Александр Проханов

Выбор оружия

Часть I

Глава первая

Подполковник разведки Виктор Андреевич Белосельцев получал последние, неформальные напутствия перед африканским вояжем, сидя в кабинете начальника, маленького белесого генерала, чьи веселые синие глазки, светлые ресницы и брови делали его похожим на пасечника. До такой степени, что Белосельцев почти улавливал ароматы меда и сладкого дыма, тихие гулы пчелиной семьи, стерегущей переполненные соты сухого чистого улья. Огромное здание, упрятанное от глаз в подмосковном лесу, и было ульем, в который со всего света трудолюбивые пчелы разведки сносили драгоценные крохи информации, наполняли по каплям ячейки, запечатывали и хранили. Белосельцев был готов выскользнуть из летка, устремиться в мир за добычей, облетая континенты и страны, попадая под ливни и суховеи, обивая крылья о камни, улавливая невидимые пылинки сокровенного знания. Он был полон сил, знал ориентиры, по которым перелетит в другое полушарие и отыщет незримую точку, невидимый скрытый цветок, на котором его поджидает желанная капелька сока. Его чувства и ум были настроены на длинное странствие, мерное расходование сил, на долготерпение, на внезапный удар и опасность, от которых он ускользнет и, поломанный, оглушенный, в последних предсмертных усилиях, вернется обратно, в этот дом в подмосковном лесу. Принесет драгоценный взяток.

– Ваше увлечение бабочками, Виктор Андреевич, многим казалось экзотической прихотью, необъяснимым эстетством. И вот теперь эта ваша особенность становится частью разведоперации. Не правда ли, разведка, как и судьба, реализует все стороны личности, все свойства натуры. Не знаешь, какая черта характера или факт биографии могут оказаться решающими. Вашим уникальным прикрытием до недавнего времени была журналистика. Теперь же вы – энтомолог, Паганель. То, что не в силах засечь радар электронной разведки, уловит марля вашего сачка. – Генерал ласково смотрел на Белосельцева, как смотрят на любимое изделие, изготовленное вручную, штучно, в одном экземпляре, по хитроумному чертежу. – Маквиллен, по воле случая, одержим той же страстью, что и вы. Его коллекция считается одной из лучших в Претории. Две ваши коллекции, если их соединить, составят, я думаю, самую крупную в сообществе разведки.

– Когда пять лет назад мы столкнулись с ним в Музее Африки под Брюсселем, не думал, что наша встреча будет иметь продолжение. Изредка обменивались письмами, посылали друг другу экземпляры бабочек, я из Сибири, он из Мозамбика и Зимбабве, но больше не надеялись встретиться. Но вот оно, чудо совпадения. – Белосельцев тихо рассмеялся, словно его и впрямь забавляла случайность, которую начальство положило в основу опасной разведоперации. – Теперь нам предстоит совместная охота на бабочек в ангольской саванне. Благодарю руководство за возможность принять участие в этом сафари.

– Совпадения – одно из удивительных явлений жизни. В сущности, вся жизнь – непрерывные, едва заметные глазу совпадения. Разведчик их подмечает, пользуется ими. Успех в разведке – это совпадения, позволяющие добыть информацию и улизнуть от контрразведки. – Генерал, довольный своим афоризмом, не хотел отпускать Белосельцева, продлевал свидание. – На этот раз вы работаете под двойным прикрытием – журналиста и ловца бабочек. Сочетание этих двух легенд должно усыпить бдительность Маквиллена. Дать вам время для психологического с ним сближения. Хотя не исключаю, что он догадывается о вашей истинной профессии. На него работают несколько информационных центров. Думаю, как только он получил от вас предложение повидаться в Луанде, все компьютеры в Африке, Америке и Европе выдали имеющуюся о вас информацию. Анализ ваших афганских, кампучийских и ближневосточных репортажей мог многое ему рассказать.

– Его письма ко мне, всегда недлинные, посвящены только бабочкам. Однако содержат в себе тонкий психологизм. И что-то еще неуловимое, связанное, я бы сказал, с метафизикой. Мне кажется, в этих письмах он уже работал со мной, приближал нашу встречу. Мгновенно откликнулся на мое приглашение.

– Он очень опытен, виртуозен и весьма опасен. Неявно, не через резидентов, контролирует всю сеть в Анголе, Мозамбике и Зимбабве. Удивительно, что кубинцы отслеживали его связи, но почти ничего не узнали. Они уверены, что это он организовал убийство Питера Наниембо вблизи намибийской границы, что привело к длительному перерыву партизанских рейдов. Это он внедрил агентуру в мозамбикские центры подготовки боевиков АНК, что привело к провалу атаки на электростанцию под Йоханнесбургом и расстрелу демонстрации в Соуэто. Он имеет высоких покровителей в Луанде, Мапуту и Солсбери, и это делает его неуязвимым. Вы осуществите попытку вербовки, и, если она окажется неудачной, он будет ликвидирован.

– Я благодарен профессорам университета, которые подготовили для меня экземпляры бабочек, пойманных на Кавказе, на Алтае, в Саянах. Он будет потрясен подарком.

– Вы сказали, в нем есть нечто, связанное с метафизикой. В вас это тоже есть. На это надежда. Когда отправитесь с ним вдвоем в саванну ловить бабочек, припрячьте где-нибудь в заднем кармане пистолет. В добрый путь! – Генерал, маленький, белесый, с желтыми ресницами и бровями, похожий на пасечника, поднялся из-за стола. Пожимая ему на прощанье руку, Белосельцев вновь ощутил едва уловимый запах сладкого дыма, меда и древесных стружек.

Он покидал управление, высокое светлое здание, окруженное лесом. Шагал по мокрому весеннему асфальту среди влажных сочных сугробов. В голых березах, среди белых, струящихся в небе ветвей сияла ослепительная синева, в которую хотелось всматриваться, погружаться, улететь в нее, теряя свою плоть, свое имя. Стать неузнаваемым, свободным, не подверженным чужому воздействию и приказу. Жить в бестелесной лазури, как всевидящий дух. Он ухватил из сугроба сочный зернистый снег, сжал в плотный снежок, выдавливая талую воду.

Как всегда накануне поездки, его томили предчувствия, тайные сомнения и страхи. На другом полушарии стоит ранняя теплая осень, желтеют сухие леса, опадает листва на розовую африканскую землю. По лесным дорогам тянутся боевые колонны, пикируют самолеты, горят тростниковые хижины. На безвестном повороте дороги стоит багряный осенний куст, под который уляжется чернокожий стрелок. Будет смотреть, как налетает по трассе стеклянный блеск лимузина, где он, Белосельцев, дремлет под рокот мотора. В хромированный радиатор, в ветровое стекло полетит навстречу огненный комочек гранаты.

Он шел по мокрому перламутровому асфальту среди сочных сугробов, неся на ладони отекавший капелью снежок.

Алюминиевая громада с ревущими трубами, белыми секущими плоскостями рванулась в бледное небо. Он видел в иллюминатор, как удаляются голые, туманные, полные снега леса, зеленые, с выпуклым льдом озера и реки, черные коптящие прорези автострад. Будто кто-то извлекал его из огромного города, отрывал от привычной, обыденной жизни, переносил, как саженец, в другую землю и почву, в которую ему предстояло врасти, пустить в нее свои чуткие корни. Вырванный из одной земли, еще не коснувшись другой, он летел в небесах, словно дерево с обнаженными корнями.

Салон самолета, полосатый от мелькавших облаков, был полон. Его занимали шумные, подвыпившие рыбаки, возвращавшиеся из отпуска на свои рыболовецкие траулеры, что ловили тунца и морену в Атлантике у берегов Анголы. Их ждали месяцы тяжкой работы на железной палубе среди штормов, качки, рыбьей слизи, и они на борту самолета допивали последние сладкие стаканы водки. Среди их красных, обветренных лиц, шумных голосов выделялись несколько черных молодых африканцев, сдержанных, строгих, аккуратно подстриженных. Возможно, это были военные, проходившие подготовку в московских академиях и училищах. Возвращались в свои бригады, ведущие тяжелые бои у границ Намибии. Тут же, занимая ряд кресел, сидели крепкие, чем-то похожие, дружно державшиеся мужчины, чьи воротнички были слишком тщательно застегнуты, а галстуки своей расцветкой и формой узлов неуловимо отставали от моды. Эта дружная молчаливая группа с одинаковыми новенькими портфелями могла состоять из военных советников, направляемых в помощь воюющему государству. Неподалеку сидела молодая опечаленная женщина, быть может, навещавшая кого-то из московской хворавшей родни, летевшая теперь обратно в Луанду, где работал ее муж-дипломат.

Через несколько часов Белосельцеву предстояла встреча с человеком, в котором таилась для него смертельная опасность, быть может, сама смерть. Он не мог избежать этой встречи, не мог от нее уклониться. Рожденные на разных оконечностях Земли, вскормленные от разных матерей, воспитанные в лоне несхожих культур, они случайно несколько лет назад узнали друг друга. И это мимолетное, среди сотен других, знакомство становилось частью жестокого соперничества, смертельной схватки, которую вели между собой громадные мировые системы и в которую с каждой секундой погружала его ревущая в небесах машина.

План операции, продуманный до мелочей, со множеством вариантов и побочных возможностей, хранился в его памяти, как оружие со взведенным курком. Но теперь, в самолете, он отложил в сторону это готовое выстрелить оружие. Отпустил свое дремлющее сознание в свободный полет, как отпускают легкий воздушный шар, и оно, поворачиваясь, качаясь из стороны в сторону, плыло вслед самолету, причудливо и случайно рождая картины и образы.

Синий фонарь, под которым струится метель, заметает вечерний переулок. Он возвращается из школы вдоль низких деревянных домов. Заглядывает в оранжевые окна, задернутые занавесками, из-за которых несется музыка, нестройные голоса и смех. В одном окне раздвинулась штора, возникла женщина, обнаженная, золотистая, на один только миг, испугав его видом своих поднятых рук, распущенных темных волос, мягких, окруженных тенями грудей.

Это видение, долгое, как тихая сладкая музыка, сопровождало его до Вены, куда, совершая промежуточную посадку, опустился самолет. В баре стеклянного аэропорта, среди черно-желтых табло, нарядных этикеток и медных пивных кранов артель моряков дружно сдвигала стаканы с водкой, военные советники, уединившись за столиком, не расставаясь с портфелями, скромно чокались рюмками коньяку, а ангольские офицеры сдержанно пили кофе. Белосельцев сквозь зеркальное стекло смотрел на зеленое летное поле с выруливающим «Боингом». В мокрой сине-зеленой траве прыгали зайцы. Вставали на задние лапы, чутко вглядывались в далекую, бегущую по бетону машину.

Они летели над вечерними Балканами, розовыми на заре. Над островерхими, посыпанными снегом Апеннинами, голубыми, мерцающими среди сумеречных долин. Белосельцев дремал, и память его рождала неясные видения, легкие, зыбкие, как колеблемые испарения. Он видел лодку, в которой сидел вместе с девушкой. Они плыли по Тимирязевскому пруду. Уключины туго скрипели. На девушке было белое платье. На тонкой шее синели стеклянные бусы. На дне лодки лежала мокрая, с длинным стеблем кувшинка. Вода была зеленая, отражала высокие темные деревья. Сквозь них желтела усадьба. Лодка надвигалась на дрожащее бело-желтое отражение дворца, и девушка опускала в воду кувшинку. Эта исчезнувшая лодка и безымянная, с синими бусами девушка плыли над Римом, Венецией и Сицилией. Парили над Средиземным морем и отстали от самолета лишь тогда, когда машина, покидая черное звездное небо, стала снижаться в Триполи.

Пассажиров провели в тесный душный отсек, поставили у входа смуглых худых автоматчиков. Белосельцев, присев на жесткую лавку, смотрел, как мимо проходит шейх в просторных белых одеждах, как молится на коврике черный, словно слива, мусульманин в малиновых шароварах. На стене висел плакат с Муамаром Каддафи. Входная дверь была приоткрыта, и виднелось звездное небо, берет и ствол автоматчика.

Полет продолжался над Африкой. В иллюминаторе светил тонкий туманный месяц. Рыбаки спали тяжелым угарным сном. Советники чутко дремали, держа на коленях заветные портфели. Ангольские военные, откинувшись на сиденьях, казались бронзовыми скульптурами. Молодая женщина свернулась калачиком, укутавшись в плед. В сумраке слабо поблескивала ее золотая сережка.

Он то ли спал, то ли грезил. Видел бабушку в белом ночном чепце. Свет от лампы падал на ее худые руки, на маленькое Евангелие с золотым обрезом, на чудное любимое лицо. То, что она читала, вызывало в ней светлое слезное умиление. Издали, боясь ее потревожить, он не мог понять, что за чувство переполняет ее, вызывая на глазах светлые слезы.

Самолет летел над ночной Сахарой, над джунглями Заира, над душными болотами Нигерии, и бабушка в белом чепце витала над Африкой, читала Евангелие.

Он проснулся от яркого света, от перламутрового облака, похожего на раковину, сквозь которое пролетал самолет. Салон пробуждался. Черные, белые лица прижимались к иллюминаторам. Машина звенела, скользя по бетону, шевелила закрылками. На ветру качались высокие пернатые пальмы.

Трап самолета был белый, воздух теплый, влажный, благоухающий. Волновалась серебристая сухая трава. В бледном небе летели прозрачные волокна облаков. У трапа стояли черные худощавые автоматчики. Он был в Африке, в Анголе, на другом полушарии, которое окружило его туманной зеленью близкого океана, голубой волной далеких холмов, пернатыми опахалами пальмовой рощи. Это были глаза континента, увидавшие его на белом трапе. Вопрошали, с чем он здесь появился. Были готовы принять или отторгнуть. Чутко всматривались из каждой травинки и облака.

В аэропорту его встретил секретарь посольства, любезный, с аккуратными точными движениями маленьких ловких рук. Принял саквояж, отворил дверцу просторного лимузина, из которого пахнуло сладким благоуханием кожи, лака, табака и мужского одеколона. Плавно пустил машину по гладкому сухому асфальту.

– Как долетели? Как Москва? – спрашивал он Белосельцева, придерживая послушный руль одной рукой, на которой красовался просторный браслет от часов.

– Вчера перед самым носом с крыши сосулька упала. Весна, грачи прилетели, – улыбнулся Белосельцев. Они обменялись дружелюбными фразами, достаточными для того, чтобы получить изначальные впечатления друг о друге, позволявшие без обиняков перейти к насущной, важной для обоих теме.

– Он остановился в отеле «Панорама», в номере триста шестом. Мы едем туда. Ваша комната этажом выше. Он много ездит по городу, не скрывает контактов. Он представляет здесь фирму, поставляющую из ЮАР коммунальное оборудование. Насосы, водопроводные трубы, кондиционеры. У него много знакомств в министерствах, в аппарате президента. Обедает и ужинает всегда один. Вечера проводит в номере.

Они мчались с легким шелестом по шоссе. Открылся океан, бледно-зеленый, с белыми барашками пены. На побережье, как мираж, возникла Луанда, бело-розовая, из океанских вод. Напоминала стаю фламинго, стоящую на мелководье. Дома, высокие, стройные, многократно отражались в стеклянных водах, и казалось, розовые птицы переступают, меняются местами, погружают клювы в пену, стекло и зелень.

– Завтра национальный праздник. Парад, демонстрация. Вы приглашены от имени президента. Вечером официальный прием. Он пройдет в отеле «Панорама», там, где вы остановились. На всех этих мероприятиях будет Маквиллен.

Они уже ехали по городу, среди белоснежных домов, похожих на сахар. Вдоль улиц стояли мохнатые пальмы, росли ветвистые пышные акации, усыпанные купами фиолетовых душистых цветов. «Смерть белым» – так именовались цветущие деревья, чья пыльца и сладкий ядовитый аромат доводили европейцев до слез и удушья.

– Какая обстановка на фронтах? – Белосельцев, приоткрыв тонированное стекло, любовался сочным, флюоресцирующим цветом акаций, под которыми двигалась черная толпа. Высокие длиннорукие мужчины в пестрых рубашках, женщины с длинными шеями и округлыми пышными бедрами, затянутыми в яркие ткани. – Нам предстоит поездка на юг, в Лубанго.

– Вялые бои. Правительственные бригады стоят вдоль границы. Партизаны СВАПО уходят из-под Лубанго в Намибию. Их перехватывают буры из батальона «Буффало», бомбит авиация. Вчера в горной местности был сбит транспортный самолет кубинцев. Ваша поездка в Лубанго подготовлена.

Они проезжали площадь с деревянными трибунами, готовыми к завтрашнему празднику. Трепетали флаги, колыхался на ветру огромный портрет президента душ Сантуша. Город был многолюдный, из белого камня и зеркального стекла, построенный португальцами просторно, среди парков и зеленых газонов. Но повсюду были заметны следы упадка. Выложенные камнями тротуары были замусорены, многие фасады обшарпаны, окна и витрины забиты фанерой. Уход португальцев, отлив инженеров, управленцев, дельцов привел к обветшанию города. Повсюду на улицах были только черные лица. Куда-то торопились, что-то искали, тащили на спинах тюки, корзины, закутанных в тряпицы детей. То и дело попадались военные в камуфляже, некоторые с автоматами.

– Когда вы с ним полетите в Лубанго, кубинцы проверят его на контакты. Возможно, удастся вскрыть всю его сеть. Подготовлена комбинация, в которой вы задействованы. Подробнее узнаете об этом в Лубанго.

Они выскользнули из города. Луанда осталась сзади, розовая, прекрасная, среди водяного тумана и пены, как огромная раковина, из которой родилась богиня. Влажная обнаженная женщина шла вдоль берега, прикрывая грудь тяжелыми золотистыми космами. Раковина хранила теплоту ее тела, жемчужно светилась.

– Я буду всегда к вашим услугам. Вот моя визитка с телефонами, посольским и домашним. – Секретарь любезно протянул Белосельцеву карточку, и множество мерцающих глаз – из океанской волны, придорожного дерева, прибрежного камня – наблюдало, как Белосельцев прячет в карман глянцевитую пластинку.

Они проехали по узкой дамбе, отрезавшей от океана лазурную безветренную лагуну, вдоль которой на розовом отражении стоял город. Отель «Панорама» был как белый трехпалубный лайнер, причаливший к мокрым камням. По одну сторону кипел океан, хлюпал и клокотал у наваленных гранитных глыб. По другую сторону нежно и гладко зеленела лагуна. Выходя из машины, Белосельцев заметил, как вырвалась из лагуны большая серебряная рыбина, взлетела головой вверх, задержалась на мгновение и тяжко плюхнулась хвостом в воду.

– Спасибо, я сам. – Белосельцев взял из рук секретаря свой дорожный баул. Поклонился, прижимая ладонь к груди. Смотрел, как удаляется по дамбе его машина.

Номер, куда он вошел, был просторный, светлый, прохладный. Он захлопнул за собой дверь с круглой медной рукоятью. Тронул пальцами чистую стену, на которой висела гравюра, изображавшая африканскую маску, устанавливая этим касанием связь с белой плоскостью, заслонявшей его от внешнего мира.

Подошел к окну, в котором мерцал, туманился, уходил в бесконечность океан с размытым отражением недвижного белесого солнца, с едва различимой тенью плывущего у горизонта корабля. Открыв чемодан, разместил на вешалках два костюма – один из легкой дорогой светло-серой ткани, для приемов и официальных встреч, другой дорожный, из крепкой грубой материи, в стиле сафари, в котором предстояло пробираться по лесным дорогам среди едкой африканской пыли, ядовитой цветочной пыльцы. Рассовал по полкам рубахи, белье, повесил шелковый красно-золотой галстук. Выставил четырехгранную бутылку виски, незаменимое целебное средство от африканских грибков и микробов.

Осмотрелся. Номер был обжит. В разных его углах находились меты его пребывания. Границы, в которые он заключил свою жизнь.

Извлек из чемодана сачок – полупрозрачный марлевый кошель с металлическим ободом и разборной рукоятью, которую следовало свинтить. Выложил жестяные коробки, в которые уложит пойманных бабочек, и блокноты, куда станет заносить имена, названия городов и селений, беглые, пойманные на лету впечатления. Это были орудия экспансии, с которыми он устремится в глубь континента, вклинится в джунгли, в лагеря партизан, в расположения ангольских бригад. И навстречу ему полетят невесомые разноцветные бабочки и свистящие пули.

Он разделся и принял душ. Застыл под шипящими щекочущими струями, чувствуя прикосновение африканской воды. Стоял посреди номера, голый, мокрый, растираясь мохнатым полотенцем, глядя сквозь окно в океан. Дышал африканским воздухом, омывался африканской водой, ловил зрачками свет африканского неба. Сочетался с континентом, вливаясь в его загадочную жизнь.

Оделся. Раскрыл телефонную книгу. Нашел телефон триста шестого номера и, услышав моложавый, с бодрыми интонациями голос, сказал:

– Ричард, это я, Виктор Белосельцев!.. Не хочешь на меня посмотреть?..

– Боже мой, Виктор!.. Я звонил в аэропорт, знаю, что ты прилетел!.. Спускайся вниз, на веранду, пообедаем!

– Спущусь через двадцать минут.

Лучистый, в бесчисленных вспышках солнца океан. Стена с африканской маской. Бодрый, моложавый голос Маквиллена.

Они сидели с Маквилленом на открытой веранде, у балюстрады, за которой лежала нежно-бирюзовая лагуна с далеким городом, напоминавшим розовое видение. Венские плетеные стулья были безукоризненно белые, на белой скатерти сверкал фарфор, темнела бутылка с красным португальским вином, блестел прозрачный стеклянный колпак, накрывавший плоды и сладости. Белосельцев улыбался, отвечал на шутки и радостные замечания Маквиллена. Зорко рассматривал близкое худое лицо с сухими узкими губами, желтые гладкие волосы, синие, из-под белесых бровей, глаза. Моложавый, загорелый, живой, с белыми крепкими зубами, в кремовом, вольно сидящем костюме, он искренне радовался Белосельцеву. Пил за его здоровье, источал радушие. Принимал далекого гостя из северных студеных стран, прилетевшего в его родную Южную Африку. Но то ли туманное высокое солнце, словно вырезанное из фольги, по-особому освещало их обеденный стол, то ли близкая бело-голубая лагуна источала особый мерцающий свет, но лицо Маквиллена, его худые чуткие пальцы, светлые глаза, ткань пиджака казались посыпанными легчайшей металлической пыльцой, серебристой искрящейся пудрой. Будто он был создан не из живой плоти, а из легкого сплава, как летательный аппарат, способный быстро взмывать, перемещаться, менять направления, выдерживать удары и перегрузки.

– Невероятно, Виктор! Когда приглашал тебя, не верил, что ты прилетишь! Не верил, что такое возможно! Пускай другие охотятся на антилоп в Кении или на медведей в вашей холодной Сибири. Мы же поохотимся с тобой на бабочек в африканском буше. Уверен, ничто не сравнится с нашей охотой!

– Признаться, я тоже не верил в возможность встречи. Думал, так и будем с тобой всю жизнь обмениваться бандеролями. Ты – мне своих бабочек, я – тебе. Но вот случилась командировка, и мы смогли повидаться.

– Два совпадения. Тогда, в Брюсселе, в музее, у стенда с африканскими бабочками. И теперь, в Луанде, на берегу этой чудесной лагуны. Слишком много совпадений, не так ли? Похоже, Господу Богу угодно, чтобы мы постоянно встречались.

– А помнишь ту красную нимфалиду, похожую на крохотную средневековую алебарду, которой ты восхитился, и я откликнулся на твое восхищение? Именно так началось наше знакомство. На следующий год я оказался в Нигерии. Там наши фирмы строят нефтепровод. Я писал очерк об этом строительстве, а в свободное время в джунглях ловил бабочек. И представляешь, поймал эту красную нимфалиду. Она у меня в коллекции. Гляжу на нее и вспоминаю нашу брюссельскую встречу.

Они смотрели друг на друга, улыбались, наслаждаясь этим невероятным стечением обстоятельств, позволившим им повидаться опять. Двум знатокам и ценителям, одержимым утонченной восхитительной страстью, отличавшей их от остального человечества. Эта страсть делала их членами тайного ордена, приобщала к сокровенному братству, эмблемой которого служил сачок, накрывший разноцветную бабочку.

– Значит, ты получил задание написать о войне в Анголе. – Маквиллен наливал ему в бокал черное густое вино, роняя на скатерть рубиновую каплю. – В Лубанго, куда мы летим, идут боевые действия. Совместишь работу и развлечение. Пойманные бабочки будут одновременно твоим военным трофеем.

– Но почему ты выбрал именно Лубанго? Стоит ли тебе так рисковать? – Белосельцев пригубил вяжущее ароматное вино, глядя на медленные водяные круги, волновавшие розовое отражение. – Ведь есть спокойные, не охваченные войной районы.

– Мне надо быть в Лубанго. Моя фирма поставляет туда оборудование. После ухода португальцев город приходит в упадок. Я заключил хороший контракт. Тоже хочу совместить работу и развлечение.

Они радовались встрече, ухаживали один за другим. Подливали в бокалы вино, подкладывали ломтики фруктов. И едва заметно, ухаживая и улыбаясь, изучали друг друга. Летательный аппарат, построенный из блестящего сплава, имел особую конструкцию фюзеляжа и крыльев, пределы высоты и скорости, был оснащен скорострельным вооружением и системами наведения. В эти минуты он не летел, не стрелял, не уклонялся от зенитных ракет на крутых виражах. Белосельцев пользовался минутами покоя, чтобы изучить самолет.

– Видимо, ангольцы действительно остро нуждаются в умывальниках и кондиционерах, если приглашают тебя из враждебной страны и обеспечивают тебе безопасность, – удивлялся Белосельцев, не скрывшая тонкой иронии. – Ты устанавливаешь в провинции Кунене сантехнику, а в это время твои соотечественники из батальона «Буффало» громят ее из артиллерии и минометов. Прежде всего мне предстоит все это понять.

– Постепенно ты все поймешь. – Маквиллен откликался на его иронию острым веселым блеском зрачков. – Кстати, о твоих репортажах. Я запросил по компьютеру тексты твоих работ. Две из них мне перевели на английский. О боях в Афганистане и о возможности большой войны в Кампучии. Ты пишешь с таким знанием дела, что я подумал, уж не военный ли ты.

– Да нет, просто репортер, пишущий на военные темы. Но если ты оценил военные достоинства репортажей, может быть, ты сам офицер?

– В ЮАР все белые – офицеры. У наших границ расположено пять черных прифронтовых государств. Это побуждает нас быть офицерами.

Они обменялись первыми, едва уловимыми сигналами, нащупывающими и угадывающими. Как два самолета, разделенных пустотой. Оба посылают в пространство волны радаров, просматривают пустынную необъятную сферу и вдруг обнаруживают слабый отраженный сигнал. Узнают о существовании друг друга. Еще не враги, еще не готовят оружие к бою, но уже чутко ищут друг друга, исследуют, направляют приборы опознавания и наведения.

За белыми колонками балюстрады, у кромки вялой, стеклянно плещущей воды, рос куст, глянцевитый, ветвистый, с купами желтых мохнатых цветов. Из теплого, душистого воздуха прилетали бабочки. Падали на цветы, жадно, страстно мяли их, обнимали, впивались в желтые сочные соцветия. Были видны их черно-желтые сильные крылья, заостренные кромки, нетерпеливые цепкие лапки и дрожащие усики.

– Не доверяй первым впечатлениям, Виктор. – Маквиллен уловил нетерпение Белосельцева, его устремленный на бабочек взгляд. – Завтра ты будешь приглашен на государственный праздник. Увидишь парад, манифестацию. Суровое, аскетическое руководство воюющей страны. А вечером, на приеме, ты увидишь тех же людей, но в узком кругу, вне глаз народа, и это будут совсем другие люди, иные разговоры, иные туалеты. Их солдаты воюют с нами, но наши ювелиры продают им бриллианты. Вы предлагаете им социализм и танки, а мы предлагаем им роскошную сантехнику и бриллианты. Они обманывают и вас и нас. Мы можем это понять и договориться.

Это был второй сигнал. Уловленная, засвеченная на экране цель начинала слабо мерцать, осторожно излучала невнятную информацию.

Из бирюзовой лагуны, как белая сияющая торпеда, оставляя водяную мятую яму, вылетел тунец. Окруженный солнечными брызгами, замер в воздухе, медленно разворачиваясь глазированным телом. Секунду висел, как длинное, отражавшее солнце зеркало. Рухнул обратно в воду, сомкнул над собой темный всплеск. Расходились бело-голубые круги. Стоял на отражении розовый город. Бабочки бесшумно налетали на цветы, падали в сладостные купы и тут же улетали обратно. Все это были знаки, сигналы, адресованные ему, Белосельцеву. О чем-то предупреждали, куда-то влекли.

– Все африканские лидеры, которые начинали борьбу с англичанами, португальцами и бельгийцами, получили власть. Они сидят в президентских дворцах, оставленных им генерал-губернаторами. Мы находим с ними общий язык. Позволяем размахивать красными флагами и развешивать на фасадах портреты Маркса и Ленина. Но бриллианты они получают от нас, роскошные лимузины – от нас, и мы добываем на их территориях нефть и уран. Один только Сэм Нуйома никак не вернется в Намибию. Он состарился и живет, как приживалка, у своих удачливых друзей, то в Анголе, то в Мозамбике, то в Гвинее. Мечтает о дне, когда на белом «Линкольне» въедет в Виндхук, а пока посылает в Намибию своих партизан, и они там взрывают водопроводы и высоковольтные мачты. Он неуступчив, не идет на контакты, и иногда кажется, что его может сделать сговорчивым только пуля.

Это был третий сигнал, который послала цель, лежащая на встречном курсе. Этим сигналом она давала понять, что под крыльями у нее подвески с ракетами, бомбовые люки заряжены и на радарах, среди туманных мерцаний и вспышек, видны объекты, предназначенные для уничтожения. И один из объектов – Сэм Нуйома, штурмующий Намибию с партизанских баз, расположенных под Лубанго. Туда, в африканский буш, в окрестности пустыни Намиб, они поедут с Маквилленом на охоту за африканскими бабочками.

– Мне кажется, я знаю, о чем ты думаешь, – усмехнулся Маквиллен. Поставил недопитый бокал с вином. Поднялся. Подошел к балюстраде. Сильным спортивным прыжком перескочил парапет. Очутился перед цветущим кустом в тот момент, когда на него упала черно-золотая бабочка, стала зарываться в цветы. Ловким, точным щипком, как пинцетом, ухватил бабочку за крылья. Вернулся к столу, сжимая пальцами рифленые перепонки. Белосельцев видел, как шевелятся у бабочки черные лапки, свивается спираль хоботка и сухие пальцы Маквиллена испачкались цветочной пыльцой. – Это мой маленький африканский презент.

Он приподнял стеклянный колпак, накрывавший фрукты и сладости. Просунул под него бабочку. Выпустил. И она залетала, забилась в стеклянной ловушке, среди яблок, бананов, отекающих соком манго.

Они пили вино, смотрели на черно-золотую плененную бабочку. Тунцы вылетали из лагуны, падали обратно, и вся лагуна была в медлительных, пересекавших друг друга кругах.

– Каждый человек ведет свою родословную от того или иного животного. – Маквиллен, любуясь пленницей, подносил к губам бокал. – От змеи, от слона, от крокодила, от ласточки. У всех есть свой тайный тотемный зверь, который, как ангел-хранитель, сопутствует человеку, спасает его, проявляется в его характере, нраве и разуме. Есть люди, которые ведут свою родословную от бабочки. Такие, как ты и я. Это особая порода людей – сверхлюди. Своей реликтовой памятью они помнят молодую планету, когда из кипящих вод извергались вулканы, застывали жилы и руды металлов, приобретали свои очертания континенты. Над гейзерами, над горячими золотыми потоками летали огромные бабочки. Вся Земля, как молодая женщина, была одета в разноцветное платье из летающих бабочек. Мы несем в себе эту прекрасную эру. Узнаем друг друга. Отыскиваем среди всего остального человечества. Выпьем, Виктор, за нашу встречу! За нашего тотемного зверя и покровителя!

Они чокнулись, выпили вино. Маквиллен приподнял стеклянный колпак. Бабочка оттолкнулась лапками от румяного яблока, прянула ввысь, исчезла среди прозрачных вихрей теплого, душистого ветра.

Они завершили обед и расстались, условившись встретиться вечером. Белосельцев, утомленный и опьяневший, вошел в свой светлый прохладный номер, выходящий окном на океан. Лег в чистую постель. Перед тем как впасть в сладкое забытье, успел мгновенно подумать о тунцах, о Сэме Нуйоме, о розовых фламинго, о черно-золотой бабочке в цепких пальцах Маквиллена.

Глава вторая

Он проснулся в сумерках, среди тихого шелеста кондиционера. Потребовалась секунда, чтобы понять, где он находится, – в Луанде, в Африке, на берегу океана, и ему предстоит вечерняя встреча с Маквилленом. К нему вернулось радостное ощущение сильного бодрого тела, свежего, отдохнувшего от самолетного гула, от тревожных предчувствий сознания. Он оделся и стоял у окна, глядя в огромную туманную тьму, среди которой едва различимо мерцал огонек.

Раздался телефонный звонок. Звонил секретарь посольства.

– Виктор Андреевич, я бы мог к вам приехать? Со мной наш товарищ, кубинец Аурелио. Хочу, чтоб вы познакомились. Приедем через тридцать минут.

– Буду ждать вас в холле, – сказал Белосельцев.

Спустился в мягко озаренный холл. Портье с металлически-черным лицом, в малиновом, украшенном позументами мундире расторопно раздавал ключи с медными шарами, деловито отвечал по телефону, любезно, во весь белозубый рот, улыбался гостям и при этом хмурился, что-то сердито выговаривал помощнику. За стеклянными дверями то и дело вспыхивали фары. Появлялись приезжие – африканцы, европейцы, индусы. Видимо, гости, приглашенные на завтрашний праздник.

За соседним столиком сидела молодая темнокожая женщина. Она была в тесном шелковом платье с глубоким вырезом, в котором круглилась матово-черная, наполовину открытая грудь. Влажные большие глаза, мягкие губы, тонкая, слегка изогнутая шея, длинные ноги с сухими щиколотками делали ее неуловимо похожей на антилопу, чуткую, доверчивую, беззащитную. Это сходство тронуло и взволновало Белосельцева. Стараясь не выдать себя, он рассматривал ее необычное, плавное тело, в котором обнаженные плечи, широкие бедра, гибкая спина совершали при движениях мягкую волну. Ему вдруг захотелось, чтобы она встала и он увидел, как она идет.

Женщина почувствовала его взгляд, повернулась. Одно мгновение тревожно смотрела, обратив на него испуганные белки. Слегка улыбнулась. Белосельцев ей поклонился. Сказал по-английски:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответила она. Ее произношение с легкими шелестящими искажениями было характерно для жителей Зимбабве, Намибии или ЮАР, где английские слова слегка сплющивались полными губами, алым языком и сочными альвеолами африканцев.

– Вы, должно быть, приехали на праздник?

– Меня пригласили, – сказала она.

– Вы откуда?

– Из Мозамбика. Но настоящая моя родина – ЮАР. А откуда вы?

– Из Москвы, – сказал Белосельцев. И увидел, как обрадовалась она, как доверчиво заблестели ее глаза. – Я журналист. Меня тоже пригласили на праздник.

Они сидели за разными столиками вполоборота, и его продолжали волновать ее мягкие, в перламутровой помаде губы, выпуклые, покрытые серебристой тенью веки, черные матовые овалы груди, стянутые тканью, под которой остро выступали соски. Ему казалось, он чувствует тепло ее близкого тела, запах духов. На ее худом запястье светлел тонкий серебряный браслет, а на темный длинный палец было надето золотое кольцо. Ему вдруг захотелось осторожно сжать это запястье, уловить биение жилки, ощутить теплую струйку серебра.

– Меня зовут Виктор, – представился он.

– А меня Мария. Нас двое здесь из делегации Африканского национального конгресса.

– В Москве я встречался с товарищами из АНК. Один из них занимался боевой практикой. Участвовал в нападении на полицейский пост. Был ранен и лечился в Москве.

– Мой муж тоже участвовал в боевой операции. Был захвачен в плен. Его страшно били, пытали. Теперь он в Робин-Айленде, приговорен к двадцати годам. Я уехала в Мозамбик и оттуда помогаю товарищам.

Белосельцев испытал к ней острое сочувствие, сострадание. Устыдился своего к ней влечения. В Робин-Айленде, на острове, в океане, в неприступной тюрьме, среди электронных замков и решеток, сидит ее муж, боевик АНК. Один из тех, кто с «калашниковым» нападает на полицию в Соуэто, взрывает электроподстанции под Преторией, минирует мосты в окрестностях Йоханнесбурга. Обманчив и иллюзорен матовый свет нарядного холла. Декоративны и мнимы цветные бутылки бара, напоминающие церковный витраж. Неправдоподобен любезный и ловкий бармен, встряхивающий, как фокусник, прозрачный сосуд с коктейлем. Ненатурален розовый город на берегу лазурной лагуны, похожий на стаю фламинго. Обманчива прелесть темного худого запястья с легким кольцом серебра. Необманчива война, охватившая юг континента. Обломки кубинского самолета, упавшего в пески Калахари. Цепочка темнокожих бойцов, навьюченных взрывчаткой, уходящая в глубь Намибии. Стальные короба транспортеров батальона «Буффало», громящего партизанские стойбища. Налеты стрелков АНК на здания полицейских участков: граната в окно, очередь по машине – и легкие тени бойцов растворяются в темноте, оставляя за спиной красный пожар. Он, Белосельцев, мнимый ловец африканских бабочек, иллюзорный репортер, явился сюда на войну, и каждый его взгляд и приветствие, каждый поклон или встреча есть встреча с врагом или другом, неотличимыми один от другого.

– Я выражаю вам свое сочувствие, – сказал он, наклоняя голову. – Не сомневаюсь, АНК победит и вы встретитесь с мужем.

– Благодарю, – сказала Мария. Ее влажные большие белки, мягкие, слабо улыбнувшиеся губы, движение длинной шеи с темной ложбинкой затылка вновь сделали ее похожей на беззащитную робкую антилопу. И это сходство вновь тронуло и взволновало Белосельцева.

К ним подошел высокий африканец в красной цветастой рубахе. Тревожно, почти враждебно оглядел Белосельцева, стараясь понять, что ему нужно от Марии.

– Это Чико, мой товарищ. Он тоже из Мозамбика, из нашей общины АНК. – Мария почувствовала враждебность африканца, успокаивая, тронула его руку. – А это Виктор, из Москвы. Приехал на праздник.

Белосельцев и Чико обменялись рукопожатиями. И хотя губы африканца улыбались, открывая яркие белые зубы, глаза оставались тревожными, неверящими, как у человека, привыкшего к постоянной опасности.

– Мария, нам нужно идти. Машина пришла, – твердо, почти приказывая, сказал Чико. Взял ее под руку, уводя от Белосельцева, слабо кивнув на прощанье.

– Увидимся завтра на празднике, – оборачиваясь, сказала Мария. Они удалялись, а он смотрел, как мягкими волнами переливаются в походке ее плечи, грудь, бедра, как красиво и странно наклонена ее гибкая шея, несущая маленькую темную голову.

Белосельцев увидел, как сквозь холл, отыскивая его среди посетителей, движутся секретарь посольства и с ним невысокий плотный мужчина, смуглый, почти черный, похожий на негра, с круглыми бицепсами, толстой могучей шеей, выпуклой грудью, выступавшими из вольной светлой рубашки.

– Знакомьтесь – Аурелио, – представил его секретарь. – Он будет взаимодействовать с вами здесь и в Лубанго.

– Слышал о вас. – Белосельцев усаживал их за столик рядом с собой, незаметно оглядывая кубинца, его плотную, литую, как у боксера, фигуру, короткий бобрик, глубокий шрам на лице. Будто, вращаясь, в щеку ударило острие, ушло в глубину, оставив воронку стянутой кожи, лучистый твердый рубец.

– Как Москва? Как Кремль? Как Большой театр? – улыбнулся кубинец, крепко, до боли, сжимая Белосельцеву руку. – Учился в Москве. Много хороших друзей.

– В Москве снег. Кремль красный. Мимо Большого театра часто проезжаю, стоит. – Белосельцеву был приятен кубинец, приятен его русский язык, в котором отсутствовали некоторые лишние глагольные формы.

– Хорошо устроились? – осведомился секретарь. – Окно на океан или на лагуну?

– Капитанская рубка, а не номер. С видом на океан. Но обедал на открытой веранде, любовался чудесной бирюзовой лагуной.

– Красота лагуны обманчива, – сказал секретарь. – Город сбрасывает в лагуну нечистоты, вода отравлена, никто не купается. Купаются по другую сторону дамбы, в океане. Если будет время, повезу вас на пляж.

– Как Маквиллен? Как вас встретил? – спросил Аурелио, полагая, что их первое знакомство состоялось и обмен любезностями завершился. – Что почувствовали?

– Делали вид, что рады друг другу. Иногда мне казалось, что он знает, кто я на самом деле. Знает, что и мне известна его истинная сущность. И мы делаем вид, что верим друг другу.

Белосельцев смотрел, как у стойки бара на высоких стульях отдыхают постояльцы отеля. Бармен, ловкий, худой, похожий на фокусника, священнодействовал, мешая коктейли, хватая с полок бутылки. В круглые стеклянные рюмки из хромированных мундштуков наливал разноцветные, химически-яркие напитки. Словно готовил волшебный состав, из которого вот-вот подымется дым и огонь и возникнет диво – темнокожая танцовщица, опоясанная по бедрам живыми цветами, с амулетом на голой груди, с костяным кольцом в розовых жарких ноздрях. Затанцует, задвигает круглым, как черная чаша, животом, ударяя по стойке бара сильными босыми стопами.

Бармен привлекал внимание Белосельцева длинным худым лицом, на котором щеки казались темными впадинами. У него были рыжие курчавые волосы, быстрые, смеющиеся глаза, поспевавшие оглядывать холл, выбирать цветную бутылку, угадывать желание гостя, отмерять в круглом бокале синюю или золотую прослойку сладкого ликера. Он был привлекателен, как веселый цирковой жонглер, и одновременно в нем было нечто необъяснимо тревожащее.

– Мы должны разгромить батальон «Буффало», – говорил Аурелио, проводя твердым ногтем по деревянному столику, словно рисуя карту. – Заманить и уничтожить, как бушмены заманивают слонов. Батальон продвигается к партизанским лагерям Сэма Нуйомы, хочет сорвать его поход на Виндхук. С вашей помощью мы должны обмануть Маквиллена, дать ему ложную информацию, заманить «Буффало» в ловушку.

– Хотите использовать меня как бушмена? – спросил Белосельцев. – Для этого мне нужно быть черным и стать на полметра короче.

– Вы станете черным, когда поедете в буш, – заверил его кубинец. – А в окопах ангольской бригады станете на полметра короче.

Бармен за стойкой жонглировал цветными бутылками. Крошил в серебряном ведерке лед, так что летели колючие яркие брызги. Хватал серебряными щипцами драгоценные ледяные осколки, кидал их в золотистое виски, двигал тяжелый стакан полному африканцу. Надкалывал над пиалой яйцо, ловко взламывал его, опрокидывая в прозрачный напиток мягкий шарик желтка, вонзал пластмассовую трубочку, ставил коктейль перед нахохленным господином с седой бородкой. Его щеки запали, словно изо рта выкачали воздух. Бледный лоб вспотел, блестел капельками пота. Он работал яростно, с веселым наслаждением, но в его работе для окружающих таилась опасность. Сейчас он превратит тощего, пьющего коктейль господина в разноцветного петуха. Поставит изумрудно-желтую птицу на стойку бара, когтистыми лапами на медный чеканный лист, и петух, наклонив красный мясистый гребень, замрет, перламутровый, глазированный.

– Ваша задача, – продолжал Аурелио, – быть рядом с Маквилленом. Доверие, дружба, ловля бабочек, журналистские наивные разговоры. Он не знает, кто вы. Все ваши действия и слова он не будет истолковывать как действия разведчика. На этом мы его и поймаем, направим ему ложную информацию. Завтра здесь состоится банкет. На нем будет Сэм Нуйома. Вы и Маквиллен приглашены. Мы сделаем так, чтобы вас представили Сэму Нуйоме. Пусть Маквиллен увидит, что вы познакомились, что у вас возможны доверительные отношения.

– В Москве мне сказали о возможной вербовке.

– Не сразу, в конце операции. Вы станете его вербовать, а он вас. Но он может убить. Мы считаем, что с его помощью было покушение на министра обороны Сэма Нуйомы. Благодаря его комбинации мы потеряли четырех наших лучших агентов в Кунене, им всем отрезали головы. В прошлом месяце его агентура навела самолеты на машину ангольского начальника штаба и разбомбила ее.

– Его нельзя арестовать?

– Не все так просто в Анголе, – сказал Аурелио. – У него высокие покровители в окружении президента.

Бармен за стойкой играл бутылками, перебрасывал их с легким шлепком. Двигал плечами, талией, словно балансировал на тонком канате. Запустил негромкую ритмичную музыку, включил мигающие лампы, наполнявшие бутылки радужной пульсацией. Он был жонглер, и канатоходец, и игрок на ударнике, и фонарщик, зажигающий разноцветные лампады. В том, что он делал, в его грации, ловкости была красота, но и неясная угроза, которую Белосельцев не мог объяснить. Чувствовал ее, как ледяной сквознячок, скользящий по ребрам.

– Как чувствуете себя вдали от дома? – спросил Белосельцев замолчавшего Аурелио, понимая, что первая их встреча подходит к концу. – Я знаю, у кубинцев, как и у русских, обостренное чувство дома.

– Африка – мой дом. Я здесь – дома. – Темное негроидное лицо Аурелио выглядело умиротворенно-спокойным. – Предки многих кубинцев вышли из Африки, из Анголы. Это наша родина, и теперь мы на нее вернулись. Двести лет кубинские мужчины работали полотерами и официантами у гринго, а кубинские женщины продавали им свое тело. Теперь кубинцы на боевых самолетах летают в ангольском небе, кубинские профессора преподают в мексиканских университетах, кубинские инструкторы готовят офицеров в Никарагуа. Куба стала мировой державой, которую боятся гринго. Мне хорошо в Африке. Я здесь вижу хорошие сны.

Он улыбнулся, и воронка на его щеке, скрученная из рубцов и морщин, провернулась на пол-оборота, словно в нее погрузилось невидимое острие.

– Может быть, по рюмке за ваши хорошие сны? – предложил Белосельцев.

– В другой раз, – вежливо отказался Аурелио. – Сегодня ночью много работы. Накануне праздника мы начали облавы в Луанде. Стало известно, что готовится покушение на Сэма Нуйому. Не исключено, что Маквиллен прилетел в Луанду не только для свидания с вами. Мы отслеживаем его контакты и перемещения по городу.

– Я приеду за вами утром, – сказал секретарь. – Вместе посмотрим парад и народное шествие.

– До встречи, – провожал их Белосельцев, заметив, как смотрит им вслед узколицый рыжий бармен, опрокидывая над стеклянным бокалом бутылку цветного ликера.

Приближалось время вечерней встречи с Маквилленом. Белосельцев поднялся в номер, извлек из чемодана коробку с коллекцией бабочек. Сунул в карман линзу с узорной ручкой, легкий тонконосый пинцет.

Спустился в холл и в баре увидел Маквиллена. В легком бело-голубом пиджаке, с шелковым шарфом на шее, светловолосый и синеглазый, он дышал здоровьем, радушием. Издали увидел Белосельцева, махнул, приглашая к себе:

– Виктор, я жду тебя! Карлош сказал, ты только что был здесь с какими-то двумя господами. – Перед Маквилленом стоял граненый стакан с виски, в золотистом напитке таяли кусочки льда, и бармен, которого он, как знакомца, назвал по имени, улыбнулся Белосельцеву, деликатно и сдержанно, словно извинялся за сообщение, которое передал Маквиллену. – Что будешь пить?

– Тоже виски. Эти два господина из нашего посольства. Сообщили, что послезавтра мы сможем лететь в Лубанго. Спецрейсом, на грузовом самолете. Билетов не надо. Мы внесены в бортовые списки.

– Отлично, Виктор! Сэкономим на выпивку!

Пока булькала трехгранная бутылка в руках бармена и звякали о стекло кусочки льда, Белосельцев положил на стойку коробку. Протянул Маквиллену пинцет и линзу.

– Хочу тебе сделать подарок, Ричард. Бабочки, которых я поймал в Сибири, на Алтае и на Кавказе. Уверен, они украсят твою коллекцию.

Маквиллен радостно, жадно воззрился на коробку. Бережно, как открывают ларец с драгоценностями, приподнял крышку. В маленьких треугольных конвертиках, напоминавших крохотные письма с фронта, лежали бабочки. Слабо просвечивали орнаментами сквозь полупрозрачную бумагу, словно огоньки в китайских фонариках.

– Боже мой, Виктор, какое богатство!

Лицо Маквиллена, только что напоминавшее маску, созданную из тончайших металлических сплавов, осветилось наивной детской радостью. Казалось беззащитным, искренним, восхищенным. Он взял пинцет, бережно, играя белым лучиком света, раскрыл треугольник. Парусник, песчано-желтый, полосатый, как зебра, с лилово-черными метинами, покоился на треугольном ложе, поджав к брюшку сухие белесые ножки, скрутив спираль хоботка. Хрупкие усики завершались черными утолщениями. Шпоры на задних крыльях, соприкоснувшись с влажным воздухом, слегка отогнулись, дрожали от дыхания Маквиллена.

– Где ты ее поймал?.. Кавказ… Дагестан… Какая красота, Виктор!..

Бабочка была из университетского собрания, любезно предоставленная профессором энтомологии. Но в домашней коллекции Белосельцева был парусник, пойманный им на горячем склоне горы. Козьими скачками, рискуя сорваться, он мчался, пронося сачок сквозь синий солнечный ветер. Парусник, застывая на мгновение в потоке, попадая в сачок, казался крохотным фрегатом, парящим на фоне голубого хребта бело-розового, как облако, ледника. Счастливый ловец, он прижимал к земле кисею с беззвучно трепещущей бабочкой, чудом удержавшись на краю обрыва.

– А эта? – Маквиллен поддевал пинцетом край бумажного треугольного саркофага, открывая бабочку. – Да это просто икона!.. Русская икона!.. Саяны… Тува… – читал он сквозь линзу крохотную, бисером исписанную этикетку.

Аполлон, прозрачный, словно пергамент, с темными крапинами, в которых вдруг возникало оранжевое пятно, казался нарисованным первобытной кистью. Линии, овалы, штрихи, лимонно-красная капля, – художник был молод, наивен, исполнен неутомимого творчества. Без устали рисовал и раскрашивал горы, озера и реки, рыб, животных и птиц, плоды и соцветия. Нарисовал мужчину и женщину, радугу, небесные звезды. Когда ангел сотворил бабочку по образу своему и подобию и поднес к Творцу, тот радостно, быстро, краской, которой только что рисовал женские темные брови, изумленный оранжевый глаз, нанес на крылья несколько смуглых линий, уронил на крыло солнечную горячую каплю.

– А эта?..

Белосельцев видел, как истово и восторженно светятся глаза Маквиллена, с какой любовью и нежностью он смотрит на бабочку. Любил его в эти мгновения, чувствовал с ним религиозное родство. Они любили в этой Вселенной одну и ту же красоту, поклонялись одному и тому же Богу. Были жрецами и служителями древнего Духа, прилетевшего на Землю, населившего травы, цветы и деревья, создавшего вокруг молодой планеты охраняющий ее разноцветный покров бабочек.

– Это чудесный подарок! – Маквиллен положил свою горячую, сухую руку на запястье Белосельцева. – Я твой должник, Виктор! Ты приедешь ко мне в Преторию, будешь жить, как брат. Я подарю тебе бабочек Мозамбика, Ботсваны, Намибии. Ты поместишь их в отдельную коробку и напишешь: «Подарок от друга Маквиллена».

Белосельцев верил в искренность слов. Верил, что будет чувствовать себя на вилле Маквиллена под Преторией в безопасности. Там не найдет его чужая разведка, не настигнет пуля черного боевика. Оба были связаны тайным договором, были служителями единого культа, который освобождал их от обязательств, данных правительству, от служебного контракта и военной присяги. Они присягнули своему божеству – хрупкой бабочке с оранжевой каплей солнца, своей родоначальнице, хранительнице Земли и Вселенной.

– Хочу выпить за твою родину, где живут такие люди, как ты, Виктор, и обитают такие бабочки, как эти! – сказал Маквиллен, подвигая Белосельцеву стакан с виски, где плавились льдинки. – Теперь я понимаю смысл вашей красной империи. Ваш царь и Ленин были энтомологи. Они собирали территории, чтобы владеть как можно большим количеством бабочек!

– Александр Македонский был энтомологом. В его коллекции не хватало бабочек Персии и Индии, – сказал Белосельцев, отпивая горький жгучий глоток. – Вслед за армией двигался обоз с коллекцией.

– Юлий Цезарь тоже был энтомолог, – согласился Маквиллен. – Его галльский поход был энтомологической экспедицией. Легионеры держали в руках сачки, пополняли коллекцию империи бабочками Северной Европы и Франции.

– Кстати, Наполеон тоже был энтомолог. Ловил бабочек треуголкой. Использовал артиллерию и конницу исключительно в научных целях. Приехал под Москву, чтобы половить русских бабочек. Кто-то ему сказал, что лучшее для этого время – зима. И это была ошибка.

– Лучшее время ловли бабочек под Луандой – осень. И мы не ошиблись со временем!

Они пили из тяжелых стаканов. Сквозь жжение напитка Белосельцев чувствовал на губах прикосновение тающих льдинок.

– Первым существом, которое сотворил Господь, была бабочка, а первым материком, который он сотворил, Африка. – Было видно, что Маквиллен опьянел, ему хорошо, у него потребность говорить и Белосельцев для него – желанный собеседник. – Все остальные материки отломились от Африки, и их отогнало течением. Первые люди были черные. Адам и Ева были негры. Это уже потом, после ядерного взрыва Вавилонской башни, у людей пропал пигмент, и они побелели…

Бармен, потупив глаза, замшевой тканью вытирал чистейшую стойку, и в ней сияло медное солнце. Подходил разноликий люд, подсаживался на высокие круглые седалища. Шипел душистый пар кофеварки, вырываясь с мелодичным свистком. Падало из крана в высокие кружки черно-коричневое пиво. Проливались в бокалы цветные струйки сладких ликеров. Пульсировали разноцветные лампы, подчиняясь бегущей музыкальной волне.

– Ричард, твоя теория происхождения Африки не укладывается в Библию. – Белосельцев своими возражениями поощрял красноречие Маквиллена. – Вавилонская башня, насколько я помню Писание, не была ядерным объектом, а замысливалась как лестница на небо и была разрушена Богом.

– Библия – это путаные воспоминания оглушенного взрывом человечества. Африканская цивилизация древности владела тайнами ядерной энергии, создала летательные аппараты, строила города на дне океана. Здесь расцветала генетика, выводились новые виды животных и растений, были установлены связи с цивилизациями иных планет. Здесь разрабатывались проекты бессмертия, проекты искусственного конструирования человека. Вавилонская башня – это гигантская энергетическая установка, возведенная на севере цветущего, покрытого городами континента, с помощью которой Земля подключалась к неисчерпаемой энергии Космоса. Если угодно, к животворной космической пране, порождающей изначальную жизнь… – Маквиллен говорил вдохновенно. Казалось, он читает трактат, употребляя жесты декламатора, стараясь убедить собеседника в истинности своих фантазий. – Взрыв Вавилонской башни – это крупнейшая авария древности. Взрыв энергетической установки, оборвавший земное развитие, отключивший Землю от Космоса, затормозивший на целые эры человеческое развитие. Сахара – это след катастрофы. Огромный ожог, расплавивший север Африки, превративший леса, города, космодромы в белый раскаленный кварц. В этом взрыве были уничтожены библиотеки, университеты, храмы, хранилища знаний. Погибли носители этих знаний, древние черные мудрецы, владевшие иной, нежели мы, математикой, иной физикой, иными средствами передачи мыслей и чувств. Остатки попавшего под взрыв человечества мутировали, изменили цвет кожи, утратили утонченные рафинированные свойства своей природы. Направили земную цивилизацию путем жестоких войн, идейных и религиозных заблуждений, слепых исканий в потемках. Признаки тех древних закодированных знаний сохранились здесь, на юге Африки, среди бушменов, чьи шаманские культы закрепились в танцах, в музыке, в надрезах, сделанных на лице с помощью острой ракушки… Африка хранит в песках Калахари, в буше и в пустыне Намиб тайну человечества, – торжественно завершал свое повествование Маквиллен. – И мы с тобой, Виктор, будем ловить под Лубанго не просто бабочек, но признаки таинственных знаний, отпечатанных Творцом на крыльях нимфалид и сатиров…

Музыка, как бегущая разноцветная змейка, скользила среди мигающих лампочек, стеклянных флаконов, ловких пальцев бармена. Белосельцев вслушивался в музыку, в ее нервные, сладко возбуждающие звучания, стараясь в музыкальной волне, в переливах и мерцаниях мелодии услышать один-единственный звук – всплеск опасности.

– Я слышал, в городе неспокойно, – сказал он, небрежно вращая в стакане остатки виски и льда, – говорят, в Луанде идут облавы. Возможны беспорядки. Возможно покушение на Сэма Нуйому, который приехал на празднования.

И словно распалась завеса. Умолкла на мгновение музыка. Раскрылся маскировочный пестрый чехол, под которым скрывалась ночная Луанда, боевые корабли на рейде, фары военных грузовиков, красная вспышка выстрела. Маквиллен смотрел на него холодными испытующими глазами, и на его сжатых губах плясала черная точка.

– Все возможно, – сказал Маквиллен, когда вновь зазвучала музыка, замигали цветные лампочки. – Возможны любые покушения, атаки и бомбардировки. Но это грубые, устаревшие методы. Здесь, в молодых государствах Африки, действенны не покушения и теракты, не батальон «Буффало», а тонкие методы, позволяющие манипулировать черной элитой. Ориентировать ее в сторону наших ценностей, отрывать ее от вашего картонного социализма. Завтра я покажу тебе голубые бриллианты «Дебирса» на черной груди африканки. Это сильнее гранатомета и винтовки с глушителем.

– Прошу прощения, господа, – обратился к ним бармен, который убирал со стойки пустые стаканы и рюмки, гасил мигания лампочек, глушил музыку. – К сожалению, я завершаю работу.

– Что случилось, Карлош? – удивился Маквиллен. – Мы с другом хотели еще выпить.

– Прошу извинить, – повторил бармен, с почтением наклоняя свою узкую рыжеволосую голову. – С этой минуты наш отель берется под особый контроль службой охраны президента. Начинается проверка помещений. Завтра здесь состоится правительственный прием. Необходимы меры безопасности. – Бармен деликатно повел глазами в глубину озаренного холла, где появились темнолицые статные люди и несколько автоматчиков в камуфляже. – Через день я снова к вашим услугам.

Они допили виски. Маквиллен благоговейно взял коробку с подаренными бабочками. Они простились с намерением встретиться завтра на празднике.

Он вернулся в номер, стерильно белый, прохладный, напоминавший больничную палату. За окном огромно, безбрежно чернел океан. На спинке стула висел его шелковый галстук. И возникло странное недоумение – наделенный чуткой, внимающей миру душой, острейшим зрением, угадывающим мерцающую, бесконечно удаленную истину, абсолютным слухом, улавливающим хоры небесных сфер, он использует свой драгоценный божественный дар в изнурительной, не имеющей исхода и смысла борьбе. Как дрессированный дельфин, ведающий тайну океана, орнаменты звездного неба, загадку древних, ушедших на дно континентов. Его обучили бороться с боевыми пловцами, обнаруживать подводные лодки, бесшумно подплывать к корабельному днищу с грузом взрывчатки. Взрыв, обломки металла, окровавленный плавник – все, что остается от ангела океанских глубин, от таинственного посланца иных миров. Он, Белосельцев, получивший во владение дар, мог бы использовать его для написания чудесных стихов, создания картин и симфоний. Свою прозорливость и ясновидение, свое предчувствие чуда, молитвенное, с детства ожидаемое откровение он мог бы воплотить в священной книге с узорными красными буквицами, где тончайшей кистью нарисованы травы, звери и звезды, люди и ангелы, цветы и райские лики, написана исповедь верящего праведного человека, взятого при жизни на небо. Вместо этого он перелетел на другую половину Земли, пил виски с резидентом чужой разведки, использовал свой священный, божественный дар, чтобы узнать, кто завтра выстрелит в Сэма Нуйому, в какую щель, не замеченную президентской охраной, просунется вороненый ствол, пуля вонзится в черный лоб африканца, брызнет красным по черному.

Побуждаемый невнятной печалью, не желая завершать этим тревожащим чувством свой первый африканский день, он взял полотенце и покинул номер. Пошел не к лагуне с золотым отражением города, а к дикому океанскому берегу, где, черный, душистый, сочно чмокал о камни прибой.

Протиснулся между мокрых, пахнущих водорослями глыб. Разделся, уклоняясь от летучих, слабо мерцающих брызг. Стоял голый на краю океана, чувствуя свою малую жизнь у кромки черной, живой бесконечности. Вошел в воду, прохладную, тугую, надавившую на него плотной волной. Получил шлепок в живот, в пах. Пугаясь, набирая полную грудь воздуха, кинулся во тьму, в клокочущую бурунами гущу, вонзая в нее длинное горячее тело. Летел под водой, слыша донные шорохи, пробираясь сквозь неподатливую упругую толщу. Буравил ее заостренными руками, проталкивал головой, протискивал плечи, словно сбрасывал с себя земное обличье, терял свое имя и образ. Пробился сквозь водяную стену. Легкий, гладкий, с плавниками вместо рук, с заостренной рыбьей головой, вырвался на поверхность, как тунец, оглядел ночь восхищенными круглыми глазами. Белый отель, как корабль, дрожал золотым отражением. Одинокая, с пучками фар, летела машина. Волнуемый океан уходил в бесконечность.

Он плыл, выхватывая руки из волн, погружая голову в воду, успевая жадно глотнуть воздух вместе с солью и ароматными брызгами. Он был свободен, ускользнул от знакомых, нуждавшихся в нем людей. Ускользнул от напастей и горьких переживаний. Невидимый миру, посреди океана, безмолвно общался с миром сквозь бескрайнюю, омывавшую мир воду. Стопами, ладонями касался одновременно всех континентов. Знал о всех кораблях, о всех летящих в небесах самолетах. О всех рыбах, ракушках и водорослях. О плывущих в океане китах. Знал о старинных затонувших фрегатах, об ушедших под воду храмах. О прелестных женщинах, погружающих в море свое млечное теплое тело. Об отраженной звезде. О зеленой, плывущей в течениях ветке. Вода была божеством, из которого все возникло и которое было во всем. Божество было в стакане воды, куда мама в детстве поставила сорванную в поле ромашку. В бабушкиной слезе, когда, умирая, она обнимала его на прощанье. Оно было в синих снегах афганских хребтов, у подножия которых он вел смертный бой. В хрустальной рюмке с вином, которое он пил с любимой женщиной.

Океан был божеством, содержавшим в себе всю полноту бытия. Прошлое и будущее. Существующее и готовое народиться. Если уйти в глубину, выпустить из груди последний бурлящий выдох, раствориться среди водяных молекул, то сам станешь богом, обретешь бессмертие, обнимешь собою весь мир.

Это желание было столь сильным, что он стал погружаться, чувствуя колыхание океана, который засасывал его в глубину, растворял в своем мягком рассоле. Он терял свою плоть. У него уже не было ног. Рассосались и исчезли руки. Растаяла голова. Оставалась грудь с огромным, расцветавшим, словно подводный цветок, сердцем. Он был готов к последнему выдоху. Был готов испустить дух и стать божеством. Что-то сильно его толкнуло, словно налетел глазированный скользкий дельфин. Ударил мощным телом, подбросил вверх крепким клювом, метнул к поверхности. Белосельцев вылетел среди плеска и волн. Жадно дышал, крутил головой, желая понять, что это было. Кто явился из подводного царства, запретил ему умирать.

Устало плыл к берегу, где, белый, с золотыми окнами, отражался на водах отель.

Глава третья

Его пробуждение было чутким и радостным. Потолок над кроватью был голубой, с солнечной бахромой, в которой, как в рыболовной сети, дрожало и двигалось бесконечное множество блесков. Это был океан, близкое движение волн, каждая из которых плескала из глазированной чашки прозрачный шлепок света. Белосельцев встал, желая увидеть океан. Выпуклый, с расплавленной дорогой, над которой висело туманное белое солнце, океан повторял кривизну Земли, в метинах лучей, в выбоинах ветра, в разводах течений, весь рябой от непрерывных столкновений с воздухом, светом. Среди огромного, непостижимого для глаз дрожания, четкий, резкий, шел корабль. Его контуры, мачта, рубка, рукотворная геометрия были полной противоположностью божественной безымянной стихии. В возникшем среди вод корабле таилась загадка того, как временное сочетается с вечным, божественное с человеческим и его, Белосельцева, жизнь – с таинственной пучиной мироздания.

Созерцание продолжалось секунду. Большой десантный корабль выходил на рейд Луанды. Батальон советской морской пехоты, плавающие бэтээры и танки демонстрировали поддержку президенту душ Сантушу в день национального праздника. Остроконечный, с приподнятым носом корабль, приплюснутая рубка и черточки зенитных ракет были для Белосельцева геральдикой второго дня его африканской поездки.

Он спустился в холл, поджидая секретаря посольства. Смотрел, как подъезжают машины, увозят гостей в город, где уже начиналось празднество. Поймал себя на том, что ищет среди женщин Марию, ее длинное, волнуемое походкой тело, красивую, выточенную из черного дерева голову. Он хотел пройти на открытую веранду, полюбоваться бирюзовой лагуной, но у входа стоял автоматчик. Веранда была оцеплена, шла подготовка к вечернему банкету.

– Доброе утро, – сказал секретарь, окликая его с улыбкой. – Как спалось? Снились африканские сны?

– Представляете, ни одного слона, ни одной ритуальной маски. Африка без снов.

– Ночью в Луанде была стрельба в районе порта. Сорвана попытка боевых пловцов взорвать танкер с нефтью. Кубинцы передали, что вчера в воздушном бою над Лубанго они сбили одну «Импалу». В городе в целом спокойно.

– Вчера говорили о возможном покушении на Сэма Нуйому. Он участвует в празднике?

– Сэм Нуйома в городе. Предприняты все меры безопасности.

Они ехали по городу среди розового камня и стекла, на которых пузырились от ветра матерчатые транспаранты и лозунги. Было много портретов президента душ Сантуша. Черные, во весь фасад, солдаты в камуфляже воздевали автоматы Калашникова. Надписи «Борьба продолжается!» и «Мы победим!» пересекали небо над проезжей частью. Изделия пропаганды были аляповаты, наивны, напоминали развешанные на веревках простыни и рубахи, едва прикрывали монументальные дорогие фасады построенных португальцами зданий. «Белье революции», – думал Белосельцев, проезжая под белым, плещущим на ветру транспарантом, прославляющим армию, замечая заколоченные витрины бывших магазинов и ресторанов, обшарпанные, утратившие свое назначение конторы и офисы.

Они оставили машину на пустыре, среди других, неловко расставленных автомобилей. Сквозь цепи солдат, многократно предъявляя пропуск, прошли на трибуны под тентами. Мерцала пустая горячая площадь, готовая принять демонстрацию. За пятнистыми цепями солдат шевелилось, шумело и булькало черное варево толпы. Воздух над домами был туманный, в душных испарениях, и на крышах, среди антенн и рекламных конструкций, пропадали и возникали на солнце автоматчики.

– Виктор, здравствуйте! – его окликнула Мария, радостно, как старого знакомого. Она сидела на деревянной скамье, в нежно-зеленом платье, темно-коричневая, яркая, с малиновыми губами, большими, радостно сверкавшими белками, похожая на сочный тропический плод. С ней рядом был Чико, вчерашний спутник, в той же красной рубахе, под которой мощно выступали грудные мышцы, чугунно-черные бицепсы, литая округлая шея. Увидев Белосельцева, он нахмурился, его бицепсы набрякли волнистыми венами, словно в них накачали кровь. Но эта мгновенная агрессивность сменилась дружелюбной улыбкой. Он протянул Белосельцеву темную сильную руку:

– Доброе утро. Поздравляю вас с праздником.

– Чико – друг моего мужа, – сказала Мария, заметив эту моментальную, непроизвольную вспышку враждебности. – Они вместе были в той операции в Претории, когда Авеля ранили и взяли в плен. Чико руководит нашей общиной в Мозамбике. Не сомневаюсь, он достигнет высоких постов в Африканском национальном конгрессе.

– Мы радуемся успехам ангольцев, – сказал Чико. – Они имеют свое государство, имеют своего президента. Им трудно, но им помогает Куба, помогает Советский Союз. Я верю, что очень скоро мы проведем свою свободную демонстрацию в Претории, будем приветствовать нашего президента.

– Вы к нам приедете, Виктор. Я познакомлю вас с Микаэлем. Чико позаботится, чтобы на трибуне гостей вам выделили самое почетное место.

В этой прелестной молодой африканке и в сильном красавце присутствовала неисчезающая тревога, которая не оставляла их в праздничный день, среди друзей, красочных полотнищ и флагов. Словно им была нанесена незаживающая травма, и они помнили орудие этой травмы, ожидали повторения боли.

– Принимаю ваше приглашение, – сказал Белосельцев. – Через год мы встретимся на празднике в Претории и будем рукоплескать президенту Манделе.

Двумя рядами выше он увидел Маквиллена, его белый костюм, золотой браслет на запястье, которым он взмахивал, приглашая Белосельцева к себе.

– Я был в Рио-де-Жанейро, на маскараде, – сказал Маквиллен, когда Белосельцев опустился рядом с ним на теплую полированную скамью. – Сейчас мы увидим нечто подобное, только будет меньше павлиньих перьев и больше автоматов.

Ирония Маквиллена была не злой. Он трунил, как взрослый добродушный человек, наблюдающий игры детей. Этими детьми были гости на трибунах, солдаты охраны, снайперы на крышах, множество темнолицых нетерпеливых людей, столпившихся за оцеплением, радостно взиравших на дешевые нарядные транспаранты.

Верхние ряды были накрыты брезентовыми, затеняющими солнце тентами. Под ними восседали виднейшие деятели партии и государства, министры, дипломаты, именитые граждане. Все они, и мужчины и женщины, были одеты в камуфляжную форму, в одинаковых, защитного цвета картузах. Демонстрировали народу аскетизм, солидарность с воюющей армией, которая сражалась на севере и на юге страны.

Среди знойного неба раздался треск вертолета. Толпа, словно черная вода, колыхнулась и зарябила. По трибуне понеслась колючая горячая пыль, поднятая лопастями. Машина опустилась на пустырь, к ней побежали солдаты. Разъяли толпу, действуя прикладами, проложили тесное сплошное русло, по которому к трибунам прошли президент душ Сантуш и Сэм Нуйома. И пока они поднимались, неторопливые, в пятнистой форме, среди рукоплесканий, наклоняя головы в сторону поднявшихся соратников, под крики и ликование толпы, Белосельцев вдруг испытал острый страх. Ожидание выстрела, после которого высокий и тучный Сэм Нуйома с тяжелой, ярко седеющей бородой станет оседать. Опрокинется, завалится со стуком на деревянные ступени, и брезентовый полог на подломившихся шестах накроет мятущихся, истошно кричащих людей.

Но выстрела не было. Оба лидера поднялись на центральное, затененное тентом место. Усевшись, озирались с улыбками, позволяя народу ликовать. Черный вар толпы вскипел, колыхнулся. Оцепление стало выгибаться, и вторая цепь солдат набежала, теснила толпу обратно, пуская в ход гуттаперчевые дубинки.

Белосельцев рассматривал обоих вождей, их улыбки, вольные позы, их обращения друг к другу, когда душ Сантуш наклонял к соседу молодое, с курчавой бородкой лицо и Сэм Нуйома, открывая в бороде яркие крепкие зубы, что-то терпеливо ему объяснял.

Президент Анголы душ Сантуш недавно обрел власть в богатой стране с остатками взорванной цивилизации португальцев, рассеченной надвое гражданской войной, в которую мировые державы, как в топку, вливали неиссякающий ручеек горючего. Измученный, полуголодный народ, управляемый партией, желал не просто мира и сытости, а осуществления обещанного скорого рая, во имя которого партия подняла его на восстание и черные лесные охотники рыли звериные ямы, улавливали португальские танки, бушмены деревянными стрелами обстреливали броневики, хоронили своих героев под грохот партизанских тамтамов. Этот рай по-прежнему возвещался матерчатыми транспарантами, накрывавшими своей дешевой размалеванной тканью фасады разбитых заводов, очереди у пустых магазинов, зарастающие плантации кофе. Молодой президент душ Сантуш, хозяин разоренной страны и автор матерчатых лозунгов, удерживал в народном сознании образ рая. Управлял клокочущей, похожей на кипящий асфальт толпой с помощью автоматчиков, флагов и музыки. Толпа давила, выгибала оцепление, ликовала и славила президента под ударами резиновых палок.

Сэм Нуйома был немолод, грузен, затянут в камуфляжную форму, почти сливавшуюся с пятнистыми мундирами охраны. Среди черной, с седыми клочьями бороды шевелились розовые пухлые губы, белела яркая молодая улыбка. Он был старейший из африканских вождей, что начинали великий африканский поход против колониальных империй. Самым опытным, изощренным из тех, кто правил сейчас в Мозамбике, Танзании, Замбии и Гвинее-Бисау. Его друзья, воевавшие в джунглях, жившие в блиндажах и землянках, сидят теперь в президентских дворцах, ездят на «Кадиллаках», принимают иностранных послов. И только он, Сэм Нуйома, был все еще не в Намибии, не в Виндхуке. Партизан и подпольщик, он, уклоняясь от покушений и взрывов, избегал арестов, перелетал из Нью-Йорка в Москву, из фронтовых землянок Кунене в Дар-эс-Салам и Луанду. Ибо враг в Претории был слишком могуч. Слишком богаты ураном были пески Калахари. Слишком обильны алмазами были кемберлитовые трубки пустыни Намиб. Рудовозы вывозили уран на обогатительные заводы Америки. Бриллианты «Дебирса» сверкали на аукционах Европы. Сэм Нуйома посылал боевиков-партизан взрывать водоводы «Россель ураниум», обстреливать из минометов авиационные базы врага. Разрушал экономику оккупантов, каждым рейдом, каждым налетом и взрывом приближал победу, все еще бесконечно далекую.

Так думал Белосельцев, наблюдая двух африканских вождей, демонстрировавших тесную дружбу, скрывавших от неведающих глаз отношения зависимости и превосходства, тайной ревности и соперничества.

– Ты думаешь, Виктор, они сидят на деревянных лавках под брезентовым тентом? – улыбнулся Маквиллен, разглядывая черных вождей. – Они сидят на советских танках, прикрытые кубинской ПВО. Ты здесь самый главный человек, Виктор. Это тебе рукоплещет толпа. Встань, помаши рукой!

Из невидимых репродукторов, из белесого солнца ударила плотная бравурная музыка, стучащая, повизгивающая, кидающая пышные сочные звуки. И под эту музыку на черную, словно политую маслом площадь стала выходить первая медленная колонна.

На открытом грузовике плавно вращался синий огромный шар, исчерченный градусной сеткой, с красными звездами мировых столиц, с самой крупной звездой – Луандой. От проволочной радиомачты, установленной в центре звезды, расходились мигающие лампочки, пульсирующие волны эфира. Перед синим шаром за телетайпом сидела чернолицая девушка, стучала по клавишам, срывала бумажную ленту. Вдоль борта машины был начертан броский лозунг: «За правдивую информацию. Против империалистической дезинформации». Толпа восхищенным гулом встретила появление шара. Девушка за телетайпом, чувствуя этот тысячегрудый вздох и восторг, сильнее забила по клавишам, оторвала и кинула над толпой полетевший завиток бумаги.

– Ты знаешь картину Пикассо «Девочка на шаре»? – наклонился к нему Маквиллен. – Кажется, она висит у вас, в Москве. Жара, пустыня, пыльный мяч с циркачкой, огромный негр и одинокая белая лошадь. Я чувствую себя одинокой белой лошадью среди черных негров и синих шаров. – Маквиллен рассмеялся, и насмешка его была не над картонной планетой и наивными африканцами, а над самим собой, похожим на печальную одинокую лошадь.

Музыка дребезжала, словно площадь выстилали блестящей фольгой. На этот волнуемый блеск выплывал корабль, сколоченный из фанерных щитов, с желтыми нарисованными иллюминаторами, с неровно проведенной красной ватерлинией, словно это был детский рисунок. Из трубы валил настоящий дым. Капитан на мостике, черный, курчавый, в ослепительно белой форме, крутил штурвал.

Матросы дружно драили швабрами палубу, подпрыгивали, скрещивали ноги, будто танцевали «яблочко». Юнга белозубо скалился, ловко изгибался, как кошка, тер тряпкой медный корабельный корпус. Проплывая мимо трибуны, корабль загудел. Капитан сильней закрутил колесо. Юнга замелькал, заметался, превращая компас в слепящий блеск. Лозунг, повешенный на борт корабля, гласил: «Создадим ангольский торговый и рыболовецкий флот». Президент душ Сантуш привстал, помахал капитану рукой.

– На этом фанерном ковчеге из Анголы уплывет Карл Маркс, – смеялся Маквиллен. – Когда он станет огибать мыс Доброй Надежды, мы отсалютуем ему из детских хлопушек. – В этой шутке не было язвительности, а присутствовала симпатия к умельцам, соорудившим забавное изделие, отдаленно напоминавшее корабль, который они однажды увидели издали.

Белосельцев снова испытал мгновенный страх. Ему померещилось, что начинает открываться желтый кружок иллюминатора и в темном отверстии скользит вороненый металлический луч. Но это был обман, тень на мятой фанере. Бутафорский корабль качался, словно вышагивал облаченный в чехол верблюд. Удалялся, оставляя тающую бахрому копоти.

Страх, который испытывал Белосельцев, витал над трибунами, реял в пыльном белесом солнце, имел свой источник, который постоянно менял расположение. То возносился к крышам, где, едва заметные, засели автоматчики. То опускался в толпу, в неразличимо темное скопление лиц. То помещался в медлительных, из фанеры и цветной бумаги склеенных муляжах. Кто-то присутствовал здесь, зорко наблюдал за намибийским вождем, ждал мгновения, чтобы выпустить в него точную пулю.

На платформе на площадь выкатывала красная кирпичная домна, склеенная из папье-маше. Бригада сталеваров, голых по пояс, лакированных, потных, напрягая мускулы, пробивала железным штырем летку. Малиновая сталь, сделанная из цветного, подсвеченного целлофана, бежала под ноги сталеваров. Те воздевали крепко сжатые кулаки, рапортовали своему президенту о пуске домны. Лозунг на платформе гласил: «Создадим ангольскую металлургию».

– В основе этого действа лежат народные поверья и ритуальные танцы, с помощью которых африканцы вызывают дождь, исцеляют болезнь, выпрашивают у божества обильный урожай или удачную охоту. – Маквиллен серьезно и внимательно рассматривал домну. – Народ верит, что благодаря этим магическим действиям они построят социализм и сделают Анголу счастливой. Ваши советники привезли им эту мечту, а местная власть поддерживает ее с помощью праздников и фестивалей. Хотя бумага, клей и картон – недолговечный материал и разрушается очень скоро.

Мимо трибун проехал огромный медлительный трактор, сделанный из пенопласта, символ будущего ангольского машиностроения. Статные, мускулистые юноши пронесли на руках надувной аэроплан, символ будущего воздушного флота. Сколоченный из досок, ярко раскрашенный, с миганием индикаторов, проплыл компьютер, похожий на ритуальную маску. На грузовике провезли высокую клеть, в которой по-обезьяньи дергались и скакали актеры, изображавшие спекулянтов, воров и контрреволюционеров. Солдат с автоматом стерег обезвреженных врагов.

Толпа восхищалась, волновалась, пританцовывала. Качалась в такт ударникам, дудкам и струнным инструментам. Молитвами, воздыханиями помогала своему президенту строить рай, превращать матерчатых кукол, макеты и муляжи в электронную и металлическую цивилизацию. Так мимо зыбких трибун, под музыку и восхищенные возгласы, проплыл пенопластовый социализм, порождая у Белосельцева чувство острой любви к наивным и верящим людям. Кончится праздник, разойдется усталый народ. В костре на свалке будут догорать деревянный корабль и бумажный компьютер. Бездомный старик утащит в нищий шалаш кусок разноцветной материи.

С длинной, разносимой репродуктором речью выступил президент душ Сантуш. Жестикулируя, поднимая заостренную руку, сжимая ее в кулак, он говорил со свистящими, рокочущими интонациями, напоминавшими верещание птицы. Едва понимая португальский язык, Белосельцев улавливал, что речь идет все о той же борьбе, о жертвах, которые нужно заплатить за построение рая. Бои ангольских бригад, чествование павших героев, оружие, поступающее в страну от союзников, должны укрепить дух ангольцев. Толпа окаменела и замерла, внимая президенту. Казалась огромной глыбой черного кварца, в которую превратил ее могучий повелитель. Не двигалось остановившееся в небе солнце. Замерли, как изваяния, автоматчики на крышах. Перестала шевелиться листва на деревьях, околдованная волшебными словами. Двигался и говорил лишь один человек, выдыхая из пухлых губ верещащие звуки, имеющий власть над духами, повелевающий людьми и светилами.

Умолк, мановением руки снял волшебство. Толпа, очнувшись, наделенная новой энергией, готовая терпеть, сражаться, сносить лишения, взорвалась неистовым ревом, рукоплесканиями. Солнце, затуманенное дыханием толпы, двинулось в белом горячем небе.

– Слово, произнесенное под удары тамтама в Африке, достигает целей, для реализации которых в Европе содержатся армии, – сказал Маквиллен, взволнованный и серьезный.

Демонстрация завершилась. Душ Сантуш и Сэм Нуйома покинули трибуну, сквозь строй солдат ушли к вертолету. Машина, подымая колючую пыль, улетела. Вместе с ней улетучилось, словно утекло в размытую воронку солнца, чувство опасности, пугавшее Белосельцева. Оно было наваждением духов, как бумажная, ярко намалеванная маска колдуна, которую пронесли перед ним через площадь.

– До встречи на вечернем банкете, – сказал, подымаясь, Маквиллен. – Мне нужно повстречаться с помощником министра экономики. А вечером увидимся.

– Виктор Андреевич, – окликнул Белосельцева секретарь посольства. – С вами хотел повидаться Аурелио. Он ждет вас в кафе на набережной.

С пустыря разъезжались автомобили. Выруливали, громко сигналили, пробивались в густой толпе. Сквозь стекло на них посмотрел какой-то мальчишка с красным флажком, весело щелкнул по капоту ладонью.

Они сидели с Аурелио в кафе, за столиком, на открытом воздухе, под огромной цветущей акацией. Казалось, в кроне был расположен лиловый прожектор. Напряженные лучи летели из дерева, как лопасти, во все стороны. Стаканы с напитком, руки и лицо Аурелио, земля, выложенная плитками, – все было лиловым, светящимся. Прохожие, попадавшие под ветви акации, превращались в лиловые тени. Сам сладковатый душистый воздух, окружавший дерево, источал радиацию, был наполнен лиловым туманом.

– Вчера ночью вы купались в океане. Это опасно. У камней водовороты, течения. Вы могли удариться. Вас могло унести в океан. – Аурелио держал стакан, который светился, как реторта с лиловым настоем. Глубокий шрам на его щеке был наполнен лиловой тенью. – Как Маквиллен? Вечером, когда вы беседовали, он изрядно выпил. У него не развязался язык?

– Он фантазировал, говорил об африканской мистике, о бабочках. Ничего существенного. – Белосельцев понял, что за ним наблюдали. И в то вечернее время, когда он беседовал с Маквилленом в баре. И позже, когда с полотенцем спустился на темный берег. И когда один, казалось, в полном безлюдье, погружался в ночной океан. Все это время за ним следили невидимые внимательные глаза, которые и теперь, не обнаруживая себя, продолжали следить. Белосельцев медленно повел зрачками, стараясь обнаружить невидимку. Черный официант повернулся спиной, рассеянно вытирал полотенцем стакан. Две молодые африканки в желтых и зеленых блузках, похожие на пестрые целлулоидные игрушки, тянули из соломинок «Фанту». В море, на белой, как молоко, воде туманился танкер. И только из цветущего дерева, как из огромного лилового глаза, летели лопасти света, словно в ветвях, окруженный душистыми купами, прятался соглядатай.

– Мы пытаемся отслеживать его контакты. Но очень трудно понять, где у него агентурные, а где деловые связи. Быть может, они совпадают. – После бессонной ночи, облав и допросов Аурелио выглядел утомленным и вялым. Его кожа, волосы, мочки ушей источали лиловый свет, словно трубка рекламы, наполненная светящимся газом. Так светится индикатор радиационной опасности. Они сидели в накаленном реакторе огромной цветущей акации, и она облучала их своим туманным заревом. – Завтра утром вы и Маквиллен вылетаете транспортным рейсом в Лубанго. Часом раньше туда летит Сэм Нуйома. Я буду вместе с ним. Он летит в лагеря партизан готовить рейд на Виндхук. Маквиллен знает о поездке Сэма Нуйомы. Это важно для нашей операции…

Дерево источало сладкий дурман. Запах вместе с цветным туманом проникал в легкие, обжигал гортань, дыхательные пути. Голова начинала кружиться. Это был веселящий газ, который туманил сознание, порождал галлюцинации. Словно в дереве, ухватившись за ветки, сидел лиловый колдун, улыбался, смотрел на Белосельцева выпуклыми смеющимися глазами. Путал мысли, насылал видения.

– Цель операции – обмануть командование батальона «Буффало». Направить его по ложному следу. Подвести под огонь ангольских бригад. Разгром батальона спасет партизанские базы Сэма Нуйомы, поможет ему вернуться в Намибию. Ваша связь с Маквилленом, сведения, которые ненароком вы ему сообщите, позволят обмануть батальон…

Белосельцев пьянел от сладких благоуханий акации, от ее цветущих ветвей, горящих прозрачным пламенем спирта. Словно на лицо ему наложили маску, раскрашенную многоцветными глинами, полосатую от ритуальных надрезов, инкрустированную морским перламутром. Ему казалось, что пространство, в котором он пребывал, бесконечно расширяется. Объем, в котором стоит их столик, цветет акация, туманится на водах корабль, помещен в другой, более обширный объем, где тоже находится столик, цветет лиловое дерево, застыл в океане корабль и двое людей ведут разговор о разгроме батальона «Буффало». Но и этот, второй объем был частью третьего, где непомерно огромные люди сидели за столиком, цвело лиловое дерево, корабль застыл на белой воде. Это расширяющееся, исходящее одно из другого пространство было следствием чар, которые навевал на него древесный колдун. Белосельцев боролся с чарами, сжимал объемы, и они уходили один в другой, в мерцающую лиловую точку. И это было похоже на обморок.

– Сейчас «Буффало» продвигается к океанскому побережью в район Порту-Алешандри. Там сгружается с кораблей продовольствие и оружие для партизанских лагерей Сэма Нуйомы. Через неделю туда прибудет советский транспорт с партией старых танков «Т-34», которые примут участие в походе на Виндхук. «Буффало» хочет разгромить пути снабжения, лишить партизан продовольствия и боеприпасов. Мы должны изменить маршрут батальона. Мы покажем Маквиллену десант советской морской пехоты в районе Порту-Алешандри. Через свою агентуру он оповестит об этом командование батальона, и оно изменит маршрут…

Фиолетовый африканский куст превращался в летнюю веранду на даче, где собиралась их большая семья. Бабушка с братьями, мама. Кипел на столе самовар, бабушка хлопотала, разрезала душистый пирог. И один из дедов внес на веранду, поставил в стеклянную банку огромный букет сирени. Все восхищались, нюхали влажные кудрявые купы. Мама подошла, поцеловала букет, и он заметил, как в ее волосах повис крохотный фиолетовый крестик.

– Второй этап операции – разгром батальона «Буффало». Вы невзначай проговоритесь Маквиллену, где и когда большой отряд партизан пересечет границу Намибии и уйдет на диверсию. Батальон устремится на перехват партизан и окажется в огневом мешке ангольских бригад. В дружеской беседе, за стаканом виски, журналист из Москвы и коммерсант из Претории могут быть откровенны. Один слегка развяжет язык, а другой услышит, поверит…

Цветущая акация была наполнена прозрачным пылающим воздухом. Хотелось войти в него, почувствовать, как загораются одежда, волосы и он исчезает, превращаясь в лиловый факел. Жизнь сгорала, оставляя после себя сладостное головокружение прожитых лет, невнятные образы мужчин, в которых когда-то стрелял, и женщин, которых когда-то любил. И когда-нибудь в старости будет тихий зимний денек, пустая изба, из которой ветер выдувает тепло, и он, в полудреме, прижимаясь спиной к печи, вдруг вспомнит этот солнечный день, туманный на водах корабль, и в сумерках деревенской избы расцветет африканский лиловый куст, озарит его прожитую долгую жизнь.

– Все это время мы будем отслеживать его агентурные связи. Завершим операцию и ликвидируем его агентуру. – Аурелио тер виски, осторожно, смуглыми пальцами давил себе на череп, сжимал мочки ушей, словно боролся с мигренью, рассылал из чувствительных точек импульсы животворной энергии. Куст акации и его отравлял сладким ядом, мутил и дурманил рассудок. Как и Белосельцев, он боролся с чарами лилового колдуна.

– Моя главная цель – вербовка Маквиллена, – сказал Белосельцев, защищаясь от ядовитой пыльцы, мысленно надевая непроницаемый прозрачный скафандр. – В Центре мне не сообщили об этих побочных заданиях.

– Они являются предпосылкой для достижения главной цели.

Они допили напиток, синеватым цветом напоминавший жидкий азот. Аурелио довез его до отеля. Едва Белосельцев переступил порог номера, как почувствовал неодолимую сонливость, словно его обкурили зельем. Упал в постель и заснул, неся под веками лиловое свечение, будто их залепили лепестками акации.

Глава четвертая

Он проснулся под сладостные звуки блюза, которые во сне казались густым медом. Звуки медленно, словно грунтовые воды, подымались по этажам, просачивались сквозь стены и окна, подступали к изголовью кровати. Он открыл глаза. Было темно. Внизу играла медленная музыка живого оркестра, насыщенная медным дыханием саксофонов и труб, печально ахающими тарелками, рокотом ударников и барабанов. Там, внизу, начинался прием, и ему потребовались минуты, чтобы облачиться в темный легкий костюм, повязать перед зеркалом нарядный шелковый галстук и пригладить волосы мокрой щеткой. Он был свеж, остро чувствовал приближение вечернего торжества, сулившего ему новые переживания и встречи, торопился погрузиться в сладостное звучание блюза, похожего на вялый океанский прилив.

Холл был переполнен. Колыхались вольные пышные одеяния, пестрые африканские ткани. Двигались тюрбаны, накидки, шитые бисером шапочки. Мелькали смокинги, европейские дорогие костюмы. Появлялись фиолетовые, с яркими белками африканцы, смугло-коричневые, подвижные мулаты, индусы с влажными ласковыми глазами. К подъезду подкатывали дорогие автомобили с хрустальными фарами. Слуги кидались открывать дверцы, выпускали из машин чернокожих дам в вечерних туалетах, в мехах, блистающих дорогими ожерельями и браслетами. Их чернокожие мужья, в дорогих парадных костюмах, белоснежных рубахах, выступали торжественно, властно, величаво поправляли манжеты с золотыми запонками, булавки на галстуках с темным мерцанием алмазов.

У выхода на веранду стояла охрана, автоматчики. Служители просматривали пригласительные карты. Оглаживали мужские и женские одеяния детектором, словно стряхивали невидимые пылинки. Белосельцев приподнял руки, позволяя осмотреть и огладить себя, испытав мгновенную, неясную тревогу, подобную той, что посетила его накануне. Тревога улетучилась, когда, оказавшись в тесном скоплении нетерпеливых мужчин и женщин, источавших запах французских духов и вкусного табачного дыма, он миновал охранников и оказался на открытой веранде.

В бархатной темноте, под прохладным небом горела иллюминация. Драгоценно, хрупко белела балюстрада, за которой мерцало чернильное море, озаренное у берега золотым отражением. На столах под белыми скатертями светились груды тарелок, скопления рюмок, длинные фарфоровые блюда, наполненные мясом, птицей, рассеченной на ломти рыбой. Повсюду были расставлены вазы с фруктами. Искрились батареи бутылок. Официанты с подносами разносили крохотные сандвичи, розовые ломтики мяса, насаженные на деревянные иглы. Гости подходили к столам, накладывали на тарелки еду, принимали из рук официантов бокалы с напитками. В стороне, отделенные от остальной веранды металлической мерцавшей цепочкой, оберегаемые телохранителями, стояли два кресла.

– Для народных вождей. – Маквиллен тронул его за рукав, кивая на ограждение. – Они всегда немного опаздывают из-за обилия государственных дел. – Он был весел, ловок. Его движения были точны, энергичны. Синие глаза зорко всматривались. Он согнул остро локоть, выставил плечо, слегка наклонившись, прищурился. Стал вдруг похож на бильярдиста, который оглядывает зеленое сукно с пирамидой костяных шаров, перед тем как взять кий и ударить.

На возвышении играл джаз, строгий, респектабельный, в смокингах, галстуках-бабочках. Саксофонист погружал в пухлые губы мундштук серебряного изогнутого инструмента, и временами был виден его сочный алый язык. Трубач двигал медное колено, выдувая из раструба хриплые гортанные звуки, направляя в разные стороны свое пропущенное сквозь медь дыхание. Ударник не поднимал глаз, вслушивался в неслышные, ему одному доступные ритмы близкого моря, туманного звездного неба, отдаленно мерцавшего города, лишь изредка вторил им рокочущими и звенящими ударами.

– Ты помнишь аскетических, в камуфляже и военных ремнях чиновников, которые утром созерцали парад? – Маквиллен тонко улыбался, язвительный, веселый, всевидящий, похожий на Мефистофеля. – Это те же самые люди. Но теперь им не нужно притворяться, народ их не видит. Еще недавно они были слугами португальцев, стригли их газоны, мыли автомобили, убирали особняки. Они подглядели, как их хозяева обедают, управляясь ножами и вилками, как наливают в бокалы вино, обернув бутылку салфеткой, как, собираясь на праздник, вешают себе на шею ожерелья. Они прогнали португальцев, вселились в их дома, уселись в их автомобили, завладели их драгоценностями. Они хотят походить на своих прежних хозяев, а не на тех солдат, которые сейчас служат в ангольских бригадах, или на тех крестьян, что чахнут от засухи в нищих кооперативах. Утром они называли друг друга товарищами, а сейчас господами. Они мечтают стать европейцами, и, если бы можно было пересадить себе белую кожу, уверяю тебя, они пошли бы на эту мучительную операцию.

К ним подошел высокий курчавый африканец, протягивая для пожатия гибкую, с розовыми ногтями ладонь. Что-то произнес по-португальски, белозубо улыбнулся, кивнув на Белосельцева. Похлопал по плечу Маквиллена и, по-военному отсалютовав, отошел, ловко снимая с проплывавшего подноса стакан виски.

– Это заместитель министра торговли. Он сказал, что видел тебя утром на демонстрации. Он только что вернулся из Кельна, где вел переговоры на поставку партии правительственных «Мерседесов». Его сын учится в Лиссабоне, осваивает профессию менеджера. Мы оказываем друг другу мелкие коммерческие услуги.

Маленький изящный анголец с продолговатой, бритой наголо, похожей на черное яйцо головой остановился перед ними. Маквиллен вынужден был наклониться, чтобы пожать ему руку. Они любезно обменялись несколькими португальскими фразами, а потом африканец по-русски сказал:

– Здравствуйте. Как дела? Хорошо? Я учился Ташкент. Хорошо, красиво. Тепло, как Луанда, – и удалился, маленький, аккуратный, словно выточенный из эбенового дерева, в которое были инкрустированы белые, как морская галька, глаза.

– Помощник министра обороны. Учился у вас на специальных военных курсах. Его жена – португалка, дочь португальского полковника, который раз в год обязательно бывает в Луанде.

Маквиллен экспонировал Белосельцеву участников раута, отыскивая в каждом маленькую характерную деталь, из которой было видно, что он знает подноготную каждого, владеет обширным досье на правительственных чиновников и военных. И было неясно, поддразнивает ли он Белосельцева своей осведомленностью разведчика или же на правах друга приоткрывает ему завесу над хитросплетениями ангольской политики.

Медленно лавируя среди гостей, к ним приближалась двухэтажная тележка, уставленная бутылками и стаканами, с серебряным ведерком, полным влажных кубиков льда. На нижнем ярусе тележки, на овальном блюде красовался огромный розовый лобстер – вытянул пупырчатые глазированные клешни, подогнул перепончатый хвост, выпучил красные костяные шарики глаз. Тележку толкал знакомый бармен, тот, что накануне ловко, как фокусник, подбрасывал в воздух бутылки, размешивал цветные коктейли. Его появление породило в Белосельцеве мгновенную тревогу, и волна тревоги, как ветерок, набежала и канула, улетучилась за белой балюстрадой, над золотым отражением моря.

– Карлош, налей нам виски. – Маквиллен дружески обратился к бармену. – Мы с другом встретились здесь, в Анголе, чтобы ловить африканских бабочек и любоваться океанским прибоем.

– Ваш друг любит природу? – сдержанно улыбнулся бармен.

– Он любит природу, поля сражений и любит Африку, куда прилетел из снежной далекой России.

– Пусть в Африке ему будет так же хорошо, как дома. – Бармен опрокинул над стаканами толстобокую бутыль. Глазами спросил у обоих, хотят ли они льда. Ухватил щипцами сверкающие кубики и ловко уронил их в звякнувшие стаканы. Улыбнулся узкими губами и покатил дальше свою тележку, на которой, словно морской царь под балдахином, розовел на серебряном блюде величественный глазированный лобстер. И опять тревога, как холодный ветерок, коснулась разгоряченного лица Белосельцева, и он не мог объяснить природу этих воздушных дуновений.

– За Африку! – поднял стакан Маквиллен. Белосельцев, чувствуя языком горькое жжение напитка и тающего ломтика льда, пил и смотрел, как качается серебряный хобот саксофона, вырастая из фиолетовых губ музыканта. – Я тебя ненадолго покину. Скажу пару слов военному атташе Мозамбика.

Маквиллен удалялся, гибкий, скользящий, словно струился среди вечерних туалетов и смокингов, оставляя в воздухе слабое, гаснущее свечение.

– Виктор, добрый вечер. – Белосельцев оглянулся и увидел Марию. Она была в том же нежно-зеленом шелковом платье, что и днем, на трибунах. Здесь, в сумерках веранды, под ночными огнями, она показалась Белосельцеву пленительной со своей гладкой черно-коричневой кожей, влажными большими белками, мягкими, тронутыми малиновой помадой губами. На ее гибкой шее и полуоткрытой груди белела тонкая нитка жемчуга, и он залюбовался этим лунным жемчужным бисером, мерцавшим на темном бархате. – Хотела к вам подойти, но вы были заняты разговором.

– А где же Чико? – Белосельцев был рад отсутствию ее строгого спутника, который, казалось, над ней надзирал. Был ее стражем, не давал ей забыть об узнике Робин-Айленда, с которым сочетало ее тонкое золотое колечко.

– Он не мог прийти. У него важная политическая встреча.

– Тогда я стану вас охранять.

Белосельцев сделал шаг в сторону, к столу, из-за которого взирал на них любезный африканец в белом жилете и розовой бабочке. Указал на два шарообразных, похожих на светильники бокала, на бутылку черного вина. Смотрел, как плещет на дно бокалов красная густая струя. Подхватив бокалы под круглые бока, вернулся к Марии.

– Пусть в этот чудесный праздничный вечер вас оставят печали, – сказал он, отдавая ей бокал, видя, как ее длинные, чуть выгнутые, гибкие пальцы обхватывают стекло. – Рано или поздно печали непременно уйдут, и вы снова станете счастливой.

– Благодарю, – сказала она, поднимая на него свои влажные благодарные глаза, веря, что эти произнесенные от сердца слова приблизят счастливые дни. – Мне здесь хорошо.

Сладость первого опьянения состояла в том, что тяжелые спрессованные пласты бытия, в которые, как окаменелости, были вмурованы заботы и тайные страхи, эти пласты стали расслаиваться, умягчаться. Над ними всплывала легкая воздушная сфера, где чувства двигались быстро и вольно, как затейливые летательные аппараты, склеенные из цветной бумаги, наподобие воздушных змеев.

Стоящая перед ним темноликая женщина явилась из иной, недоступной Белосельцеву жизни, в которой на время остались ее тяжкие тайны, неисчислимые беды, ее упования и страсти. Она отрешилась от них ненадолго, чтобы вскоре туда вернуться, прожить среди них свои быстрые дни и исчезнуть, превратиться в горстку сухих костей, присыпанных красноватой африканской землей. И он, Белосельцев, оказался на этой озаренной веранде, у ночной лагуны с дрожащим золотым отражением, на один только миг, чтобы снова унестись обратно, в другую жизнь, наблюдавшую за ним из московских снегов. Но сейчас и он и она, необремененные, лишенные прошлого, отделенные от будущего сладким опьянением, легкие, как цветные бумажные змеи, парили в прозрачном пространстве, чувствовали краткую драгоценную легкость.

– Потанцуем? – спросил он, удивляясь своей внезапной смелости, кивая на оркестр, перед которым на веранде было пусто, гости чинно стояли, держа на весу тарелки и рюмки. Она секунду нерешительно смотрела на него печальными, влажными, как у антилопы, глазами и потом, соглашаясь, стала поднимать длинную обнаженную руку, положив на его протянутую ладонь выгнутые, напоминавшие темные лепестки пальцы. Он осторожно обнял ее за талию, почувствовав, как колыхнулась, мягко покатилась волна по ее спине и плечам. Они уже танцевали, и он, совершая по веранде медленную дугу, видел близко мерцающий жемчуг на ее шее, золотистый отсвет, скользнувший по ее смуглой груди, чувствовал тепло ее близкой, матово-темной щеки.

Они кружили среди медовых, тягучих звуков, выплывавших из горловины саксофона. Пожилой музыкант едва заметно и благосклонно направлял в их сторону сладостный рокочущий поток. Ударник легче и нежней взмахивал гремящими палочками. Трубач, раздувая круглые, как черные яблоки, щеки, выдвигал им навстречу медное колено трубы, воздевал к небесам сияющий голосистый раструб. И там, куда улетали печальные переливы трубы, в мягких затуманенных небесах сияли звезды, и кто-то прозрачный, как дымка, проницаемый для звуков и звезд, витал над лагуной.

– Завтра рано утром мы улетаем в Мозамбик, в Мапуту. Это наш первый и одновременно прощальный танец, – сказала Мария, и он увидел, что глаза у нее закрыты, выпуклые смуглые веки мерцают, как крылья бабочки, покрытые легкой серебристой пыльцой, а волосы, заплетенные в тугие косички, напоминают черно-синюю виноградную гроздь. – Мне бы хотелось запомнить наш танец. Теперь мне не скоро выпадет случай потанцевать.

Ее английские слова напоминали темные ягоды, которые она пробовала на вкус мягкими губами, слегка сминала, и он наслаждался сладким вкусом ее слов. Они приблизились к балюстраде, к близкой воде, которая плеснула на них черно-золотое отражение, и в этом отражении возник автоматчик, тревожные белки под беретом, тусклый отсвет оружия.

Белосельцев чувствовал драгоценную неповторимость медлительных кружений под мягкими фонарями, каждый из которых был окружен фиолетовой дымкой со множеством крохотных прозрачных существ, ударявших в стекло фонаря. Он чувствовал, как волнуется ее гибкая спина, какой твердый у нее под платьем сосок, какое ровное тепло исходит от ее близкой шеи с ниткой лунного жемчуга. И возникло страстное желание прикоснуться губами к этой жемчужной нитке, тесно прижать к себе ее теплый живот, ощутить ладонью, как напряглась и потом ослабела ее гибкая талия. Это желание держалось в нем, как сладкая обморочность. Он не отпускал эту сладость, наслаждаясь ее греховностью, невозможностью, ее перетеканием под медовые звуки оркестра в тончайшую муку и боль.

Музыка смолкла. Белосельцев остановил танец, еще продолжая прижимать к ее спине ладонь. Музыканты опустили инструменты. Гости расступились. Пробежала охрана. На веранду под аплодисменты прошли президент душ Сантуш и, отставая от него на полшага, Сэм Нуйома, оба в черных смокингах, белоснежных рубашках и бабочках. Уселись в глубине на креслах, отделенные от прочих гостей тонкой металлической цепочкой.

– Завтра я снова буду в Мапуту, – сказала Мария, отступая к балюстраде, касаясь острым смуглым локтем белых перил. – Я ведаю библиотекой в нашей коммуне. Готовлю пакеты с листовками, агитационную литературу. Наши товарищи нелегально уезжают в ЮАР, берут с собой оружие и листовки.

– Быть может, мне придется оказаться в Мапуту. И мы опять потанцуем.

Они стояли у балюстрады, и он все еще чувствовал эхо мучительного звука, который излетел из медной сладкоголосой трубы и исчез в невидимой ракушке, тихо звучал в глубине ее завитков. Этот звук не мог повториться. Танец не мог повториться. Их встреча была случайна, не могла иметь продолжения. Ему больше никогда не пожать ее гибких пальцев с тонким кольцом. Не коснуться рукой ее теплой сильной спины. Им предстояло расстаться, удалиться друг от друга на разные половины Земли, потеряться среди множества лиц, в круговороте земных событий, которые их вместе никогда не сведут. И, желая ей блага, отпуская ее навсегда, он просил у кого-то, прозрачно-мерцающего, беззвучно парящего над лагуной, сделать им на прощанье подарок. Запечатлеть их друг в друге. Оставить во Вселенной след их нечаянной встречи.

Музыка вновь зазвучала, но играл не оркестр, чьи инструменты лежали на дощатом полу веранды, словно влажные, изогнутые морские существа, вынесенные приливом на отмель. Звуки, визжащие, резкие, с грохотом барабанов и бубнов, неслись из темноты лагуны. Им вслед выплывала пирога, по бортам, по выгнутой корме и заостренному носу, по мачте с перекрестьями и широкому парусу очерченная мигавшими разноцветными лампочками. На вершине высокой мачты вращался прожектор. В его лучах танцевали африканские воины, колыхались у бедер шкуры, мотались перья головных украшений. Воины воздевали раскрашенные щиты, колотили в них копьями. Пирога была полна музыкантов, гребцов, отражалась в лагуне, метала по воде огненные стрелы отражений, гром тамтамов и дудок.

Гости прихлынули к балюстраде. Смеялись, указывали на пирогу. Из нее ударили ввысь огненные стебли. Взрывались с легким треском. Вся черная лагуна покрылась дрожащими огнями, бегущими змеями, золотыми волнами. В небе расцветали букеты, осыпались бесчисленными лепестками, драгоценной пыльцой, колючими семенами.

Гости ахали, аплодировали каждой вспышке, ликовали, как дети. Мария прижала руки к груди, восхищенно любовалась фейерверком. Белосельцев старался запомнить ее навсегда у черно-золотой лагуны, по которой уплывала волшебная пирога, наполненная танцорами, колдунами и воинами.

– Виктор Андреевич, – негромко окликнул его секретарь посольства. – Вы хотели, чтобы вас представили Сэму Нуйоме. Он ждет вас.

– Извините меня, – сказал Белосельцев Марии.

– Виктор. – Маквиллен появился с рюмкой. – Почему бы тебе и твоей красивой подруге не сесть на пирогу и не уплыть к священному берегу, где вы оба обретете бессмертие! – Глаза его ярко блестели, он был пьян, пытался остановить уходящего Белосельцева.

– Я скоро вернусь, Ричард, – улыбнулся в ответ Белосельцев. – Поговорю с Сэмом Нуйомой. Тогда мы выпьем и обретем бессмертие.

Секретарь проводил Белосельцева до металлической цепочки, что-то сказал громадному охраннику, чьи бока раздувались от укрытого под пиджаком оружия. Тот по-бычьи, исподлобья посмотрел на Белосельцева, словно поднял и потряс его вниз головой. Разомкнул цепочку, пропуская в отгороженное пространство.

Президент душ Сантуш стоя разговаривал с военным, чей мундир блестел золотыми погонами, красными нашивками, шелковыми шнурами и аксельбантами. Сэм Нуйома поднялся навстречу Белосельцеву, тучный, стареющий, но еще полный упрямой могучей силы, распиравшей его черный смокинг, белый ворот рубахи, над которым возвышалась крепкая, чернобородая голова с живыми, плотоядными глазами. Он ярко, белозубо улыбнулся, протягивая большую, как совковая лопата, ладонь, покрывая руку Белосельцева второй такой же лопатой.

– Мне сказали, что советский журналист хочет со мной говорить. Я очень люблю советских людей, у меня много среди них друзей.

Он был радушен, доступен, хотел обворожить. Осторожно и зорко высматривал в незнакомом человеке его слабые и сильные стороны, возможные опасности и выгоды. Скрывал за своей жизнелюбивой улыбкой накопленную в скитаниях усталость, разочарование, горечь несбывшихся ожиданий. Одолевал потаенные страхи и огорчения упорным, неодолимым стремлением, которое побуждало его десятилетиями метаться по миру, избегая пуль и арестов, меняя союзников, скрывая неутоленное честолюбие, зависть к удачливым друзьям, вовлекая в борьбу за свои идеалы политических лидеров, миллиардеров, священников. Советские транспорты сгружали на африканский берег в районе пустыни Намиб танки для его партизан. Его эмиссары в Германии договаривались о сохранности урановых копей. Его агенты в Амстердаме вели переговоры с «Дебирсом» о будущей, после его победы, судьбе кимберлитовых трубок. От него пахло вкусным дорогим одеколоном. Он держал в своих громадных теплых руках ладонь Белосельцева, улыбаясь ему, как старому другу.

– Советские люди пришли на помощь Намибии в самое трудное время. Знакомство с советским опытом делает меня марксистом. Мои европейские связи являются вынужденными, в период партизанской войны. После победы в Намибии мы будем строить социализм, так же, как строят его сегодня народы Анголы и Мозамбика.

– Редакция поручила мне написать репортаж о борьбе партизан Намибии. – Белосельцев заметил тонкую предосторожность собеседника, стремившегося оправдать свои неразборчивые связи, противоречивые заявления, путаные программы, цель которых – снискать благосклонность мировых держав, усыпить их бдительность, направить их ресурсы в свою борьбу. – Завтра я улетаю в Лубанго и прошу вашего позволения, господин Нуйома, посетить лагеря в Кунене, познакомиться с партизанскими буднями.

– Товарищ Нуйома! Я – товарищ! Мы все в этой борьбе друзья и товарищи. Я буду рад принять вас в наших лагерях и базах. Мы покажем вам все – как мы воюем, учимся, празднуем, верим в победу. У нас от советских людей нет секретов. Вы почувствуете нашу благодарность и нашу любовь.

– Советские люди восхищаются вашей борьбой. Они желают вам скорой победы. Моими репортажами я хочу приблизить вашу и нашу победу.

Эти слова прозвучали как тост. Сэм Нуйома оглянулся в поиске бокалов, которые они могли бы поднять с Белосельцевым. Охранник с угрюмыми глазами быка угадал их желание. Шагнул за цепочку, властно махнул рукой. На его взмах из толпы стала возникать знакомая двухъярусная тележка, уставленная бутылками и стаканами, подносом с крохотными слоистыми сандвичами, с серебряным блюдом на нижнем ярусе, на котором, словно морской владыка на троне, розовый, глазированный, красовался лобстер. Нетронутый, неразрезанный, вытянул костяные клешни, уперся в белую салфетку трубчатыми ногами, подогнул перепончатый веер хвоста. Тележку толкал рыжеволосый бармен, опустив лицо, осторожно лавируя между группами гостей. Были видны его ввалившиеся щеки, белые, толкавшие тележку кулаки, малиновая жилетка, пузырящиеся рукава рубахи.

– Советская революция разбудила Африку, породила африканскую революцию, – говорил Сэм Нуйома, поглядывая на колесницу с приближавшимся лобстером. – Народы Африки начали национальную войну против английской, французской, португальской империй и выиграли эту войну…

Бармен оторвал от белой салфетки два толстостенных стакана, поставил их на тяжелые литые донца. Откупорил золотистую бутылку шотландского виски с разноцветной наклейкой. Поочередно наполнил стаканы.

– Народ Намибии все еще находится под властью империалистов ЮАР. – Сэм Нуйома, еще не получив в руки стакан, уже начал тост. – Буры со своим фашистским режимом установили в Намибии диктатуру. Завладели нашим ураном и алмазами, мучают и убивают народ. Мы поднялись на священный бой за свободу и добьемся победы. «Мы за ценой не постоим», – как поется в вашей замечательной песне…

Бармен серебряными щипцами схватил кусочек льда, кинул его в стакан. Белосельцев видел, как блеснули в стакане золотистые искры. Второй прозрачный кубик с легким звоном упал в другой стакан. Сэм Нуйома протянул к тележке две больших руки, черных, жилистых, с аккуратными розовыми ногтями. Крепко обхватил стаканы.

– За нашу и вашу победу! – Сэм Нуйома протянул Белосельцеву стакан.

Бармен отодвинул тележку, стал класть щипцы в ведерко со льдом, неловким движением уронил щипцы на пол. Стал нагибаться, подбирая щипцы.

– Через несколько дней мы встретимся с вами в лагерях у границы, и вы увидите, как мы побеждаем! – Они чокались с Белосельцевым.

Бармен шарил руками, подбирая щипцы. Белосельцев делал глоток, отодвигая губами холодный, жалящий ломтик льда. Смотрел на шарящие руки бармена, которые, нащупав щипцы, не взяли их, а потянулись дальше, к тележке, к ее нижнему ярусу, к блюду с розовым лобстером. Толкнули розовое морское чудище, перевернули его вверх рыжим брюхом, на котором скрестились согнутые ломкие ноги. И там, где только что возлежал лобстер, на белой салфетке открылся черный вороненый пистолет. Бармен схватил его, стал гибко распрямляться, вытягивая руку с пистолетом в сторону Сэма Нуйомы, выцеливая его близкий коричневый лоб. Белосельцев, делая жаркий глоток, захлебываясь, продолжая видеть опрокинутого на спину желтобрюхого рака и косым испуганным зрением следя за стиснутым кулаком с пистолетом, толкнул ногой тележку, сильно, в сторону стрелявшего, успевая за мгновение до выстрела ударить его изогнутой хромированной ручкой. Выстрел раздался близко у глаз, толкнул в лицо грохочущий жар. Зрачки успели запомнить пышный цветок пламени с черным отверстием в центре, из которого вылетела пуля. Промахнулась, тронула седой вихор на голове Сэма Нуйомы. И пока бармен опускал подскочившую руку, готовя второй выстрел, с разных концов веранды, из темных углов, от блестящей цепочки ударило в него сразу несколько пуль. Огромный охранник, распахнув пиджак, вырвал из-под мышки оружие, стрелял в бармена, пока тот падал, сносил ему череп, пробивая рыжие волосы, выплескивая из головы красные буруны.

Охрана заслонила собой Сэма Нуйому и президента душ Сантуша, оттесняла их в темноту. Визжала, клубилась толпа, теснимая автоматчиками, которые прыгнули из-за балюстрады на веранду, гнали гостей, опрокидывали столы и посуду, стреляли очередями в воздух. Веранда пустела, усыпанная битым стеклом, упавшими боа, остатками еды и питья. Одиноко блестел брошенный саксофон. Белосельцев смотрел на убитого бармена, по-собачьи оскалившего мелкие зубы. Из расколотой головы вытекала липкая жижа. Огромный охранник уставил ему в висок длинноствольный пистолет, дико озирался, вращал белками, и казалось, что он подымет оружие, разрядит его в Белосельцева.

Глава пятая

Наутро они с Маквилленом улетали из Луанды на юг, на границу с Намибией, где в долине реки Кунене шли бои, горели национальные парки, стада слонов, спасаясь от пожаров, забредали в мелкую реку, оглашали дымные леса тоскливым трубным ревом. Советский транспорт с экипажем военных летчиков перевозил ангольских солдат на пополнение воюющих бригад, моторы к грузовикам, ящики с оборудованием для полевых лазаретов. Маквиллен выглядел уставшим и постаревшим. Сидел у иллюминатора, закрыв глаза, и в свете белесого солнца становились видны мелкие морщины у глаз, иссохшая кожа у рта, заострившийся нос. На его походной куртке оттопыривались карманы, у ног стоял дорожный баул, сверху лежала папка с медной застежкой, в которой он вез в Лубанго деловые документы.

Белосельцев среди полосатых теней, под мерный рокот винтов, вспоминал вчерашние зрелища. Огненная пирога на черной лагуне. Фейерверк, похожий на клумбу с лучистыми хризантемами. Танец с Марией и нитку лунного жемчуга. Тележку с розовым лобстером. Лежащий на белой салфетке пистолет. Пышное пламя выстрела с черным отверстием. И упавший бармен с пузырями из разбитого черепа.

Он старался вспомнить, как Маквиллен был включен в эти зрелища. С какими словами обращался к бармену. По какому поводу называл его «Карлош». Был ли он связан с покушением на Сэма Нуйому. Если был, то каким неосторожным жестом, неточным, необдуманным словом выдал свою связь с барменом. Не было жеста и слова. Оставалась уверенность, основанная на инстинкте, на зверином чувстве, на знании, которое добывало для Белосельцева чуткое, живущее в нем животное, подозревающее, предвидящее, предвкушающее. Оно извещало Белосельцева об опасности, которая еще не грозила. Опасность еще собиралась в молекулы. Пистолет еще не был заряжен. Пуля не лежала в обойме. В кипятке варился огромный коричневый лобстер, обретая розовый цвет. Но чуткий, живший в Белосельцеве зверь начинал подвывать. Уже видел пышное пламя выстрела с черной сердцевиной от пули. Извещал Белосельцева тихим, неслышным для окружающих воем.

В иллюминаторе, рыже-зеленая, в лесах, в красноватых пустошах, в извилинах рек, медленно проплывала Африка. Воевала, била в тамтамы, пасла чахлые стада, хранила в зарослях буша остатки древних крепостей и дорог, обломки исчезнувших, занесенных песками цивилизаций. Белосельцев смотрел на туманный красный ландшафт и думал, что двигало рыжим худосочным барменом, когда он стрелял в Нуйому, окруженного вооруженной охраной. Быть может, надеялся после выстрела перепрыгнуть балюстраду, растолкать автоматчиков, кинуться в ночную лагуну, где ждала его потаенная лодка. Или шел на верную смерть, одержимый ненавистью к черным туземцам, разорившим его португальский рай. Или получил на банковский счет немалые деньги и умер, оставив богатство любимым и близким. Ответа не было. Мотив покушения оставался не ясен. Роль Маквиллена была не видна. Но она была несомненна. Об этом говорил ему чуткий зверь, живущий в его теле. Зверь смотрел теперь на красную африканскую землю, выглядывая в туманном свечении притаившуюся опасность. Белосельцев вслушивался в тихие подвывания зверя.

В жужжащем сверкании винта появились новые гулы. Самолет пошел на снижение. Возникла рыжая, прокаленная солнцем гора и на самой вершине, такая же рыжая, из каменных песчаников, – огромная статуя Христа, распахнувшего руки крестом.

– Не видно бабочек? Не пора доставать сачок? – Маквиллен проснулся, добродушно улыбался, вглядывался в желтое, проплывавшее за окном изваяние, похожее на огромный каменный крест.

У трапа их встретил круглолицый белесый человек в просторном сафари, чье лицо было гончарно-красным, а синие, круглые, как у птицы, глаза смотрели изумленно и весело.

– Виктор Андреевич? – Синеглазый человек секунду выбирал между Белосельцевым и Маквилленом и, угадав, устремил на Белосельцева свой веселый добродушный взгляд. – Разрешите представиться, полковник Кадашкин. Советник по военным вопросам. Буду находиться в вашем распоряжении. – Он произнес это по-русски, среди сухого золотистого воздуха африканской саванны, в котором тускло сияло крыло военного транспорта и черные солдаты сгружали на землю зеленые зарядные ящики.

– Мой компаньон, мистер Маквиллен, коммерсант, любитель бабочек и большой друг ангольцев. – Белосельцев заговорил по-английски, представляя полковнику своего спутника, ожидая, что в синих глазах военного мелькнет недоумение и тревога. Но Кадашкин, похожий на большую синеглазую птицу, все так же дружелюбно и весело воззрился на Маквиллена и на превосходном английском произнес:

– Мои коллеги из Луанды сообщили о вашем прибытии. Мой соотечественник, господин Белосельцев, известный военный репортер, и мы окажем ему здесь всяческую поддержку. Если есть просьбы лично ко мне, я готов их выслушать.

– Никаких особенных просьб, – с улыбкой ответил Маквиллен. – Я не стану мешать моему другу Виктору. В Луанде у меня есть деловые проблемы. И я их решу самостоятельно.

– Тогда прошу в машину.

Они въехали в Лубанго и оказались среди чудесных, золотистого цвета, особняков, с точеными балконами, колонками, аркадами, чугунными решетками и оградами, с цветущими осенними клумбами и зелеными газонами, среди которых, словно скульптуры, возвышались подстриженные осенние деревья. Воздух был солнечный, золотистый, по решеткам и стенам тянулись плющи, пламенели вьющиеся розы, и казалось, город построен счастливыми людьми, украшавшими свою благодатную жизнь цветами, фонтанами, каменными скульптурами и витражами, и в этих чудесных особняках с узорными воротами и оградами идет вечный праздник.

Однако, если приглядеться, фасады начинали ветшать, розы и плющи начинали чахнуть, из окон выглядывали черные лица, на узорных балконах сушилось белье, а в воротах виднелись пыльные радиаторы военных грузовиков.

– Какая обстановка? – по-русски спросил Белосельцев Кадашкина. – Вы утром встречали гостей?

– Встречал, – ответил Кадашкин, не называя Сэма Нуйому. – Гости в городе. У нас все спокойно. Вчера прилетали две «Канберры», но их отогнали зенитки.

– У нас будет время для разговора?

– Я размещу вас в отеле. Друзья придут к вам в номер. – И, переходя с русского на великолепный английский, сказал: – Мне кажется, этот город замышлялся португальцами как рай на земле. Всю свою историю они торговали, воевали, совершали кругосветные путешествия, гибли в океане и наконец нашли обетованную землю и построили рай. Но, увы, ненадолго.

– Они заблуждались, – сказал Маквиллен. – Строили белый рай среди черного ада. Вот и оказались в красном чистилище.

– Сейчас я вас доставлю в чистилище под названием «Гранд-отель», где вы можете почистить если не души, то хоть ботинки и платье. И может быть, если дали воду, примете душ. – Кадашкин перед входом в гостиницу помог Белосельцеву взять баул. Проводил их к портье и простился до вечера, отпуская обоих в сумрачную, душную глубину отеля.

Лифт не работал, и они пешком подымались по лестнице. Кондиционер был поломан, и в номере, как в глухом сундуке, стоял жар и пахло пылью. Мраморная раковина и хромированный кран обрадовали Белосельцева. Он стал откручивать вентиль, ожидая падения прохладной чистой струи. Но вместо воды из крана выпало желтое мохнатое многоногое существо, метнулось по стене и исчезло, вызвав у Белосельцева мгновенное брезгливое чувство. Он сел на широкую, накрытую бархатным пыльным покрывалом кровать, поглядывая на телефон, который, по-видимому, как лифт и кондиционер, не работал. Но внезапно телефон зазвонил. Белосельцев узнал голос Аурелио:

– С приездом. Буду у вас через десять минут.

Он сидел в пыльном душном номере. Воздух в бесчисленных золотистых пылинках казался одушевленным, подвижным. Словно к вискам, глазам, к дышащим губам кто-то ежесекундно прикладывал мягкую массу воздуха, делал копию его лица, передавал эту маску, оттиск моментальной мысли или чувства куда-то сквозь стену, где невидимый наблюдатель рассматривал слепок, угадывал его желания и намерения, вел за ним непрерывную слежку.

Это чувство было настолько острым, что он несколько раз махнул перед лицом рукой, разгоняя сонмища пылинок, размывая и разрушая свой оттиск в воздухе. Пересел на другое место, ближе к окну, за которым стоял военный грузовик. Черный солдат в малиновом берете, отставив длинную ногу в бутсе, разговаривал с высокой женщиной, положившей гибкую руку на выставленное бедро, напоминая кувшин с узким горлом. Но и здесь оставалась тревога. Мягкие прикосновения пылинок создавали его моментальные портреты, передавали, как по фототелеграфу, сквозь стекло, на улицу, где их принимали солдат и женщина.

После легкого стука вошел Аурелио. Пожимая Белосельцеву руку, быстро, настороженно осмотрел номер. Заглянул под блеклую, с горным пейзажем гравюру. Переставил пепельницу. Провел ладонью по лицу, словно снимал едва заметную золотистую паутину, сотканную из пылинок, разрушал создаваемый воздухом отпечаток лица.

– Сэм Нуйома знает, что вы спасли ему жизнь. Вы успели толкнуть бармена, и пуля прошла в волосах, не задела череп. Через меня он передает вам благодарность. – Аурелио сел на кровать, на бархатное покрывало, продавив его своей тяжестью. Он выглядел изнуренным. Смуглое лицо просвечивало болезненной бледностью. В глубоком шраме, как в стеклянном флаконе, скопилась малиновая дурная кровь. – Прямо с аэродрома он уехал к границе, на свою главную базу. Примет вас у себя.

– Что это было? Кто стрелял? – Белосельцев смотрел, как на мятом бархате покрывала сходились к Аурелио две красные складки. – Как бармену удалось пронести пистолет?

– Я арестовал начальника охраны. Того, что стрелял в бармена. Он был ответствен за безопасность. Возможно, он стрелял, чтобы уничтожить свидетеля. Подозрения пали на нескольких солдат оцепления, окружавших веранду. Возможно, они участвовали в заговоре. По возвращении в Луанду я включусь в следствие.

– Маквиллен был знаком с барменом. Называл его «Карлош». – Бархатные красные складки, как стрелы, вонзались в Аурелио. – Покушение готовил Маквиллен.

– Завтра вы и Маквиллен отправляетесь на свое сафари. Машина с нашим водителем подъедет к отелю утром. Вы будете двигаться по трассе в сторону серпантина, останавливаться и ловить ваших бабочек. Мы будем незаметно прикрывать вас, следить, чтобы на вас не напали. Кадашкин выделяет грузовик с зениткой и взвод солдат. Он сказал, что в окрестностях Лубанго появились группы диверсантов. Если Маквиллен захочет, он может организовать ваше похищение.

– Он еще не начал со мною игру. Я ему важен как свободный журналист, а не как пленный разведчик.

– Это может случиться помимо его намерений. Здесь воруют белых людей. Их меняют на деньги, на оружие, на черных пленных. Я бы посоветовал вам завтра, перед тем как выйти из отеля, покрасить черным лицо и руки.

– Вы хотите, чтобы я ловил бабочек под прикрытием зенитной установки, покрасившись в черный цвет? Да бабочки разлетятся в ужасе.

– Но мне будет гораздо спокойнее.

Белосельцев засмеялся. На его смех тут же налетело множество золотых пылинок, окружило хрупкой сухой коростой, унесло сквозь стены. Кто-то невидимый за стеной разламывал тончайшую золотистую скорлупу, вынимал из нее сердцевину смеха, как извлекают из раковины влажное тело моллюска. Белосельцев не знал, кем был этот невидимка. Но он чувствовал, как его изучают, словно в комнате присутствовал невидимый разум. И этим бестелесным разумом мог быть душный и плотный воздух, насыщенный золотыми частичками.

– Если ваша охота пройдет благополучно, вы спуститесь с серпантина и будете ждать нас с Кадашкиным. Все вместе пересечем пустыню и на берегу океана устроим пикник. Там, как бы случайно, мы покажем Маквиллену десант советской морской пехоты. А пока возьмите вот это. – Аурелио вытащил из-за ремня пистолет и положил на бархатное покрывало. И сразу же к пистолету, продавившему бархат, протянулись едва заметные красные стрелки. – До завтра. Желаю удачи. – Аурелио встал и ушел, осторожно оглядываясь. И когда он исчез, в воздухе еще мгновение сохранялась оставленная им пустота, окруженная золотыми пылинками.

Вечером они сидели с Маквилленом на открытой веранде за столиком и пили виски. Теплые сумерки пахли осенней листвой, горьковатым дымом. По резному камню фасада, по точеным столбам веранды тянулись вьющиеся гибкие розы, шелестел невидимый близкий фонтан. В номерах стояли собранные дорожные баулы с сачками, сухими галетами, бутылками минеральной воды. Они коротали вечер, медленно, сладко пьянея. Белосельцев приближал к глазам тяжелый, с золотистым напитком стакан, смотрел сквозь него на фонарь, который превращался в лучистый цветок.

– Удивительное дело случай! – говорил Маквиллен, откинувшись в легком венском кресле, сентиментальный, задумчивый, нежно касаясь пальцами близкой черно-красной розы. – Тогда, в Брюсселе, счастливый случай свел нас у стенда с африканскими бабочками. Случай – та маленькая бордовая нимфалида – побудил меня тогда обратиться к тебе, незнакомому мне человеку. Случай привел тебя в Анголу в поисках журналистской темы, а меня – в поисках деловых партнеров. Случай поставил нас рядом перед балюстрадой, мимо которой проплывала разукрашенная ночная пирога. Случай сделал тебя свидетелем того, как безумный бармен целил в голову Сэма Нуйомы. Все тот же случай побудил тебя толкнуть тележку, отчего пистолетная пуля пролетела мимо черного лба. Случай – первичная молекула, которая лежит в основе любого движения. Бог управляет человеческой судьбой и всемирной историей через случай. Может, случай и есть Бог, и мы в своих молитвах должны обращаться не к Господу, а к случаю? «Случай, святой и правый, помилуй нас?»

Маквиллен был склонен к разглагольствованиям, был меланхолично-печален. Ничто не напоминало в нем недавнего подвижного, как ртуть, точного и стремительного, как оружие, источающее радиацию смертельной опасности. Его пальцы нежно касались черно-красных лепестков розы. Полузакрытые глаза мечтательно смотрели на золотистый фонарь. Отдыхающее тело наслаждалось, принимая формы белого плетеного кресла. Белосельцев почти утратил бдительность, забыл о своих тайных побуждениях и целях. Об угрозе, которую таил в себе этот красивый, склонный к перевоплощениям человек, рассуждающий о метафизике случая, способный выхватить из-под светлого пиджака пистолет и разрядить его в голову Белосельцева.

– Мой отец был ботаник, совершал экспедиции в Намибии, Анголе и Ботсване. Собирал растения в пустынях Калахари и Намиб. Он карабкался по горам в поисках крохотных цветков-эндемиков, которые цветут всего один или два дня в году. Он сорвался со скалы и разбился насмерть. Пролежал на солнце неделю, пока его не нашли. Он высох на раскаленных камнях, как засушенное растение. Когда он лежал в гробу среди погребальных цветов, я отщипнул от венка красную розу. Засушил ее и поместил в гербарий отца. Теперь, через много лет, когда я смотрю на эту выцветшую розу, мне кажется, что я говорю с отцом. Он наблюдает за мной из сухого цветка, улыбается, помогает мне…

Фонарь в стакане превращался в лучистую золотую звезду, которая мерцала и вспыхивала, и можно было пронести ее сквозь деревья, поставить перед собой на стол и смотреть, как она, словно живая, шевелится и дышит в стакане. Услышанное поразило Белосельцева таинственным совпадением с его собственной мучительной верой в бессмертие любимых и близких. После смерти они волшебным образом переселялись в деревья, цветы и животных. Бабушка после смерти переселилась в сосну, растущую одиноко за озером. Все долгие годы после ее смерти он знал, что бабушка смотрит на него из белых снегов, из осенних туманов, из зеленых овсов. Чувствовал ее любящие, охраняющие глаза, глядящие из темной сосны.

– Я получил блестящее образование: языки, философия, история религии. – Маквиллен трогал длинными пальцами свой белый широкий лоб, словно вызывал прикосновениями полузабытые знания, пробуждал их от долгого бесполезного сна. – Мне пророчили блестящую карьеру, поездку в Европу. У меня была невеста, очаровательная девушка, с которой мы были помолвлены. Был назначен день свадьбы, и мы обсуждали, куда нам отправиться в свадебное путешествие – в Америку, где в Нью-Йорке жил мой дядя, или в Европу, в Амстердам и Лондон, где жили ее богатые родственники. – Маквиллен печально улыбался, созерцая свое исчезнувшее прошлое, приглашая Белосельцева заглянуть в эти туманные чудесные дни. – Но со мною случилась странная перемена, словно спустился ангел с небес, коснулся моего чела и сказал: «Ты– избранник. Ты чувствуешь этот мир как Божественный сад. Ты видишь дыхание Господа в песчинке и человеке, в цветке и небесной звезде. Ты – слуга Божий. Твой удел – ходить среди людей и проповедовать Божественный закон». И я внял этим словам. Отказался от блестящей карьеры, расстался с невестой, стал готовиться в школу проповедников, чтобы, окончив ее, проповедовать Слово Божье среди африканских бушменов, или аборигенов Австралии, или диких племен Океании…

Белосельцев смотрел на фонарь сквозь стакан, который превращался в золотую лампаду с мягким маслянистым огнем. Эта лампада сближала их, сочетала в таинственное единство, обнаруживала глубинное сходство. Словно две их судьбы на разных половинах Земли вершились одной и той же Божественной волей, двигались по одним и тем же кругам, повторяли друг друга. И он, Белосельцев, блестящий знаток языков, любимец профессоров, отказался от карьеры лингвиста. И он, влюбленный, среди подмосковных лесов, ледяных белых звезд, красных вечерних полян, отказался от невесты, выбирая иное служение, веря в перст Божий, который однажды, у старой кузни, из морозных созвездий коснулся его разгоряченного лба, и он услышал: «Оставь своих милых и близких. Иди за мной». Он послушался, оставил родных, покинул друзей, расстался с невестой. Тот красный сосновый бор с голубыми тенями, где он принял решение, казался огромным храмом, увешанным смоляными лампадами. У стволов, среди смоляных потеков, стояли святые и ангелы. Из синего окаменелого неба смотрел на него, как из купола, строгий чудесный лик. Он пошел через поляну в свой путь, вдоль цепочки лисьих следов, в каждом из которых мерцал драгоценный кусочек льда. Теперь, в Лубанго, Белосельцев держал у глаз стеклянный стакан, и ему казалось, что в стекло запаян лисий след, похожий на золотую розетку.

– Я понял тогда, что значит «благоговение перед жизнью». Я молился, как Богу Живому, каждой маленькой, выловленной в океане ракушке. Каждому крохотному, присевшему на цветок мотыльку. Я шел по улице и любил людей, незнакомых, идущих навстречу. И молодую красивую женщину, видя в ней не женскую прелесть, а образ Божий. И больного неопрятного зулуса, зная, что из его слезящихся глаз смотрит на меня Творец. Я готовился к служению, мечтал, подобно Швейцеру, поселиться среди страдающих людей, в каком-нибудь бараке с прокаженными, ходить за ними, спасать, скрашивать их последние дни. Моя любовь достигла высшего состояния. Я уже уложил саквояж, взял билет на поезд в Виндхук, где меня должны были направить в лечебницу. За день до отъезда мой приятель пригласил меня на яхту, на полдня, на прощальную вечеринку, желая проститься со мной, устроить расставание. Я не хотел, мне это было уже не нужно, моя душа стремилась к иному. Но я сказал Господу: «Отпусти меня в последний раз. На один только час. Напоследок нагляжусь на друзей, наслушаюсь их слов, а потом буду только с Тобой!» Мы уплыли на яхте, там была музыка, прекрасные женщины, блестящие молодые люди. Мне казалось, что на пристани, от которой мы отплывали, стоит ангел и печально смотрит мне вслед. Я обещал ему скоро вернуться. Но когда мы вернулись, ангела не было, берег был пуст. Я не пошел за Господом, и жизнь моя сложилась иначе. Я больше не чувствовал вселенской любви. Меня больше не посещало прозрение. Чудо меня миновало. Ангел пронес мимо меня резной разноцветный фонарь, и свет его скрылся во тьме…

Белосельцев не изумлялся совпадению их судеб, воспринимал его как присутствующий в мире Божественный закон совпадения. Одна половина мира зеркально отражала другую. Ось симметрии проходила между ним и Маквилленом. Две их судьбы повторяли одна другую, воспроизводили таинственную синусоиду, по которой душа восходила к Богу и на самой вершине, не достигнув Творца, срывалась вниз. Он помнил ту старую деревенскую церковь, смиренных прихожан, тусклый, как позолота, голос священника, зовущий в Царство Небесное. И его молитва к Творцу, просьба отпустить его на один только миг, поклониться маме и бабушке, постоять на прощанье перед высоким горящим окном невесты, насмотреться напоследок на Василия Блаженного, на решетки Тверского бульвара, на памятник Достоевскому в шапке талого снега, а потом укрыться навеки под сводами монастырских палат, на острове, среди хладных вод. Всю остальную жизнь служить Творцу, вымаливая у него блага для рода людского, спасаясь от земных грехов. Он вышел из церкви. У порога стояла машина. Неразличимого в потемках шофера он попросил довезти его до ближайшей станции. Уселся в теплое бархатное нутро, пахнущее духами. С переднего сиденья на него обернулось женское лицо, блеснули в улыбке белые зубы. Брызнули на сверкающий снег снопы лучей, и машина помчалась, унося его прочь от церкви. С тех пор он менял моторы, пересаживался с роскошных лимузинов на танки, с самолетов на подводные лодки, мчался от станции к станции, удаляясь от той деревенской церкви, где согбенный седой священник звал его в Царство Небесное. Две их судьбы, два несбывшихся чуда. Их обоих провели у райских стен, за которыми, перламутровая, сияла заря, слышалось дивное пение. Но у самых врат поманили земными благами. Кто-то обольстительный, сверкая улыбкой, умчал их прочь от райского сада. Усадил в Лубанго напротив друг друга, вложил им в руки стаканы с горьким напитком, и они, опьянев, поверяют друг другу тайну своего отпадения.

– Виктор, мы очень с тобой похожи. – Маквиллен смотрел на него, и Белосельцеву казалось, что их соединяет тончайший луч. Маквиллен приближается по лучу так близко, что сливаются их лбы и глаза, подбородки и губы, словно прижатые к зеркалу. Но потом Маквиллен отдалялся почти в бесконечность, взирал на него из другой половины Вселенной. – Мы – двойники с тобой, Виктор. Рожденные от разных земных матерей и отцов, мы братья, сотворенные в лоне единой Матери, от семени единого Отца, их блудные дети. И нам суждено к ним вернуться. Мы встретились здесь, утомленные, испившие чашу искушений, грешные и раскаявшиеся. И быть может, настало время бросить наши земные заботы. Тебе – твои репортажи, где ты талантливо описываешь бесконечные кровавые войны. Мне – мои финансовые дела и контракты, которые приносят богатство, но не приносят мира душевного. Оставим все это. Поедем на какой-нибудь необитаемый остров, на коралловый риф с лазурной лагуной. Такие есть еще в Океании, южнее Целебеса и Суматры. Остаток дней проживем среди божественной природы, воскрешая в себе благоговение перед жизнью, поклоняясь бабочке, ракушке, вечерней звезде.

Он протянул Белосельцеву стакан. Они чокнулись. Белосельцев пил, и ему казалось, что в стакане переливается драгоценная перламутровая ракушка, которую незаметно положил ему Маквиллен. Он любил Маквиллена, верил в предопределенность их встречи, задуманной не в центрах разведки, а в таинственном небесном чертоге.

Они расстались в холле отеля. Поднимаясь к себе, Белосельцев встретил служителя с розовым, словно обожженным лицом, с белыми ресницами альбиноса. Тот молча ему поклонился, прокатил бесшумно тележку с кипой постельного белья.

Глава шестая

Утро было ярким, лучистым. Солнце брызгало сквозь влажную, глянцевитую листву. Резные фасады, вьющиеся розы были в дрожащих пятнах водянистого света. У подъезда их поджидал поношенный кабриолет с помятыми крыльями и пыльными бархатными сиденьями. Темнолицый шофер в поношенной экзотической форме с галунами и серебряными пуговицами, в кожаных облыселых перчатках почтительно снял перед ними малиновый, с огромным козырьком картуз.

– Доброе утро, – улыбнулся он во весь рот, показывая крупные зубы, похожие на колонны античного храма. – Бюро путешествий прислало меня в ваше распоряжение. – Вид у него был неподдельно счастливый. Он радовался заказу. По его поношенному облачению было видно, что пассажиров он возит нечасто. Белосельцев усомнился, прислан ли этот водитель Аурелио или действительно явился из туристической конторы, чудом уцелевшей среди военных комендатур, патрулей и террористических актов. – Позвольте, я приму ваш багаж.

Он открыл просторный багажник и поставил туда два баула, ящик с минеральной водой. Из багажника, как из древнего сундука, пахнуло тленом и сыростью.

– Пускай среди твоих боевых репортажей, Виктор, будет один, посвященный нашей охоте, – сказал Маквиллен, усаживаясь на заднее сиденье рядом с Белосельцевым. – Пусть наш тотемный зверь, африканская Урания, направит в наши сачки тысячу бабочек.

Шофер улыбнулся его шутке, тронул машину, и золотистый город, сложенный из резного песчаника, замелькал своими садами, решетками, брызгающими на газоны фонтанами.

Поначалу на пустынном шоссе им изредка встречались обшарпанные легковушки, запыленные военные грузовики, шаткие колесные трактора. Очень быстро шоссе обезлюдело, синей струей лилось среди осенних лесов, под высокими голубыми небесами. Белосельцев несколько раз оглянулся – не катит ли следом машина Кадашкина, грузовичок со скорострельной зениткой. Но дорога оставалась пустой, и он забыл о прикрытии, о пугающих предупреждениях Аурелио. Опасности отодвинулись, поджидали его на другой дороге, в иной час его жизни. Теперь же его окружала утренняя Африка, похожая на огромную перламутровую раковину, и хотелось насладиться этой землей и природой.

– Остановимся здесь! – Маквиллен положил руку на плечо шофера, указывая глазами на широкую травяную пустошь, окруженную отдаленным багряным лесом. – Мое чувство подсказывает, здесь нас ожидает удача.

Машина остановилась на обочине. Водитель любезно извлек из багажника саквояжи, всем своим видом выражая деликатное одобрение занятию своих пассажиров. Вежливо наблюдал, как они свинчивают рукояти сачков, заталкивают в нагрудные карманы жестяные коробки, взмахивают кисеей, наполняя ее теплым упругим ветром.

– Двинемся порознь, каждый по своей стороне. – Маквиллен кивнул на пустошь, окаймленную лесной опушкой. – Встретимся посредине и подсчитаем добычу.

Он был сосредоточен, зорко, нетерпеливо всматривался в травяную поляну, казавшуюся красным взволнованным озером, по которому ветер гнал буруны. Удалялся, гибкий, точный, держа на весу белый клин сачка.

Белосельцев осторожно, словно боясь провалиться в красную зыбкую глубь, ступил в плетение стеблей, путаницу полуувядших листьев, сухих разноцветных соцветий. Забывая о машине, о наблюдавшем шофере, о Маквиллене, шагнул на поляну, словно кинулся в прозрачную стеклянно-солнечную глубину, в ее теплую душистую сладость.

Первая бабочка взлетела тут же, похожая на крохотное облачко розовой пудры. Подхваченная ветром, полетела низко над травами. И он, испугавшись, что потеряет ее, погнался, махнул сачком, промахиваясь, скользнув обручем по жестким блестящим стеблям. Снова догнал, находя зрачками пустое пространство, куда она влетала. Провел сачком, поглощая летящий розовый лоскут. Радостный, разгоряченный, стоял, держа на весу вялую солнечную кисею, в которой, как крохотная прозрачная тень, трепетала бабочка. Африка окружала его своими багряными, зелено-желтыми лесами, накрывала голубыми стеклянными небесами, выстилала под ногами волнистые, с проблеском света купы. Крохотная, беззвучная душа континента трепетала в его сачке, и он был властен над ней, сочетался с ней душистыми дуновениями ветра.

Осторожно, нащупывая сквозь тонкие нити хрупкое тельце бабочки, он умертвил ее, останавливая пульсирующую точку жизни, перенося ее в себя, в свое любящее сердце. Это было не убийство, а жертвоприношение, когда умерщвленный божок обретал бессмертие, переселяясь в жизнь человека, отправляясь в бесконечное странствие перевоплощений, в таинственное кружение образов. Мертвая бабочка, розовая, в нежно-серых прожилках, лежала у него на ладони, а ее дух уже поселился в человеческой плоти, обрел свое новое воплощение.

Он спрятал добычу в жестяную коробку, поместил в конвертик на тончайшую ватную перину, как в усыпальницу. Счастливо осмотрел поляну, которая стала его, принадлежала теперь ему.

Еще одна бабочка вспорхнула, будто сорванный ветром лепесток. Он устремился за ней, вытягивая древко сачка, видя, как рядом из травы вылетают две другие. Летят с ним рядом, сопровождая его бег. Поймал ту, за которой гнался. Продолжая движение сачка, направил его ко второй, пролетавшей мимо. Подхватил и ее. В прозрачной марле танцевали две тени, как крохотные балерины. Поочередно он остановил их танец. Вытряхнул на ладонь розоватые треугольники мертвых бабочек, одна из которых, как танцовщица, поднялась и опала на крыльях.

В его жестяной коробке было три африканские бабочки. Три маленькие ритуальные маски, снятые с лица континента. Боевая раскраска из розовых соков. Рисунок, нанесенный углем. Металлические блестки руды. Крупицы перламутровых раковин.

Он чувствовал, как на него смотрит множество невидимых глаз. Из-под каждой травинки, из каждого травяного куста, из стеклянных вихрей синего неба, с далеких вершин огромных волнистых деревьев за ним наблюдали, его созерцали. Словно в травах и листьях обитало незримое племя, чьи вождь, и жрец, и наследник вождя были взяты в плен, упрятаны в жестяную темницу. Крохотные воины в ритуальных масках, с розовыми щитами и темными заостренными дротиками готовились к нападению.

Он шагнул, нарочито шумно, раздвигая ногами шуршащие цепкие травы. От шума, от колебания стеблей вознеслось целое облако бабочек. Подхваченное ветром, двигалось в одну сторону. Догнав это облако, он поместил себя в воздушное, колеблемое вещество, водил сачком, подхватывая бабочек, вычерпывая их из розового воздуха. Стоял, отпуская улетающую вереницу. Глядел, как в опавшей марле толпятся пленники. Лишал их жизни, раскладывал на ватное ложе, любуясь нетронутой красотой хрупких крыльев, дрожащими, словно секундные стрелки, усиками, часовыми пружинками хоботков.

Его первая страсть была утолена. В его коллекции, в стеклянной коробке, построится розовый ряд маленьких, аккуратных белянок, пойманных на осенней поляне вблизи Лубанго. Зимним московским вечером, когда за окном мерцает синяя наледь и в сугробах бульвара чернеют голые липы, он вспомнит эту пятнистую, разноцветную пустошь, тонкий, стеклянный блеск трав и одинокую бабочку, излетевшую из сачка.

Он двигался по поляне, пугая белянок, ленивыми взмахами подставляя сачок, запуская их в белую нитяную ловушку. Они собирались там во множестве, слабо розовели сквозь кисею. Перекинув марлевый кошель через металлический обруч, он держал у лица невесомую ткань, вдыхая тонкую сладость цветочного сока и благоухающей пыльцы, исходящую от пойманных бабочек. Окунул лицо в глубину прозрачного полога, в розовое мелькание. Чувствовал на губах, на щеках легкие щекочущие прикосновения, медовый аромат. Оставил сачок открытым. Видел, как вяло, медленно подымаются из него бабочки, словно розовые испарения. Бесшумные летучие цепи окружали его, водили вокруг него хоровод, славили, принимали в свой круг, поселяли навсегда на этой африканской поляне. И когда он умрет в своей северной снежной стране, среди мглы и буранов, он тут же воскреснет под голубыми небесами Африки, на этой разноцветной поляне.

Из травы, пугая его, как золотистый солнечный взрыв, взлетел на воздух огромный горячий зверь. Белосельцев успел запомнить согнутые в прыжке тонкие ноги с раздвоенными копытами, огненный вздутый бок, длинную изогнутую шею с маленькой головой, на которой мерцали глаза, приоткрылись мягкие губы, длинно лежали прижатые уши. Антилопа шарахнулась в сторону, косо повалилась в другую и, толкаясь и взбрыкивая, стремительно умчалась, растаяла в травяных блесках. Он стоял, оглушенный, с колотящимся сердцем. В этом сильном стремительном звере, в его мощном торсе, тонкой шее, влажных тревожных глазах ему почудилось таинственное сходство с Марией, о которой почти забыл, которая исчезла среди грохота разбитых стаканов, пламени выстрелов, смятения толпы. Он вспомнил о ней лишь однажды, пролетая над рыжей саванной, – пирогу и салют над лагуной, – и, казалось, забыл навсегда. И вдруг теперь в облике антилопы она подманила его, испугала и умчалась в летучие травы.

Он стоял растерянный, глядя на примятые стебли, на которых, как на сухом мягком войлоке, лежала антилопа. Трава потемнела от теплой влаги дышащего живота, нежной млечности полного вымени. Смотрел на отпечаток антилопы, на легчайший туман, оставшийся от ее пребывания. Наклонился, желая прикоснуться к раздавленной траве. И вдруг, побуждаемый неведомым влечением, лег, занял место, где только что возлежал живой теплый зверь.

Помещенный в контуры исчезнувшей антилопы, в живые испарения ее дышащего горячего тела, он перевоплощался в нее. Начинал видеть ее выпуклыми, с каплей черного солнца глазами. Слышал ее тонким, недремлющим слухом, различая в шуме древесного ветра слабый голос невидимой птицы. Чутко улавливал влажными шевелящимися ноздрями запах близкого увядающего цветка и далекого прохладного водопоя. Хранил в дремлющей памяти ночные гоны и скачки, битвы и любовные игры, нерасторжимые счастливые связи с этими сухими душистыми травами, с красной теплой землей, с ночными белыми звездами, из которых смотрит небесная антилопа.

Эта антилопа чудесным образом напомнила ему Марию, ее женственную силу и красоту. Он прижимался лицом к сухим листьям, и ему казалось, что он целует ее темную шелковистую кожу, горячую мочку уха с красным камушком, влажные дышащие губы, чувствует ее быстрый мягкий язык, гладит ее длинную шею с белой ниткой жемчуга, ее открытые плечи и длинные груди с горячими сиреневыми сосками. Он видел ее спину с длинной, от лопаток, ложбиной, по которой катится солнечная капля воды, вниз, к ее широким выпуклым бедрам, и он губами догоняет эту стеклянную каплю, целует выпуклое темно-коричневое бедро.

Он почувствовал мучительную сладость, горячей длинной волной прокатившуюся сквозь грудь и живот.

Часть его жизни излетела из него, расточилась среди осенних трав и деревьев. Он лежал опустошенный, без мыслей и чувств, глядя в синеву африканского неба.

Вернулся к дороге, где поджидал его Маквиллен.

– Одни белянки, – сказал тот, помахивая плоской жестяной коробкой, где была собрана добыча. – Базовый район белянок. Их множество, как партизан Сэма Нуйомы. Но улов замечательный! – Счастливый, он полез в машину. Усаживаясь с ним рядом, Белосельцев заметил несколько колючих пернатых семечек, прилипших к куртке.

Они недолго ехали по шоссе и остановились у края солнечного прозрачного леса, в котором огромные жилистые деревья, похожие на древовидных слонов, уставили свои толстые бугристые ноги среди сухой белесой травы и слоистых, нежных акаций.

– Здесь могут быть лесные сатиры, живущие на древесной коре и лесной подстилке. – Маквиллен на обочине расправлял кисею, выхватывая из нее колючие семена. – Двинемся в разные стороны по опушке, а через час сойдемся. Чтобы мы не заблудились, водитель через каждые четверть часа станет подавать нам автомобильный сигнал.

Белосельцев шагнул с обочины в сквозную фиолетовую тень леса, двинулся по едва намеченной лесной тропе в глубину прозрачного пространства, изрезанного слоистыми акациями, среди вспышек холодного лучистого солнца.

Под ногами мягко шуршала опавшая красноватая листва. Ему показалось, что один из листьев, тронутый его стопой, поднялся и полетел. Он успел заметить рыжеватые оттенки и острые оконечности крыльев, бабочка метнулась сначала в одну, потом в другую сторону, пропала среди желтизны, но потом, словно влекомая любопытством, вернулась. Облетела баобаб, бесшумно села на ствол, распласталась на коре. Воззрилась на него двумя немигающими глазами, нарисованными на крыльях.

Это был сатир, серо-желтый, с пушистым мясистым тельцем, с заостренными и выгнутыми в разные стороны крыльями, напоминавшими перепонки летучей мыши. Бело-синие овалы на крыльях делали его похожим на глазастую маску. Белосельцев, не шевелясь, не дыша, рассматривал бабочку, дорожа хрупким покоем, в который, как в стеклянную призму, были помещены он и бабочка. Мохнатый лесной демон разглядывал его с древесной коры. Читал его мысли и чувства, изучал устройство души и разума, проникал в него и вселялся. Белосельцев чувствовал вторжение бабочки, словно она отпечатывала на нем рисунок своих перепонок, глазастые пятна, цепкие заостренные кромки. Демон гипнотизировал, погружался в него.

Белосельцев, пугаясь этого колдовского проникновения, махнул сачком. Бабочка исчезла, словно ее и не было. Кора была пуста, на груди сохранялся легчайший ожог, словно от прикосновения горчичника. Он двинулся дальше по мягкой сухой листве, наступая на скользящие тени.

Бабочки были повсюду, скрывались в жухлых листьях, в трещинах коры, в ветках кустов. Взлетали из-под ног, делая ломаные броски, и снова садились, превращаясь в лиловое пятно тени, в лишайник на стволе баобаба, в вислый красноватый лист осеннего дерева. Он научился угадывать их полет, ударяя сачком в пустоту, в которую влетала бабочка. Пойманный демон мягко колыхал кисею, туманно просвечивал сквозь материю. Умерщвляя его, Белосельцев произносил запрещающую молитву, чтобы, умирая, демон не вселился в него. Бессловесно, страшащимся и радостным колдованием возводил незримую преграду между бабочкой и своим жарким, стучащим сердцем. Не пускал в него сумеречный дух, отгоняя его в тенистые кроны, в палую листву, в расселину сгнившего пня.

Здесь, в африканском лесу, он набрел на обиталище демонов. Это была их родина. Тут они множились. Отсюда разлетались по всему свету, заселяя кровли готических соборов, ветхие шатры русских колоколен, доверчивые людские души, плодя на земле кликуш, бесноватых. Сюда они слетались обратно со всех оконечностей Земли, чтобы поведать своему Повелителю о совершенных деяниях, о погубленных душах, потопленных кораблях, о рухнувших храмах и пагодах.

Белосельцев двигался в их царстве, осеняя себя подобием креста, суеверно заслоняясь от злых чар. Прятал пойманных бабочек в жестяную коробку, произносил бессловесную охранительную молитву. Ждал, что его вторжение навлечет беду. То ли рухнет на голову огромное, уходящее в небо дерево, то ли он провалится в бездонную ямину, прикрытую дерном и листьями. Искал Повелителя, которому подчинялись глазастые нетопыри, который владел этим туманно-солнечным лесом.

Деревья расступились, и он оказался на белесой поляне. На солнце, среди сухой бесцветной травы, паслись коровы, тощие, низкорослые, с выступающими хребтами, понурыми мордами, вислыми, веревочными хвостами. Их охраняли пастухи, маленькие, голые, черно-коричневые. Сами казались стадом, крохотным травоядным племенем, которое вместе с коровами поедало осенние злаки.

Увидели друг друга, замерли, с тревогой разглядывали. Бушмены были немолоды. Войлок волос и клочки бород казались пыльными от седины. В плоских, с широкими ноздрями носах висели кольца, торчали цветные палочки. На коричневых стариковских телах выделялись острые ключицы, колючие ребра, сухие кости таза, обтянутые морщинистой кожей. Но животы были вздуты, как барабаны, с огромными, выступающими пупками, словно всю жизнь на своих щуплых плечах они таскали неподъемные тяжести, пичкали себя корешками и клубнями, раскармливали желудки травой и древесной корой. Их ноги с костяными мослами упирались в землю не стопами, а растоптанными копытами, бесчувственными к колючкам, сучкам, укусам муравьев и змей. У некоторых на бедрах висели грязные тряпицы, у других же к неприкрытым чреслам прилепились черные сморщенные грибы, вокруг которых вились назойливые мошки. У двух или трех через головы были перекинуты деревянные луки, на поясе болтались колчаны с толстыми пернатыми стрелами.

Белосельцев был поражен. Колдовство, в которое он верил наполовину, на всякий случай, свершилось. Он был выхвачен из своего времени, брошен в круговорот сменявших друг друга эпох, и его уронили в неолит. Туда, где огонь добывали трением, зверя и птицу поражали стрелой и дротиком, шаманили, приручали первых животных, поклонялись божку, расписывали тело цветной землей и травяным соком.

Он смотрел на ближнего бушмена, улыбавшегося беззубым ртом, на трахомные, с красными белками, ласковые глаза, на кривые ноги с огромными пальцами и загнутыми костяными ногтями. У него за поясом, под курткой был пистолет. Но их встреча не должна была породить катастрофу. Белосельцев улыбнулся туземцу, поклонился, прижав к сердцу руку. Бушмены поняли этот знак дружелюбия. Заулыбались ему с разных концов поляны.

Не желая их тревожить, боясь внести смятение в их маленькое древнее племя, Белосельцев тронулся краем поляны, огибая пастухов и коров. Нес сачок над травой, выпугивая мелких полупрозрачных белянок. Спиной, косым зрением видел, что бушмены тронулись следом, медленно сближались, двигались за ним полукругом. Он не подавал вида, что их замечает, избегал резкого жеста и взгляда, весь сосредоточился на ловле бабочек. Белянки были нежные, с перламутровыми струйками, ложились в жестяную коробку как снежные хлопья, как пластины опавшего инея.

Он заметил, как ближний ступавший за ним бушмен цепким кошачьим взмахом хватанул траву. Поднес стиснутый кулак к глазам. Смотрел в глубину кулака сквозь пальцы. Догнал Белосельцева и, косо ступая рядом, издавая тихие мурлыкающие звуки, протянул ему худую, в черных венах руку. Разжал кулак. Среди мозолистых пальцев, на черной ладони, среди складок и шрамов, лежала пойманная белянка, скомканная, раздавленная, оставившая половину нежной пыльцы на скрюченных пальцах. Бушмен улыбался, показывал в розовых деснах несколько оставшихся потемнелых зубов, заглядывал в глаза Белосельцеву. Благодарный за услугу, боясь обидеть пастуха отказом, Белосельцев принял бабочку, спрятал ее в коробку.

Бушмен, обрадованный тем, что оказался полезен, шагнул в сторону и стал быстро цапать траву, направо и налево, хватая бабочек. Остальные, осмелев, приблизились, окружили Белосельцева, помогали ему ловить. С криком выпугивали бабочек, гнали их, махали руками, загоняли в сторону Белосельцева. Несли ему со всех сторон смятых, раздавленных бабочек. Тот, боясь их обидеть, не останавливая их рвения, принимал дары, укладывал в коробку ошметки погубленных бабочек, видя, как со всех сторон тянутся к нему черные, с длинными ногтями пятерни, испачканные перламутрово-белой пыльцой.

Наконец, они все сошлись вокруг него на поляне. Стояли кругом, рассматривали его, улыбаясь, добродушные древние пастухи и воины, гостеприимно встречающие пришельца среди своих угодий и пастбищ. Белосельцев был им благодарен. Он был ими принят. Ему оказали знаки внимания. В чужой земле, среди другого племени, помещенный в иную эпоху, он не был отвергнут. Ему давали место на этой поляне, среди тощих коров, разноцветных африканских лесов.

Он принес им подарок. Под мышкой, в кобуре, у него был пистолет. Стараясь не открыть, не обнаружить его, Белосельцев достал из кармана плитку шоколада. Протянул ближнему бушмену, наблюдавшему за ним добрыми слезящимися глазами. Тот взял шоколад. Остальные надвинулись, жадно, нетерпеливо наблюдали, как старший надрывает цветную обертку, открывает серебряную фольгу. Щурились, по-детски причмокивали, глядя на металлический блеск, слушая звенящий шелест и хруст фольги. Предводитель развернул шоколад, взял в зубы серебряную обертку, разделил шоколад по числу собравшихся, делая точные аккуратные надломы, не роняя ни крошки, протягивая дольки соплеменникам. Они принимали дар, засовывали шоколад в растресканные широкие губы, сосали, закрывали от наслаждения глаза. Белосельцев видел их костяные пыльные стопы, огромные, как копыта, ногти, ритуальные надрезы на щеках, кольца и дощечки в ноздрях. Мошкара вилась вокруг их запыленных лобков, черно-сиреневых вислых отростков.

Осторожно отошел от них, двинулся в обратную сторону к дороге, откуда раздавался слабый гудок машины. Пересекая поляну, увидел утоптанное пыльное место. В белесой пыли, на солнцепеке застыл большой жук. Металлически-синий, сияющий, небесно-лазурный, окруженный свечением, словно кусок урана, жук находился в самом центре поляны. Был ее истинным властелином. Ее царем и владельцем. Ему, недвижному, занимавшему царское место, подчинялись острокрылые бабочки, пролетавшие птицы, пасущиеся коровы, вооруженные темнокожие лучники. Власть его простиралась и дальше, в окрестные леса, где в тенистых зарослях скрывались антилопы, слоны, обезьяны. Облаченный в сияющий голубой доспех, он повелевал окрестным миром, хранил его древний закон и смысл. Белосельцев боялся к нему приблизиться. Боялся обжечься о туманную, исходящую от него радиацию. Он был недвижен и страшно тяжел на вид. Отлит из сверхтяжелого, неизвестного на земле металла, упавшего на землю, как жаркая голубая капля. Жук был посланцем небес, крохотным метеоритом, растолкавшим лес, сотворившим поляну.

Белосельцев поклонился Царю Поляны. Осторожно удалялся. Издалека обернулся. Жук был все еще виден. Казался тяжелым синим перстнем, лежащим посреди поляны.

Он вернулся к дороге, где Маквиллен поджидал его у машины, разгоряченный, помолодевший. Шофер почтительно улыбался, понимая важность и увлекательность их затеи, открывал минеральную воду.

– Эти виды, что здесь обитают, уже есть в моей коллекции, – при появлении Белосельцева протянул тому стакан сверкающей, пузырящейся воды. – Но я их ловил и обязательно помещу в отдельную коробку. Потому что они связаны с тобой, с нашим увлекательным путешествием. В моей коллекции будет специальная коробка, посвященная тебе. Так что в каком-то смысле ты мною пойман, вошел в мою коллекцию.

– В том же смысле и ты мною пойман. – Белосельцев с благодарностью принимал у Маквиллена стакан, делая глоток прохладной солоновато-жгучей воды. – И ты в моей коллекции. Не знаю, что чувствуешь ты, но у меня, когда я ловлю бабочек, иногда возникает ощущение, что ловец не я, а они. Они ведут охоту за мной. Я ими уловлен. Я помещен в их коллекцию вместе с теми, кто когда-либо посещал их просеку или поляну.

– В этом красота и волшебство охоты на бабочек. Они, беззащитные, хрупкие, вдруг оказываются сильнее тебя. Безмолвные, говорят удивительным языком своих орнаментов и каббалистических знаков. Они пророчат тебе, являют знамения. Возвращают тебя в твое древнее истинное состояние. Эта охота опасна для души, ибо душа твоя может вселиться в бабочку и вместе с ней улететь либо в рай, либо в преисподнюю.

Белосельцев вновь поразился совпадению их переживаний и чувств, сходству их суеверий. Они были похожи. Поклонялись одному и тому же божеству. Принадлежали к одной и той же таинственной секте, где узнают друг друга по дрожанию зрачков, когда в прозрачном воздухе, удаляясь, мерцая драгоценными крыльями, несется бабочка.

– Еще немного проедем. Быть может, в том лесу обитают другие виды, – сказал Маквиллен, приглашая Белосельцева в машину.

– Там очень хороший лес. Туда иногда заходят слоны, – сказал шофер.

– Если у них не очень большие крылья, им от нас не уйти, – сказал Маквиллен, и они с Белосельцевым рассмеялись.

Лес, у которого остановилась машина, был высокий, тенистый, с красно-рыжими купами. Воздух был чистый и терпкий, как спирт, настоянный на душистых цветах и кореньях. От дороги вела прямая просека. Солнце наполняло прогал ровным слепящим светом, словно это была дорога в великолепное царство, куда их увлекало светило. Они шли прямо на солнце, и листья, желтые, красные, розовые, соскальзывали с ветвей, медленно плавали в воздухе, падали им под ноги.

Их сачки волновались, процеживая сквозь кисею сухой солнечный воздух. Из-под ног выскакивали темные трескучие кузнечики, распускали малиновые, похожие на плащи перепонки, сыпались обратно в траву. Летела моль, невзрачная, белесая. Вяло цеплялась за колючие травинки. Просека казалась пустой, необитаемой, но это впечатление было обманчивым. Дорога, наполненная пылающим солнцем, вела в великолепное царство, и оттуда струились потоки могучих энергий.

Они увидели бабочку одновременно. Она висела в воздухе возле высокого цветущего куста, наклонившего полуувядшие соцветия. Пульсировала сильными лилово-голубыми крыльями, превратившись в черно-сиреневый вихрь. Мяла лапками белые кудри цветов, погружала хоботок в душистые колбочки, выпивая последнюю осеннюю сладость. Белосельцеву был слышен шелест ее крыльев, растревоженный воздух долетал до его чутких губ, зрачку удавалось рассмотреть черные линии и фиолетовые пятна, похожие на ночные зажженные фонари. Бабочка была царицей, ради которой расступились могучие деревья, горело белое солнце, образовалась дорога в волшебную страну.

Она встречала их на пороге своих владений, среди своих цветников, просторных золотисто-красных дворцов.

Оба они одновременно потянули к ней сачки. Медленно, стараясь не потревожить стеклянный солнечный воздух, надеялись без взмаха и удара, ловким движением вычерпать бабочку из белых цветов. Она манила их обоих. Выбирала между ними. Ссорила их. Побуждала сражаться за нее. Готова была отдаться сильнейшему. Тому, кто ловче, точней, счастливей. Кому благоволит удача. Кто достоин ее красоты, ее сиреневых прозрачных покровов, ее нежных, мнущих цветы объятий, ее тончайших благоуханий.

«Моя!.. – бессловесно молил Белосельцев. – Не улетай!.. Достанься мне!.. Сделай меня счастливым!.. Буду вечно тебе служить!..» Он связывал с бабочкой свою надежду на чудо, на одоление бед и напастей. Страстно ее желал. Помещал в нее свою судьбу. Она была для него средоточием всех мечтаний. В ее орнаментах, в тончайших оттенках и линиях было записано пророчество о его жизни и смерти. В ней таилось его суеверное упование на благо. Надежда на бессмертие. На встречу с теми, кого разлучила с ним смерть. Он желал поймать бабочку, чтобы овладеть смыслом мира, ускользающей тайной, которая мучила его своим непостижимым присутствием.

Маквиллен рядом, напряженный, гибкий, протягивал руку с древком. Их сачки тянулись к бабочке. Столкнулись, спутались. Бабочка словно обернулась к ним, показала свое прекрасное лицо. Полетела. Они оба охнули, вскрикнули, напрасно и зло ударили по цветам, осыпая труху лепестков. Сердито толкнули друг друга. Погнались за бабочкой.

Она удалялась, прямо, быстро, слегка качаясь в полете, меняя свой цвет, словно голографическая картинка. Они мчались за ней по натянутой незримой струне, улавливая оставляемый ею душистый след, ловя зрачками разноцветные вспышки, которыми она обозначала полет. Старались обогнать друг друга, оттеснить, толкнуть заостренным локтем, ударить напряженным бедром, ловцы, соперники, любовники бросившей их красавицы.

На пути встали заросли, колючий мелкий кустарник. Они продрались сквозь колючки, сквозь хруст, боль, жалящие царапины, страшась потерять мелькавшую впереди лиловую искру. Черная грязная лужа отразила под ногами маслянистое солнце. Они влетели в грязь, хлюпая, бежали, расплескивали жижу, сажая на одежду, на лицо, на сачки черные зловонные кляксы. Бабочка уносилась вдаль, как малая лиловая блестка. Упавшее дерево выставило острые кривые сучки. Они прыгнули через корявый ствол. Белосельцев почувствовал, как ветка впилась в одежду, рванула клок. Бабочка еще несколько раз мелькнула и исчезла, оставив в глазах разноцветные точки гаснущей галлюцинации.

Они остановились, тяжело дыша, все еще шаря глазами, ожидая ее возвращения. Было пусто, солнечно. Просека была переполнена до краев слепящим светом. Бабочка улетела в свое царство. Оставила их, грязных, исцарапанных, в продранных одеждах. Соединила навсегда этой погоней, неудачей, сладким воспоминанием о недоступном чуде, несостоявшемся бессмертии, неуловимой красоте.

Глава седьмая

Они отдыхали на обочине, у пустого, стеклянно-синего шоссе с далекими слоистыми миражами, напоминавшими текущую воду. Дверцы автомобиля были открыты, чтобы салон продувался ветром. Шофер сидел в стороне, поедая бутерброд, деликатно поглядывал в сторону пассажиров. А они, постелив на землю салфетку, выложили на нее сандвичи, поставили бутылку виски, наслаждались теплым ветром, изогнутыми блестящими травами, солнцем, которое залетело в высокое дерево и запуталось там среди веток и лучей.

– Если бы ты не поторопился, я бы ее поймал. – Маквиллен, держа наполненный стакан, мягко укорял Белосельцева. – Поймал бы ее непременно, а потом подарил тебе. Я видел, что она тебе дорога, что тебе без нее невозможно. Но ты помешал, и она улетела. Ты сам виноват в своем несчастье. Тебя сгубило твое нетерпение.

– Извини, – возражал Белосельцев, чувствуя, как сладко закружилась голова от первого опьянения, как хорошо ему сидеть на обочине трансафриканского шоссе, берущего начало у берегов Средиземного моря, в горячих песках Сахары, пробегающего сквозь континент до мыса Доброй Надежды, мимо его, Белосельцева, ног, у которых стоит початая бутылка виски. – Извини, но спугнул ее ты. Ты проявил нетерпение и бестактность. Ворвался к даме, в ее будуар, без стука, в момент, когда она расчесывала перед зеркалом свои прекрасные темные волосы. Я вынужден был тебе помешать. Я спасал даму, спасал ее честь. Тебя она будет вспоминать как разбойника, а меня как избавителя.

– Если ты всю жизнь только и делал, что спасал честь дам, то я понимаю, почему ты до сих пор не женат, – улыбнулся Маквиллен. – Понимаю, почему дамы от тебя убегают. Поверь моему опыту, не всегда следует спасать честь дамы. Не все дамы этого непременно желают. Та, что от нас улетела, будет вспоминать меня как мужественного и отважного кавалера, а тебя как святошу и простофилю.

– Бог с ней, – примирительно сказал Белосельцев. – Хорошо, что она улетела. Если бы один из нас ее поймал, другой бы чувствовал себя обделенным. Была бы обида, ссора, черная зависть. А теперь ее нет, и мы можем вместе о ней вспоминать, вместе о ней горевать. От этого наша дружба будет еще возвышенней.

– Ты прав, – соглашался Маквиллен. – Мужская дружба превыше всего. Женщины ссорят и разводят друзей. Хорошо, что мы ее не поймали. Выпьем за дружбу двух одиноких мужчин.

– Будет день, Ричард, когда мы вспомним наш бег по просеке, те черные лужи и заросли и улетающую фиолетовую бабочку. – Белосельцев протянул стакан, Маквиллен ударил в него своим:

– За нашу мужскую дружбу, Виктор!

Солнце светило в кроне, и дерево казалось стеклянной бутылью, оплетенной блестящими прутьями. От земли подымалось тепло. Их сачки лежали рядом. На лбу у Маквиллена, у самых волос, высыхала маленькая серая клякса. На руке Белосельцева сочно краснела царапина. Ему было хорошо на этой обочине. Он испытывал благодарность к Маквиллену за его простодушие, за веселый нрав, за несравненную возможность оказаться на краю африканского леса, смотреть, как блестит сухая травинка, на которой пригрелось крохотное слюдянистое существо. И хотелось забыть тех строгих людей, что послали его в Африку. Хотелось забыть, что за поясом у него пистолет. Что еще недавно в Луанде, на ночной веранде, рыжий бармен стрелял в чернокожего лидера.

– Нам нужно ехать. – Деликатно улыбаясь, водитель приглашал их в машину. – Господа хотели спуститься по серпантину в долину, где как будто бы у них назначена встреча.

Они мчались по безлюдному шоссе с редкими пешеходами по обочинам, с тенистыми, похожими на парки лесами, в которых среди вершин плавала синяя дымка осени. Дорога понемногу стала снижаться, делая плавные виражи и дуги, по сторонам возникали каменные склоны, поросшие мелколесьем и вьющимися темно-зелеными кустарниками. И вдруг словно ахнуло огромным бесшумным взрывом, унесло половину Земли, и они повисли в огромном провале, в пустоте, в туманной голубизне, как в невесомости. Машина стала парить, словно планер, попадая в потоки восходящего воздуха, делала дуги, круги, мягко переваливаясь с боку на бок, возвращалась к месту, которое только что покинула. Спускалась по извилистому серпантину, чудом удерживаясь на бесконечном склоне, над бездной.

Белосельцев в восхищении, в страхе смотрел на этот африканский провал, полный синего воздуха. На огромную выемку, где чьей-то божественной волей был изъят кусок планеты, унесен в пространство Вселенной. Здесь была видна мастерская, в которой создавалась Земля. Гончарный круг, на котором она вращалась. Был виден каприз создателя, которому не понравилось глиняное, сверкающее влагой изделие, и он хватанул пятерней мягкий, теплый сосуд, кинул шматок через голову. Быть может, отсюда, из этого провала, была вырвана Луна и отправлена в ближний Космос, чтобы вечным осколком вращаться вокруг синей глазированной чаши Земли. И там, на Луне, если разгрести мучнистую пыль, добраться до твердой породы, найдешь отпечаток резной акации, лесной стрекозы, окаменелой бабочки.

Они спустились в долину, и здесь был жар, желтизна, ржавый противень пустыни Калахари, сквозь которую трасса шла к океану. Земля по сторонам была плоской, поросла сухими колючками, белесыми выгоревшими тростниками. В открытые окна машины врывались стеклянные пузыри раскаленного ветра.

– Кто ваши друзья, что они назначили свидание в пустыне? – Маквиллен чувствовал себя хорошо, оживленно крутил головой, в которой не проходил веселящий хмель. – Может быть, здесь есть какой-нибудь придорожный кабачок, где мы сможем пообедать и выпить?

– Мои друзья – низкорослые жители пустыни. Пришли сюда после взрыва Вавилонской башни. – Белосельцев чувствовал легкое непроходящее опьянение. – Они принесли сюда с севера старинные культы и знания. Рецепты древней магической кухни. Приготовят нам обед из черепашьих яиц и запеченной на углях змеи. От этой пищи в нас проснутся реликтовые инстинкты, и мы станем понимать язык змей, черепах и кузнечиков.

– Укус змеи очень опасен, – сказал Маквиллен. – Лучше не наступать на змею. Лучше обойти ее стороной. Так сказано в Священном Писании.

– Будешь обходить ее стороной и наткнешься на другую змею. Придется и ее обходить.

– Лучше сделать крюк, но обойти змею стороной. Так сказано в Священном Писании. «Блажен муж, обходящий змею стороной…»

– Не помню этих строк про змею. Помню про акрид и кузнечиков…

Они катили вдоль низкого кустарника, на котором висели жухлые длинные листья, напоминавшие засохшую иву. Белосельцева качнуло вперед. Машина затормозила. Он увидел сквозь лобовое стекло на шоссе, на синем асфальте приближавшийся ворох сухих колючих ветвей, перегородивших путь. Машина уперлась в ветки радиатором. Водитель, недовольный, ворча, начал выходить из машины. Боковым зрением Белосельцев заметил движение сзади на шоссе. Оглянулся – несколько людей вытаскивало на асфальт кривое бревно, кидало его на дорогу, преграждая автомобилю отступление. Из кустов на обочину, пригибаясь, цепкие, как обезьяны, выпрыгивали люди в камуфляже и темных масках-чулках. Розовели глазные отверстия, шевелились, что-то кричали губы в прорезях. В руках были автоматы. Один из них поднял короткий ствол и, согнув локоть, выпустил вверх длинную пульсирующую очередь, наполнившую воздух дымной стеклянной вибрацией.

– Засада!.. – крикнул водитель, высокий, в малиновом сюртуке с серебряными позументами, в картузе с огромным козырьком. Быстро стянул огромную, с раструбом перчатку. Выхватил из-за пояса пистолет и начал стрелять в набегавших людей, промахиваясь, заставляя их скатываться обратно с обочины. Не заметил, как с другой стороны дороги, сзади, набежал на него здоровенный зачехленный, в маске детина, ткнул в затылок железным прикладом, повалил. Стал бить ногой в голову, в пах, в живот, в серебряные позументы, в яркий, как у клоуна, картуз.

– Это не ваши друзья, Виктор? – спросил Маквиллен, и Белосельцева поразил его спокойный иронический тон среди стрельбы, угроз, криков боли. – Я ведь говорил, лучше сделать крюк и обойти змею стороной.

Двери машины раскрылись, с двух сторон просунулись автоматы, наклонились черные маски с жарко дышащими розовыми губами. Что-то непонятно, угрожающе выкрикивали.

– Нас любезно просят выйти, – все так же невозмутимо, с легкой ироней сказал Маквиллен.

Белосельцев, нагнув голову, вытянув шею, стал вылезать из машины. И по этой открытой шее, в основание черепа получил удар, оглушивший его на мгновение. Когда он пришел в себя, то лежал лицом вниз, на песчаной обочине, у резиновой автомобильной покрышки. Рядом находилась окровавленная, с мерцающими глазами голова шофера, его слипшиеся курчавые волосы. Тут же, у самых щек, стояли пыльные солдатские бутсы с кручеными, желтого цвета шнурками.

Раздавались голоса, среди которых Белосельцев узнал Маквиллена. Язык, на котором они изъяснялись, был незнаком, напоминал ломаное европейское наречие, замурованное в толщу иного языка. «Африканер». Белосельцев старался выловить смысл из непонятных, сытых и сочных звуков чужой речи.

– Засада!.. – жарко зашептали разбитые, в кровавых пузыриках, губы шофера. – Подразделение батальона «Буффало»!.. Маквиллен подставил!.. – Белосельцев, приходя в себя, вспомнил, как минуту назад шофер стрелял в нападавших. Он не был шофером из бюро путешествий, был приставлен Аурелио. Сам же Аурелио, обещавший прикрытие, не поспел на этот пустынный километр шоссе. – Или здесь расстреляют, или уведут в ЮАР, – продолжал говорить шофер. Пыльный тяжелый башмак отделился от обочины и с силой опустился на ухо шофера, вдавил голову в землю, отчего глаза его в муке выпучились, а из губ густо хлынула кровь.

Белосельцев вспомнил, что за поясом у него пистолет. Шевельнул бедром, почувствовал у живота твердую выпуклость.

Можно стремительно перекатиться на спину, в кувырке извлекая оружие. Вскочить на колено, передернуть затвор и, ведя руку веером, расстрелять обойму в черные глазастые маски, пока автоматная очередь не погасит зрелище солнечных зарослей, бегущих пятнистых фигур, синего, убегающего в бесконечность шоссе.

Можно остаться лежать, дожидаясь, когда тебя свяжут. Пинками, толчками погонят в заросли, на далекий проселок, где притаился заваленный ветками джип. Увезут в расположение воинской части, в отделение контрразведки, где спецы с кулаками снимут первые полевые допросы. Годы тюрьмы, в каменном мешке, без писем, без связей с родными и близкими, пока, иссохшего, потерявшего память, его не обменяют на другого разведчика, чье имя останется для него неизвестным. Проигравший, он вернется домой с черного хода, чтобы чахнуть остаток дней, стараясь понять, что случилось, почему, рожденный для подвига, для великого деяния и чуда, столь бездарно промотал свою жизнь.

Сквозь боль, унижение, глухую ломоту в затылке он вдруг испытал жаркую слепящую ненависть к тому, кто его обыграл. Оказался умней и счастливей. Обольстил речами. Обволок сладкой патокой разглагольствований. Выманил из Москвы. Умно и точно провез по африканской дороге. Привел в западню. Как бабочку, поймал в сачок. И теперь надо ждать, когда осторожные, чуткие пальцы нащупают его в кисее, оборвут жизнь.

Маквиллен – вот кто был его целью. В него, единственного, он направит свой выстрел. Унесет с собой жизнь врага.

Белосельцев, лицом в песок, вслушивался, стараясь по голосу определить местонахождение Маквиллена. Чтобы, выигрывая секунды, перекатиться на спину и с земли, вытягивая пистолет, выстрелить в ненавистное лицо, в голубые, под белесыми бровями глаза. Маквиллен что-то настойчиво выговаривал невидимому собеседнику, Белосельцев начал сжимать мускулы спины, живота, напрягал плечевую мышцу, готовясь к кувырку.

Далеко, на шоссе, и выше, в пустоте неба, раздался стрекот мотора. Будто подлетал вертолет. Оттуда, где стрекотало, понеслись твердые долбящие стуки. Вслед этим стукам режущие, секущие трески прочертили кустарник, будто сквозь ветки ломился сильный и быстрый зверь.

Бутсы у глаз исчезли. Белосельцев приподнял лицо. На далеком, сбегавшем с горы шоссе приближались машины – лакированный, блестевший на солнце джип и маленький грузовик с открытой платформой. Оттуда, с платформы, бесцветно и блекло пульсировало пламя. Снаряды скорострельной зенитки врывались в кустарник, срезая ветки, впивались в обочину, подымая фонтаны песка, чертили асфальт, выхватывая из него вязкие шматки гудрона.

Машины увеличивались. Были видны спаренные, дрожащие от выстрелов стволы зенитки, белое клочковатое пламя. Люди в масках минуту колебались, топтались у края дороги. По окрику командира кинулись разом с дороги, погружаясь в кустарник, исчезая среди вялых листьев, в путанице ветвей.

– Виктор, оружие!.. – Маквиллен подбежал к Белосельцеву, сунул ему руку под куртку, вырвал из-за ремня пистолет. – Бандиты!.. Скоты!.. – Передернув затвор, стал стрелять в убегавших, в шевелящиеся кусты, в длинные вислые листья, которые осыпались от пуль.

Подкатил джип с зениткой. Из машины выскочили солдаты, среди них Аурелио и Кадашкин. Аурелио поднимал с земли шофера, жадно, огорченно осматривал его разбитое лицо. Отряхивал пыль с его малинового мундира. Нашел на земле и надел ему на голову яркий картуз.

Кадашкин помогал подняться Белосельцеву. На его округлом лице была тревога, огорчение, но птичьи глаза уже светились весельем.

– Ну надо же! Прикрывали вас всю дорогу – на опушке, на поляне, на просеке. И когда бабочек ловили, и когда с бушменами разговаривали, и когда бежали наперегонки с вашим другом. А тут на тебе, колесо спустило, и мы опоздали!.. Эй, прапорщик! – крикнул он белобрысому стрелку, управлявшему зениткой. – Долбани еще раз по кустам!

Над головами ударили, затряслись стволы. От тугих хлопков заложило уши. Из жидкого прозрачного пламени унеслась в кусты разящая очередь, вырубая в зарослях хрустящий прогал.

– Виктор, возьми пистолет. По-моему, я одного зацепил. – Маквиллен возвратил Белосельцеву оружие. – Я им сказал: «Что вы делаете, мы мирные путешественники!» А они грозили меня застрелить.

Его лицо было возбужденным, синие глаза счастливо блестели. Он радовался подмоге, радовался чудесному избавлению, радовался своей сноровке и находчивости, ловкой стрельбе из пистолета. Белосельцев засовывал пистолет за пояс, не зная, что это было. Передовая разведка «Буффало», перекрывшая шоссе к океану. Или спланированная Маквилленом засада с целью похитить его, Белосельцева.

– Приношу извинения… Не пострадали? – Аурелио осматривал Белосельцева, словно искал то место, куда пришелся удар. – Жаль, что так получилось… Но теперь мы знаем, что «Буффало» движется к Порту-Алешандри. Разведка себя обнаружила. Мы должны торопиться. На берегу океана устроим пикник. Ваш друг Маквиллен должен увидеть нечто такое, что развернет «Буффало», изменит его маршрут в сторону намибийской границы.

Раненого шофера вместе с лимузином отправили обратно в Лубанго, посадив за руль солдатика, которого Кадашкин отечески назвал Алешей. Маквиллен с Белосельцевым уселись в просторный джип, наполненный охраной, чьи славянские лица посмуглели и обветрились на африканском солнце. И Аурелио, махнув рукой грузовику с зениткой, приглашая его за собой, пустил машину вперед, по синей пустой автостраде, среди желтых песков и колючих кактусов, к океану.

Пески были марсианские, красные, с горячей пыльной поземкой, в которой туманились маленькие головастые кактусы, похожие на инопланетян в мохнатых шлемах, поднявшихся из своих песчаных норок. Пески сменились плоским песчаником, который обрывался у побережья уступами, ломаными ступенями сваливался к океану. Бело-голубой, тяжелый, как ртуть, океан накатывался металлическим блеском на раскаленные камни, шипел. Вдоль всего побережья, над красными камнями, стоял голубой туман.

Они съехали с трассы, простучали тугими шинами по камням, остановились у самой воды, поставив зенитку на высоте, сдвоенными стволами в пустыню.

– Успели вовремя. – Кадашкин посмотрел на большие командирские часы со множеством циферблатов и стрелок. – Есть еще часок, чтобы сбросить напряжение и закусить по-русски. – Не прибегая к помощи солдат, сам вытащил из багажника тяжелый ящик. Перетащил к плоскому камню. Смахнул ладонью сор, а потом, выпятив губы, сдул остатки пыли. Накрыл каменный стол чистым полотенцем, выставив на него банки с пивом, бутылку водки, шматок копченого сала и буханку черного хлеба. – Друзья из Москвы прислали полакомиться. Самое тяжелое в Африке – отсутствие черного хлеба. Приглашайте вашего друга к столу. У нас сегодня русская трапеза.

Видя, как усаживается Маквиллен, как дружелюбно взирает он на Кадашкина, предвкушая экзотическую выпивку и еду, Белосельцев испытал к нему повторную жгучую ненависть. Синеглазый, беловолосый красавец, гостеприимно приглашенный в застолье, желал его смерти. Готовил ему муки и пытки. Голод и жажду. Земляную тюрьму с желтыми сороконожками и мохнатыми пауками. Был враг, который, если его не убить, уничтожит его, Белосельцева.

Эта ненависть была так сильна, так полыхнула в сторону Маквиллена, что тот обернулся. Пряча свой порыв, Белосельцев потянулся к бутылке, стал ее открывать.

– Ну, друзья, – Кадашкин расставлял на камне пластмассовые стаканы, – сегодня мы избежали большой беды. Значит, есть русский Бог.

– Есть и кубинский Бог. – Аурелио резал розовое сало маленьким острым ножом.

– У Виктора и у меня есть особое лесное божество, которое нас обоих хранит, – сказал Маквиллен. – Виктор, понимаешь, о чем говорю?

– Хорошо понимаю. – Белосельцев овладел собой. Наполнял стаканы, стараясь, чтобы не дрожала рука. – Ты имел в виду скорострельную зенитную установку советского производства, которая по нашим молитвам отстрелялась по разведке «Буффало». Теперь благодаря ей мы можем спокойно выпить.

– Угадал! – рассмеялся Маквиллен. – Именно ее я имел в виду, это симпатичное двуствольное божество.

Они чокались, пили русскую водку, сидя на красных песчаниках, по цвету напоминавших руду урана. Солнце жгло нестерпимо, словно радиация неба складывалась с излучением камней. Их лица покрылись нездоровым воспаленным румянцем. Кадашкин смотрел на часы, переводил взгляд на туманный простор океана, в пустой синий блеск. Белосельцева посетило странное чувство, словно его заманили в ловушку. Но те, кто его заманил, сами попали в ловушку. Но и эти ловцы, расставившие западню, оказались внутри западни. Мир, в котором он жил, был анфиладой ловушек, помещенных одна в другую. Расширяющейся системой капканов, где невозможно понять, где ловец и где жертва и кто завладеет добычей.

Он пережил мгновение абсурда, когда опьяненный рассудок стремится порвать свои трехмерные путы. Расширяясь, рвется в безразмерный мир. Не в силах прорваться, опадает, погружается в сумерки, сотрясенный безнадежным усилием.

– Пойду окунусь в океан, – сказал он, поднимаясь.

– Водя ледяная. Течение от берегов Антарктиды. Как в проруби, – напутствовал его Кадашкин.

Белосельцев по горячим красным уступам спустился к воде. Океан мягко хлюпал, ударяясь о камни, прозрачный, бирюзовый у поверхности, густеющий до синевы в глубине. Ему захотелось окунуться в студеную воду, смыть ядовитую пыль дороги, липкий пот пережитого страха, почувствовать на больном затылке прикосновение волны. Сквозь рябое стеклянное солнце виднелись рыбы, переливались, недвижные, голубые, словно запаянные в прозрачную толщу. Он сбросил одежду, стоял, чувствуя босыми стопами жар камней, окруженный пламенем красных песчаников, словно его поставили в огромную печь, и он, как фитиль, начинал дымиться.

Если кинуться в воду, которая сомкнет над ним мягкий солнечный всплеск, то можно скрыться от этих шумных, многословных людей, ускользнуть от их глаз и объятий, вырваться из хитроумной ловушки, в которую его заманили. Превратиться в рыбу, в креветку, в кита, плавающих в студеном течении. Пропадет человеческий разум с его трехмерным безумием, скрывающим истину жизни. В рыбьей костяной голове, в разноцветных круглых глазах откроется истинный мир, без времени и пространства. Создатель, сотворивший Вселенную, среди звезд и океанских течений, примет его в свое бессмертное, безымянное лоно.

Он оттолкнулся от камня, кинулся в воду. Задохнулся от ледяного ожога, словно голубоватое прозрачное вещество, в которое он нырнул, было жидким азотом. Его внутренности отвердели, глаза остановились в орбитах, легкие перестали дышать. Он погружался на дно, где, неживой, хрупко-стеклянный, будет лежать среди изморози, в синих испарениях льда.

Страх исчезнуть, утратить человеческую сущность был столь велик, что он беззвучно возопил под водой, выталкивая гулкие пузыри. Вырвался на поверхность, выбираясь на камни. Стоял, отекая блеском, обретая способность видеть, дышать. Солнце умягчало его отвердевшую жестяную кожу, сжигало хрупкую ледяную коросту. Она стекала с живота и колен блестящей водой. Разум, на мгновение погасший, вернулся в трехмерное бытие. Жадно созерцал окрестные скалы, синее над красными песчаниками небо, таинственных рыб, мерцавших в рябой глубине. Вдали, на белесой воде, словно серый сгусток тумана, появился корабль.

Трапеза на каменном столе продолжалась, но ее участники уже видели далекий корабль. Из морского тумана, серо-голубой поволоки, из соленых брызг и лучистой энергии солнца возникало видение. Медленно приближалось, росло, словно увеличивало, наращивало свою массу из рассеянного вокруг вещества. Превращало воду и свет, колебания волн и мерцание солнца в стальные конструкции корпуса.

– Что за корабль? – Аурелио всматривался, прикладывая к бровям ладонь, и не было видно, какие у него глаза, тревожные или радостные. – Кто-нибудь знает, откуда появился корабль?

– Может, это бразильское исследовательское судно, которое плывет в Антарктиду? – предположил Кадашкин, нацеливая круглые глаза в океан, где, невесомый, не касаясь бирюзы, парил корабль. – Я слушал радио. Бразилия посылает в Антарктиду экспедицию.

– Скорее всего это американский крейсер. – Маквиллен отсек ножом розовый лепесток сала, держал его на весу. Казалось, он подманивает корабль, показывает ему издалека приманку, и корабль поворачивает свой нос на этот ароматный, прозрачный на солнце ломоть. – Перед отъездом из Претории я читал в газетах, что планируется дружеский заход американского корабля в Кейптаун.

– Выпьем за мужественных американских моряков, совершающих в Южную Африку визит дружбы! – Кадашкин воздел стакан.

– И за бразильских ученых, направляющихся покорять Антарктиду! – Сумрачное лицо Аурелио на мгновение озарилось улыбкой.

– Присоединяюсь! – Маквиллен плеснул себе водку. Белосельцев заметил легкую тревогу, пробежавшую по его лицу. Он не мог понять, что веселило кубинца и русского. Почему их радовало появление корабля. Почему Кадашкин то и дело смотрит на свои офицерские часы, превращая их в слепящее зеркальце.

Белосельцев смотрел на корабль, который, подобно планете, возникавшей из витка космической пыли, увеличивал массу, притягивал своей гравитацией рассеянные частицы, выстраивал из них острые кромки палубы, уступы рубки, штыри и чаши антенн. Корабль сбрасывал с себя туманную оболочку, появлялся из дымки, словно из кокона, прорезая его своим отточенным телом. Явление корабля было началом задуманной операции, ради которой он выманивал Маквиллена в Лубанго. Бежал с ним вместе за сиреневой бабочкой. Сбитый с ног, валялся у автомобильного колеса. Рисковал оказаться в плену, в земляной тюрьме, в пыточной камере.

– Я слышал, батальон «Буффало» движется к Порту-Алешандри. – Аурелио еще морщился после выпитой водки, заталкивал себе в рот ломтик черного хлеба. – Здесь проходят пути снабжения партизан Сэма Нуйомы. Ваши ребята весьма отважны. – Он обращался к Маквиллену, допивавшему водку маленькими глотками, смаковавшему горький русский напиток. – Не слишком ли далеко они забираются на территорию Анголы? Они рискуют попасть в окружение ангольских бригад.

– Я мало разбираюсь в военных делах, – ответил Маквиллен. – Я всего лишь коммерсант, торгую сантехникой. По мне, пусть уж лучше черная ангольская задница сидит на голубом унитазе, а не накрывается пушками батальона «Буффало». Я пацифист, миротворец.

Корабль приближался, словно его подносили на огромном лазурном блюде. Они сидели на крутом уступе, на вырезанных красных ступенях. Уступ снижался, переходил в плоское длинное побережье, усыпанное осколками песчаника, словно здесь находился когда-то древний приморский город, разрушенный ударами волн. И если уйти под воду, то увидишь в стеклянной толще остатки храмов и стен, над которыми в туманных лучах качаются медузы и рыбы.

Белосельцев смотрел на корабль, за которым был различим след растревоженной светлой воды. Думал, поймет ли Маквиллен этот знак в океане. Превратит ли его в агентурное донесение. Найдет ли средство передать информацию в штаб батальона «Буффало». Хватит ли времени у штабистов, чтобы получить информацию, проверить ее достоверность, развернуть батальон. Направить его к границе с Намибией, в ловушку, подготовленную кубинской разведкой.

– По-моему, наша русская трапеза вполне удалась. – Кадашкин любовно смахивал со скатерки ржаные крошки. – И водка, и сало, и хлеб. Но чего-то еще не хватает. Какой-то малости. Чувствую, она здесь, рядом. А где, понять не могу… Прапорщик! – командирским рыком, по-русски, он крикнул сидящей поодаль охране. – Принеси из джипа бинокль!

И пока длинноногий расторопный малый бегал к джипу, Кадашкин плеснул из бутылки в стаканы.

– Поглядим, кого Бог послал. – Прежде чем поднести к глазам тяжелый полевой бинокль, Кадашкин долго протирал окуляры чистым платком, устраняя с выпуклых линз пыль пустыни. Медленно поднял бинокль, еще больше округляя глаза, погружая их в стеклянную голубизну бинокля. – Ну и ну! – Он опустил окуляры, и его круглые птичьи глаза, посветлевшие от созерцания океана, смеялись. – Я же говорил, чего-то нам не хватает. И вот оно явилось, пожалуйста! Советский десантный корабль, везет нам закуску.

Он передал бинокль Аурелио, и тот жадно водил им по океану, отыскивая корабль. Нашел, завращал колесико регулятора, стараясь выделить корабль из дымки, поместить его в фокус, рассмотреть флаг на мачте.

– Глазам не верю! – Его смуглое, вечно сумрачное лицо посветлело, запекшиеся до черноты, негроидные губы раскрылись в молодой белозубой улыбке. – Быть не может!

Белосельцев принял от него тяжелый, в шершавом кожухе со стертыми медными кромками бинокль. Среди хрустальных призм и голубых выпуклых стекол заструился, засверкал океан. На блестящей фольге и жидкой ртути, дрожащий, трепетный, окруженный сиянием, в крохотных драгоценных радугах, возник корабль. Он был запаян в огромный светлый кристалл мира. Переливался в нем, окруженный спектральными линиями. Были видны сомкнутые носовые створы, перед которыми мерцал едва различимый бурун. Серая невысокая рубка с дрожащим слюдяным воздухом над горячей трубой. Тонкое носовое орудие. Глубинные бомбометы. Черные воздетые стрелки зенитно-ракетных комплексов. Над рубкой, среди хрупких штырей и сеток, на заостренной мачте волновался, пропадал, опять возникал узнаваемый военно-морской флаг, от вида которого радостно дрогнуло сердце. На мгновение Белосельцев потерял из вида корабль. Испугался, что это мираж, созданный из лучей и туманов. Вновь отыскал его на серебряном волнистом просторе. Счастливо созерцал совершенные формы. Переносил образ корабля из океанского разлива в хрустальную глубину бинокля, в дрожащие зрачки, в глубину своего дышащего счастливого сердца.

– Посмотри, Ричард. – Он передал бинокль Мак-виллену, наблюдая за тем, как чуткие пальцы вращают ребристое колесико. По загорелому лицу Маквиллена пробежала неуловимая судорога, словно в это лицо бесшумно ударил налетевший образ корабля. Отпечатался на нем рубкой, бомбометами, стальными створами, за которыми притаился десант.

– Предлагаю тост за советско-ангольскую дружбу! – Кадашкин поднял стакан, направляя его в океан, навстречу кораблю, возвращая обратно к африканскому берегу, к низкому отлогому побережью, к которому медленно, неуклонно приближался корабль. – За дружбу советского и ангольского народов!

– И кубинского! – добавил Аурелио, подымая целлулоидный стаканчик.

Он хотел еще что-то сказать, но, заглушая его грохотом, свистом, раздирая воздух пустыни, прянули от солнца две тени. Глаза успели поймать среди пыльного бесцветного неба два уносящихся треугольника. Самолеты, уменьшаясь, прошли над побережьем и взмыли, оставив две белые кудрявые дуги. Было тихо, и только таяли два голых стебля, с которых сорвались и умчались самолеты.

– Я предлагаю тост за анголо-кубино-советскую дружбу! – Аурелио держал свой целлулоидный стаканчик. – Ричард, присоединяйтесь!

Маквиллен уже опустил бинокль, овладев собой, веселый, компанейский:

– Как частное лицо, охотно присоединяюсь к вашему союзу. Увы, на большее Претория меня не уполномочила.

Опять чуть слышно зазвенело вдали. И сразу из неба упала стена рева и грохота. Два «МиГа» с кубинскими опознавательными знаками, пятнистые, серо-зеленые, ринулись на побережье. Пикировали на россыпи рыжих камней. Мерцали в хвостах раскаленными соплами. Обрабатывали берег из пушек. Взлохматили два мучнистых взрыва и взмыли свечой, повесив над океаном белые иероглифы. Берег, к которому приближался корабль, был плацдарм десантирования. Штурмовики с кубинского аэродрома обрабатывали место высадки.

– За кубинских летчиков! – сказал Кадашкин. – За ангольские бригады! За советскую морскую пехоту!

– За партизан Намибии! – Аурелио протянул стакан к Маквиллену, дразня его своим тостом.

– За Сэма Нуйому! – весело отозвался Маквиллен. И они выпили водку, сидя на высоких уступах, наблюдая полукруглое, похожее на арену, побережье, к которому приближался корабль.

Они сидели на горячих камнях, поджидая корабль. Он двигался медленно, как часовая стрелка, и время, связанное с кораблем, казалось почти неподвижным. Одно усилие воли, жаркий удар сердца, напряженное давление зрачков, и время покатится вспять, оттолкнется от этой секунды, от жаркого песчаного побережья, от металлического, как ртуть, океана. Устремится обратно, к своему истоку, когда оно зародилось в его детских глазах, узревших вдруг черно-красный орнамент на бабушкином старинном ковре, драгоценные золотые шерстинки, и мама наклоняет над ним теплое, чудесное, любимое лицо, щекочет его солнечными волосами.

Он испытывал головокружение, словно голова его вмещала в себя нечто прозрачное, плещущее, как сосуд, в котором волновалось время. Омывало стенки сосуда, готовое выплеснуться наружу. Плески и волны времени порождали головокружение, словно это уже было однажды, он уже сидел на горячих камнях побережья, и на бирюзовой фольге океана к нему приближался корабль.

Были различимы контуры рубки, белые каплевидные радары, солнечная рябь на бортах. Плоско срезанный нос упирался в воду, гнал перед собой бурун. Чувствовалась скрытая в корабле упрямая сила, распиравшая его изнутри, стремившаяся наружу, готовая вырваться из металлических оболочек на солнечный свет.

– Если бы я был военным репортером, как ты, Виктор, я бы непременно послал репортаж в наши центральные газеты. «Русский десант в Южной Африке». Уверен, это была бы сенсация. – Маквиллен жадно, счастливо смотрел на корабль, словно восхищался его прибытием, дорожил самой возможностью присутствовать при невероятном событии. – Должно быть, для тебя это настоящее журналистское чудо.

Белосельцев не ответил ему. Он присутствовал одновременно в двух измерениях, в двух протяженностях времени. В одном из них десантный корабль подходил к африканскому берегу, застывал на синей воде. В корпусе у него, в носовом плоском скосе, начинала открываться темная щель, раздвигались створы, растворялись стальные ворота. В другом, параллельном, времени протекала его, Белосельцева, жизнь, от младенчества, когда солнце из-за шторы лилось в его детскую кроватку, слепило и он не мог рассмотреть нарядный, занимавший его предмет. Позже, через несколько лет, предмет оказался фарфоровой статуэткой, изображавшей французского кавалера в камзоле и шляпе с разноцветным плюмажем. Глаза его увлажнились, но усилием воли он вернулся в реальность.

Корабельные створы раскрывались, как пасть. Из них медленно вываливался плоский язык аппарели. По этому языку из черного зева стали выползать бэтээры. Попадая на солнце, влажно вспыхивали гранями. Кидали голубые дымки, соскальзывали в воду. Качались, как плавунцы. Начинали плыть, удаляясь от корабля, вытягивая за собой мерцающие клинья воды. Головные уже плыли среди открытой воды, выстраивались в две волнистые дрожащие линии, а сзади все появлялись, соскальзывали в воду машины, словно юркие прожорливые жуки, родившиеся из личинок под железной шкурой корабля. Последними упали в воду четыре танка, плоские, как лягушки, плюхнулись, тяжко заколыхались, выставив над башнями длинные пушки, оплавленные слюдяной сверкающей кромкой.

Бэтээры шли к побережью, колыхались, как поплавки. На одном из них замерцало, словно кто-то осколком зеркала направлял на берег солнечный зайчик. Длинная долбящая очередь донеслась от воды. Ее настигла другая. На бэтээрах танцевали, мерцали зайчики. Машины были связаны между собой хрупкой гирляндой вспышек. Пулеметы обрабатывали невидимые цели на суше, готовились к высадке.

Маквиллен жадно смотрел, прикладывал руку к бровям. Его губы беззвучно шептали, словно он пересчитывал плывущие машины. Белки дрожали в глазницах, словно он фотографировал изображение бэтээров и танков, превращал их в импульс энергии, отсылал в пустыню, где их принимали, расшифровывали, считывали изображение.

Колеса головных бэтээров касались дна. Машины, как морские животные, солнечные, глазированные, подымались из воды, сбрасывая с брони водяные струи. Цеплялись скатами за прибрежные камни, подскакивали на выбоинах, медленно продвигались вперед. Танки, как черепахи, выползали на сушу, и два из них гулко грохнули, раскололи пустыню, взлохматили ее двумя мучнистыми взрывами.

– Когда-то мы с Фиделем плыли на плоскодонках из Никарагуа на Кубу, из Пуэрто-Кабесас на Плая-Хирон. – Аурелио с восхищением смотрел на десант, и его шрам на щеке наполнился молодой розовой кровью. – Нас было мало, у нас были только винтовки и пулеметы, и мы плыли освобождать нашу родину. Теперь нас много, у нас есть самолеты, десантные корабли и космические станции, и мы идем освобождать Африку.

Легкая судорога пробежала по лицу Маквиллена, и он перевел ее в вымученную улыбку.

– Даешь «Буффало»! – Кадашкин был возбужден, двигал сильными тугими плечами, сжимал кулаки, словно помогал бэтээрам взбираться на склон, давил на корму медлительных танков, выталкивая их на берег. – Вот бы сюда этот чертов «Буффало»! Содрали бы с него шкуру морпехи!

У бэтээров открывались люки. Из них, как черные колючие семена, сыпались пехотинцы. Падали, лежа стреляли. Вскакивали, бежали за кормой бэтээров с автоматами наперевес, посылая в бледные небеса мелкие пересекающиеся автоматные трески. Вытягивались в нестройные редкие цепи, карабкались на склоны, сопровождаемые медленными машинами, прорубавшими проходы пехоте.

– Давай, мужики, давай! Врежь им, мать твою так-то! – крикнул Кадашкин по-русски. Маквиллен удивленно и зло оглянулся на его веселый рык.

Пехота уходила вперед, оставляла позади бэтээры. Над темной колеблемой цепью внезапно вознеслось, прянуло ввысь, залетало на горячем ветру морское сине-белое знамя, и сквозь жаркий воздух пустыни полетело негромкое, рокочущее «ура».

Белосельцев почувствовал, как взметнулась его душа, исполненная сладчайшей боли и любви к пехотинцам, что бежали по белым камням пустыни, несли по ветру военное знамя. Он стоял на берегу Африки и, ликуя, смотрел на знамя, по щекам его бежали жаркие слезы.

Глава восьмая

Они вернулись в Лубанго к ночи, и в номере, куда он вошел, по-прежнему не было воды. Бархатная красная штора казалась отяжелевшей от пыли. Мутно освещенная кубатура комнаты напоминала кусок застывшего стеарина. Он устал, хотелось кинуться в широкую постель, под тяжелое покрывало и забыться, заснуть. Но не было сил шевельнуться. Его щеки горели от ударов колючих песчинок, воспаленно пламенели от лучистого ожога пустыни. Затылок слабо ныл от удара. Пол под ногами едва ощутимо колыхался, словно плот, под которым бежала вода.

Бабочка с пепельными разводами, с голубыми овалами, похожими на кошачьи глаза. Черные маски с прорезями, в которых мерцают белки, шевелятся красные губы. Рыбы в голубой глубине, колеблемые золотистой бегущей рябью. Корабль в сиянии вод, возникший из лучей и туманов. Плывущие в воде бэтээры, мерцающие зеркальца выстрелов. Черная цепь пехотинцев и над ней, бело-синее, волнуется знамя. Эти зрелища наполняли его память, как чашу. Украшали ее выпуклые стенки вместе с другими изображениями, оставшимися от прошлой жизни. Его первая женщина, белая, теплая, на темном душистом сене. Мертвая бабушка в тесовом гробу с букетом холодных лилий. Синее карельское озеро, окруженное желтым осенним лесом.

В дверь постучали. Вошел Аурелио.

– Простите, что не даю вам отдохнуть. В дороге мы ни на минуту не оставались одни. Нам нужно еще поговорить.

– Прошу вас, – пригласил Белосельцев.

Аурелио, как и в свой первый приход, недоверчиво оглядел номер. Удерживал себя, чтобы не приоткрыть дверь в ванную, не отдернуть бархатную красную штору.

– Я должен сказать, что первая часть операции удалась. – Аурелио присел на кровать, на то же самое место, что и сутки назад, создавая на бархатном покрывале знакомый орнамент морщин и складок. – Мне кажется, Маквиллен проглотил наживку. Вы очень рисковали. По нашей вине едва не попали в плен. Но удача нас не оставила. Десантный корабль вышел к побережью в расчетное время, десантирование прошло успешно. Остается узнать: сумеет ли Маквиллен этой ночью передать информацию? Есть ли у него в Лубанго агент с передатчиком? Получит ли «Буффало» в срок сигнал тревоги?

– Хорошо, что вы довольны, Аурелио. Я доволен вдвойне. Сегодня буду спать в удобном номере «Гранд-отеля», а не в земляной яме контрразведки «Буффало».

– Завтра вы встретитесь с Маквилленом и сделаете две утечки. Первая даст нам возможность понять, есть ли у него в Лубанго оперативная агентура. Вы скажете ему, что ночью вместе с Сэмом Нуйомой уезжаете на юг, на главную партизанскую базу. У вас будет красный «Форд». Если у Маквиллена есть агентура, он организует покушение на Сэма Нуйому, попробует убрать его на дороге. Это будет значить, что по тому же каналу прошла информация о десанте морской пехоты.

– Разве можно рисковать жизнью Нуйомы? Его едва не застрелили в Луанде!

– Сэм Нуйома покинул вчера Лубанго и ждет вас на базе, где лично выразит вам свою благодарность. В красном «Форде» поедет двойник. Здесь есть человек, очень похожий на Сэма. Сквозь стекло, на скорости, неотличим.

– Значит ли это, что по красному «Форду», где будем находиться я и двойник, ударят из гранатомета?

– За городом вас пересадят в другую машину. «Форд» пойдет самостоятельным маршрутом.

Белосельцев хотел спросить, кто исполнит роль двойника и не станет ли этот двойник неизбежной мишенью. Промолчал. Не он готовил эту часть операции. Не ему отвечать за ее успех и провал. Задача, которая на него возлагалась, была ему до конца неведома. Быть может, на одном из этапов включала в себя роль двойника, которого взорвут на дороге.

– Вторая утечка, если сработает первая, должна направить «Буффало» к пограничной деревне Онго. Вы скажете Маквиллену, что вас приглашают сопровождать партизанский отряд, идущий в Намибию с крупной диверсионной задачей. Диверсанты планируют взорвать водовод в предместьях Виндхука, разрушить высоковольтные линии, лишить столицу воды и электроэнергии. Переход границы намечен у деревни Онго. Туда, в тыл и по флангам «Буффало», ударят две ангольские бригады и разгромят батальон.

– Партизанская группа, которую направят к границе, обречена на уничтожение? Как и двойник Сэма Нуйомы?

– Нет революции без жертв. Нет войны без жертв. Нет победы без жертв. Мы должны разгромить «Буффало». А о мертвых героях сложат поэмы и песни.

Они сидели в ночном душном номере, два разведчика, кубинец и русский, включенные в мировую борьбу, в которой решалась судьба континентов, тратились ресурсы народов, двигались флоты и армии. Две их малые жизни, как песчинки, были не видны на картах мира, висящих в штабах и разведывательных центрах.

– Я наблюдал за вами на берегу океана, – сказал Аурелио. – Мне знакомы ваши слезы. Это слезы не боли, не жалости. Это слезы непонимания жизни. Бывает так, что человек уже мертв, а еще продолжает плакать. В его мертвых, наполненных слезами глазах непонимание того, зачем была эта жизнь. Зачем наступила смерть?.. Спокойной ночи. Завтра вечером мы выезжаем.

Он ушел. Стеариновый воздух хранил пустоту в том месте, где только что он сидел. Если залить пустоту жидким гипсом, дать ему хорошенько застыть, то утром на красном бархате появится сидящая белая статуя. Кудрявые волосы. Широкие негроидные губы. Колотый шрам на щеке.

Утром дали воду, и, дождавшись, когда схлынула ржавая шоколадная гуща и из крана забила прозрачная, лучистая струя, Белосельцев долго, с наслаждением смывал с себя пыль пустыни, океанскую соль, пыльцу ядовитых растений. Чувствовал, как задышало свежестью тело. Растирал его полотенцем до розовых жарких пятен.

Они пили с Маквилленом кофе на открытой веранде, слушая, как в кустах вьющихся роз поет невидимая птица. Маквиллен был бодр, разговорчив, сверкал ослепительно белой рубашкой, влажными расчесанными волосами.

– Спал как убитый! Вчера было столько переживаний, столько впечатлений! Вот тебе и ловля бабочек! Мне казалось, я гнался за сатиром, заглянул в сачок, а там советский десантный корабль! – Он засмеялся, жизнелюбивый, красивый, умеющий наслаждаться маленьким глотком горячего кофе, пением утренней птицы, зрелищем стального корабля на светлой океанской воде.

Белосельцев вслушивался в интонации его сочного голоса, надеясь уловить слабый надтреснутый звук. Свидетельство бессонной ночи, проведенной в составлении агентурного донесения, в поисках способа передать его в отдаленный центр, оповестить командиров «Буффало» о высадке советской морской пехоты под прикрытием танков и корабельных орудий. Но голос был мелодичен и свеж, как у певца, умеющего управлять дыханием и звуком.

– Ты знаешь, Виктор, я не могу избавиться от неловкого чувства. Здесь, в Анголе, идет война. В ней участвует моя страна, моя армия, мое правительство. В ней также участвует твоя страна, твоя армия, твой флот. И мы с тобой невольно становимся участниками этой войны, симпатизируем каждый своей стороне. Но я этого не хочу. Я отношусь к тебе как к другу, не вижу в тебе противника. Там, в Луанде, во время ночного банкета, когда стреляли в Сэма Нуйому, я страшно за тебя испугался. Этот проклятый бармен мог всадить в тебя пулю, и я бы этого себе никогда не простил. Вчера, на дороге, когда люди в масках напали на нас, хотели нас захватить, я стрелял в них, как в моих и твоих врагов, хотя я знал, что это были военные нашей армии. Я заметил у тебя за поясом пистолет, воспользовался им и стрелял в них, защищая тебя и меня.

– Я тебя понимаю, Ричард. Я испытываю нечто подобное. Здесь, в Анголе, ты находишься в тылу неприятеля. Тебя окружают противники. За тобой наблюдают, следят, не верят тебе. Я вчера убеждал моих военных друзей, с которыми ты познакомился, что ты мой друг, мирный коммерсант, интеллектуал, знаток африканской культуры. Что ты никакого отношения не имеешь к тому злосчастному покушению на веранде. Что вчерашнее нападение разведчиков из «Буффало» было простым совпадением, и я видел, как ты разрядил обойму, защищая себя и меня. Но только с большим трудом мне удалось их убедить, и они взяли тебя на побережье, позволили присутствовать при десантировании.

– Спасибо, Виктор. Дружба двух людей выше, чем война двух государств.

Птица пела в кустах красной розы, с посвистыванием, с нежными переливами. Белосельцеву хотелось ее увидеть. Посмотреть на ее оперение, на клюв, на дрожащее от звука горлышко. Сравнить с лесными русскими птицами. Но она была не видна. Он подумал, что никогда ее не увидит. Запомнятся только нежные посвисты в утреннем воздухе и яркие розы.

– Куда мы теперь отправимся? На какие поляны? – Маквиллен слушал птицу, и было видно, что он испытывает наслаждение от утренней свежести, чистого белья, вкусного кофе. – Быть может, в национальный парк Бикуар, на берег Кунене? Мы найдем там редкие виды папильонид, которых нет даже в моей коллекции.

– К сожалению, эту поездку придется отложить. Сегодня вечером я срочно уезжаю из Лубанго вместе с Сэмом Нуйомой. Настало время моей журналистской работы.

– Разве Сэм Нуйома в Лубанго? – удивился Маквиллен, и Белосельцев уловил давно ожидаемый, едва различимый звук в мелодичном баритоне Маквиллена, как если бы в глубине рояля дрогнула и сфальшивила перетянутая настройщиком струна. – Разве не ты мне сказал, что он укатил на юг?

– Не я, кто-то другой. На самом деле он эти дни оставался в Лубанго. Теперь он приглашает меня посетить базовый партизанский район, лагеря, места обучения. Может быть, мне позволят принять участие в операции. В переходе намибийской границы.

– Могу только сожалеть. – Маквиллен выглядел искренне огорченным. – Твоя профессия связана с риском. Чтобы написать, ты должен увидеть. Мой инстинкт охотника находит утоление в погоне за бабочками. Твой же требует дополнительных впечатлений, связанных с войной.

– Ты прав, я уже отравлен, не могу без этих впечатлений. В них азарт, ожидание ярких зрелищ, риск и чувство опасности. И что-то еще, связанное с больным предчувствием. Будто прощаешься со своими милыми, раскаиваешься, просишь прощения. Это очень тонкое, мало кому известное чувство. Только тем, кто отправляется на войну.

– Мне оно незнакомо. Я коммерсант. Мой азарт, мой риск совершенно в ином. Хотя и я подвергаюсь опасности. Вчерашнее столкновение на дороге тому подтверждение. Путешествие на юг рискованно. Нужны особые меры охраны, скрытность. Как вы едете?

– Ничего толком не знаю. Только то, что выезжаем в ночь, на красном «Форде». Почему именно красный? Могли бы на сером или зеленом, в целях маскировки.

– В знак особого к тебе уважения! Советских возят только в красных машинах! – Он засмеялся, радуясь своей шутке. Голос его был сочный, бархатистый, в нем пропала фальшивая, надтреснутая нота, растворилась в рокочущих звуках.

Белосельцев был удовлетворен. Утечка была сделана. Просочилась в сознание Маквиллена. Так искусственное, созданное в лаборатории кровяное тельце впрыскивается в кровотоки. Смешивается с другими, бесчисленными. Исчезает в жарких течениях, в гуле красных рек. Двигается по невидимым протокам и руслам, омывает сердце и мозг, просачивается сквозь крохотные капилляры. Закупоривает сосудик. Приводит к кровоизлиянию, инфаркту.

– Я не военный, хотя и пишу о войне. Военным движет желание победить, одолеть, возвыситься над поверженным врагом, – философствовал Белосельцев, исподволь подготавливая вторую утечку. – Мною движет острое любопытство, познание. Мирная жизнь таинственна, спрятана в оболочку, в кожу. Война вспарывает кожу, открываются внутренности. Ты начинаешь понимать, как устроено сердце, легкие, печень. Ты их можешь коснуться рукой. И они вздрагивают от твоего прикосновения.

– Ты рассуждаешь, как студент медицинского факультета. – Маквиллен улыбался, глядя остановившимися глазами в удаленную точку, быть может, на сверкание росинки. – В тебе вообще есть что-то от студента, ученика. Некая наивность и вера. Быть может, это нас с тобой и сближает. Вера в то, что в конце концов мы можем научиться смыслу жизни. Оболочка, в которую прячется жизнь, распадется, и откроется ее содержимое. Наш дух томится в познании.

Они сидели среди утренних роз. В душистом теплом воздухе веяли синие волокна, словно плавал сладкий дым от сгоревшей листвы.

– Не знаю, как сложится моя жизнь, как долго я проживу. Если мне суждено дожить до старости, я сяду писать книгу обо всем, что видел. О земле, на которой бушевали войны, которая была расколота на части, и одна часть хотела улететь от другой, как луна. О человеческих страданиях, о расстрелах и пытках, о горящих деревнях и разгромленных городах. И о божественной, таинственной красоте, среди которой протекает бытие одержимого враждой человечества. О природе, одинаково великолепной в России, в Афганистане или Анголе. О храмах, прославляющих Бога, в Кампучии, Италии или Ливане. О драгоценности каждого мгновения, отпущенного нам в жизни. В моей книге я расскажу о нашей встрече. О том, как мы смотрели на тунцов, вылетающих из лагуны в Луанде. Как вместе гнались за бабочкой, прорываясь сквозь колючие заросли. Как сидим сейчас на веранде и, невидимая, в кустах роз поет птица.

– Убежден, ты напишешь эту книгу, Виктор. – Маквиллен, сопереживая, разглядывал капельку разноцветной росы, устремляя на нее долгий немигающий глаз. – Жаль, что ты уезжаешь.

– Я вернусь через несколько дней, и мы поедем в национальный парк Бикуар. Но в эти дни я должен побывать в пограничном селении Онго.

– Зачем тебе Онго, Виктор?

Белосельцев ответил не сразу, словно ему стоило труда ответить на этот вопрос. Словно его удерживали от ответа обязательства, и он не мог разглашать доверенный ему секрет. И только особая доверительность, особое расположение к товарищу побудили его говорить:

– Не знаю, как тебе объяснить… У меня дурные предчувствия… Впрочем, это бывало не раз… Предчувствия потом не оправдывались…

– Что тебя гнетет?

– Это свойство моей профессии. Каждый раз, когда мне предстоит попасть в район боевых действий, оказаться в воюющих войсках, у меня возникает чувство тоски. Необъяснимая печаль. Это не страх, не паника, а словно прощание с жизнью. Я вдруг начинаю смотреть на мир так, будто вижу его в последний раз. Женское лицо на улице – в последний раз. Золотое дерево в парке – в последний раз. Птица в кустах роз – поет для меня в последний раз. Когда я попаду на войну, все это разом пройдет. Сменится азартом, риском, жадным созерцанием. Но накануне похода меня охватывает тоска и печаль.

– А при чем здесь селение Онго? Почему именно оно вызывает тоску?

– Можно считать, что мне повезло. Это большая удача, за которой долго гоняется любой военный репортер. Сэм Нуйома позволил мне сопровождать боевую группу, уходящую в Намибию на теракты. Большой отряд, в шестьдесят человек. Несут на себе боеприпасы, безоткатные орудия, запас взрывчатки, тюки с продовольствием. Я получу редчайшую возможность описать боевые будни одного из самых закрытых партизанских подразделений. Увидеть их в атаке, в отступлении, на марше. Описать способы, которыми они переходят границу, уходят от облав, сбивают со следа жандармерию с овчарками. Все это уникально, интересно, захватывающе. Ляжет в основу уникальных боевых репортажей. Но сейчас, до начала похода, меня одолевают предчувствия. Не отпускает печаль. Мне кажется, что невидимая птица в кустах поет для меня в последний раз.

– Но, может быть, стоит прислушаться к внутреннему голосу? Может, он тебя не обманывает? Может, стоит отказаться от похода? В сущности, глупо тебе, русскому, приехавшему в эту воюющую безводную пустыню на краткое время, по заданию редакции, сложить голову среди каких-то черных полудиких намибийцев, которые одной босой ногой стоят в неолите, а другой, обутой в советский башмак, хотят шагнуть в социализм. Этого не случится, поверь. Затея провалится. Белая цивилизация скупит черных вождей, а народ вернет на рудники и обогатительные фабрики. Здесь будет другая жизнь. Но в пустыне Намиб, среди желтых песков и сухих былинок, останутся белеть твои кости, и маленькая ящерица выберет их приютом во время палящего полдня.

Мне приходят в голову подобные мысли. Ведь можно сказаться больным и усталым. Извиниться перед провожатыми. Сесть прямо сейчас в самолет и через час оказаться в Луанде. А там, с борта на борт, – на лайнер, и через восемь часов ты окажешься в Москве, где весенняя мартовская красота, тает снег на бульварах, голубые сверкающие тротуары, звон падающих стеклянных сосулек. Храм Василия Блаженного, как красно-золотой каменный букет, поставленный в черно-блестящую вазу. И ты перехитрил смерть. Пуля, готовая тебя убить под безвестной деревушкой Онго, так и не вылетит из ствола. Жизнь продлится надолго. И быть может, к старости она станет жизнью мудреца и философа, нашедшего наконец долгожданную гармонию.

– И сделай так! Зачем тебе это селение Онго, где утлые хижины, крытые сухим тростником, голодные бушмены с огромными пупками и тощие коровы с пустым выменем на пыльных улицах. Услышь свой внутренний голос.

– В том-то и дело, что я его слышу, но поступлю ему вопреки. Сегодня ночью я выезжаю. Очень хочу, чтоб ты дождался меня и мы с тобой половили бабочек в национальном парке Бикуар.

– Я тебя понимаю, Виктор. Есть внутренний голос, а есть судьба. Судьба всегда сильнее. Я буду молиться за тебя. В какое время ты окажешься в районе Онго? В это время я буду молиться.

– Скорее всего это будет ночью, через двое суток.

Они молча сидели. Лицо Маквиллена было задумчивым. Нельзя было сказать, о чем были его мысли. Казалось, о чем-то печальном. Быть может, и его томили предчувствия. И ему чудилось, что огромное, полное холодного солнца дерево он видит в последний раз. Они вернулись в отель и простились. Белосельцев шел в номер, и снова в коридоре ему попался негр-альбинос с желто-белой головой и розовым пятнистым лицом. Молча поклонился Белосельцеву, толкая тележку с бельем.

В сумерках явился Аурелио.

– Пора, – сказал он. – Мы должны за ночь преодолеть большую часть пути. В светлое время суток над дорогой летают «Миражи». Можем попасть под удар.

Спустились к машине, мимо портье, поклонившегося им из-за стойки. Швейцар в форменной фуражке услужливо захлопнул дверцы лимузина. Катили по улицам, не таясь, под маслянисто-желтыми фонарями. Белосельцеву казалось, что их по пути сопровождает множество осторожных внимательных глаз. Появлялись из-за угла автомобильные фары и в отдалении следовали за ними. Молча смотрели им вслед мужчины за столиками вечерних кафе. Выглядывала из освещенного окна женская голова. Перебегал под колесами улицу проворный мальчишка и скрывался в проулке. И все это наблюдало, запоминало, передавало кому-то об их продвижении.

Они подъехали к нарядной вилле с резным фронтоном, затейливой лепниной, узорной чугунной решеткой. Сквозь ограду на освещенной стоянке виднелся красный «Форд». Свет от фонаря падал так, что отчетливо был различим номерной знак.

– Здесь мы заберем попутчика и поедем на красном «Форде», – сказал Аурелио, проходя сквозь калитку. Белосельцеву опять померещилось, что кто-то следит за ними из кустов соседней, затемненной виллы. То ли друг, охраняющий их в темноте, то ли враг, крадущийся следом.

В прихожей их встретил охранник в камуфляже, с тяжелым ремнем, на котором висела кобура. В комнате, куда они вошли, сидели люди, по виду кубинцы. Отдельно от них за столом, перед чашкой чая, сидел чернолицый, бородатый, с яркими белками африканец, изумивший Белосельцева своим сходством с Сэмом Нуйомой. Крупное мешковатое тело, смоляная, с проседью борода, шоколадно-черное, с лакированным блеском лицо. Только улыбка, белозубая, яркая, была наивной и мягкой, без яростного оскала.

– Это Питер. – Аурелио представил его Белосельцеву. – Он поедет с нами. Он учитель. Поговорите с ним. Он расскажет вам свою историю. – Он оставил их вдвоем, а сам увел кубинцев в соседнюю комнату, где они негромко переговаривались.

– Я учитель. Приехал в Лубанго раздобыть цветные карандаши и альбомы. В нашем военном лагере есть школа. Там учатся дети партизан. У многих из них погибли родители. Мои ученики очень любят рисовать. Вот я и везу им карандаши и альбомы. – Он кивнул в угол, где на полу лежала стопка альбомов для рисования и несколько коробок с цветными карандашами. Он произносил английские слова так, словно каждое из них немного сплющивалось и сминалось его пухлыми губами и красным большим языком. Каждый издаваемый звук напоминал спелый плод, который он слегка надкусывал, выпивая из него глоток сочной сладости. Эти вкусные звуки и добрые болезненные глаза вызывали у Белосельцева симпатию и сострадание.

Он пил из широкой пиалы, украшенной растительным и звериным орнаментом. Его длинные черные пальцы обхватывали глазурованную светлую глину, на которой по кругу скакали антилопы, бежали львы, летели птицы, плыли рыбы, проносились сквозь заросли трав и деревьев. Он подносил чашу к губам, закрывал глаза, и горячий напиток пьянил его, словно это был целебный отвар.

– В чем же ваша история, Питер? – Белосельцев улавливал душистую горечь напитка, будто в кипятке растворились сухие листья терпких лесных снадобий. – Что имел в виду Аурелио?

– Я рассказал ему про детей, которых полицейские затравили собаками. О нашей школе в предместьях Виндхука, где мы из школьников создали группу борцов за свободу Намибии. Наверное, он это имел в виду.

– Расскажите мне, Питер. Я тоже хочу знать эту историю.

Темные гибкие пальцы охватывали глиняную чашу, на которую африканский мастер нанес магический звериный орнамент, управлявший судьбой. Терпкий настой, растворивший травяные соки, пьянил и туманил глаза. В выпуклых белках намибийца, чуть желтоватых, краснели жилки сосудов. Белосельцев слушал историю.

– Однажды я увидел, как дети, которых я учил, рисуют в тетрадях эпизоды народной войны. На рисунках были изображены партизаны, нападающие на броневики оккупантов. Полицейские с дубинками и собаками, разгоняющие народные демонстрации. «Миражи», которые бомбят и расстреливают партизанскую базу. Палачи, мучающие пленного партизана. Я сказал, чтобы они расклеили свои рисунки на стенах домов, на фонарных столбах, на автобусных остановках. Люди стали собираться у этих рисунков, возникали маленькие митинги и собрания. Полиция срывала рисунки, старалась отыскать художников. Так зародился наш школьный боевой отряд, который создавал рукописные листовки, изготовлял цветные плакаты, вдохновлял народ на борьбу…

Темные пальцы с розовыми ногтями сжимали пиалу, медленно ее поворачивали. Из-под пальцев выбегали животные, распрямлялись цветы и травы. Казалось, африканец колдует, управляет судьбой, отгоняет злой дух. Поселяет его то в бегущую антилопу, то в скачущего леопарда, то в плывущую рыбу. Отводит его от себя. Пьет из чаши судьбы, глотая отвар, приготовленный из волшебных кореньев.

– Днем в классе мы учились по школьной программе, а вечером рисовали плакаты и боевые листки, разучивали песни и танцы борьбы. В танцах под удары тамтамов дети изображали, как партизаны подкрадываются к полицейским участкам и стреляют из автоматов. Как они минируют железную дорогу и взрывают составы. Как ведут огонь из зениток по вражеским самолетам. Рисунки расклеивали по всему поселку, а с танцами выступали на улицах, в церквах, на собраниях. Наш отряд назывался «Копье народа», и мы вонзали его в грудь оккупантов…

Африканец, в чьих кольчатых волосах белели пучки седины, а в глазах, утомленных бессонницей, денным и нощным бдением, лопнули красные жилки, испивал свою чашу. Словно готовился к подвигу. Набирался силы и бодрости от диких животных. Просветлял свой разум и дух настоем волшебных трав.

– В день рождения Сэма Нуйомы, нашего героя и лидера, мы задумали повесить над городом партизанский флаг. Самый ловкий и смелый ученик по имени Сэм ночью, когда стало темно, отправился на центральную площадь, где расположена городская управа. Он обмотал себя флагом, залез на высокую мачту, где развевалось оккупационное знамя, срезал его и повесил наш флаг. Внезапно подъехала полицейская машина и на ней зажегся прожектор. Осветил мачту и Сэма, который спускался вниз. Полицейские открыли огонь. Было видно, как мальчик парит в небе, в пятне света, как летящий ангел. Как пули попадают в металлическую мачту. Как, раненый, он хватается за перекладины лестницы и камнем падает вниз. Его мертвое тело увезли в полицейский участок. Я понял, что утром в школе будет облава. Ночью обошел своих учеников, предупредил об опасности, и мы всем классом убежали из поселка. Пришли к партизанам в буш. Продолжаем учиться, продолжаем рисовать и петь песни. Чиним оружие, которое побывало в бою. Старшие школьники уходят на боевые задания. Некоторые из них погибают. Я продолжаю учить детей в классах, которые вырыты под землей. Я рад, что сумел раздобыть цветные карандаши и альбомы. Когда завтра вернусь, я дам задание нарисовать картину «Партизанский поход на Виндхук». Мы подарим ее Сэму Нуйоме…

Он допил свою чашу и бережно поставил на стол. Судьба, которую он себе сотворил, была теперь в нем. И не было силы, способной ее изменить.

– Вы очень похожи на Сэма Нуйому, – сказал Белосельцев, испытывая к Питеру сострадание и боль.

– Все намибийцы похожи на Сэма Нуйому, – ответил учитель. – Как дети похожи на отца. В каждом из нас стучит его сердце. А в нем стучит сердце Намибии.

Они сидели перед пиалой с бегущими по кругу животными. На глиняной кромке, обращенной к Белосельцеву, был нарисован слон.

Глава девятая

В комнату вернулся Аурелио и с ним кубинец, державший в руках плоскую жестяную банку.

– Пора в дорогу, – сказал Аурелио. – За ночь нужно проделать основную часть пути. Однако вам, Виктор, следует осуществить маскировку. Вас сделают черным. Станете африканцем. Это снизит риск похищения. Однажды вы уже рисковали.

Кубинец открыл жестяную банку, в которой находилась темная глянцевитая гуща, напоминавшая сапожную ваксу. Макнул в нее мягкий лепесток поролона.

– Закройте глаза, – вежливо попросил Белосельцева. – Краска попадет, будет жечь.

Белосельцев послушно сжал веки. Почувствовал влажное прикосновение поролона, едкий запах, напоминавший жженую резину. Мягкая губка касалась его лба, щек, носа, скользила по подбородку и шее.

– Можно открыть глаза, – сказал кубинец. – Осталось покрасить руки.

Белосельцев положил на стол пятерни. Смотрел, как губка оставляет на его пальцах черные, быстро высыхающие линии. Теперь он был черный. Только белки светились на его глянцевитом, как африканская маска, лице, белели зубы, влажно краснел язык.

– Вы очень симпатичный мужчина, – довольный его видом, сказал Аурелио. – Ходите так всегда. Вас будут любить африканки. Пора в дорогу.

Водитель красного «Форда», маленький, бритый наголо намибиец, помог полному Питеру загрузить в багажник кипы альбомов, коробки с карандашами, рулоны бумаги. Питер уселся на переднее кресло, рядом с шофером. Аурелио, подхватив автомат, угнездился на заднем сиденье. Рядом с ним устроился Белосельцев.

– Помолимся на дорогу, – обернулся к ним с переднего сиденья Питер, осеняя себя крестом. – Боже, спаси и сохрани верящих и любящих Тебя!

Ворота виллы открылись, и красный «Форд» выехал в город.

Они катили медленно по освещенным улицам. Несколько раз останавливались под фонарями. Проехали «Гранд-отель», задержавшись перед порталом. Демонстрировали себя, показывались тем, кто должен был заметить отъезд из города красной машины, тучного бородача на переднем сиденье, охранника с автоматом. Проехали освещенный центр, тусклые предместья, вырвались на открытое шоссе и помчались в ночном мягком шелесте.

Белосельцев тревожно всматривался в обочины. Но там, в темноте, размыто бежали кусты и деревья, не было видно огней, не было признаков человеческой жизни. Постепенно тревога отодвинулась, превратилась в едва ощутимое душевное смятение. Высохшая краска стягивала кожу лица. Рука касалась прохладной стали автомата. Мягко зеленели циферблаты на приборной доске. Темным массивом возвышалась впереди голова учителя Питера.

– Можно поспать, – сказал Аурелио. – На рассвете сделаем остановку, позавтракаем. Нас встретят проводники.

– А я уже почти задремал, – отозвался Питер. – Хорошо, когда темно и мягко шумит мотор.

Белосельцев пытался заснуть, но душевное смятение оставалось. Машина летела по ночному трансафриканскому шоссу Каир – Кейптаун, и ее шелестящий полет был неостановим. Обгоняя их, в ночном эфире несся сигнал, оповещавший о движении машины. Из укрытия на обочину выходили стрелки, клали на землю трубы гранатометов. Всматривались в ночь, ожидая далеких огней. И то, чему надлежало случиться, было неотвратимо.

Он увидел огонек зажигалки, осветивший смуглое лицо Аурелио. Красная бусина у его губ разгоралась, и тогда становились видны негроидные губы, приплюснутый нос, выбоина на щеке.

– Не спите? – спросил он Белосельцева. – Завтра будет тяжелый день. Надо немного поспать.

– Вы ведь тоже не спите.

– Я вспоминаю, как ночью мы уплывали на Кубу из Никарагуа на самоходных баржах. Впереди была неизвестность. Родина, дом, предстоящий бой и возможная смерть. Были предчувствия. Были надежды. Были звезды. Сейчас я стал старше, черствее. Но испытываю нечто похожее. С годами тело забывает усталость, раны, страдания. Но душа не расстается с предчувствиями, ими живет.

Красные нити летели в ночи за стеклом, словно трассеры, прочерчивали траекторию. Мягко ревел ветер в растворенном окне, бархатно касался лица. Они были вместе, рядом, в тесной капсуле, несущейся сквозь ночную Африку, соединенные на краткое время опасной хитроумной задачей, породнившей их.

– Мы жили в казарме на берегу океана, готовились к десанту. Несколько самоходных баржей стояло под кручей. Весь день мы грузили на них топливо, боеприпасы, крепили на носу пулеметы. Мы должны были за ночь пересечь залив и высадиться на Кубе до восхода солнца. Я выходил на обрыв, смотрел в сторону Кубы, и мне казалось, что из моего сердца вырывается тонкий луч, летит через море, проникает в наш маленький дом, где мама, папа, сестренка. Мама слышит мою весть, поворачивает лицо в мою сторону.

Искры от сигареты снова мелькнули, будто слова Аурелио превращались в красные нити. Некоторое время летели рядом с машиной, а потом отставали, жили отдельно среди ночных африканских лесов.

– Мы шли в ночи на баржах. Звезды в тумане. От моторов светящийся след. С каждым поворотом винта все ближе родина, все ближе бой. Наш командир Гонзалес сказал: «Впереди нас ждет сражение. Не все доживут до победы. Кто доживет, приглашаю к себе домой. Восславим победу, помянем мертвых героев». Я сидел на носу, за ручным пулеметом. Увидел, как впереди осветилось море, словно поднялся лунный туман. По воде, прозрачная, босая, с распущенными волосами, шла женщина. Мне показалось, что это мама превратилась в столб света, ведет меня к дому. Командир Гонзалес сказал: «Это Дева Мария, ведет нас к победе»…

Ветер срывал с сигареты тонкие красные нити. Это был их след в мироздании. Две их жизни промелькнут, как две искры, и погаснут в огромной ветреной вечности.

– Тонкая желтая заря появилась над морем. Еще горели звезды, еще светились морские водоросли, но уже заблестела тонкая, как желтая лента, заря. На этой заре, неровный, волнистый, чернел берег Кубы. Наш десант разделился. Веером, в разные стороны, баржи разошлись, и каждая со своим отрядом направилась к побережью. Мы шли с большой скоростью на плоскую отмель. При свете зари был виден берег, тонкий тростник, маленький холм, похожий на черный камень. Мы выскользнули на песок, соскочили на сушу, стали выталкивать баржу из прибоя. В черном камне заискрило, как колесико в зажигалке. Навстречу нам помчались колючие иглы. Несколько наших бойцов упало. Командир Гонзалес рухнул на дно баржи с пробитой грудью. Это был дот прибрежной охраны…

Белосельцеву казалось, что Аурелио рассказывает эту повесть, боясь, что, нерассказанная, она умрет вместе с ним. И никто никогда не узнает, какая желтая, тонкая была над Кубой заря, какой сочный, шуршащий звук издало днище баржи, выскальзывая на мокрый песок, какое маленькое рваное пламя вырывалось из пулеметного рыльца. Колючий пунктир прокалывал тростники, летел к барже, и пробитое тело Гонзалеса упало на дощатое днище. Он рассказывал эту повесть, надеясь, что она отпечатается в другом человеке, как папоротник на камне, и удержится в мире, когда его самого не станет.

– Командир умирал. Небо быстро светлело. Пулемет в бойнице работал, и наших на барже становилось все меньше. Командир мне сказал: «Пойди и взорви этот дот. Ты самый молодой. У тебя нет жены и детей. Если тебя убьют, не останется вдовы и сирот. Нельзя допустить, чтобы наша атака захлебнулась. Возьми гранаты, подберись к доту и кинь в бойницу. Дева Мария тебе поможет…»

Рассказ Аурелио был притчей, обращенной к нему, Белосельцеву. В этой притче таилось наставление, хранился урок, сквозило объяснение того, почему они мчатся в африканской ночи, зеленеют циферблаты на приборной доске, понурилась на переднем сиденье голова учителя Питера и высохшая черная краска стягивает скулы и лоб. Давнишний бой, один из бесчисленных за все века на земле, таил в себе истину, кочующую из войны в войну, из сражения в сражение, из смерти в смерть. Белосельцев догадывался об истинном содержании притчи. Видел, как пульсирует пулеметное пламя, мчатся длинные красные искры, белеют свежие щепки на расколотой бортовине баржи. Но это Аурелио стряхивал пепел в окно, и ветер вырывал из сигареты длинные нити.

– Я взял две гранаты и пополз к пулемету. Я вдавливался в песок, укрывался в каждой ложбинке и лунке. Хотел превратиться в тростник, в пустую ракушку, в скелет мертвой рыбы, лишь бы обмануть пулеметчика. Я молился Деве Марии, маме, светлому небу, гнилой доске, ушедшей в песок, старому якорю с обрывком цепи. Наверное, передо мной возникло облако света и сделало меня невидимым для стрелка. Я дополз до бойницы и кинул гранату. Не увидел взрыва. Пуля попала мне в голову. Я вышел из госпиталя, когда Куба стала свободной. Принял участие в празднике Победы и в поминках командира Гонзалеса…

Аурелио замолчал, выкинул окурок в окно, и он упал на шоссе, рассыпался на мелкие искры.

Притча, которую услышал Белосельцев, была о жертве, которую люди приносят во имя победы и Родины. Дремлющий впереди африканец был готов принести эту жертву. Тот Невидимый, Вышний, кому она приносилась, мог ее не принять и отвергнуть. Это значило бы, что задуманная операция провалилась, все их старания напрасны. Но незримый Бог мог направить с небес посланца, схватить эту жертву, унести в свой чертог. И это значило бы, что их план удался. Боевая операция, которую они замышляли, включала в себя языческое жертвоприношение, и они оба тайно желали, чтобы Бог не отверг их жертву.

– Пока у народа есть люди, готовые приносить жертвы, народ никогда не убьют. Есть история исчезнувших народов. Тех, среди которых перестали появляться герои.

Они мчались по шоссе под звездами, и казалось, машина отрывается от асфальта, летит над вершинами африканских деревьев, в размытом блеске небес.

Вновь медленно опустились на асфальт, но теперь катили не по трассе Каир – Кейптаун, а по тихому московскому переулку, знакомому с детства, со старомодными домами с обшарпанными фасадами, на которых вечерами оранжево светились окна, и на старой колокольне, на куполе, росло хрупкое карликовое деревце. Свернули в проулок, где качалось на веревках выстиранное сырое белье, лаяли собаки, сидели на лавочках московские старики и старухи, и он, мальчик, с тяжелым портфельчиком пробирался дворами в школу, мимо парка, выросшего на месте старого кладбища, мимо пруда, в котором плавали утки, и вода в утином пуху кругами ударялась о берег. Но вместо красной кирпичной школы, которая должна была появиться из-за высоких деревьев, они почему-то выехали на Садовое кольцо, весеннее, с влажным асфальтом, по которому катили голубые троллейбусы. Он ехал на троллейбусе к деду, оглядывая зеленые пушистые бульвары, ожидая увидеть знакомый дом с колоннами и коринфскими капителями. Там, высоко, в своей прокуренной комнате, сидел дед в продавленном кресле, с пахучей папиросой, среди картин, из которых одна выделялась своей фазаньей пестротой и радостным сумбуром. Но дома с капителями не было. Он пешком шел по сырому бульвару, под мокрыми кленами с льдистым голубым фонарем, памятник Ватутину казался отлитым из черного стекла, и площадь впереди казалась огромной зажженной люстрой, в которой отражался дождь. Его удивило, что вместо улицы Достоевского, по которой катил медлительный скрипучий трамвай, роняя на повороте медную искру, удалялся вдоль просторных зданий чахоточных клиник, где в голых деревьях кричали ночные вороны, он вдруг очутился среди московской метели, колючего яркого ветра. В ряд стояли каменные красные церкви, золотились кресты, снег белыми мазками нарядно лежал на золотых куполах, и сверху, с крестов, с куполов, сыпалась в глаза сияющая метель. Он шел по улице к Красной площади в неведении того, что влекло его сквозь сугробы, в которых от его шагов оставались глубокие голубые следы. Неведомое было близко, ожидание было счастливым. Он обогнул палаты из потемневшего камня с глухим водостоком, на котором висела разноцветная, в переливах сосулька. Из этой сосульки, из ее золотых и зеленых искр, из красных и голубых мерцаний, возник Василий Блаженный. Огромный, яркий, на черной брусчатке. Среди куполов качались огромные душистые подсолнухи. На храме, как на разноцветном гнезде, накрывая каменные раскрашенные яйца распушенными крыльями, сидела чудесная птица. Смотрела на него, подходящего, голубыми глазами. Упираясь в брусчатку длинными птичьими ногами, поднялась, опустила до земли маховые перья. И он увидел, что это ангел, огромный, до неба, с материнским лицом, в синем платье, которое он так любил. И такая радость от встречи, такое ликование среди весенней Москвы, словно это видение рая. Ангел с материнским лицом вводит его в райский сад из каменных цветов и душистых подсолнухов, и он знает, что Москва – это рай, место нескончаемого счастья, где вечно его будут любить и лелеять.

Белосельцев проснулся. Они мчались по шоссе, и сквозь мелькающий лес, в тонких резных акациях светлела заря.

– Через полчаса остановка. Нас встретят проводники. Внимательно следи за обочиной. – Аурелио обратился к шоферу, который молча кивнул. Неутомимый, маленький, с голым отшлифованным черепом, он завороженно вел машину, догоняя белый прозрачный пучок лучей, в котором неуловимо убегало пространство.

– Хорошо поспал. Теперь и подкрепиться не худо. – С переднего сиденья обернулось крупное белоглазое лицо учителя Питера, и одна его щека с бородой была освещена зарей, а другая растворялась во тьме.

– Скоро остановка. Тогда и позавтракаем, – сказал Аурелио.

Машина вильнула словно по льду, и шофер, крутя рулем, выправлял ее колебания на шоссе. Снова вильнула, ее занесло, и шофер испуганно крутил в разные стороны баранку, пытался удержать ее на скользкой поверхности.

– Что случилось? Тормоза отказали?

Водитель снизил скорость, медленно вел машину. Шоссе впереди, в лучах фар пузырилось, шевелилось, напоминало черную воду, в которую падал дождь, выбивал на ней частые черные буруны.

– Что такое? – Аурелио выглянул из машины. Снаружи раздался ровный, непрерывный хруст, словно колеса давили ракушки с моллюсками и они хрустели и чавкали. – Боже мой, да это жуки!

Машина ехала по шоссе, через которое вкось, от обочины к обочине двигались мириады жуков. Головастые, с клещами, с заостренными рогами, с выпуклыми, как ореховая скорлупа, туловищами, они сплошным месивом переливались через асфальт. Вытекали, как вар, из темной, покрытой тенью опушки. Вал за валом изливались на шоссе, слабо освещенные зарей, с металлическим лиловым отблеском. Сбегали в противоположный кювет. Погружались в лес, создавая шевеление и шелест опавшей листвы. Машина плющила их, оставляла сзади продавленные мокрые колеи, которые тут же начинали смыкаться. Их заполняли набегающие насекомые, на ходу хватали раздавленные тела, сжирая, бежали дальше. Было жутко от чавканья, хруста, от темной липкой жижы, по которой, как по разлитому маслу, скользила машина. Это был исход. Жизнь убегала от незримо настигавшей ее беды. От невидимого пожара, который уже пылал в отдалении. От оледенения, покрывавшего льдом африканские озера и реки. От землетрясения, порождавшего дрожание земной коры, неуловимое для людей, доступное чуткому слуху животных. Место, откуда они убегали, скоро покроется страшным испепеляющим пламенем. Или провалится в грохочущую бездну. Или туда с небес упадет расплавленный метеорит, истребит леса и селения. И надо внять знамению природы, подчиниться страху убегающей жизни, бежать вместе с ней туда, под покров леса, где шевелится земля от бегущих жуков, хрустят кусты от убегающих антилоп, мчатся в заре испуганные лесные птицы.

– Поезжай потихоньку, – приказал Аурелио.

Рассвело. Посветлевшие леса обрели желто-зеленую пятнистую окраску. У верстового столба возник человек с воздетой рукой. Машина сбавила ход, затормозила. Аурелио сначала подхватил автомат, направил его стволом к стеклу, а потом успокоенно опустил. В кустах, замаскированные, стояли две машины – легковая, серого цвета, и грузовичок с открытым кузовом, с маленькой скорострельной зениткой. Красный «Форд» съехал с обочины, сминая кусты, вдавился в заросли и застыл.

– Доброе утро! – приветствовали их темнолицые люди в камуфляже, с автоматами, протягивая по очереди руки Аурелио, Белосельцеву, обнимаясь и целуясь с учителем Питером. – Как дорога? Не устали?

– Не встретили ни души, – сказал Аурелио. – Только жуки в большом количестве перебегали шоссе.

– В национальном парке после налета «канберр» начались пожары, – ответил молодой африканец с курчавой бородкой. – Оттуда бегут животные. В поисках покоя и пищи.

– Мы можем рассчитывать на минутку покоя и пищу? – засмеялся учитель Питер. – Вчера не успели поужинать. А когда приедем, начнется праздник. Так и пройдет весь день на голодный желудок.

– Доставай из багажника ящик, – приказал шоферу Аурелио. Сам пошел ему помогать.

Они расположились под сплетением ветвей, на прохладной сухой земле. Пили из банок пиво, всасывая освежающую горькую свежесть. Ели сандвичи с сыром. Дружелюбно оглядывали друг друга, радуясь этому краткому пикнику в утреннем африканском лесу. Проводник, как называл его Аурелио, молодой партизан с курчавой бородкой, развернул газету, в которую был завернут смуглый ломоть вяленого твердого мяса. Острым ножом резал лепестки, угощал. Белосельцев жевал пресное волокнистое мясо, стараясь смочить его слюной, запивал пивом.

– Мясо слона, – пояснял проводник. – У нас с продовольствием перебои. Посылаем отряды охотников. Охотятся с «калашниковыми» на слонов.

– Теперь недолго добираться. – Учитель Питер, утолив голод, радовался утру, скорому возвращению, предстоящей встрече с любимыми учениками, которым он вез дорогие подарки. – Сегодня в лагере праздник. Мы хотели подарить Сэму Нуйоме большой портрет, где он во главе отрядов входит в освобожденный Виндхук. Я должен убедиться, что портрет готов. К тому же на празднике выступает наш школьный танцевальный ансамбль. Мне нужно провести последнюю репетицию. Так что пора и в дорогу.

– Не будем засиживаться, – согласился Аурелио. – Вы, Питер, если очень торопитесь, на красном «Форде» поезжайте вперед. А мы следом на двух машинах. Кое-что обсудим с товарищами.

– Так и сделаем. – Питер тяжело отрывал от земли свое тучное тело, белозубо улыбался сквозь смоляную бороду. – Встретимся с вами на празднике.

Вместе с маленьким бритоголовым водителем они уселись в машину. Пятясь, она выехала из кустов. Смятые ветки гибко распрямились. «Форд» на мгновение застыл на асфальте, а потом помчался по прямому шоссе, уменьшаясь, превращаясь в красную точку.

Аурелио задумчиво смотрел ему вслед, переводя взор на светлое, с остатками желтой зари небо.

– Световые условия допускают взлет авиации. «Мираж» от Виндхука летит пятнадцать минут. Если наши предположения верны и Маквиллен обладает оперативным источником связи, если его агентура контролирует перемещения на трассе, то скоро должен появиться самолет. В противном случае сворачиваем операцию. «Буффало» не пойдет к границе.

Они сидели в кустах, на земле. Ветки, под которыми они укрывались, были безлистые, с легким стеклянным свечением. Напоминали орешник. Выбросили из почек длинные розоватые сережки. Белосельцев сорвал сережку, перетирал в пальцах, вдыхая робкий аромат древесного сока.

Небо в перекрестьях ветвей разгоралось. В нем отслаивались невесомые золотистые пласты, возвещая о восходе солнца. В беззвучном движении света стояли осенние леса. Пустынно убегало шоссе. Далеко, невидимая, мчалась красная машина. На взлетном поле Виндхука, с желтым отливом зари на плоскостях и хвостах, застыли самолеты. Секундная стрелка пульсировала на часах Аурелио. И все совершалось одновременно – бег машины, скольжение стрелки, шорох жука, ухающий удар огромного слоновьего сердца, и его, Белосельцева, случайная мысль о полузабытой красавице, поднимавшей вверх медлительные голые руки, сбрасывавшей в темноте полупрозрачное, с шелестящими искрами одеяние.

Неуловимо дрогнуло небо. Возник не звук, а предчувствие звука. Тончайшее дрожание мембраны. Тихий стрекот и гул. Нарастающий вой. Оглушительный, грозный рев, переходящий в секущий металлический свист. Из-за деревьев, черный, треугольный на светлом небе, вырвался самолет. Остроносый, хищный, пронесся над шоссе в прогале вершин, рассекая свет неба. Скрылся, оставляя после себя трепетание воздуха, качание веток, медленное кружение опадающих листьев. И пока с полуголой вершины стекал, кружился, описывал полудуги оранжевый узорный лист, вдалеке раздались глухие взрывы, словно удары по железному пустому сосуду.

– Пять минут ожидаем, и вперед! – возбужденный, ярко сверкая глазами, приказал Аурелио. Вслушивался, как в стороне нежно и мелодично проплывает звук самолета, делающего далекий разворот над лесами, берущего курс обратно на базу.

Они мчались на двух машинах, выжимая из моторов возможную мощность. Вдалеке на шоссе задымило. Конус дыма подымался над асфальтом, тянулся в деревьях, туманил небо. На дороге, у основания конуса, чадно тлел бесформенный ком.

Они подъехали, остановили машины. Ракеты попали в «Форд», разворотили обшивку, вывернули наружу рваные лепестки металла. Останки автомобиля были похожи на уродливый черно-красный цветок с тлеющей сердцевиной. Внутри разорванного салона, среди бегающих зловонных огоньков, на острых кромках повисли липкие кровяные ошметки. На асфальте, лицом вниз, гладкая, как черное яйцо, валялась оторванная голова шофера. Учитель Питер был неузнаваем, измельчен, словно его пропустили сквозь мясорубку. На шоссе, среди дымного тряпья и липких капель огня, были разбросаны цветные карандаши и обугленные, истрепанные альбомы.

– Ну что ж, у Маквиллена отличная агентура. Она его и погубит! – Аурелио, не подходя к «Форду», осматривал его беглым взглядом. – Маквиллен клюнул на дезу. Будем встречать «Буффало»!

Белосельцев испытывал чувство вины, сострадание к убитым. Языческий бог послал с неба гонца с треугольными крыльями, и тот принял кровавую жертву.

– Зенитка остается на месте! – приказывал Аурелио. – Мы на второй машине продолжаем движение. Наблюдаем за воздухом. Моя левая полусфера, ваша, – он обернулся к Белосельцеву, – правая. Самолеты могут вернуться. Вперед!

Глава десятая

Они свернули с шоссе на проселок. Катили в мелколесье по пыльной дороге, попадая в рытвины, полные мучнистого праха. Мелколесье кончилось, сменилось редким тощим кустарником, растущим на песчаных дюнах. Желтая пустыня с белесыми травами, корявыми зарослями обступила их. Дорога виляла в песках, пыль от колес, обгоняя машину, превращалась в непроглядную муть с белым размытым солнцем. Путь преградил шлагбаум, сооруженный из коряги и веревки. Навстречу шагнули охранники, молодые, строгие, зорко заглядывая в машину, держа черные пальцы на спусковых крючках автоматов. Посты и шлагбаумы повторились еще несколько раз, пока они не въехали на позицию зенитчиков, где несколько спаренных скорострельных установок, замаскированных ветками, смотрели в пепельное жаркое небо. Им навстречу вышел военный в пятнистой форме, козырнул, вернулся к столику, на котором стоял полевой телефон. Через минуту, виляя среди барханов и дюн, объезжая кусты, они оказались в лагере, где сновало множество людей, военных и невоенных, было развешано белье, бегали дети, и во многих местах из-под земли шел дым, словно курились вулканы.

– Вся наша жизнь под землей, – обернулся провожатый с курчавой бородкой. – Здесь целый подземный город, который с воздуха не видят пилоты врага. Вы будете жить в блиндаже, который мы предоставляем гостям.

Они остановились у насыпного холма, в глубь которого вел лаз. По деревянным ступеням спустились в теплый сумрак, где стояли две кровати, столик с кувшином воды. Стены и потолок были ровно выложены бревнами, как в деревенской избе, и Белосельцев прикоснулся к дереву сруба.

– Это ваше жилье, – сказал провожатый. – Отдохните, умойтесь. Скоро обед. Я знаю, вы приглашены на обед к командованию. Я за вами приду. – И ушел, оставив их с Аурелио в блиндаже.

Они молча сидели на кроватях, застеленных грубым сукном. Пахло сухими бревнами и землей. Белым квадратом светилось входное отверстие.

– Сэм Нуйома посвящен в операцию? Знает, что лучший его отряд отправляют на верную смерть? – Белосельцев чувствовал ломоту в суставах от долгой езды, жжение кожи от запекшейся краски и едкого пота.

– Он посвящен лишь в детали. Не знает о причинах смерти учителя Питера. Не знает о многоступенчатой комбинации с Маквилленом. Знает, что есть план истребления батальона «Буффало», который представляет главную угрозу его движению. – Аурелио стягивал рубаху, открывая бугристые влажные мускулы. – Хорошо бы умыться. Теперь вы можете избавиться от грима. Здесь вас никто не похитит.

Они вышли наружу, и у входа в блиндаж Аурелио поливал из кувшина, а Белосельцев ловил ладонями тонкую блестящую струйку, плескал на лицо. Смывал коричневую краску, чувствуя, как начинают дышать открытые поры. Видел свои побелевшие, порозовевшие пальцы.

– После всего случившегося мы умываем руки, – усмехнулся он, забирая кувшин у кубинца. – Обряд омовения рук.

– Среди нас нет Пилата. – Аурелио брызгал воду на свою волосатую грудь, промывал лицо. – Мы успешно провели две фазы сложнейшей операции, и нам предстоит третья, самая опасная и сложная. Мы вынуждены рисковать своими и чужими жизнями. В случае успеха мы можем позволить себе угрызения совести. Но только на несколько минут, до начала следующей операции.

В блиндаж, где они дремали на кроватях, явился посыльный, пригласил на обед. Они шли за посыльным по лагерю, и это было военное поселение, созданное в песках Калахари. Партизанское стойбище, служившее прибежищем воюющему народу. Среди песчаных дюн подымались дымы, пахло пищей, на бледных кострах кипели закопченные котлы. Повсюду были пробиты тропки, промяты колесные колеи. Глаз угадывал замаскированные огневые позиции, деревянные амбразуры дотов, прикрытые ветками зенитки, упрятанные в капониры бэтээры. Везде попадались молодые военные в форме, юноши и девушки. Но среди них возникали старики в пестрых одеяниях, женщины с грудными детьми. Несколько раненых, перевязанных, с костылями и палками, отдыхали в тени. Здесь был плац с одиноким тенистым деревом и деревянной скамьей. Мачты антенн, высокая жердь флагштока. Вся пустыня была изрыта, продырявлена, наполнена жизнями. Эта жизнь пряталась под землей, защищалась, уменьшалась под воздействием жестоких, истреблявших ее сил. Восполнялась и размножалась, сохраняя популяцию, воспроизводила себя среди боев и пожаров.

Их привели в обширное подземное помещение, выложенное золотистыми стругаными бревнами, на которых висела карта Намибии, красным и синим были нанесены маршруты и стрелы ударов, отмечены вспышками места произведенных диверсий, изображены аэродромы, вражеские гарнизоны, полицейские участки. Из-за стола им навстречу поднялся Сэм Нуйома, мощный, плечистый, затянутый в новый пятнистый мундир, с белозубой улыбкой, сверкающей сквозь густую курчавую бороду. Он пожимал им руки теплыми большими ладонями. Портупея его сочно похрустывала, от него пахло вкусным одеколоном.

– Я знаю, что по дороге сюда вы подверглись воздушной атаке. Два наших сотоварища погибли. Вы рисковали жизнью, чтобы оказаться среди нас, увидеть наш лагерь, поведать о нашей борьбе всему остальному миру…

Эти слова были адресованы Белосельцеву, как репортеру. Было неясно, знал ли Сэм Нуйома о его легенде, видел ли в нем разведчика, связывал ли гибель учителя Питера с разведывательной операцией. Белосельцев чутко вслушивался, стараясь по оттенкам голоса, по тембру угадать истинное к себе отношение. Голос был сильный, звучный, с легкими шелестящими искажениями, вносимыми в английскую речь движениями африканских языка и губ.

– Смерть Питера – огромная утрата для нас. Он был не просто школьный учитель. Он был как пастор, как проповедник. Он учил мужеству и любви к Родине. Когда отряды уходили на задание в Намибию, Питер провожал их стихами и песнями. После того как мы вернемся в Виндхук, его именем мы назовем университет. На памятнике Победы мы начертаем его благородное имя…

Белосельцев вслушивался, как вслушиваются в ракушку, надеясь среди ровного гула уловить таинственный звук, залетевший в перламутровые завитки. Но Сэм Нуйома не знал о его истинной роли, видел в нем журналиста.

– Я хотел выразить вам мою благодарность. Там, в Луанде, вы спасли мне жизнь. Если бы вы не оказались рядом, пуля убийцы попала бы мне в голову. Я слышал ее свист у виска. Сегодня я имею честь принимать вас в военном лагере, в полевом блиндаже. Но я приглашаю вас в Виндхук, в президентский дворец. Вы будете среди первых гостей, которых я встречу в день Победы на пороге дворца…

В его словах была высокопарность человека, мечтающего о величии, которое долгие годы от него ускользало. И убежденность в том, что время величия неизбежно настанет. В нем была религиозная вера в неотвратимость победы, ради которой сражался его народ, гибли партизаны, сложил голову учитель Питер, и он сам, Сэм Нуйома, был готов принять ради этой победы крестные муки. Он благодарил Белосельцева за спасение жизни и одновременно хотел, чтобы Белосельцев почувствовал его величие, передал его в своих репортажах.

– А теперь я приглашаю вас пообедать.

Он пригласил их за деревянный, чисто выскобленный стол. Молодые охранники принесли приборы, дорогой фарфор, серебряные ложки и вилки. Повар в белом облачении поставил перед ними дымящуюся супницу. Появилась бутылка водки, хрустальные рюмки. Сэм Нуйома ловким движением откупорил бутылку. Разлил водку.

– Сегодня у нас воинский праздник. День почестей. Мы воздаем почести живым и мертвым героям. Вечером, после праздника, большой отряд партизан уходит на задание в Намибию. Вы просили меня показать как можно полнее жизнь партизан. В благодарность за ваше добро, доверяя вам, зная вас как известного военного репортера, я даю вам разрешение сопровождать наших людей в Намибию. Увидите воочию характер боевых операций. Безопасность вам гарантируется. Почтим же память нашего боевого товарища учителя Питера…

Сэм Нуйома поднялся, держа рюмку не за ножку, а за круглое донце. Пристально смотрел на Белосельцева. Тот выдержал взгляд выпуклых черно-лиловых, с яркими белками глаз. Сэм Нуйома посылал его вместе с отрядом к селению Онго, туда, куда будет направлен удар «Буффало». Прозорливый вождь африканцев угадал в нем разведчика, не прощая гибели товарища, включил его в число смертников.

– За героев! – Сэм Нуйома выпил рюмку. Белосельцев и Аурелио, не чокаясь, опустошили свои.

Пообедали вкусным супом из овощей на мясном бульоне. На второе блюдо им предложили распаренную белую рыбу, выловленную в реке Кунене. Сэм Нуйома простился с ними, пригласив на праздник, приказав офицеру поводить их по лагерю, показать подготовку отряда.

Они шли за офицером по лагерю, вели разговор по-испански.

– Вам не надо идти с отрядом! – сердито говорил Аурелио, черпая ногами песок, стараясь заглянуть в лицо Белосельцева. – Чертова выдумка! Нельзя на нее поддаваться!

– Вы хотите, чтобы в лагере говорили: «Советский журналист – трус»? Я не могу этого позволить. Есть журналистское сообщество. У меня есть имя и репутация. Я не могу допустить, чтобы в журналистских кругах меня презирали.

– Скажитесь больным! Здесь мерзкая вода и никудышная пища. Вы можете сослаться на «болезнь путешественника»!

– В России это называется «медвежья болезнь». Есть журналистская этика, я обязан ей следовать.

– Но вы – не журналист, вы – разведчик! Впереди самый ответственный этап операции! Вас застрелят, и кто после этого станет работать с Маквилленом?

– Вы же сами сказали, Аурелио, революция требует жертв. Когда у революции иссякнут герои, иссякнет и революция. К тому же нам следует самим убедиться, прошла ли информация Маквиллена. Будет ли нанесен удар по отряду.

– Вы издеваетесь над моими словами? Из-за ваших прихотей мне нужно отменить операцию.

– Разве командир Гонзалес отменил операцию на Плая-Хирон? Мы должны убедиться, что «Буффало» изменил маршрут и вышел на перехват отряда.

– Я требую, чтобы вы отказались!

– Я не подчиняюсь вам, Аурелио. Мы подчиняемся двум разным центрам, которые через нас координируют свою деятельность.

– Вы идете с отрядом, который будет разгромлен. Вам не хочется жить?

– А разве учителю Питеру жить не хотелось?

– Сэм Нуйома заманил вас в ловушку! Он мстит за гибель соратника. Он хитрый, самолюбивый и вероломный. Не доверяю ему, его разговорам о дружбе, о марксизме, тому, как он поет советские песни «Подмосковные вечера» и «Катюша»! Когда он победит и въедет в Виндхук, он забудет о марксизме, о Кубе и Советском Союзе. У него во дворце будут одни англичане!

– Дорогой Аурелио, есть судьба, доверимся ей.

– Тогда я пойду вместе с вами!

Белосельцеву было легко, почти весело. Восстанавливалось равновесие мира, нарушенное на пустынном шоссе, где истлевали обломки «Форда» и валялась на асфальте гладкая, как черное яйцо, голова. Анфилада ловушек, которую они воздвигали, расширяя пространство, помещая в него океанское побережье, пустыню Намиб, пески Калахари, заманивая в эти ловушки Маквиллена, неизвестных агентов, корпус морской пехоты, учителя Питера, штабистов батальона «Буффало», включала в себя западню, в которой оказался он сам. Он сам становился жертвой, приносимой богу разведки. И теперь предстоит узнать, существует ли этот бог. Примет ли он эту жертву. Откроется ли истинное устройство мира, основанное на соразмерности трат, на симметрии судеб, на равновесии зла и добра.

Ему было легко. Они шли по песчаной дорожке, и в вялых кустах тускло блеснул ствол зенитки.

Провожатый показывал им места тренировок, где отряд последний раз перед выходом проверял боевые навыки.

Молодой партизан в панаме положил на плечо трубу гранатомета, старательно целился, с колена поражал фанерную мишень транспортера. Ахал выстрел, граната с мерцающей сердцевинкой летела к откосу, взрыв поднимал над барханом тучу песка и дыма, обломки фанерной мишени.

Инструктор по взрывному делу держал на ладони хронометр. Пускал секундную стрелку. Диверсант по команде бросался вперед, выбрасывая из-под подошв песок. Мчался к отрезку железнодорожной колеи, разгребал между шпалами гравий, вживлял фугас. Бегом возвращался назад. Задыхаясь, заглядывал в стеклянный циферблат хронометра, где трепетала тонкая стрелка.

Другой диверсант укреплял взрывчатку на макете высоковольтной опоры. Инструктор показывал сочленения конструкции, которые нужно разрушить, чтобы мачта упала, нарушая энергоснабжение.

Белосельцев всматривался в лица бойцов, стараясь запомнить. Ибо с ними на исходе дня он отправится в опасный поход к селению Онго, где их ожидает засада. Вместе с ними попадет под огонь, и, быть может, они станут выносить его мертвое тело из боя или он, подхватив гранатомет у сраженного стрелка, станет целить в ребристый уродливый борт транспортера, прикрывая остатки отряда. Эта мысль казалась нестрашной. Была искупительной мыслью. Восстанавливала поколебленное равновесие мира.

Они наблюдали, как проводят маскировку бойцы. После выкрика «Воздух!», означавшего появление вертолетов врага, партизаны кидались в песок. Быстрыми взмахами саперных лопаток забрасывали себя с головой. Уходили в бархан, как ящерицы, ввинчивались, исчезали, оставляя на поверхности ложбинку песка. Пережидали тревогу, а потом вскакивали, сбрасывая с плеч сыпучие струи, подымали вверх атоматы, выпускали очереди по летящим машинам.

Девушка-санинструктор накладывала бинт на голую мускулистую руку юноши. Было видно, как вздрагивают от удовольствия глаза бойца, как нежно женские пальцы прижимают белую марлю к черному худому плечу.

Радистка, маленькая, с тугими бедрами, молодой сильной грудью, работала на ключе Морзе, на ее ловких коричневых пальцах светилось серебряное колечко.

– А теперь посмотрим нашу оружейную мастерскую, – сказал провожатый. – Мы бережем каждый ствол. Если он портится, или в него попадает пуля, или его раскаляет огонь, мы его лечим и возвращаем в бой. Это госпиталь для оружия.

В зарослях, под открытым небом, стояли длинные верстаки. Один был завален оружием. Стертое до белизны, исцарапанное, покрытое рыжей окалиной, лишенное прикладов, с торчащими винтами и скобами, оно побывало в сражениях. Было искорежено бомбами. Его заклинивало в горячих песках. Потные, едкие ладони стрелков разъедали приклады. Цевье «калашниковых» и ложа «М-16» истачивались термитами, трескались от сухости, изъедались кровью. Русская береза, из которой выстругивались деревянные элементы «калашникова», не выдерживала африканского солнца и едкого пота бойцов. Распадалась в труху. Ее заменяли цевьем из красного дерева, тяжелым прикладом из эбенового черного дерева. Оружие, побывавшее в руках краснодеревщиков, нарядное, новое, лежало на столе, и его хотелось поднять, почувствовать литую тяжесть.

– Теперь вы можете отдохнуть, – сказал провожатый, когда они вернулись к блиндажу. – Через пару часов начнется праздник. Я за вами зайду.

Он лежал в блиндаже на жестком топчане, глядя на близкий сруб, сквозь который на суконное одеяло проливался мелкий песок. По бревнам редкой цепочкой бежали маленькие рыжие муравьи, не замечая его. Как гонцы, несущие кому-то таинственную, непостижимую весть. Аурелио, угрюмый, сердитый, пошел бродить по лагерю в поисках рации, надеясь связаться с Лубанго. Белосельцев смотрел на тончайшую струйку песка, отсчитывающего, как в песочных часах, время его жизни. Муравьи передавали по эстафете бесшумную весть, в которой, если ее разгадать, было скрыто его, Белосельцева, будущее. Он не боялся похода, не боялся предстоящего боя. Он знал, что его не убьют, что он вернется живым. Душа ожидала чуда, напрягалась, становилась прозрачней, пропуская сквозь себя незримые, летящие из неба лучи.

Он знал в себе эти состояния, когда избыток жестоких зрелищ, груз непосильных решений истощали разум, угнетали волю. Но раскрепощалась душа. Чутко слушала мир, ожидала в нем чудо, ловила шелест легчайших, пронизанных светом крыл.

Под Гератом во время боя, когда взрывались машины, и убитый сержант лежал на броне, с красным пузырем в голове, и в бойницу дувала просунулся гранатомет, и он ждал удара и смерти, его вдруг посетило видение. Словно ангел прянул с небес, вырвал его из ада, заглянул в лицо сияющими глазами, поставил на кровлю мечети.

В Кампучии, на железной дороге, среди душных горячих болот, в которых, как белые тыквы, белели костяные головы, он пережил помешательство. Его выцеливал снайпер, тонкий лучик прицела коснулся его переносицы. Ангел снова явился, запечатал ему глаза, перенес через липкую топь, поставил у входа в пагоду.

Это был зрительный образ, наподобие вспышки, которая медленно угасала, рождая ощущение счастья. Так было в детстве, в его маленькой комнатке, когда ангел являлся из зеркала. Так было в юности, когда ангел явился из звезд, из крохотной серебристой спирали, пролетев сквозь крышу сарая. Всю жизнь за ним следовал ангел. Избавлял от греха и смерти. Спасал от уныния. Словно ждал от него главного в жизни поступка. Прозрения и исповеди. Хотел услышать, как он любит Творца, благоговеет перед Его творением. Заключить в ворох пернатых крыльев и, не дожидаясь кончины, поднять на небо.

Белосельцев лежал в блиндаже, глядя на бревна, сквозь которые сочился песок. Бесшумный строй муравьев торопился по стене блиндажа, нес кому-то беззвучную весть.

В блиндаж спустился Аурелио.

– Я был у Жакоба, командира отряда. Он уточнил, что берет вас с собой до границы. В Намибию они проникнут без вас. В селении Онго будет ждать легковая машина, которая вас и меня доставит обратно в лагерь. Я связался с Лубанго. Началось выдвижение бригад. В случае разгрома «Буффало» вам следует срочно вернуться в Лубанго и провести вербовку Маквиллена. Он будет деморализован провалом. Вспомните, что вы не журналист, а разведчик.

– Как вы думаете, Аурелио, не может Маквиллен в качестве секретных агентов использовать муравьев? Муравьиная тропа соединяет блиндаж с Лубанго.

– Мне не до шуток. Нервы мои на пределе.

В блиндаж спускался посыльный:

– Вас приглашают на праздник. Вы – наши почетные гости.

Когда они вышли на свет, окрестность преобразилась. Повсюду, среди песчаных бугров и чахлых кустарников, двигались люди. Выходили из-под земли, вылезали из невидимых щелей, вставали в рост там, где секунду назад было пусто. Казалось, их плодила земля. Они сотворялись из смуглой почвы, черных корней, горстей песка. Стряхивали прах, расправляли одежды, начинали идти все в одну сторону, сквозь кусты, туда, где раскинулся плац. Женщины, охваченные по бедрам яркими долгополыми тканями, радостные, с улыбками, иные с детьми на руках, иные с прикрученными за спиной спящими грудными младенцами. Изможденные старики и старухи, сморщенные, цепляясь один за другого, словно встали с предсмертного одра, чтобы взглянуть напоследок на солнце. Юноши и девушки в чистых нарядных рубахах, торжественные и веселые. Военные в камуфляже, в начищенных сапогах и ремнях, надевая на ходу металлические зеленые каски. Это были не просто партизаны, не просто беглецы и повстанцы, а целый народ, ушедший из-под солнца под землю, скрывший в пещерах своих стариков и младенцев, свои скрижали и светочи. Теперь, по таинственному зову, по звуку небесной трубы, они покидали свои катакомбы.

Плац с одиноким тенистым деревом был окружен людьми. Бойцы в мундирах и касках выстраивались в шеренги. Командиры ровняли ряды, ставили в строй опоздавших. От плаца, вдоль дороги, по обе ее стороны, пропадая в редких зарослях, тянулась двойная шеренга детей в зеленых одинаковых майках, в красных галстуках. Их черные лица, курчавые головы, изумрудные майки и яркие алые галстуки просвечивали далеко сквозь прозрачный кустарник.

Белосельцева и Аурелио провели под тенистое дерево, усадили на лавку. Молодой солдат подошел к ним, извлек из кармана значки с красными звездами и надписями «Намибия». Улыбаясь, аккуратно приколол им значки на грудь. Сказал:

– Теперь вы тоже – Намибия!

Белосельцев сидел под священным деревом, в его прохладной пятнистой тени. Чувствовал его святость, реющий в оранжевой листве незримый дух, соединявший народ своими древесными силами. Корни божества уходили в землю, питали народ глубинной неиссякаемой жизнью, а ветви и крона распускались в небесах, стремились к благу и чуду.

Что-то дрогнуло в солнечном воздухе, колыхнулось по рядам, побежало по солдатскому строю, по шеренге пионеров, вдоль песчаной дороги. Негромкое, похожее на стон звучание покатилось над головами, превратилось в слабое пение. Дети у обочины раскачивались в такт напеву, окутывались легкой солнечной пылью, словно дорога отрывалась от земли, подымалась в небо, увлекая за собой кусты, холмы, стоящих на ней людей. В волнообразном, улетающем в небо хоре звучало: «О, Намибия!» Повторялось многократно, как плач.

На дороге возникло облако пыли. Трясясь и подскакивая, мчался защитного цвета джип. Песня зазвучала сильней. Джип приближался. Строй солдат смотрел на него жадными глазами. Командир, в берете, перетянутый портупеей, пошел навстречу машине, отбивая парадный шаг. Джип налетел и встал. Из него посыпались, побежали веером автоматчики. Одолевая грузность, стараясь выглядеть гибким и легким, поднялся президент Сэм Нуйома, в пятнистом мундире, в военном картузе, в ремнях с пистолетом. На ходу тронул детскую курчавую голову, расправил кому-то галстук, кому-то погладил плечо. Командир приблизился, замер, отдавая честь, начал рапорт. Президент по-военному, ладонь у виска, слушал, а сам оглядывал строй, озирал ищущими, вопрошающими глазами собравшихся на плацу людей, словно пересчитывал свой народ, желал убедиться, что в нем остались бойцы, не иссякла надежда, сбереглась хранимая в изгнании вера. И в пустынных песках и зарослях волновалась, улетала к белесому солнцу песня «О, Намибия!».

Сэм Нуйома принял рапорт, обошел строй, останавливался, говорил о чем-то с бойцами. Пересекая плац, приблизился к священному дереву, кивнул Белосельцеву и Аурелио:

– Сегодня мы принимаем у себя новую партию людей из Намибии. Они еще не бойцы. Простые рабочие и крестьяне. Они будут учиться, прежде чем станут бойцами. Они увидят своих героев, увидят мучеников, увидят своего президента.

Строгий, величественный, он прикоснулся рукой к стволу дерева, словно набирался священных сил. Был президент и военный лидер. Был вождь гонимого племени. Был жрец таинственной древней религии, сберегавшей народ среди войн и гонений.

Ударил далекий невидимый барабан. Все оглянулись на его рокотание. Барабанный бой приближался. Из-за кустов, из пятнистых туманных зарослей, выплывало знамя, трехцветное, красно-зелено-синее, под стать пустыне, ее небу, пескам и зарослям. Знаменосец, тонкий, гибкий в талии, плыл, не касался земли, как мираж в горячих барханах, трепетал в барабанном рокоте. Знаменосец вышел на плац. Медленно, как во сне, с закрытыми глазами, стал обходить ряды, словно посланец, спустившийся с неба на трехцветном полотнище. Знамя проплывало, как дух. Люди дышали ветром, который оно подымало. Знаменосец встал под священное дерево, и знамя упало ему на плечо, в три ручья стекло до земли.

Снова забил барабан. Из желто-зеленых кустов, отделяясь от них литым бруском, вышел взвод автоматчиков. В касках, с темным сиянием оружия, плечом к плечу, с окаменелыми, бесстрастными лицами, неся под касками блеск немигающих глаз, вышел на плац. Обходил ряды, бодрил собравшихся женщин, немощных стариков ладным строем, парадным шагом, волей и крепостью лиц. Сиянием автоматов, решимостью защищать и сражаться. Нестройные новобранцы в пестрых одеждах, явившиеся в партизанское стойбище, жадно взирали на тех, в кого они должны обратиться. Распрямляли плечи, сдвигались, восхищенно блестели глазами.

Барабан рокотал. На плац выходили раненые, одолев свою немощь, поднявшись с больничных коек, в бинтах, опираясь на костыли и на палки, хватая за плечи товарищей. Несли на перевязях перебитые руки. Хромали, волоча забинтованные стопы. Мерцали из-под белых повязок запавшими глазами. Шли неровной распадающейся вереницей, показывая новобранцам свои увечья и раны, красные потеки бинтов. Мученики и герои озаряли новобранцев священными ранами, готовили их к будущим мукам.

Легкой пружинной поступью, словно шла на задание, кралась в кустах, одолевала минное поле, двигалась группа, готовая к рейду в Намибию. Белосельцев узнавал взрывника, который минировал рельсы. Диверсанта, клавшего заряд на опоры высоковольтной мачты. Санитарку с походной сумой. Радистку с тонкой антенной. Партизаны несли на плечах пулеметы, гранатометные трубы. Впереди, осторожный и чуткий, похожий на лесного охотника, шел командир. Белосельцев жадно смотрел на бойцов, помещал себя в их строй. Боевая группа, обреченная на смерть, прощалась с народом. Отражалась в лицах матерей и престарелых отцов, набиралась от них последнего прощального света.

Загремели струнные инструменты и бубны, тонко взыграли свирели и дудки, забили, загрохотали тамтамы. Появились плясуны и танцоры. Полуголые, с черными, натертыми маслом телами, в набедренных перевязях, опоясанные пучками перьев и трав. Подскакивали, ударяли в песок босыми стопами, крутили животами и бедрами, враз припадали к земле, воздевали руки к небу. Их гибкие молодые тела извивались, как черное пламя. Кого-то заклинали и звали, кого-то проклинали и славили. Их древний танец колдунов и охотников был исполнен ритмов Африки. Их движения и клики были исполнены магии ловцов, моливших божество об удачной охоте, о крупном звере, о благополучном возвращении домой. Но их руки сжимали не луки и дротики, а гранатометы и автоматы Калашникова. Они целились не в антилоп и слонов, а в бэтээры и танки. Падая на землю, они маскировали себя от вертолетов врага. Перевертываясь, уклонялись от очереди. Стреляли вверх из зениток по пикирующим «Миражам» и «Канберрам». Это был детский ансамбль учителя Питера. Танцоры, вытаптывая поляну, славили его, поминали, признавались в вечной любви. И учитель Питер смотрел из кроны священного дерева на любимых учеников.

Барабаны и свирели умолкли. Президент Сэм Нуйома шагнул из-под тенистого дерева на белое слепящее пекло. Стоял, темнобородый, высокий, дыша тучной грудью, обводя глазами народ. Укреплялся духом, чтобы ответить им всем на огромное, скопившееся в них ожидание. Заговорил, сначала вяло, чуть слышно, словно не в силах протолкнуть сквозь горло пыльный ком воздуха. Потом все громче, ясней, будто голос в нем разрастался, одолевал усталость, непомерное бремя, становился громогласным, рокочущим, летел над барханами, над железными касками, колыхал полотнище знамени, листву священного дерева. Огромный, мощный, чернобородый, как африканский языческий бог, воздел кулак, сжимая в нем ослепительную молнию, метнул ввысь. И возник контакт между ним и стоящим вокруг народом. Воины, старики, увечные калеки, матери с грудными младенцами, те, кто вернулся из боя, и те, кто отправлялся в поход, были единым народом, верящим, молящимся, отдающим себя на великие испытания. «О Намибия, ты будешь свободной!» – звучали слова песнопений.

Вновь ударили барабаны. Ряды шевельнулись, пошли. Колыхались, волна за волной, под заунывное пение, по пыльной траве и песку, по слепящему пеклу. Двинулись автоматчики, стиснув жесткие скулы. Раненые ковыляли на своих костылях, толкали инвалидные коляски. Старики и старухи, поддерживая друг друга, торопились, желали не отстать от молодых. Подростки и юноши, чернея вихрами, косичками, старались шагать в ногу. Единым дыханием, единым народом, сквозь муки и смерть, шли к завещанной цели, о которой звучало в песках: «О Намибия, ты будешь свободной!»

Белосельцев смотрел на шагавших, на двух замыкавших строй стариков, семенивших, не имеющих сил идти. Глаза его влажно туманились, превращали солнце в размытый радужный крест. Он нес этот крест над рядами, шагал вместе с ними.

Глава одиннадцатая

Грузовики, тускло светя подфарниками и хвостовыми огнями, колыхались в ночных песках, продвигались к границе. Белосельцев ухватился за борт, чувствуя, как на губах оседает теплая сухая пыль, как слабо, сладко пахнут пески. Его нога упиралась в железную трубу гранатомета, звякающую на ухабах, плечо прижималось к острому худому плечу партизана, гибко отступавшему при наклоне машины. Он был стиснут, сжат, окружен молчаливыми людьми и оружием, его неуклонно, неустранимо влекло в сторону минных полей, засад, колючей проволоки, сигнальных ракет, красных, пробивающих ночь трассеров, плазменных вспышек, криков боли и ненависти.

Грузовики двигались в узкой колее, с которой невозможно было свернуть, прочерчивали линию, по которой их втягивало в неотвратимое будущее. Но над головой был бесконечный простор и свобода, дышало мироздание, в котором летел прозрачный ангел, зажигал миры, как люстры, развешивал во Вселенной красные и золотые лампады, разбрызгивал стоцветную росу, звал к себе его любящую бессмертную душу.

Он вдруг подумал о Марии. Бархатно-темная, теплая, в каплях ночного света, она возникла на небе, словно лежала на отмели, омываемая океанской волной, среди мерцающих ракушек и водорослей. Она была африканским небом, теплой благоухающей ночью, живой одушевленной бесконечностью, в которую хотела переместиться неподвластная смерти душа.

Грузовики выехали из барханов на пустошь. Под звездами, черные среди звезд, возникли островерхие хижины. Пахнуло дымом, закраснел тусклый огонек очага. Грузовики встали, бойцы выпрыгивали, отваливали борта, стаскивали снаряжение.

– Селение Онго, – сказал Белосельцеву командир Жакоб, стаскивая на землю гранатомет. – Здесь краткий отдых, еда. Потом пешком к границе. Там мы с вами расстанемся. – К грузовику от хижин метнулось несколько быстрых полуголых людей, помогавших бойцам. – Тут наши друзья. Воду, еду дают. Обратно из Намибии отряды встречают.

Маленький костер догорал рубиновыми углями на пепельном кострище. Вспыхнул трескуче и ярко, когда полуголый, с острыми ключицами человек кинул хворост. Отошел, озаренный пламенем, к стене круглой, из кольев построенной хижины, крытой кипами тростника. Выглянули и исчезли любопытные женские лица. Долбленое корыто и растресканная деревянная ступа, освещенные костром, отбрасывали тень. Другой африканец, в тряпице на узких бедрах, с косматой бородкой, прошлепал к костру плоскими растресканными ступнями. Поставил на огонь чан с водой. Расстелил на земле циновку. Бойцы распаковывали мешки, выкладывали съестные припасы – бугристые клубни, хлебные лепешки, ломти сушеного мяса. Готовились к трапезе.

– Сюда, в Онго, прибудет завтра полковник Кадашкин. – Аурелио, озабоченный, недовольный, устроился рядом с Белосельцевым на теплой земле. – Нам с вами лучше переночевать здесь, в Онго. Дождаться полковника. Если «Буффало» нанесет удар по отряду, у нас с вами будет маневр к отступлению, мы не попадем под огонь. Вместе с Кадашкиным отправимся в расположение ангольских бригад. Примем участие в разгроме «Буффало». Зачем заставлять Кадашкина искать в песках наши оторванные головы? – Аурелио не оставлял надежды отговорить Белосельцева от его безрассудной затеи.

– Дорогой Аурелио. – Белосельцев мягко сжал его руку. – Вы замечательный товарищ и прекрасный друг. Поверьте в благополучный исход нашего рейда. Не лишайте меня возможности описать эту удивительную ночь, африканские звезды, партизанский поход. Все будет хорошо. Так говорит моя интуиция.

– Моя интуиция говорит мне, что утром наши оторванные головы будут лежать рядом, на песчаном бархане, и полковник Кадашкин будет искать ящик из-под пива, чтобы их довезти до Лубанго.

– Дорогой Аурелио, наши две головы будут завтра смотреть друг на друга, пить виски, а третья голова, полковника Кадашкина, будет радостно улыбаться и звать нас в гарнизонную баню.

– Не нравится мне эта затея, – угрюмо твердил Аурелио.

Началась короткая трапеза. Белосельцев принимал из смуглых рук кусочки вяленого жесткого мяса, ломти горячих, обжигавших губы клубней. Пил из глиняной грубой чашки пресный отвар. Огонь озарял жующие рты, фарфоровые белки, гибкие запястья и пальцы. Эта трапеза напоминала обряд преломления хлеба, где каждый получал свою долю от общей судьбы, сочетался с другим через хлеб, глоток травяного настоя, искры огня, озарявшие трубу гранатомета. И всех накрывало сверкающее волнистое небо, по которому катилось дыхание, словно подымалась темная женская грудь, чуть прикрытая мерцающей тканью.

Трапеза завершилась. Командир Жакоб поднялся, пронеся по головам свою быструю тень. Что-то сказал бойцам. Те разом встали, разошлись от костра. Звякали в темноте металлом, перемигивались фонариками. Возвращались к свету, выстраивались. Из дверей хижин вышли женщины, обмотанные по бедрам пестрыми тканями. Полуголые мужчины с худыми руками, костлявыми коленями, всклокоченными головами. Старик с обвисшей на ребрах кожей оперся на палку, стоял у костра, почти на углях, которые просвечивали сквозь его крупные, растопыренные пальцы.

Бойцы вставали в строй, перетянутые ремнями и лямками, с автоматами, заплечными сумками, круглыми флягами на бедрах. Тонкие, гибкие, под бременем тяжкой поклажи. Подносили длинные отточенные колья, веревками приторачивали к ним стволы минометов. Вынимали из ящиков мины, завертывали их по одной в куски материи, пеленали бережно, словно младенцев, прижимали к груди.

Белосельцев шагнул и занял место в строю рядом с девушкой-радисткой, которая упрятывала под берет плетеные косички, набрасывала на плечи лямки походной рации, словно школьный ранец. Аурелио недовольно поднялся, вошел в строй.

Командир Жакоб подал команду. Стало так тихо, что был слышен крик ребенка в хижине. Звезды складывали над головами свои орнаменты и узоры, словно на бархатном черном теле блестящей иглой кто-то делал татуировку, выводил рыб, зверей и драконов, волшебные цветы и листья.

Жакоб вскинул кулак, глухо воскликнул:

– Намибия, ты будешь свободной!

Шеренга повторила его жест и вскрик:

– Намибия, ты будешь свободной!

Белосельцев, выталкивая вверх кулак, повторяя священное заклинание, чувствовал свою неразрывную с ними связь, смертную к ним любовь, единство их быстротечных жизней, протекавших под вечными звездами.

Появился проводник с матерчатой котомкой через плечо, с деревянной клюкой, заросший, лохматый, похожий на нищего.

– Вперед! – сказал командир, и отряд колыхнулся, пошел, оставляя за собой островерхие хижины, красную, меркнувшую точку костра, запахи и звуки деревни.

Они миновали пустошь, издававшую слабые запахи сухой травы, скотины, холодного дыма, – так пахнет ночное пастбище, которое на время покинуло стадо, оставив сгоревший на солнце помет, пепел пастушьего костра. Начались заросли, сквозь которые по узкой тропке вел их проводник. Белосельцев на ходу отломил хрупкую веточку, взял в рот, ощутив горьковатый вкус живой коры. Среди кустарника стали появляться деревья, редкие, высокие, с голыми корявыми кронами. Казалось, деревья когтистыми лапами сгребают звезды, держат их в объятиях, как в огромных корзинах, а потом объятия раскрываются, звезды из разорванных корзин высыпаются в небо, безбрежно, многоцветно сверкают.

Впереди него шли бойцы, положившие на плечи длинную жердь, к которой был подвязан ствол миномета. Время от времени их подменяли другие, беря на плечи поклажу. Когда происходила очередная подмена, Белосельцев шагнул вперед, перехватил из горячих рук обструганную жердь, положил себе на плечо, ощутив тяжесть миномета, колыхание походки впереди идущего партизана.

Он не чувствовал усталости. Мышцы его наполнились силой и бодростью, стопа легко отталкивалась от упругой земли. Зрение обострилось так, что он видел тропу, извилистый корень дерева, кромку миномета, отражавшую блеск звезд. Слух его был чуток настолько, что улавливал шелест опавшей листвы, потревоженной ночными мышами, шум крыльев испуганной, взлетевшей в стороне птицы. Ноздри его, как у животного, различали множество запахов – сухой листвы, муравьиного спирта, далекого водопоя, сладкого чистого ветра, реющего над вершинами среди блеска звезд.

Близко от тропы, в неразличимо темных деревьях раздалось тяжелое ворочание, похожие на кашель хрипы, длинные сиплые вздохи и короткий тревожный рев, как звук огромного граммофона. Белосельцев уловил теплое кисловатое зловоние, запах разрытой земли.

– Слоны, – сказал ступавший следом за ним партизан. Белосельцеву было радостно и чудесно ощутить близко от себя жизнь огромных ночных животных, их лежбище под звездами, стволы деревьев, истертые шершавой кожей, дыхание, вырывавшееся из горячей утробы. Мир, в котором пролегал его путь, был наполнен жизнями мышей, светляков и слонов, пронизан сверканием звезд, и его сердце, как чаша, принимало в себя божественное мироздание.

Через несколько часов скорого непрерывного хода они миновали лес и вышли на опушку, где начиналась плоская равнина, поросшая сухим тростником. Словно это были плавни или большое болото. Тростник ровно шелестел, словно шло невидимое измельчение, перетирание чего-то, что осыпалось из звездного неба мерцающей пудрой. Отряд остановился на опушке для отдыха.

– Здесь недалеко до границы, – сказал Белосельцеву командир Жакоб. – Мы отдохнем до зари и уйдем в Намибию. А вас проводник уведет обратно в Онго.

Бойцы укладывали под деревья тюки, ложились на теплую землю. Не разжигая огня, пили воду, ели сухие лепешки. Восстанавливали силы для броска через границу, в безопасные, разведанные проходы.

Белосельцев с Аурелио устроились у корней высокого дерева, из которого звезды текли на равнину, медленно опадали к шуршащим тростникам.

– Неужели не прошла информация? – Аурелио прижимался спиной к стволу, казался утолщением дерева. – Значит, мы не смогли изменить маршрут батальона. Через день-два надо ожидать удар по побережью. Будет работа для вашей морской пехоты.

– Есть русская пословица: «Утро вечера мудренее». Отдыхайте, Аурелио. На заре мы сделаем выводы.

Он вытянулся на теплой твердой земле, лицом вверх, притворился спящим, не отвечая на громкие вздохи и покашливания Аурелио. Ему хотелось сохранить в себе переживания, которыми был полон во время лесного похода.

Дерево, не потерявшее листву, едва сочилось звездами, процеживало их сквозь тонкую ячею. Из черной кроны, как из горловины кувшина, изливались блистающие потоки, разноцветными струями лились в тростники, где их с легким шелестом перетирало в белую муку, в туманное свечение.

Ночь звучала, мерцала, благоухала. Была полна бесконечной жизнью. Гукала печальными голосами невидимых птиц. Мигала зеленоватыми светляками, которые реяли среди деревьев, не вылетая на равнину. Тростники шелестели от ветра, и это была мелодия, нарастающая, ниспадающая, и в такт ей приближалось и отодвигалось звездное небо. Все было едино, созвучно, исполнено смысла. Он лежал лицом вверх, чувствуя невесомый, опадающий на него свет неба. Его разум не думал ни о чем отдельном, а обо всем сразу. Обо всей своей жизни, где в нем сохранялись все самые малые, пережитые им впечатления. От стука фарфоровой чашки, которую бабушка в детстве ставила у его изголовья, до колыхания лодки, куда они с другом сели на Псковском озере, плеснули на берег солнечной мелкой волной. Эта хранимая в нем совокупность его жизни была неотъемлемой частью необъятной жизни Вселенной. И это слияние, неразделимость, помещенность в сияющее бесконечное мироздание вызывали в нем восторг.

«Слава Тебе!.. – говорил он Кому-то, Любящему, Ведающему о нем, Взирающему на него из многоцветного неба. – Я – твой!.. В Твоей воли и власти!.. Приму любое твое решение, любой наказ!.. Люблю тебя!..»

Он забылся, и ему казалось, кто-то поддел под него сильные, теплые, огромные ладони, бережно поднял над деревом, над лесом, над спящей землей, приблизил к драгоценным сверкающим звездам.

«Люблю Тебя!..» – говорил он в ответ.

Он проснулся от ужаса, безымянного, беспричинного, явившегося продолжением сна. Ему казалось, в земле медленно раздвигаются две тяжкие литые заслонки, сквозь которые видна преисподняя, ее вечный желтый огонь, непрекращающийся подземный пожар, и его затягивает в эту желтую бездну. Он приподнялся. На небе узко, желто светила заря, латунная, неподвижная, между темнотой неба и непроглядной чернотой земли. Тростники колючими остриями чернели на заре, и их ломаный острый орнамент был ужасен. Страх надвигался отовсюду. Стекал по древесному стволу, как ядовитый, распиравший кору сок. Пульсировал под землей, словно в ней был заложен обнаженный провод, посылавший в тело пульсирующие, бьющие удары страха. Казалось, ему на голову надели шлем, который сдавливал виски, вгонял в мозг импульсы безумия, оглушал, выдавливал глаза, стискивал в судорогах мышцы. Хотелось вскочить и бежать, ломиться сквозь лес, забиться под корягу, забраться в дупло, превратиться в крохотную улитку и спрятаться в палую листву.

Отряд уходил, погружался в камыши. Замыкающие оставались еще на опушке, вскидывали на плечи оружие, колья с поклажей, а голова отряда была уже в камышах. Качались растревоженные черные метелки, менялся на заре их черный колючий орнамент. Белосельцеву казалось, он видит командира Жакоба, взмахом руки подгоняющего бойцов, девушку в берете, несущую радиостанцию. Их поглощали черные заросли.

От страха его бил озноб, начинало звенеть в ушах, и в этой звенящей вибрации звука, в сотрясаемой желтизне зари возникли черные точки. Они казались чаинками в желтом растворе неба. Были крапинками в испуганных сотрясенных зрачках. Он сжал веки, желая прогнать наваждение. Но точки оставались, висели в заре, двигались, приближались.

В стрекоте, звоне винтов, в косом вираже, неся в лопастях ядовитый лимонный отсвет, прянули вертолеты. Вонзили в зарю черные брызгающие острия. На их продолжении, вырывая из колючего орнамента зарослей сочный красный ломоть, ахнули взрывы. Словно землю подняли за волосы, держали над пеклом и бросили обратно, в грохочущую дымную тьму. Косыми тенями вертолеты прошли на заре, резанули ее винтами. По опушке длинным рваным надрезом хлестнули взрывы, словно вспороли землю, выдрали из нее огненную жилу. Лес тряхнуло. В лицо Белосельцеву ударила горячая гарь. Тлела трава, горели тростники. Лес стал виден насквозь. Вдоль горящей стены тростников, темные среди пламени, бежали люди, уцелевшие от удара. Белосельцев, ослепленный, заслоняясь от жара, видел, как горела на одном одежда и он руками сдирал ее с плеч. Из тростников, из падающих горящих стеблей и ярких, как свечи, метелок выбежала девушка с рацией, упала, и на нее сыпались сгоравшие ворохи, наваливались клубы дыма.

Вертолеты шли низко над тростниками, стреляя из пушек. Было видно под брюхом машин крохотное дрожащее пламя, желтый лакированный отсвет на стеклах кабин. Они обрабатывали кромку зарослей, куда старались укрыться бегущие остатки отряда. Развернувшись, пошли в глубь равнины, над тропой, по которой удалился отряд. Там опять грохотали взрывы, взметалось пламя, скрежетало, словно скребли по сковородке огромным гвоздем.

Дерево, под которым они сидели с Аурелио, горело. Превращалось в огромный шар света.

– Бежим! – крикнул Аурелио, но не мог подняться, словно окаменел. Они сидели в раскаленном воздухе, в ослепительной белизне, под пылающим деревом, из которого падали им на головы горящие суки, жгучий пепел спаленной листвы. По всему лесу гремели взрывы, хрустели стволы, словно в чаще ходил великан, выдергивал с корнем деревья, швырял оземь.

Они увидели, как, трепеща в заре стеклянным винтом, над опушкой повис вертолет. Стал снижаться, похожий на черного малька с длинным хвостом. Коснулся земли среди мелкого ползущего пламени. Из него стали вываливаться черные проворные личинки. Бежали из-под винтов, распрямлялись. Рассыпались на две стороны вдоль пылающих тростников, выставляя короткие автоматы, выплевывая длинные красные брызги.

– Бежим!.. Это смерть!.. – крикнул Аурелио, и его звериный клекот и ужасное слово «смерть» подняли Белосельцева. Они кинулись прочь от поляны, в глубину озаренного леса, который раскачивал тени, кидал им вслед раскаленные угли, гнал языки огня, посылал свистящие пули.

Они бежали слепо, без пути, подальше от поляны, от автоматного треска и свиста винтов, в спасительный сумрак, куда не доставали дрожащие полосы света. Вламывались в кусты, оставляя на них часть одежды. Падали, спотыкаясь о кочки. Перепрыгивали через гнилые стволы. Белосельцев, без мыслей, с открытым, беззвучно кричащим ртом, мчался, словно чей-то кулак сжал его разбухшее от ужаса сердце, старался вырвать сквозь ребра. Они достигли обмелевшего лесного ручья, каменистого скользкого русла, в котором сочилась вода. Расплескивая ее, поскальзываясь на гальке, кинулись по ручью, вдоль рваного берега, где торчали размытые корни, чернели пещеры и рытвины.

Они услышали в сумерках шумящий звук, какой бывает у спускаемой автомобильной шины. Вслед за этим громким воздушным вздохом раздался тяжелый, похожий на человеческий стон, только громче, больней.

– Сюда!.. Не увидят!.. – Аурелио метнулся к берегу, нырнул под корягу, вдавился в темную глубину. Белосельцев вслед за ним втиснулся в мягкую сырую щель, над которой нависал клочковатый берег, спускались корявые мертвые корни.

Они сидели, прижавшись, переводили дух, глядя, как в сумерках, слабо переливаясь, сочится ручей. И опять поблизости раздался тяжелый вздох и донесся утробный стон, словно это дышала сама земля, испытывая утробную боль.

Сначала они ждали, что их настигнут враги, захрустит под солдатскими башмаками галька. Но никто не гнался. Не было слышно выстрелов. Быстро светлело, тени отступали. На воде появились бегущие отражения неба.

– Они могут прочесывать лес, – сказал Аурелио. – Нам лучше остаться здесь, переждать день, а ночью направиться к Онго. – Он вынул пистолет, осмотрел его, снова спрятал за пояс.

– Теперь мы можем твердо сказать, что «Буффало» получил информацию. Воспользуется ли этим Кадашкин? – Белосельцев испытывал страшную усталость. Пережитый ужас, зрелище истребляемого отряда, слепое бегство опустошили его. Все чувства вдруг иссякли, померкли. Хотелось остаться навечно в этой темной пещере, сжаться, утратить человеческий облик, превратиться в лесного зверя, чтобы не опознали другие люди, спрятаться в логове среди мягкой прелой листвы и гнилых кореньев. И вновь неподалеку раздался тяжелый вздох, трубный басистый вопль, переходящий в беспомощный стон.

– Слон, – прислушиваясь, сказал Аурелио. – Раненый слон. Попал под удар вертолета.

Где-то рядом, в утреннем лесу, раненный осколком, умирал слон. Белосельцев не видел его складчатой пыльной кожи, липкой раны, из которой выливалась кровь, толстых поджатых ног, маленьких слезящихся глаз. Он чувствовал слона по тяжелой, вязкой боли, наполнявшей лес, по тягучим волнам страдания, катившимся вдоль ручья. Душа, пережившая ночной восторг и благоговение, ввергнутая в ужас, потерявшая во время бега весь запас веры и света, оглушенно молчала. Потрясенная, немая, утратившая прозорливость, внимала стонам умиравшего зверя. Как тяжелые шлепки воды, ударяли в нее тягостные стоны. Как голая отмель, она окатывалась волнами звериной боли.

Слон простонал, набирая в пробитые легкие тяжелый воздух, и, должно быть, его огромный выпуклый бок приподнялся. Через мгновение долгий, страдающий выдох огласил лес. Слоновий бок, как оболочка воздушного шара, медленно опустился, и тяжелая нога слабо копнула землю, разгребая листву.

Слон умирал, все реже звучали стоны. Сердце вялыми толчками выливало кровь на сухую траву. Белосельцеву казалось, что, если слон умрет, он унесет с собой тайну его, Белосельцева, жизни. Исчезнет из вида, пропадет навсегда тот вход, тот проем, сквозь который он проник в свое нынешнее жестокое бытие, оставив прежнюю жизнь, где была наивная вера, любовь, ожидание чуда, куда он мечтал возвратиться. Этот вход замуруют, и он навсегда останется здесь, среди войн и пожаров, растерзанных тел и пикирующих из неба машин.

«Не умирай!.. – просил он слона, словно с этой смертью было сопряжено огромное земное несчастье. – Не умирай!..» – просил он слона, на котором, согласно древним поверьям, держалась земля. Начинала валиться и падать со слоновьей спины.

– Слышишь? – Аурелио вытянул шею, повернул ухо к прогалу пещеры. – Мотор!.. – Далеко сквозь лес, возникая и опять затихая, звучал шум двигателя. Аурелио вынул пистолет, отер его о рукав, опустил, вслушиваясь в металлический рокот. – Живым не сдамся!..

Звук приближался, надсадный, металлический, принадлежащий мотору тяжелой машины. Это могла быть боевая машина разведки, высланная батальоном «Буффало». Уродливо горбатая, из ромбов и усеченных пирамид, похожая на контейнер для перевозки мусора, с бойницами, из которых торчали пулеметы, с ребристыми бортами, из-за которых виднелись каски пехоты, она пробиралась сквозь лес, исследуя участки на пути батальона, исследуя зону, по которой нанесли удар вертолеты.

Белосельцев достал пистолет, передернул затвор. Им предстоял скоротечный бой, в котором хлопки пистолетных выстрелов померкнут в шквальном огне пулеметных и автоматных стволов. Его, Белосельцева, смерть пробиралась в стволах, вынюхивала его, выискивала среди косых лучей света, рытвин и корневищ. И, чувствуя ее приближение, он умолял, чтобы слон не умер. Чтобы звериное сердце, погруженное в толщу костей и легких, продолжало стучать. Чтобы выход из этого жестокого мира, в котором, надсадно звеня мотором, тускло поблескивая стволами, приближалась его смерть, чтобы выход в прежнюю жизнь оставался. Туда, где в теплой лесной колее блестела дождевая вода, розовели гераньки, рябило от незабудок и лютиков и он босыми ногами расплескивал теплую воду, смотрел, как в высоких елках летит голубая сойка.

Мотор приближался, выл. Хрустел гравий в русле ручья. Тень надвигалась. Они оба подняли пистолеты, направили к свету. Было видно, как, выдавливая из камней воду, накатывается грязное, ребристое колесо транспортера. Машина остановилась, и в пещеру прилетел запах сгоревшего топлива, и близко, над их головами, голос по-русски произнес:

– Хер знает, куда они подевались!.. Может, их комар забодал!..

Белосельцев, протискиваясь сквозь узкую щель, обваливая за собой пласт земли, вышел на свет. Увидел бэтээр, заляпанный грязью, русских солдат в панамах и Кадашкина, сидящего верхом на броне, держащего в руке автомат.

– Виктор Андреевич, мать твою так-то! – радостно вскрикнул Кадашкин. – А мы возвращаться хотели!

Подошел Аурелио в разодранной куртке, грязный, пряча пистолет. Им протягивали руки с брони, уступали место, подбрасывали тужурки.

– Вперед! – радостно командовал Кадашкин.

Развернулись, обрушивая кормой рыхлый берег, двинулись по чавкающему руслу. Недалеко, сквозь деревья Белосельцев увидел горбатую звериную тушу, темный выпуклый бок, толстенные поджатые ноги. Им вслед, наполняя пространство, катился стон.

Глава двенадцатая

Командный пункт ангольской бригады располагался на каменистой горе, уступами нисходившей в низину, по которой, желтая, пустая, извивалась дорога. По другую сторону низины вставала вторая, похожая на ступенчатую пирамиду гора, и дорога, сжатая склонами, делала у подножия гор длинный изгиб. Командный пункт, неглубокий, выдолбленный в камне окоп, был полон офицеров, накрыт рыже-зеленой маскировочной сеткой. Командир бригады, худой анголец с сухощавым запястьем, на котором вольно болтался золотой браслет от часов, слушал рацию, скашивал белки на карту, лежащую на бруствере окопа, прижатую двумя комками сухой земли. Кадашкин и чернолицый начальник штаба тыкали пальцами в карту, и два их пальца, черный и белый, сталкивались среди ромбов, овалов и стрел. Командиры, каждый со своей трубкой и рацией, разноголосо, по-птичьи, стараясь перекричать друг друга, вели переговоры с невидимыми подразделениями, с артиллерией, минометными батареями, с батальонами, засевшими на склонах гор вдоль дороги, по которой, невидимый, приближался батальон «Буффало». Аурелио на дальнем краю окопа разговаривал с кубинским авиационным наводчиком, державшим связь с аэродромом штурмовиков под Лубанго.

Ниже, вдоль склона, на уступах горы, среди бурых кустов, едва заметные под маскировочными сетками, угнездились батареи безоткатных орудий и минометные гнезда. Ближе к подножию, в зарослях, в складках горы, невидимые, расположились гранатометчики и пулеметные расчеты. Гора по ту сторону дороги, сложенная из красноватых плоских сланцев, напоминала огромную стопку каменного белья. Скрывала в себе артиллерию, гранатометные трубы, стволы пулеметов. Откликалась на запросы комбрига позывными и кодами.

Соседние холмы и взгорья, вдоль которых извивалась дорога, скрывали в себе огневые точки, группы стрелков, одиночные гнезда снайперов. Множество глаз и прицелов были направлены на желтый изгиб дороги, на котором должна была появиться колонна «Буффало». Все солнечное, в легкой дымке пространство гор, холмов, пятнистых кустарников было огромной ловушкой. Множество глаз, голосов, радиоволн, прорезей, мушек, стеклянных окуляров составляли незримую, развешенную под солнцем сеть, в которую неотвратимо устремлялась бронированная колонна врага.

Белосельцев чувствовал это охваченное сетью пространство. Нетерпеливо и чутко ждал приближение добычи, которую он, Белосельцев, своей хитростью, терпением, искусством охоты заманивал в незримый капкан.

– С постов передали, прошла группа разведки, джип и два транспортера. Минут через десять здесь будут! – Кадашкин сообщил Белосельцеву информацию, полученную по рации с высотных наблюдательных пунктов. Враг, приближаясь, щупал местность, рассылал дозоры, вглядывался в туманные склоны, не сверкнет ли металлический лучик, не ослепит ли стеклянная вспышка. Как недоверчивый зверь, внюхивался, осторожно ставил стопу, боялся хрустнуть веткой. Белосельцев смотрел на пустую дорогу, желтую, как горчичная пудра. Его цепкий ум, зоркие глаза, чуткий слух держали под контролем окрестность, которая принадлежала теперь ему. – Идут! – Кадашкин замер на одной ноге, как стрелок, узревший добычу, страшась спугнуть ее неосторожным движением. – Только бы наши не открыли огонь!

Из-за откоса, откуда, подобно желтой реке, изливалась дорога, выскочил упругий маленький джип с открытым верхом, тупорылый, глазастый, с торчащим из кабины пулеметом, за которым в рост стоял пулеметчик. Сверху сквозь солнечную пустоту воздуха были видны стеклянные бусины фар, белые капельки лиц, темные нашлепки беретов, жидкий конус пыли из-под колес. Джип заворачивал по дуге, втягиваясь в седловину между двух гор, и Белосельцев чувствовал, как множество засевших на горах стрелков напряженно за ним следили. Нервные пальцы лежали на спусковых крючках, горячие губы дышали в рации, черные мушки стволов выцеливали белые клубеньки лиц. И казалось, что нервы не выдержат, вся гора разом ахнет, заклубится, затрещит и в джип, опрокидывая его и пронзая, со всех сторон помчатся трассы, кудлатые дымы гранат, плазменные проблески безоткаток. Но горы молчали.

Джип остановился. Из него вышел человек, на которого медленно накатилось облако пыли. Удалялось, сносимое ветром. Человек стоял на дороге, оглядывая склоны в бинокль. Крохотные колючие лучики несколько раз прилетали к вершине, где скрывался Белосельцев. На секунду их жизни соединял световод, в котором пульсировала капелька света и тут же меркла. Человек уселся в машину, джип покатил по дороге, медленно исчезая за откосом, где его, невидимые, встречали другие стрелки, передавали по рации весть о его приближении.

Головная машина разведки не обнаружила засаду, не вскрыла замысел, не предупредила следующую за ней бронеколонну о грозящей опасности. Белосельцев с облегчением провожал глазами джип. Операция обретала прозрачную, завершенную форму, как изделие стеклодува. В нее не мог вмешаться хитроумный разведчик врага. Не мог пресечь остававшийся в Лубанго Маквиллен. Не мог остановить случайно произведенный выстрел. Колонна вливалась в западню, как водяная струя в горловину кувшина.

– Почему отстали транспортеры разведки? – раздраженно, с недоверием произнес Кадашкин. И тут же осекся, радостно и беззвучно засмеялся. Из-за кручи выворачивали броневики, две черные, уродливые, высоко приподнятые машины, вздымавшие пыль. Они напоминали мельницы, из которых летела мука. Катили одна за другой, выставив из башен пулеметы, наведенные в обе стороны, на склоны соседних гор. Штабисты бригады, не подымая биноклей, боясь обнаружить себя, смотрели на броневики, пропуская их у подножия.

Машины остановились. Пыль, обгоняя их, улетела на склон. В черных башнях замерцало. В солнечной пустоте застучали пулеметные очереди. Бледный, водянистый пунктир полетел от бронемашин на уступы гор, касался камней, тонул в кустах и откосах. Казалось, горы в ответ ощетинятся колючими трассами, шматками дыма, загрохочут, зарявкают, и дорога вокруг машин покроется взрывами, и сами они задымят, как уродливые железные печи для производства гудрона. Но горы молчали, кружила в небесах молчаливая птица, и сердце у Белосельцева радостно билось. Враг был обманут, его дозорные машины не обнаружили засаду. Покатили, пыля, по дороге, где за соседними поворотами ожидали их гранатометчики, подстерегали зарытые в землю фугасы.

Нет, не напрасно он выбрал судьбу разведчика. Не напрасно двинулся по горящим саваннам и джунглям. Не зря оказался в Луанде, у синей лагуны, из которой днем выскакивали скользкие солнечные тунцы, а ночью плыла пирога с букетами разноцветных огней, и бармен протягивал вперед пистолет, промахивался в бородатого лидера. И бежала в прибое морская пехота, колыхалось военное знамя. И дымил на дороге растерзанный красный «Форд». И отряд партизан с автоматами шагал у священного дерева. И летели в заре вертолеты, поджигая черный тростник. И он, окаменев, сидел под пылающим деревом, в слепящей сфере огня, как под древом познания добра и зла. И раненый слон умирал в предрассветном лесу, и каждый стон был похож на огромный валун, падающий в русло ручья. Эта желтая пустая дорога, по которой только что прокатила разведка врага, была продолжением той дороги, на которую он когда-то ступил. Выбрал ее, единственную, среди всех путей и дорог.

Он услышал тихий, многомерный звук, напоминавший стрекот негромких кузнечиков, пригретых осенним солнцем. Казалось, кузнечики приютились за соседней горой. Слабое металлическое стрекотание огибало гору, словно на склонах тикало бессчетное множество уложенных на камни часов. Белосельцев машинально посмотрел под ноги, не лежит ли у башмаков циферблат с тонкой бегущей стрелкой.

Звук нарастал, усиливался, в нем обнаруживались хрипы и рокоты. Он выталкивался из-за горы, словно его двигал перед собой бульдозер. На желтизне дороги появились многоугольные, уродливо-грозные транспортеры, наводнили дорогу чернотой, вращением колес, плотной пылью. Шли один за другим маршевой колонной, соблюдая интервалы, медлительные, развернув по сторонам пулеметы, вытягиваясь из-за горы, словно огромная членистая сороконожка. Белосельцев чувствовал их упорное стремление. Скрытые под броней экипажи. Заряженные стволы. Волю офицеров, ведущих батальон к лагерям партизан, чтобы разгромить подземные города, расстрелять летучие отряды, перерубить пути снабжения, очистить приграничные районы Анголы от партизанской армии Сэма Нуйомы.

За передовыми транспортерами следовали танки, приземистые, пятнистые, наматывали на гусеницы мучнистую пыль, повернули орудия к вершинам гор. В люках стояли танкисты. Один из танков был взят на буксир, видно, перегрелся мотор. За танками тянулись гусеничные транспортеры с притороченными колесными пушками – стволы назад, пыльные щитки, подскакивающие на ухабах шины.

Колонна, состоящая из транспортеров, тягачей, наливников с горючим, фургонов радиосвязи, грузовиков с боеприпасами, тягуче изливалась из-за горы. Голова ее миновала подножие, медленно проходила внизу, мимо командного пункта, темнея сквозь завесу пыли и гари, а хвост ее все еще скрывался за откосом.

Белосельцев видел, как комбриг, заостренный, пружинный, вытянул шею, похожий на птицу, готовую взлететь. Держал на весу руку, медлил давать отмашку, скомандовать бригаде: «Огонь!» Офицеры щебетали, булькали, покрикивали в рации, а сами через бруствер из-под сетки следили за проходящей колонной. Авиационный наводчик, жестикулируя, словно его могли видеть на далеком аэродроме, поднимал самолеты. Аурелио, пригнувшись, опираясь на сильные руки, был похож на бегуна перед стартом. Кадашкин шевелил губами, словно вел счет боевым машинам, обрекая каждую на уничтожение, и лицо его выражало жестокое нетерпение.

Авангард обогнул подножие, приблизился к повороту, где его должна была скрыть череда холмов. Арьергардные транспортеры выкатили из-за горы, и среди них шел высокий фургон с красным крестом. Вся колонна, как черное ожерелье, облегала рыжую гору, медленно сдвигалась, подымая копоть и пыль.

«Пора!.. – думал Белосельцев, впиваясь глазами в головной транспортер, словно хотел поджечь взглядом его уродливый темный брусок. – Твоя работа, комбриг!.. Огонь!..»

Его жгучее, страстно-немое желание было услышано. Черный комбриг, воздевший худую руку, на которой блестели золотые часы, рубанул воздух, выдохнул в рацию короткую, жаркую команду.

Из горы метнулась тонкая кудрявая нить, словно разматывался в воздухе горящий дымный клубочек. Подлетел к головной машине, ударил в нее, отскочил. Прозвучало два выпуклых звонких хлопка – звук выстрела и удар попадания. Машина встала, а к ней с двух сторон, с обеих сжимавших дорогу гор, летели курчавые нити, огненные клубочки гранат, молниеносные проблески пулеметов. Машина горела, рядом горела вторая. Было видно, как из черных коробов, словно колючие семена, сыплются люди, мечутся в огне, пытаются залечь на обочине, но в них с высоты под разными углами вонзался летучий огонь, прокалывал, перевертывал.

Горы стреляли. С откосов, из пятнистых кустов, из зеленоватых, похожих на лишайники маскировочных сеток густо, часто мчались дымные трассы, брызгал бледный огонь, мерцали слепящие вспышки. Пространство, разделявшее горы, было заткано дымными траекториями, каждая из которых подлетала к дороге, оканчивалась взрывом, комком огня, подбитой машиной, начинавшей извергать густую черную копоть. Воздух звенел, трепетал, ахал, вибрировал треском очередей, лязгом безоткаток, рыканьем минометов. Казалось, в горах под каменными веками открываются кровавые глазницы, дергаются злые зрачки. Колонна горела с головы и с хвоста, закупоривала дорогу с обеих сторон, и по всей колонне от горящих транспортеров и танков начинали подниматься клинья жирного дыма.

Белосельцев после первого выстрела, звонкого хлопка попадания испытал мгновенное счастье, словно в груди у него загорелся, заискрил стальной электрод. Неуклюжая, размытая по землям и водам конструкция сдвинулась, сошлась, соединилась точечной сваркой. Стала слипаться, искрить, образуя красный раскаленный шов. Он не давал распасться конструкции, водил электродом по колонне, прикасаясь к машинам лучистым пунктиром, сыпучими ворохами, колючими пучками огня. Метко вонзал красное колючее острие. Подносил едкое сине-зеленое пламя. Он был сварщик, огромный, выше гор. Нависал над дорогой из неба, вел по ней трепещущий, обгоравший на конце электрод. Оставлял взбухший красный рубец, горячую сухую окалину.

Его глаза обрели панорамное зрение. Как парящая птица, он видел сверху всю грохочущую окрестность, усеянную взрывами, всплесками огня, мазками пламени. Выхватывал из нее отдельные зрелища.

Танк в середине колонны развернул орудие, плеснул пламя вверх на гору. Взлохматил на склоне пепельный взрыв. В него с двух сторон остро полетели гранаты. Зажгли на броне красные язвочки, словно ожоги сигарет. Плазма ушла в броню, сожгла экипаж, сдетонировала боекомплект. От взрыва отломилась башня, как оторванная голова, полетела, перевертываясь, на обочину. Наружу, как из отрубленной шеи, хлынула липкая красная гарь. Танк плоско, уродливо застыл на дороге, выбрасывая искристый сноп. Рядом, уткнув в обочину пушку, дымилась башня.

Транспортер, похожий на неуклюжий комод, крутил башней, стрелял из пулемета по склонам. Огибал горящие машины, старался прорвать затор, вырваться на свободную часть дороги. В него летело множество едва заметных проблесков, словно сквозняк гнал в одну сторону мелкие колючие искры. Слепая пуля проникла в щель транспортера, поразила водителя, и машина, теряя управление, врезалась в подбитый тягач. Уткнулась в него тупым носом. Наружу стали выкатываться черные комочки, похожие на икринки. У них вырастали хвостики, рождались юркие головастики. Виляли, разбегались прочь от горящих машин. Сквозняк гнал в их сторону колючие блески, темные мальки замирали, темнели пупырышками на желтой дороге.

Наливник с горючим окутался стеклянной гарью. Затуманился серым дымом. С него побежал на землю красный ручей. Растекалась липкая жаркая лужа. Гулкий взрыв подбросил цистерну, кинул в небо багровое длинное пламя. Казалось, подымается в рост тощий великан в разорванных красных одеждах, вздымает всклокоченную бородатую голову. Цистерна, сплющенная взрывом, продолжала искрить, в ее бортовине, похожий на мак, расцвел прозрачный цветок.

Батальон «Буффало» погибал, превращаясь в пятна гари, в груды горящей стали, в смрадную копоть. Пехота, покидая броню, попадала под огонь пулеметов. Взбегала на склон, и ее в упор расстреливали автоматчики. Над дорогой катились стенания, хлопки, длинные скрежеты, словно скрипели от боли огромные зубы, прокусывали до крови мокрый красный язык.

Прилетели самолеты. Вырвались из-за горы двумя сияющими белыми смерчами. Прошли над дорогой, взмывая на туманных дымящихся дугах. Распались в разные стороны, сверкнув на солнце кристалликами. Минуту небо оставалось пустым, но потом с грохочущим ревом прянул самолет с заостренными крыльями. Дырявил воздух пушкой, прорывал ракетами, отслаивал от себя связки бомб. Его уже не было, а дорога во всю длину трескалась и ломалась от взрывов, вышвыривала ошметки металла, горящие языки. Горы перетряхивало, как одеяло, по которому стучали тяжелой палкой.

Второй самолет, покачивая крыльями, прошел над дорогой, работая пушкой, сажая огромные пышные деревья взрывов, которые разрастались, перепутывались клубящимися кронами, и у их оснований горели резиновые колеса, спекалась плоть, осыпалось горячим пеплом железо.

Побоище длилось долго, и казалось, машины и люди уничтожались по нескольку раз. Словно нападающие хотели не просто уничтожить их, а превратить в молекулы, в пузырьки газа, в завитки дыма, в капельки обезличенного, потерявшего очертания огня. Комбриг, управляя боем, с лицом, мокрым, как черное стекло, кричал по рации, поливал дорогу огнем, сметал с нее пришельцев.

– Конец «Буффало»!.. – Перед Белосельцевым возник Аурелио, яростный, счастливый, жарко блестя глазами. – Поздравляю с успешным завершением операции!.. Пойдем за трофеями!.. – Ловко, хватаясь за кусты и камни, он полез вниз, увлекая за собой Белосельцева. Тот заторопился следом, пропуская мимо цепких, как обезьян, офицеров. Ему не терпелось увидеть вблизи итог своих деяний. Обойти исковерканные машины, коснуться рукой теплого пепла, заглянуть в лица убитых врагов.

Он ссыпался с песчаного откоса к дороге и близко, на обочине, увидел убитого. Тот лежал лицом вверх, раскинув руки и ноги, обгорелый, с остатками истлевшей одежды, которая клочьями прилипла к мокрому телу. Лицо его было похоже на сочную румяную котлету, в которой, запеченные, без зрачков, костяные, как у вареной рыбы, белели глаза. Он был в волдырях, сочился сукровицей. В промежности, среди раздвинутых ног, все выгорело до глубокой черной дыры, словно в паху у него хранился порох, оставил после себя горсть жаркого пепла.

Белосельцев обошел тело и уперся в танк, теплый, окисленный, весь в едких зловонных дымках. Орудие наклонилось вниз. Люк был распахнут, и из него по пояс высовывался танкист. Лицо его сгорело до костей, радостно, жутко белело зубами. Его обугленный мундир, сочный от жира и крови, напоминал облачение мумии, пропитанное маслянистым бальзамом. Он воздел две руки, словно сдавался, но у рук не было кулаков, они утончались, как обгорелые головни.

Ангольские солдаты спрыгивали в нутро транспортера, оттуда донеслись крики, стоны, короткая очередь. Из бокового люка вылез длинноногий ликующий солдат, держал в охапке трофейный автомат, полевой бинокль и нарядный хромированный термос.

В соседнем транспортере, из которого, как из печи крематория, валил густой дым, в раскаленной глубине потрескивали патроны. Дым был едкий, жирный, и Белосельцев, обходя машину, зажал ноздри пальцами.

Белосельцев шагал по дороге, среди дымящих, выгоревших коробов, и повсюду были разбросаны выдранные с корнем колеса, карданные валы, обломки двигателей, скрученные лепестки металла. Казалось, здесь побывала огромная голодная собака, разорвала падаль, разбросала по сторонам мослы с остатками плоти.

Повсюду лежали убитые. На спине. На животах. На коленях, уткнувшись лицом в песок. В позе эмбрионов, поджав к животу ноги. И не было раненых. По дороге шумно, многолюдно расхаживали ангольские солдаты. Слышались одинокие, добивающие выстрелы.

Белосельцев задыхался от смрада. Вонь горелой резины, бензина и окисленной стали была смешана с запахом жареного мяса. В туманном воздухе, над раскрытыми люками, над перевернутыми орудиями носились прозрачные тени, словно души убитых. Вместе с воздухом влетали в его легкие, проникали в кровь, устремлялись в кости, желая обрести потерянную плоть. Вселялись, как будущие болезни, чтобы позже изъесть, изглодать его тело, проточить насвозь органы, свести с ума, излиться старческими слезами и гноем. Он кашлял, выплевывал, выхаркивал залетевшие в него души. Чувствовал горькое жжение в горле.

Мимо проходила щуплая горстка пленных. Оглушенные, раненые, с ожогами на лицах, они ковыляли по обочине, подгоняемые черными автоматчиками. Белосельцев заметил белобрысого голубоглазого солдатика с перебитой рукой. Он поддерживал окровавленный локоть. Проходя, умоляюще взглянул на Белосельцева.

В кювете двое солдат обыскивали убитого офицера. Выворачивали карманы, сдергивали с шеи золотую цепочку, расстегивали на запястье тяжелый желтый браслет. Оглянулись на Белосельцева, приветливо помахали, показали трофейную авторучку.

Белосельцеву казалось, что весь он пропитан слизью, клейкой, вязкой жижей. Приклеивались к дороге подошвы. Слипались в башмаках пальцы ног. На губах, на веках была клейковина, состоящая из тягучих волокон. Этот клей был выварен из зловонных костей и желтого пахучего жира. Им были смазаны корни волос, подмышки, промежность. Он задыхался от смрада. Словно побывал в горячем кишечнике огромного вонючего зверя, который отрыгнул его обратно на дорогу. Шел, покрытый перламутровой вонючей слюной.

Среди обгорелых машин стоял уцелевший командирский транспортер с антеннами связи. На пятнистой броне лежал майор, быть может, командир батальона, в камуфляже, свесив руки, с пулевым отверстием на белом лбу. Над ним возвышался молодой анголец, воздев «калашников», выпускал в воздух длинные победные очереди. На эти очереди сбегались другие солдаты. Обступали транспортер, похлопывали по броне сильными ладонями, нащупывали среди листовой брони гудящие, гулкие участки. Колотили в них, как в тамтамы. Другие начинали притоптывать, пританцовывать. Складывались в хоровод, который плавно покачивался, окружал транспортер, двигался по песку, выбивая из него тучки пыли. Ахающая, клокочущая, стенающая песня победы понеслась в прокопченное небо. В хоровод вливались все новые люди, вплетались все новые голоса. Начальник штаба затоптался, закачал бедрами, двинулся вокруг поверженной машины. Комбриг приподнял руку с золотыми часами, часто затопотал, волнообразно задвигал плечами и бедрами, торжествуя над мертвым врагом, вознося хвалу незримому богу, что витал над рыжей горой, в голубом африканском небе, даровал своему народу победу.

Белосельцев шел по дороге, обходя воронки, оставленные авиационными бомбами. Некоторые были теплые, наполнены туманными газами взрыва. На ядовитое благовоние взрывчатки, на химические сладкие яды с песчаных откосов летели бабочки. Красно-серые, с жемчужными пятнами, падали на оплавленный песок, на окисленный грунт. Замирали, опьяненные дурманом, вонзали хоботки в невидимые клейкие капельки, упивались снотворными испарениями. Белосельцев наклонился над воронкой, в которой, сложив крылья, сидели бабочки. Протянул руку. Взял одну осторожно за крылья, за перламутровые разводы. Бабочка сонно шевелила лапками, поводила хрупкими усиками.

Он умертвил ее, спрятал в бумажный конверт, бережно поместил в нагрудный карман. Позже, в Москве, глядя на синюю ночную сосульку, он извлечет из конверта африканскую бабочку, вспомнит разгром «Буффало».

Глава тринадцатая

Ночью они прикатили в Лубанго, к дому военных советников, где их ожидала баня. Прапорщик, специалист по танковым двигателям, рапортовал Кадашкину о готовности бани, наличии эвкалиптовых веников, о накрытом столе и ящике с пивом и виски. Они прошли в дальний угол огороженного двора, где умельцы из далеких советских гарнизонов, используя доски зарядных ящиков, тару авиационных бомб, соорудили баню, сложили деревенскую каменку, наполнили холодной водой резиновый, похожий на пузырь бассейн, покрыли резьбой и чеканкой уютный предбанник с деревянными лавками, дощатым столом, на котором уже дымилось мясо, круглилась отварная картошка и стояла батарея потных пивных бутылок.

– Вот за это люблю!.. – сказал Кадашкин крепкому, коренастому прапорщику, стягивая с плеч мятую прокопченную куртку. – За что другое нет, за это люблю!..

– Венички замочены, товарищ полковник!.. Если кого попарить или массажик, крикните, я рядом! – Синеглазый прапорщик смотрел на командира любящими глазами, и в их голубизне проскакивали шальные искры.

Они сволакивали с себя несвежие, пахнущие потом и гарью одежды, освобождали из стоптанных грязных ботинок стертые усталые стопы. Аурелио рассматривал на животе глубокие царапины, оставленные лесными колючками, просовывал пальцы в дыру на рубахе. Белосельцев, раздевшись, сидел на лавке, чувствуя, как ноют его суставы, и эта ломота была не просто немощью плоти, но изнеможением духа, болезнью всего его отравленного существа, пропитанного ядами смерти.

– Примем пар, а потом за стол! – Кадашкин, голый, волосатый, шлепая подошвами по доскам, отворил дверцу в парную, откуда дохнуло огнем, туманом, просунулся и лизнул прозрачный язык жара. – По одному, за мной! – бодро командовал, ныряя в злой туман.

Белосельцев с усилием, неохотно встал, нагибая голову, вошел в парилку и оказался среди пекла, смоляного духа, звонкого раскаленного воздуха, где на верхней полке, понуря голову, схватившись за уши, сидел Кадашкин, уже стеклянный, сочный, источая сияние.

– Самая южная в Африке русская баня! – хохотнул он, выдыхая синий язык огня.

Белосельцев, подложив на огненные доски фанерку, уселся на нижний ярус и мгновенно оглох, задохнулся, чувствуя, как водят ему паяльной лампой по спине и груди. Сжал веки, слыша, как охает, ругается по-испански Аурелио, присаживаясь на корточки, подальше от печки.

– Это вам вместо ордена, за храбрость! – сказал Кадашкин и умолк, словно проглотил клок пламени.

Белосельцев чувствовал, как тело его начинает таять, сочиться. С пальцев, с бровей, с опущенного носа, из-под корней волос липко потек пот. Словно вытапливалась ядовитая влага, отравленный сок, пропитавший его тело за последние дни. Он открывал рот, вдыхал огненный воздух, обжигал губы, гортань, язык. Жар проникал в легкие, уходил в кровь, превращал в дым видения смерти, изгонял злых духов, поселившихся в его костях и суставах. У ног натекала темная лужица. Он видел свои блестящие колени, стопы. Чувствовал, как уменьшается, становится легче и чище. Силы огня, накаленных еловых досок, запах распаренных веников вытесняли из него смрад сгоревшей солярки, горчичную пыль дороги, зловоние взрывов, едкую, как перец, пыльцу растений. И ту красную жижу, в которую наступил возле разорванной гусеницы танка. И душное облако дыма из открытого люка, в котором испекался и сгорал экипаж. Банный дух изгонял из него души убитых людей, потерявших свои сгоревшие и расстрелянные тела, поселившихся среди его жил и костей.

– Для первого раза хорош!.. – Кадашкин, ахая, соскочил с полки, скользнув по плечу Белосельцева липким бедром. – Пивка!.. Приглашаю!..

Голые, покрытые блуждающими красными пятнами, они сосали из бутылок пиво. Белосельцев проливал внутрь прохладную горечь, видя, как над плечами Аурелио струится пар, а на струганой доске узорную надпись: «Привет из Тулы!»

– Ну что ж, дорогие товарищи, разрешите налить! – Кадашкин уже держал над стаканом четырехгранную бутылку виски, булькал, щурил глаза. – Разрешите сказать тост!.. За победу!..

Они встали, голые, сухощавые, окутанные паром. Чокнулись. Молча и жадно выпили. Белосельцев еще держал стакан, а тусклая лампочка под потолком вдруг посветлела, смуглая надпись на доске стала золотой, круглые, птичьи глаза Кадашкина заиграли синими, неземными переливами. Некоторое время они молчали, деловито тыкали вилки в мясо, сосредоточенно жевали картошку. А потом разом заговорили.

– Главная заслуга ваша, Виктор Андреевич!.. Как тонко вы вели Маквиллена!.. Как щуку!.. Того и гляди сорвется!.. Не сорвался!.. Прямо к лодке, через борт, и готов! – Кадашкин восхищенно смотрел на Белосельцева, словно не верил тому, что огромное дело, соединившее их, стоившее великих трудов и ухищрений, сделано. – Ведь он же умен как бес!.. А русский человек все равно его обошел!.. Ох, обошел!..

– Когда вы, Виктор Андреевич, решили идти в Намибию, я чуть не плакал! – Аурелио мотал головой, давая понять остальным, что он пережил. – Готов был отменить операцию… Сэм Нуйома хитрый, вероломный и мстительный!.. Он погнал вас в ловушку!..

– Здесь главная заслуга полковника!.. – перебивал Белосельцев, кивая на Кадашкина. – И конечно, ваша, Аурелио!.. Такая четкая работа бригады!.. Такая блестящая агентурная сеть!.. Я восхищен, поверьте!..

– Эти долбаные морпехи меня в могилу едва не свели!.. – Кадашкин с хохотом бил себя по голым коленям. – Ну, думаю, если они промахнутся и вылезут на берег где-нибудь километров за сто!.. Я их разверну и по суше пешком заставлю в Союз возвращаться!.. Нет, нормально мужики сработали!..

– Я молился, чтоб получилось!.. Чтоб у Виктора Андреевича нервы не сдали!.. – Аурелио широко улыбался, и шрам на щеке блестел, покрытый жидким стеклом. – Под Лубанго, когда вы в засаду попали, я боялся, что нервы сдадут!.. Начнете из пистолета стрелять!.. Но нет, нервы не сдали!

– Место для разгрома «Буффало» было выбрано идеально!.. Вы настоящий стратег!.. – Белосельцев восхищался стратегическим искусством Кадашкина. – Там каждый метр пристрелян!.. Самолеты прилетели синхронно!..

– Тогда еще один тост позвольте, дорогие мои! – Кадашкин разлил по стаканам виски, торжественно встал. – Предлагаю выпить за нашу интернациональную дружбу!.. За Кубу, Советский Союз и Анголу!.. Вместе мы такая мощь, такая непобедимая силища!.. Мир будет наш, советский!.. Красного цвета, как цвет нашей праведной крови!..

Чокнулись, истово, вдохновенно, голые, исцарапанные, в ссадинах от камней и коряг, уцелевшие в боях и погонях, победившие, неразлучные.

– Время второго пара, товарищи!.. Короткими перебежками, по одному, за мной!..

Кадашкин постелил на полку сухую белоснежную простыню:

– Андреич, давай укладывайся!..

Белосельцев послушно лег, окруженный раскаленным сумраком. Кадашкин выхватил из жестяного ведра темный эвкалиптовый веник. Стряхнул его на горячие камни, наполнив баню душистыми смоляными парами.

– Полегонечку, ласково!.. – Он махнул над Белосельцевым веником, не касаясь, обдувая огненными дуновениями. – По-доброму, мягонько!.. – прижал раскаленный веник к спине Белосельцева. Ожог ушел в глубину, остановился под сердцем. Кадашкин прижал к затылку раскаленный ворох, притиснул к пяткам, к крестцу, посылая в разные части тела мягкие сладостные ожоги, от которых по всем усталым, одеревенелым суставам расходились волны живого тепла. – А теперь с огоньком, с ветерком!.. – И он шлепнул свистнувшим веником, сначала не сильно, потом все сильней, азартней, входя в раж, гуляя прутьями, распаренными листьями по его спине, ягодицам, икрам, ахая, охая, приговаривая: – А вот так не желаешь?.. А вот так не можно?.. Всю дрянь африканскую долой!.. С огоньком, с ветерком!..

Белосельцев задыхался от смоляного раскаленного духа, от жестокого горячего ветра, от шлепающих, свистящих ударов, проникавших под ребра. Его утомленная кровь вскипала, сердце ухало, уши были полны шипения и свиста. Он чувствовал, как исчезают злые, застрявшие в нем видения, изгоняются хлещущими раскаленными прутьями.

Утреннее лесное шоссе, искореженный тлеющий «Форд» и оторванная, похожая на черное с голубоватым отливом яйцо голова водителя…

– Держись, Андреич, а то улетишь!.. – ахал Кадашкин, вгоняя в него порцию свистящих ударов.

Латунная заря, маленькие черные точки превращаются в свистящие вихри, в красные взрывы, и кто-то бежит, падает под огнем пулемета…

– А мы вот так тебя, чтоб был паинька!.. Чтобы паинька слушал маменьку!..

Танк задирает орудие, дымный полет гранаты, башня, оторванная, летит кувырком, и из танка, как салют, хлещут желто-красные искры…

– А теперь с ветерком, твою мать!.. – приговаривал Кадашкин. – А теперь с огоньком!..

Исхлестанный, опустошенный, освобожденный от скверны, окропленный душистым настоем, полосатый от прутьев, в розовых ритуальных узорах, Белосельцев вышел из туманной парной. В ней еще оставался Кадашкин, как усталый шаман, с веником, с черным раскрытым ртом и выпученными голубыми глазами.

Они пили, не пьянея, без устали, выгоняя хмель паром. Выходили под звезды, плюхались в резиновый бассейн, выдавливая из него воду горячими телами.

– Прапорщик!.. – командирским рыком позвал Кадашкин, и из темноты возник специалист по танковым двигателям. – Музыку неси сюда!.. Ча-ча-ча!..

Появился кассетник с музыкой, которая, по мнению Кадашкина, должна была быть приятна Аурелио. Кассетник грохотал среди бутылок, под тусклой лампой, наполняя баню оглушительным звоном и рокотом карибских мелодий, от которых дрожали стаканы. Аурелио уперся кулаками в голые колени, набычился, выпучил негроидные губы, водил по сторонам выпуклыми глазами, словно сопротивлялся внутренней, распиравшей его силе. Не одолел ее. Вскочил, заколотил босыми стопами по сырым доскам, задвигал плечами и бедрами, стал гибкий, тонкий, счастливый, закрутился под низким потолком бани.

– Ча-ча-ча!.. – завопил Кадашкин, вскочил и неумело, выделывая коленца, напрягая бицепсы, как культурист, заскакал, колыхая волосатой ногой, тесня Аурелио, задевая бедром стол.

Белосельцев смотрел, как близко от него мотаются голые мокрые тела. В голове грохотал оглушительный бубен. Лампа под потолком разгоралась в ночное солнце. Он вдруг почувствовал, как яростная, неукротимая сила отрывает его от лавки, и он начинает скакать, крутить головой, извиваться, словно в него вселился неутомимый, яростный дух, подавил все прежние побуждения, овладел всеми чувствами, превратил их в желание скакать, дергаться, страстно крутить головой.

Они танцевали безумный танец тропических островов, три победителя, которых не встречал у городских ворот благодарный люд, не одарял наградами и почестями щедрый властитель, не сочинял в их честь оду сладкозвучный певец, не ждали на ароматном ложе возлюбленные. Они сами себе устроили пир, учинили торжество, прославляли друг друга. Баня, выпивка, драный кассетник были военной добычей, которую они делили. Орденами, которые они вешали на грудь. Наложницами, которые уводили их на любовное ложе.

– Други мои!.. – Кадашкин забыл свой аристократический английский язык, утратил сдержанность военного советника, превратился в русского загулявшего мужика. – Други мои!.. А ведь я стреляю лучше вас!.. Армия стреляет лучше разведки!.. Прапорщик! – заорал он в открытую дверь, вызывая из темноты прапорщика, появившегося мгновенно, как в сказке. – Неси автомат!..

Они расставили у кирпичной стены пустые бутылки. Прапорщик умело направил на мерцающие мишени лампу. Все трое по очереди пускали очереди из короткоствольного чешского автомата, разбивая в прах бутылки, дырявя кирпичи, оглашая ночь тресками.

Вернулись в баню. Сидели, отдыхая. Пили пиво. Белосельцев поднялся, вышел на воздух. Было темно. У кирпичной стены слабо мерцали осколки разбитых бутылок. В резиновом бассейне льдисто чернела вода. В небесах было звездно. Звезды недвижно сверкали, складываясь в узоры. Белосельцев стоял, запрокинув лицо, взирая на звезды. Старался уловить их дыхание, почувствовать безмерную живую глубину, в которую всякий раз стремилась душа, спасалась от бренного бытия, расцветала среди разноцветного одухотворенного мироздания. Но небо было плоским. Звезды были нарисованы на нем, как на черной фанере. И эта плоскость не пускала в себя, отторгала.

Белосельцев испугался. Небо не пускало его в себя. Закрыло перед ним свои огромные мерцающие врата. Он попытался позвать, молитвенно обратиться к невидимому стражу, охранявшему небесный вход. Напоминал о себе, стоящем на дворе гарнизонной бани. Это он, Белосельцев, стоит нагой и босой перед вратами и просит впустить. Всегда, с юности, взирая на звезды, он испытывал счастье. Уносился на ангельских крыльях в их алмазное разноцветное множество, среди которого Кто-то Огромный, Любящий, единственно существующий в мире знал о нем. Следил, любил, взращивал год от года, радуясь его прозрениям и совершенствованиям, обещая принять у себя в небесном саду, быть может, еще при жизни, поднять на огромных белоснежных ладонях на небо. А если нет, то после кончины, по завершении бренного земного пути, Он сулил бессмертие среди божественных звезд.

Этот неведомый, живущий в звездах Творец иногда сердился на него за грехи и проступки, за бессмысленно проведенные дни, за похоть, страсти, ослепляющую гордыню. Возмущался его падениями, насылал напасти, грозил из звезд перстом, делал из небес упреждающие грозные знаки. Но постоянно был с ним, над ним, присутствовал в его судьбе, как карающая или милосердная сила. Был неисчерпаемой бесконечностью, восполняющей краткость и быстротечность бытия.

Белосельцев стоял в темноте, чувствуя ночное дуновение ветра, и молил, чтобы небо его услыхало. Чтобы заснувший страж открыл врата, и в них драгоценно задышал, засветился многоцветными плодами небесный сад, и он вновь на ангельских крыльях вознесся в одухотворенную бесконечность, увидел устремленные на него очи Творца.

Но отклика не было. Небо оставалось закрытым. Звезды плоско, сухо мерцали, как дырочки, просверленные в потолке. Творца не было. Он, Белосельцев, был неинтересен Творцу. Творец больше не замечал его, не интересовался им, не радовался его появлению в мире, ничего не ждал от него. Не одаривал своей любовью за свершения и подвиги. Не карал своим гневом за проступки и содеянное зло. Был равнодушен к Белосельцеву, как к тесному бессмысленному тупику, в который по ошибке заглянула жизнь. Погаснет в нем, как тусклая искра. Рассыплется горсткой бесцветной пыли, щепоткой неодушевленных молекул, которые, быть может, пойдут на строительство другой плоти – паука, лягушки или безымянной плесени.

Было тускло, пусто. Небо было необитаемо. Земля остывала, и повсюду, среди погубленных лесов и истоптанных лугов, на изрытых снарядами континентах, ржавели сгоревшие боевые машины, торчали хвосты подбитых самолетов, горбились в мутных реках дуги опавших мостов. И не было слов для молитвы. Не было слез для плача.

Утром в кафе они сидели с Маквилленом за чашкой кофе, оба любезные, веселые, оказывая друг другу услуги. Передавали сахарницу, подливали сливки, подвигали плетеную хлебницу с теплыми сдобными булочками. Оба в чистых рубахах, легких светлых костюмах, под тенистым деревом, сквозь которое на скатерть падали солнечные, золотисто-зеленоватые пятна.

– Так складываются обстоятельства, дорогой Виктор, что я вынужден срочно улететь в Мозамбик. Через два часа я отбываю в Луанду, а оттуда рейсом в Мапуту. Жаль, что прерывается наша с тобой охота и мы не побываем в национальном парке Бикуар. – Маквиллен был спокоен, доброжелателен, искренне сожалел, что прерывается их совместное увлекательное путешествие. Ничто не выдавало в нем проигравшего, по чьей вине была разгромлена военная экспедиция «Буффало» и на желтой дороге остывали короба сгоревших машин и лесные звери выбегали из горных расселин, обгладывали кости убитых солдат. Белосельцев пытался уловить в прозрачных глазах разведчика хотя бы малую тень тревоги, но красивое лицо Маквиллена было неомраченным и ясным.

– Я побывал, дорогой Ричард, в национальном парке у селения Онго. Но вместо первозданной природы увидел пожары, убитых слонов, взорванную колонну батальона «Буффало». И бабочек, которые садились у горячих воронок, оставленных кубинскими бомбами. Поразительно, бабочки летели на запах взрывчатки, садились в воронки, где еще плавали газы и запахи взрывов. Я ловил их руками.

– Этому есть объяснение. Бабочки – самые древние обитатели Земли. Рождались вместе с молодой планетой, когда она была горячей, сочилась дымами, булькала кипятком. Когда в раскаленной магме остывали медные и железные руды, уголь превращался в алмаз, кварц становился сапфиром. Бабочки воспринимают химию взрыва как напоминание о днях своего творения. Еще они любят падаль. Я встречал разложившийся труп антилопы, сплошь покрытый бабочками. Ливингстон в своих записках рассказывает, что труп солдата, оставленный на ночь в джунглях, наутро покрывался ночными бабочками.

Они отпивали из фарфоровых чашечек кофе, любовались дрожащим на скатерти солнечным пятном, два энтомолога, ценителя тонких наслаждений. Белосельцев мимолетно подумал, как в московской ночи, когда смолкнут рокоты города и под синим ночным фонарем будет падать снег, он извлечет бабочку, увидит ее пепельно-серые, с хрупким узором крылья, жемчужные пятна, металлические жилки орнамента, вспомнит гору в кудрявых взрывах, стреловидные самолеты и белую руку Маквиллена с чашечкой кофе.

– Представляешь, Ричард, у меня недавно открылись глаза. Оказывается, мы с тобой, сами того не подозревая, явились свидетелями крупномасштабной разведывательной операции, связанной с разгромом батальона «Буффало». Мне неизвестны ее детали, но, как журналист, я ухватил основные черты. – Белосельцев пытался заметить на лице Маквиллена признак тревоги, тень опасений. Ждал, что у того дрогнут губы, сойдутся брови, прищурятся глаза и он с повышенной чуткостью станет внимать Белосельцеву. Но лицо Маквиллена оставалось спокойным, в меру внимательным, выражало любопытство вежливого, праздного, не слишком заинтересованного человека. – Оказывается, «Буффало» вторгся в пространство Анголы и шел к побережью, чтобы разгромить океанские пирсы, куда поступает оружие для партизан Сэма Нуйомы. Он должен был ударить по лагерям партизан и покончить с Сэмом Нуйомой. Раз и навсегда прекратить партизанские рейды в Намибию. Координацией этих действий, организацией покушения на Сэма Нуйому руководил, как мне сказали, какой-то ваш суперагент. То ли он оставался в ЮАР, то ли приехал в Луанду. Не исключено, что он находится здесь, в Лубанго. Кстати, у тебя здесь было много встреч. Ты не заметил в городе какого-нибудь своего соотечественника? Какого-нибудь журналиста из Йоханнесбурга? Или бизнесмена из Претории?

– Нет, – засмеялся Маквиллен. – Из бизнесменов здесь я один. А журналист здесь советский, это ты. Здесь довольно много советских и кубинских военных. Вряд ли суперагенту в Лубанго было бы очень уютно.

Белосельцев неторопливо, осторожно теснил Маквиллена. Подвигал его к невидимому краю, к замаскированной яме с настилом из веток и листьев, куда сорвется и ухнет соперник. Нервы его сдадут, воля ему откажет, и он, погибая, станет цепляться за жизнь. И тогда Белосельцев поможет ему. Протянет в яму руку. Произведет вербовку. Предложит сотрудничество, деньги. И на юге Африке, в зоне смертельной борьбы, появится перевербованный активный агент, источник бесценной информации.

– Представляешь, Ричард, этого суперагента обвели вокруг пальца, словно мальчишку! – Белосельцев выискивал в зрачках Маквиллена летучую тень тревоги, ждал, когда в его сияющих синих глазах пробежит вибрация страха. – Ему показали десант советской морской пехоты в районе Порту-Алешандри, и он поддался на этот спектакль, изменил маршрут движения батальона «Буффало». Эффективность его агентуры проверяли, показав ему двойника Сэма Нуйомы, и он поддался на маскарад, по его наводке «Мираж» разбомбил двойника. Специально для него партизаны имитировали поход на Виндхук, гоняли по пустыне старые советские танки, послали к границе диверсионную группу, и он не разглядел подвоха, направил «Буффало» в западню. Ричард, я своими глазами видел разгром батальона. Поверь мне, это ужасно! Горы горящей брони, изжаренные танкисты, трупы по всей дороге! Не забуду глаза офицера, которого добивали ангольцы! Не забуду пленного мальчишку, которого вели под конвоем! – Белосельцев оттеснил Маквиллена к самому краю ямы. Уже трещали сучья настила, сыпалась вниз листва, еще малый шажок, и он рухнет в черный провал. – Мы как-то говорили, Ричард, об эстетике войны. Так вот, то, что я видел, – это эстетика ада!

– Будет траур, – спокойно сказал Маквиллен. – В Претории будет траур. Министерство обороны будет скорбеть о потере лучшего своего батальона. Во многих наших домах женщины наденут черные платья.

– Не только траур, Ричард! Я думаю, что агент, виновный в гибели лучшего батальона, будет расстрелян. Его заподозрят в связях с кубинской и советской разведкой. Не позавидуешь его судьбе. Ему или самому пустить пулю в лоб, или, сделав пластическую операцию, бежать куда-нибудь в Полинезию, на коралловый атолл, доживать свой век под чужим именем, под чужой личиной. – Яма у ног Маквиллена открылась, он стоял на краю, каблуки его нависли над рытвиной. Еще малый толчок, простое давление глаз, и он рухет. И тогда – протянуть ему руку помощи, обещать безопасность, деньги. Приступить к вербовке.

– Ты угадал мои мысли, Виктор, – мечтательно улыбнулся Маквиллен. – А что, если нам и вправду уехать куда-нибудь в Полинезию, как это сделал Гоген? Перламутровый коралловый риф. Вечно шумящий прибой. Круглая лагуна с пальмами. И мы с тобой – два беглеца, спасшихся от ужасов гибнущего мира, среди кокосов, смуглых прекрасных женщин, восходов, закатов. Нет никого из прежней жизни, никто не гонится за тобой и не мучит. Только ночами на севере полыхают далекие зарницы, там, где взрываются охваченные войной континенты. Поедем в Полинезию, Виктор!

– Увы, мне нельзя! – засмеялся Белосельцев, наслаждаясь этим острым, невидимым миру сражением, в котором схватились их воля, интеллект, интуиция. Полем брани была белая скатерть с золотистыми пятнами солнца, две фарфоровые чашечки кофе, которые они поочередно подносили к губам. Он, Белосельцев, выиграл схватку. Оставались минуты, прежде чем она завершится. И было жаль ее прерывать. Хотелось насладиться своим господством, утонченной игрой, в которой противник был пленен, опутан множеством тончайших нитей, бился, трепетал, как уловленная бабочка. – Моя профессия не позволяет мне уплыть на мирный атолл. Советский Союз ведет множество войн на всех континентах. В Афганистане, в Эфиопии, в Кампучии. После поездки в Анголу мне предстоит путешествие в Никарагуа. Это ты, Ричард, спасаясь от ужасного, преследующего тебя мира, будешь пить на коралловом рифе кокосовый сок, принимая чашу из рук темнокожей красавицы, смотреть ночами на север, где вспыхивают зарницы. Там, среди этих зарниц, на воюющих континентах буду я, твой друг. Думай обо мне иногда.

– Я думал об этом – о судьбе твоей великой, воюющей на всех континентах Родины. – Маквиллен опустил веки. Белосельцеву не было видно выражения его глаз. Он вдруг стал похож на сонную птицу, уставшую летать в поднебесье, высматривать из-под облака малую, промелькнувшую в травах добычу. – Период вашего безмерного расширения завершается. Эра вашей красной экспансии подходит к концу. Своих союзников на всех континентах вы снабжаете современным оружием. Насыщаете их армии танками, пушками, новейшими самолетами. Но вы не заметили, как в мире запущено совсем другое оружие. Оно невидимо, не имеет стволов, дальномеров, размещено не на подводных лодках, не на космических станциях. Его разрушительная энергия проникает сквозь любую броню, пробивает подземные бункеры, уничтожает секретные базы. Оно вторгается в сознание и выжигает в нем идеалы и ценности. Вкрадывается в культуру и ориентирует ее в пользу врага. Оно бьет по точечной цели, в отдельного вождя или лидера, перевербовывая его на ранних этапах карьеры. Оно бьет по площадям, по социальным слоям и группам, превращая их в плацдарм для чужого десанта. Это оружие выборочно стреляет по старикам и молодежи, по военным и промышленникам, по внутренней и внешней политике. Оно запутывает, сбивает с толку, толкает на ложные цели, разоряет казну непосильными тратами, создает ложные мифы и ложных кумиров. Империя начинает дряхлеть, превращается в труху, становится легкой добычей врага. Это «Великая паутина», в которую залетела ваша гигантская красная бабочка. Вам кажется, что вы летите, но вы уже пойманы. Вас умертвляют. Острая голубая булавка пронзит вашу плоть, и вы пополните коллекцию мертвых империй. Удачливый ловец, утомленный погонями, в какой-нибудь тихий вечер станет рассматривать орнамент на ваших крыльях. Зубчатый Кремль. Разноцветный собор Василия Блаженного. Белоснежный Большой театр, Эрмитаж над синей Невой…

Глаза Маквиллена были закрыты. Он вещал тихим голосом, напоминавшим песнопение, словно его внутреннему зрению открывались грозные картины крушения и он пророчествовал о них. Белосельцев, завороженный пророчеством, внимал, чувствуя, как обволакивает его прозрачная материя, мягкий, певучий звук парализует волю и мысль.

– «Великая паутина» включает в себя множество конфликтов, в которые вас вовлекли. Множество мелких изнурительных войн, где расходуются ваши силы, тратятся ваши ресурсы, гаснет ваше понимание мира. Вами управляют через эти конфликты, заталкивают в огромную западню. Вам кажется, что вы разгромили «Буффало», спасли от поражения Сэма Нуйому, открыли ему дорогу в Виндхук. Но он въедет в Виндхук не под красным флагом, в его правительстве не будет ни одного коммуниста, его советниками останутся немцы, американцы и мы. Уран и алмазы сохранятся в наших руках, а о вас забудут, как забудут ваши песни, которые они наспех разучивали, ваши имена, которые они выговаривали, как непонятные клички. Вы сочувствуете проигравшему суперагенту, допустившему поражение «Буффало», если, конечно, такой агент существует и не явился в воспаленном рассудке ваших военных. Но если он все-таки существует, его, напротив, можно поздравить. Он своими действиями способствовал продолжению конфликта, способствовал кровопролитию на юге Африки, куда вовлечена ваша наивная страна. Вы втянулись в конфликт еще глубже, и смерть героев «Буффало» приближает ваше глобальное поражение…

Белосельцев чувствовал себя беспомощным. Гипноз, которому он был подвержен, усыпил волю, обрек на безмолвие, остановил дрожание зрачков, поместив в их глубину ледяные кристаллики. Лучи света, проникавшие в них, удаляли Маквиллена на бесконечное от него расстояние, превращали в крохотную неразличимую точку, а потом возвращали обратно, делали непомерно огромным.

– Впереди у вас ужасное поражение. Вы будете расчленены, оккупированы. В ваших министерствах, в штабах и центрах разведки будут сидеть оккупанты. Ваши армии будут распущены. Ваши корабли и лодки потоплены. Ваши ракеты распилят, а военными секретами завладеют враги. Те, кто вам казался вождями, перебегут к неприятелю. Ваши офицеры и разведчики будут стреляться сотнями, а другие станут сдавать агентуру, раскрывать военные тайны, указывать неприятелю тех, кто еще не сдался. Вы, Виктор, патриот своей Родины, и вы не перенесете ее позора. Примете яд или пустите пулю в лоб. Поэтому повторяю вам мое приглашение – поплывем в Полинезию. Укроемся от ужасов мира под тенью пальм, предадимся любви и неге. Будем стариться среди прекрасных островитянок, подающих нам прохладное молоко кокосов. Никого, только шумящий океан, женщины и бабочки Полинезии…

Маквиллен открыл глаза, и Белосельцев увидел их счастливый торжествующий блеск. Это были глаза сильной и хищной птицы, которая была готова взмыть в прохладные потоки небес и оттуда, из-под белой тучи, выглядывать зоркими зрачками добычу, целить в нее свой отточенный клюв.

– Я улетаю сейчас в Луанду, а оттуда в Мозамбик, в Мапуту. – Маквиллен поднялся, стройный, красивый, в нарядном светлом костюме. – Того требуют интересы фирмы. Приезжайте ко мне, Виктор. В Мозамбике идут бои, вам будет о чем написать. К тому же вы пополните свою африканскую коллекцию бабочками Мозамбика. Если вы соблаговолите приехать, вы найдете меня в отеле «Полана». Обычно я там останавливаюсь. До встречи, мой друг! – сердечно и простодушно он пожал Белосельцеву руку. Прошел между столиками и скрылся в отеле. Белосельцев сидел, чувствуя, как медленно оттаивает его замороженное тело и он обретает способность двигаться, думать, дышать.

Через час с Аурелио они улетали в Луанду на советском военном транспорте, который покидал город вслед за рейсовым «Боингом», на котором отбыл Маквиллен. Их провожал Кадашкин. У трапа извлек из пакета бутылку виски и три целлулоидных стаканчика.

– Ну, други, за дружбу, за все хорошее!.. Чтобы еще повстречались!..

Они выпили, стоя под клепаным крылом самолета, глядя на рыжую скалу, на вершине которой одиноко возвышался крестообразный Христос.

Подкатил джип, и из него под конвоем кубинцев, в наручниках, вывели группу задержанных. Подталкивая в спину, погнали к трапу, погрузили на борт. Среди черных ангольцев Белосельцев увидел негра-альбиноса, развозившего по этажам «Гранд-отеля» постельное белье.

– Агентура Маквиллена, – сказал Аурелио. – В контрразведке в Луанде начнут давать показания.

Летчик сверху из открытых дверей махал им, приглашая на борт.

– Ну, други, до встречи! – обнял их Кадашкин. По шаткой стремянке они поднялись на борт, уселись на железные лавки.

Зажужжали моторы, самолет разогнался, взлетел. Косо, как ныряльщик, распахнув в парении руки, ушел вниз Христос. Внизу тянулась зелено-рыжая, пятнистая Африка.

Аурелио наклонился к нему и что-то сказал по-испански.

– Что? – не расслышал Белосельцев.

– Думаю, вам придется лететь в Мозамбик, – повторил он по-русски.

– Знаю, – кивнул Белосельцев.

Самолет рокотал, и в звоне обшивки начинала звучать чья-то грозная трубная музыка, металлические, неразличимые для слуха слова. Белосельцев слушал хор стальных великанов, наполнявший металлическое небо, где не было Бога и летел огромный трубящий ангел.

Часть II

Глава четырнадцатая

У самых губ, у дрожащих счастливых глаз – резная, прозрачная на солнце трава, близкая красная ягода, розовый кудрявый цветочек. Выше травы – горячие смоляные стволы, стеклянный блеск бора, синее небо с белым недвижным облаком. Он прижимает к теплой земле гибкое скользящее тело, раздвигает стебли, смотрит в прогал на бабушку. Она сидит на пенечке, беловолосая, в белой соломенной шляпке, держит раскрытую книгу. Ее лицо серьезное, внимательное, среди теней, солнечных пятен, мерцаний. От бабушки к нему, сквозь прозрачные зеленые стебли, тянется горячий луч света. Он чувствует этот луч своим нежным, любящим сердцем. Крадется к бабушке, молит, чтобы она не заметила, продолжала читать, как можно дольше не углядела его в траве. Но столько любви и нежности в его сердце, так напряжен и зорок его зрачок, столько радости, света в соединяющем их луче, что бабушка чувствует его приближение. Отрывает глаза от книги, оглядывает поляну. Глаза их встречаются, лицо ее начинает светлеть, улыбаться, но луч выгибается, поляна перевертывается, словно насажена на тонкую ось, и бабушка пропадает, проваливается, заслоняемая поднятой дыбом землей. Он вскрикивает, не в силах ее удержать. Испытывает такое страдание, такую тоску и боль, понимая, что все это сон, бабушки давно уже нет, нет той поляны и ягоды. Это прозрение во сне переходит в пробуждение, в явь, в сердечную боль и тоску. Просторный гостиничный номер. Сумрачная, с пологом ниша, в которой стремительно свертывается, исчезает пространство сна. В этой воронке еще дрожит и мерцает гаснущая точка света. Погасла. Он лежит, опрокинутый. Глаза в слезах.

Белосельцев медленно, принуждая себя, поднялся с кровати. Вяло прошел по мягкому, устилающему номер ковру. Тускло отразился в зеркале, избегая отражения, не желая видеть свое худое усталое тело. Приблизился к окну, пропускавшему сквозь гардину коричневый сумрачный свет. Ухватился за ткань, дернул, сдвигая гардину, звякая костяными кольцами. Огромный, сине-сверкающий удар океана бесшумно толкнул его в грудь. Близкая, солнечная, в бесчисленных мерцаниях света, в слепящих точках, голубая, туманная, открылась океанская ширь. Близко, у самых окон, удалялся корабль, белый, с черно-красной рубкой, оставляя за кормой негаснущую голубую дорогу. Вдали, на рейде, белели другие корабли. Белосельцев стоял, залитый светом, оглушенный светоносным ударом.

Африка. Столица Мозамбика Мапуту. Вид из отеля «Полана».

Белосельцев накинул халат, вышел в прохладный, гасящий шаги коридор. Обменялся кивками с молчаливым служителем. Мимо закрытого, застекленного бара направился к выходу, вышел на слепящий свет. Темные глянцевитые пальмы окружали его, вырастая косматыми, как звериные лапы, стволами из ярких зеленых газонов. Садовник брызгал солнцем на влажный умытый куст, колыхавший тяжелыми оранжевыми цветами. Бирюзовый, блестел, волновался, сверкал бассейн, в нем одиноко плескался пловец.

Белосельцев стоял среди слепящей белизны и сверкания, в душистом, густом, маслянистом воздухе, чувствуя над собой в бледной синеве колебание невидимой небесной мембраны. Океан и небо, прозрачные и пустые, беззвучно пульсировали, меняли давление. Его сосуды и сердце улавливали колебания, страдали, были барометром, предсказывающим приближение далекого шторма.

За парапетом, под зеленым спуском, по набережной мчались машины. Разбивался о гранит пенистый вал океана. Белый корабль мягко подплывал по синей шелковой полосе. Белосельцев, испытывая утонченное страдание, болезненно щурясь, сжал веки, превращая океан, корабль, солнечный спуск в фиолетовый негатив, ощущая закрытыми глазами жгучую радиацию неба, бесшумно пронзавшую его плоть непрерывными летучими вспышками. Одолел свою обморочность, пошел к бассейну.

В лазурной кафельной чаше, среди золотистых, пробегавших по дну солнечных отражений плавал англичанин Грей, розовощекий, молодой, с млечным упитанным телом, похожий на пухлого, сдобного ребенка. Помахал из воды Белосельцеву, радостно отфыркиваясь, топорща белесые усики, дружелюбно мигая синими глазками.

– Прекрасное утро, мистер Белосельцев! – жизнелюбиво приветствовал его англичанин. – Температура воды на пять градусов ниже, чем в океане. Акул нет! – Он шлепнул ладонью, выбивая из-под нее плоское стеклянное солнце.

– Акулы ожидают утреннюю чашечку кофе, мистер Грей. – Белосельцев кивнул на закрытые двери кафе. – Лишь после этого они рискнут составить нам с вами компанию.

Ухватившись за хромированные поручни, он приблизил голую стопу к лазурной шелковистой воде. Окунул ее, увидев, как преломились его пальцы, окруженные серебристыми пузырьками воздуха. Лег грудью на воду и поплыл, вонзая заостренные ладони, одеваясь шелестящими прозрачными оболочками, пробивая их, слушая звонкое, отраженное от кафеля эхо. Мимо, в разводах синевы и солнца, проплыло розовое тело англичанина, который что-то сквозь плески крикнул ему. Белосельцев, не останавливаясь, пересек несколько раз бассейн, отталкиваясь от кафельных стенок, возвращая мышцам упругость и гибкость, избавляясь от вялости и утомления среди лазурных переливов, шипучих брызг. Нырнул, гибко проплывая у фарфорового дна. Всплыл рядом с англичанином.

– Все прекрасно, мистер Белосельцев. – Англичанин мягко похлопывал по воде, радуясь своему здоровью, лазурной красоте бассейна. – Сегодня улетаю в Бейру. Буду вспоминать наши интересные беседы.

Англичанин работал по контракту на строительстве нефтепровода, ведущего из порта Бейры через всю территорию Мозамбика к границе Зимбабве. Еще недавно топливо для Зимбабве поступало из соседней Южно-Африканской Республики. Но с тех пор как в Зимбабве появилось черное, с социалистической окраской правительство, Претория прекратила поставки горючего. Нефтепровод из Бейры разрушал блокаду ЮАР. Танкеры подплывали к океанскому побережью Мозамбика, нефть по трубе текла из Бейры в Зимбабве, и черные социалисты в Хараре сохраняли свою независимость. Диверсанты ЮАР взрывали нефтепровод, прерывали поставки топлива.

– Вы так увлекательно рассказывали о ловле африканских бабочек, что, кажется, я тоже этим увлекся. В каждой стране есть своя неповторимость, маски, бабочки, камни. Мне хочется привезти домой какие-нибудь африканские сувениры. – Простодушное лицо Грея светилось довольством, наивным жизнелюбием и доверием, как у избалованного красивого ребенка, знающего, что он вызывает у окружающих только симпатию и умиление.

– Я вас понимаю, мистер Грей, – улыбнулся Белосельцев, испытав к англичанину именно эти чувства. – Какая-нибудь нимфалида гаусапе, если вам удастся ее поймать, напомнит вам о вашем путешествии не в меньшей степени, чем цветной слайд. Каждая пойманная бабочка – это крохотная цветная фотография пейзажа, где вы ее изловили. Коллекция бабочек – это альбом фотографий тех, кто вам повстречался в пути.

– Вы оригинальный мыслитель, мистер Белосельцев!

– Но, дорогой мистер Грей, когда вам захочется удалиться с сачком в лесные заросли подальше от нефтетрассы, не забывайте, что в провинции Софала стреляют. В районе нефтепровода идут боевые операции, действуют диверсанты. Я слышал, что политики ЮАР угрожают Мозамбику диверсиями по всей протяженности нефтепровода.

– Бог с ними! – легкомысленно отмахнулся Грей. – Меня не интересует политика. Мое дело – пустить новые насосные станции и увеличить подачу топлива. Если станции будут взорваны, я готов по новому контракту их восстанавливать. Меня не интересует политическая свистопляска, одинаковая в Азии, Африке или Латинской Америке.

От белого фасада «Поланы» по зеленому газону, огибая стулья и столики, мягко подходил служитель. В смугло-вишневой паре, глянцевито-лиловый, как баклажан, он держал у груди маленькую грифельную доску с начертанными мелом цифрами – приглашал абонента к телефону. Белосельцев узнал свой номер. Подплыл к кафельной стенке, где в маленькой нише стоял аппарат. Снял трубку, узнал голос офицера службы безопасности Соломао:

– Я здесь, у входа в отель… Если не возражаешь, Виктор, зайду к тебе, отниму несколько минут…

Соломао учился в Москве, в университете Лумумбы, а потом в разведшколе. Белосельцев принимал его в номере, усадив в глубокое кресло. Африканец был строен и худ, с коричнево-медным лбом, на котором лежало металлическое солнце. Широконосое лицо было молодым, без морщин, с внимательными фиолетовыми глазами. В маленькой темной бородке светлели редкие седые колечки.

– Я пришел сообщить: через пару часов еду в Ресано-Гарсиа. Туда приходит поезд из ЮАР, на котором возвращаются работавшие по найму шахтеры. Среди них находится несколько наших нелегальных агентов. С новой партией шахтеров мы забрасываем за границу очередную группу разведчиков. Ты хотел посмотреть ситуацию на границе. Я тебя приглашаю.

Каждый раз приезд в Мапуту Маквиллена сопровождается диверсиями в провинции Софала, – продолжал Соломао. – Там расположен замаскированный аэродром подскока, куда приземляются легкие самолеты из ЮАР с диверсантами и грузом взрывчатки. Сейчас, когда нефтепровод восстановлен и ожидается подача горючего, возможны новые взрывы. Мы отслеживаем связи Маквиллена, но лишь зафиксировали его косвенный интерес к резиденции Африканского национального конгресса. Товарищи из АНК опасаются ударов командос. Но мне кажется, им грозит предательство в их собственных рядах. Участились провалы операций, которые они планируют на территории ЮАР. Когда будешь беседовать с Маквилленом, узнай, не собирается ли он поехать в Бейру. Если да, то, быть может, это вызвано намерением активизировать его агентуру перед серией новых взрывов.

– Постараюсь узнать о его намерениях, – сказал Белосельцев. – Я поеду с тобой в Ресано-Гарсиа, хочу посмотреть границу.

– Заеду за тобой через пару часов.

Белосельцев брился, причесывался, облачался в легкий костюм. День его начался, катился вперед, сулил множество встреч и событий. Таил в себе ливень, грозу. Он чувствовал усталость, словно жизнь его оставляла, истекала из невидимого прокола, и он искал то место в душе, те малые мысль и чувство, через которые совершалась утечка. Быть может, это был утренний сон про бабушку, и та розовая на солнце геранька была крохотной пробоиной, сквозь которую его настоящее утекало в прошлое, ослабляло и истощало его. Он пытался заделать пробоину, думать о насущном и важном, но это не удавалось. Настоящее улетучивалось, утекало в прошлое, и реальной жизни становилось все меньше.

Он вышел к завтраку, держа в руках ключ с тяжелым, литым гербом «Поланы». Кафе было еще закрыто, обитатели гостиницы, все с ключами и литыми гербами, чинно прогуливались под пальмами, поглядывая на двери.

Белосельцев гулял по тропинке под шелестящими глянцевитыми пальмами. Обменивался взглядами, кивками, улыбками. Азиаты, европейцы, африканцы явились на этот мировой перекресток, где встречались расы, государства, системы. Искали выгод, договаривались, мешали друг другу. Обжигались о дующий сквозь форсунки огонь. Питали своими усилиями тлеющий военный конфликт.

Двери кафе раскрылись, пропуская всех в просторный, вкусно пахнущий зал. Рассаживались за столиками. Подходили к широкому, уставленному яствами столу. Накладывали на тарелки омлет, обжаренные кусочки ветчины. Сыпали в чашки золотистый корнфлекс, заливая его молоком. Несли на блюдах душистые яблоки, бананы, оранжевые апельсины. Официанты в малиновом облачении любезно наклонялись, лили в чашки черный горячий кофе. Белосельцев, отпивая первый горький душистый глоток, видел, как идет между столиков Маквиллен, ищет его глазами. Находит, улыбается издали, делая радостный взмах рукой.

– Ты сегодня пренебрег бассейном, Ричард. – Белосельцев радовался его появлению, пристально всматривался в красивое, с тонкими бровями, прямым резким носом лицо. – Тебе нездоровится?

– Сегодня утром наблюдается резкий скачок давления. Я предпочел не нагружать организм, сберечь силы для дневной работы. – Маквиллен был свеж, бодр, излучал здоровье и жизнелюбие. Весело смотрел на Белосельцева, радуясь их утренней встрече. Уже несколько дней они жили в одном отеле, ежедневно встречались. Вспоминали свои недавние ангольские приключения. Говорили о них, как о чем-то забавном и увлекательном, укрепившем их дружбу. – Ты, должно быть, заметил, Виктор, здесь, в Мозамбике, сумасшедшие перепады давления. Скачет по нескольку раз в день. В моменты скачков, если позволяют обстоятельства, нужно прилечь, подремать полчаса.

– Я заметил, что здесь, в Мозамбике, европейцу трудней, чем в Анголе. То ли климат другой, то ли солнце.

– Здесь повышенная радиация. Должно быть, в атмосфере над Мозамбиком существует озоновая дыра. Человеческая хворь, которая дремлет в Европе, здесь просыпается и сжигает человека в течение месяца. Один мой партнер, англичанин из Ливерпуля, спортсмен, отменного здоровья, приехал сюда работать и через три месяца с безнадежной формой рака был отправлен в Европу. Вы – европеец, северянин. Берегитесь палящих лучей Мозамбика.

Он произнес эти слова дружелюбно, любезно предостерегая и предупреждая Белосельцева, но тому послышалась моментальная угроза, словно Маквиллен при желании мог развернуть в сторону Белосельцева огненную чашу солнца, направить на него из небес разящий поток лучей.

Пили кофе, резали ножичками сочные, отекавшие сладостью груши.

– Как продвигается твоя работа? Ты, Виктор, прославишься своими южноафриканскими репортажами. Сначала рассказал о разгроме батальона «Буффало», о партизанских рейдах в Намибию. Теперь поведаешь о сражениях на реке Лимпопо, об уничтожении аэродромов подскока. Ты станешь виднейшим специалистом по южноафриканским конфликтам.

Белосельцеву стало не по себе. Только что в номере он беседовал с Соломао о легких самолетах ЮАР, прорывавших границу, доставлявших в глубь Мозамбика диверсантов с грузом взрывчатки. Теперь же Маквиллен, словно стоял за тяжелой гардиной, подхватывает их разговор. Белосельцев себя успокаивал. Местные газеты полнились сообщениями о загадочных диверсантах, неуловимых самолетах, о секретных аэродромах в дюнах на берегу Лимпопо.

– Кстати, помнишь, в Лубанго мы говорили о каком-то суперагенте, которого обманула хитроумная кубинская разведка. Якобы с его помощью заманила в ловушку батальон «Буффало». Так вот, после разгрома «Буффало» Америка была настолько встревожена усилением коммунистов в Анголе, что отменила эмбарго на поставку в ЮАР оружия. Теперь мы будем быстрыми темпами модернизировать армию, насытим ее современными танками, транспортерами, средствами связи. Больше не увидим на вооружении эти нелепые, как гробы, броневики, эти неуклюжие, сваренные из листового железа танки. Так что неизвестно, проиграл ли этот загадочный суперагент или выиграл. Расстреляют его в Претории или представят к высшей награде. – Маквиллен легкомысленно смеялся, надрезая янтарно-прозрачный ломоть груши, отекавшей медовым соком.

Белосельцев не испытывал к нему вражды, почти любовался его точными, аккуратными движениями. Думал, что природа сотворила их обоих в разных местах земли, используя один и тот же чертеж. Подбирала их друг для друга. Свела вместе, чтобы, сталкивая в соперничестве, в постоянных состязании и борьбе, решать какую-то свою, скрытую от понимания задачу.

– А ведь знаешь, Виктор, Мозамбик – это моя обетованная земля, где когда-то я был счастлив. – Лицо Маквиллена сделалось печальным и нежным, глаза смотрели в невидимую для Белосельцева даль, высматривая в ней драгоценные картины. – Помнишь, я говорил тебе, что у меня была невеста. Мы приехали с ней сюда, в Мозамбик, и провели почти месяц. Тогда этот чудесный город назывался Лоренсу-Маркиш. Мы поселились в «Полане». Плавали на яхте, летали на крохотном самолетике вдоль побережья над песчаными дюнами. Вечерами ходили на дансинг, а потом лежали в ночном номере, слушая, как бушует океан, смотрели на огромную желтую луну, оставлявшую на воде золотую дорогу. Мозамбик для меня – это рай, где мне было чудесно и откуда меня низвели. Сейчас здесь все то же, но это уже не рай. Это рисунок рая, в котором мне уж никогда не бывать.

Это признание тронуло Белосельцева, усилило чувство, что они были сотворены по единому чертежу, из похожих молекул, отобранных Творцом из бесчисленных мировых частиц. Оба уповали на рай. На мгновение его посетили. Покинули его по доброй воле, чтобы позже вернуться. Вернувшись, нашли ворота закрытыми. Стояли перед вратами рая, не умея в них достучаться.

– Так что же, теперь нам вечно стоять перед закрытой дверью? Искать на лунной дорожке след когда-то любимой женщины? Слишком много дел, слишком много хлопот. У тебя, у меня. Ты знаешь, через несколько дней я вылетаю в Бейру. Там у меня крупный заказ на холодильники для торговцев свининой. Полетим вместе. Половим бабочек. Рядом с ангольской коллекцией на твоей стене будут красоваться коробки из Мозамбика.

– Когда ты летишь?

– Через неделю. И лучше, если с тобой. Буду счастлив, поверь.

Они завершили завтрак. Раскланялись, уговорившись встретиться вечером в баре, или в бильярдном зале, или в открытом кафе у лазурной чаши бассейна, в которой, как белые луны, мягко колеблются отражения фонарей, и в бутылке вина вспыхивают черно-красные искры.

– Если у тебя есть свободное время, Виктор, поезжай на границу в Ресано-Гарсиа. Почерпнешь массу интересного для своих репортажей. – Маквиллен удалялся, статный и легкий. Белосельцеву опять стало не по себе. Его мысли были прозрачны для Маквиллена. Он считывал их на лбу Белосельцева, как бегущую электронную строку.

Он вернулся в номер, в прохладу кондиционера, перебирая в памяти услышанное от Маквиллена. Процеживал сквозь частое сито мелкие пустяки его слов, всматриваясь в более крупные, осевшие на ячейках крупицы. Их было три. Упоминание о Бейре, об аэродроме подскока и упоминание о Ресано-Гарсиа, куда через час Белосельцева повезет Соломао. Крупицы были мелкие, как золотые песчинки. Им было далеко до слитка. Но Белосельцев аккуратно стряхнул их с сита, зная, что в противоположном крыле отеля, в пустынном номере, Маквиллен занят тем же. Прячет крохотные золотые песчинки, добытые за утренним кофе.

В дверь осторожно постучали. На пороге стоял Чико, член Африканского национального конгресса, с кем познакомились в Луанде, продолжили встречи в Мапуту. Высокий, литой, с капелькой черного пота на кварцевом лбу, в ярко-синей рубахе, открывавшей цилиндрическую округлую шею, чугунно-смуглые бицепсы.

– Очень рад! А где Мария? – Белосельцев вводил гостя в номер, надеясь увидеть в коридоре маленькую, с большими глазами, со множеством черных косичек голову женщины, которая волновала его. – Я вас ждал обоих вчера! – Одновременно с рукопожатием он ударял африканца в тугое, круглое, как ядро, плечо. Радовался его красоте, силе, мягкой на лиловых губах улыбке.

– Простите, Виктор, мы не смогли навестить вас вчера. Обстоятельства помешали. – Гость быстро, по частям, последовательными ударами зрачков оглядел комнату, словно сделал обмер, начертил моментальный план с расположением дверей и окон, поместив себя в центр промеренного пространства. – Сегодня из ЮАР нелегально приезжают наши товарищи. Мы готовимся к встрече.

– Как бы мне хотелось с ними познакомиться. Услышать их рассказ о вооруженной борьбе.

– Все наши товарищи так или иначе участвуют в вооруженной борьбе. Я пришел пригласить вас, Виктор, на вечеринку, которую устраивают сегодня преподаватели университета. Там будет Мария, будут эмигранты из Чили, будут португальцы и наши товарищи из конгресса. Могу за вами заехать.

– Спасибо, Чико, непременно пойду. Мне бы хотелось написать о жизни вашей колонии. О судьбах тех, кто с оружием в руках борется с режимом ЮАР.

Белосельцев еще в Луанде, во время первого их знакомства, представился журналистом. И теперь, в Мозамбике, общаясь с людьми из конгресса, не открывал своей истинной роли. Исподволь изучал их коммуну, где черные бойцы АНК отдыхали после боевых операций, лечили раны, выпускали листовки, устраивали вечера и концерты, проповедуя идеи конгресса.

Чико был идеолог, руководил пропагандой. Ему внимали, выполняли его приказания. Белосельцеву хотелось узнать его жизнь и судьбу. Хотелось почувствовать природу той скрытой ярости, что таилась в его напряженных мускулах, выпуклых бычьих глазах, в жарком дыхании, что вдруг вырывалось из красного зева. Он был боевик и разведчик, входил в боевое крыло конгресса, именуемое «Копье нации». Постоянно ждал нападения, был готов нанести удар.

– Чико, я хотел вас спросить. – Белосельцев извлек из стола кипу южноафриканских газет, доставленных ему Соломао, – «Ранд дейли мейл», «Санди пост», «Ситизен». Разворачивал их на жирных, через всю полосу, заголовках. «Шествие террора». «Война в городах». «Еще один полицейский пост атакован». – Вот фотография трехмесячной давности! – В черной, как нефть, луже лежал убитый боевик-африканец с маслянистым лицом, на котором сверкали белки и белые зубы. Тут же два полицейских поднимали носилки, с которых из-под накидки свисала белая безжизненная рука. В копоти, с выломанной рамой, зияло окно. – Это один из налетов, осуществленных бойцами конгресса. Как он проходил и готовился?

Чико смотрел на газету, словно хотел проникнуть сквозь ее черно-белую плоскость, попасть в то пространство, где пахло дождем и бензином, и лужа была в разводах радужной пленки, и, невидимая, мигала и выла полицейская машина, и в далеких зарослях трещал автомат, и взлетала сигнальная ракета.

– Я понимаю твой журналистский интерес, Виктор. Но не могу тебе все открыть. Есть особая боевая тактика, есть конспирация. Есть приемы борьбы, о которых не знает полиция. Этот удар мы нанесли в провинции Орландо, где были зверски убиты наши товарищи. Мы отомстили за них. До сих пор в Орландо армия ведет охоту на наших людей, используя броневики, вертолеты. Я не могу тебе всего рассказать. Я отошел от «Копья нации». Здесь, в Мозамбике, занимаюсь политикой.

– Меня не интересует конспирация. Меня интересует боевой эпизод, модель атаки. Как это было? Нарисуйте схему удара.

Поколебавшись, Чико уселся за стол и стал рисовать.

– Было так. – Он провел две параллельные прямые. – Здесь проходило шоссе, – нарисовал квадрат. – Здесь находилось караульное помещение, где дежурил вооруженный отряд, – рядом с первым нарисовал второй квадрат. – А это помещение для отдыха. Там они спали после вахты, – обвел оба квадрата неправильным быстрым овалом. – Это изгородь из досок. Здесь ворота, а здесь, – он ударил ручкой в овал, – прореха в стене, дыра.

Белосельцев старался в простом чертеже увидеть картину жизни. Теплые сумерки, придорожный кустарник, шелест машин по шоссе. Светятся окна казармы. Разомлевший сержант, сняв фуражку, слушает, как трескаются стручки перезревшей акации. С бумаги пахнуло бензином, бурьяном сухой обочины.

– Машина с бойцами подъехала с тыла сюда. – Чико нарисовал узкий ромбик у пролома в стене. – Один остался в машине. Двое проникли в пролом и заняли позицию, чтобы видеть весь освещенный лампами двор. – Он нарисовал две фигурки с палочками наперевес, изображавшие автоматчиков. – Четвертый обошел пост снаружи и ждал, когда шоссе опустеет и в воротах не будет людей.

В окнах казармы играла негромкая музыка. Темнело шоссе. Машины накатывали хрустальные водяные огни, проносились с красными хвостовыми огнями. Трещали стручки акации, просыпали семена на плечи бойца. Таились в тени автоматчики, беря под прицел освещенные приоткрытые двери.

– Операция проходила вот так. – Чико остановил авторучку на фигурке в кустах и затем с силой, резко провел черту к воротам, задержав ее перед будкой. – Боец из кустов с двумя гранатами вбежал сквозь ворота и кинул гранаты в окно. Не задерживаясь, промчался к пролому в стене, где его поджидала машина. – Чико коснулся ручкой фигурок, державших наперевес автоматы. – Из дверей казармы на освещенный двор выскочили два полицейских и попали под огонь автоматчиков. – Чико рисовал пунктиры, наполняя ими чертеж. – Наши люди стали пролезать сквозь пролом в стене, туда, где стояла машина. Но раненый полицейский очнулся и убил одного из наших. – Чико повел от овала длинную линию к шоссе. – Машина с тремя бойцами покинула место боя.

– Где вы были, Чико, когда проходил этот бой?

– Я был там. Это я вбежал в ворота и бросил гранаты.

– Хотите выпить?

Сидели и пили виски у отдернутой шторы, за которой туманился и мерцал океан.

– Виктор, у меня есть для вас сообщение, – сказал Чико. – Вы встречаетесь с белым коммерсантом Маквилленом из Претории. Он связан с южноафриканскими службами, собирает сведения о нашей колонии.

– Какие сведения, Чико?

– Его интересуют люди конгресса. Он стремится обнаружить способы проникновения наших групп из Мозамбика в ЮАР, узнать, какими путями мы снабжаем наших бойцов оружием. Его интересуют беженцы из Южно-Африканской Республики. Сегодня из Ресано-Гарсиа мозамбикские шахтеры уезжают в ЮАР на заработки, несколько тысяч разом, и столько же возвращается. Его интересует эта миграция как способ переправки через границу наших людей, способ внедрения в их ряды провокаторов и предателей.

– Неужели он столь крупный разведчик?

– Нам стало известно, что разведка ЮАР готовит против нашего бюро в Мапуту акцию. Агенты собирают данные о наших центрах, типографиях, пресс-бюро. Выведывают адреса, где живут наши люди. Записывают номера наших машин. Акция может состояться в любой день. Я хотел вас просить, чтобы вы были осторожны с Маквилленом. Вы общаетесь с нами, и, быть может, это представляет для него интерес.

Мембрана неба продолжала пульсировать, и Белосельцеву казалось, что все слова, события, явные и тайные мысли подвержены этой модуляции неба, слегка искажены и приплюснуты.

– У противника много глаз, – сказал Чико. – Он наблюдает. Иногда противник проникает в наши ряды. Был случай, когда мы изобличили предателя. Он принес нам много вреда. Одних наших людей убили, других посадили в тюрьму.

– Как вы поступили с предателем?

– Мы его уничтожили.

Ему казалось, что под череп ему сквозь тонкую трубочку вдувают дым, голова его полна клубящейся мути, сквозь которую едва различимо темнеет бронзовое лицо африканца, напоминающее памятник в осенней мгле, освещенный мутным ночным фонарем. Усилием воли, напряжением сжатых сосудов Белосельцев удерживал давление неба, которое старалось сплющить образ сидящего перед ним человека.

– Как вы узнали, что он предатель?

– Начались провалы операций. Мы вычислили его по этим провалам.

Белосельцев не мог объяснить свою слабость. Словно его опоили дурманом. Хотелось лечь и закрыть глаза. Стать плоским, как кровельный лист, чтобы принимать на себя давление небес, распределяя его равномерно, по всей поверхности, слабо звеня и вибрируя в такт небесной мембране.

– Какие были провалы?

– Нападение на полицейский патруль в Давейтоне. Минирование здания сталелитейной компании в Йоханнесбурге. Атака на ферму в Тсипизе. Создание склада оружия в Умплази. Наши товарищи гибли, попадая в засады. Их расстреливали на дальних подходах к цели. Кто-то из тех, кто был связан с планированием операций, информировал полицию и безопасность. Мы сверили множество фактов. Подозрение пало на одного из наших людей. Мы посвятили его в ложную операцию, сообщили, что намерены минировать супермаркет в Порт-Элизабете. Тут же полиция оцепила супермаркет, три часа вела обыски и облавы. Мы судили предателя и уничтожили.

Лицо Чико дымилось, плавилось, отекало, как черный воск. Он пропадал, терял очертания. Белосельцев обморочно, меркнущим разумом, понял, что Чико скоро умрет. Небо вибрировало над ними обоими, и это была вибрация смерти.

– Я пойду, – сказал Чико, вставая. – Сегодня вечером мы сможем повидаться у профессора Маркиша.

– Спасибо, Чико. – Белосельцев провожал его до дверей. И когда тот вышел, он лег плашмя на кровать, чувствуя над собой рябое, пульсирующее небо, не в силах избавиться от мысли, что Чико скоро умрет.

Глава пятнадцатая

Белосельцеву нужно было заплатить за отель, и он решил разменять доллары. Спустился в холл, подошел к окошечку банка, протянул служителю стодолларовую купюру. Но тот виновато улыбнулся коричневыми губами и вернул деньги:

– К сожалению, мы ведем обмен банкнот достоинством десять долларов и ниже.

– Почему? – удивился Белосельцев.

– Поступило сообщение, что начали ходить фальшивые купюры в пятьдесят и сто долларов. Мы не можем рисковать.

Это был еще один признак прифронтового государства. Враг посылал в Мозамбик не только легкие самолеты с диверсантами и грузом взрывчатки. Не только военных советников, обучавших отряды повстанцев. Но и вбрасывал фальшивые доллары, обрушивая рынок страны.

– Не огорчайтесь. По дороге в Ресано-Гарсиа заедем в аэропорт. Там у меня знакомый чиновник, – это произнес Соломао, возникший из стеклянной карусели дверей, заметивший огорчение Белосельцева.

Стоянка машин была густо усыпана фиолетовыми лепестками акаций, сбитых ночным ливнем. Сквозь деревья зеленели неспокойные буруны океана, на которых отражалось туманное солнце. Они укрылись от влажной духоты в прохладный салон машины, покатили. Под колесами заструилась, задымилась фиолетовая поземка опавших лепестков. К ветровому стеклу прилипли крохотные нежные крыльца.

Улица Ньерере, в супермаркетах, банках и трестах, была похожа на длинный пирс с омертвелыми кораблями. Сквозь толстые стекла с остатками фирменных знаков виднелись пыльные, без товаров, прилавки, безлюдные, опечатанные офисы. У дверей закрытого, с поломанной вывеской бара охранник положил подбородок на винтовочный ствол. В витрине с обломками манекена был наклеен плакат – черный кулак, сжимающий автомат, и надпись: «Борьба продолжается!»

Они приехали в аэропорт. В этот час между утренними и вечерними рейсами здание казалось пустынным. Рекламы авиакомпаний были обшарпаны и линялы. Соломао постучал в окошечко банка, улыбаясь, что-то объяснил служителю. Тот принял у Белосельцева доллары и куда-то ушел, видимо, чтобы их проверить.

Они стояли у окошечка разговаривая. Снаружи зашумело, залязгало. Дальняя дверь отворилась, и в зал быстро, скачком, вошел офицер в пятнистой форме, гибкий, глазастый, похожий на леопарда. За ним потянулась нестройная многолюдная вереница пестро одетых юношей, худощавых, растерянных, бестолково покорных. Наполнила зал, загибаясь вдоль стен, мерцая множеством больших тревожных глаз. Несколько солдат с окриками ровняли шеренгу.

– Новобранцы, – сказал Соломао, сочувственно оглядывая молодые лица с яркими, вспыхивающими белками, пухлые юношеские губы, робкие курчавые бородки. – Должно быть, в Бейру, в провинцию Софала. Там усиливаются бои. Войска несут большие потери.

Пожилая женщина прижималась к юноше в джинсах, в нарядной оранжевой шапочке. Брала его худую руку, гладила, заглядывала в глаза. Что-то непрестанно говорила. Солдат в форме, выравнивая шеренгу, оттеснял ее. Она послушно отступала, а потом опять прижималась к сыну. Тот смущался. Ему было неловко перед товарищами, перед командиром. Сторонился материнских причитаний и ласк. Хотел казаться твердым и мужественным.

На взлетном поле жужжали винты. Невидимый транспорт поджидал новобранцев. Офицер отворил дверь, и рокот моторов ворвался в зал. Офицер стал пропускать новобранцев в звенящее пространство дверей, останавливал, вновь пропускал. Женщина двигалась вслед за сыном, причитала все горестней, торопливей:

– Роберту, пусть хранит тебя Дева Мария!.. Ты сырую воду не пей, кипяти ее!.. Почему ты меня бросаешь?.. Я осталась совсем одна!.. Твой отец погиб на войне!.. Я думала, больше не будет войны!.. Не ходи на войну, Роберту!.. Попрошу офицера, он отпустит тебя!.. Скажу, у меня нет никого, только мой сын Роберту!..

Она страстно ощупывала его и оглаживала. Не пускала в двери, в которых жужжало и выло, затягивало сына в страшный, неведомый мир. Сын мучился, стыдился ее ласк, хотел ускользнуть от нее в эти двери, отсечь от себя ее страдание, ее трясущееся беспомощное лицо.

Солдат, набегая, оттеснил женщину. Оторвал ее руки от сыновьей рубахи, подтолкнул к дверям юношу. Она отпустила сына, и тот исчез.

– Роберту!.. – крикнула она истошно. Но дверь уже закрывали, запирали толстой железной скобой. Зал был пуст. Звон винтов удалялся. Шаркая, понуря голову, женщина брела к выходу, тихо бормоча:

– Дева Мария!.. Роберту!..

Вернулся служитель, отсчитал деньги. Когда они садились в машину, над полем с металлическим воем взлетал транспорт, оставляя в небе туманную копоть.

Они миновали утренний, казавшийся позолоченным Мапуту. Неслись по шоссе, шершаво-синему и пустому. Изредка встречались круглые тростниковые хижины, на клочках земли работали мотыгами полуголые женщины в полосатых, облегавших бедра материях. Паслись низкорослые, кофейного цвета коровы. Они мчались к границе, в Ресано-Гарсиа.

– Если наши расчеты верны, самолет должен появиться сегодня, – сказал Соломао. – Уйдет в глубину территории и будет отсутствовать день. Потом вернется обратно и уйдет в ЮАР. Мы приготовили зенитки и пулеметы. Будем его сбивать.

– Всегда в том же самом месте?

– Недалеко от границы у них военно-воздушная база. Летчику нет смысла тратить горючее на облеты, обманные петли. Идет напрямую, на бреющем полете, в район аэродрома подскока. Там дозаправка, и дальше, в Софалу, в районы боевых действий.

– Что на борту?

– Взрывчатка, оружие. Один или два диверсанта. В Софале действует диверсионное подразделение «Бур», из белых диверсантов. На прошлой неделе они взорвали сахарный завод и сто метров железнодорожного полотна. Но главный удар готовят к моменту, когда мы запустим нефтепровод «Бейра – Зимбабве».

– Нефтепровод защитить очень трудно.

– Почти невозможно. Леса, болота, труднопроходимая местность. Нужно уничтожить аэродром подскока. Тогда диверсанты из «Бура» задохнутся без боеприпасов. Операция по уничтожению аэродрома – это операция по защите нефтепровода. Но пока мы не можем определить местонахождение аэродрома.

– Маквиллен то ли намекал, то ли случайно проговаривался, что аэродром находится у океана, в устье реки Лимпопо.

– Быть может, – кивнул Соломао. – Маквиллен – гвоздь, на котором здесь, в Мозамбике, висит подрывная работа южноафриканских спецслужб. Мы выдернем этот гвоздь с твоей помощью…

Он прибавил скорость. Машина шла среди горячей белесой долины с голубыми слоистыми горизонтами. Белосельцев подумал, где окончит век этот плотный, бронзово-черный африканец – во время ночной облавы, от пули агента, на какой-нибудь уютной, увитой розами вилле. Или от взрыва машины, напоровшейся на гранатометный удар среди пыльных красных проселков. Или, дожив до старости, с курчавой седой головой, отстраненный от дел, попавший в опалу при очередной смене власти, будет устало сидеть в своем бедном одиноком жилище и вдруг вспомнит их сегодняшнюю поездку, голубые слоистые дали. И он сам, Белосельцев, утомленный старик, глядя на вечернее московское солнце, вспомнит белесую даль, одинокую пернатую пальму, волнистую синеву горизонта.

Они въехали в Ресано-Гарсиа, маленький городок в предгорьях.

Вышли на привокзальной площади. Здесь было людно, шумно. Рабочие в комбинезонах, в сапогах, с притороченными к поясу шахтерскими касками, бродили по площади, сидели в трактире, отдыхали в тени на лавках, прикладывая платки к потным лбам.

– С той стороны поезд уже пришел, – пояснил Соломао. – Шахтеры по домам разъезжаются.

Белосельцев знал – Южная Африка для своих шахт и заводов вербует в Мозамбике рабочих. Мозамбик, переживая спад в экономике, испытывая избыток рабочей силы, позволяет ЮАР вывозить сезонных рабочих. Возвращаясь обратно, те привозят товары, которых не хватает в стране, деньги, пополняющие запасы валюты. В эти людские потоки, пересекающие границу в обе стороны, внедряется агентура – боевики Африканского конгресса, лазутчики ЮАР, разведчики Мозамбика. Так осы-наездники осторожно прокалывают иглой жесткий хитин неповоротливых жуков, откладывают под их скорлупой яички.

Приехавшие из ЮАР и те, кто туда отъезжал, были отличимы друг от друга, словно венозная и артериальная кровь. Прибывшие, исхудалые, с костяным рисунком скул и надбровных дуг, светились радостью, почти ликованием. Улыбались, щеголяли в химически-ярких рубахах, в черных шляпах, в радужных галстуках. Ходили напоказ в купленных за границей обновах. Рядом с ними высились груды упакованных, перетянутых шпагатом коробок, которые они тут же раскрывали, любовались приобретениями. Ожидали автобусов и вечернего поезда, идущего в глубь Мозамбика, чтобы разъехаться по своим городкам, деревушкам. Отдыхать, похваляться перед соседями новым транзистором, жилеткой с блестящей цепочкой.

Покидавшие родину не имели вещей, кроме стареньких сумок и касок. Смотрели в нетерпении на блестящие рельсы. В их нетерпении была угрюмая решительность порывавших с домом людей, продавших свои волю и мускулы сильному, равнодушному к их жизни хозяину, следящему за их работой и отдыхом сквозь прорези пулеметных прицелов.

Из здания вокзала вышли военные с автоматами. Вели перед собой троих африканцев из числа прибывших, в черных шляпах, в пестрых, навыпуск рубахах, испуганных и сутулых. Быстро провели к крытому фургону. Подтолкнули к дверям автоматами. Фургон задымил, мелькнул зарешеченным оконцем и быстро укатил.

– Попались птички, – сказал Соломао. – Их ждали, этих агентов.

На площадь по шуршащей кривой въехал автомобиль. Резко затормозил. Из него появились двое с белыми шахтерскими касками, тощими походными сумками, сопровождавший их африканец и Чико, в той же ярко-синей рубахе, в которой утром навестил Белосельцева. Все четверо быстро прошли в вокзал. Чико тревожно и быстро оглядывал окружающих, кажется, заметил Белосельцева, недовольно приподнял литое плечо, и все они скрылись в дверях.

– Эти своих забрасывают. Боевиков под видом шахтеров. На той стороне их станет вылавливать контрразведка ЮАР.

Они оставили площадь, подъехали к комендатуре и, пересев в джип, в сопровождении молоденького лейтенанта отправились к границе. Катили в предгорьях, погружались в тенистые, поросшие лесом ложбины, возносились на плоские, в редколесье, вершины. И близко, то исчезая в зарослях, то обнажаясь, тянулась граница – расчищенная просторная просека с двумя рядами заостренных столбов, опутанных колючей проволокой. Срезанный лес начинал подрастать плотным зеленым подшерстком. Цепкие стебли хватались за проволоку, вплетались в спирали и перекрестья колючей стали.

Белосельцев сквозь дверцу джипа чувствовал границу. Она обдирала ему бок, обжигала, вонзала невидимые иглы. Он чувствовал просеку, отмеченную заостренными кольями, как взбухший больной рубец. Оттуда, невидимые, нацелились фюзеляжи бомбардировщиков, орудия танков, ударная мощь бригад. За кромкой синеватых предгорий обрастала кораблями и базами оконечность материка на стыке двух океанов. Там тянулись супертанкеры с нефтью, шныряли подводные лодки, нависали сателлиты разведки. Рафинированная и жестокая цивилизация белых отстаивала себя силой оружия, а ее, как белую шкуру с Черного континента, сдирали и соскабливали африканцы.

Они свернули с дороги, проломив кусты. Два пограничника в защитных одеждах преградили путь. Пропустили, узнав лейтенанта. Выйдя из машины, Белосельцев увидел зенитную установку, сдвоенные, направленные в небо стволы, ленту снарядов, набитую латунью и сталью. Вблизи, сквозь деревья, виднелась граница. Сухая, словно вытоптанная скотом поляна, разделенная частоколом.

– Он пролетает обычно в полдень. Сейчас, – Соломао обнажил худое запястье с часами, – одиннадцать двадцать.

Зенитчик на железном сиденье провернул установку, описав стволами вороненый солнечный конус.

Соломао говорил с лейтенантом. Белосельцев отошел и устало прилег на траву. Сорвал блеклый стебелек, растер, вдыхая чуть слышную вялость. Сенной аромат взволновал его, отвлек от черного огонька на стволе зенитки.

Но вдруг ему показалось, что в стороне, за холмами, слышится звук мотора. Соломао и лейтенант, прервав разговор, вслушивались, одинаково наклонив головы. Звук то пропадал, съедаемый холмами, то выныривал, перекатываясь через вершины. Солдаты-пограничники залегли в траву, едва различимые в сухих стеблях, вытянулись, как чуткие животные, вглядываясь в частокол на поляне.

– Сюда! – позвал Белосельцева Соломао. – Прячься!

На поляну, тупо колыхаясь на ухабах, выкатил неуклюжий большой грузовик, крытый брезентом. Блеснул пыльным стеклом, послав через границу тусклую вспышку. Зеленый, с горбатым кузовом, он двигался вдоль поляны, остановился под тенистым деревом.

Из кабины выскочил офицер в пятнистой форме, в темных очках, с маленьким автоматом. На его окрик из кузова стали выпрыгивать солдаты, молодые, ловкие, в одинаковых зелено-коричневых облачениях, с автоматами. Белосельцев обостренным слухом и зрением ловил команды, различал розовые лица, белесые усики. Пограничники распластались, едва выступая из травы, напряженные, нервные, сжимая оружие.

– Буры! – чуть слышно сказал лейтенант, и Белосельцеву показалось, что у его губ колыхнулось прозрачное, как спирт, пламя ненависти.

Солдаты гурьбой отошли от грузовика, топтались в тени деревьев. Офицер показывал им на частокол, на линию границы, на заросли, где пряталась зенитка. Белосельцеву казалось, что он указывает прямо на них, лежащих в траве.

Солдаты выстроились в шеренгу, держа автоматы стволами вниз. И вдруг разом легли, скрылись, слились с чахлой зеленью. Лишь всматриваясь, Белосельцев мог различить под деревьями шевелящиеся метелки травы, бугорки тел.

Послышался слабый вскрик. Часть цепи поднялась, рванулась вперед. Солдаты согнулись в беге, выставили автоматы. Взрывали бутсами пыль, неслись на колья, на колючую проволоку. Приближались, розовея лицами, открыв дышащие темные рты, яростно атакуя, готовые пробиться сквозь проволоку. Белосельцев сжался, испытывая их напор и удар, мучительно изумляясь тому, что судьба кидает его под чужие сапоги, под очереди чужих автоматов. Пограничники передернули затворы, прижались щекой к оружию, выцеливая близкую цепь. Уже слышались хрипы и свисты, шлепанье тяжелых подошв, уже различались у переднего под желтыми бровями круглые голубые глаза. Цепь достигла невидимого рубежа и разом рухнула. Блеснули вороненые автоматы, металлически лязгнули спущенные вхолостую затворы. Солдаты поднимались, отряхивались. Трусцой, нестройно возвращались на исходную позицию.

Белосельцев облегченно вздохнул. Видел – по черному лбу лейтенанта катится маслянистая струйка.

Снова раздался крик. Вспыхнули очки офицера. Солдатская цепь вскочила, метнулась вперед. Мелькающая пятнистая форма. Вихри пыли. Набегали на проволоку, словно хотели прорвать ее грудью, сбить столбы. Им навстречу, клин на клин, тянулись из травы пограничники, готовые стрелять и косить. Их белки дрожали от ненависти, на черных лицах вздулись желваки. Цепь рухнула, подняв солнечную пыль, и оттуда лязгнуло вразнобой. Лязг чужого оружия отозвался в височной кости ноющей болью.

И в момент, когда Белосельцев преодолевал эту моментальную боль, из-за холмов, жужжа, возник самолет. Белый, с длинной красной полоской, с серо-стальными, солнечными пропеллерами. Пролетел над поляной, мелькнул в деревьях и исчез, унося жужжащий звук. И вслед ему, с опозданием, в пустоту, в сплетение ветвей, ударила зенитка, беспомощно, зло, рассыпая стук и звон ошпаренных гильз. Зенитчик, отпустив рукояти, бил себя кулаком в лоб. Дым относило. Падали срубленные снарядами суки. Солдаты на поляне оглядывались, смеялись, грозили оружием.

– Отвлекли! – ругнулся Соломао. – Самолет пропустили!

Лейтенант дохнул голубоватой, прозрачной на солнце ненавистью.

Вечером Белосельцев отправился в гости к профессору Маркишу, португальскому коммунисту, приехавшему преподавать в Мозамбик. В его уютном двухэтажном коттедже собиралась пестрая, левая интеллигенция, слетевшаяся со всех континентов на помощь революционному режиму в Мапуту. Так на ночной светильник слетаются толпы прозрачных легковесных существ, окружая лампу бесшумным слюдяным ворохом, обжигаясь и падая замертво на освещенную светильником землю. Этот легкий, хрупкий планктон, представлявший левые движения и партии, осколки проигравших революций, зачатки будущих интеллектуальных школ и учений, был питательной средой для разведок, которые поедали этих крохотных рачков и креветок, вербовали, выуживали сведения, запускали дезинформацию, прятались в скоплении нарядных, светящихся ночью водорослей, и только опытный глаз разведчика при взгляде на эти фосфоресцирующие сгустки мог различить темную, окруженную зеленоватым блеском линию проплывшего кита – законспирированного агента разведки.

Он ориентировался на усыпанную красными гроздьями телевизионную вышку. Миновал бело-желтый католический костел, чем-то напоминающий московскую церковь на Ордынке. Подкатил к двухэтажному дому, где жили преподаватели университета, поставил машину перед узорной решеткой.

– Виктор, здравствуйте! – встретила его на пороге хозяйка, неподдельно обрадованная, быстрая, яркая, не заслоняя узким подвижным телом озаренную глубину дома, наполненного голосами, мельканиями. – Антониу спрашивал о вас. Мы так рады…

Он вошел и сразу увидел Марию. Не увидел, а почувствовал, как с другой, слабо освещенной половины комнаты полетела на него бесшумная волна света, словно зарябило, затуманилось пространство от прозрачной вибрации. Он почувствовал эту волну губами, глазами, дышащей под рубахой грудью. Повернулся на этот бесшумный удар и увидел Марию. Она стояла в отдалении в темно-малиновом платье, держала в длинной темной руке бокал, смотрела на него. Эта длинная гибкая рука, тонкая, с плавным изгибом шея, увенчанная маленькой точеной головой, большие, влажные, с яркими белками глаза, делавшие ее похожей на антилопу, сильная полная грудь, которой было тесно в глубоком вырезе платья, – все это взволновало его, и он увидел, как затуманилась лампа, под которой она стояла. К ней от него, на другую половину комнаты, полетела ответная волна света, зарябившая разделявшее их пространство, и она едва заметно колыхнулась, как растение, которого коснулся ветер.

В последний раз он видел ее в Луанде, на ночной веранде, где они танцевали на берегу лагуны под медные печальные воздыхания саксофона, он обнимал ее гибкую спину, касался губами серебряной сережки, видя, как на черной воде дрожат золотые веретена огней и возникает темное настороженное лицо автоматчика. Второй раз она явилась ему, как видение, на лесной поляне, где он лежал на влажной, оставленной антилопой лежке, чувствуя теплые запахи зверя, и ее женственность, близость, страстное влечение к ней повергли его в моментальный сладкий обморок.

Теперь он смотрел на нее через головы шумных, слегка опьяневших людей, и ему казалось, что его приезд в Мозамбик был вызван тайным, глубинным желанием снова ее увидеть. Сейчас они обменялись взглядами, не подошли друг к другу, словно дорожили этим бессловесным общением, с помощью бесшумных сигналов, туманивших и рябивших пространство.

Хозяин, профессор Антониу Маркиш, в белой, расстегнутой на груди рубахе, склонил к гитаре смуглое, горбоносое, с пышными усами лицо. Перебирал струны цепкими пальцами. Быстрым, округлившимся оком посмотрел на вошедшего Белосельцева одновременно и грозно, чтобы не мешал, и радостно-ласково, приглашая войти, и насмешливо-счастливо, уговаривая восхищаться и вслушиваться в сладкий печальный рокот, в старинный перезвон, в котором – пыль родимых каменистых дорог, деревянные, осевшие в соленой воде причалы, ржавые якоря от ушедших в песок каравелл.

Белосельцева взяли за руки, посадили за стол. Улыбались, здоровались, представлялись. Узнав, что он журналист, начинали рассказывать последние новости. И тут же угощали салатом, ломтиками вареного мяса, подносили вино. Отведав вина, он слегка опьянел. Двигался среди гостей, от кружка к кружку. Ненадолго вникал в разговор, отвечал на шутки, вступал в политические диспуты. Говорил то на английском, то на немецком, то, коверкая испанские слова, на ломаном португальском. Иногда слышал русское радостное косноязычие тех, кто успел побывать и поучиться в Москве. Среди шумных, открытых в своих эмоциях и изъявлениях гостей было несколько сдержанных, вкрадчивых, больше наблюдавших, чем говоривших, отставивших свои нетронутые бокалы с вином. Среди этих наблюдавших и слушавших был молодой любезный атташе по культуре из советского посольства. Немец, представившийся этнографом. Представитель мозамбикского информационного агентства, сдержанный, крепкий, с хорошей спортивной выправкой. И во время кружения по комнатам Белосельцев все время смотрел на Марию, издали посылая ей сигналы своего волнения и нежности.

Португальский инженер Алешандру, работавший в порту, живой, с волнистыми блестящими волосами, не отпускал руку Белосельцева, встряхивал ее, продолжая бурно и радостно изъясняться:

– Хочу, чтобы вы меня поняли, Виктор… Есть три причины, почему я покинул Лиссабон и снова вернулся в Мапуту… Во мне сохранился комплекс вины перед африканцами, перед континентом, который мы угнетали веками… Я коммунист и приехал сюда отдать все мои силы социализму, здесь, на юге Африки, в Мозамбике. Потому что социализм – это единый мировой дом, и не важно, где возводить его стены… – Белосельцев кивал, чувствуя струящийся жар, слетавший с узкой ладони инженера. – Но главное, не забывайте, что мы хоть и португальцы, но Мозамбик – наша родина. Мы здесь родились, мы африканцы, и я вернулся к себе на родину…

Он покинул инженера, уступив свое место высокому мулату, врачу из Центрального госпиталя. А сам уже вслушивался в речи хозяина, профессора Антониу, смотрел в его выпуклые, с сиреневым отливом глаза, на крепкую грудь, открытую под белой рубахой, на холеные усы, колеблемые движением губ.

– Современная европейская культура, как я вам пояснял в прошлый раз, подорвана непрерывной рефлексией, самоистязанием. Она сюрреалистична, больна. Ее энергия есть история оскудевшей души, забывшей о Ренессансе. Африканская культура, вы можете убедиться в этом на любом сельском празднике, позитивна, проста, осуществляется с одинаковой целостностью на индивидуальном и коллективном уровне. В ней энергия самой природы – океана, солнца, леса. Ее эмоции, подобно урану и нефти, есть тот ресурс, которым Африка начинает делиться с остальным миром. Джаз, напоивший Америку, – это лишь пробный выход в мир африканской энергии.

Синеглазый немец из Дрездена, геолог, приехавший на танталовые месторождения, еще не освоил Африку, знал о ней понаслышке. Но желал выглядеть знатоком континента, наклонял к Белосельцеву млечно-розовое, с белокурой бородкой лицо:

– Если посмотреть на политические границы Африки, то увидим, что это одновременно и геологические границы. Империалисты, теперь мы это знаем, делили между собой месторождения и проводили между ними границы. Что такое граница между ЮАР и Мозамбиком? Собственно, там, где кончаются в ЮАР полезные ископаемые, сразу начинается Мозамбик. Не случайно все военные экспедиции в Африку, английские, французские, бельгийские, включали в себя геологов. Собственно, это были геологические экспедиции под защитой винчестеров. Вы согласны со мной?..

Маленькая чилийка Марта, с девичьей косичкой, переплетенной красной ленточкой, с темными кругами у глаз, говорила Белосельцеву полушепотом, конспиративно оглядываясь:

– Мы все здесь ждем с нетерпением, когда партия примет решение переходить к вооруженной борьбе… Я изучаю автомат и гранату… Когда будет дан приказ, я вернусь в Чили и стану сражаться… Я отомщу им за Клаудио… Теперь мы видим, путь Альенде был ошибочен… Мы вернемся на путь Че Гевары… Мировое коммунистическое движение должно понять – центр революции сместился в Латинскую Америку… Если не время возвращаться в Чили, я готова ехать в Сальвадор, в Никарагуа, в Гватемалу… В любое место, где народ сражается за свободу!..

Из кувшина в два стеклянных бокала она налила самодельное домашнее вино. Белосельцев чокнулся с ней и выпил за Чили, за оружие, за свободу, и ее черные, слезные глаза замерцали благодарно и жарко.

Плотный, с квадратными плечами кубинец Рафаэль, ветеринар, собиравшийся в Бейру, назидал Белосельцеву:

– Эта болезнь называется – африканская чума свиней. Не свиная чума, как вы говорите, а африканская чума свиней. У нас на Кубе от нее погибли тысячи свиней. Их заразили. Это была диверсия ЦРУ. У меня есть опыт борьбы с этой болезнью. В провинции Софала началась точно такая же эпидемия. Я уверен, это тоже диверсия. Их заразили буры. Мне надо лететь в Бейру. Напишите об этом в свою газету. Запомните – африканская чума свиней!

В этом кружении он медленно приближался к Марии. И когда подошел, она улыбнулась ему ярко своими мягкими оленьими губами, взяла его запястье длинными горячими пальцами.

– Я знала, что вы приехали, Чико мне говорил. Знала, что сегодня увижу вас.

Ее голос с легкими неправильностями английских слов, будто пропущенных сквозь створки перламутрово-белых раковин, волновал его. Он чувствовал на запястье легкий ожог от ее пальцев.

– Я думал о вас. Когда приземлялся на самолете в Мапуту, думал – где-то здесь, среди белых домов и зеленых садов, находитесь вы и мы скоро увидимся.

Она улыбалась. Он чувствовал тонкий запах ее духов, тех же, что и тогда, на веранде. В длинной смуглой мочке ее уха висела серебряная серьга, и ему захотелось поцеловать этот маленький серебряный обруч.

– Вы собираетесь писать репортажи о войне в Мозамбике?

– Хочу побывать на фронте. Хочу побывать на пуске нефтепровода в Бейре. И хочу написать о том, как живут здесь беженцы из ЮАР, как существуют общины Африканского национального конгресса. Вы мне поможете?

– Конечно. Вы непременно у нас побываете!

Появился Чико и сразу направился к ним. Крепко, жарко пожал Белосельцеву руку.

– Я видел вас сегодня в Ресано-Гарсиа, – сказал он. – Извините, что не подошел. Со мной были наши люди, которых мы нелегально отправляли через границу. Это очень опасный, рискованный переход. Их могли проследить агенты врага. Но теперь, слава богу, опасность миновала. Я знаю, что они благополучно добрались до места.

Хотя он говорил о благополучном исходе операции, напряжение его не исчезало. И Белосельцев снова поймал себя на пугающей мысли, что Чико скоро умрет.

– Тебя подвезти домой? – спросил он Марию. – Я еду сейчас в типографию. Нужно срочно выпустить листовку.

– Еще немного побуду.

– Я подвезу ее, – сказал Белосельцев.

– Надо быть осторожным. Получена информация, что враг готовит атаку на наши центры в Мапуту. Группа командос перейдет границу и нанесет удар по нашим активистам.

– Будем осторожны, – успокоила его Мария, прикладывая свою розово-шоколадную ладонь к его синей рубахе. – Поезжай в типографию, Чико.

Тот кивнул и ушел, напряженный, вечно начеку, оставляя после себя поле тревоги.

Зарокотало, забренчало. Чилийка Марта поставила на стул ногу в темной туфельке, положила на колено гитару. Била в нее, созывая, скликая. Все подходили, окружали ее. Откидывая голову, открывая голую шею, она запела «Венсеремос». Взяла чуть выше, напрягаясь, готовая сорваться, умолкнуть. Но другой чилиец, смуглый, седой, встал с ней рядом, запел, словно обнимал ее слабый, трепещущий голос, и они вдвоем продолжали: «Мы победим!» Кубинец откликнулся на испанское родное звучание, шагнул к ним, словно встал под их знамя. Песня рокотала, расширялась, принимала в себя все новые голоса. Профессор Антониу одной рукой притянул к себе жену, другой сжал черную гибкую кисть африканца, пел, истово блестя глазами: «Мы победим!» Африканец вторил ему, не зная слов, выдыхая песню широкими жаркими губами. Белокурый немец гудел, рокотал бессловесно и лишь в припеве выкликал по-испански: «Мы победим!»

Белосельцев пел со всеми. Песня была заклинанием и порукой им всем, слетевшимся на африканский берег через океаны, смерти и войны, во имя одной заботы, одной роднящей судьбы, отнимавшей их силы и жизни, дарившей чувство родства и вселенского братства, возможных лишь в песенном хоре, или в бою, или в последнем перед смертью прозрении, – о бессмертии, о чистой жертвенности, готовности пасть за других.

Расходились, прощались с хозяевами. Обменивались поцелуями, пожатиями рук. Катили с Марией по ночному Мапуту, ослепляемые редкими встречными вспышками фар.

– Как вы жили это время? – Белосельцев смотрел, как за ее головой мелькают высокие, распушенные ветром пальмы, маленькие особняки, увитые розами, с желтыми светящимися окнами.

– Очень много работы. Много тревог. Много опасностей. Время быстро летит под какой-то уклон.

– Насколько реальна опасность, о которой сказал Чико?

– Иногда мне кажется, что скоро мы все погибнем. Рано или поздно мы все здесь погибнем.

– Такое бывает, Мария. Это усталость, нервы. Мне знакомы такие предчувствия.

– На вилле, где мы живем, есть газон и дорожка. Через эту дорожку от стены дома проходит муравьиная тропа. Муравьи по стене подымаются к окну, в дом. Я любила смотреть, как они тащат в сад по своей тропке всякие крошки, соринки. И вот недавно они все ушли. Пропали из дома, из сада. Подхватили свои яички, личинки и ушли. Я видела, как они уходили. Трава шевелилась, блестела. Это к несчастью. Они почувствовали, что над домом нависло несчастье, и ушли.

– Ну что вы, Мария! – пробовал шутить Белосельцев. – Просто они съели все ваши крошки. Или нашли дом по соседству, где крошки вкуснее. Знаю я этих муравьев! Ушли за лакомством, а вы бог знает что надумали!

– Если бы могла, я бы тоже ушла. Чувствую, как над домом нависло несчастье. Уйти хоть ненадолго, недалеко, забыть про войну, про политику. Я ведь женщина, и еще молодая!

– Вы прелестная женщина, Мария, – сказал Белосельцев и на секунду коснулся ладонью ее затылка, где пролегала теплая ложбинка.

На ветровое стекло упали тяжелые водяные капли. Превратились в мелкую пудру огней. Он смахнул их щетками, заметив, как гнутся от ветра пальмы. Дождь, который надувало с утра, приблизился с океана, встал над городом, роняя первые тяжелые капли.

– Я мечтала стать лингвистом. Все говорили, у меня дар к языкам. А я пишу листовки, готовлю воззвания… Если бы хоть ненадолго уехать в Европу, в Париж или в Лондон! Чтобы засыпать без страха, просыпаться без страха. Чтобы люди перед сном не клали под подушку оружие. Чтобы, садясь за рабочий стол, открывая ящик стола, не бояться, что грянет взрыв. Не осматривать каждый раз сиденья машины и багажник в поисках бомбы… Если здесь в магазине или на улице человек слишком пристально посмотрел на меня, это не значит, что я ему нравлюсь. Это может значить, что он следит за мной и мне нужно от него укрыться. Когда мне в офис приносят корреспонденцию, бандероль, я боюсь ее вскрыть, ибо это может быть взрывпакет. Месяц назад нашей сотруднице Кларе оторвало обе кисти, когда она вскрывала посылку, присланную в наше представительство… Здесь нет ни минуты покоя! Я чувствую себя под прицелом. Чувствую, кто-то целится в меня сквозь окно, когда я работаю. Целится, когда я сплю… Вы не представляете, что значит дружить с людьми, а потом они уезжают, и половина из них не возвращается, и ты видишь их на газетных фотографиях убитыми, в луже крови, или перед казнью, в зале суда. Вы не представляете, что значит любить человека, быть замужем и уже пять лет не видеть его. Знать, что его мучают, терзают, бьют и, может быть, в эту минуту, когда мы едем с вами, его душат петлей в камере или засовывают под язык электрическую клемму.

Она закрыла лицо руками, и дождь с океана швырнул в лобовое стекло грохочущую струю воды. Белосельцев гнал что есть силы, словно хотел выскользнуть из-под этой тяжелой темной воды, зашумевшей вдруг на асфальте, промчаться этот мучительный отрезок пути, где ей было больно.

– Дорогая Мария, вы устали, измучились. Вы молодая, прелестная. Вы еще будете счастливы. – Он старался ее утешить, поддержать ее колеблемый дух, и она благодарно прижала ладонь к его руке.

– Вы знаете, что мне часто снится? Дверь!

– Какая дверь?

– Меня собирались пустить на свидание к мужу. Привели в тюрьму. В этой тюрьме меня больше всего поразила дверь. Это был подземный коридор без дневного света с тусклыми зарешеченными лампами. Каменный, допотопный, средневековый, но с новенькими, установленными у потолка телекамерами. И повсюду были двери, бесконечный ряд одинаковых дверей, ведущих в камеры. Каждая была сделана из толстенных досок, как будто из борта старинного корабля. Я подумала, наверное, на таких кораблях к нам когда-то приплыли голландцы, приплыл Ван Риебек, а потом из этих галеонов сделали тюремные двери для африканцев. Доски были окованы толстым железом, покрыты зеленой масляной краской, как броневики. На них были навешены тяжелые засовы и скобы старинной кузнечной работы, с колесами и рычагами. Потом поновее, заводской выделки, с английскими замками. И совсем новые, хромированные замки с автоматикой и сигнализацией. Каждую эпоху белые навешивали на эту дверь, за которой томились африканцы, все новые и новые замки, не убирая старых. Все замки работали, все смазывались, все не пускали. Дверь напоминала какую-то жуткую машину. За одной из этих дверей был мой муж. В последнюю минуту тюремщики раздумали и не пустили меня. Я только видела дверь и чувствовала, что за ней мой Авель, его глаза, губы, мускулы, дыхание. Отделены от меня этой железной машиной. С тех пор мне стала сниться эта дверь. То реже, то чаще. Сейчас она мне снится все время. Огромная, в замках, в зубчатых колесах. Я просыпаюсь с криком, и мне кажется, в комнате еще присутствует ее масляный, железный дух!

Они проезжали мимо отеля «Полана», мутно озаренного, размытого ливнем, похожего на огромный корабль, плывущий по черной воде, с отражениями белых дрожащих огней. Белосельцев остановил машину.

– Зайдем ко мне на минуту… Я подарю вам альбом с видами Москвы… Мы выпьем чашечку кофе..

– Зайдем, – согласилась она.

Вышли из машины, и вода окатила их холодом, словно кто-то темный, блестящий, шумный положил им на плечи прохладные руки, ощупывал спину, живот, ополаскивал лицо холодными плещущими ладонями. Пока шагали к порталу отеля по блестящему, как антрацит, асфальту, вымокли. И, принимая от портье ключ с медной литой бляхой, он видел, как прилипло к ее груди темно-малиновое платье и соски выдавились сквозь мокрую ткань.

Шли по стеклянному коридору молча, не глядя один на другого. Сквозь размытые, водяные стекла был виден зеленый пустой бассейн, в котором кипел изумрудный ливень, белые стулья и столики, на которых шипела и дымилась вода. Вставил в замок тяжелый ключ. Пропустил ее в глубину неосвещенного номера с незанавешенным окном, за которым, темный, неразличимый, смятый ветром, дышал океан, посыпанный ливнем, без огней, с белыми рулонами пены у набережной, где горели одинокие, затуманенные огни. Комната с мягкими, бесшумными коврами скрыла их от внешнего мира, и они оказались одни, окруженные огромным, прилетевшим из океана дождем. Этот дождь был послан для них кем-то невидимым и огромным, укрывшим их в свои туманы, водяные хлюпанья, окруживший непроницаемой завесой, сквозь которую они стали невидимы для друзей и врагов, отделены от прошлого и от будущего, помещены под водяной купол, где скрылись от зол и опасностей.

Он обнял ее. Некоторое время стоял, чувствуя, как подымается от дыхания ее грудь и сквозь мокрое платье и прилипшую к его груди рубаху давят ее тугие соски. На столе стояла стеклянная ваза с вишнями, яблоками, большими грушами, мохнатым чешуйчатым ананасом. Стекло переливалось, отражая дождь. В каждой вишенке, в каждом глянцевитом яблоке отражался черный океан. Поцеловал ее губы, большие, мягкие, недвижные, трогая их своими губами, как дольки сочной нарезанной груши, чувствуя их сладость, влажную мягкость. Она взяла ладонями его за голову, сжала виски и жадно, сильно поцеловала. И он почувствовал, как теряет сознание на колыхнувшемся полу, начинает плыть, словно в невесомости, вращаясь в пространстве, потерявшем ось симметрии.

Его рука гладила ее теплую влажную спину, кромку мокрого платья, маленький твердый замочек «молнии», за который он потянул. И платье вдруг упало, все разом, ленивой волной скатилось к ее ногам. Она стояла на красневшем ворохе, словно черное божество на коралловом цветке, среди океана, дождя, белого кружевного прибоя, набегавшего на туманные, жемчужные фонари. Он не касался ее руками. Пугался, что она исчезнет, что чудо ее появления кратковременно. Медленно целовал ее закрытые веки, прохладные плечи с теплой маленькой выемкой у ключицы, длинные глянцевитые груди, завершавшиеся большими, похожими на фиолетовые сливы сосками, ее теплый душистый живот, пахнущий медовой дыней, широкие бедра, казавшиеся выточенными из черного стекла, ее густой плотный лобок, точно такой же, высокий, треугольный, как на резных фигурах, вырезанных из черного дерева африканским художником.

Она что-то произнесла над его головой, непонятное, на своем африканском наречии. И, поднимая ее на руки, шагая с ней от окна, он видел стеклянную вазу и свисавшую с нее темную гроздь винограда.

Она снова что-то сказала, невнятное, как слабый стон. Он на мгновение открыл глаза. Увидел близко ее дышащие темно-красные губы, белую полоску зубов, выпуклые, с перламутровым отливом веки. Ее лицо было черным, блестящим, словно покрыто лаком. Разноцветным и резным, как африканская маска, инкрустированная перламутром, пропитанная цветочными соками, разноцветными глинами. Слова, которые она произнесла, были заклинанием неизвестного божества, у которого она то ли просила прощения, то ли молила о продлении счастья.

Красное, голубое, зеленое. Жемчужно-белое, огненно-желтое. Крыло африканской бабочки. В глубину, в сочную сердцевину цветка, в клейкую медовую сладость, в раструб лепестков, в дрожащую сочную мякоть. Цветок увеличивался, раскрывал огромные лепестки, превращался в жаркое солнце, в слепящий взрыв, подбрасывая его на огромной волне, выталкивая из бытия, помещая в бестелесную неподвижность, в ослепительную пустоту.

Медленно гасло. Возвращало его обратно в бытие, в сумерки номера, в мерцающую темноту окна, за которым полоскал дождь и, терзаемый ветром, дышал океан.

Они лежали на измятом белом пологе, не касаясь друг друга, среди мерного рокота ливня. На столе мерцала стеклянная ваза со свисавшими виноградными гроздьями и косматым пером ананаса. Он думал, что Бог, принимая обличья то неопалимого тернового цветка, то звучащего из облака голоса, то белого голубя, то ангелов, сидящих в застолье, Бог принял теперь обличье дождя, обнял их двоих водяными огромными крыльями, сокрыл от мира, окружил непроглядной завесой, дал насладиться друг другом.

– Хочешь фрукты? – спросил он. Она не ответила, только слабо улыбнулась в темноте.

Он принес тяжелую вазу. Поставил посреди кровати, так что теперь их разделяло мерцающее стекло, наполненное плодами.

Он взял из вазы две вишни на тонких стебельках и положил у ее виска, зацепив стебельки за ухо, словно это были сережки. Взял два яблока, душистых и литых, положил ей на грудь, и они закачались, задышали у нее на груди, словно на ветке дерева. Взял большую, благоухающую грушу, из которой сочилась пьяная влага, и положил ей на живот. Она тихо засмеялась, и груша заколыхалась у него под руками. Гроздь винограда легла на темный кудрявый лобок, и он поцеловал эту гроздь и темное, глянцевитое бедро, слыша, как бегут в ней теплые незримые потоки. Ягодами клубники он украсил пальцы ее ног, вставляя в них стебельки. И она лежала, убранная фруктами, ягодами, словно богиня плодородия, и он любовался ею.

Она что-то произнесла на своем языке, похожее на звук, исходящий из раковины, когда в нее залетает ветер.

– Что ты сказала?

– Мне хорошо…

Она лежала перед ним, как царица, которой он принес дары. Сорвал их в райских садах и украсил ими ложе, на котором возлежала черная царица Африки, чьи губы были в сладком виноградном соке, кончики пальцев пахли вишней, живот был в пьяном аромате истекавшей медом груши, колени обвивала виноградная лоза, положившая золотую гроздь на ее лоно. Дождь принес ему с океана это диво, и он может насладиться ею, покуда летят над землей длинные космы дождя, и с последним порывом ливня она исчезнет, словно ее никогда не бывало, и только на подушке останется крапинка вишневого сока.

– Пора, – сказала она. – Меня ждут…

– Останься, прошу…

– Меня ждут, волнуются…

Она шелестела в душе. Медленно облачалась в малиновое платье, а он, не одеваясь, смотрел на нее, изумляясь своей нежности, своему неисчезающему к ней влечению, желанию продлить их близость. Чтобы слышать шелест ее платья, стук ее каблуков, видеть, как во тьме она натягивает на острое плечо тонкую бретельку.

Когда садились в машину, дождь кончился. Он вез ее по ночному Мапуту к окраине, к пригороду Матолла, следуя ее указаниям, вписывая машину в узкие улочки среди спящих одноэтажных домов. Бензоколонка с нарисованной белой ракушкой и мигающей надписью «Шелл». Решетка с черными чугунными перекрестьями, напоминающая церковную ограду. Круглое, как зеленый шар, дерево, несущее в своей сердцевине изумрудный фонарь.

– Не хочу с тобой расставаться, – сказал он, пожимая ее узкое запястье. – Когда мы увидимся?

– Если хочешь, завтра. В кинотеатре «Олимпия» выступает наш народный ансамбль «Амандла». Будут все наши. Приходи.

– Приду, – сказал он.

– Вот здесь. Спасибо. Дальше сама дойду.

Он поцеловал ей запястье. Отпускал ее, освещая путь фарами. Видел, как она удаляется. Обнимал ее светом. Она скользнула в чугунную, перевитую цветами калитку и исчезла. Он сидел в машине, не в силах уехать. Смотрел, как в круглом мокром дереве зеленеет фонарь.

Глава шестнадцатая

Утром, проснувшись, не открывая глаз, он ощупал кровать, где ночью лежала она, пытаясь отыскать оставленный ею отпечаток. Думал сладостно, что вдруг случится чудо и она наполнит своим темным бронзовым телом сохранившееся углубление. Подушка чуть слышно пахла духами. На простыне краснела капелька вишневого сока.

Он собирался позавтракать с Маквилленом, чтобы еще раз, исподволь, расспросить о его полетах на маленьком спортивном самолете вдоль океана в устье реки Лимпопо, куда они опускались с невестой. Быть может, его рассказ косвенно укажет место, где находится аэродром подскока. Но Маквиллен к завтраку не вышел, и Белосельцев узнал от портье, что тот рано утром в сопровождении двух африканцев уехал в город. И это отчего-то неприятно его встревожило.

В номере он ждал появления Соломао, с кем собирался через день выехать в провинцию Софала и принять участие в поисках аэродрома. Однако Соломао, обычно пунктуальный, не пришел, и это усилило безотчетную тревогу, будто в утреннем, наполненном шумами и движениями городе происходит нечто, о чем он не знал.

Приближался предобеденный промежуток дня, когда здесь, в Мозамбике, в его биоритме открывался мучительный спад, появлялось резкое понижение тонуса. Наступала усталость и слабость. Прижатый центробежным вращением, борясь с перегрузками, он глазницами, сердцем, взбухавшими головными сосудами слышал кружение Земли. Казался себе крохотным зашкаленным амперметром, включенным в планетарные витки электричества. Искал, где бы укрыться и лечь, чтобы перетерпеть этот мучительный отрезок суток, выдержать давление неба.

Он решил отправиться на океанский пляж, в сосновую рощу, оставив у портье записку для Соломао. Погнал машину за город, пригибаясь к рулю, словно убегая от солнца, чувствуя за спиной настигающую его громадную тень Земли.

В предместье, у океана, начинались прибрежные сосны, ютилась рыбацкая, продуваемая ветром деревушка. Рыбаки выводили в океан свои утлые парусники, вечером возвращались с уловом. И тогда под соснами толпились приезжающие из Мапуту машины, можно было встретить весь дипкорпус, аккредитованную прессу, экономических советников с женами. Покупали рыбу, осторожно перекладывали с боку на бок свежих, холодных, пахучих, лежащих в тазах тунцов. Принюхивались к розовым мерцавшим креветкам. Принимали в кошелки черно-радужных, стучащих створками мидий.

Сейчас на берегу было пусто, ни одной машины. Маленькие, пепельно-мохнатые обезьянки с темными стариковскими личиками кинулись навстречу ему, ожидая подачки.

Он поставил автомобиль в зыбкую тень под сосны. Достал из багажника циновку. Пошел на близкий, слепящий свет океана по песку, по коричневым опавшим иголкам, оставив у машины разочарованных сердитых обезьянок.

Он нашел защищенное место за песчаным бугром, где на отмели слабо колыхалась рыбацкая лодка. Расстелил под сосной циновку. Медленно, словно боясь потерять равновесие, разделся. Лег, почувствовав, как уплотнился под циновкой песок, приняв очертания его тела. Лежал, остывая, словно горячая, в песчаной форме, отливка. Радовался тому, что добрался до безлюдного места. Медленно успокаивался, выпадая из жесткого ритма, находящегося в противоречии с ритмом Земли. Вытягивался, принимал положение, которое бы устанавливало согласие с мировыми силами. Чувствовал непрерывный, слабый свист ветра, мелькание розоватых теней. В голое тело ударялись бесчисленные, слетавшие с дюн песчинки, крохотные, оторвавшиеся от океана брызги. Над ним лохмато, бесшумно пронеслась темно-зеленая бабочка, повторяя в полете очертания его тела, пугаясь невидимого, исходящего от него биополя. Испуг бессловесной твари, унесшей с собой его отражение, передался ему, как тончайшее страдание.

Ему казалась мучительно-странной его сотворенность, навязавшая ему форму рук и ног, наличие глаз, окруженных ресницами, вкушающего и говорящего рта, жаркого чрева, требующего постоянно еды, горячую дремлющую силу в паху, которая вдруг превращается в дурман, в свирепое слепое влечение. Его тварность, вброшенность в жизнь, закрепленность и конечность в этой жизни, позволяющие описать его внешность, определить род занятий, назвать его имя, принадлежность к народу, – все это казалось формой таинственного, совершенного над ним насилия, над его безымянной, бестелесной, не имеющей имени сутью, которая упрятана среди костей и сосудов, странно и угрюмо выглядывает из глубины зрачков, ждет момента, когда разрушится тюрьма из бренной плоти и она, как луч из разбитой призмы, вырвется в беспредельность.

Он не Белосельцев, не русский, не подполковник советских спецслужб, заброшенный в Южную Африку, чтобы мериться силами с агентом чужой разведки, искать в саванне аэродром подскока, выведывать тайны подрывных операций, лежать под корнем гнилого дерева, слыша стоны раненого слона, писать агентурные донесения в Центр, получая приказы и директивы. Он – безымянная, божественная, свободная сущность, которая может принимать любые обличья. Стать зеленой волной океана. Или прозрачной, посвистывающей на ветру сосной. Или перламутровой раковиной в ладонях черного мальчика. Или краем золотистого, с фиолетовыми цветами платья, овевающего ноги бредущей по берегу африканки. Или сладкой вишней, которую берет в свои мягкие, оленьи губы Мария.

Мысль о Марии взволновала его. Он взял горсть песку, сыпал себе на грудь, чувствуя бархатную нежность песчинок, превращенный на мгновение в песочные часы с перетекающим из ладони в грудь временем.

Он лежал среди ветра, свистящего в длинных иглах, засыпаемый песком, покрываемый тончайшим слоем океанской соли. По плечу его, как по камню, полз зеленый цепкий жучок. Он казался себе почти неживым. Хотелось остаться здесь навсегда, погребенным в песках, уйти без следа в волнистую дюну. Безболезненно, гармонично перейти в неживую природу.

В соснах раздались голоса. На берег, неся свернутый рулоном парус, весла и снасти, вышли голоногие худые рыбаки. Прошли совсем близко от его головы, на него не глядя, оставляя твердыми пятками лунки в песке.

Он оглянулся. По песку в развевающейся расстегнутой рубахе приближался к нему Соломао.

– Увидел твою машину и понял, ты где-то рядом… – Соломао был встревожен. Лицо его казалось сумрачным, темнее обычного, словно под коричневую кожу добавили фиолетовый, чернильный пигмент. – Ты виделся сегодня с Маквилленом?

– Он куда-то уехал. Не удалось побеседовать.

– Интересно куда. Мы не поставили за ним наблюдение.

– Что случилось?

Соломао сел на песок, скинул туфли, вытряхивая из них песчинки. Его лицо было раздраженным, болезненным, и он колебался, открыть ли Белосельцеву причину своей тревоги.

– Что стряслось? – повторил Белосельцев.

– Вчера в Ресано-Гарсиа мы сняли с поезда двух агентов ЮАР. Всю ночь шли допросы. Они показали, что в среде активистов Африканского конгресса есть предатель. Он информирует врага о предстоящих боевых операциях, называет имена исполнителей, явки, склады с оружием. Многие из-за него провалились. Агенты сообщили, что готовится атака командос на базы конгресса здесь, в Мапуту. Создано спецподразделение. Предатель помогает врагу готовить нападение.

– Удалось узнать его имя?

– Это Чико.

Известие ошеломило Белосельцева. Чико, темнолицый красавец с литыми круглыми мускулами, отважный боец, раненный при атаке на полицейский пост, всегда в работе, излучающий силу, бодрость, мужественный стоицизм, Чико – предатель. Тайным каналом переправляет через границу сведения о партизанских группах, о поставках оружия. Его товарищей хватают на явках, подстреливают на подходах к объектам, пытают, жгут током, вырывают признания, а потом казнят или кидают на годы в каменные мешки Робин-Айленда. И мгновенный страх за Марию, живущую на вилле в Матолла, куда нацелен удар командос, доверяющую Чико, как другу.

– Это надо проверить сто раз, – сказал Белосельцев. – Возможна дезинформация.

– Проверяем. Связались со службой безопасности конгресса. Есть сведения, что Чико несколько раз тайно встречался с Маквилленом.

– Все это подлежит скрупулезной проверке.

– Вчера Чико отправил очередную группу в ЮАР. Быть может, на верную смерть.

Лицо Соломао казалось фиолетово-черным. И такая же фиолетово-темная тень легла на океан в предвестии шторма. Парусные лодки стали приближаться к берегу, торопились укрыться от бури.

Они встали, пошли к машинам.

– Завтра отбываем в Софалу. Если можно, еще раз пощупай Маквиллена, – сказал Соломао.

Вечером он отправился в кинотеатр «Олимпия», где давал представление чернокожий ансамбль Южной Африки «Амандла». Не сумел завести машину, у которой отсырело зажигание. Схватил такси и скоро оказался перед кинотеатром, на ночной улице, где в латунных отсветах рекламы клубилась толпа. Ветер рвал в высоте косматые листья пальмы, предвещая ливень. Белосельцев двигался в плотном, праздничном бурлении, вглядываясь в мужские и женские лица, с тревогой ожидая увидеть Марию и Чико. Люди вокруг улыбались, целовались, пожимали друг другу руки. Явились не просто на концерт, желая развлечься. Пришли увидеть друг друга, вместе пережить свое изгнание, свое единение. Так приходят на митинг и политический праздник единомышленники и борцы.

– Здравствуйте, Виктор! – услышал он.

Чико, улыбающийся, в красной, перетянутой шнурками футболке, окликнул его. Рядом была Мария, в просторной сиреневой юбке, пышной блузке, с перламутровыми губами и высокой прической. Протягивала ему руку:

– Я первая вас увидала! – С ними был третий, худой, подвижный в плечах и бедрах, словно слегка пританцовывал, повинуясь неслышному танцевальному ритму. – Познакомьтесь, это Микаэль, – сказала Мария, – работник пресс-центра!

Микаэль открыто и радостно улыбнулся, пожимая Белосельцеву руку:

– Вы советский журналист? Хотели познакомиться с нашей жизнью? Мы вам все непременно покажем.

Белосельцев смотрел на всех троих, пытаясь угадать на их лицах подтверждение страшной новости. Все трое были праздничны, раскрепощенны, исполнены добродушия и приветливости. Это злое известие никак не сквозило в их улыбках и смехе, в неуловимо заботливом, братском обращении друг с другом. Было обманом, нелепым заблуждением, которое развеялось и о котором не следовало вспоминать.

Глядя на Марию, на ее высокую, искусно сооруженную прическу, делавшую ее похожей на высокую темную вазу, он испытал острое счастье, сладостное головокружение, в котором было воспоминание о вчерашней близости, предвкушение сегодняшнего, после концерта, свидания.

– «Амандла» только что вернулась из Европы, – сказал Микаэль с интонациями благоговения и гордости. – Огромный успех. Я просматривал рецензии лондонских и парижских газет. У нас все больше друзей в Европе.

– Сегодня поет Джейкоб Мвамбе, – сказала Мария. – Он вышел из госпиталя. Легкие его заживают. Я спросила: «Тебе не больно петь, Джейкоб? Пуля тебе не мешает?» Он ответил: «Пуля мне помогает».

– Мы не должны его больше пускать под пули, – произнес Чико. – Его голос – гордость Южной Африки. Его оружие – не автомат, а песни.

– Мария, ты сегодня такая красивая. – Микаэль приобнял ее, притянул к себе. – Похожа на артистку. Почему бы тебе не выступить с собственным номером?

– Мой номер – постоянное сидение в офисе. И ты это прекрасно знаешь. – Они засмеялись открыто, дружелюбно, соединенные общим опасным и грозным делом, общим долготерпением и ожиданием победы.

«Ошибка… Слава богу, ошибка…» – с облегчением думал Белосельцев, проходя вместе с ними в переполненное помещение кинотеатра.

Зал был полон, сумрачно освещен. Казался черным от множества лиц. Вспыхивал белками, вибрировал, гудел, шелестел, словно по рядам проходили высоковольтные жилы. Он сел в кресло рядом с Марией, пропустив Микаэля и Чико в глубину зала.

Люди в рядах были те, кто покинул родину, близкую, лежащую за соседней границей. Оттуда целились в них беспощадные жестокие силы, и все они, здесь собравшиеся, были в рубцах и ушибах. Та маленькая хрупкая женщина с девичьим бантом на платье – ее насиловали в полицейском участке, и она от пыток на время потеряла рассудок. Тот горняк с костылем – белый мастер в гневе толкнул его под вагонетку, и ему отхватило ногу. Седовласый, в светлом пиджаке адвокат – всю жизнь на судебных процессах защищал африканцев, пока сам не угодил в тюрьму, прошел сквозь застенки и пытки. Те студенты – покинули колледж, оставили на время науки, взялись за науку войны с ненавистным режимом. Тот измученный, с перевязанной рукой боец – был ранен в атаке, только что поднялся с одра. Они принесли в этот зал свое несчастье и ненависть. Сложили их вместе. Казалось, зал заминирован этим стиснутым воедино страданием. Поверни взрывмашинку, и ударит сокрушительный взрыв, разнесет оконечность континента.

Мария, вытянув гибкую шею, напряженная, была единой со всеми, он чувствовал ее соседство, как колеблемый огонь.

Зажглись прожекторы, словно брызнули лучи нетерпения из зала. Поднялся занавес. Началось представление.

Наивные лубочные пантомимы изображали историю Южной Африки. Полуобнаженные темнокожие люди собирали благодатные плоды, мотыжили плодородную землю, танцевали и любили друг друга. Но вот появились пришельцы, белолицые, в шлемах, с мушкетами. Стали стрелять, убивать, заковывать в цепи туземцев. Сцены неравных сражений – копья и луки против пушек и ружей. Падающие под пулями воины. Рабский труд на плантациях. Звон кандалов. Белокожий бур ставит ногу на голову темной невольницы. Черные шахтеры в разноцветных пластмассовых касках пробуют бунтовать, но их разгоняют стреляющие цепи солдат. Похороны убитых шахтеров и клятва оставшихся жить. Исполнение клятвы – налет смуглолицых бойцов на полицейский участок. Стук автоматов, вой патрульных машин. И медленно краснеющее, накаляющее сцену зарево с возносящимся словом «Африка». Туда, на этот вселенский пожар, тянутся сжатые кулаки, автоматы, мотыги. Звучит грозно-яростный хор.

Белосельцев оглядывал зал. Наивные, плоско-облегченные лубочные сцены тяжелели, становились выпуклыми, наполнялись состоянием зала. Зрители причитали, замирали, свистели и улюлюкали вслед белым полицейским. Стенали и плакали вместе с погребальной процессией, потрясали кулаками, вдохновляя боевиков-автоматчиков. Сам зал был зрелищем. Люди находились на той черте возбуждения, что казалось, позови их, и они с детьми, стариками, всей накаленной толпой, пойдут к границе сражаться.

Белосельцев исподволь взглядывал на Марию. Она, окончившая колледж в Кейптауне, учившаяся в Лондоне, знающая три языка, была, как и все, – наивная, страстная, яростная африканка. Стремилась на родину вслед за группой бойцов-автоматчиков.

Певец Джейкоб Мвамбе принимал грудью давление двух малиновых, жарких прожекторов. Сжимал кулаки. Сек ладонями воздух. Выдыхал огромное жаркое слово «Африка». Превращал его то в стон, то в молитву, то в грозный клекот и рык. Его песни были погребальными плачами над теми, кто убит и замучен. Были церковными песнопениями, превращавшими зал в храм, где каждый просил милосердия среди постоянных гонений. Были зовом в атаку, призывали строить баррикады, сметать заслоны, идти под ружейные залпы. Казалось, в нем вот-вот откроются свежие раны, и он упадет на сцене, истекая кровью. В нем пела засевшая пуля, пели идущие на штурм автоматчики, звучали проклятия и хрипы упавших на мостовую бойцов. Зрители в зале жадно ловили слова. Это были их песни и лозунги, их черно-красное слово «Африка».

Белосельцев перестал наблюдать. Был вместе с ними, в их борьбе и страдании. Дышал, как и они, воздухом Африки. Был, как и они, африканец.

Охватившее зал единство достигло вершины, когда на сцену вынеслись зулусские воины и исполнили воинский танец. Ритуальные маски, щиты. Разящие копья. Звериные хвосты на запястьях. Амулеты и стук барабанов. Потные, натертые до металлического блеска тела. Энергия, страсть, нерастраченный древний жар. Дух континента, его алмазных и урановых недр, его океанов, темнокожего, с фарфоровыми белками народа, верящего в добро, красоту.

Белосельцев, словно в глаза ему пролилось молодое сверкание, вставал вместе с залом, восхищенно смотрел на танцующих воинов.

Толпа шла к выходу, валила радостным накаленным потоком. Люди покидали душный кинотеатр и сразу попадали под дождь, шумный, хлещущий, расцвеченный огнями реклам, разрываемый блеском машин. Топтались мгновение у выхода на стеклянной черте дождя. Выдавливались идущими сзади, разбегались с криком и визгом.

– Поедем ко мне, – сказал он Марии, высматривая такси, чтобы усадить ее и увезти в отель. Их уже вытеснили под дождь. Они уже промокали, черные волосы казались стеклянными, блузка становилась прозрачной, прилипала к груди.

– Быстрее, здесь наша машина! – На них надвинулся, обнял за плечи Чико, увлекая вперед, где стоял микроавтобус с зажженными фарами. – Подвезем вас в «Полану». – Он заглянул Белосельцеву в лицо, стараясь понять, понравилось ли ему представление. – Это наше, настоящее, африканское!

Они вошли в микроавтобус с водителем, молча сидевшим за рулем. Стряхивали брызги дождя. Красная футболка на Чико промокла и потемнела. Он отирал мокрый лоб желтым платком.

Дверца опять отворилась. Микаэль просунул голову, сам оставаясь в дожде. Оглядел всех троих быстрым тревожным взглядом.

– Вы здесь? – увидел он Белосельцева. Колебался минуту, что-то решая.

– Садись, Микаэль, – сказал Чико. – Подбросим Виктора в «Полану».

Тот быстро влез в автобус, резко сел на сиденье. И следом за ним, мокрые, молчаливые, залезли два африканца.

Они мчались в дожде. Все молчали. Говорил один Чико:

– Мне показали рецензию в «Тайм» на концерт «Амандлы». Там напечатан снимок зулусского танца. Почему-то именно он поражает воображение европейцев…

Дождь переливался в фарах алмазным блеском. Они мчались среди ртутных вспышек, разноцветных огней, размытых золотых отражений. В ритмах огней, в мигании реклам Белосельцеву чудилось продолжение танца – мелькание щитов и масок, синеватая сталь наконечников. Он думал, какие слова скажет, когда они подъедут к «Полане» и он пригласит Марию выйти и остаться с ним.

Чико касался его мускулистым плечом:

– Когда-нибудь мы послушаем «Амандлу» в концертном зале Претории или Йоханнесбурга. И вспомним этот дождь в Мапуту и как мы мчались в дожде…

Белосельцев чувствовал себя вовлеченным в стремительный счастливый полет среди огней и хрустальных вспышек. Когда они подъедут к «Полане», он просто выведет из машины Марию, пообещает привезти ее позже.

– Я был уверен, – продолжал говорить Чико, – наше военное воздействие скажется рано или поздно на ходе дебатов в парламенте. И вот вам, пожалуйста! Читаю в последней «Ранд дейли мейл». Депутат от Националистической партии Крумфюгер выступил с предложением пересмотреть законодательство в сторону смягчения апартеида. Он сказал: «Мы перешагиваем порог гражданской войны, уже занесли над ним ногу. И прежде чем ее опустить, попытаемся исправить заложенные в наше общество деформации». Уж если представитель фашистов требует устранить деформации, значит, они почувствовали укол «Копья нации»…

Вспышка встречного света. Лицо Марии. Перламутровый блеск помады. Взять ее за руку и вывести из машины под дождь, мимо зеленого кипящего бассейна, белых столов и стульев, на которых скачут пузыри дождя, в темный номер, совсем как вчера.

– Куда мы едем? – спросил Чико, прижимаясь к стеклу. – Виктор, разве вы не в «Полане»?

– Нет, – резко ответил Микаэль, и Белосельцев испугался этой жесткой резкости, помешавшей ему ответить.

«Полана» осталась далеко в стороне. Город кончился. Они катили вниз к океану, мощно, с ревом давившему на шоссе своей тьмой, ураганом. Белые взрывы молний поджигали мутные слои горизонта, выламывали из неба кристаллические глыбы туч.

Белосельцев узнал сосновую рощу, где лежал днем у солнечного прилива. Сейчас деревья чернели всклокоченной хвоей. Отпечатались колючими контурами на вспыхнувшей белой фольге. И – больная и странная мысль: где в этот бурный ливень прячутся обезьянки?

Автобус свернул с шоссе, к океану, в волнистые дюны. Встал, уткнувшись прозрачными раструбами фар в сочное кипение воды, в пену, в желтое сверкание песка.

Микаэль рывком отворил дверцу. Ударило твердым ветром. Рев и брызги ворвались в машину.

– Выходи!.. – Микаэль ухватил Чико за футболку, в другой руке у него был пистолет. Двое других, сопровождавших Микаэля, надвинулись, держа в руках пистолеты.

– Что случилось? – Чико дернулся, вырываясь, вдавливаясь спиной в сиденье. Белосельцев почувствовал судорогу страха, прокатившуюся по его сильному плечу.

– Выходи!.. – крикнул Микаэль, дернул футболку, раздирая ее. Башмаком ударил по ноге Чико, упиравшейся в порожек машины.

– Мария!.. Микаэль!.. – Чико тянулся к Марии, надеясь найти у нее объяснение. Но та отшатнулась, сидела прямая, отчужденная, боясь, что он прикоснется к ней.

– Предатель!.. – Микаэль сунул ему под ребро пистолетное дуло. Двое других молча наставили оружие.

– Вы сошли с ума!.. Я хочу говорить с руководством!..

– Мы выполняем приказ руководства!..

– Я не предатель!.. Это ошибка!.. Где доказательства?.. Где свидетели?.. Кто?..

– Свидетели те, кого ты предал на смерть. Тебя уличают Рикардо Ливанго, Джудди Кулилло, Марин Омангу, Фредерик Гумбе. Они – первые, кого ты отправил под пули, известив врагов о месте и дне операции. Их встретили на подходе к трансформаторной станции и расстреляли в упор из засады… Тебя уличают Грегори Спиру, Майкл Огуйе, Абраам Сванго, Никки Сибейло. Они – последние, кого ты отправил на смерть, известив полицию о месте перехода границы. Их застрелили в спину, на тропе. Они не успели ответить ни единым выстрелом… Тебя уличают все те, предатель, кто пошел из-за тебя под пытки, лишился рассудка, томится в тюрьмах. Такие, как Авель Самайлу, муж Марии, которая тоже уличает тебя… Мы судим тебя судом нашей борьбы, нашей пролитой крови…

– Ошибка!.. – задыхался Чико так, словно сердце его взбухало, увеличивалось, принимая бычьи размеры. И он сам с набрякшим загривком, жаркими выпученными белками был похож на быка. – Меня оклеветали!.. Спецоперация врагов!.. Давайте вернемся!.. Я докажу!..

Прижатый пульсирующим горячим плечом Чико, Белосельцев испытывал ужас, свою с ним жуткую связь. Хотел отделиться, отодраться от всего, что происходило в этом тесном автобусе среди африканцев. Это были не его соотечественники. Не его предательство. Не его ненависть. Но некуда было скрыться среди африканской грозы, жестоких вскриков и клекотов.

– Вы должны доказать!.. Должны привести свидетелей!..

– Они есть!.. Таможенник Максимилиан Риген, который был у тебя связным, передавал твою информацию!.. Полицейский сержант Навимбе, который принимал информацию!.. Мы допросили свидетелей!.. Они назвали тебя!.. Ты предатель, и тебя больше нет!..

– Микаэль, мы с тобой друзья!.. Вместе с тобой начинали!..

– Выходи!..

– Мария, ведь это я познакомил тебя с Авелем Самайлу!.. Присутствовал на помолвке!..

– Выходи!..

– Убийцы!.. – Он кинулся на Микаэля, пытаясь перехватить его руку. Но тот хрустнувшим коротким ударом в лицо осадил его, толкнул из машины. Чико вывалился на мокрый песок. Микаэль и двое других выскочили следом, вздернули его, поставили на ноги. Толкали вперед, вели в лучах, осыпаемые дождем. Ярко, ядовито краснела футболка Чико. Отошли. Микаэль вытянул руку. Из кулака рванулся свет выстрела, слился с огромным зеленым полыханием молнии. Чико упал. Водитель автобуса, ежась под дождем, вышел с лопатой и стал копать.

Автобус, буксуя в песке, вернулся на трассу. Белосельцева подвезли к «Полане», и он, не прощаясь, вышел. Прошел в свой номер, разделся, встал под горячий душ. Мыл плечо, к которому прижимался Чико. Страшился покинуть хрупкий, защищавший его зонтик воды.

В дверь постучали. Накинув халат, он пошел открывать. На пороге, мокрый, стоял Соломао:

– Где Чико? Мне сказали, что он из кинотеатра поехал тебя провожать.

– Чико убит… Они казнили его…

– Ужасно!.. Это ошибка!.. Операция южноафриканской разведки!.. Маквиллен выиграл!..

Белосельцев тупо смотрел на ключ с медной медалью, на которой был отлит португальский фрегат с готической надписью «Полана».

Утром он увидел Маквиллена за белым столиком на зеленом газоне читающим в ожидании кофе газету. Пошел к нему, огибая официантов, наливавших посетителям кофе из больших хромированных кофейников. По мере того как приближался, хотелось вытянуть руку, приставить к его лбу пистолет и, видя, как округлятся в ужасе водянистые голубые глаза, нажать на спуск, чтобы вспыхнула во лбу звезда и красная жижа испачкала белые стулья.

– Доброе утро, Виктор!.. У вас такой вид, словно вы хотите выстрелить в меня из пистолета!.. – Маквиллен отложил газету, радостно смотрел на Белосельцева, чисто выбритый, блещущий здоровьем, излучающий энергию оптимизма.

– Прекрасно выглядите, Ричард!.. Хорошо идут дела?.. Вчера безуспешно пытался уловить вас за завтраком и за ужином.

– Дела великолепны!.. Целый день занимался контрактами. Сначала в министерстве, а потом мне устроили ужин в правительственной резиденции. Стану поставлять в Бейру оборудование для насосных станций. Большая нефть Бейры сулит большие прибыли.

– Тогда попросите своих друзей в Претории, чтобы перестали посылать подрывников на нефтепровод. Сорвут вам контракты.

– Напротив. Если бы я был главой департамента безопасности, я бы посылал диверсантов в еще большем количесте. Чем больше подрывов, тем больше новых заказов.

– Это цинизм, Ричард.

– Цинизм лучше, чем ханжество. На войне и в бизнесе правила жестоки и откровенны. Это в церкви пастор молится, а сам исподволь поглядывает на ножки молодой прихожанки.

– Давно не видел молодых прихожанок.

– Белых или черных? – усмехнулся Маквиллен.

– На мой церковный приход апартеид не распространяется. – Белосельцев уселся, кивнув официанту. И ему вдруг показалось, что Маквиллен знает о ночном посещении Марии. Знает о вчерашнем убийстве Чико. Видит следы бессонницы на его утомленном лице. Наслаждается своим превосходством.

И теперь, из положения проигравшего, неутомимо, как паучок, у которого ветер разорвал паутину, Белосельцев стал плести ее заново, накидывая на Маквиллена невидимые, невесомые петли.

– Вчера днем я был на океане, дремал под соснами. И думал почему-то о вас, Ричард. Как вы в молодости со своей юной Софи путешествовали по Мозамбику, наслаждаясь его горячими песками и зелеными водами.

– Воистину наслаждался, потому что это был рай. – Маквиллен был рад этой возможности вернуться в драгоценное прошлое. Поделиться им с неравнодушным слушателем, каким был для него Белосельцев. – Мы собирались пожениться и хотели купить кусочек земли на берегу океана, чтобы там начать нашу жизнь, насадить наш райский сад. Мы исследовали все океанское побережье, где пешком, с посохом, с сачком, и тогда я собрал свою первую коллекцию бабочек Мозамбика. Но больше всего, – Маквиллен мечтательно закрыл голубые глаза, – больше всего мне запомнились полеты на маленьком самолете над самым прибоем, над кромкой океана и берега, над зелеными и золотыми волнами воды и песка. Самолетик вылетал из Аквилона, что недалеко от Ресано-Гарсиа, летел вдоль берега и садился на крохотном грунтовом аэродроме, в дюнах, у самого берега Лимпопо, там, где река впадает в океан. Дюны пели во время вечернего ветра, как эолова арфа. Пресная вода Лимпопо вливалась в рассол океана, и в месте их слияния возникало стеклянное свечение, будто в океане плавали стеклянные вазы. Мы покидали маленький самолет и садились на крохотный кораблик, который вез нас вверх по Лимпопо до городка Шай-Шай. По дороге слушали музыку, пили холодное вино, смотрели, как в прибрежных африканских деревнях идет праздник, горят костры и гремят тамтамы.

– Все это можно повторить? – Белосельцев удивлялся тому, как быстро и безошибочно он тронул в сентиментальной душе Маквиллена верную клавишу. – Мы можем с вами повторить это чудесное путешествие?

– Едва ли. – Маквиллен печально махнул рукой. – Там война, разорение. Аэродром, должно быть, засыпан песками. Кораблик, украшенный разноцветными огоньками, затонул. В деревнях эпидемии. Крестьяне смотрят трахомными глазами, не приедет ли белый доктор с лекарствами.

Это была хоть и малая, но добыча. Паутина была восстановлена. Хрупко трепетала на солнце. В ней залипла причудливая блестящая мошка.

– Расовые идиллии кончились, Ричард. Апартеид не спасает. Вы столкнулись с расовым адом. – Белосельцев хотел увести разговор в сторону, чтобы его интерес к аэродрому не показался подозрительным и у него не отобрали пойманную цветную букашку.

– Разве я похож на расиста? – Маквиллен чуть повернулся в одну и другую сторону. – Я не бур, потомок твердолобых голландцев, желающих отгородиться от мира. Я англосакс, верящий в единый мир и единое человечество. Расизм лишает человека стольких красок и наслаждений. Например, в любви. Любовь черной женщины – как мед, добытый с душистого экзотического цветка. Быть может, в основе всех эротических культов мира лежит любовь черной женщины. Царица Савская, которую любил Соломон, была черной. «Песнь песней» – высшее произведение о любви. Меня всегда волновали те стихи Соломона, где он сравнивает тело любимой с благоухающими фруктами. Грудь – с душистыми яблоками, живот – с золотистой медовой грушей, лобок – с фиолетовой виноградной гроздью. Я любил африканских женщин, и пережитые с ними наслаждения не забываются, а пропитывают тебя на всю жизнь, как колдовское снадобье.

Белосельцев испугался, словно Маквиллен знал о его свидании с Марией. Бесшумно стоял за шторой, когда они лежали на белом покрывале и он доставал из стеклянной вазы землянику и вишню, виноград и душистые яблоки, украшал плодами земными ее темное прекрасное тело.

Паутина, в которую он уловил Маквиллена, находилась внутри другой паутины, в которую он сам был уловлен. И стиралась черта между ловцом и добычей, обманом и истиной, успехом и неудачей. Все двоилось, дробилось, менялось местами, выпадало из фокуса, искажало движение светового луча, обнаруживало второе дно, иное содержание и смысл. Обманутый разум путался в противоречиях, боялся своих собственных мыслей, не верил очевидности, погружался в мнительность, в манию, в безумие. Таково было воздействие на Белосельцева этого веселого, очаровательного человека с его тайным искусством проникать в сокровенные замыслы, видеть на расстоянии, угадывать непроизнесенное слово.

– Изумляюсь вам, Ричард. – Белосельцев старался удержать на своем лице легкомысленное выражение, но лицо, словно нарисованное на воде, колебалось, расползалось, превращалось в бесформенное цветное пятно. – Вы, с вашими данными, тонким сознанием, философскими интересами, занимаетесь какой-то сантехникой, насосами, сливными бачками. Мне кажется, это не ваше, не для вас. Вы – художник, мистик, исследователь. Вы только носите личину коммерсанта, на самом деле вы – другой.

– Мы все на самом деле другие, – засмеялся Маквиллен. – Лежим на берегу океана под соснами, смотрим на черных рыбаков и думаем, почему мы такие, какие есть. Почему до скончания века обречены оставаться в обличье, которым наделены от рождения. Тяготимся нашими личинами, нашими именами, формой наших рук, звуком нашего голоса. Мы пойманы и посажены в наше тело, как в камеру-одиночку. Будем сидеть в ней, покуда не разрушится наша плоть, не сломаются наши ребра, не распадутся на молекулы и атомы стены темницы. И тогда мы вылетим на свободу.

Он тихо смеялся, видя, какое смятенное у Белосельцева лицо. Как тот пытается укрыться и спрятаться от всепроникающего взгляда. Но укрытия не было. Одинокий путник шел в раскаленной пустыне. Жуткий подсолнух полыхал в белесых небесах, жалил рыжими лепестками. Солнце отражалось в каждом кристаллике кварца, каждый лучик вонзался и убивал кровяную частичку.

– Встретимся в Бейре, Виктор… Готовьте сачок… Желаю удачи…

Они расстались. Белосельцев старался стряхнуть наваждение. Смотрел, как из зеленого бассейна, с мокрым румяным лицом, похожий на пухлого пингвина, машет ему англичанин Грей, инженер по нефтедобыче.

Глава семнадцатая

Зеленая сырая долина с солнечным едким туманом, с зеркальцами болот. Плоское течение Лимпопо с редким скольжением челнока, без птицы, без рыбьего плеска. Стальной узкий мост при въезде в Шай-Шай, полосатый шлагбаум и стеклянная будка сборщиков проездного налога. Дребезжащее многолюдье городка с черной крикливой толпой, с обшарпанными, набитыми до отказа автобусами. Горячие холмы за окраиной в сером мелколесье, в слоистой дымке невидимых окрестных селений. Внезапные шумные ливни, ошпаривающие шоссе, нагибающие чахлые пальмы, превращающие округу в кипящее мутное варево. После ливня размытое раскаленное солнце выпаривает красные земли, и невозможно дышать, словно на лицо положили хлюпающий горячий компресс. Запах сладкого тлена исходит от жирной земли, от одежды, от дощатых ободранных стен. Запах Африки, запах твоей проживаемой жизни.

Белосельцев поселился в маленьком придорожном отеле на окраине города, рядом с бензоколонкой и баром, где ожидавшие автобуса африканцы под яростное стенание кассетника пили пиво, гомонили и ссорились. Разом кидались к дверям, когда подкатывал мятый, раздутый, как старый чемодан, автобус. Соломао проводил Белосельцева в убогий номер, дал пистолет и простился на несколько дней, отправляясь с разведчиками в лесистую саванну на поиски аэродрома подскока. По возвращении обещал совершить путешествие на катере вниз по Лимпопо к океану, в места, на которые невнятно намекал Маквиллен.

Коротая дни, Белосельцев поднимался на ближний холм, откуда открывалась пятнисто-зеленая саванна с серыми, похожими на кучи хвороста хижинами и неровными клочками полей. Вечерами, в сумерках, оттуда начинали звучать тамтамы, мерцали багровые отблески очагов и костров. Он слушал барабанный звук, лежа в нагретом душном номере. Наблюдал, как меркнет в окне небо, как темнеет контур высокой перистой пальмы с мохнатыми кошелками кокосов. Дожидался первой звезды и ночного, приносящего прохладу ветра, начинавшего тонко свистеть и щелкать в пальмовых листьях. Этот костяной дребезжащий звук, и туманные звезды, и запах сладковатого тления порождали в нем непрерывное, неуходящее чувство печали. Будто он что-то забыл и покинул. И это что-то, уже недоступное, было в полете светлячка за окном, в крике бессонной птицы и в нем самом, лежащем среди шелеста ночи. Он не искал причину печали, просто слушал ее. Забывался под утро коротким сном, и бабушка в белой шляпке, в светлой холщовой юбке сидела на пеньке и читала, он прижимался к теплой земле своим гибким счастливым телом, стремился на свет ее любимого родного лица.

К вечеру, когда жар стал спадать и солнце погрузилось в дымную, накаленную тучу, в которой, как в банной парилке, скопилась горячая вода, и земля пахла вениками, и саванна казалась огромной душистой баней, Белосельцев взял сачок, сунул за пояс пистолет и, раскланявшись с черным служителем, вышел из отеля в холмы. Брел натоптанной тропкой, среди клочковатых, плохо возделанных полей, где в красноватой земле торчали чахлые злаки. Держал древко сачка на сгибе руки, выглядывая, не мелькнет ли среди жухлых склонов пролетная бабочка. Утоптанная тропа сменилась полузаросшей стежкой, та разделилась на несколько едва заметных дорожек, которые вдруг разом исчезли, словно погрузились в глубину красноватого холма, и он оказался в курчавых колючих зарослях, одинаковых и бескрайних, без признаков людского жилья, под туманной белесой тучей, в которой, окруженное паром, плавало солнце.

Он присел под куст с цветущей кудрявой вершиной. Коснулся рукой ноздреватой сухой земли. И ему вдруг показалось, что пахнуло знакомым, сладостным, возбуждающим запахом – духами Марии, словно она была рядом, пряталась за цветущим кустом. Ее присутствие было так ощутимо, что он древком сачка осторожно приподнял ветку, ожидая увидеть ее маленькую голову с темными бороздками среди тугих заплетенных косичек. За кустом ее не было. Он отпустил качающуюся ветку, но ощущение того, что она рядом и он слышит ее ароматы, это ощущение оставалось. Он искал ее в белом мохнатом соцветии, в курчавой траве, в теплой, телесного цвета земле, в туманной, переполненной ливнем туче, в которой колыхалось размытое солнце. Она была везде, и ее не было.

Он вдруг испытал мучительную, слепящую страсть, вожделение, напоминавшее помешательство. Словно в ухо ему влили чашу дурманного зелья, и оно разбежалось по жилам, как жар, сотрясая его ознобом, болью, сладким безумием. Сквозь закрытые веки он видел ее, темную, глазированную, с блестящими коленями, влажной ложбиной между длинных маслянистых грудей, шоколадные округлые бедра, к которым хотелось прижаться губами, чтобы на них остался малиновый гаснущий след. Желание обладать ею было как обморок. Он был готов обнимать землю, в которой она мерещилась, прижимать к груди кисть цветка, в котором она таилась, тянуться к дымному дрожащему солнцу, в которое она превратилась. Эта страсть вошла в него, как струя, прокатилась волной по мускулам, помрачила рассудок, излилась мучительным счастьем, превратившись в уханье сердца, в звон разбегавшейся крови, в которой теперь уже навсегда сохранится невидимый яд, влитый в него чьей-то колдовской рукой.

Он увидел, как на куст, на мохнатое белое соцветие, села бабочка. Ударилась о цветы, сильно их колыхнула, зарылась лапками в дымчатую кисть, стала ее мять, топтать, погружала в цветы хоботок, сладострастно раскрывая и складывая черно-зеленые крылья. Белосельцев смотрел на нее, не в силах подняться, зная, что существо, сидящее на цветке, – лишь одно из бесчисленных воплощений темнокожей, меняющей обличья женщины. Вяло потянулся сачком, зная, что промахнется. Ударил, осыпал лепестки, оставив в воздухе тающее облачко пыльцы. Бабочка улетала, не исчезая из вида, повторяя изгибы холмов. Уселась на далекий куст, на цветущую макушку. Белосельцев издали видел метелку на вершине куста и крохотную черно-зеленую точку.

Он пошел по склону сначала вниз, а потом вверх, чувствуя, как двигаются в небесах раскаленные пласты пара, зная, что бабочка не улетит до его появления.

Она сидела, застыв на цветке, сложив крылья, превратившись в черный треугольник с металлической зеленой бахромой. Он потянулся к ней сачком, почти не желая ее поймать, а лишь потревожить заколдованный сон, в который она вовлекала и его, готовая и его превратить в черно-зеленое существо, посадить рядом с собой в цветок, прикоснуться к нему мягким пульсирующим тельцем в шелковистых волосках. Сачок толкнул цветок, она слетела, понеслась вдоль холма, пропадая за склоном. Он пошел следом, повторяя ее спираль, огибая холм, погружаясь в свернутое, похожее на ракушку пространство, в которое были свернуты холмы, низины, туманные, озаренные изнутри облака, где кипел, волновался готовый пролиться ливень. Бабочка исчезла, оставив его среди свернутых в рулон холмов. И он знал, что она опять сменила обличье, превратилась в эти склоны, вершины, заросшие кустами ложбинки.

Это было колдовство. Невидимая темнокожая колдунья ворожила, играла и мучила, и он, погружаясь в тихое безумие, наслаждался игрой и мукой.

Ему на лоб упала тяжелая прохладная капля. Вторая ударила в живот, оставив на рубахе расплывающееся пятно. Еще две капли ударили в плечи, словно кто-то ткнул твердыми прохладными пальцами. Небо перекрестило его, и он понял, что это она, невидимая, наложила на него крестное знамение. В сухую траву, в зашевелившиеся кусты посыпались круглые блестящие капли, похожие на прозрачные камни. Зашумело, загрохотало. Темная мутная масса, как пропитанная водой мешковина, рухнула вниз, словно обрушилась огромная кровля и множество водяных колонн упало ему на голову. Он оказался на дне, накрытый ревущим потоком, среди шипения, бульканья, в темной, непрозрачной для света глубине. Задыхался, махал руками, закрывал лицо, пускал пузыри, хватал губами улетающий воздух, плыл, выныривал, а в него вбивали стеклянные колья, разбивали о голову стеклянные вазы, крутили в водоворотах, валили на землю, и он знал, что это она топит его, насылает на него потоп, тешится его бессилием и беспомощностью. Ливень улетал за холмы, заворачиваясь в край разодранной тучи. Солнце вышло из мути, прикоснулось к его чуткой спине огромной горячей ладонью. Мокрый, оглушенный, в прилипшей одежде, с хлюпающими башмаками, он смотрел на улетающую тучу.

Ливень скатился с красного скользкого склона, впитался в густую, как сукровица, почву, превратился в раскаленный пар. Все пропало в душных испарениях. Стало невозможно дышать. Травяная пыльца, частички тлена, ядовитые пузырьки почвы витали в горячем тумане. Горло жгло, будто он проглотил ложку горчицы. Хотел подняться на холм, где воздуха было больше. Поскользнулся на красной слизи. Земля под ногами шевелилась и лопалась. Вздувались один за другим клейкие пузыри, лопались, как слюна, и на свет из хлюпающей воронки высовывалась жирная голова червя, толстая, скользкая, мясистая. Белосельцев брезгливо отдернул ногу, и под ней, в отпечатке подошвы, лопнул красный нарыв, и захлебывающаяся, жадная, безглазая голова пробилась наружу. Черви лезли, словно растущие водянистые стебли. Земля на глазах прорастала червями. Казалось, под ногами была не почва, а хлюпающая живыми соками плоть. Это устрашающее обилие слепой, неодухотворенной жизни, ее мгновенный первобытный синтез, химия солнца, воды, минеральных веществ – создавали ощущение первых дней творения, когда из земли и воды создавались первые гады и твари. Своим непомерным напором эта примитивная жизнь вытесняла с земли Белосельцева, стремилась напасть на него, использовать в качестве пищи, построить свое жадное, требующее насыщения тело за счет его плоти. Это порождало в нем ужас, гнало с холма. Поскользнувшись, пачкаясь в красной жиже, он съехал в низину. Сидел весь в грязи, задыхался, зная, что это она, африканская колдунья, пугает его своими наваждениями.

Он бродил в холмах, в завихрениях пространства, блуждал и плутал, по нескольку раз делая петли и выходя к одному и тому же месту. Колдунья морочила его, то стелила под ноги утоптанную тропинку, то снова заводила в глухие заросли. Наконец под вечер отпустила. Оттолкнулась от холма босыми фиолетовыми ногами и в прозрачных сумерках унеслась в темнеющее небо, где зажглась первая водянистая звезда.

Он возвращался в отель среди сумерек, в которых начинали звучать тамтамы. Крестьяне выходили из хижин в прохладный темнеющий воздух, разжигали костры, готовили пищу, били в рокочущие барабаны. Мерцали багровые отблески, краснели очаги. У вытоптанных порогов топотали босые ноги. Гибкие пальцы вибрировали на кожаных гулких мембранах. И этот нежный, негрозный рокот чужой земли, сладкий дым чужих очагов наполняли его нежностью и печалью.

Утомленный, опустошенный, он подошел к отелю. Мигала неоновая реклама. От заправки отъезжал бензовоз. В баре играла музыка. Обнявшись, из бара вышла молодая чернолицая пара. Мужчина держал руку на выпуклом бедре женщины. Рука повторяла кругообразное движение бедра. Они остановились у дверей номера, и, пока мужчина вставлял ключ в скважину, женщина улыбалась и смотрела на Белосельцева.

Он вошел в свой номер и совлек с себя влажную, пропитанную растительными ядами одежду. Голый лег на постель. За окном в зеленом гаснущем небе пернатыми космами чернела пальма с мохнатыми мешками орехов. Ветер начинал теребить ее листья, и они издавали печальный костяной звук. Одинокая водяная звезда наливалась бриллиантовым блеском. За фанерной стеной слышались женские стоны, хрусты ветхой кровати. Его одиночество в африканском придорожном отеле, его неприкаянность и заброшенность в этом загадочном мире с печальной звездой, мохнатой пальмой, страстными всхлипами черной женщины за фанерной стеной порождали в нем странное ожидание. Он вслушивался, не возникнет ли среди щелканий пальмы, приглушенной музыки, женских стенаний звук отдаленных крыльев, на которых, как на сверкающих пропеллерах, слетит к нему ангел и заберет его из этого мира в другой, райский, который он когда-то покинул. Звук возник, вибрирующий металлический звук мотора, который приблизился к самым его дверям и замер. В дверь постучали. Он поспешно надел брюки. На пороге стоял Соломао.

– Разбудил?.. Завтра утром плывем по Лимпопо… Аэродром пока что не найден…

Соломао ушел, оставив на пороге ком красной грязи. Видно, и он побывал под ливнем, который недавно ошпарил саванну.

Военный катер, постукивая мотором, плыл вниз по Лимпопо, по шоколадной воде, среди низких, бледно-зеленых топей, заросших проток, далеких волнистых холмов. Река крутила воронки, подымала со дна буруны, скручивала и свивала маслянистые струи, несла сломанные ветки, обрывки цветущих водорослей. На корме сидели солдаты в пятнистой форме, поставив у ног автоматы, щурили на солнце глаза, наслаждались рекой, прохладным ветром, кидали окурки за борт. Кормовой пулемет на турели вел черным стволом вдоль берега с редкими тростниковыми хижинами, по горловинам мутных проток, в которых скользили редкие челноки рыбаков. Пулеметчик, молодой великан в канареечно-желтом картузе, привалился к турели, сонно поглядывая на бегущее отражение солнца, убаюканный стуком мотора, мягкими хлопками прохладного душистого ветра. Белосельцев прислонился спиной к железной крашеной рубке, смотрел, как Соломао подтягивает брезентовый ремень у «калашникова».

– Какие новости из Мапуту? – спросил Белосельцев, уже несколько дней оторванный от радио и газет.

– Президент выступил с большой речью на митинге. Сказал, что, если ЮАР развяжет против Мозамбика войну, ей придется иметь дело со всей Черной Африкой. И эту войну мы закончим в Претории.

Белосельцев был знаком с военной риторикой, предназначенной вдохновлять изнуренное население. Президент Южной Африки тоже грозил войной прифронтовым государствам, обещая вторжение в Луанду, Мапуту, Хараре.

– Какая обстановка на границе? – спросил он, глядя, как проплывает за бортом линялая зеленая плеть с желтой щепоткой цветов.

– Продолжается концентрация войск. Нарушают воздушную и морскую границы. Мы это связываем с обострением обстановки в провинциях Манике и Софала. Мятежники наступают. Наши потери растут, особенно в Пятой бригаде. Удар направлен по нефтепроводу «Умтали – Бейра», по порту, по железной дороге. Они хотят здесь, в Мозамбике, перерезать пути снабжения Зимбабве, лишить ее нефти. Пуск нефтепровода намечен через неделю, и к этому времени мы ожидаем всплеска диверсионной войны.

Сачок лежал на крашеной палубе, ветер шевелил прозрачную марлю с крапинками застывшего цветочного сока, частичками красной почвы, застрявшим крохотным семечком. Пулемет на турели обнюхивал вороненым рыльцем сырые берега и кустарники, пулеметчик в желтом картузе щурил глаза на скользящее отражение солнца. И странная мысль: «Я плыву по реке Лимпопо, о которой, несуществующе-сказочной, читала бабушка забавную книжку, и я смотрел, как зимнее московское солнце лежит на нашем старом буфете».

– Двести восемьдесят километров нефтепровода от порта Бейры до границы Зимбабве. Мосты, насосные станции. Сумеет ли Пятая бригада не допустить подрывов трубы?

– Нефтепроводы защищать очень трудно. Если мы здесь, на Лимпопо, разгромим аэродром подскока, это и будет защита нефтепровода в Бейре.

– Соломао, – спросил Белосельцев, провожая глазами пролетавшую бабочку. – Что нами движет? Что движет тобой, Соломао?

Тот повернул к нему вороненое, с фиолетовым отливом лицо, в едва заметной пыльце усталости. Навел воспаленные, в красных прожилках белки, слезящиеся от колючего ветра саванны. Хотел понять, что имеет в виду Белосельцев. Неторопливо ответил:

– Мною движет ненависть, Виктор. К тем, с кем я сражаюсь всю жизнь. Кто убил многих моих друзей и хочет убить меня. Кто хочет убить Мозамбик. Ты ведь знаешь, мальчишкой, юнцом я сражался в партизанском отряде. – Соломао гладил «калашников», словно это было домашнее, дремлющее животное, мурлычащее от ласковых прикосновений хозяина. – У меня был друг Эдуарду. Наши домишки стояли рядом, наши семьи дружили. Вместе росли, как братья, вместе пошли в отряд. Против нас португальцы кинули батальон. Грузовики, транспортеры, ищейки. Солдаты охотились за нашим отрядом, а мы уходили от погони. Рыли глубокие ямы, покрывали их ветками, и грузовики проваливались в них, как слоны. Нападали на португальцев с тыла, вели наблюдение. Командир отряда послал нас с Эдуарду в разведку. В соседнюю деревню понаехали грузовики, и надо было выведать, что они замышляют. Пошли в деревню, прикинулись нищими, побирушками. С португальцами был проводник, предатель, убежавший из отряда. Во все времена, во всех движениях будут предатели. Он нас заметил и выдал. Нас с Эдуарду затащили в кузов грузовика, откинули борта, привязали к доскам проволокой, бок о бок. Нас били шомполами, требуя, чтобы мы указали дорогу в отряд. Солдаты топтали нас башмаками. Когда мы теряли сознание, солдаты обливали нас водой и снова принимались топтать. Поняли, что ничего от нас не узнают. Сержант сказал, что одному из нас они подарят жизнь. «Вот монетка… Тебе, – он кивнул Эдуарду, – орел… Тебе, – повернулся ко мне, – решка. Кому выпадет счастье, тому и жить». Он кинул монетку, и я увидел, что она упала на решку. «Ты счастливчик, – сказал мне сержант. – Можешь пойти к своим и сказать, какие мы милосердные. Не торопись, побудь еще немножко с нами». Они сволокли нас на землю, протащили за деревню на выгон, на пустую поляну. Там росли два дерева. Они привязали нас к деревьям, лицом к лицу. Повесили Эдуарду на грудь взрывчатку, подожгли бикфордов шнур, отбежали. Я смотрел на круглую сухую поляну с коровьим пометом, на привязанного Эдуарду, на шипящий, с дымной головкой шнур. Эта головка пузырилась, искрила, подбиралась к Эдуарду. Он говорил мне своим расплющенным, изуродованным ртом: «Смотри на меня, Соломао!.. Запомни меня, Соломао!.. Отомсти за меня, Соломао!..» Я плакал, не хотел смотреть, отворачивал голову от бегущего по шнуру огонька, который был у его ног, взбирался наверх. «Смотри на меня, Соломао!.. Отомсти за меня, Соломао!..» Шнур догорал, крутился маленький последний отрезок. Эдуарду крикнул: «Да здравствует…» Раздался взрыв, меня опалило огнем. Там, где стоял Эдуарду, из дерева вырвало клок, дымился красный ком из костей и кожи. Кровь Эдуарду долетела до меня, брызнула на лицо. Теперь ты понял, что мною движет, Виктор. Сражаюсь за Мозамбик, за Эдуарду, за Африку. Все еще чувствую его кровь у себя на лице.

Нас могут опять раздавить. В правительстве есть предатели. Есть воры и проходимцы. ЮАР организовала блокаду. Народ голодает. В Софале растет мятеж. Наши силы на последнем пределе. Нас могут опять превратить в животных, топтать сапогами, называть черной скотиной. Я хочу тебе показать деревню, где мы построили для крестьян дома, провели воду, дали наделы земли. Посмотри, что мы приобрели и что можем опять потерять.

Он заглянул в рубку, где командир катера крутил деревянный штурвал. Указал на берег, на маленькую темную пристань. Катер свернул и направился к берегу.

Пулеметчик в желтом картузе оказался уроженцем прибрежной деревни, к которой причалил катер. Он с гордостью вел Белосельцева и Соломао вдоль новых домов, часть которых еще заселялась. Деревня готовилась к празднику. Пускали насосную станцию, качавшую воду из подземных пластов. Прежде люди пили воду из Лимпопо, болели дизентерией и тифом. Теперь же новая власть подарила им здоровую, чистую воду. Крестьяне, жившие по округе крохотными хуторками, мотыжившие клочки суходола, добывавшие с трудом пропитание, теперь съезжались в поселок. Вступали в кооператив, обрабатывали большие наделы, водили трактора и машины.

В доме, куда их завел пулеметчик, жил его брат. Радостно обнялись на пороге. Хозяин зазывал их в комнаты, показывал помещения, двор. Во дворе стояла деревянная ступа, выточенная из древней колоды, похожая снаружи на черного идола. В углу скопились мотыги, вырезанные из твердого корня, лежал деревянный, с обвисшей тетивой охотничий лук времен неолита. И тут же юноша в рабочем комбинезоне перебирал мотороллер. Раскладывал на куске нейлона детали.

В комнате на полу лежала циновка, стояли глиняные и деревянные миски с остатками скудной трапезы. Голые ребятишки подняли от пола встревоженные курчавые головы. И тут же стол со стопками книг, антенна транзистора.

На подоконнике стоял керосиновый светильник с закопченным стеклом, лежал обугленный фитиль. Но с потолка свисала электрическая лампа, с рукодельным, из разноцветных тряпочек абажуром. Висел портрет Саморы Машела, в рамке с наклеенными камушками и ракушками, похожими на амулеты.

Белосельцеву казалось, что он попал в Россию первых лет революции, когда бородатый мужик поднимал на божницу портрет Ильича, тушил лучину и ввинчивал первую лампочку, ставил лыковый лапоть на стальную педаль «Фордзона».

Вдоль деревенской улицы, по которой их вел пулеметчик, стояли столбы, на них висели фонари. В бетонные основания были врезаны чугунные колонки, еще сухие, без смуглого глянца, нанесенного людскими руками, без сочной поросли, горячие и пустые на вид. На каждой красовался веночек из белых и красных цветов. Толпились нарядные женщины с коромыслами и сосудами в ожидании воды. Колонка была как маленький чугунный божок, собравший на поклонение людей.

За деревней кирпичной кладкой краснела насосная станция. Топтался народ, носились ребятишки, крутились собаки. В отворенную дверь виднелись трубы и вентили, увитые живыми цветами. Механик, нервный, в каплях черного пота, протирал стекла манометров. Председатель кооператива с маленькой курчавой бородкой и трехцветным партийным значком обнялся с пулеметчиком. Поздоровался с гостями, сказал, что сражался с португальцами в этих местах. Извинился за то, что не может уделить внимание гостям. Пригласил их на митинг.

На митинге говорил учитель, молодой и серьезный, присланный из университета. Говорил, что наука подобна влаге, от которой в человеке расцветает ум и совесть. Человек пьет воду, человек пьет знания. Пьет одновременно из двух источников жизни.

Говорила женщина-врач, худенькая, с красным крестиком, вышитым на белой блузке. Она просила людей пользоваться чаще водой. Мыть фрукты и овощи, мыть посуду и руки. Тогда у детей не будут болеть животы. Люди, переставшие пить воду из Лимпопо, избавятся от эпидемий и станут жить долго.

Председатель кооператива оглядел односельчан – музыкантов с тамтамами, женщин с сосудами. Что-то сказал механику. Тот побежал в насосную. Застрекотало, забило. Он приблизился к вентилю, уперся ногами, медленно повернул колесо. От порога насосной, с шумом, блеском, ударила в желоб вода. Била в бетон, пузырилась, текла, клокотала. Люди с гиком, криком надвинулись на нее. Черпали ладонями, кружками. Пили, смеялись, брызгали друг на друга. Топотали голыми пятками в жидком сверкании, в серебряных пузырях под рокот тамтамов. По всей деревне, у всех колонок, гремели барабаны и дудки. Во дворах, почуяв воду, ревела скотина. Председатель кооператива поднес Белосельцеву огромную глиняную пиалу, полную воды. Белосельцев пил, всасывая сквозь зубы сладкую ледяную воду, чувствуя, как тяжелый холод падает в грудь и живот. Напился, передал пиалу Соломао. Тот жадно, счастливо пил, поводя над глиняным краем белыми радостными белками. Напился, передал чашу пулеметчику, и тот погрузил в сосуд пухлые смеющиеся губы, пил, захлебывался и смеялся. Передал пиалу другим. Одна и та же вода соединяла их всех, омывала весь мир, приобщала к бесконечной жизни, сулила благо.

Женщины, наполнив сосуды, плавно удалялись в потемневших от влаги одеждах. Музыканты уносили свои инструменты. Народ расходился. На запах воды из саванны летели белые бабочки. Садились на мокрый бетон и пили.

– Теперь ты знаешь, Виктор, что мною движет, – сказал Соломао. – Мною движет ненависть. И мною движет любовь.

Желоб под железной трубой был усеян пьющими бабочками.

Они вернулись на катер и плыли вниз по Лимпопо в медлительном разливе. «Мною движет любовь», – повторял Белосельцев слова Соломао, сидя на железном носу, глядя на встречные водяные воронки. И в каждой на мгновение возникало лицо, дорогое, любимое, когда-то явившееся в его жизни, исчезнувшее, оставившее по себе чувство нежности и печали.

Они приближались к устью. Вдали возникали плавные волнистые дюны, словно у горизонта лежали огромные молчаливые женщины, и река делала широкие медленные повороты в предчувствии океана.

Далеко на зеленом берегу затемнела деревня, тростниковые колючие хижины, похожие на ежей. Сочились дымки, берег был обитаем. Белосельцев смотрел на черный рисунок первобытных африканских жилищ, продолжая испытывать похожее на благоговение чувство. Любил эти хижины, неведомых жителей, чудо их сотворения в мире, среди ленивых вод, волнообразных дюн, зеленых берегов.

Через реку летели бабочки. Одиночки, как малые, гонимые ветром перышки. Парами, играя и танцуя над водами. Целыми вереницами, вытягивая над водоворотами и бурунами невесомые полупрозрачные цепи. Все в одну сторону, с одного берега на другой, повинуясь таинственному зову, влекущему их в туманные зеленые топи, подчиняясь воле Творца, который двигал мирами, зажигал и гасил галактики, проложил к океану русло африканской реки, посадил на стучащий катер его, Белосельцева, повесил над рекой легкую цепь белых трепещущих бабочек.

У берега чернела лодка, медленно вращалась вокруг невидимого якоря. Из нее поднялся темнокожий, голый по пояс рыбак. Поднял высоко длинную блестящую рыбу, приглашая подплыть и купить улов. Катер проплывал мимо. Белосельцев помахал рыбаку, и тот, опустив рыбину, помахал в ответ, улыбаясь.

Деревня на топкой луговине топорщилась своими колючими кровлями. Виднелись причаленные лодки, бегающие ребятишки, несколько женщин в желтых и красных тканях. Повернулись к катеру, смотрели, как он проплывает. Старались угадать, что им сулит появление пришлых людей. Белосельцев, чувствуя их тревогу, помахал. Пулеметчик на корме снял свой канареечный картуз и тоже помахал. Женщины угадали их расположение и симпатию, махали в ответ длинными, тонкими руками.

Зеленая топь исчезла, дюны приблизились. Река медленно поворачивалась, будто повинуясь вращению Земли, и над белой грядой песков, бесконечный, сияющий, возник океан. Солнце из-за перистой тучи распустило прозрачные лопасти, медленно вращало голубыми лучами, и катер вписывался в вечное круговращение Земли и неба, овеваемый воздухом, светом. Там, впереди, где встречалась река с океаном, пресная речная вода вливалась в океанский рассол, речное течение ударяло в океанский прибой, там вздувались прозрачные, полные света волны, всплывали драгоценные сосуды, хрустальные блюда и чаши, возносились стеклянные вазы. Казалось, среди вод и лучей плавают и резвятся полупрозрачные существа, обнимают, целуют друг друга. Ныряют в бирюзовую глубь, подымая прозрачную стену стекла.

Белосельцев, как только увидел океан с колыханием вод и лучей, испытал мгновенное счастье. Ему стало так хорошо, словно эти места были ему знакомы и дороги. Он вернулся сюда после долгой разлуки, узнавая свой дом. Ту обитель, где был когда-то рожден, быть может, не в этой жизни. И после, скитаясь по векам и по царствам, меняя воплощения, искупая грехи и проступки, медленно возвращался обратно, в матку, его сотворившую. Теперь, на южной оконечности Африки, в месте, где встречались океан и река, состоялось долгожданное свидание с родиной.

Катер причалил к дюнам. Солдаты прыгнули в воду, тянули канат, выволакивая катер на отмель. Рулевой крутил колесо, подымая винтом буруны.

– Оставайся здесь, – сказал Белосельцеву Соломао, подбрасывая на руке автомат. – Мы исследуем окрестность. Если что, дай пулеметную очередь. В ленте зажигательные пули, – и ушел с солдатами, оставляя на песке вереницу следов. Мелькнул и исчез над дюной канареечный картуз пулеметчика.

«Зачем пулемет… – блаженно думал Белосельцев, ложась на песок, чувствуя его телесную теплоту. Слушал тонкие вздохи ветра, словно за вершиной прятался игрок на дудке. Глядел на волшебные волны. – Зачем пулемет, когда мы вернулись и ангелы славят наше возвращение…»

Ангелы играли в волнах. Разбегались на берегу, по склону прибрежной дюны. Кидались в море, летя по воздуху, сложив за спиной белые прозрачные крылья. Вонзались в воду, подымая блестящие брызги, погружая головы, спины, розовые стопы. Их не было видно, только резала поверхность острая, как плавник, кромка крыла. Выныривали, сбрасывая с плеч шумные фонтаны воды и света, доставали со дна хрустальные вазы, выпуклые сосуды, показывали друг другу.

Ему было легко и чудесно, словно упала давившая, непомерная тяжесть и он почти лишился веса. Эта телесная легкость, утрата своей земной сотворенности воспринималась как свобода и счастье. В этом месте река сочеталась с морем, небо с водой, а земля через голубой световод соединялась с небом, из которого по прозрачной пуповине стекали творящие силы. Ему было здесь так хорошо и знакомо, словно в этом месте он был спущен на землю, наделен на время внешностью, именем, провел на земле отпущенный срок, и теперь его заберут обратно на небо, вознесут по этому голубому световоду.

Он ждал, когда ангелы кончат играть, заметят его, выйдут на песок в белых, отекающих влагой одеждах, направятся к нему, протягивая руки, готовые обнять его и, взмахнув крылами, унести в лучистую тучу.

Его охватила сладкая сонливость. Он подумал, что это ангелы усыпляют его, чтобы освободить от земного обличья и невесомую, освобожденную от телесности душу унести на небо. Он заснул на песке, слыша нежные посвисты дудок, ласковые удары песчинок, прозрачное колебание света.

Проснулся от голосов. Соломао и солдаты возвращались, устало передвигая ноги, держа на весу автоматы.

– Не здесь… – сказал, подходя, Соломао. – Какие-то остатки посадочной полосы отыскали, но ни следов самолета, ни средств дозаправки… Занесло песком… Лет пять здесь никто не садился…

Они вернулись на катер, запустили мотор. Медленно удалялись вверх по течению. Ангелы продолжали играть в волнах, не заметили Белосельцева, не взяли с собой. С нежностью и печалью он смотрел на стеклянные всплески, думая, что через тысячу лет, в другом своем воплощении, он снова сюда вернется и ангелы его унесут.

Они приближались к деревне. Все те же круглые, с тростниковым колючим верхом хижины, похожие на ежей. Те же длинные, напоминающие высохшие стручки лодки у причалов. Только исчезли дымы над крышами, пропали дети и женщины на улице, не было коровы на зеленом выгоне. Белосельцев хотел увидеть жителей, махнуть им на прощанье, одарить своим благословением. В ближней хижине, среди дощатых стен, промерцала вспышка, будто кто-то зеркальцем пускал зайчик света. Вслед за блеском хлестнула по катеру очередь, сначала металлическим скрежетом попадания, а затем налетевшей с берега трескучей плетью. Пулеметчик на корме упал, оттолкнув пулемет, ударился головой о палубу, его желтый картуз отлетел и поплыл по воде, быстро удаляясь вниз по течению. Еще одна очередь ударила, подняв у борта высокие всплески пуль.

– Отворачивай!.. – крикнул Соломао рулевому. Кинулся к пулемету, колыхнув его на турели. Перешагнул убитого, сгорбился, вытянул шею, вцепился в пулемет и повел грохочущим, пышущим стволом вдоль берега. Было видно, как летят один за одним малиновые трассеры, углубляются в тростниковые крыши, в утлые деревянные стены, пронзают хижины насквозь, достигая дальних строений.

Белосельцев так и остался сидеть на носу, видя, как солдаты прячутся за рубкой, выставив автоматы, слепо, наугад отстреливаются. Рулевой уводил катер к противоположному берегу, из деревни продолжали стрелять, и Соломао, стоя в рост на корме, вцепился в пулемет набухшими руками, поливал хижины. И уже на одной тростниковой кровле завился дымок, и в стенах другой хижины появился язычок пламени.

Больше не стреляли, ни с берега, ни с катера. Стучал мотор, бурлила вода, далеко, желтой точкой, уплывал картуз убитого пулеметчика, и в деревне разгорался пожар, пылали крыши, бледный дым уходил в небо, и хижины были похожи на большие костры, сложенные из ветвей.

– Засада!.. Знали, что мы плывем!.. – Соломао подошел к Белосельцеву, жарко дыша, вытирая локтем текущую изо рта горячую слюну.

Солдаты оттаскивали в тень рубки убитого. Белосельцев, что-то вспоминая и желая понять, выстраивал беглые цепи впечатлений и мыслей, стараясь уловить смысл происшедшего. Воронки крутились в мутной желтоватой воде, плыли навстречу катеру, и в одной из них на мгновение возникло лицо Маквиллена, едкое, насмешливое, подмигнуло синим хохочущим глазом. Это он, Маквиллен, искусно заманил его в устье реки Лимпопо, увлек романтическими рассказами, поставил в хижине пулемет. Отвлек на ложную цель от аэродрома подскока, выиграл день, во время которого самолет мог проскользнуть в глубь Мозамбика, забросить в район нефтепровода взрывчатку и диверсантов.

– Маквиллен… – сказал он Соломао. – Сначала Чико, теперь Лимпопо… Может быть, его просто убить?

– С ним надо лучше работать, – ответил Соломао, и это был упрек ему, Белосельцеву.

Впереди закачалась рыбацкая лодка, посаженная на якорь. Ловца не было видно. Когда они приблизились и открылось нутро вытянутой черной пироги, на дне ее лежал убитый полуголый рыбак. Блестела рыбина. Темное влажное дерево лодки усыпали белые бабочки.

Глава восемнадцатая

На заре, похожей на бесшумный малиновый взрыв, к гостинице подъехал коричнево-зеленый, пятнистый «Лендровер». В нем сидели солдаты в маскировочных защитных мундирах, одинаковые, плечо к плечу, держали у колен автоматы. Соломао, затянутый в пятнистую форму, с кобурой на бедре, с ремешком фотокамеры, без улыбки, озабоченно пожал Белосельцеву руку. Пропустил в кабину к водителю, сел рядом, третьим, надавив гибким, в длинных мышцах, телом. Сзади, в отсеке с солдатами, стояли связанные проволокой канистры с горючим, был приторочен высокий жбан с водой. Сидел, стиснутый солдатами, безоружный африканец в штатском. В багажном отделении у торца Белосельцев заметил тюк, укутанный прорезиненной тканью, тщательно закрепленный между изношенными автомобильными баллонами.

– Что в тюке? – спросил Белосельцев.

– Взрывчатка, – сказал Соломао.

Промчались по спящему пыльно-серому городу. Пересекли Лимпопо, красное, как вино, отражение. Выскочили на прямое, липко шелестящее шоссе. Заря стояла повсюду, слева, справа. Акации просвечивали зарей, слоистые, плоские. Среди них огромные, как глиняные бутыли, чернели стволы баобабов.

– Нашли аэродром?

– Даже самолеты в небе оставляют следы, – усмехнулся Соломао. – Этот человек нам поможет, – добавил он, кивнув на африканца в штатской одежде, комкающего в руках грязно-белую, видавшую виды панаму. – Он приведет нас в деревню, где живет его родственник, знающий аэродром. Сегодня найдем аэродром. Завтра прилетит самолет.

Он сморщил лоб в перекрестья и дуги, на лбу будто отпечаталась карта саванны с нанесенным аэродромом подскока.

Заря быстро истаяла, в деревьях замелькало маленькое колючее солнце. Они свернули с асфальта на песчаный проселок. Струя ветра, дувшая в боковое окно, погасла. В кабине стало душно. Скопились пары бензина. Машину подбрасывало на рытвинах, так что лязгали приклады автоматов. Белосельцев при каждом толчке чувствовал колыхание взрывчатки, елозившей между пустыми баллонами. Соломао на местном наречии спрашивал о чем-то человека в панаме, и тот отвечал односложно.

– Говорит, в деревню приходит разведка мятежников. Уверяют, что скоро возьмут Шай-Шай…

И снова изнурительные толчки, духота, жжение во рту.

Он думал о вчерашнем видении ангелов, о посетившей его любви и благоговении ко всему живому и сущему. И о горящей деревне, убитом молодом пулеметчике, о мертвом африканце в пироге. Он проживал одновременно две жизни, две судьбы, выполнял две разные задачи. Он выполнял приказы двух командиров. Генерала, пославшего его с опасным заданием в Африку, чтобы обнаружить замысел врага. И Творца, пославшего его в эту жизнь обнаружить в ней Божественный замысел. Он служил обоим, выполнял их приказы. Двигался между светом и тьмой, между жизнью и смертью, прозрением и помешательством. Это раздвоение сжигало его, но было силой, толкавшей его вперед. Он двигался по двум несоединимым траекториям, в двух несоизмеримых пространствах.

Солдаты зачерпнули из жбана воду. Пустили по рукам кружку. Жадно пили, двигая худыми кадыками, покрываясь блестящей испариной. Протянули Белосельцеву. Тот принял благодарно и пил, постукивая зубами об алюминиевый край.

Колея исчезла и стерлась. Машина шла по нетронутому волнистому грунту. Вламывалась в тенистые заросли, выныривала среди яркого света. Проводник за спиной шофера односложно подавал голос, тыкая пальцем вперед. Шофер менял направление, переключал скорости, продирался сквозь переплетения веток, отыскивал едва различимую колею.

Кусты расступились, на поляне открылась маленькая лесная деревня. Несколько круглых, крытых тростником хижин, напоминавших корзины для ловли рыбы. Покосившийся из кольев загон. Слабо вскопанная, неряшливо тронутая мотыгой земля с чахлыми всходами. Машина остановилась у хижины. Навстречу ей вышел и тут же замер, будто у проведенной черты, мужчина с голыми костистыми плечами. Женщина в замусоленной юбке держала в руках предмет, похожий на пестик. Через порог посыпались курчавые, похожие на козликов дети. Все испуганно воззрились на вылезавших солдат, на оружие, на обилие скрежещущего железа, появившегося среди глиняного и тростникового быта.

Проводник и Соломао подошли к хозяину хижины. Раскланялись, пожали друг другу руки. Белосельцев, не понимая языка, слушал гулкие, словно из крынки вылетавшие звуки. Хозяин скрылся в хижине и опять появился, держа в руках хромированный транзистор. Вытянул усик антенны, крутил рукоятку. Соломао бережно принял приемник, осматривал его, поворачивал.

– Этот транзистор подарил ему белый летчик, – сказал он Белосельцеву. – В приемнике кончились батарейки. Летчик обещал привезти новые. Он знает, где аэродром. Его зовут Меамбо. – Мужчина, услышав свое имя, кивнул. – Он знает, где аэродром и склад горючего. Он гонял туда скотину и несколько раз виделся с летчиками. Они сказали, что прилетели из Мапуту. Инженеры и будут строить дорогу. Просили покараулить горючее. Подарили ему сахар, муку и транзистор. Он покажет нам аэродром.

Хозяин еще раз кивнул. Унес драгоценный, мерцавший металлом подарок. Вернулся, что-то сказал жене. Пошел в сопровождении Соломао к машине. Проводник в панаме остался у хижины. Устало присел в тени, довольный, что его оставили в покое.

Они снова катили в духоте, в бензиновых испарениях. Меамбо указывал направление узким скрюченным пальцем, словно прокалывал в зарослях дыру, куда устремлялась машина. Добрались до ложбины, встали, загнав машину в тень акации. Соломао, Меамбо и два солдата ушли в разведку. Остальные повалились в тень, расшнуровывали ботинки, пили, осторожно промывали глаза.

Он был измучен дорогой. Рубаха и брюки казались жаркой, едкой примочкой. Голова гудела от толчков и вибрации. Хотелось уйти подальше от пыльной, пахнущей бензином машины, от потных солдат, от лежащих в траве автоматов. Он брызнул себе в лицо теплой водой из фляги, шагнул за акацию, на хрустящую сухими чешуйками землю. И будто прошел сквозь прозрачную стену, в иной воздух и свет. Медленно, улыбаясь, брел среди зарослей, неплотных, сквозных, прерываемых солнечными прогалинами.

Саванна была недикой, возделанной, но не человеком, не мотыгой и плугом, а иным, изначальным садовником, посадившим и этот глянцевитый округлый куст, и струящееся волнообразное деревце, населившим свой сад быстроногими антилопами, свистящими птицами, бесшумными пролетавшими бабочками.

Бабочки, огромные черно-зеленые бромиусы и нежно-голубые элегры, вспыхивали, появлялись на миг, озарялись солнцем, их подхватывало, переносило через сферу плотного, непроницаемого для полета воздуха и влекло вниз, за древесную крону, всех по одному и тому же пути. Он пошел вслед за бабочками, вышел на поляну и увидел цветущий куст, который распушился в самом центре круглого, напоенного солнцем пространства, отбрасывая легкую тень. У вершины, в белых соцветиях клубились бабочки, сотрясали цветы, переливались, взлетали. Страстно, слепо падали в пахучие кисти, перебирали их лапками, вонзали крохотные пружинки хоботков. Весь куст дрожал, осыпался лепестками, опьяневшими бабочками, чуть слышно звучал. Белосельцев, восхищенный, окруженный цветами и бабочками, шагнул в этот африканский куст, встал среди расступившихся веток.

Ему показалось вдруг, что здесь, среди веток, существовало пространство как раз для него. Повторяло контуры его плеч, очертания его лица. Было уготовано ему, ждало его появления. Он долго шел, блуждал, кочевал из страны в страну, плутал, пока не дошел до этой африканской саванны, до цветущего, нагретого солнцем куста. Встал именно туда, где было уготовано ему истинное, задуманное Создателем место. Через этот куст, через эту поляну проходила блестящая ось, пронизывала центр мира. Он совпал с этим центром, совместился с легчайшей спицей, на которую надета Земля. Ему казалось, у него обнаружилось новое зрение, новый слух, новый разум. Сквозь плетение ветвей, их ясную прозрачную оптику он видел бесконечную, пронизанную лучами Вселенную. Его слух улавливал тончайший шум, издаваемый растущими листьями, полетом цветочной пыльцы, движением корней в земле. Он понимал лепетание бабочек, язык антилоп и птиц. Он стоял в кусте, готовый к прозрению. Глаза его оделись влажной лучистой влагой. Он чувствовал приближение огромного светоносного знания. Бабочки садились ему на одежду, на руки. Не боялись его, принимали его за растущую ветку. Он и был веткой на божественном огромном дереве, растущем в центре мироздания. Оно окружало древесными объятиями небо, с полетами светил, проблесками комет и метеоров. Погружалось корнями в землю, вглубь, до раскаленного пылающего ядра, но не жгущего, а творящего. Утратив имя, утратив плоть, без прошлого и без будущего, он был центром мира, царил в своем прозрении, в бессмертии, в желании любви и блага.

Это длилось мгновение. Близко, за деревьями, раздались сигналы машины. Властно, требовательно выкликали его, называли по имени. Выхватывали его из ветвей, возвращали в реальное пространство и время. Он покидал ту область своего бытия, где находился во власти Творца, выполняя Его благую, Божественную волю. Нисходил в ту область, где подчинялся командам пославшего его генерала.

У машины солдаты, раскрыв в торце двери, выгружали взрывчатку. Другие штыками секли и кромсали кусты, вырубая шесты. Прикручивали к шестам тюк взрывчатки. Соломао с шофером извлекли из-под лавки ручной пулемет и металлические коробки с патронами.

– Нашли аэродром!.. – радостно сказал Соломао, когда Белосельцев приблизился. – Мы его нашли и знаем, что делать!..

Соломао был возбужден. Его энергия обрела понятную, доступную цель. В нем не было следов утомления. Ладонь гладила, ласкала ствол пулемета. Рука казалась вороненой, как сталь, в таких же радужных металлических отливах.

Солдаты подняли на шест взрывчатку, положили на плечи, пошли. Соломао нес на плече пулемет, поправляя мешавшую ему фотокамеру. Белосельцев подхватил жестяную зеленую коробку с боекомплектом. Шофер и Меамбо остались подле машины, набрасывали на нее отсеченные ветки, маскировали и прятали.

– Надо пройти пешком, – говорил Соломао, протаскивая пулемет сквозь колючие заросли, – чтобы не было машинного следа… Сверху могут заметить…

Белосельцев, пронося патроны сквозь заросли, рванувшие ему кожу до крови, окончательно выпал из лучистого мира, где, созвучный воле Творца, он понимал язык птиц и растений. Воздух в прогалах кустов обрел туманный металлический отсвет, как и ствол пулемета. Глаза были готовы к появлению в небе металлической точки. Слух выуживал среди множества щебетаний и шелестов колючий звук самолетного двигателя.

Кусты неожиданно кончились. Открылся длинный белесый прогал, похожий на песчаную отмель.

– Вот он! – воскликнул Соломао, словно увидел землю обетованную. – Аэродром подскока!

Он был счастлив. Озирал опушку, промерял ее и ощупывал. Отыскивал в небе, над далекой кромкой кустов, малую точку. Следил за ее приближением. Снижал ее над резными вершинами. Превращал в подскакивающий, бегущий, гасящий свой бег самолет. И тогда его левый глаз, обращенный к вечернему солнцу, сжимался, а правый расширялся и лилово вспыхивал, как раструб пулемета. Тугие продольные очереди летели к белому, с красной каймой фюзеляжу.

– Завтра утром «командор» будет здесь… Мы подготовим ему посадочную площадку…

Шли по поляне – Соломао, Белосельцев, растянутая цепочка солдат, – отбрасывая длинные вечерние тени. Белосельцев различал под ногами следы самолетных колес, сбивших дерн, исчертивших грунт. Сложили ношу на землю. Под деревьями, в глубокой траншее, лежали железные бочки с горючим, выкрашенные в оранжевый цвет, чуть прикрытые жухлыми ветками. Тут же стояла ручная помпа, был свернут шланг с хромированным штырем-пистолетом.

– Заправка, – сказал Соломао. – Сюда он подрулит непременно. Здесь заминируем…

Он оттаскивал ветки. Открыв фотокамеру, делал снимки, стараясь захватить в кадр английские литеры, оттиснутые на оранжевых бочках, помпу и шланг. Сюда, к краю поляны, подруливал самолет. Здесь пополнял свои баки. Трава была выжжена бензином. Валялась масляная, перепачканная ветошь.

– Здесь мы его заправим, – приговаривал Соломао, щелкая камерой.

В земле было вырыто укрытие с навесом из веток. Они спустились в душную, пахнущую вениками полутьму. Глаза различали широкие нары, застеленные брезентом, рукодельный стол, набранный из деревянных планок, похожий на ксилофон. Стояла пепельница с окурками. Валялась скомканная цветная бумажка. Лежала на нарах засаленная каскетка. Соломао пошарил под нарами и выставил на стол пластмассовые прозрачные фляги. «Пресная вода. Сделано в ЮАР» – была надпись на этикетках.

– А я думал, может, виски найдем! Да нет, виски они в кабине возят! – хмыкнул Соломао. – Раньше, при португальцах, они прилетали к нам на отдых. В лучшие отели на побережье, с аквалангами для подводной охоты. Теперь они прилетают на другую охоту. По-видимому, не совсем безопасную. – Соломао извлекал из-под нар металлическую аптечку с крестом, спекшийся окровавленный бинт.

Белосельцев помогал выносить на свет и раскладывать на куске брезента фляги с водой, пепельницу, аптечку, растрепанный англо-португальский словарь. Соломао снимал все это на пленку, окрашенный вечерним солнцем в красные горячие пятна.

– А теперь приготовим площадку… Чтобы им мягче сесть…

Соломао был весел и бодр. Что-то быстро писал в блокнот. Чертил в нем какую-то схему. Прищелкивал от удовольствия пальцами. Смотрел на часы, на красное освещение поляны. Встал и быстро пошел, длинноногий, остроплечий, неся за собой ходульно переступавшую тень.

Солдаты осторожно раскрывали прорезиненную ткань, извлекали круглые мины, кубики взрывчатки, связки бикфордовых шнуров. Белосельцев приблизился, желая рассмотреть модификации мин, но вернувшийся Соломао остановил его:

– Посиди в стороне, Виктор. Я обещал министру, что привезу тебя в Мапуту невредимым.

Белосельцев присел в стороне на теплую землю, прижался затылком к стволу акации. Следил, как Соломао с солдатами несут по красной вечерней поляне мины, вымеряя шагами какие-то отрезки, должно быть, место удара колес о землю, путь прямого качения. И там, где начинался его прямолинейный, затухающий бег по поляне, они, нагнувшись, действуя осторожно и цепко, вживляли в дерн мины. Блестели в их руках штык-ножи, отсвечивали малиновым светом мины.

Он смотрел, как ловкие умелые люди минируют еще один участок земли, закладывают в планету взрывчатку в добавление к уже заложенной. К ядерным шахтам, ракетным лодкам, тяжелым бомбовозам. Во льдах, в дубравах, в пустынях люди закладывали в планету взрывчатку. Заминированная, готовая к взрыву Земля продолжала носить на себе города, взращивала леса, колосила хлеба.

Белосельцев пережил мгновенное смятение, панику. Страстное, больное желание немедленно исчезнуть с этой поляны. Убежать, улететь, умчаться. Покинуть чужой, охваченный войной континент, обреченный на пожары, болезни, непрерывное пролитие крови. Очутиться там, где ему хорошо, где смысл его бытия. Где он появился на свет, был взращен и взлелеян и где, по истечении лет, он найдет свое вечное упокоение.

Ему хотелось оказаться в сиреневых снежных сумерках Тверского бульвара, когда в голых деревьях наливаются синевой фонари, и желтый особняк с чугунной решеткой, и лица москвичей, родные, знакомые, среди которых вдруг мелькнет одно, поражая забытым сходством. То ли с матерью, молодой и красивой. То ли с девушкой, которую мимолетно любил. То ли с дедом, гулявшим под липами. То ли с собственным, когда-то молодым и счастливым лицом. Видение московского вечера, пылающих витрин Елисеевского, бронзового Пушкина. Москва, снегопад, видение Кремля.

Его первое, детское посещение Кремля, когда школьникам подарили билеты на кремлевское новогоднее празднество. Арка, розовые, убеленные инеем стены, словно из кирпичных швов проступила соль времени. Робко, страшась, пропуская над головой морозные переливы курантов, он прошел под аркой и словно очутился в ином пространстве. Воздух в таинственном серебристом свечении, земля в стеклянной чешуе брусчатки, тени от соборов и свет от крестов, – все было иным, инопланетным, из иного вещества, с иным предназначением и смыслом. Величавое, окаменелое, инопланетное время и его земная, горячая жизнь вошли в сочетание. Его детское, пылающее от мороза лицо прикоснулось к белым холодным лицам соборов и храмов. Его изумленные глаза встретились с их золотыми глазами. И такая вдруг нежность, восторг, понимание, что он ими узнан, принят, он им родной.

Черно-зеленая, с сочными малиновыми шишками ель, поставленная в Георгиевском зале, казалась ему еще полной лесного ветра, который качал стеклянные шары, пышные раскрашенные хлопушки. Ель двигала свое острие по огненным, солнечным люстрам, по хрусталям, и было больно смотреть, зрачки напрягались, читая имена геройских полков. Бомбардиры, пехотинцы, стрелки, все павшие на редутах и флешах, на великих полях и морях, все были здесь, на празднестве, собрались под огромной елью.

Спустя много лет он получал в этом зале боевой орден. Среди военных, отличившихся в афганском походе, принимая награду, он вспомнил ту давнишнюю детскую елку, чувство ликования и восторга. На этот раз не было ликования, а лишь сдержанное удовлетворение усталого, получившего рану военного, принимавшего с боевыми товарищами награду своего государства. Но зал был тот же, прекрасный. Белые солнца огней, имена гвардейских полков, его любовь к исчезнувшим уланам и бомбардирам.

Лежа на мозамбикской вечерней поляне, ожидая самолета с диверсантами, он старался вспомнить Кремль, представить его в мельчайших подробностях. Каждый красный кирпичик и лазоревый изразец, каждый завиток в каменных отложных воротниках на дворце, каждое колечко в цепях, поддерживающих кущи крестов. Но не мог: Кремль не дробился на части, сливался в нерасчленимое целое. Парил, как бело-розовое облако, дышал в его груди.

Он желал блага измученному распрями и непониманием миру, желал земле сохраниться, найти в себе силы и соки, чтобы растворить, рассосать, превратить в ржавчину стальные оболочки оружия, разложить и рассеять взрывчатку, оплести корнями и травами все бункеры и ракетные шахты, закупорить пылью все дула и сопла, забить их прахом опавших листьев, хитином мертвых жуков, птичьим пометом.

Соломао шел к нему легкой походкой воина, касаясь земли носками, исключая трясение почвы.

– Запрем его со всех сторон пулеметами, – сказал он, озирая темнеющую поляну с резкой кромкой леса в гаснущем небе. – Поймаем его в сачок, как ты ловишь бабочек.

Они поужинали вместе с солдатами сухими галетами, запивая пресной водой из откупоренных юаровских фляг. Устроились на ночлег в землянке, на дощатых нарах, положив под головы подсумки с патронами.

В укрытии было душно. Из открытого лаза не вливалась прохлада. Белосельцев чувствовал рядом локоть Соломао, его длинные отдыхающие мускулы.

– Может, закроем вход, – сказал Белосельцев, слыша, что Соломао тоже не спит. – А то вместо самолета прилетят огромные москиты, и их не перебьешь пулеметами.

– Не будет москитов, – отозвался Соломао. – Сухо, далеко от реки. В это время года здесь не бывает москитов.

Они замолчали. Белосельцев больше не хотел тревожить Соломао, который нуждался в отдыхе перед завтрашним боем. Но Соломао сам нарушил молчание:

– На катере, когда плыли по Лимпопо, я сказал, что мною движет ненависть. Но мною также движет надежда. Мы будем еще долго бороться, долго страдать. Много пуль будет выпущено в нас. Много пуль выпустим мы. Многие из нас погибнут. Но я хочу дожить до победы, жениться, родить детей, выпустить книгу стихов. Я по-прежнему пишу стихи. У меня есть несколько тетрадей стихов. Я описал в стихах смерть Эдуарду. Описал бой в Софале, когда нас атаковали родезийцы и их вертолеты, как драконы, пикировали на нас, поливали огнем. У меня много стихов про любовь, про ту, которая у меня была, и про ту, которой никогда не было. Если завтра нас ждет удача, я вернусь в Мапуту, напишу доклад министру о проделанной операции, а потом раскрою тетрадь и опишу в стихах сегодняшний день и вечер и как мы лежим с тобой, два брата, ожидая предстоящий бой.

Белосельцев благодарно улыбнулся во тьме. Засыпали, окруженные тьмой, тишиной.

Ему казалось, он спал мгновение и проснулся от тревоги, которая, по мере его пробуждения, через серию сердечных толчков, превращалась в ужас. Будто кто-то смотрит в землянку огромным мерцающим лицом, то ли скалится, то ли беззвучно хохочет, вдувая в блиндаж ядовитый тончайший ветер. Круглое отверстие неба было в лохматых шевелящихся звездах, словно небо бежало, проносило мимо проема свои летящие светила. Чувство сорванных, падающих звезд усилило его ужас почти до крика. Оглядываясь на спящего Соломао, Белосельцев перебрался через него, выкарабкался наружу. Небо колыхалось, пульсировало, морщилось. Гнало сквозь себя огромную волнообразную судорогу, сметающую звезды, сбивающую их в липкие сгустки, открывающие зоны пустоты и мрака.

Белосельцев смотрел вверх, чувствуя, что там, на страшном от него удалении, что-то совершалось и гибло. Не умел объяснить себе что. Совершавшаяся в небесах катастрофа откликалась в нем паникой и безумием.

Все вокруг чувствовало пробегавшую по Космосу судорогу. Мерцала и вспыхивала листва. Деревья страдали стволами, стонали корнями. В траве муравьи, жуки, пауки сталкивались, кусали и пожирали друг друга. Мчались невидимые, гонимые в лесах антилопы. Неслись неразличимые в темноте птицы.

Он видел – что-то приближалось к Земле из крохотной удаленной спирали Галактики. Раскручивалось, увеличивалось, врезалось с бесшумным секущим свистом. Это была погибель, всеобщая, всемирная, летящая на всех из Вселенной. Среди этой всеобщей погибели он различал, как тончайший колющий луч, свою собственную, уготованную ему смерть. Она была нацелена только в него, разглядела его на земле, захватила в свой сверхточный прицел, отслеживала все его перемещения, двигала следом за ним свое отточенное острие. Это космическое оружие стерегло его с колыбели, и от его луча не спасали ни блиндаж, ни подземный бункер, ни мысль о маме и бабушке, ни молитва о Боге и Родине.

Он осознавал свою гибель как летящую на него неизбежность. Земная жизнь, предчувствуя свой конец, стремилась улететь с Земли, вырывалась из грунта, прорывалась сквозь атмосферу, стремилась преодолеть гравитацию. Но Земля удерживала ее на себе, отдавала под удары небес.

Это длилось одно мгновение, помутившее его разум. Очнулся от оклика Соломао:

– Виктор, что у тебя?

– Все в порядке…

Небеса успокаивались и стихали. Звезды разноцветно сверкали. Над блиндажом, кроткий, бесшумный, летел светлячок, огибая невидимые стебли травы.

– Виктор, иди отдыхай…

Белосельцев вернулся в землянку, вытянулся на нарах, храня в себе чуть слышные невнятные содрогания. А когда проснулся, увидел стоящего Соломао, опоясывающего себя кобурой. Вход в землянку, словно накрытый латунным листом, желтел от зари.

Белосельцев лежал в кустарнике, в его зыбкой зеленой оболочке, в камуфляже солнечных пятен. Поляна, пустая, чуть выпуклая, казалось, воспроизводила кривизну Земли. Отсвечивала нездоровым розоватым светом, словно воспалилась за ночь от нанесенного ей надреза. Среди кустов, невидимые, таились прицелы, стволы пулеметов, прильнувшие к земле солдаты. В самом центре, где топорщились желтоватые гривки травы, был заложен заряд. Белосельцев отыскивал над лесом пустую точку. Взглядом от кромки деревьев снижал на поляну воображаемый самолет. Подводил его распростертые, с пропеллерами плоскости к этим желтеющим гривкам. Разрывал на части огненным взрывом. Из-за многоярусного слоистого дерева, где укрылся Соломао, он протягивал бледно вспыхивающие пунктиры, буравил белые борта черной серией попаданий. Глядел на часы, ожидая появления самолета, торопил, желал, чтобы действо поскорей совершилось. Срок появления «командора» давно истек. На поляне было пусто, солнечно. Куст наполнялся сухим душистым жаром. Солнце сквозь редкую листву обжигало его быстрыми скользящими прикосновениями.

Белосельцев приближал самолет к поляне, ожидая услышать звук двигателя, увидеть над деревьями стремительную тень. Но небо оставалось пустым. По гибкой, струящейся у глаз веточке ползли муравьи. Мерцала медовая смолка, вытекшая из разрыва коры. Над поляной мерно и плавно парила большая птица. Он смотрел на часы, нервничал, раздражался. Не верил в успех операции. Полет отменен. Или летчик не сумел пересечь границу. Или противник разведал, что его подстерегает засада. Самолет уже не появится, бессмысленно ждать. Промаявшись, они соберут поклажу, оттащат к машине, и обратное, мучительное возвращение в Шай-Шай, жажда, липкий пот, бензиновое зловоние.

Он смотрел на парящую птицу, на ее растопыренные маховые перья, вялые мощные повороты крыльев, клавшие ее в другую плоскость, в соседний восходящий поток. Птица видела их, притаившихся в кустах, терпеливо ждала их ухода, чтобы снова одной царить на поляне.

Он услышал далекий наплывающий звук самолета, наполнивший небо металлическими волнами. Весь сжался, стиснулся, откликаясь на звук звенящим током крови. И тут же распускал сжатые мускулы в разочаровании и досаде. Звук самолета проплывал высоко, падал шатром на леса. Белосельцев разглядел в высоте стеклянную каплю самолета. Пассажирский «Боинг» совершал рейс по маршруту Бейра – Мапуту. Исчезал, уходил из неба. Шатер звука смещался, будто кто-то переставлял невидимую из неба треногу.

Он снова лежал в горячей тени куста. Утомленная ожиданием мысль снова и снова повторяла воображаемую траекторию полета, и в это ожидание незаметно вливалось слабое дребезжание, напоминавшее переборы кузнечика. Белосельцев, поймав этот звук, выделял его, очищал от шелухи, от помех, настраивал слух на слабый тонкий сигнал, возвещавший о приближении самолета.

Самолет прошел в стороне, казалось, промахнулся, почти умолк. Быть может, умышленно миновал поляну, отказался от промежуточной посадки, проследовал напрямик. Но звук стал возвращаться, вытягивался из тишины металлической паутинкой, наливаясь стрекочущей силой. Самолет прозвенел за соседними вершинами, невидимый, удалялся, прочертив звуком ракурс своего удаления. Стихло, и Белосельцев испугался, что самолет не вернется. Летчик разглядел на земле отпечатки автомобильных колес, или отблеск оружия, или потный отсвет лица, или потревоженный минированием грунт или не обнаружил тайный условный знак, гарантирующий безопасную посадку.

Но звук вернулся, усилился, точно, ровно нацеленный на поляну. Белосельцев прямо перед собой, над деревьями, увидел самолет с крутящимися слюдяными пропеллерами. Он был белый, как тень. Увеличивался, покачивался, щупал крыльями воздух, примеряясь к посадке. Белосельцев по-звериному прижимался к земле, вытягивая шею в сторону белой, с красными линиями машины. Зафиксировал легкое, с приседанием на хвост, касание самолета о землю. Солнечный дымок сорванной колесами пыли. Затихание винтов с редеющими проблесками солнца. Бег машины через поляну, вдоль мелькающих деревьев, к тем белесым гривкам травы, где был заложен заряд.

Самолет проскользнул гривку, и возникло странное облегчение – заряд не сработал, самолет уцелеет. Но вдруг под самолетом рвануло плоско и дымно. Вздыбило машину, словно на взлете, задирая в небо клювы моторов. Хвост зачертил по земле, разбрасывая заостренный клубящийся дым. Красный взрыв прорывал фюзеляж, словно пакет, разрушал, превращал в рваную ветошь.

Поляна горела сразу во многих местах. В красно-черном огне горел самолет. Слышался треск горящей травы и пластика. Из-под деревьев, гибкие, осторожные, с оружием наперевес, поднимались солдаты. Не торопясь, кольцом, сходились к пожару. Соломао шел к самолету, снимая на ходу камерой. Задерживал жестом солдат и снимал.

Белосельцев приблизился к Соломао, который стоял на коленях в позе молящегося и целился фотокамерой. Соломао скосил свой расширенный пылающий глаз, с горловым клекотом произнес:

– Вез взрывчатку!.. Один пилот и взрывчатка!..

Он целился фотокамерой, и там, куда он направлял объектив, зияли проломы, виднелась искореженная приборная доска, вырванный с корнем шпангоут и на острие металла, бесформенное, липко-красное, лиловатым клубком висело месиво. И, видя эти лилово-красные слизистые комья, Белосельцев испытал удушье. Отошел в сторону. Желудок стал содрогаться, и его вырвало на траву.

Из кустов вынесся «Лендровер». Шофер торопился на зрелище пожара. Белосельцев шел по поляне, и под ноги ему попалась обугленная, убитая взрывом птица с растопыренными маховыми перьями, обломанными ударной волной.

Солдаты подогнали «Лендровер» к бочкам, работали помпой, наполняли бензином канистры. Рушили, обваливали накат землянки. Соломао подвешивал к бочкам взрывчатку, прилаживал шнур.

– Садись в машину! – весело крикнул он Белосельцеву. – В пути пообедаем!..

Соломао запалил зажигалкой шнур, посадив на него жужжащую дымную муху. Вскочил на сиденье рядом с Белосельцевым. «Лендровер», подскакивая, понесся по поляне, врезаясь в кущи, ввинчиваясь в упругие заросли. Сзади ахнуло взрывом. Соломао не оглядывался. Бросил на колени усталую, перехваченную браслетом руку. Негромко, хрипло смеялся.

Глава девятнадцатая

То, чем он занимался, выполняя задание разведки, двигаясь по афганским ущельям, шагая по кампучийским болотам, залегая под обстрелом на пепельную ливанскую землю, или здесь, в африканской саванне, взрывая самолет с диверсантами, – все это называлось «экспортом революции». Работа садовника, который пересаживает в другую землю черенок революции, бережно отламывая его от огромного красного дерева, растущего в центре России. И там, в той лунке, куда помещался саженец, начинало дымить и сверкать, трескалась почва, рвалась на куски территория, и в огромном взрыве, среди катастроф и пожарищ, вырастало красное дерево.

Рискуя жизнью, участвуя в убийстве других, находясь среди страдающих, истекающих кровью народов, он старался убедить себя в своем мессианстве. Верил в ту истину, согласно которой революция, случившаяся в начале века в России, не единична, не случайна, не кончается на себе самой. Своим взрывом поджигает продернутый в истории бикфордов шнур революций, сквозь которые проявляются действующие в мире энергии. То огненно вспыхивают в одном народе, то, затоптанные и подавленные, уходят в глубокие толщи. Тлеют, как торфяники, протачивая в глубине незримые огненные коридоры. Взрываются на другом континенте, в другом народе, сжигая мертвые оболочки уставших, изживших себя систем. В «белом», «черном» и «желтом» мире действует один и тот же «красный» гормон революции, превращая время, в котором ему, Белосельцеву, суждено родиться и жить, – превращая его в «красный век». Он хотел убедить себя, что революции, охватившие континенты, являются продолжением русской революции, держатся на том же корневище истории.

И только в тайных глубинах сознания, как в сумеречных катакомбах, хранилось иное знание. Об ином устройстве Вселенной. Об ином пространстве и времени. Об иной революции, охватившей все мироздание.

Он хотел себя убедить, что поколение его соотечественников, удаленное от залпа «Авроры» на шестьдесят с лишним лет, выигравшее величайшую в мире войну, создавшее невиданное по мощи государство, все так же исполнено «красной» революционной энергии. Солидарно с молодыми, охватившими мир революциями. Готово питать их своими «красными» соками. Родина, отделенная от своих «красных истоков» двумя поколениями, все так же видит мир глазами Петрова-Водкина. Купает в водах истории красного коня революции.

Но, возвращаясь на краткое время в Москву, смывая пыль афганских пустынь, долечивая ожоги и раны, полученные в кампучийских лесах, исцеляясь от гепатита и лихорадки, приобретенных в никарагуанских болотах, он замечал, что страна, посылавшая его на воюющие континенты, выглядит утомленной и вялой. Равнодушна к его свершениям и подвигам. Мучится тайной, поразившей ее болезнью. Выгорела изнутри и остыла. И там, где еще недавно горел сокровенный огненно-красный реактор, образовалась холодная пустота, комок остывшего пепла.

Воюя в мозамбикской саванне плечом к плечу с африканцами, он уверял себя, что схватка на южной оконечности Африки есть часть жестокой, неизбежной войны, расколовшей надвое мир, и в этой войне нельзя проиграть, а нужно только выиграть. Но при этом слышал, как от непосильных нагрузок колеблется фундамент мира, трещат опоры, на которых удерживается охваченное борьбой человечество. Свод может рухнуть в любую минуту, катастрофа может случиться в любой точке мира, в том числе и в этой африканской саванне. Земля, утыканная остриями ракет, словно огромная бомба, превратится в моментальную искру, исчезающую во мраке Вселенной. Эта мысль была невыносима для его сознания разведчика. И душа искала ответы в иных измерениях, стремилась к иной, наполняющей мироздание тайне.

Он прилетел в Бейру, надеясь на встречу с Маквилленом, чье появление в районе нефтепровода накануне пуска могло означать начало диверсий, усиление мятежа, активизацию подрывных элементов. Его работа с Маквилленом была фоном, на котором успешно действовала разведка Мозамбика, выявляя агентурную сеть противника. Директива из московского Центра вменяла Белосельцеву искать момент для вербовки, когда, загнанный в угол, Маквиллен согласится работать в интересах советской разведки. Утомленный, изъедаемый тайным недугом, израсходовав запасы духовной энергии, Белосельцев вышел из самолета и был встречен Соломао, радостно подхватившим его саквояж.

– Маквиллен в городе, но живет не в отеле. Избегает публичных мест, крайне осторожен в контактах. Мы поселим тебя в таком месте, где ты будешь у всех на виду. Он сам отыщет тебя, и тогда мы начнем работать. – Они мчались в джипе по городу, среди нарядных домов и цветущих деревьев. Завернули в порт, где начинался нефтепровод «Бейра– Зимбабве». Под разгрузкой, на сине-зеленой воде стояли два белых танкера, наполняя хранилища топливом. – Противник начал операцию «Нефть». Два раза взрывал, пытался лишить порт энергии. Взорвал в океане бакены, фиксирующие проходы в песчаных мелях. Два дня назад потопил земснаряд, расчищающий вход в акваторию для тяжелых танкеров. В ближайшие дни ждем ударов по нефтепроводам. Превентивно, чтобы ослабить противника, побуждаем Африканский национальный конгресс усилить удары по внутренним объектам ЮАР. – По плавной автостраде они объехали город.

У океана, на длинном бело-желтом побережье с каменным маяком высилась одинокая многоэтажная башня отеля с высокой надписью «Дон Карлуш». Видимо, в прошлом отель был гордостью колониального туризма. Теперь же вокруг было пустынно, отсутствовали лимузины, нарядные туристические автобусы. Стоял лишь пятнистый военный джип.

Они вошли в холл, где в кресле с резными средневековыми львами сидел автоматчик. Портье в галунах протягивал тяжелый, с геральдикой ключ офицеру. Увидев Соломао, услужливо устремился к нему. Соломао, отдавая паспорт Белосельцева, что-то негромко сказал портье, и тот закивал, заулыбался, передавая тяжелый ключ.

– Ты будешь гостем министра обороны. Платить не надо. Отдыхай. Завтра заеду, осмотрим с тобой окрестности. – Соломао ушел, озабоченный, торопливый, возвращаясь к оставленным, поджидавшим его в городе заботам.

Белосельцев остался среди мягкого сумрака, рыцарских бутафорских доспехов, знамен с гербами старинных португальских фамилий, макетов галеонов и каравелл. Поднялся на лифте на свой верхний этаж. Вошел в номер, включил свет. Двухспальная, под балдахином кровать. Королевская корона из папье-маше, напоминавшая декорацию Шекспира, сусальные золотые орлы. За стеклами, в вечернем гаснущем свете – нечто живое, подвижное, драгоценно-стеклянное. Маяк, выложенный из неотесанных глыб, похожий на средневековую башню, то и дело заглядывал в номер своим изумленным сияющим лицом. Казалось, на грубом каменном столбе вращается хрустальная ваза, наполненная драгоценной влагой, бросает с резных прозрачных граней снопы бесшумного света.

Он принялся разбирать багаж. Еще один его бивак. Передышка перед новым броском в саванну, где грязь, блиндажи, война. Достал и включил транзистор, настроился на Преторию, дожидаясь последних известий.

Звучали блюзы, сладостные ленивые переливы. Он встал под душ, слушая блюз, не закрывая дверь в ванную. Наслаждался освежающей, летящей по телу водой. Надевал перед зеркалом чистую рубаху, готовился спуститься к ужину.

Внезапно блюзы умолкли. Диктор вибрирующим, с аффектацией голосом произнес:

– Новости часа! Две самые крупные за последние месяцы акции саботажа произведены на установках по производству искусственного топлива «Сасол-1» и «Натреф» в Сасолбурге. Взорваны баки с готовой продукцией. По предварительным данным, возникший пожар нанес убыток более чем на шесть миллионов рэндов. Неудачная попытка взрыва была предпринята также на установках «Сасол-11» в Секонди. Предпринимаются массовые операции с целью поимки саботажников. Операциями руководит начальник южноафриканской службы безопасности генерал Кобус Виссер. Полиция использует специальные части и вертолеты…

Белосельцев застыл перед зеркалом. Сквозь блеск стекла и свое отражение, вспыхивающее и меркнущее в лучах маяка, видел цепи солдат, продирающихся сквозь колкий кустарник, трескучие в небесах вертолеты, два громадных багровых костра, отбрасывающих жирные шлейфы, и черные террористы, уходя от погони, падают ниц, сливаются с жухлой травой, пропускают над собой ревущий смерч вертолета.

Репортер передавал интервью, взятое на месте происшествия у каких-то супругов Росс.

– Это было как землетрясение! – говорил исступленный женский голос. – Я думала, на нас падает небо!

– Я хотел, чтобы она оставалась дома, – вторил ей мужчина. – Но она выскочила на улицу. И тогда раздался второй взрыв…

Говорил министр геологии и ресурсов Деклерк:

– Разумеется, это была хорошо продуманная и спланированная акция. Три атаки на три установки прошли одновременно. Мы должны признать, что наша страна становится объектом саботажа, имеющего целью нарушить стабильность. Разрушениям в ближайшее время могут подвергнуться мосты, атомные станции, узлы связи. Мы должны быть готовы к новой стадии терроризма и встретить ее мужественно и организованно. И мы должны немедленно нанести карающий удар по коммуникациям в Мозамбике, который стал базовым районом черного терроризма…

У Белосельцева сжалось сердце. Он подумал о Марии в ее предместье Матолла, куда неминуемо будет направлен удар возмездия. В окна ее спальни, где она медленно совлекает с себя прозрачные одежды, выходя из них, как из воды, – в ее ночные окна полетят гранаты командос, ударят автоматные очереди. И страстно захотелось ее увидеть, поднять из постели горячее сонное тело, унести к себе, смотреть, как дремлет она под легкой накидкой, положив на покрывало тонкую темную руку.

Говорили полицейские чины, политики, обыватели. Репортаж был умело приготовленной смесью страха, сенсации и угроз. Пропагандистский пластырь, спешно наклеенный на кровавый ожог «Сасола».

Белосельцев думал о Чико, погибшем по наветам врагов. О певцах и танцорах «Амандлы», направляющих в лоб врагу отточенное копье. О тех двоих африканцах, что смешались с толпой на вокзале Ресано-Гарсиа. Быть может, эти двое падают сейчас под очередями карателей, занимают круговую оборону на безымянном холме, отбиваются до последнего патрона в обойме.

Репортаж завершился. Зазвучало энергичное американское кантри. Белосельцев выключил музыку и, взволнованный сообщением, спустился к ужину.

Белоснежный ресторан поражал обилием высоких зеркал, заключенных в алебастровые узорные рамы. Витые канделябры с хрустальными подвесками. Свежие, под крахмальными скатертями столы. Торжество и блеск. Команда темнолицых официантов в белых наутюженных брюках и куртках с алыми лентами через плечо, похожих на камергеров. И, лишь привыкнув к белизне и зеркальному блеску, замечаешь, что узорный алебастр на стенах начинает отваливаться, не хватает в канделябрах хрусталиков, красные камергерские перевязи заутюжены до сального блеска, локти великолепных белых курток аккуратно заштопаны. Богатство было потертым. Роскошь обветшала. Состоятельных туристов, для которых когда-то возводился отель, здесь давно не было. В пустынном зале, в отдалении, ужинали трое черных военных. Два белых, говоривших по-немецки, по виду были специалисты из Восточной Германии.

Белосельцев пил холодное, обжигающее пиво из мокрой бутылки. Поддевал мельхиоровой ложечкой запеченных креветок. Чувствовал на себе ненавязчивый всевидящий взгляд метрдотеля в малиновом камзоле. Зрелище роскошного зала, принадлежащего иному, уже не существующему укладу, вышколенные официанты, печально и безнадежно ожидающие былых клиентов, создавали ощущение хрупкой обреченной жизни, задержавшейся на последней шаткой опоре, по которой просто забыла ударить сила, что взрывала мосты и причалы, нефтяные цистерны «Сасола», направляла в саванну колонны утомленных солдат.

Поужинав, он вышел в красновато-сумрачный холл, подошел к портье и на всякий случай спросил, не останавливался ли в отеле белый господин из Южной Африки Маквиллен. Портье бегло просмотрел списки приезжих и ответил, что такого приезжего нет. Есть двое белых господ из Англии, которые только что кончили ужинать и прошли в бар.

Белосельцев вошел в бар, полутемный, с мягкой обивкой стен. Стойка светилась разноцветными, похожими на лампады флаконами. На высоких табуретах за стойкой сидели двое. Белосельцев издали узнал одного. Розовощекий молодой инженер Грей, с кем плавали в лазурном бассейне «Поланы», что-то жарко втолковывал собеседнику, бритому наголо человеку. Шагнул к стойке, видя, как поворачивается к нему благодушный, изумленный, узнавший его Грей.

– Мистер Белосельцев!.. Ну конечно, мы должны были встретиться!.. Мы говорили о вас с мистером Колдером!.. Я рассказывал о вашем увлечении бабочками!.. Мистер Колдер тоже увлекается бабочками!.. Прошу, познакомьтесь!

Белосельцев подсел, заказав себе виски со льдом.

– Мой друг желал бы прибегнуть к вашим консультациям, – сказал Колдер, чей круглый череп был белый, как фарфор, а лицо красное, обветренное, пропитанное рассолом океана. – Ибо консультации, которые он берет у бармена, уводят его все дальше от истины.

– Признаться, я и впрямь в недоумении. – Грей поворачивал в обе стороны свое пухлое тело, наслаждаясь легким, коснувшимся его опьянением, свежей одеждой, комфортом бара после жаркой работы на трассе. – Вы мне, помнится, сулили здесь, в Бейре, обилие африканских масок. Но то, что я вижу на рынке, это, по-моему, сплошная подделка. Их изделия коробятся, высыхают и трескаются. Краска с них облезает. Где же настоящие ценности? Черное, железное дерево? В деревнях, которые мы проезжали, быт убогий, никакой архаики, никакого искусства. Танцы под транзистор! Они потеряли фольклор, но не приобщились к цивилизации. Это промежуточное состояние культуры меня угнетает!

– Нефтепроводы отпугивают фольклор, как они отпугивают антилоп и слонов, – улыбнулся Белосельцев. – Из кабины бульдозера не слышны тамтамы, не видны ритуальные танцы. Африканский фольклор уходит все глубже в леса, как это было в Англии или в России. Но я думаю, вам все-таки повезет. Здесь, в Бейре, живет известный резчик. Может быть, послезавтра мы посетим его мастерскую. Его работы экспонировались в Париже. Надеюсь, вам удастся что-нибудь купить у него. Правда, придется преодолеть ряд формальностей в Министерстве культуры, взять разрешение на вывоз скульптур и масок.

– Послезавтра? – оживился Грей. – Отлично! Завтра на трассе состоится торжественный пуск нефтепровода. К вечеру мы вернемся, и послезавтра я к вашим услугам.

– Мистер Грей сообщил мне, что вы ловите африканских бабочек, – сказал яйцеголовый Колдер. – Моя коллекция пополнилась несколькими прекрасными экземплярами. Я заметил, бабочек привлекает запах металла и пластика. Прошлым утром я собрал дюжину великолепных полиптикусов, уснувших прямо на стальном корпусе дизельной установки. А вчера я поймал замечательную темно-алую кассионату. Крылья как алебарды. Я обязательно вам покажу, вы оцените ее по достоинству.

– Многие приезжают в Африку по делам и одновременно ловят бабочек. – Белосельцев всем своим видом демонстрировал интерес и внимание. – Вам, кстати, незнаком мистер Маквиллен из ЮАР? Он должен был здесь появиться. Он тоже охотник за бабочками. У нас может составиться целое охотничье общество.

– Смешно, – засмеялся Колдер. – Смешно, как они меня охраняют! Со мной ездит охрана, конвой местных солдат. Эти воители не отходят от меня ни на шаг, будто меня могут украсть. Представляете, я пробираюсь с сачком в зарослях, выслеживаю бабочку, а сзади следует солдат с автоматом. И когда я бегу за бабочкой, продираюсь сквозь гущи, он радостно скачет следом, принимает участие в ловле. Ликует, как дитя, когда мне удается поймать. Почти плачет, когда бабочка улетает. И тогда я опасаюсь, он вот-вот вскинет автомат и пустит ей вслед очередь!

– Как бы он не пустил ее вам в голову, – недовольный легкомыслием коллеги, заметил Грей. – Они охраняют нас от повстанцев, но я не знаю, кого из них больше остерегаться.

– Мне наплевать на тех и на других, – отмахнулся Колдер. – Пусть убивают друг друга, если им нравится. Мне важно выполнить контракт, пустить по трассе насосные станции. И довезти до Лондона коллекцию мозамбикских бабочек.

– Вы так и не сказали, знаком ли вам мистер Маквиллен, – произнес Белосельцев. – Вы сказали, кассионата, красные алебарды. Под Брюсселем в пригороде есть Музей Африки. Там наряду с этнографией, луками, масками, пирогами выставлена коллекция бабочек, собранная во время первых экспедиций в Конго. Там я впервые увидел кассионату и познакомился с мистером Маквилленом. Ее загнутые отточенные кромки действительно похожи на алебарды. Цвет терракоты. Цвет красных африканских почв. Будто крохотный красный кусочек Африки привезли в музей.

– Африка и в самом деле краснеет! – захохотал Грей. – Черная Африка становится красной! Такой ее делаете вы, мистер Белосельцев. И мы, как ни странно, помогаем вам в этом. Своим инженерным опытом способствуем ее покраснению. Что касается мистера Маквиллена, то мы с ним знакомы. Он поставляет насосы на трассу. Завтра утром он ждет нас на одной из насосных станций, довольно далеко от Бейры. Как бы нам не опоздать на торжество.

– Вы преувеличиваете, Грей, насчет покраснения. – Колдер повернул голову на тонкой жилистой шее, став похожим на огромного, глазастого, с голым черепом птенца. – Американские насосы, смонтированные английскими инженерами, качающие арабскую нефть, не обеспечат этой стране цивилизацию. Здесь не удалась цивилизация португальцев, не удастся красная цивилизация русских. Африка опоздала с развитием. Она не успела сесть на самолет. Трап убрали, и «Боинг» ушел без нее. Ее удел – вечная недостаточность, комплекс неполноценности перед белым миром. Внутренние смуты и выморочные, ссорящиеся друг с другом режимы. В Африке есть только одна цивилизация – это белая цивилизация юга. И что бы там ни мололи о расизме и апартеиде наши лондонские либералы, я солидарен с белым человеком из Претории, с мистером Маквилленом, который прав, говоря, что он защищает здесь не только свою страну, а цивилизацию белых, частью которой являются Лондон, Париж и Нью-Йорк. Он мне симпатичен и дорог, а не черный джентльмен, научившийся взрывать и минировать, но так и не научившийся строить, размышлять, прогнозировать. Поэтому я откликаюсь на приглашение Маквиллена и поеду спозаранку к черту на рога в саванну, посмотреть на его замечательные насосы!

Колдер хлебнул виски, наклонив белую костяную голову с черепными швами. Белосельцев, чуть опьяневший, почувствовал смутную, необъяснимую тревогу, услышав о Маквиллене и завтрашней поездке инженеров. Сидевшие перед ним англичане обладали африканским опытом, добытым не только ими, но и их отцами и дедами, вторгавшимися в Африку с винчестером, с пушечным фрегатом, с военным караваном торговцев. Они взломали африканскую дверь, вскрыли африканскую вену, напитали живыми африканскими соками свой сумрачный остров, а теперь презирают обескровленный континент.

– Вот подождите, – сказал он устало, – когда ваш «Лендровер» взлетит на воздух, напоровшись на мину, заложенную каким-нибудь человеком из Претории, вот тогда вы определитесь в своих расовых симпатиях и антипатиях.

– Красная пропаганда, – раздраженно ответил Колдер. – Никто нас не будет взрывать. Приставленная к нам охрана просто шпионит за нами. Ну их всех к черту! Пустим эту трехсоткилометровую кишку, убедимся, что в Хараре запахло бензином, упакуем свои чемоданы, и – прощай, марксистская Африка!

Белосельцев не стал продолжать разговор. Откланялся, вышел из бара.

Миновал гостиную с погашенным светом, с пустым бильярдным столом. Дверь в сад была распахнута. Льдисто белел фонарь, освещая холодным светом крону округлого лавра. Он стоял в духоте влажной, с океанскими испарениями ночи, глядел на льдистый фонарь, на стеклянную листву, понимая рассудком красоту этой ночи, не умея ею восхититься. Был не в силах ее пережить, пребывал в тончайшем, болезненном отчуждении от природы.

Он вынес из разговора англичан нечто смутное, тревожное, не имевшее объяснения, связанное с Маквилленом, о котором было сказано вскользь, какой-то пустяк, о какой-то завтрашней встрече, после которой Маквиллен вернется в Бейру и, по-видимому, встретится с ним. Но в этом мимолетно сделанном сообщении таилась тревога, опасность. Он не умел ее объяснить, только чувствовал ее приближение.

Белосельцев поднялся к себе в номер, лежал без одежды на двуспальной кровати под лепным королевским гербом. Маяк за окном бесшумно врывался в номер двойным скользящим лучом. Зажигал трепетным блеском зеркало, графин на столе, его голос, словно натертое ртутью тело. Выхватывал изображение комнаты и его, лежащего на кровати. Выносил наружу в ночь на огромных прозрачных пригоршнях и выплескивал далеко в океан. Опять возвращался. Протягивал в номер прозрачные пригоршни. Вычерпывал содержимое комнаты, извлекал материю света из зеркала, из графина, из его обнаженного недвижного тела и выплескивал далеко в океан.

Он лежал, ожидая приближения лучей. Чувствовал их бесшумный удар, вторжение в плоть. Он чувствовал свое убывание. Чувствовал, как рассасывается, растворяется его жизнь в бестелесных потоках света. И ее все меньше и меньше. И надо что-то успеть. Что-то понять и постигнуть. Что-то в себе самом. Из чего состоял, что помнил, любил и что бесшумно, с каждым поворотом лучей, у него отбирали.

Тот зимний трамвай в мохнатом на стеклах инее. Бабушка смотрит на него с обожанием. А он, сначала тихо, только ей одной, а потом все громче, привлекая внимание соседей, вдохновляемый их вниманием и одобрением, читает «Бородино». Трамвай колышется в зимних студеных сумерках. Пассажиры с умиленными лицами слушают. А он, в детском воодушевлении и восторге от стиха, от своей декламации, от бабушкиного влюбленного взора, выкликает: «Как наши братья умирали, и умереть мы обещали…»

Бородинское поле в хлебах, в скирдах, в летающих черных стаях. Они с мамой стоят перед каменным памятником, среди поникших колосьев. На памятнике – орел, скрещенные пушки, название кавалергардского полка. Поле дохнуло запахом сырой соломы, дуновением материнской прозрачной косынки.

Маяк своей властной беззвучной волей отбирал рождавшиеся образы, уносил в океан.

Он лежал обнаженный, под прозрачными лопастями бегущего света и плакал, не стыдясь своих слез. Повторял: «Как наши братья умирали…» Засыпал, пробуждался, вздрагивая от бесшумных прикосновений света.

Глава двадцатая

Рано утром из окна отеля он смотрел, как у подъезда поблескивают стеклами два белых «Лендровера». Англичане, оба в белых шортах, рубахах апаш, ставят в машины дорожные сумки. Солдаты охраны, не снимая автоматов, помогали им, подносили теодолиты, ящики с минеральной водой. Обе машины легко и празднично унеслись, мелькая сквозь сосны.

На опустевшей площадке появился чернокожий мальчик, полуголый, босой, держа у рта оранжевый, отекавший соком плод. Подбежал другой, постарше, и отнял его. Младший заплакал. Второй кинул обиженному оранжевый плод. Мясистый шар упал и разбился. Оба принялись его подбирать, совать себе в рот. Перепачканные, медленно удалялись под сосны.

Когда он шел завтракать, его остановил портье:

– Прошу прощения, вам звонил господин Маквиллен. Сказал, что вечером, в восемнадцать часов, он навестит вас. Просил вас спуститься в бар.

– Спасибо, – ответил Белосельцев, удивляясь звонку Маквиллена, который, по словам англичан, должен был быть в это время в саванне, на далекой насосной станции. Позавтракал омлетом, запил его кофе. Вышел к порталу.

У отеля, приоткрыв дверцу машины, ждал его Соломао.

– Странно, – сказал Соломао, узнав о звонке Маквиллена и о сообщении англичан. – Маквиллен в городе, никуда не уехал. Не понимаю, почему он послал инженеров так далеко в саванну.

– Может, догнать и остановить?

– Они отмахали уже сто километров. Поедем, поговорим по дороге.

Они кружили по городу, выбирая зеленые тенистые улочки с особняками, вылетали на центральную трассу с потоком машин, выруливали на автостраду с предместьями.

– Через несколько часов состоится пуск нефтепровода. На митинге будет присутствовать руководство партии, армии. Ночью произведем аресты выявленной агентуры. Здесь, в Бейре, и в предместьях, где укрываются диверсанты ЮАР. Я говорил по телефону с министром. Получен приказ арестовать Маквиллена.

Белосельцев почувствовал легкий хлопок, словно в лицо его ударила бабочка. Бабочки не было, а ощущение мягкого толчка оставалось. Этим арестом завершалась его африканская миссия. Завершалась его легенда, его искусное притворство и мучительная интеллектуальная игра. Завершались его отношения с Маквилленом, чей двоящийся, ускользающий от понимания образ порождал напряжение, неисчезающее чувство опасности и острый интерес к человеку, который был столь похож на него самого. Его двойник, его зеркальное отражение, его умелый и жестокий враг, к которому он испытывал мучительное влечение, зная, что вызывает похожее ответное чувство.

– Ты сказал, он приедет к тебе в восемнадцать. Там, на подходе к отелю, мы его арестуем. Эти превентивные аресты предотвратят нападения на нефтепровод, которые враг планирует сразу, как только пойдет горючее.

Белосельцев молчал, удивляясь впечатлению, которое произвело на него известие об аресте Маквиллена. Было не ясно, что вызывало сожаление. Прекращение задания. Или тайная симпатия к врагу. Или его неизбежный и скорый после ареста отлет из Африки. Или ощущение, что этим арестом, как ножом, отрезается еще один ломоть его жизни, не связанный с прежними, несочетаемый с последующими. Конец его африканской одиссеи, его африканской любви.

– Сегодня мы его арестуем, а завтра военным самолетом отправим в Мапуту. Хочешь с нами лететь? Или примешь участие в операции Пятой бригады по разгрому базы мятежников? Комбриг дал согласие.

Белосельцев молчал, смотрел в лобовое стекло.

– Мне нужно на час заехать в управление службы безопасности, – сказал Соломао. – Хочешь, поедем со мной. А потом отправимся на открытие нефтепровода.

– Отвези меня к океану, – попросил Белосельцев. – Через час приезжай.

Оставшись один у воды, он скинул одежду и нес ее, продуваемый соленым ветром. Пустые пески тянулись далеко, полумесяцем, окаймленные тончайшим горящим лезвием. Шло непрерывное волнение прибоя. Взлетали длинные белые руки, стремились его достать, увлечь в шум, в пену.

Кончалось его пребывание в Африке. Сегодня вечером наступит развязка. Чернокожие разведчики, схватив под локти белого шпиона, отведут его в машину. А он, утомленный разведчик, через день-два сядет в самолет с красным флагом на киле и улетит в последние русские снега. И скорее всего больше никогда не увидит эти белые пески Мозамбика, зеленые воды, шуршащий рулон прибоя.

Он разделся, положил одежду на седую корягу. Голый, стиснув от соленых брызг глаза, пошел в океан. Чувствовал, как охватили его прохладные сильные объятия, прижали к огромной дышащей груди. Он прощался с Африкой, а она прощалась с ним. Плыл среди соленой зелени, пробивая головой шелестящие пенные гребни. Проныривал сквозь плотное водяное солнце. И казалось, из каждой волны возникает на миг, смотрит на него чье-то лицо, мерцают глаза. Он плыл не один, Африка, прощаясь, посылала ему вслед множество прозрачных пловцов.

Он заплывал все дальше в океан. Как и в первое свое купание в Луанде, этот теплый, колеблемый рассол казался родной изначальной стихией, из которой он вышел и в которую потом превратится. Той безымянной, изначальной средой, которая распускала в себе все временное и конечное, из чего состоял, что мучило и сотрясало его во время жизни. Чем дальше он уплывал, тем вольнее ему становилось. Все удаленнее казались оставленные на берегу заботы и страхи. Недавние муки, требующие неотложных решений, удалялись, теряли смысл и значение. Ему казалось, в этих стеклянных, разбиваемых о его голову шарах запаяны души тех, кто жил до него и ушел, стал океаном. Разбивается шар, чье-то лицо смотрит на него изумленно. Исчезает, снова запаивается в плывущую водяную колбу.

Он подумал, что, может быть, сюда, к южной оконечности Африки, приплыли его безвестные предки. В наивном любопытстве дивятся на него, живого, еще не растворенного в безымянных потоках бытия, еще не соединенного с ними. Бессловесно лепечут между собой, всматриваются, узнают в нем черты фамильного сходства. Ему показалось, он узнал своего деда, не сгорбленного утомленного старика, дремлющего в кресле в пятне морозного солнца, а другого, из семейных рассказов, молодого офицера, устанавливающего на круче батарею горных орудий, бьющих прямой наводкой по наступающей турецкой пехоте. И прадед с жесткой смоляной бородой, в красной ямщицкой рубахе гонит тройку по землям Войска Донского, и какое-то село с белой церковью, какое-то поле подсолнухов.

Африка прощалась с ним, дарила на прощанье видения.

Приближаясь к берегу, почувствовал удар по ноге. Возникла мысль об акуле. Что есть силы замолотил по воде, устремляясь к суше. Студенистая большая медуза переливалась у поверхности, повторяя форму волны. Это она коснулась его своим туловищем. Вышел на берег, брел, обсыхая, туда, где ждал его Соломао.

Пуск нефтепровода «Бейра – Зимбабве» был обставлен торжественно. У насосной станции, первой в череде десятков, установленных вдоль трехсоткилометровой трубы, собрался праздничный митинг. У бетонного сооружения, начиненного насосами, компрессорами, циферблатами приборов, электроникой диспетчерского пульта, была воздвигнута нарядная, украшенная цветами трибуна. Политическое руководство провинции Софала, партийные лидеры, командиры бригад, чиновники, инженеры – все были праздничны, произносили пышные речи о торжестве революции, о черных братьях Зимбабве, о победе «прифронтовых государств» над белыми расистами ЮАР. В близком порту вращались подъемные краны, у пирсов стояли сухогрузы и танкеры, вздувались огромные, наполненные топливом цистерны.

Соломао и Белосельцев прибыли, когда митинг приближался к концу. Говорил комбриг Пятой бригады, заверяя руководство провинции, что мятежники будут разгромлены и труба, гордость Мозамбика, надежно защищена постами и патрулями, сберегающими стратегический объект по всей протяженности. Оркестр, готовый к маршу, покачивал свои барабаны и трубы. Развевались полотнища партийных и национальных знамен. Девушки держали букеты, готовые вручить их вождям. Сквозь открытую дверь станции Белосельцев видел диспетчеров и наладчиков, черных и белых, своими одинаковыми рубашками и галстуками напоминавших экипаж самолета, следящий за приборной доской.

Как только они приблизились к толпе, Белосельцев сразу стал искать в ней Маквиллена, пугаясь встречи с ним, боясь, что невольным словом, неточным взглядом и жестом обнаружит информацию о предстоящем вечернем аресте. Боялся в себе неясного чувства, заставлявшего не желать этого ареста. Пугался тайных переживаний, побуждавших его послать Маквиллену знак о грозящей опасности. И был рад, не обнаружив его в толпе. Встал у дверей в насосную рядом с черным автоматчиком, слушая речи, глядя на циферблаты и стрелки.

Оратор завершил свою речь. Губернатор едва заметным взмахом послал сигнал стоящему в стороне инженеру. Тот кинулся в насосную, мимо Белосельцева, и что-то взволнованно сказал диспетчеру. Тот шагнул к пульту, надавил большую красную кнопку. И все ожило, дрогнуло, наполнилось мягким свистящим звуком, легчайшей вибрацией. Стрелки на циферблатах качнулись. Казалось, серебристые трубы, как хоботы, ниспадающие из бетонных стен, напряглись, раздулись, приняли в себя невидимое, распиравшее их вещество, погнали в глубь земли, проталкивая сквозь город, в саванну, в леса, в мягкие холмы, через болота и реки. Синяя стальная труба, напряженная, как дратва, стягивала воедино «прифронтовые» государства в единый фронт, в единую цивилизацию черных освобожденных республик, окружающих белый оплот врага своей смоляной, раскаленной, как вар, ненавистью, своей красной энергией.

Ударил в барабаны оркестр. Музыканты раздували свои пухлые губы, вдувая в медные мундштуки жаркие гулы и рокоты. Девушки дарили букеты. Губернатор взял бутылку шампанского, с хохотом шмякнул ее о трубу, и белая пена брызнула на пятнистые мундиры военных, на рубашки и пиджаки инженеров, и все обнимались, хохотали, поздравляли друг друга с пуском.

Соломао счастливо взглянул на Белосельцева, что-то хотел сказать, не удержался и обнял его. Заключил в свои крепкие объятия.

Гудели корабли в порту. Громыхали медные тарелки и барабаны. Девушки танцевали африканский танец, и белый инженер притоптывал и прихлопывал. Белосельцев смотрел на диспетчерский пункт, на работу экипажа и чувствовал, как что-то меняется. Опадают стрелки приборов, загораются тревожные красные индикаторы, из помещения насосной раздается завывание сирены.

– Что происходит? – Соломао остановил выбегавшего инженера.

– Не знаю!.. Падение давления по трассе!.. Аварийный режим!.. Прекращаем подачу топлива!..

Оркестр умолк на унылой ноте. Девушки перестали танцевать, разбежались. Букеты валялись на земле. Все сбились к растерянному губернатору. Комбриг, отвернувшись, что-то нервно выкрикивал в рацию.

Белосельцев искал Соломао, который исчез среди распадавшегося митинга, разлетавшихся автомобилей, бегущих военных. Наконец он возник, и его шоколадное лицо казалось бледным.

– Взрыв моста у реки Пунгуе… Поврежден нефтепровод… Они успели раньше, чем мы… Едем на место взрыва…

Гнали по трассе в ревущем размытом воздухе, оставляя на лобовом стекле цветные кляксы разбившихся насекомых. Лицо Соломао имело цвет кофейной чашки, в которую плеснули молоко.

– Это не экономическая катастрофа!.. Это политическая катастрофа!.. Это угроза союза с Зимбабве!.. Мы на сутки отложили проведение арестов!.. И эти сутки оказались для нас роковыми!..

В сером туманном пекле подкатили к реке Пунгуе. При подъезде запахло приторной бензиновой гарью. Остановились у поста, Соломао предъявлял документы военным. Река текла в глинистых берегах, и вся травяная пойма, кусты, прибрежные заросли были выжжены разлившимся топливом, вяло дымились и тлели. Над гарью с истошными криками носились ласточки-береговушки, чьи земляные гнезда в глинистой круче захлестнуло огнем. Железный мост и подвешенная к нему стальная труба были разрушены взрывом. Рваные кромки разорванной трубы были похожи на огромный железный цветок с зазубренными лепестками. Центральный пролет моста оторвался и рухнул в реку, лежал среди клокочущей грязной воды, в коричневой мыльной пене.

Машину обступили солдаты, нервные, зыркающие, держа пальцы на автоматных крючках. Офицер в испачканном глиной мундире докладывал Соломао. Белосельцев смотрел на измученных солдат, на свежевыкопанный и казавшийся уже ненужным окоп, на зенитный пулемет, нацеленный в пустое солнце, в жалобно свистящих ласточек. И казалось, в задымленном воздухе, в бурлящей реке, в разломах бетона и стали все еще присутствует конвульсия взрыва.

Офицер говорил поспешно и сбивчиво, руками, глазами, движениями ног желая воссоздать картину случившегося. Объяснить другим и понять самому.

– Белые, буры, лица намазали глиной… Сидели с ночи, вон в тех кустах, вели наблюдение… Лодка была… Сам ходил, на глине след лодки… На мосту спокойно, все по инструкции, сам проверял… Вдруг взрыв… Не здесь, а там, метров двести, пулеметная очередь… Мы думали, бой, побежали, хотели сражаться… Но это обман… Когда мы покинули пост, лодка выплыла из кустов, подошла к опоре… Сержант Оменго заметил лодку, когда она уплывала… Потом взрыв и пожар, все горело, нельзя подойти… Теперь тихо… Лодку нашли, пригнали…

Длинным пальцем он указал на берег, где, вытащенная на траву, лежала пирога, похожая на тонкий ломоть дыни.

– Вы нарушили приказ и покинули пост! – зло сказал Соломао. – Вам придется отвечать перед командиром бригады!.. Возможно, вас расстреляют!.. – Офицер, утомленный, растерянный, в перепачканной форме, стоял навытяжку, разведя в стороны носки сбитых бутс.

Белосельцев спустился к реке. Монолит моста рухнул в воду, и вода в турбулентных потоках перекатывалась через рваную арматуру. Пахло тиной, рыбьей свежестью и бензиновым зловонием. Снижаясь к реке, растянутая и деформированная, висела труба. Африка не отпускала его. Разрывала дорогу перед колесами его машины. Обрушивала мосты по пути его следования.

Они мчались обратно в Бейру. Соломао стискивал руль так, словно это была рукоятка пулемета.

– Вечером Маквиллен придет к тебе в бар пить виски, и, когда вы будете обниматься, мы наденем на него наручники!.. Я сам допрошу его в контрразведке!.. Буду бить по его белой башке рукояткой пистолета, пока он не назовет поименно всю свою агентуру в Анголе и Мозамбике!.. Вгоню шомпол в его белую задницу, и пусть он расскажет, как спровоцировал убийство Чико!.. Привяжу к его белым яйцам гранату, и пусть он расскажет, кто обстреливал нас на Лимпопо!.. Натяну на его белую морду целлофановый мешок, и пусть сквозь мешок расскажет, когда они планируют удар по общине Африканского конгресса в Мапуту!..

Соломао с ненавистью давил на газ. Казалось, его ненависть сообщает машине дополнительную реактивную скорость, и она вот-вот оттолкнется от ревущего асфальта и с ноющим звуком уйдет в небеса.

У отеля «Дон Карлуш» они увидели машины с военными, белый, замызганный, в черных брызгах «Лендровер», у которого на лобовом стекле туманились две лучистые пулевые дыры.

– Что случилось? – спросил Соломао офицера.

– Нападение на поселок строителей и насосную станцию в районе сто десятого километра… Сожжены дома и насосная…. Убит инженер-англичанин… Другой похищен… Джип охраны чудом прорвался… – Он протянул ладонь в сторону простреленного джипа, словно демонстрировал его как свидетельство чуда.

– Что с инженерами? – спросил Белосельцев у портье, принимая ключ.

– Какое несчастье! – кивал головой пожилой портье, прижимая руку к полной груди. – Мистер Колдер убит, а мистер Грей попал в плен!.. Такие добрые господа, приехали помогать Мозамбику, и такое несчастье!..

– Я буду его допрашивать лично этой ночью!.. В моей зажигалке не хватит бензина, когда я стану подпаливать его белую шкуру, и он мне расскажет, как заманил англичан в ловушку и где, в какой яме они держат толстячка инженера!.. – Соломао сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. Белосельцев подымался в номер, машинально глядя под ноги, словно мягкий палас был усеян обгорелыми тушками ласточек.

Вечером Белосельцев сидел в баре, один, за полированной деревянной стойкой, в которой слабо отражался золотистый, наполненный льдом стакан, и ждал появления Маквиллена. Старался быть спокойным, меланхоличным, гасил эмоции, резкие побуждения, зная утонченную, звериную восприимчивость Маквиллена, способного на расстоянии угадывать мысли и чувства. Он был сейчас подсадной уткой, беззаботно плавающей в золотистом озерке света, и на это безмятежное светлое зеркальце с беззаботно сидящей уткой должен спланировать осторожный и чуткий селезень, под выстрел охотника.

Он смотрел в слабо освещенный коридор, ведущий из бара в холл. Старался угадать, где скрываются агенты службы безопасности, которые должны арестовать Маквиллена. Ими могли быть два невысоких африканца за столиком, мирно попивающих коктейли, присосавшихся к розовым трубочкам темными выпуклыми губами. Или смутно мелькавшие в холле служители, толкающие перед собой шелестящие пылесосы. Или засада была сделана перед отелем, в кустах, рядом с которыми останавливались автомобили. Он чувствовал едва ощутимую напряженность пространства, в котором, помимо негромкой музыки, бархатного сумрака, золотистого свечения бутылок, присутствовала невидимая закрученная спираль, готовая со свистом раскрыться.

Он думал о Маквиллене, об умном и жестоком сопернике, у которого выиграл в Анголе, добившись хитроумными комбинациями разгрома батальона «Буффало», и которому проиграл в Мозамбике, оказавшись не в силах помешать диверсии на стратегическом нефтепроводе. Теперь их тонкое взаимодействие, напоминавшее классную игру шахматистов, сидящих, уткнувшись друг в друга лбами, переставляющих пальцами резные фигурки, это тонкое взаимодействие грубо прерывалось арестом, как если бы один из играющих в бессилии смахнул фигуры с доски. Предстоящий арест был выражением бессилия, неспособности продолжать интеллектуальный бой, когда врага одолевали не превосходством интеллекта, проникая в его сокровенные замыслы, а ломали ночными допросами в контрразведке, добывая эти изуродованные страданием замыслы, взламывая его личность, как хрустящий сундук.

Белосельцев думал, что за эти месяцы противоборства с Маквилленом, узнавая его все глубже, овладевая его психологическими методами, проникая в причудливую раковину его сознания, он, Белосельцев, воспринял часть его личности. Сам частично превратился в Маквиллена. Усвоил его мысли, мировоззрение, потеряв при этом долю своего. Передал эту утерянную долю Маквиллену. Оставаясь врагами, желая друг другу поражения, они необъяснимым образом срослись, породнились. И теперь, после ареста, когда Маквиллена доставят в подвалы контрразведки и Соломао, засучив рукава на своих взбухших ненавидящих руках, станет бить черным кулаком в белые усы Маквиллена, этот удар придется и по его, Белосельцева, глазам и губам, и ночью он вскрикнет от ужаса.

Он сидел, делая маленькие глотки из ледяного стакана. Бармен деликатно отошел в дальний конец стойки, протирая салфеткой и без того прозрачные рюмки. Издали, ненароком, поглядывал, стремясь угадать и предупредить его желания.

Тихо, мелодично, спрятанный под стойку, зазвенел телефон. Бармен извлек старомодную, похожую на морского конька трубку, что-то сказал. Повернулся к Белосельцеву:

– Это вас, сеньор!..

– Виктор, я немного задерживаюсь!.. Но уже в дороге!.. Жди меня!..

– Жду, завершая в одиночестве первую порцию виски! – непринужденно ответил Белосельцев, зная, что его ответ, интонация, степень искренности и притворства мгновенно будут исследованы чутким и осторожным Маквилленом. Стараясь обмануть его сердечным радушием и дружеским нетерпением, Белосельцев продолжал: – Приезжай, Ричард!.. Договоримся, когда наконец мы отправимся на охоту за бабочками!

– Еду!.. Есть очень интересная тема!.. Обговорим при встрече!..

Он вернул трубку бармену, стараясь извлечь из краткого, ничего не значащего разговора максимум сведений, чтобы лучше приготовиться.

Для этой встречи у Маквиллена был веский повод. Какая-то тема, которую он хотел обсудить с Белосельцевым. Хитроумный замысел, в который собирался вовлечь Белосельцева, чтобы обыграть его в очередной комбинации. Но комбинации не последует, замысел будет раздавлен, как моллюск в ракушке, на которую наступит сапог. Белосельцев сидел, прикладываясь к холодному стакану, чуть пьянея от обжигающей горечи виски, вспоминая свою первую встречу с Маквилленом в Музее Африки под Брюсселем, у коллекции бабочек, среди которых яркая, как малиновая алебарда, красовалась нигерийская кассионата.

Он почувствовал легкую вибрацию пространства, словно в бархатный сумрак, как в тихую воду, упала песчинка, зарябив поверхность. Из этой вибрации в коридоре, ведущем из холла, возникла тень. Приближалась к свету, наполнялась плотью, обретала знакомый облик. Маквиллен в белом костюме, статный, ловкий в движениях, издалека улыбаясь ему, красивый, голубоглазый, входил в бар. Белосельцев приподнялся, изображая на лице улыбку радости, поворачивался к нему, протягивал руку для пожатия, видя, что рука Маквиллена тянется навстречу. И на эту протянутую руку, на белую статную фигуру из темноты, словно выламываясь из стен, кинулись агенты. Вцепились в плечи, в запястья, уставили с двух сторон пистолеты в его белый пиджак. Это длилось секунду. Секунду их глаза обменивались взглядами. Маквиллен своими синими, смеющимися, неиспуганными глазами что-то говорил ему, хохочущее и презрительное. Его резко развернули и увели. Белосельцев видел спины агентов, заслонявших темными пиджаками белое облачение Маквиллена.

Остался сидеть за стойкой, все еще сохраняя на окаменелом лице улыбку, словно отпечаток лица Маквиллена. Бармен бесшумно приблизился:

– Сеньор что-нибудь желает?

– Виски… двойное… со льдом… – ответил Белосельцев, глядя, как удаляется в черной руке бармена стеклянный, с растаявшим льдом стакан.

Глава двадцать первая

Его африканская поездка подходила к концу. Он мог возвращаться домой, увозя в душе огромную многоцветную одиссею войны, которую изложит в Москве черно-белым языком аналитической записки. Разместит в стеклянных коробках бабочек с Кунене, с Лимпопо, с побережий двух океанов. После краткого, похожего на сладкий обморок отпуска станет готовиться к новому рейду. Здесь, в Мозамбике, оставался еще один не осмысленный им фрагмент борьбы, не обязательный, не связанный напрямую с его африканским заданием. Мятежные отряды бороздили саванну, служили пристанищем диверсантов ЮАР, наносили поражения правительственным войскам, разжигали гражданскую войну, исход которой неясно маячил сквозь дым горящих деревень, смрад подожженных хранилищ зерна и топлива. Батальоны Пятой бригады выступали в зону Хунга, где находилась база мятежников и содержался пленный англичанин Грей. Туда с батальонами, предполагая участвовать в штурме базы, изучить захваченные документы, направлялся Белосельцев, не умея до конца объяснить иррациональность своих побуждений. Объясняя лишь тем, что Африка не отпускает его.

Замкомбата Антониу Нуареш, похожий на выпускника колледжа своей молодостью, очками, маленькой кожаной папочкой и обручальным кольцом, любезно встретил Белосельцева в расположении части.

– К нам пришло уведомление о том, что советский журналист желает принять участие в операции. Командир поручил мне вас встретить.

Пятая бригада размещалась в казармах, где прежде квартировал португальский колониальный гарнизон. Окруженная бетонной стеной территория с угловыми башнями топорщилась сквозь амбразуры стволами пулеметов. Было людно, шумно. Солдаты с оружием, вещмешками стояли повзводно у грузовиков, ожидая команды грузиться.

Белосельцев чувствовал их молодое нетерпение, возбуждение, вызванное прикосновением к оружию, ожиданием опасности. И хотелось ободрить их, пожелать удачи. Но из казармы вышел офицер, упругий и цепкий, и прямо с крыльца, со ступенек, зычно, командирским рыком, как офицеры всех армий мира, крикнул:

– По машинам!..

Солдаты подхватили вещевые мешки, автоматы, запрыгивали в грузовики, под тенты. Грузовики дымили, урчали, медленно проезжали мимо шлагбаума.

Много часов подряд они катили в военном джипе, возглавляя колонну. Пересекали саванну, пробираясь сквозь безводное пекло, по шоссе, по пыльным проселкам, по едва намеченным колеям, в безлистых колючих зарослях, среди которых, как печи сожженных домов, стояли высокие черные термитники.

– Мы окружили несколько баз противника, – рассказывал Антониу, упираясь ногами в трубу гранатомета. – Наша задача – не дать им уйти. Мы подтягиваем подкрепления для решительного штурма.

– Я хотел увидеть, как проходит операция, – отвечал Белосельцев, борясь с дурнотой и сонливостью. – Напишу репортаж о штурме базы.

– Туда можно было бы попасть вертолетом, – сказал Антониу. – Но вертолет сломался. Будем добираться машинами, а потом пешей колонной.

Белосельцев что-то отвечал. Проваливался в обморочное забытье, прижимаясь головой к металлической стойке джипа, слыша, как мерно подвывает мотор и позвякивает под ногами гранатомет. Очнулся, когда джип встал у подножия холма, у полевого командного пункта, где под брезентовым тентом, прямо на земле сидели офицеры. Была раскрыта карта. Работала рация. Прижимаясь к невысоким кустам, лежали солдаты охранения. Колонна грузовиков остановилась поодаль, машины колебались в горячем воздухе, и казалось, что грузовики испаряются. Пополнение выгружалось, стаскивало оружие, амуницию.

– Машинами дальше нельзя, – сказал Антониу. – Бой в часовом переходе отсюда. Вы можете отдохнуть здесь, под тентами. Офицеры расскажут вам о ходе операции. Или придется идти в маршевой колонне, пешком.

Усталость и вялость его были непомерны. Возникло искушение остаться. Преодолеть неразумную потребность все знать и видеть, всему быть свидетелем. Соразмерить ее со своими тающими силами, с немощью и усталостью. Опыт, за которым он сейчас гнался, не приблизит его к пониманию сокровенной истины, объясняющей смысл бытия. Будет повторением пройденного. Бессмысленным движением по кругу на бесконечном удалении от истины.

Ему не следует идти с солдатами, а надо остаться здесь, дождаться конца наступления, услышать рассказ об атаке, просмотреть захваченные в бою документы. Еще один бой, малый эпизод в нескончаемой африканской войне.

Искушение продолжалось недолго. Он нацедил из бака в алюминиевую кружку воды. Выпил теплую влагу, которая пролилась сквозь кожу мгновенным горячим потом.

– С вашего позволения, Антониу, я примкну к батальону и проследую в район осажденной базы.

Солдаты, сойдя с грузовиков, укрывались в тени. Одни играли в карты, сыпали разноцветную масть, кидали мелкие деньги. Другие сбросили бутсы, шевелили голыми пальцами, наслаждаясь прохладой. Третьи лежали, отрешенно смотрели в небо.

От брезентового тента раздалась команда. Приближаясь, шли офицеры. Солдаты вскакивали, гремели оружием, зашнуровывали бутсы. Строились в колонну.

К Белосельцеву подошел Антониу:

– Мы пойдем в середине колонны. Так безопаснее. Таков приказ командира.

Он шагал в растянувшейся утомленной колонне, среди мерного шуршания подошв. Серая пыль, поднятая головой колонны, туманила солнце, оседала на потное лицо, обжигала при вдохах гортань. Казалось, колонна продвигается сквозь рыхлый горячий камень.

Белосельцев чувствовал сквозь подошву ожоги песка. Делая шаг, старался остудить стопу. Но жар в башмаках копился. Он ставил ногу в отпечаток солдатской бутсы, словно на уголь.

Рядом мерно, молча двигались чернолицые люди. Тускло мерцало оружие. Пахло потом, ружейной смазкой. Его лицо, покрытое едкой жижей, горело. Рядом худой солдат с кровяными белками цедил сквозь оскаленные зубы воздух. Щека у него кровоточила, и он то и дело драл ногтями зудящую рану.

Хотелось пить. Хотелось размочить жесткую коросту на губах. Хотелось холодного ветра, чтобы прорвал завесу пыли, развеял зловоние немытых человеческих тел. Хотелось тени, сумрака, чтобы погасло фиолетовое, обжигающее зрачки свечение на близком стволе миномета. Белосельцев шагал, стараясь не отстать, не создать в колонне затора, он, белый, москвич, среди черных длинноногих солдат, окружавших его своим колыханием, увлекавших по африканской саванне к рубежу атаки. Он старался одолеть усталость, старался представить, что в эту минуту делают на другой половине Земли его друзья и знакомые. Могут ли вообразить его под палящим африканским солнцем в недрах воюющего континента. Мог ли он сам в своей юности вообразить, что такое возможно.

Они перевалили холмы, оставив за спиной белесое пепелище с волнистой бороздой на песке – след от прошедшей колонны. С вершины увидели редкий лесной массив с прогалами, похожий на плешивую шкуру. Из этого грязно-зеленого войлока, из чахнущих от безводья деревьев донеслись два гулких металлических выстрела, должно быть, из базуки, и длинное эхо потянулось размытой металлической полосой. Звуки выстрелов изменили царящее в колонне настроение. Не взбодрили людей, а растревожили их и вспугнули. Солдаты тревожно вглядывались, остановившись, топтались на вершине. Офицеры хриплыми от жажды голосами понукали солдат, гнали их в долину. Людская масса без строя, валом стала сползать вниз. Белосельцев чувствовал, как набивается в башмаки горячий песок и натертым стопам невыносимо горячо. Но не было возможности остановиться, вытряхнуть песок. Сзади напирали, давили молодые, бурно дышащие тела, теснили мешками, оружием.

Спустились в ложбину навстречу нечастой стрельбе. Здесь был натянут тент, стояла короткоствольная пушечка с помятым щитком. Под тентом сидели офицеры. Под кустом, накрытая ветками, круглилась большая бочка. Офицеры поднимались навстречу колонне, радовались ее появлению. Солдаты повалили к бочке, расшвыривали ветки, гремели металлом, черпали воду. Те, кто ждал своей очереди, нетерпеливо, раздраженно топтались. Те, кто напился, блаженно, утомленно отходили, ложились на траву.

– Прошу вас. – Блестя глянцевитым лицом, облизывая пересохшие, еще не коснувшиеся влаги губы, Антониу протянул Белосельцеву флягу. – Вы можете отдохнуть в тени.

Белосельцев пил, опрокидывая в себя бесконечную струю. Тяжелел от нее, чувствовал, как резко ухает сердце. Оторвался с сожалением, не решившись опустошить всю флягу, возвращая ее Антониу.

– База в лесу, – сказал Антониу, напившись, указывая на войлочную, пыльно-зеленую рощу. – Офицеры решают, атаковать ли сейчас, с приходом батальона. Или дать солдатам отдохнуть и назначить атаку на завтра.

Солдаты сидели на земле в стороне. Белосельцев, присев на траву, оглядывал их пятнистое множество. Из-под тента маленький, плотный, вышел командир. Офицеры, опережая его, бежали к солдатам. Окриками поднимали с земли, строили в колонну. Те послушно вставали, нагружали себя оружием.

– Командир дал приказ к атаке. – Антониу, расставшись со своей папочкой, держа в руках автомат, подошел к Белосельцеву. – В прошлый раз так же гнались за противником, окружили базу, ждали сутки. Противник успел уйти. Командир сказал, так нельзя воевать, нельзя победить. Надо до вечера взять базу, – и ушел к солдатам, оживленный, взволнованный.

Солдаты подтягивались, дробились на отделения. Впрягались в короткоствольную пушечку. Пошли нестройной шелестящей колонной через белесую низину к пыльным перелескам, пропадая и возникая в прогалах, пока не исчезли, оставив пыльное длинное облако, словно превратились в белесый дым.

Белосельцев смотрел им вслед, испытывая чувство абсурда, словно это уже было когда-то, с ним и не с ним, здесь ли, на юге Африки, или в горах Гиндукуша, или в рыжих болотах Меконга, или в ядовитом тумане Рио-Коко, когда все опять повторяется – нестройные цепи солдат, бодрящий шаг офицеров, тусклый отсвет металла, и потом от пропавшей колонны остается солнечное висящее облако, словно она превратилась в пар и ушла навсегда, в небеса, а он сидит на земле, в непонимании жизни, и по его испачканной пыльной руке ползет малая прозрачная мошка.

Он сидел без движения, чувствуя медленное раскаленное время, текущее над низиной, заливающее глазницы ровным слепящим жаром. В лесу, похожем на пыльный войлок, раздались минометные залпы. Им ответил стук пулеметов. В эти звуки, добавляя мелкие трески, вмешались автоматные очереди. Их становилось все больше. Лес трещал, хрустел, словно в нем насыпали хрустящую гору. Звук карабкался по этой горе, выше и выше, утончаясь к вершине, ослабевал, опадал и в последних стуках и тресках замер, повис. Над лесом поднялось едва заметное прозрачное облако, будто кто-то улетал в небеса, унося с собой легкий солнечный прах.

Офицеры из-под тента поднялись и пошли через низину к роще. Белосельцев двинулся следом. В редких квелых деревьях летал жар. Навстречу шли офицеры. Шумно, торопливо приближались. В их быстрых шуршащих походках отражалась недавняя схватка, атакующий бег. Антониу, возбужденный, без очков, зыркая подслеповато глазами, гибкий и подвижный в талии, как танцор, радостно рапортовал Белосельцеву:

– Мы взяли базу!.. Атаковали их!.. Часть из них убежала, сели на велосипеды и прорвались!.. Другие убиты и сдались в плен!..

В редких смятых кустах устало сидели солдаты. Минометный расчет бросил свои остывающие минометы, утомленно лежал у зеленых ящиков с минами. На тропе валялся обшарпанный велосипед с расплющенным колесом. Двое солдат вели третьего, раненого, с забинтованным лбом, на котором проступало сургучно-красное пятно. Вышли на большую поляну, уставленную круглыми хижинами с коническими тростниковыми крышами. База была похожа на простую деревню, пахла дымом, но не пороховым, а домашним, исходящим от очагов и котлов. У ближней хижины стояла знакомая короткоствольная пушечка, солдат отирал щиток цветастой женской юбкой. Раздавалось тихое подавленное стенание, напоминавшее собачье поскуливание. Босоногие, тесно сбившиеся, не выходя за пределы невидимого, им отведенного круга, топтались женщины, с голыми грудями, едва прикрытые блеклыми тканями. Взявшись за руки, мерно покачивались, глядя на солдат, проносивших мимо оружие.

– Это женщины мятежников. Их походные жены. Их захватывают в деревнях, угоняют силой на базу, – пояснял Антониу, проводя Белосельцева мимо топочущих, подвывающих женщин. – Восемь убитых врагов. – Антониу показал на лежащих людей в невоенных, взлохмаченных одеждах. Только на одном были пятнистые штаны и солдатские бутсы. – Многим удалось ускользнуть. Батальон продолжает преследование.

Белосельцева поразил педантизм, с которым был выложен ряд убитых, словно это были экспонаты, выставленные на обозрение. У всех одинаково, бледными ладонями наружу, вывернуты руки. К каждому по песку тянулись две бороздки, оставленные каблуками. У всех были широко раскрыты мертвые, полные слез глаза.

Обогнули груду сваленных велосипедов, сцепившихся рулями и спицами. Растресканное заркальце послало ему в зрачок моментальную вспышку. Окруженные солдатами, жались к деревянной изгороди пленные. Затравленные, окровавленные, в клочьях одежд, словно их протащили сквозь колючки. Офицер схватил одного за ворот, молча тряс, сворачивая рубаху в узел, обнажая на боках худые дышащие ребра.

– Сейчас на командный пункт уходит машина, – сказал Антониу. – Мы можем с вами вернуться. Здесь уже нечего делать.

– Конечно, – согласился Белосельцев, направляясь к открытому военному джипу, в который усаживался офицер с донесением об успешном завершении операции.

Они катили в джипе по раскаленной саванне. Жаркие вихри ударяли в машину, не остужали, а еще больше нагревали ее. Пространство вокруг было в прозрачном фиолетовом свечении, и они проносились сквозь него, как сквозь пламя. Водитель ловко крутил баранку, виляя среди черных корявых термитников. Офицер рядом с ним держал на коленях папку, защищая глаза темными очками. Антониу, потерявший очки в бою, неутомимо говорил, выспрашивая Белосельцева о Советском Союзе, куда его хотели послать на учебу: «А верно ли, что снег в Москве мешает движению транспорта?.. А верно ли, что русские женщины с симпатией относятся к африканцам?.. А верно ли, что в случае войны советские войска в пять дней завоюют Европу?..» Белосельцев боролся с духотой, мечтая о том, как доберется до отеля «Дон Карлуш», выпьет в баре ледяное пиво с серебряной наклейкой, на которой изображена антилопа, и пойдет к океану смывать пот, ядовитую пыль саванны, ружейную смазку и невидимую клейкую пленку, покрывавшую минометы, искореженные велосипеды, лица убитых.

Он думал, как скинет рубашку под соснами, пройдет босиком по прохладному песку вслед за убегающей стеклянной волной, а когда нахлынет шумный, пенно-звенящий вал, кинется в зеленое водяное колесо, в грохот, в солнечный плеск, пропуская вдоль живота и груди тугой удар влаги. Он видел, как приближается на обочине черный корявый термитник. Как в стороне струится от жара прозрачный поникший куст. Как из куста привстает человек в панаме, держа на плечах гранатомет. Ведет его навстречу машине, аккуратно выцеливая. Выпускает красный репейник гранаты. Граната приближается, осыпается искрами, подлетает к радиатору. Страшный удар и скрежет взламывает капот, раскраивает надвое джип, прорезая машину белым ревущим пламенем. Он, Белосельцев, вылетает с сиденья, плывет в туманном воздухе, как лягушка, загребая руками, дергая растопыренными ногами. Ближе, ближе к термитнику. Ударяется в него головой, протыкая рыхлую трухлявую сердцевину, гасящую свет и звук.

Из темного небытия, сквозь узкую прорубь сознания он всплыл на мгновение, обнаружив, что руки и ноги его привязаны к шесту и его несут, как убитое на охоте животное. Голова его запрокинута, шест упруго колышется, мимо глаз, задевая лицо, летят колючие травы. Он пытался удержаться среди этих колючих травинок, упругого колыхания шеста, желая что-то понять и припомнить, но опять соскользнул в прорубь, под лед, в черное беспамятство.

Второй раз очнулся, когда его хребет больно ударился о землю, и он почувствовал, как развязывают ремни на его запястьях и щиколотках и вытягивают шест. Он лежал лицом вверх, под слепящим солнцем, его обступили чернолицые люди, смотрели на него из неба, и он вспомнил, как подлетала граната, мохнатая, словно цветок репейника, разламывался капот, и он плыл по воздуху, стремительно приближаясь к корявому термитнику. Окружавшие его люди были вооружены, говорили на непонятном диалекте, и он осознал, что находится в плену, пережив мгновение тоски и абсурда. Африканец в пятнистых брюках, стоящий у него над головой, засмеялся, что-то сказал остальным. Расстегнул брюки, извлекая черную, червеобразную, маслянистую, как пластилин, плоть. Сверху ударила в глаза толстая солнечная струя, ядовито зашипела на лице. Он постарался отклонить голову, но снова канул в беспамятство.

Третий раз он пришел в себя и увидел, что лежит на утоптанной голой земле, в какой-то деревянной клетке. Сквозь врытые в землю колья светит красное низкое солнце, снаружи смотрит на него беззубый, с мокрыми деснами африканец, улыбается, прищелкивает розовым языком, просовывает глиняную миску со слюдяным зеркальцем воды. Белосельцев потянулся к миске, загородившей красное солнце, вдруг почувствовал страшный озноб и опять потерял сознание.

Ночью был бред. Сотрясенный разум напоминал сдвинутые пласты, как если бы в землетрясении сместились огромные кубы. В прямоугольные трещины из черного ада просачивался безымянный ужас. Он старался спастись, скакал по ступенчатым пластам, перескакивал с куба на куб, а за ним, затмевая небо, гналось мохнатое мускулистое чудище, хватая лапами края домов, обламывая карнизы, перескакивая через крыши и колокольни. Он уклонялся, убегая в подворотни своего переулка, в свалки, пустыри, в скопление двухэтажных мещанских построек, а косматый великан настигал его, смотрел сверху вишневыми глазами огромной злой обезьяны.

День он встретил жаром, слипшимися от слизи глазами, болью, которая набухла в голове, словно бугристый выпуклый клубень, спускалась в позвоночник, в таз, в кости ног, протачивая тело живым подвижным корневищем. Сквозь колья своей тюрьмы он видел пыльный солнечный плац, на котором маршировал отряд, звучали команды, и пыль, поднятая башмаками, летела в его темницу. Рядом, похожие на загоны для скота, стояли еще две клетки. В одной он разглядел голого по пояс африканца в камуфляжных штанах, который стоял, вцепившись руками в деревянные колья. В другой он увидел англичанина Грея, маленького, круглого, сидевшего на земле по-турецки, обросшего по розовым пухлым щекам рыжеватой щетиной. Это не удивило его. Своим сотрясенным разумом он не мог и не хотел объяснять причину появления здесь Грея и причину своего появления, лишь закрепил среди разломанных, распавшихся на кубические формы явлений их совместное пребывание на пыльном плацу, среди марширующего отряда.

Несколько дней он провел в разорванном мире, где явь сменялась длинными, вне времени, бредами, с погонями, падениями, с выступавшими из проломов бесформенными, жестокими духами, которые хватали его, затягивали в трещины, и он, становясь плоским и податливым, словно ткань, повторяя контуры трещин, погружался в жидкий лиловый мрак. Во время редких прозрений он видел то белесую, вытоптанную землю с отесанными кольями, то малиновую зарю с черными слоистыми деревьями, то бархатное небо с белыми звездами. Кто-то приходил к нему, вливал в рот теплую воду, пытался посадить, прислоняя спиной к деревянной стене. Задавал вопросы на непонятном, напоминавшем шум дождя языке. Однажды небольно ударил по лицу, отчего все тотчас померкло. Так длилось неопределенное количество дней, покуда в его голове продолжало колыхаться, двигало спиной чудище огромных размеров, создавая оползни и трясения, не давая сложиться в картину бесчисленным, летящим кувырком видениям.

Но однажды он очнулся, и мир, который предстал его глазам, был целостным, лишь слегка округлым, надтреснутым вдоль черепных швов. Эти швы болели, и требовались усилия воли, чтобы не дать им распасться. Он находился в клетке, набранной из крепких, как железо, жердей, врытых в окаменелую землю. Крыша была сквозной, из таких же жердей. В прогалы виднелся близкий пустырь с деревянной мачтой, на которой развевался какой-то выцветший, утративший расцветку стяг. За пустырем тянулись дощатые, крытые тростником бараки, расхаживали люди, промелькнул солнечными спицами велосипедист, прошагал вооруженный караул, и Белосельцев догадался, что это было военное поселение, а клетка, в которой он находился, была тюрьмой, куда он угодил, оглушенный гранатой, единственный, кто уцелел из попавшего в засаду джипа. Пока он, приподнявшись на локте, медленно осматривал окрестность, его слуха коснулся негромкий, взывающий, полушепчущий голос:

– Мистер Белосельцев!.. Вы слышите меня, мистер Белосельцев?.. – Грей окликал его из соседней ловушки, в которой он, маленький, круглый, розовый, покрытый рыжеватой щетиной, чем-то напоминал домашнего поросенка. – Вам уже лучше, мистер Белосельцев?

– Где мы находимся? – Белосельцев не узнал свой голос, таким он был сиплым, тусклым, словно горло его закупорил войлочный пыж. И пришлось откашливаться, выдыхая удушающий тампон.

– Гиблое место!.. Эти сукины дети воюют с правительством!.. Их главный сукин сын какой-то сержант Ламета, мерзкое животное!.. Разве я мог представить, что со мной это может случиться?.. Разве мы могли с вами, плавая в бассейне «Поланы», вообразить, что нас обоих постигнет несчастье?..

Голос его задрожал, и он стал тихо плакать. Появился здоровенный охранник в пятнистой панаме, с автоматом. Рявкнул на Грея, ударив прикладом по кольям. Грей отпрянул, забился в угол, как испуганный, попавший в ловушку зверек. Охранник, наступая большими стоптанными башмаками, приблизился к Белосельцеву и молча оглядел его розовыми воспаленными глазами. Белосельцев заметил на его коричневом лице множество черных оспин.

Ему захотелось пить. Глиняный черепок стоял на земле. В нем шевелило лапками, подрагивало крылышками попавшее в воду существо. Белосельцев пил теплую, с травяным вкусом воду, чувствуя, как при каждом глотке ломит голову.

Теперь, когда разум вернул себе трехмерное видение мира, не пускавшее демонов других измерений, предстояло понять случившееся. Установить причинно-следственную связь между тем вечером в баре, когда Маквиллен в белом костюме, радостно сияя, шел навстречу, желая сообщить какую-то важную новость, и этой деревянной тюрьмой на базе повстанцев, марширующих на пыльном плацу, держащих вместо оружия деревянные палки. Между этими событиями был бой на поляне, джип, несущийся среди старых термитников, и засада, из которой вылетел репейник гранаты. И все это, вместе взятое, было абсурдом, изменившим логику его жизни. Нелогичной случайностью, разорвавшей осмысленную цепь поступков. Слепой ворвавшейся силой, ударившей в голову, поместившей в деревянную клетку.

Растерянная торопливая воля породила мысль о побеге. Он осмотрел округлое, ограниченное кольями пространство, надеясь найти лазейку. Колья, серые и блестящие, словно стальные, были вмурованы в утоптанную, крепкую, как цемент, землю. В узкие проемы не влезала голова. Дверь была заперта хитроумной щеколдой с железным замком. Двое охранников, держа у ног автоматы, сидели неподалеку в тени. Побег казался невозможным.

Предстояли допросы, мучения. В стане мятежников должны были находиться представители южноафриканской разведки. Они станут допытываться, кто он, белый, оказавшийся в армейском джипе, в зоне боевых действий, рядом с офицерами Пятой бригады. Советский военный советник. Или советский разведчик. Или советский политик, консультирующий режим Саморы Машела. Его легенде журналиста здесь не поверят. С помощью изуверских пыток, бытующих у африканских племен, станут добиваться истины. И нужно приготовить себя к истязаниям, вспомнить навыки выживания, которым учили в разведке.

И явилась мысль о самоубийстве как о способе избежать истязаний, которые все равно увенчаются позорной смертью от невыносимых мучений, когда в ухо до самого мозга будет медленно ввинчиваться заостренная палочка. Он стал искать способ убить себя. Простейшим было расколоть глиняную чашку и острой кромкой вскрыть ночью вены, чтобы к рассвету истечь кровью.

Этот найденный выход успокоил его. Он бережно укрыл его в душе, как обретенное сокровище.

И начал вкрадчиво наблюдать, накапливая знания о новом своем обитании.

Сверху, сквозь деревянную решетку, било солнце, и он лежал на клетчатой накаленной земле, испекаясь на этой жаровне. Сквозь колья он видел казарму, у которой было людно, входили и выходили люди, облаченные в гражданское платье. Это было нерегулярное, крестьянское войско, палки вместо винтовок на плечах марширующих свидетельствовали о нехватке оружия. Иногда по двое, по трое подкатывали велосипедисты, у седоков были автоматы и гранатометы. Такие же летучие вооруженные группы покидали лагерь, уносились по пыльной дороге, мелькая в деревьях солнечными спицами. Это были боевые единицы мятежников, уходивших на задание, в засады у шоссейных дорог. В такую засаду попал он сам, чудом угодив головой в черный трухлявый термитник. Несколько раз из казармы выходил человек, невысокий, важный, в камуфляже и красном берете, окруженный почтительной свитой. Что-то указывал, посылал подчиненных взмахом руки, и те поспешно выполняли приказы. По виду это был командир, быть может, тот самый сержант Ламета, о котором поведал Грей. Тюрьму на краю пустыря, состоявшую из трех клеток, охраняли двое, большее время проводившие в тени пыльного куста, перемещаясь под ним по мере движения солнца. Справа от него в клетке находился пленный африканец, голый по пояс, в пятнистых военных штанах. Он недвижно стоял, вцепившись руками в колья, глядел в одну точку, куда-то в центр пыльного накаленного плаца. Белосельцев несколько раз пытался привлечь его внимание, цокал языком, посвистывал, произносил по-португальски приветствия. Но пленник не откликался, окаменел, словно был вылеплен из черной неодушевленной глины. Грей, чья клеть находилась по левую руку, постоянно обращался к нему, если охрана дремала или, спасаясь от солнца, перекочевывала на другую сторону куста.

– Мистер Белосельцев, не надо падать духом!.. Нас непременно выкупят!.. Английский консул – мой хороший знакомый!.. Наверняка он ведет переговоры о выкупе!.. Бедный мистер Колдер, он так верил в свою звезду!..

На его лепечущий, плачущий голос из-под куста подымался сонный охранник, и Грей снова забивался в дальний угол клетки.

Белосельцев чувствовал себя больным. Голова продолжала болеть, и это было следствием сотрясения или контузии. Его мучили боли в желудке, приступы рвоты, он не касался плоской миски, в которую был налит густой отвар, напоминавший коричневый клей. Жар, что держался у него несколько дней, сопровождался бредом и забытьем, мог быть следствием душевного потрясения или приступом лихорадки, которую он подцепил на Лимпопо или в Бейре. Он обладал ничтожным запасом сил, которых бы не хватило на побег или схватку, однако достаточным, чтобы думать и чувствовать.

Он понимал, что его исчезновение станет известным в Мапуту и в Москве. Его постараются отбить или выкупить. Быть может, уже движутся в саванне бэтээры и крытые брезентом грузовики с пехотой. Окружают базу, расставляют минометы и пушки, и сейчас раздастся предупредительный выстрел, мина ударит в плац, повесив солнечную пыль взрыва. Но взрыва не было. Медленно передвигалось солнце в клетчатой кровле, через плац бежала понурая рыжая собака.

Он собирал остатки энергии, превращая свое сердце в пульсирующий источник сигнала, посылая его через континенты и океаны в Москву, в кабинет генерала, сообщая о своем местонахождении, о случившейся с ним беде. Призывал на помощь, ожидая уловить слабый отклик. Напрягался, вслушивался в голошение мирового эфира, наполненного музыкой, многоязыкими голосами, любовными стонами, предсмертными криками, зашифрованными военными кодами. Старался выудить из этого океана звуков крохотную блестящую рыбку сигнала, предназначенного только ему. Но отклика не было. Израсходовав всю психическую энергию, посадив батареи, он падал на землю, лежал без сил, чувствуя, как перемещаются по его спине горячие клетки солнца.

– Сколько дней, как меня привезли? – спрашивал он у Грея.

– Пять дней, мистер Белосельцев…

Он чувствовал абсурд случившегося. Интеллектуал, рафинированный разведчик, утонченный аналитик, способный схватывать, помимо видимых, внешних причин, невидимые, метафизические основы явлений, он был захвачен, как дикое животное, принесен на шесте, как дикобраз, помещен в клетку, в которой его станут возить по первобытным селениям, показывать полуголым людям, как белого пришельца, и те под бой тамтамов, сотрясая копьями, станут водить вокруг него ритуальный колдовской хоровод.

Это показалось ему нелепым. Потом жутким и отвратительным. А потом смешным. Он хохотнул, почувствовав от смешка саднящую боль в бронхах.

Вызывал в себе ощущение абсурда, словно вдыхал эфир, от которого все начинало плыть и двоиться. Дождался вечера, наблюдая, как садится в черные слоистые деревья малиновое солнце, как утихает жизнь лагеря и на дальнем конце пустыря, у казармы, загорается маленький костер. Оттуда доносились тихие барабанные стуки и негромкая песня. Пленный африканец все так же стоял у кольев, словно статуя. Грей в своем загоне казался мутным пятном. А он, Белосельцев, вдыхал эфир, воспроизводя расплывчатое, зыбкое ощущение абсурда. Изумлялся: неужели в детстве, когда бабушка вела его по синему снегу московского переулка и сквозь морозный тополь желтела старая ампирная колокольня, неужели была уготована ему эта клеть, этот рокот тамтама, бессловесная песня африканской саванны?

Ночью в черных клетках горели белые шевелящиеся звезды, из саванны доносились свисты, гулы, таинственные завывания ночи. В темницу, чувствуя тепло его тела, начинали сползаться жуки, жирные прохладные гусеницы, слизистые улитки, прискакивали маленькие холодные лягушки. Обступали его. Он сидел, чувствуя вокруг себя скопление бессловесных тварей, которые явились к нему, как к своему божеству и учителю. Эта роль проповедника лягушек и просветителя африканских улиток казалась ему остроумной. Преодолевая боль в гортани и легких, он негромко смеялся.

Глава двадцать вторая

Утром к его клетке пришли охранники, отомкнули засов и вытолкали наружу, поддевая под ребра стертыми стволами и мушками автоматов. Белосельцев вышел, чувствуя кружение головы, стараясь понять, что ему предстоит, куда погонят его долговязые неопрятные конвоиры. Но его не гнали, из казармы через плац направлялась к нему группа вооруженных людей, и еще издали Белосельцев различил между ними вожака, невысокого, величаво ступавшего, в серо-зеленом пятнистом мундире и ярком красном берете, напоминавшем пернатый хохол птицы. Свита почтительно отставала на шаг, и, когда они подошли, Белосельцев оказался лицом к лицу с чернолобым коренастым вождем, чьи губы были вывернуты, как горловина кувшина, в белках краснела тонкая сеть воспаленных сосудов, углы глаз казались рубиновыми, кожа щек была маслянистой, со множеством крохотных впадин и надрезов, словно кусок темного ракушечника. Он издавал едкий запах, напоминавший запах уксуса и чеснока, от которого у Белосельцева возникла дурнота. Должно быть, это и был сержант Ламета, о котором сообщил ему Грей, – начальник базы, командир повстанцев, в чьей абсолютной власти находился Белосельцев, контуженный взрывом гранаты.

Они смотрели один на другого молча, с близкого расстояния, под наведенными автоматными на них стволами, в тесном кругу охраны.

Белосельцев, испытывая слабость и головокружение, старался контролировать эмоции, чтобы они не проступили на его лице, не были прочитаны стоящим перед ним африканцем. Это были эмоции страха, ненависти, мольбы, взывания к милосердию, презрение к нему и к себе самому, стремление удержать эти чувства под личиной равнодушия и спокойствия, чтобы испуганным или ненавидящим взглядом не взвинтить, не раздражить, не вызвать гнев человека, который может его немедленно уничтожить.

Сержант Ламета казался физически сильным, и его сила, закупоренная в крепких жилах, толстых костях, выпученных глазах, вывернутых кувшинообразных губах, имела двойную природу. Одной своей сущностью уходила в животный мир, в крики и вопли саванны, в ядовитое испарение болот и огненные дожди, в непрерывное варево съедающих друг друга существ. Другой, меньшей по объему частью включалась в мир человеческих отношений. Белосельцев взывал к этой второй, заслоняясь и спасаясь от первой.

– Кто ты? – нарушил молчание сержант, произнеся эти слова на плохом португальском, словно вылил из кувшина темный тягучий настой.

– Советский журналист, – сказал Белосельцев, не уверенный в том, что сержанту известно слово «журналист».

Было неясно, поверил ли сержант или ему просто было важно услышать голос пленника, чтобы по тембру понять глубину испуга и унижения. Африканец молча смотрел выпуклыми маслянистыми глазами, в которых было много белого, болезненно-желтого и рубинового. Медленно протянул к Белосельцеву короткую, с фиолетовыми пальцами руку, взял его за губу и, осторожно оттянув мякоть, посмотрел на зубы. Это прикосновение было парализующим. Делало Белосельцева животным, лошадью или собакой, и эта потеря в себе человека ужаснула его.

Сержант отпустил губу, повернулся к свите, что-то сказал на наречии. Двинулся прочь по плацу, важно выступая, ставя врозь ноги в военных бутсах, неся на голове красный венчик берета.

Охранники затолкали Белосельцева в клетку, и он лежал без сил, чувствуя непроходящий запах уксуса и чеснока. Глядел на липкую, оставленную сержантом капельку, на которую слетелись блестящие зеленые мухи.

Думал, что могло значить это прикосновение, превращавшее его в домашнее животное. Может, в губу ему вденут кольцо и станут водить, больно дергая, перемещая с пастбища в стойло. Или отрежут губы и сварят, подадут на стол, как редкое лакомство. Или, поднимая губу, африканский вождь хотел посмотреть его зубы, как они будут выглядеть в черепе, который наденут на шест и украсят ритуальное капище.

Все это казалось фантастическим и одновременно возможным и оттого ужасным. Смерть только что посмотрела на него рубиновыми белками, уронила на землю капельку слизи, на которую слетелись трупные мухи. Надо было готовиться к смерти. Надо было взывать к Богу.

Белосельцев пробовал обратить свою душу к небу, открыться незримым, реющим в небесах потокам. Пытался представить коричневый каменистый холм, на котором стоит распятие, и на нем, тонкий, как золотистый изогнутый стебель, распят Христос. В его ладонях, под гранеными гвоздями сочится кровь, лежат на земле скомканные одежды, тускло блестит шлем изнывающего стражника, вокруг распятия стекленеет, струится воздух. Белосельцев старался поместить себя в этот воздух, почувствовать в ладонях пронзившее их железо, ощутить иссохшим языком горячую струю жара, влетающего в легкие. Но не мог. Совпадения с умирающим Христом не происходило. Боли в ладонях не было. В небесах исчезла лазурь, отделенная от него тусклой, как кровельный лист, преградой. Бог не слышал его. Отвернулся от него. Он был не нужен Богу, не интересен ему. Бог, который от младенчества опекал его, открывался в каждой росинке, в стихе, в материнской любви, в бабушкиных ласках, смотрел на него любящими ждущими глазами, ожидая от него единственного светоносного поступка, прощал ему прегрешения, так и не дождался прозрения. Отвернулся, направил свои очи на кого-то другого. А его никчемная, бессмысленная жизнь, без Бога, без прозрения и чуда, завершается здесь, в африканской клетке, под взглядом чернолицего палача, который воспользовался равнодушием Бога и превратил его, Белосельцева, в животное.

Богооставленность была ужасна. Пустота неба была невыносима. Бессмысленность жизни вызывала такое страдание, что хотелось его прервать, воткнув себе в вену острый черепок. Белосельцев лежал на земле, стараясь вспомнить, где он совершил проступок в своих отношениях с Богом. Какой его грех оказался последним, после чего Бог от него отвернулся. Когда, на каком перекрестке он сделал неверный шаг. Направил его не к желтой, с красными кистями рябине, а к черной, с поникшими ветвями ольхе. Не к маленькому особнячку на Мещанской, а к темному подворью на Самотеке.

Быть может, вина его состояла в том, что он отказался от Ани, своей невесты, которую любил среди псковских церквей, на озере. Их блуждания по темному Пскову, среди росистых лопухов и крапив, когда на черной реке дрожал и струился длинный огонь, и Гремячая башня принимала их в свою каменную холодную толщу, и он целовал ее мягкие послушные губы, клал ладонь на маленькую пугливую грудь. Троицкий собор, на который они поднимались под серебряные купола, под шумящие ветряные кресты, казалось, они летят на воздушном шаре в перламутровые дали. Псковское озеро ударяло в глинистый берег, и она сидела на камне, ее мокрый цветастый подол, по синей воде плывут длинные лодки с копнами зеленого сена, и лица гребцов, красные на закате. Они лежат среди поля подсолнухов, над ними множество золотых благоухающих куп, и он целует ее легкие ноги, теплое платье, ложбинку груди, где спрятался серебряный крестик. Чудесные недели в Москве, когда жили вместе в комнатке у Савеловского вокзала, собирая друзей. Их застолья, когда пели древние песни про сказочных коней и орлов. Их споры о судьбах России, толкование преданий и летописей, решение ехать на север, в Соловки. И там, восстанавливая монастырскую красоту и величие, поселившись в суровой обители, посвятить свою жизнь добру, красоте и вере, среди шипящих холодных волн, золотых осенних лесов, зимних огненно-звездных ночей. Он не поехал, отказался от Ани. Искусился на иную жизнь, полную риска, страстей, приключений. И теперь за это наказан.

Он перебирал грехи своей молодости, когда отрекся от друга, утомленный его пьяными выходками, отказался от встречи, и друг умер от разрыва сердца, и они не повидались перед смертью. Он огорчал мать, раздражался, иногда повышал на нее голос, она обижалась его невниманием, плакала, и эти материнские слезы вызывали в нем позднее раскаяние, были непрерывной, не тающей с течением лет болью. Он искал могилу отца в сталинградских степях за Волгой, колесил на машине по заснеженным проселкам, попадал в снежные заносы, откуда его вытаскивал рычащий, с блестящими гусеницами трактор. Утомился в поисках безвестной братской могилы, вернулся обратно, так и не найдя бугорок, в котором покоились кости отца. И теперь, через много лет, отец из далекой степи посылал ему свои укоризны.

Быть может, грехом, после которого Бог от него отвернулся, было присутствие в комнате пыток, когда афганского лазутчика в контрразведке пытали током и у того, обмотанного мокрой простыней, выпучивались глаза и пена текла с бороды. Или расстрел моджахедов, когда погонщиков в белом поставили у гончарной стены и они, краснолицые, чернобровые, молча смотрели на стволы автоматов, легли под очередью, все в одну сторону, и у одного с головы отломилась чалма. Или смерть намибийского учителя Питера, которого он отпустил по утренней трассе под бомбовый удар «Миража». Или отвлекающий поход партизан, той молодой санитарки с сумкой, темнокожих юношей, несущих на шесте миномет, когда на латунной заре, как черные нетопыри, появились вертолеты, превращая тропу в красные косматые взрывы.

Среди множества грехов и проступков он отыскивал тот, после которого Бог от него отвернулся. Быть может, весенний вальдшнеп, которого он убил на вечерней заре, под прозрачной березой. Над вершиной загоралась первая водяная звезда, пахло холодной землей, и в туманных сумерках полетела темно-красная носатая птица, и он срезал ее огненной гремучей метлой.

Или бочка на даче, полная дождевой воды, и в черном круге, расталкивая мелкие волны, копошится тонущий жук. Прошел и не спас жука, не выплеснул на пригоршне в кусты. Может, в этом великий грех?

Он лежал, забываясь в болезненном сне. Видел железную бочку, слюдяное мерцание воды, и жук беззвучно бьет лапками, крутится на темной поверхности.

Он проснулся в сумерках, когда угасала заря среди тонкой резьбы акаций. Пустырь был безлюден. В отдаленной казарме начинал стучать барабан. Охранники стояли поодаль, не расставаясь с оружием, черные, плоские на заре.

Белосельцев заметил, что они приближаются. Останавливаются, оглядываются на туманную, пропадающую в сумерках казарму. Снова подходят, делая круги и петли. В их приближении, в неровном скольжении, в движении тел было что-то звериное, воровское, сумеречное, наполненное осторожностью и влечением, гибкой силой и нетерпением. Белосельцев насторожился, стал оглядывать, ощупывать окружавшее пространство. Инстинктивно искал оружие, древесный заточенный сук или камень. Но под рукой оказалась все та же глиняная миска с теплой прокисшей водой.

Охранники были близко, топтались на месте, словно выбирали клетку, одну из трех. Белосельцеву казалось, что они движутся к нему, его выглядывают в полутьме, вытянув шеи, внюхиваясь, угадывая его, притаившегося на земляном полу. Но они шагнули к стойлу, где содержался Грей. Один из них, отомкнув щеколду, вошел внутрь. Другой застыл снаружи, черный, плоский на заре, с торчащим стволом автомата.

В клетке началась возня, тихая ругань, хриплые вскрики африканца, тонкие, похожие на повизгивания, стенания Грея:

– Нет!.. Не надо!.. Не надо!..

Послышался хрустящий удар в мягкое, сочное. Грей умолк, и в клетке, куда вглядывался Белосельцев, раздавалось сильное частое сопение.

Сначала Белосельцев не мог понять, что сотворяет с Греем охранник, а когда понял, когда зорким, ужаснувшимся зрением различил белое, обнаженное, ткнувшееся головой в землю тело Грея и нависшего над ним, едва различимого угольно-черного охранника, их громкое копошение, наполненное толчками хлюпанье, когда ему стало понятно, что Грея насилуют, он задохнулся от отвращения, страха и ненависти. Схватился за колья клетки, стал трясти, истошно выкрикивая по-русски:

– Суки!.. Твари вонючие!.. Черные обезьяны!.. Перестрелять вас, сук!.. Бить, как зверей!.. Скоты черножопые!..

Он бился головой о колья, рвался наружу. Никто не шел на его крик. Один охранник отвалился от мутного пятна, которое было Греем. Вышел из клетки, запахиваясь и подпрыгивая. Другой вошел внутрь, и снова раздавалось сопение, хриплый клекот, тихие больные оханья.

Белосельцев, забившись в дальний угол, ждал, когда придут к нему. И тогда он кинется на насильников, станет их бить, царапать, кусать, выдирать руками глаза, вгрызаться в горло, до последнего дыхания и стона, пока они будут ломать ему кости, затаптывать до смерти, стрелять в недвижное тело, рассекая пулями бесчувственную плоть. Но они не пришли. Второй охранник покинул клетку. Оба быстро, все так же воровски, отошли к кусту, исчезая в его круглых черных ветвях с черно-розовой гаснущей зарей.

Было тихо, и только в клетке, где мутно белело пятно, слышались слабые всхлипы.

Он ненавидел Африку. Проклинал ее, желал ей погибели, вечного гниения, непрерывных войн, трупного распада и тления. Безысходного пребывания в неолите, среди черных химер и демонов, духов похоти и вражды, подземных обитателей тьмы, которые несчетно рождаются в ядовитых толщах проклятого континента. Рвутся наружу под звуки бесовских тамтамов, в размалеванных масках, в ритуальных надрезах, в амулетах из костей и ракушек. Наполняют кошмарами сны человечества. Поливают белую расу раскаленной зловонной спермой. Превращают белых мужчин в похотливых жадных животных, а белых женщин в ненасытных игривых самок. Рвут на части их музыку. Покрывают разноцветной слизью их картины. Вторгаются в их мечты о небесном рае ядовитыми бредами о свальном грехе и Содоме. Он ненавидел Африку, отделял ее стенами от других континентов, обволакивал колючей проволокой, минировал ее кромки, навешивал над ней группировки космических спутников, поливал ее сверху напалмом, посылал эскадрильи самолетов, превращая ее пустыни и джунгли в пожары и взрывы.

Этот приступ ненависти был как помешательство, накатившее на него из саванны, где начинали верещать незримые насекомые и какая-то птица уныло, через равные промежутки, печально стенала и ухала. Очнулся, когда рука ощутила влажное прохладное прикосновение. Маленькая лягушка проникла в его темницу, прыгнула на запястье, грелась его теплом. Приходя в себя, он был благодарен крохотной твари за то, что не заметила его сумасшествия, доверчиво приникла к нему. Лежал, глядя, как светлячок мягко летает снаружи, выписывает в сумраке прозрачный зеленоватый рисунок.

Приступ ненависти обессилил его, сделал плоским, как высохшая, раздавленная на асфальте собака. Было темно, звездно. Туманные звезды, похожие на колючие, лучистые семена, качались над его головой в клетчатой кровле. Он смотрел на бархатно-смуглое небо, на мерцание и дыхание светил. В небесах была женщина, длинная, гибкая, словно дуга. Изогнулась, упираясь в горизонт тонкими стопами. Вознесла ввысь выпуклые колени, широкие бедра, округлый живот. Нависала длинными, фиолетовыми, как сливы, грудями. Опрокинула к горизонту длинные гибкие руки, касаясь земли тонкими пальцами. Смотрела темным, глазастым, с мягкими губами лицом. Влажно мерцала, окутанная туманом, слюдяными вспышками, лучистой пыльцой. Белосельцев тянулся к ней. Просовывал сквозь колья исхудавшие руки. Касался одной ладонью ее теплого кольчатого лобка. Прижимал другую ладонь к прохладной, с крепкими сосками груди, словно на ладонь к нему лег сочный глазированный плод. Стоял на коленях, воздев руки к женщине, поддерживая ее, словно небесный, усыпанный звездами свод. Женщина была Марией. Женщина была Африкой. Наделяла его своими таинственными силами жизни, туманными соками, которые тихо текли сквозь его запястья из млечных сосцов, из сокровенного дышащего лона. Мускулы его расправлялись. Кости наполнялись силой и крепостью. Глаза, подернутые влажной пленкой, восхищенно смотрели на черную, во все африканское небо женщину.

Утром его разбудили команды, крики, топотание ног. У казармы выстраивались шеренги, толпились люди, сбегались со всех сторон, занимая место в строю. Звучали барабаны и рыкающие, рыдающие жестяные трубы. Толпа колыхнулась, отломилась от стен казармы, неровным строем стала приближаться, колыхая автоматами, длинными, похожими на цепы палками, разношерстая, полувоенная, в камуфляже и пестрых рубахах. Белосельцев затравленно смотрел на толпу, чувствуя, что она накатывается сюда, на край пустыря, где располагалась тюрьма, и ее рыкание, стук, летящая к солнцу пыль направлены на него, несут ему беду и страдание.

Остановились, выравнивались, образуя полукруг. Топотали под окрики командиров, укладывая на плечи палки и автоматы. Пыль из-под их ног летела сквозь клетку, и казалось, они ногами гасят дымящую землю.

На пороге казармы возник красный берет сержанта. Командир мятежников приближался, сопровождаемый свитой, и, когда он приблизился, ряды повстанцев огласились криками радости, в воздух взметнулись автоматы и палки. Земля под ногами задымила сильней, и Белосельцев чувствовал губами пролетающую сквозь колья пыль.

Сержант Ламета подошел к клетке, в которой понуро, как маленькая, похудевшая от недугов свинка, прятался Грей. Что-то насмешливо говорил, указывал длинным пальцем, выворачивал кувшинообразные губы. Сопровождавшая его охрана смеялась, тоже показывала на Грея пальцами, плевала сквозь колья.

Сержант подошел к Белосельцеву. Было желание отступить в дальний угол, уклониться от воспаленных глаз, кислого запаха, маслянистой, дырчатой кожи. Но он остался стоять, выдерживая долгий ленивый взгляд сержанта. Широкие неповоротливые губы зашевелились, из них пролились густые, тягучие, как клей, слова:

– Сегодня мы убьем того, кто убивал наших людей. – Он кивнул в сторону клетки, где сидел черный пленный. – А завтра убьем тебя, который помогал ему убивать… Смотри, как завтра мы будем тебя убивать… Не ешь и не пей на ночь, тогда проживешь дольше…

Он отошел, направился к чернокожему пленному, который при его появлении поднялся, подался вперед, словно его магнитом подтянуло к решетке. Сержант что-то сказал ему, тихое, неразличимое, и отошел. Пленный остался стоять с вытянутой шеей, наклонившись к решетке, словно окаменел от услышанных слов.

Красный хохол сержанта двигался вдоль рядов, которые волновались, голосили, изрыгали жестяные рокоты и барабанные стуки.

От этих звуков у Белосельцева ныло сердце. Что-то готовилось, близилось, обрекало его. Творилось ему в назидание, преподавало какой-то страшный урок, быть может, последний в жизни. И этот урок был не от Бога, а от населявших Землю помраченных людей, творивших жизнь по собственному образу и подобию, украшавших эту жизнь зрелищами мучений и казней.

Двое, вооруженные палками, вышли из рядов, приблизились вплотную к клеткам, очертили на земле круг. Встали, держась обеими руками за палки, словно готовились играть в лапту. Двое других бегом направились к клетке, где сидел пленный солдат. Отворили дверь, выволокли его наружу. И тот, заплетаясь ногами, полуголый, худой, бежал вместе с ними, послушный, торопливый, безропотно исполняя их волю, хотя эта воля влекла его в смерть.

Вбежали в круг. Погонщики с палками что-то показывали пленному, тыкали в землю, с силой пригибали его. Пленный застыл, согнув костистый позвоночник, выставив черные худые лопатки, упираясь в землю длинным выгнутым пальцем.

Сержант обратился к строю с неразборчивой громкой речью. Выкликал, воздевал руки вверх, кидал их в сторону пленного, яростно крутил красным беретом. Сподвижники ревели в ответ, выбрасывали вверх кулаки, автоматы, палки. Сержант шагнул к земляному кругу. Шлепнул в ладони. Погонщик с палкой влепил в ягодицы пленного громкий удар, и тот от удара кинулся вперед, перебирая худыми ногами, по кругу, вытянув руку к центру, воткнув в землю палец, словно был привязан к невидимому, вбитому в центр костылю. Бежал, подымая пыль. Белосельцев видел его пятнистые штаны, ягодицы, худые ребра, блестящее, ставшее мокрым лицо, на котором был открыт рот с красневшим языком и ярко сверкали белки. Иногда он не мог удержать палец, отрывал его от земли, выносился за пределы круга. Тогда погонщики палками возвращали его обратно, и он, как живой циркуль, бежал по окружности, вонзив в центр заостренный палец.

Белосельцев следил за истязанием, желая, чтобы пленный разогнулся, кинулся прочь, работая локтями, высоко, как бегун, подымая колени, уносясь от мучителей, уклоняясь от автоматных очередей. Но тот был заколдован, помещен внутрь смертельного круга, бежал, как обезумевший таракан. Ребра ходили ходуном, глаза выпучивались, красный язык вывалился. Он начинал запинаться, падал, вскакивал, ошалело искал центр, куда нужно было воткнуть палец. Охранники понукали его ударами, били громко и зло. Сержант в красном берете жадно следил. Нетерпеливо, как болельщик, взмахивал кулаками. Толпа смяла шеренги, надвинулась, обступила место казни. Грохотали барабаны, ревели жестяные раструбы.

«И меня так завтра… Моя доля…» – ужасался Белосельцев, умоляя Бога, чтобы тот превратил это зрелище в сон, после которого можно очнуться, оказаться в родных краях, в студеных просторах, у пенного холодного моря, на Соловках, где коричневые глыбы башен, белые суровые храмы, и он дает обет Богу до скончания дней оставаться в северной суровой обители, в смирении, в вечном молчании, в покаянии за грехи и проступки; выходить на высокие стены, глядеть, как во льдах полыхает радуга северного сияния.

Пленный упал, прижал к подбородку колени. Было видно, как изо рта его течет розовая жижа, как запаленно дрожит живот. Погонщики что есть мочи колотили палками. Тот поднялся, поскальзываясь, мокрый, блестящий, качаясь, как в дурмане, не с первого раза нашел центр круга, уперся пальцем. Побежал, подгоняемый дубинами. Не завершив круг, рухнул. Мелко задергался, затряс конечностями. Из него бурно лилась черная жидкость, словно внутри случился разрыв всех органов, лопнуло сердце, треснула печень, пузырящиеся легкие захлебнулись кровью. Погонщики еще били его, но он не двигался, и они, помахивая палками, раздраженные завершением казни, отошли.

Постепенно толпа расходилась. Смолкали барабаны и трубы. Исчез красный гребень сержанта. Над пустырем висела белесая солнечная пыль. Мертвец лежал в центре круга, и над ним начинал дрожать и струиться воздух. Это испарялась его жизнь, выбитая из худосочного тела ударами палок.

Белосельцев не мог оторваться. О чем-то молил, но по-прежнему не был услышан.

Ночью он проснулся, словно кто-то его позвал. Пробуждался, а в ушах звучало тихое, кем-то произнесенное слово. Было темно, за стенами клетки стояла тишина, не ощущалось людского присутствия. Но небо дышало, волновалось, словно по нему кто-то плыл и оно качало на себе мерцающие отражения. Сыпались легкие бесшумные брызги, будто из огромной лейки орошали землю и она оживала. Искры становились гуще, летели под разными углами, из невидимого центра, лишь обозначенного слабым сиянием. Казалось, невидимый ангел стоит посреди неба, держит бенгальский огонь, осыпает землю бесшумными искрами. Искры падали в травы, в кроны деревьев, на пыльный пустырь, где лежал убитый, в глиняную плошку с водой, влетали в клеть, ударяли в грудь, в глаза, в губы. Их падение было неисчислимо, бесконечно. На небесах шел праздник, и эти светящиеся частички, переливаясь голубым и зеленым, были отблеском небесного празднества.

Белосельцев поднялся, протягивал руки ввысь, ловил в ладони невесомый свет, омывал лицо, пил из пригоршен. Небеса были одухотворены, населены небесными силами. В них шло торжество. На планетах и лунах стояли ангелы в разноцветных одеждах, держали бенгальские огни, и лучистые звезды осыпали на землю свои золотистые семена.

Это был ответ Бога на его молитву. Бог его услышал. Кончилось его одиночество, пребывание без Бога в мертвом, пустом мироздании. Земля пролетела глухой участок Вселенной, откуда Бог был не слышен. Влетела в миры, где восстанавливалась связь между Богом и его верящей, ожидающей чуда душой.

«Господи, спасибо Тебе!.. Я не одинок!.. Снова слышу Тебя!..» – повторял Белосельцев, наблюдая падение драгоценных частичек. Комета пропускала Землю сквозь разноцветный хвост, Белосельцев был свидетелем небесного чуда.

Утром из клетки он увидел, как возник на проселке велосипедист. Пыльно промчался к казарме, бросил велосипед у крыльца и стремительно исчез в дверях. Еще висела на дороге солнечная пыль, как возникли еще два велосипедиста – слюдяное мелькание спиц, черные, словно капли смолы, лица, автоматы за спиной. Подлетели к крыльцу, торопливо положили велосипеды на землю, скрылись в казарме. Там возникло волнение, забегали люди. Двое кинулись в сторону клеток, туда, где лежал мертвец. Накинули ему на ноги петлю, впряглись в веревку и волоком потащили убитого, который, повторяя неровности земли, волновался и вздрагивал длинным телом.

Белосельцев старался угадать перемену, не означает ли она обещанную ему казнь. Или Бог, послав ему метеоритный дождь в знак того, что слышит его и видит, пришел к нему на помощь, послав на велосипедах своих черных гонцов.

На проселке возник длинный пятнистый джип, вздымая к солнцу клубящийся прах. Подкатил к казарме. Из него посыпалась охрана с гранатометами и ручными пулеметами. Белосельцеву показалось, что среди пестро одетых африканцев находится белый военный, в камуфляже и зеленой панаме. Его сопровождала охрана. Опережая остальных, он бодро взбежал на крыльцо.

На крыльце казармы появился красный берет сержанта, в котором тот напоминал Белосельцеву черного дятла желну с огненной маковкой. Рядом возникла зеленая панама пришельца, под которой смуглое, но не черное светилось лицо. Они двинулись через пустырь, и их приближение вызывало в Белосельцеве ноющую тоску. Остановились перед клеткой, окруженные автоматчиками. Один из охранников держал эмалированный таз. Белый человек с синими глазами, вокруг которых сжимались светлые, недоступные солнцу морщинки, смотрел на Белосельцева, как смотрят посетители зоопарка. «Бледнолицый брат… – мелькнула унылая мысль. – Неужели в таз сольют мою кровь…»

– Мистер Белосельцев? – произнес Бледнолицый брат по-английски.

– Кто вы? – спросил Белосельцев.

– Посредник, – усмехнулся Бледнолицый брат, сощурив глаза так, что разом погасли светлые морщинки.

– Вы представляете власти Мапуту?

– Я представляю власти Претории. Вы должны поехать со мной. Вам принесли воду. – Он оглянулся на охранника, державшего таз. – Помойтесь. Выезд через пятнадцать минут.

Таз внесли в клетку, и он на виду у собравшихся разделся догола и стал омывать свое избитое, исчесанное, в коросте и волдырях тело, наслаждаясь прохладой чистой воды, смывая нагар, соль, засохший гной, чужую мочу, ядовитую пыль, чувствуя, как открываются поры и начинает дышать омытая кожа. И при этом думал – его переправят в Преторию, в контрразведку ЮАР, с ночными допросами, психотропными средствами, одуряющими уколами, от которых начинается бред и ты в помрачении открываешься во всех своих тайнах и помыслах. Он совершал омовение и думал, хорошо бы чистым, избавившись от телесной скверны, лечь в гроб.

– Вы готовы? – спросил Бледнолицый, когда Белосельцев облачился в свою ветхую, продранную одежду. – Тогда вперед!

Белосельцев вышел из клетки, расправляя плечи, словно сбросил с себя тесный, жмущий костюм. Направился к джипу, окруженный толпой автоматчиков. Грей из своего загона тоскливо смотрел ему вслед.

– Спасибо, сержант, за своевременную информацию. – Бледнолицый радушно пожал сержанту Ламете руку, и Белосельцев уловил на его лице едва заметную гримасу брезгливости. Сержант тряс белую руку своей черной костистой лапой, смотрел злыми рубиновыми глазами собаки, у которой отнимают добычу.

Они сели в джип, впереди водитель и Бледнолицый в панаме, на заднем сиденье Белосельцев, окруженный охраной, и в кормовом отсеке гранатометчики, выставив трубы, заряженные корнеплодами гранат.

Мчались по трассе, в стеклянных жарких вихрях, мимо выгоревших обочин, термитников, понурого мелколесья. И нельзя было думать о том, чтобы на ходу выскочить из машины и скрыться в лесу. С обеих сторон его сжимали крепкие плечи охраны. Машина с воем неслась, и его возбуждение и надежда сменились покорным ожиданием и смирением.

Лес кончился, и открылась белесая, изнывающая от жара равнина, в которую нельзя было убежать и укрыться среди чахлых колючих травинок. Машина встала. Бледнолицый стал вглядываться в серое, со стеклянными миражами шоссе, на котором, размытая, приподнятая слоистым воздухом над асфальтом, темнела другая машина. Джип медленно тронулся, сокращая дистанцию. Автоматчики напряглись, выставили наружу стволы. Гранатометчики повернули вперед свои заостренные трубы.

– Выходим, – приказал Бледнолицый, когда джип застыл у обочины. – Пожалуйста, руки за спину. – Он вынул пистолет, пропуская Белосельцева вперед.

От дальней машины отделились две тени, двинулись им навстречу. Белосельцев всматривался в их мутные, омытые жаром очертания. Его передавали по цепочке, из рук в руки, чтобы доставить на какой-нибудь скрытый аэродром, где приземляются легкие самолеты ЮАР. В таком самолете он пролетит над Ресано-Гарсиа, опустится на военную базу, где сегодня же ночью его ожидает допрос.

Он шел по горячему асфальту, глядя, как выплывают из расплавленного воздуха двое идущих навстречу. И еще издали, не различая лиц, а только улавливая общие контуры, силуэты, пугаясь ошибиться, задохнувшись от невозможного, узнал Соломао и Маквиллена. Это были они. Впереди шел Маквиллен, в белом костюме, заложив руки за спину, нетвердой, изнуренной походкой. Следом Соломао, темный, упругий, покачиваясь в поясе, подпирая сзади Маквиллена, должно быть, стволом пистолета.

Они поравнялись. Задержались на миг. Белосельцев жадно осмотрел Маквиллена. Тот похудел, с синими подглазьями, с обвисшими порыжевшими усами, рыжеватой щетиной. Постарел и осунулся. Глаза его, синие, немигающие, смотрели на Белосельцева. В этом взгляде не было радости и изумления. Не было ненависти. Не было свойственной Маквиллену иронии и веселья. А было нечто, связанное с новым, обретенным в мучениях знанием. Как и у него, Белосельцева. Каждый из них был обязан своей жизнью другому. Оставался жить постольку, поскольку был жив другой. И эта зависимость друг от друга делала их близнецами. Где бы ни находился один, другой будет чувствовать его радость или страдание. И смерть одного вызовет моментальную смерть другого.

Они смотрели меньше секунды. Прошли, едва не коснувшись плечами. Маквиллена поспешно заслонил Бледнолицый, стал уводить по шоссе, туда, где напряженно и взвинченно ожидала охрана. Соломао потянул за рукав Белосельцева, заторопил, прикрывая сзади. Подошли к машине, где рядом с водителем сидел пулеметчик, а по обочинам солдаты держали под прицелом дорогу.

– Быстрей!.. – торопил Соломао. Плюхнулись на сиденье. Охрана вскочила. Военная машина развернулась и с воем ввинтилась в пространство.

– Виктор, брат!.. – обнял его Соломао.

Глава двадцать третья

Он вернулся в Мапуту и поселился в «Полане», в прежнем номере, с видом на океан. Из Центра пришла директива возвращаться обратно, в Москву. Самолет «Аэрофлота» отправлялся через три дня, и билет уже лежал на столе. Номер был все тот же, с тяжелыми гардинами, стерильными стенами, вазой на столе. И океан за окном был все тот же, бескрайний, туманно-синий, со множеством солнечных отпечатков, которые сливались у горизонта в длинный металлический блеск. Но он, лежащий на постели, поверх цветастого покрывала, был другой. Ему казалось, что его прежняя жизнь была полностью из него изъята. Тот человек, который раньше назывался Белосельцевым, офицер советской разведки, уроженец Москвы, с уникальным опытом разведывательных и боевых операций, утонченным сознанием, в котором отражалась стомерная картина мировой борьбы, где крохотной раскаленной корпускулой двигался он, Белосельцев, пронизывая границы, проникая в ущелья и джунгли, в буддийские монастыри и военные базы, азартный, бесстрашный и деятельный, – этот человек ушел. Остался в деревянной клетке на пыльном пустыре, где лежал высыхающий чернокожий мертвец. А новый, еще безымянный человек, моливший Бога о чуде, услышанный Богом, выведенный из клетки под завесой манны небесной, в шлейфе разноцветных метеорных частиц, под покровом волшебного, населенного ангелами неба, лежит теперь на постели, без имени, без прошлого, не зная, каким служением он выполнит данный Богу обет. Как монах, уходящий из мира, оставляет в нем свое имя и память, так и он, пройдя обряд пострижения, стоял на пороге обители, обратив лицо к огромной, начертанной на воротах фреске Звездного Спаса.

После пережитого бессмысленно было возвращаться в Москву, являться на доклад к генералу, оформлять агентурные донесения, писать аналитическую записку, готовиться к следующей поездке. Куда-нибудь в Южный Ливан, в долину Бекаа, где на окопы «Хессболлах» пикируют израильские самолеты. Или в Никарагуа, в сельву Рио-Коко, где сандинисты отражают атаки контрас. Чудо, которое он пережил, избавление, которое к нему снизошло, исключали прежнюю жизнь. Требовали иной, искупительной.

Он лежал, глядя, как на потолке дрожат солнечные отражения волн, прозрачно мелькают водяные знаки океана, словно что-то сулят, о чем-то его возвещают. В дверь негромко постучали. На пороге стояла Мария.

– Я войду? – спросила она, быстро, испуганно оглядывая его, словно желала убедиться, что он невредим, не изувечен, не враждебен ей, ее появление не в тягость ему. В том, как она посмотрела влажными большими глазами, как мягко двигались ее дышащие губы и наклонилась на длинной шее маленькая темноликая голова, он с нежностью, изумлением, как в первую их встречу, обнаружил ее сходство с лесным пугливым существом, ланью или антилопой.

– Входи… Я рад… – Он смущенно запахивал полу халата, смущался своих худых голых ног, пропускал ее в глубину номера. Все эти дни, по возвращении в Мапуту, он ждал встречи с ней. Не решался поехать в пригород Матолла, где она жила. Надеялся, что она узнает о его возвращении, придет к нему сама. И она узнала, пришла.

Она села в кресло, поджав длинные темные, словно покрытые лаком ноги с круглыми коленями, чуть прикрытыми короткой зеленой юбкой. Ее полуоткрытой груди было свободно в просторной розовой блузе. На смуглой шее тонко мерцала ниточка жемчуга. Ее губы были перламутровые, как черная раковина, а на длинных, лежащих на коленях пальцах было несколько серебряных колец. Он осматривал ее радостно и смущенно, присев в стороне на кровать, чувствуя, как наполнилась комната ее цветом, дыханием, запахом ее духов, теплым движением воздуха. Будто она вошла не в дверь, а была внесена в окно вместе с водяным отражением света. Ее выплеснул океан, словно зеленую влажную ветку. Отхлынул, оставив вместо ветки таинственную чудесную женщину, о которой он непрестанно мечтал.

– Ты узнала, что я вернулся?

– Соломао сказал… Мы слышали о твоих злоключениях… Я узнала неделю назад… Всю неделю была больна… Я так рада…

Он не решался к ней подойти, не решался ее коснуться. Не знал, возможно ли это. Не изменились ли они за эти недели настолько, что их прежняя близость недопустима.

– Похудел… – сказала она, оглядывая его так, словно издали протягивала руку и оглаживала ему волосы, щеки, брови, тоже не решаясь приблизиться. – Было плохо?.. Я чувствовала, как было плохо…

– Теперь все кончено, все хорошо…

– Я еще ничего не знала, где ты и что… Где-то в Бейре… Думала, скоро вернешься… Мне приснился ужасный сон…. Мы с тобой бежим… За нами гонятся какие-то многоногие мохнатые чудища… Я тебя тороплю, а ты отстаешь… Я убегаю, оглядываюсь… Там, где ты был, копошатся мохнатые, огромные пауки, и внутри клубка, среди волосатых лап – ты… Проснулась от собственного крика… Подошла к окну… Ночь, фонарь в зеленом дереве, и я знаю, с тобой что-то случилось, что-то ужасное…

– Теперь все позади, – сказал он, чувствуя, что его душа находится на тончайшей мучительной грани, с которой может сорваться в рыдания.

– Думала, в чем-то я провинилась перед Богом. Приношу людям несчастье. Авель попал в беду из-за меня. Не остановила, не удержала, и его захватили буры… Чико смотрел на меня, умолял заступиться, а я сидела как каменная, и случилась беда… Ты стал дорогим для меня человеком, и я чувствовала, что принесу тебе горе… Так и вышло…

– Все иначе… – Его душа колебалась на хрупкой хрустальной спице, которая могла надломиться, и он балансировал на ней, как беспомощный акробат, стараясь ухватиться за тонкую сеть, свитую над его головой из зайчиков света.

– Я молилась… Поворачивалась лицом на юг и молилась за Авеля, мужа, который сидит в Робин-Айленде за ужасной железной дверью и которого мучают на допросах… А потом поворачивалась на север и молилась за тебя, которого мучают где-то в лесах Софалы… Иногда я путалась, за кого молюсь. Говорила: «Господи, Ты сам разберись в моих молитвах и помоги обоим…» Молитвы о тебе Бог услышал… Значит, я плохо молилась за Авеля…

По стенам и потолку бежала прозрачная водяная зыбь, словно они были помещены в хрупкий прозрачный сосуд из тончайшего стекла, где только и были возможны для них жизнь и дыхание. И если сосуд разобьется и из него истечет солнечная прозрачная влага, они тут же погибнут, неспособные жить в атмосфере жестокого мира.

– Ты мне явилась… Не знаю, что это было… Сон, или видение, или бред, или мои ночные мечтания… Мне было так плохо, я испытывал такое страдание, что хотел себя убить… Ты пришла, наклонилась надо мной, большая, как небо… Я касался тебя… Трогал твои плечи, твою грудь, твой живот… Ты поила меня из своих сосцов, как ребенка… Я уцелел и спасся… Может, в это время ты молилась и смотрела на север…

– Я знала, что ты жив. Чувствовала, когда тебе особенно худо. Старалась разделить твои страдания. Наверное, мне это удавалось, потому что у меня подымался жар. Я этому радовалась, думала, что тебе становится прохладней и легче.

– Не знаю, как устроен мир… Какие другие миры существуют над нашим… Как выглядит Бог и что Он хочет от каждого из нас… Но я знаю, что Он есть… Он дает нам уроки, посылает свои знамения, наказывает или спасает… Там, в клетке, я видел Бога… Он явился в виде манны небесной, множества разноцветных небесных частичек, которые проникли в мою тюрьму… Я понял, что буду жить… Дал Богу обет, что после моего избавления стану другим… Там, в тюрьме, знал каким, а сейчас забыл…

Они сидели, не приближаясь друг к другу, окруженные переливами света, существуя в крохотной капле жизни, висящей среди огромного безжизненного мира. В этой капле время имело свою протяженность, свое начало и конец, и они пребывали в ней уже несколько веков от Сотворения мира и пробудут еще до последних времен, когда капля оторвется от ветки, станет падать, и, пока летит, они успеют прожить огромную чудную жизнь, насладиться друг другом, проститься и кануть, разлетаясь на мельчайшие брызги.

– Я боюсь… Мне кажется, я скоро умру… У меня ужасные предчувствия… Кто-то меня стережет… Повсюду чьи-то злые глаза… Хочу убежать… Может быть, меня пошлют в Англию, работать в нашем представительстве, в библиотеке… Хочу туда, где не стреляют, не казнят, не взрывают на минах, не пытают электрическим током… Хочу быть там, где меня никто никогда не увидит…

– Убежим вместе… – сказал он, видя, как она передернула плечами, словно на нее пахнуло стужей. – Мы можем вместе исчезнуть…

Он сначала произнес эти слова и лишь потом понял, что произнес. Эти слова были подсказаны ему кем-то иным, вдохнувшим в него звук слов, а их смысл он постиг секундой позже. Их смысл заключался в том, что обет, данный Богу в деревянной клетке, на краю пустыря, где лежал замученный черный мертвец, и наутро его, Белосельцева, ожидала подобная казнь, и он, тоскуя, не желая казни, умолял Господа избавить его от мучительной смерти и за это обещал быть в его воле, служить ему до скончания дней, – обет, данный Богу, состоял в том, чтобы спасти Марию. Уберечь ее от несчастья. Найти для нее на земле безопасное место и стоять на страже, не пускать к ней беду. Любить ее и лелеять, ее, таинственную и пленительную, похожую на лесную беззащитную антилопу.

Это открытие поразило его. Она спасла его в темнице, не дала умереть, и он был избавлен от смерти, чтобы спасти ее. Именно это было угодно Богу. Сомнения, что мучили его недавно, теперь рассеялись. Служение, которое он искал для себя, отрекаясь от прежней жизни, было служением ей. Сбережением ее среди страшного жестокого мира, гибнущего, охваченного войной континента, откуда он ее уведет. Укроет в убежище и, как страж и служитель, будет стоять у порога.

Он хотел ей об этом сказать. Но прежде найти то место, куда сможет ее увезти.

Быть может, в Москву, в свою маленькую квартиру на Пушкинской, где станет она хозяйкой, будет встречать вечерами, принимать его засыпанное снегом пальто, смешно коверкать русские слова, угощать ужином, опоясанная коротким передником. Они стоят у окна, глядя, как сверкает огнями улица Горького и бронзовый под купой снега Пушкин со своим африканским лицом смотрит на нее. Безумная мысль – он, офицер разведки, привезет в Москву африканку, как военный трофей, поселит в своем доме, оставляя одну на долгие месяцы во время дальних поездок. Мысль невозможна, абсурдна.

Тогда он бросит работу, оставит разведку, увезет ее в непроглядные русские снега, нескончаемые полярные ночи, где их не найдет соглядатай, ни свой, ни чужой. В избушке, у полярного моря, под морозными радугами, у дымящей горячей печи он станет рассказывать ей бабушкины старинные сказки, петь давнишние богатырские песни, а она своим темным бархатным пальцем на заиндевелом оконце станет рисовать африканский узор. Смешные мечтания. Куда ей, с ее тонкой горячей кожей, глазами африканской антилопы, в жестокую русскую зиму, где в колодцах замерзает вода, топор отскакивает от железного дерева, в синий лед вморожена мертвая птица.

Они вместе уедут в Лондон, в дождливый металлический блеск с туманной ленивой Темзой, по которой скользит красная самоходка. Их прогулки по осенним паркам, стояние в пустынных соборах, кружение в вечерней разноцветной толпе, и в каком-нибудь уютном баре, попивая коктейль, слушая тихую музыку, он возьмет ее теплую руку, станет целовать серебряные кольца на пальцах. И это было наивной мечтой. Лондон не спасал от преследователей, кишел агентами мировых разведок, гремел от взрывов, бушевал демонстрациями, и они, не в силах укрыться, были у всех на виду.

Он перебирал места на земле, которые им станут убежищем. Канадские леса, где бы он стал лесорубом, валил огромные кудрявые кедры. Австралийские степи, где бы выращивал злаки, разводил лошадей и коров, и она, поводя белками, прижимает к мягким губам кувшин с молоком, белая струйка бежит по ее смуглой груди. Он искал спасения в буддийских монастырях, в старообрядческих скитах, в общинах пуританских отшельников. Скрывался в пустыне у диких бедуинов Сахары, у лопарей в заполярных тундрах, у индейцев Пуэрто-Кабесаса. И повсюду, куда бы они ни бежали, за ними следили глаза секретных агентов, пробирались к ним отряды командос, пикировали боевые вертолеты, атаковали отряды морских пехотинцев, пробирались по пескам и по джунглям броневые колонны. Их крохотный скит и шалаш, где они лежали на мягкой циновке, накрываясь куском африканской ткани, и он не выпускал из губ ее сонные мягкие губы, – их тайный приют был раскрыт, взят в перекрестье прицела, и уже хрустела сухая ветка под тяжкими башмаками спецназа, взлетали с ветвей испуганные птицы, в шалаш просовывался ствол автомата.

Он уносил ее с враждебной жестокой Земли на другую планету, где не было людей и дорог, а только цветы и деревья, и текли прозрачные прохладные реки, и пели в кустах чудесные райские птицы, и смотрели из зарослей глаза кротких животных. Они с Марией, как белый Адам и темная прекрасная Ева, сидели под деревом, и она в ожерелье из цветов и ракушек подавала ему на ладони золотой светящийся плод.

– Как хорошо, что пришла… – сказал он тихо. Она поднялась из кресла, приблизилась к нему. Мягко уложила на кровать. Ладони ее заскользили по его лбу, подбородку, шее. Словно теплые ручьи потекли на грудь и живот. Она стояла на коленях, гладила ему ноги. Закрыв глаза, он чувствовал ее дыхание, которое погружалось в него, как тепло. И от этого тепла, словно на стекле, начинали проступать узоры и листья, волшебные цветы и орнаменты. Он терял свои очертания, утрачивал плоть, превращаясь в бесконечную нежность и сладость. – Как мне хорошо и чудесно…

Ночью он провожал ее на машине в пригород Матолла. Катил по узеньким улочкам, узнавая на память дорогу. Бензоколонка с белой ракушкой и мигающей надписью «Шелл». Чугунная узорная решетка, напоминающая ограду церкви. Круглое глянцевитое дерево, в котором, как рыба в аквариуме, плавает зеленый фонарь.

Остановились перед виллой, где она жила.

– Спасибо, – сказала Мария, касаясь его руки.

– Отдыхай, мы завтра увидимся. – Он прижимал к губам ее пальцы с серебряным теплым колечком.

– Мне было чудесно. Ты будешь помнить меня всю жизнь. – Она вышла из машины. Шла, освещенная зеленоватым огнем. Проскользнула в калитку и исчезла. Он сидел печально. Ждал, не зажжется ли желтое окно на фасаде, не мелькнет ли на занавеске ее легкая тень. Фасад оставался темным. Он медленно ехал по улочкам. Подносил к лицу руку, на которой оставался запах ее духов.

Вернулся в номер. Утомленно лег на смятое покрывало. Обнял подушку, вдыхая тонкие запахи. Несколько последних минут между явью и сном вспоминал прикосновения ее мягких медленных губ, узоры и листья, которые она выводила на его груди и спине. Телефон зазвенел, словно пулеметная очередь, направленная из темноты в его лежащую на подушке голову. Он вдавился в кровать, пропуская над собой жалящий пунктир, надеясь, что шальная очередь вспорет перину, одеяло и уйдет в окно, в океан. Телефон настойчиво, резко гремел, и он пошел к нему, подставляя голую грудь летящим трассерам.

– Виктор, это я, Маквиллен… Звоню из Зимбабве… Ты должен ко мне приехать… Самолет из Мапуту в Хараре идет завтра утром…

– Это так важно?

– Это касается лично тебя… Поверь, в противном случае я не стал бы звонить… Остановись в «Амбасадоре»… Там найдешь от меня известие…

Разговор прекратился. Трубка молчала. В окне, туманный, недвижный, темнел океан, и казалось, над океаном висит, наблюдает за ним, смотрит сквозь окно мертвенно-серая, с обвисшими усами голова Маквиллена.

Он летел в Хараре, бывший Солсбери, утренним рейсом, не известив о своем путешествии ни посольство, ни Соломао, предполагая через сутки вернуться. Решение лететь было связано с риском, он мог оказаться в ловушке, стать объектом игры противника. Но он летел не к противнику. Летел к измученному, как и он сам, человеку, с которым связывала его больная, неразрывная связь и в голосе которого он почувствовал настойчивый зов.

Бейра с бирюзовым, уходящим в небо океаном осталась в стороне. Кудрявый войлок африканских лесов клубился под крылом самолета. И в этих лесах, невидимые, шли боевые колонны, чернели вдоль обочин термитники, неслись с гранатометами за плечами легкие велосипедисты, томился в деревянной клетке Грей, и мятежный сержант Ламета поднимал к небу рубиновые больные глаза, провожал металлическую пылинку пролетавшего самолета.

В аэропорту Хараре, заполнив декларацию и получив однодневную визу, он взял такси и поехал в «Амбасадор», рассматривая стеклянный, холодный город, в сверкании витрин, с гранеными фасадами отелей и банков, с вращением нарядных реклам. Не было следов запустения, как в Луанде или Мапуту. Не было средиземноморского стиля, присущего португальским колониям. Англичане построили в Африке подобие северного европейского города, строгого и холодного. Передача власти черным лидерам прошла без потрясений. Город имел благополучный и ухоженный вид.

В отеле «Амбасадор» пахло дорогим табаком. За прилавками африканских сувениров и масок стояли продавцы. Обслуживали покупателей, выкладывая резные украшения из кости и дерева. У портье на его имя лежала записка.

«Встреча в два часа, в ботаническом саду, в аллее араукарий, вторая скамейка».

У Белосельцева оставалось время. В номере он принял душ и некоторое время смотрел из окна на умытую улицу, пустынную по случаю воскресного дня, с зеркальными призмами зданий, напоминавших центр Роттердама. Спустился в холл, купил газеты и читал статью о конфликте двух черных политических лидеров, каждый из которых грозил применением силы. Однако в эти угрозы не верилось. Оба в новой системе власти владели крупной собственностью, которую вряд ли станут подвергать разрушению.

Белосельцев подошел к прилавку, где лежал огромный слоновый бивень, желтый, словно из сливочного масла, и множество украшений из кости – браслеты, кольца, амулеты, ловко выточенные затейливым резчиком. Ему захотелось сделать Марии подарок. Он выбрал костяной браслет, на котором вереницей, один за другим, шли слоны. Представил, как этот браслет будет белеть на ее темной руке, светиться ночью, когда она поднимет свой горячий локоть, и он, целуя ей руку от плеча до запястья, коснется губами браслета.

К ботаническому саду он приехал к половине второго. Узнал у служителя, где находится аллея араукарий. Шел по пустынным песчаным дорогам, среди желтеющих великолепных деревьев, каждое из которых стояло отдельно, как драгоценный живой экспонат.

Араукарии возникли, как зеленые, мохнатые, многорукие великаны. Каждый стоял на коричневой ноге, изгибал руки, протягивал их в небо, упирал в землю, касался груди, трогал задумчивый лоб. Великаны были глухонемые, подавали друг другу жестами знаки. Извинялись, выражали радушие, сочувствовали, о чем-то просили. Белосельцев вошел в их косматую толпу, пытался понять их язык. Сделал ближнему дереву знак, прижав одну руку к сердцу, а другой закрыв глаза, повторил позу дерева.

Аллея была пуста. На большом расстоянии друг от друга находились скамейки, построенные из колод, на которых лежали обструганные гладкие доски. Он сел на вторую скамейку, поглядывая на аллею, ожидая увидеть Маквиллена. Было пусто, солнечно. Сквозь деревья просвечивали желтые поляны, и далеко на пустоши, круглое, как шар, стояло желто-зеленое дерево.

Первые минуты Белосельцев чутко прислушивался, ожидая появления Маквиллена. Смотрел на дорогу, надеясь увидеть знакомую, статную, с легкой походкой фигуру. Оглядывал араукарии, не притаился ли наблюдатель за корявым стволом, не следят ли сквозь зеленоволосые ветки зоркие, стерегущие глаза. Постепенно внимание рассеялось, в голове потекли необязательные мысли. О коллекции южноафриканских деревьев, собранных радетельным, пытливым англичанином. О чудесных виллах в предместьях Хараре с дендрариумами, лазурными бассейнами, вольерами, где разгуливают величавые павлины. Рай, созданный белыми пришельцами студеных островов, из которого они теперь уходят обратно в туман и холод.

Тянулись минуты. Маквиллен опаздывал. Белосельцев смотрел на молодую араукарию, наклонившую к скамейке длинную пушистую ветвь. Эта ветвь напоминала женскую руку, протянутую для поцелуя. Белосельцев встал, приблизился. Опустил лицо в душистые, неколкие иглы, почувствовав сладкий смоляной аромат. Взял ветвь в ладонь, как берут в поклоне руку дамы. Поцеловал, улыбаясь, испытывая печальную сладость. Теперь много лет без него араукария будет стоять в южноафриканском саду, вспоминать о нем, поцеловавшем ей руку. Оглянулся. По дороге шел Маквиллен.

– Я знал, что ты прилетишь. – Он уселся на скамью, не здороваясь, не протянув руки, не наклонив головы. – Слишком хорошо тебя изучил. Как, впрочем, и ты меня. У нас мало времени. Поэтому бессмысленно говорить о вербовке, о разведоперациях. Мы хорошо поработали, стараясь уничтожить друг друга. Однако, как это случается в нашем сообществе, вражда переросла в особый вид зависимости друг от друга, если хочешь, в род дружбы, которая, впрочем, не исключала и пули в лоб. – Он говорил нервно, с внутренним раздражением, словно у него был жар. Розовые пятна бежали по его измученному, больному лицу. Бело-золотистые волосы, всегда блестевшие на солнце, теперь были тусклые, приобрели мучнистый цвет, и это была седина, покрывшая его голову матовой пудрой. – Каждый из нас сумел причинить другому много несчастий, почти уничтожил другого. Но так получилось, что, оставаясь жить, каждый из нас обеспечивал жизнь другому. Наше избавление от смерти есть результат нашей смертельной вражды. – Он высказывал мысли, которые были мыслями Белосельцева, и совпадение этих мыслей еще больше подтверждало их сходство. Они отпечатались друг в друге, как камень и папоротник. – Мы можем расстаться и больше никогда не увидеться, жить на разных половинах Земли. Но, как близнецы, будем чувствовать один другого. И если тебя вдруг посетит беспричинная радость, знай, это я радуюсь на другой половине Земли. А если у тебя вдруг больно сожмется сердце, это значит, что у меня случился инфаркт. Если ты вдруг упадешь без чувств, это значит – я умер, и ты можешь помолиться за упокой моей души…

Он говорил серьезно, без обычной иронии, в которую облекал самые искренние, сокровенные мысли, придавая им ненатуральность и двойственность. Белосельцев, не перебивая, терпеливо ждал, когда мысль Маквиллена, подобно рыскающей в небе птице, описывая круги и спирали, вдруг сложит крылья и камнем упадет на добычу – откроется смысл их встречи.

– Я многое пережил в эти дни. Нет, меня не мучили. На моих глазах мучили моих агентов. Ввинчивали им в уши отточенные деревянные палочки, так что их крик до сих пор ужасает меня. Я сам себя пытал. Исследовал мою жизнь, поверяя ее высшим смыслом. Я изведал в жизни все, что доставляет наслаждение. Видел самые красивые города земли, любил самых прекрасных женщин, собрал в коллекцию самых редких бабочек мира, пережил славу и поклонение, служебный успех и чувство превосходства над ближними. Я настолько богат, что ни в чем себе не отказываю. Настолько умен и образован, что вижу ход истории на полвека вперед. Но я не знаю, чего хочет от меня Творец. Каким Он желает видеть меня. Страдания, которые я пережил, были уроком Творца. Он хотел отвлечь меня от моей прежней жизни и направить в другую. Я молил Его об избавлении, и Он избавил меня. Услышал мое обещание жить иной жизнью. Угадать Его волю и действовать в это краткое, отпущенное нам бытие согласно Его воле. Я оставляю разведку, оставляю Южную Африку, оставляю прежние отношения и связи и ухожу. Без следа, без имени, без адреса, делаюсь невидимым для друзей и врагов. Только Бог будет знать, где я нахожусь, в каком месте Земли я подымаю к небу глаза и жду Его знамений, как манны небесной…

Белосельцева не изумляло совпадение их переживаний. Он не спрашивал Маквиллена, какое знамение тот увидел в черном оконце тюрьмы, схваченном железной решеткой. Какие метеоры и разноцветные частички Вселенной залетали в его темницу, отражались в тюремной чашке с водой.

Откровение, которым делился с ним Маквиллен, было драгоценным, чтобы усвоить таинственное тождество их жизней. Но не столь насущным, чтобы будить его ночным безумным звонком, выкликать в другую страну, требовать немедленной встречи.

– Мир вступил в череду катастроф. История, которая нас с тобой породила, сворачивается, как брошенная в костер карта мира. Скоро мы не увидим на ней целых стран, не отыщем следа цветущих ныне империй. Первыми разрушитесь вы, красный цвет исчезнет с Земли, и вам не помогут ваши ракеты, подводные лодки, самая сильная в мире разведка и армия. Вы обречены, и дело, которому ты столь талантливо служишь, уже не имеет смысла. Вас разрушит не ядерная бомба, не удар Америки, не нашествие китайских армий. Вы испаритесь, как пар болот, потому что от вас устала Земля. Но Америка тоже исчезнет, ее не спасут банкиры, технологи, оккультные маги, мощь ее научных и разведывательных центров. Америка осыплется, как сырой кусок штукатурки, которой замазана чудная фреска Земли. Построенная на костях индейцев и бизонов, она провалится в преисподнюю, где пылает огромная жаровня, и мир почувствует запах изжаренной Америки. Что будет дальше, неведомо. Быть может, люди научатся понимать язык птиц и цветов, ходить по воздуху, питаться манной небесной, видеть смысл своего бытия в познании Господа, который станет смотреть на нас глазами ребенка. Я ухожу, потому что понял это раньше других. Мне кажется, что я могу понять язык цветов и деревьев. Эта араукария так же прекрасна и женственна, как и Мария, которая тебе дорога…

Белосельцев испугался, почувствовав, как мысль Маквиллена начинает сжимать отточенные крылья, стремится туда, где, едва различимая, сверкает росинка. На нее, сверкающую, из огромного неба, направлен полет. Он, Белосельцев, видит эту росинку, ее бриллиантовый блеск, меняющий цвет при легчайшем движении глаз. И стоять на крыльце, смотреть, как в утренних травах, среди подсолнухов и сырых лопухов, переливаясь золотым и зеленым, перетекая из красного в синее, мерцает росинка.

– Хочу сделать тебе одно сообщение. Собирался сообщить в Бейре, в отеле «Дон Карлуш», где назначил тебе свидание. Но меня арестовали. Когда сидел в тюрьме, очень жалел, что не успел сообщить. Теперь же, когда пришло избавление и я вознамерился исчезнуть, последнее, что я решил совершить, расставаясь с этой жизнью, это встретиться с тобой и сделать тебе сообщение. Через несколько дней, не знаю когда, отряд командос перейдет границу Мозамбика, проникнет в Мапуту и нанесет удар по общине Африканского национального конгресса в Матолла. Я готовил эту операцию, разрушил систему их безопасности, добился устранения Чико. Я знаю, там, в Матолла, живет женщина, которая тебе дорога. Забери ее. Уведи из дома, пока не нанесен удар. Убегите куда-нибудь, подальше от своих и чужих. Смените имена, поселитесь на каком-нибудь необитаемом острове, ну хоть в Индонезии, где-нибудь у Суматры или Целебеса. На каком-нибудь коралловом рифе, как Адам и Ева. Может быть, я опоздал с сообщением, и это случится сегодня. Я потерял две недели в тюрьме. Но, может быть, ты еще успеешь. Самолет в Мапуту летит через два часа… Прощай!..

Маквиллен поднялся и стал уходить. Без поклона, без пожатия руки. По мере того как он отступал, лицо его меняло плотность и цвет, словно уходило внутрь, оставляя на поверхности лишь слабый отпечаток лица. Так исчезает забальзамированный лик умершего фараона, оставляя на крышке саркофага золотое изображение лица. Маквиллен исчез, словно превратился в колебание света и тени у подножий араукарий. Белосельцев смотрел ему вслед, испытывая тончайшее страдание.

И мгновенная паника, непонимание, что делать. Секунды, которые дергались в циферблате часов тонким усиком стрелки, были секундами налетающего несчастья. Командос крались окрестностями Мапуту, просачивались сквозь заросли, таились в бурьяне, а на вилле Матолла Мария раскрывала окно, вывешивала с карниза влажное розовое полотенце.

Он бегом пробежал по аллеям сада. Торопился вдоль ухоженных солнечных особняков, зеленых газонов, сверкающих зонтиков воды. Поймал такси, торопя шофера, добрался до «Амбасадора». Из номера стал звонить в Мапуту, в посольство, к первому секретарю, но его, по случаю воскресного дня, не оказалось на месте. Стал звонить военному атташе, намереваясь сообщить о возможном нападении командос, но и тот отсутствовал. Должно быть, с семьей укатил на пляж, где под пальмами в воскресные дни отдыхали посольские, купались, распивали виски, растягивались на циновках. В Управлении службы безопасности дежурный сообщил, что Соломао будет лишь поздно вечером, просил оставить номер контактного телефона. И единственное, что ему оставалось, это кинуться опрометью в аэропорт, успеть на рейс и лететь в Мапуту, глядя на секундную стрелку, хрупко мерцающую под хрустальным стеклом, неся свой смятенный дух над вечерней, розовой от зари саванной.

Он прилетел в Мапуту, когда было темно, и фары автомобилей катили водяные шары света, и листья огромных пальм плескались с костяным треском от ночного, дующего с океана ветра. Он схватил такси, направился сразу в Матолла, надеясь известить обитателей общины о грозящей опасности и увезти Марию к себе. Такси пробиралось по узким, слабо освещенным улочкам. Миновали бензоколонку с мигающей неоновой надписью. Остановились, не доезжая знакомой виллы, у чугунной решетки, которая напоминала церковную ограду. Вот и дерево, похожее на круглый аквариум, в котором застыла прозрачная зеленая рыба.

Он заплатил таксисту, просил подождать, обещая скоро вернуться. Вышел и двинулся к вилле. Окна дома, упрятанные в заросли, ярко горели. Слышалась музыка, смех. Белосельцев медлил перед закрытой калиткой, глядя на белую кнопку звонка. Вспоминал имя функционера, застрелившего Чико, – Микаэль, который, по-видимому, осуществлял безопасность.

Позвонил. Музыка гремела по-прежнему, но от виллы через лужайку замелькала быстрая тень. Сквозь решетку на Белосельцева глянуло настороженное молодое лицо:

– Что вам нужно?

– Мне нужен Микаэль, если он здесь… Или Мария…

Человек молча смотрел на него. Исчез. Белосельцев стоял, слушая жаркую музыку, смотрел, как за деревьями мигает красная надпись «Шелл». За калиткой появились двое. В одном из них Белосельцев узнал Микаэля.

– Вы? – удивился тот, всматриваясь в Белосельцева. – Как вы сюда попали?

– Извините, Микаэль, если бы не обстоятельства…

– Вы знаете эту виллу?

– Как-то подвозил Марию. И поверьте, если бы не серьезное дело…

– Хорошо, что пришли! – Микаэль впускал Белосельцева, дружески тряс руку, вел к дому по освещенной лужайке. – У нас тут, видите, праздник. Расшумелись немного. Уже приходил полицейский, сделал нам выговор. Когда вы позвонили, мы думали, он снова пришел.

– Что за праздник?

– Да знаете, несколько наших вырвались из ЮАР. Им грозила опасность, но все невредимы. Празднуем их возвращение.

– У меня к вам разговор, Микаэль. Уделите мне время.

– Конечно, Виктор. Поговорим непременно.

Они вошли в дом, в яркую многолюдную комнату, полную музыки, танцующих, пестро одетых людей, блеска бутылок, белозубых улыбок и смеха. На стене красовались плакаты конгресса, висел портрет Нельсона Манделы. Среди нарядного гомонящего люда он сразу увидел Марию. Издалека, изумленно она смотрела на него. Изумление перешло в радость. Она светилась, улыбалась, шла к нему, огибая танцующих, и он любовался ее гибкими, в такт музыке движениями.

– Ты как появился? – Она взяла его под руку. – Подумала о тебе, и ты появился.

– Срочное дело… Специально приехал…

Им помешали говорить, затормошили. Белосельцева усадили за стол, поставили перед ним тарелку с овощами и ломтиками мяса, налили стакан пива.

– Мария, можно тебя на минуту! – Микаэль отвлек Марию. Кивая Белосельцеву, обещая уделить ему внимание, увел Марию в соседнюю комнату.

Белосельцев выпил с наслаждением пиво. Подумал, что сейчас же, как только Мария появится, подарит ей костяной браслет. Оглядывал многолюдье. Здесь были молодые мужчины и женщины, были дети, совсем маленькие, возбужденные шумом, включенные в общее празднество. Он старался угадать тех, кто вернулся с задания. Но все мужчины были одинаково молоды, возбуждены, разноцветны.

Он вдруг подумал, что его панический страх необоснован. Опасность, о которой говорил Маквиллен, не столь близка. Он вполне успеет доложить о ней секретарю посольства, посвятить в нее Соломао, и не стоит своей непроверенной информацией беспокоить празднующих, веселящихся людей. Быть может, вообще это блеф, обычный для Маквиллена, последний безобидный розыгрыш, который он позволил себе перед тем, как исчезнуть.

Снова ударила музыка. Двое, молодой мужчина, очень гибкий, мускулистый и яростный, и женщина с круглыми, как две чаши, бедрами, пошли танцевать, не касаясь друг друга, не глядя один на другого, а соотносясь через невидимый, подвижный, меняющий свое место центр. Увлеченный танцем, Белосельцев хотел понять это сложное, гибкое, создаваемое танцем пространство. Все смотрели, как эти двое танцуют. Не двигаясь, танцевали вместе с ними, глазами, улыбками, волнообразными движениями тел.

Он увидел, как в дверях показался Микаэль. Замахал, указывая на проигрыватель, требуя, чтобы убавили звук. Пошел через комнату.

– Микаэль, – перехватил его Белосельцев. – Присядь на минуту…

– Да, Виктор… Опять явился этот полицейский с целым нарядом. Слишком уж мы шумим. Требует, чтобы все мы вышли. Сейчас объяснюсь с ним и подойду к тебе. Иди наверх, в библиотеку. Не надо, чтобы он тебя видел… Джон, – обратился он к тому, кто первый встретил Белосельцева у калитки. – Проводи друга в библиотеку…

Библиотека занимала верхний угол виллы. Стеллаж с кипами брошюр и плакатов. Все тот же Нельсон Мандела на стене. Одно окно выходило на лужайку, ярко освещенную и зеленую, с бетонированной дорожкой, ведущей в гараж, где блестел хромированный бампер небрежно загнанного «Мерседеса». Другие два окна были раскрыты в темноту, в близкие заросли сада. Белосельцев рассеянно смотрел на лужайку, слышал голоса внизу, приглушенную, все еще звучащую музыку.

Видел, как из дома лениво выходили люди, посмеиваясь, пританцовывая. Какая-то женщина волокла за руку упиравшегося ребенка. Рассердилась, дала ему громкий шлепок. Увидел Микаэля и стоящего с ним человека в полицейской форме с нагрудной бляхой. Тот что-то раздраженно пояснял Микаэлю, указывал на улицу, на соседние дома. Приложил ладони ко рту и громко, зычно, на крикливом португальском, произнес:

– Всем выйти из дома!.. Выслушать важное заявление!..

Белосельцев увидел Марию, выходящую на лужайку. Она оглядывалась, быть может, искала его. Он тронул карман, где лежал браслет.

– Прошу всех выйти из дома!.. Выслушать важное заявление!.. – зычно повторял полицейский.

Белосельцев подошел к другому открытому в сад окну. И там, внизу, в глянцевитых зарослях, увидел двоих, попавших на мгновение в отсвет. Их пятнистые униформы, картузы, черные зыркающие лица, трубу гранатомета с коническим набалдашником заряда. Один из них снял картуз, и над угольно-черным лицом латунно и рыже блеснули волосы. Он произнес по-английски:

– Черт здесь пролезешь!

Второй, тоже по-английски, цыкнул на него:

– Заткнись!

Это английское «заткнись», труба гранатомета, светлые волосы над черным гримом лица ошеломили Белосельцева. Сразили неправдоподобным совпадением, жутким тождеством правды и вымысла. Он с ужасом смотрел в окно, на секунду опережая, не мыслью, а больным предвидением, то, что происходило снаружи.

Люди толпились, мелькали цветными одеждами. В доме играла музыка. Полицейский с бляхой что-то выкрикивал, прикладывая ладони ко рту, отступал, пятился все дальше во тьму. И по мере того как он исчезал, в калитку быстрой цепочкой, пригибаясь, держа на весу автоматы, вбегали командос. Окружали лужайку, откидываясь назад, открывали грохочущий, пульсирующий огонь. Направляли пузырящиеся пламенем дула в клубок людей, наполняя его воем и грохотом, разрубая, разваливая на части, простригая в нем пустоты, сквозь которые летели жидкие струи огня. Люди валились один на другого теми же пестрыми ворохами. Ослепленный, Белосельцев видел чье-то визжащее, клубком катящееся тело, толкаемое ударами пуль, наматывающее на себя трассирующие нити. Из толпы, прорывая ряды автоматчиков, подскакивая как на воде, вынесся Микаэль. Метнулся к гаражу, к «Мерседесу». Несколько трасс, развернувшись, поймали его, скрестились на нем, гнали вперед, а затем, выгибая, ломая хребет, обрушили. Пули ударили в торчащий зад «Мерседеса», кудрявя металл. Бледная вспышка взорвавшегося бака превратила гараж в белый шар света.

Он увидел, как с земли, выбрасывая вверх руки, словно хватаясь за трассы, поднялась на колени женщина, и ему показалось, что это Мария.

– Мария! – крикнул он и кинулся на лестницу, слыша команды, вой, играющую в доме музыку. Сбегал по ступенькам, бестолково расставив руки. Почувствовал короткий двойной удар по ногам, кидающий его вниз. Удар был из сада. Кувыркаясь по ступеням и теряя сознание, он успел разглядеть излетающее из сада пунктирное завершение очереди, вонзившейся куда-то под крышу.

Очнулся на нижней площадке в нелепой позе, вниз головой, с подломленными руками. В саду ярко, трескуче горел гараж. В пламени черным остовом сквозил «Мерседес». Все так же играла музыка, но криков не было слышно, а снаружи урчал грузовик, солдаты, обегая двор, пятились, исчезали с лужайки.

Он попробовал повернуться, вытащить из-под себя руки. От боли в ногах опять потерял сознание. Когда пришел в себя, стало светлей. Дом горел. Он слышал приближение огня, идущего валом, съедающего нижний этаж. Высвободил руки, убедившись, что они здоровы и целы, подтянулся на них вперед. Боль в ногах была нестерпима, и в паху, и выше, до самого пояса, и он, на грани нового обморока, ухватился за край ступеньки, подтянулся, вволакивая наверх перебитую часть тела. Руки соскользнули, и он ударился подбородком о ступеньку. Ему показалось, что наверху кто-то есть, кто-то за ним наблюдает. Огонь наваливался, выбивался языками из-под закрытой двери. Страшась этого живого, насылаемого на него огня, в последнем усилии, в последней вере он крикнул:

– Спасите!..

И на этот крик отворилась верхняя дверь, и возник длинный, уходящий вверх просвет. В этом просвете – холм в лесной траве, перед самым лицом – синяя лесная геранька, а за ней на пеньке – бабушка, в белой шляпке, с раскрытой книгой. Смотрит на него, улыбается, манит к себе. Он прижимается к теплой родной земле своим молодым, гибким телом, движется к ней, на ее каре-золотистые, излетающие из глаз лучи.

Content

Александр Проханов
Выбор оружия

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть II

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья