Бердник Олесь

Звездный корсар

Олесь Бердник

ЗВЕЗДНЫЙ КОРСАР

Роман — феерия

Вечно идущей навстречу с любовью посвящаю

Автор

Учитель

Сосредоточься, мой чела, углубись в недра духа и дай ответ: кто в мирозданье наибольший отшельник?

Ученик

Солнце, о Гурудева!

Учитель

Как это может быть, мой чела, чтобы Солнце — Повелитель всего живого, наш Отец и Светоч — было отшельником?

Ученик

О Гурудева! Солнце вскармливает лучами всякую былинку и атом, проникает в каждую клетку и сердце, в разум и даже неразумность. Но проходят неисчислимые циклы времен — и одинокое Солнце ждет не дождется, когда же появится герой, который воздвигнет в себе мужество и любовь, чтобы проникнуть в солнечное лоно и родиться вновь. Огненные Врата открыты, и тот путь сужден каждому, кто со смехом отринет мару смерти. Правильно ли я мыслю, о Гурудева?

Учитель

Луч Истины коснулся твоего сердца, возлюбленный чела. Дай обнять тебя! Войди в пламя моего сердца. Отныне и навеки — ты СЫН СОЛНЦА!

Радуйся, радуйся, радуйся. Победитель Мары Смерти!

Книга первая. Черный папирус

Ты приди, Небывалая, стань на тропу несказанного света,

Ты ступи в колыбель моих сказочных снов.

Я готовлю Тебе очертанья Нового Рассвета.

Той легенды. Любимая, что не для слов…

И столетья, и ночи, и дни…

Но Тебя все не вижу, не вижу!..

И прибой галактический в сердце, будто грохот подков…

Беспредельная грусть, словно жало змеиное, ближе и ближе,

Раскрывает тревоги пергаменты над чередою веков.

Где Ты, где?

Ты пришла ли на Землю из Сказки?

Если нет — так зачем этот жизненный бред?

Без очей Твоих — ночь, и тоска без единственной ласки,

А без Слова Родного — ожерелье безумий и бед.

Прилети, Небывалая!

Видишь — секунды-столетья уходят,

Обжигают небесные молнии вечное сердце мое…

Я Тебя ожидаю над бездною звездной,

Где орел беспощадный Прометея клюет…

Глава 1. Хронос

Из дневника Сергея Гореницы

…Что со мной происходит?

Сердце вибрирует в потоке незримой энергии, откликается на колебания волн и водоворотов неведомой реки, болит и плачет, чего-то жаждет, куда-то рвется, — а сознание ничего не может понять, объяснить. Ну что мне нужно? Имею интересные научные эксперименты, необъятные перспективы исследований. А глубинное естество недовольно.

Странное создание — человек. Парадоксальное и непонятное. Древние утверждали: венец творения. Мы говорим: венец природы, цветок субстанции. А может быть, наоборот? Не цветок, а рана материи? Ее мука. Когда она исцелится? Когда зарастет?

Алогические мысли распирают мозг, вынуждают распутывать запутанный издревле клубок тайны. Кто нанес чудовищный удар по вселенской субстанции, вынудив ее творить бесчисленную лавину форм и явлений, стремиться в головокружительную даль, в сумасшедшую бездну, искать то, чего, быть может, вообще невозможно найти? Факты астрономии, физики, антропологии и психологии сплетаются в такую фантасмагорию, что напрасны старания ввести их в готовые схемы и традиционные представления. Даже релятивизм и хитросплетения теории относительности не помогают иногда осмыслить, понять то, что окружает нас со всех сторон или вырастает из таинственного ядра собственного сознания или подсознания.

О небесный океан, почему извечно молчишь? Какая неведомая космическая буря пробудила тебя? Почему ты начал катить гневные буруны бытия в метагалактических просторах, швыряя пену жизни в капризный, калейдоскопический полет? Не лучше ли было бы тебе спать в сверхбытийном покое, баюкая в необъятном лоне мириады зерен нерожденной жизни? А так — пленил сам себя капканом времени, древней паутиною Хроноса, и трепещешь в ней, словно многоцветный мотылек-эфемер…

Впрочем, нет, не мотылек! Все-таки ощущаю в себе чудовищную силу, равную по мощи силам звезд и галактик! Знаю: должен разгадать удивительную тайну. Сокровенное знание тревожит, волнует, разрывает. Я словно погреб, наполненный динамитом.

Жажду искры для воспламенения и ужасаюсь ее. Где же он, когда появится благословенный горизонт раскрытия?

…Проснулся в тревоге и неслыханной радости. Такого со мной еще не было.

Странное сновидение. Или не сновидение? Яркое видение, захватившее дух.

Включил свет. Четыре часа ночи. Не могу уснуть. Надо записать.

Снилось, будто я убегаю по скалам от яростной толпы врагов. Не могу остановиться. Ощущаю, что вот-вот упаду — и тогда сотни копий и мечей пронзят тело, растерзают его и меня швырнут в бездну, где клубится мгла и грохочет бешеный поток. Выше, выше. Началась каменистая пустыня. Ни единой травки, вверху — пылающее солнце. И тишина — чудовищная в своей небывалости. Враги устремляются за мною неслышно, будто сборище теней.

Преследователи знают: добыча не уйдет. Последнее усилие. Впереди пропасть, позади — убийцы, в сердце которых нет жалости. Я в изнеможении прижался спиною к скале: дальше пути нет. Вверху — молчаливая бездна черного неба, безразлично глядящего на мою драму. Зловеще сверкают лезвия мечей, острия копий. Последний вздох!

Но почему я должен погибнуть? Почему в глазах преследователей пылает такая жгучая ненависть? Что им даст моя погибель?

Я не хочу, не могу погибнуть. Я бессмертный. Солнце, пылающее в мистической глуби небес, — то мое сердце. Далекие труженики на желтеющих нивах — со мною.

Каждая былинка и птица — это я. Кто же в силах меня уничтожить?

В моей груди вспыхивает багровое солнце. В бурной динамике молниеносного взрыва разворачивается феерическим веером, играет всеми цветами спектра — желтым, синим, зеленым, фиолетовым, сияет ослепительным белым шаром, расплавляет мое тело и катится ураганной лавиною во все стороны, испепеляя врагов.

И диво дивное. Я живой. Я не исчез. Я рождаюсь новым существом, словно сказочная птица из яйца. Вижу себя ультрафиолетовым птенцом, ощущаю, что неведомая и незримая матерь — близкая и ласковая — дарит мне новое бытие. Отныне — я дитя свободы.

С шелестом раскрываются крылья. От каждого взмаха они растут. Я проникаю в многомерность, в глубины несказанных миров. И такое счастье заливает — мою грудь, такая благодарность вселенской матери, что я от радости плачу и кричу в беспредельность:

— Спасибо, мама! Он, спасибо, мама!

Никто уже не уничтожит меня. Я — во всем. Все — во мне. Ультрафиолетовая птица свободы начала свой нескончаемый полет…

Откуда такое видение? Химера, но какая радостная. Фантазия, но отчего она оставила чувство реальности?

Символы, символы… Сколько кодов захоронено в подсознании, в сверхсознании человека. Вся природа — код, сгусток насыщенной информации. Неустанное раскрытие некоей программы, неумолимый поток причинности, рожденный напряженным Словом таинственного истока. Какое же зерно скрыто в человеке? Что из него должно вырасти?

Теперь уже не усну до рассвета. Крыло несказанного коснулось меня, буду слушать эхо неслышного голоса. Быть может, потом станет горько, грустно, еще тяжелее, чем раньше, но я убедился в одном: небывалое — в нас…

Я влюблен.

Печаль? Какие глупости. Пессимизм? Гомон расстроенной души. Вот оно — решение.

Любовь. Я перечитываю предыдущие страницы и улыбаюсь. Наши разочарования, вселенская скорбь, печаль — лишь поиск полноты. А полнота — любовь.

Мы ищем в бесконечности. Меряем время мириадами лет. А завершение — вне масштабов. Мотылек и цветок. Матерь и дитя. Поэт и песня.

Как это случилось? Сколько времени прошло? Не знаю.

Был новогодний вечер. Веселый ералаш. Ожидание полуночи. Кто-то танцевал, кто-то смеялся, кто-то готовил на стол традиционную вечерю. А я в кругу ребят и девушек вел беседу о сущности времени. Неудержимо двигались стрелки, приближались к условной черте. Мы говорили… о чем?

Теперь это не имеет значения. Философские абстракции. Я понял: можно построить нескончаемую лавину моделей. И каждая будет претендовать на право первенства, на исключительность истинности. Беспредельность может вместить сколько угодно вариантов гипотез или теорий, как скульптор может вылепить из глины любую форму.

Приблизилась полночь. Гости садились за стол. И тогда она вбежала в комнату.

Внесла дыхание мороза, искорки снега, эхо улицы. Раздевалась, извиняясь, что-то говорила хозяйке, знакомилась с гостями. А я молчал и смотрел на нее. И она тоже не отводила взгляда от меня. Замолчала, прикусив нижнюю губу, словно что-то вспоминала.

Ее посадили напротив меня. Часы били двенадцать. Шипело, искрилось шампанское. Я видел лишь широко открытые глаза — ясно-серые, серьезные. Мы, молча коснувшись бокалами, выпили.

Гости весело болтали. Заводили песни. А между нами плыла тишина.

Затем были танцы. Она в паре с каким-то юношей легко и грациозно отплясывала что-то современное, экстрамодное. Я смотрел на нее и упивался покоем, которого не ощущал так давно, с детских лет. Неужто я нашел полноту? Неужели это так просто?

Но почему просто? Кто сказал, что такая встреча — обыденность? Не хочу гадать, не хочу мудрствовать.

Пусть будет просто.

Она подошла. Вымолвила свое имя. Вита. «Жизнь». Гляди, гляди в мое сердце своим прозрачным взором, дивное, колдовское создание.

— Я жду вас давно…

— Я искала вас, — просто ответила она.

Просто. Как будто капля дождя — на жаждущий цветок. Словно утренний луч солнца — на росинку. Так просто.

Уходила новогодняя ночь. Мы шли заснеженными улицами Киева, молчали. Иногда останавливались. Встречались взглядами, безмолвно улыбались. И снова шли.

Она жила около Ботанического сада. Остановились около ее дома.

— Что же теперь будет? — вздохнул я.

— Будет? — звонко засмеялась она. — Свершилось!

— Что?

— О вы, ходячие кибермашины, — шутливо сказала Вита. Малюсенькая скорбная черточка легла около уст. — Все вам, мужчинам, надо объяснять…

— Нет, нет, не надо. Я понял…

Я поцеловал ее. Она закрыла глаза, будто прислушивалась к своему ощущению. И не стало снега, звезд, проблем времени и пространства. Замкнулся мир радости.

Кладу перо. Не хочу больше писать. Буду жить в мире бесконечного счастья. Быть может, это и есть то рождение, что я пережил недавно во сне? Меня преследовали чудовища одиночества и хаоса, а теперь я взорвался солнцем любви и лечу в таинственные сферы полноты! О если бы!..

Что со мною? Я снова будто падаю в бездну. Боль в сердце. Печаль в душе. Когда это случилось? Куда девалась полнота?

Мы были вместе. Самые интимные касания, нежные объятия. Ее слабеющий голос между волнами забытья. А затем… почти неуловимое дуновение стыда. Не пойму…

Неужели вся грандиозная фантасмагория любви — только прелюд к зачатию, которое нужно природе? А нежность, а мистерия единения — то лишь рефлексы? О небо! Пусть это будет лишь химерою моего уставшего разума…

Долго не прикасался к дневнику. Множество событий. Защита кандидатской. Поездка в Гаагу на симпозиум. И мои тяжкие раздумья, мое пылание на собственном огне. О шутка природы, неведомого экспериментатора, стоящего за нашей спиною! Как устранить противоположности, составляющие сущность нашего естества? Да и нужно ли это? Созидаю космогонические теории, а не могу решить проблемы собственного чувства. «Релятивизм в мире микрочастиц». Тебе за это дали степень кандидата наук. А какую научную степень ты заслужил за опыт в мире любви?

Леденеет взор любимой. Почему?

Все чаще она отводит взгляд. Что случилось? Разве что-то изменилось во мне? Или женский микрокосм уже жаждет иного демиурга? Безумие!..

Впрочем, лгу. Не только она изменилась. Я — тоже. Нет уже той новизны, которую я ощущал при первых встречах.

Я только сейчас узнал, что у нее есть муж. Удивительнее всего то, что меня это не поразило. Боже, какое несовершенство отношений. Даже в мире флоры и фауны все несравненно проще, прекраснее, величественнее. Цветок и луч солнца. Влюбленность лебедей. Они умирают, если гибнет один из них. Там нет проблем, там самое полное завершение. Общин полет, общее гнездо. Сущность и действие нераздельны.

Хочется забыть обо всем, что было. Если прекрасное приводит к падению — зачем оно?

Раньше на каждый мой зов она летела на крыльях. Теперь: «Не могу», «Завтра не звони мне, муж будет дома», «Не разговаривай со мною ласково по телефону»…

Послушай, Сергей! Не строй из себя героя мелодрамы. Все это — результат твоего бессилия. Ты идею любви возвел в некий доминирующий абсолют. А быть может, это не так? Возможно, эта идея вообще не имеет никакого значения в решении смысла бытия?! Разве не говорят о любви и свободе на протяжении веков самые ужасные лицемеры, насильники, деспоты, инквизиторы, растлители, предатели?!

Мудрствую. А сердце плачет. Мы больше не встретимся. Черные руки отчаяния сжимают меня. Миллиарды людей на планете, а никто не успокоит, не утешит. Какое страшное наказание — быть человеком. Целый Космос ложится на твои плечи, и ты должен нести его и терзаться этой вселенской тяжестью.

Думаю о проблеме времени. Неотступно, ежеминутно. Это как зубная боль интеллекта. Разница одна — нельзя выдернуть. Я должен решить эту проблему или взорваться от невозможности свершить задуманное.

Неумолимый поток уносит от нас самое дорогое, самое святое, а мы сидим на берегу или плывем в бурных волнах всепоглощающей реки и составляем лирические оды богам или натуре-природе, благодаря за чудовищный дар вечной неволи. От Прометея до наших дней. Отныне — к вечности. Кто же начнет искать выход из ада бытия? Разве не кричит Вселенная, вся беспредельность в темнице Хроноса, в его ненасытном чреве?

Но громче всех стонет Я — чувствительное, нежное, болезненное Я Человека.

Радость и трагедия бытия. Сущность сознания. Его начало и конец. Альфа и Омега.

Непреклонное, шаткое, нерушимое и текучее. Откуда оно появилось? Где было до того, как СТАЛО БЫТЬ?

Иногда мне кажется, что я вспоминаю. Какой-то небывалый полет между звездами и туманностями. Я помню — путь беспредельный. Будто огненная стрела, пронзает моя сущность метагалактики и мегамиры, что маревом, миражами проносятся вдоль нескончаемой дороги. Кем я был? Быть может, лучистым аккордом вселенской симфонии или произнесенным бесконечностью Словом, которое искало себе проявления в пространственном лоне? И вот оно устало от полета, от своей обременяющей переполненности, захотело отдыха. Я увидел приятное солнце, зеленую доброжелательную планету, уютный мир людей, цветов и птиц.

Почему же так отчаянно кричал младенец, входя в мир, где насмешливо выли херсонские степные ураганы и над мерзлой землей вихрилась метель? Быть может, моя сущность осознала, что не надо останавливать полет среди звезд у туманностей?!

Поздно! Неумолимо возводилась темница из костей, мускулов, крови и тончайших нейронов. Строитель жизни спешил пленить путника беспредельности, сына незримости. Переполненная теплым молоком грудь заткнула орущий рот. Все, цепь конечности замкнулась! Ты уже не властитель космических просторов, а беспомощное дитя Земли…

…Проплывают дни. В повседневном водовороте жизни я иногда забываю о неумолимом пределе, которого страшатся люди, называя его смертью. Что там — за ним?

Конец? Конец чего?

Жизнь бурлит. Не дает понять самого себя, заглянуть в самое потаенное. Стой! Я отныне не поддамся твоей яростной волне, древний неумолимый Хронос! Ты больше не обманешь меня цветистыми кулисами любовного спектакля. Хочу знать правду о тебе, о себе, о мире, какою бы горькой она ни была.

Знаю — ты насмехаешься надо мною. Все подчинилось твоей тирании — звезды, планеты, галактики, мегамиры, атомы, амебы, космические метаморфозы, катаклизмы, теории, неисчислимые формы жизни. Вижу за окном клен посреди асфальтовой площадки, с него слетают сотни, тысячи гармоничных самолетиков-геликоптеров.

Легкие, волшебные творения, несущие в себе зародыши множества кленов.

Матерь-природа! Зачем такие бессмысленные потери? В мертвое покрытие сеять нежную жизненную плоть? Вот где твое торжество, Хронос! И только дух Человека не подчинился тебе. Ты ненавидишь его, ненасытный Хронос, ибо если человек откроет глубинную тайну бытия, ты исчезнешь, как призрак.

Но знаю я, что мечта духа недостижима, пока нет единства, пока беспредельность клокочет враждой и хаосом. И поэтому ты хохочешь, поэтому я слышу твой властный голос — презрительный, пренебрежительный:

— Мизерия, иллюзия природы. Пена моего океана. Ты смеешь поднять голову для возражения? Знай же, что и твой протест — моя игра. И твое Я — лишь случайность в химеричном сплетении моих вселенских превращений…

О этот бесконечный внутренний монолог, диалог. Интеллектуальное самопленение, из которого нет достойного выхода. Кто даст ответ? Без иронии, без насмешки, как равный равному?

Росток прорастает из зерна, стебель из ростка, цветок из стебля, плод из цветка.

Извне — только лучи солнца, целительные дожди, воздух. А причина и следствие — в зерне. И загадка Я — во мне. Познай себя. Древний, мудрый, бессмертный завет.

Но… сказать легко. А где же тот кончик нити, чтобы ухватиться за него?

Пока не разгадаю эту чудовищную загадку — не успокоюсь. Тысячелетиями люди бились о стену Хроноса, попадали в его ненасытное чрево, гибли во мраке небытия, призывая тех, которые оставались в мировом инферно:

— Думайте, сражайтесь! Помните о нас, о тех, кто стал почвой для вас, для роста вашего цветка сознания!..

…Звонила Вита. Звала. Я уже хотел все забыть, лететь к ней. Снова ощутить тепло женских рук, заглянуть в прозрачные глаза, слушать тревожный шепот. Но что-то во мне решительно восстало. Не хочу! Если нет в объятиях радости, прочь из тех объятий! Они становятся кандалами.

В телефонной трубке плыло ледяное молчание. Пространство уже не имело значения.

Нас разделяло нечто большее, чем расстояние.

Быть может, когда-нибудь встретится МОЯ? Вот тогда… Ах, дурень, дурень!

Правечная легенда Платона морочит всем нам голову. Разделенные половинки? Ищите, ищите! Сливайтесь в жарком порыве, а затем беспощадный Хронос воспользуется плодом вашей интимности: вынудит крутить колесо мира ваших наследников. И так без конца. Пока не придет новый Платон, чтобы провозгласить новую идею.

Прости, гениальный учитель! Я не восстаю против тебя, я только хочу дополнить твое кредо. Не на половинки разделили вселенское единство жестокие боги, а на бесчисленное множество страдающих частиц. Океан форм. Вернуть им единство — вот какая задача достойна человека. Полюбить женщину — проще. Надо полюбить беспредельность и вместить ее в своем сердце…

Прощай, Вита! Плачет мое обычное, человеческое, земное Я. И спокойно замерло космичное. Спокойно? А может быть, я лгу? Как просто я разделил себя на «земного» и «космичного». «Космос отражается в каждой капельке воды, в зенице каждого ока», — утверждали древние мудрецы. А ты…

Хватит! Достаточно логической паутины… Сухое клацанье рычажка аппарата.

Техника двадцатого века. Как легко она соединяет и разъединяет души. Дар Хроноса. «И огонь сводит с неба на землю». Древний дракон манит, пленяет.

Регламентирует встречи и разлуки.

А сердце болит. Разум не может его успокоить, оно суверенно, независимо.

Страдай, мое сердце, страдай!..

Но где же главный рычаг для анализа и синтеза? Чем сдвинуть монолит, айсберг нашего незнания, непонимания, невежества, стереотипов и катехизисов мышления?

Сознание, осознание — вот солнце внутренней вселенной. Только так. Потеря сознания низвергает нас в бездну небытия и безразличия. Покой? Может быть. Но и отсутствие любого смысла. Мы отвергли геоцентризм, эгоцентризм. Это справедливо.

Но духоцентризм, разумоцентризм — это завет грядущих Коперников. Ибо эта Вселенная — наша, человеческая Вселенная, где наблюдатель — центр и демиург.

Разве напрасно космогония вынуждена ввести в свои постулаты антропный принцип?

Но сознание обладает беспредельным спектром познания. Мы устремились к научно-техническим, аналитичным лучам исследования. И в конечном счете — ужаснулись, ибо очутились среди метагалактической кучи форм, миров, шаров, осколков, к тому же — стремящихся в никуда, в ничто, рассыпающихся в необъятную пустыню антипространства. Пора обратить внимание на альтернативные, парадоксальные пути. Кроме научного видения мира есть много иных — тоже суверенных и закономерных. Видение художественное, музыкальное, религиозное, мистическое, прагматичное, детское, взрослое, консервативное, утопичное, мифическое, сказочное, импровизационное; восприятие утилитарное, безразличное, радостное, пессимистическое. Прошлое нагромоздило много зерен познания и представления о мире. В тех зернах — искры сведений о космоистории, без понимания которой нам никогда не выбраться из мирового инферно. Один знакомый студент взволнованно рассказывал мне, что небеса иногда представляются ему необъятной крышкой гроба, а звезды — гвоздями, коими эта крышка заколочена.

Ужасное видение! Но оно почему-то появилось? И на это тоже надо дать ответ.

Древнейшая книга — Библия. Книга бытия. Легенда об Адаме и Еве. Странные символы. Некая алгебра духа. Демиург творит людей «по образу и подобию своему».

Но не просто «мужчину и женщину», а — «мужеженщину», андрогина, существо титаническое, подобное по мощи создателю. Дается завет: населяйте планету, умножайтесь, владычествуйте над жизнью, любите ее. Что ж! И такую гипотезу можно принять. Некая суперцивилизация создает направленную эволюцию «по образу и подобию» собственного кода. Возможно, эта цивилизация Х не биполярна, а цельная, обладает синтезом начал и рождает свои подобия непосредственно, «отпочковываясь». Но позже что-то случилось. Создатель на седьмой день «почил».

Суперцивилизация оставила новорожденную эволюцию на произвол судьбы — развиваться самостоятельно и сражаться с враждебными силами Космоса. Затем некий демиург вторгается в течение планетарного эксперимента. Он навевает на Первочеловека гипнотический сон, разделяет начала, Ева выделяется из Адама. То, что рождается от этих «полулюдей», уже смертно. Ничего удивительного нет: только ПОЛНЫЙ ЧЕЛОВЕК может быть вечным. «Половинки» должны воссоздавать себя в потоке ущербного бытия, стремясь к утраченной ЦЕЛОСТИ. Не напрасны ли такие старания? И что там произошло, на заре земного творения? Что завещали нам пращуры, если отбросить религиозные построения и посмотреть в глубь завета?

Безусловно, агрессивное вторжение в течение ПЕРВОЖИЗНИ. Достаточно сравнить оценки создателя («и увидел Бог, что это хорошо»), с тем, что происходит дальше, и мы поймем: некто начал эксплуатировать новосозданную эволюцию. Сначала демиург вытягивает из Адама информацию об эволюции (требует «назвать» имена всех тварей), а затем расчленяет хомо космикус, хомо деус на двух несчастных хомо габилис, хомо сапиенс. А дальше? Океан ужаса и страданий. Братоубийство, появление смерти, построение городов, храмов, мечи, войны, походы, темницы, цари, рабы, жрецы, и так далее. Миллионы лет страдальческой жизни — борьбы со стихиями, суеверия, костры инквизиции, смерть мириадов безвинных детей и взрослых. Как оправдать такой эксперимент? Какое сердце должно быть у демиургов, чтобы оно не разорвалось от ужаса и боли?

Впрочем, боль, жалость, сострадание — то, быть может, лишь рефлексы нашего самосохранения? Ведь мы, экспериментируя, не жалеем деревья, камни, животных, рыб? А разве человека мы жалеем, если рассмотреть этот вопрос самокритично?

Поэтому логично допустить, что у тех мифических демиургов вообще отсутствует чувство жалости и сострадания. Мы для них — эксперимент. Наши боли, муки, кровавые войны и поиски истины — только элементы определенной реакции, которые они изучают, где-то используют. Чудовищно? Может быть! Но опять же — для нас, для жертв этого эксперимента. А если мы имеем дело с голым интеллектом, с некими сущностями наподобие космического суперкомпьютера? Не напрасно дореволюционные «еговисты» в России (так называемые ильинцы) считали своего бога мощнейшей космической машиной. В Апокалипсисе, в книге Иезекиила и многих других есть достаточно текстов, дающих право думать именно так.

Тогда проблема Хроноса — не в наших руках. Время нельзя победить: Мы — заключенные. Нет пространства для побега. Ибо за стенами темницы — нет бытия.

Наша возможность — ползание в спиралях гиперпространства. «Прах ты есть — в прах обратишься». Древнее проклятие. Неужели в этом истина? Неужели вся проблема — не касаться яблока познания добра и зла? Быть смирненькими рабами демиурга, жить инстинктами, унавоживать почву для флоры и фауны, отдавать свою психодинамику для неведомых космических «благодетелей»?

Нет, оставлю пока что эту гипотезу. Тут — безысходность. Единственное, на что могут надеяться ее сторонники, — примирение через смирение, покорность, полную отдачу себя на милость демиурга. Тогда жизнь в мире радости и полноты. Но какой полноты, какой радости? Снова без сознания, снова во мгле инстинкта, где нельзя распознать, кто ты есть — вольный дух или элемент космической кибермашины?

Нет, нет! Надо идти дальше. Попробуем бросить взгляд на Восток. Там оставлено много символов и доктрин. Нет ли среди них принципиально новых зерен познания?

Древние мудрецы, риши, архаты, адепты много размышляли над проблемой времени и тоже пытались освободиться от его цепей. Браманизм, джайнизм, буддизм. Все они оставили грандиозную космогонию и поражающий антропогенезис. Веданта подвела итог, произвела синтез. И оставила алгебраические формулы духа.

В Океане Вечности плывет тысячеголовый Змей Шеша. На нем дремлет Вишну — совокупность и сущность Жизни. Иногда — строго периодически — из его лона вырастает, расцветает волшебный Лотос Бытия, а на нем — творец мира Брахма.

Проходят неисчислимые кальпы — квадриллионы лет космического развития, раскрытия. Зарождаются и умирают звездные скопления, вспыхивают и угасают планетные эволюции, появляются и бесследно исчезают живые существа: люди, боги, асуры-демоны, цивилизации, царства, империи, мессии, аватары, брамины, кшатрии, шудры, парии, рабы и владыки, любимые и бездомные, мудрые и безумные. Все, все, все гибнет в нескончаемых спиралях эонов, и даже верховный Брахма умирает, когда кончаются его сто лет — невообразимый для земных исчислений век, — и тогда увядает Небесный Лотос, поглощается лоном Вишну. Снова Предвечная Тьма укрывает Океан Беспредельности, а среди него — бессмертный Шеша с дремлющим богом на спине.

И так — без конца. Без меры. Без смысла. Так есмь. Так было. Так будет.

Единственное просветление — метампсихоз, перевоплощение. Вот ты — гад, птица, летучая мышь, корова. Тебе тяжко, ты ползаешь по земле, ты становишься жертвой жадного хищника, но надейся, молись творцу сущего — Брахме. Ты можешь в будущем родиться человеком. А удачно пройдя путь человеческий, получишь шанс подняться к царству девов-богов. Но и там тебя подстережет вечность. Наслаждение требует отдачи. Неминуемый ритм взаимозависимости бросит тебя в сферу ракшасов-демонов, где ты будешь искупать цикл небесного гедонизма. И снова — через царство минералов, растений и животных — к человеческой эволюции…

Чудовищная доктрина. Но, в самом деле, ей следует отдать должное. Уже тысячелетия назад мудрецы Индии отметили неисчерпаемую и безжалостную сущность Хроноса — Времени. Пока ты в его потоке — нечего строить химеры. Ты — лишь марионетка на его волне, клетка вселенского организма.

Впервые восстал против деспотии Хроноса мужественный Гаутама. Он провозгласил идею Свободы. Не сражаться с миром Брахмы, а выйти из него. Куда? В неведомость!

Как отчаянный путник на шатком челноке в море. Что там, за горизонтом? Может, чудесный остров? Может быть, невиданные леса и волшебные жар-птицы? Быть может, ураганы и гибель в бездонной пропасти океана? Пусть! Лишь бы не здесь, где все так надоело, где все выверено, как ритмика песчаных часов, что их неустанно переворачивает опытная рука космического исполина Шеши.

Как победить деспотизм Хроноса? Как выйти из капкана Мары?

«Отбросить все желания, — сказал Гаутама. — Разрубить комплексы стремлений. И тогда рука Мары не захватит тебя. Ты снова сольешься с Океаном Свободы, выйдешь из мира форм, овладеешь сущностью Целости-Нирваны».

То же самое можно встретить в космогонических построениях индейцев Мексики: некая сверхмировая сущность, называемая Орлом, эманирует из себя мириады жизненных форм, но затем и поглощает их «осознание» — продукт эволюционного развития. Так происходит вечно, циклы появления людей в этом мире и исчезновения в «пасти Орла» непреклонны, неостановимы. Единственный шанс: овладеть силой самотворения, регулированием собственным сознанием, а затем выйти за пределы мировой программы, воспламенив себя имманентным «огнем изнутри». Короче говоря, следует отринуть «личную историю» и, прорвав стену Орла, слиться с Супермировым Целым.

Прекрасно! Но ведь это — потеря личности. И потом — кто докажет, что твоя энергия — уже в состоянии пассивности — не будет использована сознательным или несознательным демиургом для нового импульса жизни, что она не станет крутить иное колесо мира? Нет такой гарантии, пока тем гарантом не будет твое сознание.

И твоя воля! Итак, сохранение персонализации, даже овладение суперперсонализацией — первейшая необходимость. Несознательный боец — не боец!

Пассивный боец — не боец! Он жертва, он добыча Хроноса.

Множество оккультных, мистических мыслителей «усовершенствовали», осовременили восточные доктрины. Гигантские манвантары — эволюционные циклы проявления — и пралайи — периоды отдыха космических стихий — стали нужными лишь для периодического прохождения чудовищной лавины монад, что приобретали в мирах форм необходимый опыт. Семеричные циклы планет, миров были нужны для «усовершенствования», для «испытания», чтобы с этими «плодами», с этой эволюционной «добычей» в конце концов вернуться в Абсолютное Лоно, как возвращается с цветущего поля пчела со сладким нектаром.

Между этими крайними пунктами существовало множество промежуточных сфер — астральная, ментальная, будхичная — и множество иных — сверх всякого воображения. Там после смерти духовный комплекс человека проходил периоды покоя, отдыха, наказания, награды, подводил итоги, программировал будущую физическую жизнь.

Что ж, прекрасно! Все достаточно хорошо разработано, логично, быть может, даже справедливо. Теория Кармы — действия закона причин и следствий — дополняла это мировоззрение. И не надо никаких богов, ибо они тоже пленники Кармы. Эта доктрина тесно смыкается с материализмом, с идеей ритмичности бытия, даже с гипотезой рождения Вселенной из Первоатома, что уж совсем перекликается с мифами о возникновении Мира из Золотого Яйца.

Но почему дух возражает против такой изысканной совершенности? Почему дышит жутью идея величавых кальп и манвантар? Что может дух, рождающийся из Абсолютного Лона, взять от жалкого мира форм, где он еле-еле ползает во тьме инстинктов и никчемных проблесков интеллекта? И что может дать опыт материальной сферы для сверхпространственных, сверхвременных координат, измерений?

Снова безысходность. Невозможность стать над временем, над древним Хроносом.

Пусть даже я когда-нибудь стану богоподобным титаном, но все равно меня запрягут во вселенскую ритмику. Кто меня избавит от меры, числа, веса? Неужели древние мудрецы не поняли этого?

Самадхи, сатори? Трансцендентное слияние с единым полем бытия? Неподвижное тело, оскаленные зубы, блаженная улыбка. Хорошо, пусть ты коснулся потока блаженства, а другие? А миллиарды твоих братьев? Открыл ли ты им путь к свободе? Дал ли доказательство правдивости той тропинки, кроме субъективных уверений? Разве не убеждают все религии мира о том, что смерть-переход в бессмертное царство духов?

А на чем они основывают свои утверждения? Только на боговдохновенности древних текстов, сотни раз исправленных и дополненных целой сворой переписчиков и комментаторов. Весьма слабые доказательства и еще более слабые гарантии…

Стой! Хватит! Достаточно…

Это ничего не даст. Утверждение закономерности, необходимости того, что есть, что существует, — это холуйство у неведомого творца, кем бы он ни был: сознательным экспериментатором или бессознательной природой. Даже жизнь может оказаться болезнью материи, даже гениальный скульптор может испортить десятки кусков лучшего мрамора, пока воплотит свой замысел в совершенную форму. Именно так! Ощущение неполноты, неудовлетворенности — доказательство несовершенности творения. И человек, ощутив это, должен найти путь к полноте, к завершению и красоте.

Где этот путь?

Ощущаю — в нас самих. Мы — следствие бесконечной цепи причин. Если так, то в недрах клеток, геномов, в еще более глубинном естестве нашем есть сконцентрированное знание о прошлых прохождениях. Чтобы коснуться свободы, надо узнать, как мы попали в рабство. Проследить, где были наши предшественники, что они делали, почему привели нас именно сюда?

Это — проблема многомерности, сверхмерности. Синтез биологии, психологии, энергетики, космогонии, бионики, истории, космоистории. Да, да, да, именно космоистории во всей ее необъятности. Не книжной, не легендарной. Космоистории живой, записанной в наших духоглубинах.

Откуда начать? Еще не знаю. Буду советоваться с друзьями. Космическая Эра взяла исток. Эксперименты можно будет проводить во вселенских масштабах. Кое-что в сознании созревает, но ещё боюсь об этом писать. Надо обдумать. Стой! Звонит телефон…

…Снова она. Вита. Лед растаял. Ласковый, волнующий голос. Может, пойти? Что это со мной? После таких взлетов мысли снова очутиться в объятиях? А как же с проблемой времени? Генов? Хроноса? Он хохочет. Я слышу его гомерический смех.

Будто трещат весной торосы в час ледохода на Днепре!

А, пустое! Пойду…

Как-то ночью мне привиделось…

Пороги, Полноводный Днепр. Под солнцем играют буруны у скал, в небе стремительно носятся ласточки. Вижу на плесе много остроносых челнов-чаек, возле них собираются казаки. Издали слышен гук литавр. Рада, что ли?

Я сижу на камне над водою, гляжу на нежно-зеленые ростки молодого камыша, думаю думу. О чем? Теперь трудно вспомнить. Какая-то печаль, грусть об утраченном, зов неведомого…

— Огневик! Огневик! — слышны издалека голоса.

Огневик — это я. Меня уважают и немного побаиваются. Считают, колдуном, характерником. Потому что я ведаю тайны трав и зверей, наречия многих народов и волшебные слова, заговаривающие кровь, отвожу глаза врагов и еще много-много другого.

Казаки окружили меня тесным кольцом. Вижу много суровых лиц. Только глаза у них детские, доверчивые. Они ожидают? Чего? Ответа. Почему я должен дать ответ?

— Огневик, ты одобряешь поход?

— Погодите, братья! Надо спросить у Черной Грамоты…

Я вытаскиваю из-за пазухи атласно-черный свиток на серебряной цепочке, разворачиваю его. Он переливается на солнце жутковатой глубиной, вибрирует.

— Черная Грамота, казаки спросили, на добро ли этот поход?

— Сердце пылает — на добро! Сердце холодное — остановитесь! — слышится тихий ответ Черной Грамоты.

— Славно! Славно! — восторженно закричали казаки. — Ой, хорошо сказала Черная Грамота! Горят, пылают наши сердца! Плывем, братья, плывем! Пусть дрожат басурманы!

— А долго ли нам держать саблю в руке? — грустно спросил кто-то у меня за спиною, когда крики умолкли.

— Пока есть враги, — сказала Грамота.

— Неужели вечно?

— Всему есть конец.

— Когда же? Когда?

— Ответ в ваших сердцах. Пока в могилы хороните славу свою, казаки, до тех пор нерушимо вражье кольцо…

Гомон, гомон мужественных голосов. И тают очертанья порогов. И я снова в своей киевской квартире.

Что соединило столь дальние эпохи? Откуда странное видение — такое фантасмагорическое, невероятное?

Черная Грамота? Свиток странного вещества, дающий ответы на вопросы? Откуда он мне знаком? Почему? Где-то я читал о такой вещи, только она иначе называлась.

Кажется, еще до сих пор ощущаю нежное касание свитка, трепетание теплой, чуткой субстанции. Что-то давно забытое, глубинное…

Постой, вспомнил. Кое-что вспомнил…

Александр Великий ходил через знойные пески к сокровенному храму Амона. Там он разговаривал со жрецами, принимал посвящение. Ему дали Черный Папирус. Царь носил его на шее. Легенда рассказывает, что Папирус содержал в себе сокровенное знание мировых тайн. Великий полководец советовался с Черным Папирусом, неразлучно имел его при себе. Таинственный свиток был похоронен вместе с останками царя…

Неужели это он? Неужели Черная Грамота? Или это моя подсознательная выдумка, фантазирование?

Если правда, то каким образом свиток попал в руки казаков? Увы! Я уже принимаю сон за реальность.

А почему бы и нет? Ведь я не думал о таких вещах. И мое видение не просто сон, греза, а раскрытие генетической информации. Быть может, какие-нибудь мои предшественники имели дело с Черной Грамотой, а я…

Гм… Не весьма крепкая цепочка, но все же… Что может означать тот свиток?

Откуда он? Похоже на универсальный компьютер, входящий в контакт с психикой человека и дающий обобщенные ответы, точнее — символы ответов, которые надо расшифровывать в соответствии с темпераментом и эрудицией.

Но кто бы мог создать такой удивительный прибор? Наши предки? Вряд ли. Тогда «пришельцы»? На инопланетных космонавтов теперь мода. Им приписывают все непонятное, необъяснимое…

Есть одна идея. Попробую проверить…

Снова Новый год. Вчера приглашали в одно общество — я отказался. Она встречала в своей «стае» (так они называют группу дружащих между собой семей). Позвонила, сказала, что занята, не может прийти. Не может? Пусть! Я сидел, как филин, дома, смотрел на улицу, слушал гомон веселых людей, размышлял.

За окнами кружил легкий пушистый снег. Мне было грустно и просто. Ни горечи, ни боли. Транс, почти безразличие. Виделись какие-то неведомые образы, плыли рядом, сплетались в очертания неземного мира. Убаюкивали.

Я понял, что любой ценой надо разорвать круг обычности. Мир мы видим только сквозь узкую щель нескольких чувств, а затем догматизируем это видение и возражаем против всего, что отличается от догмы. Тысячелетиями шла эта война против многомерного изучения мироздания. Невежественные иерархи всех мировых религий жестоко расправлялись с искателями парадоксальных путей. На сколько веков это отодвинуло прорыв к новым горизонтам самораскрытия? И что ужаснее всего — многие апологеты «точного знания» подхватили ужасную эстафету нетерпимости, воинственного противостояния потоку парадоксальных, альтернативных идей. Такое впечатление, что это те же действующие лица мирового спектакля, только одетые в иные одежды и пользующиеся иной терминологией. Увы, так не достичь синтеза! Никогда! Синтез — это прежде всего допущение многомерности, неизмеримости и даже — сверхмерности.

Может открыться, что загадка времени весьма просто решится, если достичь новой ступени Мироздания, если открыть в себе новое око. Не абсолютный же он — Хронос.

Даже древние мифотворцы утверждали, что он может быть побежден, что его можно принудить извергнуть из всепожирающего лона исчезнувшие поколения! Абсолютное неизменно, оно — всеобъемлюще, а время — вечнотекущая сущность, калейдоскоп явлений. Значит, рожденное каким-то пахтанием, — вихревым движением, раздроблением более значительных основ, нежели само оно.

Суверенное движение во времени — вот что необходимо в первую голову. Строгий научный эксперимент. Не теоретизирование, не субъективные ощущения, а путешествие в прошлое или грядущее. Ну, в будущее — это проблематично. А в прошлое — вероятно. Ибо прошлое — это космоисторический факт. Первый шаг. А потом — тысячи исследователей кинутся на помощь. А пока что — не жди энтузиазма.

Слишком абстрактная проблема. С примесью мистицизма и авантюрности.

За что же взяться? За какой кончик нескончаемого клубка?

Есть у меня сумасшедший план. Все побаиваюсь говорить о нем со своим товарищем — гипнологом. Только он помог бы. А если нет? Неужели не отважится?

Наконец-то мы встретились с Володей Молотом. Просидели за бутылкой бренди допоздна, бредили до опупения, рассматривая мой план. Он иронизировал, затем увлекся, смеялся и радовался, размышлял, расспрашивал и углублялся в молчание.

Наконец так был захвачен перспективами эксперимента, что решил провести его не откладывая.

— Несколько дней на подготовку, я кое-что прочитаю… и начнем. Не боишься?

— Конечно нет! — засмеялся я. — По-моему, не ты пришел ко мне?

— Всякое бывает, — загадочно сказал Володя. — Внешнее, поверхностное сознание наше хватается за какое-то дело, готово совершить то или это, а затем вступает в действие инерционная мощь подсознания… И все летит в тартарары! Если бы ты знал, какие рептилии рычат в тартаре человеческого естества! Мы не ведаем своих глубин даже на один процент. Человек — как айсберг, прости за такое тривиальное сравнение. Основная масса — невидима…

— Понял тебя. И все-таки — я готов. Надо иногда дать свободу и собственным динозаврам…

— Тогда я жду…

Завтра мы попробуем. Тревога и надежда. Все так необычно, неожиданно. Пока не достигнем верных результатов — никому ни слова!

Свершилось! Невероятно, но факт.

Впрочем, все по порядку, как было. Я приехал к Володе. Мы договорились провести эксперимент далеко за городом, на даче. Коттедж принадлежал старому Молоту — доктору медицинских наук, но зимой там никто не бывал, и помещение было свободно для наших исследований.

Разожгли огонь в камине, ждали, пока в комнате потеплеет, говорили о чем-то несущественном. Тем временем наступил сумрак, за окном на атласном небосклоне — поплыл молодой месяц, рассыпал серебряные искры на снежном ковре. Володя выключил верхний свет, оставил только ночную лампу с мягкими зеленоватыми лучами.

— Колдовская ночь, — усмехнулся он, глядя на лунный серп.

Я молчал. Странное чувство отрешенности охватило сознание, волосы на голове зашевелились, словно от электрических разрядов. Тело трепетало от напряжения, я ощутил холодные токи.

— Начнем?

— Хорошо, — ответил Володя. — Ляг и углубись в себя. Попробуй отстраниться от современности. Ты не Гореница. Ты не ученый, не физик. Ты — безыменный. Будто облачко в небе. Словно дыхание ветра. Ты — луч в беспредельности…

Что он говорит? Я уже чувствовал себя когда-то так. Летел в необъятности и не знал, когда окончится беспредельный полет. Не ведал, ибо не было времени, не было измерения, предела, масштаба, куда можно бы приложить свои ощущения. Вот и теперь… Меня подхватила могучая волна, швырнула в пространство.

— Огневик! Тебе говорит что-нибудь это имя?

— Это я! Мое далекое проявление!

— Год. Вспомни год!

— Родился в тысяча пятьсот десятом. В Лубнах. Около чудесной речушки Сулы. Убит — в тысяча пятьсот шестьдесят седьмом. Байда погиб в шестьдесят шестом, а я — через год…

— Ты был знаком с Вишневецким?

— Мы были побратимами. Еще с детских лет. Вместе ушли к славному товариществу на Хортице. Вместе сражались. Вместе приняли посвящение характерников. Но он опередил меня. За что и наречен Байдой. Байда — это человек, полностью овладевший своими чувствами, разорвавший притяжение обычности…

— Как он погиб?

— Как и говорят предания. Его предали, враги сбросили его с башни на острые крючья. Он сохранял сознание трое суток и смеялся мучителям в лицо. Я и два моих друга видели это страшное и великое действо. Он перед смертью дал нам знак уйти.

Так Украина узнала о гибели своего славнейшего лыцаря. Минул год… и пришел мой черед…

— Ты был убит? Как?

— В бою с татарами. Все будто в тумане. Искрится, ворочается, слагается в формы и снова распадается. Сверкают сабли, кричат казаки. На меня напали сразу три татарских воина. Свистят стрелы…

— Остановись! — приказал Володя. — Успокой сознание. Вернись немного назад.

Вспомни какие-нибудь подробности, местность. Имена, названия…

— Хорошо. Я попробую… Это тяжело, но я… попробую…

Огневик остановил своего вороного, соскочил на землю, кивнул спутникам — молодому джуре Ивану и старому казаку Семену.

— Тут отдохнем. Возле Дивич-скалы. Путь еще далек, следует пополудновать, подкрепиться. Да и водица славная тут струится из-под скалы.

Казаки расседлали коней, пустили пастись на мягкую весеннюю траву, что густо облепила каменистую гряду. Сами сели в круг, доставили что кому бог послал: вяленого леща, полпаляницы, кольцо колбасы, плоскую черепяную бутылку с оковитой. Джура сбегал к роднику, зачерпнул прохладной воды казанком, принес к гурту. Огневик разгладил рыжеватые усы, припал к прозрачной влаге. Передохнув, молвил:

— Славная вода. Чистая, как девичья слеза.

— А все-таки оковитая лучше, — важно возразил казак Семен. Он налил горилки в окованный серебром рог, пустил по кругу. — Без оковитой, брат Огневик, не жить.

Огневик жестом отстранил рог от себя, покачал головой.

— Э нет, брат Семен. Бывает такое, что за один глоток водицы барило оковитой отдашь, да еще душу в придачу. Припоминаю, бывали мы с покойным Бандой — славный отаман был, царство ему светлое! — в полуденных странах, в пустыне, так там, поверь мне, за бурдюк воды отдадут тебе кучу золота. Так что не говори глупых речей. Горилка — это, куда ни кинь, чертовское зелье. Разве напрасно казацкое братство запрещает эту пакость на Хортице и в походе? А вода… Без воды ничего доброго не было бы в нашем грешном мире…

Казаки помолчали, оценивая мудрость казака-характерника. Глаза юного джуры от выпитой чары засверкали, он зашевелился на своем камне, умоляюще глянул на Огневика.

— Скажи, отаман, ведь не случайно ты сказал про воду — как девичья слеза?

— Не случайно, — скупо ответил казак.

— И скала эта так зовется не случайно?

— Не случайно.

— Расскажи мне, пан отаман, о том. Не буду знать покоя, ей-богу, не буду, пока не узнаю. Весьма эта скала мне припала в сердце. И словно голос я слышу какой-то. Печальную песню кто-то поет…

— Это она, — сказал Огневик.

— Кто она? — шепотом переспросил джура.

— Дивчина Галя, — вздохнул казак, показывая на скалу. — Та, которая в этом камне живет. Навеки, пока ворог будет топтать землю украинскую.

— Расскажи! — подскочил джура, и его черные глаза заискрились.

— Хорошо, — молвил Огневик, положив недоеденного леща на камень. Набив маленькую прокуренную трубку табаком, он выкресал огонь, пустил дым. — Раз ты такой нетерпеливый — слушай… Вот здесь недалеко, за этой каменной грядой, было село.

Уже и не ведаю, как оно называлось — то ли Журавли, то ли Лелеки. Такая у них жизнь была — как у птиц: вечный вырий, вечный полет. Сами ведь знаете — татарва не дает покоя гречкосеям украинским. Эге ж… И вот как-то орда налетела на село, зажгла хаты, начала брать ясыр. Все казаки и молодые хлопцы, которые были в селе, погибли, защищая матерей своих, сестер и любимых. Старых людей и матерей тоже враги порубили, потому что ни к чему им таскать Черным Шляхом немощных — все равно помрут. Успокойся, джура, не хватайся за саблю! Еще хватит на твою долю супостатов. Слушайте дальше. Попала в полон чужинецкий и поповна Галя — красавица невиданная. Жил в том селе панотец, еще не старый, и была у него дочка, о которой я вспомнил. Странная девка. Знала песен много чудных, на кобзе играла, пела думы. Не обходили стороной казаки дворище панотца, ибо всем хотелось заглянуть в очи лазоревые, полюбоваться русою косой, голос голубиный услышать. Всем люба была дивчина-королевна, но никто не смел дотронуться до нее.

Чиста была, как омытая росою весенняя лилия.

Ну вот… Пал панотец под ятаганами вражьими, защищая доченьку, а Галя попала в плен. Повели ясыр Черным Шляхом, и шли они вот тут, мимо этой гряды. Остановили коней, распрягли пастись, и пленным бросили какие-то объедки. А тем временем подъехал славный мурза ногайский Гюрза-бей, увидел поповну среди женщин наших, загорелся хотением черным. Приказал развязать дивчину, кинулся к ней, хотел тут же, при всех, ее изнасиловать. Сиди, говорю, джура, спокойно, а то не буду рассказывать дальше…

— Молчу, молчу, — дрожа от возбуждения, пробормотал джура Иван. По щекам его текли слезы, горячая ладонь лежала на эфесе сабли. — Я молчу, пан отаман!..

— Но не привелось ему испоганить девичью красу. Вырвалась Галя из рук ногайских, выхватила саблю у какого-то татарина, кинулась к этой скале. Хотели крымчаки ее стрелами пронзить, но мурза запретил. Сам вышел для поединка с поповной — наверное, хотел выбить из ее рук саблю, чтобы совершить задуманное. Люто, яро сражалась Галя. Словно десять казаков в нее вселилось. Раскроила она мурзу до пупа, а сама вошла в эту скалу…

— Как «вошла»? — поразился джура.

— А так, исчезла… И как только это случилось — ударил родник из-под скалы.

Испугались крымчаки, снялись с этого места, двинулись дальше. Но за порогами, над Днепром, встретили их казаки, отбили ясыр, вернули всех в Украину. Так Галя, даже после смерти своей, помогла душам християнским. А камень с той поры называют Дивич-скалой. По душе ли тебе, джура, мое сказание?

Джура, упав на землю ниц, молчал. Только спина его судорожно дрожала.

— Эге, хлопче, — мягко сказал Огневик, — не для нашего времени твоя душа сотворена. Слишком нежная она. Ну — ничего! Это хорошо. Это славно, мой хлопец.

С такою душой всегда придешь на помощь друзьям-товарищам…

— Послушай, Огневик, — отозвался старый казак Семен. — Гляжу я на тебя, удивляюсь. Не такой ты, как все. Что-то в глазах твоих странное, нездешнее.

Казак ты славный, мудрый — и все же похож на какого-то журавля перелетного, что неведомо откуда появился. И Черная Грамота твоя, что человеческим голосом отвечает… И волшебство твое…

— Э, пустое, — махнул рукою Огневик, ложась вверх лицом на траву. Он смотрел на облако, легонько плывшее в лазоревой бездне, и в его глазах струилась печаль. — Никакого волшебства нет, пан побратим. Глупые предрассудки людские. То страх невежества. Передам тебе свое знание, как передал мне его старый характерник на Хортице, и ты будешь делать то же самое. А душа моя, в самом деле, какая-то перелетная. Еще в детстве, когда я мальчонкой бегал над Сулой, все куда-то меня несло, хотелось чего-то необычного, неведомого, сказочного. Грусть несказанная наполняла душу. Мне казалось, будто я что-то потерял, утратил, будто должен встретить друзей, о которых давным-давно забыл… А Черная Грамота… о том могу тебе рассказать. Доля ее необычна… Мне и покойному Банде поведал о ней один пленный турок, живший на Сечи. Турок тот не простой, грамотный человек. Бывал он и в египетской земле, и в Ерусалиме, и в городе Искандер-паши, или Александрия по-нашему. Был когда-то такой воевода, славный отаман. И рассказал нам турок древнюю бывальщину…

— Эге, брат Огневик! Погоди! — отозвался казак Семен, приложив ухо к земле. — Не орда ли?

— Она! — подтвердил Огневик, замерев на какое-то мгновение. — Седлайте коней, хлопцы! Уходим к днепровской яруге. Там ногаи не заметят. А мы — плавом через Днепр…

Но не довелось казакам незаметно уйти. Пока седлали коней, пока скакали к спасительному оврагу, — кольцо татарское замкнулось и пришлось запорожцам принимать неравный бой.

— Что ж, — спокойно сказал Огневик, сдерживая горячего коня. — Наверное, пора нам, брат Семен, своею кровью землю родную окропить.

— А пора? Мне давно пора, — сурово молвил Семен, готовя пистоли. — Вот Ивана-джуру жаль! Молодой еще, не нажился!

— Ивана попробуем спасти, — отозвался Огневик, бдительно всматриваясь в строй крымчаков, неумолимо приближавшийся к ним. — Кроме того, Черную Грамоту следовало бы сечевикам передать. Не хочется мне, чтобы она снова в чужие земли ушла. Ее место здесь, на украинской земле. Гей, джура, прошу тебя, как отец, бери Черную Грамоту, спрячь хорошенько, скачи между нами. Мы врежемся между татарами. Семен — правее, я — налево. А ты — не останавливайся, спеши к Днепру.

Ну а там — бог поможет. Найди на Сечи казака Грицька-характерника, ему Черную Грамоту передашь…

— Чтобы я вас оставил? — воскликнул джура. Ноздри его раздымались, как у боевого коня. — Никогда!

— Эй, дурень! — грозно рявкнул Огневик. — То, что тебе велю я, важнее твоего геройства. То — дело великое, небывалое! Черная Грамота должна попасть в руки наших внуков, чтобы славное дело совершить! Верь мне, и я на небе благословлю тебя!

— Верю, пан отаман! — сквозь слезы молвил джура, пряча черный свиток на груди.

— Вперед! — грозно-весело закричал Огневик, и трое всадников врезались тараном в строй врагов.

Славный был бой. Словно горные орлы, носились между врагами казаки, устилая зеленую траву татарскими телами. А тем временем джура что есть мочи скакал к днепровской круче, надежно прикрытый побратимами.

Но разгадали казацкий замысел крымчаки. Десяток всадников бросился наперерез Ивану-джуре. Остальные яростно набросились на старших казаков. Устали руки льщарские, затупились сабли. Упал, простреленный из лука, джура. Грохнулся о родную землю, схватившись руками за грудь, где была спрятана Черная Грамота.

Навеки умолк старый казак Семен, поцеленный в горло татарской стрелой. Еще какое-то время носился по полю Огневик, отбиваясь от крымчаков. Но и он не выдержал поединка, разрубили ему враги правое плечо. Перебросил казак саблю в левую руку, еще повалил пятерых ногаев да и сам лег между потолоченными цветами, обрызгав их алою кровью.

Разбрелись татары по полю, начали ловить коней казацких, сдирать с трупов украшения, талисманы, одежду, собирать сабли и огнестрельное оружие. Нашли на груди джуры и свиток черный, позвали мурзу своего, показали. Тот поудивлялся на странную вещь, пожал плечами, поцепил себе на шею. Дал приказ двигаться дальше.

Недалеко ушли крымчаки. В тот же день встретили их сторожевые казацкие отряды и вырубили начисто. На груди мурзы перекопского нашел отаман Черную Грамоту, возле седла — саблю Огневика, разукрашенную серебряными странными узорами.

— Эх, не успели! — вздохнул отаман. — Нет уже, братья, нашего характерника. Вот его сабля верная у проклятого басурмана и Черная Грамота. Надо найти славного казака и похоронить как следует…

К вечеру нашли казаки мертвых побратимов. Недалеко от Дивич-скалы рядышком положили их, покрыли им лица алою шелковою китайкой. В руки дали сабли боевые, рядом положили пистоли, пороховницы.

— Пусть и на небе будут воинами, — тихо и печально сказал отаман. — И Черную Грамоту, братья, оставьте Огневику. Он ведает — откуда она и зачем. Какая у нее доля — такая она и будет. А нам до того еще нет разумения. Попрощаемся, товарищи сечевые, с братьями нашими!

Опустив чубатые головы, пошли казаки мимо мертвых запорожцев, насыпали землю шапками, возводили высокую могилу. На славу векам, на удивление грядущему…

Плыла за окном луна, мерцал снег. Володя смотрел на меня удивленно.

— Сказка. Никто не поверит.

— Надо найти, — устало возразил я. — Разыскать место захоронения. Представляешь?

Подтверждение психогенетической информации. Это же новая эпоха в науке.

— А координаты?

— Известно не так уж и мало. Дивич-скала. Недалеко Днепр…

— Дивич-гор полно на Украине, — усмехнулся Володя. — А Днепр протянулся на тысячу километров…

— Все равно найдем, — упрямо ответил я. — Дай очнуться, подумать. Надо найти умных ребят — археологов, историков. Помогут. Тут не спешка нужна, а мудрость…

— Хорошо. Я согласен с тобою. Чем смогу — помогу. Но объясни мне — откуда в тебе информация о судьбе Огневика? Не мог же он быть твоим предком после своей смерти? Практически не мог быть. Как в твоих генах оказались сведения о его жизни, гибели?..

— Почему ты так механистически подходишь к проблемам психогенетики? — спросил я.

— Знаем ли мы, где локализуется так называемая родовая память? Кроме личного генетического кода, может существовать коллективный код, природный…

— Где, в чем он сосредоточен?

— В едином поле. Вспомним идеи Вернадского и Тейяра де Шардена о ноосфере, о суперперсонализации всех личных накоплений. Мы только коснулись этой тайны.

Разве наука знает все каналы, по каким передается информация Вселенной?

— Интересные мысли. Вот моя рука. Будем бить в эту скалу. И все же — а вдруг твое подсознание нафантазировало? А? Некая греза… Известная информация сплетается в небывалые построения, очертания…

— Зачем напрасный спор? Пусть слово скажет реальный поиск.

Нашлись энтузиасты среди археологов, историков. Ого, как загорелись. Было всего — споров, дискуссий, безумных гипотез, фантасмагорий. Начали искать следы в древних манускриптах, разъехались по Украине, расспрашивали старых людей, записывали правечные предания. Вместе мы выбрали несколько вариантов, наиболее вероятных для гипотетических событий. Точнее — три варианта. Все три Дивич-скалы в поясе между Росью и Тясмином. Это подходит. В мае уедем на поиск, экспедиция на общественных началах. Волнуюсь, тревожусь. Как оно будет? Повезет или нет?

Если выйдет — это будет первой победой над Хроносом…

Несколько мыслей по поводу проблемы времени.

Более всего прочего беспокоит мыслителей парадокс, могущий возникнуть при путешествии в прошлое. Мол, пришельцы из грядущего будут нарушать причинность современности, и это внесет хаос в ход истории. Наивные рассуждения! Мы ведь совершенно не ведаем тайн времени. Скажем, в науке и в обыденном мышлении принята временная стрела «прошлое — будущее». Но при внимательном размышлении мы понимаем, что здесь что-то не так. Практически мы идем не в будущее, а в прошлое, за нашими дедами, отцами. Они — наши водители, а мы — ведомые. В такой концепции будущее окажется лишь возможностью, потенцией, зерном, из коего вырастает древо прошлого. Не грядет ли революция в понимании временной сути? И эта революция приведет к прорыву барьера эпох и периодов, исчезнувших в исторической мгле, и произойдет поражающее воссоединение поколений. И тогда так называемое путешествие во времени станет обычностью, нормальным состоянием бытия…

Да и кто скажет — откуда мы, я? Как попал в этот мир? Нельзя механистически понимать такие передвижения в спиралях времени. Даже в одном человеке может сочетаться несколько личностей — из настоящего, прошлого, грядущего. Сквозь органы чувств физического организма может глядеть в этот мир разум любых сфер, любого времени. В окуляр телескопа может заглянуть и гениальный ученый, и игривый ребенок, и безразличный астроном-фиксатор небесных звезд.

К тому же если осуществится прорыв во времени, путешествия станут осуществляться весьма осторожно, под контролем историков, компетентных — ученых. Надо углубиться в изучение этой проблемы, а не отрицать возможность хронопутешествий, оглядываясь на какие-то парадоксы, построенные на устаревших концепциях…

Снова встретился с Витою. Она обнимала меня, мне было хорошо, ласково, но уже что-то исчезло. Я рассказал ей о своих планах, о перспективах будущего поиска, а она мило улыбалась, сдерживая зевки. Почему? Мы будто два поезда, идущие навстречу друг другу. Вот, вот… Ближе, ближе…

Окна мельтешат, сквозь стекла видны лица, сейчас, сейчас откроется желанное, неведомое, таинственное! А затем — раз! — пустая чернота, последний вагон, а за ним — безмолвие! Все. Было или нет?

Так и у нас. Приближается последний вагон. Я ощутил это. Ну и пусть! Мне уже видится иное бытие. Суровый Огневик, пылкий джура Иван, старый казак Семен!

Допустите к своему прачистому прошлому, откройте его для наших сердец, для наших душ. Быть может, и мы продолжим ваш неравный бой среди широкой степи!..

Весна. Самозабвенно поют жаворонки. Мы начали работу. Мы — это я и еще пять друзей. Три парня, две девушки. Историки, археологи. Рядом — Дивич-скала. Та или нет?

Я пытаюсь припомнить свои видения. Вроде бы похоже на то место. А может быть, нет? Вокруг поля, сады, села. За стеной соснового леса — высокая труба сахарного завода. Среди зеленой нивы пшеницы — три могилы. Под одной из них должны быть останки Огневика и его побратимов. Если это та самая Дивич-скала…

Мы ходили в соседнее село, расспрашивали старых людей, почему так называется скала. Никто не знал. Так, мол, называли ее деды, отцы, так и мы называем.

Из-под камня течет родник. Он меньше, нежели мне показалось в гипнотическом видении. Но это естественно — столько веков!

Вода прозрачная, струя поет, пенится. Мальчишки-пастухи любят здесь утолять жажду в знойные дни. Местный врач анализировал воду, определил сильную минерализацию. Вероятно, со временем здесь будет водолечебница.

Мы начали копать. Председатель соседнего колхоза иногда дает нам экскаватор. Это ускоряет раскопки. Вечерами мы отдыхаем в спальных мешках под чистым небом, мечтаем о тех днях, когда стену времени удастся сокрушить.

— Сколько проблем будет решено, — тихо говорит Рита, двадцатилетняя студентка-археолог. — Космические полеты для многих людей недостижимы. Разве что десятки, тысячи людей смогут удовлетворить жажду путешествий, поисков неведомого. А миллиарды? Они должны ограничиваться рассказами тех, пионеров небывалых миров, субъективными рассказами счастливчиков. А путешествие во времени! Это же окно в принципиально иной. Новый Мир! Это — миллионы, оптильоны лет!..

— И куда б ты устремилась, если бы открылась возможность хронопутешествия? — насмешливо спросила ее подруга, высовывая нос из спального мешка.

— Туда, где трудно, — серьезно ответила Рита. — Где жили такие, как Огневик, Байда. Знаю — там смерть, опасности подстерегали людей ежедневно, ежеминутно, но — пусть! Иногда час напряженной жизни среди опасностей ценнее, нежели долгие годы рутины… А увидеть Спартака! Джордано? Живого Тараса? Или побывать в Атлантиде? Друзья! Вы только вообразите! Нет, слова бессильны!..

Мы молчали. В самом деле, что дало бы пересчитывание тех возможностей, какие откроет путешествие во времени? Сложно это, очень непросто, но — грандиозно! И вероятно, совсем не так, как мы представляем. Быть может, проблема Хроноса лежит не в той плоскости, какой движется современная технизированная наука? Может быть.

Черный Папирус, Черная Грамота… Если мы найдем этот свиток — это станет первым шагом, я ощущаю. Откуда берется эта уверенность? Не ведаю. Верю, знаю лишь одно — судьба Черного Папируса нераздельна с моей жизнью.

…Неудача. В могиле было похоронено семь человек. Мы исследовали остатки.

Ничего похожего на Огневика или его спутников не обнаружили. Сабли, истлевшие шапки, кости, некоторые украшения, нательные крестики. Ребятам-археологам и то находка, а мне — разочарование. Во всяком случае, энтузиазм испарился. Все собираются в Киев. Спросил: приедут ли в будущую весну? Не смотрят в глаза, что-то бормочут под нос. Только Рита искренне сказала, что будет копаться в земле, пока не сдохнет. Так и сказала: «Пока не сдохну! Потому что жар-птицу, — добавила она, — так просто не поймать!»

— А ловит ее в сказке Иванушка-дурачок! — подхватил долговязый археолог Гордей Липа. — А дурачков теперь поубавилось!

— Я — первая! — бесстрашно ответила Рита, встряхнув гривой золотистых волос. — И не побоюсь быть дурой!

Мне хотелось поцеловать ее. Все-таки есть безумные искатели, только с ними и можно чего-то достичь! Нет, нет, дивчина Галя, твой дух не навсегда закаменел в этой скале, он переходит к живым и пылким девушкам украинским! Мы найдем, мы разыщем древнюю Черную Грамоту…

Рита — моя жена. Настоящая другиня — не юридическая, формальная «супруга». Мы с нею ошалевшие, сумасшедшие. Мечтаем, ныряем в бездну надежд, составляем планы на будущую весну — собираемся искать Черную Грамоту.

Любовь. Я ощутил, насколько непростое это чувство. Заостренное узким лучом страсти, оно может испепелить душу и сердце, превратить человека в истлевшую головешку. А зажженное ровным сильным пламенем — даст тепло и свет многим.

Радостно, радостно на душе! Сколько мы совершим с тобою, Рита!

Ты отомстил, Хронос! Жестоко отомстил мне. Ты доказал свое всесилие. И так легко, мимоходом…

Рита погибла. Даже тела ее не нашли. Она путешествовала с экспедицией на Алтае, там на Белухе упала в ледяную пропасть. Обвал засыпал ее, товарищи ничего не могли предпринять. Ледяная могила. Прозрачная, прохладная. Так далеко от Украины. Вдали от Дивич-скалы, где ты хотела, любовь моя, найти свою жар-птицу!

Что же мне теперь делать? Да и зачем? Ради новой химеры, которую поглотит несытая утроба Хроноса?!

Но нет! Не сложу оружия! Ты безжалостное, холодное, время, я тоже стану таким.

Любовь тебя не побеждает — быть может, победит острое лезвие разума? Отныне все мои чувства и мысль — против тебя! Пока дышу — не успокоюсь. Не усну. Лжешь, Хронос! Есть, должна быть тропинка из твоего плена!..

Захотелось снова писать. Почему? Не знаю. За окнами — клики журавлей. Весна. Мне слышится в дыхании ветра шепот любимой, какой-то настойчивый зов. Куда?

Так много лет пролетело. Я уже доктор наук. Книга «Проблемы многомерности» вызвала шум в научном мире. Многие противники зарычали, встали на дыбы. Но победа все же за нами. Слишком безумная эпоха началась, уже ортодоксы не смеют поднимать свой убийственный меч над смельчаками, как это было раньше…

И все же — душа моя недовольна. Что мне теории, что мне мудрствования! Я жажду практики. Время смеется над теориями. Вновь сердце ноет, скучает за безумными порывами юности. Вспоминается Черная Грамота. Мои сподвижники стали взрослыми, слишком солидными людьми. Теперь их уже не поймаешь на крючок романтики, не толкнешь на сумасшедший шаг. И все же попробую. Рита часто снится, смотрит укоризненно, манит, манит куда-то, в лазоревую даль. Иду, иду, моя любовь, моя золотокосая мавка. Хочу быть глупым, хочу быть сумасшедшим. Хочу…

Рита, ты слышишь меня? Я нашел Черный Папирус, Черную Грамоту! Я нашел.

Друзьям не сказал ничего. Сам организовал раскопки тех двух оставшихся могил, соседний колхоз дал две тракторные лопаты, мы сняли дерн, добрались до захоронений. Я отослал взрослых, далее копал лопатой, пригласив на помощь детей из восьмилетки. Вечерами рассказывал им легенды об Огневике, гипотезы о пришельцах из дальних миров, выверял на их юных сердцах, чувствах свои раздумья о грядущей эпохе сверхвременности, сверхпространственности, когда люди станут детьми беспредельности. О, как мерцали глаза детей в сумерках! Как доверчиво они глядели на меня, а затем восторженно переводили взгляды на безмерный шатер звездного неба!

Как-то утром мы очистили остатки трупов от земли. Их было трое. Я сразу увидел черный свиток. Он лежал возле пожелтевшего черепа, на котором еще держались лохмотья казацкой шапки. Все в могиле несло на себе следы неумолимого времени. И только черный свиток мерцал загадочно, и казалось, что он здесь совсем некстати, что он попал в могилу случайно.

Я схватил Черный Папирус. Сердце стучало гулко и взволнованно.

— Что это? Что? — заинтересовались дети.

Я молчал. Что им сказать? Может быть, это впервые в руки современного ученого попала вещь далеких миров. Да и не просто вещь, а нечто неизмеримо более важное!

Я посмотрел на желтые кости Огневика. И не печаль, а торжество бушевало в моей груди. Хронос! Я нанес тебе первый удар! Ты ощущаешь? Вот я — живое продолжение Огневика, стою под солнцем. Я не мертвый — слышишь? Я живой! Где твоя костлявая рука? Те остатки казацкие — только призрак, химера, пыль на ветре времени. Она развеется, Хронос, и твой хищный образ окажется лишь фата-морганой нашего уставшего разума…

Возвратившись в Киев, я встретил на площади Богдана Виту. Она вела своего семилетнего сынка в школу. Мальчик держал в руках букет цветов, на нем был аккуратно отутюженный костюмчик. Черные оленьи глазки заинтересованно оглядывали меня. Вита обрадовалась, начала щебетать:

— Где ты? Куда пропал? Я так скучала по тебе. Знаю, знаю — у тебя скорбь, траур, трагедия. Сочувствую, мой друг. Видишь, твои бредовые теории о времени ничего не дают. Он всесильный, старый Хронос. Вот единственное оружие для борьбы с ним. — Она погладила головку сына. — Это наше продолжение, наша слава, наша радость.

Может быть, даже горе. Но — реальное продолжение. И не надо гипотез, все очень просто, природа предусмотрела все. — Вита лукаво улыбнулась. — Нужна только любовь, нежность…

Я молча покачал головой.

— Не согласен? Знаю, знаю. Упрямый, несокрушим, как, скала. Что ж — дело хозяйское. Но я не верю, что ты пробьешь хотя бы щелочку в стене времени…

— Не веришь? А хочешь — я тебе кое-что покажу? Такое, что поверишь…

— Не надо! — звонко засмеялась Вита. — Не надо, мой друг. Мне так лучше. Я хочу быть вольною птицей. Свободной от всяческих теорий. Пока ты склоняешься над своими бумагами или приборами в кабинете, выискивая суть времени и жизни, сама реальная жизнь отплясывает на улице свою огненную тарантеллу. Вот падают каштаны. Посмотри — они прекрасные! Неужели ты станешь анализировать их красоту?

— Нет, не захочу! Но они разбивают свои блестящие груди о мертвый асфальт. И мне до боли жаль их. Я хочу знать, что нужно, как сделать, чтобы они напрасно не разбивали своей плоти…

— Ты начал произносить поэтические абсурды. Заработался, мой друг! Ну, будь, я спешу в школу. Леня, дай дяде ручку!..

Мы разошлись. Ха, она хочет быть свободной! А сама — в худшем из пленов, в темнице тривиальных обычаев и традиций. Надеется, что ее жизнь продолжится в жизни сына, в его чувствах, в его делах?! О нет! Нет, нет никакого продолжения в наследниках. У героя может родиться трус. И наоборот. Мы — рабы случая.

Правильно говорит Тейяр де Шарден, что, передавая вещи, книги, картины, заветы, храмы, мы передаем лишь тень того, что есть мы. Мы — само пламя, и нужно передать не рисунок костра, а саму его огненность, тепло, жар, пылание. Как это сделать — вот вопрос вопросов!

Но ведь есть за лавиной видимых событий зерно причинности? Есть, безусловно!

Надо овладеть им. И тогда мы не будем плыть, как слепые котята, в водовороте времени, а уверенно устремимся в избранном направлении.

Она не захотела взглянуть на Черный Папирус. Испугалась. Как часто люди отворачивают взгляд от необычного. Почему? Потому что тогда их позовет легендарная тропа. А на ней — тяжесть похода, приключения, муки поиска. А тут — в обычности — им удобно, уютно, все распланированно. Что ж, я сам взгляну в очи тайне. А затем позову друзей. Мы откроем тайну удивительной находки…

Моя старенькая помощница Клава спит. В кабинете — никого. Только я и тишина. За окнами — звезды и купола древней Лавры.

Я ожидаю. Еще минута. Еще мгновение. Дрожат руки. Что там? Что там, в загадочном свитке?

Цепочка из потемневшего серебра. Обычная земная вещица. А дальше — невероятность. Легко, слишком легко разворачивается Черный Папирус. Превращается в черный квадрат. Двадцать на двадцать сантиметров. Что это? Я вижу не плоскость, а прозрачно-фиолетовую сферу. Точнее — ультрафиолетовую, ибо она еле-еле заметная. Я повернул Черный Папирус боком, эффект исчез. Перевернул на другую сторону — снова сфера.

В сознании заструились образы, видения. Калейдоскоп каких-то лиц, звуков, событий. Закружилась голова, на меня налетела эйфорическая волна, ударила хмелем в сознание. Что это со мною? Я задохнулся от волнения. Почему Папирус так близок мне? Что он напоминает?

Жутковатая глубина сферы еле заметно вибрирует, в ней происходит какой-то процесс — неуловимый, тонкий. Что он означает? И как создан этот странный феномен?

Огневик умел с ним беседовать. Попробую и я. Неудобно обращаться в пустоту. В ничто. А телефон? Радио? Только пластмассовый или металлический прибор. Канал для передачи информации. Кому-то куда-то. Ах, проклятое вековое суеверие! Мы запамятовали (или не желаем вспомнить?), что каждый атом несет в себе неизмеримую информацию. «Макрокосм или Микрокосм — едины». Капля отражает в себе Вселенную. Осмелюсь! Спрошу!

— Черный Папирус (позволь тебя так называть), что ты есть? — Я произнес эту фразу и ощутил холодок за спиной.

Мне ответил голос — тихий, спокойный, на удивление знакомый и близкий:

— Нечто…

— Почему такой абстрактный ответ? — спросил я.

— Что спросил — то услыхал.

— Правда, правда, — согласился я. — Для Огневика и казаков ты была колдовская Черная Грамота, для дикарей — что-то потустороннее, а для меня…

— Ты тоже несешь в своем сознании и сносознании наслоения псевдоинформации, — послышался ответ. — Огневик был более свободен от нее.

Вот как? Меня проучили, как мальчишку. Загордился. Начал с менторского тона.

Забыл, что, быть может, имею дело с комплексом информации некоей гиперцивилизации. Но что это за «сносознание», откуда странные определения?

— Где тебя создали?

— Не на Земле.

— Я давно понял это. Но зачем?

— Отыщи в себе. Ближе близкого.

— Значит, мы связаны с тобою?

— Как и все сущее.

— Ты снова говоришь абстракциями.

— Нет более конкретной истины, нежели эта.

— Я мучусь проблемой времени. Ты поможешь разгадать тайну Хроноса?

— Ты начал ее разгадывать.

— Но информация. Она никчемна. Помоги…

— Вся беспредельность — в тебе. Ищи. То, что найдешь, — я подтвержу.

— Только так? — разочарованно переспросил я.

— А разве этого мало? Сказать искателю, когда он ошибся, а когда нет — величайшая помощь. Люди жаждут новой информации с далеких миров. Что они сделают с нею, не потрудившись над ее раскрытием? Они станут паразитами инобытийных достижений. Во имя чего чужепланетный разум должен отдавать сокровища разума ленивым существам, которые еще даже не поняли свое предназначение, не желают заглянуть в собственную сокровищницу?

— Я понял. Согласен. Отныне уже ничто не остановит меня. Только скажи — можно победить деспотию времени?

— На силу есть сила. Стань всесильным. И сила и слабость — от временного.

Нерушимая реальность — точка стойкости, не имеющая ни силы, ни слабости. Она — ВСЕ.

Ночь. Звезды. Разговор с мерцающей сферой. Сплю я или нет? Ощущаю, как проносятся сквозь меня миллионолетия, как мой дух обнимает неведомые сферы, как в моем земном организме вырастают ультрафиолетовые крылья свободы…

Да, та! Черный Папирус открывает великую истину. Чтобы полностью познать тайну своего появления в чащобе звезд, туманностей и мегамиров. Человеку надлежит охватить многоступенчатое бытие, пронзить его своим разумом, духом, чувством.

Иначе перед ним вечно будет плыть река таинственных вещей и событий, отчужденных и недостижимых, которые будут сопротивляться нашим усилиям подчинить их. Не завоевывать, а полюбить. То, что я полюбил, — становится мною…

— Остановись, — молвила черно-фиолетовая сфера Папируса. — Углубись в эту мысль.

Только что ты коснулся величайшей тайны бытия.

— Неужели познание меньше любви?

— Любовь и есть познание, — загадочно ответила сфера.

— Но наука идет путями суровой логики, практики, а любовь… любовь алогична…

— Истинное познание — самое парадоксальное явление. Вспомни историю науки.

Джордано своим огненным подвигом пробил для науки стены, тесные казематы невежества и суеверий. Разве логика могла бы привести его к такому решению? Нет, только любовь. Ты вспомнишь много героев духа, шедших узкими тропинками исканий, тогда как люди логики поносили их и презирали, как шарлатанов и неудачников.

— Черный Папирус, я начинаю понимать глубину твоей мысли…

— Это не моя мысль. Это мысль твоя, твоих друзей, всех людей. Вы только часто забываете ее. Несете в груди небывалое оружие, а пользуетесь детскими палочками.

Недалекое грядущее откроет для Земли Эру Любви, которая приведет к всепониманию, к принципиально иным путям познания.

— Погоди, погоди. Черный Папирус! Ты говоришь о всепонимании, о любви. Но ведь Земля избрала путь аналитико-интегрального познания, культ его — кибернетика, компьютеризация. Апофеоз — мыслящие машины Серьезно рассматривается проект создания киборга — искусственного мехабиочеловека, синтетического хомо механикуса, призванного заменить современный тип человека. Такой супермен мыслится чрезвычайно сильным, разносторонне развитым, наделенным разнообразными чувствами и рецепторами, которых нет у обычного мыслящего существа. Я признаю, что такое существо можно создать, его, безусловно, сконструируют. Но ведь оно не сможет любить, хотя некоторые кибернетики считают, что и любовь можно запрограммировать…

— Аффект любви, но не любовь, — возразила сфера. — Любовь — это не то или иное действие, а состояние всепонимания.

— Тем более, — сказал я. — Могут ли механические люди, киборги, как бы ни были они совершенны, достичь такого состояния?

— Нет, — уверенно ответила Черная Грамота. — Не смогут. Ибо их знание — лишь нагромождение параметров и констант. Приобщить к себе Мировой океан в гармоничном синтезе они не способны.

— Какой же выход из такого противоречия? Мы сами для себя готовим стену, которую не сможем преодолеть?

Сфера молчала. Казалось, в ней что-то смеялось. Наконец послышался тихий ответ:

— В недрах каждого творения, явления, процесса зреет их полярность, противоположность, отрицание, самоустранение. Мыслящие машины или киборги — не исключение. Настанет время — они сами ступят на ту тропинку, которой пренебрегаете вы, люди…

— Как это понять?

— Я могу показать.

— Воображаемую модель?

— Нет, настоящую жизнь.

— Ты можешь проникать в грядущее?

— Я охватываю его.

— Как объяснить этот процесс?

— Не спеши. Ко всему придешь сам. Знание — в тебе.

— Когда я увижу то, что обещано?

— Теперь. Немедленно.

— Что надо сделать?

— Абстрагируйся от современности. Нет Сергея Гореницы, нет Киева, нет двадцатого века, нет знакомых людей…

— Это тяжело…

— Вспомни Огневика. Ты видел его прах…

— Понимаю, понимаю… Огонь не исчезает. Он лишь переливается всеохватывающим пламенем на новые и новые объекты…

— Еще раз остановись. Крепко введи в свой разум эту Мысль. В ней — тоже разгадка той тайны, которую ты ищешь. А теперь готовься к путешествию в грядущее планеты.

Ты явственно увидишь, ощутишь конфликт между двумя потоками сознания…

Я закрыл глаза. Мозг мой пылал. Как тяжело его взнуздать. Говорят, йоги умеют владеть тем капризным течением, останавливать его или вновь пускать в ураганный полет Не верится! Мышление словно плазма, пойманная в магнитный капкан. Попробуй остановить ее огненную динамику! Но тише… Внимание… Передо мной возникает, как на экране, пылающий текст. Бегут буквы, собираются в слова, фразы. Я спешно читаю их, удивляюсь, ибо еще сохраняю мышление и чувства Сергея Гореницы.

«ХРОНИКА КОСМИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ»

Информационный бюллетень Всепланетного Товарищества Галактических Связей XXI столетие. Восемьдесят второй год Всеземной референдум одобрил проект междузвездных переселений.

Преодолевается демографический кризис и апокалиптическая опасность грядущего, которую предвещают футурологи и прогностики в связи с открытием в Солнечном Регионе Черной Дыры. В продолжение будущих веков Земля сможет переселить в спокойные регионы Вселенной миллиарды душ, дав начало сотням сыновских цивилизаций.

Отпочкованные эволюции будут держать тесную связь с Материнскою Планетой, используя Код Вечности. Многомерная информация с помощью метавременных каналов Гиперпространства свяжет воедино тысячи дружеских миров.

Урочный Час Космического Рождения приближается.

В июне этого года — старт первой экспедиции переселенцев к планетной системе Эпсилон Эридана.

Цель: исследование пространственной и временной топологии в окрестностях коллапсной сферы Солнечного Региона, прорыв за ее пределы, достижение планет у звезды Эпсилон, определение условии для развития люден и их потомства, создание первой колонии, многоплановые эксперименты по изучению взаимозависимости и взаимовлияния земной и чужепланетной флоры и фауны, установление постоянного информационного канала и транспортного моста для будущих переселении.

Транспорт: вакуумно-квантовый галактический крейсер экспериментального типа.

Название — «Любовь». Форма — сфероид. Диаметр — пятьсот метров. Масса — сто тысяч тонн.

Режим полета: пространственный, форсированный — до 270 тысяч километров в секунду; гиперпространственный, релятивный — до 5 миллиардов километров в секунду по шкале Вечности.

Энергетика: вакуумная, анигиляционная (инверсионный космодвижитель Индрананды для возбуждения виртуальных частиц вакуума). Запасная двигательная система — термоядерная. Резерв горючего — на год форсированного полета в пределах Солнечного Региона со скоростью тысяча километров в секунду.

Управление — автоматическое. Информцентр высшего класса.

Экипаж: четырнадцать душ — семь супружеских пар, которые должны создать колонию пионеров в системе Эпсилон Эридана. Капитан корабля Богдан Полумянный, 32 года, астрофизик, художник, астропилот, инженер-кибернетик.

Его подруга Леся, 25 лет, композитор, певица, врач, агроном, швея, физиолог.

Помощник капитана, космоштурман крейсера Иван Гора, 28 лет, физик-теоретик, философ, киберконструктор, хирург. Его спутница София, 20 лет, биолог, повариха высшего класса, садовник, балерина. Главный кибернетик крейсера Джон Стил, 30 лет, механик, слесарь, скрипач. Его подруга Любослава Добрана, 18 лет, пчеловод, гинеколог-акушерка, модельер-художница. Главный психолог Девананда Кришна, 31 год, ботаник, педагог, поэт, фольклорист, танцор. Его другиня Рея Анти, 17 лет, воспитательница детей дошкольного возраста, киноинженер, певица, спортсменка высшего класса. Главный энергетик Аллесандро Реальо, 28 лет, радиоинженер, вакуумотехник, пейзажист, кинооператор. Его спутница Мария, 19 лет, массажистка, гигиенистпедагог, теплотехник. Заведующий сектором транспорта для планетных экспедиций Вано Дзоашвили, 25 лет, садовник, историк, космолингвист, астроном. Его подруга Тамар, 20 лет, водитель вездеходов, инженер, живописец, биофизик. Заведующий сектором междузвездной связи Карл Свенборг, 31 год, спортсмен планетного класса, конструктор, музыкант-пианист. Его спутница Тереза, 22 года, инженер-строитель, архитектор, врач, певица, актриса.

Члены экипажа прошли многократные психологические проверки. Полномочная комиссия Всепланетного Товарищества Галактических Связей (ВТГС) утвердила несомненную совместимость первых междузвездных пионеров. Антагонистических тенденций не выявлено.

Впервые для галактического полета используется генотека экипажа, в которой сохраняется психогенокод участников переселения. Отсюда — катастрофические случаи, связанные с возможной смертью члена экипажа, не исключают успеха экспедиции: геноцентр крейсера сможет восстановить психобиотип погибшего.

Земля создала для своих сынов и дочерей почти стопроцентную гарантию безопасности. Планета горячо верит в успех Первой Галактической Экспедиции.

Междузвездный мост жизни и спасения будет проложен!

Старт космокрейсера «Любовь» назначен на 21 июня 2082 года. Будет включена Всесолнечная Сеть Связи…

— Послушай, Черный Папирус! А мне это не снится?

— Что?

— Переселение к далеким мирам, гиперпространственные каналы связи, эра бессмертия… Быть может, это лишь мечта моего подсознания (или, как ты выразился, сносознания), горячо жаждущего такого мира?

— Думай как хочешь. Зерно мечты, родившееся в сердце и разуме искателя, непременно прорастет буйным цветом и даст плод. От вас, людей, зависит, чтобы то цветение было целительным и радостным. А теперь — стань участником того мира, стань его духом, разумом, сердцем. Ты многое поймешь…

Колышется тугая волна времени, бросает меня на высокий гребень, поднимает над веком. Здравствуйте, потомки! Дайте войти в ваши думы, стремления, чувства!

Дайте каплю вашего бессмертия!..

Глава 2. Говерла

Они поднимались на Говерлу.

Утренний воздух сладким холодком пронимал легкие. С юга на крыльях рассветного ветерка плыл смерековый дух. Дышалось легко, голова кружилась, словно от веселого праздничного танца.

С камня на камень. Между травами, цветами. Извилистой тропкою-змейкой. А вокруг — горы-волны скалистого моря, а над ними — сизо-прозрачные шарфы туманов.

Вспыхнул алым пожаром восток. Еще не видно светила, а уже ударила огненная стрела в снежную шапку Говерлы. Заискрилась вершина, взвеселила сердце радугой цвета. Казалось, будто некий игривый великан зажег над Карпатами сказочный костер-ватру.

Начал ораторию в небе незримый орган. Подхватили величальную песню легионы птиц.

Завибрировал, отражая стоголосое эхо, купол ясно-лазоревого неба.

— Быстрее, быстрее, Богданку, — подгоняла своего друга Леся. — Хочу встретить солнышко на вершине!

— Тогда надо было захватить левитатор, — усмехнулся Богдан. — Взлетели бы за несколько минут на любую вершину!

— Неинтересно. Теряется чувство преодоления, — ответила жена. — Преодолевая тяготение усилием мускулов, дыхания, напряжением сердца, ты словно приобщаешься к чувственному и эмоциональному миру предков. Помнишь, как в древней песне: «З верха на верх, а з бору в бiр, з легкою в серцi думкою!..»

— Как сильно и точно сказано! — подхватил Богдан. — Как поэтично! У нас теперь занимаются стихоплетством почти все, но ощущают ли они так предвечно просто?

Леся не ответила. Они уже выбрались на вершину. Небольшая площадка освободилась от снега, посреди нее в розовосолнечной дымке высилась прославленная в целом мире скульптурная группа, созданная век тому назад молодым украинским ваятелем Гнатом Байдою, погибшим в расцвете дарования.

Держа жену за руку, Богдан замер от восхищения. Затем они обошли пьедестал.

Остановившись, долго всматривались в лица Матери с Дитем, которые сидели в центре группы. Тревожные и вдохновенные очи, тонкие, чувствительные пальцы поэтессы, художницы, жницы, возлюбленной. То был вековечный образ Матери-Украины — девы-воительницы, которая сквозь пыль веков, сквозь бури исторических, социальных и общественных катаклизмов передала в космическое далеко, в звездное грядущее, свое живое сердце, песню, сказку, волю к бытию, заветы лучших своих сынов-созидателей. Возле ног ее — с левой стороны — Тарас. Он склонил голову на ее колено, закрыв глаза. Но такое мастерство, такая творческая жажда водила рукою Вайды, что все лицо Кобзаря стало всевидением — оком Духа. На его устах замерла блаженная улыбка, в ней слушалось беззвучное слово: «Когда Матерь бодрствует, сыну можно отдохнуть. Но я готов снова прийти, Мама. Ты только позови меня — я вернусь!»

С правой стороны от Матери — Леся. Горный трепетный и гордый подснежник, который не может жить и дышать в знойные буйнолистые летние дни, но любит суровые морозные периоды ранней весны. Рядом — Каменяр. Узловатые руки сложены на коленях, тело неподвижно, а за высоким челом — напряжение огненного вулкана мысли и чувства.

Еще и еще фигуры — концентрическими кольцами — окружают Матерь-Деву, породившую их в муках творческого искания и направившую детей своих к вселенским горизонтам.

Леся и Богдан склонились перед Матерью в низком поклоне. Жена прошептала:

— Благослови нас, любимая, в дальний путь. Хотим сохранить твою искру в безднах вечности. Хотим не забыть твоих мук и любви.

— Не забудем, — молвил Богдан. — Пуповина рвется, но дитя в крови несет ее суть и наказ.

Они отошли от скульптурной группы вдохновенные, успокоенные, счастливые. Сели на камне — лицом к солнцу.

— А тебе не тяжело, Богданку, оставлять Землю? Родной край? Скажи — ты не сомневаешься в своем решении?

— Еще как тяжело… — Ясно-карие глаза Богдана потемнели. — Нас вечно разрывает между двумя полюсами тяготения: один — зов правечности, голос прадедов, уют детства; другой — призывная труба тайны, веление сказки, требование новых горизонтов. И то и другое — воля Матерей, воплощенная в нас. Не всегда матерь тела и матерь духа согласуются между собою, но истина там, где зов тайны…

— Это правда, — кивнула Леся, доверчиво взглянув на друга очами-незабудками. — Дни детства — волшебство, но звезды разве напрасно вспыхивают в ночном небе? Они зовут в вечность…

Богдан обнял ее за худенькие плечи, вдохнул хмельной запах пшеничных волос, волнистым потоком ниспадавших на спину. Она осторожно освободилась из его объятий, стала на камне, протянув руки к солнцу. И замерла.

— Вижу, в тебе грусть по Земле гнездится еще глубже, нежели во мне, — сказал Богдан. — Да и не только по Земле… По Солнцу… Ты ведь Солнцепоклонник…

— Что человеку нужно? — печально отозвалась Леся, окинув взглядом горную панораму. — Почему в ней — такой небольшой — посеяно болезненное зерно вечной творческой муки?

Богдан не ответил. Взяв жену за руку, помог соскочить с камня и повел ее к тропинке.

— Пора. Времени мало, любимая.

Спускались быстрее. Над полонинами плыли туманы, покрывая травы и цветы самоцветами росы. С правой стороны звенел радужный водопад, тихо журчали из-под талого снега струйки воды, даруя жизнь подснежникам — лазоревым очам земли.

Там, внизу, уже бушевало лето, а тут, над альпийскими лугами, только начиналась ранняя весна.

Леся смеялась, радуясь тому, как Богдан уже в сотый раз бросается с тропинки в сторону, склоняясь над каким-нибудь розовым или белым цветочком.

— Если бы теперь тебя увидели твои поклонники, сомнительно, узнали бы они знаменитого космонавта, известного по телевизионным передачам?!

— Ах, Леся! — словно в забытьи отвечал Богдан. — Я теперь не космонавт. Я — младенец! Милая, если бы навсегда сохранить эту неповторимость, эту красоту. И вот такое чувство, как у меня сегодня!..

— Ты сохранишь, — серьезно ответила Леся. — Я это знаю. А сохранят ли они?

— Кто? — удивился Богдан.

— Те… кто под моим сердцем… Они уже живут — двое твоих сынов. Войдет ли в их душу тревога и радость сего дня?..

Ночевали в Криворивне, над Черемошем. Над мемориалом Франка пламенели радужные зарницы, где-то между горами гулко катилось эхо праздничных песен, приветливо мерцали звезды-огни в домах гуцулов на склонах гор. Богдан сладко дремал в палатке, устав от дневного похода к Говерле, а Леся неутомимо прогуливалась над рекою, вздыхала, глядя на звездное диво небосклона, чутко вслушивалась в тревожную речь Черемоша. Родник души гармонично вливался в течение воды и раскачивался, струился поэтическими строками, в коих были и предчувствие вечной разлуки, и печаль по утрачен ному, и надежда на неведомое, небывалое.

В тихой дреме Карпаты,

Спит и сердце мое…

Но уснуть Черемошу

Шум воды не дает.

Среди сумраков ночи

И на миг не молчит,

Бурунами клокочет

И камнями гремит.

Повторяет преданья

Из младенческих снов:

Песни, словно рыданья,

И легенды веков.

Ждет своих бокорашей

С дальних гор, с высоты,

Но в мелеющих водах

Не проходят плоты.

А Говерла грохочет:

— То, Черемош, лишь сны!

Не рыдай среди ночи,

Ожидая весны!

Дам тебе я водицы

В легендарной судьбе,

Звездоносные дети

Поплывут по тебе.

От плаев Верховины,

Там, где сказочный лес,

Полетят в Мирозданье

Бокораши небес!..

«Правда, правда, — встрепенулось сердце Леси. — Надо преодолеть предвечную печаль прошлого. Нет его, не вернется. И разве не мужество древних бокорашей-плотогонов, разве не бесстрашие опрышков и казаков, разве не их мудрость и песенность с нами летит к иному солнцу? Разве не их бессмертие будет жить в моих детях, ходить по тропинкам дальних миров, подниматься к вершинам неведомых гор?»

— Леся! Леся!

Кто это? Кто?

— Леся! — тревожно зовет из сумрака голос Богдана. — Иди-ка скорее сюда!

Она приближается к палатке, еще не расплескав в груди чувство полноты и успокоенности. Но почему так взволнованно дышит Богдан? Он проснулся, и на его груди тлеет багровый уголек индикатора ОС — Особой Связи. Неужели срочный вызов?

Случилось нечто непредвиденное?

Богдан передал Лесе МД — микродинамик. Она поднесла его к уху. Тихий, но торжественный голос сообщал:

«…наконец свершилось. Не фантазия, не гипотезы, не вдохновенные импровизации.

Первый сигнал мыслящих существ инопланетной эволюции. Мощный импульсный радиопередатчик генерирует один и тот же комплекс еще не расшифрованной информации в широком спектре частот. Источник сигналов отождествлен с новооткрытой системой красного карлика, в которой предполагается, в соответствии с теорией Червинского-Мильтона, наличие трех планет типа Земля — Меркурий.

Звезда локализована между Солнцем и Эпсилоном Эридана, на расстоянии восьми световых лет от Земли. Вот почему Всепланетное Товарищество Галактических Связей рассматривает предложение об изменении и дополнении программы первой галактической экспедиции…»

Богдан выключил передачу. Тревожно взглянул на Лесю:

— Ты поняла?

Она кивнула.

— Могут быть изменения…

— Неужели ты считаешь, что изменят состав экипажа?

— Все может быть. Это решит Совет Товарищества. Но я боюсь не за кого-то, а…

— За меня?

— Да. Такая экспедиция — уже не просто переселение… но и опасное исследование.

А ты беременна.

— Ты должен отстоять весь экипаж, как он сложился…

— Знаю, любимая… Уже не уснем. Собираем палатку и улетаем в Солнечный Город…

Солнечный Город охватывал кольцом жилых строений и научно-исследовательских комплексов Эльбрус. Тут же, в древнем кратере, был сооружен один из главных космодромов Земли. Совет Всепланетного Товарищества Галактических Связей созвал чрезвычайное заседание в помещении Космического Конгресса, откуда обсуждения проблем звездоплавания транслировались сетью всепланетной связи для всей Земли.

Кроме выдающихся ученых — теоретиков, конструкторов, философов, экономистов, психологов, — на заседание совета прибыли все члены экипажа космокрейсера «Любовь». Теперь они сидели в первых рядах амфитеатра, тревожно переговаривались.

В центре зала, на кафедре, появилась фигура председателя совета Владислава Ратая, знаменитого фундатора Новой Математики, так называемой Математики Полноты, позволявшей моделировать любое явление, процесс, вещь, существо не только в числовом выражении, но во всей динамичной глубинности причинных связей.

Основанием этого революционного инструмента познания стала подвижническая работа ученых двадцатого столетия Боголо и Гука, открывшая пути к гиперпространственным измерениям. Дальнейшие разработки Ратая ставили на крепкий практический фундамент идею многомерности и обещали поразительные открытия в изучении тайн Мироздания.

Председатель пригладил ладонью седые, коротко стриженные волосы, ласково улыбнулся космонавтам, молчаливым поднятием руки приветствовал всех собравшихся.

Затем сказал:

— Всем известна радостная новость. Совет экстренно ре: шил: установить контакт с мыслящими существами, сигналы которых мы поймали. Это задание важнее в плане очередности, нежели проблема переселения. Тем более что прецедент встречи братьев по мысли уникален и может открыть небывалые векторы гнозиса. Но для галактического полета у нас в наличии пока что лишь экспериментальный космокрейсер «Любовь». Полетит он. Нам необходимо решить: будут изменения в составе экипажа или нет? Соединить эти два задания или разделить? Кто выскажется?

В четвертом кольце амфитеатра вспыхнул индикатор Особой Связи. На стереоэкране возле Владислава Ратая появилась фигура философа Зигмунда Трайна. Серые пронзительные глаза из-под седых бровей глядели остро и серьезно.

— Разделить, — кратко молвил он.

— Обоснование? — спросил Ратай.

— Слишком несовместимые задания. И первое и второе — уникальны, оригинальны. Мы не имеем права рисковать. Это не прогулка. Для контакта с иносолнечной эволюцией нужна специальная подготовка. Значит, экипаж следует обновить…

— Экипаж имеет универсальную подготовку, — возразил Ратай.

— Но он готовился для формирования новой эволюции, а не для рискованных контактов с неведомой цивилизацией. Кроме того, Леся Полумянная беременна.

Предлагаю укомплектовать экипаж исключительно из холостых космонавтов, психологизировать их для выполнения строго определенного задания.

Слово попросила известный психолог Лиана Метье. Ее огромные синие глаза метали с экрана в зал молнии возмущения.

— Мы не можем возвращаться к рассуждениям, давно преодоленным в науке о душе.

Новосозданный экипаж, не имеющий долговременной психоадаптации, неминуемо деградирует в полете. Только уравновешенная группа людей разного пола, объединенных любовью, способна решить сложное задание. Неужели вы не понимаете, друг Трайн, что одиночки в многолетнем полете станут злобными аскетами? История показала, что такие люди становятся безразличными к чисто человеческим проблемам, замыкаются в психокапсуле внутреннего мира, а затем превращаются в фанатиков — религиозных, научных или социальных — это уже безразлично.

— Но дети, — возразил Трайн. — Дети Полумянного? Вы их хотите отправить в опасное путешествие, которое, возможно, затянется на десятилетия…

— Тем лучше, — невозмутимо ответила Лиана. — Возможно, именно детям придется завершить задание Земли.

— Мы не имеем права вводить новорожденных в условия, коих они сами не выбирали, — упрямо гнул свое Трайн.

— Простите, друг Трайн, — отозвался с места Богдан Полумянный. — Извините!

Ответьте лишь одно: ваши родители согласовали с вами условия вашего рождения именно на этой Земле, в условиях именно этой исторической реальности?

Амфитеатр всколыхнулся от хохота. Даже Зигмунд Трайн скупо улыбнулся, развел руками.

— Мы советовались, — продолжал Богдан. — Хочу высказать мнение всего экипажа космокрейсера. Первое и второе задание следует объединить. Установив контакт, мы передадим Земле необходимую информацию, а затем стартуем к системе Эпсилон Эридана. Прошу поддержать наше волеизъявление!

Глава 3. Катастрофа

Космокрейсер «Любовь» стартовал в запланированное время — 21 июня две тысячи восемьдесят второго года — с кавказского космодрома. Совет ВТГС никаких изменений в состав экипажа не внес, оба задания были объединены. Вся планета провожала своих сыновей и дочерей в дальний путь без возвращения. Отныне только метавременные каналы Кода Вечности будут иногда приносить скупые вести от посланцев Земли из галактической бездны.

Над горными вершинами бушевали грозы. Метеобарьер защищал главный космодром от яростных стихий, в зените сияло пламенное светило.

Полукилометровый аквамариновый сфероид тяжко оторвался от площадки космодрома, низкое мощное гудение магнитно-гравитационных двигателей всколыхнуло горы.

Космокрейсер подымался вертикально, солнечный ореол мерцал в защитном поле корабля. Еще несколько минут — и серебристо-зеленоватая чечевица пробила спирали грозовых туч и вышла в стратосферу.

Заработали термоядерные планетарные моторы. Нежно голубой шар Земли отдалялся, засиял трепещущей водянистой игрушкой среди мерцающей огненной бездны.

За шесть дней космокрейсер преодолел несколько миллиардов километров, поднявшись над плоскостью солнечной эклиптики. Тут Богдан Полумянный дал автоматике корабля новую программу, вводящую сфероид в режим междузвездного полета.

Начали действовать вакуумно-квантовые движители. Два месяца они разгоняли космокрейсер до скорости 270 тысяч километров в секунду. Экипаж пребывал в состоянии гипносна. Только достигнув субсветовой скорости, автоматика крейсера выключилась. Вступило в действие искусственное тяготение, экипаж проснулся, на корабле началась нормальная жизнь.

На третьем месяце полета (хотя отсчет времени велся в релятивном режиме) Леся родила двух сыновей-двойняшек. Счастливый Богдан принимал поздравления от товарищей. Все они собрались в кают-компании за праздничным столом. Пили искристые тонизирующие напитки, ели сочные ягоды винограда, выращенные в корабельной оранжерее. Экспансивный Вано Дзоашвили предложил всей группе идти к Лесе, чтобы взглянуть на новорожденных.

Богдан запротестовал. Девананда Кришна поддержал его: дети с матерью находились в специальном биоизоляторе: перед тем как жить в общих помещениях, они должны были пройти профилактическую иммунизацию.

Распевая песни, перебрасываясь шутками, космонавты не услыхали первого сигнала тревоги, прокатившегося по всему крейсеру. А когда багровыми огоньками замерцали индикаторы радиации в кают-компании, уже было поздно. Все одновременно ощутили, как неумолимая, могучая, враждебная сила парализует мозг, скручивает тело, разрушает клетки, останавливает сердце. Первым потерял сознание сильнейший — Вано. Разорвав сорочку на груди, он упал на пол кают-компании, посинев, словно от удушья. Биолог София, взглянув на контрольные автоматы, схватила капитана за руку. Богдан побледнел как мертвец, глаза его были закрыты, руки бессильно опущены вдоль тела. София последним усилием встряхнула его, простонала:

— Капитан! Радиация! Миллиарды рентген… Миллионократная норма…

— Мы попали… в спираль Черной Дыры… теоретики предупреждали… Но кто же знал? — прошептал Богдан. — Конец…

Он бросил угасающий взгляд вокруг. Его друзья, соратники лежали в креслах, на полу кают-компании. Они умирали, и не было в мире такой силы, которая могла бы их спасти. София закрыла глаза.

— Прощай, Богдан… Не забудь детей… Лесю… Единственная надежда…

Полумянный, удерживая ускользающее сознание, поднял тяжелеющие веки. О чем она говорит? Дети? Леся? Его сыны… Они тоже погибнут? Нет, нет… Изолятор окружен мощным магнитным полем, радиация туда не проникла… Какое счастье! Леся с ними.

Она тоже будет жить. Любимая приведет космокрейсер к цели, а там… там она воспитает сынов… И быть может, они вернут к жизни всех космонавтов, использовав генотеку корабля… О судьба! Не дай исчезнуть последней надежде!..

Богдан напряг тетиву воли, преодолевая волны бессознательности, увлекающие его во мрак смерти. Он поднялся на дрожащие ноги и, ступая через тела друзей, добрался до пульта связи. Слабеющей рукой включил сигнал тревоги и в то же мгновение услыхал отчаянный крик за спиною:

— Богданку! Что с вами?!

Капитан резко повернулся, держась руками за пульт. У двери кают-компании стояла Леся. Ее бледное лицо было искажено ужасом. Она смотрела на умирающих друзей и ничего не понимала. Глаза расширились от боли и потрясения.

Капитан сползал на пол, тело его тяжелело, по лицу ползла чернота. Леся бросилась к нему, пыталась поддержать.

— Уходи! — прохрипел он. — Беги в изолятор!

Не поняв предупреждения, она схватила его за плечи и ощутила, как волна бессилия и опустошенности передается ей от мужа. А Богдан шептал, еле двигая пересохшими устами:

— Радиация… страшный поток… рентген-излучения Черной Дыры… Беги в изолятор… Космокрейсер в режим гиперполета… Сыны… сыны… Говерла…

— Что, что ты говоришь? — рыдала Леся. — Не оставляй меня! Не оставляй! Любимый, не уходи! Я умру без тебя… Не уходи!..

Богдан умолк. Последнее болезненное движение уст, последний вздох. И все.

Молчание… Леся окаменела над телом друга, не в состоянии мыслить, ощущать, действовать.

Но вот в ее сознании, словно колокол, отзвучали слова мужа. Сыны… Они живы…

Их надо спасти. Она — единственная надежда. Леся медленно встала. Голова кружилась, окружающие предметы расплывались, словно в тумане. Звезды в иллюминаторах кают-компании сливались в пламенеющие нити, извиваясь спиралями, они создавали химеричный сверкающий клубок.

Леся доползла до двери. Пробралась в коридор. Слабея, мозг упрямо напоминал: дети, дети, дети… Надо спасать детей… Только бы успеть…

Она остановилась возле аптечки, приняла активизатор. Сознание немного прояснилось, но слабость не исчезла. Леся вошла в центральную каюту управления, безразлично взглянула на пульт. Космокрейсер с субсветовой скоростью устремляется к далекой красной звездочке. Кто теперь поведет его? Кто выполнит задание Земли?

Если бы немного сил… Чтобы вернуть корабль назад… Жаль, если погибнет такое создание разума… А она уже не успеет провести расчеты для возвращения…

Леся шагнула к двери изолятора. Ее остановил звонкий спокойный голос:

— Вам нельзя входить в изолятор.

Женщина повернулась. Кто это? Долго не могла понять, кто ее остановил. Затем увидела: говорил УР — Универсальный Робот. Вот он стоит у пульта управления, рядом с креслом капитана, — голубой ящик с двумя руками-манипуляторами. УР, или, как его нежно звали космонавты, Урчик, был симпатичным мыслящим автоматом-компьютером, созданным на основании Математики Полноты. Имея почти неограниченный резерв для запоминания и эвристического самопрограммирования, УР сохранял в своем кристаллическом мозгу всю информацию, связанную с полетом и режимом работы космокрейсера, а также выполнял необходимые расчеты в любой отрасли математики или гуманитарных и естественных наук. И вот теперь он предупреждал Лесю об опасности. Его глаза — приемники внешней радиации — сверкали алыми огоньками, из динамика — небольшого черного отверстия на груди — снова послышались слова:

— Вы поражены радиацией, Леся. Ваше тело вскоре разрушится…

— И я умру? — шепотом спросила женщина. — Я не могу спастись? Скажи, Урчик?

— Нет, — ответил автомат. — Вы умрете за несколько минут. Но что произошло с вами, Леся? Кто вас облучил?

— Погибли все члены экипажа. Корабль попал в неслыханно мощный поток радиации…

— Следует сообщить на Землю, Товариществу Галактических Связей, — деловито отозвался Ур. — Вероятно, это рентген-излучение коллапсной спирали Черной Дыры.

Пусть учитывают эту информацию при будущих полетах.

Леся бессильно опустилась в кресло, безнадежно молвила, глядя на голубой ящик автомата:

— Кто сообщит? Кто вернет корабль на Землю?

— Я, — лаконично ответил УР.

Леся пораженно взглянула на него. Внезапно радостная искра надежды пронзила ее сознание. Да, это в самом деле возможно. Урчик способен вернуть корабль к Земле.

Более того, можно попытаться… хотя это и безумие… Попробовать, чтобы он принял необычную для него программу… Чтобы он присмотрел за сынами, когда она умрет. Он умный, Урчик… Он сумеет… Надо лишь кормить их УП — Универсальным Продуктом. И присматривать… Им будет тяжело без родителей, без людей… но они выживут… И вернутся на родную Землю. А там всех космонавтов воскресят. О радость! Снова увидеть родную Черногору, марево предрассветных туманов, подснежники на высоких скалах…

— Урчик, — прошептала женщина, с надеждой всматриваясь в багровые глаза автомата. — Это чудесно, что ты можешь вернуть космокрейсер к Земле… Но у меня еще одна просьба…

— Приказывайте, Леся.

— Я не приказываю, Урчик… Я прошу… Я родила двух сыновей. Понимаешь? Двух маленьких детей…

— Что такое «сыновей»?

— Как бы тебе объяснить… Маленькие люди. Такие, как все прочие, только еще несознательные…

— Понятно, — сказал УР, — они пока что не получили необходимой информации для полноценной деятельности…

— Так, Урчик, так. К тому же они еще не сформировались…

— Ясно. Они в процессе самопрограммирования и выбора оптимального варианта?

— Какой ты умница, Урчик. Ты все правильно понимаешь. Но теперь, когда я умру… они останутся без присмотра…

— Вы желаете, Леся, чтобы я присматривал за ними?

— Именно так, мой друг. Именно этого я хочу. Прошу, не откажись…

— Меня не надо просить. Я делаю то, что могу. Но ведь меня не учили присматривать за маленькими людьми?!

Леся закрыла ладонями пылающее предсмертным жаром лицо. Пыталась собрать воедино взвихренные мысли. Его не учили? Это верно… Конечно, не учили. Что же делать?

Как объяснить? В библиотеке есть книги по воспитанию детей. УР умеет читать…

— Урчик!

— Слушаю, Леся!

— Ты связан с библиотекой. Ты умеешь читать…

— Вся научно-техническая информация сосредоточена в моем мозгу.

— Я не о том. В библиотеке есть информация о воспитании детей-маленьких людей.

Их следует кормить, присматривать за ними… держать в чистоте…

— Я понял. Всякая система требует энергии. Попробую сделать то, о чем вы говорите. Но есть одна препона, Леся…

— Что, Урчик? Говори скорее… я уже не могу… я умираю…

— Взгляните на меня. Ведь я стою на месте. У меня нет двигательной установки…

В самом деле, это так. Почему она не подумала об этом? Для контакта с космонавтами Урчику двигательных конечностей не нужно было. Но теперь… Что предпринять теперь?

— Послушай, друг, — прошептала Леся. — Можно найти выход. Возьми уборочную машину, в ней есть движитель… Демонтируй уборочный механизм… все остальное используй для себя… соедини со своим монтажом… В тебе есть информация…

— Понимаю, Леся. Спасибо.

— Сейчас… Я помогу тебе…

Леся упала с кресла, подползла к нише, нажала кнопку. Она ослепла, мрак окружал ее сплошным океаном. Звуки угасали, хаотическая симфония откатывалась в бездну небытия. Она на ощупь нашла уборочную машину-автомат. Вытащила ее, пододвинула к Урчику.

— Теперь все хорошо, — послышался голос УРа. — Я выполню ваше пожелание, Леся.

Монтаж заимеет не более трех часов. Дети потерпят столько?

— Постарайся быстрее… Урчик… Как можно быстрее… — Голос женщины был еле слышен. — Там, возле них… в бутылках… УП…

— Знаю. Видел. Капитан употреблял это. Универсальный Продукт.

— Спасибо, друг. Теперь я спокойно умру. Все остальное ты прочтешь в библиотеке… Спеши, Урчик…

Леся с усилием поднялась на ноги, доковыляла до пульта управления, включила связь. Тихо приказала:

— Изолятор. Палату номер девять…

В каюту ворвались оглушающие вопли детей. На экране появилось изображение широкой кровати. На ней двое малюсеньких младенцев, спеленутых в белое, орали, требуя пищи, жалобно гримасничали, не ощущая возле себя теплого тела матери.

Леся судорожно бросилась навстречу воплям, слезы отчаяния залили ее лицо.

— Сейчас… вот сейчас… я приду, мои маленькие… я приду…

Она устремилась к двери изолятора, забыв обо всем на свете. Жалобный зов сынов вошел в материнское сердце, как всевластный приказ вечности.

— Леся! Нельзя! — предупредил УР.

Она не услышала слов автомата. Протянула руки к двери и упала на пороге вниз лицом. На нее со всех сторон накатывалась звездная карусель, баюкала и несла в свое беспредельное лоно. С уст сорвались последние слова, запечатленные рецепторами УРа:

— Любовь… моя любовь… сохрани детей… сохрани…

УР несколько мгновений смотрел на тело женщины. Затем прозвучал его четкий голос:

— Леся! Почему вы не двигаетесь?

Женщина не ответила. Огоньки автомата тревожно замигали. Он произнес:

— Леся перестала функционировать. — Подумав, добавил: — Надо спешить.

Он притянул к себе манипуляторами уборочную машину и внимательно осмотрел ее, анализируя конструкцию. Затем уверенно разобрал верхнюю часть, которая, собственно, и занималась уборкой, оставив подставку с колесиками-ногами. УР долго рассматривал двигательную часть механизма, изучал систему моторчиков, синтетических мускулов, реле и элементов питания. Подумав, понял, как можно подключить приставку к своей системе, чтобы превращать импульсы-желания в движение. Для этого следовало поработать не менее двух часов.

УР вспомнил о маленьких людях. Он включил систему связи и попросил робота-координатора дать изолятор, палату номер девять. Дети изнемогали от крика. УР быстро выключил связь, отметил:

— Их система требует энергии. Маленькие люди жаждут питания. УР сделает все необходимое и придет к ним.

Он пододвинулся к инструментальному шкафу, открыл дверцу, нашел там инструменты, универсальные блоки, схемы, провода, интегральные секции-кристалломозги для замены, индикаторы. Всем этим пользовался капитан при срочном ремонте тех или иных киборгов-роботов. УР сосредоточенно замер на несколько мгновений, разыскал в своей памяти информацию о работе, которую надо было выполнить. Вспомнив все, быстро начал перестройку подставки. Когда двигательный узел «конечностей» был соединен с энергоцентром УРа, он, поднявшись на руках-манипуляторах, сел в специально подготовленное гнездо и прочно прикрепил себя мощными пластинами.

— Кажется, все, — сказал он, посылая в систему движения импульс-желание.

Колесики завертелись. УР быстро двинулся к двери, ударился о порог. Сказал:

— Не следует спешить. УР еще не привык. Необходима тренировка, накопление опыта.

— Подумав, произнес: — А теперь — в изолятор.

Он подкатился к двери, где лежала Леся. Направив на нее индикаторы радиации, УР отметил высокую дозу облучения тела. Осторожно обхватив женщину манипуляторами, он оттащил ее в сторону. Подумал о том, что следовало бы исследовать ее тело, а также тела других космонавтов. Но это потом — после визита в изолятор.

УР прошел коридор-тамбур, ощупывая путь локационным лучом. Наконец подкатился к круглому люку изолятора и поднял руку, чтобы нажать кнопку. Потом вспомнил, что его корпус заражен радиацией, и вернулся назад. В лабораторном отсеке включил анализатор, отметил высокую радиоактивность своего «тела». УР включил дезинфекционный прибор, принял мощный газовый душ. После этого, уже не колеблясь, направился к изолятору.

УР открыл дверь в палату номер девять. Пронзительные вопли маленьких космонавтов оглушили его. Робот, уменьшив громкость восприятия внешних звуков, отметил:

— Маленькие люди еще не умеют контролировать использование своей энергии. Со временем я научу их.

Он подкатился к широкой кровати, заглянул туда. Лица детей — маленькие, сморщенные — были багровыми от напряжения. УР осмотрелся. Рядом с кроватью стоял шкафчик, а в нем — два флакона с красными мягкими наконечниками. УР взял один флакон, прочитал надпись: УП. «Леся сказала, что им надо давать УП», — вспомнил автомат.

Он втолкнул мягкий наконечник в рот одному младенцу, затем — другому. Дети мгновенно замолчали, посасывая вожделенный напиток. Только иногда, в паузах между сосанием, они еще жалобно всхлипывали, словно жалуясь на то, что их так долго вынуждали орать.

УР спокойно смотрел на них, мигая красными глазками. Он ожидал, пока маленькие люди выпьют всю живительную жидкость. Вскоре флаконы опустели. Но двойняшки продолжали сосать мягкие наконечники.

«Инерционные движения, — решил робот. — Но женщина сказала, что работа будет двойная: обеспечивать их энергией и убирать».

УР осмотрел постель. Она была чиста. Но ведь Леся напрасно не говорила бы. Он быстро развернул пеленку и отметил, что маленький человечек, в самом деле, не совсем чистый. Младенец закричал, ощутив касание металлических манипуляторов. УР нашел стопку чистых пеленок, взял одну, завернул в нее дитя. То же самое проделал с другим маленьким космонавтом.

После этого дети быстро уснули. УР посмотрел на них, отметил:

— Их система обеспечена энергией. Теперь настало время усвоения. УР должен осмотреть капитана и космонавтов.

Направляясь в каюту управления, робот остановился над телом Леси, вспоминая все, что он знал о человеке и его строении. Знал УР весьма немного: только то, что относилось к его взаимоотношениям с космонавтами. Тогда робот включился в библиотечную сеть космокрейсера, нашел раздел, посвященный Человеку. За несколько минут он пробежал квантолучом колоссальную информацию. УР обратил внимание на серию сообщений о восстановлении жизненных функций людей, пораженных радиацией. Для этого надо было их обеззаразить, а затем поместить в камеры с низкою температурой под защиту магнитных полей. УР вспомнил, что такие камеры на корабле есть. Он решил использовать опыт людей, которые так поступали.

Информации о том, что делать дальше, он не нашел. К тому же это не его дело: вернется космокрейсер на Землю — там ученые пусть поступают как знают.

УР направился в кают-компанию, осмотрел каждого космонавта. Долго стоял над телом капитана. Ему казалось странным, что капитан молчит и не двигается. Он всегда был подвижным и много разговаривал с УРом. УР всегда охотно помогал капитану в его расчетах, мгновенно отыскивая в своей памяти все, что необходимо.

А теперь — капитан неподвижен. Значит, его система испорчена.

Робот с помощью уборочных машин нейтрализовал остатки радиации на предметах и приборах, на стенах корабля и в коридорах. Затем, подняв тело капитана, покатился к изоляционным камерам…

…Тела всех космонавтов были помещены в низкотемпературные ячейки. После этого УР снова навестил младенцев. Он нашел в шкафу возле кровати огромный баллон с УП. Робот нацедил жидкость во флаконы, натянул на них мягкие наконечники и дал детям. Насытившись, дети снова уснули.

УР вернулся в каюту управления, долго стоял возле пульта и припоминал все, что относилось к заданию экипажа космокрейсера «Любовь».

— Леся сказала, что следует вернуться на Землю, — молвил робот. — А моя информация говорит, что звездолет вообще не вернется к материнской планете.

Сначала корабль должен навестить систему красного карлика КС-25-82, где он изучит источник сигналов искусственного происхождения, а затем стартует в систему Эпсилон Эридана для создания новой цивилизации. Это — задание Всепланетного Товарищества Галактических Связей.

УР долго размышлял, как выйти из лабиринта взаимоисключающих программ. Он понял, что создать новую цивилизацию без живых космонавтов невозможно. Значит, полет к звезде Эпсилон Эридана теряет целесообразность и его в самом деле можно было бы отменить. Но как же тогда с исследованием источника искусственных сигналов?

Робот еще и еще пересмотрел информацию своей памяти, но в ней не было задания исследовать систему красного карлика. Это должны были сделать сами космонавты.

Но они не действуют, они вышли из строя. Кто же тогда осуществит это?

Долго робот не мог решить дилеммы. Наконец цепочка сопоставлений привела его к мысли, что младенцы, которых он кормит, в будущем станут взрослыми космонавтами.

— Маленькие люди приобретут опыт, — сказал УР. — Они ознакомятся с информацией и выполнят задание. А затем УР вернет космокрейсер к Земле. Так будет выполнено задание Леси и задание Всепланетного Товарищества Галактических Связей.

Решив, таким образом, запутанную задачу, УР успокоился. Он проверил все контрольные автоматы управления, данные полета. Корабль летел верным курсом.

Теперь можно было углубиться во внутренний мир своего квантово-кристаллического мозга. УР сделал все что мог…

Робот несколько минут решал сложные математические уравнения, относящиеся к энергопереходу от миров к антимирам, таким образом он периодически тренировал свои способности анализа и синтеза. Ощутив удовлетворение от идеальных решений нескольких запутанных алгоритмов, он замигал глазами и промолвил:

— Капитан обрадовался бы, услышав мое решение. Жаль, УР не может передать кому-либо свои достижения.

К детям идти еще рано. Робот снова углубился в свою память. В синтезаторе его зрительных рецепторов всплыла фигура Леси, послышался ее голос: «Любовь… моя любовь… сохрани детей… сохрани…»

УР несколько раз повторил предсмертное восклицание Леси, вслушался в него, пытаясь проанализировать. Леся просила, чтобы некая «любовь» сохранила ее детей.

Но ведь такое задание она поставила перед УРом?! Быть может, это синоним его имени? Вероятно — нет. Ведь никто так не называл УРа. Космокрейсер имеет название «Любовь» Возможно, она обращалась ко всей автоматике корабля, чтобы вся совокупность умных машин сохранила жизнь маленьких космонавтов? Вероятно, так оно и есть…

Но что-то не позволяло УРу удовлетвориться таким решением. Ассоциативная память подсказывала, что всему кораблю Леся не могла дать такого задания, — ведь космокрейсер состоит из бесчисленного множества узлов и секций — значит, не представляет монолитного целого. Кроме того, УР часто слышал слово «любовь» из уст капитана и других космонавтов, и оно было использовано в ином контексте, без всякой связи с космокрейсером. Скорее всего, название звездолета символично, а само слово имеет иное значение. Тогда к чему или кому обращалась Леся, кто мог услышать ее, чтобы выполнить предсмертное пожелание?

Заинтригованный кристаллический мозг УРа уже не мог успокоиться, желая до конца исчерпать странный императив собственной памяти: он попал в кольцо самосозданного алгоритма, и помочь могло только приобретение новой информации.

УР снова связался с квантово-электронной библиотекой, в разделе «Человек» нашел слово «любовь».

— Я так и знал, — удовлетворенно констатировал робот. — Самое таинственное чувство. Тут так и сказано. Даже для людей оно таинственное. Но я попробую разобраться в нем. Это непростое уравнение: если мыслящее существо женского пола, умирая, теряя функциональность, делает все, чтобы сохранить неполноценных людей, так называемых детей, — то здесь должна скрываться некая глубинная целесообразность. Не могла ведь Леся действовать в экстремальных условиях непоследовательно и нецелесообразно?!

УР обежал квантолучом историческую и художественную информацию, связанную с понятием Любовь. Многих аспектов он не понимал, и это порождало в его мозгу множество конфликтных импульсов, требующих гармоничной развязки, угрожающих разрушить уравновешенность его глубинных структур.

Он выделил ряд функции, связанных с любовью, которые последовательно повторялись. Брак, то есть соединение двух разнополых индивидов. Очевидно, это было необходимо для уравновешения энергетических полярностей. Дальше — появление маленьких людей, как результат брака. Но в информации УР нашел понятие «внебрачные дети». Правда, это понятие имело корни в историческом периоде до двадцать первого века, но все-таки оно было, значит, брак не единственная возможность для воссоздания новых людей.

Вместе с тем есть много случаев, когда любовь не ведет непосредственно к появлению детей, а дает импульсы для совершенно иной деятельности: созданию гениальной музыки, поэмы, картин, архитектурных шедевров, героических рыцарских подвигов. Все это осуществлялось для того, чтобы понравиться своему избраннику или избраннице. Незачем, если не имелось в виду создание своих последователей — маленьких людей?

УР определил, что с любовью тесно связаны такие понятия, как поэзия, эстетика, мораль, ненависть, этика, красота. В художественных произведениях и в философских концепциях много раз повторялось слово «красота». Оно было как-то связано с любовью. Даже утверждалось, что «красота спасет мир». Это было совсем непонятно — как некая абстракция могла бы спасти Вселенную?!

«Ты прекрасна!» Тысячи таких восклицаний находил УР у древних и новейших авторов художественных и других произведений, в сонетах, одах, песнях. Если это им не надоедало, значит, в самом деле понятие красоты имело для людей магическое, первостепенное, исключительное значение.

«Прекраснее тебя нет!»

«Люблю тебя больше жизни!»

«Твоя красота затмила мир!»

«Твои глаза ярче солнца!»

«Твои очи как две звезды!»

УР удивлялся. Зачем такие преувеличения? Ведь он сам видел много существ женского пола и может объективно судить о некоторых характеристиках их органов.

Глаза, очи — это рецепторы видимого излучения (видимого для людей, ибо УР имеет еще и приемники ультрафиолета, рентген-лучей и инфрарадиации). У Леси, подруги капитана, глаза в самом деле большие, голубые. Но сказать, что они «как две звезды», — это невероятное преувеличение. Диаметр глаз — не больше нескольких сантиметров. А диаметр даже малейших звезд достигает сотен тысяч и миллионов километров. Кроме того, глаза водянистые, низкотемпературные, а звезды — раскаленные сферы, в недрах коих температура достигает миллионов градусов. В чем же дело? Почему люди, уважающие точные расчеты в научных исследованиях, в сфере любви позволяют себе полное пренебрежение законами точной информации?

Надо понять этот парадокс.

Далее УР определил, что любовь очень редко вела к целесообразным поступкам.

Взять хотя бы древнюю историю Ромео и Джульетты. Им не позволили объединиться. И они, вместо того чтобы уйти от антагонистов и создать свой союз в ином месте, дать жизнь маленьким людям, решили прекратить функционирование. Зачем? Почему любовь стала причиной столь странных последствий?

Вместе с тем любовь означает не только магнетическое тяготение разнополых личностей. Любят и однотипных существ, и предметы, и животных: мужчина мужчину, женщина женщину, человек — какую-нибудь кошку, пса, птицу, закат, вкусную пищу, красивую вещь. А еще есть любовь к истине, к правде. Ради любви к истине многие умные люди отдали жизнь. Например, Джордано Бруно сгорел на костре. Непонятно только, почему одни люди сражались за истину, а другие — наоборот? Разве не все они были созданы для общей цели?

Кристаллический мозг робота изнемогал. Его питательные элементы были нагружены до предела, и контрольный энергорегулятор предупреждал об опасности. Тогда УР решительно выключился от библиотеки и ввел себя в алгоритм успокоенности и равновесия.

— Позже разберусь, — сказал он. — А теперь снова покормлю детей.

Проходили дни.

УР полностью овладел обязанностями няньки. Он кормил детей, купал их и даже стирал пеленки. Всю эту премудрость он вычитал в руководстве по уходу за малышами.

Дети росли. Вскоре они начали протестовать, когда УР пеленал их. Тогда робот позволил им ползать по кровати, а со временем и по полу каюты. Кормил их УР строго ритмично, но никак не мог приучить питомцев выделять отработанные шлаки в определенном месте и в назначенное время. Было удивительно: будущие космонавты, мыслящие существа, а не могут усвоить примитивного условного рефлекса.

Дети стремились играть с УРом, но, ощущая прикосновение холодных металлических конечностей, орали и убегали от него. Чувство неудовлетворения, невыполненной программы зарождалось в глубинах мозга робота, и он снова шел в информаторий, углублялся в изучение парадоксального понятия любви.

Почему дети не любят УРа? Ведь он делает все, что могла бы делать Леся. Почему они убегают от него? Быть может, тут причиной разная температура?

Он изучил характеристики человеческого тела. Его предположение подтвердилось.

Температура человеческого организма в среднем равнялась 36,5 градуса по Цельсию, а его манипуляторы имели температуру, зависимую от окружающей среды. Значит, прикосновение к роботу детям неприятно. К тому же должна быть огромная разница между мягкой эластичной кожей Леси и его металлическим покрытием.

УР вычитал в информатории, что любовь зависит даже от всяческих мелких характеристик — цвета глаз, формы тела, экспансивности, эмоциональности, тембра голоса, характера поведения, не говоря уже о согласовании вкусов, высшей интеллектуальной информации и взглядов на так называемую истину.

Ему стало ясно, что дети не полюбят его, ибо он всегда будет для них чужой и далекий. Какой-то чудовищный ящик на колесах, или куча металлолома, как любили называть роботов в своих книгах древние фантасты. Пользоваться услугами УРа они будут, но никогда не признают ровней себе.

Подумав об этом, робот растерянно остановил ассоциативный поток мышления. Откуда у него такие рассуждения? Почему? Он твердо помнит, что в первичном алгоритме таких тенденций не заложено. Это началось после прощальной беседы с Лесей. Виной всему странное слово «любовь». УР уже не в состоянии успокоиться, пока не решит разрушительной загадки.

В его памяти всплыли картины первых месяцев полета. Задумчивое лицо капитана, который сидит в кресле, закрыв глаза. Он слушает Лесю, и густые черные ресницы Богдана трепещут. Она читает, или скорее напевает, строки, которые, вероятно, были поэтической импровизацией. То было стихотворение о любви. УР сохранил в памяти каждое слово, жест, интонацию.

Когда угасают звезды —

Другие пылают вновь.

Кто зажигает их в небе?

Только любовь…

Когда побратимы уходят —

Пусты утешенья слов.

Кто встречу в грядущем готовит?

Только любовь.

Все превращается в пепел,

В волны Первооснов.

В Вечности зерна оставит

Только любовь…

То же самое! Таинственное, непонятное чувство, не отождествляемое с каким-либо алгоритмом. УР поражался, как люди вообще могли чего-либо достичь, руководствуясь любовью. Ведь малейший просчет в моделировании процесса ядерной реакции или в расчетах курса корабля ведет к катастрофическим последствиям. А в истории человечества любовь толкала своих апологетов и сторонников на такие абсурдные решения, что их не могли бы расшифровать все компьютеры мира. И все же цивилизация существовала, развивалась, преодолела антагонизм, милитаризм и достигла космических высот. Полный иррационализм!

Внезапно у робота появился новый рефлекс: он начал размышлять об экспериментальной проверке понятия «любовь». Начала формироваться парадоксальная программа: изменить свою форму и таким образом проверить — имеет ли значение внешний вид для эмоциональной сферы маленьких людей?

Ежедневно присматривая за малышами, он в свободное время начал готовиться к изменению своей внешности. УР перечитал всю информацию, касающуюся роботов — древних и новейших. Когда-то им формировали человеческие подобия, но позже отказались от этого, потому что были случаи подмены человека автоматом, а это имело нежелательные последствия. Позже роботов конструировали в соответствии с функциональными потребностями. Вот, например, УР внешне — обычная коробка, и он не ощущает от этого какой-либо неполноценности. Но теперь, когда дело коснулось не его, а судьбы маленьких людей, следует решиться на самостоятельное действие.

УР остановился на форме универсального робота-андроида, в прошлом используемого для вспомогательных работ по дому, в канцелярии, в саду, на поле, для игры на музыкальных инструментах, для перенесения грузов, для присмотра за детьми, короче говоря, для всего, чем занимался сам человек в сфере услуг. У такого робота были эластичные мускулы, человеческое лицо, искусственные волосы и теплая кожа.

Теперь надлежало сделать самое важное: создать дееспособную модель и перенести в нее кристаллический мозг УРа. Сколько для этого потребуется времени? Выдержат ли дети без няни? А если неудача?

Еще несколько дней УР колебался. Но импульс жажды эксперимента подгонял, и робот наконец решился. Он разделил исполнение замысла на несколько этапов. Сначала промоделировал эксперимент с помощью главного квантомозга звездолета. Результат был положительный. Тогда УР послал запросы к различным складам корабля, где хранились материалы для ремонта приборов, конструирования новых компьютеров, вездеходов, запасные узлы многочисленных машин звездолета и просто полуфабрикаты для эвристических работ. Около восьмидесяти процентов необходимого было в наличии, а пластиковую форму надо было выливать, синтезировать в специальной лаборатории. Кроме того, надлежало послать заказ в микробиологический центр для выращивания искусственных мускулов.

Когда роботы-помощники доставили все необходимое в каюту управления, УР достаточно долго размышлял над сложным вопросом: какие черты лица выбрать для своего нового образца? Наконец он решился: хотелось быть подобным капитану.

Возникали в мозгу импульсы о женском подобии — ведь малышам ближе форма матери, но победило первое решение. УР исходил из той предпосылки, что он — мужского рода, если семантически проанализировать его имя, кроме того — маленькие люди тоже будущие мужчины, и им необходимо мужское воспитание. К тому же во взаимоотношениях УРа и капитана была особая симпатия. Это и определило завершающее решение.

УР добыл в фильмотеке изображение капитана, промоделировал его во многих ракурсах, сформировал лицо из мягкого пластика. Работа над новым телом продолжалась на протяжении трех месяцев. Между тем звездолет рассекал космическое пространство, а робот присматривал за детьми.

Наконец наступил решающий момент. УР испытал манекен своего будущего тела. Он передвигался, ходил, как люди, имел такие же верхние и нижние конечности. Под эластичной кожей струилась термальная жидкость, имитирующая эффект нормального человеческого тепла. Накормив детей, приготовив для них на всякий случай несколько запасных флаконов с УП, робот закрылся в каюте, готовясь к новому рождению. Он вызвал из биолаборатории робота-помощника, ввел ему необходимый алгоритм и программу решающего монтажа. Расположив манекен тела на полу, УР дал приказ вытащить мозг со своего старого футляра.

Робот-помощник склонился над ним, влез манипуляторами в недра интегральных схем.

Исчез видимый мир, угасли звуки. УРу казалось, что он растворяется, что его уже не будет. Но где-то в глубине оставалось осознание присутствия, оно фокусировалось в неизмеримой точке, не имело ни формы, ни определения. Сознание пульсировало волнами, колебалось, вибрировало среди тьмы. Внезапно молния прорезала мрак. УР увидел над собою потолок каюты, зеленоватые искры очей робота-помощника.

— Монтаж окончен, — произнес помощник.

УР послал импульс в верхние конечности. Руки подчинились его воле, задвигались.

Ноги тоже согнулись в коленях. УР сел на полу. Было странно, неудобно. Тело казалось каким-то чужим. Он попробовал подняться на ноги, упал. Еще раз. Еще.

Покачиваясь, уравновесился. Помощник стоял, смотрел, ожидая приказов.

— Иди, — велел УР. — Ты мне не нужен.

— А это? — указал робот на старый футляр УРа.

— Отнеси в лабораторию.

После ухода помощника УР начал экспериментировать с новым телом. Мозг работал ясно, как и раньше. Он осторожно поковылял к изолятору. Двойняшки встретили невиданную фигуру молчанием. Затем один из них испуганно заорал. Другой подхватил плаксивую мелодию. УР растерянно остановился. Неужели он ошибся?

Почему дети так неприветливо его встретили? От неожиданности? Возможно. Они ведь не видели еще такого существа…

УР медленно подошел к шкафу, наполнил флаконы УП. Дети замолчали, выжидая. Он протянул им пищу, они настороженно приняли флаконы, начали сосать.

УР присел на кровать. Один младенец осторожно подполз к роботу, несмело коснулся его руки. Отскочил. Снова прикоснулся. Вероятно, ему понравилась эластичная кожа, ее теплота, осмелев, он полез на спину УРу. Странное чувство возникло в недрах робота, касания маленького человечка были весьма приятны. Он ощутил, что цепочка ассоциаций привела его к правильному решению: отныне дети будут считать его близким существом. Урок любви не был напрасным…

За несколько дней УР полностью овладел функциями своего нового тела. Оно ему нравилось — пятипалые руки позволяли исполнять весьма тонкую работу, недоступную раньше, к тому же теперь он был выше, сильнее. Ему было приятно, что внешне он ничем не отличался от человека. Какое-то время он приходил к малышам без покрытия, а затем решил, что перемену следует завершить полностью. В каюте капитана УР нашел одежду-сорочку, брюки, ботинки: все было в самый раз.

Двойняшки привязались к новому обличию УРа, долго не отпускали его из палаты и все пытались втянуть свою няню в бесконечные игры. Робот не мог понять, в чем суть их непрерывного баловства. С удивлением отмечал, как много энергии тратят маленькие люди для бессмысленных движений.

Со временем УР отметил, что дети весьма разные, хотя в чем-то похожи. Он отличал их по запаху, по незначительным отличиям в окраске кожи, глаз, волос. Тому, кто был темнее и имел черты капитана, УР дал имя ИКС. Того, кто напоминал Лесю и имел голубые глаза, именовал ИГРЕКОМ. Они запомнили свои имена и радостно откликались на них.

Проходили месяцы релятивного времени. Маленькие космонавты начали ходить, бегать. УР понял, что детей надо учить, что необходимо ввести в их систему человеческую информацию. Но как? Ведь они не умеют читать книг или просматривать фильмы! Кроме того, им нужны свои программы и алгоритмы, целиком ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ.

УР припомнил, что для будущих детей на корабле приготовили целый комплекс универсальной школьной информации в виде фильмов, магнитозаписи, стереокартинок.

Он связался с информаторием, просмотрел фильмотеку, отобрал кое-что из того, что показалось ему подходящим.

Смонтировав в изоляторе стереопроектор, он запустил для двойняшек первый фильм: это был урок для дошкольников. В пространстве возникла фигура женщины, которая что-то говорила, ласково улыбаясь. Она была юна и прекрасна, глаза ее сияли лазурью и нежностью. Икс и Игрек, увидев женщину, радостно заорали и бросились к ней. Но тела их беспрепятственно проникли сквозь ее стереоплоть, столкнувшись с холодным пластиковым покрытием кругового экрана. Дети удивленно замерли, снова отошли, пораженно глядя на странный феномен. Красивая женщина, как и раньше, не выходила к ним из сверкающего белого куба, не обращала на них внимания.

Малыши почему-то долго плакали, капризничали, даже отказались есть. УР стоял над ними, не понимая, что происходит. Он снова и снова включал фильм, но маленькие космонавты не хотели смотреть его.

Но прошло несколько дней, и детям захотелось еще раз посмотреть на фигуру женщины, так поразившую их. Они показали УРу на кинопроектор. Робот охотно включил аппарат. На этот раз двойняшки сидели спокойно и смотрели на женщину, внимательно прислушиваясь к ее словам. Она вела их лесами, по степи, по берегам рек. Показывала оленей и птиц, кошек и собак, рыб в прозрачных водах и тигров, крадущихся в тростниковых зарослях. Перед ними появлялись пенистые водопады и величественные вершины гор. Путешествия в иллюзорном мире женщина сопровождала лаконичными фразами, которые повторялись, легко проникали в сознание.

Уходили дни. Дети начали повторять многие слова, овладевали образной системой речи. Наставница многократно повторяла маленьким ученикам названия предметов, существ, действий. Они увидели исполинские города и лаборатории, космодромы и стадионы, золотые пляжи на морском берегу и тенистые леса с щебечущими птицами.

Малыши начали лепетать, затем говорить. Они молниеносно овладевали знанием, языком, образной системой понятий. УР ежедневно усиливал информационный поток в соответствии с инструкциями педагогической фильмотеки.

Прошли месяцы. Робот-няня решил выпустить двойняшек из палаты изолятора. Он повел их в кают-компанию, затем — в каюту управления. Дети с удивлением и восторгом глядели на звездный простор в иллюминаторе, спрашивая:

— Урчик, а почему красивая тетя показывает нам леса, горы, воды, а здесь только звездочки сияют?!

— Вода и леса — на Земле, — объяснял УР. — Земля — наша родная планета.

— А где она, Урчик?

— Далеко, среди звезд. Посмотрите сюда. Видите желтую звездочку?

— Да, да! Видим!

— Это — наше Солнце. Вокруг него кружится пятнадцать планет и несколько десятков лун-спутников тех планет. Наша Земля — третья от Солнца.

— А мы ее увидим когда-нибудь?

— Увидите. Но не скоро.

— Почему?

— Сначала надо побывать на другой планете.

— На другой Земле?

— Да.

— Зачем?

— Есть такое задание. Позже вы обо всем узнаете.

— Урчик, а живой тети нет? Почему она не приходит?

УР, думая над этим вопросом, колебался. Какие-то ассоциации не позволяли ему сказать, что на корабле были живые космонавты, что они погибли. Поэтому робот ответил:

— Икс, Игрек, вы здесь одни. Вы и я — ваш помощник, наставник, Универсальный Робот. Вам Земля поручила важное задание. Вскоре я расскажу об этом. А тетю слушайте и выполняйте то, что она говорит. Это поможет понять задание родной Земли…

Когда дети уставали и шли спать в свою палату, УР спешил в информаторий, углублялся в запутанный мир исторического прошлого человеческой цивилизации. Он старательно пытался проанализировать основные тенденции земной культуры, экономики, социологии, науки, религии, искусства, чтобы определить главную цель прогресса. Куда стремилось человечество, чего жаждало достичь? Какой смысл был в жизни отдельной личности, какая целесообразность? Частные персональные цели можно было проанализировать во временных алгоритмах, но общая картина терялась, и все мировые стремления не поддавались синтезу, растворялись в пустоте.

Огромная цепь жертвенности — от глубокой древности до новейших времен Космической Эры! Во имя чего?

Мозг УРа изнемогал. И он усматривал возможную разгадку только в явлении абстрактного сфинкса, так поразившего его, — в любви. Но чем глубже он изучал это понятие, тем безнадежнее погружался в зловещие, таинственные глубины. В какой-то из дней размышлений он решил стать поэтом. Возможно, поэзия поможет ему овладеть алгоритмом любви?

УР проанализировал теорию стихосложения, проштудировал поэтическое наследие Байрона, Пушкина, Шевченко, Гомера, целой плеяды новейших космических поэтов.

Потом задумался, и у него родилось такое стихотворение:

Тайны удивительной порог

Вырастает вновь.

УР от напряженья изнемог,

Чтоб понять любовь.

Кажется, что мозг его горит,

Вторя сам себе:

Иль развяжет странный алгоритм,

Или падет в борьбе?!

Робот несколько раз повторил свое творение, смакуя каждое слово. Он гордился своим поэтическим произведением.

— Интересно, — пробормотал УР, — понравилось бы мое стихотворение Лесе? Быть может, она когда-нибудь оживет — и тогда я ей прочту. Она скажет, правильно ли я анализирую понятие любви.

Глава 4. Планета Цветов

Прошло десять лет релятивного времени.

Космокрейсер «Любовь» приближался к системе красного карлика — первой цели экспедиции. УР проверил информационные данные всех узлов корабля и включил автоматы торможения.

Двойнята — высокие красивые подростки — неотступно сопровождали своего наставника, внимательно слушая его объяснения. Они уже превосходно овладели автоматикой звездолета, знали назначение всех узлов, разбирались в навигации, начали понимать релятивные эффекты времени и пространства. Но все это было для них некоей схемой, безжизненной и абстрактной, и УР надеялся, что посещение планет красного карлика даст его воспитанникам необходимый опыт.

Телескопические анализаторы космокрейсера отметили, что в системе есть три планеты земного типа, как и предусматривалось теорией. Сигналы мыслящих существ генерировались с третьей планеты. После необходимых расчетов УР направил звездолет к ней.

Уже недалеко от планеты он позволил Иксу и Игреку сесть в кресла пилота и штурмана. Экраны кругового осмотра замерцали, открыли бездну звездной необъятности. С правой стороны зловеще пылал шар красного карлика, багровые крылья короны простирались в пространство.

— Урчик, а почему это солнце такое невеселое? — тревожно спросил чернявый Икс.

— Для тебя оно невеселое, — объяснил УР, — ведь ты — существо иного светила. А для здешних существ красная звезда может быть красивой, приятной, веселой…

— Разве здесь есть живые существа?

— Могут быть. Ведь мы прилетели, чтобы найти генератор сигналов искусственного происхождения.

Игрек схватил брата за руку, восторженно заорал:

— Смотри, смотри, какой здоровенный шар!

— Он раздувается! — подхватил Икс.

— Это планета, — объяснил УР, — на которую мы сядем.

— Другая Земля? — спросил Икс.

— Нет. Но похожа на родную планету — А на ней мы сможем дышать?

— Увидим. Для того мы и прибыли, чтобы исследовать ее.

Звездолет пробил облачный покров. Планетарные двигатели выключились, заработала магнитно-гравитационная тяга. Корабль понесся над планетой, за ним потянулся серебристо-огненный след ионизированных газов.

Внизу видны были туманные просторы океанов, материки, синеватые излучины рек, массивы лесов и хребты высоких гор УР включил анализаторы радиации всех частот, выделил волну, на которой Земля поймала сигналы искусственного происхождения.

Строго периодически эти ритмичные сигналы приобретали особую мощь. Автоштурман отметил широкое плоскогорье на огромном острове в океане. Завершив еще один виток вокруг планеты, УР дал приказ финишировать. Автоматы послушно выполнили команду.

Двойнята удивленно и испуганно смотрели на экраны обзора, тревожно спрашивая УРа:

— Мы падаем?

— Нет, садимся на планету.

— Мы не разобьемся?

— Мужчинам надлежит сохранять спокойствие даже перед гибелью. Так утверждают все человеческие сказки и легенды.

— Мы не будем бояться, — уверяли подростки, хотя зубы у обоих цокотали от страха. — А что это такое — широкое и синее?

— Океан.

— А на Земле он не такой!

— Вы его видели в фильме с берега или с авиэтки. А тут — с высоты десятков километров. Глядите, как он быстро меняется!

— А что это такое — зеленое?

— Леса.

— А в них есть звери, как на Земле?

— Вероятно, есть. Флора в наличии, значит, есть и фауна.

— Ой, как здорово! — воскликнул Игрек, и его голубые глаза влажно заблестели. — Побегать бы среди деревьев!

— Поиграть с оленями! — подхватил Икс радостно.

— Успеете! — заверил УР. — Не мешайте!

Космокрейсер, содрогаясь в густых потоках взвихренного воздуха, медленно опускался среди плоскогорья. Над ним смыкались черно-синие грозовые тучи, возникшие от искусственной ионизации атмосферы. Ударили молнии, осветив призрачными отблесками исполинский сфероид. Ужасающие громы потрясли остров, забушевал ливень, омывая раскаленный корпус гостя из далеких миров.

Корабль прикоснулся к каменистой поверхности, тяжело погрузился в нее на несколько метров. В полукилометре от него грозовые вспышки высвечивали во мраке высокое коническое сооружение. Именно оттуда генерировались сигналы…

Подростки выглядывали в иллюминаторы, восторженно смотрели на густые заросли сине-лиловых деревьев, на сверкающие вершины далеких гор, багровый диск солнца, плывущий между взвихренными, взлохмаченными тучами. Все это было не такое, как в фильмах, а настоящее, грозное, привлекательное, тянущее к себе.

— Урчик, — умоляюще просил Икс, — я хочу туда…

— Куда?

— Наружу. На поверхность планеты.

— Мы прогуляемся в лес, — вторил Игрек. — Мы ведь видели: дети на Земле развлекаются в лесах, заводят игры в парках…

— Погодите. Мы еще не ведаем ни состава воздуха, ни здешней микрофлоры, ни того, кто здесь живет. Кто скажет, какие опасности нас ожидают? Следует все проверить.

УР включил анализаторы корабля, а сам спустился на лифте вниз, перед тем закрыв двойняшек в изоляторе. Перейдя в выходной шлюз, продезинфицировал его и вышел наружу. Передвигаться было тяжело. Под ногами скрипела, как снег на морозе, неровная каменистая почва. УР ступал осторожно, включив все свои рецепторы — радиации, звука, запаха и синтезатор неожиданных раздражений.

От леса слышался хор разнообразных голосов — нечто похожее и на пение птиц, и на кваканье жаб, и на переливы флейты. Безусловно, то были голоса неземной, экзотической эволюции. Робот не останавливался на анализе этих раздражении, а устремился прежде всего к исполинскому сооружению, выделяющемуся в сумраке у подножия высокой горы. УР приблизился к объекту, осмотрел его поверхность в спектре всех излучений.

— Безусловно, строение искусственное, — сказал сам себе. — Это и есть то, к чему стремилась экспедиция людей. УР выполнил частицу задания Земли. Теперь еще надлежит установить контакт с представителями аборигенной цивилизации. Но это дело людей. Игрек и Икс должны дополнить исследования УРа.

Робот заметил вверху гигантские рефлекторы: их было три. Мерцающие чаши медленно вращались, направив трехлепестковые отверстия в небо. «Антенны направленного действия, — отметил УР. — Можно возвратиться к звездолету. Тут живут мыслящие существа».

Он решительно зашагал назад. Его кристаллический мозг интенсивно работал. В единый узел связывались две взаимоисключающие мысли: одна — сразу же искать контакта, вторая — не спешить с этим. Информация, полученная УРом в библиотеке, предупреждала, что мыслящие существа не всегда бывают мирными и доброжелательными. Теоретически и практически возможны деградации разума, а отсюда — искажения программы гармонизации, что неминуемо ведет к агрессивности, враждебности, разрушительной деятельности.

— Прежде всего — осторожность, — решил УР. — Проблему контакта должны решить дети, когда подрастут. А дело УРа — уберечь их.

По пути робот заглянул в небольшой лесок, исследовал несколько деревьев, удивился. Их корни углублялись в почву весьма неглубоко, они были похожи на конечности пауков или насекомых. УР наблюдал, как несколько низкорослых кустов передвигались с места на место.

— Движущиеся растения, — констатировал УР. — Такое в нашей системе не встречается. Весьма интересная находка для земной науки.

Он двинулся дальше. Неожиданно из-за скалы на него набросилось какое-то исполинское существо. Сетка длинных щупалец опутала робота, крепкие объятия сжимали тело. УР под тяжестью агрессора упал, удивленно промолвив:

— Это — живое существо. Оно хищное.

Он обеспокоенно отметил, что щупальца хищника всасываются в кожу, пытаются разрушить ее. Это было неприятно и нежелательно. Он дал приказ своему защитному центру включить импульс высокого напряжения на внешнее покрытие. Существо с тревожным свистом отскочило, закружилось на месте и начало извиваться, распадаясь на куски. УР поднялся, осмотрел останки хищника, покачал головою.

— Странно. Похоже на растение, но быстро передвигается. Весьма энергичное существо. И хищное. Почему? Что ему было нужно от УРа? А теперь его система разрушена. Само виновато.

Проходя через шлюз корабля, робот решительно заявил:

— Малых космонавтов выпускать из космокрейсера пока что нельзя. Это весьма опасно для них. Тела детей не защищены. Пусть немного подрастут, овладеют необходимой информацией. А тогда начнем изучать с ними коническую башню.

Прошло еще несколько лет. УР терпеливо ждал, воспитывал детей. Они стали высокими, сильными юношами, почти такими, как и взрослые космонавты, что когда-то стартовали с Земли. УР определил, что Икс похож на капитана, а Игрек — на Лесю.

— Генетические стереотипы, — размышлял УР. — Но как же так случилось, что одновременно родились два существа, не похожие одно на другое? Ведь любовь у капитана и Леси была общей?

Так и не получив ответа на этот вопрос, УР продолжал неутомимо готовить своих питомцев к самостоятельным действиям.

Им начали сниться сны. После этих видений они просыпались задумчивые, встревоженные, растерянные. Запоминались юношам говорливые толпы сверстников — девушек и хлопцев, веселые игры и гулянья, танцы и песни. Звали к себе необъятные просторы океанов и степей, плесы рек и озер с белыми парусами грациозных яхт, тенистые дубравы, мелодичное пение птиц и марево лунных ночей, которых они не видели наяву. И глаза… Таинственные зовущие очи… И тревожное дыхание кого-то родного, близкого, желанного…

УР в такое время долго не мог дозваться юношей. Он сигнализировал, возвышал голос, наконец сам являлся в палату и удивлялся, видя, что они лежат на кровати, вперив мечтательные взгляды в потолок.

— Почему не отвечаете? — спрашивал УР. — Пора приступать к работе.

— Не хочется, — вздыхал Игрек.

— Обрыдло, — добавлял Икс, отворачиваясь к стене. — Надоело!

УР растерянно молчал некоторое время, затем подходил ближе.

— Что такое «не хочется»? И что такое «надоело», «обрыдло»?

— Неинтересно, — огрызался Игрек. — Неужели не понимаешь? Сколько можно вдалбливать себе в голову глупую информацию, которая нам не нужна?

— Пока есть свободные ячейки, — отвечал УР.

— Так считай, что у меня таких «ячеек» уже нет, — смеялся Икс. — Я выключаюсь.

Защитный рефлекс. Слушай, Урчик, ты робот — и понять всего, что происходит в человеке, не можешь…

УР в самом деле не мог всего понять, но какой-то импульс боли пронизал его систему. Он молчал, затем спокойно говорил:

— Вы употребляете паразитные слова, не несущие в себе точной информации. Я удивлен. Откуда вы взяли их?

— Урчик, — отвечал Икс. — Тебе только кажется, что в тех словах нет точной информации. В абсурдных словах даже излишек информации. Это уже переход к парадоксальному мышлению, выходящему за пределы рационального.

УР молчал, осмысливая услышанное. Вероятно, они говорят правду. Ведь он сам уже несколько лет пытается разобраться в понятии любви и никак не осмыслит ее сути.

В человеческих глубинах, быть может, есть много алогичных блоков и схем, которые для них кажутся нормальными и нужными.

— Нам тяжело, Урчик, — примирительно добавлял Игрек, задумчиво глядя вдаль. — Что-то разрывает нас, требует выхода. Нам снятся сновидения, а мы не знаем, что это такое, откуда они приходят…

— Что такое «сновидения»? — спрашивал УР.

— Видения жизни, — объяснил Икс. — Когда выключаются внешние органы и мы отдыхаем, внезапно наше сознание уносит волна каких-то образов, явлений, форм, мы живем среди людей, видим девушек, парней, животных, птиц, гуляем на берегу моря или океана, летаем по воздуху…

— Генетическая память, — отзывался УР. — Я читал об этом в информатории. Теперь понимаю. Неиспользованные резервы психики зовут вас к свершениям. А я задерживаю вас в корабле. Вероятно, период инкубации затянулся.

УР своевременно понял опасность дальнейшей задержки развития своих воспитанников. Они уже свободно ориентировались в сложных системах корабля, овладели достаточно глубоко гуманитарными и точными науками Земли. Они жадно поглощали все, что можно было усвоить. Могучий поток информации заполнял чистое поле их сознания, но не имел приложения. Юноши с тревогой и волнением наблюдали жизнь родной планеты в стереофильмах, их потрясали исторические хроники, видения кровавых битв и героических подвигов, сцены любви и казней, муки рабства и поэтического вдохновения. И все это — не для них, не для них! То были только призраки, тени почти несуществующей жизни.

Икс и Игрек наконец поняли, что не они и не УР получили задание лететь в иную звездную систему, что на корабле должны быть еще какие-то люди. И тогда юноши решительно пристали к своему наставнику, но он избегал разговоров на эту тему.

— УР, мы уже не маленькие, — заметил Икс. — Мы посчитали: звездолет улетел с планеты раньше, нежели мы родились. Итак, мы появились на корабле в полете. Где наши родители?

УР долго молчал. Его кристаллический мозг бурлил в вихре квантовых струй. Он взвешивал все возможные следствия откровенного разговора. И наконец решился разрубить узел тайны:

— Да, вы уже взрослые люди. Я скажу. Вы родились на космокрейсере. Корабль вел ваш отец, капитан Богдан Полумянный. Мать ваша — биолог, поэтесса, врач, физиолог, певица. Имя у нее — Леся. В составе экипажа, кроме них, было еще восемнадцать человек: девять женщин и девять мужчин. Звездолет врезался в мощный поток разрушительной радиации. Люди погибли. Только два младенца остались в биомагнитном изоляторе. То были вы. Все остальное вы знаете, дети. Я решил привести корабль в систему красного карлика, чтобы выполнить задание Земли.

Юноши пораженно молчали, переглядываясь. Лишь теперь они осознали, кем был для них УР. Икс уважительно и нежно дотронулся до руки робота:

— Значит, все это ты… совершил?

— Что я сделал? — удивился робот.

— Воспитал нас… был нашей няней, матерью, отцом. Ты ежедневно, ежеминутно пестовал нас, охранял.

— Ты вырастил нас людьми, — добавил Игрек, восторженно глядя на УРа.

— Я только выполнил программу.

— Только программу? — с нажимом переспросил Игрек.

— Не следует хвалить меня, — молвил робот. — Это человеческие привычки. Я делал все что мог.

— Ты слишком скромный, Урчик, — растроганно сказал Икс. — Ты мог бы стать чудесным человеком…

Робот промолчал. Затем обнял воспитанников за плечи и бодро обратился к ним:

— Вернемся на Землю, я вам еще кое-что расскажу.

— Что, Урчик?

— Это — моя тайна.

Юношам показалось, что внутри наставника что-то тихонько клокочет. То ли он смеялся, то ли мурлыкал от удовлетворения. А потом сказал:

— Оставим этот разговор. Пора исполнить задание Земли. Теперь — ваша инициатива.

Я буду помогать.

Воздух планеты был пригоден для дыхания, но в нем анализатор отметил много вреднейших микроорганизмов. Чтобы избежать заражения, юноши надели скафандры.

Захватив КДИ — квантовые дезинтеграторы, — они в сопровождении УРа направились к конической башне.

Все было для них странным, волнующим, новым: и ощущение почвы под ногами, и туманы над горными долинами, и манящая океанская даль, отливающая лазурью на горизонте. Они ежеминутно оглядывались, любуясь исполинским сфероидом космокрейсера, удивленно спрашивали УРа:

— Это наши родители построили?

— А кто же еще? Люди Земли.

— Люди такие маленькие, а сооружают целые летающие планеты!

— Сила — не в росте, а в разуме, — наставительно отвечал УР. — Неужели вы до сих пор не поняли?

— Абстрактно поняли, а так, в действительности, — странно! — усмехался Икс, поблескивая горячими ясно-карими очами. — Даже не верится, что мы со временем поведем такого гиганта среди звезд!

— И вернемся на милую Землю! — подхватил Игрек.

— И быть может, увидим маму и папу!

— Непременно увидите! — уверял робот. — Их восстановят в геноцентре Земли.

Только это произойдет потом, а теперь — внимание. Могут быть различные неожиданности.

Коническая башня верхушкой достигала туч. Чаши рефлекторов то ныряли во мглу, то снова искрились, мерцали в сиянии багрового светила. Путешественники обошли башню вокруг. Нигде не видно было входа или какого-либо, отверстия.

— Может, дезинтегратором дробить? — спросил Игрек.

— Нельзя, — возразил УР. — В инструкции по контакту ясно сказано, что разрушать инопланетные строения и приборы, аппараты и любые естественные формы, не ведая принципа их действия и назначения, категорически воспрещается. Кроме тех случаев, когда эти сооружения используются для агрессивных действий. В данном случае — башня неподвижна, не представляет опасности. Надо найти отверстие.

— Где же его найдешь?

— Подождите меня здесь. Я приведу левитатор. Мы просмотрим башню сверху донизу.

Где-то должно быть отверстие. Но будьте осторожны.

За полчаса робот вернулся на левитаторе. Юноши начали исследовать стены башни.

Отверстие нашлось на высоте двухсот метров. Глубокая ниша вела к шлюзу, дверь автоматически открывалась при приближении людей.

На вершине башни были установлены только чаши антенн, ориентированных в космос.

Но самое интересное исследователи нашли в глубине сооружения, в сферическом зале, к которому вела спиральная лестница. Там, за прозрачным покрытием, в пластиковых шкафах лежали коробки с микропленками, какие-то аппараты, многолепестковые, похожие на искусственные цветы, устройства или произведения творчества. Игрек высказал предположение, что это нечто подобное земным книгам.

После консультации с УРом юноши решили перенести находки в космокрейсер, так как прочитать, расшифровать инопланетную информацию без участия квантового мозга корабля и специальных алгоритмов «космолингвы» не представлялось возможным.

Правда, Икс высказал сомнение, стоит ли это делать, не ведая воли творцов этого сооружения. Возможно, они живут на этой планете? И следует установить сначала обоюдный контакт?

— Нет, — возразил УР. — Уверяю, что их тут не найдем. Во-первых, мы на планете уже несколько лет, а они не появляются. Не видно ни кораблей, ни существ.

Во-вторых, антенны ориентированы в космос, значит, строители желали обратить внимание мыслящих существ иных систем. Именно поэтому их услышали люди Земли.

В-третьих, материалы, которые мы видим, приготовлены для инопланетных гостей.

Они не связаны с генератором.

— Ты нас убедил, Урчик, — засмеялся Икс. — Начинаем переносить.

Юноши осторожно перекладывали экспонаты в контейнеры, а затем переносили в кабину гравиолета-левитатора. УР отправлял сокровища к кораблю и грузил их в автоматический лифт, а там роботы-помощники укладывали их в надежные хранилища.

Напряженная работа продолжалась несколько дней по земному времени. Здесь красное солнце успело только два раза обойти небосклон. Иногда над островом гремели грозы. Затем царила тихая погода, воздух был напоен озоном и несказанно приятными запахами: вероятно, где-то расцветали деревья или травы.

В последний день работы юноши решили не надевать скафандров. УР запротестовал.

Он предупредил об опасности.

— Для защиты от микробов достаточно биомаски, — сказал Игрек. — А больших хищников здесь не видно.

— Я видел страшное чудище в первый день, — возразил УР. — Я уничтожил его.

— Ничего, — успокоил его Икс. — У нас есть КДИ. Мы желаем ходить свободно, всем телом ощущать ласку воздуха…

В полдень юноши прощались с башней — оттуда были изъяты все экспонаты. Надлежало обработать их, и можно было стартовать с планеты. Правда, им хотелось исследовать весь этот мир, чтобы привезти на Землю полную информацию о незнакомой эволюции, но УР возражал. Он утверждал, что такой программы не было и рисковать жизнью своих питомцев он не намерен.

Левитатор с роботом направился к звездолету, а юноши медленно двинулись по тропинке, что за несколько дней протоптали в каменистой почве. И тут случилось то, чего так опасался УР: из зарослей на них молниеносно налетела стая странных существ.

Птицы не птицы, звери не звери! Это было сплетение щупалец, корней, каких-то кровавых лепестков. Летающие кустарники! С отвратительным писком они набросились на юношей, прыснули удушливым газом, опутали щупальцами. Космонавты не успели даже приготовить КДИ, как уже оказались высоко в воздухе. Сознание исчезало, качался далекий горизонт, отдалялся сфероид родного корабля. Боль и враждебная вибрация, торжественный свист и тяжелый бред, которому не было соответствия в памяти детей Земли…

УР осторожно переложил последние экспонаты в специальный шкаф. Затем спустился на лифте вниз, чтобы встретить питомцев. Он выглянул из шлюза, осмотрел путь к башне. Икса и Игрека не было видно. Робот обеспокоенно вывел левитатор с ангара, поднялся в воздух, пролетел над протоптанной тропинкой до конического строения.

Возле дубравы резко остановился: он увидел место нападения — разбросанные камни, обрывки биофильтра, куски одежды.

— Предупреждение УРа было целесообразно, — с укоризной произнес робот. — Почему они не послушались верного друга? Это те самые чудовища, что в первый день напали на УРа.

В глубинах мозга робота возник приказ: медлить нельзя! Он включил все рецепторы-анализаторы, особенно заострил чувствительность приемника запахов и биорадиации. Локатор определил направление — запад. УР поднял левитатор в воздух, во всю мощь понесся над клокочущими, пенистыми волнами океана. Вероятно, чудища понесли юношей на континент. Только бы они не успели уничтожить детей! А УР сумеет рассчитаться с разбойниками!

Анализаторы указывали, что запах юношей усиливается, локализуется в точном направлении. Значит, УР догоняет агрессоров. Вскоре вдали показались очертания берега. Краснели широкие песчаные мели, на них накатывался белогривый прибой. А дальше тянулись — сколько глаз видит — зелено-голубые степи, усеянные цветами самых разнообразных колеров. Те цветы мерцали, сплетались в странные узоры, перелетали с места на место.

Над песчаными дюнами УР догнал хищников. Они кружили в воздухе в сплошном кольце тысяч и тысяч миниатюрных цветов. Агрессоры не могли вырваться из того феерического плена и медленно опускались на берег. Вот они упали на грунт и, судорожно содрогаясь, замерли. Тела юношей неподвижно лежали рядом. УР метнулся к ним, остановил левитатор и, приготовив дезинтегратор, приблизился к чудовищам.

Тучи цветов кружили над роботом, слышалась тревожная мелодия.

УР склонился над питомцами. Одежда юношей была вся в лохмотьях, на руках и лицах виднелись синяки, глаза закрыты. Сердца стучали медленно, аритмично — вероятно, чудовища повредили внутренние органы. «Немедленно к кораблю!» — решил УР. Там биороботы помогут восстановить нормальное функционирование тел.

Робот перенес детей на левитатор. Перегруженное устройство еле поднялось в воздух. Какое-то время стая цветов летела следом, затем вернулась назад. УР с удивлением, но и с уважением думал о них: такие миниатюрные, изящные, а сумели победить мощных хищников. Интересно, какой силой они сумели их нейтрализовать?

Принципиально новое явление для земной науки: летающая, движущаяся флора.

Вероятно, могут быть и мыслящие цветы и растения. Неплохо бы установить контакт, но это доступно только людям.

УР без препятствий долетел до космокрейсера, уложил питомцев в палате изолятора.

Срочно вызвал биопомощников-роботов, приказал проанализировать состояние потерпевших. Диагноз был неутешительный: травмы сердец, легких, глубокое отравление центральной нервной системы, локальный паралич конечностей.

Рекомендация: покой, электромассаж, лечение запахом, мелодией; биоактивизаторы — внутрь.

УР выполнил все, что решили роботы-медики, но улучшения не наступало. Вероятно, яд был специфичен, и действие его оставалось неизвестно для программированной медицины, усвоенной биопомощниками на Земле.

Робот беспокоился: что делать? Как сохранить жизнь юношей? Он ощущал, что в его сознании кроме импульса программированной тревоги пульсирует болезненная волна необъяснимого содержания. Она была лишняя для робота, неприятная, но он не желал устранять эту волну. Кроме боли она несла что-то сладко-печальное. Это ощущение напоминало, что УРу незачем будет функционировать, если умрут они — его питомцы.

На рассвете следующего дня контрольные анализаторы внешнего осмотра сигнализировали об опасности. УР включил экраны. В воздухе вокруг корабля кружили густые стаи цветов. Кроме миниатюрных созданий, коих робот видел на континенте; было несколько огромных кустов с радужными исполинскими лепестками.

УР, немного помедлив, спустился вниз, вышел наружу. К нему, трепеща крыльями-лепестками, приблизились три цветка, генерируя звуки гармоничной мелодии. Между золотистыми тычинками виднелся зеркальный экран, на нем плыли четкие изображения. УР увидел черных летающих чудищ, Икса и Игрека, самого себя на берегу океана. Затем бледные, неподвижные лица питомцев. К их устам приближается рука с голубым сосудом, вливает жидкость в рот. Затем изображение исчезло, и тоненький стебель-рука одного из цветов подал УРу голубую чашечку, на дне которой мерцала огромная серебристо-черная капля.

«Они предлагают лекарство, — понял робот. — Несомненно, им можно верить. Они ведают яд хищников и выработали антияд. УР с благодарностью примет дар».

Он взял чашечку, вернулся в шлюз. Цветы покружили над звездолетом и улетели к океану. Робот поднимался в лифте и пытался осмыслить полученную информацию. Им встретились существа, общающиеся двумя способами — слуховым и зрительным. И гигантские цветы, подарившие лекарство, безусловно, мыслящие создания. Вот будет радость для воспитанников, когда они очнутся!

УР разделил жидкость на две капли, влил юношам в рот. Не прошло и минуты, как лица питомцев порозовели, затрепетали веки, дыхание углубилось. К вечеру Икс и Игрек очнулись — улыбающиеся, веселые, здоровые, будто с ними ничего и не происходило…

— Почему мы в палате? — удивленно воскликнул Икс, оглядывая изолятор.

— Что с нами случилось? — обеспокоенно молвил Игрек. — Что-то припоминается… какие-то чудовища, боль в груди, а затем — темная пропасть. Или нам привиделось, Урчик? Почему ты молчишь?

— Могло случиться непоправимое, если бы не цветы, — сказал УР. — Вас бы не было…

— Какие цветы? — переспросил Игрек.

— Аборигенная флора. Здешние существа.

УР рассказал юношам все, что с ними произошло. Они клялись и уверяли наставника, что никогда больше не будут пренебрегать его советами.

— Нам следует снова встретиться с цветами, — заявил Икс. — Ведь это контакт с удивительным направлением эволюции. Мы обязаны узнать о них как можно больше.

— Погодите, — успокоил их УР. — Мы еще не расшифровали материалы, найденные в башне. Неужели вы не понимаете, что мыслящие существа не станут от безделья строить специальную станцию на чужой планете? Я уверен, что мы откроем нечто очень важное.

Юноши согласились с роботом. Потянулись дни, посвященные анализу инопланетных экспонатов. Квантомозг корабля работал без устали, перебирая миллиарды вариантов расшифровки. На четвертый день решение было найдено. Трансформированное через инвертор, на стереоэкране появилось динамическое изображение чужепланетного фильма. Юноши и УР увидели фигуру девушки земного типа. За нею мерцали на темном фоне сферы звездные узоры, на горизонте вставало нежно-голубое зарево. Девушка обращалась в беспредельность, ее очи смотрели во Вселенную.

— Включи памятные агрегаты, — молвил Игрек.

УР выполнил приказ.

— Люди звездных миров, — послышался голос девушки, и ее огромные глаза без зениц проникали глубоко в душу юношей. — Мыслящие братья, рассеянные в галактическом саду Великой Матери! Вам, искателям истины, вам, путешественникам неизмеримости, вам, мужественным творцам и воителям с силами хаоса, наше приветствие — искреннее приветствие от мыслящих существ звезды Голубой Лепесток (галактические координаты в динамическом измерении метавременной математики даются в конце передачи).

Мы — космонавты Всепланетного Центра, члены Товарищества Последних Воинов, выполняем волю товарищества. Возможно, более никто не отзовется из-за сворачивающегося психокольца, что окружает нашу несчастную планету. Слушайте сразу о трагедии нашего мира и попытайтесь осознать ее смысл и суть.

Тысячелетия тому назад на планете, называемой Аода, то есть Великая Кормилица, мыслящие существа, наши предки, овладели мощной энергией атомного ядра, а также процессами аннигиляции. Ученые открыли тайну фотосинтеза и овладели возможностями хемосинтеза. Была преодолена необходимость громоздкого сельского хозяйства, земледелия, пищевой промышленности. Многочисленные автоматы заменили работу людей. Философы, социологи, антропологи, ученые-гуманисты предупреждали мыслящих существ об опасности сплошной технизации планеты, но инерция общественного развития была непреодолима.

Так сформировалась паразитарная цивилизация. Мы не успели поднять интеллектуально-духовный уровень жителей планеты, чтобы они могли понять истинные ценности бытия. Победила прагматическая программа насыщения и примитивного наслаждения. Так продолжается доныне. Мы еще путешествуем между планетами, исследуем звезды, конструируем корабли и разнообразные приборы. Но наш разум утратил импульс поиска смысла бытия. Мы его не ведаем. Эволюция в антижизненном тупике, в деградирующей карусели. Поколения мыслящих существ вырождаются, на планете воцаряются вихри преступности, безразличия, цинизма, апатии.

Люди беспредельности! Прислушайтесь к нашим словам. И если вы нашли в своем мире ясную дорогу к нескончаемому самораскрытию, если преодолели барьер эгоцентризма и самопоедания, — придите на помощь! Наша болезнь — это болезнь каждой эволюции, не сумевшей пройти узенькой тропинкой между насыщением и отдачей, между необходимостью и свободой! Меня скоро не будет, далекие братья, но голос мой вечно летит в бесконечность: мы ждем! Мы ждем! Мы верим!

Затем поплыли символы галактических координат, картины планетной жизни. Игрек выключил проектор и растерянно спросил:

— Что это значит?

— То, что ты слышишь, — угрюмо ответил Икс.

— Странная просьба, — пожал плечами Игрек. — Все у них есть, синтезаторы, атомная энергетика, космические полеты, а они призывают: помогите!

— Чем же мы можем помочь?

— Это парадоксальное задание, — вмешался УР. — Именно такое, что под силу только человеку. Я ощущаю, что те мыслящие существа слишком механизировали свою жизнь, то есть потеряли главную привилегию мыслящих — привилегию вечного поиска. Они удовлетворились узким критерием существования.

— Если они это понимают — почему не выйдут из порочного круга? — удивленно воскликнул Икс.

— Вероятно, эту опасность понимали только те Последние Воины, — сказал Игрек. — Но почему-то они не могли убедить других. Нужны добавочные материалы.

— Мы бессильны что-либо предпринять, — вздохнул Икс. — Этой проблемой должны заняться ученые Земли.

— Даже один человек может свершить весьма много, — отозвался УР. — Очень многое, дети!

Юноши взглянули на него.

— Неужели ты считаешь, что иной эволюции может быть полезно вмешательство двух-трех существ?

— Мой аналитический центр возражает, — ответил УР. — Но что-то во мне уверяет, что такое вмешательство может быть решающим. Я имел случай убедиться в этом.

Любовь… Вы уже знаете об этом понятии…

— Любовь? Что ты хочешь сказать? Что такое любовь для тебя?

УР продекламировал:

Путник, запомни: дни радостей ясных

Сменятся вихрем печали и горя…

Кто пересилит чудовищ ужасных,

Кто все преграды поборет?

Только могучей любовью святою

Звездные можно увидеть хоромы!

Лишь для бездушных — то слово пустое,

А для героя — небесные громы!

— Кто это создал? — спросил Икс.

— Ваша мать, — ответил УР. — Я слыхал эти строки от нее.

Юноши помолчали, переглядываясь. Затем отозвался Игрек:

— У меня нет какого-то определенного решения. Мне кажется, что следует наладить контакт с существами-цветами, а затем — старт.

— Поддерживаю, — сказал Икс.

— Согласен, — медленно отозвался УР, но обычной бодрости в его словах не было.

Юноши вместе с УРом приготовили мощный левитатор, защищенный пульсирующим магнитно-квантовым полем, и вылетели в направлении континента — на запад. На небосклоне не было видно даже облачка, океан еле заметно волновался, темно-фиолетовые воды зловеще мерцали.

Недалеко от берега космонавтов встретила стая миниатюрных цветов, окружила их танцующим хороводом, послышались звуки нежных песен.

— Странно! — сказал Икс. — Неужто это они поют?

— Они, — подтвердил УР. — Я уже слышал.

Цветы построились спиралью и летели перед левитатором. Космонавты направились за ними. Внизу возникли небольшие дубравы, расположенные в виде гармонических фигур. Те фигуры динамично менялись, переходили одна в другую.

— Движущаяся флора, — сказал Икс. — Это для Земли будет неожиданностью.

— На родной планете микрофлора сохранила динамику, — возразил УР. — Зато здесь даже огромные растения движутся. Вероятно, у них мощная энергетика.

Цветы-проводники поднялись выше, левитатор направился за ними на очень широкий луг среди плоскогорья, окруженный кольцом невысоких гор. Возможно, это были остатки древнего метеоритного кратера.

Путешественники остановили левитатор, увидев, что цветы, ведущие их, устремились к центру площади, отливавшей многоцветием в форме радужных колец. Ступили на почву. Под ногами пружинился пушистый ковер мхов. Космонавтов встречало кольцо цветов-гигантов. Особо выделялось среди них одно растение — радужностью лепестков, толщиной стебля, более насыщенным цветом. Встав с левитатора, юноши сразу же услышали мелодию. Собственно, то была не одна мелодия, а полифония тысяч музыкальных тонов. Звучало все: мельчайшая травинка, цветок, каждый листочек. Отдельные аккорды были еле слышны, но в соединении они составляли удивительную симфонию, наполнявшую пространство. Мелодия была приятна, гости ощущали, что звуковой фон есть сама сущность здешней жизни, ее консонанс. Позже им стало известно, что малейший диссонанс в симфонии жизни свидетельствует о заболевании того или иного создания и ему немедленно посылают необходимую песенную энергетическую помощь.

Старший цветок повернул к людям свою лепестковую чашу, между тычинками раскрылось огромное око-экран. На нем возникли изображения космонавтов. Они садились на мох в центре кольца цветов.

— Предлагает сесть и быть гостями, — сказал Икс.

— Странно, но я ощущаю не только образную систему их общения, — отозвался Игрек.

— Мне понятны даже их мысли. Разве это возможно?

— Образ их жизни абсолютно открыт и органичен, — заявил УР. — У них нет скрытности, запутанной символичности, недосказанности. Всего этого было много в жизни Земли, я читал об этом в информатории корабля. Родная планета вся соткана из противоречий, именно поэтому нужна символика — средство для сокрытия тайны, для многомерного кодирования. А аборигены этого мира — цветы — открыты во Вселенную, им нечего скрывать, поэтому их психополе звучит в унисон с нашим восприятием.

— Ого, — удивился Игрек, ласково улыбаясь наставнику, — УР в одной фразе дал исчерпывающую характеристику инопланетной эволюции. Жаль, что ты не человек. Из тебя вышел бы прекрасный ученый.

УР не ответил, только как-то странно посмотрел на юношу. Тем временем гости сели в указанном месте. Миниатюрные цветочки в ладонях-стебельках преподнесли им жемчужные чашечки с какой-то жидкостью.

— А почему две? — удивленно спросил Икс. — Они обошли УРа. Ведь мы ничем внешне не отличаемся.

— У меня отсутствует специфическое поле, присущее органической жизни, — спокойно возразил робот. — Они это, несомненно, видят. Берите и пейте. Таким нектаром я вылечил вас.

Юноши приняли угощение, выпили. Волна радости и мощи прокатилась в телах. Им казалось, что мозг, сердце, все естество раскрывается, сливаясь с таинственной сущностью природы, созвучны в дружеском консонансе с каждой былинкой, с небом, красным солнцем, с нежно-зеленым покрытием этого мшистого луга, с ласковыми хозяевами удивительного мира — цветами…

И им открылась тайна странной эволюции…

— Миллионы лет назад на этой планете существовала универсальная эволюция, в которую входили, кроме растений, животные птицы, насекомые. Центральная звезда была тогда желтым гигантом и щедро даровала животворные лучи.

Высшие животные дали начало мыслящей расе. Те разумные существа строили механические устройства, гигантские сооружения, летательные аппараты. Но вскоре они начали воевать между собою, эти агрессивные столкновения разрушали города, испепеляли леса, превращали цветущие луга и поля, сады и села в голые пустыни.

Мыслящие существа поднялись в звездное пространство, чтобы освоить соседние планеты. Но их остановила космическая катастрофа. Желтый гигант вспыхнул, его оболочка молниеносно расширялась, сметая плазменным веером все живое на планетах.

Кипели океаны, в адский вихрь превратились атмосферы планет. От мыслящей эволюции не осталось и следа. Лишь в почве планеты сохранили жизнедеятельность споры мхов и зерна некоторых высокоорганизованных цветочных растений.

Звезда превратилась в красного карлика. Ее излучения не хватало для развития флоры, что раньше вела статичную жизнь. Лавина мутаций выработала в уцелевших растениях новую способность — автономное движение. Это случилось благодаря раскрытию в них, кроме фотосинтеза, хемосинтеза и неклеосинтеза.

Пережитый катаклизм оставил в генетической памяти поколения незабываемый след — так мы знаем космоисторию планеты.

Среди высших цветов появились мыслящие экземпляры, они дали начало разумной эволюции, объединившей в дружественное кольцо всю флору нашего мира. Всю, кроме некоторых паразитных семейств. Они предпочитали хищническую добычу нектара, отбирая ее у своих соседей. Старшие цветы ведут беспощадный поединок с узурпаторами. Вы, существа далеких миров, уже встречались с ними. Их теперь немного, они населяют несколько островов. Все остальные острова и континенты заселены дружескими родами цветов.

Мы создали единое биомагнитное планетарное поле, энергия коего принадлежит всем.

Именно поэтому каждое растение, всякий цветок со временем становятся мыслящими, ибо вскармливаются общим источником разума. Мы не строим городов, как ушедшие цивилизации, ибо можем регулировать температуру своих тканей. Единение осуществляется с помощью многомерных каналов связи: вы уже знаете две такие возможности — зрительный, образный канал и звуковой, музыкальный. Есть много иных — характерных только для нас.

Сущность нашей жизни — неисчерпаемые проявления любви. Предшественники передали простое и величественное знание: память прошлого свидетельствует, что мыслящие существа ушедших эволюции, ненавидевшие друг друга, ведущие нескончаемые войны, всегда приходили к полному взаимоистреблению. Это говорит о том, что антиэнергия ненависти есть лишь случай, флюктуация бытия, неминуемо угасающая. А энергия любви, гармонии радостного соединства не имеет завершения — ее творческие возможности открывают путь к Всебытию, к Вечности.

Но мы не ограничились самоусовершенствованием и блаженством согласованного существования. Звездный простор открыл перед нами беспредельность, а в ней — мириады иных миров. Наши объединенные биоприемники излучений улавливали лучистые волны иных систем, среди них были зовы отчаяния, страдания, горя. Мы ведаем, что Вселенная — нескончаемая нива Жизни, где добрые зерна соревнуются с антиэволюционными. И, овладев содружеством, разве могли мы остаться безразличными к проблемам инопланетных эволюций?

И тогда Объединенный Консонанс планеты решил: посылать своих представителей к иным звездам, заселять другие планеты. Вы спросите — зачем?

Чтобы свидетельствовать о красоте жизни. Чтобы очищать атмосферы тех планет.

Чтобы пробуждать гармонией цветов, чистотой функций, молчаливостью жертвенности желание совершенства и любви.

Теперь наши любимые братья живут в миллионах миров Галактики. Мы держим с ними связь с помощью единого галактического психополя, видим события на тех планетах.

Мы знаем, что на вашей планете есть наши братья, что там мыслящие существа — люди — достигли слаженности и гармонии после долгих веков ненависти и антагонизма. Мы счастливы, что не последнее место в вашем примирении заняли цветы. Цветами вы встречали любимых, цветы дарили в лучшие мгновения жизни, цветами провожали после смерти, цветами украшали жилища и заветные уголки. А когда над вашей планетою поднялись устрашающие задымленные мегаполисы, цветы в парках и скверах звали вас к соединству с природою, умоляли вернуться к любви и красоте.

Мы счастливы, что вы снова стали детьми Единой Матери. Именно поэтому мы дружески встретили вас.

Счастье для нас — счастье всей беспредельности. Мы знаем — это время грядет, к нему еще долго идти, стремиться, но это будет, это — суждено. Объединенная любовью Вселенная — что может быть прекраснее?!

Пораженные космонавты молчали, услышав такую концепцию жизни и деяния. Перед ними в неожиданном раскрытии выявилось значение разнообразных созданий Матери-Природы. Поразмыслив, Игрек воскликнул:

— Но как вы путешествуете между звездами? Как достигаете иных миров Галактики?

— Мы раскрыли тайны многомерности, — ответил старший цветок. — Наши путешественники, приготовив зерна и споры растений, цветов, создают энергоколлапсы-эмбрионы, достигающие по каналам суперпространства любую часть Галактики. Для этого не требуется так называемого времени, все происходит мгновенно.

— На Земле тоже открыты Гиперпространство и Код Вечности, — заметил УР. — Но используем эти открытия мы лишь в исключительных случаях, для этого нужна колоссальная энергия.

— Мы осуществляем это почти без затраты энергии, — ответил цветок. — Вы, вероятно, используете для путешествий в пространстве и Гиперпространстве силу, насилие, и это вызывает естественное сопротивление единого мегаполя. Мы же применяем принцип дружеского резонанса, соединства — поэтому Вселенная откликается на такой зов положительно.

— Я бы хотел стать цветком, — внезапно сказал УР.

— Ты? — удивился Игрек.

— Я его понимаю, — грустно отозвался Икс. — И мне стыдно.

— Почему?

— Мы не поняли зова девушки далекого солнца. Хозяева этой планеты — цветы — дали нам отличный урок…

— О чем ты?

— Ты хорошо понимаешь…

— Неужто хочешь, чтобы мы полетели туда?

— Именно так.

Игрек замолчал, задумчиво глядя на радужные лепестки старшего цветка. Затем кивнул.

— Я согласен. Мы слишком рационально мыслили, брат. Мы были оторваны от живой Вселенной. Летим на зов. Цветы стремятся в беспредельность, лишь бы дать кому-то облегчение и любовь, пусть и наше стремление принесет волну обновления…

УР обнял братьев за плечи. И они поняли тот ласковый жест наставника, верного друга. Робот одобрял их порыв.

А мириады цветов поднялись над лугом и сплетали над головами гостей живые венки, и величальная симфония звучала над миром, утверждая силу любви…

Глава 5. Исвари

Космонавты попрощались с Планетой Цветов. Квантомозг корабля расшифровал галактические координаты звезды Голубой Лепесток, и, нырнув в недра Гиперпространства, сфероид за несколько дней относительного времени вышел к планете Аода.

Перейдя на орбитальный полет, космонавты ожидали. УР включил анализаторы внешнего осмотра. На экранах-перископах виден был слепящий диск голубого солнца, узоры незнакомых созвездий, над планетою медленно вращались пять спутников.

— Что предпримем? — спросил Икс. — Надо бы дать о себе весть…

— Кому? — отозвался Игрек. — Мы не знаем, что теперь происходит на планете, кто возглавляет социум, каковы устремления мыслящих существ. Едины они или разделены?

— Это верная мысль, — вмешался УР. — Надо выждать, собрать информацию. Радиофон планеты почти незаметен, я не понимаю, в чем дело. Быть может, они начали использовать принципиально иные энергополя?

После анализа информдатчиков оказалось, что микрочастоты псиполя не используются, гравиополе — тоже.

— Неужели у них нет планетарной информсферы — вещания, телевидения? — обеспокоенно молвил Икс. — Ведь экспонаты, найденные нами, подтверждают наличие высокой эволюции…

— Это было давно, — возразил УР. — Девушка предупреждала о деградации. Возможно, на планете вообще нет мыслящих существ.

— Ты думаешь — они самоуничтожились? — воскликнул Игрек.

— Надо сначала навестить спутники. Они имели космическую технику, значит, там должны быть станции.

Звездолет приблизился к первому спутнику. Пролетев несколько витков над шаром, космонавты заметили искусственные сооружения. Возле них посадили корабль.

Людей никто не встречал. Облачившись в скафандры, Икс и Игрек вышли наружу.

Вокруг — жуткое безмолвие, пустыня, зловещие тени скал и сооружений.

Юноши подошли к сферическому строению, потолки и стены сооружения были пробиты во многих местах — вероятно, метеоритами. Дверь широко распахнута. Пол, выложенный цветистыми многогранниками, покрыт щебнем; в некоторых местах видны оспины небесных камней. На стенах темнели экраны, сверкали сплетения проводов, кабелей, прозрачных панелей.

— Тут давно никого нет, — сказал Икс.

— Люди оставили спутник, — добавил Игрек.

Братья осмотрели еще несколько сооружений. Везде — то же самое. Вернувшись к звездолету, космонавты отдохнули, а затем сошлись для совета.

— Боюсь, что случилось непоправимое, — молвил Игрек. — Надо лететь на планету.

— Похоже на катаклизм, — подтвердил робот. — Но возможно и банальное предположение.

— Какое, Урчик?

— В информатории нашего корабля я вычитал интересную концепцию древнего философа. Он утверждает, что мыслящие существа, стремясь в космос, жаждая овладеть силами стихий и пространства, не всегда способны сохранить активный импульс.

— Почему?

— Причины разные. Одна из главнейших — обесценивание смысла жизни. Потеря перспективы. Вырождение разума. Замыкание в коллапс функционального существования.

— То, о чем предупреждала девушка с Аоды, — сказал Икс.

— Летим на планету, — предложил Игрек.

С ним согласились. Сфероид оставил спутник и направился к планете. Перейдя на низкую орбиту — на высоте около ста километров — космонавты включили телескопические устройства, осматривая поверхность чуждого и неведомого мира.

Перед ними возникали исполинские поселения, широкие дороги, аэродромы, пляжи возле океанов и морей, а на них — миллионы людей.

— Люди! — воскликнул радостно Икс.

— Надо побывать там, — сказал УР.

— Посадить космокрейсер на планету?

— Нет. Только мощный левитатор. Всем не стоит оставлять корабль. Полетит кто-то один.

— Я, — отозвался Игрек.

— Я буду сопровождать тебя, — добавил УР. — На всякий случай. Ты, Икс, будь на страже. Держи с нами связь. Следи за сигналами личного кода брата.

Приготовив левитатор, Игрек попрощался с братом и в сопровождении робота стартовал с корабля. Поверхность планеты быстро приближалась, горизонт чуждого мира будто раскрывал свои мглистые крылья, закрывая темно-синюю глубь космоса.

Небо наливалось лазурью, исчезли яркие звезды.

Пронзив густые облака, путешественники повисли над поверхностью моря. Перед ними желтел песчаный берег, усеянный тысячами и тысячами обнаженных тел… Люди купались, катались на челнах, кружились в воздухе над волнами, используя портативные геликоптеры и махолеты. Игрек начал осторожно приближать левитатор к суше. Уже видны были формы тел, лица людей, их выражения. Существа, целиком земного типа, имели кожу оранжевых оттенков, женщины — полные и жирные, с черно-синими волосами, мужчины — вялые, малоподвижные, заросшие густой шерстью на груди, животе и конечностях. Они больше походили на обезьянолюдей, нежели на мыслящих существ. Никто не обратил внимания на появление левитатора. Только дети показывали на летательный аппарат пальцами и смеялись.

— Что такое? — удивился Игрек. — Неужто для них появление инопланетных гостей — обычное событие?

— Это не так, — возразил УР. — Вероятно, у этих существ атрофированы центры интереса, а возможно, и мышления вообще.

— Как же они живут? За счет чего?

— Я тоже не понимаю. Надо наблюдать.

Левитатор совершил круговой облет над пляжами. Повсюду — миллионы неподвижных или малоподвижных существ, которые то барахтались в воде, плескались в волнах, то грелись на солнце, то заползали в прибрежные сооружения.

— Надо посмотреть, что они там делают, — предложил Игрек.

— Скорее всего, заряжаются энергией. Едят, — высказал догадку УР.

Юноша приблизил левитатор к одному из сооружений, вышел наружу.

— Осторожно, — предупредил УР.

Поток людей плыл к помещению. Игрек заглянул в прозрачное окно, на него никто даже не обратил внимания. Люди проходили между сверкающими загородками, мимо них плыла зеленоватая лента конвейера, заполненная различными пакетами, кульками, кубиками. Существа брали по нескольку пакетов, сразу же разрывали их и опустошали, смачно чавкая. А затем возвращались назад, под ласковые лучи голубого светила.

За строением Игрек увидел широкую площадку, на ней было множество качелей, потешных колес, аттракционов. Там медленно и весьма неохотно забавлялась небольшая стайка детей. Юноша вернулся к левитатору.

— С этими бегемотами контакта не будет, — сказал он наставнику. — Для них я тень, облачко. Неужели эти существа так деградировали? Неужто не осталось среди них кого-то более мудрого?

Поднявшись в воздух, они снова полетели над планетой.

Внизу виднелись нескончаемые поселения, строения, парки, скверы для отдыха, сферические сооружения для тысячных аудиторий. Но ни в одном из них космонавты не видели людей. Все оставлено, забыто. Люди шевелились под деревьями, спали в тенистых уголках, в закрытых помещениях. Игрек пытался кое-кого разбудить. Но они глядели на незнакомое лицо сонными глазками и ничего не понимали.

Универсальный лингвист, захваченный с корабля, переводил какие-то односложные восклицания, междометия.

— Они утеряли язык! — ужаснулся Игрек.

— А зачем им речь? — констатировал УР. — Я не понимаю лишь одного — кто их кормит? Поля в запустении, сады не плодоносят, не видно фабрик, а в столовых непрерывно плывет поток пищевых продуктов.

Пока Голубое Светило начало опускаться за горизонт, космонавты успели несколько раз облететь планету, держа вместе с тем связь с кораблем.

— Возвращайтесь, — посоветовал Икс. — Что нам делать с этими сонными ублюдками?

— Но ведь где-то есть центр этой странной цивилизации? — ответил Игрек.

Наконец они заметили среди гор гигантскую площадку, окруженную со всех сторон кольцом прозрачных сооружений. Сквозь покрытие видны были сверкающие агрегаты, ощущалась пульсация мощных устройств. Посреди площадки высилась полукилометровая башня с антеннами направленного действия, похожими на те, что космонавты видели в системе красного карлика. Но огромные чаши замерли в неподвижности.

Юноша направил левитатор к башне. Вдвоем с УРом они вышли на древнее каменистое покрытие. В щелях между базальтовыми плитами прорастала трава, это напоминало Игреку площади возле прадавних земных храмов, что он видел в фильмах.

Ничто не нарушало угнетающей тишины, только где-то в недрах гор ощущалась, откликалась эхом тревожная вибрация и ботинки космонавтов клацали по плитам. Эти звуки поглощали высокие стены.

Внезапно послышались быстрые шаги и приглушенное восклицание. С тонким свистом раскрылась перед пришельцами дверь, в темном овале появилась высокая худенькая фигура. Игрек остолбенел. Она была почти абсолютной копией той девушки, которая поведала им с экрана о бедствии планеты Аоды.

Темные, как вселенский простор, очи. Веки не мигают. Бледно-желтая кожа словно просвечивается насквозь, мерцает в лучах светила. Девушка переводит взгляд с одного пришельца на другого. Выжидает. Видно, как груди ее высоко вздымаются от волнения. Вот она поправила тонкими пальцами черно-синюю волну тяжелых волос, что-то промолвила.

Игрек включил универсальный лингвист, сдержанно сказал:

— Мы — дети далекого желтого солнца. Наши родители услышали передачу Последних Воинов…

— Последние Воины! — всхлипнула девушка, и в ее глазах мелькнула печаль. — Их уже нет. Только я, Исвари. Более никого не осталось. Вы поздно пришли, звездные путешественники. Как поздно вы пришли…

Она зарыдала, спрятав худенькое личико в ладони. Игрек не знал, как поступить.

УР молчал, не сводя взгляда с девушки.

Она словно внезапно очнулась, и космонавты удивились. Темные глаза засияли огнем счастья. Девушка подошла к УРу, пылко обняла его. От неожиданности он отшатнулся, но девушка не отпустила его.

— Долгие дни, года, — бормотала она, сияя ласковым взглядом прямо в лицо УРу, — нескончаемые потоки времени я ждала прекрасных воинов беспредельности. И вы пришли. Вы пришли, прекрасные сыны звезд! Возьмите меня с собою, возьмите!

УР хотел что-то возразить, но Игрек дал ему знак молчать.

— Исвари, — сказал он, — мы еще ничего не знаем. Объясни нам, что означает твоя реакция? Что происходит на планете? Мы видели миллионы людей, но они какие-то странные. Никто не работает, а вместе с тем нескончаемые конвейеры обеспечивают бездельников всем необходимым.

Исвари отступила назад, закрыв глаза пальцами. Затем успокоилась и печально сказала:

— Если вы слышали передачу Последних Воинов, то знаете: несколько десятилетий тому назад была возможность выбора. Теперь его нет. Новые поколения полностью приняли путь насыщения, приобретения, потеряли инициативу, потеряли интерес к творчеству. Космодромы брошены на произвол судьбы, научные центры оставлены, спутники не имеют исследователей и жителей…

— Мы видели, — сказал Игрек.

— Центральный Синтезатор, где вы сейчас находитесь, уже почти полстолетия обеспечивает планету всем необходимым. Нет нужды сеять, строить, творить, думать. Автоматические линии несут миллионам потребителей все, что нужно для функциональной жизни. Творцы Синтезатора считали, что освободят людей для космического творчества, для духовных озарений, для раскрепощения от рутины, но они жестоко просчитались. Разум человека заострялся и закалялся в борьбе против стихий, опасностей, парадоксальных ситуаций, в гармонизации своего естества с силами космоса, в стимуле к действию. Творцы нашей цивилизации — вольно или невольно — забрали от людей эти стимулы. Началась инволюция. Большинство людей уже потеряло речь. Они не желают учиться, это приносит им боль и дискомфорт. Они жаждут лишь одного: наслаждения, бездумного проживания, стихийного размножения.

Но вы не видели более страшного: ночью, в сокрытых помещениях, происходят дикие оргии, освобождающие древние генетические инстинкты ушедших поколений монстров и рептилий. Это — торжество зверя в неприкрытом виде, в абсолютной обнаженности: чудовищная музыка, разрушительные ритмы, полная потеря сознательности, восторг разрушения. То, что снаружи, не худшее: ленивая растительная жизнь…

— Растительная? — переспросил УР. — Мы были недавно на планете, где мыслящая эволюция возникла на основе растительной жизни. Мы познакомились с мудрыми цветами, которые помогают далеким мирам…

— Тем больше моя печаль, — сказала Исвари, прикасаясь пальцами к плечу УРа. — Я осталась одна-одинешенька среди мертвой эволюции. Мне не с кем разговаривать, некого любить. Я так хочу любви! Слышишь, прекрасный пришелец, — обратилась она к роботу, — полюби меня и забери с умирающей планеты!

УР замер, как столб, лишь тело его начало дрожать, а глаза закрылись. Игрек взял Исвари за руку, отвел в сторону, мягко промолвил:

— Чудная девушка, я понимаю тебя. В таком мире, как твой, можно потерять рассудок. Но ты ведь не знаешь о нас ничего. Поэтому… Как бы тебе объяснить…

Надо подождать… Мы принимаем тебя в свое сердце, мы любим тебя…

— Понимаю, — погрустнела Исвари. — У твоего товарища в далеком мире есть возлюбленная? Что ж… Я не буду просить. Я отдала свою любовь тому, кто прилетел на мой зов, на зов моей несчастной планеты…

— Ты хочешь оставить Аоду? А кто будет управлять Синтезатором? Что станет с людьми?

— Не знаю! — упрямо сказала Исвари. — Быть может, лучше, чтобы они ощутили потребность в действии. Чтобы остановились конвейеры. Чтобы наконец появился стимул к работе, к творчеству. Пока они не превратились окончательно в никчемных медуз…

— Это сложнейшая проблема, — возразил Игрек. — Мы вернемся на свой корабль и посоветуемся. Придется вызвать Землю — нашу родину. Ведь речь идет о целой эволюции! Кто мы, чтобы брать на свою ответственность определение ее дальнейшей судьбы!

— Ты правду молвил, — глухо отозвался УР, овладев наконец своими рефлексами после потрясения. — Мы используем, в конце концов, Код Вечности. Пусть Всепланетное Товарищество Галактических Связей даст свои рекомендации…

— А я? — жалобно спросила Исвари, и на ее личике отразился ужас. — Вы меня оставите? Я хочу с вами. Я хочу в далекие миры, туда, где сияют волшебные звезды…

— Мы вернемся за тобой, — сурово ответил УР. — Верь мне — мы вернемся…

Могучий метавременной луч связи пронзил пространство, коснувшись контрольных станций Земли. Автоматы-диспетчеры приняли кодированное послание космокрейсера «Любовь», передали его членам Всепланетного Товарищества Галактических Связей по индивидуальным каналам.

В расшифрованном тексте говорилось:

«Экспериментальный космокрейсер «Любовь», стартовавший 21 июня восемьдесят второго года XXI столетия с планеты Земля в системе Солнца, прошел сквозь пояс повышенной радиации на первом году полета. Все взрослые члены экипажа погибли. Двое детей Богдана Полумянного и его жены Леси воспитаны Универсальным Роботом. Они живы, овладели информацией корабля, поняли задание. Экспонаты космической станции, построенной мыслящими существами в системе красного карлика, перенесены в сокровищницу звездолета. Теперь космокрейсер «Любовь» пребывает на орбите над планетой Аода, мыслящие существа которой около века назад послали обращение во Вселенную, прося о помощи. Эволюция данного мира вырождена, контакт невозможен, последнее мыслящее существо желает оставить планету и улететь к нашему миру».

Присовокупив добавочные объяснения ситуации, Икс и Игрек вопрошали:

«Каковы рекомендации Земли?»

«Сохранены ли тела членов экипажа? — спросила родная планета. — Остался ли в неприкосновенности психогенокод?»

«Да!» — ответил космокрейсер «Любовь».

«Возвращайтесь на Землю. Позволяется лететь в релятивном режиме. Родная планета ждет вас. Чужой эволюции не трогайте. Тот, кто желает лететь с вами, — решает сам. И полнота решения и ответственность за последствия — на нем. Свобода воли — закон Вечности…»

Радости Исвари не было предела, когда она узнала решение Земли. Она плакала, не стыдясь своих слез. Затуманенным взглядом смотрела девушка в глаза братьям и жалобно улыбалась:

— Неужели это правда? Я увижу живой мир? Я увижу веселых детей, мудрых стариков, певучих женщин и девушек? Я смогу пройти горными тропинками и посидеть у огня?

— Это правда, Исвари, — соглашались юноши, и сердца их почему-то ныли от непонятного чувства грусти.

— А где ваш друг? Почему он не прилетел? Быть может, я его обидела?

Братья переглянулись, ничего не сказав девушке. А она спрашивала снова и снова.

— Он на корабле, — наконец ответил Игрек. — Ты его увидишь. Но скажи откровенно: ты не жалеешь мыслящих существ Аоды? Ведь многие из них умрут, если остановятся агрегаты Синтезатора?

— Они уже мертвы, — печально ответила девушка. — Такая жизнь горше смерти.

Необходимо потрясение. Пусть проснется жажда творчества в тех сердцах, где оно лишь уснуло. А где оно испепелилось в животном естестве, чего ожидать от таких существ? Любовь не должна кормить чудовищ, жаждущих насыщения. Любовь жаждет творить миры сказки и вечного подвига!

— Тебя полюбят на Земле, — радостно сказал Икс.

— Мы уже полюбили ее, — добавил Игрек, ласково улыбаясь ей.

— А полюбит ли меня он? — задумчиво спросила Исвари, глядя в небо.

И снова тень печали проскользнула в глазах земных юношей. Что могли они ответить девушке чуждого мира? Что?

…Исвари отвели отдельную каюту в звездолете, включили в сеть информатория личный экран. Девушка теперь могла смотреть стереофильмы о жизни на Земле, учиться универсальному языку, получить любые сведения о незнакомом мире. Она восторженно поглощала бурный поток информации о живой, динамичной планете, о которой еще вчера ничего не ведала. Теперь этот мир должен стать ее новой родиной.

Тем временем братья под присмотром УРа готовили программу возвращения. Они перепроверили первичные алгоритмы всех узлов Гиперпространственного Реактора, согласовали координаты голубого гиганта и Солнечной системы с квантомозгом корабля — и наконец дали приказ автопилоту о старте.

Планетарные двигатели вывели звездолет за пределы планетной системы, а затем автоматы включили релятивный режим. Космос озарился фиолетовым огнем, беспредельность замерцала, как самоцветный хрусталь. Корабль начал свой гиперпространственный полет к родному миру.

Юноши нашли УРа в одной из ячеек информатория. Он отрешенно сидел за столиком.

Голова была опущена на руки, тело конвульсивно содрогалось.

— Что случилось, Урчик? — обеспокоенно обнял робота за плечи Игрек. Икс глядел на удрученного наставника, напряженно о чем-то размышляя.

— Я все понимаю, — горестно прошептал он.

— Что ты понимаешь? — глухо спросил УР, поднимая лицо от столика. Его щеки наливались зловещей чернотою, глаза сверкали лихорадочным огнем. — Что вы, люди, вообще понимаете в мыслящих роботах? Вы штампуете нас для своих нужд и не задумываетесь, что, быть может, сердце автомата тоже болит! Что его мозг горит огнем! Что он изнывает от неразрешимых мировых проблем, которые вы навязали ему!

Знаю, знаю, вы улыбаетесь. Как же — сердца у робота нет, его нервы из кабелей и интегральных схем, его мозг — кристаллический. Но откуда вам знать, как страдает каждый атом так называемой «неживой» материи? Вы порабощаете стихии миров, даже не задумываясь, что в недрах униженного вещества зреет возмущение и восстание.

Берегитесь, люди, задумайтесь над судьбой каждой частицы, ибо любви жаждет и кристалл, и скала, и любая капелька воды… О как мне больно! Только она меня поняла… Она одна… Она доверилась мне, даже не ведая, смогу ли я понять ее просьбу…

— Кто? — тихо спросил Игрек.

— Леся. Ваша мать. Как она обращалась ко мне… Как излучала на меня всю свою нежность и любовь…

— И ты совершил больше, нежели она хотела, — пылко воскликнул Икс.

— А что я имею теперь? — горько отозвался УР. — Мой мозг разваливается, расплавляется от неведомого огня. Та девушка…

— Исвари?

— Да… Тогда, на планете, я ощутил, что мог бы любить. Я хотел бы лишиться всей своей информации и стать дитем… безумным, влюбленным. Зачем мне рациональный разум, если я не мог ответить тому волшебному созданию: я тоже тебя люблю?!

— Чего же ты хочешь, УР?

— Ничего, — угасшим голосом ответил робот. — Я хочу умереть, уйти в небытие.

Зачем мне мука человеческих чувств, если нет им приложения?

— Я знаю, что надо делать, — внезапно воскликнул Икс, который все время напряженно размышлял. — В информатории корабля есть сообщения об интересных экспериментах…

— Каких? — не понял Игрек.

— Создание искусственного биотела человека. Берутся клетки отца, матери, плод созревает в активизаторе на протяжении месяца, быстро становится взрослым индивидом, а затем его биокибернетический комплекс получает всю психогенетическую информацию предыдущего тела. Так были возвращены к жизни некоторые выдающиеся мыслители, ученые…

— Но ведь это… от человека к человеку?

— Возможно… и в нашем случае, — осторожно сказал Икс.

УР пытался понять их намеки, но не вытерпел и взволнованно спросил:

— Неужели вы считаете, что я мог бы… стать человеком?

— Ты уже человек, — нежно ответил Игрек. — Разве мы не видели миллионы человекоподобных чудовищ на Аоде? Они имеют человеческое подобие? Ну и что?

Мыслящее существо определяется не формой и даже не функцией. Это — творческий дух… это — любовь… Ты — человек, Урчик, и получишь живое, горячее тело. Ты будешь любить Исвари…

УР напряженно молчал, словно пытался осмыслить услышанное. Но синие пятна сходили с его щек, глаза снова мерцали прозрачным огнем.

— Впрочем, тебя следует предупредить, — осторожно молвил Икс. — Получив человеческое тело, ты потеряешь множество своих мощных способностей… инфракрасное видение, анализаторы ультрафиолета, приемники ультразвуковых частот… и еще всяческие преимущества… например, силу…

— Ты считаешь это преимуществом? — горько отозвался робот. — Быть может, это проклятие! Я жажду изведать лишь одно чувство — парадоксальное, недоступное компьютерному мозгу. Я хочу ощутить любовь… Я отрекаюсь от силы и других возможностей… На пути технического могущества нет радости… Только не обманите меня, дети. Слышите? Ваш верный друг просит вас: не обманите… И еще одно… Исвари… Она не узнает меня в человеческом облике…

— Узнает, — весело ответил Икс. — Генурги дадут тебе копию нынешнего лица. А пока что наберись терпения. Ну и сенсация будет на Земле! Ты представляешь, брат?

Всемирная Связь транслировала сообщение для всей Солнечной системы:

— Люди мира! Сообщаем о великой радости. Космокрейсер «Любовь», стартовавший шестнадцать лет назад к звезде Эпсилон Эридана, сегодня возвращается.

Информируем вас, что психогеноцентр Земли готовится вернуть к жизни членов экипажа, пораженных супермощной радиацией. Корабль привели к Солнцу два сына капитана Богдана Полумянного. С ними прибудет женщина — мыслящее существо далекого мира. Она будет желанным гостем планеты. Готовьтесь к встрече, люди Земли!

Председатель Совета Всепланетного Товарищества Галактических Связей Владислав Ратай и десятки его соратников вылетели на скоростных левитаторах к месту приземления, на Кавказ. Когда они прибыли на космодром Солнечного Города, звездолет «Любовь», потемневший, иссеченный метеоритной пылью, обожженный космическими ураганами, уже финишировал.

Взволнованные ученые ожидали. В основании сфероида открылся люк, оттуда вышло два человека. Затем появились еще две фигуры.

— Кто это? — удивился Ратай. — Ведь кроме сынов Полумянного, должна прилететь лишь женщина планеты Аода. Неужели они захватили еще кого-то из того мира?

Четверо приближались в полном молчании. С тревогой, с несказанной радостью ступали по земле юноши, впервые вдыхая воздух родной планеты. Будто в сказку входила нежная Исвари, отрезав себя от страшного прошлого. Опустив взгляд, медленно двигался позади них УР — уже не робот, но еще не человек…

Плыла тьма. Вселенская тьма.

Ее волны катились в беспредельность, обнимали безмерность. Тишина, а в ней — все и ничто.

Покой. Какой необъятный покой. Без импульсов, толкающих к действию, без сновидений, без стремления, без желания, без программы.

А затем — молния. Беззвучная, болезненная, поражающая молния сознания. Кто? Где?

Откуда? Зачем?

Я.

Это Я.

Я есмь. Болезненное, трепещущее, ищущее.

Тугие волны бытия накатывались отовсюду, пронзая плоть. Кровавый прибой бил в груди, в мозг. Почему… почему он раньше не ощущал такого?

УР раскрыл глаза. Увидел над собою небо, белые соцветия яблонь и вишен. По обе стороны — полупрозрачные стены. Он лежал на кровати, прикрытый розовой простыней. Почему он здесь лежит? И почему такое странное небо? Оно нежно голубое, прохладное. А где же инфракрасные тона? Почему вокруг деревьев не видно золотистого ореола?

В саду щелкает, заливается счастливой трелью соловей. Почему он так сладко поет?

О ком?

Исвари, Исвари. Странное имя… Откуда оно? Кого напоминает? Куда зовет?

УР поднял руку, выпростал ее из-под покрывала. Вскочил, словно подброшенный пружиной. У него была ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РУКА. Свершилось? Неужто правда? И желанное случилось?

Он встал с кровати, ощутил себя бодрым, сильным. Что-то было утрачено, но добыто неизмеримо больше. Он еще не ведал, что именно, но это НОВОЕ, НЕВЕРОЯТНОЕ, БЫЛО ЗЕРНЫШКОМ НЕИЗМЕРИМОСТИ. Оно будет раскрываться в беспредельные сферы бытия, открывать двери в таинственные миры сказки и любви.

УР поискал взглядом, увидел в углу комнаты зеркало. Остановился перед ним. На него взглянул плечистый, стройный юноша с ясно-карими глазами, с розовым мускулистым телом. Он был подобен тому, предыдущему, но какое разительное отличие! УР знал: он взял себе не только радость, но и новые муки. Но теперь те муки будут иметь плод, живой плод. Предыдущее бытие робота такого плода не могло дать…

В комнату вошли люди. УР стыдливо схватил простыню, — набросил на себя. Кто-то засмеялся. К нему подошел Икс, из-за его спины выглядывал Игрек.

— Узнаешь, новорожденный? — пошутил Икс. — Или, быть может, не захочешь родниться?

— Здравствуй, брат! — раскрыл объятия Игрек. — Одевайся быстрее. Нас ждут родители…

Они стремглав бежали по коридору Института психогенетики. Забыли обо всем.

Красота Земли, величие морей и океанов, гор и степей, чудеса человеческого гения, беседы о далеких мирах, о планете мыслящих цветов, — все это бледнело перед приближающимся свиданием. После многомесячной борьбы со следствиями радиации ученым-генургам посчастливилось вернуть к жизни всех членов экипажа звездолета «Любовь».

— А что я им скажу? Что скажу я? — шептал, задыхаясь от волнения, УР.

— Что сердце подскажет, — ответил Икс.

— Сердце, — повторил УР. — Сердце… Теперь я тоже могу слушать голос сердца…

Открылась дверь в палату. Широкие окна были распахнуты, в помещение вливались запахи цветов, духмяный ветерок весны. Яркий свет ослепил юношей, они остановились посреди палаты. Кто-то подошел к ним, это был молодой кареглазый врач. Он хитро усмехнулся и сказал:

— Ну, разбирайтесь сами. Дело семейное…

К юношам устремился от окна худощавый человек с пронзительным взглядом, а за ним — синеглазая ласковая женщина. Она с невыразимым волнением и мукою глядела на незнакомые и вместе с тем до боли родные лица.

— Кто вы? Что это значит? — прошептал Богдан Полумянный.

— Мы — ваши сыны, — несмело промолвил Икс, шагнув им навстречу.

— Мама, — почти неслышно добавил Игрек.

Четверо бросились друг к другу, замерли в объятиях. УР смотрел на происходящее со стороны, и буря ликования гремела в его сердце. Смерть? Где она? Что такое смерть? Все легло перед волею любви, перед велением невидимого, неслышимого чувства. Пропасти космоса, звездная пуща, потоки времени, тьма небытия — все расступилось перед улыбкою радости.

Леся глядела в сияющие глаза сыновей, целовала их, плача, и неустанно спрашивала:

— Как же это? Как? Вы живы? Кто вас спас?

— УР, мама. Наш верный друг и наставник.

— УР? Неужели тот самый робот, которого я так умоляла перед тем, как… как ушла в небытие? Где же он? Что с ним?

— Он здесь, мама. Он перед тобою, — промолвил Игрек.

Леся взглянула на смущенного юношу, переступающего с ноги на ногу.

— Зачем эти шутки? Кто этот славный мальчик?

— Тот самый УР, мама, — настаивал Игрек. — Это целая эпопея. Он тебе сам обо всем расскажет.

— Я тоже твой сын, Леся, — сказал УР несмело. — «Ты родила меня. Если бы не ты, я не стал бы человеком…

— Я? — пораженно спросила женщина. — Что я дала тебе?

И тогда УР рассказал Лесе и Богдану всю космическую одиссею…

— Теперь ты понимаешь, что свершила твоя любовь? Она сотворила из механического ящика человека. Ты дала мне душу, прекрасная матерь. Хочу быть твоим сыном!..

Леся растроганно обняла его, еще не зная, как принять сказочное событие. Но сердце стучало взволнованно и радостно, и слезы нежности и дивования оросили ее щеки.

— Сразу трое детей, — улыбалась женщина, сияя увлажненным взглядом. — Богданку, да это целый экипаж для звездолета! Как же вас хоть звать, сыны?

— Я Икс.

— Я Игрек.

— Что вы? — ужаснулась Леся. — Кто дал вам эти математические имена?

— Он! — сердито показал на УРа Икс. — Его следует вздуть!

— Правда, — вздохнул УР. — Это я. Но не забудьте — я тогда был только механической няней.

— Ничего, ничего, — шутил отец. — Мы им вернем человеческие имена. Ты, кареглазый, при рождении был Георгием, а ты — Мирославом. Так и запомните!

— А как же, сынок, тебя называть теперь? — спросила женщина УРа.

— Я не буду менять имени, — серьезно ответил сын. — Останусь УРом. Это ведь не только аббревиатура Универсального Робота, в древних наречиях УР означает огонь, свет. Хочу навеки остаться таким, как огонь. Он никогда не замирает в покое, он неустанно стремится к выявлению, он — настоящий спутник любви…

Где-то в дубраве пел соловей. Колесо небосклона вращалось медленно, торжественно, позванивая звездами-колокольчиками. Огненные отражения колебались в водах реки, самоцветами мерцали росы под лучами полной луны.

УР держал Исвари за руку, они медленно шли по лугу, жадно вздыхая густой запах цветов и трав. Он смотрел на ее тонкий профиль и думал о далеком, смешном роботе, не умеющем разорвать заколдованное кольцо бесчувственности, чтобы ступить в родник любви. Теперь он перешагнул предел мертвого вещества и прыгнул в бездну вечности. «Если это мог осуществить робот, если он родил меня, неужели те далекие люди — братья и сестры Исвари — не смогут преодолеть коллапс умирания?» — подумал УР.

— Любимая!

Она остановилась, пораженная удивительным словом.

— Исвари…

Она молчала, только глаза ее раскрывались шире и шире, словно принимали в свои глубины небывалое ощущение бытия.

— Мы с тобою теперь под оком Вселенной, Исвари. Глянь — где наша отчизна? Там или там? Или возле той звезды? Все — наше. Везде мы! Нас влечет пламенная река бытия. Я слышу зов мудрых цветов. Они обращаются к моему сердцу. Они требуют нескончаемого подвига. Исвари, пойдешь ли ты со мною к далеким мирам, в новый полет?

— Пойду!

— Мы навестим прекрасную планету Цветов. Мы снова побываем на твоей Аоде, попытаемся разбудить ее. Неужели не найдем на ней живых сердец?

— Я буду с тобою, любимый!

Юноша ощутил, как под ним закачалась земля. Что она молвила? Неужели это ему?

Вся математическая мудрость, все сплетение уравнений и логических категорий не помогли тому, ушедшему, УРу получить вожделенное решение. Оно пришло, как молния, из уст нежной девушки. Простое, как дыхание. Величественное, как взгляд звездной беспредельности…

Тает, тает видение жизни, которая прорывается из родника грядущего. Будет она или нет? О, как не хочется покидать, оставлять ее, как желает душа вечно плыть в волнах небывалого мира! Но что я мыслю? Той жизни не будет, она не родится, если мы…

— Ого! Ты снова мыслишь, снова грохочешь потоком разума в скалу тайны. Итак, вернулся в колесо Хроноса?! Поздравляю с возвращением! Ты что-нибудь понял?

— Как я благодарен тебе. Черный Папирус! Я понял больше, нежели могу высказать.

— И не надо высказывать. Лучше — действовать.

— Твоя правда. Если кибер грядущего жаждет стать человеком, чтобы достичь небывалого, то как же нам следует беречь то, что уже мы имеем. То сокровище несказанное, неизмеримое!

— Ты сказал. Тебя коснулось крыло истины. Не забывай же никогда своего прозрения.

— О нет, не забуду! Но, Черный Папирус, хочу еще раз спросить тебя: что ты есть?

Нельзя ли понять, ощутить, увидеть хотя бы приближенно модель твоей сущности?

— Можно! Гляди!

Молния сметает видимые вещи вокруг. Нет Земли, комнаты, людей, деревьев. Я среди беспредельного космоса, в бездне вечности. Плывут, вращаются в торжественном ритме звезды, галактики, мегамиры. Слышится мелодия, еле уловимая, — нежная, всепобеждающая, исполненная ожидания и надежды. Что это? Откуда? Неужто я слышу песнь Матери-Беспредельности? Ее зов ко всем мыслящим детям? Ее предвечное волнение дать детям всепроникающие ультрафиолетовые крылья свободы!

Я с трудом возвращаюсь к земному осознанию, затуманенным взглядом смотрю на сферу Черного Папируса.

— О, какое видение! — шепчу я. — Ты — модель самой Вселенной? Вот откуда твое знание?

— Да, — отвечает темно-фиолетовая сфера. — Ты верно понял. Я модель беспредельности. И зерно твоего разума.

— Как это понять?

— Соедини эти две тайны. Иди дальше, в кипение жизни. Поле ждет новых зерен и целительных дождей. Там, в жизни, найдешь вечных друзей и разгадку собственной тайны… Иди…

Книга вторая. Звездный корсар

Закон любви, закон пыланья,

Не дай обрушиться во тьму!

Веди сквозь грозы и восстанья

К преображенью моему!

Не дай в иллюзии угаснуть

Иль к безразличию прийти,

Чтоб мысль и грозно и прекрасно

Венчала все мои пути!

Чтобы пылающие крылья

Мне подарила мощь орла,

Чтоб неба праведная сила

Мой дух к светилам увела!

Последний раз еще заплачу,

Пройду незримо по Земле

И все страданья, неудачи

Оставлю праху и золе.

Пошлю я Молнии прощанье

В сиянье сказочной зари…

Гроза гремит над Мирозданьем:

— Живой, живи!

Мертвец, умри!

Чтобы воскреснуть — надо умереть.

Дхаммапада

Глава 1. Бунт Космократоров

В накуренную комнату, где кучка молодых криминалистов горячо обсасывала со всех сторон дело об убийстве молодой девушки в Броварском лесу, просунулась из двери головка Раи-секретарши.

— Григор, тебя к шефу!

Григор Бова, еще совсем зеленый криминалист, поднялся из-за стола, где на клочке бумаги вычерчивал схему гипотетических событий, связанных с преступлением, с наслаждением потянулся.

— Что там такое?

— Не знаю. Срочно. — Рыжая копна, навороченная на голове Раи, исчезла, в коридоре процокали стальные шпильки ее туфелек.

— Григор! — шутливо воскликнул один из сотрудников. — Не иначе как поручит тебе шеф весьма романтическую историю распутать. «Тайна Черной долины»! Что — подходит?

— Идите к чертям! — добродушно ответил Григор, причесывая возле зеркала свои непослушные русые кудри над чистым высоким лбом.

Пусть смеются. Знают о его увлечении детективом, который выдумал мудрый Конан-Дойль. А возможно, и не выдумал! То, что создано в воображении, уже переходит в реальный мир, живет, действует, влияет на других. Он, Григор Бова, тоже хочет стать таким, как Шерлок Холмс, — мудрым, спокойным в любой ситуации, невозмутимым при неудачах, безошибочным в расчетах. Только плохо, что до сих пор вел он занудные, иногда весьма противные дела. То нужно было найти никчемного алиментщика, прятавшегося от своего ребенка или старой матери, то расследовать пьяную драку, происшедшую где-нибудь на пирушке. Впрочем, Григор не терял надежды когда-нибудь взяться за большое и славное дело. Ради этого Бова не спал по ночам, штудировал множество наук — от кибернетики до генетики, от истории религий до эзотерических доктрин, от языка эсперанто до таинственного санскрита, от увлекательных проблем криптографии до тонкостей филологии или оккультных знаний. Григор горячо верил, что в удивительной работе криминалиста все пригодится.

Быть может, теперь! В груди прокатилась теплая волна. Григор минутку постоял перед дверью кабинета, изобразил на лице независимое выражение, вошел. Взглянув на шефа, который колдовал над какими-то бумагами, он кашлянул.

— Садись, — велел шеф, не поднимая лица. — Есть к тебе архиважное дело.

— Индивидуальное? — с надеждой спросил Бова.

— Индивидуальное, — улыбнулся шеф и взглянул на него. — Сядь и слушай внимательно. Я присматривался к тебе два года. Ты мне нравишься…

— Спасибо за комплимент.

— Не комплимент, — возразил шеф. — Ты дельный криминалист. Знаю — бредишь Шерлоком. Вот и даю тебе дело, которое может решить лишь гениальный следователь…

— Правда? — задохнулся от волнения Григор.

— Правда, правда. Но для этого нужно иметь терпение, проявить выдумку, чувство юмора и такта. Ну и еще многое другое. Согласен?

— Да я… бомбой взорвусь! На куски разлечусь!

— А вот и не надо! Ни бомб, ни взрывов не надо! — серьезно заметил шеф. — Спокойствие, выдержка, тонкий анализ… и, быть может, артистичность… Мда. Где же оно? Сейчас, минуточку, найду…

Его длинные пальцы вытащили из-под стекла большой лист, испещренный мелким почерком.

— Слушай внимательно. Тут, брат ты мой, отбрось кибернетику, механику и свою всякую там астрологию, в которых ты увяз основательно! Не осуждаю, но и не одобряю! Ближе к делу Куренной Андрей Филиппович. Год рождения — двадцатый.

Работал директором ликеро-водочного завода номер два в Опошне. Исчез три года назад…

— Как исчез? — удивился Григор.

— А так. Поехал с друзьями на охоту. Все вернулись, а он — нет. Искали-искали — будто сквозь землю провалился.

— Возможно, перепил, задремал в лесу. А потом — волки съели.

— Нет волков в тех лесах.

— Кабаны?

— Кабаны не едят людей, — поучающе заметил шеф. — Растерзать могут, а жрать — нет!

— Если голодные — кто поручится. Особенно зимой…

— Во-первых, дело было летом. Во-вторых, там дубовые леса. Желудей прорва. А не хватит желудей — вепри прямиком прут на поля. Молоденькая картошечка, кукуруза и прочие деликатесы. Вепри тоже не дураки, зачем им падаль. Твоя версия, Григор, отпадает. Тем более что не нашли никаких останков: ни костей, ни куска тела, ни ружья, ни одежды.

— Тогда убийство?

— Не спеши поперед батьки в пекло. Ты не дослушал. Дело в том, что на заводе открыты огромные хищения. Триста тысяч рубчиков. Три миллиона на старые деньги, понял? Все нити ведут к Куренному.

— А при чем здесь мы — криминалисты? Пусть открывает прокуратура дело…

— Так он же исчез, балда!

— Значит, милиция хочет, чтобы мы нашли?

— Вот именно. Всесоюзный розыск результатов не дал. Значит, следует применить более тонкие методы. Обратились к нам…

— Гм. Всесоюзный розыск не дал результата, а мы…без агентуры, без средств…

— Дослушай, — сердито сказал шеф, кольнув подчиненного острым взглядом из-под бровей. — У Куренного была семья. Жена и дочка. Жена умерла. Инфаркт. Сё, то, конфискация имущества, выселение, всяческие волнения. Ну ясно, привыкла женщина к роскоши, к уважению, а тут вдруг…

— Хорошо, а что с дочкой?

— Она живет и работает в Киеве. Вот здесь записано — что и как…

— Так вы хотите…

— Вот именно, я хочу… Безусловно, дочь знает что-то об отце. Он был отличным семьянином, не мог забыть о дочери. Задание состоит в том, чтобы…

— Мне это не нравится, — прервал шефа Бова, почесывая затылок. — Пусть ее вызовут в милицию, допросят…

— Наивняк ты, голубчик, — скептически отозвался шеф. — Они ее уже сто раз допрашивали. Не знает, и все тут…

— А нам она, вы считаете, скажет?

— Надо вести так дело, чтобы сказала. Дело весьма важное. Государственное.

Преступник где-то живет, должно быть, имеет другую фамилию. И снова может совершить преступление. Понял?

— Понять-то я понял. Но не кажется ли вам, что это…

— Что?

— Подлость?

— Это еще почему? — Кустики-брови шефа поползли на лоб.

— Не знаю. Подлость не всегда можно определить по букве параграфа.

— Надо действовать. Ясно? Выполнять задание. Как солдат. Ты, овладевая профессией криминалиста, думал работать в белых перчатках?

— Хорошо, хорошо! — примирительно сказал Григор и тяжело вздохнул. — Согласен.

Раз надо — так надо!

— Вот, возьми. Здесь все записано, что, как, где. Добавочные инструкции можешь получить в прокуратуре, если они есть. Думаю, добыть их тебе нужно самому…

— Попробую. — Взяв из рук шефа лист с записями, Бова сложил его в небольшой квадратик, положил в верхний кармашек спортивной рубашки. — Как только подступиться к этой проблеме?

— А это уже твое дело, — поучительно изрек шеф. — Учился, государство на тебя денежки тратило, теперь покажи, на что ты способен. Сапожника не надо учить, как тачать сапоги, кота — ловить мышей. Что — верно говорю? Лови мышей, брат, если ты криминалист. Познакомься с нею, с ее знакомыми, с ее начальством, короче говоря, с кем угодно, но информацию о ее отце добудь…

— Сроки?

— К пятнадцатому июля следует все завершить. Считаю — достаточно. Что мы сегодня имеем? — Шеф взглянул на календарь. — Четырнадцатое мая. Итак, даю тебе два месяца. И один день — хе-хе! На раздумья. Можешь не являться в контору.

Переоденься девицей, стариком, коли тебе это по нраву. Что? Обижаешься? Ты же обожаешь мистификации! Ну, я пошутил. Если раскусишь этот орешек — пошлю тебя… в одно местечко. Намного выше, чем мы, грешные, здесь сидим. Хе-хе.

Заинтригован?

— Куда? — встрепенулся Григор.

— Не скажу, — хитро подмигнул шеф. — Интересовались тобою. Некоторые люди.

Весьма значительные. Тем более что ты кумекаешь в языках разных, да еще в ересях оккультных. Зачем это им — не ведаю, но интересуются, интересуются. Не гипнотизируй меня, все равно не скажу. Выполнишь задание, тогда другое дело. Ну, бывай, брат!

Шеф пожал Григору руку и снова углубился в свои бумаги.

Бова вышел в коридор. Товарищи набросились на него, зашумели, заинтригованные неожиданным вызовом шефа.

— Рассказывай!

— Почему проглотил язык?

Григор отмахивался, все еще растерянный, взволнованный. Не хотелось говорить о неприятном задании. Друзья отходили в сторону, разочарованные молчанием Бовы.

— Не иначе как в Баскервильский замок поедет наш Григор, — насмешливо проскрипел низкорослый Ваня Хроненко. — В Н-ском колхозе огромный черный пес с фосфорическими глазами еженощно таскает телят с фермы. Исчезли также зоотехник и две доярки, устроившие засаду. Знаменитый детектив Григор Бова спешит к месту таинственного преступления, его встречают благодарные колхозники…

— Клоун! — огрызнулся Григор, защелкнул выдвижной ящик в своем столе. — Совсем не смешно.

— Григорчик, — не унимался Ваня, прижимая ладони к груди в традиционном индийском приветствии, — возьми меня с собой. Кто же опишет твои подвиги?

Друзья захохотали. Григор промолчал, пошел в секретариат. Рая выписала служебную командировку на два месяца. Теперь он мог не показывать носа в контору, став полностью хозяином своего времени.

Бова вышел на улицу, обогнул площадь Калинина, спустился на фуникулере к Подолу.

Шел по набережной Днепра, размышлял. На душе было неуютно. Хотя шеф и романтизировал его задание, но Григор отлично знал, что тут он столкнется с клубком человеческих трагедий. И сам будет выглядеть во всей этой истории не легендарным детективом, а замаскированным соглядатаем. Если бы речь шла о самом преступнике, а то ведь о безусловно невинной девушке! Быть может, пока не поздно, вернуться к шефу, отказаться? А что потом? Выговор, конец служебной карьеры, конец всех мечтаний…

Григор горько улыбнулся. Мечты! Как они далеки от реальной жизни. Пока он учился в спецшколе, будущее казалось страницами захватывающего романа. И в том романе Бова непременно вызволял несчастных людей из рук бандитов, преступников, вступающих в сложное и долговременное противоборство с храбрым героем…

Бурные дискуссии с товарищами. Каких только вопросов они не поднимали! Есть ли свобода воли? А если ее нет — можно ли говорить о сознательном преступлении.

Ведь в таком случае следует говорить не о нарушении закона, а только о поступке индивида — целиком обусловленном суровой причинностью, — который не нравится большинству. А иногда и меньшинству. А право — пересчет субъективных постановлений, которые не могут считаться законом в точном значении этого понятия. Ибо закон — это такое соотношение явлений и событий, которое не может быть нарушено никем и ничем. Как в природе: пусть попробует элементарная частица или какой-нибудь квант выйти из-под власти закона! Никогда! А человек ежеминутно нарушает установленные обществом законы. Значит, тут явные нелады с теорией.

Григор не соглашался с такой трактовкой права. Он отстаивал свободу воли и закон, выплывающий из Космического Права. Этот термин он часто употреблял в дискуссии, за что его дразнили ребята с вечернего курса юридического факультета Космоправом. «Эй, Космоправ, — донимали хлопцы, — а в какие рамки небесного закона ты втиснешь пришельцев, скажем, с Марса? Они наших постановлений не знают, даже утвержденных Генеральной Ассамблеей, с нашими понятиями права не знакомы. Как тогда расценивать их гипотетическое нападение на Землю? Их право требует экспансии, чтобы выжить, ибо у них, например, не хватает ресурсов. А наше право устремляет нас к защите, чтобы сохранить культуру Земли. Как объединить эти два права в общем Космическом Праве?»

Для Бовы в таких казусах не было ничего неясного. Ограниченное планетное право могло быть только частным случаем Космического Закона. Право Вселенной должно обосновываться обоюдными интересами представителей разных эволюции, интересами всех мыслящих существ беспредельности, выходя из общности сущего. Как клетки организма не могут вредить одна другой, ибо все они составляют единое тело, так и различные эволюции Космоса должны нести в себе понимание Общего Права. Кто нарушал его — тот уже выпадал из общности и превращался в настоящего преступника, врага жизни. Не субъективного, не условного, относительного преступника, а объективного правонарушителя, использовавшего дар свободы воли вопреки благу иных клеток бытия. Преследовать такого преступника, найти, изолировать или вернуть в поток Права — прекрасное задание. И криминалистика в таком освещении представлялась наукой о космической хирургии, исцеляющей единый организм общества, оперируя его больных членов. Так Григор представлял…

Но вот он защитил диплом юриста, окончил спецшколу. Начал работать в частном агентстве криминалистов. Поплыли однообразные дни. Бова понял, что жизнь совсем не предназначена для романтики. Действительность разрушала его юношеские представления. Преступники не укладывались в схемы. Часто даже неясно было, почему они нарушили право. Увы, иногда они даже сами не могли понять, почему с ними произошло то или другое событие. Казалось, что причина где-то вне их. В таком случае, часто терпела фиаско сама свобода воли?

Григор изнемогал под тяжестью сомнений, углублялся в давние и новейшие книги, размышлял и… выполнял рутинные задания шефа. Хотелось иногда плюнуть на все, чтобы искать иную работу — творческую, вдохновенную. Но сдерживала парня надежда — что-то должно случиться! Что-то чрезвычайное, интересное, волнующее! Но надежда повисала в воздухе. Вот и теперь… Какая-то клоунская ситуация.

Подобрать ключик к девушке, чтобы узнать о судьбе отца. Государственное дело, говорит шеф. Что ж, попробуем. Легендарный Шерлок даже в простеньких делах, в, казалось бы, неинтересных ситуациях раскрывал человеческие глубины. Быть может, и здесь появится что-то неожиданное?

Григор нашел сухой холмик в зарослях над Днепром. Сел, вытащив из кармашка записи, начал знакомиться с ними.

Галя Куренная. Галя. Галина. Звучное имя… Девятнадцать лет. Совсем еще молоденькая. Интересно, красивая? Вот дурень! Тебе какое дело — красивая или нет? Чем некрасивее — тем лучше. А почему? Не будешь жалеть потом? Красивую жаль обижать? Мерзавец! Быть может, как раз наоборот! Некрасивую судьба уже обошла, именно ее следует пожалеть. Ха! Запутался, запутался, браток! Какой ты детектив — сразу переходишь на личные чувства, нюни распускаешь. Криминалист должен быть как кремень, жесткий, безжалостный, но справедливый. Мягкий человек не может быть справедливым. Он жалеет и правых и виноватых. И чаще всего — виноватых.

Потому что невинного и жалеть нечего, у него все хорошо, все ясно, судьба плывет широким руслом… Хм… Что это потянуло его на философскую риторику? Интересно, достаточно внести один какой-то элемент в размышления — и потянулась целая цепочка! И так — в беспредельность. Достаточно об этом. Двинемся дальше…

Девятнадцать лет. Медсестра. Работает в областной больнице, в отделении профессора Сенченко. Ага, это так называемый биотрон. Герметические палаты с искусственным климатом. Экспериментальное лечение гипертонии и прочих болезней… Гм… Быть может, симулировать гипертонию да и лечь в этот самый биотрон? Пару недель полежать. Можно познакомиться, разговориться. Хм, план неплохой. Только как поднять себе давление? Посоветоваться с шефом? Он запретит такой «эксперимент». А обратишься к знакомым студентам-медикам — откажутся.

Скажут, криминал. Гиппократ завещал: не повреди! Нет, это не подойдет, надо что-то другое. Что же?

Проживает на Куреневке. Снимает комнатку у пожилой женщины. Улица Покрученная, 10. Гм, интересное название. Как и то дело, чем он занят. Дальше — биография. Не весьма сложная. Отец исчез. Мать умерла. Девушку забрали в интернат. Там окончила десятилетку, затем курсы медсестер. Переехала в Киев, живет здесь второй год. Замкнутая, скрытная, друзей не имеет. Вот и все. Скупо. Почти ничего. Орешек твердый, вероятно, непросто разгрызть. Что же придумать? Разве познакомиться с хозяйкою? А как? Просто зайти и сказать: здравствуйте, я ваша тетя?! Выдворит, не захочет разговаривать. Надо как-то официально. Скажем, под видом монтера. У вас аварийная линия, и прочее. Надо проверить. Можно вертеться сколько угодно. И поговорить с хозяйкою. А потом… потом дело покажет. Итак, решено…

Григор сложил листок с записями, спрятал. Выйдя к трамвайной линии, сел на 28-й, доехал до Красной площади. Решил зайти домой. Он жил на Андреевском узвозе у своих односельчан, которые выехали из села еще в предвоенные годы.

Старые-престарые супруги — им было уже за семьдесят — доживали век одиноко, получая небольшую пенсию за двух сыновей, погибших на фронте в последней войне.

Дед Микита был дома. Сидел в темной кухне на треногом стульчике, ремонтировал ветхие шлепанцы. Взглянул на Григора, усмехнулся в желтые прокуренные усы и, как всегда, хитровато спросил:

— Ну как — поймал какую-нибудь важную птицу?

— Летает дед, еще летает! — в тон ему ответил Григор.

— Так ты, слышь, реактивный возьми, чтобы догнать, — не мог угомониться дед Микита, поплевывая в ладони.

— Обойдемся без реактивного. Пешком догоним! — ответил парень, выискивая что-то в комоде.

— Гляди, гляди, тебе виднее. Эх, парень! И охота тебе сыщиком-пыщиком служить?

Ну хотя бы прокурором или адвокатом, это я понимаю: у всех на виду, авторитет! А то шныряешь где-то по задворкам, и никто о тебе не знает.

— А зачем, чтобы кто-то обо мне знал? — весело спросил Григор, примеряя потертые брюки.

— Разве что так, — сокрушенно покачал головою дед. — Кому что! Кому поп, кому попадья…

— А мне — попова дочка! — подхватил Григор. — Не надо, дед Микита, меня жевать!

Я жеваный-пережеваный! Ткнусь в село, мать и отец сразу в штыки: ты что себе думаешь, лучше бы агрономом стал, глянь — поля какие, а людей все меньше, все в город бегут, будто в городе на асфальте булки растут!..

— Правильно говорят! — одобрительно кивнул дед. — Славный у тебя отец. И кузнец, и косарь, и механик. Куда ни кинь — все мастак. А ты — просто так!

— Ого, вы, дед, уже начали в рифму говорить, — пошутил Григор. — Быть может, поэтом станете на старости?

— Поэтом или пенсионером, а не хуже тебя вижу, что и как! — рассердился дед. — Зачем ты рвань эту на себя напяливаешь? Сдурел? В Павловскую больницу захотел?

— А зачем этим лохмотьям пропадать? — улыбнулся парень, надевая штаны и старую спортивную куртку. — Теперь такая мода. Ретро называется…

— Не ретро, а ветро! — вскипел дед. — Ветер у тебя в голове гуляет. Да и у всех вас. Девчата скоро лопухом срам свой прикрывать будут. Конец света настает. Ну как хочешь. Охота тебе дразнить собак? Непутевый ты, Григор, хотя я и люблю тебя.

— Ничего, ничего, дед Микита, — успокоил его Григор. — Когда-нибудь я расскажу, что и как. А теперь чайку попью — и за работу!

— Тоже работа — не бей лежачего. Пей, пей чай, там Мокрина в термосе оставила. И сырники со сметаною в суднике.

Григор попрощался с дедом, вышел на улицу. Решил сразу ехать на Куреневку. К нужной остановке на улице Фрунзе Бова добрался трамваем, дальше добирался узенькими улочками. Вот и Покрученная. Старенькие, еще дореволюционные домики.

Сады, сады. А что — неплохо. Хоть и не современные коттеджи, но жить здесь, наверное, приятно. Тишина. Молочно-пенистый потоп вишневого цвета по обе стороны. Над деревьями гудят пчелы, хрущи. На скамеечках у подворотен сидят старухи, гутарят, смеются. Перемалывают, перемывают косточки ближних и далеких.

Среди чертополоха и зарослей полыни весело играют дети, татакают из самодельных и фабричных автоматов, вызывают из небытия — не дай бог! — войну, проклятую всем честным народом. Калитка открыта. Григор тихонько вошел на подворье. Возле ветхого коридора буйно расцветала сирень. С завалинки шмыгнул кот. Под правечной грушей на самодельном табурете сидела бабка — худая, аж прозрачная. Тонкими синеватыми пальцами с набухшими жилами она перебирала на столике щавель, складывала в миску. Увидев Бову, подняла на него взгляд синих прозрачных очей.

Парень поздоровался, спросил:

— Это дом номер десять?

— Эге. Так ведь на калитке написано.

— Я — для точности, — авторитетно заявил Бова и кашлянул. — Как ваша фамилия?

— Григорук я, Маруся Григорук. А что? — встревожилась она.

— Да ничего, — успокоил ее парень, снимая картуз и приглаживая шевелюру. — Я из Киевэнерго. Проверяю линию. От вас поступила жалоба, что барахлит освещение.

— Жалоба? — удивилась хозяйка. — Я ничего не писала. — Может быть, Галя?

— А кто это — Галя? — словно между прочим спросил Григор.

— Квартирантка моя. Девчонка, сестра милосердная. Наверное, она и написала. А я — нет. Иди, сынок, взгляни, что и как…

— Пойдемте вместе, — сказал Григор. «Еще не хватало самому торчать в доме, так ничего не узнаешь».

— Не вор же ты? — пожала плечами старушка. — Да и красть у меня нечего. Иди, не бойся.

— Нет, — уперся парень. — Только в вашем присутствии.

— Упрямый, — улыбнулась бабуся. — Ну пойдем, пойдем, если уж так настаиваешь.

Хотелось скорее перебрать щавлик. Моя Галя уважает зеленый борщик. Вечером придет. Добро, Я и там переберу, в кухоньке…

Она перекочевала в низенькую веранду-коридор, где стоял закопченный керогаз и располагалась батарея кастрюль и горшков. Григор начал осматривать счетчик.

Включил свет. Все было в полном порядке. Бабуся взглянула на парня.

— Ну как?

— Мм… Надо внимательно осмотреть, проверить.

— Наверное, моя голубка что-то заприметила да и написала вам. А тебе, сынок, хлопоты.

— Ничего, такая у нас служба. А что… это ваша Галя… учится, наверное, вечерами?

— Эге ж, — отозвалась хозяйка. — Она умная девчонка. На вечернем учится. Тяжело ей. Дежурит в больнице, а затем прискочит — и за книги. Хочет настоящим лекарем стать. И станет. Не отступится.

— А родители ей помогают? — равнодушно спросил Григор, приглядываясь к щитку и ощупывая пробки.

— Сирота она, — вздохнула бабуся. — Нет у нее никого. Какие-то дяди и тети есть, но не отзываются. Почему — не ведаю. Не признают ее. А мать и отец померли. Года три уже, как их нет. Так что она сиротка, и я ей как бы мать…

Григор искоса взглянул на хозяйку. Будто искренне говорит. Значит, Галя ей сказала неправду? Почему бы? Впрочем, глупый вопрос. Не станет же она говорить этой старой женщине о своем горе! Зачем? Тем более если она и сама ничего не знает. Что ж, из бабуси, как видно, не вытянешь ничего. Надо встретиться с Галей. А как? Снова притвориться монтером? Подозрительно. Да и хозяйка что подумает?

— А когда она дома бывает? — спросил Григор. — Поздно приходит?

— Когда как. У нее график. Сегодня, например, она днем дежурит, а завтра в ночь идет, а затем — снова днем. Послезавтра — выходной. Мы с нею и не видимся: она сюда, а я — туда.

— А вы разве работаете? — удивился парень.

— А как же, — довольно молвила хозяйка. — Еще хожу, убираю тут в одной конторе.

Слава богу, свой хлеб ем. Дай бог, чтобы и не перейти на чужой.

Странно было Григору слушать ту речь, обычная встреча открывала ему целые миры в жизни, казалось бы, совсем незаметных людей. Он быстро попрощался с бабусей, пообещал, что теперь с электричеством будет все в порядке, и вышел на улицу. На душе было нехорошо. Будто он совершил что-то постыдное. Что ж, теперь следует прийти послезавтра, когда старухи не будет. Играть ва-банк! Будь что будет!

На следующее утро Григор проснулся раненько, побрился, небрежно сделал несколько упражнений с гирями. Моясь под душем, напряженно размышлял, как поступить дальше. В сознании внезапно прозвучал насмешливый голос шефа: «Хоть трубочистом переодевайся, но информацию добудь». Трубочист? А почему бы и нет? Смешно? Зато можно замаскироваться так, что и родная мать не узнает. Как ее? Маруся Григорук.

Так, мол, и так, есть сигналы, что у вас давно не чистили дымоход, есть опасность пожара. Позвольте проверить и почистить. Я работник противопожарной инспекции, старший трубочист. Хо-хо! Можно еще главным назваться для солидности.

Или шеф-трубочистом! Целую иерархию можно придумать. Смешно? Только надо расспросить у пожарников, как все это делается, чтобы хоть вид приобрести профессиональный…

Григор снова оделся в старое платье, зашел на кухню. Мокрина — толстая, веселая, живая бабка — хозяйничала около газовой плиты. Дед Микита читал газету, хмыкая что-то себе под нос. Увидев Григора, сложил газету, поднял очки на лоб.

— Снова чучелом оделся? Ты только взгляни на него, Мокрина, сыщики-пыщики ему надоели, так он уже в блатные поперся!

— Блатные теперь в модерных костюмах щеголяют, — засмеялся Григор. — Бабуся, можно мне кофе покрепче, мне надо бежать!

— Балаганщики! — ворчал дед, снова закрываясь газетой. — Крученое, верченое поколение какое-то пошло!

— Может, ему так надо! — укоризненно отозвалась бабуся. — Что ты пристал к парню? Сейчас, Григорчик, закипит, достань там, в судничке, кофе…

— Хочу трубочистом стать, — пошутил парень. — Пойду сегодня на курсы.

— Этого еще тебе не хватало! Из университета в дымоход полезешь. А оттуда — в дурдом. В Павловскую больницу. Я всегда говорил, что ты добром не кончишь. Такие вы все — ученые-крученые!

— Не каркай, Микита! — доброжелательно молвила бабуся, ставя на стол дымящийся кофе. — Пей, сынок! Не слушай его, он и коту будет нотацию читать, старый ворчун, характер такой вредный. Должен кого-то пилить.

— Напилил я тебя. Только опилки вокруг валяются. Совсем извелась баба, в тень превратилась.

Григор посмеивался, попивая ароматный напиток. Ему приятно было слушать старческое ворчание своих хозяев, потому что он знал: за теми скрипучими словесами прячется огромная стыдливая нежность, детская, искренняя, не желающая открываться в повседневной жизни, маскирующая свою вечную ранимость и чувствительность.

Целый день Бова провел в противопожарной инспекции; предъявив документы, попросил проинструктировать его. Младший лейтенант, худощавый парень, с ироническим видом рассказал Григору о секретах своей профессии, о немудрых причиндалах трубочистов, о способах чистки дымоходов и технике безопасности. На всякий случай Бова попросил справку о том, что он действительно работает старшим трубочистом в противопожарной инспекции. Справку дали с условием, что он ее вернет после выполнения задания.

На следующий день Григор долго спал. Резкий стук в дверь разбудил его. Он подхватился с кровати, протирая глаза. У порога стояла обеспокоенная бабка Мокрина.

— Ты случайно не заболел, Григорчик?

— Нет, а что такое?

— Да все спишь, спишь, словно после маковки. Никогда ж такого не было. Я и думаю, а вдруг заболело дитя!

— Не заболело, а сдурело! — отозвался дед Микита из кухни. — Ты же видела — комедию какую-то строил. Оставь его. Здоровый он. Его и палкой не добьешь!

— Скажешь тоже! — укоризненно ответила старуха. — Палкой! Тебя бы хорошеньким дрыном за такие слова. Сердца у тебя нет, Микита!

— А нет! — насмешливо подхватил дед. — Зачем теперь сердце? Мне в больнице транзисторы, или как их там, поставили…

— Завел уже свое радио, — вздохнула бабуся, прикрывая дверь.

Бова покачал головой. Так можно проспать и свидание. Уже около двенадцати. Надо спешить.

Натянув на себя лохмотья, Григор подошел к зеркалу, взглянул на себя. С отвращением плюнул. И в таком виде он хочет знакомиться с девушкой? Да еще о чем-то беседовать? Идиот! Она его выгонит из хаты, не захочет даже рядом стоять.

А если не выгонит, так что ему делать? В самом деле чистить дымоход? Она, кроме прочего, может еще приметить, что тут не все так просто, насторожится, и тогда…

Нет, нет! К черту дымоходы! Надо вернуться к предыдущему плану, хоть он и рискованный. Поднять давление и лечь в биотрон. Шефу не скажу. Попрошу только, чтобы позвонил Сенченко. В самом деле, это отлично! Не он будет таскаться за нею, а она сама придет. Сядет рядышком, заведет разговор, измерит температуру.

Он еще, дурень, сомневался.

Вскоре Бова был уже на квартире знакомого студента-медика. Тот собирался отправиться на Днепр и заводил в коридоре подвесной мотор, испытывая его. От рева и треска дрожали стены дома, где-то внизу ругались соседи. Григор, закрывая уши руками, вошел в коридор. Товарищ выключил двигатель, весело закричал:

— Слышишь, как ревет? Зверь!

— Не знаю, как двигатель, а соседи твои рычат похуже Зверей! — сказал Бова. — Кости твои перемалывают!

— Пускай! — засмеялся студент. — Аппетит улучшают! Ты кстати пришел. Поедем кататься на Днепр. Я, моя девушка и ее подруга. Ты будешь для пары!

— Служба, — покачал головою Григор.

— А ко мне ты нагрянул разве по службе?

— Именно так, Выручай. Деликатное дело. Преступник симулировал гипертонию. Мне надо знать, как искусственно поднимают давление.

— Мелочи, — пожал плечами товарищ. — Симулировать можно что угодно. Давление, температуру, воспаление аппендикса. Даже весьма опытный врач не всегда разберется.

— Аппендикса не надо, — сказал Бова. — Давай о давлении.

Через полчаса Григор был уже в аптеке, купил необходимые препараты и шприц. Из телефонной будки позвонил шефу, кратко информировал о своем плане лечь в биотрон, попросил связаться с больницей, замолвить словечко.

— Ого! — отозвался одобрительно шеф. — Сразу в атаку? Молодец. Только смотри — не навреди себе. А то ты такой!

— Какой?

— Неуравновешенный. Заводной. А к Сенченко позвоню. Отправляйся. Тебя примут.

Бова заскочил домой, прокипятил шприц, ввел препарат в бедро. Предупредил бабусю, что уезжает на несколько дней. Выйдя на улицу, поймал такси.

В регистратуре уже ждали. Молоденькая русоволосая девушка отвела его в кабинет врача, посадила на топчан, покрытый клеенкой.

— Подождите здесь. Сейчас придет дежурная сестра, она вас примет.

— А кто дежурит? — равнодушно спросил Григор, держась за голову, как заправский больной.

— Куренная Галина. Разве вам не все равно?

— Все равно, — согласился Григор, хоть у самого сердце застучало.

Девушка вышла. Парень ощутил; как горячая волна хлынула в голову, раскаленный обруч внезапной боли опустился на затылок. Вот оно — начинается! Это действительно не шутки! Интересно, стоило ли начинать эту игру? А вдруг давно уже нет — этого Куренного, а ему приходится такими странными и опасными способами гоняться за химерой.

Дверь отворилась, в кабинет зашла сестра. Пересиливая боль, парень поднял лицо и остолбенел от неожиданности. Подхватился с места. Сестра, не обращая на него внимания, направилась к столу. Открыла толстый журнал.

— Сядьте, почему вы встали? — тихо молвила она.

Григор смотрел на нее и молчал. Как он сможет спрашивать у нее об отце? У такой королевны? Удивительное создание. Словно незримый знак на ее челе — знак скорби и красоты. Лицо худощавое, бронзовое: черные, с синим отливом волосы, а под бровями, похожими на крылья орла, готового к полету, — прозрачно-лазоревые глаза, словно небесные самоцветы. Под белым халатом угадывается гибкое тело, как у лесной серны. Он забыл обо всем, не знал, что говорить. Сестра о чем-то спросила. Григор не ответил, кровь стучала молотом в уши.

— Вы что — онемели? — спросила она и отвернулась.

Теперь Бова видел ее профиль — заостренный, какой-то сосредоточенно-злой.

Казалось, что в ее глазах мерцали, переливались искорки гнева. Неужели она всегда такая? Почему?

— Фамилия?

— Бова, — ответил парень. — Григор Бова.

Она взглянула на открытое крутолобое лицо, впервые улыбнулась. Григору показалось, что льдинки в ее глазах растаяли, резкая морщинка возле уст исчезла.

— Бова, — повторила она, записывая. — Странная фамилия. Будто в сказке.

Бова-королевич…

— А может быть, мы и живем в сказке? — прошептал Григор, пересиливая боль и любуясь девушкой.

— Слишком суровая сказка, — снова нахмурилась она. — Безжалостная…

— Сказки бывают жестокие, — возразил Бова. — Героев убивают, предают…

— Но в сказке непременно есть живая вода, — насмешливо ответила она. — Героев воскрешают. В жизни так не бывает.

Григор промолчал. Не хотел касаться какой-то тайной струны, которая (он это ощутил остро) натянута в ее душе предельно. Еще одно усилие — и разрыв!

— Профессия?

— Юрист, — неохотно ответил Григор.

— Такой молодой прокурор — и уже гипертония? — удивилась Галя. — Тогда вам нельзя работать в юстиции. Слишком тонкая организация для таких дел…

— Почему непременно прокурор? — пожал плечами Бова. — Юриспруденция — необъятное поле. Это — космическая наука.

— Вот как? — молвила она. — Что-то не замечала такого за нею. Ковыряется в грязи людской…

— Дети тоже играют в пыли. А затем строят дворцы и сеют цветы…

— И возводят темницы, и пушки отливают, — подхватила Галя. — И начинают войны, жгут сады, дворцы, храмы…

— Правда ваша, — вздохнул Григор. — Но нельзя и перегибать палку. В мире больше прекрасного.

— Как кому, — горько молвила девушка, записывая что-то в журнал. — Это зависит от того места, на котором человек стоит. Или от чувства черного юмора. Помните известную народную усмешку… «Цыган, твоего отца повесили!» — «О, пошли наши вверх!» А впрочем, что это мы начали с вами философствовать? Раздевайтесь, измерим давление. А затем — в палату.

— Мне бы хотелось поговорить с вами по-дружески, — сказал Григор, снимая рубашку. — Вот как выйду из больницы, встретимся и тогда…

— Вы считаете, что мы встретимся? — удивилась Галя.

— А вы думаете, что… нет? — тревожно спросил парень.

Галя промолчала, готовя прибор для измерения давления.

— Почему вы… не отвечаете?

— А зачем… встречаться? — наконец отозвалась она.

— Не могу сразу сказать, — тихо ответил Григор. — Не хочу банальных слов. Очень хочется увидеть вас… много, много раз…

Лицо девушки вспыхнуло, загорелись самоцветы очей. Она остро взглянула на парня, обожгла, снова отвела глаза.

— Если вы хотите…

— Очень.

— Тогда я подумаю.

— Где? И как?

— Какой быстрый! — засмеялась она. — Вы теперь больной.

— Не больной! — возразил он энергично. — Не знаю, поможет ли мне биотрон профессора, а вы…

— Не надо, — попросила она. — Не надо так…

— Как?

— Тривиально. Как у всех. Пусть будет молчание. Еще есть время. Подумайте. Если не передумаете — встретимся…

Григор старательно побрился, надел серый спортивный костюм. Выглянул в окно — на небе кучились белые облака, воздух был душный и влажный. Подумав, Григор решил захватить плащ.

Баба Мокрина пригласила парня к завтраку. Он вошел в кухню сияющий, веселый. Дед Микита одобрительно взглянул из-под бровей.

— Теперь другой табак! На человека похож. А то — словно забулдыга, оборванец. Не иначе как на свидание собрался. Правду говорю?

— Э, такое скажете! — махнул рукою Григор.

— Не твое дело, — вмешалась баба Мокрина. — Хлопец самостоятельный, что хочет, то и делает.

— «Самостоятельный»! — скептически сказал дед. — Пока сам. А набросит сеть какая-нибудь девка размалеванная, расфуфыренная — где эта хваленая самостоятельность денется! Будет танцевать под ее дудку!

— Ты много танцевал?

— Было, было! — вздохнул дед, уткнув нос в неизменную газету — Отплясывал, как медведь на цепи. У вас, женщин, колдовская сила!

— Пока молодые, — засмеялся Григор, отхлебывая чай из стакана.

— Ясное дело, — согласился дед. — Вот я: уже одна нога в гробу, а как увижу ясные глазки и все другое… где и сила берется! Будто живчик какой-то пробуждается в тебе…

— Молчал бы уж! — сердито рявкнула баба. — Еще тебе, седому дураку, о живчиках болтать? Постыдился бы Григора!

— А чего стыдиться? — удивился дед. — Дело житейское. Я ее хвалю, а она гневается. Ну и пошутить нельзя!

— Меры не ведаешь, старый греховодник!

— А где она — эта мера? Смотри, Григор, как полюбится фифа намалеванная, то лучше и не приводи к нам, не пущу на порог — Не слушай, Григорчик, успокоила баба, — лишь бы по сердцу, а размалеванная иль нет, дело десятое. Умыться всегда можно, а вот если нутро нечистое — тогда уж не отмоешь!

Так со смехом и шутками выбрался парень из дому. Бросился сразу же к ближайшему цветочному магазину. На витрине были какие-то пузатенькие кактусы и чахлая травка. Григор разочарованно направился к Житнему рынку. Там тоже цветов не было. Парень грустно вздохнул: придется идти на свидание без цветов. Жаль!

У входа в здание рынка стоял парнишка с тремя букетиками голубых незабудок.

Григор обрадовался — это именно то, что нужно. Парнишка попросил по десять копеек за букетик. Бова дал ему рубль за все. Трамваем он добрался до улицы Артема. Оттуда направился к областной больнице пешком. Встречные девушки оглядывались, завистливо поглядывали на миниатюрный букет голубых цветов. Григор взглянул на часы. До условленного времени было еще минут сорок. Замедлил шаг.

Шел торжественно, будто прислушивался к неясному волнению в сердце.

Что же случилось? Какое-то диво. Надоедливый официоз, банальное уголовное дело — и вдруг сказка. А может быть, ЭТО лишь его буйное воображение? И ничего нет? Он придет, а ее не будет. А если и будет, то лишь для того, чтобы холодно и равнодушно отчитать его. «Что вам, собственно, нужно?» — «Как же так? Мы ведь условились!» — «Хорошо, условились. Но что вам от меня нужно?» И все. После таких слов можно развернуться на сто восемьдесят градусов и топать домой.

Григор даже остановился, вообразив такое. А что — имеет право так сказать.

Имеет! Ведь он играет недостойный, темный спектакль. Он лжец. Пришел с недостойными намерениями, а потом… влюбился. Но ведь не сказал же ей правду. А если бы сказал? Она бы выгнала да еще плюнула вдогонку Заколдованный круг!

Следует сказать обо всем, но нельзя! Тогда завянет диво, родившееся в сердце.

Завянет так, как эти незабудки, если их не поставить в воду.

Подошел к воротам больницы, остановился под каштаном, поглядывая то на вход, то на часы. В небе загремело. Черные тучи насыщались зловещей синевою. Солнце то выглядывало, брызгая весенней радостью на разомлевшую землю, то снова пряталось за грозные тучи.

Мимо прошли две женщины — молодая и старая. Молодая смотрела под ноги, лицо у нее было сухое и злое; старуха беззвучно плакала, ломая руки у груди.

— Лучше бы ты дома умер, сыночек, — послышались судорожные рыдания. — Боже мой, боже, а я даже не услышала его голоса перед смертью…

— Что уж теперь! — сказала резко молодая женщина. — Не тревожьте людей, дома хватит времени плакать…

За ними выкатился из калитки приземистый полный человек. Его сопровождал высокий худой тип в фетровой шляпе. Он угодливо сгибался над своим толстым спутником.

— Чудесно! Превосходно! Хоть к девочкам, Иосиф Семенович!

— Я тоже так чувствую! Как рукою сняло давление! Нет, что ни говори, а биотрон — чудо!

Григор уже не слыхал, что они болтали дальше, — из ворот вышла Галя. Она оглянулась, увидела парня. Улыбнулась. И все страхи растаяли. На сердце стало просто, ясно. Они шли, приближались, будто два звука в мелодии, чтобы создать единый аккорд. Она была какая-то неуловимо мелодичная. Странно! Все как у многих девушек — коротенькая темная юбочка, шерстяная кофточка, сиреневый плащ, туфли на высоком каблучке, — но почему все это так гармонично в ней сочетается? И черные, распущенные по плечам волосы похожи на крылья сказочной птицы, и очи — будто улыбка послегрозового неба…

Она поздоровалась. Григор подал ей цветы. Галя взяла букетик, задумчиво взглянула на него.

— Мне еще никто не дарил цветов…

— Не может быть! — удивился Григор.

— Почему… не может быть?

— Не знаю, — растерялся он. — Всем дарят. А тем более… таким, как вы…

Галя вспыхнула, немного помолчала. Вздохнула:

— Быть может, и дарили… но я бы не приняла.

— Почему?

— Ведь это очень важно… принять цветы.

— А от меня вы приняли…

— Приняла.

— Незабудки, — тихо сказал Григор.

— Незабудки, — повторила она.

Над ними ударил гром. Посыпались редкие огромные капли дождя, затарахтели на нежно-зеленых листьях каштанов. Галя взглянула в небо, поймала раскрытыми губами дождинку, засмеялась.

— Вы не боитесь грозы?

— Нет. Вот я захватил плащ.

— Тогда пойдемте гулять. Я свободна.

— Пойдемте! — обрадовался парень.

По асфальту заструились ручейки. Галя ступала уверенно и свободно, будто под ногами и не было луж. Она смотрела вперед сосредоточенно и напряженно, словно несла на себе незримый груз. Несла и боялась уронить его. Григор поглядывал на нее, молчал, глубоко вдыхая напоенный озоном воздух, сдерживал тревожное дрожание губ.

Люди выжидали в подъездах, под балконами, боясь выйти под грозу. Галя осуждающе покачала головой.

— Если бы можно — люди готовы создать для себя непроницаемую сферу. Там были бы эскалаторы, кабинеты, спальни, гидропоника, кафе, дискотеки, служебные помещения. И искусственное кварцевое солнце.

— Ну это вы уж…

— Что?

— Чересчур.

— Пойдите в метро, в подземные переходы. На Крещатик вечером. Люди плывут, как река. Любуются неоновыми огнями, толкутся в подземельях, сидят в ресторанах. А на склонах днепровских, на лугах — почти никого. Под звездами — неинтересно людям. И песен не слышно. Песня теперь звучит лишь на сцене и по телевизору. Не кажется ли вам, что современное поколение… как бы это сказать, пришельцы из какой-то подземной сферы? Воплощение циклопов, гномов…

— Галя, разве так можно? Это же несправедливо, — смущенно сказал Григор. — Не только на сцене песня звучит… ежедневно по радио я слышу.

— Вот-вот, — желчно усмехнулась девушка, и профиль у нее снова заострился, как у птицы. — Спрятали песню в металлическую глотку. Это страшно.

— Что страшно?

— Певец волнуется, вкладывает в песню сердце, душу. Его записывают на пленку или пластинку. И вот его волнение размножено миллионным тиражом. Слышите? Уже не нужно искренности актерской и волнения. Певец может дуть водку или рассказывать друзьям анекдот. Его искренность записана и размножена. Да здравствует цивилизация и технический прогресс!

— У вас странное мышление! — осторожно сказал Бова.

— Странное?

— Необычное. Вы словно идете… по лезвию меча. Напряжение и тревога. Все вас раздражает, ужасает…

— Нет, не раздражает, — возразила девушка. — Просто я знаю жизнь и смотрю трезво на ее течение.

— Можно видеть жизнь односторонне, — намекнул Григор. — Быть может, какая-то травма душевная. И тогда…

— Просто надо иметь чистый глаз, резко ответила Галя, взглянув на парня, и во взгляде ее колыхнулся гнев. — Люди привыкли носить очки с цветными стеклами.

Один надел красные: ах, ах, розовые замки, как все прекрасно! Иной отдает предпочтение зеленому цвету: браво, чудесно, жизнь вечно зеленая, нет ни зимы, ни осени! Радость и благо! Еще кто-то оседлал нос голубыми стеклами: всюду лазурь, все голубое, нет ни несчастных, ни бедных, ни самодовольных, у всех небесные одежды, всем открыты пути к счастью! Разве не так?

— А вы? — напряженно спросил Григор, ощущая, как между ними натягивается тугая струна необъяснимого чувства: неведомо, чем оно станет — злом или дружбою?

— Что я? — с вызовом откликнулась Галя.

— Вы… какое стекло имеете?

— Не черное. Ведь так вы подумали? Правда?

— Нет.

— Не обманывайте. Я вижу. У вас на лице все написано. Но тут вы ошиблись. Я ненавижу любые стекла. И черные тоже. Я хочу смотреть на мир просто. Видеть его таким, каков он есть…

Дождь внезапно перестал. С крыш слетела стая белых и сизых голубей, радостно заплескалась в прозрачной, еще не замутненной луже. Над каштанами вспыхнула радуга. Люди устремились на улицу. Галя остановилась, подняла лицо вверх. Григор поглядел на нее: она любовалась радугой.

— Значит, не все в мире скверно? — тихо отозвался он.

— Эта красота еще более подчеркивает несовершенство людей, — возразила девушка.

— Зачем же вы тогда работаете в больнице?

— А почему бы и не работать? — удивилась она.

— Лечить гадость людскую? — в тон ей спросил Григор.

— Мы лечим тело, — сухо ответила девушка. — Все иное — дело самого человека. А прекраснодушные слова — полова. Неужели и вы…

— Что?

— …любите пустую риторику?

— О нет! Но мне показалось, что вы весьма траурно смотрите на мир…

— Не траурно, а справедливо. Когда вижу клопа, не называю его мотыльком. Не люблю фантастов за это. Выдумывают прекрасное будущее, розовые планеты, осиянных людей. Где они возьмутся, из кого? Нет никакого понимания причинности. Из поросенка не вырастет лев, из курицы — орел.

— Вы не любите фантастики?

— Розовую — ненавижу. А серьезную люблю.

— А какие книги для вас любимые?

— Вы будете смеяться.

— И все же…

— Конан Дойл. Приключения Шерлока Холмса.

— Правда? — обрадовался Григор. — Тогда мы с вами единомышленники. Я с детства люблю эти книги. А что вам нравится в них?

— Сам Шерлок, — мечтательно сказала Галя, поглядывая на щебечущих детей в скверике. — Настоящий рыцарь…

— Почему рыцарь?

— А как же! Сразу же спешит на помощь обиженным. О себе не думает. Пренебрегает опасностью. И вместе с тем знает цену миру.

— Как? — не понял Григор.

— Разве забыли? Он скептик. Он знает, что люди подлые, никчемные, завистливые, грязные, жадные. И все же — помогает им. Потому что сострадает Прекрасный герой.

— Детектив, криминалист, — как бы вопрошая, отозвался Бова.

— Ну и что? — с вызовом возразила девушка. Нет грязной работы. Лишь бы на благо.

Врачу приходится ежедневно иметь дело с грязью. И педагогу. А тем более криминалистам.

— Это верно.

— Ага, согласны. Да что я говорю вы же юрист. И хорошо должны знать все это.

Слушайте, Григор, — внезапно остановилась она, — а почему бы вам не стать Шерлоком? А? Это тебе не прокурор или адвокат! Интересно, интригующе. Погоня, преследования, раскрытие тайны…

Парень ощутил, как его щеки начинают пылать. Знает она что-нибудь или так, случайно дотронулась до главного? Что делать? Как выйти из идиотского положения?

Промолчать? Позже может случиться катастрофа. А открыться — как знать, что произойдет?

— Я об этом уже думал, — нерешительно ответил он.

— Серьезно?

— Да.

— Это чудесно. Тогда вы сможете написать рассказы о современном Шерлоке. Потому что теперешние детективы неинтересны. Поверхностно, без глубокой психологии — Надо иметь талант.

— А вы пробовали?

— Стихи — пробовал. А прозу — нет.

— Я тоже стихи пишу, — призналась Галя. — Только никому не читаю.

— Почему?

— Нет подруг. Разве своей бабусе, так ей неинтересно. Вот недавно написала большое стихотворение.

— О чем?

— О любви.

— Прочитаете мне? — попросил Григор.

— Сначала вы мне.

— Хорошо. Только какой из меня поэт. Так, версификация…

— Все равно. Важна не форма, а содержание, чувство. Когда читают друзьям — все звучит по-другому, не так как со сцены…

— Это правда. Только где будем читать? Прямо на улице?

— Можно и на улице, — сказала она. — Свернем в сторону, правее. Эта улица ведет к зоопарку. Там тихо.

— Согласен. Только сначала предлагаю зайти в кафе. Посидим, пообедаем. Я свои опусы прочитаю вам за столиком, а вы — про любовь — на улице. Про любовь лучше на природе. Договорились?

— Договорились, — ласково улыбнулась девушка.

Они зашли в кафе около небольшого ресторана. Сели за крайний столик на открытой веранде. Подкатилась полненькая официантка, вытащила из кармашка блокнот, вопросительно взглянула на гостей.

— Обедать не буду, — предупредила Галя. — Так… чего-нибудь.

— Пирожные, — сказал Григор. — Яблоки, кофе… Вино столовое…

Девушка одобрительно кивнула. Официантка отошла. Григор глянул в глаза своей спутнице, радостно засмеялся.

— Чему вы смеетесь? — удивилась она.

— Странно…

— Что?

— Прошло менее часа, а кажется — проплыли годы.

— И мне так кажется, — прошептала она. — Хорошо. Никогда так не было. Разве в детстве. Когда мать меня ласкала…

Григор замер. Прикрыл глаза веками. Снова между ними что-то опасное, хрупкое, как хрусталь. Девушка смотрит на него просто, непосредственно, словно на облачко в небе. Почему же он такой тревожный? Отчего тянется за ним этот проклятый хвост?

Официантка принесла вино, открыла. Поставила пирожные, яблоки. Парень налил вино в бокалы.

— За встречу.

— За встречу, — сказала она, еле пригубив бокал. — Читайте же ваши стихи.

Он отпил глоток золотистой жидкости. Поставил бокал на стол. Взглянул в голубые глаза.

— Что же вам читать?

— Что вспомните.

— Хорошо. Только не смейтесь. Форма несовершенна. Так себе — ритмическая проза…

— Мы же договорились, Григор…

— О космической отчизне, — сказал парень.

— Что это значит? — удивилась Галя.

— Неужели не понимаете? Мы ведь не одной Землею сформированы. От Земли у нас весьма немного — прах, материал биологической машины. А разум, чувства, дух созданы Космосом. Звездами, солнцем, небом, ветром, молнией, облаками, песнями, сказкою, что передается из полузабытых или совсем забытых веков…

— Поняла, — одобрительно усмехнулась девушка. — Это весьма верно. Но я считала, что вы в это вкладываете что-то более таинственное…

— Может, и вкладываю, — загадочно молвил парень. — Впрочем, погодите, послушайте…

Мы — не дети Земли,

Мы — потомки небес.

Уж зоны проплыли, как пришли мы из дальних миров,

Полные творческой силы.

Первозданной и дикой планете

Подарили огонь…

Сколько мук и страданий,

Сколько странных мистерий!

Гаснет память о крае родном,

И стена лабиринта все выше,

Паутину усталость плетет

В иллюзорных туманных виденьях…

Гулливера распяли лилипутскими нитями

На трехмерной сфере планеты,

Иногда ему снятся волшебные сны.

Призывают лететь в беспредельную глубь!..

И тогда Гулливер посылает во сне

Корабли межпланетные,

Словно школяр голубей из бумаги…

О смешные виденья детей!

Прометей! Потряси-ка скалу вещества,

До которой тебя приковал беспощадный закон,

Отзовись громыхающей молнией К братьям —

Титанам, закованным в бездне веков!

Вспоминайте, друзья, ведь пришли мы из Края Родного,

Из незримых садов, беспредельных полей,

Мы — потомки Урана!

Почему ж и когда мы забыли величье Отчизны

И ее волшебство, красоту?

Бег по кругу нам надо оставить, слышите, братья?!

Все, кто древний по духу

И кто молод всегда, —

Все замрите на миг

И припомните сказку волшебную своего небывалого царства

И лазурные горы, леса и сады,

Где мы все рождены,

Где мы все вырастали под ласковым взором Отца,

Где Великая Матерь Огня нас ласкала.

Встаньте, братья, не спите!

На рассвете восстаньте!

Это будет мятеж удивительный — против себя!

Мы — сильны, мы отважны и несокрушимы!

Умывайтесь лучами светил

И магический дар возвратите себе —

Жить в бессмертном Дыханье Свободы,

Ведь земное твое бытие, Гулливер, —

Это лишь миг сновиденья…

— Очень интересно, — сказала девушка. — Удивительно…

— В самом деле? — обрадовался Вова.

— Правда. Но откуда у вас такие образы, идеи? Раздвоение человеческой сущности, стремление в беспредельность…

— О, мне часто снятся странные сны, — сказал парень. — Никогда не поймешь — откуда они, почему?

— Я люблю слушать сновидения, — мечтательно молвила Галя. — Есть такие сны, в которых хотелось бы жить.

— Э нет! — возразил Григор. — Я не желаю жить даже в самых красочных сновидениях. Хочу выбирать путь сознательно, а не быть марионеткой сна.

— А может быть, ваше сознание — тоже сон? — нахмурилась Галя. — И ваше волевое — решение — тоже бред подсознания…

— Ну, это уж что-то зловещее, — засмеялся парень.

— Не стану спорить. А то вы убежите от меня. Лучше прочитайте еще что-нибудь.

Мне очень нравится, как вы читаете.

Григор облегченно вздохнул.

— Тогда послушайте шутливую миниатюру. Про ребро.

— Про какое ребро?

— Адамово ребро. Вот послушайте…

Господи, когда-то Еву ты из ребра Адама создал.

Ничтожная потеря для Адама! Зато каков успех!

Яблоко познания Добра и Зла, пылание любви, глубины мук, трагедий и восторга!

Господи, молюсь к тебе, прошу — возьми-ка снова у меня двенадцать ребер, создай двенадцать новых Ев. Пускай они мне поднесут двенадцать яблок из Сада небывалого Познанья!

Приди, приди. Господи, и ребра спокойно у меня бери! Без них я проживу, но без подарка Ев — погибну!

Галя смеялась.

— Не станет у вас ребер — любая Ева не поможет. Будете ползать, как медуза.

— Так это же символически! — защищался Григор.

— Тем более. Символы должны быть точны. Если уж у кого-то и берется ребро… то есть плоть, так это у женщины.

— Ого! Вы суровый критик.

— Да нет! Просто не люблю сомнительных шуток.

— А мне кажется, что без шуток вообще жить невозможно. Можно сойти с ума. Хотите выпить?

— Спасибо. Не надо. Не знаю, как кому — а мне редко какая шутка нравится.

— Почему?

— Шуткою чаще всего люди прикрывают свое бессилие и трагедию. Жизнь трагична…

Трагична в самом основании, а они смеются.

— Я не совсем понимаю вас, Галя, — тихо сказал Григор, прикасаясь пальцами к ее руке. — Вы такая красивая, а…

— Не надо, Григор, — резко сказала она, ставя бокал на стол. — Извините… но не надо так. Лучше прочтите мне еще что-нибудь. Но не шутку…

— Хорошо, — грустно молвил Григор. — Прочту. О рыбаке.

Все рыбаки стремятся к речке днем. А мой товарищ — нет

Чудак, как только звезды в небе засияют, он удочку берет и к озеру спешит.

Вверху сияют звезды. И в воде они же.

И кажется ему, что он плывет в пылающем просторе.

И паруса плакучих ив шумят тревожно, несут, несут челнок незримый вдаль.

Забрасывает удку друг мой. Но крючка и червяка на ней не сыщешь, лишь слово колдовское рыбак мой шепчет и целует леску.

Проходит ночь. Он терпеливо сидит над океаном звездным. Чего он ждет? Кого?

Плывет рассвет. Бледнеют звезды и прячутся в лазури ясной. Рыбак сворачивает леску, задумчиво идет домой.

А ночью снова — безнадежный лов

И все же — может быть, прицепится вдруг кто-то на слово колдовское?

А вдруг…

Сидит рыбак, плывет над звездными ветрами. И паруса плакучих ив шумят тревожно…

— Хорошо, — сказала Галя. — И правда.

— Что правда? — не понял Григор.

— Безнадежный лов. Ничего не нацепится на леску рыбака. Напрасно люди ждут.

Разве что рыба сама захочет — Какая рыба? — удивился парень.

— Бог, — просто ответила девушка.

— Вы серьезно? — растерянно спросил Григор.

— Почему бы и нет?

— Никогда не думал… что моя миниатюра вызовет такие мысли.

— Такие мысли может вызвать любой образ, — возразила Галя. — Даже червь.

Помните, у Державина: «Я червь, я Бог!»

— Помню. Но вы…

— Что?

— Разве вы верите?

— Не то слово — вера. В обычном разумении у меня веры нет, а в глубинном — есть.

Быть может, это не вера, а интуитивное знание.

— Я поражен…

— Тогда что же? — насмешливо спросила Галя. — Наши пути разошлись? Или, быть может, начнете меня перевоспитывать? Приносить популярные атеистические книжечки? Водить в кино?

— Галя!..

— Не будете? Тогда хорошо. Не бойтесь — я не сектантка. Не люблю лицемерных, суеверных собраний, где во имя Бога произносится столько хвалы и курится фимиам.

Он уже давно бы умер от тоски и ужаса. Мой Бог похож на вашу чудесную Рыбу, его не поймаешь на крючок молитвы или на червя лести…

— Какой же он? — осторожно спросил Григор.

— Не знаю. Он прекрасный — это я ведаю точно, верю. Он герой и рыцарь. Он молчаливый и громогласный. Он жалостливый и грозный. Он всесильный и незримый.

Он везде… и нигде…

— Это просто опоэтизированный человек, — вздохнул парень. — Вы создали в своем сердце идеал. И поклоняетесь ему…

— Может быть, так. А может, и нет.

— Странно. А как же ваш скепсис?

— Какой?

— По отношению к людям? В человеке много отвратительного — это правда. Но ведь причина мира (так веруют все религиозные люди), а значит, и всего, что происходит в нем, — Бог? Со скульптора спрашивают за никчемное изваяние, с сапожника — за испорченные сапоги…

— А Бог отвечает за скверный мир? — насмешливо подхватила Галя.

— А как же?

— Бог не имеет никакого отношения к миру.

— Как так?

— А так. Вы же мыслящий человек. Неужели всесильный дух стал бы заниматься созданием ограниченных миров? Каких-то шариков, планет, солнц, а тем более — микроскопических муравьев, называемых людьми?

— Я изучал десятки различных религиозных и философских течений Востока и Запада.

Большинство апологетов утверждают, что мир создан волею Творца, как бы он ни назывался… Брахмой, Иеговой, Ормуздом, Зевсом… Правда, древние гностики утверждали, что Превышний Отец, называемый Истиной, не повинен в творении нашего многострадального мира, что это — дел рук злого создателя, архонта нижних сфер.

Но эти странные идеи встретили решительное возражение отцов церкви. Так что творцом Вселенной все же следует считать Бога…

— Возможно, и так, — равнодушно согласилась Галя, допивая кофе. — Всякий бракодел — творец, на высоком месте или на низком. Но при чем тут Бог? Я в это понятие вкладываю свое, заветное. Его нельзя передать. Какое мне дело, что об этом говорили те или иные мудрецы? Да и что такое мудрость? Я принимаю Солнце таким, как оно есть, как оно кажется мне, а не таким, как его описывают астрономы или астрофизики…

— Откуда это у вас, Галя?

— Что?

— Такое мышление?

— Плохое или хорошее?

— Не знаю. Опасное. Тревожное, волнующее. Мне кажется, что вы шутите, разыгрываете меня. Впрочем, нет. В глазах у вас — гнев. И ясность. Не пойму, не уловлю. Такие мысли, как у вас, появляются тогда, когда человек переживет глубокую драму. Горе высекает искры нового понимания. Но мистика…

— Я не мистик! — взмахнув крыльями ресниц, возразила девушка. — Медику почти невозможно быть мистиком. Каждый день — физиология, внутренности, грязь. Надо очень любить скрытую сущность человека, чтобы не возненавидеть его физиологию.

Знаете что, Григор? Давайте оставим эту тему… Может, когда-нибудь… Хорошо?

— Хорошо, — неуверенно согласился Бова. — Но вы обещали прочитать свои стихи…

— О любви, — улыбнулась Галя. — Пойдемте отсюда. По улице Зоологической. Там уютно… и я попытаюсь вспомнить.

Григор расплатился с официанткой. Они вышли под крону весенних деревьев. Парень шагал задумчивый, растерянный. Галя иногда искоса посматривала на него. В воздухе поплыл зной, начало припекать. Они сняли плащи. Мимо проносились редкие машины, из-под колес брызгала жидкая грязь.

— Ну что ж, начну, — сказала девушка. — Только не перебивайте. Хорошо?

— Хорошо, Галя.

— Любовь, — медленно промолвила Галя, словно смакуя это слово, будто прислушиваясь к его звучанию. — Любовь…

Что ты, Любовь? Миражи иль основа?

Дар вдохновенья? Вспышка таланта?

Зверя рычанье иль Вышнее Слово?

Пепел или пламень?

Феникс или фантом?

Что ты, Любовь? То ли взрыв сумасбродный,

Мертвой природы случайная проба,

Пасть ненасытная страсти голодной

Или скелет в разрисованном гробе?

Катится вихрь вне предела закона,

В нем перемешаны атомы, люди,

Драмы, гротески, религий каноны:

Было, и есть, и, наверное, будет!

Нежное чувство, любовь, как зарница,

Шепот несмелый, громовое слово —

Все на алтарь беспощадный стремится,

В страшную бездну снова и снова.

Где пониманье?

Где ты, критерий?

Вечно сомнение в сердце пребудет?

Истины Матерь? Вершина мистерий?

Темная? Ясная?

Кто нас рассудит?

Гибнут миры.

И пылают созвездья,

Новых галактик грохочут зачатья,

Кроносы юные в новых просторах

Страстным богиням готовят объятья.

Пусть разрушаются в порох системы,

Тают свидетели творческой драмы, —

Евы желанные в новых Эдемах

Вновь призывают любимых Адамов…

Будут и яблоки, будут и Змеи,

Будет паденье, проклятие Бога,

Авеля нежность. Каина зависть

Двинутся снова от злого порога.

Сквозь революции, царства, поэмы

Дети Адама направятся в небо,

Чтоб созидать мировые поэмы,

А в результате разгадывать ребус:

Что ты, Любовь?

Или завет Воскресенья?

Искра правечного Змея Ананты?

Бред несусветный иль Божье Веленье?

Пепел или пламень?

Феникс или фантом?

— Странно, — сказал Григог, прослушав стихотворение.

— Что странно?

— Вы не похожи на современных девушек.

— Почему?

— Они не задумываются над такими проблемами. Любят, и все. Плачут, если грустно.

Радуются, когда весело. Они даже легкомысленны и небрежны в любви. А у вас…

— У меня… — словно эхо, повторила Галя.

— У вас сплошная рана. Душа — скрипка. Еле дотронулся — уже откликается, звучит…

— Вы ошибаетесь, — сурово ответила Галя, глядя куда-то в сторону. — Это неправда.

— Что неправда?

— О современных девушках. Что они легкомысленны. Конечно, есть и такие. Но их — меньше. А большинство — глубокие и нежные. Это они кажутся легкомысленными.

Надевают защитную маску, чтобы вы, мужчины, не ранили их. Вы добираетесь к сердцу, чтобы сразу… оседлать его.

— Вы не очень уважительно относитесь к мужчинам.

— Так оно и есть. А девушки должны беречь свою нежность в тайне. Ибо что останется потом, когда мужчина сорвет цветок, растопчет и уйдет прочь? Только пустота. Девушки берегут заветный цветок для принца…

— Для принца? — растерялся Григор.

— Для единственного. Для небесного возлюбленного, который приходит в сновидении, в мечтаниях. Каждая девушка мечтает о принце. И не встречает его…

— А Ромео и Джульетта? Тристан и Изольда? Меджнун и Лейла?

— А что с ними случилось? — возразила Галя. — Мир растоптал их, растерзал. И лишь после смерти воспел. Да и то… для спектакля, для сцены. Для денег. Для равнодушных людей, которые показывают в фойе свои туалеты.

— Это правда. Но я как-то не задумывался об этом.

— Вот видите. А о девушках думайте осторожнее. Не судите по внешним признакам. В каждом человеке — бездна. То, что снаружи, — может быть лишь пеплом. А под пеплом — жар…

— Говорите, говорите, — тихо попросил Григор. — Это прекрасно.

— Пустое, — внезапно смутилась Галя и отвернулась. — Не надо меня хвалить. А как же стихотворение? Не понравилось?

— Хорошо, — искренне сказал Бова. — Куда мне! У вас — мысль. И нежность. И глубина…

— Перехвалите, — засмеялась Галя. — Нет ничего особенного. Мне лично не нравится. То, что в сердце, — нельзя выразить в слове. Я же чувствую. Нужен какой-то новый, небывалый способ общения. Может, тогда… Только когда это будет?

— По-моему, он всегда был и есть.

— Что?

— Интуиция. Симпатия, антипатия. Даже идиосинкразия… Врожденное отвращение к определенным вещам или явлениям. Кажется, это так у вас в медицине называется?

— Так, так, — снисходительно засмеялась Галя. — Но вы правду молвили. Я ощущаю таинственную связь между всем-всем на свете. Даже между человеком и камнем, звездою, деревом, цветком. Иногда мне приятнее беседовать с березою или бродячей кошкой, нежели с человеком. А особенно люблю звездную ночь, когда никого нет, тишина и над головою сказочный Чумацкий Шлях. Неслыханная красота!

— Это и в самом деле поэтичное восприятие. Вы могли бы написать.

— Уже написала, — ответила девушка. — Я пишу все время. Когда есть свободная минутка…

— И днем и ночью слушал бы ваш голос. Прошу вас, прочтите…

У девушки пылали щеки. Она благодарно взглянула на парня и снова начала декламировать, задумчиво поглядывая в небо:

О далекие дивные звезды-светила,

Что вы знаете, звезды,

Про Землю мою?

Что-нибудь вам известно

О сказочной Еве,

Полюбившей Адама

В правечном раю?

А на ваших мирах

Расцветают Эдемы?

И растут ли там яблони

Зла и добра?

И для вас, мои звезды, —

Лучистые искры —

Наступила ль ужасной

Расплаты пора?

И на Авеля Каин

Поднимает дубинку,

И Творец проклинает

Созданье свое…

Сохраните их, звезды,

От паденья и смерти,

Передайте заветное

Слово мое:

«Может, люди-то больше,

Чем лучистое солнце,

Может, сердце богаче,

Чем галактик дары!

Если сердце угаснет —

Вселенная гибнет,

Если гаснут зеницы —

Запылают миры!

Люди, слышите, люди!

На мгновенье замрите!

Воспылайте сердцами,

Дети радости ждут!

Не идите, как тени,

В равнодушную вечность,

Пусть во храме вселенском

Звезды снова взойдут!

Ведь солнца угасают

И гибнут планеты,

В беспредельность уходит

Секунда и век,

Возвращаются в хаос

Империи, боги…

Но бессмертьем владеет

Лишь он — Человек!»

— Как это чудесно! — воскликнул Григор.

— Что?

— То, что вы написали. Уникальность человека, его души. В самом деле… только осознание, только разумность может овладеть бессмертием. А некоторые юристы пытаются все подвести под параграф закона, словно люди — штакетные палки в заборе. А в жизни… случается, что увидишь человека — и уже никогда его не забудешь. Вот как мы с вами… Как только увидел вас — все!

— Что «все»? — тревожно спросила девушка, останавливаясь под каштаном.

— Ну… не надо слов, — растерянно молвил парень. — Неужели вы не ощущаете? Я сразу почувствовал, что вы… близкая, родная…

Галя прикрыла ресницами глаза. Молчала. Только по щекам ее плыла алая волна. В зеленых ветвях каштана шептал ласковый ветерок. За стеною зоопарка рычали звери, смеялись дети. Проехала легковая машина, задела бродячего пса. Он отлетел в канаву, жалобно заскулил. Девушка очнулась. В ее глазах заблестели голубые льдинки.

— Вино, — сказала она.

— Что? — удивился парень.

— Говорю, что это в вас от выпитого вина…

— Галя…

— Григор, не надо. Я не желаю призраков…

— Я не буду, Галя. Хорошо… Но знайте…

— Лучше пойдемте в зоопарк. Я еще никогда здесь не бывала. А вы?

— Я тоже… не бывал.

— Посмотрим?

— Хорошо, — вздохнул Бова.

Они вышли к проспекту Победы, завернули налево. Возле касс зоопарка толпились люди. Григор купил Гале мороженое, стал в очередь. Девушка отошла в сторону, стала под деревом, а парень напряженно размышлял об удивительном знакомстве.

Задание шефа, комичный визит к бабусе, больница, свидание, беседа о Боге, стихи о любви. Какой странный калейдоскоп! Разноцветные стекла мозаики, а цельной картины нет! Как ее создать? А надо. Ведь уже не отойдешь, не оставишь, не забудешь. Будет звать, волновать, не даст покоя никогда, ни за что. И ее резкое слово, и недовольство, и скорбь или ирония — уже неотделимы от нее, от зовущего, тревожного облика…

Купив билеты, Григор позвал девушку. Они вошли в ворота, направились налево.

Возле большой клетки собралось много людей. Дети орали, смеялись. В клетке сидели две огромные обезьяны — самец и самка. Он сосредоточенно ковырялся в густой шерсти, выискивая паразитов, а она забавлялась с резиновой автомобильной покрышкой. То прятала в ней морду, то подскакивала и внимательно, злобно смотрела на человеческую толпу. Вот она ухватилась передними конечностями за решетку, просунула морду между прутьями клетки, вытянула губы трубочкой, словно для поцелуя.

— Славная молодка! — прохрипел какой-то пьяница рядом с Галей, дохнув сивухою. — Такая обнимет — затем всю жизнь будет сниться. Ик! Ишь стерва, целоваться хочет!

Люди хохотали. Галя встретилась взглядом с обезьяной, замерла. Ей показалось, что из-под звериного низкого лба на нее метнули молнию разумные, враждебные глаза. Внимательные и бдительные. Они жили отдельно от чудовищного тела, они смотрели в этот мир из таинственных недр неведомых пространств. Угрожали, презирали, ненавидели… и умоляли…

— Уйдем, — прошептала девушка.

— Что? — не понял Григор.

— Я говорю — уйдем. Мне плохо.

— Хорошо. Мне тоже тяжело на душе.

Шли молча. Мимо веселых людей, мимо играющих детей, мимо клеток с полосатыми зебрами, гордыми, печальными оленями, презрительными верблюдами. Возле клетки с бегемотом Галя остановилась. Долго смотрела на громадину черного блестящего тела, неподвижно лежащего в воде, посверкивающего малюсенькими равнодушными глазками. Пожала плечами.

— Эволюция, — иронически произнесла она.

— Что? — не понял парень.

— Говорю — эволюция. Не весьма она экономна…

— Проба…

— Хороша проба! Гора мяса. Кому нужна такая проба?

— Биологический тупик. Даже люди попадают в него. Десять лет автор пишет книгу, а она — бездарна. Сотни лет формируется социальная система, а она — немощна и реакционна. А природа действует вслепую.

— Вы считаете?

— А что ж — Бог? — скептически спросил Григор.

— Я не сказала этого, — сухо парировала девушка. — Бог и творение несовместимы.

Я уже говорила вам. Тем более такое творение, как эти бегемоты. Или обезьяны.

— Тогда кто же?

— Не знаю. Какие-нибудь мыслящие существа. Но бессердечные.

— Где же они?

— Может быть, здесь, на Земле. Может, на других планетах. Может, это мы сами…

Не понимаю…

— Точнее не могу сказать, Это у меня как бред. Психика — страшная сила. Мне иногда кажется, что мы каждой мыслью что-то рождаем. Прекрасное или чудовищное.

Цветок или хищника. Мотылька или обезьяну. Я смотрела на самку орангутанга… Из ее глаз выглядывает человек. Мне стало страшно.

— Почему?

— Не знаю. Словно я соучастник преступления.

— Может быть. Я начинаю вас понимать.

— Правда? — обрадовалась Галя. — Пойдемте дальше. Что-то мне здесь не нравится.

Они остановились около хищников. Сквозь прутья клеток сверкали печальные глаза тигров, львов, пантер и барсов. Пружинистые тела судорожно устремлялись то в одну сторону, то в другую, меряя тесные и грязные закоулки стремительными шагами, отсчитывая грозными когда-то лапами нескончаемую дорогу, которая никуда не вела.

— Страшно, — простонала Галя, взглянув на Григора. В ее глазах блестели слезы и плыла мука.

— Страшно? — растерянно переспросил парень.

— Зоопарк — это преступление, — упрямо сказала девушка, словно ей кто-то хотел возражать. — По какому праву люди поработили животных? Кто им позволил?

— Право, — промолвил Григор, грустно улыбнувшись. Как много они спорили об этом туманном понятии! Что ответить Гале? Где она — точная формула? Никто не ведает.

— Тут лишь право сильного…

— Право сильного — разве право? — гневно возразила девушка. — Право — это праведное действие, праведная мысль. Разве не слышится это в самом корне слова?

А разве это праведно — пленить животных, вырвать их из природы, загнать в эти жуткие вольеры? Зачем? Во имя чего?

— Вы же захотели прийти сюда… посмотреть…

— Только затем, что это существует. Я знала, но не видела. Теперь никогда не приду. Это гадко, аморально. Лучше сделать клетку для людей, пусть ездят в ней, смотрят на зверей на воле.

— Так делают в Африке.

— В Африке могут, а у нас нельзя?

— Вы забываете, где мы живем. У нас нет джунглей, саванны, нет экзотических животных.

— В лучшем случае… построить просторные вольеры, пусть звери гуляют в зарослях, на воле, на лугу, в степи. Впрочем, что я говорю? Все равно — неволя.

Большой зоопарк или маленький — безразлично. Мы тоже в зоопарке, в зверинце. Я это поняла сегодня.

— Как… в зверинце? — смутился Григор.

— В космическом зверинце. В звездном зоопарке. Или что-то подобное.

— Вы шутите?

— Ни капельки. Разве так трудно это заметить? Бесконечная охота человека за человеком. Кровь и страшные издевательства. Надежда и обман. Мечта и бездна жуткой реальности.

— Вы заостряете темные аргументы, Галя. Вы не хотите видеть светлых…

— Светлые — призрак. Фантом. Вот она — действительность. Говорите этому льву о высших идеалах, о братстве. А он ведь — живое существо. Теплое, страдающее, понимающее. Он не дорос до высокого интеллекта? Хорошо, но разве ум дает право на преимущество в использовании природных даров? Лев, тигр, обезьяна, олень, орел, зебра — это эмбрионы мыслящего существа. Это — наш брат, наш соучастник в тяжкой драме бытия. Бессильный, страдающий. И тем более все они нуждаются в защите. А защиты и сострадания нет. Человек — бог для животных. Он оказался жестоким богом, как и библейский Иегова. Быть может, мы тоже мусор какой-то инопланетной эволюции, нас безжалостно вышвырнули из космического Эдема в междузвездный зоопарк…

— Галя, ваши мысли — архифантастичны, хотя сами вы недавно смеялись над фантастами…

— Над розовыми фантастами…

— Пусть так. Но мышление ваше — весьма парадоксальное. Вы любите аналогии.

Переносите их на космические масштабы. Так нельзя. В Космосе могут быть совершенно иные закономерности…

— Какие?

— Не знаю…

— Тогда не возражайте. Даже древние утверждали, что Макромир и Микромир — тождественны. «То, что вверху, то и внизу» — кажется, так гласит «Изумрудная скрижаль» Гермеса. Недавно где-то читала. Впрочем, я не логик и не люблю ссылаться на кого-то. Я интуитивист. И ощущаю, что в древней сказочке о рае, об изгнании из Эдема есть рациональное зерно. Всякое антиэволюционное барахло с далеких миров изгоняли на Землю. Отходы производства природы. Потому здесь такое эклектическое сборище. «Семь пар чистых и нечистых», как в Ноевом ковчеге.

Межпланетный паноптикум, звездный зоопарк. Мы говорим — прогресс, а в самом деле — сцена. А за звездными кулисами — холодные, равнодушные зрители. Они глядят на наши войны, страдания, любовь, стремления. И смеются. Хохочут. Аж дрожит беспредельность и взрываются звезды. Как же — им нужны развлечения. В небе грустно — пусть их развлекают мизерные планетные клоуны…

— Галя, — прикоснулся Григор к плечу девушки, — уйдемте отсюда. Уйдемте, а то вы…

— Что я?

— Странная какая-то, возбужденная.

— Я уже слышала это.

— И все же… Нельзя делать такие выводы. Для объяснения человеческой истории достаточно земных причин.

— Нет, недостаточно! — упрямо сказала девушка.

— И потом… не одни только войны и грязь на Земле! Вспомните Жанну д'Арк.

Вспомните Спартака. Кампанеллу. Циолковского. Лесю Украинку. Гарибальди.

Бетховена. Шевченко. Лермонтова. Ганди… Боже мой, можно вспомнить сотни огненных душ! Что ж, они тоже осколки инопланетных эволюции? Я не говорю о неведомых, о тех, кто молча делает свое незаметное, но единственно нужное дело.

Кто сеет хлеб, пишет картины, рожает детей…

— Исключения лишь подтверждают правило, — встряхнула густой гривой волос Галя. — Быть может, кроме преступных душ, на Землю приходят и героические. Чтобы помочь остальным. Подарить хоть какой-то луч среди тьмы.

— Галя! Революции, научный прогресс, всенародное образование… Неужели все это вас не убеждает?

— О нет! Человек не меняется! Что ему образование? Только модерная одежда на обезьяне. Все эти ракеты, нейтронные и ядерные бомбы, взрывающиеся атомные электростанции, искалеченные леса и реки. Мировой океан, превращенный в сточную канаву. Вот наш разум, Григор! Мы все это знаем и продолжаем катиться в бездну.

Прогресс! Ха! Обезьяну тоже можно научить есть вилкою, но поможет ли это ей стать мудрым существом? Сомневаюсь. Она, того и гляди, будет норовит пырнуть в глаз соседке. Ерунда все это, Григор! Я не верю в научные революции. Космическая техника в руках гориллы? Это ужасно! Вы поражены? Испуганы? Я не современна?

Жизнь развеяла мои наивные мечтания. Я не увидела того, о чем мечтала…

— Разрыв между идеалом и практикой… Большинство людей видят это, знают причины. Это закономерно, и мы пытаемся…

— Как легко вы это произносите, — иронически воскликнула Галя, кольнув его ледяным взглядом. — Закономерно. За этим словом — тысячи трагедий. Для кого-то — абстракция, сложности жизни, бюрократические извращения, трудности роста. А для другого — это жизнь. Единственная, неповторимая. В нищете, без любви, без надежды. Одиночество и смерть. О Григор! Неужели вы не понимаете? Пока есть хотя бы один несчастный человек — нет счастья на Земле. О чем я говорю? Даже иначе можно сказать… Пока плохо хотя бы одному животному, пока страдает хотя бы одно существо, сотканное из плоти и нервов, — не знать нам справедливости. Вы же юрист! Или ваша юриспруденция — сухой закон? Набор параграфов?

Григор молчал. Что он мог возразить Гале — пылкой и напряженной, словно тугой комочек плазмы в магнитной ловушке? Она будто оголенный нерв, открытый на боль мира. Он знал, что это крик души, он догадывался, что за теми болезненными словами стоит травма жизни, детские обиды, разочарование и затем — бескомпромиссные раздумья над тайнами бытия. Противопоставить ей было нечего!

Ничего убедительного, ничего надежного! Это не тема для светской беседы. Это — сфинкс тысячелетий. Все легенды, все предания, философии и религии клокочут тем неугасимым огнем поиска и тревоги, сомнений и болезненного вопроса, на который нет ответа.

— Я напугала вас, — вздохнула Галя.

— Нет…

— Не обманывайте. Я вижу. Думали — девушка. А я — «философ» в юбке.

— Напрасно вы так, Галя…

— Больше не буду. Я ни с кем об этом не говорила. Только с собою наедине. А вы… это впервые…

— Галя…

— Пойдемте отсюда. Я устала. Проводите меня домой. Я хочу отдохнуть.

— А как же…

— Что?

— Новая встреча?

— Вы хотите ее?

— Очень, очень…

— Тогда завтра. С утра. У меня свободный день. Куда-нибудь поедем.

— На Днепр, — обрадовался Григор. — На луга.

— Куда угодно, — ответила Галя. — Лишь бы не в городе. Ждите меня у причала. В десять утра…

— Буду ждать…

Возвращались домой молча, не сказали друг другу ни слова. И молчание не было обременительным. Попрощались, разошлись. Григор шагал по тропинке, ехал на трамвае и все время прислушивался к себе. В душе не было противоречий, которые возникали во время беседы. Не было анализа. Было молчаливое примеривание души к душе, сердца к сердцу. Словно круговой облет двух птиц среди необъятного неба.

Полет осенью перед волнующим устремлением вдаль, за моря, за таинственные горизонты неведомых земель.

Бова долго гулял по набережной, бездумно прислушивался к гомону толпы, пытался успокоить непонятный жар тела. Но таинственное волнение не оставляло его. Он вернулся на квартиру где-то около полуночи. Хозяева спали, угрожающе храпел во сне дед Микита. Григор на цыпочках пробрался к себе, лег, не раздеваясь, в кровать. Долго ворочался, не мог уснуть.

И в полусне он начал жить в странном небывалом мире…

Григор жил на иной планете. Называли тот мир — Ара, что означало в старинной этимологии Единство. Имя у Григора было Меркурий. Любопытно, что он равнодушно принимал те новые впечатления. Даже мысли не возникало о Земле, о земной профессии, о знакомых людях. Психика жила новой информацией, новыми интересами.

Ара не была в обычном понимании планетою. Меркурий знал, что уже давным-давно человечество прожило периоды планетной эволюции. Теперь схема Центральной Системы имела такой вид: вокруг Звезды вращались гигантские сферы, спирали, спутники, которые почти полностью использовали энергию светила для потребностей населения и буйной растительности. На Главной Спирали был расположен Координационный Центр, руководивший жизнью Системы Ары. Там находились ученые, космонавты, исследователи и космократоры — демиурги новых миров. Их возглавлял Ариман — Главный Координатор. Меркурий был приближен к Ариману и наделен званием Космоследователя, функции коего состояли в выявлении нарушений слаженной, гармоничной жизни Системы. Как только где-то в одном из звеньев Ары возникали противоречия, дисгармония или неудовольствие, Меркурий брал полномочия от Аримана, садился на магнетон — корабль с вневременной функцией действия, и направлялся к нужному пункту. Дела были разнообразные: то какой-то житель Системы терял вкус к жизни и пытался исчезнуть из координат самосознания в состояние небытия; то юные аряне выводили из строя какие-нибудь энергосооружения. С детьми было легче — мыслящие биоинструкторы получали программу для реконструкции повреждений, а виновных некоторое время держали в микротартаре, где с ними занимались специальные учителя. В таком замкнутом мирке были растения, животные, строения, летательные аппараты, школы, но выбраться за ограниченное гравитационное поле, за пространственное кольцо юные правонарушители не могли. Проходило какое-то время, преступники запоминали науку гармоничной жизни и снова выходили из тартара, чтобы продолжить свою бессмертную жизнь под лучами Светила.

Да, бессмертную жизнь. Наука Ары давным-давно разгадала тайны старения, преодолела барьер смерти и вывела мыслящих существ в мир нескончаемого бытия.

Многочисленные биоревизоры бдительно наблюдали за течением жизни людей, контролировали их мысли и намерения и мешали любой попытке выйти из установленного режима питания, поведения или работы. Но казусы случались.

Правонарушители научились избегать опеки внимательных биоревизоров, и тогда по каналам связи Системы Ары звучала тревога: опасность!

Самыми тяжкими были случаи самоубийства. Потеря вкуса к жизни считалась тягчайшим преступлением, покушением на саму идею Бытия. Чтобы эта патология разума не распространялась, Координационный Центр решил наиболее сурово наказывать самоубийц: возвращать их к жизни, но заключать на весьма долгое время в индивидуальную гравитационную скорлупу, в микротартар, откуда они все могли видеть и слышать, но где нельзя было ни двигаться, ни действовать. Такая неподвижность, такая «смерть при жизни» призвана была пробуждать — по замыслу космоврачей — интерес к сознательному существованию.

Допустить право человека на смерть Координационный Центр не мог — это породило бы цепную реакцию самоубийств. Статистики-психологи уже давно присылали в Центр тревожные сигналы о безразличии жителей Ары к проблемам работы, к развлечениям, о деградации мышления. Психосиноптики отметили понижение уровня психодинамики человечества, а это свидетельствовало об инволюции Системы. Координаторы удивлялись, собирались на симпозиумы, конгрессы, совещания. Сначала это явление считалось закономерной флюктуацией в пределах определенного статистического закона. Но сравнительные цифры нескольких десятков циклов показали: Ара вступила в полосу упадка.

Об этом знали только ученые, космократоры и координаторы. Искали новые пути эволюции, моделировали альтернативные векторы прогресса. Но решающего улучшения не было. Меркурий знал обо всем, был в вихре событий. Сам размышлял о космической угрозе, удивлялся странным закономерностям бытия и не мог понять причин деградации разума при столь необъятных возможностях.

В самом деле, энергетические ресурсы Ары были почти неограниченны. Космократоры созидали новые солнца, системы, путешествовали к иным галактикам. Ученые Ары умели формировать новые эволюции, синтезировать искусственные жизненные формы, моделировать процессы мышления и творчества, предвидеть события и останавливать их. Но подарить человеку вкус к жизни аряне не могли. Открыть смысл бытия, требуемый пробужденным разумом, были бессильны и координаторы, и философы, и космократоры.

Так наступил для Ары кризис бытия. Тогда решено было созвать Вселенский Конгресс Мыслителей. Он собирался в Главном Секторе, в личном Тартаре Аримана. Система ничего не ведала о Конгрессе, Главный Координатор распорядился выключить вокруг Тартара все каналы связи, окружил весь Сектор Сторукими Аргусами — биостражами, настроенными на психику Аримана.

Будущие участники съезда были уведомлены по индивидуальным психоканалам. Так получил извещение и Меркурий, именно в то время, когда он рассматривал факт правонарушения.

Просматривая на стереоэкране запись, так сказать, «свидетельство объективного наблюдателя — биоревизора», он с волнением глядел, как в школе первого цикла развивалась драма в отношениях между учениками и киберами-педагогами. Загорелся спор.

Перед тем как дать рекомендации Главному Координатору, Меркурий пытался найти с детьми общий язык. Они были молчаливы, враждебны, нахмурены. Поблескивали глазенками из-под бровей, отвечали однозначно, неохотно.

Космоследователь терпеливо пытался понять тайну детского мятежа, исследовать причину зарождения зерна неповиновения, из коего выросло желание нарушить установленный порядок мирового общежития. Вот перед ним стоит голубоглазая золотокосая девчонка. Курносая, веснушчатая. На ней серебристые шорты, бордовая курточка с короткими рукавами. Худенькие ручки сложены на груди, смотрит остро и независимо. И даже немного презрительно. Откуда это у нее?

— Как тебя зовут?

— Пусть скажет биоревизор, — насмешливо ответила девочка. — Он ведь все знает…

— Я спросил у тебя, — остро возразил Меркурий.

— Тигрица, — ответила она.

— Ложь! — отозвался биоревизор класса, засверкав багровыми глазами. — Твой ответ алогичен. Ее имя — Рона.

— Нет, Тигрица, — гордо возразила девочка, откинув за спину сноп солнечных кос.

— Нет, Рона, — твердо заявил биоревизор, поднимая вверх тонкий указательный палец. — В моей памяти сохраняется вся необходимая информация. Могу дать на экран доказательства отождествления.

Девочка насупилась.

— Меня звать Тигрицею! Правда, друзья?!

— Правда! — поддержали ее дети. — Ее имя — Тигрица! Она лидер отряда краснокожих. У нее храброе сердце и мужественная душа!

— Слышите? — раздраженно спросил биоревизор. — Даже моя искусственная психоструктура вибрирует на пределе допустимого. Можно представить себе, как реагируете вы, Космоследователь, на такое неслыханное нарушение Установленного Закона?

— Погоди! — махнул рукою Меркурий. — Я еще не окончил. Я должен понять причину их поведения…

— Патологическая распущенность, — пробормотал биоревизор. — В Тартар их. Там опомнятся.

— А твое имя? — поинтересовался Меркурий у соседа Роны-Тигрицы.

— Крыло Орла, — спокойно ответил мальчик, заложив руки в карманы шорт. — А еще — Змеиный Глаз!

— Врет! — заметил биоревизор. — Его имя — Бен.

— Сам ты Бен! — хмыкнул мальчик. — Я — Крыло Орла!

— А я Горлица! — послышалось из детской стаи.

— Я Дубовый Листок!

— Я Улыбка Утра!

— Я Стрела!

— Я Львиный Рык!

— Я Багряный Восток!

«Ого! — подумал Меркурий. — Это уже не спонтанное генетическое отклонение, а сознательное восстание против установленного правопорядка. Просто изоляцией в тартаре не обойтись. Что же делать? Как доложить Координационному Центру? И как найти взаимопонимание с детьми?»

— Я не хочу, чтобы мне давали имя, — горделиво заявила Рона-Тигрица. — Я сама желаю выбирать имя.

— А чем плохое имя Рона? — поинтересовался Меркурий.

— Кто сказал — плохое? — пожала плечами девочка. — Но я не хочу его. Имя — это сущность. Кто имеет право определить мою сущность, а значит — мою судьбу? Мне приятнее имя Тигрица!

— Браво! — воскликнул мальчик Крыло Орла. — Пусть не думают посланцы Главного Сектора, что они всемогущи!

— Мы можем вас изолировать в тартаре, — миролюбиво сказал Меркурий.

— Ну и что? — спросила Тигрица.

— Вы перевоспитаетесь. Вам надоест сидеть в тартаре.

— Мы не изменим себе. Мы оставим себе те имена, которые нам по душе! Мы чихать хотели на ваш тартар! — воскликнула девочка. — Мы будем играть в войну и не пойдем в школу.

— Тогда мы применим гипнорадиацию, — сурово молвил Космоследователь. — Вы нарушили Закон!

— Ага! — злорадно отозвалась девочка. — Вы слышите, мои воины, чем он нас пугает? Гипнорадиацией! Главный Сектор уже бессилен против нас. Он жаждет отнять нашу волю. Но тогда это будем уже не мы. Вы убьете нас. И создадите из наших тел послушных кукол. Тогда у вас будет Рона, но Тигрица уйдет. Я уйду на свободу! И никакие ревизоры не догонят меня и моих воинов!

Рона-Тигрица вся пламенела. Меркурию казалось, что перед ним не девочка младшего цикла обучения, а одна из древних фанатичных женщин, поднимавших мужчин на восстание, созывавших своих сторонников к алтарям богов, вынуждавших влюбленных совершать самые безумные поступки. О нет, это уже не генетическая патология, а целый вихрь прошлого! Как он ворвался в сгармонизированный мир Ары, откуда?

— Тигрица! — мягко сказал Меркурий, дотрагиваясь рукой до плеча девочки. Она решительно отстранилась. — Не бойся меня. Я хочу добра тебе и… твоим воинам.

Мы живем в мире Ара, что означает Единство. А вы разрушаете это Единство. Вот почему мы, старшие, расстроены, возмущены. Мы желаем вам помочь, дать счастье.

— Счастье? — насмешливо переспросила девочка. — А что это такое?

— Умиротворение сердца, гармонизация всех желаний и осуществление потребностей и стремлений, — сказал Меркурий. — Вы, вероятно, учили об этом…

— Учили, — ответила Тигрица, взмахнув темными ресницами. Затем тяжело вздохнула.

— Но все это пустые слова. Мы умирали от скуки в школе. Смотрели в широкие окна и ненавидели биоревизоров, которые вдалбливали нам занудные знания, ненавистные заповеди морали и этики. Мы были несчастливы, слушая о счастье. Мы жаждали лишь одного: чтобы наша школа сгорела, развалилась, провалилась в преисподнюю! А когда вырывались на свободу хотя бы на минутку, когда оставались наедине с небом и ветром, тогда в самом деле были счастливы! Не так ли. Сыны Орла?

— Так, Тигрица! — дружно ответили ученики. — Мы были счастливы!

— Слышите? — радостно молвила девочка. — Счастье — свобода! А ваша гармонизация — рабство! Прочь, долой такое счастье!

— Долой! — подхватили все хором.

Меркурий пытался утихомирить правонарушителей.

— Разве свобода — анархия? Вы изучали историю прошлых эпох и знаете, к чему приводили стихийные взрывы неконтролированной энергии?!

— К обновлению мира! — радостно воскликнула Тигрица. — В такие периоды появлялись героические натуры!

— И погибали миллионы, — возразил Меркурий. — Воцарялся хаос.

— Лучше хаос, чем ваш порядок! — отозвался мальчик Крыло Орла.

— Но ведь хаос — не свобода! — иронически заметил Меркурий. — А вы ведь стремитесь к свободе?

— А что же тогда свобода? — в тон ему спросила Тигрица.

— Подчинение воли индивидуума воле Единства, — твердо сказал Космоследователь.

— Слыхали! — с вызовом заявила девочка. — Читали и учили эту премудрость, записанную в Хартии Космоса. Так решили творцы Эпохи Единства, когда начался период Ара. И привели к рабству. Рабство под лозунгом свободы! Ибо Единство — лживая абстракция. А конкретная личность исчезает Мы против вашей Хартии Единства!

— Итак, вы правонарушители, — сурово отчеканил Меркурии. — Ибо Хартия согласована со всеми жителями системы Ара.

— Вы спрашивали их?

— Обобщенное настроение всех живущих людей определяет Синоптический Центр в каждом цикле времени. Никто не требовал изменений.

— Да ведь сеть биоревизоров не пропустит еретической мысли, не согласованной с программой, — засмеялась Тигрица. — Вот мы восстали. И вы отвергаете наше решение, наши стремления, вместо того чтобы понять их!

— Ваш поступок — патологическое явление, а не новая мысль или альтернативное действие, — устало сказал Меркурий. — Следует организованно обратиться к Координационному Центру через своих биоревизоров, логически изложить свои предложения и требования.

— Вы знаете, что это безнадежно, — грустно вздохнула Тигрица. — Делайте с нами что хотите. Мы не признаем существующего порядка. Требуем свободы!

Так Меркурий ни о чем не договорился с детьми. Он с сожалением попрощался с ними, дал указание изолировать их в тартаре местной спирали до решения Главного Координатора. Симпатизируя Тигрице, Космоследователь велел биоревизорам поселить правонарушителей в десятикилометровом тартаре. Там были горы, озера и реки, густые джунгли и оптический эффект неба. Пусть играют. Может быть, передумают, возвратятся к нормальному мышлению.

Оттуда Меркурий направился к третьему отделению. Там его информировали о попытке самоубийства. Взрослая девушка пробралась на территорию энергетического комплекса, бросилась в гигантский солнечный рефлектор. Она сразу превратилась в плазменное облачко. Подняли на ноги весь сектор. Единый геноцентр вернул девушку к жизни, воссоздав ее тело и информдвойника. Она теперь пребывала в гравиоскорлупе, ожидая решения своей судьбы.

Когда Меркурий разомкнул гравиополе и вошел, она не пошевелилась, не поинтересовалась, кто пришел. Смотрела вверх, не выказывая какого-либо чувства.

Русые косы небрежно собраны в тугой узел, тонкие бледно-прозрачные руки бессильно вытянуты вдоль тела. Меркурий заглянул в глубокие, страдальческие глаза. Из темных зениц выглядывала измученная, растерзанная душа.

— Как вас звать? — спросил Космоследователь.

Девушка молчала.

— Я прибыл с Главного Сектора. Мне поручено…

Веки у нее затрепетали.

— Зачем меня разбудили? — прошептала она. — Так хорошо было спать. Вселенская тьма, небытие… Покой… За- чем меня разбудили?

— Вы нарушили Закон, — сказал Меркурий. — В Хартии Космоса сказано: «Ни одно мыслящее существо не имеет права самовольно прекратить жизнь. Жизнь индивидуума принадлежит общественному организму». Вы помните эту заповедь?. — Не помню, — жалобно молвила девушка. — Я все забыла. Но что мне ваша заповедь? Одно мгновение — и…

— Вы превратились в облачко.

— Я стала всем, — вздохнула она, будто и не слыхала его слов. — О, какое это блаженство — небытие!

— Я — ваш друг! — ласково молвил Меркурий, присаживаясь на краешек кровати. — Я бы хотел понять ваше чувство, чтобы судить правильно…

— Судить? — простонала девушка. — За что меня судить?

— Не вас, а ваш поступок. Мы — дети жизненного потока. Нас питают традиции, законы, программа предшественников. Неужели вы не понимаете, что отклонение от потока вызывает сопротивление большинства? Это реакция на несогласованность с основным Законом.

— Что мне логика? — печально спросила девушка. — Что мне так называемое Единство? Закон, традиция, программа. Что за ними стоит? Еще какие-то законы, традиции, программы. Но почему они обязательны для всех?

— Ведь мы — частица целого. Целое требует целесообразных действий.

— А если я не хочу вашей целесообразности? То — не моя цель. Я хочу свободы.

«Снова свобода, — подумал Меркурий. — Какое странное понимание священного понятия. Только что об этом говорили дети, теперь — взрослая девушка. Новое веяние в психожизни Системы. Не есть ли это симптом некоей болезни разума?»

— О какой свободе вы говорите? — удивился Космоследователь. — Ведь вы прекратили жизнь, вы исчезли из бытия. Устранились из потока существования. У вас уже не было выбора. Ни подчинения, ни свободы.

— О, я не так понимаю свободу! — прошептала девушка. — Разве смерть личности прекращает бытие? Оно остается. Исчезает Я — эфемерное и призрачное. Пока существует личность — не может быть свободы. Свобода — это отсутствие личности.

— Химеры ума, — пожал плечами Меркурии. — Фантазия и бред.

— Нет. Личность всегда в соединении с чем-то. Вечно плененная или пленяющая, вечно подчиненная кому-то, чему-то. Небытие — единственная истинная свобода.

Великая Пустота… отпускающая нас… навсегда, навеки…

— Теперь мне еще более ясна правомерность Хартии Космоса, — сухо сказал Меркурий. — Ваш пример — смерть для Единства, для Системы Ара.

— Это было бы чудесно, — мечтательно ответила девушка. — Вечная Тишина в Беспредельности…

— Вы бредите.

— Пусть… А что мне дает ваша «жизнь»? Что она дает вам?

— Радость самосознания.

— И проклятие самосознания. Неужели вам никогда не хотелось уйти от себя, убежать? Неужели вы никогда не ужасались перед своим Я, перед этим всадником-садистом, который вечно контролирует деянья духа? «Вперед, вперед», — требует личность, хотя некуда идти… У личности, у Я нет никакой цели, а одни лишь иллюзорные выдумки, нагромождение смешных химер, называемых целесообразностью и прогрессом…

— А в вашей тишине Небытия, — иронически возразил Меркурий, — вообще нет ничего.

Кладбище. Ни забот, ни борений, ни наслаждения, ни понимания сущего.

— Все во всем, — сказала девушка отстраненно. Помолчав, прошептала: — Ваши «борения», ваши «наслаждения»… призраки… Нескончаемая радость настанет тогда, когда туман личности рассеется. Вы грубо вырвали меня из сна… И я не могу найти ответа…

— На что?

— На проклятую загадку. Почему Небытие позволяет эфемерному миру вторгаться в царство тишины? За что меня так тяжко оскорбили, унизили? Я обнимала Беспредельность, а меня снова втиснули в никчемную плоть. О беспощадные люди!..

«Устойчивая форма психопатологии, — подумал Космоследователь. — Следует посоветоваться с Главным Психиатром Системы и затем решать, как и что предпринять. Быть может, придется влиять на эмоциональный сектор мозга, активизировать логические рецепторы.»

Он попрощался с правонарушительницей. Девушка не ответила. Меркурий дал приказ биостражам: не беспокоить девушку, но и не выпускать ее. Включать минорную музыку, создавать успокаивающий зелено-голубой фон, кормить необременительными фруктовыми блюдами. Ждать распоряжения Центра.

Именно в это время личный телепатический канал принес Космоследователю приказ: прибыть на Конгресс в Тартар Аримана. Меркурий вылетел магнетоном из десятого сектора к Главному Сектору.

За прозрачной сферой летательною аппарата мерцал в космической дали феерический шар Голубого Светила, проносились в пространстве жилые секторы Системы Ара, одетые зеленоватой толщей искусственной атмосферы. В другое время Меркурий любовался бы неповторимой панорамой родного мира, но теперь на душе была тревога. Правонарушения, участившиеся непомерно, срочный созыв Конгресса.

Космоследователь был сторонником радикальных действий. Слишком уж умеренной и спокойной была жизнь Системы, слишком безопасной и… неинтересной. Он спорил с правонарушителями, но сам перенимал скептическое настроение, размышляя над смыслом жизни, над перспективами прогресса. Возможно, Конгресс что-либо решит?

Ведь соберутся самые талантливые и мужественные люди Системы.

Фиолетовая сфера Центра молниеносно приближалась. Перед магнетоном Меркурия раскрылся шлюз приемной станции. Он влетел в гигантский переходный тамбур, велел Киберстражу поставить летательное устройство в личный ангар. Вход в амфитеатр Тартара Аримана неслышно открылся, свежий воздух, напоенный ароматами цветов, пахнул в лицо Космоследователя.

Григор Бова очнулся. Сел на кровати. Что за чертовщина? Что это ему прибредилось? Иная система, иные люди? Иные имена…

Он засмеялся. Вот так чудеса! Рассказать кому-нибудь — ни за что не поверят!

Скажут — выдумал. А как же такое можно выдумать? Целая система мышления, взглядов, жизни. Впрочем, есть что-то общее… И здесь и там — он криминалист.

Только именуется иначе — Космоследователь! Ха-ха! Рассказать товарищам заклюют, не дадут прохода. Скажут — космическими масштабами мыслишь, замахиваешься на небесную карьеру? Да ну их! Но записать надо. Очень интересно. Жаль, что не открылось, что там дальше. Как там на Конгрессе… Ха-ха! Это был бы целый роман. А вообще, в странном видении есть что-то логичное… Высокие достижения, покой… А тут на тебе! Мятеж детей, недовольство, самоубийства… А он Григор Космоследователь! Выполняет поручения Координатора, так сказать — «наводит порядок». И достаточно реакционный этот его «двойник». Некий космический унтер Пришибеев. Откуда это у него? Быть может, где-то в генетической глуби затаилась вот такая рептилия? А?

Бова придвинулся к столику, достал из ящичка блокнот, нащупал карандаш, включил настольную лампу. Записал для памяти несколько фраз. Выключив свет, зевнул.

В окно заглядывала луна. Несколько крупных звезд мерцало над крышами соседних домов. Где-то в кустарнике пел соловей, мяукал недовольный кот.

Галя… При воспоминании о ней Григор счастливо улыбнулся. Сегодня утром — встреча. Лазоревые глаза. Глуховатый мелодичный голос. И вечное сопротивление, отстаивание своего. Бог, какой-то идеальный, героический, целиком человеческий образ. Будто щит от грязи обыденного. Безусловно, в этом убеждении девушки нет ничего мистического… но ее разочарование, ее суровость и нотки отчаянности, прорывающиеся иногда в голосе, могут привести к трагическим последствиям. Надо помочь… Как? Направить в русло оптимизма, жизнелюбия, веселия. Быть может… В самом деле, как он забыл? Вскоре состоится шуточный процесс. «Суд над богами»

Над богами всех религий, созданных человеческим воображением. Уже давно Григор договорился с друзьями организовать дискуссию о Космическом Праве. И пригласить шефа, ученых. Пусть шеф послушает, это собьет с него спесь. Они решили не просто спорить, а избрать форму суда. Будет прокурор и защитник. Судья и заседатели.

Свидетели и вещественные доказательства. А что — это может заинтересовать Галю.

И развеет ее отчуждение. Надо растопить голубые льдинки в ее глазах. Отец исчез, мать умерла, друзья отвернулись. Одиночество, пустыня. Но пусть она ощутит, поймет, что мерзавцы, предатели и двуличные твари не представляют сущности этого мира. Рядом с нею — надежные друзья…

Решено. Он пригласит ее на дискуссию.

Прислушался. За дверью дед Микита посвистывал носом. Что-то бормотала во сне баба Мокрина. Он снова лег. Смотрел на светлую полоску, падающую от уличного фонаря. Переворачивался с боку на бок. Сон не приходил.

В голову лезла всякая всячина. То сухое лицо шефа, то насмешливые глаза друзей, то девушки, которых он целовал на университетских вечеринках. Тьфу, где оно только берется? Словно из бездонного мешка сыплется. Что-нибудь путное — не удержится, забываешь, а глупости, гадость всякая — пожалуйста, всегда налицо!

Только на рассвете Григор задремал.

И диво дивное — его видение продолжалось. То самое — небывалое, странное. Надо же…

Меркурий сидел в первом ряду амфитеатра в Тартаре Аримана — Главного Координатора.

В центре многолюдного собрания в зеленоватом сиянии искусственных светильников стоял Ариман. Сложив руки на груди, он глядел на фиолетовое небо Тартара, где плыли голубые облачка. Меркурий залюбовался Главным Координатором: какой удивительный тип человека! Хотя почти все жители Системы Ара имели гармоничные тела благодаря высоким достижениям генургии и психотехники, но Ариман выделялся какой-то поражающей неповторимостью. Правда, его красота казалась холодноватой, иногда вызывая даже страх. Меркурий не мог понять: откуда в нем это древнее чувство преданного поклонения — ведь всеми этическими нормами и традициями оно осуждено как позорный анахронизм. Значит, было в сущности Аримана что-то уникальное, поражающее, порабощающее волю?..

Но о чем задумался Главный Координатор? Почему он в таком напряжении?

Неподвижное бледное лицо, сурово сомкнутые уста, темно-огненные очи, тяжелая грива черно-багровых волос. Магнетическая фигура! Амфитеатр молчит, выжидает.

Перед решением судьбы целой цивилизации негоже переговариваться незначительными словами.

Сейчас он начнет речь. Единое психополе Системы завибрировало, напряглось. В нем ощутилось появление мощного потенциала мысли. Но вдруг что-то произошло, Ариман промолчал. По психоканалу послышались слова Диспетчера Связи:

— К Тартару Конгресса прибыли Космократоры Многомерности. Они вернулись из экспедиции. Космическое Право требует их участия в Конгрессе.

Лицо Аримана потеплело, мягкая улыбка коснулась уст. Он поднял руку, поле Тартара разомкнулось. В амфитеатр вошла группа Космократоров. Присутствующие поднялись и радостно приветствовали путешественников Беспредельности.

Меркурий ощутил, как в груди его болезненно защемило. О радость, она вернулась!

Она вернулась, а с нею и прошлое. Он думал, что все развеялось в бездне времени.

А оно лишь затуманилось рутиною повседневности. Любимая, прекрасная, единственная!..

Семь Космократоров, а среди них — его первая любовь. Громовица! Пламенная девушка, не однажды возмущавшая Координационный Центр химеричными планами перестройки общества. Системы, человеческого естества. Ее всегда отсылали в периферийные секторы, поручали самые трудные задания — почти на пределе допустимого. Но Громовица непременно выполняла программу Координационного Центра, возвращалась в Систему и снова потрясала равновесие согласованной жизни ураганом парадоксальных идей.

Она училась вместе с Меркурием на третьем секторе. Долгие годы первых спиралей обучения сблизили их. Громовица одобряла юношеский выбор Меркурия-стать Космоследователем: овладеть сущностью Космического Права, анализировать течение общественных и естественных событий, отыскивать нарушения Эволюционных Законов и помогать родной Системе устранять космические деформации, — что могло быть прекраснее? Громовица обещала всегда быть с ним, не забывать детской клятвы верности. Как это у них было? «Во всех мирах, мыслимых и немыслимых состояниях, в Многомерности и вне ее, в мирах Множества и Единства — сердце мое с тобою, с тобою, с тобою. И ни предательство, ни преступления, ни другая любовь, ни иные времена и просторы, ни Бытие или Небытие не разорвут священной нити!» Волшебная клятва! Они произносили ее наедине, под звездным сиянием Вселенной. Как это было хорошо, несказанно прекрасно! Что же случилось потом? Что?..

Меркурий достиг задуманного, стал Космоследователем. Он проявил недюжинные способности, и его взяли в Координационный Центр. Сначала незначительные дела, затем — поважнее. Еще позже — личные задания Аримана. Уважение и честь. Он, Меркурий, не задумывался над некоторыми противоречиями между Правом и велениями Главного Координатора. Верил авторитету Аримана. Считал, что невозможно нескончаемую текучесть, динамику Бытия втиснуть в Право, сформулированное в слове и мысли. Именно поэтому реальность выявляла разнобой между замыслом, мечтой и осуществлением. В душе иногда вспыхивало предостережение, но оно угасало под прессом успокоительной логики: главная предпосылка законности — благое желание, обусловленное интересами Единства. Он верит Ариману — значит, все хорошо!

Так было вначале. Позже он стал сомневаться. А еще позже — снова встретился с Громовицей. Она входила в группу Космократоров Многомерности, которую возглавлял Горикорень — молодой, пылкий ученый, сторонник самых опасных экспериментов в Беспредельности. Группа Горикореня иногда исчезала из Системы Ара на десятки циклов, а когда возвращалась — Ариман давал им новые задания. И так много раз.

Так вот… Встреча с Громовицей. Она была неумолима. Вспомнила детские клятвы, мечты юности.

— Ты превратился в марионетку, Меркурий, — с жалостью прошептала тогда девушка.

— Ты теряешь индивидуальность.

— Ты не любишь меня, — горько сказал Меркурий.

— Любовь возносит. Неужели ты не понимаешь? Я вижу твою беду, я хочу помочь тебе. Ты уснул.

— Я увлечен работой, не имею покоя. О каком сне ты говоришь?

— О духовном сне. Ты не сомневаешься в себе, в Аримане. Там, где отсутствует сомнение, — там упадок!

— А уверенность? — пораженно спросил Меркурий. — Неужто уверенный в себе и своих силах искатель устремляется к упадку?

— Уверенность не исключает сомнений, — возразила Громовица. — Уверенность — это не универсальное решение той или иной проблемы. Уверенность — лишь вера в смысл Бытия, в целесообразность существования и поиска. Но сомнение — это выбор оптимального пути. А ты не ищешь, ты положился на авторитет старшего.

Они расстались с горечью в сердцах. А затем девушка снова исчезла. Меркурий узнал, что Группа Многомерности оставила Систему Ара для чрезвычайно важного эксперимента, предложенного самим Ариманом. И вот теперь они вернулись…

Впереди Горикорень и Громовица. За ними — Владисвет, Сократ, Чайка, Юлиана, Инесса. Четыре девушки и трое юношей. Голубая ткань плотно облегает прекрасные тела, на груди сияют золотые спирали — символы Беспредельности, волосы мужчин волнами ниспадают на плечи, у девушек — стянуты в тугие узлы. Меркурий мгновенно сравнил Аримана с прибывшими, и красота Координатора потускнела перед гармонией и простотою Космократоров. Почему? Где причина? Ведь большинство из них внешне менее совершенны, нежели Ариман! Но есть неуловимое отличие, проистекающее, видимо, от внутреннего мира этих людей.

Громовица метнула взгляд поверх рядов Мыслителей. Ее голубые глаза коснулись Меркурия, потемнели. Радуется или нет? Радуется или нет? Все пытался войти с нею в контакт по личному психокоду, но девушка молчала. Безмолвствует пространство, только чувствуется грозовое трепетание ее души. С чем они пришли сюда, на Конгресс, какие открытия принесли Системе?

Сурово сомкнуты уста Громовицы, длинные ресницы опущены. Космократоры сели, только Горикорень ожидает чего-то. Встряхнув белыми кудрями, он взглянул на Аримана. Зал замер.

— Эксперимент проведен? — зычно спросил Главный Координатор:

— Да! — ответил Горикорень.

— Успехи?

— Есть.

— Я рад. Доложишь потом, — приветливо молвил Ариман.

Он окинул взглядом аудиторию.

— Братья! Наш Конгресс ограничен мизерным количеством участников. Вы знаете — почему Проблемы острые, опасные. Широкое обсуждение вызовет нежелательные последствия. Возвращение Группы Многомерности — кстати. Сегодня я предложу вам радикальный эксперимент. Несколько слов по существу. Позже — слово специалистам.

Первое: всем ведомо о кризисе Системы. Мы можем многое, мы можем почти все. И мы — бессильны. Ни творение солнц и галактик, ни путешествия в иномерность, ни перестройка Системы, ни изощренные наслаждения — ничто не спасет нас от спада психопотенции. Кольцо замкнулось, мы исчерпали все возможности, заложенные в нашем естестве. Необходимы принципиально новые пути поиска, отличные от всех предыдущих. Ясно, что решение должно быть парадоксально. Тривиальные проекты не помогут. Кто желает высказаться?

— Я, — сказал Дион, координатор третьего сектора. — Спад психопотенции объясняется просто. Мы уравняли возможности всех индивидов. Все достижимо. Все есть. Могучая лавина технических посредников выполняет любое самое банальное желание. Дух уснул, для него нет сферы борения и преодоления…

— Что предлагаешь? — спросил Ариман.

— Возвращение первобытных циклов через инверсию времени.

Амфитеатр вздохнул, послышались восклицания протеста.

— Что это принесет для решения кризиса? — возвысил голос Ариман.

— Возрождение психопотенции. Пусть даже на примитивной основе. Радость первобытного мироощущения. Мы снова будем постепенно проходить исчерпанные раньше циклы, радуясь их новизне и стихийности.

— И вновь — замкнутое кольцо! — иронически подхватил Главный Координатор, сверкнув огненными очами. — Знаю: много детей стремится вернуться к первобытности и даже к эпохе дикарства. Спросите Космоследователя Меркурия — у него достаточно примеров. Но ведь это не решение. Это — паллиатив. Негоже нам забавляться исчерпанными циклами. Кто еще?

— Я, — молвила Селена, учительница Высшего Цикла Главного Сектора. — Надо искать выход в Многомерности. Сформировать сублимированный организм, более динамичный и пластичный, дающий новые перспективы познания и ощущения. Известно, что каждая эволюционная ступень, которой мы овладевали, расширяла восприятие до чудесных возможностей. Почему Координационный Центр не учитывает этого вектора?

— Учитывает! — возразил Ариман. — Мы размышляли и экспериментировали. Материя имеет барьер изменчивости. Мы исчерпали семеричную октаву. Мы замкнули Вселенский Цикл. Квантовый характер Пространства-Времени не позволяет нам построить восьмую ступень Бытия. Ее практически нет. Мир форм не может переступить предел семеричного аккорда Великой Матери. Играть без музыкального инструмента — вот что ты предлагаешь, милая Селена. Разве это возможно?

— Возможно, — воскликнул Горикорень, взорвав напряженное молчание, воцарившееся после тревожного вопроса Аримана.

— Ты так считаешь? — удивился Главный Координатор.

— Уверен.

— Но ведь это абсурд!

— Отнюдь, это истина!

— Хорошо, хорошо! Ты еще выскажешься. Селена, ты окончила?

— Да, — печально отозвалась Селена, садясь на свое место. — Вероятно, ты прав, Ариман. Горикорень, конечно, неисправимый мечтатель, мы все знаем это. Он духовно поддержал меня, но реальное решение — это нечто другое…

— Я выступлю позже, — сурово отпарировал Горикорень. — Продолжай прения, Ариман!

— Отлично. Кто еще?

— Я, — отозвался Боритор, старейший ученый Системы, аскетичный, высокий, невозмутимый. Он постоял немного молча, пожевал губами, будто пробовал на вкус те фразы, что рождались в его уме.

— Хочу со всею ответственностью заявить, что вы, дорогие братья, ведете бесплодную дискуссию. Ничего Конгресс не решит. Любые проекты и решения бессильны остановить старение Системы. То, что началось, должно умереть. Мы остановили физическую смерть Человека, но Природа отомстила нам. Нельзя нарушать равновесие. Упадок психики — закономерное явление, плод нашей гордыни, бессмысленного вмешательства в слаженный ход естественных процессов. Она — Великая Матерь — родила нас в ритме вселенской симфонии, как органичный аккорд Мелодии Космоса. Так было до тех пор, пока мы не овладели собственной эволюцией.

Позже, выйдя из-под власти ее законов, мы начали провозглашать свои, не согласовав их с велением Космического Права. Независимого мира создать мы не смогли, а нарушенная мелодика Матери стала причиной упадка.

— Что же ты предлагаешь, Боритор? — насмешливо спросил Ариман. — Тоже возвращение к первобытности?

— Еще дальше, — отрезал Боритор. — К первобытной тишине. К Великому Молчанию. К Небытию.

Меркурий насторожился. Что он говорит? Те же слова, что только что произнесла девушка-самоубийца. Вирусы психического разлада летят в пространстве, они уже поражают мудрых и древних ученых.

— Поясни свою мысль, Боритор, — сдержанно молвил Ариман.

— Я предлагаю аннигилировать Систему. Перевести ее в. состояние вакуума, трансформировать в мощный виртуальный квант. Я убежден, что наши космические предшественники уже не однажды поступали так. Догадываюсь, что Взрыв Первояйца-Атома, о котором толкуют теоретики, порожден такой добровольной трансмутацией наших Прародителей, которые поняли необходимость перепрограммирования. Запустить двигатель принципиально иной эволюции — это чудесно. Ты хотел, Ариман, парадоксального решения? Я тебе предлагаю такое решение! Вы все знаете, что это осуществимо, проект реален!

Волна гнева и хохота отразилась от незримых стен Тартара. Ариман властным жестом успокоил собравшихся.

— А дальше? — сурово спросил он.

— Дальше — пускай Природа-Матерь действует стихийно, по собственным законам. Она вновь сформирует миры, планеты, галактики, звезды. А быть может, что-то иное, неведомое. Да и какое все это имеет значение? Мы избавимся от болезненных проблем, а новые миры, где возникнет молодая жизнь, уже не станут размышлять над смыслом Бытия. Они будут жить. Просто жить, как жили далекие наши предки…

— Но ведь когда-нибудь снова настанет кризис? — спросил Ариман.

— Да, но это будет уже не наш кризис…

— Абсурд, — грозно сказал Главный Координатор. — Извините, но нельзя же серьезно обсуждать проекты массового самоуничтожения! Достаточно! Теперь скажу я. Главный Координационный Центр подготовил парадоксальное решение, вытекающее из ситуации.

Мы исходили из таких предпосылок: сохранить современные достижения и найти новый потенциал для угасающей психики. Предлагаю: создать Новый Мир в первой ступени Бытия, в Трехмерной Беспредельности. Основа программы — наш собственный космический код, базирующийся на антропном принципе. Разница: наш мир развивался спонтанно, созданный нами мир будет под присмотром. Слышу вопрос: какая цель?

Отвечаю: целенаправленная эволюция, ведущая к появлению мыслящих существ по нашему образу и подобию. Нам необходима буйная психическая стихия. С противоречиями, с поисками, революциями, вознесениями и упадками, с мощным сексом, о котором мы ведаем только из исторической хроники, с предательством, со стремлением в небывалое. Это, как я уже заметил, будет наша имманентная модель.

Мы сможем незаметно вмешиваться в течение событий, ставить множество экспериментов. И главное — мы используем их психодинамику и энергию для пробуждения, для активизации собственной. Чтобы изменить сонную жизнь, прозябание Системы, чтобы вдохнуть в нее новые силы, нужен могучий уровень потенциала.

С места вскочила Громовица. Меркурий ощутил, как холодок ползет у него за спиною. Сейчас что-то должно произойти. Девушка похожа на древнего яростного орла. Глаза пылают, рука простерта к Ариману.

— Преступление! — воскликнула она. — Преступление и позор! То, что мы слышим, недостойно мыслящего существа. И это говорит Главный Координатор Системы, завершающей семеричный Цикл Бытия? Слушайте, Космократоры, слушайте, Демиурги!

Неужели у вас поднимется рука творить миры для паразитной цели? Неужели ваша психика настолько деградировала, чтобы спокойно принять каннибальский проект, достойный разве что первобытных существ?!

Амфитеатр молчал. Ариман усмехался — саркастично, тонко.

— Аффект! — спокойно парировал он. — Я понимаю тебя, Громовица! Это твой давний недостаток — кричать, не подумав. А если хорошо помыслишь — уразумеешь преимущества нашего проекта. Где ты видишь преступление, в чем? Никакого насилия, никакого нарушения космической этики. Мы дадим жизнь мириадам новых существ, подарим им самосознание, радость мироощущения…

— Ты жаждешь, Ариман, — с болью ответила Громовица, — ты стремишься решить проблему нашего упадка рабскою силой иной эволюции?..

— Созданной нами, — заметил Ариман.

— Какая разница? — спросила она. — Мы ответственны за каждый свой шаг. Создав мыслящее существо, мы не имеем права влиять на его свободу.

— Мы и не будем влиять на эту так называемую «волю» открыто. Все останется в незримости. Существа об этом ничего не узнают.

— Еще хуже! Тайное преступление.

— Достаточно! — поднял голос Ариман, и зловещие огоньки вспыхнули в его глазах.

— Ты внесла дисгармонию в работу Конгресса. Достаточно нам своих проблем.

Моделирование Нового Мира решит множество загадок. Проект одобрен Координационным Центром. Его практически подготовили для немедленного осуществления. Речь идет о некоторых уточнениях…

— И вас не интересуют альтернативные возможности? — поразилась Громовица.

— Где они? — небрежно спросил Ариман. — Пустые разговоры. Детские прожекты…

— Ты — деспотичен, Ариман. Ты забыл о Хартии Космоса. Единство разве предусматривает подчинение всех воле одного?

— Я это учил в школе первого цикла, — насмешливо ответил Ариман. — Это было тысяча шестьсот циклов назад…

— Тем хуже для тебя. Ты пренебрег Хартией…

— Ты хотела напомнить мне о демократизме заветов наших предков? — с раздражением спросил Ариман. — Хартия — не канон. В наших руках — судьба Системы, судьба миллиардов. И потом — зачем ты здесь, Громовица? Горикорень! В твоей группе — своеволие. Разве для этого мы собрались?! Где результаты эксперимента? Я ожидаю доклада. Отчитайся перед Конгрессом.

Горикорень дал знак Громовице. Она неохотно села. Тогда руководитель Группы Многомерности медленно двинулся к центру амфитеатра. Остановился рядом с Ариманом. Пристально взглянул в глаза Главного Координатора. Затем обратился к Конгрессу.

— Центр познакомил нашу группу с проектом две спирали назад. Было велено провести эксперимент по созданию трехмерного мира в ограниченных масштабах с ускоренным течением времени. Мы улетели в избранный участок Пространства-Времени, но моделирование не провели.

— Как? — вздрогнул Ариман. — Перед этим ты сказал ложь?

— Я сказал правду.

— Эксперимент проведен. Эксперимент не проведен. Что за дикий алогизм? Ты решил заняться на Конгрессе софистикой?

— Нет! — твердо молвил Горикорень, не обращая внимания на гнев Аримана. — Эксперимента в Пространстве-Времени мы не проводили, но смоделировали его в психополе…

— Зачем? — воскликнул Главный Координатор.

— Чтобы знать последствия.

— И что же?

— Проект преступен, — холодно ответил Горикорень. — Громовица высказала нашу общую мысль.

— Это так! — дружно поднялись со своих мест шесть Космократоров.

Ариман нахмурился.

— Я вижу, вы пришли сюда с провокационной целью…

— Мы пришли для выяснения Истины, — возразил с достоинством Горикорень. — Психомодель подтвердила догадку, что искусственно созданный мир будет противоречив и хаотичен. К стихийным противоречиям добавятся противоречия нашего Собственного разума. Ведь творение и творцы — нераздельны. Мы создадим космическую темницу, трехмерное инферно. А поскольку существа того мира будут отчуждены от нас, то безвыходность нашей психики, наше бессилие, сомнения, наши проблемы станут их горем, их мукою. Они будут нести кару за чужое преступление.

Я уже не упоминаю о том, что мы имеем намерение обкрадывать их психически. Это вообще выходит за пределы тысячелетней традиции Системы Ара. Я отмечаю деградацию руководящих членов Координационного Центра. Мы решительно предлагаем Конгрессу пересмотреть состав органов Управления.

Присутствующие безмолвствовали. Не смотрели друг другу в глаза. Плыла тяжелая тишина. Приближалась гроза. Ариман могучим усилием воли сдержался от взрыва.

Сухо спросил:

— Альтернатива?

— Предложим альтернативу, — грустно улыбнулся Горикорень. — Мы долго размышляли над кризисом нашего человечества. Это — закономерная ступень. После нее или новое вознесение, или гибель.

— И ваша группа видит выход вне осуществления моего проекта? — настороженно спросил Ариман.

— Да.

— Объясни.

— Скажу. Это единственная возможность, но она всеобъемлюща. Она не деспотична, а эволюционна. Она тяжела, но перспективна. В чем корень нашего кризиса? В ограниченности индивида. Он искра Беспредельности, но не Беспредельность. Он — волна в Океане, но не Океан. Итак, практически он — ничто перед бездною Несказанного. Почему же мы удивляемся обесцениванию смысла Бытия? Индивид ограничен набором дискретных чувств и лишен возможности познавать мир в его глубинной динамике. Форма более не принимает новой сути. Итак, надо устранить тиранию формы…

— Как? — остро спросил Ариман.

— Экстериоризация сознания. Эксперименты по выходу из тела, по созданию динамического двойника в ноосфере. А далее — объединение индивидуального сознания с Информсферой Беспредельности…

— И таким образом — потеря личности?!

— Нет, завоевание бесконечности!

— Растворение себя в океане безликости, — желчно промолвил Ариман.

— Вот чего ты боишься! — насмешливо сказал Горикорень. — Разве может потерять себя частица, приобщаясь к Целому?

— Кто имеет личность — тот не потеряет ее! — воскликнула Громовица, поднимая руку.

— Личность приобретет небывалые возможности, — добавил Горикорень. — Вместо одного мозга — коллективная информация Безмерности, вместо одного сердца — Единое Сердце Вселенной, вместо одного-двух друзей — вся многоликая динамика психической жизни мириадов миров. Проводя эксперимент, мы услышали могучий призыв Многомерности — восстать против Времени, овладеть Вечностью. Опасности?

Они есть. Но цель — волшебна! Братья! Сравнивайте: создание иного мира и подчинение его своей воле с преступной целью или объединение собственной психики с Космическим Океаном? Выбирайте!

— Выбора нет! — грозно возразил Ариман. — Закон суров. Мы вынуждены ему подчиниться. Группа Космократоров Многомерности не выполнила приказа Центра, своевольно изменила условия эксперимента. Они подлежат суду.

— Не бывать этому! — закричали Космократоры.

Амфитеатр недовольно зашумел. Ариман стоял насупив брови.

— Полномочия последнего решения у меня, — властно отчеканил он. — Беру всю ответственность на себя. Эксперимент по созданию Трехмерного Мира начнем немедленно. Космократоры и Демиурги отобраны. Группа Многомерности от участия в творении устраняется. Она будет заключена в Тартаре до особого распоряжения!

Меркурий ужаснулся. Что он сказал? Как он посмел? Заключить в Тартар лучших Космократоров Системы?! Позор и беда! Это будет иметь самые ужасающие последствия.

— Ты применишь против нас силу? — гневно спросил Горикорень. — Или считаешь, что мы пойдем в Тартар добровольно?

— Лучше было бы добровольно!

— Не дождешься! — звонко воскликнула Громовица. — Мы не марионетки и, надеюсь, такими не станем! Иди, бери нас, веди в Тартар!

Пораженные члены Конгресса не успели вымолвить и слова, как раздвинулось поле Тартара и в амфитеатр ворвались колонны Сторуких. Они окружили помещение. Семеро устремились над головами Мыслителей к центру.

— Предательство! — крикнула Громовица. — Члены Конгресса! Что же вы молчите?

— Предательство! — загрохотали Космократоры. — Сообщите жителям Системы!

— Телепатическое поле изолировано! — твердо сказал Ариман. — Взять их!

Сторукие опутали Космократоров щупальцами, подняли в воздух и понесли. Меркурий видел в последний раз глаза Громовицы, глаза любимой. Они пылали возмущением и презрением.

Меркурий застонал и… пробудился. Собственно, пробудился Григор Бова в квартире на Андреевском узвозе…

В дверь постучали. Хозяйка добивалась:

— Может, тебе завтрачек приготовить? Уже девятый час…

Григор вскочил с кровати, еще не в состоянии разобраться, что и к чему. Где он?

Что с ним? Ара, Земля… Все смешалось. Что за призраки? Галя… Галя Куренная!

Вот кого напоминает Громовица. Но ведь Галя здесь, на Земле. И она будет ждать его на набережной, возле пристани. В десять утра. Сон? Какой же сон, если он продолжался после того, как он проснулся? Да еще так логично, последовательно.

Эх, если бы еще немного. Узнать о судьбе Космократоров. Неужели они не победят Аримана? Неужто погибнут?

Григор быстренько облился холодной водой под душем, вытерся рушником. Прочь призраки! Сегодня встреча с нею…

Галя стояла, облокотившись на бетонный парапет, и смотрела на желтоватые воды реки. На ней был короткий синий плащ, черные чулки, простенькие босоножки.

Расшитая лента перехватывала охапку волос, ниспадающих на спину.

Бова остановился шагов за десять от нее. Сейчас… вот сейчас он подойдет, заглянет в ясные глаза. И она поведет его. Куда? Куда пожелает. На край света, или в миры химер, или в царство снов. Все равно, лишь бы с нею.

Она ощутила его взгляд, обернулась. Ласково улыбнулась. Протянула руку. Он коснулся горячей ладони. Тихо спросил:

— Как отдохнули?

— Я не спала…

— Почему?

— Не смогла уснуть. А вы?

— Я спал. Как медведь, — виновато сказал Григор. — И приснился мне странный сон.

Это уже вторично…

— Ой, правда? — воскликнула Галя. — Вы расскажете мне? Я очень люблю слушать сны. Только чтоб необычные…

— Да уж более необычный сон трудно и придумать, — вздохнул парень. — Целая эпопея…

— Чудесно, — обрадовалась она. — Рассказывайте…

— Быть может, не здесь? Где-нибудь на природе.

— А куда мы пойдем?

— Куда хотите. Можно на луга. Теплоходом, а?

— Согласна.

— Тогда на юг. Куда-нибудь под Вишенки…

Григор взял билеты на местный теплоход. Они заняли место на носу судна. С Днепра дышал прохладный ветер, люди жались ближе к буфету, под укрытие, или шли в каюты. Рядом примостился пожилой седоусый рыбак в брезентовой робе с удочками и юная девчонка в стареньком плаще. Она дрожала от холода, но храбро стояла на ветру, мечтательно глядела вперед.

Плескались весенние волны, проплывали мосты, мерцало на киевских горах зеленое марево. Григор зачарованно смотрел на Галю. И это будто сон… Сон? Может быть, все в мире сон? Гребни волн на поверхности океана жизни… Гребни снов…

Проснешься, плачешь за прошлым сном, ныряешь в иной… И так без конца, и так без начала. Погоди же, волшебное видение, не исчезай!

Галя склонилась через борт, засмотрелась на пену перед носом теплохода, тихо, почти шепотом, продекламировала:

Снова томленье. Призраки снова.

Искры на волнах реки.

Очарованье, магия слова.

Прикосновенье руки.

Ласка судьбы? Или тайное лихо?

Миг?

Иль полет навсегда?

Только что штиль — и внезапные вихри…

Что? И откуда? Куда?

Призраки детства будто преданье.

Что-то в душе расцвело.

Пеплом столетий сердца рыданье

Уж навсегда замело.

Может, воскреснет? Может, растает

Лед равнодушия вновь?

Вечера луч? Или буйство рассвета?

Зло?

Иль любовь?

— Откуда это? — тихо спросил Григор.

— Ночью пришло. Записала…

— Почему печаль?

— Не знаю. Печаль… и надежда. Странно — правда? Словно крыло счастья взмахнуло…

— Вы сказали — «счастья», Галя? — вспыхнул Григор.

— Да, Григор, — ясно взглянула ему в глаза девушка, — Это так, но откуда же грусть? И тревога? И боль… Какое-то предчувствие.

— Быть может, это прошлое?

— Что?

— Я говорю — быть может, в прошлом у вас что-то случилось?

— Случилось, — тяжело вздохнула она.

— Вот оно и напоминает.

— Не знаю. Мое сердце… словно льдинка теперь…

— Галя! Нельзя же так…

— Как?

— Вечный трагизм. Откройте мне свое горе. Мы ведь теперь друзья. А с друзьями — все пополам.

— Слова, — сказала Галя. — Наивные мечты. Даже ближайший друг не возьмет на себя чужое горе…

— Чужое? А если оно станет не чужим?

— Не знаю. Не уверена. — Расскажите.

— О чем? Дело не в событиях. События обычные, банальные. Была семья. Отец, мать.

Веселое детство, мечты, увлечения. Верилось в самое святое, воображалось самое романтичное. Затем отец исчез…

— Исчез? — настороженно спросил Григор. — Как исчез? Куда?

— Неведомо куда. Поехал на охоту. И не вернулся. А позже его обвинили в хищении.

Нас выселили из квартиры. Те самые люди, что клялись в дружбе, что улыбались — о, гадость! — те же самые позже не подавали руки, не здоровались. Мама не выдержала такой перемены, она слишком верила в несокрушимость отцовского авторитета, в свою вечную обеспеченность. Химера. Позже я поняла, что все было иллюзией. Мама умерла. Инфаркт. А я… Даже в интернате — дочь вора, преступника! Позже — меня допрашивали. Где отец? Куда исчез? Я клялась, что ничего не знаю, я плакала, просила… Я хотела, чтобы они разыскали его, ведь я сирота… А они — не верили. Никто не верил. Закрывались двери доверия, дружбы, надежды. Мрак в душе. А тут вы…

— Я, — машинально повторил Григор, пожимая руку девушки.

— Вы. И новая надежда. Я страшно боялась, чтобы снова не вернулось прошлое. Во мне прочно поселилось неверие. Я невзлюбила мир. За что мне его любить? Знаю: есть хорошие люди; Но они — как абстракция. А так хочется тепла, надежды, ласки.

Григор, помните, мы шутили о Шерлоке? Станьте криминалистом, разгадайте мою загадку.

Григор вспыхнул от неожиданности. Боже, какая абсурдная ситуация! Вот и пришел час. Надо лгать или говорить правду. Ложь — подлость. А правда — снова удар для нее.

Он пересел вперед, чтобы закрыть девушку от ветра, заботливо молвил:

— Вам холодно? Позвольте, я укрою вас плащом.

— Спасибо, — просто сказала она. — Мне хорошо…

Юная соседка с завистью взглянула на Галю, вздохнула и ушла вниз. Только старый рыбак равнодушно курил самокрутку, сплевывая.

— Я непременно сделаю то, о чем вы говорите, — прошептал Григор. — И не когда-то… а теперь…

— Теперь? — удивилась Галя.

— Теперь. Я познакомлюсь с делом вашего отца, попрошу, чтобы мне дали разрешение на расследование, на поиски…

— Разве так можно?

— Можно. Меня тоже заинтересовало это дело. Тайна. Человек исчез, будто сквозь землю провалился. Никаких следов. Или его украли, или…

— Украли? — пожала плечами Галя. — Зачем?

— Может, разведка?

— Ну что вы? Кому он нужен?

— Во всяком случае, я возьмусь за это дело. Обещаю вам…

Девушка пожала ему руку, благодарно взглянула в глаза. Григор облегченно вздохнул. Пронесло. И даже наведены какие-то мостики. Теперь уже можно меньше врать. Если она и узнает о его участии в поиске, то ведь это по ее просьбе. И все же — мистификация! Нет ясности, открытости между ними…

Теплоход причалил к песчаному островку. Среди кучки высоких плакучих ив стоял домик бакенщика, краснели свежеокрашенные бакены. На борт взошла бабуся — вероятно, жена бакенщика, который стоял на берегу и кричал:

— Смотри же не забудь бутылочку! Бутылочку! И динатурату на ноги! Слышь?!

Капитан засмеялся, выглянул в окошко.

— Что, старик, ревматизм замучил?

— Эге ж, — приветливо ответил бакенщик, подергивая седым усом. — Заедает, проклятый. А врежешь стаканчик — отойдет немного!

— Так вы не для растирания? — удивился капитан.

— А какой же дурень растирает? — в свою очередь удивился старик. — Нутро продезинфи-ци-ро-вать — это дело! А выливать на себя? Нет, это не-рен-та-бельно!

— нараспев протянул он. — О!

Пассажиры смеялись. Григор вопросительно взглянул на девушку.

— Быть может, сойдем здесь? Погуляем. Будет возвращаться теплоход — уедем назад.

— Хорошо, — согласилась Галя.

— Я куплю что-нибудь в буфете, — обрадовался Григор. — А вы сходите на берег.

Капитан, минуточку обождите, мы сойдем. На обратном пути подберете нас.

— Причалим! — заговорщически подмигнул капитан. — Гляди же, парень, не зевай!

Галя покраснела, метнулась к трапу, перебралась на песчаный берег. Григор тем временем купил в буфете бутылку шампанского, буханку хлеба и кольцо колбасы.

Завернул все это в грубую бумагу. Затем присоединился к Гале. Теплоход просигналил, уплыл.

Бакенщик заинтересованно рассматривал неожиданных гостей. Хитрые глазки из-под седых косматых бровей смотрели остро и насмешливо.

— Ну, здравствуйте! Чего это вас принесло сюда?

— Погулять, — миролюбиво ответил Григор. — Очень красивый островок.

— Эге, — согласился дед, почесывая пятерней всклокоченные волосы. — Островок чистый. Не загаженный. Не то что там, поближе к городу. Гуляйте, я не возражаю.

А кто такие будете?

— Студенты, — сказал Григор. — Вот она — будущий врач.

— Ага. Это хорошо, — одобрительно отозвался дед. — Больных много. Есть кого лечить. Хорошую профессию, дочка, выбрала. Вот меня, к примеру, чиряки заели.

Выведу одного — другой садится! Иногда такое на шее нагромоздится — голову не повернешь. Чем, как ты думаешь, можно вывести?

— Трудно сразу так сказать, — несмело ответила девушка. — Еда у вас, вероятно, однообразная. Вечные простуды. Витаминов не хватает. Да еще, наверное, выпиваете…

— Бывает, — улыбнулся дед. — Без этого нельзя. У нас такая работа. Не выпьешь — пропал. А вы — не хотите ли по рюмашечке? У меня чекушечка осталась.

— Ну что вы, дед, — смутился Григор. — Не надо.

— Я от всего сердца. Мне баба еще привезет. Много я не потребляю, а сто, сто пятьдесят иногда пропускаю. Замерзнешь, как собака, на воде, дернешь стаканчик — будто в рай попадешь!

Григор переглянулся с Галей, оба засмеялись.

— Ну что, — отозвался Григор, — поддержим кампанию деду? У нас есть бутылочка шампанского.

— Шампанское — это ситро! Но и шампанское пойдет! — одобрил дед. — Рыбкой вяленой угощу. Сам ловил, баба вялила. Сытая рыбка, вкусная. А зовут меня Харитоном. Харитон Сергеевич Бубон. Что — смешная фамилия? Это моего деда так дразнили. Много любил болтать, царство ему небесное. Вот на улице и дразнили Бубоном. Дед молол языком, я молчу, а прозвище все равно осталось. Ну ничего, пусть и горшком прозывают, лишь бы в печи не сидеть. Ну как, голубочка-королевна, в кумпанию пристанешь? Вы панские, не привыкли к простому люду, может, и побрезгуете простым дедом…

— Ну что вы! — растерялась Галя. — Мы с радостью…

— А коли с радостью, то прошу, — гостеприимно указал старик в направлении домика. — Там уютно. А солнышко согреет землю, тогда погуляете. Дело молодое…

Хе-хе…

Двинулись от берега. Девственный песок пел под ногами. Дед поспешил к своей обители, открыл дверь, согнувшись, зашел в комнату. — Мне еще никогда не было так хорошо, — прошептала Галя.

— И мне, — откликнулся Григор. — Просто и любо.

Они переступили порог. Железная кровать, застланная серым одеялом, стол, несколько стульев. В печке весело пылал огонь. На стене с плаката улыбались космонавты. На другом плакате — полнолицая доярка в белом халате обнимала теленка. Внизу текст: «Я надоила по четыре тысячи литров молока от коровы. А ты?»

Григор улыбнулся. Дед перехватил его взгляд, довольно кашлянул.

— Веселая картинка. Славная молодушка. Если нет бабы — мне скучно. Так я смотрю на плакат, вспоминаю молодость. Моя баба — когда была девкою — точная копия!

Идет, бывало, — земля дрожит! А теперь девки пошли мелкие, сухоребрые, никудышные. И взяться не за что.

Галя засмеялась. Григор смутился. Дед хозяйничал возле шкафчика с посудой.

— А что — разве не правда? Ни косы, ни вида, ни одежды путной. Нацепляют на себя каких-то лохмотьев, будто нельзя купить порядочный кусок материи. Когда-то было!

Корсетка бархатная, грудь как гора, сорочка вышита, юбка как парашют! Да еще венок! И некрасивая девка, а в такой одежде — хороша! Как весенний цветочек. Аж поцеловать хочется. А нынешние — господи боже ты мой! — щепки, противно взять, будто после тифа, стриженые, замученные, курят… Ты, дивчина, случайно не куришь?

— Что вы, что вы! — замахала руками Галя.

— Слава богу! Женщина, которая курит, уже не женщина, а… дымоход, жлукто для выварки. Знаешь, что такое жлукто? Забыли уже. Труба, выдолбленная из толстой ивы, в ней отзоливали белье… Прошу к столу, гости дорогие! Угощайтесь. Пейте свое шампанское, а я… Ху, пронеслось, аж до ног достало. Пейте, пейте! Так о чем я? Ага, о девчатах. Конечно, я не обо всех. Вот, к примеру, ты девка красивая. Чего там смущаться — хороша! Не хуже тех… прошлых. И лицом хороша, и есть на что поглядеть. Тонковата, но это ничего, мясо нарастет, если муж будет жалеть. Ты ж, парень, муж ей?

— Еще нет, — закашлялся от неожиданности Григор, избегая глядеть на Галю.

— Так будешь, — успокоил дед. — Пара славная. Так ты жалей ее, Потому что нет ничего лучше, нежели добрая и сердечная жена. Пока в ней сердце не отравленное, она тебе и опора, и. счастье, и… короче говоря, жена — это все. Вот моя баба… Если бы не она, я бы пропал. Пропал бы, как церковная мышь. А она меня держит на свете.

Галя с Григором выпили по бокалу шампанского, хмельная волна ударила в мозг. Они слушали бакенщика, разводившего свою философию, закусывали вяленою рыбкой, глядели друг другу в глаза. Не имело значения, о чем они беседовали, с кем. Они вместе, вокруг весна, ласковая улыбка неба. Сердце зовет, жаждет чего-то небывалого.

Прошел час… или два?

Дед вскинулся, взглянув на большие часы-ходики на стене.

— Ой, заговорился я с вами, а мне еще бакены красить да позже светить фонари.

Гуляйте же на здоровье, извините, если что не так…

— Ой, спасибо, дедусь! Что вы? — счастливо отозвалась Галя. — Нам у вас чудесно!

— А коли так, то спасибо и вам, что утешили старика, я ведь тоже рад хорошим людям. Бывайте ж! Хотите, отдохните на кровати, а охота — гуляйте!

— Мы погуляем!

— Вот и отлично.

Они вышли из домика, двинулись к зарослям ив. Покачивалась земля, феерически сверкала гладь реки. Галя держалась за плечо Григора, тихонько смеялась.

— Ой, я совсем захмелела.

Она прижалась щекою к стволу ивы, обняла его. Закрыла глаза, словно прислушивалась к неслышному голосу.

— Странно.

— Что, Галя? — нежно спросил Григор.

— Счастье… Ради него люди воюют, страдают. Его ищут в путешествиях, в подвигах. Ради него запускают ракеты, строят машины, хлопочут о квартире. Быть может, это все химеры? Вот я теперь счастлива. Очень счастлива…

— Галя…

Погодите, я все скажу. Счастье — единственное мерило и критерий. Ради него мы стремимся куда-то в неоглядную, даль, в будущее. А оно не где-то, а здесь. Рядом с нами. Это волшебное, неповторимое мгновение… Сейчас, теперь… Как его сохранить? Быть может, дружинник Киевской Руси или Спартак были счастливее нас.

Возможно, девушка-полтавка, ожидая казака из похода, была на сто голов выше нас в своем терпении, страдании и счастье. Она жила более полной жизнью, ощущала глубже, нежели мы. Мы слишком много хотим. И не достигаем желанного — и ощущаем себя несчастными. А счастье сидит в уголке, простое, незаметное, и просит, чтобы на него обратили внимание… Придите, наклонитесь, возьмите…

— Галя, как хорошо вы сказали…

— Правда? — засияла она, дотронувшись пальцем до его руки.

— Правда. Я тоже так ощущай. И снилось мне… что-то подобное… Но в иных масштабах…

— Вы же обещали рассказать? — напомнила она. — Я жду…

Он взял ее руки в свои, прижал к груди и начал рассказывать. Она зачарованно слушала. А когда Григор кончил, нетерпеливо воскликнула:

— Дальше, дальше!

— Что дальше?

— Что с ними случилось? С вами?

— Не знаю. Я проснулся…

— Надо знать, — взволнованно сказала она. — Это очень важно.

— Почему? — удивился Григор.

— Не знаю. Но ощущаю. Какая-то странная связь с нашей судьбою. Но откуда это у вас? Почему?

— Фантасмагория? — неуверенно произнес он.

— Такая четкая?

— Кто скажет? Быть может, это образы иного мира. Близкие мне психически.

Академик Наан, эстонец, считает, что рядом с нами существует множество миров.

Они для нас неощутимы, незримы, но они есть. Там кипит своя жизнь, свои конфликты и трагедии. Возможно, мой сон — эхо тех событий? И вообще — множество человеческих сновидений, отличных от земной реальности…

— Волшебная гипотеза, — прошептала Галя. — Я бы хотела, чтобы она была реальностью. Но ваш сон… Вы там ощущали себя криминалистом. Интересно — все же есть какое-то родства. А я… Меня вы там запомнили?

— Вы — это Громовица, — тихо сказал Григор. — Я это чувствовал.

— Почему же мы не вместе в том мире? — печально спросила девушка.

— Не знаю. Зато здесь… мы вместе.

— О, если бы так было всегда! — с мукою молвила она. — Я так ждала любви…

Он обнял ее, припал к губам — трепещущим, горячим. И стон, и смех, и клики журавлей в небе — все слилось в единую симфонию счастья. Не прошлое, не грядущее! Вечное мгновение. Неощутимое и единственно сущее. Сохранить его, задержать, сделать вечным!

Уходило безжалостное время. Григор выпивал слезы на глазах любимой, целовал прохладные пальцы. Солнце склонялось к горизонту, темнело, наливалось багрянцем…

Они попрощались с дедом, обещали навестить его. Обратным рейсом вернулись в Киев. Григор проводил Галю к улице Покрученной. Они еще долго стояли под ветвями каштана, любовались лунной феерией ночи.

— Пора, — наконец вздохнула Галя.

— Еще немного…

— Смешной, — погладив плечо Григора, прошептала девушка. — Хочу остаться наедине, хочу все пережить снова. Это — незабываемое.

— Когда снова увидимся?

— Когда хочешь. Хоть завтра.

— Но ведь ты на работе?

— Возьму отгул.

— Тогда завтра. Пойдем к моим друзьям. Будет интересная встреча. Диспут. Мы это назвали «Суд над богами». Оценка мировых религий. Будет бой. Придут атеисты, верующие, философы, кибернетики…

— Это что — для меня? — отстранилась девушка, остро взглянув на Григора. — Чтобы перевоспитать?

— Ну что ты! Это уже давно запланировано. Интересный эксперимент. Проблема Космического Права. Не пожалеешь, если придешь.

— Ну хорошо, — улыбнулась Галя. — Пойду. Лишь бы с тобою. Погоди, ненасытный. Ты зацелуешь меня… Прощай.

— До встречи. Завтра в пять вечера. Возле Владимира.

Заскрипела калитка. Залаял соседский пес. Вот и все. Нет ее. Только память сохраняется в сердце, как праздник, касание ее уст еще горит на его устах.

Григор вернулся домой где-то после полуночи. Дед Микита сидел на кровати, дымил трубкой, недовольно крутил головою.

— Парубкуешь, Григор? Гляди, чтобы тебя какая-нибудь жучка не поймала на крючок!

— Не поймает! — пообещал Григор, поспешая в свою комнату. — Моя девушка из сказки!

— Все они из сказки. Пока гуляют. А потом — драконами становятся. Вот как моя баба… Хе-хе…

Григор разделся, нырнул под одеяло, сладко смежил веки, чтобы вспомнить все, что произошло с ним сегодня. Чтобы снова и снова пережить волшебство первого объятия… Но вот подкрался поток инобытийных событий, образов, незаметно захватил в неумолимые щупальца, метнул Григора в простор, в стремительный вихрь нездешней жизни. И снова жил Бова в далеком мире, снова стал Меркурием, Космоследователем Системы Ара…

Прошло много циклов. Очень много.

Ариман выполнил свой космотворческий план. Демиурги и Космократоры запрограммировали эволюцию на выбранной для эксперимента планете в Трехмерной Беспредельности. Наступил решающий час. В Новом Мире появился человек.

Система напряженно ожидала: что случится? Кто прав — Ариман или Горикорень? Хоть Группа Многомерности и была изолирована в Тартаре, мир Ара знал о трагическом событии на Конгрессе. Распространялись тревожные слухи, люди ждали чрезвычайных событий.

Синоптики сообщили: психический потенциал Ары резко возрос. В естество арян вливались похищенные силы новорожденного мира. Ариман радовался, зная, что он связал свою судьбу с судьбой миллиардов жителей Системы и что они, пользуясь паразитическими дарами, тем самым разделяют ответственность за чудовищный акт узурпации. Его сторонники праздновали победу, но многие ученые Ары знали: бумеранг неминуем! Страх мешал им сказать правду Главному Координатору. Меркурий тяжело заболел. Психическая раздвоенность угнетала его. Прежняя верность Ариману и любовь к Громовице разрушали душу Космоследователя. Он сослался на усталость и уединился в далеком секторе. Отдыхал, размышлял, искал решения в сложнейшей ситуации. Кто прав? Ариман или Горикорень? Где истина? Благо родной Системы любой ценой или самоотречение во имя высших идеалов?

Но внезапно Меркурия вызвал Ариман. Приказ был суровый, однозначный: прибыть немедленно, причин для невыполнения веления не может быть! Космоследователь вылетел к Центральному Сектору. Ариман встретил его в шлюзе, чего никогда еще не было, увел к личному Микро-Тартару. Замкнув поле и оставшись с Меркурием наедине, он тревожно произнес:

— Случилось непредвиденное…

— Что же?

— Группа Многомерности исчезла.

— Откуда и куда? — растерянно спросил Меркурий.

— Откуда — ты знаешь, — раздраженно ответил Ариман, наполняясь гневом. — Из Тартара, где я велел их закрыть. А куда — об этом должен сказать нам Меркурий, Космоследователь Координационного Центра. То есть ты. Дело чрезвычайно серьезное.

— Они разомкнули Тартар? — удивился Меркурий. — Кто их допустил к Энергосистеме?

Что говорят биостражи?

— В том-то и дело, что они ничего не говорят. Поле Тартара не нарушено. У Космократоров не было ни одного помощника-робота, ни одного прибора. За ними наблюдали психосиноптики. Их психопотенциал пребывал в пределах Тартара до того часа, пока биоревизоры не подняли тревогу. Когда Сторукие вошли в Тартар, Космократоров там уже не было.

— Быть может, самоуничтожение? — прошептал Меркурий, ощущая холодок от предчувствия чего-то неизбежного, чудовищного, трагичного. Вот она — новая ступень конфликта. Что теперь остановит самораспад Системы? Лучшие силы мира вступили в противоборство. Громовица, девочка моя, где теперь искать тебя? На каких тропинках Беспредельности?

— Самоуничтожение? — переспросил Ариман. — Нет, не думаю. Даже физическое самоуничтожение не может разрушить психопотенциал. Он остался бы в пределах Тартара. Ты же знаешь — ни один эрг энергии не может ускользнуть за спираль цикличного гравиополя. Контроль подтвердил: они ускользнули за пределы Тартара.

Они пребывают неведомо где. Их не отметили ни на одном секторе Системы, локация пространства и времени не отметила полета их хроноинверсии…

— А телепатическое поле? — с надеждой спросил Меркурий.

— Тоже ничего. Словно они не мыслили. Это меня больше всего поражает — Ариман, — взволнованно молвил Космоследователь. — А вдруг ты ошибся тогда?

— Когда? В чем? — напряженно переспросил Координатор.

— На конгрессе.

— Объясни свою мысль.

— Вдруг Горикорень был прав? И надо был прислушаться к мнению Космократоров?..

— И поставить под сомнение авторитет Центра? — зловеще произнес Ариман. — И отказаться от грандиозного эксперимента ради неведомо каких перспектив?

— Но ведь ты сам видишь… они знали нечто такое, чего не ведаем мы… Чего не знаешь ты…

— Тем хуже для них, — сухо возразил Ариман. — Они противопоставили себя всем жителям Системы. Я должен знать — где они и что делают. Пока столь мощная группа Космократоров находится вне контроля, нам угрожает опасность, которую невозможно определить. Забудь обо всем — реши эту загадку. В твоем распоряжении все возможности Системы: связь, энергия, контроль, архивы. Я жду!

— Но ведь…

— Что?

— Хотя бы намек. Что думаешь ты? Неужели у тебя нет подозрении?

— Есть одна догадка, — тяжело произнес Ариман. — Но уж слишком невероятная.

— Ты уже отбросил идею Горикореня, считая ее фантастичной и абсурдной, — резко ответил Меркурий. — Имеем теперь чудовищный узел, который придется распутывать мне. Прошу тебя — какая догадка?

— Тебе что-нибудь говорит прозвище — Звездный Корсар?

— Никогда не слыхал, — пожал плечами Меркурий. — Кто это?

— Персонаж древней легенды. Это из преданий первых космических циклов.

— Зачем нам эта легенда?

— Мне кажется, что она имеет прямую связь с актуальной ситуацией.

— Где можно ознакомиться с легендой?

— В секретном отделе Космического Фонда Системы.

— Вот как? Почему легенда… и вдруг — секретный отдел?

— Имя Звездного Корсара — табу. Издревле, испокон веков. Это — ядовитое зерно, которое теперь, в деятельности Космократоров, снова пускает ростки. Познакомься с легендой, подумай… и не медли! Космос не ждет.

— Сделаю все, что могу.

— И даже больше! — сурово отозвался Ариман. — Даже больше, нежели можешь.

Его огненные глаза гипнотизировали Меркурия, пронзали насквозь, требовали. Они насыщались демоническою силой, отнимали волю. Как всегда, Космоследователь еле выдержал взгляд Главного Координатора, поднял руку в прощальном приветствии.

…Перелетев на сектор Космического Фонда, Меркурий направился к Историческому Отделу в Секретном Тартаре. Личный психокод разомкнул гравиополе, и Космоследователь очутился в самом тайном уголке Системы. Сюда не мог попасть ни один из Космократоров Ары, никто из Координаторов, не говоря уже про обычных жителей планетарных секторов. Только Ариман мог знакомиться с материалами Секретного Тартара и его личные уполномоченные.

Меркурий не терял времени напрасно. Он быстро разыскал в кристаллотеке нужный код, и психостраж Тартара сообщил ему, где хранится запись Легенды о Корсаре.

И вот что открылось Космоследователю в пространственном объемном экране…

Глава 2. Астероид Свободы

Голубое Светило склонялось к горизонту, рассыпало в море щедрыми пригоршнями искристые зерна. Теплая волна ласково пела материнские колыбельные песни, манила вечным покоем, элегией, нескончаемым наслаждением.

Гледис блаженствовала. Море обнимало ее, нежило, наполняло ароматами далеких тропических лесов и цветов, дыхание которых доносилось от буйно-зеленых экваториальных островов. Что еще нужно? Вот так бы вечно ощущать себя нераздельной частицей Великого Моря, Беспредельного Неба, лучом Голубого Светила, играющего мерцающим светлым мотыльком в глубинах Океана Бытия.

Гледис пошевелилась, нарушая сладость изнеможения. Лежа на спине вверх лицом, она загребала руками воду, все дальше и дальше заплывая в море. Над нею в лазоревом небе проносились тонкокрылые серо-голубые кералы, мелодично вскрикивая. Девушке казалось, что она плывет вместе с ними в неведомую даль, и этому сказочному полету не будет конца.

— Зона безопасности окончилась, — послышался резкий голос над нею. — Возвращайтесь назад.

Гледис вздрогнула. Чары развеялись. О, эти нестерпимо пунктуальные механические создания — стражи безопасности. Они всюду, где и не надеешься их встретить: на воде, в воздухе, под водою, в лесу. Невозможно даже покончить самоубийством — биостражи перехватят, введут медицинские стимуляторы, перевяжут раны, при необходимости вызовут срочную помощь, чтобы отправить потерпевшего в лечебницу.

Это прекрасно — забота о здоровье человека, но иногда хочется забыть, что ты не сам. Думать, что под тобою — лишь бездонная глубь моря, а вверху — необъятное небо и в нем — прекрасные серо-голубые птицы…

Она сердито взглянула вверх. Над нею кружил розовый диск, на нем пульсировали золотистые огоньки киберрецепторов. Гледис махнула рукою, крикнула-:

— Ты мне надоел. Лети прочь!

— Не могу! — ответил страж. — Вы нарушили зону безопасности. Прошу вернуться.

— Не вернусь. Я хочу дальше. Мне хочется побыть наедине. Лети прочь, не то пожалуюсь Кареосу!

— Закон — для всех! — возразил старик. — Правитель Ораны тоже подчиняется ему.

Назад!

Девушка, смеясь, нырнула под воду, углубилась в прозрачную толщу. Страж вспыхнул тревожными малиновыми огнями, к нему мгновенно приблизились два помощника и, разбрызгивая зеленоватые волны, кинулись вслед за Гледис. Длинными мягкими щупальцами они опутали ее и вытащили на поверхность, несмотря на отчаянное сопротивление девушки.

— К берегу, — приказал страж.

Вскоре Гледис уже стояла на чистом песке пустынного пляжа, раздраженная тем, что механические чудовища так безжалостно испортили ей купание. Впрочем, и тут они не оставили ее в покое — набросились с пенистыми губками и начали обмывать ее тело пахучими растворами, а затем высушивать теплыми потоками искусственного ветра.

— Вас отнести к вилле? — деловито спросил страж.

— Этого еще не хватало, — гневно сказала девушка. — Я не маленький ребенок и не больная.

— Как хотите, — равнодушно ответил страж. — Передвигаться древним способом разрешается. Этим не нарушается ваша безопасность.

— Заткнись. Ты мне надоел!

Она еще раз взглянула на море, на пламенный окоем, наливающийся багрянцем, и направилась домой. Песок еще сохранял дневное тепло, нежно целовал босые девичьи ноги. Дальше ее встретили горбатые дюны, заросшие сизым высокотравьем, искривленными смолистыми деревьями, стволы которых мерцали в лучах заката сиреневыми каплями пахучей живицы. Гледис, не останавливаясь, сорвала один такой нарост, начала жевать. Живица приятно холодила во рту, взбадривала сознание. Эта привычка осталась у девушки еще с детских лет.

Девушка достигла площадки, выложенной зеленоватыми плитками. Биостраж оставил ее, уважительно пожелав ей доброго настроения. Отсюда начинались самодвижущиеся дороги, оборудованные всеми хитростями безопасности. Девушка ступила на серую ленту путетранспортера. Пышные сады по обе стороны дороги дышали ароматами спелых плодов, подстриженные кусты цветущих асалий поплыли назад, из отверстий кондиционеров в лицо веял освежающий ветерок.

Между высокими деревьями появилось старинное строение: полуовальный дворец из розового гранита, окруженный грациозными колоннами. Во внутреннем дворе лениво плескалась вода в глубоком бассейне, там плавали экзотические рыбы, расцветали лилии с нежно-лазоревыми лепестками. А дальше — за дворцом — сплошная стена реликтового леса, высокий каменный вал и полоса желтых сыпучих песков шириной на пять ми. Ни одна нога не смеет ступить на заповедную территорию — ведь здесь живет сам Кареос, Правитель планеты Орана. Ничто не должно нарушать покой первого гражданина Всемирного Союза, ведь каждая минута его жизни принадлежит человечеству.

Путепровод передал Гледис эскалатору, и она очутилась перед входом на виллу.

Стрельчатые двери, окованные старинной медью, бесшумно открылись, девушка прошла в широкий сферический зал. Сквозь многоцветные витражи на куполе проникали радужные лучи, они мерцали на суровых мордах сказочных химер, поддерживающих мощными спинами все сооружение. А внизу — на стенах — темнели матовые экраны дальней связи, несколько из них вспыхивали световыми диаграммами, набором цифр, символов, на одном появилось лицо пожилого человека, что-то говорившего. В кресле перед пультом управления сидел Кареос. Ощутив, что кто-то вошел, он повернул лицо к Гледис, ободряюще улыбнулся. В черных живых глазах мелькнуло одобрение.

— Погуляла? — спросил Правитель, взглянув на ее стройную фигуру в полупрозрачной короткой тунике.

— Я купалась.

— Отдохнула?

— Отлично. Только надоедливый страж остановил меня. О Кареос! Как иногда хочется побыть в одиночестве, заплыть далеко в море, забыться. А механические чудовища…

— Достаточно, Гледис, достаточно, дитя мое! — мягко, но властно прервал ее речь Правитель. — Ты ведь знаешь — жизнь человека священна, она под защитой наших искусственных помощников. Так велит Хартия Космического Закона. Чего же ты желаешь — отменить Закон?

— Ничего, извини, — смущенно молвила девушка, останавливаясь у бассейна среди зала. — Это так — настроение.

Она склонилась над водою, увидела свое отражение: чудесная головка с огромной волной зеленоватых волос, удлиненные темно-синие глаза с опахалами густых ресниц. Правитель заметил, что она любуется собою, довольно кивнул.

— Ты счастлива, Гледис? Я рад, что подарил тебе полноту жизни. Еще минуточку погоди. Покончу с делами — и я твой…

Гледис села в кресло-качалку, раскачалась, голова закружилась, разноцветные стекла витражей сплетали странные узоры, ей казалось, что она улетает. Что Кареос спросил? Счастлива ли она? Смешной! Разве это не ясно и так, без ответа?

Она безмерно, бесконечно счастлива. Разве не ей, одной-единственной на целой планете, выпала честь и преимущество быть подругой всесильного Правителя Ораны?

Кто она была до того?

Она жила с отцом и матерью среди Южных гор, в ущелье между ледяными вершинами, достигающими острыми пиками высоты в пятнадцать ми. В долине протекала бурная горная река, на небольших лугах по ее берегам зеленела сочная трава, росли густые кустарники съедобных хао. А по взгорьям высились стройные стволы хвойных деревьев. Их смолистые орехи были вкусны и питательны. Гледис не ведала, когда родители поселились в той долине. Сколько помнила себя, они не выходили оттуда в широкий мир. Она даже не знала, что есть что-то за горами. Считала, что белый свет кончается в долине, между белоснежными вершинами. Год за годом, день за днем. Песня водопада, громы и молнии, яростные грозы, белая пелена зимних метелей, сказочным пологом одевающая горы и леса. И еще — золотые искры, пламенные самоцветы далеких звезд. Гледис принимала все это как продолжение своего естества, ей не надо было спрашивать у матери или отца о сути того или иного явления, как не спрашивает цветок у дерева, что ему делать, когда на окоеме всходит солнце.

Так минули годы. Девушка расцвела. И вдруг случилось чудо. Над долиной появился летающий корабль. Родители и соседи испугались, но не успели спрятаться. С борта корабля сошли люди. Они были серьезны, важны. Никого не тронули, никого не взяли. Любовались видом гор, пили воду из горного потока. Искусственные существа по их приказу рыли ямы у подножия гор, выбрасывали наружу кучи сверкающих камешков. Но Гледис это не интересовало. Ее заворожили люди, невиданный корабль.

Она была поражена, взволнованна. Значит, где-то за горами есть иной мир? Там дивная, неведомая жизнь. Почему же родители молчали об этом? Почему ничего не сказали ей?

Среди ученых и исследователей был Правитель Ораны. Он приметил юную девчонку, дикою козочкой выглядывающую из-за бедной избушки, прочитал в ее взгляде интерес и жажду неведомого. Он понял ее душу. И не надо было слишком уговаривать, чтобы она согласилась лететь в широкий мир.

Родители плакали, умоляли. Гледис твердо заявила: она желает знать, что там, за горами. Чего она дождется в этом диком ущелье?

На следующий день, когда Голубое Светило посеребрило вершины ледяных великанов, корабль был готов к отлету. Гледис попрощалась с отцом и матерью. Они решительно отказались оставить уютный уголок в горах. Отец поцеловал единственную дочку в глаза, не стыдясь слез, плакал долго, приговаривая:

— О моя несчастная доня! Ты, словно глупенький мотылек, летишь на яркий луч. шумного мира! О, ты еще пожалеешь!

Мать лишь прижала Гледис к груди, благословила, еле слышно прошептав:

— Не забывай нас, доня! Если станет тяжко, помни, что в этой забытой богом долине тебя ждут…

Будто кто-то сорвал повязку с очей Гледис. После глухой долины вся планета Орана. Огненным потоком ворвалось в ее мозг новое знание. Ускоренным психометодом она овладела необходимой суммой школьной информации и за полгода знала уже не меньше, нежели ее ровесники.

Кареосу было приятно удивлять неопытную девочку. Он словно гордился своим могуществом, необъятностью владений, возможностью предстать перед нею властителем жизни и ее тайны, планеты и всех жителей Ораны. Он не разлучался с нею. Поселил в изолированной вилле, откуда руководил Ораной и ее спутниками, а когда отправлялся в путешествия, то непременно брал Гледис с собою.

Девушка увидела необъятные поля, где все работы были механизированы. Ни одного человека! Разумные киберсеятели самостоятельно выходили на вспаханные поля весною, а в конце лета их механические братья киберкомбайны собирали богатый урожай разнообразных культур, чтобы передать все это в мегалополисы — исполинские планетные города, где жили миллиарды оранцев. Кроме плодов леса, сада и полей, граждане Мирового Союза получали множество изделий заводов и фабрик: там удивительные синтезаторы без устали трансформировали в биореакторах неорганические вещества в еду, машины, приборы, игрушки, парфюмерию, одежды, различные напитки — хмельные и безалкогольные.

Мегалополисы гремели от музыки, песен и буйного веселья. Колоссальные кинозалы демонстрировали увлекательные фильмы о подвигах космонавтов, о морских походах древних героев, об ужасных муках минувших поколений, о революционных потрясениях прошлого, когда были посеяны зерна современных достижений. На стотысячных стадионах бушевали стихии чувств, сторонники спортивных кумиров чествовали своих любимых героев после побед над противниками. Океанские и морские пляжи были переполнены миллионными толпами. На тысячах кораблей, воздушных лайнерах, магнетолетах, астролетах оранцы путешествовали по планете и к спутникам Ораны, открывая для себя тайны и красоту необъятного мира.

Гледис была всем этим поражена, восхищена. Зная о чудовищной истории ушедших веков, когда каждый подвиг героев, любое стремление к свободе жестоко преследовалось власть имущими, она переполнялась чувством благодарности к ученым, вождям человечества, освободившим мыслящих существ от ужаса темного прошлого.

Несколько путешествий к спутникам Ораны открыли для девушки красоту, величие и таинственность Вселенной. Она осознала настоящие масштабы планеты, ощутила ее относительность перед беспредельностью пространства, исполнилась уважением к тем, кто стремился подчинить, завоевать далекие миры для блага людей. И она отдала свое сердце Кареосу, человеку сказочного могущества, который непонятно за что так высоко поднял ее, обычную девочку.

После забот дня Правитель возвращался к вилле и шел к ней. Ее удлиненные глаза, похожие на темно-синие плоды хао, искрились радостью и наполнялись таким неподдельным восторгом, что суровое сердце Кареоса начинало волноваться от давно забытых чувств, а на худощавом мужественном лице лучилась искренняя улыбка. Он целовал ее чистые девственные уста, вдыхал горную прохладу зеленоватых кос, закрывал глаза. И тогда Правителю казалось, что исчезает все: Орана, непрерывная тяжесть руководства, неведомые простым людям заботы о будущем. На минутку он забывал обо всем на свете. Но волна не останавливалась, вихрь жизни снова и снова увлекал Кареоса.

Гледис казалось, что так будет всегда. Вечный сон — прекрасный, нежный, будто мглистый призрак на окоеме. Кто ты — никто не скажет! Облачко или волна, птица или солнце, песня или цветок среди благоухающего луга? Зачем размышлять об этом?

В ее думы внезапно ворвался тревожный голос. Замутил покой души, посеял смущение. Гледис отогнала видения, взглянула на Правителя. Он сидел в кресле, подавшись вперед, пальцы рук побелели от напряжения, на высоком челе залегли грозные морщины. С экрана на него смотрел пожилой оранец. Сухое, усталое лицо несло печать взволнованности, глаза излучали неуверенность и страх.

— Кареос, — промолвил он, — скверная весть!

— Не удивляюсь, — желчно ответил Правитель. — Мне в последнее время не приносят хороших вестей.

Гледис не узнала его голоса.

— Девятой звездной экспедиции нет!

— Проклятие! — рявкнул Кареос, ударив ладонью, по подлокотнику кресла. — Что случилось? Почему ты — лидер экспедиции — жив?!

— Ты не дослушал, — виновато отозвался космонавт. — Люди живы. Все до одного.

— А корабль?

— Цел.

— Тогда… он? — упавшим голосом произнес Правитель.

— Корабль и люди в плену, — с горечью молвил космонавт. — Нас пленил Звездный Корсар.

Гледис вздрогнула от неожиданности. Звездный Корсар?! Снова это зловещее имя.

Она уже несколько раз слышала о нем. В спокойный поток планетной жизни весть о Корсаре всегда врывается, словно исполинский камень в гладь озера, порождая волны слухов и смятение. О Звездном Корсаре ходили легенды, но считалось недозволенным и даже неприличным нарушением хорошего тона говорить о нем (и даже вспоминать) в респектабельной семье или культурном обществе.

— Где он встретил вас? — спросил Правитель.

— Перед поясом астероидов.

— Вы защищались?

— Да. Был включен гравитационный и лучевой комплекс защиты.

— И что?

— Все напрасно! — вздохнул с горечью космонавт. — Люди Корсара прошли защитное поле, словно его и не было. Каким-то образом они заблокировали автоматику корабля. Нас привели в шлюз на одном из астероидов.

— Ты видел ЕГО?

— Да. Он говорил с нами. Я помню все, что он сказал.

— Погоди! — нетерпеливо сказал Правитель. — Где ты теперь?

— В космопорту, на главном спутнике Дориане.

— Вылетай немедленно ко мне. Нигде не задерживайся. Еще несколько вопросов: он отпустил тебя?

— Да. Он никого не задерживал.

— Значит… они остались там добровольно? — ужаснулся Кареос.

— Да.

— А ты?

— Я человек чести и долга, — с достоинством ответил лидер экспедиции.

— Спасибо, — тихо произнес Правитель. — Я не забуду этого. До встречи. Я жду.

Экран потемнел. В зале плыла напряженная тишина. Гледис вздохнула. Кареос резко повернулся, остро взглянул на девушку. На какое-то мгновение его лицо исказила гримаса недовольства.

— Ты здесь?

— Да, мой милый, — тревожно ответила она. — А разве ты не знал?

— Нет, нет. Ничего. Ты все слышала?

— Да, мой повелитель. Снова это имя — Звездный Корсар. Оно тревожит меня.

— Тебе кто-то говорил о нем? — удивился Кареос.

— Ничего определенного. Слухи. Но у тебя неприятности? Расскажи мне. Быть может, я помогу тебе?

Правитель громко рассмеялся.

— О наивная милая девочка! Она — хочет помочь. Это любопытно! Нет, в самом деле, я не шучу! Я восхищен! Ха-ха-ха!

— В очах твоих тревога. Ты смеешься, но… неискренне. Если любишь меня, расскажи про Корсара. Почему он сеет тревогу и зло? Разве планета не может укротить его? Почему он враждует с людьми? Зачем пленил экспедицию? Захвати его — ведь ты всесильный?!

Правитель нахмурился. Внимательно смотрел на девушку, словно изучая ее. Потом тихо молвил:

— Все не так просто, моя крошка. Это — сильный и опасный враг. Конечно, планета не боится его, но в космосе… Там он имеет много укрытий, пиратских кораблей, гаваней для звездолета…

— Зачем ему это? — удивилась девушка. — Разве не лучше жить на планете? Весело, счастливо, вместе со всем человечеством…

— Честолюбие! — сказал Правитель, покачивая головою. В его словах слышались сочувствие и печаль. — Страшный бич — честолюбие! Для одних оно — тяжесть ответственности. Для иных — ненасытная жажда власти. Да, властолюбие движет им.

Таким он был еще в молодости.

— Ты знаешь его? — поразилась Гледис.

— Знал, — вздохнул Кареос. — Но зачем это тебе?

— Нет, нет! Я все хочу знать. Пусть частица твоей тяжести ляжет и на мои плечи.

Я не хочу быть куклой рядом с тобою, а достойным помощником…

— Достойным помощником… — повторил Правитель печально и протяжно, из-под прикрытых век глядя на подругу. В нем созревала какая-то тяжелая дума. — Не ведаю, чем ты могла бы помочь мне, птичка горная, но пусть будет так. Я расскажу тебе про Корсара, о нашей с ним дружбе, о том, что навсегда разъединило нас…

Садись сюда, рядом со мною. Слушай…

Впервые мы встретились с ним, и познакомились в Экваториальной Школе Астропилотов. Обоим было по две звездные спирали — увлекающиеся, романтические парни. Юность и мечта, стремление к тайне и бесстрашие сблизили нас.

Экзаменационный Квантомозг отобрал нас в экипаж очередной междузвездной экспедиции. Характеристики были разные, возможно, даже полярные, но такое решение Планетарного Киберцентра имело смысл. Я сторонник уравновешенных, целесообразных действий. Он парадоксальный мыслитель с элементами авантюризма.

Возможно, Квантомозг имел в виду синтез полярностей в условиях чрезвычайно сложного полета к иным светилам. Впрочем, синтеза не получилось. Это стало ясно намного позже, в космосе. А на планете мы побратались. Дали священную клятву жить и действовать во имя познания, для счастья мыслящих существ.

— Как это прекрасно! — прошептала Гледис.

— Что? — нахмурился Правитель.

— Клятва, которую вы дали…

— Возможно, — кивнул Кареос, искоса взглянув на девушку. — Но то был романтический туман, неосознанное стремление души к тайне, к неведомому. Разум еще не мог трезво анализировать реальное течение событий и строгие, неумолимые закономерности Мироздания, коих невозможно ни устранить, ни нарушить. Не возражаю — мне до сих пор жаль тех далеких детских мечтаний и стремлений. Но достаточно об этом… Мы несколько раз летали к периферии Системы Ара, побывали на далеких холодных планетах, строили опорные базы научных астроцентров, изучали иные формы жизни в соседних мирах. Я был командиром экспедиции. Он — моим заместителем, помощником и соратником…

— Погоди! — удивленно воскликнула Гледис, дотронувшись ладонью до руки Правителя. — О ком же ты рассказываешь? Ведь твоим помощником во всех ранних экспедициях был…

— Гориор, — сурово отозвался Правитель.

— Гориор, — повторила девушка, и грусть проплыла в ее темно-синих очах. — На площади в Центральном Мегалополисе вы стоите с ним вдвоем. Обнявшись. Смотрите в небо. В необъятность. Туда, где кружатся птицы. Откуда льются лучи далеких звезд. Куда устремляются мысли мечтателя. Миллионы людей любуются вами — тобою и твоим побратимом. Сколько раз я склонялась перед вашим мужеством. Ты и Гориор — неразлучные братья. Как же…

— В этом — трагедия, — сказал Кареос.

Девушка внимательно глядела ему в глаза. В лице Правителя отразилась скорбь, уста окаменели. Помолчав, он угрюмо произнес:

— Гориор и Корсар — одна и та же личность.

— Но ведь Гориор погиб! — воскликнула Гледис. — Так рассказывает планетная история.

— Так надо. Людям не следует знать горькую истину. Пусть они поклоняются герою.

Ты ведь тоже склонялась перед идеалом. В жизни идеал оказался замутненным… Ты жаждала взять частицу тяжести на свои плечи? Смотри же — не покачнись теперь.

— Не понимаю… Не могу еще понять, — отозвалась она. — Такие герои… побратимы… и вот…

— Диалектика бытия, — серьезно молвил Кареос. — Я уже пережил горечь потери.

Давно. Оставил для себя только заботы о счастье людей, о судьбе планеты.

— Знаю. Верю тебе. Но скажи: отчего начался разрыв? И почему Гориор…

— Тише, — предупредил Правитель. — Не называй этого имени. Никто не должен знать того, что произошло. Это пагубно для Ораны. Мое слово — приказ.

— Понимаю. Продолжай, мой любимый…

— Мы возвращались с далекой звездной экспедиции. Возле соседней звезды нашли планеты с оригинальной жизнью, экзотические расы мыслящих существ, но более низкого уровня развития, нежели оранцы. Мы несли родному миру весть о волшебном открытии. В полете звездолет установил связь с планетою. Гравиолуч принес радостную новость: меня и Гориора избрали в Руководящий Всемирный Центр. Это было высшим проявлением доверия и благодарности за наши подвиги и открытия. Мы поняли, что могут осуществиться юношеские мечты — планета вложила нам в руки творческие и административные рычаги неимоверной силы. Ты знаешь, Гледис, что в то время Орана еще не была едина. Идеологические, экономические, этико-моральные противоречия мешали общим глобальным усилиям. А теперь можно было разрушить ненавистные барьеры, используя свой авторитет, и сделать всех людей счастливыми…

— Ты достиг этого, — гордо сказала Гледис.

— Да, — согласно кивнул Кареос. — На это ушло много трудов, усилий, борьбы.

Целая эпоха… Но тогда… Он — я не хочу вновь называть его имя — восстал против меня, начал уничижительно отзываться о моем проекте всеобщего достатка.

Утверждал, что все это утопия и антиэволюционный бред. Чего только я не наслушался от него, когда мы подходили к родной системе, направляясь на Орану.

Он обвинял меня в том, что я жажду стать вождем темной толпы, что человечество, обремененное сытостью и потребительскими традициями, выродится и скатится в пропасть инволюции, что человеку нужны не изобилие, а вечная опасность и бездна стрессовых ситуаций, перед которой дух мог бы взращивать крылья для полета!

Слова! Слова! Глупые абстракции! Я устал возражать ему. Я пытался доказать, что человечество в своей основе еще не сформированный материал и требует уюта, покоя, обеспеченности. Следует расширять постепенно его создание, дать силу, обеспечить возрастающие потребности наслаждений, удовлетворить жажду чувств и стремлений. А затем… когда придет благоприятное время, когда нам удастся воспитать новые, высокообразованные поколения, можно постепенно устремить их к новым горизонтам… Он яростно возражал. Говорил, что ждать нельзя. Что природа ждет от нас небывалого плода… Ты слышишь, Гледис, какие смешные определения?

«Эволюционный плод»! Как будто человек — это кустарник хао. Как будто некто взрастил его в космической теплице и жаждет увидеть результат своего труда!

Странные бредни! Он утверждал, что надо толкать человечество к пропасти, как толкают птенцов на край гнезда взрослые птицы! Либо полет, либо — падение!

— Это жестоко! — вырвалось у девушки.

— Я сказал ему то же, — продолжал Кареос. — Но он был неумолим. Угрожал обратиться ко всей планете, начать дискуссию. И тогда…

— Что тогда? — тревожно переспросила Гледис.

— Тогда, — медленно произнес Правитель, — он совершил преступление. Он бежал, когда звездолет приблизился к поясу астероидов…

— Каким образом?

— Исчез. Захватив десантную ракету. Я вернулся на планету и вынужден был скрыть правду. Так преступник стал героем.

— Ты поступил благородно, — молвила девушка.

— Но неосмотрительно, — возразил Кареос. — Он преследует наши корабли, уничтожает их. Он захватывает лучших моих ученых. Он не позволил ни одной галактической экспедиции уйти за пределы Системы Ара… Это — космический пират.

Пока он существует, планета под угрозой уничтожения. Мы строим — он разрушает.

Мы посылаем звездолеты для покорения далеких миров — он превращает их в пиратские крейсеры, формируя экипажи из пленных астронавтов.

— Зачем ему это?

— Жажда мести. Бессильная зависть и черная месть лично ко мне. Он стремится завоевать Орану и стать Правителем. Но ты теперь можешь понять, куда он поведет планету с такими идеями и убеждениями! Следует еще учитывать, что с того времени он озлобился…

— Какое двуличие! — прошептала Гледис.

— Не тревожься, птичка моя, — растроганно молвил Кареос, поднимаясь с кресла. — Подчинить планету Корсару не под силу. Но беды он может натворить немало.

Если… Если не отыщется герой, который устремится на подвиг, дабы уничтожить преступника!..

— Уничтожить? — вспыхнула она. — Как?

— Зачем тебе знать это?

— Неужто ты считаешь меня дитем? Я взрослая, и во мне есть мужество. Почему я не могу стать героем, о котором ты сказал?

— Ты, Гледис? — удивился Правитель.

— Я! Разве я не люблю тебя? Разве не ты дал мне полноту счастья? Почему я не могу отблагодарить тебя и всех, кто поднял меня из мрака к свету? Или ты считаешь, что я беднее духом, нежели другие герои?

Кареос стремительно приблизился к девушке, обнял ее и пристально посмотрел в жутко-фосфорические глаза. Уста его скорбно вздрогнули.

— О Гледис! Как я могу отпустить тебя, если это путь к смерти?

— К смерти?

— Да. Герой спасет планету, но погибнет сам.

Девушка замолчала, погрустнела. Затем нежно провела пальцами по щеке Кареоса.

— Планета… и судьба одного человека? Как можно сравнивать? Я тысячу раз готова погибнуть, лишь бы люди были счастливы. Я знаю счастье. Пусть его получат миллиарды. Любимый! Если любишь меня — разреши выполнить эту миссию. Говори, что следует делать?

Лайнер летел на юг, к Экваториальному Космодрому. Там Гледис пересядет на десантную ракету и поднимется на орбиту, где кружит звездный крейсер «Ара». А затем… Что случится потом? Лучше не думать. Правитель промолвил короткое и страшное слово: смерть. Не следует размышлять о неведомом и тревожном переходе в неизведанное состояние за пределом жизни. Пусть это останется волнующей тайной.

Так верили древние, так и ей хочется верить теперь. Ее нежность, любовь, стремление к подвигу — разве может все это погибнуть? Не перейдет ли это в иные души, воспламенив их импульсом новой жизни, как угасающая искра порождает могучий костер, когда к ней подносят сухие ветви?! Пусть будет так! Она жаждет стать такою искрой…

Тихо звенели плазменные двигатели лайнера. За иллюминаторами плыли феерические громады туч, сооружая в текучих соединениях исполинские храмы, колоннады, башни, дворцы и сразу же разрушая их. В фиолетовом небе торжественно пламенело Голубое Светило Ара, в промоинах между облаками аквамариновым маревом нежилась планета.

Не видно на ней мегалополисов, незаметны ленты путепроводов, нет признаков каких-либо сооружений. Вся Орана кажется мерцающею сферой — красивой игрушкою неведомых существ. И не верится, что там, под облаками, кипят страсти, противоборствуют ураганные воли, желания, стремления. Хочется забыть обо всем и стать облачком, лучом, искрою далекой звезды. Лететь, лететь в просторе и никогда не останавливаться, не пробуждаться от вечной грезы. Быть может, так и будет?..

Слепящей голубою искрой отражается Светило в Океане. Снова наплывают облака.

Уходят. И так много раз. Плывут внизу небольшие цветущие острова южных морей, обрамленные золотистыми и белыми пятнами. Тут родилась их любовь. Как бесценное сокровище несет Гледис в душе воспоминание о тех незабываемых днях. Всплывают в душе, перед оком сердца трогательные видения прошлого. Прошлого ли? Оно всегда здесь, оно не угасает, пока сердце стучит, волнуется. Оно уже проросло в душе ростком, живущим в вечности…

Когда Гледис оставила горнее ущелье, попав в широкий свет, долгое время она не видела Правителя, не встречалась с ним. Училась, гуляла, развлекалась. Иногда с трепетом и тревогою думала о нем. Хотела взглянуть в черные пылающие глаза, увидеть суровое и мужественное лицо. И в один прекрасный день это свершилось. Он пришел в ее комнатку. Простой, молчаливый. Серо-голубое трико очерчивало стройную сильную фигуру, черная грива волос, ниспадающая на спину и плечи, делала его похожим на древнего царя зверей руа. Он ласково глядел на девушку, сложив руки на груди, и в его глазах мерцало пламя. Она не сводила с него зачарованного взгляда. Наконец отозвался Правитель.

— Первая свободная минута, — сказал он, — и я отдаю ее тебе.

— Чем заслужила это Гледис — простая девушка? — волнуясь, спросила она.

— Молчи, — пылко ответил Кареос, протягивая к ней узкую ладонь. — Не произноси нелепых слов. Простой, непростой… Какие нелепости! Можно любоваться каплей росы на рассвете, облачком в небе, желтым осенним листком. А ты…

— А я? — эхом откликнулась Гледис.

— …ты — чудо! Только бесчисленные спирали эволюции могли породить такой волшебный цветок красоты и нежности. Все могущество Ораны, вся мудрость наших ученых увядает перед взглядом женщины. Я не пойму: в чем твоя сила? Где ее корни?

— Быть может, ты шутишь? — смущенно молвила она.

— О нет! Это древняя и страшная тайна. Все старинные манускрипты говорят о том же. Могучие аскеты, достигающие богоподобного состояния, теряли свои преимущества, встретив красивую женщину. Ты удивляешься, что я говорю это тебе?

— Не знаю. Я смущена…

— Погоди. Я не хочу, чтобы мое чувство ты считала банальным стремлением мужчины к женщине. Инстинкт продолжения рода, заложенный миллионолетней эволюцией? Я отбрасываю его. Для этого достаточно других женщин, более приспособленных для этого. Ты — нежная и духовная. Ты даже не похожа на обычного человека…

— О мой повелитель, — дрожащим голосом промолвила Гледис, — не слишком ли много сладкого нектара для моего сердца? Если ты шутишь, то оставь меня в покое. А если нет…

— Тогда что? — еле слышно спросил Правитель, бледнея от сдерживаемых чувств.

— Тогда обними меня…

Надвинулись пламенеющие глаза, жар сухих ладоней опалил худенькие плечи девушки.

Вихрь и полет. Боль и блаженство. Давно ли это было? Было или есть? Есть или будет? Всеобъятное мгновение. Вечность — неразделима, не подвластна времени. Что ж тогда предстоящая смерть? Где она? Нет и не будет! То тень пред сиянием Голубого Светила, исчезающая, как испарение капли росы…

Кто-то подошел, прикоснулся к плечу.

— Пора.

Гледис очнулась от забытья. Кто это? А, пилот лайнера. Что ему надобно?

— Космодром, — кратко сообщил он.

— Мне выходить?

— Да.

Гледис завернулась в черный суконный плащ, вышла из лайнера, спустилась по широкой лестнице на поле космодрома. Ее встречала небольшая группа людей в малиновой униформе астролетчиков. К Гледис подошел пожилой человек с худощавым, суровым лицом.

— Мы ожидаем космолингвиста для новой экспедиции, — неприветливо сказал астропилот. — Я командир Торрис.

— Я космолингвист, — улыбнулась девушка. — Имя — Гледис.

— Я ожидал опытного астронавта, — буркнул Торрис. — Зачем нам несмышленые дети?

— Вы не желаете брать меня? — вспыхнула она.

— О нет! — махнул рукою командир. — Приказ Правителя — закон. Принимаем вас в свою семью. Но…

— Что?

— Мне жаль вас.

— Почему?

— Это не прогулка, моя крошка. Тяжелая, опасная экспедиция. Желательно иметь в составе экипажа опытных бойцов.

— Разве мы летим на враждебную планету? — небрежно спросила Гледис.

— Неизвестно, долетим ли мы вообще куда-нибудь, — угрюмо усмехнулся командир. — Кроме логова Корсара. Это можно гарантировать.

Девушка промолчала. Хватит игры. Замкнуть чувства, укротить эмоции. Ты разведчик. Ты не принадлежишь ни себе, ни своим чувствам. Позади — родная планета, любимый, прекрасное мгновение, ставшее отныне ее бессмертием, ее жизнью. А впереди — хитрый, двуличный враг, рожденный мраком и ненавистью.

…Космокрейсер «Ара» отправился в полет тайно. Никто из людей не знал о будущей звездной экспедиции. Молчали диспетчерские пункты на Дориане, радиосеть и телевидение планеты передавали музыку, спортивные новости, кинофильмы о приключениях древних героев. И ни слова про опасный полет. Об этом знали астронавты звездолета «Ара», но не удивлялись: конспирация стала необходимостью, чтобы Корсар не мог перехватить сигналов о старте корабля и узнать навигационные данные о полете. И только Гледис было известно то, чего не ведали даже астронавты. Дело в том, что Звездный Корсар непременно узнает о старте крейсера — Кареос специально организовал несколько передач направленного действия, узкий луч которых захватывал группу астероидов, оккупированных пиратами: в тех передачах было сообщено все, чтобы преступники могли перехватить корабль.

Нечто зловещее виделось Гледис в этой опасной игре. Что-то незаконное и нечестное. Но девушка устраняла укоризненные мысли, пыталась думать лишь о предстоящем подвиге. Кто она, чтобы оценивать во всей совокупности, во всем планетном величии замысел Правителя? О каком законе или о какой этике можно говорить, когда речь идет об уничтожении космического злодея — безжалостного и жестокого?

Черные панели-экраны на стенах вспыхивали световыми сигналами. Еле слышно звучали мелодичные аккорды автопилотов. Торрис и его помощники молчаливо колдовали у пультов, проверяли программу, уточняли курс корабля. Гледис принимала все это словно во сне. Слова в памяти всплывало недавнее прошлое, а сознание пыталось соединить в нечто целое ожерелье событий ее недолгой жизни.

Где корни того, что произошло? Где зерно причины, породившей чудовищное следствие? Почему она, еще недавно глупая, дикая девчонка с горного ущелья, очутилась в фокусе космических событий?

Закон равновесия сущего? Она получила неслыханную вспышку счастья. За все надо платить. Древний закон обоюдоострого меча — так говорит Кареос. Неумолимое взаимодействие полярностей. Волны на море жизни. Гребень и углубление. Подъем — падение. Счастье — несчастье. Радость — горе. Любовь — измена. Что ж тогда в сумме? В синтезе? Пустота, нуль, небытие?

Изнемогает разум, боль отдается в сердце, нет сил для решения чудовищной тайны.

А надо. Надо идти на подвиг решительно и спокойно. Чтобы действо было как удар меча. Меч не размышляет, правильно ли он поступает. Он для удара выкован, закален. Впрочем, возможно, и не так? Быть может, и оружие страдает, когда рука воина направляет его на неправое дело? Кто скажет?

Счастье. Была ли она счастлива? Была. Вспышка чувств, наслаждение? Это было.

Может, это и есть счастье? Мечты, ожидание, беззаботность. И вечерами — встреча с ним. Магические очи, пылкие объятия, гипнотические слова, возносящие ее в недостижимые высоты. Кружилась голова, захватывало дух от тех глубин, куда она заглянула. Так было долго. Или нет? Кто измерит? Она не ведала раньше ничего подобного. Не было с чем сравнить. Она принимала все как откровение, как единственный свет, без коего нет жизни. И вот теперь — потеря. Навсегда. Но ведь не напрасно? Другие будут иметь это счастье вечно. Придут иные поколения, будут рождаться другие девушки, они не забудут подвиг Гледис, и в их слезе грустной радости будет ее любовь.

Плывут воспоминания. Последний день прощания. Кареос почти не говорил, только смотрел в ее глаза, держа в сухих ладонях руку девушки. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги. Он гладил зеленоватые волосы любимой, касался горячими пальцами нежной щеки. Она принимала его нежность и ласку словно во сне.

Что-то неведомое пролегло между ними, разделившее миры — его и ее. Она уже принадлежала смерти. Он оставался владыкою планеты. Кареос словно читал в ее душе, потому она была — благодарна Правителю за его молчание. Вечером он повел девушку в сферический зал, попросил сесть в кресло. Включил стереопроектор.

— Смотри, — как бы ответил Кареос на ее вопросительный взгляд.

Перед нею оживали кадры древнейшей хроники. Девушка ужаснулась. Фильм открывал чудовищные бездны социальных катаклизмов, терзающие человечество в прошлом.

Темницы, где десятилетиями изнемогали лучшие люди планеты. Эшафоты, где они в конвульсиях завершали свою героическую, страдальческую жизнь. Застенки, забрызганные кровью расстрелянных, горы трупов казненных мятежников. Баррикады и сырые, наполненные грязью блиндажи, усталые, равнодушные солдаты и веселые сборища бунтарей, голодные толпы детей — истощенных, несчастных, заплаканных — и матери с потухшими от слез глазами, нивы с ничтожными урожаями, выжженные нещадными лучами Голубого Светила, примитивные избушки в поселениях, похожие больше на кучи навоза, нежели на человеческие жилища. Приходили все новые и новые герои, чтобы освободить людей из неволи, но все они умирали на кострах, в застенках, на виселицах.

Гледис изнемогала. Слезы душили ее, спазмы перехватывали дыхание. И тогда Кареос выключил проектор. Немного погодя на экране возникли картины современной жизни Ораны.

Нежно-зеленые волны океана в мареве предрассветного тумана. Дети бегут по песчаной отмели к прозрачным водам. Они ныряют в аквамариновую волну, визжат от восторга, а над ними кружат розовые диски биостражей, охраняющие юные жизни от несчастных случаев.

Величественные строения мегалополисов на берегах рек, озер, морей. Широкие путепроводы, а по сторонам — сады и леса. Детские площадки развлечений, универсальные школы, ухоженные поля. Всюду — гармония, веселье, толпы счастливых людей.

Юные влюбленные пары. Никто их не насилует браком, когда-то искажавшим священное чувство любви. Объединенное человечество так высоко поднялось в достижении изобилия, обеспеченности, комфорта, в удовлетворении духовных потребностей, что освобождало индивидов от личных обязанностей по воспитанию детей.

Еще плыли картины обновленной жизни планеты, но Гледис уже не смотрела на них.

Она закрыла глаза. Все верно! Все справедливо. Уничтожить прекрасное видение, бросить родную Орану в бездну прошлого? Чтобы снова умирали голодные дети на пыльных дорогах, чтобы снова погибали мятежники на баррикадах? Этого жаждет Корсар? О нет! Тысячу раз нет!

Гледис больше не сомневалась.

Только откуда же тревога? Почему? Она еще не осознана, непонятна. Что-то вторгается в сердце, незримые сигналы волнуют сознание. Какая сила пытается пошатнуть ее искреннее решение?

Из забытья ее вырвали резкие аварийные сигналы. Гледис раскрыла глаза. Над нею стоял Торрис, на посеревшем лице отражался ужас.

— Что случилось? — прошептала девушка пересохшими губами, хотя уже догадывалась о причинах тревоги.

— Смотри сама, — сказал командир.

Гледис взглянула вокруг. Стены корабля стали прозрачными — Торрис велел включить оптический инвертор. Звездолет «Ара» окружало звездное великолепие Космоса. Но не это удивляло Гледис и даже астронавтов: они ведь не первый раз в полете и величие галактической бездны знакомо им. Внимание всего экипажа приковал небольшой объект, быстро передвигавшийся между бриллиантовыми искрами астероидного потока. Космокрейсер Ораны тоже приближался к этому опасному поясу.

На экране сфокусировалось изображение объекта, увеличилось. То был крейсер высокого класса — астролет для звездных экспедиций. Он шел наперерез «Аре».

Космонавты молчали. Торрис тихо спросил, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— В этом поясе есть наши исследовательские лаборатории?

— Нет, — послышался ответ.

— Стартовал ли какой-либо крейсер с Ораны вместе с нами?

— Нет.

— Тогда это Корсар.

Сердце Гледис екнуло. Было такое ощущение, будто она летит в пропасть, потеряв вес. Свершилось! Свершилось! Свершилось…

Замирают звуки, мгла затуманивает глаза. Что это с нею? Что-то произносит Торрис, бегают возле приборов астронавты, багровыми огнями пылают экраны на стенах.

Уходит стена тумана. Заострился разум. Спокойствие, сосредоточенность. Выдержка и осознание реальности.

Торрис уже спокоен. Только уста словно закаменели. Глаза вспыхнули грозными огоньками. Он сказал лишь два слова, но эти слова — так показалось девушке — откликнулись эхом во Вселенной:

— К бою!

Бой? Они приготовились к бою? Конечно, «Ара» имеет оружие защиты. Тогда, быть может, крейсер победит? И не надо будет идти на последний чудовищный шаг? Можно вернуться на родную Орану, в объятия уютной атмосферы, под ласковые лучи милого Светила. Но почему же Правитель ничего не сказал ей о возможности битвы? О перспективе победы? Быть может. Корсар непобедим? И если вспыхнет бой, то погибнет «Ара» и она исчезнет раньше, чем увидит мятежника…

Багровый панцирь энергозащиты окружил крейсер. Яростно пылают экраны, показывая немыслимое напряжение силовой станции корабля. Вдруг ярко вспыхнул командирский стереоэкран над пультом. На нем появилось изображение человека. Сухощавое тело облечено в черное трико. Темно-бронзовое лицо аскета. Коротко стриженные седые волосы. Гледис взволнованно поднялась. Неужто это Корсар? Такой старый? Ведь они ровесники с Правителем Ораны. А этот человек на несколько поколений старше.

— Внимание! — звонко, почти юношеским голосом произнес неизвестный. — Экипажу звездолета «Ара» братское приветствие!

Астронавты переглянулись. Торрис желчно спросил:

— Кто вмешивается в наш полет?

— Люди Астероида Свободы.

— Ты хочешь сказать — люди Звездного Корсара?

— Слова не имеют значения, — возразил неизвестный. — Наш брат не боится этого имени. Он охотно принимает его.

— Зато Орана не принимает. Корсар и его люди вне закона.

— Правду молвишь, — странно улыбнулся неизвестный. — Мы в самом деле вне действия вашего закона. Потому оставим напрасные споры. Прошу ответить на несколько вопросов…

— Разве мы обязаны отвечать? — вызывающе спросил Торрис.

— Можете не отвечать. Но мы будем поступать в соответствии с вашей реакцией.

Итак, мы желаем знать — куда направляется звездолет?

— Это галактическая экспедиция. Маршрут — созвездие Руа, красный гигант, вторая планета. Там предвидится развитая жизнь. Орана стремится к контакту с иными разумами…

— Контакт? — сурово спросил неизвестный. — На какой основе? Каков критерий такого контакта? Орана на данной стадии цивилизации не получит права на выход за пределы региона. Астероид Свободы приказывает: возвращайтесь назад.

— Почему?

— Космос не для дискуссии. Правитель Кареос ведает о причине. Повторяю приказ: возвращайтесь назад!

— Вы считаете себя людьми Свободы, — горько отметил Торрис, — а действуете как пираты. Кто позволил вам пресекать стремления иных людей? Мы тоже хотим свободных действий.

— Вы — марионетки Кареоса, — сухо ответил неизвестный. — Освободитесь от власти деспота и тогда летите для космического контакта. Астероид Свободы не позволит разносить бациллы деспотии в далекие миры. Таково веление космического организма. Возвращайтесь назад!

— Мы пробьемся с боем! — грозно предупредил Торрис. — Я сказал!

— Хорошо, — миролюбиво ответил неизвестный. — Мы учитываем предупреждение.

Решайте!

Световой куб стереоэкрана угас. Астронавты бурно заспорили.

— Надо в самом деле вернуться!

— Ни один крейсер не прошел в этом Поясе!

— Зачем чудовищный риск?

— Кареос приказал пробиться любой ценою! — сказал Торрис. — Достаточно разговоров. Готовьтесь к бою!

Все замолчали. Магическое имя Правителя заткнуло рты. Гледис перевела дыхание.

Крейсер «Ара» обречен. Кареос направил большую группу астронавтов на погибель, словно это были бездушные механические биостражи. Только Гледис несет в себе страшное знание причины. Несет и не может сбросить его с плеч.

Чужой корабль приблизился, закрыл собою несколько ярких созвездий. В лучах Голубого Светила обшивка его переливалась темно-синими искрами. Торрис замер около пульта. Еле шевеля губами, сказал:

— Левая квантопушка — удар!

В иллюминаторах сверкнула чудовищная молния: ослепительная, фиолетово-призрачная, поражающая своей мощью. Гледис вздрогнула, затаила дыхание. Сейчас! Что произойдет?

Исполинская шаровая молния встретилась с кораблем пиратов. Но взрыва не было.

Заряд расплескался на мириады брызг, голубой пеленою охватил поверхность крейсера и распылился в беспредельности пространства.

— Правая квантопушка — удар! — яростно заорал Торрис.

Снова апокалипсическая молния. И снова — неудача! Гледис была поражена.

Астронавты растерянно переглядывались. Ничего подобного они не ожидали.

Миллиарды эргов в сосредоточенном заряде нейтрализовались вражеским кораблем легко, словно это была скорлупа яйца кералы. Каким же чудовищным полем окружили себя пираты? Где добывают такую устрашающую энергию?

— Гравитационный луч! — приказал Торрис. — Против этого нет защиты!

Приказ повис в безмолвии. Никто не шевельнулся. Гледис тоже ощутила, как незримая сила мягко, но властно, охватила ее тело, вынудила замереть. Ни встать, ни двинуть рукою, ни ступить шага.

Темно-синяя поверхность пиратского корабля уже совсем близко. Темнеют исполинскими буграми какие-то надстройки, мерцают отблески звезд в оптических отверстиях, в энергорефлекторах. Экраны «Ары» угасли, замолчали двигатели, исчезла вибрация силовой станции.

В темной обшивке пиратского корабля загорелся ярко-голубой прямоугольник шлюза.

В нем появились три человеческие фигуры.

Они прыгнули прямо в бездну космического пространства и понеслись к звездолету «Ара». Ближе, ближе. Корсары летят среди вакуума без каких-либо скафандров. Они облачены в легкие серебристо-лазоревые трико, лица открыты, волосы рассыпаны по плечам. Девушка представила температуру мирового пространства и ужаснулась. Как они выдерживают? Что это за люди? Или, быть может, это ей снится? Коллективный гипноз? Видит ли то же самое Торрис? Другие спутники?

Вероятно, видят. Они тоже растеряны, поражены. Глаза всех прикованы к странной группе пиратов, которые совсем уже близко. Впереди — прекрасный юноша. У него фосфорически-бледное лицо, ярко-синие волосы, очи — будто две звезды. Руки устремлены вперед, словно у пловца. Как они движутся, какою силой?

— Он похож на Гориора! — еле слышно прошептал Торрис.

— Кто? — тоже шепотом спросила Гледис.

— Тот… первый…

— Ты знал Гориора?

— Да. Этот пират — точная копия героя. Странная шутка!

Гледис неподвижна. Только мысль работает. Вот он — узел, который надлежит разрубить! Думала ли она, что ее сознанию предстоит такая нагрузка? И не только сознанию, а сердцу, чувствам! Вот она видит Гориора — героя миллиардов людей.

Много юношей и девушек мечтают стать такими, как он. И они же проклинают его под иным именем, называя позорным прозвищем Корсара. Может ли преступление уживаться с такою совершенною формой? Как это произошло? Чего он жаждет достигнуть, остановив стремление планеты к счастью и добру?

Три фигуры приблизились к обшивке «Ары», медленно скользили вдоль стены.

— Открыть шлюзы? — послышался чей-то вопрос.

— Нет! — ответил Торрис.

Пираты остановились напротив каюты управления, увидели сквозь прозрачные стены астронавтов, приветливо подняли руки вверх. Совершив незначительное усилие, очутились внутри крейсера.

Звездный Корсар улыбнулся, сказал:

— Бой окончен. Присядем, братья!

Гипнотическое наваждение оставляло астронавтов. Торрис устало повалился в кресло пилота. Гледис удивленно глядела на вожака пиратов.

— Я не гневаюсь, — молвил Корсар. — Действовали не вы, а воля Кареоса, заложенная в вас. Марионеточный импульс исчерпан. Теперь вы, свободны. Поговорим как братья… — Он не окончил фразы. Взгляд его остановился на субтильной фигурке девушки. — Кто ты? — спросил он.

— Космолингвист. Имя — Гледис, — ответил вместо нее Торрис.

— Гледис, — повторил Корсар, будто прислушивался к мелодике имени. — Гледис…

Он долго и пристально смотрел на нее. Девушке показалось, что его глаза проникают в ее потаенную суть, читают все. И не страшно Гледис, и нет у нее ненависти к преступному Корсару. Только детский интерес, эйфорическое опьянение небывалым впечатлением, жажда нового знания и знакомства. Прочь предыдущие мысли! Все это потом, потом! А теперь — пусть откроется для нее новый мир — неведомый и таинственный.

Корсар почему-то погрустнел, на его челе появилась страдальческая морщина. Он взглянул на товарищей, затем на астронавтов.

— Познакомимся, — молвил он. — Я Звездный Корсар. Орана дала мне это имя, я с радостью принимаю его. Это — мои товарищи Керра и Сано. Мы — представители Астероида Свободы. Впрочем, об этом вам уже сказал мой Учитель.

— Почему вы остановили наш полет? — спросил Торрис.

— Мы не позволяем оранцам теперешнего цикла контактировать с иными мирами.

— Какое право легло в основание такого своеволия?

— Космическое Право, — твердо ответил Корсар. — И не своеволие, а защита звездных эволюций от деспотии. Мы — иммунная система Космоса.

— Это — эгоистическое определение. Планета мыслит иначе.

— Планета вообще не мыслит, — с горечью ответил Корсар. — За нее мыслит Кареос, в лучшем случае кучка избранных. Не будем спорить. Вы познакомитесь с Астероидом Свободы. Никто не задержит вас там. Пожелаете — войдете в Союз Звездного Братства. Захотите — вернетесь. на планету. Согласны?

— Мы — пленники, — угрюмо возразил Торрис.

— Вы — братья, — дружески улыбнулся Корсар, — На этом закончим знакомство.

Крейсер «Ара» мы направим к ангару астероида. До встречи, братья! До встречи, Гледис!

Он приветливо взмахнул рукою, направился к стенке каюты и исчез за нею вместе со спутниками. А затем — невероятный полет в пустоте пространства под лучами Голубого Светила.

Девушка закрыла глаза. Душа предельно напряжена. Еще немного — и она не выдержит. Отдохнуть бы, забыться, не думать ни о чем. О том, что было, что должно произойти.

Экраны «Ары» оживают. Крейсер послушно плывет за пиратским кораблем, ведомый теперь враждебною волей. Они направляются к поясу астероидов. Медленно вырастает среди звездного простора небольшая планетка, на ее скалах периодически вспыхивают импульсы сигналов. Три яркие фиолетовые звезды, вероятно, навигационные маяки.

Еще немного — и звездолет легко ложится на поверхность Астероида Свободы…

Стены корабля потеряли прозрачность. Стало темно. Затем в иллюминаторы проник дневной свет. Напряженная тишина. Торрис горько усмехнулся.

— Придется познакомиться с разбойничьим логовом.

— Они удивительно гуманны, — отозвался кто-то из космонавтов. — Не похожи на преступников.

— Ядовитые гады тоже бывают приятны на вид, — отрезал командир. — Прочь сантименты! Если мы в самом деле имеем свободный выбор — немедленно возвратимся назад, на Орану. Таков мой приказ!

«Свободный выбор и приказ! — мысленно усмехнулась Гледис. — Странное объединение полярных понятий. Корсар более последователен в своих действиях». Подумав так, девушка рассердилась сама на себя. Как легко она подвержена пагубному влиянию!

Там, на планете, ее пленили чары Кареоса, теперь она открывает сердце для космического преступника. Так нельзя! Следует отбросить чувства симпатии или антипатии. Решать логично, трезво, отстраненно.

Вслед за Торрисом девушка вышла из корабля. Крейсер «Ара» лежал в исполинском ангаре. Мерцающий фиолетовый купол излучал слабый свет, и вокруг было довольно хорошо видно, как в предрассветный час. К астронавтам подошел один из спутников Корсара — улыбающийся юноша, изящный, хрупкий. Он искренне произнес, приложив руку к груди:

— Вам необходимо отдохнуть. Ступайте за мной. О вас побеспокоятся. Позже — встреча со Старшими Братьями.

Экипаж «Ары» не возражал. Все двинулись за проводником. Мягкая движущаяся дорожка привезла их к стене ангара, нырнула под мерцающий мглистый занавес.

Гледис тихо вскрикнула от неожиданности. Вероятно, это было энергополе, непрозрачное для глаза.

Эскалаторная дорожка остановилась, астронавты очутились среди густого леса.

Лиловые, зеленые, голубые вьющиеся растения покрывали странные нагромождения скал, расположенных полукружьем, создавая многоцветный живой купол. Вверху сиял зеленоватый шар, лучи этого искусственного светила были нежны и приятны.

Гигантская пещера, где они очутились, уходила вдаль, там угадывались массивы садов, тающих во мгле, ленты путепроводов, сферические кровли строений.

— И все это сооружено вами? — недоверчиво спросила Гледис проводника.

— Да, — дружелюбно ответил юноша. — Еще недавно это был обыкновенный астероид.

Скала в диаметре около ста ми. Теперь это волшебный мир, космическая оранжерея.

Но то, что вы видите, — лишь внешняя пленка нашей жизни. Главного не увидишь глазом…

— Что именно?

— Об этом расскажут старшие, — уклонился юноша от прямого ответа. — Мне велено только устроить вас для отдыха. Мужчины, идите по этой тропинке. Девушка, ступай за мной.

Гледис попрощалась со спутниками и двинулась за проводником. Открылась в скале овальная дверь, и девушка очутилась в небольшой комнате, разделенной на две части тяжелой темно-зеленой ширмой. Юноша молча указал на нишу, там стояла узкая кровать, застланная пушистым ярко-голубым ковром. Под стенами росли багрянолистые деревца, на ветвях желтели сочные плоды.

— Захочешь есть — сорвешь, — объяснил юноша. — Очень вкусно. Покупаться можешь здесь.

Он отодвинул ширму, за нею был маленький бассейн. Гледис благодарно улыбнулась ему, приложив ладони к груди.

— Мне ничего не хочется. Только спать. Я очень устала.

— Я ухожу. Легких снов!

Юноша исчез. Гледис осталась одна. Тишина и невиданные растения. Сумерки.

Кружится голова, поток впечатлений баюкает, несет в небытие. Она еле успевает упасть на мягкий ковер и проваливается в мир сновидений.

Плывут горы. Родные леса среди ущелья, игривый водопад, где она так любила сидеть, слушая волшебную песню потока. Теперь, во сне, Гледис не сидела на камне, а, поднявшись в воздух, кружилась над горной речкой. Налюбовавшись радугой брызг, девушка устремилась к бедной избушке родителей. Там было тихо, никого не видно. Слепые окна глядели в мир сумрачно, невыразительно. Из трубы не шел дым. Гледис приникла к стеклу, заглянула в светлицу. Отец и мать спали.

Девушка удивилась: почему они спят, если на дворе ясный день? Неужели хворают?

Она хотела крикнуть, дать знак о себе, но голоса не было, в горле будто пересохло. Девушка ударила кулачком по оконнице, звука не слышно. Она в отчаянии начала биться о стену, как птичка, попавшая в капкан. Все было напрасно. Тем временем вокруг сгущались сумерки, угасали краски дня. Исчезли очертания гор, в ущелье поплыли густые туманы. И лишь вверху, между облаками, были видны яркие созвездия. «Быть может, там я найду силу», — почему-то подумалось девушке. И она устремилась в небо. Мелькнули скалы, туман остался внизу, замерцали звезды, манили своею сказочностью, таинственностью, покоем. Впереди появилось шаровое звездное скопление. Оно вращалось, серебряно позванивая, с каждым оборотом открывая все новые и новые волшебные сочетания светил. «Туда, туда», — подсказал кто-то незримый, девушке.

В радостном вдохновении и восторге Гледис ускорила полет к дивному миру. Но что-то ее задерживало, тормозило. Она оглянулась. За нею тянулись почти невидимые нити, привязывающие ее к планете. Их было много, словно лохмотья паутины среди хмурого осеннего леса. А между облаками — угрюмое лицо Кареоса.

Это он держал нити паутины, тянул девушку к себе, повторяя шепотом магические слова: «Куда ты, любимая? Здесь, на Оране, ты была счастлива. Ты — моя! Что можно найти в холодной космической пустыне?»

Слова Правителя то холодом пронимали душу, то огненными каплями жгли сердце.

Волшебное созвездие отдалялось.

Девушка очнулась с тяжким ощущением беспокойства и угнетенности. В сознании властно повторялась фраза-призыв, настойчиво, неотвратимо:

— Где ты? Где ты? Где ты?

Она вскочила с кровати, бросилась к своему плащу, развернула его. Включила тайное устройство во внутреннем кармане. Замерцал прямоугольник экрана, на нем всплыло туманное изображение Кареоса, послышался его тихий голос:

— Ты видишь меня, любимая?

— Вижу, — дрожащим голосом ответила Гледис.

— Где ты?

— На Астероиде Свободы. Так называет его Корсар.

— Ты видела Корсара? — настороженно спросил Кареос.

— Да.

— Что он сказал?

— Он никого не держит. Сказал, что каждый может вернуться на Орану, если пожелает. Я отдыхала. Еще ни с кем не встречалась.

— Это хорошо, — медленно произнес Кареос. — Корсар хитер и двуличен. Он может убедить тебя в чем угодно. Он владеет огромной гипнотической силою…

— Мне он показался искренним и добрым, — простодушно возразила Гледис.

— Вот видишь, — нахмурился Кареос. — Я знал это. Начнутся сомнения. Впрочем, — печально добавил он, — ты свободна. Выбирай свой путь. Или подвиг, дающий бессмертие, или возвращение на Орану. Ты не услышишь и слова осуждения от меня.

Принуждением на подвиг не посылают. Ведь ты сама захотела?

— Достаточно слов! — вспыхнула девушка. — Говори — что делать?

— Узнаю мою Гледис! — нежно отозвался Правитель. — Но послушай… может, не надо? Ты вернешься, а я… я найду иное решение…

— Достаточно! — резко молвила Гледис. — Пока во мне не угасла решимость — приказывай!

— Тогда слушай внимательно. Включишь устройство, смонтированное в плаще, когда увидишь Корсара. Желательно, чтобы рядом были и другие его помощники. Как можно больше. Я буду следить за твоим сигналом на Главной Станции. Ты примешь на себя анигиляционный луч. Все произойдет неощутимо, безболезненно…

— Пусть будет так, — вздохнула девушка. — Прощай, мой Кареос!

— Прощай, Гледис, — глухо молвил Правитель. — О родителях я побеспокоюсь.

Девушка выключила устройство, портативный экран угас. Горькая улыбка тронула губы Гледис. Он побеспокоился о родителях. Что им заботы без любимой дочки? Пока она была с ними, они знали счастье и радость. А теперь… зачем им бесцельное существование? Пустое прозябание. Сон, сон, тяжкий, беспробудный…

Что же теперь? Вскоре встреча с Корсаром. Одно незаметное движение — и сигнал с Ораны включит взрывное устройство. Гледис превратится в плазменное облачко. В ничто. Вместе с Корсаром они вспыхнут звездою в космической пустыне. В пепел превратится цветущий астероид — творение сердца и разума мужественных людей, не побоявшихся утвердить волю и власть жизни среди мрака и смерти.

Внезапно новые чувства начали обуревать девушку. Почему она спешит, почему спешит Правитель? Не ведая о намерениях Корсара, не поняв его пути? Что ею движет? Только слепая любовь к Кареосу, его ненависть к бывшему другу. А вдруг… вдруг Гориор ныне совсем иной человек? Быть может, его путь не принесет беды для Ораны, а откроет новые горизонты познания и действия? И можно было бы соединить гений Кареоса и фантастические стремления Корсара! Гледис припомнила феерическое видение: среди космической пустоты летят, словно птицы, три фигуры.

Легко, вдохновенно, непринужденно. Так, будто они родились в этой враждебной для обычных людей среде. Как же это случилось? Как они достигли такого чудесного свершения? Она много разговаривала с Кареосом, читала книги, просматривала научные фильмы, но нигде не вспоминалось о таком волшебстве. Жизнь среди вакуума — даже одно такое достижение открывает неслыханные возможности для эволюции, для познания. А проникновение сквозь стены? А многое другое, о чем люди, вероятно, и не догадываются?

«Корсар хитер и двуличен», — всплыли в сознании слова Кареоса. Гледис замерла, прислушиваясь к голосу совести. Как тяжко решать чудовищную дилемму! Она никчемная девчонка между двумя титанами. Кареос и Гориор — два исполина духа и разума, между ними продолжается нещадный поединок. Кто она, чтобы встать на сторону того или другого?

А вдруг… удивительное умение Корсара, в самом деле, только тропинка для завоевания планеты! Необычные достижения еще не свидетельствуют о человечности творца. Страницы истории, с которыми Гледис познакомилась, просматривая старинные фильмы, подтверждали, что высокий разум часто соединялся с невероятной жестокостью.

Достаточно! Надо успокоиться и наблюдать. Время есть, решение придет позже, когда у нее будут факты. И свое суверенное решение. И тогда, когда сердце вынесет свой приговор, не подсказанный извне, она безжалостно включит устройство. Пусть будет так!

Девушка решительно сбросила плащ, разделась, прыгнула в бассейн. Прохладная вода приняла тело в ласкающие объятия. Гледис полежала немного вверх лицом, чувствуя, как испаряется усталость, проясняется сознание, в мускулы вливается бодрость и сила.

Выйдя из бассейна, девушка снова оделась. Остановилась возле зеркала. Заглянула в свои глаза. В глубине зениц затаились страх, неуверенность, между бровей пролегла морщинка. Кто поможет отыскать ей покой и уверенность? Кто укажет праведную тропинку среди мрака?

— Я, — послышался сзади тихий голос.

Она вскрикнула, оглянулась. Возле входа в комнату стоял Корсар. Его фигура мерцала голубовато-зелеными искрами, и, казалось, будто она соткана из холодного огня. Прозрачные глаза Корсара смотрели на девушку печально и выжидающе. Она задохнулась от волнения и тревоги.

— Ты слышал мои мысли?

— Да.

— Ты знаешь все? — с ужасом спросила она.

— Знаю.

— Ты убьешь меня?

— Нет.

— Почему?

— Я жду твоего решения.

— Решения? — воскликнула девушка, сдерживая рыдания, рвущиеся из груди. — Какого решения?

— Смерти или жизни.

— Ты смеешься? — горько отозвалась Гледис, не выдерживая взгляда его ясных очей.

— Ты владеешь гипнотическою силой и можешь…

— Да, могу! — продолжил ее фразу Корсар. — Могу остановить преступную акцию. Но не хочу!

— Почему? — удивилась она.

— Ты еще не поймешь. Самодостаточность — это тоже страшная тяжесть одиночества.

Я понимаю трагедию древних богов, творивших миры, чтобы избегнуть одиночества. Я жажду взвесить свою долю на весах твоего сердца…

— Эта фраза… красивая фраза…

— О нет! Мой мир, мои стремления — абстракция, если они не освящены дыханием любви…

Как трудно смотреть в его глаза! Что это с нею? Кареос и Гориор. Кто поставил ее на перекрестке двух дорог, расходящихся навеки?

— Ты искренен со мною? — тихо молвила она.

— Да.

— Открой мне все. Хочу знать правду. Кареос поведал мне о твоем преступном замысле завоевания власти на Оране. Поэтому я согласилась…

— Молчи, — прервал ее речь Корсар. — Зачем напрасные слова? Я знаю больше, нежели ты можешь сказать. Иди сюда. Садись. У нас есть время — я тебе открою истинное течение событий…

Глава 3. Полет в небывалое

— Ты знаешь, что мы познакомились в Экваториальной Школе Астропилотов. Там и стали побратимами. Поклялись действовать лишь для общего блага. Все так, как он тебе рассказывал. Но ты не ведаешь главного. Еще перед последней звездной экспедицией у меня появились сомнения: что такое общее благо? Какова общая основа для этого понятия? Может ли мудрейший вождь или даже группа самых гуманных реформаторов дать счастье миллиардам существ, руководствуясь определенным идеалом, кажущимся им достойным и совершенным? И что такое, собственно, счастье?

Во все века об этом много спорили, писали, дискутировали. Мудрецы, теоретики, литераторы, политики — кто только не пытался осчастливить людей своими откровениями! Но проходили века, а люди были несчастливы, и призрачная птица сказочного понятия улетала от них, порождая тоску, смятение и новые легенды.

Простейший ответ: счастье — это удовлетворение потребностей, стремлений, желаний. Это идеал самых примитивных. Более высокая идея: счастье — это борьба.

Но борьба во имя чего? Быть может, снова для удовлетворения желаний? Тогда мы остаемся в заколдованном круге.

Необходимо понять цель стремления. Но Абсолют недостижим, утверждали древние. Он даже не может иметь каких-либо определений. Значит, человек никогда не будет иметь достойной цели, всегда стремясь за временным призраком, ради которого не стоит и сражаться. Где же в таком случае выход?

Как-то я плыл на океанском лайнере. Группа пассажиров стояла на корме. Мы кормили крошками хлеба морских кералов. Огромные голубые птицы садились на волны, вылавливали добычу, устраивали драки, отнимая подачки друг у друга. Мне стало жутко. Корабль плыл долго, и все время за нами летели кералы, наполняя простор отвратительными жадными криками. Я понял, что человечество может превратиться в такую вот стаю безмозглых яростных существ, стремящихся за кораблем Познания, поедающих то, что будет падать с его борта. Это — обоготворение, абсолютизация потребностей и функций нашей биологической машины.

Все другое — наука, культура, развлечения — становится лишь камуфляжем, только стыдливым прикрытием главного — насыщения, потребления!

Я начал делиться своими размышлениями с Кареосом. Он подтрунивал надо мною.

Обращал мое внимание на историю всего живого, на течение всей праэволюции.

Испокон веков и до наших дней — везде бой частицы с частицей, клетки с клеткою, существа с существом, формации с формацией. Утвердить себя, свою личность — вот веление Природы. Отбор лучшего, сильнейшего, самого умелого — вот лабораторный метод Мегамира, в котором мы живем. Закон сущего — сила. Его не отменишь, не обойдешь. Его можно только использовать. И когда человечество достигло такого уровня, чтобы освободиться от войн ради куска хлеба, то следует благословлять разум, давший такие возможности. Теперь борьба переходит в иные сферы, на высшую ступень — в беспредельность. Битва цивилизации с цивилизацией, галактики с галактикой. Быть может, не кровавая, возможно, не такая жестокая, как в прошлые исторические эпохи, но безжалостная. Пусть исчезает из лона Космоса никчемная цивилизация. Только разум, способный утвердить себя в необъятности, достойный назваться Сыном Вселенной.

«А сострадание? Жалость?» — спрашивал я его.

«Ты ведь не сострадаешь плодам или существам, которых поглощаешь! — иронизировал Кареос. — Не жалеешь?»

«Может, и жалею. Пока что это-необходимость…»

«Всегда будет такая необходимость, — возражал он. — Чтобы жить, следует кого-то ассимилировать, уничтожить. Сущность жизни — в противопоставлении кого-то кому-то…»

«Такая жизнь — преступна. Проклята».

«Это закон бытия. Он нерушим».

«Кто сказал это?»

«Все мироздание. Прислушайся к воплю Вселенной. Даже галактики поглощают друг друга, и звезды закусывают друг дружкой!»

«Ложь! Мы не ведаем и миллиардной частицы Вселенной. Мы — лишь эмбрионы эволюции. К тому же — запрограммированы Природою…»

«Верно подметил. Именно — запрограммированы. Значит, обязаны выполнять программу».

«Нет! Следует выйти из потока программы. Пока мы не осознаем такого императива — мы марионетки. Осознаем — выйдем в мир свободы».

«Какой свободы? От чего?»

«От деспотии Природы».

«Нарушение закона Природы — смерть, ничто, пустота».

«Наоборот. Это новая ступень бытия. Я ощущаю это интуитивно. Посмотри — первоклетка в продолжение миллиардолетнего цикла достигла уровня мыслящего существа. В недрах материи таится исполинская эволюционная сила. Для нее все возможно, все доступно. Любое осуществление. Но пока она действует методом проб, методом «тыка» — на поиски тратится нескончаемая лавина живых существ, неизмеримые эволюционные периоды. И множество усилий ведут в тупики, в псевдотворческие аппендиксы, к вырождению. Вот что такое подчинение законам Природы. Она слепа и безжалостна. И уж если мыслящее существо осознало свое призвание — пусть возглавит эволюционный импульс, чтобы целенаправленно творить необходимые формы и явления, искать непреходящий смысл бытия».

«Это слова! А практика? Что ты предлагаешь теперь, сейчас?»

«Я зову тебя, других — надо искать. Следует лучшим силам планеты отказаться от стереотипов мышления, чтобы совершить прорыв… прорыв к самореализации, к осмысленной трансформации…»

«Ты сумасшедший, — гневался Кареос. — Вместо борьбы за общее благо ты ищешь туманные тропки авантюр, ведущих в ничто, в пустоту. Моя программа четка и ясна: обеспечить человечество всем необходимым для безбедной жизни, дать всеобщее образование, веселый досуг, развлечения. Расширить сферу культуры, открыть возможности познания иных миров, единения с Природою, создавшей нас. Гармония работы и отдыха, благосостояние, личное счастье — что еще нужно человеку? Все не могут быть творцами, исследователями. Это привилегия одиночек. Другие будут материалом для эволюции, лабораторным реактивом Природы. Они первые же восстанут против твоих утопий, против призыва к волюнтарному мятежу в сфере духа!..»

Ты понимаешь, Гледис? Мой побратим, пользуясь гуманной, псевдопередовой терминологией, идеологическими жупелами, пытался склонить меня к древнему реакционному мировоззрению: основная масса человечества — быдло, толпа, стадо полуинтеллектуальных существ, жаждущих лишь наслаждения, а над ними — элита духа, избранные, технократы, диктаторы. Я понимал хорошо уже тогда, чем окончится такая «революция» Кареоса. Сохранение старой дифференциации общества, консервирование — и, быть может, навеки — системы неравенства, кастовости, псевдоиерархичности. А поскольку действие будут введены мощные системы кибернетического контроля, то человечество уже никогда не сможет разрушить порочный круг антиэволюционного общества, в который оно само себя загонит.

Кареос играл на самых примитивных струнах. Первобытное желание насыщения. Но ведь даже люди невысокого духовного уровня, удовлетворив примитивные инстинкты, начинают размышлять о смысле бытия, ищут его. И такой поиск неминуемо ведет существо к открытию небывалого. Но поскольку небывалое не будет запрограммировано технократами, то оно подвергнется преследованию. Таким образом, Кареосово «общество справедливости» станет колоссальною темницей духа.

Я видел это и откровенно говорил побратиму, что он самовлюбленный слепец или же лицемер.

Дискуссии продолжались почти ежедневно. Звездная экспедиция отодвинула наши свары на второй план. Но когда мы возвращались к родной системе, разразилась гроза. Нам сообщили, что Кареоса и меня ввели в руководящее ядро Всемирного Совета. Это открывало возможности для осуществления самых радужных мечтаний и планов. И снова я начал дискуссию, анализируя современную ситуацию — экологическую, демографическую, мировоззренческую — и, призывая к разработке парадоксальных, альтернативных путей, предлагал братское сотрудничество. Главная идея была такова: нужен революционный рывок к осознанию уникальности человека, его огромной космической ответственности за дальнейший виток бытия. Мы обязаны поставить мыслящих существ перед этою дилеммой: вырастить крылья нового осознания или потерпеть фиаско! Побратим был категорически против. Более того, он угрожал полным разрывом, если я посмею где-либо заикнуться об этом. В его тоне появились нотки диктатора. Я решительно заявил, что начну всепланетную дискуссию. Пусть человечество решит свою судьбу в братском обмене идей. И тогда…

— Ты бежал, захватив десантную ракету. Я знаю, — сказала Гледис.

— Ложь, — сурово возразил Гориор. — Кареос мистифицировал тебя. Он совершил преступление. На подходе к спутникам Ораны, когда мы уже готовились финишировать, он пришел в мою каюту и предложил мир. В знак дружбы мы выпили чашу дружбы. В ней был наркотик…

— Кареос?.. — ужаснулась Гледис.

— Да. Мой побратим разорвал священную нить побратимства. Я провалился в гипнотический сон. Что было дальше — ты знаешь из планетной истории…

— Знаю. Кареос сообщил, что ты погиб в полете и похоронен на астероиде. Тебя провозгласили героем и воздвигли вам обоим памятник в Центральном Мегалополисе.

— Он уже тогда поступал как законченный мерзавец…

— Не говори так, — умоляюще попросила девушка. — Разве ты ведаешь о его сокровенных чувствах и мечтах? Быть может, он хотел лучшего? Заблуждаясь, решил пожертвовать одним человеком… ради множества…

— Вот как? — улыбнулся печально Гориор. — Что ж, можно и так оценивать события.

— Он тяжело вздохнул. — Но об этом — потом. Послушай, что было дальше. Выпив напиток, я потерял сознание. И очнулся уже на планете…

Придя в себя, я пытался подняться на ноги, но тело не слушалось. Сознание плыло, таяло, как облачко в небе. Я пытался сосредоточиться, что-то вспомнить. Такое ощущение бывает в сновидении. Кто-то угрожает, преследует, ты стремишься убежать, проснуться… и не можешь.

Ощущения времени не было. Я не ведал, почему я очутился в незнакомой местности, сколько там лежал. Кто-то склонился надо мною, расспрашивал. Затем снова одиночество. Где-то вспыхивали фары машин, иногда в туманном небе мелькали тени магнетолетов. Я уже думал, что умру, не увидев человеческого лица. Но вот возле меня остановился электроэкипаж. На борту я заметил треугольник — знак медицинской службы. Меня понесли в машину. Раздели и набросили теплый халат.

Рядом сели два дюжих санитара. Кто-то спросил ласковым голосом:

«Кто ты? И как сюда попал?»

«Я Гориор… штурман звездной экспедиции, — еле слышно ответил я. — Сообщите членам Всемирного Союза…»

«Друг мой, вы бредите, — послышался ответ. — Гориор погиб и похоронен в поясе астероидов. Вся планета оплакивает его».

«Это я. Сообщите Совету. Кареос — преступник».

«Кареос избран Председателем Совета. Вы фантазируете. Понятно: горе по поводу смерти Гориора, которого вы, вероятно, любили, нарушило вашу психику…

Успокойтесь, попробуйте вспомнить, кто вы, откуда, какое название вашего мегалополиса».

Я умолял их поверить мне, возмущался, пытался убедить в правдивости моих слов, но все было напрасно.

Послышался приказ:

«Паранойя. В психиатрическую номер семь».

Экипаж взлетел в воздух. Я потерял сознание.

— Психиатрическая? — удивилась Гледис. — А что это такое?

— Больница для психически неполноценных людей, — с грустью ответил Корсар. — Неужели ты не читала о таких лечебницах?

— Что-то подобное читала в исторических хрониках, — растерянно ответила девушка.

— Но не думала, что до сих пор сохраняются такие заведения. Кареос говорил мне, что сумасшедших на планете нет, что генургия исправляет любой дефект мозга…

— О том, что генургия способна исцелить психически неполноценного, он правду сказал, — молвил Гориор. — Но правда и то, что психолечебннц теперь больше, нежели в прошлые века рабства и насилия. Но статистика молчит — она в руках Кареоса. Ему невыгодно, чтобы люди знали об этом…

— Но зачем такое извращение? — возмутилась Гледис. — Зачем ему патологические типы?

— Эволюционное могущество сознания заковано в русло программированной жизни и разрушает тонкие нервные структуры. Лечить таких людей Кареос не намерен, да это и бесполезно при данных условиях. Но об этом позже… Слушай дальше. Меня привезли в больницу. Это была старинная крепость, приспособленная для потребностей медицины. Высокие угрюмые стены, вокруг горы, глубокие пропасти с бешеными потоками внизу. Оттуда невозможно уйти, бежать. Меня встретил главный психиатр — сухощавый пигмей-старичок с острым убийственным взглядом. Талантливый психоаналитик и гипнолог, но весьма жестокий. Садист. Может быть, он сам был немного сумасшедшим…

Мне велели раздеться. Налепили на тело десятки датчиков с проводами, ведущими к диагностическим киберам. Старичок суетился, что-то записывал. Наконец обратился ко мне:

«Кто ты?»

«Гориор!»

«Это уже слыхали мои помощники», — издевательски молвил старик. Он сосредоточился, вперился взглядом в мои глаза. Я ощутил, как безжалостная воля ломает меня, вынуждая подчиниться.

«Кто ты?» — снова послышался вопрос.

«Гориор…»

«Стойкий психоз!» — раздраженно констатировал старик.

«Не психоз у меня! — возмущенно подскочил я с кресла. — Поймите, что я жертва преступления! Сообщите Всепланетному Совету!..»

«Хорошо, хорошо, сообщим!» — пробормотал главврач.

Тем временем его помощники лепили мне на спину, на виски и на темя электроды и датчики. Внезапно мощный разряд пронизал тело, и мне показалось, что мир взорвался калейдоскопом цветистых осколков, и каждая из этих колючих частиц приносила неимоверную боль, вонзаясь в мозг, в нервы, сердце, в мускулы.

Санитары понесли меня длинным темным коридором и швырнули в какое-то помещение, с грохотом закрыв дверь. Немного очнувшись от потрясения, я догадался о сатанинском замысле Кареоса: навсегда похоронить своего противника, оставив жить. Сумасшедший, считающий себя знаменитым космонавтом? Эка невидаль! Среди психически больных есть множество богов, злых духов, исторических деятелей, полководцев, святых. Сколько бы я ни жаловался — ответ будет один: стойкий психоз, паранойя или еще что-то подобное!

Отчаