летел в свой кратер, наполненный малиновым кипящим вареньем.

Среди видений, бесконечных, сменявших друг друга бредов присутствовало его стремление туда, в осажденный Дом Советов. Это стремление присутствовало как бы одновременно в двух направлениях – в горизонтальном, в осажденный Дом, и вертикальном, вниз, в бездну.

Он пробирался в Дом Советов по темному туннелю, и от стен отделялось, прыгало на него что-то живое и мягкое, и он уклонялся от этих живых мохнатых комков. Прыгал по темно-красным лужам, по скользким, как водоросли, волокнам. Сыпались глыбы, заваливали ход, и он со страшным усилием раздвигал их, протискивался в тесные щели.

Желая попасть в Дом Советов, он бежал по выжженной белесой равнине, по высохшим руслам ручьев, расплескивал горячую гальку, задыхался от духоты. Вслед за ним гнались красноватые горы, валились рыжие осыпи, распахивались и сжимались бесконечные распадки. Он знал, что эти распадки заминированы, и, разбрызгивая тяжелыми башмаками щебень, боялся разорвать незаметную струнку растяжки.

Еще он пробирался в Дом Советов по жидким, вязким пескам. Его туловище по грудь было в раскаленном бархане, а руки загребали песок. Он плыл брассом в песке, выдираясь толчками из горячей массы, ноги его с трудом шевелились, и от непомерных усилий сердце его разрывалось.

Еще ему являлся великан, обсыпанный мукой, лежащий на операционном столе. Его готовили к операции. Лицо его было недвижным, посыпано пудрой или тальком, а тело, голое, в морщинах и складках, вдавливалось в белую мучнистую пыль. Хирург вонзал в него скальпель, сквозь пыль брызгала яркая кровь, словно лопалась клюква в сахарной пудре. Великан поднимался, не открывая глаз, уходил куда-то по облакам и вершинам, оставляя на операционном столе огромный полый отпечаток своей спины и затылка, как белый гипсовый оттиск.

Это продолжалось несколько дней и вдруг кончилось. Он очнулся ночью, в поту, пропитав своей больной влагой подушку. Горел ночник, затянутый ее черно-красной косынкой. Катя наклонила к нему свое измученное лицо. Он взял ее руку своей холодной слабой рукой. Прижал к груди, произнес:

– Ты моя милая…

Глава сорок третья

Болезнь была, как сход лавины, которая прошла над ним, избила камнями, срезала живые ткани, содрала и унесла с собой мучительные, воспаленные переживания. Он стоял перед зеркалом. Из тусклой серебряной глубины глядело на него худое, будто посыпанное пеплом лицо с заостренным носом, запавшими, как у старой лошади, висками, с темными подглазьями, угрюмыми, остановившимися, немигающими глазами. Это был он, пролетевший сквозь болезнь, как снаряд, сточивший в жерле свои мягкие кромки, обугливший вещество оболочек, продолжающий лететь к избранной цели, наполненный неизрасходованной энергией взрыва.

Он снова позвонил в дом офицера «Альфы». И снова напряженный женский голос, являвшийся ему сквозь бред, сообщил, что хозяина нет дома и неизвестно, когда появится.

Не оставалось надежды на встречу. Он решил возвращаться в осажденный Дом, где было его место, куда он должен был доставить уникальную информацию – о снайперах, приехавших в Россию по подложным паспортам, об Останкине, куда хотели выманить осажденных, о ритуальной казни, на которую их всех обрекали.

Кати не было дома. Дожидаясь ее, он делал беглые заметки о Каретном, о Марке, рисовал расположение снайперской ячейки на крыше дома, кратко описал концерт Ростроповича и бойню у «Баррикадной». Эти листки он подошьет к детскому альбому с рисунками. Новогодние елки, цветы, салюты, нарисованные его детской рукой, станут иллюстрациями к жестокой хронике переворота.

Он хотел увидеть Катю, проститься с ней. Но ее все не было. Он вышел из дома, пьянея от свежего осеннего ветра, качаясь от слабости, слыша, как сердце падает в гулкий глубокий колодец. Он направился обратно к Дому Советов, надеясь пройти сквозь кольцо по имевшемуся у него документу. Вышел из метро на Арбате, собираясь закупить батарейки для фонаря и телефонов, столь необходимые осажденным.

Он двинулся по Старому Арбату среди его уютных, нарядных фасадов, фонарных столбов, украшенных изделиями стеклодува. Праздничная толпа фланировала, глазела на витрины, жевала сладости, дурачилась. Пахло духами, дымом дорогих сигарет. Из открытых ларьков неслась сладкозвучная музыка.

Он проходил мимо ресторана «Прага». Молодые мужчина и женщина поднимались по ступеням, отражаясь в темных зеркальных дверях, за которыми маячил малиновый швейцар. Белосельцев заметил взгляд мужчины, которым тот, открывая перед женщиной тяжелую дверь, осмотрел молниеносно и страстно ее шею, грудь, пышную прическу, маленькое ухо с золотой сережкой. Оба скрылись в сумрачной глубине ресторана.

Он шел дальше. Под фонарем стояла двуколка на раскрашенных красных колесах, с кожаным верхом, запряженная худой тонконогой лошадью. Челку лошади украшал алый бант, лошадь подняла хвост, на плиты мостовой упали круглые рассыпчатые яблоки конского помета. Кучер в армяке, подпоясанный красным кушаком, достал совок, деревянной лопаткой стал сгребать навоз, смахивать дымящие комья в целлофановый мешок. Вид этой предназначенной для увеселения повозки и бутафорского кучера развеселил Белосельцева. Проходя, он незаметно тронул рукой шерстяной лошадиный бок.

Чуть поодаль фотограф расставил треногу старомодного фанерного аппарата. Он направил его на скамеечку, где сидели две огромные плюшевые куклы – головастый тигр с зелеными стеклянными глазами и лохматая, с черным клювом ворона, свесившая матерчатые крылья. Маленькая девочка уселась между этими куклами. Мать поправила ей шляпку, и фотограф с щегольскими черными усиками, щелкнув в воздухе пальцами, нажал на огромную резиновую грушу.

У фонарного столба, увенчанного стеклянными лунами, стоял музыкант. Он прижал к губам серебряный изогнутый саксофон. Печальные бархатные звуки витали над Арбатом. Шапка музыканта лежала на земле, и в ней пестрели брошенные скомканные бумажки. Немолодой лысеющий саксофонист выдувал длинную сладостно-печальную мелодию, покачивал свой инструмент, словно плыл, ухватившись за серебряного морского конька. Люди задерживались на мгновение, кидали в шапку деньги.

Белосельцев вдыхал запах осенних сырых цветов, выставленных на лотках. Заглядывал в молодые беззаботные лица зевак, глазевших на витрины, в которых на синем бархате лежали жемчужные ожерелья и браслеты. Огибал продавщиц мороженого, горячих пирожков, сладкой ваты. И ему вдруг почудилось, что жизнь, которой он жил всю неделю, состоявшая из ужасов и болезней, ожидания беды и крови, вся эта жизнь не существует, привиделась ему и теперь отлетела. Ее больше нет и не будет. А вместо этой мнимой, как наваждение, жизни есть другая, истинная – среди этих желтых, зеленых, розоватых фасадов, связок воздушных шаров, колыхавшихся на деревянном шесте, затейливых вывесок, из-под которых в полуоткрытой двери мигают угольки жаровни, дымится мангал и какие-то восточные люди зубами сдирают с шампуров розовое сочное мясо.

Он шел по Арбату с ощущением внезапного облегчения и счастья, как выздоровевший человек, от которого вместе с недугом отлетел прежний, испепеленный болезнью опыт.

Это ощущение легкости длилось минуту и сменилось разочарованием и тревогой, какая бывает посреди солнечного открытого поля, над которым движется облако. Ты еще на свету, еще блестит под ногами стерня, синеет ярко цветочек, но тень налетает, ближе и ближе, и вот ты уже в тени, стерня померкла, цветочек погас, и так больно и тускло, такая печаль в груди.

Среди беззаботной фланирующей толпы стали попадаться какие-то растрепанные, торопливые люди. Возник милицейский наряд, маленькая рация на ремне у постового злобно пищала. Сквозь звуки музыки, смех и веселый говор стали доноситься грозные неразличимые звуки. И уже не было легкомысленно-счастливых секунд, солнечного ощущения в груди, а вернулись тревога, чуткое ожидание, стремление к далекому устью улицы, где Арбат вливался в Садовую. Что-то темное клубилось там и сжималось, издавало бессловесные мегафонные рокоты.

Белосельцев дошагал до конца Арбата, где возвышалась каменная громада Министерства иностранных дел. От небоскреба тяжко, неодушевленно веяло бедой, словно по стенам и уступам здания стекал холодный мертвящий ветер. Сквозь пальто Белосельцев ощутил озноб, будто колыхнулась неизжитая болезнь.

В горловине Арбата, у самых стен министерства, клокотал митинг. Собранная из металлических конструкций трибуна качалась под тяжестью взгромоздившихся ораторов. Толпа черной гущей залила устье Арбата, вылилась на Садовую до самой ее середины. Движение было остановлено, по липкому асфальту расхаживали милиционеры, отгоняя жезлами отдельные прорывавшиеся машины. По другую сторону Садовой, заслоняя спуск к Смоленскому мосту, вытянулись войска, белели щиты, круглились каски и шлемы. Все пространство Смоленской площади с небоскребом МИДа, с чешуйчатыми цепями солдат, с нервной мигалкой милицейской машины и с клокочущим разраставшимся месивом митинга предвещало столкновение. Копило энергию предстоящей борьбы и схватки.

Белосельцев приблизился к трибуне с тыла, стал вслушиваться в размытые ветром слова оратора, кажется, депутата Константинова, который вбрызгивал в толпу свою яростную жаркую речь, окроплял ее едкими, дразнящими призывами. Толпа жадно внимала, всасывала, разбухала, словно кормилась от металлического соска мегафона. Она будто чмокала своими черными губами, ей все было мало, она требовала огненной, обжигающей влаги. Изможденный, выпитый оратор отпал от мегафона, его место занял другой, кажется, депутат Уражцев, и стал вбрызгивать в толпу свою неизрасходованную, пьянящую ярость. Толпа тут же хватала ненасытной губой металлический, брызгающий словами сосок, теребила его, наливалась жгучей энергией.

На трибуне теснились известные Белосельцеву депутаты, неизвестные отставники-генералы. Какие-то пожилые женщины, державшие флаги и транспаранты. Седобородый узбек в полосатом халате и тюбетейке. Худенький белоголовый мальчик, сжимавший бамбуковое древко с красным флажком.

– Мы пойдем от дома к дому, от квартиры к квартире, – вещал оратор в брезентовой робе, – мы выведем на улицу миллион, и тогда президент-преступник, генералы-предатели разбегутся к ядрене фене, и мы выручим наших товарищей в Доме Советов!..

Толпа топотала, росла на глазах, словно в ней происходило деление. Из каждого стоящего человека будто возникал другой человек, третий. Как черное тесто, она разливалась по площади, и от нее шел пар.

Белосельцев заряжался больным, летящим с трибуны электричеством. Его ослабевшие за время болезни мышцы, утомленные кости укреплялись, словно их кропили живой водой. Толпа приняла его к себе, делилась с ним своей избыточной силой.

Стоя под сооружением, на котором столпились ораторы, прислонившись к трубчатой штанге, Белосельцев вдруг увидел двоих – Генсека и Трибуна вблизи от себя. Они уединились, скрылись от глаз, спрятались под настил, по которому топали, сотрясали доски возбужденные витии. Сквозь рокот мегафона, аханье и свисты толпы Белосельцев слышал их близкий, ожесточенный спор. Стал свидетелем их невидимой миру распри.

– Ты понимаешь, куда толкаешь народ? – Лобастый, по-медвежьи сутулый Генсек надвинулся на маленького, нервно переступавшего Трибуна. – Под палки толкаешь!.. Ты знаешь, сколько после «Баррикадной» лежит в больницах с проломленными черепами?.. Ты их снова под палки?..

– Ты все хочешь бумажками да резолюциями отделаться! – язвил Трибун, поднимая перед носом Генсека нервный стиснутый кулачок. – На дворе – революция! Народ восстал! Им нельзя руководить из кабинета по телефону!.. Если мы настоящие лидеры масс, наше место с народом на баррикадах!

– У меня есть точные сведения, что Ельцин будет стрелять!.. Ты поведешь народ на пулеметы!.. Будет столько крови, что резиновые сапоги не помогут!.. Народ проклянет тебя, как попа Гапона!.. Преступно выводить женщин, стариков и детей на пулеметы!..

– Преступно делать то, что делаешь ты! Тебя проклянут, не меня! Обвинят в сговоре с Ельциным, с Черной Мордой!.. Народ уже поговаривает, что днем ты на митинге, а ночью мчишься на дачу к Черной Морде, отчитываешься о проделанном!.. Мы ждали этих дней, как ждут урожай! Готовили народ!.. Теперь, когда восстание созрело и народ идет на баррикады, ты хочешь повернуть его вспять, загнать обратно в коммуналки, в бараки, в стойло!..

– Это дешевый, смешной романтизм!.. Мы имеем дело с мощной, хорошо оснащенной организацией врага, которая опирается на американские деньги, американских аналитиков, американские штабы и разведки! За нашим кризисом следят тысячи классных спецов, которые просчитывают каждый наш шаг, каждую ошибку и промах и готовят нам могилу!.. Противостоять такой организации может только организация!.. Есть она у тебя? Есть у тебя аналитики, ученые, философы, специалисты по политическим технологиям?.. Или только взвинченные старушки да разболтанный грузовик с колоколами?

– Эти взвинченные старушки, разгневанные безработные, гремящие в колокола, – это и есть народ!.. Они, а не аналитики делают революцию!.. Ты рассуждаешь, как партийный бюрократ, презирающий народ!.. Именно вы, партийные бюрократы, отдали власть буржуазии, предали Советский Союз!.. Вы привели предателя в Кремль!.. Теперь, в час народного восстания, вы снова трусите, прячетесь от народа!

– Я хочу сохранить остатки партии для будущей борьбы!.. Хочу сохранить партийные кадры, патриотическую интеллигенцию от репрессий!.. Будут стрелять!.. Будут аресты и убийства в подворотнях!.. Будут запреты политических движений и партий!.. Я обязан сохранить потенциал для будущего сопротивления!.. Не позволю, чтобы ты в своей истерике спровоцировал бойню с последующей фашистской диктатурой и многолетней реакцией!.. Я обращусь к народу, чтобы он не выводил на пулеметы жен и детей!.. Если ты продолжишь подстрекательство, я открыто назову тебя провокатором и попом Гапоном!..

– А я назову тебя предателем народа!.. Назову тебя трусом, потому что ты и есть трус!.. Народ впервые за эти подлые годы ощущает себя свободным, берется за дубину, а ты подходишь сзади и режешь ему поджилки!.. Презираю тебя!..

Они говорили жарко, громко, так что Белосельцев сквозь речи ораторов и рев толпы слышал каждое слово.

Белосельцев чувствовал, что оба они несвободны. Оба зависят от внешних, воздействующих на них обстоятельств. Оба были правы. И оба не правы. Он, Белосельцев, не мог решить, чья правда глубже и чище. Ему хотелось проскользнуть между этих двух правд, поймать глазами солнечный луч, падающий сквозь помост, и по этому лучу полететь вверх, сквозь грязные затоптанные доски, на которых скопились гневные крикливые люди, ввысь, над площадью, где сошлись готовые сражаться два войска – черная, накаленная гневом толпа и ряды безмолвных солдат с металлической рябью щитов. Вверх по лучу, вдоль каменной стены министерства, колючего шпиля с антеннами, в ветреное московское небо, над огромным городом, похожим с высоты своими кругами и кольцами на срез окаменелого дерева, где в сердцевине золотые точки соборов, а в крохотной, едва заметной глазу ячейке, – его Катя. Выхватить ее из каменного омертвелого города и вместе с ней сквозь синие московские тучи – в пустоту, в чистоту, к ослепительному свету, золотому лику, в чьих устах и глазах вечная Правда.

Но только не теперь, не сейчас. Теперь он стоял, прижавшись к ржавым мокрым конструкциям, сверху сыпалась грязь и труха от тяжкого топота, и два человека, два вождя, ненавидя друг друга, обменивались беспощадными упреками.

– Я предупредил тебя! – сказал Генсек. – Сегодня я выступлю по телевидению, расскажу народу о готовящемся кровопролитии!.. Учти, если оно случится, кровь людей будет на тебе!

– Кровь будет на тебе! – ответил Трибун. – В час восстания, когда нужен каждый штык, каждый кулак, ты за спиной восставших идешь к врагу, на его телевидение, сеешь панику, раскалываешь наши ряды!.. Так поступают предатели!..

– Маньяк! – сказал Генсек. Он повернулся и пошел прочь от помоста, по Арбату, среди его фонарей, витрин, разноцветных фасадов. Смешался с нарядной толпой.

– Предатель! – бросил ему вслед Трибун. Маленький, злой, с белыми желваками, он стал карабкаться на помост, и парень с красным бантом в петлице протянул ему сильную руку.

Белосельцев пролез под трибуной. Пробрался сквозь кольцо дружинников, сдерживающих напор толпы. Обогнул огромный, набухающий ком, запрудивший площадь. Протиснулся к министерству, на пустой гранитный пандус, откуда открывался вид на Садовую.

У гранитного портала министерства стоял ОМОН с автоматами, в шлемах, в серо-черных комбинезонах. В проездах, ведущих во внутренний двор министерства, торчали радиаторы автобусов, перемещались боевые подразделения. Спуск к Смоленскому мосту был все так же перекрыт заслоном, солдаты сомкнули щиты. Но рядом, на проезжей части, были высажены войска, формировались наступательные колонны. Толпа разрасталась, достигала своей шевелящейся кромкой склепанного из щитов кордона. Между ними еще оставался малый прогал, в котором пробегали редкие испуганные прохожие.

Дальше по Садовой, в сторону Нового Арбата, где была заморожена какая-то стройка, обнесенная жестяной изгородью, там были остановлены два троллейбуса. Люди облепили их, стали толкать на середину улицы, где уже возводилась беспорядочная баррикада.

Белосельцев все это видел, оценивал возможные перемещения, направления ударов. Чувствовал неизбежность столкновения.

Выступал Трибун. Его заливистый голос прерывался на верхней ноте, парил над толпой. Резкий кулак дергался вверх и вниз, словно он дергал веревку колокола, сопровождал свои призывы звоном набата.

– Товарищи!.. Братья мои дорогие!.. Долго ли будем жаться, как кролики?.. Мы гордые, свободные люди, представители Красной Москвы!.. Выйдем на улицы под пролетарским знаменем!.. От вида наших дружин побегут держиморды!.. Мы обнимем наших освобожденных товарищей!.. Пусть вдохновят нас образы героев нашего Красного советского государства, отдавшие жизни за нас!.. Не посрамим их память, товарищи!..

Белосельцев увидел, как колыхнулась стена щитов. Зашуршало, захрустело, зазвякало железо, словно пронесся звук ледохода. Металлическая светлая кромка, дрожа и пульсируя, двинулась вперед, приближаясь к черной, как вар, толпе. Предчувствуя встречу с твердым металлом, мякоть толпы сжалась, отступила, сдавливая внутри себя сверхплотное ядро, в котором, как в туче, что-то мерцало и вспыхивало.

За цепью солдат по пустому асфальту двигался красный водомет. Он останавливался, прицеливался чутким хоботом. Снова двигался. Через головы солдат ударила длинная водяная метла, осыпала сверху толпу. Черная масса, как пористая рыхлая земля, впитала воду. Ее поливали сверху, словно остужали, приближая раскаленный резец.

Удар по толпе пришелся косо. Там, где щиты коснулись людского месива, раздался мучительный, болезненный хруст, рожденный проникновением металла в живую страдающую плоть. Солдаты срезали у толпы горбушку, отделили ее от основного массива, и она стала дробиться, распадаться на крошки, а железный нож, изгибаясь, превращался в серповидное лезвие, резал толпу.

Белосельцев удерживал в поле зрения панораму схватки, которая распадалась на множество отдельных картин. И в каждой была своя стычка, драка, своя отдельная ненависть и жестокость.

Группа солдат била щитами старика, дружно, с обеих сторон. Плющила его, дробила его хрупкие кости. Старик оседал, но щиты не давали упасть, подбрасывали его. Было слышно, как металл ударяет в сухой скелет, и тот хрустит и ломается. Солдаты переступили через упавшего старика, понесли вперед свои сияющие щиты, а старик остался лежать, плоский, как камбала, и из-под него текла жижа.

Солдат, приподняв щит, сделал шаг вперед, выставил черный сапог, выбросил вперед руку с дубинкой. Он пытался достать женщину в красной шляпке. Та уклонялась, била по палке куцым букетиком, истошно кричала. На помощь товарищу подоспел другой солдат, он сбоку нанес удар по красной шляпке. Женщина с редкой белесой косицей, потеряв головной убор, стала опускаться на колени, клонить голову к асфальту. Мимо, пропуская ее сквозь строй, шла шеренга. Женщина лежала на пустом асфальте рядом со стариком. Тут же краснела растоптанная шляпка, пестрел букетик цветов.

Двое парней, спина к спине, отбивались от солдат. Те ломили щитами, молотили палками. Парни подпрыгивали, били ногами в щиты, отшвыривали солдат. Удары лязгали и звенели. Один солдат не выдержал и упал. Накрылся щитом, похожий на шевелящуюся металлическую черепаху.

Водомет медленно двигался за шеренгой, бил навесом в толпу. Толпа сжималась от внешних ударов, сосредотачивалась в ядре. Оттуда, из ядра, будто исходили черные волны, которые катились к периферии, где происходило сражение. Они питали драку своей упругой силой, встречным угрюмым отпором.

Белосельцев чувствовал, как в нем поднимается ненависть. Слепит, рвется сквозь глотку сиплым горячим дыханием. Он был готов кинуться в драку, ударить грудью, лицом в ненавистный железный строй. До крови сдирая кулаки, молотить в сияющие стальные пластины, добираясь к молодым розовым лицам. Он удерживал себя, берег для иного, предстоящего действа.

Еще несколько дней назад на «Баррикадной» ОМОН рассеял и избил толпу. Люди, стеная, не сопротивлялись, бежали от ударов, выстилая скользкий склон зонтиками, женскими сумочками, упавшей с ног обувью. Теперь же, на Смоленской, толпа огрызалась, не желала уходить, отвечала агрессией. Она цапала солдат, затаскивала их в свою черную гущу, топила, погребала под собой. И вот уже кто-то из толпы вооружился щитом, размахивал резиновой палкой. Шеренга солдат, остановленная, еще продолжала биться, но уже отступала, смыкала разорванный строй, укрывалась за выпуклыми щитами.

– Товарищи!.. – несся над толпой неистовый голос Трибуна. – Вооружайтесь арматурой!.. Разбирайте помост!.. Не отступайте, товарищи!.. Отпор палачам!..

Шаткий, составленный из металлических труб помост закачался, стал распадаться, затем рассыпался. Люди расхватывали длинные, выкрашенные в синий цвет трубы. Сквозь толпу, протискиваясь в гуще, потек к внешней кромке колючий, с торчащими трубами ручеек. Выдвинулся навстречу солдатам. Вооруженные трубами дружинники действовали ими как пиками. Всаживали в щиты, пробивали, опрокидывали. В открывшиеся зазоры и бреши врывались яростные люди, махали кулаками, рубили с плеча обрезками металла. Несколько окровавленных солдат лежали на асфальте. Какой-то щуплый солдатик кинул щит, схватив руками ушибленную голову, бежал, а за ним гнался разъяренный детина, норовил ударить отобранной гуттаперчевой палкой.

Смоленская площадь кричала, скрежетала и ухала. Над ней поднимался тусклый туман человеческого пота и крови.

Солдаты отступали, старались сохранить порядки, оторваться от наседавшей толпы. Из-за угла министерства, из-за каменного фасада высыпали омоновцы в беретах, в черно-сером камуфляже. Пробежали мимо Белосельцева. По команде офицера они выхватывали из кобур пистолеты, передергивали затворы. С фланга, отвлекая на себя вооруженных арматурой дружинников, начинали стрелять, неприцельно, на бегу. Белосельцев заметил, как у коренастого усатого омоновца после каждого выстрела взлетает вверх кулак, дергается затвор пистолета, сыплются стреляные гильзы.

Толпа остановилась, отпрянула. Солдаты отступали, подобно сматывающему рулону блестящей фольги. Негромко хлопали выстрелы. Высокий мужчина, державший стальную трубу, покачнулся и стал клониться. Он падал, воздев над собой копье. Другой, приседая, вертелся волчком, словно пуля раскрутила его, и он напоминал фигуриста на льду. Толпа оттаскивала своих убитых и раненых. На опустевшей площади, среди оброненных щитов и редких распростертых фигур, медленно, нелепо катил красный водомет, выпускал в пустоту белесые струи, словно старался смыть нечистоты и кровь.

Белосельцев соскочил с парапета, желая уйти следом за толпой, которая оттягивалась к баррикаде, пряталась за троллейбусы. Но рядом раздался знакомый насмешливый голос:

– Ну конечно же, где еще может быть наш Белосельцев!.. Только с народом, в сражении! – за спиной Белосельцева стоял Каретный в кожаном пальто, без шапки, руки в карманах. А чуть поодаль, в очках, сквозь которые смотрели хохочущие глаза, – Хозяин.

– Есть упоение в бою и чувство бездны на краю! – рассмеялся Каретный, беря Белосельцева под локоть.

– Любуетесь на дело рук своих? – Хозяин слегка приподнял шляпу. – Эксперимент, который мы сегодня проводим, вполне подтверждает теорию. Толпа поддается психозам, и если их удачно сочетать с ударом дубинки, то получим желаемый результат!

– Какой результат? – Белосельцев увидел, как сквозь очки будто исходят светлые лучики от смеющихся глаз.

– Результат, о котором вы, кажется, слышали. Скоро мы откроем этой разгоряченной толпе ход к Дому Советов. Она соединится с теми, кто мерзнет в Доме. Ахнет взрыв. Кумулятивная струя этого взрыва будет направлена в нужную сторону.

Мимо, завывая и дергая фиолетовой вспышкой, проехала санитарная машина. Остановилась рядом с расплющенным стариком. Санитары перевалили в брезентовые носилки вялое тело, затолкали в машину. «Скорая помощь» умчалась, и там, где лежал старик, осталось пятно. Рядом валялся букетик и красная шляпка – там, где избили женщину.

– Операция, которую мы проводим, – продолжал Хозяин, обращая глаза к черному, оставшемуся от старика пятну, – эта операция войдет в анналы социально-психологических открытий, ляжет в основу боевых технологий управления. Если угодно, это сравнимо с экспериментальным ядерным взрывом на Тоцком полигоне. Или с экспериментом на Новой Земле, когда двадцать заключенных-смертников были доставлены в ящиках в район взрыва, и наш великий демократ, родоначальник водородной бомбы, одобрил опыт на «морских свинках».

Толпа откатилась в дальний край площади, запрудила Садовую. Было видно, как люди тащат на проезжую часть гофрированное железо, деревянные балки, ссыпают строительный мусор рядом с троллейбусами, и синие, размалеванные рекламами троллейбусы на глазах превращаются в элементы баррикады. Баррикада возникала по закону муравейника из случайных бесформенных частиц, обретая вид архитектурного сооружения, осмысленную целостность. И уже над троллейбусами трепетал красный флаг, а вдоль жестяных заграждений протянулся транспарант с черно-золотой надписью: «Мы – русские, с нами Бог!»

– Мне говорили, что вы ведете самостоятельные исследования данной операции. Завели своеобразный дневник событий, – обратился Хозяин к Белосельцеву. И тот почти не удивился этим словам. Давно догадывался, что записи в альбоме с детскими рисунками уже просмотрены и скопированы. – Как-нибудь хотел бы почитать ваши записи. Если мы будем живы и нам будет суждено общаться, я, быть может, дополню их своими, и мы создадим уникальный труд. Все происходящее имеет, помимо прикладного, несомненное научное значение. Вы сможете защитить закрытую докторскую диссертацию. Если хотите, я определю вас в наш аналитический центр, где вы станете работать не урывками, не от случаю к случаю, не на разрисованных листочках бумаги с детскими милыми и трогательными рисунками, а на компьютерах, с колоссальными информационными банками, в коллективе ученых. Но для этого нам нужно завершить эксперимент!..

Солдаты вернулись на исходные позиции, перегородили щитами спуск к Смоленскому мосту. Светлые щиты напоминали трепещущие на поверхности воды поплавки.

– Операция спланирована наподобие войсковой, – продолжал Хозяин, – с применением математических методов, вплоть до учета больничных коек для раненых солдат и населения. С учетом тюремных камер в «Лефортово» и «Матросской тишине» для главарей мятежа. Спланированы и подготовлены могильники и крематории, ждущие массовые поступления трупов. Не говоря уже о парапсихологических воздействиях, которые включаются в строго обозначенное время и в строгих дозировках…

Белосельцев вглядывался в лицо Хозяина, в его лиловатые, химического цвета губы, в мраморные склеротические жилки носа, в едва заметные пергаментные морщинки у глаз. И возникла странная мысль, не является ли он результатом искусственного синтеза, осуществленного на далекой орбите, без влияния земного притяжения, без учета человеческой этики, для какой-то внеземной, связанной с иными мирами цели? Кто он такой, Хозяин, кто способен воздействовать на жизнь мегаполиса, управлять движением финансов, политикой, человеческой страстью и ненавистью? Кто он такой, планирующий загрузку крематориев?

Баррикадники выкатили на улицу автомобильное колесо. Подожгли его. Жирный дым с маленьким багровым огнем стал растекаться над площадью. Баррикадники катили баллоны, поджигали их. Баррикада окуталась дымовой завесой, почти исчезла из глаз. Небо над площадью закрылось тяжелым, зловонным дымом. Лишь изредка в прогалы просвечивал красный флаг.

– Вам передавали наше мнение. Вы оказали нам огромную услугу, заманив в ловушку этого истеричного офицера. После этого стала возможной наша психологическая атака. Теперь, когда операция близка к завершению, вам следует выполнить вторую задачу. «Чемоданчик Руцкого». Добудьте его любой ценой. Примите из рук Руцкого во время штурма за несколько минут до ареста, чтобы кейс не попал к властям. Тогда вам не будет равных среди специалистов по спецоперациям. Хотя и теперь уже нет равных! – Хозяин засмеялся, стал быстро тереть ладонь о ладонь. Казалось, этим способом он добывает огонь. И дым, летящий над площадью, маленький багровый язычок над черным баллоном возникли от трения белых сухих ладоней.

К этому шелестящему звуку добавился нестройный лязг возводимой баррикады, металлический лязг солдатских щитов, вой санитарных машин, рокот отъезжающего водомета, стенания избитых людей и тысячи отдельных неслышных звуков, таких как щелканье пистолетных затворов, хрип милицейской рации, матерные возгласы баррикадников. Этот сложный, витавший над площадью звук был звуком сражения, которое, после первой волны, накапливало в себе вторую и третью.

– Мне не хотелось этого говорить, – произнес Хозяин, – однако скажу. До этого момента вы вели себя безупречно. Надеюсь, так будет и дальше. Но если вам вздумается нам изменить, а человек, как известно, слаб, то мы сумеем этому воспрепятствовать. Ведь у всех у нас есть дорогие нам существа, любимые женщины, наши ангелы-хранители. Но, уверен, до этого не дойдет.

Хозяин засмеялся. А Белосельцев почувствовал, как стало ему жутко. Эта голая, залитая кровью и смрадом площадь, зловонный дым горящих покрышек, смятый брошенный щит, раскиданные обрезки железа, витавшая над площадью ненависть – это было то, куда он вовлек свою Катю. И он должен теперь бежать, торопиться, чтобы выхватить ее из беды, спрятать от хохочущих глаз, фиолетовых губ, мраморных склеротичных прожилок на этом близком страшном лице, которое являло собой какой-то странный и страшный знак, уродливый иероглиф, искрививший направление улиц, расположение площадей, вырвать Катю из этого смятого, деформированного города, унести ее к Белому морю.

– Вы должны вернуться в Белый Дом и ждать там начала и завершения штурма, – сказал Хозяин. – Будьте ближе к Руцкому. Мы очень на вас надеемся.

Он повернулся к подходившему офицеру ОМОНа, толстому от бронежилета, шлема и амуниции.

– До встречи, – дружески сказал Каретный, хлопнул по плечу Белосельцева и отошел.

Белосельцев дождался, когда они скроются за каменным углом министерства. Быстро, почти бегом, кинулся обратно на Арбат. Пробежал мимо художников, безмятежно продававших свои пейзажи с церквушками. Мимо жениха и невесты, позировавших перед плюшевыми вороной и тигром. Мимо ресторанов, магазинов, лотков – к метро. Несся, как во сне, под Москвой. Вышел на площади «Трех вокзалов». Кинулся к кассе. Обнаружил небольшую очередь молчаливых усталых людей. Купил билет, один, на Север, для Кати. Туда, куда недавно уносил их счастливый поезд и где среди красных рябин, снегопадов пенилось, шипело, качало черные лодки бескрайнее море.

Глава сорок четвертая

С вокзала он на минуту забежал домой. Прихватил альбом с рисунками, где хранился дневник наблюдений. Поехал к Кате отвезти ей билет. Тонкий, сложенный листок бумаги лежал в нагрудном кармане пиджака, и у него было чувство, будто этот билет соединяет его с милым и чудным, с чем скоро предстоит навсегда расстаться. Он сам уготовил это расставание, установил эту хрупкую, с каждой минутой убывающую связь.

Катя открыла дверь. В ее глазах пробежали моментальные тень и свет, когда она сначала испугалась, жив ли он и здоров, а потом обрадовалась, убедившись, что целехонек и можно принять от него сырое пальто, коснуться невзначай его худой, плохо выбритой щеки.

– Бог знает, что передумала!.. По телевизору такое показывали!.. Опять побоище!.. Какого-то старика раздавили!.. Уже собиралась туда бежать, а ты вот он!..

– Я там был. Снова народ дубасят. Но сегодня не так, как у «Баррикадной». Там отступали, а у Смоленской дали отпор. Народ звереет, хочет биться насмерть.

– Ты ведь после болезни!.. Сил у тебя никаких!.. Ушел, меня не дождался!..

– Видишь, вернулся.

– Запру дверь, спрячу твое пальто и никуда не пущу. Ключ в форточку выброшу. Останешься здесь со мной взаперти, пока все не уляжется.

Катя закрыла дверь на все ключи и запоры. Решительная, энергичная, оттеснила его от порога в глубь дома. Связку ключей сунула куда-то под ворох пальто и плащей.

– Вот и все!.. Никуда не пущу!..

«Сказать, не сказать… – думал он, чувствуя в кармане билет, сочетающий их в хрупкое единство, готовое вот-вот распасться. И тогда между ними начнет удлиняться черный липкий перрон, удаляться красный хвостовой огонь последнего вагона, станут утягиваться вдаль холодные тусклые рельсы, которых с каждой минутой будет становиться все больше и больше, и она, его милая, уже невидима для него, недоступна, превратилась в мысль о ней, в горькое слезное чувство, в утрату и боль. – Не теперь, не сейчас… – удерживал он себя. – Будет для этого время…»

– Это я тебя сейчас домой вернула! Сидела и колдовала: «Вернись! Вернись!»… Вот ты и вернулся.

– Этот несчастный старик… Хотел убежать, ковылял… А солдаты его смяли щитами… Я слышал звук, будто хрустнула ракушка… Он упал, и из него потекла вода…

– Не говори об этом… Отвлекись… О чем-нибудь добром, спокойном…

– Они думают, что народ – скотина!.. Его бьют, а он бежит, поджав хвост!.. Черта с два!.. Один мужик здоровый выдернул из помоста трубу, как выдергивают кол из ограды, и пошел гвоздить всех подряд!.. Орет, пар изо рта, железной трубой размахивает, и кругом него все валятся, как в былине об Илье Муромце!..

– И это все здесь, в Москве, на площадях, где столько чудесных минут пережито!..

– Звери пришли, захватчики!.. Я, русский офицер, буду с ними сражаться!..

– Не надо про сражения… Я приготовила ужин… Есть вино… Купила дыню… Иду накрывать на стол…

«Сейчас скажу… – думал он, чувствуя в кармане билет. Когда он передаст ей билет, то время сразу же начнет уменьшаться, жизнь начнет укорачиваться, и эта уменьшающаяся жизнь будет завершаться и исчезать без нее. Он не сможет ночью коснуться ее руки, тронуть губами горячий, бьющийся на шее родничок. Не услышит краткий перебой ее сердца, словно в груди ее шевельнулся и замер птенец. – Еще немного… – говорил он себе, – пусть немного продлится…»

Она накрыла на стол. Белая нарядная скатерть, тарелки, блюдо с зеленью, красные осенние помидоры, темная бутылка вина.

– Открой вино…

Он взял бутылку. Медленно ввинтил в пробку штопор. Потянул, чувствуя, как тронулась и пошла упругая пробка, пронзенная витой сталью. Пока она мягко двигалась, вдруг подумал, что последний раз в жизни открывает бутылку вина, видит, как с легким хлопком выскальзывает из горлышка розовая пробка, и ноздри улавливают слабый ожог винных испарений. Он осторожно поставил бутылку на белую скатерть.

– Ты что? – спросила она.

– Ничего…

– Какое странное у тебя было лицо…

– Тебе показалось…

Она разложила на тарелки темное горячее мясо. Он налил в рюмки вино. Она сказала:

– Мы с тобой не в ответе за весь белый свет. Может быть, мир сошел с ума. Может, он хочет себя разрушить. Но мы это разрушение не пустим на наш порог. Здесь у нас с тобой нет разрушения, а одна благодать. Я люблю тебя. Пью за твое мужество, за удачу. Чтоб мы никогда не расставались.

Они чокнулись, и он вдруг снова подумал, что в последний раз слышит этот слабый хрустальный звон и видит, как любимая женщина подносит к губам искристую рюмку, и вино уменьшается, тает в стекле, и губы ее влажные, почернелые от вина.

Мясо было сочным, вкусным. Он отрезал его ломтиками, видя, что в сердцевине оно розовое, не до конца прожаренное, а снаружи покрыто темной жареной корочкой. Зелень, купленная на осеннем московском базаре у восточных торговцев, была душистая, пряная. Он пережевывал сочную хрустящую кинзу, чувствуя слабое жжение на языке. А когда разрезал длинную бледно-золотую дыню, осторожно лезвием ножа стряхивал на тарелку скользкую гущу с семечками, сладкий медовый сок стекал с губ, щекотал подбородок, и он медлил, не вытирал салфеткой прохладную, бегущую за ворот струйку.

«Вот сейчас скажу… Когда кончится наш прощальный ужин… Нет, еще немного, недолго…»

– Когда ты болел, я ночью подходила к тебе. Ты бредил, метался. Я клала тебе на лоб мокрое полотенце, и ты приходил в себя, целовал мою руку.

– Этот бред, я не могу его тебе передать… Его не было очень долго, с самого детства, а теперь он вдруг повторился… Будто меня засасывает в какую-то красную пещеру, в узкую, хлюпающую кипятком горловину, в какую-то багровую бездну… Может, я возвращаюсь вспять, в материнское чрево, которое меня зародило и вскормило. Или, наоборот, душа расстается с телом, порывает с живой горячей плотью, стремится вовне…

– А ты слышал, как я к тебе подходила?

– Слышал, как кто-то подходил. Мне казалось, что это мама, и я ловил ее руку и целовал.

– А это была я.

– Когда мне становилось немного легче и жар отступал, ко мне возвращались детские, давно забытые переживания. Вдруг вспоминал, как мы в школе играли в фантики. У каждого был огромный запас этих конфетных бумажек. Мы держали их в жестяных коробках из-под леденцов. Там были дешевые полупрозрачные фантики от карамелек, «раковых шеек», соевых конфет. Мы называли их «солдатами» и никогда не жалели, когда их проигрывали. Там были фантики от шоколада с орехами, от дорогих конфет «Столичных», или «Белочки», или «Кара-Кумов». Мы ими дорожили, называли «офицерами», пускали в игру в редких случаях. Были фантики-«генералы». «Мишка на севере» или «Мишка в сосновом лесу» – они ценились как драгоценность и только в самых безвыходных случаях, когда кончался запас, направлялись в бой. У каждого уважавшего себя игрока были фантики от фирменного, редко встречавшегося шоколада «Птичье молоко», или «Макао», или «Золотое руно», красивые, глазированные, с золотом и серебром. Многие из нас никогда и не пробовали этих шоколадных конфет. Сами фантики были как гербовые бумаги на владение несуществующих дворцов и поместий.

– А мы уже не играли в фантики. Были совсем другие игры. Мама покупала мне шоколад «Золотое руно».

– Еще я вдруг вспомнил, что дома у меня, в шкафу, среди рухляди и старого хлама, есть плоская жестяная коробка с пуговицами. Там сотни пуговиц – железные, перламутровые, деревянные. Маленькие, от рубашек и сорочек. Разноцветные, резные, от маминых и бабушкиных платьев. Медные, со звездой или двуглавым орлом, от военных и чиновничьих мундиров. Целое собрание пуговиц, оставшихся от исчезнувшего нашего рода. Нет родни, нет одежд, а пуговицы в жестяной коробке хранятся. В детстве я любил их высыпать на стол, выстраивал из них батальоны, полки. Пуговицы маршировали на столе, как войска на параде.

– Хочу, чтоб ты разыскал эту коробку, построил свои полки, и пусть ты будешь полководец перламутровых пуговиц, а я буду принимать у тебя парад.

«Сейчас скажу…» – подумал он отрешенно, чувствуя, как приближается невидимая упругая волна то ли набегающего неотвратимого времени, то ли боли. Последним усилием остановил ее, преградил ей путь листиком бумаги, железнодорожным билетом, лежащим у него на груди.

– О чем подумал? – спросила она. Они лежали на тахте среди пестрых рукодельных подушек. В изголовье, на тумбочке, стояла узкая ваза, и в ней свесила свою розовую серебристую звезду осенняя хризантема. – О чем ты подумал?

– Хорошо бы превратиться в двух маленьких невидимых кузнечиков. Спрятаться в корни высохшей теплой травы на опушке леса. Чтоб жизнь людей нас больше не касалась и мы жили своей, неведомой людям жизнью. Тихонько, без умолку звенели друг другу. О чем-то очень простом, бесхитростном, единственно важном в мире.

– Раз, два!.. Ты и я, мы маленькие зеленые кузнечики!.. Нас больше никто никогда не заметит!..

Он поцеловал ее руку. Она тихо засмеялась. Хризантема в вазе была, как лучистая розовая звезда… Ему хотелось дотянуться до нее, вдохнуть в последний раз ее прохладную невинную свежесть.

– Все уладится, – проговорила она. – Эти ужасные побоища кончатся. Много людей молятся, чтобы мир снизошел. Завтра, я знаю, состоится вынос иконы Владимирской Божьей Матери, вселенский молебен о мире с участием патриарха. Все успокоится, вот увидишь!

– Увижу, – сказал он, целуя ее пальцы. – Увижу…

– Очень хорошо помню эту икону. В детстве я любила ходить в Третьяковку. Не в главные верхние залы, где обычно было много народу, а в нижние, где висели иконы. Там было пустынно, тихо. За окнами зимний московский вечер, синий снег, последнее красное солнце на сосульках. И иконы. Я хожу от одной к другой, заглядываю в глаза святых, рассматриваю плащи, одеяния, пытаюсь прочитать полустертые надписи. Там были работы Рублева, его лазурная «Троица». И «Спас Ярое око», грозный, всевидящий, с золотыми волосами. И «Борис и Глеб» на красном и белом конях среди колючих скал и утесов. И «Церковь воинствующая» – бесчисленное воинство с летящими ангелами. И среди всей этой красоты – «Владимирская Богоматерь», смуглая, цвета спелой вишни, в тончайших золотых паутинках, ее огромные чудные очи, склоненная выя, обнимающие младенца персты.

– Тогда ты уверовала в Бога?

– Тогда уверовала в чудо.

– В какое чудо?

– В детстве я ездила к тетушке под Калугу, в деревню. Там Ока, белые плесы, сухие сосновые боры. Я шла по тропинке вдоль берега, и такая жара, кругом разнотравье, шмели, слепни, мотыльки. Все гудит, мелькает. Река синяя, песок, как тело человеческое, дышит, сияет. Иду, сама не знаю куда. Устала, разомлела, а все иду. Будто кто-то ведет. «Иди, говорит, и дойдешь!» Дошла до ручейка, до мокрой зеленой травы. Только в нее ступила, как из травы взлетела большая серая птица. Не знаю, какая. Не разглядела ее против солнца. Крылья стеклянно-прозрачные, глаза золотые, выпуклые, ветер от крыльев ударил в лицо. Я испугалась, но испуг был как радость, как ликование. Когда она улетела и в воздухе еще сверкала оставленная ею пустота, я вдруг увидела, что мир вокруг изменился. Трава стала зеленей, река ослепительно синей, песок белоснежным, цветы, как огни. И на белой с желтой сердцевиной ромашке сидит мотылек, как золотой раскаленный уголь. Я, по колено в траве, с промокшими ногами, чувствую, что в мире есть чудо и оно меня поджидает.

– И что же оно, это чудо?

– Наверное, это ты.

Ему стало вдруг больно. Они так редко говорили друг с другом, так нечасто исповедовались, что он не успел ее толком выслушать, не успел понять и постичь. И уже никогда не успеет. Все, что он узнал от нее, и все, что услышал, с этим он завершит свою жизнь, но уже без нее. И ему никогда не узнать, как выглядела та розовая тропинка в траве, какие зеленые свежескошенные стояли кругом копешки, какое на ней было платье, и плыл ли по Оке пароход, и паслось ли на той стороне в болотистой пойме ленивое стадо, и какое белое облако с блестящим быстролетным дождем стояло в тот день над стеклянной рекой.

– А я так и не понял, в чем смысл моей жизни, – сказал он. – Пробовал понять и не понял. Оглядываюсь и вижу не смысл, а одни картины. Вся моя жизнь – несколько больших разноцветных картин, каждая в своей раме, со своим названием. «Московское детство» – там мама, бабушка, родные любимые люди, переулки у Пушкинской площади. «Служба в армии» – гарнизоны, учения стрельбы, лица солдат, офицеров. Кызыл-Арват, где в чай попадал песок пустыни, под окнами орали ишаки. Или Сахалин, где бэтээр провалился в топкую речку и мы ночевали под звездами, слышали, как в реке плещет и нерестится горбуша. «Афганская война» – разноцветные горы, горящие кишлаки, взрывы в ущелье Саланг. Пленные моджахеды в белых накидках, которых вели на расстрел, и лица у них были красноватые. Самолеты «черный тюльпан», набитые гробами, улетавшие через горы в Союз. И последняя картина, которая еще не дописана, – «Безумное московское лето», – наши встречи, эта кушетка, наша поездка на Север. Вот и вся моя жизнь. А какой в ней смысл, я не знаю.

– Вот уедем с тобой на Север, там и поймем, в чем смысл жизни. Разгадаем притчу, которую нам загадали. Поймем, зачем мы есть, зачем море, камни, черные лодки под желтой зарей. Зачем страдания, любовь. Я рожу тебе сына. Он будет белый, как северный снег. И румяный, как рябина под снегом. Отважный, как ты, и наивный, верящий в чудо, как я. Мы станем его растить, обучать всяким ремеслам, премудростям. А сами будем стариться, стихать, блекнуть. И в этом старении, прожив долгую жизнь, вырастив нашего сына, перед тем как исчезнуть с земли, мы и поймем, в чем смысл наших жизней.

– Милая ты моя… – Он почувствовал, как ослабел. Нежность и боль сделали его немощным. Глазам стало туманно и влажно. Он почти не видел ее, не видел пестрых подушек, хризантемы в фарфоровой вазе. – Милая ты моя, как же я люблю тебя!.. Как тобой дорожу!.. Как мне больно и худо без тебя!..

Она положила ему руки на плечи, притянула к себе. Поцеловала, сначала быстро и нежно, потом долго и жадно, прижимаясь к нему. Он закрыл глаза, обнимал ее среди пестрых подушек. Слышал, как упал на пол ее гребень, как звякнули о стеклянную плошку ее серебряные серьги. А когда открыл глаза, она была вся перед ним. И он, на мгновение трезвея, подумал, что последний раз в жизни видит женщину, свою милую и любимую, может насладиться, восхититься видом ее белой груди с темными отвердевшими сосками, ее выпуклым, с тесной выемкой животом, ее округлыми бедрами. Все это дано ему в последний раз, и больше не будет ее запрокинутых локтей, продавивших цветные подушки, ее приподнятых колен, под которыми смялось полосатое покрывало. От этой мысли ему стало жарко, страшно и душно. Он снова закрыл глаза, потянулся к ней жадно губами.

Его поднимало на огромном медленном колесе, выносило из тенистых деревьев над вершинами, к солнцу, в пустоту, на высокой медлительной спице. И пока его возносило, он видел море, окаймленное белым прибоем, сухумскую набережную с фиолетовыми, светящимися в ночи фонарями, отплывающий белый корабль, черную утицу, ныряющую за кормой. Он видел красную узорную бабочку, что летела перед ними и уселась на цветущую клумбу, и белую лошадь, что шла вдоль прибоя, чмокая и хрустя мокрой галькой.

Он все это видел, пока колесо, проворачиваясь, выносило его на медлительной спице из тенистых вершин. И когда он увидел солнце, то ослеп от мучительной вспышки, на мгновение умер, превратился в ничто, улетел в иное пространство и время. А потом вернулся обратно. Измятые цветные подушки. Она, его милая, не отпускает, обнимает его. Розовая хризантема в фарфоровой вазе.

Она ходила по комнате в домашнем халатике, убирала со стола. Он лежал, слушая, как звякают на кухне тарелки. И решался: «Сейчас ей скажу…»

Она вернулась в комнату, прошла мимо него, чуть коснулась рукой его волос:

– Будем чай пить… У меня есть торт…

И он опять не решился сказать, отпустил ее обратно на кухню, видя, как мелькают ее маленькие домашние тапочки, шитые серебряной нитью. «Вернется, тогда и скажу…»

Она вернулась, стала накрывать на стол. Расставила блюдца, чашки. Круглую сахарницу. Фарфоровое блюдо, на которое выложила торт.

– Ты ведь любишь такой, с мармеладом?

– Кое-что должен тебе сказать…

Она не обратила внимания на его слова. Продолжала суетиться вокруг стола. Раскладывала чайные ложки, фарфоровые розетки.

– Кое-что должен тебе сказать, – повторил он.

– Что, милый? – Она остановилась и удивленно на него посмотрела.

– Я купил билет. Через два часа поезд. Ты должна собраться и уехать.

– Какой билет?.. Какой поезд?.. Куда мы должны уехать?..

– Уехать должна ты одна. Это крайне важно. Когда пришел, хотел тебе сразу сказать, но не решился. Теперь говорю.

– Куда я должна уехать?.. Зачем?..

– Поедешь на Север. Возьмешь деньги, заплатишь за дом. Все приготовишь к моему приезду. И я приеду.

– Почему я должна ехать одна? Поедем вместе! Купим дом, заживем… Что приготавливать? Стол есть, кровать есть. Посуда в шкафу есть. Дрова в сарае. Поедем и будем зимовать!

– Ты должна поехать одна. Послушайся меня. Не требуй объяснений. Билет куплен. Через два часа поезд.

– Ты что, серьезно?.. Ты пойдешь в свой Дом Советов, в тебя там будут стрелять, может быть, ранят, а я в это время добровольно уеду? Буду мыть полы в доме, готовиться к предстоящей счастливой жизни? Ты этого хочешь?

– Ты должна мне поверить. Мне действительно предстоят трудные дни. Для того, чтобы мне было легче, чтобы я выдержал все испытания, ты должна уехать. Я буду знать, что ты в безопасности, тебе ничто не грозит. Мне будет легче перенести испытания.

– А что мне должно грозить?.. Это тебе грозит смерть!.. За тобой они будут гнаться!.. Я помогу тебе спрятаться, обману их!.. Никуда не поеду!

– Они страшные, беспощадные люди. Не звери, а бесы! Они знают о тебе. Знают, что ты есть у меня. Желая мной управлять, они могут тебя захватить. Станут мучить, насиловать. И тогда я буду безволен, выполню их приказания. Пока есть время, пока они сюда не пришли, пока не налепили на рот пластырь и не сунули в багажник, прошу тебя, уезжай! Не ради себя, а ради меня! Я тебя умоляю!

Она стояла, несчастная, с опущенными руками, в полурасстегнутом домашнем халатике, в пестрых тапочках на босу ногу. Он так любил ее, хотел запомнить такой, простоволосой, в халатике, среди убранства комнаты.

– Я согласна, – покорно сказала она. – Я должна собраться.

– Собирайся, а я кое-что тебе приготовлю. Передам тебе бумаги, в которых описан план государственного переворота. Все, что мне удалось узнать. Ты увезешь его с собой, спрячешь в самое надежное место. Куда-нибудь на божницу или под стреху сарая. Когда я приеду, я дополню эти записи. Это будет главное свидетельство обвинения.

– Пойду собираться, – сказала она.

Пока она постукивала створками шкафа, собирала чемоданы, он раскрыл альбом рисунков, занес в него последние записи. Стычка на Смоленской, снайперы, концерт Ростроповича, таинственная кибернетика управления народным восстанием. Когда Катя встала перед ним, одетая, собранная и серьезная, он закрыл альбом, успев рассмотреть давнишний детский рисунок, – салют над московскими крышами.

– Я готова, – сказала она.

Он уложил в ее чемодан альбом и туда же, в глубину, сунул толстую пачку денег.

– Посидим перед дорогой, – сказал он.

Они сидели в разных местах, и ему казалось, что комната начинает остывать, как маленькая планета, невидимые духи жизни покидают ее.

– Пора, – сказал он.

Они взяли такси, подъехали к вокзалу, вошли в его гулкое, стеклянно-дымное пространство. Пока он нес за ней чемоданы, она несколько раз на него оглянулась. И лицо ее было несчастным.

Перед вагоном, на липком перроне, обнимались подвыпившие солдаты. Их торопил проводник. Он занес чемодан в купе, где сидели две пожилые женщины, разворачивали кулек с едой.

– Я очень скоро к тебе приеду, – сказал он.

– Да, – кивнула она.

– Ты баньку мне истопи, – пробовал он улыбнуться.

– Да, – сказала она.

Он поцеловал ее вслепую: в щеку, в висок, в губы и еще раз в глаза. Почувствовал, какие теплые и соленые у нее слезы. И пошел из вагона.

Он еще видел ее сквозь тусклое стекло с косыми следами дождя. Поезд тронулся, и она исчезла. Он шел вдоль поезда, а его обгоняли вагоны, проводники закрывали двери, и последний вагон оторвался от него, и открылись пустые рельсы, белые, блестящие в сумерках.

Поезд ушел, а он все шагал по перрону, и когда дошел до края, остановился. Посмотрел в ветреную пустоту с перекрестьями стальных путей. На этих путях горели низкие лиловые огни, словно глаза испуганных, настороженных животных.

«Боже мой… – повторял он беззвучно, глядя на эти огни. – Боже мой…»

С вокзала он вернулся домой на Тверскую. Долго сидел за столом недвижно, погруженный в тишину. Это была не тишина звуков, а тишина остановившейся жизни, когда в природе замирают ветер, рост трав, биение сердца, смена времен года, старение клеток. Все прекращается, будто перестают действовать законы пространства и времени и остается тень вещества, тень материи, помещенная в мертвенную неподвижность. Эти тишина и недвижность сменяются бурей и разломом континентов, когда в опустелый мир вновь вселяется закон, начинают действовать пространство и время.

То, что еще недавно мучило его, делало счастливым – его Катя, его живая любовь, – теперь оторвалось от него, не принадлежало ему. Удалялось в черной ночи. Вагон, где сидела Катя, уносился по холодным рельсам, мчался мимо темных подмосковных дач, ветреных опушек, размытых огней.

Другая жизнь, без Кати, та, что побудила его расстаться с любимой, отослать ее прочь, эта грозная гибельная реальность еще не наступила. Еще не захватила его. И на краткое время он остался вне жизни.

Он не мог догнать уходящий поезд, не мог кинуться вслед по насыпям, кручам, вершинам деревьев, по холодным блестящим рельсам за хвостовым огнем. Не мог подняться и идти в Дом Советов с его сквозняками, простуженным кашлем, ночным стоном, оплывшим огарком, отраженным в стволе автомата. Его душа омертвела, как бабочка в зимнюю стужу, сжалась, затвердела, и только в темной ее глубине слабо теплилась малая точка.

Комната, в которой он сидел под старинным, собранным из разноцветных стекол светильником, была комнатой его детства. Здесь он вырос среди любящих и любимых людей. Все до последнего эти люди исчезли. Но предметы, наполнявшие комнату, напоминали о них. И если всматриваться в каждый – в светильник, в буфет, в книжный шкаф, в деревянную спинку кровати, – то можно больно и остро, до телесной реальности, вызвать к жизни этих людей. Их любимые лица, глаза, звук голосов, запах табака, неповторимые жесты, среди которых он вырос, которые сделали его таким, какой он есть. Духи этих людей тайно витали среди завитков буфета, ветхих, висящих в комоде одежд.

Если подойти к растрескавшемуся, из красного дерева шкафу, то можно заметить на створке малую вмятину. След от удара, когда с товарищами, играя в индейцев, он обмотал себе голову пестрой тряпицей, метнул в бизона отточенное копье, и оно поразило старинный шкаф. Оставило на дверце малую метину.

Если снять со стола скатерть, вглядеться в щели и трещины, то где-то в них, глубоко, таится пшеничная пыль. Бабушка, вымыв стол, засыпала его белой мукой, раскатывала тесто, нарезала домашнюю молоканскую лапшу. Он отщипывал теплую мякоть, жевал, всасывал душистую сладость.

Если тщательно исследовать письменный стол, то за чернильницей, среди пыли и сора, можно найти пожелтелую иголочку елки, той, что стояла на столе в крестовине, сверкала шарами, мерцала теплыми мягкими свечками. От теплого воздуха поворачивалась на нитке хлопушка. Он тянулся к ней, вдыхал смолистый горячий дух, видел, как пробивает хвою жаркая капелька воска.

Он сидел, всматривался в полутемные углы, в стертые половицы, в голубоватый фарфор буфета. Словно сдувал с них пыль. Совлекал полупрозрачные покровы. И под ними, как переводные картинки, сочно, влажно вспыхивали родовые застолья, семейные праздники, визиты гостей, его детские пробуждения и юношеские бессонницы. Он совлекал покровы, развешивал их, как влажные косынки, и исчезнувшая жизнь обступала его своими видениями.

Он поднялся, еще не понимая зачем. Потянул бронзовую витую ручку комода. Выдвинул неподатливый скрипучий ящик. Из него дохнуло ветхими материями, лекарствами, нафталином и чем-то еще, не имеющим названия, связанным с исчезнувшей жизнью.

Засунул руку в ящик и среди катушек, лоскутков, пустых пузырьков нащупал круглую жестяную коробку. Вынул на свет, перенес к столу. Поддел и с легким хлопком снял крышку. И в коробке замерцали, заискрились, заиграли, как драгоценности, пуговицы. Он взял их в горсть, ощутил их каменное, стеклянное, пластмассовое вещество. Со стуком ссыпал обратно. Пуговицы, сделанные из перламутровых морских раковин, из полупрозрачных роговых пластин, из тисненого металла и граненого стекла, сыпались обратно в коробку. Этот стучащий, шелестящий звук был чудесным, полузабытым звуком его детства.

Он погружал пальцы в теплую чешуйчатую массу, извлекал на ощупь пуговицы, клал их на стол под свет лампы.

Здесь были две большие коричневые из черепашьего панциря пуговицы от детского пальто, которое когда-то носила мама. В фамильном альбоме хранился выцветший снимок, где мама, маленькая, стоит в этом пальто с черепашьими пуговицами. Здесь была круглая, похожая на жемчужину пуговица с блузки, которую надевала бабушка. В том же альбоме бабушка, молодая, красивая, таинственно улыбается, оглаживает кружева на груди, касается круглой пуговицы. Здесь были голубые стеклянные пуговицы с маминого синего платья, в котором она приходила с работы, снимала в прихожей шубу, и он помнил, как таял на ее волосах снег, смотрел снизу вверх на маму, на ее стеклянные пуговицы, зная, что сейчас она наклонится и обнимет его.

Тут были серые костяные пуговицы с летнего костюма отца. Он не помнил ни отца, ни костюма. Когда в детстве играл этими пуговицами, показывал их маме, на лице ее появлялось беззащитное выражение, и глаза наполнялись слезами.

Он извлекал из коробки пуговицы, раскладывал их на столе. Выстраивал из них батальоны, полки. Ставил впереди командиров. Под абажуром пуговицы переливались, складывались в загадочные орнаменты. Напоминали о счастливом исчезнувшем времени. Реяли над столом милые чудные образы, и он их благодарил и любил.

Он сидел, завороженный, над этими наивными изделиями. Осторожно, бережно ссыпал их обратно в коробку. Подержал на ладони стеклянную синюю пуговицу от материнского платья. Поцеловал, положил в коробку. Закрыл наглухо крышкой. Спрятал в глубину комода.

Он собирался лечь спать, чтобы в сновидениях удержаться еще некоторое время в этой неподвижности, в не связанном с реальностью забытьи. Наутро стряхнуть с себя сновидения и идти в Дом Советов.

Машинально включил телевизор, увидел знакомое лицо. Говорил Генсек. Он призывал народ не выходить в эти дни на улицу, не участвовать в демонстрациях и митингах, не поддаваться на провокации. Смысл его слов сводился к тому, чтобы люди, стремившиеся освободить осажденных, отказались от этого, оставались дома. Этот смысл, дошедший до Белосельцева, показался ему чудовищным, выглядел как предательство. Лицо Генсека было изменено, в нем происходила борьба, исказившая черты. Он был похож на какой-то корнеплод или дыню. На экране, который, казалось, не выдерживал смысл слов, возникали помехи – водянистые размытые волны. Желтая, как дыня, голова Генсека плавала в желтом студне.

Не дожидаясь окончания речи, он выключил телевизор. Лег в постель и стал думать о Кате. Она в этот час засыпала, отгородившись подушкой от темного, дующего окна. За окном бежали темные перелески, и оттуда, с опушек, смотрели на Катю лоси, зайцы и лисы своими изумленными, настороженными глазами.

Глава сорок пятая

Он проснулся утром с острым безусловным ощущением – сегодня, наконец, случится давно ожидаемое, грозное событие, которое завершит мучительную вереницу последних дней, перевернет ее огромным, отточенным лемехом, похоронит под собой еще один период его жизни. Это ощущение было необъяснимо. Родилось оно из его ночных сновидений, утреннего, в момент пробуждения, перебоя сердца, из бледного, водянистого пятна осеннего солнца.

Он поднялся и босиком прошлепал к окну, надеясь там, во внешнем мире, найти подтверждение своим чувствам. Но привычно катили по Тверской машины, на бульваре стояли голые туманные деревья, под липами опавшая листва казалась золотыми озерками, и розовые нечеткие кремлевские башни были увенчаны рубиновыми камнями.

Он включил телевизор, стал слушать хронику событий. В Елоховском соборе ожидалось богослужение в честь иконы Владимирской Божьей Матери. Днем в Свято-Даниловом монастыре пройдут переговоры властей и осажденных в Доме Советов. В Конституционный суд съезжаются представители губерний, чтобы мирно уладить московский спор. На Октябрьской площади собирается митинг, на котором выступят вожди оппозиции.

Он слушал диктора, его бесстрастный баритон, и уверенность, что именно сегодня случится ужасное событие, не покидала его. Это событие уже зарождалось там, на Октябрьской площади, куда начинала стекаться толпа. С этой толпой, с ее слепым яростным взрывом был связан проект Хозяина. И если не поздно и толпа еще не качнулась, не двинулась, не стала орудием лукавых управляющих сил, он, Белосельцев, сумеет ее образумить. Убережет от пролития крови.

Октябрьская площадь, где он оказался, выглядела маленькой, тесной. Памятник Ленину на гранитном цилиндре, окруженный бронзовыми фигурами солдат и матросов, был центром, куда стекался народ.

Сквозь рыхлые слои толпы Белосельцев пробрался к памятнику. Встал на цоколь, прижавшись к бронзовой ноге матроса. И ему показалось, что в металле натянулась и дрогнула жила, матрос был живой, обладал потаенной металлической жизнью. Белосельцев всматривался в бронзовые фигуры красногвардейцев, над которыми летела огромная, яростная Дева Революции, а выше, уходя в облака заостренным телом, стоял Ленин. Все они, отлитые из металла, поставленные на камень, были живые, напрягали мускулы, стискивали приклады, касались друг друга напряженными локтями, плечами. Памятник, долгие годы стоящий мертвым металлом посреди суетливого мелькания толпы, слепой карусели машин, казалось, вдруг ожил. Задышал, задрожал желваками и мускулами среди скопища разгневанных, возбужденных людей. Люди колыхали флаги, мрачно и грозно гудели, терлись о памятник, заряжались его сумрачной гневной энергией.

Белосельцев с высоты цоколя, сквозь флаги и транспаранты видел площадь. Она была окружена и стиснута цепочками солдат, металлической жестью щитов. У белого здания Министерства внутренних дел, на Якиманке, ведущей к Кремлю, на спуске к Садовому кольцу, на Ленинском проспекте – везде были солдаты. Щиты напоминали поплавки огромного бредня, куда заплыла толпа. Она шевелилась, взбухала, давила на бредень, раскачивала цепочки поплавков. В западню вплывали все новые косяки, они ходили ходуном, порождали волны и буруны. По другую сторону солдатских цепей было пусто, безлюдно. На Якиманке одиноко и беззащитно белела хрупкая церковь Иоанна Воина. По Ленинскому ошалело мчалась одинокая машина. Крымский мост, развесивший в тумане свои тяжелые струны, был похож на огромную арфу. А здесь, вокруг памятника, все клокотало, бурлило. Памятник казался вибратором, опущенным в середину толпы. Гудел, содрогался, наполнял толпу могучим гневом.

Белосельцев искал глазами вождей, к кому бы он мог обратиться, кто бы мог своей волей и разумом управлять толпой, вывести ее из ловушки. Но вождей не было. Был один-единственный бронзовый Вождь. Он дождался своего заветного часа, озирал подвластных ему, простирал над ними длань, питал своей волей и ненавистью.

Толпа отличалась от прежних шествий и митингов. В ней было меньше стариков, меньше флагов. Меньше объятий, меньше дискуссий и споров. Она состояла из молчаливых крепких людей, среди которых было много молодежи, жителей московских окраин. Толпа грозно рокотала о чем-то, связанном с недавними избиениями и побоищами. Под пальто и тужурками скрывались синяки и ушибы, полученные от ударов милицейских дубин у «Баррикадной» и «Смоленской». Глаза ненавидяще зыркали в сторону солдатских щитов. Кулаки искали, что бы покрепче сжать.

– Я, бля, смотрю, а он на меня бежит!.. Рожа звериная, на губах аж пена!.. Дубиной размахивает!.. Я кричу: «Ты, бля, махалку свою спрячь, а то без махалки останешься!»… И ему в лицо хряст!.. У него из носа сопли кровавые!.. Я ему в живот ногой хряст!.. «Это тебе, бля, за «Баррикадную»!.. Чтоб старушек, мамаш жалел!..

– Говорят, Ельцин из Кремля на вертолете улетел!.. Видели мужики, из Кремля утром вертолет взлетал!.. Он небось теперь над океаном, в Америку драпает, к своему другу Клитору!.. Мы его назад потребуем!.. Не отдадут, на Америку бомбу сбросим!.. Чего с ней церемониться!..

– Армия за нас, флоты за нас!.. Утром передали, бригада морской пехоты из Крыма к Москве подходит!.. При нынешней технике это им раз плюнуть!..

– Зорькин мужик мировой!.. Я его раньше, честно, не сильно любил!.. Сидит себе в мантии, как монашка!.. А до дела дошло – золотой мужик!.. Ельцина на три буквы послал!..

– А Зюганов нас предал. «Не собирайтесь, говорит, не выходите на улицу!» Сам слышал!.. Это и есть коммунист настоящий!.. Предавали и будут нас предавать!..

– Мужики, сколько можно топтаться?.. Миллион собрался? Если собрался, айда на Кремль!.. Против миллиона они не выстоят!..

Белосельцев слушал речи в толпе. Улавливал гулы бронзовых фигур на постаменте. Им отзывались другие московские памятники, из бронзы и камня. В метро на «Площади Революции» с винтовками и гранатами. На Красной Пресне с булыжником. У «1905 года» с револьвером и палкой. Посылали друг другу сигналы, обменивались подземными гулами, вибрацией нетерпения, гнева. Каменные красногвардейцы, бетонные солдаты, бронзовые комиссары покидали свои постаменты, вливались в толпу, толкали ее на восстание.

Он увидел, как на Ленинском проспекте показалась медлительная колонна демонстрантов. Транспаранты, флаги, мерцание в солнечной дымке. Перед колонной, перед ее черно-красным месивом, словно чаинки в чае, метались репортеры. Катила милицейская машина. Колонна колыхалась, заливала асфальт, медленно, вяло приближалась. И вдруг, неожиданно быстро, с тыла надвинулась на цепочку солдат, выдавила ее, разомкнула. Хлынула бурно в прогал, вливаясь в площадь, переполняя ее через край. Толпа на площади дрогнула, качнулась во все стороны, опять собралась в сверхплотное тугое ядро. Раздались крики «Ура!», грянула музыка. Очень близко от себя Белосельцев увидел депутата Константинова, растрепанного, с клочковатой бородой, отиравшего платком лысый череп. Ему подали мегафон, он пробовал его, кашлял, простуженно дышал. Белосельцев слышал сиплое дыхание, усиленное мегафоном.

Цепочка солдат, раздавленная колонной, снова сомкнула щиты, закупорила, законсервировала толпу. Толпа гудела, взбухала, давила на металлические кромки щитов, и там, где разгоряченная людская плоть касалась металла, вскипали черные пузыри.

– Вот это мужик! – указывал на Константинова сосед Белосельцева. – Лоб, как у Ленина! Ни хрена не боится!

Белосельцев обрадовался – Константинов был вожак, с мегафоном. Ему повиновался народ. К нему подойдет Белосельцев и быстро, на ухо, поведает о планах врага. Он мгновенно поймет, остановит толпу. Люди, разъяренные, готовые драться и мстить, будут удержаны в жестяных оболочках, в которых, казалось, бурлит, ходит кругами черно-красный крутой кипяток, взрываются пузыри «Варшавянки», «Варяга», «Священной войны».

От Константинова его отделял десяток людей. Седовласый мужчина с красным флагом. Здоровенный детина в спортивной куртке. Хрупкая женщина в зеленом берете. Белосельцев оттолкнулся от бронзового башмака скульптуры и, действуя плечами, локтями, стал пробираться к Константинову.

– Братья и сестры!.. – раздался трескучий, дребезжащий голос Константинова, в котором дрожали простудные хрипы, яростные клекоты недавнего столкновения с солдатами и надсадные рокоты опытного оратора. – Сегодня, несмотря на все запреты подлых властей, наводнивших столицу полчищами разъяренных омоновцев, мы собрались на митинг, используя священное право…

Белосельцев протолкался к седому мужчине с флагом, оттеснил его и, слыша недовольное ворчание: «Куда прешь!» – стал продвигаться дальше, к Константинову, к полированному колоколу мегафона.

– Ельцин и его клика смотрят на нас, как на скотов, которые понимают только удар дубины, выстрел в живот!.. Они уготовили для нас грязный хлев, жидкое пойло и рабское, животное существование!.. Но мы не рабы!.. Мы выдержали побоище у «Баррикадной», когда они, как мясники, заваливали на землю детей и женщин!.. Мы преподали им урок вчера на «Смоленской», когда они почувствовали, что такое народная дубина, и бросились наутек!.. Москва – наш город, и мы будем свободно ходить по площадям и проспектам, а наймиты и палачи разбегутся!..

Толпа радостно, гневно заревела. Она будто набухала соками, как зреющий плод. Увеличивалась на глазах, как огромный арбуз, перекатывалась, укрепленная на тонкой, усыхающей на глазах пуповинке.

Белосельцев протиснулся мимо женщины в зеленом берете, едва взглянув на ее блеклое лицо, выцветшие кудряшки. Успел почувствовать запах дешевых духов. От Константинова его отделяла широкая спина в спортивной куртке, стриженый толстый затылок. Натыкаясь на крепкие, отталкивающие его локти, он старался обогнуть эту спину.

– Наши товарищи, герои, который уж день держат осаду в Доме Советов, без воды, без тепла, без света!.. Не подчинились преступному режиму, показывают всему миру чудеса героизма!..

Толпа ревела, в ней дергались кулаки, открывались тысячи ртов, пробегали красные конвульсии флагов и транспарантов. Казалось, площадь ходила ходуном, наклонялась в разные стороны, и толпа сливалась то к одному, то к другому краю, надавливала на хрупкие преграды щитов.

Продираясь к Константинову, Белосельцев что есть силы толкнул сутулую спину, чувствуя, как вырываются из мегафона горячие тугие удары, раскачивают толпу, рассылают от центра к периферии упругие волны, выдавливают толпу вовне, за ограду щитов.

– Товарищи, идем к Дому Советов!.. Спасем наших братьев!.. Нам не страшны дубинки карателей!.. Вперед, товарищи!..

Белосельцеву показалось, что в его глазу лопнул сосуд, и горячая красная жижа залила зрачки. Вместо солнца, толпы, флагов, Константинова с мегафоном образовалось красное липкое бельмо. Оно держалось мгновение и опало. Он обрел зрение и увидел, как покачнулся памятник, от гранитного цилиндра отделились и шагнули вперед бронзовые солдаты, матросы, рабочие с винтовками на ремнях. Смешались с толпой, и народ, ведомый бронзовыми вожаками, двинулся весь в одну сторону, вниз, к Садовой, где, отгороженное цепочкой солдат, голубело пустое пространство и висел на серебряных шнурах Крымский мост.

– А-а-а!.. – раздалось стенание. Оно звучало сильней и громче, словно размывалась и распадалась дамба, и вот в промоину устремился поток. Он рвал, прогрызал, увеличивал прорыв, выворачивал бетонные плиты, драл арматуру, грозно и мощно выплескивал из тесного рева. Падал вниз, в долину, сметая на пути хрупкие цепи солдат, невесомые чешуйки щитов, случайные автомобили. Изливался черной бурлящей массой ниже, дальше, глубже, бегом в тысячи ног, в тысячи ревущих глоток, теряя на бегу шапки, флаги, низвергался клокочущим водопадом на Садовую, к мосту.

Белосельцев еще мгновение чувствовал ужас и необратимость случившегося. Но потом словно кто-то положил ему на лоб раскаленную ладонь, и уже не было ужаса. Душная, похожая на ликование сила хлынула в него, и он, освободившись от бремени разумения, раскрыл рот и выдохнул «А-а-а!». Он побежал вместе с толпой, стал ею, стал потоком и водопадом.

Он бежал вниз по спуску, среди топота, шарканья, тяжелого дыхания. Головной отряд колонны звякнул, ударил в жестяные щиты. Так ломом срывают навесной замок. Заслоны солдат раскупорились, смятые солдаты побросали щиты, прижались к стенам домов, а мимо них, огрызаясь, харкая, рыча, проносилась толпа, вливалась в Садовую, приближалась к Парку Культуры.

Белосельцев бежал, глядя под ноги, видя вокруг топающие башмаки, сапоги, женские туфли, развеянные подолы. На липком асфальте мелькнула растоптанная газета, раздавленная пивная банка, металлический дырчатый щит. С моментальной яростью и свирепостью Белосельцев ударил в него ногой.

«Мой путь» – подумал он отрешенно, глядя на свои бегущие ноги, вписывая этот отрезок Садовой в свою линию жизни.

Впереди, у Крымского моста, преградив проезжую часть, теснились солдаты. Белосельцев в беге догнал головной ударный клин колонны. Пристроился за ведущим, здоровенным мужчиной в телогрейке. Бежал, хватая ртом холодный ветер близкой реки, видел, как уменьшается расстояние до светлых щитов, до серебристых конструкций моста. Рядом, двигая локтями, оскалясь, со вздутыми на шее синими жилами, бежали люди, торопились добежать и ударить. Сзади, с ровным ревом, затопив русло Садовой, катилась толпа. Она тянулась к светлым, дрожащим щитам, за которыми прятались и трепетали солдаты.

Белосельцев увидел, как из-за щитов полетели вверх темные косматые комочки. Они чертили в воздухе белесые кудрявые дуги. Падали на асфальт, под ноги бегущих. Подскакивали, лопались, выбрасывали шматки серого дыма. Дым сливался в завесу, колыхался. Бегущий рядом мужик закашлялся, захрипел, загородил глаза локтем и слепо, косо зашатался, заплевал, отмахиваясь от едкого дыма, но продолжал бежать. Белосельцев почувствовал, как в горло ворвалась ядовитая струя, обожгла слизистые оболочки, и он, захлебнувшись, стал выталкивать ее кашлем и хрипом. Глаза заволокло слезами, и он вслепую бежал, плевался и кашлял, стараясь побыстрее промчаться сквозь мутную завесу газа. Добраться до тех, кто пускал навесом эти газовые гранаты, разорвать их, обрызгать своей отравленной слюной и слизью, вбить их в асфальт ударами ног.

Щиты были близко, перекрывали улицу сплошным, внахлест, панцирем. Белосельцев с разбега, в прыжке, ударил ногой близкую металлическую пластину, вкладывая в удар всю ярость, силу, стремление бега, таранный напор набегавшей сзади толпы. Цепь, словно сделанная из фольги, распадалась, дырявилась. Белосельцев проскочил в пустое, освободившееся от щита пространство. В перевороте другой ногой нанес удар в солдата, выше груди, в тонкое хрупкое горло, успев услышать его стон и всхлип, не разглядев молодое запрокинутое лицо.

Рядом хрустели, падали, взлетали над головами щиты и дубины. Люди схватывались, сцеплялись, а их несло вдоль моста страшным давлением набегавшей толпы. Мгновенные скоротечные схватки, хруст кулаков, мордобой, стесанное дубиной лицо, красный пузырь на губах, налитый кровью, ослепший глаз, удар пудового черного кулака, оскаленные в крике зубы, те же зубы, выплюнутые с кровью в ладонь, мат, бабий вой, удар заостренного локтя в живот, падающая с головы зеленая каска, бритая, с оттопыренными ушами солдатская голова, по которой лупит обломок доски. И все это катится, воет, отступает вдоль моста, мимо клепаных балок, стальных, уходящих в небо струн. Летят в блестящую реку два щита, солнечный простор реки, набережная в осенних деревьях с каруселями и колесами аттракционов, и в блестящую воду, крича, перевертываясь, как тряпичные куклы, летят два солдата, два белых всплеска внизу, и некогда разглядеть, что с ними стало, а надо бежать, догнать убегающего солдата, ударить его в тощую спину, и дальше, туда, где отъезжает, истошно воя, играя мигалкой, милицейская машина, и солдаты без щитов и касок прижимаются к ограде моста, а мимо них, вскипая, как черное смородинное варенье, валит толпа, несет в своем густом вареве чешуйки отобранных у солдат щитов, уцелевшие в беге транспаранты и флаги.

Они сбежали с Крымского моста. Белосельцев, не испытывая усталости, глотал холодный воздух, а вместе с воздухом витавшую в толпе горячую плазму. Он бежал, поглощая эту горючую смесь, питал ею свои мышцы, волю, счастливую освобожденную душу. Не было осторожности, робости, изнуряющих сомнений, подневольной зависимости. Была свобода, раскрепощение всех чувств, вольный бег по Москве с такими же, как и он, освобожденными, вольными людьми, сметающими врага, ликующими и бесстрашными.

Мелькнула эстакада с отдаленной разноцветной златоглавой церковью. Пробежали белые ампирные провиантские склады. Массивный брусок здания ТАСС. Люди подбирали камни, обломки асфальта, хватали брошенные доски, разбирали ограждения, вооружались арматурой и трубами. Толпа неслась, как одно огромное существо, колыхалась, вздрагивала, звякала железом, вдыхала и выдыхала. У нее были одни огромные, обожженные газом легкие, одни залитые слизью глаза, одно сиплое дыхание, ухающее отечное сердце, единая ненависть, страсть и свобода.

У тротуара стояли крытые брезентом армейские грузовики. К ним, через Садовую, бежали несколько солдат со щитами. Наперерез, из толпы, кинулись несколько демонстрантов. Они приближались к грузовику, кто скорей. Одна машина, выбрасывая дым, стала медленно отъезжать. На нее с разных сторон стали впрыгивать солдаты. Щиты попадали на асфальт. На приступке, у кабины водителя, сцепились солдат в шинели и демонстрант в синей куртке. Они били друг друга. Солдат упал на асфальт затылком, вяло шевелился, пытаясь подняться. Демонстрант в синей куртке бил кулаком в глубь кабины. Тяжелый грузовик, теряя управление, стал выезжать на тротуар, наваливаться на фонарный столб. Демонстрант, попавший между столбом и кабиной, был сплющен, обмяк и замер. Белосельцев, пробегая, разглядел его раздавленную, со смещенным черепом голову, одинокий, среди красного месива, изумленно выпученный глаз.

Они миновали Зубовскую площадь. Слева, в удаляющемся прогале, померещилась в осенней желтизне розовая колокольня Новодевичьего, справа зеленые фасады Кропоткинской. Все заволоклось черным колыханием голов, рыком и хрипом. Бегущий рядом мужчина стирал с лица красную жижу.

Толпа расслаивалась, разделялась на крепких, скорых, неистовых, возглавлявших бег, и на слабых, медлительных, отставших, еще только сбегавших с моста. Массив толпы не уменьшался, из окрестных дворов, подворотен, улиц выбегали новые люди, замешивались в толпу, вклеивались в кипящий вар. Голова колонны становилась все тверже, стремительней, обретала бронебойную силу сердечника. Белосельцев чувствовал себя частью этого стального острия, нацеленного на удар и прорыв.

У Смоленской их снова встретили цепи солдат. Закрыли горловину Садовой выпуклым металлическим строем. Толпа словно возрадовалась этой преграде. Узрела препятствие, которое надлежало продавить и разрушить. Прибавила бег.

Рядом, среди хрипа и топота, бежали мужики, подхватив на руки бревно. Казалось, не они несут бревно, а оно их, как всадников. Неошкуренное, с тупым торцом, с обломками суков, оно было стенобитным орудием, которое мчалось, подпрыгивало, нацеленное на преграду. Синеглазый чубатый парень надавливал на бревно, радостно орал:

– Они нам, суки, вчера у Смоленской, а мы им, сукам, сегодня!..

Снова навстречу полетели дымные дуги. Газовые гранаты подскакивали, раскалывались, испускали полупрозрачный туман. Толпа не обращала внимание на яды, накатывалась на солдат. Бревно тараном выдвинулось вперед. Его несло множество набрякших рук, сжимало множество набухших, исцарапанных, грязных ладоней. Хватая задний торец бревна, наваливаясь на него, Белосельцев думал: «Свободен!.. Я свободен!..» Он гнал вперед смоляной ствол, чувствуя, как перед этим тараном, словно перед штырем сверхзвукового самолета, несется конус сжатого воздуха, давит сквозь пустое пространство на железную стену. И стена под давлением этого сжатого пузыря начинает прогибаться, вминаться, в ней появляется дыра, свищ. И в этот свищ, как кумулятивная струя, втягивается раскаленная плазма толпы, разрушает, расшвыривает преграду, превращая ее в мелкие ошметки. Солдаты не выдержали приближения толпы, побежали гурьбой, как стадо. Они не слушали командиров, бросали доспехи. Толпа догоняла их, отбрасывала на тротуары. Бревно, не встретив преграды, летело вперед, как гигантская, выпущенная из лука стрела.

Крытые брезентом грузовики спешно уезжали по Садовой. Одна машина уже задержалась, не заводилась. Шофер-солдатик, белобрысый, без каски, возился в кабине. Его вытащили, дали пинка. Умелец из толпы запустил двигатель. Народ стал карабкаться в кузов, сдирать брезент. Мужичок в желтом канареечного цвета картузе извлек из-под стеганки красный флаг, примотал его к железной стойке. Машина без брезента, с металлической клетью, в которой битком стоял народ, с красным трепещущим флагом двинулась по Садовой. Белосельцев, схватившись за борт, чувствуя, как колотят его со всех сторон крепкие бока, локти, плечи, ехал в грузовике. Мимо проплывали солнечные окна, фасады. На балконах стояли люди, кто-то вывесил красную скатерть, кто-то спустил с балкона красный ковер. Толпа поспевала за грузовиком. Белосельцев, вглядываясь, видел, что вся улица, насколько хватал глаз, шевелится, струится, катит черные глянцевитые валы. И он повторял: «Свободен!.. Я свободен!..»

У Нового Арбата, где разом блеснули стеклами высотные здания, толпа повернула вниз, к реке. Мэрия, зеленая, как глыба морского льда. Гранитный пандус с автоматчиками. Блеск реки. Выпуклый мост. Белый сверкающий Дом Советов. Разноцветные капельки флагов. Хрупкая удаленная баррикада с горсткой людей. Рыжие поливальные машины, преградившие путь. Зубастая спираль Бруно, острая, как челюсти акулы. Сомкнутый ряд ОМОНа. И в это скопище щитов, шлемов, поливальных машин, витков колючей проволоки ударил грузовик, гулко, с хрустом сдвигая рыжую цистерну поливальной машины, натягивая трепещущую колючую изгородь. За грузовиком в прорыв с клекотом, ревом устремилась толпа. Она расталкивала руками ограждение, раздвигала цистерны, раздирала голыми пальцами отточенные зубцы проволоки, разваливала, разгоняла ОМОН.

Белосельцев, стоя в кузове грузовика, среди рева и стука железа, готовый спрыгнуть, ввязаться в драку, окунуться в черное дымное варево, поднял к небу глаза. В хрустальной синеве над белым Дворцом, над черной, разодранной в клочья землей летел журавлиный клин. Прозрачно-стеклянный, туманный, медленно, в колыхании пролетал он над Москвой. Словно печально прощался с этим осенним городом, оставлял его среди безумия, боли и ненависти. Прощался и с ним, с Белосельцевым, отпуская его в земное черное варево, отлучая от хрустальных небес.

Это длилось секунду. Журавли исчезали в золотой синеве. Белосельцев забыл о них, прыгнул через борт, проваливаясь в пузырящееся, ревущее месиво.

От баррикады, раскрыв объятия, бежали люди. Они словно хотели обнять, расцеловать всю толпу разом. Сталкивались с лавиной, мешались с ней, кричали «Ура!», подбрасывали вверх шапки. Толпа прибывала, заливала все вокруг. Минуту назад, безликая гневная, ненавидящая, готовая крушить, убивать, толпа ликовала, превратилась во множество наивных, счастливых, восторженных людей. Белосельцева обнимала какая-то хрупкая пожилая женщина в шляпке, что-то несвязно лепетала и плакала. После нее он попал в лапища мужика в драном плаще, который обхватил его за пояс, пытался поднять, гоготал, кричал «растуды твою мать!», и изо рта его пахло луком. Изможденный, похожий на послушника черногривый юноша крестил баррикаду, приговаривая «Слава тебе, Господи!», а его сгреб за грудки и поцеловал в губы какой-то баррикадник в камуфляже. Две нарядные девушки, похожие, как сестры, тормошили парня с красным флагом, и тот радостно позволил себя тормошить, а потом, не отпуская флаг, стал целовать их, и они подставляли ему свои свежие пунцовые губы. Кругом все клокотало, смеялось, вопило. Казалось, вот-вот заиграет гармонь, и люди пойдут плясать, и в небе полыхнут и распустятся гроздья салюта.

Белосельцев увидел, как из Дома Советов появился Руцкой. Без шапки, седовласый, усатый, окруженный охраной, он торопился к толпе. Рядом с ним возник человек с мегафоном, загудел, зарокотал, выкликая пылкие призывы и лозунги, упиваясь своей ролью глашатая:

– Да здравствуют трудящиеся Москвы, поднявшие знамя народного восстания!.. Да здравствует свободный народ России, сбросивший тиранию!..

Руцкой приближался под эти мегафонные выклики – решительный, твердый, беря в свои руки управление этой толпой, принимая от нее завоеванную желанную власть, простирая эту власть над всей измученной, изведенной страной, которая прислала к нему, Руцкому, возбужденные толпы, и они зовут его в Кремль, призывают властвовать, сменить в кремлевских палатах ненавистного узурпатора.

Мегафон продолжал рокотать, и в его металлических речениях вдруг появились стуки, как удары по гвоздю. Еще и еще. Автоматные очереди пробивали жестяные звуки, Белосельцев искал глазами огневые точки, а среди автоматных очередей длинно, твердо и громко задолбил пулемет.

Рядом кувыркнулся, зажав руками живот, худой человек в долгополом пальто, воткнул голову в землю, завалился набок. Молодой, в распахнутом бушлате баррикадник поскользнулся и рухнул, задергался на земле, зажимая руками бедро. Сквозь ткань кровянилось пятно.

Толпа колыхнулась, как хлебное поле от ветра. Ее повело в одну сторону, потом в другую. Как ветер, упавший с высоты, раздувает хлеб до земли, обнажая пустую пашню, так кинулись врассыпную люди, открывая пустое пространство, по которому ползли, замирали раненые и убитые.

Руцкой продолжал шагать. Человек с мегафоном радостно и торжественно рокотал. Но из здания мэрии, из невидимых бойниц било стрелковое оружие. На Руцкого наваливались, тащили его на землю охранники. Один взгромоздился на него, уткнул лицом в землю, а двое других, припав на колено, слепо водили по сторонам стволами.

– Подавить!.. – Белосельцев услышал сиплый голос Руцкого, выбивавшегося из-под грузного охранника. – Бляди!.. В народ!.. Приказываю взять мэрию!.. А этих сук расстрелять на месте!..

Его приказ, переданный по рации, и действующая вне всяких приказов разливавшаяся по толпе ярость и ненависть снова собрали людей и черными косыми клиньями двинули к мэрии. Белосельцев, сначала снесенный в сторону, а потом единым, дунувшим в толпу порывом возвращенный в бегущее толпище, впервые за эти часы вспомнил, что под мышкой у него в кобуре пистолет. Выхватил его и, держа стволом вверх, кинулся вслед за охранником, за его локтями, спиной, стволом автомата. Отовсюду прыгали, нагибались, бежали к мэрии люди, стараясь миновать открытое, поражаемое пространство. Среди бегущих Белосельцев заметил Вождя, сосредоточенного, быстрого, с пшеничными усиками, вооруженного автоматом. За ним поспевали двое, мощных, сильных, перетянутых портупеями, с красно-белыми нашлепками на рукавах, оба с оружием, не отстававшие от своего командира.

Остановленная выстрелами толпа напирала с проспекта. Другая ее половина, обстрелянная и сметенная, лежала на земле, за парапетом, в кустах и деревьях. Но уже шевелилась, поднималась, бежала к мэрии. Грузовик, который недавно таранил заграждения, снова двинулся, въехал на пандус. Водитель в кабине крутил баранку, в кузове примостились стрелки, трепетал, развевался на металлической стойке красный флаг.

«Ну, тарань, тарань!.. – торопил Белосельцев, боком пробираясь вдоль каменной лестницы, стараясь слиться с шершавым гранитом, не подставить себя солнечным стреляющим окнам. – Тарань!.. – повторял он в радостном предчувствии боя, уповая на удачу, на свои сильные, напряженные мышцы, на оружие.

Грузовик разогнался на пандусе и ударил радиатором в стеклянные двери. Проломил, осыпал стекла, застрял в переборках. Из глубины здания ударили ему в лоб автоматы, набили радиатор пулями, разнесли в пыль лобовое стекло. Несколько трассеров вынеслись и погасли на солнце.

Грузовик попятился, окутанный паром, отекая пробитым радиатором, вынося на себе осколки. Водитель радостно крутил руль, не обращая внимание на стрельбу. Разогнался и долбанул переборки дверей, еще глубже вгоняя машину в нутро здания. Пока он дергался, скрежетал, пытался выдраться назад, на пандус, Вождь и два его дюжих бойца двинулись вдоль стеклянного цоколя мэрии, они выставили автоматы перед собой, в длинных плавных движениях переставляли ноги, все трое похожие на фигуристов, синхронно, на льду, исполняющие групповой танец. Они обстреливали просторные окна, стекла вяло, тяжело осыпались, словно весенние сосульки, а стрелки, танцуя, бежали дальше, посылая в глубь мэрии грохочущие очереди. Белосельцев, отставая от них, поскальзываясь на плоских осколках стекла, бежал следом, всаживая свои редкие выстрелы в темную дымную глубину.

В проломы, в туман и дым, по хрустящим осколкам вбегала толпа. Орала, визжала, всасывалась в глубь здания, катилась по этажам, коридорам, вламывалась в кабинеты. На пандус вбежал казак Мороз, окруженный гурьбой казаков, златобородый, лихой, путаясь в долгополой шинели. Красный Генерал, в косом берете, небритый, носатый, раздувая гневно ноздри, увлекал за собой автоматчиков.

– Товарищ генерал!.. – кинулся к нему Белосельцев, вдруг вспоминая на мгновение свою изначальную задачу, добытые разведданные, разгаданный план врага. Но Красный Генерал ошалело взглянул на него, на его воздетый кулак с пистолетом.

– Стоять у входа!.. Никого не пускать!.. Намолотят трупов!.. – И, пригнувшись, вдруг молодо, по-козлиному прыгнул в глубь здания. Морпех, зло чертыхнувшись, прыгнул следом.

Все длилось секунды, минуты, почти не имело протяженности, сливалось с недавнем бегом по Садовой, который привел их к Дому Советов, вознес на ликующий гребень и с этого гребня кинул в мэрию, к солнечным окнам, вдребезги разбитому дымящему грузовику, в глубь проемов с кривыми висящими осколками стекол, и все это длилось мгновение, и Белосельцев стоял у дверей с опущенным пистолетом, а наружу уже выходили взволнованные шумные люди.

Появился казак Мороз, сияющий, с огненной золотой бородой, в сбитой набок папахе. Его алые лампасы нарядно, победно струились, автомат картинно висел на плече. Следом из стеклянных дыр выходили пленные солдаты, без конвоя, смущенные, оробевшие, тревожно поглядывающие на толпу.

– Граждане!.. – возвещал казак. – Эти воины перешли на сторону Дома Советов, и теперь они в наших рядах!.. Поприветствуем их!..

И толпа наивно возликовала. Она уже любила этих растрепанных, нахохленных солдат, обнимала их, целовала, одергивала на них смятые шинели. Женщины тянули им цветочки. Баррикадник ломал хлеб. Солдаты, осмелев, начинали улыбаться, обнимались, братались с народом, их круглые зеленые каски плыли в толпе среди кепок, шляп и платков. И впереди виднелась косматая папаха казака Мороза, вспыхивала его золотая борода.

Появился Вождь, усталый и взмокший. Его бойцы, увешанные трофейным оружием, разгоряченные, из боя вывели несколько милиционеров в бронежилетах. У одного под глазом наливался синяк. У другого был оторван рукав шинели. Милиционеры по-овечьи жались друг к другу. Конвоир тыкал в них коротким стволом автомата, приговаривал:

– Вперед, суки!.. Пусть на вас люди посмотрят, по которым вы, суки, стреляли!..

Народ негодовал. К милиционерам тянулись сжатые кулаки. Кто-то крикнул: «Убийцы!» Этот крик, как ядовитый огонек, побежал по толпе, к ее начиненному динамитом центру, готовый ее взорвать. Но Вождь оглянулся, поднял вверх руку, останавливая негодующих.

– С ними трибунал разберется!.. А мы своих рук не измараем!..

Обожающая толпа закричала ему: «Слава России!» Его подхватили, понесли на руках. Он плыл над толпой, увешанный автоматами, и был чем-то похож на маленького точеного сокола, готового взлететь.

Из проломленных дверей, откуда вяло сочился дым, вышли баррикадники с трофейными щитами, дубинками. Они вывели тощего затравленного человека в длинном модном пальто, без шапки, с исцарапанным бледным лицом. Человек был разут, в носках, сутулился, сгибал тонкую шею, близоруко, мучительно щурился. Его лицо выражало страх, вымаливало пощаду.

– Мужики, мэра поймали!.. Под столом сидел!..

– Какой это мэр!.. Тот короткий, как шиш!.. А этот глист!

– Значит, зам мэра!.. Это он, падла, у Дома Советов воду и свет отключил!.. Он нас мучил!

– А теперь мы ему к яйцам электричество подключим!

Пленник затравленно озирался. Топтался босыми ногами на холодном асфальте. В него летели скомканные газеты, плевки, комья грязи. А он вытягивал тонкую шею, мучительно, жалобно улыбался.

Из толпы вылез здоровенный баррикадник. Он держал в руках пустой картонный ящик из-под пива. С силой ударил ящиком пленника, насаживая картонный короб ему на плечи. Лысоватая голова, пробив картонное дно, высунулась из ящика. Пленник стал похож на чертика, выглядывающего из табакерки. Плакал среди ненавидящей его толпы, был готов принять смертную муку.

– Отставить!.. – Из мэрии, окруженный охраной, появился Красный Генерал. Усыпанный штукатуркой, в незастегнутом бронежилете, грозный, веселый, с приподнятыми бровями, под которыми молодо блестели круглые птичьи глаза. – Чучело это не трогать!.. Доставить в Дом Советов в качестве рекламы дешевого пива!.. С этой минуты нет у нас больше ни мэров, ни пэров, ни херов!..

Народ, мгновение назад готовый растерзать своего мучителя, застонал, загрохотал от смеха. Он повторял на все лады, с прибаутками, с матюгами шутку любимого генерала. Несчастного в картонном ярме куда-то увели. Толпа гомонила, гоготала вокруг Красного Генерала, норовила коснуться его, тронуть его бронежилет, надышаться одного с ним воздуха, запомнить себя рядом с ним.

Белосельцев смотрел на измученные, счастливые, ликующие лица. И вдруг испытал к ним такую любовь и нежность, такую с ними неразрывную смертную связь, что глаза его затуманились от слез, и чтобы скрыть свои слезы, не дать им пролиться, он поднял к небу глаза. Из солнечной синевы, из золотого сияния неслась бессловесная сила, обращалась к нему, и он откликался: «Это я!.. Свободный!.. И любящий!..» Кругом кружился, пел, голосил разноцветный карнавальный народ, добывший себе свободу.

Глава сорок шестая

Толпа прибывала, давила со всех сторон, с моста и проспекта, от набережной и американского посольства, от Горбатого мостика и «Баррикадной». Где еще утром тянулись солдатские цепи, топорщилась «колючка», громоздились военные грузовики, теперь валила и волновалась толпа. Москва, как раскупоренный кратер, извергала скопившиеся огненные потоки. Подземный огонь отыскал дорогу наружу, катился неудержимо по переулкам и улицам.

Белосельцев, сжатый толпой, не противился ей, не имел своих собственных желаний и целей, а только общие и единые цели с клокочущим, опьяневшим от воли народом. Он двигался в его медленных водоворотах, натыкаясь на чьи-то могучие плечи, на полотнища флагов, на букеты цветов. Повсюду, на всех лицах, молодых и старых, мужских и женских, было одно и то же выражение – шальное, счастливое, охмелевшее от осеннего золотистого света.

Перед балконом Дома Советов шел митинг. На балкон к микрофону выходили депутаты, истосковавшиеся по цветистым речам, патетическим призывам, обличениям и воззваниям. Белосельцев, запрокинув голову, ловил их слова, любил их там, на балконе, освещенных солнцем. Чернобородого яростного Павлова, похожего на молодого быка с розовыми выпуклыми белками. Бледного, простуженного Константинова с трескучей революционной риторикой. Красивого, напоминающего испанского дворянина Бабурина, даже в этих победных, кидаемых в толпу словах не допускавшего фривольностей.

Люди на балконе, известные и неизвестные, красноречиво или косноязычно говорили все об одном: о победе, о свободе, о вольнолюбивом народе, скинувшем чужеродное иго.

«Свободен!.. – вторил им Белосельцев. – Я свободен!..»

На балконе появились Руцкой и Хасбулатов. Их встретили криками «ура!», долгим, неутихающим рокотом. Не давали говорить. Оба не останавливали эти крики, наслаждались ими, принимали их как награду за пережитые испытания, риск, долгую, полную опасностей осаду, за свою прозорливость и мудрость, увенчавшуюся победой над жестоким и хитрым врагом.

Сначала говорил Хасбулатов, очень бледный, измученный, одетый в белый мятый плащ. Он выразил благодарность народу-освободителю, поддержавшему Дом Советов, прогрессивным журналистам, политикам всех стран, выразившим солидарность с защитниками Конституции. Он сказал, что кремлевский тиран издыхает, Кремль пуст, и надо идти туда и посадить в президентское кресло того, кто по праву является президентом России.

Хасбулатов указал на Руцкого. Площадь взорвалась ликованием: «Да здравствует Руцкой!.. Да здравствует Хасбулатов!..» Женщина, стоявшая рядом с Белосельцевым, подняла на руки маленького мальчика, говорила ему:

– Смотри!.. Вон, видишь, дяденька президент!..

Выступал Руцкой. Он выглядел возбужденным, лицо было красным, усы распушились. Его окружали настороженные, зыркающие во все стороны автоматчики. Какая-то дама пыталась через их плечи передать Руцкому букет.

– Нас морили голодом-холодом!.. Поймали в капкан и ждали, когда мы обессилим и сдадимся диктатору!.. Продажное телевидение называло нас фашистами, натравливало на нас армию и народ!.. Но режим пал, палачи разбежались, как крысы, и мы победили!.. – Он на мгновение умолк, и его остановившаяся мысль плясала, танцевала на одном месте, не зная, куда ей метнуться, и это смятение отражалось на его багровом лице. – Сейчас всем народом идем на Останкино!.. В прямом эфире расскажем гражданам России, какую страну мы собираемся строить!.. Приказываю идти на Останкино!.. – Он уже знал, что делать, мысль его обрела направление и летела вперед. – Приказываю командирам батальонов построить людей!.. Выход колонны через десять минут!..

Толпа ахнула от восторга. Руцкой угадал ее сокровенное чаяние, ее неутолимую страсть – смыть, соскоблить, сдернуть с экранов ненавистные рожи мучителей, оскорбляющие, глумящиеся, картавые, и увидеть, наконец, родные лица, услышать родные слова. Чтоб на весь белый свет разнести весть о народной победе. Чтоб люди поведали, чего они натерпелись, сколько потеряли, какое горе хлебнули в эти горькие годы. Какое счастье, что мучителям подоспел конец, глумлениям и оскорблениям – конец.

– На Останкино! – кричали в толпе. – Вышвырнем жидов с телевидения!.. Да здравствует Руцкой!..

Белосельцев вместе со всеми восхитился этому приказу Руцкого. Это был не приказ, а угаданное, произнесенное вслух желание, когда в момент победы хотелось не карать, не казнить, не упиваться возмездием, а исповедоваться, вовлекать в свою радость других, оповестить о ней белый свет, показать всему свету красоту и радость случившегося.

– На Останкино! – неслось повсюду. – Первая рота, становись!.. Грузовики – в колонну!.. Выдвижение от мэрии!..

Белосельцев пробирался сквозь давку, желая занять место в строю, веря, что в Останкино и ему будет предоставлено слово. Он поведает миру о своей радости, об одолении зла, о сокрушении злых и коварных замыслов, которые плелись в особняке с лепниной. Духи Света одолели Духов Тьмы. Бесы, нетопыри, долгоносики, что мучили и терзали людей, теперь разбежались. И пусть об этом узнает весь мир. Он встал в шеренгу рядом с рыжим баррикадником в зимней дырявой шапке и молодцеватым, с темными усиками казаком. Сотник Мороз, проходя вдоль шеренги, тыкая каждому в грудь, пересчитывал строй. Дошел до Белосельцева.

– Генерал, ты что здесь делаешь?.. Иди в грузовик, будешь командиром машины! – Картинно передернул на плече автомат, кивнул в сторону мэрии, где высились брезентовые короба трофейных грузовиков. Колонна, урча двигателями, выстроилась перед мэрией. Две военные легковушки с автоматчиками, среди которых выделялась золотая борода сотника Мороза и черный берет Красного Генерала. Автобус, отбитый у ОМОНа, полный баррикадников и демонстрантов, чьи оживленные лица прижались к стеклам. Три армейских грузовика, крытые брезентом, переполненные людьми с металлическими щитами и отобранными у милиционеров дубинками. Белосельцев поместился в кабине хвостового грузовика рядом с раскосым, азиатского вида водителем, нетерпеливо хлопающим по баранке грязными, в земле и масле, руками.

– Я это тель-авидение ненавижу, честно!.. Я дома экран подушкой закрыл, чтоб не видеть, не слышать, честно!.. Приедем в Останкино, я пойду выступать, скажу: конец оккупации! честно!..

Тут же, за автоколонной, выстраивались демонстранты, раздавался усиленный мегафоном голос Трибуна, призывавшего народ своим ходом идти на телевидение. Трибуна не было видно в толпе, ветер относил в разные стороны его голос, и казалось, Трибун одновременно присутствует в разных местах толпы, среди транспарантов, цветов и флагов. Белосельцев увидел, как вдоль колонны идет отец Владимир в облачении, с сияющим крестом, золотой иконой, весь солнечный, лучистый, сам похожий на золоченый образ. Он крестил грузовики иконой сверху вниз и слева направо. Люди из грузовиков и автобуса кланялись в ответ, благодарно улыбались, зазывали к себе священника. Колонна уже начинала двигаться, когда к ней из толпы устремился человек с пачкой газет под мышкой. Белосельцев узнал в нем Клокотова, приоткрыл дверцу кабины, окликнул, и Клокотов, догнав грузовик, вскочил на ходу, плюхнулся на сиденье.

– Этот Руцкой как начнет говорить, никак не кончит!.. Три раза воззвание переписывал!.. Я ему говорю: «Давайте я напишу, а вы зачитаете!» А он: «Нет, я лучший в России публицист и оратор!» – Клокотов достал из кармана кассету, где, по-видимому, было записано воззвание Руцкого к народу. Клокотов возбужденно ерзал, выглядывал из кабины, где народ раскатывал в стороны поливальные машины, освобождая проезд колонне.

Мимо мэрии выкатили на безлюдный проспект. Сочно, ярко сверкала река с белой проплывавшей баржой. Золотистая, в осыпях и уступах, возникла гостиница «Украина». Колонна направлялась к Садовому кольцу, и Белосельцев из кабины вдруг увидел одинокий угловой, выходивший на набережную дом. Его угрюмый фасад, окна, карнизы, водостоки, балюстраду на крыше, слуховые окна с телевизионными антеннами. И ему вдруг показалось, что все вокруг потемнело, поблекло – потухла синяя река с проплывавшей баржой, выцвело солнечное круглое дерево на проспекте, погасли яркие осколки стекла на асфальте. Недавнее чувство освобождения и победной радости сменилось острой тоской и болью.

Он, в своем упоении и слепоте, как и все ликующие, упоенные победой люди: и Красный Генерал в головной машине, и казак Мороз с автоматом на измызганных коленях, и Клокотов, прижавший к груди кассету с обращением Руцкого, и сам Руцкой, яростный, властный, обожаемый и боготворимый толпой, – все они находятся под действием гипноза, пойманы в огромную, искусно расставленную западню, управляемы невидимой злокозненной волей, которая протолкнула их сквозь площади и проспекты, сквозь цепи солдат и сдвинутые поливальные машины, кинула на штурм мэрии, усадила в грузовики, и теперь ведет в Останкино, как и было задумано, как было спланировано в чьей-то прозорливой жестокой голове. Он, Белосельцев, зная об этом, думая все эти дни о расставленной хитроумной ловушке, был оглушен, ослеплен, подвергнут гипнозу. Забыв обо всем, несся со всеми, ударяя ногами в жестяные щиты, сбрасывая с моста обезумевшего солдата, давя каблуками хрустящие солнечные осколки стекла. Не опомнился, не очнулся, не подошел к Руцкому, не оповестил об опасности. Теперь, вместе со всеми, прозрев и очнувшись, он едет в Останкино, где их всех поджидает несчастье.

Его первым побуждением было остановить грузовик, задержать колонну. Выпрыгнуть, подбежать к головной легковушке, где восседал в окружении автоматчиков Красный Генерал. Поведать ему о своем сокровенном знании. Предотвратить несчастье.

Но колонна уже сворачивала на Садовую. Перекрывая направление к Кремлю, стояли две мигающие милицейские машины. Постовой с жезлом указывал колонне путь на Садовую. Машины послушно, как коровы при взмахе пастуха, втягивались в Садовую, в насыщенный блеском и дымом поток.

Белосельцев сидел в кабине между раскосым, сосредоточенно-веселым водителем и Клокотовым, обхватившим пачку свежих газет. Бессильно, безвольно чувствовал огромный солнечный город с тысячью проездов и улиц, с бесчисленными маршрутами, перекрестками, эстакадами, и среди этой путаницы, лабиринта, мигающих светофоров и указателей существует один-единственный, строго определенный маршрут, по которому, как по рельсам, движется неуклонно колонна, приближается к определенному для них конечному пункту. Он увидел, как слева появился, начал их обгонять бэтээр. За ним – другой, третий. Колонна зеленых транспортеров мерно, мягко приседая на толстых колесах, переливаясь ромбами, поблескивая триплексами, с расчехленными пулеметами, стала их обгонять. На броне в вольных позах сидели автоматчики в серых камуфляжах, в черных, натянутых на головы масках. В прорезях мерцали глаза и краснели губы. Белосельцев смотрел на них, угнездившихся на броне с грубым и небрежным изяществом. Считал бэтээры с желто-красными эмблемами, на которых прыгал хищник. Каждая клетка, каждый корешок волоса вырабатывал каплю страха, которые сливались в общий парализующий страх всеведения, – он, Белосельцев, бессилен предотвратить несчастье.

– Смотри-ка, флаг, красный!.. Наши!.. – воскликнул водитель, кивая на транспортеры. – Перешли на сторону народа!..

На одном из транспортеров на гибкой антенне трепетал красный флажок. Водитель опустил стекло, замахал автоматчикам.

– Даешь Останкино! – крикнул он сквозь ветер. – Пристраивайся за нами!

Бэтээр медленно обгонял грузовик, погружался в сумрак туннеля. Автоматчики в черных масках молча смотрели, как приветствует их водитель. Один из них показал кулак с поднятым вверх большим пальцем, а потом резко опустил палец вниз. Исчез в фиолетовой горловине туннеля.

Москва в предвечерний час была голубой, золотой, в малиновых пятнах солнца. Окна на этажах загорались, словно кто-то огромный бежал, держа над головой огненное зеркало. Свернули с Садовой на проспект Мира. Мелькнула в прогале церковная главка, белый, как кружевной воротник, Олимпийский стадион. Проехали узорчатый, как печатный пряник, Рижский вокзал. Впереди хирургической сталью засиял монумент с ракетой. Голубыми дымчатыми деревьями возник Ботанический сад. Колонна оставила шумный проспект и свернула к Останкино, к пруду, к старинной усадьбе, над которыми в перламутровом свете возвышалась телебашня. Колонна направлялась к этой башне, к ее зеленоватым, розоватым, золотисто-красным отсветам, и Белосельцев завороженно и обреченно смотрел на нее.

– Бля, ни души!.. Разбежались!.. – изумленно сказал водитель.

Пустота и стерильность улицы, близкое, из белой стали лезвие монумента, огромный, воздетый шприц телебашни, хрустальный, в переливах, куб телецентра, солнечные, бьющие из неба прожекторы вызывали сходство с операционной, куда привезут больного. Уложат, усыпленного, во всю длину на асфальт, вдоль розового пруда, золотистого парка, стеклянных стен, у подножия отточенной башни. Это сходство усилила реанимационная машина, которая обогнала колонну с воем сирены и будто воспаленным лиловым огнем.

Колонна остановилась перед главным зданием телецентра, стеклянным бруском, в котором отражался угасающий день. Народ выскакивал из автобуса, выпрыгивал из грузовиков. Красный Генерал с охраной, среди которой выделялся Морпех, озирался, еще не понимая, куда он должен идти, что делать, какие отдавать приказания.

Перед фасадом вытянулась нестройная цепочка безоружных солдат. Перед ней, покрикивая, посмеиваясь, стали выстраиваться демонстранты, оснащенные кто щитом, кто трофейной дубинкой. Беззлобно подтрунивали, цепляли шуткой солдат. Красный Генерал уже с мегафоном, обретя уверенность, похаживал и покрикивал:

– Грузовики и автобус – обратно, навстречу пешим колоннам!.. Доставить сюда народ, как можно скорее!.. Оружие в ход не пускать!.. Митинг отставить!.. Переговоры веду только я!..

Окруженный охраной, он направился к стеклянному входу. Дверь была заперта. Было слышно, как он стучит в нее кулаком.

Демонстранты приблизились к солдатской цепи, похлопывали солдат по плечам, предлагали сигареты.

– Все, парни, отстояли!.. Сейчас по казармам, греться!.. Бобик в Кремле сдох!.. – Пожилой рабочий, повесив за спину трофейный щит, угощал солдат сигаретами. Те смущенно топтались, а потом дружно потянулись к пачке. Рабочий терпеливо подставлял им зажигалку, от которой они прикуривали. – Теперь власть народа!.. Вашим мамкам, батькам хватит спины гнуть на банкиров!.. Над Москвой-матушкой опять красный флаг!..

Красный Генерал лупил кулаком в дверь. Ему помогали автоматчики. Белосельцев издалека видел Клокотова, который, приблизив губы к стеклу, что-то выкрикивал внутрь здания.

«Еще не поздно, – думал он, – можно подойти к генералу, отвлечь от стеклянных дверей. Поведать о том, что услышал от Каретного на крыше в ячейке для снайпера. Что узнал от Хозяина во время боев у Смоленской». О чем собирался доложить Руцкому, пробиваясь к осажденному Дому, вовлеченный в бег по Москве. Он хотел подойти к генералу, но башня смотрела на него из небес огромным серебряным оком, и он окаменел под ее немигающим взглядом. Не двигался с места.

Пестрым нестройным ворохом подкатили джипы, «Тойоты», микроавтобусы. Из них выскакивали журналисты. Они тащили треноги, телекамеры, щелкали вспышками, разматывали шнуры с микрофонами. Вторглись в толпу, протискиваясь к Красному Генералу, попутно стреляли во все стороны объективами, захватывали в них автоматчиков, демонстрантов со щитами, вялую цепь солдат. Мимо Белосельцева пробежал высокий длинноволосый оператор-иностранец, потряхивая на плече телекамерой. Лицо его было небрито, в капельках пота. На бегу он успел подмигнуть Белосельцеву.

Журналисты облепили Красного Генерала, лезли к нему с гуттаперчевыми набалдашниками, утыкались стеклянными рыльцами телекамер. Раздраженный их появлением, он что-то им отвечал, гневно топорщил усы, поправлял соскальзывающий с плеча автомат.

В это время дверь в телецентр приоткрылась. На пороге появился военный в бронежилете, в сером камуфляже, без шлема и маски-чулка, светловолосый, с короткой стрижкой. На него мгновенно перенацелились телекамеры, потянулись микрофоны. Военный что-то сказал Красному Генералу, тот ответил. Они переговаривались, а к ним, прямо в губы, в носы, тянулись черные губки микрофонов, и Красный Генерал раздраженно махнул рукой, отстраняя назойливые штыри. Светловолосый исчез, и дверь затворилась.

– Чего он там вякал? – спросил долговязый рабочий отходившего от дверей автоматчика. – Пустят нас или как?

– Говорит, доложит начальству. Начальство спустится, с ним и поговорят.

– Чего с ними разговаривать! – зло произнес костлявый парень в вязаной шапочке с утиным носом, держа в руке резиновую дубинку. – Посечь автоматами стекла!.. Облить гадюшник бензином и поджечь!.. А дикторшам подолы на голове завязать и пустить по Москве!.. Пусть, суки, походят!..

Белосельцев протиснулся к стеклянным дверям, всмотрелся в прозрачную плоскость. В тусклом холле двигались люди в камуфляже, в масках, сферических шлемах. Стаскивали ко входу ящики, вешалки, цветные горшки, турникеты. Строили баррикаду. На лестничном спуске, расставив сошки, стоял ручной пулемет. Люди в черных масках и камуфляжах, гибкие и подвижные, напоминали чертей. Белосельцев насчитал полтора десятка бойцов с тяжелыми автоматами и снайперскими винтовками.

Подкатили грузовики, автобус и легковушки. Они доставили новую порцию демонстрантов, отхватив ее от медленной многотысячной толпы, которая двигалась к телецентру, запрудила проспект где-то между Колхозной и Рижским вокзалом. Люди выскакивали из машин, смешивались с теми, что уже осадили вход в телецентр. Расспрашивали, вникали в обстановку, заражались нетерпением, веселой агрессивностью по отношению к ненавистным дикторам и телеведущим.

Люди сгружали из машин трофейные щиты, транспаранты. Белосельцев заметил парня в красной вязаной шапочке, держащего на плече гранатомет с торчащей луковицей гранаты.

– Товарищи! – истово и певуче разнесся над толпой знакомый голос Трибуна, пропущенный сквозь мегафон. С первых же слов привычно и радостно, как чтец-декламатор, он поймал дрожащую, страстную интонацию. – Мы пришли к этому проклятому идолу, который денно и нощно поливает ядом души нашего народа!.. Оскорбляет все самое святое и светлое!.. Настала пора, товарищи, заткнуть глотку этому идолу!.. Выгнать с телевидения дикторов-русофобов, чьи руки в бриллиантах, и выпустить на экраны тружеников, чьи руки в мазуте и машинном масле!..

Толпа задышала, засвистела, словно в печи включили форсунки и в них загорелось кинжальное синее пламя.

Белосельцев почувствовал это изменение температуры, новую, вброшенную в массы людей горючую смесь. Красная шапочка гранатометчика медленно перемещалась, как поплавок, под которым невидимо двигалась рыба, уже захватившая наживку. Поблескивали стволы автоматов. Качались в вечернем воздухе отсырелые красные флаги. Летал, певуче расширялся голос Трибуна, упоенно декламирующего свои призывы, от которых, как от колдовских стихов, начинала кружиться голова.

И над всем из фиолетовых сумерек возносилась башня, наполовину в вечернем тумане, в последних отблесках дня. Белосельцеву казалось, что башня презрительно улыбается с высоты этому беспокойному скоплению людей, жестяным виршам упоенного оратора. Посылает на землю едва различимые снопы лучей, управляет этими лучами всем нетерпеливым скоплением. Готовит завороженную толпу к неведомому действу.

Вдруг снова налетела на толпу, завязла в ней, медленно сквозь нее стала пробираться реанимационная машина. Она истошно выла, кидала во все стороны фиолетовые сполохи. Прорвалась сквозь людскую гущу и понеслась, одинокая, пугающая и бессмысленная.

– Чего мы тут топчемся! Ебануть их как следует! – ругнулся детина, напяливший на свое тучное тело тесный, незастегнутый бронежилет. – Генерал, дай им как следует!

– Давай сюда грузовик!.. Протараним, как мэрию!.. – весело выкрикнул парень в клетчатой кепке. – Давай я за баранку сяду!

– Товарищи!.. – певуче вещал Трибун, невидимый в толпе. – Враг разгромлен!.. Поступила последняя информация!.. Вертолет с Ельциным и его приспешниками поднялся из Кремля и улетел в неизвестном направлении!.. Москва наша, товарищи!.. Мы должны взять телецентр и объявить соотечественникам о нашей победе!..

В толпу вкатил грузовик. Он сигналил, медленно пробирался, направляясь к козырьку застекленного входа. За рулем сидел знакомый Белосельцеву водитель с азиатским лицом. Он завороженно улыбался, сладко зажмуривал узкие глаза. За грузовиком на мгновение раскрывалось пустое пространство. Белосельцев шагнул в него и, окруженный толпой, двинулся за кузовом, приближаясь к строению.

У входа Красный Генерал взывал к кому-то сквозь толстое стекло. В слабо освещенном туманном углублении холла двигались все те же черные обезьяноподобные люди. Юноша с гранатометом зябко перескакивал с одной ноги на другую, держал гранатомет под мышкой, как студенты держат пенал с чертежами. Клокотов прижимался лицом к стеклу, показывая кому-то внутри кассету. Журналисты цокали камерами, водили окулярами. Азартно, неутомимо снимал длинноволосый репортер-иностранец, весь блестящий от пота.

– Эх, дубинушка, ухнем! – крикнули из толпы водителю. – Командир, давай жахни под обрез!.. Поставь им пломбу на жопу!

Водитель откинулся на сиденье, будто хотел с размаху ударить лбом. Толкнул машину вперед, набирая скорость. Она стукнула бампером в стеклянные переборки, осыпала стекла и застряла, не достав до вторых стеклянных дверей.

– Разгоняй сильнее!.. Хрен с ней, с кабиной!.. Вломи с разгона!.. – ревела толпа. Водитель азартно крутанул баранку, попятился, вывел машину из-под козырька. Казак Мороз кричал, разгонял людей, освобождал пространство для таранного удара.

Красная шапочка гранатометчика ярко выделялась на темной стене. Стеклянные окна второго и третьего этажа были темны, но за ними угадывались притаившиеся люди. На противоположной стороне улицы мерцал голубоватый фасад телецентра. Белосельцев пробегал взглядом по стеклянной занавеске фасада и вдруг испуганно ощутил себя под прицелом, как бывало с ним когда-то в горных ущельях, среди бесшумных, безжизненных склонов. На льдистой стеклянной стене едва заметно чернели две крохотные открытые форточки. Оттуда, из этих почти неразличимых отверстий, тянулись к нему тончайшие линии, из зрачков, сквозь канал ствола, толщу пустого воздуха, упирались в лоб, и, казалось, меж бровей уселась живая щекочущая муха. И хотелось присесть, спрятаться за спины, уползти между ног шаркающих, переступающих людей.

– Пошел! – заревела толпа, налегая на грузовик, толкая его вперед. Машина взревела, пошла, тупо, мощно ударила сквозь расколотые двери, вышибая из них остатки стекла. С металлическим скрежетом углубилась под козырек, сминая кабину. – Дави сильней! – орала толпа.

Среди множества мелькавших картин, раскрытых в крике ртов, фотографических вспышек Белосельцев боковым зрением увидел, как гранатометчик в красном колпачке вдруг стал оседать, сползать вдоль стены. Рядом с ним на стене в сумерках вспыхнуло и тут же растаяло облачко бетона, поднятое пулей. Белосельцев не зрением, а всем пульсирующим, насыщенным живой кровью мозгом запечатлел полет снайперской пули из далекой форточки, через улицу, в гранатометчика.

– А ну еще тарань!.. – кричали водителю, который радостно и безумно махал из кабины рукой, отгоняя толпу, откатывал грузовик, готовясь к третьему тарану.

Белосельцев запрокинул голову мимо встречных взглядов толпы, ввысь, к отвесной глянцевитой стене. Сквозь стеклянный лоскутный занавес, звонко разбивая его в нескольких местах, осыпая шуршащие слюдяные осколки, протыкая стену стволами, ударили очереди – длинные, под разными углами, пульсирующие линии. Как отточенные ножницы, резанули по толпе. Белосельцев услышал хруст срезаемых, рассекаемых людей.

Несколько людей разом, почти беззвучно упали, пространство вокруг Белосельцева опустело, и в это пустое пространство под давлением толпы вталкивались другие люди, растерянно переступая через упавших. И по этим накатившимся людям из стеклянной стены ударили автоматы. Получая пули в затылки, спины, поясницы, люди валились пластами, шевелились, стонали, истошно кричали. А в них сверху, из мерцавшей стеклянной стены били красные, белые, отточенные острия, валили с грохотом, ощупывали упавших колющими скользящими трассами, находили, втыкались в бугрящиеся от боли лопатки. Рухнул длинноволосый оператор, попытался подняться, потянулся к своей телекамере. Новая очередь разрыхлила его кожаную куртку, выбила фонтанчики крови. Он упал щекой на асфальт, выпучил мертвые синие глаза, выталкивая изо рта липкую жижу.

Белосельцев, приседая и падая, разворачиваясь в падении на пятке, проехался по асфальту, вжимаясь в узкую щель между ребристым цветочным вазоном и двумя вповалку лежащими телами. Этим моментальным броском он спасся от автоматов, стрелявших через улицу, сверху, но в падении, подныривая под чье-то рыхлое недвижное тело, он ожидал удара из близких окон, из-под бетонного козырька, где застрял нелепый грузовик.

И оттуда, из темной глубины ударили красно-желтые факелы, затрепетали вокруг грузовика, ожгли наседающую толпу, животы, груди, лица. Люди валились, будто обнимали воткнутые в них штыри, пытались их выдернуть. Белосельцев близко от себя увидел Клокотова, изумленного, хватающего свою пробитую грудь, в которую продолжал погружаться тонкий пульсирующий огонь. Пятерня Клокотова, которой он хватался за грудь, была без двух пальцев, оторванных пулями, в груди, словно просверленная дрелью, лохматилась черная дыра. Все с тем же изумленным лицом Клокотов рухнул навзничь, его согнутая в колене нога помоталась, распрямилась, опала.

Белосельцев испытывал ужас, беспомощность, непонимание, ненависть, панику, преодолевая все это инстинктом военного человека, который моментально схватывает всю многомерную, смертельно опасную действительность, выбирая в ней одну-единственную, спасительную для жизни возможность. Она состояла в том, чтобы не шевелиться, прижаться головой к ребристой бетонной вазе, заслонявшей от стреляющей стеклянной стены, а остальным телом вплотную приникнуть к двум, уже мертвым людям, из-под которых вытекала какая-то бесцветная, прозрачная жидкость.

Кругом кричали, визжали, бежали врассыпную, роняли плакаты, шапки, сумки. Поскальзывались, получали пули в кости и мякоть, ползли, волоча перебитые ноги, пытались избежать секущих искрящих ножниц, выпасть из огненного фокуса, куда сходились долбящие пунктиры огня. Улица будто покрылась раскаленной плазмой. От бетонных плит отлетали ломкие, под разными углами, траектории.

Семеня на каблуках, бежала молодая кричащая женщина, тянула за собой упиравшегося мальчика. Она упала, уродливо заголяя толстые ноги. Мальчик попытался ее поднять. Он хватал ее руки, голову, а потом, отброшенный невидимой, ударившей в него силой, опрокинулся и замер.

Молодой гибкий парень по-кошачьи катался на земле, уклоняясь от попадавших в асфальт пуль. Обманывал стрелка, откатывался от места, куда тотчас вонзалась пуля. Стрелок угадал его хитрость, переждал, и когда комок мускулов, хрящей и костей перекатился в сторону, вонзил в цель накаленную иглу. Убитый парень разом расслабил свои сжатые мускулы, опал, словно из него вышел воздух, плоско растянулся на асфальте.

Бородатый старик в брезентовом плаще ковылял, косолапил, а потом упал на костлявые колени, уперся руками в землю, медленно стал клониться, пытаясь коснуться лбом асфальта, как молящийся на коврике мусульманин. Не коснулся, бесформенно завалился набок.

Здоровенный мужчина в бушлате и пластмассовой каске полз, волоча несгибавшуюся ногу в черном сапоге. Казалось, он тянет за собой бревно. Кругом него в сумерках летали красные ядовитые светлячки, искрили фиолетовые огоньки, как при электросварке.

Мелькнула мгновенная мысль – кинуться к Клокотову, вытащить живого или мертвого из-под огня. Но там, где тот лежал, воздух расщеплялся на множество гаснущих атомов, искрило множество бенгальских огней, и двигаться туда было безумием и смертью.

Среди грохота автоматов, хлопающих из подствольников гранат, среди воя и шарканья разбегавшейся толпы Белосельцев, побеждая свой ужас, высчитывал, высматривал, выискивал способ спастись и выжить.

Он отмерил длительность огневых налетов. Зафиксировал паузы, во время которых автоматы молчали, стрелки перезаряжали опустошенные магазины. Отметил темные пустоты, куда не впивались огненные трассы, где не лежали вповалку трупы. Дождался краткой, в несколько секунд, передышки, метнулся из-под бетонной вазы, оттолкнулся ногой от вялого мягкого трупа, перескакивая в едином броске смертоносный прогал. У самой его головы, просекая со свистом воздух, ударила и пролетела мимо очередь.

Он уклонялся от выстрелов, от освещенной фонарями улицы, мчался к темному, непроглядному парку, по которому, все в одну сторону, огибая черные деревья, бежали люди. Сквозь голые ветки огромная, будто натертая ртутью, сияла башня. Она торжествовала, глядя из неба на кровавое, совершаемое в ее честь жертвоприношение.

В этом молчаливом беге множества спасавшихся поодиночке людей было что-то древнее, нечеловеческое, животное, как во время наводнения или лесного пожара. Вместе со всеми Белосельцев бежал, шуршал по траве, спасался от источника смертельной опасности, которая управляла его волей, работающим в беге сердцем. Это сходство с животными, вид торжествующей поднебесной башни остановили его. За спиной продолжали стрелять. Зачехленные, в масках, стрелки, похожие на чертей, расстреливали из автоматов людей. Там лежал его друг с дырой в груди. Там лежал длинноволосый оператор. Корчились и истекали кровью раненые. А он, Белосельцев, ожидавший эту бойню, не сумевший ее предотвратить, убегал, встраивался в молчаливый бег спасавшихся безмолвных животных.

Среди деревьев, уткнувшись в ствол, стояла заглохшая легковушка. В сумерках слабо светились ее зажженные габариты. Какой-то человек в белой рубахе подлезал под днище. Пробегая, Белосельцев узнал казака-усача с казачьей баррикады.

– Ты что здесь? – наклонился к нему Белосельцев.

– А хули… – ответил казак, всматриваясь в Белосельцева и тоже его узнавая.

– Где генерал?

– А хуй его знает…

– Где сотник Мороз?

– А хуй его знает…

– А ты здесь что?

– А хули…

На ощупь, ключом, казак отвинчивал крышку бензобака. Схватил целлулоидную флягу из-под пепси, сунул ее под днище, где зажурчала невидимая струя и едко пахнуло бензином.

– Подай вон ту! – приказал казак, указывая на вторую, лежащую на траве флягу.

Он наполнил вторую емкость, завинтил крышку в баке, вылез из-под машины, в белой рубахе, с крестом на открытой груди, перепачканный землей, охваченный бензиновым духом.

– Что хочешь? – спросил Белосельцев, видя сквозь деревья сияющую грозную башню, перекрестья трассеров, тени бегущих людей.

– Сжечь на хуй! – сказал казак, запихивая в горловину фляги носовой платок, пропитывая его бензином. – Забросать их на хуй бутылками!..

Белосельцев почувствовал, как его отдельная, обреченная на уничтожение жизнь обретает опору, выпадает из лесного животного бега, наполняется человеческим рассудком, ненавистью и желанием дать отпор.

– Спички? – спросил он казака, вытаскивая из кармана свой носовой платок. Свил его жгутом, втиснул в узкое горло фляги. Встряхнул, чувствуя, как просочился бензин. – Спички есть?

Казак вынул коробок, разломил его надвое. Протянул Белосельцеву шершавую шкурку и несколько спичек.

– Айда краем… Сбоку зайдем… Там у них мертвая зона… – И пошел вперед, держа на отлете бутылку, усатый, с расстегнутой грудью, с крестом, пропуская мимо себя безликих темных людей.

Белосельцев последовал за его белой рубахой, повторяя его движения, отведя руку с бутылкой в сторону.

Казак уверенно шел, округло и плавно огибая стволы, словно ему не раз приходилось бросать бутылки с бензином, поджигать бронетехнику, вражеские огневые точки. Белосельцев не имел навыков метания бутылок, верил казаку, копировал его движения. Шел следом, вопреки рассеянной, убегавшей толпе, стукам очередей, ртутной громаде, чья гипнотическая власть над ним кончилась. Разрушив эту гипнотическую власть, он шел в рост, неуязвимый и ненавидящий.

Приблизились к опушке парка, где кончались деревья и висящий под ними сумрак и начинался травянистый прогал, за которым возвышалась кирпичная торцевая стена, часть стеклянного фасада, откуда недавно стреляли. Теперь стрельбы не было. Под редкими дымными фонарями на асфальте, густо перед входом в здание и реже на проезжей части лежали убитые, мягкие, дряблые на вид, напоминавшие комья мусора.

Все, что случилось за это краткое время: таран грузовика, неслышный выстрел снайпера, не замеченное никем падение гранатометчика, налетающее, как смерч, предчувствие беды, огненный шквал, изрезавший, искромсавший толпу, длинноволосый телеоператор, рухнувший на тротуар, Клокотов, захлебнувшийся пулями, животный инстинкт самосохранения, кинувший Белосельцева к бетонному вазону, звериный скачок сквозь пронизанное очередями пространство, бег по ночному парку – все это кончилось. Отрезвевший, осознавший случившееся, потерявший среди серых, разбросанных по асфальту комьев убитого друга, не в силах его спасти, не в силах ничего изменить Белосельцев прижался к дереву, держа бутылку. Он стал вглядываться в разводы фонарей, чувствуя скольжение прицелов, зрачков, готовых в секунду превратить этот сумрак в плазму огня.

– Сперва к торцу!.. – сипло скомандовал казак, выделяясь грязным белым пятном среди древесных стволов. – Потом вдоль стены к стекляшке!.. Кидаем – и обратно тем же путем!.. Хуй они нас достанут!.. Айда!..

Отталкиваясь от черного дерева, похожий на белого зайца, он заскакал, запрыгал, пригибаясь, извилисто направляясь к стене. Белосельцев, ожидая выстрелов, ожидая разящих ударов очередей, побежал следом, зная, что добежит, что неуязвим для черных, похожих на чертей стрелков, защищен от них своей ненавистью и бесстрашием.

Казак добежал до торца, прижался к стене, двинулся вдоль нее, переставляя ноги, как цапля, невидимый для тех, кто засел в здании, и тех, кто скрывался за стеклянной стеной телецентра.

Он достиг стекляшки, нагнулся. Затрепетал в темноте, освещая ладонь, крохотный огонек зажженной спички. Превратился в факел. Озаренный, с потным блестящим лицом, растопыренными усами, выпуклой грудью, на которой темнел крестик, казак размахнулся и швырнул бутыль внутрь дома. Побежал вдоль стены, едва не сбив с ног Белосельцева. Белосельцев чиркал спичками, ломал их. На третьей спичке высек малый трепетный огонек, поджег засунутый в горловину бутылки платок, жарко, огненно полыхнувший. Побежал к стекляшке, видя, как внутри здания взрывается брошенная казаком бутылка. Как озаряется холл, перила, уходящая наверх лестница, черные бегущие стрелки. Обжигаясь о шумный факел, отводя свою длинную, как горящая головня, руку, метнул бутылку. Она, как комета, стала превращаться в огромный, до потолка, взрыв света. Внутри этого белого шарообразного света была пустота, и в этой пустоте, похожий на шерстяную горящую обезьяну, метался стрелок, и двое других охлопывали его, сбивали огонь.

Белосельцев мчался по кочкам, по кратчайшему расстоянию, к деревьям, потеряв казака из виду. У стены, где они только что были, уже грохотали выстрелы, метались трассы, отскакивали от асфальта раскаленные трассеры, а в здании все светлей и шире разгорался пожар.

«Хорошо… – бормотал Белосельцев, шагая под деревьями, вдыхая воздух сквозь оскаленные зубы. – Хорошо… – Не оглядываясь на пожар, он забредал все глубже и глубже в парк. Слышал за спиной беспорядочную пальбу. Там, перед входом в здание, стрелки сводили трассы на убитых, недвижных людях, поражая их в третий, четвертый раз. А он, живой, неуязвимый, шагал среди темных деревьев. – Хорошо…»

Он сделал широкий круг по парку. Кое-где за деревьями прятались люди – остатки рассеянной, недобитой толпы. Вышел на улицу, под фонари. В отдалении подобно слюде мерцал телецентр. Напротив смолисто и красно разгорался пожар. Через улицу, окруженный деревьями, чернел зеркальный пруд. Белосельцев успел разглядеть глянцевитый след на воде, оставленный проплывающей уткой, и белое туманное облако шереметьевской усадьбы на другой стороне пруда.

И вдруг вдалеке у проспекта Мира он увидел черную, шевелящуюся, неразличимо-слитную массу, которая вяло, как расплавленный вар, заливала улицу. Гудела, рокотала, медленно приближалась. Это была толпа, ее главная лавина, оторвавшаяся от Дома Советов, проплывшая по Москве и теперь достигшая останкинского пруда. В эту толпу вбегали, вонзались редкие, оставшиеся от расстрела люди, наполняли ее своим ужасом, своей страшной вестью. Хотели остановить, развернуть. Но толпа, неповоротливая, слепая, не внимала им, мерно и неотвратимо двигалась к пожару, к слюдяному сверканью телецентра. Разум толпы, ее воля были удалены от передовой кромки, помещены и спрятаны в черную шевелящуюся глубину и в эту глубину, из вечернего неба с отточенного острия слетали невидимые лучи, управляли толпой, вовлекали ее в смертельную зону.

Белосельцев вдруг испытал страшную усталость и опустошенность, словно лучи коснулись его, выжгли все его содержимое, оставили легкую труху пепла. И он, легкий, пустой, как оставленный жизнью кокон, смотрел на толпу. Он был беспомощен и ничтожен перед этим нечеловеческим геологическим движением, напоминавшим движение материка, на котором поместилась малая, слабая, его, Белосельцева, жизнь.

Толпа казалась мирной, почти праздничной. Было много молодежи, женщин. Виднелись люди, несущие на плечах детей. Играла гармоника. Сквозь шарканье ног слышался смех, нестройные песни. Две барышни, попав под свет фонаря, улыбнулись Белосельцеву, махнули букетиками, приглашая к себе.

Он смотрел, как проходит толпа, бессильный, немой, понимая никчемность своего здесь присутствия, невозможность образумить толпу, поведать ей о случившемся, развернуть ее вспять, направить обратно, в центр, прочь от пожара, от стеклянного бруска телецентра, от живой, наполненной ядом башни.

Он услышал, как через головы толпы, из-за пруда, над черной водой раздался голос громкоговорителя. Не дребезжащий, словно фольга, звук мегафона, а чугунный, мощный рокот громкоговорящей установки, какие крепятся на крышах агитационных автобусов или броне транспортеров. Хрипловатый, жестокий, стократ усиленный голос вещал:

– Товарищи демонстранты!.. Ваш митинг несанкционирован!.. Прошу разойтись и не приближаться к телецентру!..

Толпа, взбодренная, радостно возбужденная голосом, лишь прибавила шагу. Люди переглядывались, брали друг друга под руки, улыбались. Проходящий мимо Белосельцева молодой мужчина встряхнул на своих плечах ребенка, стал прыгать на месте, изображая лошадь. Ребенок, пугаясь и одновременно восторгаясь, заливался тонким счастливым смехом.

– Товарищи демонстранты!.. Два раза повторять не буду!.. Через минуту без предупреждения открываю огонь!..

Впереди разгорался пожар. Озаренные пламенем, лежали убитые. Клокотов со своей кассетой, старик, расстеливший бороду на асфальте, голоногая женщина и ее подстреленный сын. Толпа, слепая, неведающая, с любопытством тянулась к пожару, к чугунному, излетающему из громкоговорителя голосу. Белосельцев, бессильный, знающий все наперед, не мог ее удержать.

Пересекая улицу у телецентра, зажегся узкий белый луч. Следом другой, третий. Слепящие глазницы, укрепленные на броне невидимых, погруженных во тьму транспортеров, бросали белые, шарящие снопы. Они подсвечивали толпу, разноцветно зажигали попадавшие в луч шляпки, транспаранты и флаги. В этих лучах, пестрые, как конфетти, полетели красные, синие, золотые искры, и трескуче, разрывая воздух на длинные волокна, будто чьи-то огромные мускулистые руки сдирали с дерева сочное лыко, ударили пулеметы. Пули врубались в толпу, в ее голову. Прорезали, обстругивали, расщепляли. И там, где встречались пули с подступавшей к телецентру толпой, возник ужасающий, ни на что не похожий звук, состоящий из визгов, хрустов, металлических лязгов и еще чего-то, похожего на сиплые выдохи огромных легких, в которых клокотали сгустки крови, мокрый горячий воздух, выдувавший красные пузыри.

Толпа давила, наваливалась. Уничтожаемая, расстреливаемая голова ее вжималась, откатывалась. Две эти встречные силы сталкивались, превращались в бугры и ямы. Толпа походила на воду, куда ухнул огромный булыжник, и по ней ходуном ходили волны и буруны.

Пулеметы бэтээров продолжали стрелять. Голубые трассы летели в толпу, и выше нее, над головами, и еще выше, упираясь в горящее напротив здание, и еще выше, к телебашне, к ее синеватой игле, и мимо, в пустое черное небо. Казалось, за пулеметами, под колпаками бронированных башен сидят безумцы. Пулеметы выдираются из их рук. Они вслепую посылают очереди в людей, в дома, в небо, сойдя с ума под дымными стальными колпаками, осыпанные звонкими раскаленными гильзами.

Ужас и смерть попавших под избиение передних рядов докатились до середины толпы. Толпа остановилась, уперлась, вязко залипла посреди улицы, а потом стала отступать, сначало вяло, а затем все быстрей и быстрей. И наконец, тяжело и глухо побежала назад, рассеиваясь по обочинам, по берегу пруда, среди деревьев парка. Толпа разваливалась на множество темных, охваченных ужасом комков. И в эти распавшиеся сгустки жизни, находя их, промахиваясь и вновь отыскивая в сумерках, били пулеметы бэтээров, воспаленно светили прожектора.

Белосельцев понимал неправдоподобный ужас случившегося. Переживал его, как животный страх, заставлявший бежать и скрываться. Но ужас был не только в бойне, своей кровожадностью не сравнимой с тем, что ему доводилось видеть на войнах. Ужас был в том, что русские военные, с русскими лицами и именами, посаженные в знакомые ему русские бэтээры, столько раз спасавшие его от вражеских пуль и осколков, эти русские люди, недавние его сослуживцы, расстреливали безоружных русских людей, живших в русской столице, родившихся в московских домах, посещавших московские конторы и магазины. Эта бойня, развернувшаяся на московской улице, ломала и сокрушала нечто огромное, прочное, вековечное, что именовалось народом. Разделяла этот народ на два уродливых обломка, один из которых уничтожал другой. И это было ужасно.

Но среди этого кромешного ужаса существовало еще нечто, самое невыносимое и кошмарное, – он, Белосельцев, мог предотвратить эту бойню, но не сумел, обнаружил свою никчемность. Он, бездарный разведчик, был в ответе за эту мясорубку.

Стучало, шуршало, искрило. Казалось, огромный точильщик в черном фартуке прижимал белый нож к наждачному колесу, рассыпая сполохи искр.

Мимо Белосельцева четверо парней, по виду студентов, несли за руки, за ноги пятого спиною вниз. С этой спины свешивалась, волочилась по земле какая-то узкая кровавая лента – то ли тряпка, то ли выпавшая из тела кишка.

За ними проковылял мужчина без пальто, в растерзанном пиджаке. Он держал в левой руке перебитую правую руку, и она, как сломанная ветка, бессильно свесилась, отекая кровью.

Какая-то тучная полногрудая старуха с растрепанными волосами брела между деревьев, шатаясь. Припадала седой головой к стволу, кашляла, харкала, а потом, всхлипывая, продолжала брести, колыхая рыхлой грудью.

От телецентра, нацелив прожектор, выскочил бэтээр, приземистый, черный, с ослепительным жалом прожектора. Он приближался, увеличивался, настигал разбегавшуюся толпу. Белосельцев ждал, когда ударят из башни короткие белые пунктиры, продолжат убийство людей, настигнут старуху в деревьях, мужчину с перебитой рукой.

Прожектор светил ему прямо в лоб. Броня толкала перед собой плотную волну ужаса. Белосельцев не уходил, он врос в землю, стоял на пути транспортера, заслоняя лбом, животом, грудью отступавших и покалеченных. Засунул руку за борт плаща, нащупал под мышкой теплую кобуру с пистолетом и стал ждать, когда бэтээр приблизится на расстояние пистолетного выстрела.

Машина с металлическим воем накатывалась на Белосельцева, словно шла в лобовую атаку. Перед самым его лицом она развернулась, отвела в сторону слепящий прожектор, и он увидел торчащую из люка бритую голову механика-водителя, его безумные глаза, черный, с раструбом, ствол пулемета. Бэтээр, оседая на один борт, вильнул в вираже, пошел в сторону пруда, озаряя прожектором деревья, воду, далекую усадьбу. И в удаляющуюся корму, фиолетовую гарь и ребристые скаты Белосельцев разрядил обойму своего пистолета. Раздались негромкие, с равными интервалами хлопки, слабо и бесполезно звучащие среди стука крупнокалиберных пулеметов.

Он уходил от фонарей, от измызганного липкого асфальта под кронами голых деревьев, шурша ногами в пахучей влажной листве. Рядом с ним шел человек. Он что-то бормотал, хватался за голову, закрывал руками лицо. То ли плакал, то ли в бессвязной ругани скрежетал зубами. В прогале между деревьями, куда залетел слабый свет улицы, Белосельцев увидел Трибуна. Один, без мегафона, без охраны, он уходил от гиблого места, куда недавно привел толпу, вдохновленную им его певучими, как стихи, речами.

– Это вы? – Белосельцев попытался приблизиться, заглянуть ему в лицо.

– Не подходите!.. – истерически крикнул Трибун. Он заторопился, побежал, криво огибая деревья. Казалось, он хочет убежать в самую глубь, в чащобу, непролазную глушь и там забиться под корягу, под вывернутый корень и сгинуть навек.

Белосельцев вышел к домам, к горящим фонарям. Впереди струился полный огней проспект. Переливался нержавеющей сталью монумент с ракетой. Стука пулеметов не было слышно. Под ногами густо валялись какие-то пакеты, консервные банки, тряпье, будто здесь перевернулась колымага с мусором и хлам засыпал дорогу.

Его нагнала машина реанимации, белая, с красной полосой, фиолетовой мигающей вспышкой. Она издалека надрывно выла. Белосельцев посторонился, пропуская «Скорую помощь». Машина затормозила, задние дверцы приоткрылись и кто-то громко позвал:

– Белосельцев!.. – Из машины выглянул Каретный в белом халате и медицинской шапочке. – Давай сюда, живо!..

Белосельцев запрыгнул в машину. Та рванула, набирая скорость. Она была полна приборов, которые вначале показались медицинским оборудованием. Но они оказались радиостанцией и блоками питания. Тут же сидели двое, тоже в белых халатах. Один держал в кулаке переговорное устройство и повторял:

– Я – Башня! Я – Башня!.. Скопление рассеяно!.. Коробки продолжают работать по толпе!.. Обстановка нормальная!.. Как слышите меня?.. Прием!

Они мчались в машине «Скорой помощи» по проспекту. Белосельцев тупо рассматривал красный крестик, вышитый на белой шапочке Каретного.

Глава сорок седьмая

Напичканная средствами связи санитарная машина с военными в медицинских халатах мчалась по проспекту Мира, удаляясь от Останкино, рассылая в эфир позывные и коды, выуживая из ночного, изрезанного пулеметами неба боевые команды, перекличку стреляющих транспортеров, голоса штабов и пунктов управления.

Белосельцев, измотанный, потрясенный, сгорбился в углу машины, глядя, как у связиста из-под белой ткани халата выглядывает тугое колено в камуфляже. Прижимая к горлу тангенту, радист монотонно повторял: «Я – Башня!.. Я – Башня!.. Доложите потери!.. «Мимо, за шторкой машины, нарядно сверкал проспект, озарялись витрины гастрономов и универмагов, пылали рекламы и клубилась на тротуарах вечерняя толпа.

– Вот видишь, какая мочиловка вышла! – сокрушался Каретный, слегка приобнимая Белосельцева. – Делали все, чтобы развести конфликтующие стороны… Однако инстинкт толпы, инстинкт раздраженной армии… Все это ужасно!

– Я – Башня!.. Я – Башня!.. – монотонно повторял связист. – Запрашиваю о своих потерях… Как слышите меня?.. Прием!..

Машина, расплескивая бестелесные лиловые брызги, мчалась мимо Рижского вокзала, Крестовского рынка на красный свет. Включая ревун, обгоняла застывшие на светофоре автомобили.

– Я тебя видел в толпе, – продолжал Каретный. – Видел, как на тебя бэтээр попер. Еще бы секунда, и он бы тебе в лоб всадил! Я ему на борт передал приказ не стрелять. Он отвернул, а ты ему вместо «спасибо» корму пощекотал из «макарова»… Все понятно! В такие моменты нервы ни к черту! – Он успокаивал, утешал Белосельцева. А тот, опустошенный, сутулый, не желал ничего понимать. Не испытывал к Каретному ни благодарности, ни вражды, а только чувствовал страшную, тупую усталость, спасительно закупорившую все его мысли и чувства, напустившую в глаза слепую муть, заслонившую зрачки от невыносимых зрелищ.

– Операция вступает в заключительную фазу, – сказал Каретный. – Потерпи. Скоро все завершится. Мы едем к руководству. Тебя желают видеть, немедленно!

Белосельцев не ответил. Не было сил отвечать. Хотелось откинуться к брезентовым, притороченным к стене носилкам и забыться, заснуть.

– Передай на Первый пост, – приказал Каретный связисту. – Мы едем. Пусть в список внесут фамилию – Белосельцев.

Связист переключил частоту. Все тем же монотонным, бесстрастным голосом стал передавать:

– Первый!.. Я – Башня!.. Я – Башня!.. В список на входе внесите фамилию Белосельцев! Как слышите меня?.. Прием!..

И все заглушила сирена. Мелькали в водянистом лиловом свете автомобили, дома, прохожие.

По редким, возникавшим сквозь шторки фрагментам города, по очередности поворотов Белосельцев угадывал, что их машина свернула с проспекта Мира на Садовую, с Садовой на Каретный ряд, оттуда на черные сырые бульвары, пересекла Пушкинскую площадь, Тверскую, задымленную, затуманенную, с редкими шальными автомобилями и молчаливыми, спешащими пешеходами, спускавшимися все в одну сторону – к Моссовету. Домчались до Арбатской площади, развернулись перед Министерством обороны, похожим на раздавленный, с потеками крема торт. Остановились перед цепью автоматчиков.

– Выходим! – приказал Каретный. Он освободился от медицинского халата, кинул ком белой ткани в угол машины. Вылез наружу.

На площади было ветрено, липко. Туманно горели фонари. Улица, ведущая вниз, к Кремлю, была заставлена с обеих сторон бэтээрами. В узком, оставленном среди брони коридоре мчался «Мерседес» с мигалкой. Министерство обороны от остальной площади отделяла двойная цепь автоматчиков. По синим беретам и нарукавным эмблемам Белосельцев распознал в них десантников.

Каретный показал офицеру документ. Тот поместил книжицу в яркое пятно десантного фонаря, затем перевел это пятно на лицо Каретного. Дважды, проходя через обе цепи, Белосельцев предъявлял свой пропуск, получая в зрачки слепящий пучок света. В массивных дверях Министерства их снова задержали, отобрали оружие. Долговязый солдат-постовой долго рассматривал список, отыскивая в нем фамилию Белосельцева.

Они поднялись в лифте, стиснутые молчаливыми, озабоченными офицерами. Перед входом на этаж их снова проверили, просмотрели документы и списки. Белосельцев был не в силах отрешиться от зрелища толпы, истребляемой пулеметами, а потому, чтобы не выдать своего состояния, стал рассматривать роскошный коридор Министерства обороны, обитый дорогими породами дерева, с зеркалами и бронзой, устеленный алыми коврами, по которым расхаживали молчаливые полковники и генералы.

– Кто хотел меня видеть? – спросил он Каретного.

– Все те же… Наши друзья и начальники, – неопределенно ответил Каретный и отошел от него. Он присоединился к двум молодым генералам, которые что-то стали ему выговаривать.

Он слушал, кивал, и все трое стали удаляться, отражаясь в высоких зеркалах.

Белосельцев стоял в стороне, наблюдал за присутствующими. Перед массивной дубовой дверью с медными ручками стояли автоматчики. Белосельцев догадывался, что это была приемная министра. У самой двери, готовые по первому знаку кинуться в приемную, стояла группа многозвездных генералов с тонкими папками. Они делали вид, что неспешно беседуют, а сами чутко следили за дверью.

Другая группа генералов, помоложе и ниже званием, держалась особняком, дальше от двери. Разговаривали чуть громче. Некоторые позволяли себе прохаживаться по ковру, оглядывать в зеркало свои новые, с золотыми погонами френчи.

Полковники держались отдельно. Среди них было немало пожилых, в несвежих мундирах, плохо сходившихся на тугих животах. Выделялись полковники-милиционеры в синей форме. Один из них, отойдя на шаг, разговаривал по радиотелефону.

Чуть дальше, и тоже особняком, держалась группа штатских. Среди них были седоголовые, обрюзгшие и совсем молодые, но все в малиновых, темно-зеленых и синих пиджаках с бронзовыми пуговицами, по виду – служащие банков или владельцы частных фирм и компаний.

Следя за их перемещениями, угадывая их отношения друг к другу, уровень зависимости и субординации, Белосельцев увидел, как в коридор вошли двое. На них были без знаков различия комбинезоны, высокие зашнурованные бутсы. У обоих похожие стройные, литые тела. Они обладали особой, свободной и одновременно сдержанной осанкой, едва уловимыми движениями и переливами мышц, характерными для спортсменов или танцоров. В одном из вошедших Белосельцев узнал Антона, офицера «Альфы», за кем безуспешно охотился всю неделю. Он отчаялся отыскать его и вдруг увидел здесь, в озаренном люстрами министерском коридоре.

Оба вошедших осмотрелись и, не смешиваясь ни с одной из групп, встали поодаль. Их появление казалось Белосельцеву невероятным, как невероятной казалась недавняя бойня в Останкино, а до этого – сидение в осажденном Доме Советов, а до этого – встреча с Каретным в белых палатах, а до этого – вся его прежняя жизнь, состоявшая из войн и лишений, сквозь которые кем-то незримым и властным был проложен маршрут и вектор, приведший его в зеркальный коридор министерства с генералами и офицерами «Альфы».

Не спуская глаз с офицера, Белосельцев стал мучительно думать, как подойти к нему незаметно. Передать и получить информацию.

Каретный прогуливался с молодыми щеголеватыми генералами. Он уже побывал в конце коридора, развернулся и теперь шел обратно, что-то втолковывая собеседникам. Они были старше его по званию, но почтительно слушали Каретного. Поравнявшись с Белосельцевым, Каретный зорко взглянул на него. Они стали медленно удаляться по красному ковру, среди зеркал, золоченых рам и генеральских лампасов.

Воспользовавшись тем, что Каретный его не видит, Белосельцев двинулся сквозь негустое скопление военных к офицерам «Альфы». Проходя, не задерживаясь, произнес: «Бэтээр бортовой номер 78». Заметил, как вздрогнул Антон, изумленно скосил в его сторону глаза. Узнал, но Белосельцев прошел мимо. Стал удаляться, глядя себе под ноги, где мягко, гася звук шагов, краснел шерстяной ковер. Он хотел дойти до конца коридора, развернуться и на обратном пути улучить момент, перемолвиться с офицером.

Он услышал новые, влетевшие в коридор звуки и обгоняющее эти звуки, как летучий ветер, волнение, которое развернуло собравшихся в сторону стеклянной входной двери, выстроило навытяжку вдоль стен. Вслед за этим незримым волнением, превращаясь в цвет, шум открывшейся двери, в торопливый бег адъютантов, в тяжелую поступь телохранителей с короткоствольными автоматами, появились два человека, которые и были причиной волнения.

Первым шел широкоплечий, кривоногий министр обороны, узнаваемый по долгоносому, с крупным подбородком лицу, на котором среди желваков, ожогов и шрамов круглились настороженные птичьи глаза. Министр, ни на кого не глядя, улыбался, словно торопился в свой кабинет, чтобы осуществить там веселый, ведомый ему одному замысел. Пока он проходил, энергично переставляя свои кавалерийские ноги, Белосельцев, как и все остальные, стоял навытяжку, испытывая к министру острую неприязнь в соединении с устойчивой для военного готовностью подчиняться.

За министром обороны торопливо, втыкая носки ботинок в мягкий ковер, шел второй министр – внутренних дел. Подслеповатые рыбьи глаза, вялый, опущенный рот, сросшийся с верхней губой, пористый влажный нос делали его похожим на налима, которого выловили на илистом дне, завернули в неудобный генеральский мундир, заставили двигаться по ковру среди электрического света. И к нему Белосельцев испытал неприязнь, но уже безо всякой готовности подчиняться, а гадливое чувство, как к земноводному.

Министр обороны обернулся на ходу к своему спутнику и, продолжая начатый в лифте разговор, произнес, усмехаясь:

– Тульская 106-я уже на подходе, а нарофоминский 119-й топчется! Вот так, блядь, всегда!..

Оба в сопровождении охраны и адъютантов вошли не в приемную, а в соседнюю дубовую дверь, за которой на мгновение возник освещенный дубовый стол, чей-то бронзовый бюст и огромный рыже-коричневый глобус. Министры скрылись. Оставшиеся в коридоре облегченно обмякли, опустили плечи и продолжили негромкие разговоры.

Белосельцев издали следил за Каретным. Тот по-прежнему говорил с генералами. Белосельцев двинулся к офицерам, еще не зная, как остановится подле них и что скажет.

Но в коридор из стеклянного холла вновь влетел незримый, тревожащий ветер. Расставил всех у стен, оборвал все разговоры. В коридор, окруженные плотной охраной, рациями, автоматами, оттопыренными пиджаками, вошли президент, премьер-министр и столичный мэр. Белосельцев узнал их мгновенно. Ощутил удушье, словно в коридоре впрыснули ядовитый, обжигающий газ. Электрические люстры, блестящие зеркала, золоченые рамы были украшением газовой камеры. Легкие раздулись от боли, безнадежно искали воздух, сгорали от летучего яда.

Такие ощущения он испытывал при появлении этих троих, учинивших недавнюю бойню в Останкино.

Президент шел первый. Высокий, с прямой спиной, ходульно переставляя длинные ноги, седоголовый и невидящий. Казалось, он ослеп. Его вела охрана, указывая, куда ставить негнущиеся, в начищенных башмаках ноги, куда поворачивать худое, обтянутое черным пиджаком плечо. Лицо его, обычно красно-лиловое, одутловатое, сейчас было белым, бескровным, источавшим какое-то голубоватое химическое свечение. Белосельцев вдруг узнал этот мертвенный свет, тот же, каким недавно светилась башня. В нее летели белые и красные трассеры, у подножия падали разорванные пулеметами люди. Башня питалась энергией бойни, переводила ее в потустороннее свечение. Тем же ядовитым светом был наполнен президент. Казалось, под кожей у него были не кости и мышцы, а люминесцентные трубки и колбы. Если ему выстрелить в голову, то раздастся звук разбиваемой реторты, из которой вырвется вспышка ядовитого света.

Белосельцев пережил это в доли секунды, и одна из этих долей была связана с сожалением по оставленному у дежурного пистолету, в обойме которого еще оставалось два патрона.

За президентом, толстый, с выпуклым животом, на маленьких быстрых ногах, шел премьер, похожий телом на тучного, раскормленного пингвина, а лицом на бровастого сердитого сыча, которого разбудили и вытащили из чащи на свет. Теперь он будет беспомощно щелкать клювом, опускать и поднимать желтые кожаные веки.

Третьим, маленький, напряженный, похожий на гуттаперчевый мяч, шел мэр. Его круглая лысина лоснилась от скользкого пота. Мускулистое серое лицо, казалось, было натерто желтоватым стеариновым жиром, словно в нем шел болезненный обмен веществ, и неусвоенное вещество проступало сквозь поры липкими, сальными капельками.

Они скрылись в кабинете, и Белосельцев снова на секунду увидел широкий стол под горящей хрустальной люстрой, бронзовый бюст и желто-коричневый глобус, нелепо оказавшийся в центре московских преступлений и бед.

– Я знаю, вы мне звонили, – офицер «Альфы» стоял рядом. – Я разговаривал с командиром, – офицер едва заметно повел глазами в сторону своего товарища. – Можете передать своим – мы не пойдем на штурм. Наших бойцов готовили уничтожать террористов, а не депутатский корпус страны. Нам отдадут приказ, мы начнем выдвигаться в район Дома Советов. Пусть Руцкой не открывает стрельбу. Пусть вышлет на переговоры своего человека, хотя бы и вас. Мы обеспечим бескровное развитие событий.

С момента, когда дубовая дверь закрылась за президентом, прошло не больше минуты. Военные нетерпеливо смотрели ему вслед, негромко переговаривались. Каретный в глубине коридора был едва виден. Белосельцев, стараясь выглядеть равнодушным, произнес:

– Передам Руцкому. Для вас специнформация. В районе Дома Советов, на крышах домов, посажены правительственные снайперы. Их задача – при подходе частей открыть огонь по колоннам, добиться потерь и тем самым побудить войска наступать. Одно из снайперских гнезд – угловой дом на набережной, слуховое окно под антенной, первое с угла. Остерегайтесь снайперов.

Офицер лениво отвернулся, отошел. Никто не заметил их полуминутной встречи. Не услышал полушепотом произнесенных фраз.

– А я тебя потерял! – Каретный сжал Белосельцеву локоть, увлекая по коридору. – В Москве введено военное положение. Вырабатывается решение идти на штурм. Вопрос в том, штурмовать ночью или под утро… С тобой хотят говорить!..

Белосельцев увидел Хозяина, его смеющиеся глаза, с малиновыми прожилками нос, маленький стиснутый рот, словно в губах таяла карамелька. Он был в дорогом костюме, в жилетке, в шелковом, небрежно повязанном галстуке, словно явился на праздник. То, что для Белосельцева было несчастьем, ожиданием новых трагедий и бед, для Хозяина было праздником.

– Вот что я вам скажу! – Хозяин не протянул Белосельцеву руку, но всем своим видом показывал, как ему рад, с каким нетерпением его поджидает. – Гайдар мешок денег достал, передал старику Волкогонову. Тот махнул в Кантемировку, отобрал четыре экипажа танкистов. Те в наволочках деньги домой отнесли и теперь готовят машины к потехе. «Союз афганцев» своих людей выделил, посадим их в бэтээры, все в гражданском. Они начнут. Это и будет проявлением народного негодования. А в целом, поздравляю с Останкино. Теперь все видят, что в Доме Советов собрались погромщики и убийцы. Штурм гнезда абсолютно оправдан!

Он засмеялся, показывая плотные желтоватые зубы сильного грызуна, и Белосельцев вспомнил, как уродливо заголились ноги убитой женщины, и мальчик с белокурыми волосам все пытался ее поднять.

– Теперь о главном. Штурм начнется утром, в пять или в шесть часов, по классической схеме. Огневой налет. Обработка пулеметами. Танки. Пойдет «Альфа», следом десант и ОМОН. По-видимому, большинство обитателей Дома Советов, депутаты и вожди мятежа, будут убиты на месте. В этой связи вам надлежит выполнить основное задание. То, на которое мы вас нацеливали!

Мимо в сумерках бежала толпа, шаркала по асфальту, теряла обувь, головные уборы, сумки. Четверо парней несли на руках раненого, из которого свисала живая сочная лента. Старик упал на колени, как на коврик в мечети, и харкал кровью. Летели сквозь деревья, обрубая сучья, разящие очереди, пропадали на огненно-синей башне.

– Вам надлежит до начала штурма побывать у Руцкого и взять у него чемоданчик. Я вам говорил, в этом кейсе сверхсекретные документы. Экономические договоры, заверенные высшими лицами государства. Пленки с записью разговоров семьи президента. Счета в иностранных банках, на которых лежат деньги Отцов Отечества. Этот материал сильнее танковой дивизии и воздушной армии. Этот чемоданчик должен попасть к нам в руки. Он будет служить инструментом политики в следующий политический период.

Бэтээр, светя прожектором, вырвался из тьмы, как ящерица, на коротких кривых ногах. В его рубиновые хвостовые огни нацелен пистолет. На асфальт брошена чья-то скомканная желтая кофта.

– Вы должны взять чемоданчик и во время штурма во что бы то ни стало выжить. Скройтесь в подвале, в бойлерной. Или запритесь в бронированный сейф. Во время штурма и последующей ликвидации мятежников вы должны уцелеть и передать нам чемодан.

– Почему вы думаете, что Руцкой отдаст его мне? – Белосельцеву показалось, что на губах Хозяина выступила легкая розовая слюнка. – Почему именно мне?

– Больше некому. Он вам верит. Он не верит своей охране, обложен, как волк. Вы отправитесь сейчас к нему. Расскажете обо всем, что видели в министерстве. Расскажете о штурме. Он передаст вам кейс. Завтра днем, когда от Дома Советов останется груда кирпича, чемоданчик попадет вот сюда!

Он показал Белосельцеву свои белые пустые ладони с линиями жизни, любви, вероломства. Белосельцев знал, что среди прорезей и перекрестий этих чистых больших ладоней таится и его судьба.

– Желаю удачи! – сказал Хозяин, убрал руки и отвернулся. Он пошел по красному ковру, отражаясь дорогим костюмом и галстуком.

– Я выведу тебя наружу. Дальше сам доберешься, – сказал Каретный. В лифте они спустились на первый этаж. Каретный провел Белосельцева мимо постов, цепей автоматчиков. Отпустил в холодную синеватую ночь, в которой, как желтые луны, светились фонари и витрины Арбата.

Он двигался по пустому Арбату, в тумане, по мокрым камням. И казалось, он приближается к невидимому темному озеру, от которого веют туманы, пахнет водой и холодом, и вот-вот на камнях под ногами он увидит влажную водоросль.

Недавние зрелища с пулеметными трассами, лучами прожекторов вставали у него перед глазами, в ушах стояли стоны и крики. В городе, по которому он шагал, на другой окраине, у подножия озаренной башни все еще лежали убитые. Мертвый, с развороченной грудью Клокотов, иностранец-репортер с длинными кудрями. Сквозь разбитые окна все еще выглядывали стволы, нет-нет грохотала очередь.

Он шел по пустому Арбату, живой, уцелевший. Перед озером, куда его увлекли волокна тумана, еще оставалась суша, принадлежащий ему малый отрезок времени, которым он мог воспользоваться по своему разумению.

Он вышел на Садовую, голую, лысую, с одинокой машиной, туманно и дико просверкавшей фарами. Казалось, машина мчит без водителя. Она будет кружить по кольцу, покуда хватит бензина, а потом замрет, уткнется бельмами фар в кирпичную стену.

Его здравый смысл, его утомленный, измученный, но не пораженный безумием ум, его не сломленная, не извращенная воля указывали ему на то, как должен он поступить.

Он должен поймать такси, а нет, так дойти пешком до площади «Трех вокзалов». В душном, нечисто пахнущем зале, среди нахохленных, спящих по лавкам пассажиров переждать остаток ночи. До рассвета, до начала жестокого дня сесть на первую электричку, пустую, холодную, разболтанно звякающую на стыках. Унестись сквозь черные пригороды, свалки подальше от зачумленного города. Пересесть на другую электричку и в синих утренних сумерках откочевать еще дальше, мимо подмосковных городков и поселков, куда-нибудь до Клина или Вышнего Волочка. А там, быть может, подсесть на местный, с расшатанными вагонами поезд и к полудню, когда Москва уже станет огромным кровавым кострищем, оказаться среди розово-золотых перелесков, синих болот и речушек, где над сиреневой стылой пашней кружится стая ворон, белеет на бугре колокольня. Так, меняя поезда и вагоны, неуловимый, недоступный погоне, он уедет на Север. Через день встанет на пороге натопленной чистой избы. Красный огонь в печи, клеенчатый, с оленями коврик, и его ненаглядная с легким вскриком, сияя очами, кинется ему на грудь.

Так внушал ему разум. Так живая воля указывала ему направление. Он вслушивался в живые, звучавшие в душе голоса. Продолжал шагать по Садовой, от Смоленской к Новому Арбату и дальше, к желто-белому, как яичный кекс, американскому посольству. Свернул в проулок, еще недавно уставленный военными фургонами и милицейскими постами. Было пусто, у кирпичной стены, осев на спущенные колеса, стоял «Мерседес».

Он вышел к Дому Советов, мутному и огромному, как глыба грязного снега. Топорщилась баррикада. Трепетал на палке флажок. Сонный озябший баррикадник поднялся в рост над грудой хлама и сора и стал смотреть, как подходит Белосельцев.

А он подходил, переставлял ноги по сырому асфальту и больше не думал о море, о черных лодках, о Кате, сжимающей губами красную гроздь рябины.

Пролез сквозь узкий колючий прогал в баррикаде, кивнул баррикаднику. Стал приближаться к Дому. Ему казалось, он погружается в черное глубокое озеро, шагает по дну, над его головой смыкаются черные воды. На поверхности остается летучий туман, разводы ветра, отражения берегов. А здесь, где он шагал, была неподвижность, тьма. Неколебимость окаменелой воды.

Глава сорок восьмая

В Доме Советов повсюду горел свет. Белосельцев медленно шагал по затоптанным коврам, на которых чернели комья грязи, валялись окурки и бумажные обертки. Дом был подключен к электросистеме города. Его потолки были белоснежны, сияли хрустальные люстры, а полы, беломраморные ступени, дубовые пластины паркета были истоптаны. Двое защитников на лестничной клетке, прислонив автоматы к опрокинутому стальному сейфу, беззаботно играли в карты, сыпали на пол разноцветных валетов и дам.

В растворенные двери комнаты он увидел журналистов. Их живописный бивак, брошенные на пол куртки и кофты, отставленные телекамеры. Кто-то дремал, кто-то согревался, цедил из горлышка спиртное. Кто-то писал в блокнот или разговаривал по радиотелефону. Они напоминали туристов, после долгого перехода разбивших лагерь.

Он миновал коридор, где маячила охрана Руцкого, притулились на диване небритые автоматчики. Проходя мимо кабинета с табличкой неизвестного ему депутата, он вдруг почувствовал, как в груди и в желудке, в задохнувшихся легких и в стиснутых кровотоках начинается мучительный спазм. Ему словно закрутили на горле винт, отчего прекращалось дыхание, останавливалось сердцебиение и глаза начинали вылезать из орбит. Он припал к косяку и закашлял, из горла изверглась горячая кровяная жижа, на пол выпали липкие сгустки. Ему показалось, что он выхаркнул зрелище бойни. Жижа извергнулась из него прямо на ковер, в коридоре, и он, обессиленный, побрел прочь от этого мерзкого места, где кровянели его сгустки крови.

В туалете, где в кране еще оставалась вода и не перетекло через край накопившееся за долгие дни зловоние, он выпил холодную воду. Промыл глаза, рот, прополоскал изодранный пищевод. Отдышался, вытерся насухо носовым платком. Пошел к кабинету Руцкого. Попросил доложить о своем прибытии.

Руцкой стоял у стола, держал у распушенных усов маленький, похожий на табакерку складной телефон и кому-то зло выговаривал:

– Ты что мне талдычишь про 119-й!.. Я и без тебя знаю, что он будет стрелять!.. Ты мне доложи про авиацию!.. Был ты или нет у комэска?.. А ты его из постели!.. А ты ему, суке, напомни, как я его из-под трибунала вытаскивал!.. В течение ночи докладывай!..

Было видно, что Руцкого раздражало содержание разговора. Вести, которые он получал, угнетали его. Белосельцев смотрел на его розовое, выбритое лицо, распушенные усы и думал, что за таинственные узы связывают его с этим человеком, по слову и приказу которого наивная толпа легла под пулеметы у башни. Что двигает его к Руцкому, переплетая их жизни и судьбы. Почему он, Белосельцев, никогда не любивший этого шумного, многоречивого человека, вручает ему свою жизнь, с которой тот обойдется бездумно, вероломно и взбалмошно.

Руцкой закончил разговор, сложил телефон-табакерку, повернулся к Белосельцеву:

– Придурки!.. Хотят двух маток сосать!.. Я им говорю – наша возьмет, их перед строем поставлю и генеральские погоны сорву!.. Ну что у тебя, генерал! – Он уставил на Белосельцева возбужденные, настороженные глаза.

– В Министерстве обороны президент и силовые министры час назад приняли решение о штурме Дома Советов. Начало штурма ориентировочно в пять или шесть утра. Командиры Таманской и Кантемировской дивизий, а также комдивы-десантники выполнят приказ министра. Сформированы сборные экипажи танков, а также добровольческие экипажи бэтээров из лиц, подконтрольных МВД. За достоверность информации ручаюсь, я там был.

Белосельцев был спокоен. Случившийся с ним в коридоре припадок и кровавый выкидыш опустошили его. Душа его была пуста и почти мертва. Но эта пустота слабо и болезненно трепетала, как лоно, из которого вырвали недоношенный плод. У него уже не оставалось сил и минут, чтобы осмысленно дожить свою жизнь и перед смертью осознать ее как завершенную целостность, как вместилище Божественного смысла. Такая возможность была утеряна. Была вырвана из него с кровавым корнем. Теперь он действовал и жил после смерти. Эта особая форма жизни предполагала особую форму смерти, превращала его в автомат, действующий из поверхностных, заложенных в него побуждений. Он был не более чем военный разведчик, добывающий, переносящий и сохраняющий информацию.

– Не посмеют штурмовать, ублюдки! – Руцкой заходил по комнате, хватаясь за углы стола, переставляя стулья, словно расчищал себе место для какого-то физического упражнения – прыжков или сальто. – Разошлем факсы во все иностранные посольства!.. Обратимся к журналистам!.. В конце концов, уйдем отсюда на хуй!.. Пусть лупят по пустому дому!..

– Я выполнил ваше приказание, – продолжал Белосельцев бесстрастно, чувствуя лицом дуновение воздуха, растревоженного движениями Руцкого, и в этих дуновениях присутствовали запахи дорогого табака и одеколона. – Я встретился с офицером «Альфы». Получил от него подтверждение – они не пойдут штурмовать. Они требуют, чтобы мы не стреляли, выслали к ним связного, добровольно сложили оружие. Тогда никто не будет убит.

– Да я не сомневался, что они – мужики настоящие! Я их каждого по имени знаю! В 91-м они вели себя как мужики! И теперь как мужики ведут! – Возбуждение Руцкого, его броски и метания угасали, словно в западне, куда его заманили, обнаружилась брешь. Его выпуклые глаза с удовольствием смотрели на Белосельцева.

– Нет безвыходных положений, генерал! – сказал Руцкой, и произнесенное им не было пустым звуком, а проверенным суждением, которым он награждал человека, доставившего добрую весть. – Судьба гоняется за мной с пистолетом, или с ракетой «воздух – воздух», или с агентами президентской охраны. А я ухожу от судьбы! Перед самым ее носом делаю вираж, противоракетный маневр, вправо, вниз, со скольжением! – Он вонзил в воздух большую белую ладонь, показывая, как обманывает судьбу. – И пули летят мимо, одураченный «Фантом» промахивается, тупая «наружка» президента рыскает в пустоте! Надо постоянно менять курс, генерал, уходить из-под удара, и тогда мы будем жить долго!

Руцкой усмехнулся своему остроумному сравнению, а Белосельцев подумал, что в этом сравнении выражена не философия вероломства, а инстинкт выживания. Все безнравственные метания Руцкого есть биологическое свойство жизнелюбивой, ориентированной на успех натуры, которая в условиях постоянной опасности научилась избегать, уклоняться, выигрывать.

– Но кроме этого, генерал, есть перст Божий! – Руцкой поднял белый крепкий палец, показал его Белосельцеву, и тот без иронии подумал, что этот белый вымытый палец для него, Белосельцева, и есть Божий перст, указующий ему путь к погибели. – Когда я попал в плен и эти придурки-пуштуны меня подвесили, я висел на солнце, как вобла, высыхал и терял воду. По мне, как по вобле, ползали мухи. Я отключался, терял сознание. Они разводили костерок, а я думал, что они будут меня коптить. Я взмолился: «Боже, если ты мне скажешь сейчас, что я должен умереть, я умру! Сам остановлю в себе сердце, перестану дышать! А если ты мне скажешь: живи! – я выживу, и пусть они мне в задницу горящую головню втыкают! Выживу, если ты, Боже, этого хочешь!»

Это откровение было понятно Белосельцеву. Жизнелюбие Руцкого, желание быть, уцелеть, не являлись обычным животным инстинктом, а стремлением сберечь свое предназначение, свой особый путь, определенный ему промыслом Божьим. Вероломно меняя друзей, изумляя противоречиями, многословными, шумно-пустыми речами, он сберегал не себя, а свое предназначение, свой удел, глубинный, сокрытый в нем светоч. Окружал его экранами, защитными слоями, понимая свою жизнь как вместилище этого света, этой лампады, зажженной не им, а высшей, божественной силой.

– Когда я висел, и язык мой, белый, распухший, вывалился изо рта, и по этому языку ползали мухи, мне вдруг явился монах. Весь в черном, в клобуке, с серебряным крестом. Встал перед моей дыбой и сказал: «Живи! У тебя впереди будет много мучений, много узилищ и тюрем! Превозмоги все и станешь тем, кем должен стать! В должный час будешь призван и спасешь Россию!» И исчез. Я выжил, стал вице-президентом. Сейчас, когда Ельцин отстранен, я – президент России. Я знаю, что никакие штурмы, никакие танковые и авиационные удары меня не убьют. Я сделаю то, что должен сделать! Так предсказал монах!

Белосельцева не поразили слова Руцкого. Не изумило его откровение. Асфальт в Останкино, покрытый грудами истерзанных тел, Клокотов с дырой в груди, в которой булькали и пенились легкие, голоногая женщина, чья матка была пробита свинцом, – все это являлось сопровождением уникальной судьбы Руцкого. Сопутствовало его промыслительному пути, на котором погибали его союзники и друзья, погибал и он сам. Но цель, которая была ему указана свыше, оправдывала эти потери. И его, Белосельцева, жизнь, и его, Белосельцева, смерть были оправданы Божественным промыслом, озарены тайным светочем, горевшим не в его, Белосельцева, сердце, а в сердце Руцкого. Белый палец Руцкого с хорошо вымытым ногтем и был для Белосельцева Божьим перстом, указующим в близкую смерть.

– Ты нам очень помог, генерал! – Руцкой поднялся, подошел к стенному шкафу, открыл дубовую створку, оглянулся на Белосельцева. – Я доверяю тебе, как себе. Так или иначе, штурм будет. Будет захват, будет шмон. Меня уведут и посадят. Сейчас я начну жечь бумаги. Я передам тебе чемоданчик. – Он вытянул из шкафа глянцевитый, чешуйчатый кейс с медными уголками и цифровым замком. Тот самый, что уже однажды видел Белосельцев. – Здесь – сокровища! Не бриллианты из Алмазного фонда! Не слитки золота!.. Несколько бумажек и пленок, стопка агентурных донесений!.. Ты это спрячь у себя, вынеси из-под огня! Сейчас не уходи, перехватят. Когда все уляжется, и я выйду из тюрьмы, верни чемоданчик. С помощью этих бумажек и пленок мы станем управлять государством!.. Ты понял, генерал?

– Так точно!

Он взял у Руцкого кейс, легкий, почти пустой. Медный уголок, отразив свет лампы, кинул ему в зрачок желтый отсвет.

– Отдыхай перед заварухой! Спасибо за все! – Руцкой подошел к Белосельцеву, обнял, будто прощался. Белосельцев, чувствуя его щекочущие усы, уловил запах дорогого табака и одеколона.

Он возвращался в свой кабинет по освещенным коридорам. Поднимался на скоростном лифте, который вновь работал, сверкал зеркалами и бронзой. Охрана Руцкого снабдила его паролем и отзывом: «Ветер» – «Море». Он проходил сквозь посты, произнося волнующее слово «Ветер», и слышал в ответ «Море». Ему казалось, что сюда, в это ночное обреченное здание, доносятся дуновения морского ветра с северного побережья, где на белых, твердых, подмороженных травах лежат твердые заиндевелые лодки и из низких туч на студеные воды падает белый шатер лучей.

На переходах и лестничных клетках были оборудованы позиции. Завалы из поломанной мебели, сдвинутые столы, опрокинутые стальные сейфы. На одних позициях разместились отставники-офицеры с автоматами, утомленные, спокойные, покуривавшие дешевые сигареты. На других позициях угнездились баркашовцы в пятнистых униформах, суровые, недоверчивые, они наставляли в живот проходящему рыльце автомата. На третьих позициях, накидав на пол сложенные ковры и гардины, устроились приднестровцы с ручными пулеметами, доброжелательные, помогавшие Белосельцеву преодолеть завалы из поломанных стульев. Были и просто гражданские – молодые ребята в кожанках и джинсах, щеголеватые, небрежные, ловко перетряхивающие автоматы с плеча на плечо.

Проходя коридорами, сквозь посты и опорные пункты, Белосельцев отмечал спланированную Красным Генералом оборону. Ограниченные силы защитников были экономно распределены на опасных направлениях, заслоняли подходы к кабинетам Хасбулатова и Руцкого, обороняли зал заседаний, в котором оставались депутаты. Белосельцев высматривал для себя боевую позицию, подыскивал группу, к которой он мог бы примкнуть.

– Пароль! – услышал он из полутемного закоулка, перегороженного бронированным сейфом.

– «Ветер»! – ответил Белосельцев.

– «Море»! – Пахнуло далекими студеными водами, где желтая заря, и черные бани, и прозрачный купол небес, под которым кто-то думает о нем, посылает ему чистое дуновение.

– Это вы? – из темноты вышел юноша в маскировочной куртке, сжимая желтое цевье автомата. – Я вас узнал!

– Коля! – Белосельцев обрадовался этой встрече. Прохладное дуновение севера сменилось теплой волной летнего подмосковного полдня, когда они бежали по лесам и пшеничным полям, и юноша, отталкиваясь от земли легким, упругим скоком, не давал ему сникнуть. – Я тебя видел у мэрии. Такая там была катавасия.

– Нам приказали оставить мэрию. Все силы сосредоточить в Доме Советов.

– Утром нам понадобятся все наши силы. Будет штурм.

– Я чувствую. После Останкино они непременно придут сюда. Но мы их встретим не мегафонами, а вот этим! – Он показал автомат. На коротком вороненом стволе дернулся фиолетовый отсвет.

– Оружие ближнего боя. А у них могут быть танки.

– Все равно, рано или поздно они подойдут на расстояние автоматного выстрела. Мы их встретим в коридорах, и они не пройдут.

– Подождем до утра, – сказал Белосельцев, собираясь уйти.

– У меня к вам просьба, – сказал юноша, и Белосельцев почувствовал, что эта просьба томит молодого человека и ему неловко ее высказывать. – Когда мы были в мэрии, там был телефон. Я все собирался позвонить домой маме, но не успел. Стоял на посту. А здесь телефоны по-прежнему не работают. Я знаю, вы бываете в городе, не могли бы вы позвонить маме? Вот телефон! – Он протянул Белосельцеву листок с телефонным номером.

– Сам и позвонишь! – сказал Белосельцев.

– Это конечно! – торопливо перебил его юноша. – Но если что случится… Вы ей скажите, что я думал о ней. Очень ее люблю. Вспоминал, как мы жили на даче в Подресково, ходили в лес, она наклонилась, чтобы погладить мох, а оттуда выскочила лягушка. Мы сначала испугались, а потом долго смеялись… Так и скажите!

– Скажу, – ответил Белосельцев, пряча листок в карман. – Я пошел.

Он шагал по коридору, сжимая ручку кейса, и думал, почему они все – и Руцкой, и этот юноша – дают ему свои предсмертные наказы и поручения, словно он должен пережить их всех и выйти из огня невредимым.

Он вошел в свой незапертый кабинет, где стулья были составлены после его недавнего ночлега, а на столе валялась обертка от галет – остатки последней трапезы. Стал искать место, куда бы запрятать кейс. Ящики стола не запирались, при обыске и грабеже кейс немедленно будет найден. Потолочная решетка плафона снималась, но вряд ли она сможет удержать плотный кейс. Явилась мысль приторочить чемоданчик под седалище стула, но стул могли опрокинуть и обнаружить спрятанный кейс.

Под окном, на стене размещалась отопительная батарея, холодная, как лед. Ее металлический, выкрашенный в белый цвет экран привлек внимание Белосельцева. Он снял экран, обнажил ребристую, пластинчатую батарею. Накрыл кейс экраном и поставил его тут же на пол, у стены. Экран, прикрывавший кейс, смотрелся как часть отопительной конструкции. Не привлекал внимания.

Белосельцев устало присел на стул и уставился на экран. Рассеянно думал, почему он, измученный, на пределе сил, производит впечатление неуязвимого, и люди, готовясь умереть, передают ему свои завещания?

Он устал, но усталость не побуждала к отдохновению. Была особым мучительным возбуждением, которое не удавалось побороть сном. Чувствуя эту звенящую в каждом нерве усталость, он не стал ложиться на сдвинутые стулья, а отправился к отцу Владимиру.

Он шел через освещенный холл, где обитали журналисты. Они валялись на полу, курили, звонили по радиотелефонам, пили из маленьких флаконов и термосов виски и кофе. Отдыхали, дурачились, перезаряжали фотокамеры, дремали, подстелив под себя толстые пуховые куртки. Они казались Белосельцеву особой популяцией, со своими повадками, опознавательными ужимками, манерой говорить, улыбаться, своими инстинктами и жестокими правилами. Они всегда вызывали у Белосельцева отторжение и опасливое изумление, а в последние недели негодование и даже ненависть. Эти милые, любезные молодые мужчины и женщины, наводнившие осажденный Дом Советов, делившие с защитниками опасности и невзгоды, эти доброжелательные и словоохотливые журналисты выпускали на экраны свои репортажи или печатали в газетах статьи, которые поражали ненавистью и предвзятостью. Как умно, тонко извращали они откровения и наивные признания доверчивых людей. Как ловко и осмысленно превращали они этих простодушных людей – работяг с московских окраин, отставных офицеров, измученных и несчастных женщин, окоченелых депутатов в уродов, глупцов, насильников, жаждущих разрушений и крови. Создавали из них объект ненависти, побуждая обывателей ненавидеть их и бояться. Готовили своими статьями и репортажами кровавое побоище, в котором отставники-офицеры, работяги и беженцы, и сам он, Белосельцев, будут истребляться, как бешеные звери.

Теперь, спускаясь к отцу Владимиру, он проходил освещенный холл. Увидел, как журналисты, вся их пестрая, обычно говорливая коммуна, покидает насиженное место. Подхватив свои камеры и кофры, походные сумки и куртки, молча и торопливо уходит. Выстраивается вереницей по лестнице, вниз, сутулясь, словно ожидая удара по голове.

Их уход, молчаливое, организованное и дисциплинированное движение изумили Белосельцева. В этом уходе было нечто биологическое, связанное с экологической катастрофой, близкой бедой и опасностью, когда чуткие животные воспринимают неслышные для человека подземные трясения и гулы, слабую вибрацию мира, предвестницу катастрофы и уходят. Люди глухи к этим знакам и посланиям, они продолжают повседневную жизнь. И вдруг пугаются, заметив, как странно, враз умолкают птицы в лесу и среди гробовой тишины на солнце начинает наползать черная тень затмения. Или из деревенского дома, славного достатком и обилием, с пирогами, сундуками, с шумными многолюдными трапезами, вдруг уходят тараканы. Выползают из-под печи всем своим глянцевитым усатым скопищем, двигаются тесным чешуйчатым покрывалом к порогу, перетекают в сени, на крыльцо, через тропу и дорогу, исчезают в траве, словно переселяются в чистое поле, в лес. Обитатели дома молча и испуганно смотрят на уход тараканов. А через день случается страшный пожар, сгорает изба, сундуки с добром, скотина в сарае, ребенок в люльке. И лишь позднее, когда уляжется первое горе, на теплом пепелище люди вспоминают бегство тараканов. Сокрушаются, что не разгадали посланный природой знак.

Нечто похожее было в ночном торопливом бегстве журналистов. Они были связаны между собой видовой общностью, как жуки. Соединены общим знанием, командой, предупреждавшей о близкой беде. Их цепкие, осторожные, точные движения, их шаги и похожие жесты делали их биологической семьей, спасавшейся от катаклизма. Наблюдая их уход, Белосельцев знал, что это связано с близким штурмом. Эти молодые, просвещенные, свободолюбивые и вольные в обращении люди были управляемы, сцеплены друг с другом какой-то невидимой волей, заставлявшей их действовать как единое многоногое существо. На их лицах, если они вдруг поднимали глаза на Белосельцева, проскальзывало мгновенное чувство вины и маскирующая это чувство ирония. Они желали поскорее пройти, вычеркнуть из своих переживаний вид одинокого, встретившегося им на пути, обреченного на смерть человека.

Белосельцев наблюдал, как журналисты, подобно грызунам, покидают огромный, озаренный ночным сиянием Дом Советов, похожий на корабль, который еще плывет, держится на поверхности, сверкает иллюминаторами и нарядными палубами, но в трюмах и днище уже открылись свищи и пробоины, заструилась, забила множеством бурунов и фонтанов вода. И он, Белосельцев, знающий истину, наблюдает уход крыс – знамение близкого кораблекрушения.

Когда он спустился в лифте на нижний этаж, где в маленькой комнатке разместилась походная церковь отца Владимира, вдруг снова погас свет. Дом отрубили от электрокабеля. Отсекли от остального города. И это тоже было знаком близкого, приближающегося несчастья.

Он добрался на ощупь до «походной» церкви, постучал. Услышав за дверью голос отца Владимира, вошел. В комнате был коричнево-золотистый сумрак, среди которого горели несколько свечей и лампада. Словно соты, наполненные медом, желтел образ Богородицы. На столе слабо переливались какие-то серебристые предметы. Этот сумрак, запах воска, малиновый мягкий свет лампады, неясно мерцающие во тьме предметы напомнили Белосельцеву новогоднее торжество. И от этого стало сладко и печально. Отец Владимир, в облачении, с золотой лентой, ручьем стекавшей из-под его бороды, был похож на Деда Мороза. И это сходство тронуло Белосельцева нежными, сладостно-горькими воспоминаниями.

Отец Владимир что-то мастерил, вырезал. Перед ним на столе лежала картонная, с зубцами и крестиками корона. Священник брал мятые серебряные фантики. Разглаживал фольгу на столе, проводил по ней большим крепким ногтем. Фольга чуть слышно звенела. Из-под ногтя священника тянулся голубоватый сияющий след. Отец Владимир прикладывал серебряную бумагу к картонной короне, украшая ею зубцы и крестики. И это занятие тоже было из чудных забытых времен, напоминало детство, елку, близкий праздник, ожидание подарков, забав.

Отец Владимир поднял на Белосельцева лицо, и Белосельцев увидел, как похудело это знакомое благообразное лицо, какие морщины и складки вдруг обнаружились на лбу и у рта, какие тревога и мука были в синих глазах.

– Вы там были? – Отец Владимир кивнул куда-то в сторону, сквозь стену, в ночное пространство города, где была башня, парк и еще тлел, догорал разожженный Белосельцевым пожар, и бродили перед телецентром зачехленные в масках стрелки – упирались лучами фонарей в простреленные затылки, в запрокинутые мертвые лица. – Вы там были?

– Был, – ответил Белосельцев, усаживаясь рядом с отцом Владимиром, машинально разглаживая на столе мятую серебряную бумажку.

– Когда вы расселись по машинам и поехали в Останкино, я вернулся сюда и стал молиться. Молился перед образом Богородицы за умягчение сердец, утоление печалей, за кротких, нищих духом, за миротворцев. И вдруг во время молитвы я услышал, как закричала Богородица. Услышал ее крик, будто ей делали больно, били ее. Она дрожала, по ее лицу текли слезы. Пулеметы, которые стреляли в людей, попадали в Богородицу. Пробитая пулями, она плакала и кричала.

Разглаживая серебряную бумажку, Белосельцев посмотрел на образ, освещенный лампадой. И ему показалось, что одежды Богородицы слабо шевелятся. Образ был живой, он просвечивал сквозь дерево иконы, сквозь плоское изображение таинственным, уходящим в глубину объемом. И в этом объеме летели пулеметные трассы, попадали в зеленые и малиновые одежды Богородицы, пробивали смуглое тело, и от каждого попадания, от каждой пули она вздрагивала и кричала.

– Я не мог молиться, не мог выносить плача Богородицы. Отошел от иконы, выглянул в окно и увидел, как над Москвой летают бесы. В вечернем московском небе летает множество мохнатых разъяренных бесов. Поодиночке, парами, несметными тучами. Все небо было наполнено бесами, и они завладели Москвой.

Белосельцев разглаживал серебряную бумажку. Она слабо звенела, трепетала. За окном, в московской ночи, носились бесы, мохнатые, как кенгуру, задрав хвосты, выгнув костлявые, покрытые шерстью спины. Они прижимали к груди передние когтистые лапы, неслись на невидимых реактивных двигателях, чертили небо мерцающими гаснущими следами, усаживались, как огромные летучие мыши, на шпиль гостиницы «Украина», на крыши соседних домов, на фонарные столбы.

– Я пробовал молиться сейчас, – сказал священник, – но иконы молчат. Раньше, когда я молился, от икон всегда исходило тепло, слышался едва уловимый живой отклик. А сейчас иконы остыли. Они замолчали. Из них словно ушло божество. Они превратились в обыкновенные доски. Что это значит? Бог отвернулся от нас, оставил на растерзание бесам? Значит, мы страшно перед ним провинились!

– Не знаю, – устало сказал Белосельцев. – Я не чувствую за собой вины. Не знаю, почему Бог от нас отвернулся.

Он передал отцу Владимиру расправленную серебряную фольгу. Тот осторожно взял ее и украсил ею острый зубец на картонной короне.

– Это что у вас? – рассеянно спросил Белосельцев.

– Венчальный венец. Сейчас молодая пара придет ко мне венчаться. А венца-то и нет. Вот я и смастерил картонный.

В дверь постучали. В комнату проник луч фонарика, его белый раскаленный кружок. Следом вошли двое, юноша и девушка. И Белосельцев узнал в них разведчиков, с которыми несколько дней назад расстался на подземном перекрестке в туннеле. Теперь они снова встретились в ночной озаренной церкви, которая тоже казалась подземной, сооруженной в толще земли. Оплывшие свечи, малиновая лампада горели в самой сердцевине земли.

– Здравствуйте, – сказал длинноволосый юноша и, нагнувшись, приставил к стене автомат.

– Здравствуйте, – повторила девушка, сняла с плеча и положила рядом с автоматом свою брезентовую санитарную сумку. – Не поздно? Вы не спите?

– Я вас ждал, – ответил отец Владимир, колыхнув золотым шитьем, сбегавшим из-под бороды ручьем. – Благословясь, начнем.

Он установил посреди комнаты стул. Накрыл его бархатной, с вышитым шестикрылым серафимом скатеркой. Положил на скатерку серебряный крест, пухлую, в кожаном переплете книгу. Поставил горящую, укрепленную в фарфоровой чашке свечу.

– Встаньте сюда, – пригласил он жениха и невесту. Те послушно приблизились к этому самодельному престолу, встали рядом, чуть касаясь плечами. Худой, узкий в талии юноша, в джинсах и кожаной куртке, с темными, спадающими волосами. И девушка с большими круглыми глазами, в мешковатом стеганом пальто, с шелковой косынкой на шее. Их лица, освещенные свечой, были торжественны, и они напоминали студентов, пришедших сдавать экзамен.

Как только они вошли и послушно, доверчиво встали перед свечой, готовясь к чему-то важному, им до конца не ведомому, как только Белосельцев увидел их юные лица, угадал в их решении грозные предчувствия, касавшиеся не только их, но и Белосельцева, и отца Владимира, и всех обитателей молчаливого, промерзшего Дома, он испытал к ним мучительную нежность, слезную, затуманившую глаза любовь. Все, что сейчас совершалось в этой ночной «походной» церкви, уже было когда-то, не с ним, без него, в другом пространстве и времени, и теперь повторялось. И он стоял с затуманенными глазами и смотрел на жениха и невесту, застывших перед горящей свечой.

– Слава Тебе, Боже, Слава Тебе! – запел, зарокотал отец Владимир, заглядывая в раскрытую книгу, подставляя ее скудному свету. Кланялся, мягко и плавно крестился. Золотое шитье волновалось у него на груди. Белосельцев, не понимая слов чудного древнего языка, постигал одну только музыку, одну только боль и сладость, с которыми отец Владимир провожал их всех в какую-то светлую и печальную даль. Они шли за длинной, нескончаемой чередой уже исчезнувших, проходили мимо горящей свечи, сквозь холодную московскую ночь, оставаясь в ней тающее краткое время, чтобы пройти и исчезнуть, уступая место другим, еще не родившимся.

– Венчаются раб Божий Андрей и раба Божья Татьяна, – доносилось до Белосельцева. И он, не стыдясь своих теплых слез, беззвучно повторял их имена. Ему казалось, что их имена – это бутоны, темно-алые, стиснутые, с резными лепестками, которые от слов священника медленно раскрываются в молодые свежие розы.

Они стояли в «походной» церкви, в центре земли. В этом центре горела свеча, звучало пение, распускались алые розы. И все, что на земле ни случалось, – движение народов, возникновение и крушение царств, деяния героев, откровения мудрецов и ученых, великие заблуждения и поиски, – все длилось, сберегалось, имело свое оправдание, потому что в центре земли цвели эти алые розы, горела свеча и по щекам Белосельцева беззвучно текли теплые слезы.

– Подержите венец! – окликнул его отец Владимир и показал, как надо держать над головой венчаемых картонную, украшенную фольгой корону. – А вы ступайте за мной вокруг аналоя!

Он двинулся торжественно и плавно вокруг свечи, едва заметным кивком приглашая жениха и невесту. Те пошли. Юноша поддерживал под руку свою суженую. Белосельцев ступал невпопад, держал над их головами корону. И так они шли по кругу, воспроизводя, казалось, какой-то вечный круговорот, какую-то неизреченную, в себе самой заключенную истину. Белосельцев знал, что эта истина пребывает и в нем. И он сопричастен истине.

Ночь. Москва. Последние часы перед боем. Сомкнулись вокруг жестокие беспощадные силы. Нацелены стволы. Напялены на головы черные, с прорезями чехлы. А здесь венчаются раб Божий Андрей и раба Божья Татьяна, и этим венчанием подтверждается вечная дивная истина, которая одна уцелеет, когда заржавеют все стволы и затворы, истлеют черные чехлы и канут в небытие имена палачей. А жених и невеста все будут шествовать вокруг свечи, и Белосельцев все будет держать над их головами легкий венец, любоваться мерцанием фольги.

– Теперь вам жить и любить! – сказал отец Владимир, когда венчание было окончено и повенчанные стояли перед ним – послушные, благодарные, надев друг другу на пальцы тонкие золотые колечки. – Теперь ступайте, и Бог с вами!

Юноша приподнял с пола, набросил на плечо автомат. Девушка нацепила свою неизменную санитарную сумку.

– Мы вас проводим, – сказали они Белосельцеву, очутившись в непроглядно темном коридоре.

Белосельцев следовал за их фонариком. Дошли до его кабинета, пожелали друг другу добра. Он смотрел, как мечется, удаляется слабый лучик. Исчезает за поворотом.

Он спал на сдвинутых стульях. Замерзая, натягивал на себя сползавшую куртку. Сон был, как освежающее и укрепляющее омовение. Проснувшись на сером рассвете, он был бодр и спокоен. Его отдохнувшие мышцы были крепкими. Он не чувствовал вчерашней немощи и тоски.

Чемоданчик Руцкого, укрытый жестяным экраном, стоял у окна. В пистолете, в обойме, оставались еще два патрона. В стакан до половины была налита вода. Он медленно пил, глядя в окно на серое небо, и в воде, которая леденила губы, был прозрачный отсвет раннего утра.

Глава сорок девятая

Белосельцев спустился по пустынным лестницам, мимо сонных, лениво поднимавшихся при его появлении постовых. В нижнем холле на полу, на брошенных ватниках, спали, кашляли во сне простуженные защитники. Сквозь стеклянную дверь он вышел на утреннюю площадь. В мутном воздухе свисали с балкона отсырелые флаги. Баррикады, одна и вторая, топорщились обломками досок, мотками проволоки. Стояли шалаши и палатки, крытые полупрозрачной пленкой, под которой ворочались, не могли расстаться с последним утренним сном баррикадники, положившие у своих изголовий обрезки арматуры, увесистые, похожие на томагавки голыши. Какой-то укутанный, дежуривший баррикадник ворочал палкой угли в полупогасшем костре. В парке за площадью было туманно, в голых деревьях сипло кричали вороны.

Белосельцев стоял, чувствуя, как твердеют от холода мускулы. Небо светлело, над парком в сером тумане начинала размываться розовая длинная полынья. В утренних звуках неохотно просыпавшегося города, среди вороньих криков и человеческих кашлей вдруг возник и стал приближаться длинный металлический звук.

Этот надсадный винтообразный рокот с редкими скрежетами переключаемых скоростей, с тугими хлопками прогоревших глушителей был звуком бронеколонны, приближавшейся к Дому Советов. Белосельцев чутко и безошибочно выделил этот звук из всех шумов утреннего пробуждавшегося города. Старался определить, с какого направления приближалась колонна. Он ожидал увидеть других защитников, разбуженных шумом близкой опасности. Но огромное здание было недвижно. Льдисто мерцали окна. Не было видно встревоженных лиц, выбегавших из подъезда автоматчиков.

Белосельцев собирался вернуться в Дом, доложить Красному Генералу о приближении колонн. Но звук стремительно надвинулся и, догоняя его, сливаясь с ним, выскользнули два длинных приземистых транспортера. Продолжая вектор движения, пропуская его сквозь каналы стволов, ударили башенные пулеметы. Туго, гулко лопались частые, короткие стуки. Трепетало у вороненых раструбов белое пламя. Пули пронзили баррикаду, заискрили на арматуре, продырявили пустые бочки и ящики. Истерзав баррикаду, пулеметы обработали пленочную палатку, выбивая из нее легкое тряпье и сочные тугие ошметки. Оторвали от земли огонь костра и в этом огне подбросили и перевернули закутанного баррикадника. Подержали его мгновение в воздухе, будто надетого на шампур. Снова уронили в костер и стали шарить по опушке парка, заглядывать под Горбатый мостик. Трассы рыли асфальт, рикошетом уходили в кроны деревьев.

Пулеметы умолкли, окутанные вялыми серыми струйками. В тишине, которая длилась секунду, стали разрастаться вой, крик, карканье ворон, стенанье. Отовсюду – из колючей баррикады, из подрезанных палаток, из-под моста, из-за деревьев, из земли – поползли, повалили люди, ошалелые, обезумевшие, с открытыми в крике ртами, слепо вытянутыми руками. Они побежали, натыкаясь друг на друга, сталкиваясь, шарахаясь. В этом хаотическом, кругами и спиралями беге находили общее направление – к Дому, к его подъездам. Закупоривали их, старались прорваться внутрь, под защиту его стен. Люди пробивались внутрь, наполняли стеклянные холлы, продолжали кричать и метаться. Дом Советов, минуту назад сонный, безлюдный, закипел, заволновался, и это волнение толчками страдания поднималось по этажам, разливалось по коридорам.

Площадь, изодранная, издырявленная пулями, пусто и дико светилась. Повсюду чернели комья тряпья, пленки и чего-то еще, бесформенного, переломанного, отекавшего жижей. Казалось, площадь побывала в когтях и клыках уродливого чудища, которое прошлепало по ней на задних лапах и скрылось в парке, распугав ворон, оставив изглоданные, уродливые объедки.

Пулеметы молчали. Транспортеры стояли на месте, окутываясь кудрявыми выхлопами. Белосельцев, простоявший все эти минуты у стены, испытывал странное ощущение, что из непрерывного времени был вырезан пулеметами и удален малый отрезок. Оставшиеся рассеченные концы, как перерезанные сосуды, не были теперь состыкованы, и из них вытекала невидимая прозрачная субстанция, которая и была временем.

Транспортеры медленно двинулись один за другим, пересекая площадь, осторожно объезжая убитых, и на этих поворотах влажно вспыхивали их зеленые бортовины. Пулеметы в башнях описывали дуги, искали цели. Белосельцев застыл у стены, выделяясь на ее белизне темной одеждой. Пулеметы не трогали его, будто стрелки не воспринимали его как живую мишень, а как подобие статуи. Он чувствовал на себе линию прицеливания, скользящую по его грудной клетке от плеча к плечу. Испытывал не страх, не желание упасть и скрыться, а тоскливую бессмысленность от того, что он, здоровый и сильный, знающий приемы борьбы с бронетехникой, не может нацелить в машину трубу гранатомета, увидеть в прицел зеленую уродливую тушу машины, послать в нее жалящую головню гранаты. Чтоб она впилась в броню, прожгла ее белым жалом, достала потного, с расстегнутым воротом стрелка, подорвала боекомплект. И чтоб внутри бэтээра грохнул звонкий короткий взрыв, превращающий экипаж в кашу костей и крови. И ржавый, в желтой окалине, на догорающих скатах, он вытолкнул бы из люков жирную копоть, черную и сочную, как в крематории.

Бэтээры двигались медленно, безнаказанно, окруженные зоной отчуждения и страха. Очерчивали пулеметами линию, за которую не смела проникнуть жизнь. Сама эта жизнь, изнасилованная, оглушенная, укрылась за стенами, спряталась в гуще парка, поднялась к туманно-розовой небесной полынье, наполнив ее черными росчерками птиц.

Белосельцев увидел, как из парка на пустую площадь наперерез бэтээрам выбежал человек. Он бежал, пригибаясь, чуть виляя, цепко и вертко, словно толкался коньками. Скользил, обманывая пулеметчиков. На голове его была военная фуражка, закрепленная ремешком под рыжей бородой. Долгополая шинель была подвернута, навыворот засунута под толстый пояс. К спине, ловко переброшенный стволом вверх, прилип автомат. В руке, слегка отведенной, между скрюченных пальцев торчали две бутылки. Человек бежал, часто перебирая сапогами, и Белосельцев узнал в нем сотника Мороза.

Казак поравнялся с бэтээром, обогнул его с кормы и кинул бутылку. Было видно, как она раскололась о броню, брызнула, и из нее пыхнул прозрачный спиртовой огонь. Казак кинул вторую бутылку, но промахнулся. Бутылка разбилась на асфальте, липко потекла, загорелась. Мороз продолжал бежать, теперь уже удаляясь от транспортеров, приближаясь к Дому. Белосельцев видел, как колышется от ветра его борода, крепкие ноги в сапогах мелькают из-под растопыренной поднятой шинели.

Транспортеры продолжали двигаться. Задний горел. Из разгоравшегося красноватого пламени ударили автоматные очереди, из бойниц, из круглых глазков. Казак упал, неловко выгибая бок, хватая себя за бедро. Поднялся и, приволакивая ногу, снова побежал к Дому Советов. По нему опять выстрелили из бойниц. Пули хлестнули рядом с Белосельцевым, разбили со звоном окно. Казак снова упал и остался лежать лицом вниз. К спине его прилип автомат, шинель нелепо и уродливо топорщилась и шевелилась.

Белосельцев, пребывавший как бы за пределами времени, за пределами малого, вырезанного из времени отрезка, в котором двигались бэтээры, бежала толпа, скакал Мороз, а теперь лежал, шевеля ногами, и от него на малой скорости отъезжал бэтээр, – Белосельцев оттолкнулся от каменной стены и впрыгнул обратно внутрь времени.

Он побежал к лежащему казаку, превращаясь в одинокую мишень, на которую смотрели черные бойницы транспортеров. Не глядя на эти бойницы, игнорируя их, подбежал к казаку. Увидел, как стиснуты его зубы, какие белые желваки перекатываются по щекам. Схватил казака под руки и сильным взмахом, как куль картошки, бросил его себе на спину. Услышал, как слабо хрустнул крестец. Поволок, потащил, засеменил, торопясь, к подъезду, слыша автоматный треск за спиной. Увидел, как пробежали пули по асфальту, оставив на нем светлые дырочки.

Доволок казака до дверей, протащил в холл и сбросил так же грубо и тяжко, как наполненный клубнями куль. Казак лежал на спине, рыжая борода торчком, лицо белое в рыжих веснушках, синие глаза прищурены, и из сжатых зубов вырываются свистящие слова:

– Шашлычок из них будет отменный!.. Будет из них шашлычок!..

Двое в белых халатах распоясывали, раскрывали его, задирали гимнастерку. На впалом дрожащем животе кровенела сочная ранка, плевалась красными пузырьками.

Его уложили на носилки, потащили вверх, на второй этаж, где размещался лазарет. В руках Белосельцева очутился длинноствольный автомат, принадлежавший казаку. Белосельцев кинул автомат за плечо, зашагал по холлу, сквозь притихшее множество женщин, ошарашенных мужиков, слушающих, как за стеклами холла в утреннем ярком свете нарастает стрельба.

Он шел на главную линию обороны, к центральному подъезду, где надеялся застать Красного Генерала, поступить в его распоряжение. Он оставлял стеклянный холл, наполненный перепуганными женщинами и баррикадниками. Уныло думал – бэтээры перенесут свой огонь на витринные окна, и холл наполнится пулями, криками, воплями, и весь этот люд поляжет на каменном полу среди красных горячих луж.

Он двигался коридорами, обгоняемый вооруженными защитниками. Бойцы торопились, шли в разных направлениях, чтобы на лестницах и проходах занять оборону. Впереди, мешая пройти, шла группа депутатов, возбужденных и говорливых, среди которых выделялся Павлов, чернобородый и яростный. Рядом шагал Бабурин, очень бледный, бескровный, с угольно-черными усиками и бородкой.

– Вот теперь повоюем!.. Руцкой вызывает вертолеты!.. Они на подлете!.. С воздуха сожгут эти сучьи бэтээры! – Павлов забегал вперед, обращал на товарищей розоватые воловьи белки. – Еще повоюем!

– 119-й парашютно-десантный – он ведь наш, ачаловский!.. Ударит в спину этим жандармам-омоновцам!.. Пусть устоят, если смогут!.. Это им не старух, стариков лупить!.. – вторил Павлову низкорослый депутат в свалявшемся костюме, на котором красовался эмалированный депутатский значок. – Пусть нам автоматы дадут!.. Я проходил «Курс молодого бойца»!

– Главное, чтоб поднялся народ! – сказал Бабурин. – Чтоб поднялась Москва и люди пришли сюда, как вчера!.. Тогда и штурма не будет!.. Армия не посмеет стрелять в народ! – Он произнес это убедительно, с характерным ораторским жестом, и Белосельцев, обгоняя их, протискиваясь сквозь их тесную шагающую группу, с удивлением уловил вкусный запах одеколона, исходящий, по всей видимости, от чисто выбритого молодого лица Бабурина.

Белосельцев вышел в вестибюль центрального подъезда. На площадке, под хрустальными люстрами, увидел Красного Генерала в окружении приднестровцев. Их черная форма, косо посаженные береты, пулеметные стволы выделялись среди белого камня и мрамора.

– Повторяю, – генерал будничным тоном внушал собравшимся, – к стеклам вплотную не подходить. Во-первых, снайперы, а во-вторых, осколки посекут сильней любой гранаты. – В его сером сухом лице, в горбатом носе, в круглых желтоватых глазах было нечто от ястреба, но не хищного, а усталого и пресыщенного, выловленного из лесов и полей и посаженного в клетку. – Два фланга, левый и правый. Остерегаться прорыва пехоты. Держать коридоры. В глубину не соваться. Бой принимать на выходах в холл. – Он прикрыл глаза тяжелыми, сморщенными, как у старика, веками. И Белосельцев вдруг испытал к нему острое чувство любви и преданности, как к своему командиру, с которым здесь, в этом нарядном холле, рассчитанном на торжественные делегации, приезд послов и глав государств, здесь, в это утро, им суждено принять свой смертный бой. – Главное направление – вход. Сюда пойдут бэтээры с высадкой пехоты. Здесь останутся те из нас, у кого длинноствольные автоматы, способные прошить броню. Подпускайте бэтээры вплотную и стреляйте в борт между колес и по триплексам. – Он оглядел бойцов. Почти все они были вооружены короткоствольными автоматами ближнего боя, и только двое – он, Белосельцев, и приднестровец с загорелым лицом, на котором белел не загорелый рубец, только двое имели длинноствольные «акаэмы», способные с короткой дистанции пробить броню транспортера.

Красный Генерал кивнул, завершая свои наставления. Отошел, нахохленный, с седоватыми усами, с портативным автоматом в руках. Сел на верхней площадке среди ступеней и маршей, будничный, усталый, выделяясь среди белого мрамора черным пальто и беретом. Замер, словно задремал среди хрусталей и парадных окон, сквозь которые плавными волнами света вливалось утро, а вместе с ним стуки и грохоты близкого боя.

– Мы с тобой вниз! – сказал Белосельцеву приднестровец. Колыхнул автоматом в голой по локоть руке. – Ты за одну колонну, я за другую! – И, не дождавшись ответа, шлепая тяжелыми бутсами, поскакал вниз по ступеням с усталой грацией спецназовца, спускающегося с горы.

Белосельцев устроился в вестибюле перед огромным стеклянным окном, укрывшись за мраморной колонной. Ему подвернулось мягкое кресло с гнутыми золочеными ручками, обтянутое парчовой тканью, оно было из дорогого кабинета или зала приемов. Он удобно развалился в кресле, положив на колени тяжелый автомат, и стал смотреть на широкую за окном панораму.

Снаружи раскатисто, бодро, с разных направлений, на разных высотах, с разной злобой и частотой нарастала стрельба. Она наполняла утренний воздух множеством дробных гулких тресков. Словно энергичные барабанщики расселись по карнизам и окнам здания, перебрасывались дробью и громом. Внезапно наступала тишина, словно барабанщики переставали стучать, удерживали на весу свои палочки, прислушиваясь к тому, что они настучали и натрещали. И тогда в тишине слышалось, как звонко вдоль фасада осыпаются стекла и гулко, одиноко, как удар палки о пустое ведро, ухает пушка боевой машины пехоты.

Белосельцев восседал в золоченом кресле, как на троне. Вслушивался в знакомую, понятную какофонию приближавшегося боя. Сквозь огромные окна была видна утренняя набережная, по которой катил осторожный бэтээр с закрытыми люками. Река сверкала в переливах солнца, пустая, без катеров и теплоходов. Гостиница «Украина» возвышалась в голубоватом тумане, как влажная гора. Мост через реку был лысый, голый, без машин, перегороженный цепочкой солдат, сомкнувших жестяные щиты. Этот утренний мир толкал в просторные окна прозрачную, невидимую субстанцию, обкладывая ею фасады и стекла, словно Дом упаковывали, отделяли от всего остального города, окружали пластами стекловаты, готовились спрятать в ящик и увезти. Белосельцев чувствовал, как все тесней и плотней становится вокруг пространство, как наталкивается сквозь окна в парадный вестибюль эта прозрачная упаковочная стекловата.

Ему казалось странным это сидение в золоченом кресле на боевой позиции, за мраморной колонной. Он вслушивался в стрельбу, ожидал атаку и одновременно вспоминал, какие у него были бои и окопы, бойницы и брустверы, насыпанные из горячего горного щебня, перебежки и падения под взрывами мин, кувырки, когда плечо ударяется о камень, а поджатые к животу колени толкают его кубарем вниз по склону, и там, где он только что был, пробегает пыльная дорожка от пуль. Он вспомнил заставу на Саланге, вмурованные в саманную стену танковые гильзы. По синему бетону катила колонна с гулом и липким шелестом. Бледно мерцая, работал с горы пулемет, и из пробитой цистерны под разными углами начинало хлестать горючее. Он помнил сладкий запах разлитого бензина, и черную копоть, маравшую склон горы, и звонкий хлопок, разрывавший сталь, из которой фонтаном взлетал прозрачный огонь. Он вспоминал все прежние бои, сравнивая его с этим, который он примет по-царски, на золоченом троне, в центре Москвы, среди мрамора и хрусталей.

Он ждал, когда на пандус взлетят транспортеры и с разбега ударят в стеклянную дверь, осыпая на броню груды стекла. Просунется острый, как топор, задранный нос, грязные скаты сомнут ковер, и тогда из-за колонны он кинется к бортовине, приставит автоматное дуло вплотную к железу, чуть правее стертой скобы, пустит в упор тугую очередь, пробивая нутро коробки, чувствуя, как достала она стрелка, водителя, командира машины, угнездившийся на днище десант.

Он сидел, поддерживая на руке автомат, готовый перехватить кулаком цевье, полированную шейку приклада.

Он услышал новый далекий звук, низкие, едва различимые басы. Звук не имел направления, был всеобъемлющ, накатывал свои бархатные рокоты из-под земли, посылал их из неба, выдавливал из мерцающей солнечной реки. Руки Белосельцева, сжимавшие автомат, улавливали вибрацию звука. Ноги, упиравшиеся в мраморный пол, чувствовали глубинные рокоты.

Он увидел, как на мост, с пустого проспекта, вползают танки. Сочная синяя гарь, и из этой туманной мглы появляется головная машина. Длинное орудие. Приплюснутая, как хлебная горбушка, башня. Пластины фальшборта. Солнечный всплеск стертых об асфальт гусениц. За первым танком вышли еще три машины. Медленной колонной взгромоздились на вершину моста. Заерзали, словно терлись боками, покачали пушками, поводили ими в разные стороны и, наконец, успокоились, замерли. Наставили орудия все в одну сторону, на дворец, на стеклянный подъезд, на Белосельцева, сидящего перед хрупкой прозрачной преградой на золоченом кресле. Глазами, лбом, дышащей грудью и горячим пахом он чувствовал эти орудия. Их черные жерла, ледяную глубину, где в зеркальном канале, ввинчиваясь, продираясь к дулу, промчится снаряд, влетит под своды холла, превращая мрамор, хрустали, драгоценную инкрустацию стен в расплавленный взрыв.

Еще три танка, пятнистых, как земноводные твари, выкатили на набережную у гостиницы. Встали напротив Дома под золотистыми деревьями. Было видно, как от выхлопов и рева моторов с крайней липы посыпалась позолота.

Белосельцев смотрел на танки, оцепенев, не в силах встать и спрятаться в разветвленной сети коридоров, в глубину здания, в подвалы, под бетонные непробиваемые перекрытия, спасаясь от моментальной вспышки и взрыва. Минуту назад он ожидал бой, рукопашную, готовый к броску, встрече лицом к лицу, когда враг, видимый, осязаемый, с глазами, с открытым ртом, потным сморщенным лбом, целится в тебя и ты чувствуешь запах его прелых одежд, потной, изношенной обуви. Опережая его на секунду, уклоняясь от пылающего облачка его автомата, протыкаешь насквозь его кости, сочно екнувшую селезенку, выпуская остатки очереди мимо, в туманный воздух.

Он рассчитывал на бой, готовился к последней смертельной схватке на рубеже обороны, где вплотную сойдется с врагом, и враг, перед тем как его уничтожить, познает его беспощадную силу, ловкость и ненависть, будет сам многократно убит.

Но танки на мосту и на набережной, отделенные от Белосельцева выпуклой линзой воздуха, были отвратительной насмешкой, с которой враждебный мир задумал его уничтожить. Его убьют тупо, вслепую, не дав шевельнуться ни единому мускулу, превратят в пар, в клубок гари, в горсть безымянных молекул.

Поводя глазами, он видел, что остальные защитники испытывают то же самое. Окаменели на позициях, смотрят на танки.

На мосту, еще недавно пустом, где тремя буграми выделялись танки, вдруг замелькало, запестрело. Множество торопливо бегущих людей показалось на мосту. Люди окружили танки. Солдаты со щитами кинулись их разгонять, оттеснять. У Белосельцева радостно дрогнуло сердце: свои, пришли выручать. Где-то с ними Трибун с мегафоном, молодые мужики с арматурой. Облепят, как пчелы, танки. Закупорят орудия ватниками, завесят триплексы красными флагами.

Но набежавшая толпа не сопротивлялась солдатам, отступала. Послушно занимала место у входа на мост. И в этой остановленной отступившей толпе Белосельцев разглядел трехцветные президентские флаги, и ни одного кумача, ни одного имперского стяга. Толпа состояла из врагов. Серые капельки лиц, воздетые кулаки, пестрые пятна одежд – все принадлежало врагам, которые пришли на мост поглазеть на его, Белосельцева, казнь. Золоченое кресло, в которое его усадили, было плахой. Пушки, наведенные в лоб, оптические прицелы, захватившие его в перекрестия, длинные медные гильзы с черными остриями снарядов были орудием казни. Невидимые под броней танкисты были палачами. Возбужденная, ожидавшая выстрелов толпа торопила расправу, хотела увидеть муку Белосельцева, его предсмертный ужас.

Он смотрел на толпу, и ему было худо, тоскливо.

Где народ, думал он, где несметные толпы, которые недавно черным варом заливали московские площади? Огненные знамена, хоругви? Где праведные гневные клики, рев мегафонов, песни войны, революции? Куда исчезли отважные свободолюбивые люди? Засели по домам, по тесным утлым квартирам, по замызганным кухням, где жены ставят перед ними тарелку супа, кладут ржаной ломоть, и те, опустив глаза, хлебают, аккуратно подставляя под ложку ладонь, в то время как он, Белосельцев, сидит, прикованный к золоченому креслу, и наводчик на полградуса поднимает орудие, чтобы первым же выстрелом вырвать из Белосельцева сердце?

Он знал, что и остальные защитники чувствуют то же самое. Приднестровец за соседней колонной, Морпех, привалившийся к железному сейфу, Красный Генерал, нахохлившийся, как ястреб на стожке сена, – все они думают где же народ, за который они станут сейчас погибать? Почему к месту казни слетелись одни враги? Ликуют, глумятся, торопят палачей!

Белосельцев не мог шевельнуться, словно его и впрямь приковали. Из-под локтя выступал лакированный, с позолотой поручень. Затылок упирался в удобную выгнутую спинку. И не было сил подняться, шевельнуть окаменелыми мускулами. И только душа бессловесно, без надежды на спасение и чудо молила: «Господи!.. Защити!..»

Сверху по лестничному маршу застучали башмаки. Молодой радостный голос, захлебываясь, закричал:

– Воздух!.. «Вертушки»!.. Руцкой по рации вызывал!.. Подмога, мужики!..

На этот молодой счастливый крик все обернулись. Белосельцев почувствовал, как в его сердце упала горячая капля света. Его молитва была услышана. Чудо состоялось. Чудо в центре Москвы. Чудо в вертолетах. Чудо в его, Белосельцева, спасении.

Он оторвался от кресла, кинулся к окнам, не боясь выстрелов снайпера, удара танковой пушки. Прижался лицом к толстому сияющему стеклу. Поднял глаза ввысь, продолжая молиться, создавая из синей пустоты темные, удлиненные тела вертолетов. Созданные его молитвой, они возникли из-за выступа карниза, выплыли в пустое яркое небо. Два штурмовых вертолета, длинные, как щуки, с растопыренными плавниками подвесок, где было плотно и тесно от ракет и реактивных снарядов.

Вертолеты медленно, словно щупая воздух, вышли на открытое пространство. Сыпали сверху шелестящий стрекот. Казалось, этот металлический стрекот порождает на реке сверкание и блуждание солнца. Вертолеты медленно описывали дугу, летели к гостинице «Украина». Они поворачивались носами, курсовыми пушками, остриями ракет и снарядов к мосту, к застывшим танкам. Сейчас распушат винты, разгонятся, разлетятся в небе по невидимой скользкой кривой, впиваясь прицелами в мерзкие, похожие на пятнистых лягушек танки. Из-под днища выпорхнет черно-красный огонь с заостренной копотью. На конце отточенных струй на мосту вспыхнут танки. Покатятся, перевертываясь, проламывая ограждение, тяжко свалятся в реку. А им вслед все будут лететь малиновые взрывы. И там, где только что в небе парили легкие винты, останется лишь пепельный след, сносимый ветром.

Вертолеты завершили свой круг и медленно, неохотно стали покидать небо над мостом, удаляться вдоль реки и в конце концов пропали в дымке, в прозрачном сверкании, превращаясь в точки, в ничто.

Обманутый, оставленный всеми на земле и на небе Белосельцев вернулся на место. Тяжело уселся в свое золоченое кресло, сжимая автомат. И все, кто оборонял парадный подъезд, тяжело и угрюмо заняли позиции за опрокинутыми сейфами, за колоннами, за выступами мраморных стен.

Прошуршало, прохрустело стекло. Словно в зеркально-прозрачной поверхности распушились несколько одуванчиков. Серый комочек трещин с круглыми отверстиями, из которых, как пыльца или иней, прянули облачка стеклянного сора. Пули влетели в холл, вонзились в потолок, застряли в лепной штукатурке.

Еще одна очередь оставила на стекле дымчатый росчерк, словно по окну пробежало невидимое существо, оставило свои отпечатки. Пули просвистели у колонны, одна чмокнула в мрамор. Белосельцев теснее прижался к колонне, угадывая направление стрельбы. Работал танковый крупнокалиберный пулемет, но не с моста, а с набережной, через реку, где удобно под деревьями разместились четыре танка, опробовали свои калибры.

Его зрачок, блуждая по удаленной набережной с редкими полуопавшими липами, приблизился к мосту и уловил на окончании танковой пушки белую плазму выстрела. И пока запоминал эту плазму и вялую, вслед за ней, метлу дыма, его ухо, грудь, тонкие внутренние перепонки содрогнулись от тупого удара. Дом колыхнулся, словно ему ударили под дых, и он со стоном нагнулся. Танковый снаряд ворвался в перекрытия этажом выше. Гул от удара медленно разошелся по дому, как круги по воде.

Стекло, перерезанное пулеметной очередью, рухнуло, как падает лед с карниза. Осколки скользко полетели по мраморному полу, и один, остроконечный, как льдина, подлетел под самое кресло Белосельцева. В окно без стекла ударил ветер и сочные звуки города – рокоты, бессловесные крики, автоматные очереди, крики ворон.

– От окна подальше!.. Стеклом посечет!.. – кто-то крикнул за спиной Белосельцева, и он не успел определить, чей это голос.

Снова выстрелил танк. Глаз продолжал удерживать качнувшуюся пушку, дернувшуюся на гусеницах машину, а ухо, сердце, вся ужаснувшаяся плоть содрогнулись от удара, который взломал бетонную стену, и взрывная волна, раскрывшись, как черный бутон, наполнила самые дальние углы и отсеки здания бархатным гудящим звоном.

Сверху, вдоль фасада, сыпалось стекло, разбивалось о ступени портала. В проем окна дул свежий ветер с реки, кричало воронье, улюлюкала и ликовала толпа. Белосельцев сидел в золоченом кресле перед танковыми пушками, и в нем не было страха, а лишь раскаленная, похожая на веселье ненависть. Эту ненависть он посылал навстречу наведенным орудиям, ликующим мерзким зевакам и еще кому-то, кому было угодно завершить его, Белосельцева, жизнь этим сидением в атласном кресле, под прямой наводкой сбесившихся танков.

– Бей, сука!.. Возьми полградуса ниже!.. Хуй я уйду!.. – говорил он сквозь оскаленные зубы, выдувая сквозь них вместе с горькой слюной свою ненависть и веселье. – Давай, наводи!

Он был готов вскочить, подбежать к окну, рвануть на груди рубаху. Подставить грудь под удары танков. Глумиться над врагами, побеждая их своим бесстрашием, ненавистью:

– Суки!.. Суки проклятые!..

Танки били по средним этажам. Снаряды ломали стены, крушили перекрытия, наполняли кабинеты и коридоры огнем и дымом. Испепеляли мебель, ковры, документы, портреты на стенах, зазевавшихся клерков, пробегавших по коридорам защитников. Здание качалось и стонало, словно ему ломали ребра, дробили коленные чашечки, отбивали печень и легкие. Казалось, дом был подвешен на дыбу, и его истязали и мучили. Вгоняли костыли и железные гвозди. Распарывали живот. В открытых переломах блестели кости, хлестала кровь, и глаза заливали мутные слезы.

Сквозь гулы орудий, стеклянные осыпи, летящие на асфальт, перепады давления, когда взрывная волна, ослабленная этажами, опадала в вестибюль, раскачивала люстру у потолка, Белосельцев услышал у себя за спиной автоматные очереди. Из темного коридора катились звуки боя, словно плотный пыж, закупоривший коридор, проталкивался тычками и ударами. Протолкнулся, и вместе с треском стрельбы, растрепанный, взъерошенный, как птица, пропущенная сквозь дымоход, из коридора вынесся парень:

– Прорвались!.. ОМОН!.. Перебили наших!.. Тикаем все!.. – Он метался по холлу, волоча за собой автомат, забыв о нем, спасаясь от смертельной опасности, настигавшей его из черной дыры коридора. Там, откуда он выскочил, клокотали, приближались еще невидимые, плотные силы атаки. Они были готовы вырваться из раструба веером пуль, взрывами гранат, серым камуфляжем омоновцев. Истребив защитников холла, штурмующие рассыплются по этажам, подбираясь к кабинету, где худенький зябкий Хасбулатов ссутулился в простенке, заслоняясь от танковых пушек, и ветер вдувает в разбитые окна белые занавески. – Тикаем!.. Побьют всех! – безумно выкрикивал парень.

Морпех в черном, набекрень, берете подставил ему ножку, парень грохнулся всеми костями на мраморный пол и затих.

– Блокировать коридор… Короткими очередями по входу… – будничным голосом скомандовал Красный Генерал, не вставая со своего места, а лишь разворачиваясь лицом в сторону коридора. Этот будничный простуженный голос успокоил Белосельцева, в котором уже начиналась едкая химия разложения, спутница паники. Словно кто-то хладнокровный, усталый посыпал из совка песком лужицу разгоравшегося огня, и огонь погас. – Оттянуться от коридора… Бить их на выходе…

Они лежали за опрокинутым сейфом, он и Морпех. Выставили из-за стальных углов автоматы. Белосельцев подошвой чувствовал вытянутую ногу Морпеха. Гильзы от коротких очередей Морпеха светлячками перелетали через голову Белосельцева. Оттуда, куда уходили очереди, в прямоугольный зев коридора, не было ответной стрельбы, не было атакующих криков. Но Белосельцев угадывал близкое скопление плотных, готовых к броску энергий. Они проявляли себя едва заметным излучением, которое ядовито и опасно светилось на выходе.

– Закидают, суки, гранатами, только красные клочки полетят! – Морпех повернул к Белосельцеву крупное, липкое от пота лицо, на котором топорщились усы и зло, затравленно желтели рысьи глаза. – Мячиков нам накидают!

Эти рысьи глаза страшились узреть, как из черной дыры коридора, на разных высотах, вдруг вылетят черные клубни гранат. Звякнут на ступенях, покатятся, запрыгают, а потом одновременно взорвутся, разбрасывая сталь осколков, застонут отползающие в разные стороны люди, а из коридора раздастся хриплый рык атакующих в серой униформе, загрохочут автоматы.

– Скажи мужикам, чтоб не стреляли! – Белосельцев подчинял свои движения не мыслям, а горячим мышцам, дрожащим зрачкам, накаленному дыханию, отдавая себя этой чуткой, выше всех разумений, энергии, толкнувшей его вперед. Качая плечами, перенося из стороны в сторону центр тяжести своего послушного тела, он метнулся к коридору, достиг устья и прижался к стене, прячась за угол.

Снова ударил танк. Вогнал снаряд в сердцевину Дома. Гул разрыва покатился, как оползень, сволакивающий булыжники, накрывая звуком затаившихся депутатов, кричащего в трубку Руцкого, раненых в липких от крови носилках, отца Владимира, упавшего перед образом. И пока эхо омывало их всех, собравшихся в злосчастном, убиваемом Доме, Белосельцев вынырнул из-под этого оползня, сунул в коридор ствол автомата и на вытянутых руках, продолжая скрывать за уступом грудь, выпустил в коридор долгую, слепую, грохочущую очередь. Вырезал по кругам, по спирали весь длинный желоб от потолка до пола, вдоль стен, вырывая из паркета длинные щепы, прочерчивая в штукатурке длинные надрезы, протачивая коридор сплошной свистящей фрезой. Он крутил стволом, словно мешал квашню. Замешивал ее на пулях, дыме, слепящих вспышках, стонах и криках раздираемых тел, на перебитых костях и жирной, хлещущей крови. Он расстрелял почти весь магазин и в момент тишины выдернул автомат из дымной проруби. Привычно, по-афгански, перевернул спаренные, перемотанные изолентой рожки, передернул затвор. Крутанул головой, приглашая за собой Морпеха. Сунул автомат в черный проем коридора и кинулся в конус света, расходящийся от его стреляющего, раскаленного ствола.

Крича и стреляя, он добежал до поворота, где коридор изгибался, отклонялся в сторону. В своем беге он наступил на невидимое мягкое тело, издававшее стоны и всхлипы. Когда иссяк второй магазин и автомат перестал сотрясаться, он повернул назад. Снова наступил на живую мякоть, заметил у глаз светлые дырочки, пробитые пулями в дверях кабинета.

Вернулся в холл и стал у стены, опустив автомат, задыхаясь, чувствуя, как катится по груди под одеждой липкий пот.

– Завалите ход! – скомандовал Красный Генерал, сидя все в той же нахохленной позе, словно бег по коридору Белосельцева и его возвращение обратно продолжались секунду. – Навалите сейфы – и пару стволов в бойницу!

Приднестровцы стали двигать сейф. Он оставлял на мраморе белую сплошную царапину. Белосельцев успокаивался, чувствовал, как радостно и сильно бежит в нем кровь. Выигранный в одиночку скоротечный бой вернул ему осмысленность бытия. Бытие отводило ему не роль беспомощного, убиваемого бессловесного скота, а свободного человека, достигающего праведных целей.

– Мужики, не стреляйте! – раздался из дальнего конца коридора голос. – Дайте раненых подобрать!..

Этот сипатый сдавленный голос поразил Белосельцева. Там, на другом конце коридора, стоит такой же, как и он, русский офицер, усталый, потный, со спаренным, перемотанным изолентой рожком. Быть может, они встречались в каком-нибудь транспорте, летящем из Кандагара в Кабул. В ледяном ночном небе маленькая голубая луна. Рядом, на мешке с парашютом, спит, запрокинув лицо, пехотный офицер. И теперь Белосельцев в центре Москвы перестрелял его группу захвата, и тот, опустив автомат, сипло выкликивает:

– Мужики, не стреляйте!.. Дайте вытащить раненых!.. Пять минут!..

Ему не ответили. Все, кто был в холле, перестали двигать сейфы, передвигаться. Красный Генерал вытянул запястье с часами. Белосельцев из-за выступа слышал, как коридор наполнился движениями, стонами. Кого-то поднимали, несли. Казалось, наружу из тьмы долетал ослабленный лучик фонарика. Прошли пять минут. Звуков больше слышно не было. Морпех сложил ладонь черпачком, выставил их в коридор и крикнул:

– У вас готово?

Вместо ответа коротко, зло простучала очередь. Пули из коридора вылетели в холл, разбили и осыпали хрустальную сосульку на люстре.

Глава пятидесятая

Пространство, в котором он жил и за которым наблюдал сквозь огромный проем окна, и время, в котором протекали события за окном, на набережной и в просторном, исстрелянном пулями холле, то совмещались, вплетались одно в другое, то расслаивались и существовали отдельно. Короткие перебежки солдат, собиравшихся за парапетом для атаки. Шальной, с воспаленными фарами транспортер, пронесшийся вдоль реки. Танковый выстрел, от которого дрогнули и осыпались липы. Гул попадания, колыхнувший расшатанное здание. Все это протекало синхронно с его дыханием, биением сердца, чутким ожиданием и высматриванием. А потом вдруг время и пространство расслаивались, и он оказывался в тесном московском дворике с душистой клумбой, на которой рос высокий белый табак, и бабушка, прищурив глаза, тянулась к цветку с крохотной золотой сердцевинкой, и он, перестав играть, отложив в песочнице целлулоидную формочку, смотрит на бабушку, как нюхает она белый цветок.

Кто-то тронул его за плечо. Морпех стоял за спинкой его золоченого кресла. Его кисть была перемотана платком, и на нем расплывалась красная клякса.

– Генерал зовет!.. Дурдом какой-то!.. Или это штурм, или это хер знает что!..

Красный Генерал примостился на поваленной тумбочке, отставив ногу, в старинной картинной позе полководца, сидящего на барабане. Исчезла его сердитая нахохленность, сходство с продрогшей усталой птицей, загнанной и заклеванной, опустившейся из неба на землю. Он вскинул на Белосельцева свои круглые, блестящие глаза. Ноздри горбатого носа зло дышали. Колючие усы шевелились. Обгорелая, покрытая рубцами рука была сжата в кулак. Он помолодел, похудел, продолжал походить на птицу, на ту, что прижала к телу свои крепкие глазированные перья, вцепилась в ветку отточенными когтями, отвела назад упругие заостренные крылья и ждала толчка, удара сердца, чтобы кинуться в свистящий ветер, помчаться над зеленым лесом, устремив на добычу отточенный клюв – красноватый вихрь над синей кромкой дубравы.

– Мы сидим здесь, как тараканы в щелях! Они сделают еще пяток выстрелов, эта хренотень упадет нам на головы, и мы превратимся в груду мусора и дерьма! Не станем ждать штурма, потому что его не будет! Мы сами их атакуем! Внизу, в подвале, под замком, находится арсенал! Гранатометы, полтысячи стволов автоматов, пулеметы, гранаты! Руцкой и Хасбулатов побоялись раздать народу оружие, не желали, видите ли, спровоцировать бойню! Но бойня уже идет! Надо вскрыть арсенал, раздать безоружным защитникам стволы и пойти в атаку! Мы сожжем из гранатометов эти херовы танки! Захватим транспортеры и развернем их против ОМОНа! Они хотят завалить нас кирпичом и бетоном, а мы сами их атакуем! Вы меня поняли?

Белосельцев понял. Это понимание было, как вздох после удушья. Рядом, внизу, в арсенале, на стеллажах лежали длинные ящики с новенькими, смазанными автоматами, с пулеметами, переложенными сальной вощанкой, трубы гранатометов, пеналы и капсулы «шмелей» и «мух», горы «цинков» с заводской маркировкой. Все это богатство будет немедленно роздано защитникам Дома. Растерянные, безоружные люди, гуртами забившие вестибюли и лестницы, – офицеры и солдаты Добровольческого полка, казачья сотня, баррикадники, депутаты – все получат оружие. Тысяча вооруженных, воскресших, сбросивших унынье людей займут боевые позиции. По приказу генерала гранатометчики выйдут на рубеж стрельбы к пустым, наполненным ветром окнам. Десятки гранат полетят на мост, через реку, к набережной. Танки, пятнистые стальные лягушки, будут взрываться бенгальскими вспышками, сыпать ослепительными синими искрами. Внутри, под броней, истребленные взрывом, будут корчиться наймиты-танкисты, испекаться в огне. Из Дома, из разбитых подъездов и окон с криком «ура!», цепями пробегая вдоль пандусов, к набережной, к парку, к Горбатому мостику рванется тысяча атакующих. Обращая в бегство ОМОН, солдат в бронежилетах и касках, растерянные горстки десантников, атакующие прорвут осаду и под красными и имперскими флагами выльются на улицы города. Увлекая городские толпы, домчатся до стен Кремля, до площади с храмом Василия Блаженного. От его куполов и шатров с радостным кликом и ревом ринутся в Спасские ворота, под золотой циферблат в Кремлевский дворец, в кабинеты, в покои, где, потерянные, лишенные воли, сидят ненавистные, ожидающие возмездия преступники.

Белосельцев пережил все это, как бездонный вздох избавления и свободы.

– Пойдете к Хасбулатову! – Красный Генерал что-то писал на клочке бумаги, положив блокнот на колено. – Потребуйте от моего имени открыть арсенал!.. На словах добавьте: в случае отказа возьму арсенал силой!.. – Он вырвал листок, передал Белосельцеву. – В руки Хасбулатову!.. Выполняйте!..

Крутанул в орбитах свои ястребиные глаза, словно толкнул ими Белосельцева. Тот почувствовал толчок, взял бумагу, двинулся вверх по лестнице выполнять приказ генерала.

Кабинет Хасбулатова размещался теперь на втором этаже. Прежний, роскошный, где однажды побывал Белосельцев, с сияющей просторной приемной, в которой мягко звонили телефоны, ожидали важные посетители, двигались вкрадчивые помощники, – прежний кабинет был сожжен снарядом. Взрыв превратил в труху и пепел драгоценную мебель, шелковую обивку стен, малахит и яшму камина, экзотические растения в вазах, круглый инкрустированный столик, за которым сидел Белосельцев и орудовал серебряной лопаточкой, набивая смуглую трубку душистым табаком, Хасбулатов. Теперь там зияла обугленная яма. В пролом стены влетала ядовитая гарь, сыпались искры, рикошетили пули снайперов.

Белосельцев разыскал новый кабинет Хасбулатова. Доложил охране о цели посещения. Оставил у дверей автомат и вошел в кабинет.

Он увидел Хасбулатова, белое мучнистое пятно на стене, похожее на потек. Маленький, щуплый, одетый в скомканный плащ грязно-белого цвета, Хасбулатов сидел на стуле, прижавшись к простенку между двух окон с опущенными шторами. Одно окно было наполовину разбито. Ветер высасывал из кабинета шелковую штору, утягивал ее пузырем наружу, где было солнечно, холодно, звенели и пересекались очереди, гулко ухали пушки.

Хасбулатов был болезненно-серый, усохший, с черными страдальческими глазами, хрупкими руками, сложенными на коленях. Он повернулся к Белосельцеву, смотрел на него немигающими, черными, блестящими глазами. Узнал его. Губы его беззвучно зашевелились, словно он нащупывал ими исчезнувшее позабытое слово. Отыскал среди бесформенной груды потерявших значение слов. Спросил:

– Уже штурмуют?..

В этом вопросе была обреченность, готовность к любому исходу, самому безнадежному и гнетущему. Сломленность человека, отдавшегося на волю и произвол этого солнечного громогласного дня. Казалось, снаружи в кабинет тянется сильная грубая рука, утаскивает шелковую занавеску, дотягивается до Хасбулатова. Сейчас она схватит его крепко за ворот замусоленного плаща и выдернет сквозь окно прямо на улицу, где бодро стрекочут пулеметы, перебегают молодые потные солдаты, проносится зеленый транспортер.

– Конец? – сказал Хасбулатов.

– Штурма нет. Одиночную атаку ОМОНа отбили. Идет огневая подготовка. Стреляют танки и снайперы. Мы держимся! – Белосельцеву был неприятен вид сломленного, неопрятно одетого человека, еще недавно властного, повелевающего. Неприятна своя собственная, почти бравурная интонация, призванная приободрить подавленного человека. Но он не изменил этой бодрой интонации и повторил: – Все посты держатся!

– Я проходил по коридорам!.. Столько раненых!.. Женщины, старики!.. Безоружные!.. Это ужасно!.. – Хасбулатов прижался к стене, словно хотел закрепиться на ней, прилипнуть к ее шершавой поверхности. А его высасывало, вытягивало вслед за шелковой белой занавеской, как из самолета, потерявшего герметизацию.

– Мы не рассчитали всего!.. Не могли предположить, что имеем дело с преступниками и кровавыми палачами!.. Мы рассчитывали на торжество Конституции, на государственную этику, на совесть офицеров и генералов!.. Наконец, мы рассчитывали на международное право, на демократический мир!.. Все это было ложью!.. Все это фетиши, которые исчезли при первых выстрелах!.. Мы страшно ошиблись!..

Хасбулатов с его черными блестящими глазами затравленного зверька, с фиолетовыми подглазьями и трагическим голосом был неприятен Белосельцеву. Лидеры и вожди, которых он жадно искал, кому хотел вручить свои умения и силы, саму свою жизнь, не оправдали его ожиданий. Они не выдержали страшного давления жизни, исчезли и спрятались, вышли из боя. Люди, внимавшие их речам и пророчествам, спешившие встать под их знамена, явившиеся сюда, под выстрелы танков, оказались покинутыми. Не услышали от вождей вдохновляющих слов, разумных команд, они лежали убитыми вокруг обреченного Дома, стонали ранеными на липком брезенте носилок, забились испуганно под лестницы. Малые горстки защитников с казавшимися игрушечными автоматами разрозненно залегли на этажах и в подъездах. Без единого управления и плана они вели оборону, отвечая одиночными выстрелами на удары танковых пушек.

Словно угадав эти мысли, прочитав их на лице Белосельцева, Хасбулатов сказал:

– Мы виноваты!.. Страшно перед людьми виноваты!.. Привели их под пули!.. Обещали свободу, а дали смерть!.. Мы сами заслуживаем смерти!.. Мы должны достойно умереть!

Не для этого явился сюда Белосельцев. Не за тем, чтобы слушать раскаяния. Он явился сюда за оружием. Где-то рядом, под замком и охраной, был арсенал. Полтысячи автоматных стволов, способных превратить безоружный испуганный люд в бесстрашных солдат. Сотня гранатометов, способных превратить безнаказанно стреляющие танки и транспортеры в костры, в раскаленные докрасна коробки с кучками обгорелых костей.

Белосельцев протянул Хасбулатову записку Красного Генерала.

– Я пришел за оружием! Мы готовим контратаку! Откройте мне арсенал!

Хасбулатов несколько раз прочитал записку болезненными глазами, шевеля коричневыми губами. Сказал:

– Арсенала нет… Его увезли еще летом… Мне предложили очистить Дом Советов от оружия во избежание захвата его террористами… Показали секретные разведданные о возможном захвате… И я согласился… Оружие вывезли на грузовиках еще летом…

– Неправда! – крикнул Белосельцев. – Оружие есть! Полтысячи автоматов и гранатометы! Мы раздадим оружие, и через час народ возьмет Кремль! Если вы не отдадите оружие, мы его возьмем силой!

– Ступайте и посмотрите… Оружия нет… Я отдал его еще летом… – вяло и тускло сказал Хасбулатов. Подошел к дверям и кликнул охранника: – Ступай в подвал, проводи человека… Покажи арсенал…

Белосельцев пошел вслед за охранником, чье красивое, диковатое, с черными, опущенными вниз усами лицо выражало тайную страсть. Готовность в последний раз перед смертью с визгом и гиком, обнажив белоснежные зубы, отбиваться, стрелять и резать до последнего взмаха и пули.

Они зашли в какое-то сумрачное помещение, прихватив дежурного в милицейской форме. Светя фонариками, двигались по холодным, сырым переходам. Лязгали ключами в дверных замках. Остановились перед железной, с черной маркировкой дверью. Круг от фонаря осветил сложный, с несколькими скважинами замок, связку ключей в кулаке милиционера. Тот долго возился, хрустел и звякал металлом. Потянул дверь на себя. Из черной щели пахнуло сквозняком, знакомым запахом ружейной смазки. У Белосельцева сладко забилось сердце. Он шагнул в комнату вслед за млечным пучком света. Бетонированная, с шершавыми стенами комната была уставлена стеллажами и полками. И эти полки и стеллажи были пусты. Несколько сломанных ящиков с мятой промасленной бумагой валялись на полу. Тут же лежал вскрытый, как консервная банка, «цинк». Одинокий, гладкий, как желудь, с зеленой гильзой, красной ядреной пулей блестел автоматный патрон.

Белосельцев стоял среди опустошенного арсенала, сам пустой и погасший, с медным, внезапно появившимся вкусом во рту.

Он шагал по коридорам и переходам Дома Советов. Редкие, растерянные, торопливые люди попадались ему навстречу. В одном из кабинетов дверь была распахнута, и какой-то человек жег бумаги прямо на полу, кидая листы в костер. В другом месте, в полутемной мраморной нише, кто-то мочился, даже не повернувшись на звук шагов. В одном из переходов выскочил на него очумелый человек с флагом, ошалело взглянул на Белосельцева:

– Наверху все горит!.. Пожар!.. А воды-то и нету!.. – И побежал, дико размахивая в коридоре черно-бело-золотым полотнищем.

В коридоре, вдоль стен, тянулись носилки. В них, перебинтованные, лежали раненые. Врачи в белых халатах подходили к ним, давали какие-то снадобья, кололи, поднимали над их головами стеклянные флаконы. Коридор будто шевелился, стонал, рябил белым, ярко-красным цветом, издавал запахи медикаментов, сырой одежды и еще чего-то, парного, кисловатого, душного, чем пахнут полевые лазареты.

Белосельцев увидел, как вносят очередные носилки. Впереди шел пожилой баррикадник в кепке с красным бантом, а сзади знакомый Белосельцеву длинноволосый юноша, который ночью венчался, двигался вокруг свечи, и Белосельцев держал над его темными кудрями картонно-серебряный венец. Теперь он сжимал рукояти носилок, автомат его был закинут за спину, и он наклонялся, всматривался в носилки, что-то говорил.

Белосельцев сначала догадался мучительным предчувствием, а потом и увидел – в носилках лежала его невеста, простоволосая, бледная, с худой обнаженной шеей и острым голым плечом. Другое плечо было забинтовано. На марле проступала розоватая кровь. На девушку, прикрывая ее обнаженную, перебинтованную грудь, была наброшена куртка, а под голову была подложена знакомая брезентовая сумка. Девушка смотрела страдающими черными глазами, и в этих умоляющих глазах были боль, страх, не за себя, а за своего суженого, который наклонялся к ней, выгибая спину с автоматом.

– Мне не больно… Легче уже… В плечо не опасно…

Носилки опустили на свободное место у стены. Врач в белом халате подошел, отбросил куртку, стал разглядывать бинты с нежно-розовым пятном. Белосельцев увидел плотную, крест-накрест, перевязь, из-под которой виднелась маленькая девичья грудь с темным соском.

Минувшей ночью он видел их венчание, держал над ними венец. И это ранение, брезентовые носилки, бинты с розовым пятном, их темные, неотрывно глядящие друг на друга глаза были продолжением их венчания, были связаны с той свечой, лампадой, обручальными колечками. Он, Белосельцев, державший над ними венец, благословил их на страдание, раны, на смертельный бой.

– Поцелуй меня! – попросила девушка. – И ступай, тебя ждут!

Тот наклонился к носилкам так, что его длинные волосы ссыпались ей на лицо. Под ворохом этих темных волос они поцеловались. Она протянула к нему худую руку с колечком. Тот пожал ее своей смуглой крепкой рукой. Распрямился, перебросил на плечо автомат. Они с Белосельцевым зашагали по коридору, удаляясь от носилок.

– Она вытаскивала раненого, и в нее попало… Надеюсь, что не опасно… Мякоть плеча… – он говорил на ходу. Думал о невесте, оставленной на носилках, и одновременно о товарищах, которые у входа отбивались от наступавшего ОМОНа. Они расстались с Белосельцевым, и юноша побежал вниз по лестнице, где, приглушенная стенами, нарастала стрельба. А Белосельцев двинулся к центральному входу, чтобы сделать Красному Генералу унылое сообщение о пустом арсенале.

Он проходил мимо внутреннего зала, который обычно охранялся и куда был доступ только одним депутатам. Сейчас охраны не было, не толпились возбужденные караулящие журналисты. Из приоткрытых дверей вышла женщина, закутанная в деревенский платок. Осторожно, по-старушечьи, двинулась вдоль стены, прислушиваясь к стрельбе. Белосельцев узнал в этой оробевшей деревенской старушке женщину-депутата, которой всегда любовался, слушал по телевидению ее отважные выступления, радовался, когда в мелькании депутатских лиц замечал ее красивое, светлоглазое лицо. Сейчас, постаревшая, подурневшая, шаркающей походкой она пробиралась вдоль стены, словно под ногами ее была мокрота и она переступала лужи, хватаясь за деревянные колья забора.

Белосельцев проводил ее взглядом, вошел в приоткрытую дверь.

Зал был темен, без окон. Полукруглые ряды кресел сходились вниз, к президиуму и трибуне. Повсюду в рядах, на откидных столах, в президиуме были свечи. Горели по одной, по две, окруженные туманными венчиками света. К этим венчикам, озаренные, склонились лица. Мерцали глаза, шевелились губы, люди говорили, дышали, ели. Тут же блестели бутылки, стаканы, была разложена снедь. Раздавался негромкий шелест, гул, ропот и неясные, похожие на всхлипы звуки то ли молитвы, то ли причитаний. Зал был похож на паперть храма, где в ожидании службы собрались богомольцы – женщины, дети, старцы, странники, пришедшие из дальних мест, какие-то закутанные, похожие на нищих мужчины, какие-то женщины, напоминавшие юродивых. Все они в ожидании церковного действа тихо переговаривались, вздыхали, делились друг с другом своими переживаниями, горькими новостями, знамениями. Все чего-то ждали, к чему-то прислушивались, и это что-то, невидимое и огромное, приближалось, давало о себе знать тяжелыми, глухими ударами, от которых сотрясались полы, колыхалось пламя свечей. И казалось, вот-вот откроются в черной стене невидимые врата и кто-то огромный, в слепящих одеждах, войдет и протянет над ними повелевающую грозную длань.

Белосельцев спускался вдоль рядов, от огня к огню, словно кого-то разыскивал. Надеялся на случайную долгожданную встречу.

Женщина, простоволосая, с опавшим платком, гладила по голове тихую белесую девочку, негромко, слезно приговаривала, словно причитала над покойником:

– И зачем же я тебя, родненькая, с собой взяла!.. И зачем, моя кровиночка, дома не оставила!.. Дома-то у нас как хорошо!.. Витечка нас с тобой ждет не дождется!.. У Витечки тетрадочки в портфельчик уложены!.. Витечка тебя буковки писать научит!.. И как же нам было хорошо друг дружку любить и жалеть!.. А теперь что с нами будет, не знаю!.. Уж лучше бы мне одной умереть, а тебя чтоб Боженька спас!..

Она всхлипывала, причитала. Девочка с серьезным видом слушала, смотрела на свечу темными, в обводах, глазами. Танк ударил в стену тяжелым чугунным ядром, наполнил зал колебаниями света и тьмы, медленным рокотом раздвигаемых перекрытий, скрежетом разрываемой и растягиваемой стали.

Белосельцев почувствовал, как в душе его, утомленной и истерзанной за эти дни, то вскипавшей ненавистью, то угасавшей в унынии, начинается тайное, едва ощутимое просветление. Его душа, утратившая веру и смысл, была похожа на обгорелую, попавшую под выстрел птицу. С обожженными крыльями, изломанным клювом она забилась в дупло, без всякой надежды уцелеть и спастись, и, чтобы не попасть живой в жестокие руки охотника, была готова отбиваться до смерти сточенными когтями, остатками опаленных перьев. Но теперь, перед самой погибелью, он вдруг почувствовал, что в душе дрогнула, стала набухать капля света. Кругом было горе, слышались всхлипы и плачи, за стеной перекатывались угрюмые чугунные рокоты, но душа откликалась на это не страхом, а слабым свечением малой капли света, похожей на крохотную каплю росы.

У свечи, укрепленной в пустой бутылке, склонились другие лица, желтоватые, худые: чернобородое с высоким лысеющим лбом, горбоносое и толстогубое, с наивным выражением выпученных глаз, скуластое, степное, с маленькими колючими усиками. Все трое, с депутатскими поблескивающими значками, жевали хлеб, макали его во что-то тягучее, липкое – то ли джем, то ли масло. Их бубнящие тихие голоса доносились до Белосельцева.

– Дали бы хоть автоматы. Я бы на баррикаде смерть принял. А то здесь, как кроликов, перебьют.

– У них приказ нас живьем не брать. Депутатов стрелять на месте. А я нарочно на пальто значок перевесил. Пусть видят, что я их не боюсь.

– Не думали, что его изберем себе на смерть. Я ему поначалу верил, а уж потом понемногу разглядел, что у него рога и копыта.

– Так тебе и надо! Свое получаешь!

– Россию жалко, а не себя! Таких, как мы, много, а Россия единственная!

Снова ударил танк. Снаряд погрузился в глубину дома, взорвался, разрушая вокруг себя этажи. Свеча колыхнулась, и сидящие вокруг нее замолчали. Смотрели, как дрожит язычок огня.

Эти люди были похожи на мучеников за веру, запертых в подземелье, в ожидании часа, когда стражники со щитами и копьями погонят их на арену, и там, среди рева толпы, они примут лютую смерть от диких зверей, разрывающих на куски их слабые тела. Так воспринимал их Белосельцев, проходя мимо их склоненных голов. Капелька света в душе росла, наливалась, и он не мог понять, откуда среди беды и несчастья эта малая капелька, кто ее вбросил в изможденную грудь.

На блюдце, среди потеков воска, горел огарок. Вокруг собрались несколько женщин, обмотанных платками, в напяленных кое-как одежках. Они слушали удары орудий, жались друг к другу. Одна из них, немолодая, с рыжеватыми выщипанными бровями, со следами увядания на красивом сильном лице, сказала:

– Девчата, не сметь унывать!.. Духом не падать!.. А ну запевай!.. – откинулась, набрав воздуха в полную грудь, распахнула платок, чтобы вольнее было дышать, затянула: – Ой цветет калина в поле у ручья!.. Парня молодого полюбила я!.. – Остальные нестройно, приспосабливаясь, пристраиваясь к ее сильному, глубокому голосу, вторили:

– Парня полюбила на свою беду!.. Не могу открыться, слов я не найду!..

В этом оклике «девчата» немолодой, вянущей женщины было нечто трогательное, из ее прежних бедовых времен, из исчезнувшей молодости, но и что-то еще очень русское, древнее, истовое, может быть, от той боярыни, что ехала в розвальнях на последнюю муку, держа в скованных руках горящую свечу. И все здесь собравшиеся напоминали старообрядцев, затворившихся в храме. Завалили входы и окна смольем и дровами, тянут псалмы и молитвы, прежде чем поднесут свечу к бересте, запалят костровище и сгорят в поднебесном огне, воздавая хвалы дивному Богу, на страх и посрамление обступившим церковь гонителям.

Так думал Белосельцев, проходя мимо поющих женщин, чувствуя к ним нежность, свою с ними неодолимую связь. Огненная точка росла в нем, словно рядом с его усталым, неверящим сердцем начинало биться другое – молодое, горячее, верящее.

Он увидел знакомое женское лицо и не сразу узнал его. Красивое, с узким носом, резкими губами, яркими, отражающими свет глазами. «Сажи» – он видел ее в редакции у Клокотова, и то, что он ее узнал, и больная, острая мысль об убитом друге вызвали у Белосельцева желание подойти к ней.

– Мы должны умереть достойно! – обращалась она к небольшой, окружавшей ее группе. – Чтобы они не увидели наших слез!.. С детьми на руках, все вместе!.. Пусть почувствуют наше презрение!.. Там нет людей, нет сострадания, одни фашисты, звери!..

Белосельцев слушал ее, вспоминал, как летом она появилась у Клокотова, и стоял на столе букет тюльпанов, и Клокотова, милого друга, уже нет в живых, и отца Филадельфа нет в живых, и Вельможи, уповавшего на «новый курс», нет в живых, и старика-коммуниста, сгоревшего в красном взрыве, нет в живых, и многих, кого настигли пули вчера в Останкино, и сегодня в палаточном городке – их уже нет в живых. А Сажи, слава богу, жива, и он, Белосельцев, жив. Но конец приближается, колотит в стены и в дверь огромная стенобитная машина, вот-вот сорвутся с петель, упадут кованые ворота и ворвется с диким гиком и визгом свирепая конница, пронесет на пике окровавленную, с выпученными глазами его, Белосельцева, голову. Но не страшно, не жутко. Расцветает в душе упругий бутон, пульсирует второе, зародившееся сердце. Подобно женщине, несущей в лоне созревающий плод, он чувствует счастливое горячее биение.

В зал вошел Хасбулатов. Охранники несли перед ним зажженные свечи. Он шагал за мерцающими огоньками – щуплый, маленький, в своем белесом плаще. Поднялся в президиум, остановился, окруженный туманными одуванчиками света, и все в зале умолкли в ожидании, что он скажет.

– Дорогие мои сотоварищи, любезные братья и сестры!.. Я пришел к вам в этот горький, быть может, последний для всех нас час, чтобы просить у вас прощения!.. Быть может, я кого-то из вас обидел, к кому-то был несправедлив – не судите меня!.. Я – один из вас, равный вам, делавший, как и вы, вмененное нам дело!.. Теперь это дело прервано, и, возможно, мы видимся с вами в последний раз!.. И я говорю вам – простите!..

Он низко, в пояс, поклонился. В зале, сначала тихо, потом все громче, начались рыдания. Какая-то женщина, держась за горло, захлебывалась от слез. Какой-то бородатый, лысый старик крестился и крестил издалека Хасбулатова. А у Белосельцева вместо слез и рыданий радостно расширялось сердце, испускало вовне потоки света. Из этого потока, из огненных лепестков кто-то вырвался, бурный и светлый, с длинными заостренными крыльями, золотой головой. Пробежал босиком поверх столов и кресел, оглядел всех счастливыми любящими глазами и исчез в стене, оставив слабый, гаснущий отпечаток.

Белосельцев стоял, опустив ствол автомата, радуясь вестнику, и весть, которую тот принес, была о вечной любви и бессмертии, к которому все они были причислены.

Он пробирался по коридорам к центральному подъезду, где поджидало его пустое золоченое кресло и где пол был усеян острым льдистым стеклом и в разбитые окна дул солнечный ветер, приносивший с реки звонкие очереди. Он старался понять, что это было, кто промчался над ним в темном печальном зале, коснулся на бегу невесомой рукой, оставил на стене гаснущий отпечаток крыла.

Он не мог объяснить, кто это был, не мог разглядеть лица. Только чувствовал исходящие от него добро и могущество, несказанные радость и свет.

С этим светом и радостью он шел на позицию. Не было в нем уныния, неверия. Бой, который ему предстоял, не был бессмысленным, отчаянным боем обезумевших, обреченных людей, но сражением непобедимых свободных воинов, черпающих свою непобедимость от высших, не подверженных смерти сил. Так думал Белосельцев, неся на плечах автомат, чувствуя плечом натяжение ремня и горячее прикосновение промчавшегося дива.

Радость и силу, которые он испытывал, ему хотелось передать товарищам. Не словом, а прикосновением, чтобы и они обрели неколебимость и свет.

Навстречу ему шел депутат. Белосельцев не помнил его имени, прежде почти не замечал его. Депутат был небрит, лицо опухло от бессонницы, одежда измята и скомкана. Он шагал, стараясь побыстрее миновать оконные проемы, сквозь которые могла влететь пуля снайпера. Бегал по сторонам затравленным взором. Белосельцев шагнул к нему, поздоровался, пожал руку, через рукопожатие переливая в его холодные скрюченные пальцы свой свет и радость. Депутат удивленно посмотрел ему вслед, а Белосельцев стал удаляться, поделившись с ним своим бессмертием.

В другом коридоре он повстречался с буфетчицей, которая несла на подносе гору бутербродов, видимо, для тех, кто сидел в полутемном зале. Немолодая усталая женщина в заляпанном белом халате была из тех работниц Дома Советов, кто остался в нем и после осады, продолжал трудиться под пулями. Белосельцев еще издали улыбнулся ей. Проходя, кивнул, поддержал колыхнувшийся поднос, незаметно коснулся женской руки. Получил ответную усталую улыбку, кивок седеющей головы. Знал, теперь и женщина наделена бессмертием, и в нее, от руки к руке, пролился чудный свет.

На лестничной клетке он нагнал раненого. Парень в бушлате, с забинтованной ногой прыгал вверх по ступенькам, опираясь на палку. Хватался за поручни, отдыхал. Каждый прыжок причинял ему боль. Останавливаясь, он отирал ладонью бледный липкий лоб, жалобно оглядывался. Белосельцев поддержал его под локоть, помог взойти на следующий этаж. Парень поблагодарил его, виновато охая, поковылял по коридору вдоль стенки. И Белосельцев знал, что поделился с парнем своей силой и светом, и страдания его будут остановлены, и вера его не покинет.

Он столкнулся в коридоре с юношей, с которым совсем недавно расстался у брезентовых носилок, в которых лежала его подруга, и они целовались, что-то жарко друг другу нашептывали. Теперь юноша пробегал мимо, его волосы, длинные как у средневекового пажа, колыхались на плечах. Он держал автомат, и Белосельцев заметил, что шейка приклада была обмотана красной шелковой ленточкой.

– Я опять был у нее, – он радостно, как к близкому человеку, обратился к Белосельцеву. – Кровь не течет. Она уснула. Врач меня успокоил. А это, – он поймал взгляд Белосельцева, – ленточка из ее волос.

Белосельцев, радуясь этой встрече, снова подумал, что юноша похож на средневекового рыцаря или пажа, который повязал на древко оружия бант своей прекрасной дамы.

– Они попытались сунуться со стороны стадиона! Сначала из бэтээров долбили, а потом пехота пошла! Мы их отсекли! – Юноша шагал рядом с Белосельцевым, качал автоматом, и ленточка струилась. – Боеприпасы кончаются! На одиночные выставил! – И он сокрушенно тряхнул кудрями.

Белосельцев радовался возможности прошагать с ним рядом малый отрезок коридора – еще одну крохотную часть своего жизненного маршрута. Малиновая истоптанная дорожка под ногами. Окно, за которым клубится медленный сизый дым. Сквозняк, лизнувший щеку сквозь пулевую пробоину в стекле. Юноша с развеянными волосами шагает рядом с ним, несет на автомате бант своей «дамы сердца».

– Наверху пожар! Все горит! Пекло! Ветер утягивает пламя ввысь, и мы здесь его не чувствуем!

Белосельцев остро пережил, зафиксировал в мыслях этот исчезающе-малый кристаллик жизни: он идет по коридору, по истоптанному ковру, этажом выше бушует пожар, красный ком пламени взмывает в московское небо, падают, как головни, обгорелые галки, выше пожара, сквозь бледную синь, реют светила и звезды, и он проходит под ними, держа автомат.

– Ну я пошел, – сказал юноша, когда они достигли перекрестка, где коридор раздваивался. Вел в два разных крыла дома, к двум разным рубежам обороны. – Еще увидимся!

Белосельцев, расставаясь с ним, коснулся его руки. Наделил наконец своим светом. Поделился невидимым миру богатством.

Белосельцев уходил по коридору в неосвещенную темень, торопясь туда, где ждали его товарищи, чтобы тронуть невзначай обожженную руку Красного Генерала, измызганную куртку Морпеха, черный бушлат приднестровца. Перелить в них свою силу, передать полученный свыше дар.

Он услышал, как с оглушительным хрустом и воем ударил вблизи снаряд. Стены качнулись, пол пошел вниз, как резиновый, и вернулся обратно. Секунду он находился среди треска, железного скрежета, который удалялся, откатывался волной по лестницам и коридорам.

Очнувшись, он кинулся назад, к развилке, у которой расстался с юношей. Добежал до перекрестка, нырнул в коридор, откуда валила теплая непроглядная пыль. Задыхаясь в ней, глотая едкую пудру известки, цемента, сернистой копоти, он добрел и остановился у рваного пролома в стене. Снаружи в дыру втягивался свистящий ветер. Завихрялся в обугленном, пробитом снарядом проломе. Кромки пролома вяло горели. Среди сора и пепла валялся обломок приклада с красной повязанной ленточкой.

Белосельцев стоял потрясенный. Танковый удар, убивший юношу, был направлен на светоносное диво, рассчитан на умерщвление чуда. Испепеленный юноша попал под этот удар, нанесенный из преисподней.

Белосельцев брел по коридору, вдыхая ядовитый газ. Держал расщепленный, перевязанный лентой приклад.

Он сидел за колонной в своем золоченом кресле, упрямо и несдвигаемо, как земная ось, вокруг которой с разными скоростями, под разными углами вращался растерзанный, громыхающий мир, бессмысленный в своем хаотическом кружении, обретавший смысл только в его угрюмом разуме, сквозь который проходила ось мира.

Все окна были разбиты. В пустые проломы виднелась набережная, по которой подъезжали и разворачивались в сторону Дома зеленые бэтээры. Из них высыпал десант, скапливался за парапетом, готовясь к атаке. Сверху, мимо окон, сыпался горячий пепел, обрывки дымящейся ткани, искрящиеся головни – мусор огромного, бушевавшего на верхних этажах пожара. Танки больше не стреляли. Их приплюснутые жабьи тела виднелись на мосту и на другой стороне реки под деревьями.

Он чувствовал, как истекают последние минуты перед штурмом. Видел, как разворачиваются пулеметы бэтээров в сторону Дома. Как группы солдат скапливаются за бортовинами, чтобы под прикрытием пулеметов кинуться на пандус, к подъезду, в холл, – и здесь, среди раскаленной стали, брызгающего свинца, раскрытых в крике ртов, среди вспышек страданья и ненависти, он, Белосельцев, обретет свой конец.

Он оглянулся, желая убедиться, что все его товарищи на местах. Он не один, а все вместе, всем братством, поддерживая и заслоняя друг друга, они примут последний бой. Увидел, как по лестнице вниз нисходит отец Владимир.

Священник спускался торжественно, чуть картинно ставил ноги на покрытые ковром ступени. Его темный подрясник колыхался. С плеч на грудь золотой волной сливалась епитрахиль. Он прижимал к груди образ Богородицы. Издали икона казалась медовыми сотами, излучала чудесное золотое сияние. Голова священника была непокрыта. Борода казалась пронизанной множеством солнечных лучей. Глаза, голубые, сияющие, смотрели вперед, сквозь стены, туда, где двигались боевые машины.

Священник спустился в холл и, хрустя подошвами по разбитому стеклу, пошел мимо Белосельцева, не замечая его.

– Отче, вы куда? – Белосельцев поднялся ему навстречу, преграждая путь.

Легкая тень досады промелькнула на лице священника. Он остановился, узнал Белосельцева, досадуя на помеху, хотел его обойти.

– Икона заговорила!.. Кончилась немота!.. Бог снова меня услышал и отозвался!.. Сказал: «Иди!»… И я иду!..

– Туда нельзя!.. Они убьют вас!..

– Бог мне сказал: «Иди!» Я остановлю братоубийство!.. Они не станут стрелять в икону!.. Русские люди больше не будут стрелять друг в друга!.. Богородица нас помирит!..

– Умоляю вас, отче!

– Мне надо идти…

Он сделал маленький шаг в сторону. Обошел Белосельцева. Прохрустел по осколкам стекла. Приблизился к пустым, разбитым дверям. Поднял выше образ. И Белосельцев услышал, как священник запел:

– И да воскреснет Бог, и да расточатся врази его!.. – Держа образ над головой, отец Владимир вышел на солнце, в ветреную пустоту. Ветер подхватил и кинул в сторону его золотую епитрахиль. В ту же сторону распушились и легли его волосы и борода. Он пел, но не было слышно слов, а только протяжные, уносимые ветром звуки.

Удалялся, уменьшался, и солдаты из-за брони транспортеров, и стрелки в бронированных башнях, и омоновцы у гранитного парапета не стреляли. Смотрели, как он идет, весь в лучах, неся над головой икону, будто соты, полные меда.

Белосельцев услышал слабый одинокий выстрел. Не с набережной, не с моста, а с невидимого проспекта, с высоты. Отец Владимир упал. Не сгибаясь, во весь рост, держа на вытянутых руках образ, рухнул на камни. Ветер слабо пошевелил его волосы, приподнял край золотой ленты.

Белосельцев кинулся было к дверям, стремясь к недвижному телу. Но весь Дом, весь разбитый фасад, все окна с колыхавшимися занавесками откликнулись автоматными очередями, одиночными выстрелами, криками тоски и страдания. И в ответ с набережной, с моста, с другой стороны реки ударили пулеметы, автоматы, залязгали пушки боевых машин пехоты. Дом задымился, закудрявился от множества попаданий. Сотни пуль влетели одновременно в подъезд, наполнив холл свистом, визгом, облачками белого праха, угольками загоревшихся ковров. Белосельцев натолкнулся на этот колючий, истребляющий шквал. Остановился, отпрянул. Послал через окно длинную долбящую очередь в перебегавших солдат над головой упавшего на камни священника.

Глава пятьдесят первая

Белосельцев увидел, как на набережную медленно, сохраняя интервалы, выехало пять боевых машин пехоты. Остроконечные, как топорики, с сочным блеском натертых об асфальт гусениц, с длинными, торчащими из башен орудиями. Они остановились напротив Дома. Их пушки не повернулись к фасаду, а остались направленными все в одну сторону, вдоль набережной. Их появление нарушило многомерную картину начинавшегося штурма. Транспортеры прекратили свое продвижение к пандусу. Их пулеметы один за другим, повинуясь неслышным командам, перестали стрелять. Солдаты, перебегавшие цепочкой, снова собрались в тесные группы, спрятались за парапетом набережной. От колонны подошедших боевых машин, напоминавших вереницу плывущих уток, раздались усиленные мегафоном, срываемые ветром слова:

– Прошу прекратить стрельбу!.. С вами говорит командир спецподразделения «Альфа»!.. Прошу прекратить огонь!..

В ответ на это многократно повторяемое предложение, на металлические, дрожащие, как пружины, слова воцарилась тишина. Стало слышно, как сверху опадает ровный гул высокого большого пожара.

– Прошу прекратить огонь и выслать парламентера!.. – взывал мегафон. – Пусть выйдет один человек без оружия для начала переговоров!..

Белосельцев увидел, как от головной машины отделились двое. Направились к Дому осторожные, гибкие, в черной униформе, с выпуклыми бронежилетами и большими, круглыми, как у космонавтов, шлемами. Они шагали не торопясь, не производя руками движений, с автоматами на плечах. Дошли до пандуса, поднялись на ступени, сняли с плеч автоматы и положили их на камни. Отошли на несколько шагов, держа руки на весу, как пингвины крылья, показывая, что у них нет оружия.

Белосельцев встал, оставив в кресле свой автомат. Взбежал по лестнице туда, где на ящике сонно сидел Красный Генерал.

– Товарищ генерал, разрешите выйти навстречу!.. Я их знаю!.. Вел с ними переговоры по приказу Руцкого!.. Разрешите быть парламентером!..

– Пристрелят, как зайца…

– Прошлой ночью по приказу Руцкого я вел переговоры с командиром «Альфы»!.. Сейчас необходимо продолжить переговоры!..

Красный Генерал поднял на него тяжелые глаза. Секунду смотрел, подрагивая седеющими жесткими усами. Белосельцеву казалось, что Красный Генерал подбирает какое-то насмешливое обидное слово, чтобы отослать его обратно на позицию. Но Красный Генерал устало сказал:

– Ступайте… Если что, мы прикроем…

Белосельцев спустился по лестнице. Прошел через холл. Вышел на воздух, чувствуя себя так, словно свалил с плеч огромный, наполненный дымом и кровью мешок.

Он сделал первые шаги, и на голову ему упал ровный, похожий на водопад шум. Посмотрел вверх – Дом горел, по белому фасаду из окон тянулись черные жирные языки, валила копоть, сыпали искры, сквозь дым вылетало грязное мутное пламя. Рев пожара бушевал в небе и вместе с пеплом опадал на набережную.

Белосельцев направился к двоим, стоящим поодаль на каменных плитах. Никто не стрелял. В спину ему смотрело умолкнувшее оружие защитников, а в грудь – крупнокалиберные пулеметы бэтээров. Он чувствовал лопатками и лбом нацеленное на него оружие.

Он прошел мимо лежащего отца Владимира. Священник прижался щекой к камням, борода его топорщилась и шевелилась от ветра, синие глаза были изумленно открыты, в виске краснело отверстие. Кровь омыла переносицу, пробежала по лицу красной струей, натекла на камни. Икона, зажатая в его кулаках, лежала изображением вниз. Казалось, весь мед из нее вытек. Оборотная сторона была грубая, из неровных, сколоченных досок.

Не задерживаясь у тела священника, он проследовал к парламентерам.

Узнал обоих, это были командир «Альфы», с которым виделись накануне в Министерстве обороны, и Антон – оба в сферических непробиваемых шлемах с приподнятыми прозрачными козырьками, в бронежилетах со множеством карманов и петель, из которых торчали магазины, ножи, фонари, сигнальные ракеты. Оба напоминали летчиков в стратосферных костюмах. Их автоматы лежали поодаль, отливали черными бликами.

– Здравия желаю! – козырнул Белосельцев, не протягивая руки. Командир ответил так же сдержанно:

– Здравия желаю!

– Я уполномочен штабом обороны Дома Советов провести переговоры, – сказал Белосельцев, чувствуя, как за ними наблюдает множество невидимых глаз и прицелов, спрятанных за броню, за развеянными занавесками и выбитыми стеклами.

– Как я вам сказал ночью, мы штурмовать не будем. – Командир выглядывал из своего шлема, как большой птенец из яйца. – Но мы требуем, чтобы вы сложили оружие. Мы вам гарантируем жизнь, гарантируем защиту от тех подонков, которые накачались и накурились и ждут приказа, чтобы начать резню. ОМОН получил приказ всех убивать на месте, в том числе депутатов. Мы не хотим крови, отказываемся штурмовать. Проводите меня к вашему руководству. Оно должно отдать приказ о сдаче оружия.

– В Доме много раненых, – сказал Белосельцев. – Много детей и женщин. Много больных и простуженных.

Он сказал и умолк, не зная, что делать дальше. Здесь, в солнечной пустоте, между сверкающей рекой, по которой медленно проплывала баржа, и горящим беломраморным домом, из которого истекали черные змеи копоти, он вдруг испытал страшную усталость и тупость, равнодушие к происходящему. К убитому, лежащему рядом священнику, которого любил, еще недавно помогал ему в венчальном обряде, держал картонный, оклеенный фольгою венец. К невесте, смуглой, милой, напоминающей курсистку или сестру милосердия, которая лежит теперь с простреленным плечом в брезентовых липких носилках. К ее жениху, который пробежал с автоматом с повязанной красной ленточкой, угодил под танковый снаряд, превратился в копоть и дым. Он всех их любил, разумом понимал весь ужас случившегося, но его омертвевшее сердце не откликалось на эти несчастья, было равнодушно и глухо.

– Ступайте за мной, – сказал Белосельцев. – Отведу вас к Руцкому.

Он стал поворачиваться, заставляя свое тело совершать сложные разбалансированные движения, как робот, состоящий из множества сочленений. Пока он двигался, выстраивая свою траекторию из множества крохотных отрезков и дуг, раздался точечный звук, одинокий негромкий хлопок среди тишины без выстрелов и ровного гула пожарища. Стоящий рядом Антон стал падать, и цокающий удар его шлема о камень был откликом на одинокий выстрел незримого снайпера. Сраженный боец «Альфы» лежал на камнях, напоминая длинную зеленую гусеницу с округлой глянцевитой головой.

– Ложись! – крикнул Белосельцев, дергая с силой командира «Альфы», увлекая его на землю. – Снайпер!.. Я говорил!.. Угловой дом!.. Первое слуховое окно!.. У антенны!..

Его разбуженное, мгновенно разбухшее сердце колотилось в груди. Зрачки обрели звериную зоркость, отчетливо видели балюстраду дома, слуховое окно, стрелковую ячейку и в крохотной амбразуре искру металла, солнечный рефлекс на вороненом стволе винтовки.

– Уничтожьте снайпера! – крикнул он командиру. – Убей его, суку!

– Я – Первый! Цель на проспекте!.. Угловой дом!.. Крыша!.. Слуховое окно!.. У антенны снайпер!.. Повторяю… – Командир держал у губ крохотную черную рацию. Он подавал команду колонне боевых машин. Колонна, не двигаясь, едва заметным шевелением башен откликнулась на команду. – Уничтожить!.. Из всех стволов!..

Рявкнули, харкнули пушки боевых машин. Прочертили длинные, дрожащие трассы к далекому слуховому окну. Вырубили, вырезали его, сметя кусок крыши, подняв над домом синее облако взрыва. Из распоротой кровли, из кирпичного сора выпало, стало падать руками вниз вялое тело. И пока оно падало, как матерчатая кукла, Белосельцеву казалось, что он различает горбоносое лицо еврейского снайпера.

Из машин выбежали бойцы «Альфы». Они что-то говорили своему командиру, тот им приказывал. Подняли с камней убитого Антона, побежали, неся его на руках, к машинам.

– Идем, – сказал командир.

Мимо убитого священника они прошагали к подъезду Дома Советов.

Белосельцев вел командира «Альфы» по этажам осажденного Дома. Защитники на укрепленных позициях с усталыми недоверчивыми глазами, раненые в кровавых бинтах, уложенные на носилках, проходящие депутаты со стаканами холодной воды – все рассматривали военного в сферическом, будто марсианском, шлеме. Белосельцеву казалось, он ведет по этажам инопланетянина. Показывает ему страшную земную реальность.

Охрана Руцкого, уже предупрежденная, сразу пропустила их в кабинет. Руцкой в камуфляже, с опухшими веками шагнул им навстречу. Офицер отдал ему честь.

– Товарищ генерал, полковник Сергеев явился с заданием вывести вас из Дома Советов!

– Какие гарантии того, что мы останемся живы? – сердито спросил Руцкой, не глядя на Белосельцева.

– Слово офицера-афганца. Вы отдаете приказ о сдаче оружия, мои люди гарантируют вам безопасность. К Дому Советов подъедут автобусы. Всех отвезут до ближайших станций метро.

– Вы можете доставить меня и Хасбулатова в посольство Турции?

– Нет. Но жизнь я вам гарантирую. Слово офицера-афганца, – повторил полковник.

– Оставьте нас вдвоем, – приказал Руцкой Белосельцеву. Белосельцев вышел из кабинета, присел в приемной на стул, окруженный охраной.

– Ну что, кажись, навоевались? – спросил усатый охранник, держа автомат на коленях. – Что за попугай в целлулоидном шлеме?

– «Калаш» к этому шлему приставить и расколоть его вместе с черепушкой! – зло усмехнулся другой охранник. И по этому злому смешку Белосельцев почувствовал, как измотан этот человек, как приблизился он к черте, за которой следует срыв, непредсказуемый поступок, истерика, столь хорошо известные ему, участнику коротких и бессмысленных войн, одна из которых завершается сейчас за дубовой дверью кабинета.

Дверь распахнулась. Появился Руцкой, возбужденный, с красным лицом, на котором выпукло блестели глаза, топорщились моржовые усы. В руках у него был лист бумаги.

– Возьми! – протянул он бумагу Белосельцеву. – Приказ прекратить сопротивление и сдать оружие!.. Макашов и Ачалов получат точно такие же!.. Ступай по всем постам, зачитай приказ!.. А мы, – он повернулся к командиру «Альфы», – пойдем к Хасбулатову и в зал заседаний, к депутатам!.. Вы им скажете, о чем мы договорились!

Окруженные охраной Руцкой и полковник двинулись по коридору, а Белосельцев поднес к окну лист бумаги, на котором вразмах было написано: «С целью сохранения жизней безоружных людей приказываю прекратить сопротивление и сдать оружие. Жизнь и безопасность защитников Дома Советов гарантированы. Мы выполнили наш конституционный долг, и нам не стыдно перед народом. Исполняющий обязанности Президента России Руцкой». И дальше – длинная, из зигзагов и витиеватых крючков подпись, похожая на странный больной иероглиф.

Еще одна короткая война была кончена. Он, Белосельцев, уцелел и на этой войне, чтобы испытать еще одно поражение.

Держа листок на весу, словно на нем был рассыпан невидимый бисер, Белосельцев двинулся в сумеречные коридоры, пахнущие гарью и сыростью, кислой медью и кровью, смрадом уборных и вонью истлевших одежд – запахами поражения. Нес перед собой хрупкий, с рассыпанным бисером листок.

Он передал приказ Руцкого о сдаче оружия казачьему наряду – парням в фуражках и косматых папахах, охранявших спуск к подъезду. Тут же, на носилках, перевязанный, с голым, часто вздымавшимся от дыхания животом лежал сотник Мороз. Лицо его было серым, нос заострился и посинел, борода и усы, еще недавно золотые и пышные, потускнели и полиняли, были похожи на ком рыжей пакли.

– Генерал, – сказал из носилок Мороз, глядя на Белосельцева блестящими глазами, утонувшими в костяных глазницах, – мой автомат у тебя!.. Верни!.. Пусть мои хлопцы меня пристрелят!.. Живым не отдавайте!.. Мучить будут!.. Как Тараса Бульбу сожгут!.. Пристрелите меня, Христом прошу!..

– Ладно, сотник, лежи, не греши!.. – перебил его казак в ободранной шинели, из-под которой сочно краснели лампасы. – Мы тебя вынесем, выходим!.. Еще погуляем с тобой!..

Белосельцев вышел на позицию, где на матрасах залегли автоматчики. На их рукавах краснели шевроны с бело-алой Звездой Богородицы. Вождь был среди них. Принял от Белосельцева лист с приказом. Внимательно прочитал, водя по странице глазами, и обратился к соратникам:

– Приказ подлежит исполнению. Сопротивление прекращаем. Но оружие не сдаем. Выносим на себе. Это не главный бой. Главный бой впереди, – он вернул Белосельцеву лист с приказом. Повернулся к здоровенному русобородому соратнику: – Подготовиться к отходу. Группу прорыва – к вентиляционному люку. Оружие складировать в схронах. Остальным вымыть руки, смыть смазку и пороховую гарь. Спороть шевроны. Выходим по одному. Сбор в лесу, сегодня в девятнадцать часов.

Он легко поднялся, бережно отер рукавом цевье автомата.

Белосельцев, собираясь покинуть позицию, двинулся по коридору, но его остановил Николай. Взволнованно задышал, шагая рядом:

– Я автомат не отдам!.. Буду здесь!.. До последнего патрона!.. Живым не дамся!.. Маме моей позвоните!.. Прощайте!.. Слава России!.. – Он кивнул. Не дожидаясь ответа, пошел, побежал вверх по ступенькам, где уже не было постов и защитников, а разгорался, сжирал этажи огромный, гудящий пожар.

Белосельцев не остановил его. Он нес листок, не понимая, какой его наделили ролью – благородного спасителя жизней или темного вестника поражения.

На посту, где у лифтов дежурили бойцы из «Союза офицеров», приказ Руцкого читали немолодые опрятные люди, вооруженные автоматами. Их было несколько, склонивших свои седоватые головы к листку бумаги. Первый, кто дочитал, круглоголовый крепыш, двинулся на Белосельцева, наставил на него автомат:

– Предатели!.. Опять, вашу мать, предали!.. Руцкой, вашу мать, предатель!.. Пулю в лоб, и на хуй предателя!.. Стояли и будем стоять!..

Его оттесняли от Белосельцева, пытались отобрать автомат. А он отбивался, плевался, хрипел:

– Пристрелить Руцкого, собаку!..

Белосельцев обходил посты, завалы из поломанной мебели, доты, построенные из перевернутых бронированных сейфов. Группа бритоголовых в кожаных куртках обороняла северное направление. Бритоголовые долго изучали приказ. Передавали друг другу листок. Всматривались в подпись. Вернули приказ Белосельцеву. Их командир с лицом боксера, в шрамах, рубцах и вмятинах, с золотой цепью на шее, поднял автомат за ствол и шмякнул прикладом об пол. Полетели щепки, винты. Он снова ударил, ломая оружие. Его товарищи вслед за ним ловко и быстро разбили свои автоматы. Кинули на пол избитое железо.

На нижнем посту скопились баррикадники, вооруженные железными прутьями и обрезками арматуры. Долговязый закопченный детина с кровавым бинтом на лбу прочитал приказ. Ухмыльнулся. Крутанул головой с запекшимися волосами.

– Ну вы, ребята, даете!..

Обнажил в смехе желтые прокуренные зубы.

– Ну вы молодцы, ничего не скажешь!..

Напряг длинную жилистую шею, на которой заиграла черная вена.

– Ну вы, парни, загнули, с вами не соскучишься!..

Он охлопывал себя по бокам костлявыми руками, словно искал в карманах сигареты. Сделал ногами коленце, зашлепав по полу большущими, полуразвалившимися башмаками.

– Ну вы, ребята, вообще!..

Он плясал, топал башмаками, приседал, растопыривал руки, бил себя по подметкам, по ягодицам, крутил во все стороны забинтованной головой, хохотал. Его смех переходил в рыдания. Товарищи стали обнимать его. Они охватывали худое, дрожащее тело. Отирали темные, бегущие по щетине слезы. А он все дергался, смеялся, пытался танцевать, приговаривая:

– Ну вы, ребята, вообще!..

Весть о капитуляции летела по этажам, проникала сквозь стены в депутатский зал, в кабинеты, в закоулки и переходы. Достигала отдаленных постов, развернутых в коридорах лазаретах. Весь Дом наполнился шевелением, страданием, ропотом. Люди поднимали с носилок свои простреленные тела, вынимали из бойниц стволы автоматов, дышали на отекающие огарки свечей. Ужасались, спрашивали друг друга: что будет? почему их отдают на расправу?

Белосельцев вернулся к центральному входу, где Красный Генерал, оповещенный о капитуляции, все так же сидел на опрокинутом ящике. Приднестровцы в черных беретах не выпускали оружия. Недоверчиво, зло глядели на пробегавших мимо взбудораженных людей.

Белосельцев протянул Красному Генералу приказ. Тот, не принимая его из рук Белосельцева, заглянул в него круглыми, золотыми от солнца глазами. Лицо его было страшным, черным. Сквозь кожу проступили кости черепа, словно на лице выгорела вся плоть, сухая обожженная кожа приклеилась к костяному подбородку и лбу, и только глаза одиноко и дико отражали золотое солнце.

– Не себя, Россию жалко! – сказал Красный Генерал, и такая боль была в его голосе, словно страдали не только его душа и тело, но и воздух, окружавший его, и весь исстрелянный, израненный Дом, отдаваемый на поругание и смерть.

Сверху в лестничный проем уже сбрасывали автоматы. Они с грохотом ударялись о мраморный пол, подскакивали, раскалывались на щепки. Приднестровцы по приказу своего командира аккуратно, в ряд складывали закопченные автоматы на белые ступени. Белосельцев дождался, когда разогнет могучую спину приднестровец в темном бушлате, укладывающий свое длинноствольное оружие. Опустил автомат на ступеньку. Подумал, отстегнул кобуру с пистолетом, бросил ее в груду вороненых стволов.

В холл снаружи проникли бойцы «Альфы» в яйцевидных шлемах, с длинноствольными автоматами. Осторожные, недоверчивые, заняли позицию у дверей, у лестницы, у груды брошенного оружия. Другие бойцы выстроились у портала, образуя на пандусе длинный коридор, к спуску, к набережной, куда подкатывали один за одним бэтээры, сгружались войска, ОМОН, стремились в Дом. Но «Альфа» не пускала, оттесняла взмахами автоматов.

Вниз, с этажей, в центральный холл, стали спускаться защитники, депутаты, баррикадники, измученный и испуганный люд. Сносили раненых, сводили детей, поддерживали под руки обессиленных женщин. Холл наполнился бабьими платками, кепками, лысинами, распущенными волосами. Это встревоженное многолюдье напоминало военный вокзал или пересылку, где обездоленные погорельцы и беженцы ожидали эшелон, который повезет их по стальным путям, по стыкам, по креозотовым шпалам в непроглядную даль, на неведомое угрюмое поселение.

Появился маленький юркий человечек в джинсах, в модной курточке. У него был красный мегафон, и он из-за спины бойцов «Альфы» зычно и бодро командовал:

– Военнослужащие, члены «Союза офицеров» – налево!.. Приготовить удостоверения и документы!.. Народные депутаты – направо!.. – он бодро и дружелюбно покрикивал, похожий на пионервожатого в турпоходах и массовках. Было видно, что ему известен предстоящий сценарий. Люди, чувствуя его осведомленность и дружелюбие, ободрились. Стали послушно разделяться, расходиться налево и направо. Постепенно толпа распадалась на военные камуфляжи и френчи и на пальто, плащи, куртки. Среди этой гражданской половины виднелся красивый бледный Бабурин и его неизменный спутник Павлов, похожий на рассерженного бычка. Горячева, одетая в сиреневый спортивный костюм, и Сажи с длинными карими глазами, чем-то похожая на затравленную лань.

Человечек с мегафоном продолжал распоряжаться:

– Раненых – на выход!.. Товарищи, освободите проход для носилок!..

Появились санитары в измызганных белых халатах, измученные, в ржавых пятнах йода и крови. Все эти часы они выхаживали раненых, бинтовали ожоги и кровоподтеки, переломы и пулевые ранения. Вливали в их искаженные от боли рты мензурки спирта. Теперь они тащили носилки, в которых под простынями и наброшенными пальто виднелись заостренные носы, вислые усы, морщинистые, страдальческие лбы.

Белосельцев увидел, как дюжие парни в нелепых, не по росту куртках и свитерах пронесли сотника Мороза. Сотник был в сознании, смотрел прямо вверх, борода его из-под наброшенной шинели торчала, как клок рыжего сена, и несущие его парни были казаки его сотни, содравшие погоны и лампасы.

Белосельцев заглядывал в носилки, смотрел на череду раненых мужчин и женщин, надеясь увидеть среди них черноглазую девушку с санитарной сумкой. Но ее не было. Раненых снаружи поджидали белые санитарные машины с фиолетовыми мигалками.

С пандуса в холл вошла группа военных, окруженных кольцом охраны. К дверям подкатили автобусы с занавешенными окнами, похожие на катафалки, которые подъезжают к ритуальным залам. Распорядитель с мегафоном все тем же бодрым, жизнерадостным голосом выкрикнул:

– Руцкой, Хасбулатов!.. Товарищи министры!.. Товарищи руководители штаба обороны!.. На выход, к автобусам!..

Из толпы вышел Руцкой, облаченный в камуфляж, напряженный, картинно разводя плечи, грозно распушив усы и насупив брови. Следом за ним из толпы выбежала, истошно закричала молодая женщина:

– Александр Владимирович, куда же вы!..

Все обернулись на ее надрывный вопль. Бойцы «Альфы» схватили ее за руки, удерживали, а она билась в их крепких руках, среди их сферических марсианских шлемов. Руцкой, не оглядываясь, твердым шагом вышел в двери, и было видно, как его подсаживают в ближний автобус.

Следом прошел Хасбулатов. Он казался очень маленьким, усохшим и пожелтевшим. Был все в том же белом, нечистого цвета плаще. Пока он шел, глядя себе под ноги, Белосельцеву казалось, что Хасбулатов дрожит от холода, который застудил его на всю оставшуюся жизнь, и как бы он потом ни кутался, к каким бы каминам ни присаживался, его уже не оставит озноб, полученный среди стылых камней и стен осажденного Дома.

Прошли министры, и среди них Ачалов, прихрамывая, опираясь на палку. Лицо его было красным, парным, словно его отхлестали в бане веником. Глаза были больные, слезящиеся, и было видно, что он болен. Охрана пыталась проследовать за министрами, но ее оттеснили. Уже безоружные и растерянные, охранники толпились нестройной кучкой, тоскливо глядели вслед уходящим министрам.

Красный Генерал в кожаном пальто и берете шел сутуло и буднично. Морпех сопровождал его. Прежде, чем их разлучили, они обернулись друг к другу, не обнялись, но пожали руки. У Белосельцева вдруг перехватило дыхание, и все поплыло в горячем тумане: толпа, военные, мраморная лестница с красным прогорелым ковром и усатое горбоносое лицо генерала. Чувствуя, что силы его покидают, он отвернулся и уже не видел, как генерал покидает Дом, занимает место в занавешенном похоронном автобусе.

Мимо проходил командир «Альфы», раздраженный, торопливый. Что-то зло втолковывал своему подчиненному. Встретился глазами с Белосельцевым. Прошел было мимо. Остановился. Вернулся, подозвав к себе подчиненного:

– Проводишь этого человека за оцепление! – приказал он. – До моста. Если будет кто приставать – по рукам и по яйцам! – он пошел дальше, туда, где его бойцы сносили в груду разбросанное по этажам оружие и маленький массовик-затейник все выкликал в мегафон бодрые указания.

– Идите! – сказал провожатый из «Альфы», спуская с плеча автомат.

Белосельцев оглядел еще раз переполненный холл, истоптанный мрамор, пустые гильзы и обрывки бинтов. Увидел свое золоченое кресло, в котором сидела, откинувшись, в обморочном состоянии простоволосая женщина и другая махала над ней газетой.

Они вышли из Дома. Ветер с реки ударял в белокаменный фасад, прозрачным холодным потоком возносился вверх, к голубому небу. В этом ветреном голубом небе летали и не могли опуститься змеевидные ленты, кусочки пепла, обрывки бумаги. Выше из окон истекали черные жирные струи копоти, марали и чернили фасад. Еще выше растекалось грязное облако дыма, и сквозь дым метались испуганные птицы. Выше этих птиц, за голубизной, невидимые при свете солнца, блестели светила и звезды, проносились кометы и метеоры, вращались бесчисленные спирали галактик. Белосельцев шел под этими светилами и галактиками, удаляясь от разгоравшегося пожара, и место, где недавно лежал на камнях убитый священник, было теперь пустым.

Они прошли сквозь коридор, выстроенный одинаковыми, в шлемах и бронежилетах, бойцами «Альфы», напоминавшими шахматные фигуры, расставленные на каменной клетчатой доске. Миновали оцепление омоновцев, нетерпеливых, рвущихся к Дому, похожих на собак, которых притравливали на дичь. Протолкались сквозь тесную толпу соглядатаев, среди которых подвыпившие крикливые юнцы размахивали обрывками цепей и железками, выкрикивали брань далекому горящему Дому. Поднялись на мост.

– Дальше идите сами, – сказал провожатый. – Лучше туда! – Он махнул в сторону Поклонной горы и Триумфальной арки. – Там нет оцепления.

Он повернулся и ушел. А Белосельцев остался на мосту, над ветреной блистающей рекой, глядя на белый, с черными полосами Дом, на грязное пламя в окнах, на набережную с боевыми машинами, из которых редко, в разные стороны, уносились трассеры, на просторные марши лестниц, по которым тонкой цепочкой сквозь коридор охранения спускалась вереница покидающих Дом защитников. И это зрелище пожара в центре Москвы, картина огромного свершившегося уничтожения была для Белосельцева Концом Света. Стоя на мосту, он был частью этого Конца Света, нарисованного кем-то на фоне Москвы. Избегнув пули и взрывной волны, не сгорев в ядовитом пожаре, не забитый насмерть толпой, он существовал теперь в мире после его конца. И было странное отчуждение от этого мира, похожее на невесомость, которая, должно быть, возникала у людей после их смерти.

Часть V

Глава пятьдесят вторая

Он торопился покинуть многолюдный проспект. Уклонялся от встречных прохожих, съеживался при виде милицейской формы, норовил свернуть в соседние переулки и улицы. Проходил насквозь дворы, оглядываясь, нет ли погони. Пересекал пустыри, шлепая по лужам и мокрым канавам, путая следы. Боялся, что его настигнут и опознают, вернут туда, где – кровь, смерть, позор, отъезжающие похоронные автобусы, затравленный взгляд Хасбулатова, черная страшная морщина на лбу Красного Генерала. Он петлял, делал «скидки», обманные ходы, как подранок, в которого разрядили дробовик. Забивался в чащу, бурелом, сбивая со следа собак. Рана, которую нанес дробовик, была во всю грудь. Он шел с развороченной грудью, в которой открытое, незащищенное хлюпало сердце.

Мало-помалу он успокаивался. Не было слышно очередей и милицейских сирен. Не проносились воспаленные машины с мигалками и шальные бэтээры. В глазах людей исчезали страх, кровожадное любопытство, болезненное возбуждение, которое возникает на пожарах, на казнях, на зрелищах чужой беды и несчастья. Лица прохожих становились будничными, пресными. Беда, из которой вырвался Белосельцев, здесь, на окраине, среди складов, железнодорожных путей, малолюдных улиц, не чувствовалась, отступила. Лишь слабо просвечивала, как розоватое пятно сквозь бинт.

Он остывал, успокаивался, но его успокоение тут же сменилось изумлением, новым, поразившим его откровением. Его не убили, не сожгли, не расплющили взрывом. Его пощадили, извлекли из пекла, перенесли в безопасный, просветленный мир с голубыми небесами, позолотой полуопавших деревьев, чтобы он продолжил жизнь. После перенесенного горя и пережитого чудесного избавления эта жизнь должна протекать по каким-то новым, еще неизвестным законам.

Прежние законы, связанные с борьбой, войной, неутолимой ненавистью, не осуществленной местью, – эти прежние законы сгорели в пожаре, умерли в брезентовых, пропитанных кровью носилках. Новые законы, связанные с его избавлением, белокрылым чудом, осенившем его в горящем Доме, еще предстояло осмыслить. Они просвечивали в осенней лазури, в прозрачных деревьях, в острой счастливой мысли о Кате, с которой, казалось, он уже навсегда простился, но теперь стремился к ней туда, на Север, где она поджидала его среди белых студеных вод. Катя и была тем чудом, что пронеслось по горящему Дому, коснулось его белыми рукавами, заслонило от пули и взрыва.

И он шел по городу, вдохновленный, с предчувствием новой, открывшейся ему после избавления доли, и эта чудесная доля была связана с Катей.

Он удалялся от центра, все ближе и ближе к окраине, где скользила, искрила, как кольцо Сатурна, Кольцевая дорога. Ему хотелось пересечь эту дорогу, перебраться на другой ее берег, чтобы улететь, соскользнуть с этой гибнущей планеты, переместиться в другую Вселенную, где море, тающий снег на ржавой листве, где Катя держит на ладони красную гроздь рябины.

Это предчувствие иной доли разрасталось в нем, как белое облако, легкое и прекрасное. Но в этом облаке, если всмотреться ввысь, присутствовала некая малая темная точка. Высокая черная птица, поднятая на воздушных потоках, витала там на своих вороненых крыльях. Белосельцев нес в себе счастливое освобождение, предчувствие новой доли, созерцал воздушное белое облако и видел среди белизны едва различимую черную точку, высокую птицу. И уже не забывал о ней, не выпускал из виду.

Он проходил мимо булочной. Обшарпанная дверь отворилась, и из нее вышла пожилая женщина с сумкой, из которой торчала краюха ржаного хлеба. Лицо женщины, купившей хлеб, было удовлетворенное, умильное и очень московское. Такие лица он помнил с детства, среди хлебных ароматов, стука батонов о деревянные лотки, звона кассовых аппаратов. Такое же лицо было у матери, когда она, удовлетворенная, выбиралась из очереди, выносила сумку с теплой буханкой. Белосельцев обрадовался, углядев на женском лице это особое московское выражение. Оно было связано с белым высоким облаком, с чудесным избавлением. Но в облаке, как крохотная песчинка, витала черная птица.

Он миновал редкий, истоптанный скверик. На жухлом газоне девушка выгуливала собаку, спускала ее с поводка. Шелковистый молодой сеттер кубарем катался, метался в стороны, оглядывался на хозяйку счастливыми благодарными глазами и снова скакал среди кустов и деревьев. Белосельцев смотрел на девушку, на ее светлый красивый лоб, бархатную повязку, удерживающую пышные волосы, на преданную ей молодую собаку и радовался этой бесхитростной московской сцене. Он чувствовал веселые молодые энергии, связывающие девушку и собаку. И эти энергии были созвучны с его освобождением, с новым, взрастающим в нем предощущением воли, с белым высоким облаком. Но в белизне, в высоте присутствовала удаленная черная птица, едва заметная глазу.

Он проходил сквозной дворик. Пятиэтажные обветшалые дома были в солнце. На балконах болталось развешенное сохнущее белье. На одном висела скатерть, бело-голубая, с нежными вытканными цветами. Ветер наполнял ткань, как парус, скатерть выпукло надувалась, и на ней становился виден крупный голубой цветок. Эта скатерть, которую он разглядывал, голубой цветок, который был так нежен и чист, студеный ветер, что раздувал полотнище, были созвучны с его новыми переживаниями, были частью его избавления. Но в белизне скатерти, в неясной голубизне цветка присутствовала малая соринка, непрозрачная, сверхплотная точка. Словно среди лучей и воздушных потоков кружила зоркая птица, высматривала с высоты едва приметную цель.

Он стоял, подняв глаза, разглядывая скатерть, стараясь понять, в чем природа его тревоги, что сулит ему малая черная точка. Она приближалась, увеличивалась. Уже были видны изогнутые, как алебарда, крылья, маленькая остроклювая голова, упругий распушенный хвост. Птица сложила крылья, выставила остроклювую голову, вытянула вперед когтистые, в пушистом обрамлении ноги. Стали различимы ее красноватые злые глаза, ржавая рябь на перьях, ядовитая желтая кожа у основания клюва. Разящий стремительный ястреб, как пикирующий «мессершмитт», мчался на цель, и этой целью был он, Белосельцев. Удар клюва проник ему в лоб, вторгся в горячий мозг, и в мозгу, как ослепительная вспышка боли, возникло: кейс Руцкого, маленький, обитый медью чемодан с секретным наборным замком.

Как он мог забыть о нем, спрятанном за жестяной экран батареи? Как он мог забыть о главном, данном ему поручении, ради которого шел на муки и смерть? Как мог забыть о чемоданчике, в котором хранилась страшная тайна, «Кощеева смерть», вокруг которой разгорелась борьба, стреляли танки, пылали этажи, был убит отец Владимир и ранен казак Мороз, совершались подвиги, приносились жертвы, вершилось небывалое злодеяние в центре Москвы на глазах изумленного мира? Этот крохотный кейс был источником власти, содержал в себе возможность возмездия, беспощадной казни преступников. Или вечного порабощения Родины, ее стыда и позорища. И он, Белосельцев, кому была вручена эта власть, этот карающий меч возмездия, забыл об этом в необъяснимом помрачении рассудка. Оставил кейс в Доме, сбежал, вручил этот кейс палачам, отдал им на растерзание Родину.

Это открытие было ужасно. Помрачение было подобно слепоте, когда в зрачки направляют пучок лучей, выжигающих сетчатку глаза. Пока он сражался, вытаскивал из-под пуль казака Мороза, стрелял в черноту коридора, шел через зал, озаренный свечами, провожал к выходу отца Владимира, выходил к офицерам «Альфы», его память и разум были помрачены, околдованы. Невидимые операторы следили за ним, отвлекали от кейса, блокировали мысль о нем. Вывели прочь из Дома за солдатскую цепь, завлекли в эти тихие подворья, поставили у балкона с бельем и бросили тут, ненужного, неопасного, отсеченного от сокровенного клада. Это прозрение ошеломило его, как удар острия в лоб. Вернуло ему память.

Он кружил дворами, выходил на людные улицы, вновь погружался в путаницу переулков, гаражей, фабричных строений. В нем существовали два разума, два воспаленных, перерезанных морщинами лба. Одна его сущность влекла его прочь от центра, где полыхало огромное белое здание, цепи ОМОНа прочесывали коридоры и залы, заглядывали в каждый угол, в каждый закоулок, вгоняя короткие истребляющие очереди. Другая его сущность стремилась обратно в центр, в оскверненный, расстрелянный Дом, где лежали павшие защитники, догорали огарки свечей и где в кабинете, прикрытый жестяным экраном, стоял драгоценный кейс, который ему, офицеру спецназа, было поручено беречь и хранить.

Одна его страстная мысль звала прочь от Дома, на вокзал, на спасительный поезд, который унесет его в белый студеный край, и там, за снегопадами, за мерзлыми реками, за дремучими лесами, начнется для него долгожданная чудная жизнь. Наступил Конец Света, и все, что считалось истинным, все законы и принципы жизни, все сгорело и уничтожилось, он свободен от присяг и приказов.

Другая страстная мысль возвращала его властно обратно к Дому, в кабинет, где остался кейс. Этот маленький черный предмет обладал таким притяжением, такой гравитацией, что притягивал его сквозь все дома и кварталы, искривлял его пути, изменял траектории, поворачивал обратно к центру, к реке с пылающим отражением дворца.

Тайный голос внушал ему, что совершилось чудо спасения. Кому-то невидимому, всемогущему было угодно его спасти, и теперь, после спасения, ему надлежало ехать на Север, к Кате. Там, в новой жизни, он, наконец, осмыслит, зачем он явился на свет, в чем истинное содержание жизни, от которого отвлекали его страсти, погони, войны и слепящая ненависть. Все товарищи его, с кем он держал оборону, были мертвы, убиты, сошли с ума, брошены в тюрьму. И некому его упрекнуть, некому востребовать кейс.

Но второй неумолчный голос звал его обратно в Дом. Этот голос, который он отчетливо слышал, был хриплым, с придыханием, криком казака Мороза, ворчливым бормотанием Красного Генерала, тонким плачем девочки, несущей свечу, псалмом отца Владимира, сносимым ветром. Этот голос был важней высшего смысла, сильней случившегося чуда. Звал его обратно в Дом.

Страдая и мучаясь, чувствуя в себе два разума, два сердца, два дыхания, Белосельцев выбирал из них те, что возвращали его к горящему Дому.

Он вернулся к Москве-реке. С моста Дом был страшен. Из срединных окон по всему фасаду сочились вверх жирные реки копоти. Утекали в небо вялым черным дымом. В окнах, откуда изливалась бархатная сажа, мрачно и лениво краснел огонь. Казалось, дом испаряется, истекает в небо. В дыме кружили не то сгоревшие, подхваченные ветром бумаги, не то испуганные молчаливые птицы. Дом перевертывался отражением в реку. В синей солнечной воде был пожар, черно-белая зебра дворца.

Белосельцев попытался пройти по мосту, но проезжая часть была забита транспортерами, толпой зевак. В милицейской цепи не было прогала. Полковник с рацией, с сизыми обветренными щеками мельком взглянул на его пропуск и зло сказал:

– Недействителен!.. Район боевых действий!.. Прошу отойти!..

Вслед за его словами захлопало, затрещало, грохнула пушка боевой машины пехоты. В солнечном воздухе в сторону Дома полетели бледно-красные трассеры.

Он спустился с моста, дошел до Киевского вокзала, доехал на метро до Смоленской. Садовая была пустой, по ней проносились крытые грузовики с войсками, подвывающие, с мигалками санитарные машины. Он дошел до американского посольства и попробовал нырнуть в переулок, ведущий к Дому. Но проход был заблокирован ОМОНом, стык в стык стояли грузовики. Офицер в белом шлеме долго рассматривал пропуск Белосельцева, вернул назад, сказав:

– Запрещено пропускать!.. Пройдите на КПП у высотки, там начальство!

Белосельцев добрался до высотного здания на площади Восстания. Помыкался среди омоновцев, солдат с автоматами. Наконец, один полковник с усталым лицом сказал:

– Там опасно… Мины и снайперы… Подождите, я приведу спецуполномоченных…

Белосельцев остался ждать, слушая близкие, за домами, выстрелы, рокот моторов, глядя на серый, пачкающий синее небо дым, в котором вспыхивали красные лампадки трассеров.

Он понял, что проникнуть сквозь оцепление не удастся. Пропуск, если начнут проверять, может послужить причиной задержания. Оставался единственный способ проникнуть в Дом – подземный ход, который был ему известен.

Он не стал дожидаться возвращения полковника. Зашагал к метро, чтобы попасть к канализационному люку в районе Новодевичьего монастыря.

Близился вечер. Бледное синее небо зеленело, густело. На стенах лежали красные пятна, и в вершинах деревьев, среди медных ветвей, начинала сгущаться холодная синь. Новодевичий монастырь со своими кирпичными, будто одетыми пеной башнями, с резными колокольнями и золотыми церквями, казалось, парил, словно летающий остров, готовый опуститься на зеленый московский холм. В пруду, в стеклянной глубине, отражались кресты, и по этому отражению плыл лебедь, оставляя слюдянистый след, как стеклорез.

Белосельцев больно и сладко ощутил неповторимую красоту этого мгновения. Нашел люк, чугунную ребристую крышку. Вокруг было пусто – ни людей, ни машин. Чугунные упоры крышки входили в пазы литого, вмурованного в асфальт круга. Эти пазы не были засорены, он сам недавно, выбираясь из люка, выдавил упоры из гнезд.

Под крышкой, своими узорами напоминавшей ребристую поверхность гранаты, был спуск в подземелье, в сырую тьму, по которой ему предстояло вернуться в горящий Дом, где постреливала, постанывала смерть. Из-под крышки, из центра железной земли, притягивали его к себе неодолимые силы, тянулись металлические руки, и он собирался через минуту отвалить люк и опуститься во мрак.

Но здесь, на поверхности, была такая прощальная красота, казалось, устроенная специально для него, что он медлил, не решался наклониться, поддеть чугунную лепешку люка, расстаться с этим вечерним светом.

Он дорожил последними секундами, упивался их хрупкой протяженностью, их крохотными дробными отрезками, каждый из которых был драгоценный, неповторимый, со своим светом, звуком и ароматом. Из этих крохотных драгоценных отрезков состояло его бытие, они и были его бытием. Он ощущал их необратимое исчезновение. Целовал глазами золотые кресты, продернутую сквозь них багряную ниточку облака, зеленую траву на холме, бирюзовый пруд с плывущим лебедем и стеклянным следом, играющих вдалеке детей. Все это он любил и знал с самого детства, берег и лелеял. И со всем прощался.

Он нашел железный, скрюченный обломок трубы. Поддел крышку люка. С натугой и скрежетом сдвинул ее. Из-под земли пахнуло запахом кислого металла, холодного пара и тлена. Поймав на прощание изумленный взгляд маленькой, пробегавшей мимо девочки, он опустился под землю и задвинул над собой железный свод.

Он брел в канализационном туннеле, подсвечивая бледным, утратившим яркость фонарем. Навстречу дул ровный зловонный ветер, он обклеивал грудь, давил на лицо, проникал под одежду, залетая в легкие, отравлял дыхание. В кровь проникали тонкие подземные яды, отравляли кровяные тельца. С каждым вздохом он терял силы, пораженный болезнью крови. Иногда ему казалось, что в этом зловонном ветре пролетали плотные быстрые сгустки, ощупывали его на лету, хватали его мягкими пальцами за губы, переносицу, лоб. Это были подземные духи, слепые и бестелесные, пытавшиеся на ощупь опознать спустившегося к ним человека. Сбоку, в липком желобе, текла маслянистая черная гуща. В ней что-то вспыхивало, переливалось, искрило, как свечение ночных водорослей, будто в сточной подземной воде обитали существа, не ведавшие дневного света, – планктон преисподней. Белосельцеву казалось, что он различает таинственных тварей, их раздвоенные хвосты и рыльца, шевелящиеся усики, висящие на ниточках глаза.

Он услышал чмокающий, хлюпающий звук. Повел фонарем. Навстречу ему заволновались, замелькали мокрые глянцевитые крысы, острые, с розовыми кончиками морды, пронзительные злые глаза, чуткие остроконечные уши. Их было множество, мокрых, глазированных, с прилипшей шерстью, испачканных слизью. Они пробегали под ногами, задевая его ботинки. Он замер, боясь наступить на крыс, почувствовать укус отточенных резцов. Они бежали, гонимые страхом. Туда, откуда они бежали, пролегал его путь. То, что гнало их прочь, влекло его к себе. И он шагал, одолевая зловонный сквозняк, в котором бежали обезумевшие крысы и летели невидимые духи смерти.

Увидел в свете фонаря белое пятно. Груда содранных, размотанных бинтов валялась на скользких камнях. Вокруг поблескивала россыпь стреляных гильз. Он выключил фонарь, прислушиваясь, старался различить шорох и хруст, ожидая увидеть белое, дырявое в центре пламя автоматной очереди. Но было темно и тихо. Лишь слабо журчала вода.

Он снова включил фонарь, прошел несколько шагов. В воде что-то колыхалось и вспучивалось, словно спина бегемота. Прижимаясь к стене, светя фонарем, Белосельцев медленно приближался к чудищу. В канаве, с ушедшей под воду головой, лежал человек. Его взбухшая, наполненная воздухом куртка колыхалась в потоке. Из воды торчали две босые ноги, которые лежали на скользких камнях, голые синеватые пальцы, выпуклые пятки. Казалось, что они слабо шевелятся и человек вот-вот с хлюпаньем вскочит из канавы, обернется, отекая водой, и Белосельцев узнает в нем баррикадника, или отставника-офицера, или бойца Добровольческого полка.

Оглядываясь на утопленника, не сводя с него вялый пучок лучей, Белосельцев маленькими шажками, прижимаясь к стене, двинулся дальше во тьму.

Зловонный тугой сквозняк не пускал вперед. Крысиная, гонимая ужасом стая и утопленник с синими пальцами были знаками ему, идущему подземельем. Они останавливали его, возвращали обратно. Но он угрюмо, упорно шел, и этот каменный скользкий желоб был еще одним отрезком пути, встроенным в его линию жизни.

Он приблизился к перекрестку, где несколько дней назад расстался с молодыми разведчиками. Те ушли в ответвление, унесли с собой туманное облачко света. Теперь, приближаясь к развилке, он услышал негромкие голоса, увидел слабый отсвет на мокром камне. Погасил фонарь, замер. Из арки, светя фонарями, выходили люди. Осторожные, чуткие, они выпускали во все стороны щупальцы света. Вспыхивал металл, слышались звяки и стуки. То ли это был ОМОН, прочесывающий канализационные штольни, то ли последняя группа защитников, ускользающих от преследования.

Белосельцев ждал, что фонари приблизятся, упрутся в него. Ударят автоматы, и он опрокинется в сточный желоб, будет здесь медленно гнить, изъедаемый подземными жужелицами. Но огни, пошарив по сводам, нырнули в боковой туннель, группа втянулась в него и ушла, следуя по известному ей маршруту. Дыра, куда они канули, секунду дышала млечным свечением и погасла.

Ход расширился, сточная канава исчезла, по стенам потянулись трубы в асбесте, кабели, стиснутые в жгуты, – подземные корневища, которые выпустил Дом Советов в московский грунт. В этом расширенном туннеле Белосельцев отчетливо различил запах гари. Дым горящего дворца засасывался под землю и летел, смешанный с запахом кислой ржавчины.

Белосельцев продрог, отсырел, пропитался мокрым зловонием. Он вдруг почувствовал резкий ожог на плече, острую боль на щеке. Отшатнулся, направил на стену фонарь. Из металлической трубы била горячая, раскаленная струйка, окутанная паром. Сверкала, переливалась, опадала дугой. Поодаль под разными углами били другие струйки. По-видимому, здесь стреляли, пули пробили трубопровод, и кипяток проливался наружу.

Это тоже была преграда, тоже был запретительный знак. Но Белосельцев нагнулся, закрыл руками лицо, прошел сквозь жалящие едкие струйки, лизнувшие его поочередно раскаленными язычками.

Он достиг воздуховода, жестяного объемного короба. И первый его шаг отозвался грохотом, будто он наступил на мину. Луч фонарика заметался среди оцинкованных плоскостей, под подошвами захлопал и раскатисто загрохотал металл, и казалось, что кто-то огромный, невидимый хохочет металлическим ртом, наблюдая, как Белосельцев, лишенный разума, вопреки земному смыслу, движется навстречу собственной смерти.

Но он верил в успех. Над ним сияла мрачная, подземная звезда удачи. Путеводная, она вела его к цели.

Он миновал воздухопровод и очутился в подвале Дома. Было безлюдно, валялись груды тряпья, амуниция, противогазы, похожие на отрубленные очкастые головы. Он приблизился к ступенькам выхода, в приоткрытую дверь увидел коридор, все те же разбросанные мешки и подсумки и двух десантников, стоящих на посту, покуривающих сигареты. Надо было выбраться, войти в Дом, смешаться с наводнившими его солдатами. Слиться с теми, кто рыскал и шарил по кабинетам и коридорам дворца.

Он был уверен, что ему все удастся. Мрачная звезда удачи сияла над ним. Он поступал, почти не думая, по наитию, веря в свой неизменный успех.

Выглянул в коридор и зычно, по-командирски, позвал:

– Сержант!.. Ко мне!.. Быстро!..

Увидел, как разом повернулись к нему лица десантников, как руки легли на автоматные спусковые крючки. Они всматривались в приоткрытую железную дверь. Старались понять, кто их властно окликнул.

– Сержант, кому говорю!.. Быстро ко мне!.. – повторил свой оклик Белосельцев. Он появился в дверях бесстрастно, как свой, как имеющий власть. Шагнул навстречу автоматным стволам. – Я из подразделения спецопераций! Вот мой документ!

Он сунул им под нос целлофанированный пропуск с красной чертой и надписью: Администрация президента. Пока румяные рязанские парняги туповато рассматривали удостоверение, Белосельцев вглядывался в даль коридора, где мелькали солдаты, топали сапоги, доносился близкий звук работавших на улице двигателей.

– Там, в подвале, в районе воздухопровода замечено передвижение вооруженной группы!.. Наши мужики завершают зачистку, возможно, выйдут на вас!.. Не перестреляйте их в темноте!.. Где замкомбата?

Он назвал наугад фамилию, и крепыши в голубых беретах возвратили ему документ, махнули неопределенно вдоль коридора, сделав вид, что знают такого. В штурме участвовало столько разрозненных сил, подразделений, спецчастей, что, возможно, среди них существовал замкомбата с подобной фамилией. Этот гражданский, вылезший из подвала, с красной полоской на пропуске мог быть и впрямь из одного из спецподразделений, шныряющих по разгромленному Дому.

Белосельцев прошагал по коридору, чувствуя, как смотрят ему в спину десантники. Встрял в группу санитаров, заталкивающих вверх по лестнице пустые носилки. Слился со множеством торопливых гражданских и военных людей, наполнивших переходы и лестницы.

Вид оккупированного Дома Советов поразил его. Он помнил первое свое посещение, когда чопорный, респектабельный Дом сиял натертым мрамором, отсвечивал медно-золотыми ручками и панелями, мягко озарялся плафонами в бесконечных, выстланных коврами коридорах. Повсюду степенно и деловито вышагивали именитые, знающие о своей славе и своем значении депутаты. Они входили в бесшумные скоростные лифты, наполняли приемные и гостиные, отражались в зеркалах и витринных окнах, в стеклянных и фарфоровых вазах.

Он помнил недавний осажденный Дом, холодный и темный, напоминающий огромный военный бункер с желтыми огнями свечей, с голубыми скользящими фонарями, которые упирались в лица офицеров, баррикадников, бойцов сопротивления. На всех этих лицах, измученных, небритых, было выражение, какое бывает у людей, готовых дать отпор. Летящий по коридорам сквозняк вместе с запахами лаков и пластиков нес дух ружейной смазки, прелых одежд и сырой земли из соседних улиц и скверов.

Сейчас Дом казался беспомощным большим существом, опрокинутым навзничь, оглушенным, с распоротым нутром, из которого вывалился бесформенный истерзанный ворох, еще недавно бывший сердцем, легкими, кровяными сосудами, сплетением нервных волокон. Все это было изодрано и избито тупым железом, и множество юрких прожорливых тварей копошилось в умерщвленной плоти.

По коридорам топали башмаками омоновцы и солдаты. Их перемещение казалось тупым и бессмысленным, словно они протаптывали дороги и тропы, нанося на паркет и линолеум слой земли и глины. Во многих местах красные ковровые настилы были уже содраны, скатаны в рулоны, и их выносили на улицу и грузили в военные машины. Из депутатских кабинетов тащили компьютеры, телевизоры, телефонные аппараты, настольные лампы. Каждый прижимал к груди свою добычу, перекинув за спину мешавший автомат. Торопился к выходу, ревниво поглядывая на других, выносивших кто вазу, кто люстру, кто хромированный чайник.

Проходя мимо распахнутого депутатского кабинета, Белосельцев увидел двух омоновцев, выдиравших из стены нарядные костяные розетки. Поймал безумный злобный взгляд одного из них, похожий на взгляд голодной, грызущей кость собаки.

Постов и контрольно-пропускных пунктов на лестничных площадках и в коридорах не было. Везде беспорядочно сновали мародеры. Пахло потом, мочой, и этот запах уносил дымный едкий ветер, врывавшийся в разбитые окна.

Эта торопливость мародеров и дымный, летающий повсюду сквозняк говорили о том, что Дом горит. Оставленный защитниками, он исчезает, завершает в огне свое существование. Победители и насильники торопились воспользоваться последними минутами перед тем, как он рухнет, провалится громадой сгоревших этажей и лопнувших перекрытий, взметнув в московское небо огромную копну свистящих и воющих искр.

Белосельцев пробирался к своему кабинету, где, спрятанный за металлическим экраном, таился заветный кейс. Он был уверен, что кейс пребывает в сохранности, что он найдет чемоданчик Руцкого. Хранимый все той же загадочной, то жестокой к нему, то милосердной силой, вынесет кейс из Дома.

Он проходил мимо уборной. Дверь была распахнута. Тянуло холодным смрадом. На кафельном полу в ряд, один на другом, как бревна, лежали трупы головами к стене, ногами к двери. Эта тяжкая, неровная груда отекала вялой жижей, сукровью, источала дурнотный запах недавно случившейся смерти.

Белосельцев задержался на пороге, к которому подтекал ржавый остановившийся ручей. Заглянул в неживые лица.

Бородатый старик с косматой бородой, с желтыми щеками и открытым беззубым ртом. Глаза старика были выпучены, наполнены холодными слезами. И после смерти он продолжал кричать. Белосельцев слышал этот окаменелый в воздухе крик.

Рядом, прижав руки к выпуклой костяной груди, лежал мужчина в камуфляже. Его широкоскулое лицо было стиснутым, напряженным, во лбу чернела дыра с накипью малиновой крови. Он казался упавшим памятником, изображавшим человека, произносившего клятву. Эта военная клятва была понятна Белосельцеву – о возмездии, о неизбежной расплате.

Чуть сбоку, повернув голову в сторону, лежал подросток в пестром свитере. Его тонкий нос, с румянцем щеки, приоткрытый рот делали его похожим на живого. Но по свитеру, переходя на открытую шею, на голову в белокурых волосах, шла череда пулевых попаданий. Очередь прорыла в нем три красные рваные дыры. Казалось, подросток улыбается этому странному обстоятельству – своей собственной смерти.

Белосельцев вглядывался в убитых, ожидая увидеть среди них отца Владимира, его черный подрясник и золотую епитрахиль. Но видел замусоленные камуфляжи, мятые куртки, драные джинсы и штормовки. Лица, усатые, щетинистые, бородатые и безбородые, были лицами баррикадников, добровольцев, обитателей клеенчатых палаток, снесенных огнем пулеметов.

По коридору приближались двое омоновцев. Они были без шлемов, коротко стриженными, с красными обветренными лицами. Автоматы были перекинуты за спину. Они несли мертвое тело, подхватив его за руки и ноги. Убитый прогибался, ударялся крестцом об пол, омоновцы потряхивали его, матерились, устало волокли в уборную. Белосельцев посторонился, давая пройти. Взглянул на убитого. Это был немолодой благообразный мужчина в дорогом плаще, в белой манишке и галстуке. На запястье блестел браслет от часов. На ногах были добротные замшевые ботинки. Омоновцы подтащили его к мертвой груде, забросили наверх, и один из них, не обращая на Белосельцева внимания, стал расстегивать и снимать с убитого браслет с часами, а другой ловко расшнуровал ботинок, стянул его и поставил на кафель. И пока расшнуровывал другой, Белосельцев смотрел на крупную ступню мертвеца. Сквозь разорванный носок был виден палец.

Белосельцев испытал слепую ненависть. Сжав кулаки, двинулся через порог к омоновцам. Но остановился, впившись ногтями в ладони. Он оказался в Доме не для того, чтобы сражаться и мстить. Как робот, он был запрограммирован на другое. В его мозгу будто горел индикатор, указывающий на чемоданчик Руцкого. К этой цели, мерцающей, как огненная точка, он теперь подбирался, отсекая все сопутствующие ложные цели.

Он миновал коридор, пересек лестничную клетку и стал подниматься по лестнице. Сверху, с этажей, откуда сцеживалась туманная ядовитая гарь, двое других омоновцев, чертыхаясь, хрипя, тянули обрывок телевизионного кабеля. Кабель был намотан на ноги убитого, голова его со стуком колотилась о ступени, оставляя на белом камне красные кляксы. На плече у омоновца висели сразу два автомата, один был с расщепленным прикладом, и на нем была маленькая наклейка со Звездой Богородицы. В убитом Белосельцев признал Николая, он помнил его куртку, джинсы, светлые волосы. Но лицо, милое, нежное, которое полюбилось ему среди подмосковных полей и опушек, было превращено в черное хлипкое месиво, из которого торчали розовые разбитые кости.

Омоновцы сволокли убитого на лестничную площадку. Один, заметив Белосельцева, кивнул на труп:

– Сучонок до последнего патрона отстреливался! Прапорщика замочил! Майору, когда его брали, лицо расцарапал и палец прокусил! Пришлось ему в рожу магазин разрядить!

Омоновец громко дышал, глаза его ярко сияли. И Белосельцев вдруг увидел, что оба они пьяны. От них несло водкой. Второй засмеялся, расстегнул брюки и, шатаясь, стал мочиться на убитого, на его изуродованное лицо.

И опять Белосельцев испытал моментальное безумие ненависти, наполнившее мышцы литой энергией для удара. Но заложенная в него программа блокировала суставы и мышцы, двинула его мимо убитого юноши и двух мучителей. Он стал подниматься по лестнице, стараясь не наступать на красные мазки.

Он проходил мимо приемной, двери которой были настежь распахнуты. По обе стороны стояли автоматчики в малиновых беретах. На середину приемной был выдвинут стол, на котором, распластанный, с прикрученными руками и ногами, лежал человек. Тело его было в кровавых рубцах. Впалый живот с черным, наполненным кровью пупком мелко дрожал. Заросший кадык на жилистой шее ходил взад-вперед. Глаза вращались под слипшимися, упавшими на лоб волосами. Из открытого, переполненного кровавой слизью рта несся непрерывный булькающий клекот. Перед ним стоял аккуратный худощавый генерал в полевой форме, малиновом берете спецназа внутренних войск и в черных очках. Он обратился к двум здоровякам с закатанными рукавами, держащими в кулаках стальные прутья:

– Спросите-ка его еще раз хорошенько, где списки полка и кто взаимодействовал с ними из нашей бригады!

Один из допрашивающих наклонился к распятому и спросил:

– Ну ты, хуй собачий, отвечай генералу!

Распятый булькал наполненным кровью ртом, безумно водил глазами. Помимо боли, в этих глазах был ужас одинокого, брошенного человека, который в свой смертный час оказался в руках палачей. Его последний вздох и стон будут радовать и ярить мучителей, и никто из друзей и близких не узнает о его смертной муке.

– Где списки, сука? – повторил мучитель и, не дожидаясь ответа, коротким ударом вогнал металлический прут в плечо человека, протыкая сустав. Из горла пытаемого вылетел красный фонтан слюны и вслед за ним истошный крик.

Белосельцев качнулся к дверям, где стояли автоматчики. Следующим движением мог быть бросок и удар. Он вырвет оружие, направит ствол в генерала, в его черные очки, в белесого с толстой шеей мучителя, наполняя комнату дымом и пламенем, разваливая надвое жилистые сытые тела палачей. Но программа бесшумно сработала. Между ним и приемной, превращенной в камеру пыток, опустился экран, отделил его от несчастного мученика. Белосельцев прошел мимо, слыша за спиной долгий звериный крик.

Он шагал по Дому, и ему чудилось, что повсюду – в кабинетах, на лестницах, в залах заседаний – происходят пытки и казни. Людей жгли, били, ломали им ребра, выдавливали глаза, вырывали языки. Дом был полон стонов, рыданий, хруста костей, ударов тупых орудий в живую страдающую плоть. Он подумал, когда-нибудь в подновленный, вновь отстроенный Дом настелят дорогие ковры, навесят хрустальные люстры, деловые чиновники усядутся в уютных кабинетах среди компьютеров и телефонов. Но вдруг на белой стене проступит клякса крови, из дубовой панели выглянет кровавое, с выбитым глазом лицо.

Он добрался до своего кабинета. Прислушался, нет ли за дверью людей. Открыл кабинет. Комната оказалась пустой, хранила в себе следы его пребывания. Все те же составленные стулья, служившие ему ночным ложем. На столе бумажный стаканчик с недопитой водой. Обрывок газеты с недоеденной корочкой хлеба. У стены – железный экран.

Белосельцев отодвинул экран: кейс был на месте, тоненький, глянцевитый, окантованный по углам желтой медью, с цифровыми шестеренками секретного замка. Его пощадили танковые снаряды, пламя пожара, мародеры и ищейки президента. Белосельцев поднял кейс, краем занавески отер с него пыль. Испытывал удовлетворение, чувствуя, как в его электронной программе, словно в прицеле, произошло совмещение двух световых отметок.

Теперь предстояло пройти обратно сквозь кишащие солдатами коридоры, сквозь пыточные камеры и морги, достичь подвала и тем же подземным путем унести драгоценную добычу. Вынести ее на поверхность у бело-розового монастыря. Сосредоточенный, уверенный в себе, он вышел из кабинета и двинулся в обратную дорогу.

Он избрал иной маршрут, не желая встречаться с садистом-генералом и мародерствующими в уборной омоновцами. Навстречу ему попались пожарники в касках и асбестовых робах, волочившие по коридору рукав. В другом месте он встретил саперов с миноискателями, обшаривающих полутемный тупик.

Он спустился в коридор, где еще недавно размещался лазарет и вдоль стен в носилках лежали перевязанные раненые. Сейчас раненых не было, несколько пустых носилок валялись на полу у стен.

Он проходил мимо комнатки, где врачи и санитары, помогавшие раненым, держали бинты, флаконы с йодом и спиртом. Из комнаты навстречу Белосельцеву вышел здоровенный омоновец. Он отдувался, кряхтел, оголив пухлый живот, затягивал ремень. Другие омоновцы спиной к дверям толкались в комнатушке. Белосельцев заглянул через головы: на полу, на тюфяке, лежала обнаженная женщина. Четверо омоновцев, вцепившись в ее запястья и щиколотки, прижимали ее к тюфяку. Пятый омоновец снимал торопливо брюки. Встав на колени, он завалился на нее, на ее разведенные дрожащие колени, на груди с темными сосками, на кровавый, полусодранный бинт, закрывавший плечо, на белое без единой кровинки лицо с черными слезно-безумными глазами.

Белосельцев узнал ту, над которой держал венец из фольги. Увидев, как тяжелое, жилистое, с синеватыми ягодицами тело омоновца накрывает и плющит ее, Белосельцев молча, расшвыривая короткими бросками насильников, метнулся в комнату, занес над омоновцем кулак для разящего удара. Не успел его нанести. Тупой толчок в затылок оглушил его. Он провалился в темную пустоту, как сквозь ночной тонкий лед.

Глава пятьдесят третья

Он очнулся, сидя на стуле. Его руки, неудобно прижатые к спине, были скованы наручниками. Вместе с памятью, способностью видеть и понимать в него, словно жирный стебель, вросла боль в затылке. Перед глазами предстало окно в вечерней дымке – здание гостиницы «Украина», наклоненное, внимательное лицо Каретного. Он радостно улыбнулся в тот самый момент, когда к Белосельцеву вернулось сознание. На столе, отсвечивая медными уголками, стоял заветный кейс. И горькая больная мысль – он пойман, провалился. Кончилось его везение, отшатнулась от него незримая, хранящая сила. Погасла угрюмая звезда удачи.

– Ну как? – спросил Каретный сочувствующе. – Полегче?.. Перестраховались мои молотобойцы. Лишу их за это премии! – Он засмеялся, глядя поверх головы Белосельцева, и тот боковым зрением, не поворачивая головы, увидел двух молодцов в разноцветных спортивных костюмах. И вновь острое огорчение и тоска посетили его. Его поймали, словили, и теперь его жизнь, лишенная высшего таинственного покровительства, станет протекать по упрощенным жестоким законам.

– Расстроен? Сердишься? – Каретный говорил с интонациями, какими заботливый хозяин разговаривает с заболевшим домашним животным, собакой или кошкой. – Мы вынуждены были это сделать, потому что ты мог пристукнуть этих ублюдков-омоновцев.

Страшное видение – голая, с раздвинутыми коленями девушка, ее черные от ужаса глаза, подрагивающие ягодицы придавившего ее насильника – возникло и исчезло. Он, пойманный, сидит на стуле в наручниках. Отобранный кейс, отражаясь в полированной плоскости, стоит на столе.

– Не волнуйся, этих ублюдков мы взяли под стражу. Их будет судить трибунал. Девушку отвезли в больницу. Ею займутся хирург и психиатр. Снимут стресс, залечат рану. Какая ужасная судьба! Только что повенчалась и потеряла мужа! Тебя можно понять, ты ведь был на венчании, держал венчальный венец. Кстати, и отца Владимира мы увезли с места побоища. Его будут отпевать в Даниловом монастыре и похоронят как праведника!

Белосельцев повернул шею и застонал – не от боли, которая, как трещина, пробежала по черепу, а от бессилия и осознания провала, которым закончилось его возвращение в Дом.

Каретный угадал его горечь:

– Ты должен оценить наши оперативные способности! Мы наблюдали за тобой с момента, когда офицер «Альфы» вывел тебя на мост. Ты был без кейса, забыл о нем в суматохе. Мы правильно решили, что ты – человек долга и непременно за ним вернешься. И не ошиблись. Ты вывел нас на кейс.

Каретный повернулся к столу, где на полированной доске, отражаясь медными уголками, стоял, как экспонат, маленький чемоданчик – причина торжества Каретного, источник нарастающего страдания Белосельцева, который понимал, что его перехитрили, переиграли более опытные, чем он, игроки. Пускаясь в рискованные комбинации, играя своей и чужой жизнями, лавируя среди опасностей, сбивая со следа врага, он был на виду, был простым элементом в сложной чужой игре, где им пользовались как фишкой.

– Когда ты спустился с моста и стал петлять, как подранок, уходя от места, где тебя подстрелили, ты, конечно, не видел наших людей, которые шли за тобой по пятам, транслировали в Центр каждый твой шаг и взгляд, – Каретный признавался в своих хитростях как победитель, уже не видя в нем соперника, не опасаясь противодействия, ибо игра была окончена. Как великодушный гроссмейстер, он разбирал с проигравшим новичком завершенную партию, указывал неопытному сломленному противнику, как, на каком ходу его заманили в ловушку и разгромили. – Когда ты стоял во дворике и, как завороженный, смотрел на балкон с бельем, с какими-то лифчиками и трусами, ты не видел наших спецов, которые следили из подворотни… Или когда пришел к Новодевичьему, отыскал свой заветный люк, оглядывался, нет ли слежки, ты, конечно, не знал, что мы наблюдаем за тобой, и твое лицо, как у старовера перед самосожжением, я наблюдал на экране, и плывущего лебедя, и пробежавшую мимо девочку… А там, в подземелье, те люди, которых ты встретил и которые могли тебя уничтожить короткой очередью, они специально дали тебе пройти и потом просигналили о твоем продвижении… И те двое наивных десантников, которых ты так ловко обвел вокруг пальца, что-то им плел про спецотряд, – это были наши «опера», способные молодые ребята, и, будь уверен, они не останутся без награды… Ты наводил нас на кейс, и я боялся лишь одного: чтобы эти скоты-омоновцы, эти жадные пьяные свиньи не украли кейс, как они украли «Панасоник» из кабинета Ачалова или малахитовую вазу из приемной Хасбулатова. Но кейс они не успели украсть. Ты его вынес… Не огорчайся этому случаю с девицей, не он тебя подвел. Мы уже готовы были тебя брать, когда это случилось. Ты не мог поступить иначе, честный, благородный мужчина, советский офицер, да еще державший над ней венчальный венец. Ты – таков, и именно это позволило нам с тобой работать. Это и сделало тебя беззащитным.

Белосельцев слушал оживленную болтовню Каретного. Переживал свое унижение. Но сквозь это унижение и оглушительное чувство провала, бессилие скованного, окруженного врагами человека в нем мерцало неясное сознание того, что игра еще не окончена. Та комбинация, в которой он проиграл, куда его поместили, как управляемую, подлежащую истреблению фишку, эта комбинация была частью другой, еще более изощренной затеи, о которой не догадывался Каретный, в которой и он был управляемой фишкой. Эта комбинация не видна победителям, захватившим его, Белосельцева, в унизительный плен, разгромившим восстание, отправившим в тюрьмы вождей оппозиции, превратившим дворец в зловонное пожарище. Эта комбинация, неведомая победителям, еще только разворачивается, готовит первые ходы, обрекая победителей на унижение и разгром.

Это необъяснимое, ничем не подкрепляемое предчувствие внушало Белосельцеву надежду. Позволило сохранять спокойствие. Удача не оставила его, а лишь слегка отступила. Ему еще будет дано отыграться, лишить врагов их победы. Он слушал Каретного, глядя на маленький кейс, отраженный в льдистой поверхности.

– Я должен тебе сделать признание, – продолжал Каретный. Было видно, что он продлевает наслаждение, дорожит этим длящимся торжеством, не торопится нанести Белосельцеву завершающий смертельный удар – «удар милосердия», которым закалывают поверженного, истекающего кровью соперника. – Работать с тобой – одно наслаждение! Наша служба психологической борьбы выставила тебе самый высокий балл. Операция «Инверсия» полностью себя оправдала. Твои рефлексы, переживания, идеальные устремления, оттенки морали и этики, твоя повышенная эмоциональность, склонность к жертве, религиозность – все это служило великолепным подспорьем, обеспечившим успех операции. Ты внедрился в сферу, куда у нас не было доступа. Ты добился доверия там, где царит подозрительность. Информация, которую ты приносил в круги оппозиции, путала там все карты, сбивала лидеров, толкала их на ложные действия. Ты этого не знал, не мог знать, ибо находился под комплексным непрерывным воздействием всех наших служб. Ты блестяще справился со своей ролью. Ты – герой! Герой оппозиции! Ты и наш герой, герой молодой России! Ты дважды герой! На Тверском бульваре тебе можно поставить бюст!

Каретный засмеялся, очаровательный, белозубый, щедро делясь с Белосельцевым своим добродушием, весельем, отдаляя неизбежный «удар милосердия».

Белосельцев смотрел на кейс, и хотя рассудок подсказывал, что часы его остановлены, и все, что сейчас происходит, есть развлечение умного, талантливого палача, приступившего к уничтожению жертвы, оставалась странная надежда на то, что игра не окончена и ему, скованному, с разбитым затылком, под дулами пистолетов, еще удастся посрамить победителей.

– Чтобы добыть этот кейс, мы пошли на большие издержки. Мы позволили тебе протащить к осажденным цистерну с соляркой, что продлило работу их телефонов и раций. После долгих колебаний мы допустили твою связь с командиром «Альфы», и это побудило «Альфу» отказаться от проведения штурма, сорвало план, по которому все защитники должны были быть забиты, как бычки. Но иначе как бы ты вошел в доверие к Руцкому, который именно тебе вручил на сохранение кейс! Мы даже позволили тебе поджечь Останкино, хотя могли тебя подстрелить на подходе к зданию, но я приказал пропустить. Во время скоротечного боя в коридоре Дома Советов, когда ты наступал на наших раненых, я снова отдал приказ тебя пощадить. Теперь ты знаешь, кому обязан жизнью. Вот что значит дружба двух фронтовых друзей!

Каретный опять счастливо и молодо рассмеялся. А Белосельцев мучительно размышлял, в какой невидимый тончайший зазор он сможет нырнуть, чтобы избегнуть смерти, какие микроны оставлены ему судьбой, чтобы он метнулся в исчезающе-малую скважину, ускользнув от врагов?

– Ты не представляешь себе, какая в этом чемоданчике концентрация власти! Ее можно черпать по чайной ложечке, растворять в океане, и все равно ее будет достаточно, чтобы управлять континентом! Кто-то создает силовые структуры, танковые группировки, ядерные ракеты, полагая, что они – власть. А власть – вот она, в нескольких тонких листках. Расписки, банковские счета, подписанные договоры, несколько видеозаписей. Это и есть настоящий чемоданчик с «ядерной кнопкой». Не тот дурацкий, который таскает в сортир президент, а этот, который ты нам подарил.

Захват кейса – это и есть захват власти. Вчера Руцкой хотел захватить Останкино, чтобы перед телекамерами раскрыть чемоданчик, показать народу три тонких листочка бумаги, а потом народ сам, голыми руками, по кирпичику разнес бы Кремль. Повторяю, твоим именем назовут проспект в Москве. «Проспект Белосельцева», неплохо звучит! Но это потом. А теперь давай-ка посмотрим, все ли на месте…. Васюта, вскрой чемоданчик!

Из-за спины Белосельцева выступил здоровяк с расставленными ногами, крутыми плечами, в ярком спортивном костюме. Лицо у него было круглое, бело-розовое, с маленькими носиком, и он был похож на вымытую, только что из грядки редиску. Это внешнее безобидное сходство пропало, когда сквозь тонкую ткань костюма заиграли могучие мышцы, а в глазах загорелся зеленый злой огонек.

– Давай, Васюта, аккуратненько вскрой чемоданчик!..

Спортсмен расстегнул шелковую куртку. Открылись кожаные ремни кобуры, охватывающие могучую грудь и предплечье. Извлек портативный чехольчик, а из него нож со множеством лезвий, отверток, резцов. Подошел к чемоданчику.

– Ты только пойми, что это не танк! Аккуратней! – заволновался Каретный, заглядывая сквозь лапы спортсмена, в которых поблескивал инструмент.

Спортсмен стал приставлять к замку кейса шильца, буравчики, отвертки. Надавил, уперся штырьком. Замок с легким стоном открылся. Взломщик отошел от стола. Каретный, как фокусник, засучил рукава, потянулся к кейсу, открыл крышку.

Белосельцев видел уголок кейса с медной окантовкой, спину Каретного, его елозящие в чемодане руки. Потом увидел, как он оборачивается, его белое, словно вылепленное из снега лицо. Из побелевших, с расширенными зрачками глаз брызжет бешенство:

– Где?.. Где все?

Он схватил кейс, приподнял и вытряхнул на стол содержимое. Этим содержимым были скомканные, серые от грязи рубахи, черные носки и клетчатые носовые платки. Все это грудой упало на полированную доску стола, отражаясь в ней.

– Где все? – потеряв голос, сипло повторил Каретный.

Белосельцев испытал мгновенное помрачение, словно из мира вычерпали и унесли множество сложных составляющих – красок, значений и форм, оставив упрощенный, обедненный эскиз. Как если бы у него вынули и унесли его собственный глаз и взамен вставили глаз лягушки.

Вся его жизнь в последние недели, смертельный риск, боевые схватки, потеря друзей, разлука с любимой женщиной, молитвы, служение Родине, плен и последующая неминуемая мука и смерть – все было для того, чтобы добыть чемоданчик, в котором оказалась пара скомканных несвежих рубах и грязные носки. Ради дырявых и грязных носков Руцкого он совершал свой жизненный подвиг.

Это было ужасно. Побуждало мозг, горячий, пульсирующий, все еще наполненный болью от недавно полученного удара, побуждало его разум погаснуть, превратиться в маленькую черную точку, исчезнуть в этой точке безумия. Он и исчезал, пока Белосельцев смотрел на груду грязного белья.

То же чувствовал и Каретный. Этой грудой грязных рубах и нечистых носков завершился виртуозный план, многослойная, продуманная до мелочей операция, в которую были включены уменья многих людей, знания психологов, деньги банкиров, технологии разведок, ради которой был сожжен и разгромлен дворец, стреляли танки. И все для того, чтобы добыть этот маленький кейс, отпраздновать победу и, открыв его, обнаружить пару драных носков.

Кто-то слюнявый, хохочущий появился из кейса и показал им всем свой мокрый язык. Каретный рылся в грязном белье, и казалось, что он сходит с ума.

Как ни был подавлен Белосельцев, он заметил потрясение Каретного. Абсурд, который пережил он сам, переживал и Каретный. Оба они совершили множество невероятных усилий, обманывая друг друга, и были оба обмануты. На обоих выпукло глядел хохочущий глаз лягушки, обоих дразнил мясистый мокрый язык.

Это было ужасно. Это было загадочно. И это было смешно. Велико было несчастье, которое его посетило. Велико изумление, которое его поразило. Ему открылось истинное устройство мира, в центре которого находилось не Солнце, не Божество, не Вселенская Любовь, не милая Родина, а драные носки Руцкого. Это и была искомая картина мира. Созревший плод его мировоззренческих исканий. Великое, завершающее жизнь открытие – спирали галактик, движение планет и светил, и в центре всего грязный носок Руцкого с торчащим замызганным пальцем.

И он засмеялся. Сначала беззвучно, сжав зубы, тряся головой, дрожа, как от озноба. Потом громко, всхлипывая, заходясь клекотом. Потом во всю грудь, раскрыв широко глаза, грохоча хохотом, брызгая слюной. Он сидел с вывернутыми за спину руками, сотрясался на стуле, подпрыгивал и хохотал.

Каретный размахнулся и ударил его в лицо.

– Где другой чемодан?.. Настоящий!..

Удар ослепил, но Белосельцев продолжал хохотать. Он захлебывался, хрипел, слезы текли из глаз, а из открытого рта с горячей воздушной струей вырывался хохот.

Каретный снова ударил. Удар оглушил его, но хохот, уже не принадлежавший ему, продолжал изрыгаться, словно в нем, избиваемом, сидело другое, недоступное ударам существо. Оно хохотало, выдувало наружу сквозь разбитые в кровь губы горячую струю непрерывного хохота.

Каретный больше не бил. Ждал, когда хохот его утихнет. Когда, истощенный, опустошенный, Белосельцев умолк, опустив голову, видя, как с разбитых губ свисает красная липкая слюна, Каретный спросил:

– Где настоящий?

– Не знаю, – медленно ответил Белосельцев. – Только этот…

– Скажи, куда положил настоящий!

– Только этот…

– Может, ты был отвлекающим? Кто-то другой унес?

– Мне дали только этот…

– Скажи, где настоящий, или я тебе пристрелю!.. Нет, не пристрелю, а буду обрабатывать тебя паяльной лампой, как свинью!.. Ну нет, прости, я погорячился!.. Я дам тебе денег, весь этот кейс набью долларами, и поезжай хоть в Испанию, хоть в Италию!.. Или, если захочешь, я оставлю тебя при себе, поручу тебе самое перспективное направление!.. Только скажи, где кейс!..

Белосельцев преодолевал безумие, восстанавливал дыхание. Смотрел, как мучается и страдает Каретный, как туманится в окне вечерний золотистый небоскреб «Украины».

– Я не лгу, – сказал он. – Я не знаю, где кейс. Твоя операция провалилась. Вместе с моей. Тебе не стоило стрелять из танков. Мне не стоило кидать бутылку с бензином. Нашелся кто-то третий, поумнее нас. Думаю, это не Руцкой. Значит, существуют в России силы, о которых ни ты, ни я не догадываемся. Значит, русская политика и история станут развиваться не так, как ты думаешь.

Каретный остановился перед ним, уставился в глаза, и Белосельцев подумал, что тот снова ударит. Но Каретный сказал:

– Я не стану сейчас с тобой разговаривать. Завтра поговорим… Васюта!.. Шарип!.. – обратился он к тем, кто стоял за спиной у Белосельцева. – Доставьте его на виллу!.. Если будет рыпаться, пристрелите!..

Те двое ушли, но вскоре вернулись, затащили в кабинет брезентовые носилки с белой простыней.

– Ложись! – приказал Васюта, сдергивая накидку. – Шевелись, давай! – Он сгреб Белосельцева за шиворот и рывком, как куль, повалил на носилки лицом в брезент. – Вот ствол! – Сунул он в нос Белосельцеву черное дуло «макарова». – Не люблю стрелять в упор!

Второй, кого звали Шарип, накрыл Белосельцева простыней. Носилки подняли, качая, понесли. Лежа под простыней, изображая покойника, Белосельцев чувствовал, как несут его по коридорам, наклоняют головой вниз, спуская по лестницам. Сквозь простыню слышались близкие шумы, голоса, звяканье железа, смех. Звуки множества наполнявших коридоры и вестибюли людей.

Его вынесли наружу, и он понял это по тому, как отодвинулись и ослабели голоса, в них вплелись рокоты моторов, редкие отдаленные выстрелы, ровный гул города.

– Давай, залезай! – накидку сдернули, и он увидел открытый багажник «Мерседеса». Васюта тем же небрежным рывком сдернул его с носилок, вдавил, поместил в багажник. И последнее, что увидел Белосельцев, скрючившись, поворачивая голову кверху, – белый до половины дворец, из верхних окон, как из печей крематория, ползет вверх черный кудрявый дым, в котором мечется грязное красное пламя.

Крышку захлопнули, «Мерседес» покатил.

Он лежал в багажнике в позе эмбриона. Его окружала рокочущая, колеблемая тьма. Пахло бензином, резиной, сладковатыми лаками, также ощущался легкий запах тления. Словно в швах и пазах машины шло разложение биологических остатков. Голова его упиралась в баллон. Близко от уха звякали стеклянные, уложенные в ящик бутылки. В этой позе зародыша, возвращенного в материнскую утробу, не было для него унижения, а лишь продолжение абсурда.

Он думал, высчитывал, сверял. Среди множества недавних впечатлений, мелькания лиц, услышанных слов он старался уловить невидимый знак, неразличимый намек на присутствие огромного, тщательно засекреченного плана, в котором не только он, Белосельцев, но и хитроумный Каретный, и всесильный Хозяин, и снайпер Марк, и Руцкой, и множество других людей, игравших каждый свою партию, на самом деле были встроены в неведомую им комбинацию, сыгранную безымянным гроссмейстером. В итоге – огромный пожар, истерзанные тела, потные, с безумными глазами военные, узники в казематах, он, Белосельцев, закованный в кандалы, трясется в душном багажнике, а главный трофей, вожделенный чемоданчик, ускользнул от охотников, достался кому-то неведомому. И те, кто его домогался, остались в унизительном проигрыше.

Кто он, этот непревзойденный стратег, умудрившийся обыграть штабы и разведки, политиков и интеллектуалов, парапсихологов и магов? Кто этот гений, умудрившийся ускользнуть невидимкой из горящего Дома, пожертвовать им, Белосельцевым, и нанести непоправимый удар по врагу?

Это не мог быть Руцкой, пылкий, говорливый, поверхностный, подверженный маниям, не сумевший организовать оборону, допустивший бойню в Останкино, не ставший лидером армии, Руцкой, чья отвага и бесстрашие летчика не сделали его государственным деятелем, искушенным, просчитывающим варианты политиком.

Это не мог быть Хасбулатов, умный, утонченный и нервный, растерявший в своих интригах поддержку оппозиции, связь с губернаторами, оставшийся одиноким, бессильным в своем белом, на рыбьем меху, плаще под ударами танковых пушек.

Это не мог быть Красный Генерал, прямолинейный и честный воин без армии, обреченный на поражение, чей орлиный нос, черный берет и усики станут символом сопротивления, такими и запомнятся среди горящих перекрытий, стреляющих по толпе транспортеров, пробитых пулями тел.

Это не мог быть Генсек, расчетливый и осторожный партиец, предводитель благородных стариков, уклонявшийся от прямых столкновений, получивший в управление партию, похожую на сухую ботву, лишенную питательных клубней.

Ни один из тех, кого знал Белосельцев, с кем его сводила судьба, не был способен на эту дерзкую игровую комбинацию, в которой враг потерпел сокрушительный проигрыш.

Кто-то другой, не обнаруживший себя в кровавой схватке, выиграл битву. Уклонился от ударов врага, выхватил и унес чемоданчик, где хранится таинственный код управления, дающий власть над историей. И пусть герои восстания низложены, одни с пробитыми черепами лежат на холодном кафеле, истекая зловонной жижей, другие сидят в каземате и тюремщик наблюдает за ними сквозь узкий «глазок», а он, Белосельцев, как куль, брошенный в багажник, движется к своей муке и смерти, – тот невидимый гений, безымянный герой жив, он на свободе, шагает в толпе, несет чемоданчик. А значит, борьба продолжается, победа возможна, возмездие неизбежно.

Эта мысль восхитила Белосельцева. Скованный наручниками, забитый в багажник, с ноющим от удара затылком, он словно воскрес. Неведомый лидер, прозорливый и смелый, окруженный соратниками, разгадавший планы противника, продолжает борьбу. Знает о нем, Белосельцеве. Следит, как кофейный «Мерседес» мчит по Москве. Ждет удобный момент, когда машина удалится от центра, чтобы напасть и отбить Белосельцева.

Скрючившись, уперевшись головой в запасное колесо, а стопами в ящик с бутылками, он стал ждать, ждать избавления: внезапной остановки машины, чуть слышных выстрелов пистолета с глушителем, лязга замка. А потом раскроется крышка багажника, хлынет свет и он увидит своего избавителя.

Машина сбавила скорость, остановилась. Он слышал скрип тормозов, знал, что это остановка у светофора. Чувствовал ускорение, когда лицо его начинало больно прижиматься к какой-то скобе. Ощущал виражи скоростных обгонов, когда его темя вдавливалось в резиновую ребристую покрышку. Различал тембры моторов – тяжелые, рокочущие – грузовиков, которые быстро нарастали и так же быстро отставали. Налетающие шелестящие звуки легковых лимузинов. В багажник проникал запах бензина и один раз едкие, вызвавшие у него кашель выхлопы солярки. Видно, они остановились у выхлопной трубы «Икаруса».

Спасения не было. Избавитель не появлялся. И его нетерпеливое ожидание сменилось печальным недоумением. Вот и еще один отрезок пути среди иных бесчисленных – той дорожки в Тимирязевском парке, по которой мальчиком гонялся с сачком за бабочкой, той кладбищенской мокрой дороги, по которой ступала родня, пронося на руках тяжелый тесовый гроб, – еще один отрезок движения, быть может, последний, встраивается в его длинную, стремящуюся к завершению жизнь.

Машина удалилась от шумной трассы. Остановилась. Багажник открылся. Сверху нависло над ним бело-розовое, как редиска, лицо Васюты. Белосельцев понял, что они приехали на знакомую виллу. Васюта выдрал его из багажника и поставил на ноги. Высокая ограда, кирпичное островерхое здание, охранники с автоматами.

– Вперед! – толкнул его Васюта. Они обогнули виллу, прошли вдоль подстриженного газона с красивыми кустами белых и красных роз, уже увядающих от холодов. Тут же стояла спортивная перекладина и поодаль кирпичная пристройка. Васюта отомкнул железную дверь.

– Осторожно!.. Кости не переломай!.. А то завтра ломать будет нечего!.. – хохотнул Васюта, толкнул его в темноту и закрыл дверь.

Белосельцев со скованными руками слетел по ступенькам вниз. Оказался на холодном бетонном полу, в сырой темноте, в которой резкой солнечной линией над дверью светилась щель.

Глава пятьдесят четвертая

Этой высокой солнечной линии было достаточно, чтобы он мог оглядеться. Он находился в пустом кубическом объеме без окон, без ниш и выступов, без электропроводки и водопроводных труб, без крюков и балок. Шершавый плотный бетон покрывал потолок и стены. Не было видно швов, сопряжений. Это помещение не могло служить гаражом, в нем не было съездов и смотровой ямы. Не являлось складом, ибо в нем не было полок и освещения. Этот куб был выделен из всего мирового пространства для того, чтобы он, Белосельцев, оказался в его черном объеме.

Он медленно обошел холодные стены. Оглядел стальные косяки дверей. Попытался дотянуться до светящейся линии, но руки его были скованы, и он остался стоять под щелью, прислушиваясь к звукам снаружи.

Иногда раздавались негромкие мужские голоса. Въезжали и уезжали машины. Внезапными порывами начинала играть музыка и тут же стихала, словно кто-то торопливо убавлял громкость. Однажды рядом раздался сочный женский смех, и в этом грудном, влажном, влекущем смехе было что-то от провинциальных гостиниц, когда он в командировке лежал на кровати, а за тонкой дверью, в коридоре, слышались стук женских каблуков и такой же грудной, сладостно зовущий смех.

Он больше не мог ожидать избавления. Не мог надеяться на то, что сам, в наручниках, отомкнет железную дверь, выберется на свободу. Уселся на пол, прислонившись к холодной стене. Смотрел, как медленно гаснет солнечная черта: из золотой становится красной, синеет, лиловеет, сочится вечерними осенними сумерками.

Он знал, что чудо, сопутствующее ему все эти дни, удача, охранявшая среди пуль и снарядов, исчерпали себя. Остатками удачи и чуда был для него этот кубический бункер, куда его поместили, не расстреляв в Доме Советов, не замучив до смерти в кафельной пыточной комнате, забрызганной кровью и испражнениями, не задушив выхлопными газами в багажнике «Мерседеса». Его привезли на виллу, поместили в бетонный куб, подарили целую ночь, чтобы он перед смертью мог оглядеться, прибраться в огромном запущенном хозяйстве, именуемом прожитой жизнью. Сидя на бетонном полу, он хотел привести в порядок множество переживаний и мыслей, событий и случаев, из которых состояла его жизнь, чтобы это упорядоченное собрание передать кому-то под расписку, как сдают должность и вверенное имущество. И этот кто-то, строгий и требовательный, ждал от него отчета.

Вначале он подумал о своих товарищах, о тех, с кем все эти дни сопротивлялся, отбивался, отстреливался. Не совершил ли он какой-нибудь грех и проступок, за который бы его осудили Красный Генерал и Ачалов, которые были теперь в тюрьме, приднестровский пулеметчик и рабочий-баррикадник, которые вырвались из окружения карателей и пробирались теперь перекладными электричками и поездами кто на запад, а кто на восток. Раненый казак Мороз и изнасилованная девушка-санитарка, которые бредили и стонали сейчас на больничных койках под присмотром врагов. Убитые Клокотов и отец Владимир, чьи окоченелые тела с бирками на голых ногах лежали в моргах. Все они смотрели на него строгими серьезными глазами, и не было в них укора. Белосельцев удовлетворенно и благодарно простился с ними, и это напоминало глубокий поклон. Он отпустил их во тьму, чтобы больше их не тревожить.

Он мысленно раскрыл семейный альбом фотографий в кожаном переплете, с медной монограммой, с толстыми, золотыми на срезе листами, куда были вставлены фамильные снимки. Этот альбом так и остался лежать в его тесной квартирке, на полке, среди старинных дедовских книг. Он не удосужился, не успел заглянуть в него, когда был на свободе. Метался по площадям, баррикадам. Теперь же, в плену, скованный по рукам, он бережно перелистывал тяжелые страницы, каждая из которых отливала струйкой золота.

Старомодные, в сюртуках и камзолах, в парижских шляпках и лайковых перчатках, взирали на него предки. Бабки, прабабки, деды, дядья – вся могучая дружная рать, населявшая землю, как молодой свежий лес. Они смотрели на него дружелюбно и весело, несли в себе из поколения в поколение неуловимое фамильное сходство. Сидя в темноте на бетонном полу, своими разбитыми губами, слипшимися глазами, сухими обтянутыми скулами он воспроизводил на лице это родовое фамильное сходство.

Он обозрел их всех, каждому заглянул в глаза, внимательно осмотрел кружева на их платьях, золотые цепочки их карманных часов и простился с ними. Но это прощание было не на век, а на краткое время. Он вернется к ним завтра, и они встретят его за круглым столом, усадят в свой круг на свободное место. Белая скатерть, хрустальная ваза, букет душистой сирени. За окном веранды солнечный, обрызганный дождем сад.

Теперь он желал проститься с отцом. Оттолкнулся от бетонного пола, не набрякшими, утомленными от ходьбы и бега стопами, а чем-то похожим на маховые упругие перья. Бестелесный и легкий, пронесся сквозь глухой бетонный свод. Со скоростью мысли преодолел огромное пространство России и опустился в заволжскую степь, на безымянную, без памятника, без знака, забытую братскую могилу. Ни креста, ни железной звезды. Только холмик да груда заросших бурьяном камней. В этой братской могиле, среди сотни пехотинцев, лежал отец, убитый на Великой Войне. И он, его сын, воевавший несколько малых кровавых войн, прилетел теперь с опозданием на целую жизнь к могиле отца. Он не помнил отца, но отец присутствовал в нем, как дыхание, как притаившееся ожидание. Казалось, он не был убит, а живет отшельником в какой-нибудь озерной глуши, на берегу лесного недоступного озера. И все думалось – однажды сквозь еловые ветки откроется зеленая стеклянная гладь, возникнет высокий седобородый старик, раскроет сыну объятия.

Словно бесшумная степная птица, он посидел на могиле отца. Вспорхнул под туманными осенними звездами и вернулся обратно, принеся в своих мягких перьях запах огромной заволжской степи, увядших ковылей и полыней.

Теперь предстояла сладость свидания с мамой и бабушкой. Они пребывали в озаренном, сияющем, драгоценном пространстве, в которое он попадал, закрыв глаза, огибая малый уступ в сознании, протискиваясь сквозь узкое отверстие в височной кости. Там, за этой преградой, возникала маленькая милая комната, вечер, синий снег за окном. Они втроем сидят под оранжевым абажуром, каждый занят своим. Бабушка, нацепив очки, читает маленький томик Евангелия, беззвучно шевелит губами, улыбается, тихо вздыхает. Тот, кому она улыбается, светлоликий, в венце из роз, въезжает на белом осляте в Великий Город. Бабушка умиляется, любит его, вникает в его притчи и проповеди. Мама строчит на машинке – маленькая ручная машинка с хромированным колесом, с тяжелой чугунной станиной, инкрустированной перламутром. Если слегка склонить голову, они засверкают, ярче заблестит хромированное колесо, замелькает шелковая золотистая нитка, и мамина рука, белая, ловкая, будет утопать в складках пышной материи. Он же готовит урок, сидит над раскрытой книгой, и в ней – большая восхитительная буква «А», рядом зеленый, с черной рябью арбуз и другой, рассеченный надвое, с малиновой сердцевиной.

Белосельцев оцепенел, погрузившись в это чудное, остановленное мгновение, где все они вместе, любят друг друга, соединенные неразлучно под розовым абажуром в зимний московский вечер.

Почерневшая щель над дверью налилась водянистым светом, ярко и сочно вспыхнула и померкла. Налетел и умолк звук остановившегося автомобиля. Раздались шаги. Замерли снаружи у двери. Белосельцев ждал, что дверь распахнется и в него, сидящего у стены, вонзятся ослепительные лучи фонаря.

– Прикажете открыть? – Кто-то предупредительно и подобострастно спросил.

– Не к спеху. Завтра откроешь, – ответил другой голос, властный и раздраженный.

И Белосельцев узнал голос Хозяина. Не удивился, – эта вилла принадлежала Хозяину, и бункер принадлежал Хозяину, и пленный Белосельцев принадлежал Хозяину. Встреча их была неизбежна.

Шаги удалились. Он снова вытянулся у стены и уныло, печально ощущал, как проникает в него ледяная сырость. Его ум, потревоженный голосами, блуждал теперь среди сумеречных случайных образов.

Ему казалось, он парит в мироздании, среди звезд и светил, в проблесках косматых комет и летучих метеоров. Мироздание цветет, источает зори и радуги. Сотворяются миры и пространства, дышат, живут. В них царствует разум. Все движется, ликует, струится. Славит кого-то, кто создал эту многоцветную живую Вселенную, и каждая звезда и светило, каждая населенная жизнью планета славит Творца. Но где-то за млечным росистым туманом, за серебряными водоворотами галактик присутствует темная, непрозрачная точка. Малое затемненное пятнышко, куда, как в воронку, тянутся нити звезд. Искривляют пути, меняют свои траектории, всасываются в темную дырку. Ударяют в нее и гаснут. В этом малом отверстии пропадает материя. Огромный сверкающий жгут, слипаясь, сталкиваясь, превращаясь в огонь и взрыв, тонет в черной дыре. Небо рябит, как вода. Двоятся и туманятся звезды. Срываются и меркнут, как люстры. На планетах горят леса, оживают и сочатся вулканы, рушатся города, падают в реку мосты. Их маленький дворик с песочницей и деревом клена начинает сотрясаться. Трещина бежит по земле, расщепляет надвое клен. Его совочки и формочки, его песочные куличи падают в бездонную щель, и туда же, как скатерть со стола, стягивается и пропадает весь мир.

Он проснулся в страхе. Сон был вещий, был о нем, об истинном устройстве Вселенной. В ней не было божественного престола, не было рая и ангелов, Доброты и Премудрости, а только черная сливная дыра, куда всасывалась бессмысленная, обреченная на исчезновение материя.

Он встал и начал ходить, желая сбросить наваждение. Шел вдоль стен, заложив скованные руки за спину, воспроизводя квадрат. «Черный квадрат, – усмехнулся он, шаркая плечом по бетону. – Рисую черный квадрат».

И вдруг в этом не имеющем выхода черном квадрате подумал о Кате. О теплом море, где они познакомились среди зеленых солнечных брызг, оранжевых, отекающих пьяным соком плодов, туманных перламутровых звезд. Он лежит на горячем песке, его загорелая, в светлых волосках рука обсыпана мельчайшими кристалликами кварца. Ее мохнатое влажное полотенце, несколько гладких, нагретых на солнце камушков, снятые часики, костяной гребешок, пакетик с черешней. А она сама в море, за шелестящим прибоем, ее отливающая золотом голова, розовые, всплывающие над водой плечи. Он на берегу так чувствует ее в окружении волн, ее невидимые, омываемые струями ноги, ее круглые, в прилипшем купальнике груди, выпуклые сквозь прозрачную ткань соски.

Их близость в горячей, с занавешенными окнами комнате. Их одежды, влажные, пахнущие морем, разбросаны по спинкам кроватей и стульев. Он любит ее, покрывает всю поцелуями: розовое горячее ухо со щекочущим мокрым завитком волос, сочные губы, отвечающие быстрыми жадными поцелуями, белую незагорелую грудь с темными бутонами сосков, округлый живот с дрожащим углублением пупка, чуть соленый от моря, дышащий, теплый, и она закрывает его руками. Мешает ему, а он губами, дыханием, всей своей силой и страстью целует ее прохладные гладкие бедра, сдвинутые колени. Он любит ее бесконечно, задыхается от избытка любви, оставляет ее ненадолго, замирая в изнеможении рядом с ней, глядя на графин, полный остановившегося серебряного солнца. А потом снова свою ладонь – под ее влажный затылок. Ее близкие, зеленые, полузакрытые глаза, белый блеск зубов в приоткрытых, что-то прошептавших губах, и он уже не видит ее, только алое чудное свечение под веками, переходящее в ослепительную белую вспышку. Он без сил, слабо дышит, и она откуда-то из неба опускает ему на грудь, на бьющееся сердце черно-красную ягоду черешни.

Он, прислонившись к черной бетонной стене, вспоминал их северное деревенское ложе, шелестящий душистый сенник, звонко ухающий, проседающий под их тяжестью. Деревянная рукодельная кровать звучала, как ксилофон, переливалась переборками, планками.

И вот в последний раз, в Москве, перед тем, как ей идти на вокзал, – мучительная прощальная сладость, которой было мало им обоим, и они старались ее продлить, превратить в бесконечное наслаждение, а на столике, в вазе, стояла осенняя звезда хризантемы.

Замурованный в бетонный короб, заключенный в черный квадрат, он желал любимую женщину. Его плоть, чувствуя близкий конец, источала энергию, словно стремилась прожечь монолитный бетон и огненной плазмой вырваться в мир, продлить в нем свое пребывание.

Снаружи, за пределами бетонной темницы, протекала долгая осенняя ночь, в которую погрузился огромный утомленный город. А здесь, в бетонной ловушке, протекала его одинокая ночная жизнь. И та внешняя, недоступная ему ночь просачивалась в бункер слабыми ручейками звуков.

Где-то высоко мерно загудел самолет. Звук поднимался по звенящей дуге и медленно ниспадал. И он представил высоко в черном небе малиновую мерцающую ягоду самолета. Неожиданно хрипло и зло залаяла собака, и тут же умолкла, словно ей бросили кость. И он представил себе мохнатого горячего зверя с зелеными, блеснувшими в свете фонаря глазами. Кто-то пронес мимо кассетник, в котором дрожала и звенела музыка, раздавались неразборчивые, задыхающиеся слова. И этот сипловатый, с легким рыком голос, записанный на кассетник, вдруг напомнил ему Афганистан, песни войны, которые сочинялись, пелись и тут же забывались под чоканье стаканов и кружек.

Его мысль поддалась искушению неразборчивой, нехитрой, звучащей в кассетнике песни и полетела по клубящимся афганским дорогам, над желтыми кишлаками, в сиреневом пекле ущелий.

Кабул, его изрытые норами горы. Как осиные гнезда. Горькие дымы, запахи хлебов и жаровен. Краснолицая горячая толпа, в которой плывут тюрбаны, балахоны, заброшенные на плечи накидки, черные смоляные усы, густые, как вар, мусульманские бороды. Женщины, зелено-розовые, в шелковых паранджах, кивают цветочными головками. Все клокочет, кипит, отзывается звоном меди, блеском жести, криками погонщиков и торговцев. Красный ворсистый ковер брошен в пыль на дорогу, и по этому ковру желтолицый мускулистый хазареец, напрягая босые ноги, толкает двуколку, а на ней пирамида золотых апельсинов.

Рынок – скопище пестрых духанов, харчевен, постоялых дворов. Кривые проулки, палатки, как истрепанный ветром и солнцем парусный флот. Мясные ряды, на блестящих крюках подвешены розовые, в прожилках жира бараньи туши. Торговец птицами с редкой седой бородой улыбается беззубым ртом, и над его головой в деревянных плетеных клетках, как разноцветные искры, прыгают птицы, пойманные в окрестных горах. Золотые ряды с браслетами, кольцами, россыпью лазуритов и яшм. Он идет по базару сквозь запахи кислых одежд, пьяных фруктов, горячего хлеба, и кто-то неведомый, с чернильным блеском в зрачках следит за ним, приоткрыв занавеску.

Он вспомнил Герат, его кривые, как стебли хвощей, минареты, вознесенные в желтое пыльное небо. Дорогу с голубыми редкими соснами, сквозь которые пробиралась колонна. Сидя на броне, он все хотел коснуться длинных, с синим отливом иголок. Площадь в районе Деванчи, куда углубились машины, начинали долбить из пулеметов и пушек, вышибая из глиняных стен кудрявую пыль. Он свесился с кормы, протянул руку сквозь жирную гарь солярки, успел сорвать белую чайную розу, которая долго не вяла в гарнизонной его комнатушке.

Пустыня Регистан у пакистанской границы. Барханы вздувались, как горячие нарывы. Вертолеты кружили над рефленым пепелищем красных песков, как над Марсом. Досмотровая группа бежала из-под винтов к каравану. Верблюды, груженные полосатыми переметными сумками, скалили желтые зубы. Погонщик, сухой, как чертополох, что-то бессвязно объяснял переводчику, тыкая скрюченным пальцем. А он, опустив автомат, незаметно коснулся рукой шерстяного верблюжьего бока, ощутив дыхание зверя.

Застава Самида в ущелье Саланг, накатанные плиты бетона. Колонна наливников, поднимая воющий ветер, проходит вниз, шелестя по бетону колесами. Где-то бьют минометы, «вертушка», сверкая винтами, зависла над вершиной горы. И он, перед тем как кинуться на железный борт бэтээра, на мгновение замер – в высоте, над пыльными сухими горами, голубой и прозрачный ледник парит, словно ангел небесный.

Застава ГСМ в Кандагаре, серебряные простреленные снарядами баки, сожженный перевернутый танк. Он с командиром заставы проводит колонну, принимает по рации позывные и коды. За дорогой, за ворохом ржавой искореженной техники, истерзанными грузовиками и грудами сожженной брони, за разрушенными кишлаками и пнями истребленных садов – одинокий огромный пик, как розовый бутон. Он ждет терпеливо, когда кончится эта война, умолкнут моторы, улетят вертолеты, остынут стволы орудий, и тогда над долиной, в зеленом небе, раскроется огромный цветок с мохнатой золотой сердцевиной.

Он вспоминал Афганистан, но не картины боев, не пикирующие вертолеты, не горящие кишлаки и проломанные кровли мечетей, не морги, не блески капельницы над голой забинтованной грудью, не мух, облепивших распухшие губы убитых, не пленного моджахеда, испускающего едкое зловоние страха. Он вспоминал розовое деревце, цветущее на темном каменном склоне, белую сладкую пыль, летящую по ветру над грудами спелой пшеницы, зеленую воду канала с серебряной выпрыгнувшей рыбой, глянцевитые изразцы минарета в лимонном вечернем небе и странное волнение, когда смотрел, как женщина, накрытая с головой шелковой легкой тканью, идет, и под одеждой угадываются ее сухие легкие щиколотки, молодая грудь, горячее дыхание.

Ему хотелось снова там оказаться, но не воином, не офицером разведки, не усталым от боев и болезней, а маленьким мальчиком в расшитой бисером шапочке, сидящим на берегу голубого арыка.

Вспоминая, любуясь, перебирая любимые, запавшие в память картины, он незаметно уснул. И ему привиделся сон.

Будто он плывет по озеру, над которым нависла тяжелая лиловая туча. Сыплет молниями. Он видит, как вокруг него вонзаются острые огненные штыри, прожигают воду, кипят в глубине ртутными пузырями, взрываются паром и брызгами. Он плывет среди падающих молний, страшась, чтобы в ноги, в грудь не ударило током. Чувствует, как по озеру пробегают волны и судороги электричества.

Он проснулся от ужаса. Его бил озноб. Не от холода, исходящего от ледяного бетона, а от предсмертного ужаса. Он понимал, что это его последняя ночь, что наутро его ждут пытка и неизбежная смерть. Свершится то, чего он боялся больше всего, – он умрет в застенке, среди врагов, вдалеке от любимых и близких, и никто из друзей не услышит его предсмертный вопль, никто не закроет его мертвые, выпученные от мучений глаза.

И он стал молиться. Молил Бога, чтоб Бог был рядом с ним. Не спас его, не избавил, не вырвал из рук мучителей, а был рядом в час его смерти. Не оставил его наедине с палачами, а находился на месте казни, поддерживал его в немощи и страданиях.

Он молился горячо, бессловесно. И так сильна была его мольба и вера, что он вдруг услышал отклик. Эта была внезапная теплота, проникшая ему в плечо, спустившаяся ниже, в грудь, в область сердца. Словно кто-то накинул на него теплый плат. Неслышно положил на плечи теплые руки.

Бог был здесь, рядом. Бог был с ним. Вошел, как теплое дыхание, в его молящееся открытое сердце. Благодарный, счастливый, израсходовав последние силы на эту молитву, Белосельцев уснул.

Он проснулся от звуков снаружи. Полоса над железной дверью ярко горела. Плоские лучи низкого солнца освещали шершавый бетон потолка. Лязгнул замок. Дверь распахнулась, и он увидел пылающий брусок утреннего трепещущего мира, и в этом мире несколько черных плоских силуэтов, как вырезанные из фанеры мишени. Он смотрел на них, а они на него, прижавшегося к стене, освещенного ворвавшимся солнцем.

Одна из черных теней двинулась, спустилась вниз по ступеням, и Белосельцев узнал Васюту, его мощные, враскоряку ноги, обтянутые тонкой спортивной тканью, приподнятые крутые плечи, на которых плотно, без шеи, круглилась стриженая голова.

– Встать! – приказал Васюта и, не дожидаясь исполнения приказа, поддернул его за шиворот так, что треснули швы, и он секунду висел в воздухе в кулаке у Васюты.

Они вышли наружу. Утро было перламутровым, влажным, сверкающим. Вилла из розового кирпича была увита до окон зеленым плющом. Несколько полуоблетевших золотистых деревьев прозрачно пропускали свет солнца.

«Неужели я?.. Мое последнее утро?» – отрешенно подумал Белосельцев.

Его провели вдоль стены на задний двор, где был вкопан турник. У столбов стоял Хозяин в новенькой камуфлированной форме и не военных, лакированных, штиблетах. И Каретный в кожаном, до земли, пальто, с плохо выбритым землистым лицом. Тут же гурьбой стояли охранники с автоматами, выглядывал из-за угла хромированный радиатор «Мерседеса». Белосельцев все это оглядел молниеносным, ищущим избавления взглядом. Но стена была высока, с белой колючей спиралью. Врагов было много. И руки его, отекшие и беспомощные, были скованы железом.

Его подвели к перекладине. Становясь под железный, натертый до блеска прут, он успел заметить посаженные вдоль стены кусты роз и стоящее рядом полно налитое ведро с круглым, слепящим на солнце зеркалом воды.

«Поливают… – отрешенно подумал он. – Зачем поливать, когда осень…»

Васюта подтолкнул его под железную перекладину. Примериваясь, прищуря глаза, передвинул его чуть в сторону. Белосельцев, беспомощный и униженный, почувствовал себя вещью, которую помещают на определенное место среди других вещей. Для тех, кто это делает, его личность и жизнь уже не имеют цены, приравнены к неодушевленным, выполняющим упрощенные функции предметам. И ему стало страшно.

Васюта обмотал вокруг его щиколоток брезентовые ремни, затянул потуже. Больно ударяя ребром подошвы по косточкам, раздвинул ему ноги, закрепил ремни у подножия струганых, врытых в землю столбов. Он сделал это умело, заученными движениями. Так в кузнях ставят в станок лошадей перед тем, как подковывать.

Он обошел Белосельцева со спины, разомкнул наручники. Белосельцев попытался выпрямить, перевести вперед затекшие руки, но Васюта рывком перехватил запястья. Обмотал сначала одно, потом другое ремнями, и свободные концы закрепил у вершин столбов. Расставив ноги, разведя руки, Белосельцев был растянут ремнями, помещен в прямоугольник перекладины, как человек на рисунке Леонардо да Винчи. Венец Вселенной в своих совершенных пропорциях вписан в систему «золотого сечения».

Эта мимолетная мысль показалась ему забавной, но он сразу забыл о ней, ибо Васюта достал короткий нож и, действуя им, как скорняк, располосовал его одежду. Сделал несколько длинных хрустящих надрезов. Содрал и сволок с него брюки, пиджак, рубаху. Отшвырнул ногой ворох изрезанных тканей. Во время своих распарывающих взмахов он слегка задел Белосельцеву ногу. И теперь, голый, растянутый на ремнях, Белосельцев чувствовал, как бежит по ноге горячая щекочущая струйка крови.

– Свежачок готов! – усмехнулся Васюта, отступая и словно любуясь изделием рук своих. – Беседуйте на здоровье!

К нему приблизились двое, Хозяин и Каретный. Последний приотстал на полшага, пропуская вперед Хозяина. Растянутый на ремнях, повторяя своим голым распятым телом рисунок андреевского флага, Белосельцев смотрел на них.

– Нас интересует правда о проведенной вами операции, – Хозяин едва шевелил стиснутыми губами, и глаза его гипнотически сверкали, как два флакона с синей ядовитой жидкостью. – Вы провели операцию по захвату сверхсекретных документов. Истинный контейнер исчез, а нам подбросили пустышку. Кто унес чемодан с документами? Где он сейчас? Зачем вам понадобилось возвращаться в Дом Советов за никому не нужной пустышкой?

– Отвечай, – спокойно добавил Каретный. – Сам понимаешь, тебе лучше во всем признаться.

Хозяин обращался к Белосельцеву на «вы», при этом губы его брезгливо выпячивались. Было видно, что он испытывает к Белосельцеву временный интерес, утолив который, больше не вспомнит о нем. Каретный обращался на «ты», и в этом обращении было нетерпение, страсть оскорбленного человека, желавшего поквитаться.

Белосельцев, голый, чувствуя, как ветер вылизывает ему пах и подмышки, думал, что может сейчас взмолиться, выпрашивая себе пощаду. Рассказать все немногое, что знает о чемоданчике Руцкого. Поделиться догадкой о неведомом хитроумном разведчике, перехитрившем их всех, прокравшемся в его кабинет, подменившем спрятанный кейс. Своей искренностью, желанием быть полезным он вымолит себе жизнь. Его отвяжут, снимут с ременного распятия.

Или: напротив, смерть неизбежна, муки его неизбежны. И в последний перед смертью час он плюнет в лицо мучителям, покажет, как умирает презирающий их офицер.

Но и то и другое было бессмыслицей. Не могло повлиять на врагов, которые, недоступные состраданию, закрытые для эмоций, желали ценой его мучений добыть информацию. Понимая это, Белосельцев решил сосредоточиться на чем-нибудь постороннем, и как можно дольше, пока можно будет выносить боль и страдание, думать об этом постороннем. О розах, о глянцевитых листьях и вялых подмороженных цветах, о жестяном ведре с зеркальной слепящей водой.

«Зачем поливать, если осень…»

– Тебя спросили, ответь! – повторил Каретный. – Согласись, глупо умирать из-за грязных носков Руцкого!

– Не знаю ни о какой операции, – сказал Белосельцев. – Был только этот чемодан. Меня, как и вас, обманули.

– Скажите, ведь у вас есть женщина. Подруга, жена, не знаю, как ее назвать, – сказал Хозяин. – Вы отправили ее из Москвы, желая уберечь от опасности. У нас есть все основания полагать, что вы снабдили ее нужными нам документами. Истинный чемодан у нее. Куда вы ее отправили? Где ее спрятали? Обещаю, мы не причиним ей вреда. Получим чемодан и отпустим.

– Где твоя баба? – крикнул Каретный. – Скажешь, обоих отпустим! Дадим денег, валите на все четыре стороны! Не скажешь – и ей, и тебе конец! Вот так же будет здесь стоять нагишом, Васюта ее подвесит!

– Не знаю, куда уехала… Сказала, что к тетке, до весны… Где тетка живет, не знаю… Нет у нее чемодана… Быть может, вообще его нет…

Хозяин смотрел на него сверкающим гипнотическим взглядом. Белосельцеву была неведома природа этого химически-синего ядовитого излучения. Этот взгляд сам по себе был пыткой.

– Не знаю, где чемодан… – повторил он, слабея.

– Теперь ты спроси у него! – Хозяин повернулся к Васюте, который стоял в стороне, сложив на груди могучие руки, и белорозовая крепкая голова напоминала редиску.

Васюта смотрел своими маленькими белесыми глазками, моргал подслеповато бесцветными ресницами. Медленно двинулся вразвалку, но не к Белосельцеву, а косо, по кругу, мелкими шагами, словно оттаптывал землю вокруг турника. Оглядел Белосельцева, как оглядывают выставленный на обозрение предмет, кувшин или вазу, изучая ее форму, орнамент, исследуя сложную пластику. Лениво приблизился, напрягая железный загривок. И вдруг стремительно выбросил вперед толстую, как чугунная рельса, ногу. Ударил Белосельцева в живот, в самый пупок, разбивая всмятку внутренние органы, брызнувшие кровью и соком. Белосельцеву показалось, что в живот ему ворвался снаряд и, проделав дыру, унес живую сочную сердцевину. Этот удар прошел сквозь живот, разрушил печень и почки и сквозь пупок и исчезнувшую пуповину проник в утробу матери, вскормившую его, и дальше, в бесконечную череду поколений, производя среди них разрушение. Затих и остановился в древних слоях, как замирает в толще земли сейсмический толчок. Этим ударом задохнувшийся от боли Белосельцев был отсечен от прошлого, утратил с ним связь. Он висел в ремнях с выпученными, полными слез глазами, выпуская изо рта горячий пар боли.

Васюта продолжал расхаживать, подслеповато его рассматривая, не всего целиком, а какой-то отдельный его фрагмент, какую-то морщинку или родинку. Упруго встал на носок, раскрутил волчком свое могучее тело и ударил ногой ему в пах, точно, прицельно, помещая стопу в промежность Белосельцева, разбивая ее в кровь, смешивая с ней лимфу и семя. Белосельцев на мгновение умер, утонул в черно-красной глубине непомерной боли, в которой, как на дне реки, было невозможно кричать и дышать, а только видеть, как выходят из тебя пузыри жизни.

Этим ударом была разорвана его связь с убегающей вперед чередой рождений, остановлена его стремящаяся в бесконечность жизнь. Удар прокатился по этой незримой, устремленной вперед веренице, стирая ее навсегда, не давая ей воплотиться.

Белосельцев, как куль, висел в ремнях, отсеченный от прошлого и от будущего, в узкой, застывшей прослойке времени, стиснутый двумя красными глыбами боли. Между этих красных, скользких глыб просунулось и смотрело на него лицо Хозяина.

– Кто был вторым? Кто унес чемодан? Где ваш напарник?

– Не было… никакого второго… – Белосельцев выдавливал из себя слова, похожие на сгустки разбитой печени, качая на ремнях бурдюк тела, наполненный кипящей жижей.

– Помоги ему вспомнить, Васюта! – сказал Каретный. – Нарисуй ему Орден Красной Звезды!

Васюта извлек складной ножик с набором инструментов и лезвий, тот самый, которым он вскрывал замок кейса. Приблизил к глазам. Стал перебирать пилки, буравчики, ножнички, большие и малые лезвия – карманную портативную операционную, – Белосельцев с ужасом взирал на нее и на толстые пальцы Васюты, выбиравшие одно-единственное лезвие, предназначенное для Белосельцева.

Выбрал длинное, узкое, бесцветно сверкнувшее. Подошел к Белосельцеву, зажал ему голову, защемил могучим взбухшим предплечьем. Белосельцев почувствовал, как в грудь ему вонзилась глубокая пышная боль, окружая сердце ломаным, сложным орнаментом. Он кричал, задыхался в объятиях палача, дергал ремнями. А ему вместе со звездой вырезали сердце. Когда его отпустили, он повис, отекая кровью, дико вращая глазами. На груди его, среди алой росы, бегущих красных ручьев, кровенела звезда, его последняя боевая награда. Враги смотрели, как он, захлебываясь слезами, несет ее меж рассеченных сосков.

– Ну что, орденоносец, вспомнил? – Каретный схватил его за липкие волосы, отодрал упавшую на грудь голову, заглянул в лицо. – Куда отправил свою ненаглядную? Куда спрятал суку?

Белосельцев, удерживая свое помраченное сознание на грани обморока, протолкнул слова сквозь разбухшее горло:

– Ты – сука!..

Каретный раздвинул в длинной белозубой улыбке рот. Извлек из-под мышки пистолет. Сунул его вниз стволом и, не прицеливаясь, прострелил Белосельцеву стопу. Вместе с выстрелом, желтой искоркой гильзы, в ногу шибанул удар, словно в кость вогнали лом. Этот удар достиг сердца и остановил его. Белосельцев ушел в небытие болевого шока и пребывал там, покуда раздробленные осколки костей, размочаленные пулей мускулы толкали в сердце смертельные взрывы боли. И лишь когда эти взрывы сменились ровным, посильным для жизни страданием, сознание снова вернулось.

Белосельцев открыл глаза, когда по волосам и лицу его потекли холодные струи воды, а Васюта убрал ведро с расплесканным блестящим шлепком воды. Поставил ведро на землю, а Белосельцев, возвращаясь в ровное повсеместное страдание, в которое, как в простыню, было обернуто его изрезанное, исстрелянное тело, слабо подумал: ведро было предназначено не для роз, а для него, как орудие пытки, как способ ее продлить.

– Ну как? – придвинулся к нему Хозяин, жадно вглядываясь в Белосельцева, словно искал не признания, а признаки страдания. Он не желал пропустить ни единой конвульсии, ни единого стона, ни одной струйки крови, бегущей по мокрому телу. – Вы напрасно обрекаете себя на мучения. Скажите, где документы, куда вы отправили свою подругу, и мы сразу же вызовем врача, окажем вам помощь.

Его тело страдало все разом от огромной, распиравшей во все стороны боли. Страдали отдельные органы: расплющенные печень и почки, вспоротая на груди кожа, раздробленная пулей нога. Болела каждая кровинка, каждое кровяное тельце, ужасаясь общему, охватывавшему тело страданию. Он весь ухал, грохотал, звенел болью, как жуткая звонница с навешенными колоколами боли. Он был звонницей и колоколом. Окровавленный, в ремнях, качался в проеме.

Он понимал, что страдания будут длиться, и единственные, кто могут избавить его от страданий, были его мучители, обступившие его. К мучителям должна быть обращена его мольба, его страстный зов о пощаде, его ищущие глаза, чтобы больше не сверкал в пухлых пальцах Васюты маленький хромированный ножик, чтобы смуглая рука Каретного больше не тянулась под мышку к пистолету. Страшными усилиями, через слезы и стоны, он удерживал себя от этой мольбы. Побуждал себя смотреть на вялые розы, на жестяное ведро, на длинную полосу утреннего холодного солнца.

– Видит Бог, не хочу твоей смерти! – Каретный сменил Хозяина. – Ты мне интересней живой. С удовольствием посидел бы с тобой в каком-нибудь уютном баре. Повспоминали бы, как выводили танковый полк из-под Шинданта. По пути у доброй трети машин перегрелись моторы, и мы брали их на буксир. Но это как-нибудь после. А сейчас ты мне должен сказать, где кейс. Куда ты отправил женщину.

У Каретного на сером небритом лице проступал белый хрящ переносицы. Углы губ побелели, словно в них засохла известь. Казалось, под человечьим обличьем таится другое – птичье, рыбье, черепашье.

– Скажи, куда отправил женщину с документами…

– Блядь, – прошептал Белосельцев, так что слово было не услышано, а лишь угадано по шевелению губ. – Рваная блядь…

Каретный выхватил пистолет, сунул ему в плечо и выстрелил, вырывая сустав, выбрасывая вместе с пулей струю твердой крови, костяную крошку, шмоток живых волокон. Белосельцев стал умирать, но блокирующий механизм остановил сердце, погасил сознание, выдавил из орбит глаза, и вместо смерти он увидел сверкающий ротор шагающего экскаватора, который на огромной штанге врубался в пласт, поддевал и крошил его отточенными зубьями, и из черной кровавой дыры, где прошелся ротор, вылезали страшные хари, перекошенные морды, чавкающие клыки, и среди этих харь дергалось лицо Каретного, мелькали Хозяин и Васюта, и снова хари, кровавые морды, красные, из слизи и слюны пузыри.

– Ты меня слышишь?

Его снова окатили водой, задели лоб железным ведром. И он, захлебываясь, продрался сквозь бред. Завалил на спину голову с выпуклым клокочущим горлом.

– Ты слышишь меня? – Каретный, захватив в кулак волосы Белосельцева, потянул к себе его голову. Пальцем приподняв ему веко, заглянул в красный, с лопнувшим сосудом глаз, в блуждающий черный зрачок. – Где документы?

И Белосельцев, видя сквозь раздвинутое веко близкие пальцы и за ними склоненное к нему лицо Каретного, не в состоянии больше шевелить губами, выговаривать и выталкивать слова, одними зрачками, стекленеющим, немигающим взглядом произнес:

– Убью…

Из глубины его ожившего, сверкнувшего зрачка вдруг ударили страшные истребляющие калибры мощных орудий. Такая страшная сила прянула в Каретного из черного, посреди окровавленного глазного яблока зрачка, что он отшатнулся и на мгновение будто умер, распался бесследно, провалившись в черную дыру мироздания.

Вернулся в свет, не понимая, что это было. Увидел перед собой раненого человека. Выстрелил ему в мокрую, со слипшимися волосами грудь, проточив круглую, вскипевшую красным дыру.

– Ничего он не знает! – сказал Каретный, отходя от убитого, пряча пистолет в кобуру. – Уберите! – обратился он устало к Васюте. – Увезите, и чтоб без следа! – повернулся к Хозяину: – Мы опаздываем в Центр. Ваш доклад ожидают там с нетерпением.

Ополоснул руки в ведре с водой. Стряхнул брызги. Пошел за Хозяином к «Мерседесу», включившему свои водянистые габариты и рубиновые хвостовые огни.

Глава пятьдесят пятая

Бездыханное тело с обрезками брезентовых ремней погрузили в багажник, предварительно подстелив прозрачную пленку, на которую продолжала стекать кровь. Машина с охранниками покатила по ведущему за город шоссе. Водитель включил кассетник с записью певицы Азизы. На перекрестке их увидел постовой и отдал, как старым знакомым, честь. Навстречу попалась небольшая колонна бэтээров, с опозданием поспевавшая в город, где уже прекратилась стрельба и над исстрелянным Домом продолжал подниматься серый дым.

Они проехали по оживленному шоссе, а потом свернули на узкую асфальтовую дорогу, окруженную лесом. Водитель огляделся по сторонам, отыскивая съезд. Нашел и углубился в лес по разбитой, с мокрыми ямами дороге.

Машина завязла в глине, стала выплескивать из ямины воду, ударять днищем о землю.

– Хорош!.. Стоп! – сказал охранник. – Амортизаторы лопнут!

Они остановились среди желтых орешников и ржавых, пронизанных солнцем дубов. Открыли багажник. Схватили вчетвером за обрывки ремней и выволокли, понесли в глубь леса провисшее, цеплявшее за землю тело. Кинули в заросли среди жухлой травы, корявых стволов и гибких ореховых веток. Молча оттерли ладони о древесные стволы, вернулись к машине. Пятясь, выбрасывая фонтаны грязи, машина ушла, и все стихло.

В осеннем лесу, на мокрой траве, освещенное бледным солнцем, лежало голое недвижное тело. Оно было мертво, остывало. На него мягко слетел желтый лист орешника, упало несколько холодных солнечных капель. Все клетки этого тела были мертвы, они начинали распадаться, отделяться одна от другой, превращаясь в несвязанные друг с другом химические элементы.

Но одна, последняя клетка, в области остановившегося сердца, еще продолжала жить. В ней бился и трепетал кровеносный сосудик, сжималось и расширялось ядро. В этом ядре, окруженном теплой оболочкой, гнездилась душа человека, удерживаясь в этом последнем прибежище.

Клетка растворила прозрачные стенки, крохотная сердцевинка дрогнула, и душа человека освободилась из плена и вылетела на свободу.

Оказавшись без плотских облачений, она в изумлении парила над оставленным телом, ощущая слабое, исходящее от него тепло. Рассматривала свое недавнее вместилище – длинного, худого человека в рубцах и порезах, рану в виде звезды, заостренный нос и уже начинавшие проваливаться виски. Из-под век недвижно светились коричневые глаза, напоминавшие ягоды черной смородины. На груди человека лежал желтый лист, и над ним колыхалась едва заметная паутинка.

Душа взлетела вверх, сквозь корявые ветки дуба, смуглые гроздья желудей, сырые ржавые листья. Не потревожив сидевшего на вершине дрозда, она держалась над кроной, всматриваясь вниз, где сквозь листву еще просвечивало бледное, распростертое тело человека. Оттолкнулась неслышно от солнечного дерева и прянула ввысь, в синий студеный воздух.

Она вернулась в город, откуда вывезли убитого человека, и побывала в его маленькой квартирке на Тверской, где еще лежали рассыпанные по столу пуговицы от старинных пиджаков и платьев, в книжном шкафу за стеклянными створками стояли тяжелые книги, которые человек открывал в последний раз в своем далеком детстве, любовался изображением римских императоров и полководцев.

Облетев над буфетом запыленные китайские вазы, не касаясь маленькой, с голубыми стекляшками люстры, душа улетела наружу и побывала у разгромленного Дома на берегу холодной, в солнечном блеске реки, надеясь застать там души других, убитых при штурме Дома. Но те уже отлетели. Дом, грязно-серый, с потеками, продолжал вяло дымиться.

На крыше еще развевался обугленный красный флаг. Повсюду сновали военные, отъезжали и подъезжали машины, а у набережной, причаленная к граниту, стояла баржа, на которую в носилках сносили черные длинные кули.

Душа пролетела сквозь дым, свечой прянула к солнцу и с высоты осмотрела огромный затуманенный город, похожий на окаменелый срез старинного дерева в кольцах, морщинах и трещинах, с розовой сердцевиной Кремля, где, как капли, золотились соборы, и, как малые искры, краснели на башнях звезды.

Душа покинула город и полетела на Север, на студеные берега. Море еще не застыло, двигало по горизонту туманные валы серебра. Но земля уже была в снегу. Около старой поломанной лодки стояла женщина и смотрела на море, словно оттуда должна была появиться долгожданная весть. Лодка была полна снега. По нему пробегала хрупкая цепочка следов горностая. У женщины в руках была льдистая ветка рябины.

Душа витала над женщиной, желая подать ей знак. Но женщина не слышала. Тогда душа взмыла и с высоты прянула на воду, ударилась о нее. По морю, к ногам женщины, дунуло быстрое летучее серебро, и она изумленно посмотрела на это явление света.

Над морем, из туч распустился бело-синий шатер лучей. Под этим шатром над водами стоял стол. За этим столом собралась большая семья. Белоголовые, строгие, с ясными лицами старики. Благообразные, с добрыми глазами женщины в старинных кофтах, корсажах и кружевах. Там был его прадед с лысой могучей головой, в сюртуке с золотой цепочкой. Бабушка в соломенной шляпке, с чудной улыбкой, с какой она обычно встречала его из школы, приговаривая: «Мой милый мальчик!» Мама, без ее обычной усталости и печали, а молодая, красивая, в том самом нарядном платье, к которому так шли голубые стеклянные пуговицы. Отец, во всей своей силе и молодости, и теперь его можно было хорошо разглядеть, его твердые, чуть насмешливые губы, матовую кожу лица, упрямый, прямой, с легкой иронией взгляд. Этим взглядом он приветствовал сына, указывая на пустое место рядом с собой, приглашая его в круг семьи. И так хотелось занять это место, оказаться навсегда в кругу любимых и близких. Но еще не наступило для этого время.

Над столом, где красовалась хрустальная ваза с сиренью и по скатерти были рассыпаны крохотные крестики опавших цветов, в потолке было светоносное, похожее на прорубь, отверстие. Оттуда падал сноп голубых лучей. Туда, в это круглое, сияющее, как зеркало, пространство стремилась душа. Оттуда шел зов. Туда, для долгожданной и таинственной встречи, проделав свой земной грешный путь, желала она попасть. Там были ее цель и призвание. И в эти лучи, в этот голубой и туманный проем метнулась она, замирая от счастья.

Летела на свет, который становился сильней и сильней…

Content

Александр Проханов
Среди пуль

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть II

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть III

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Часть IV

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Часть V

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая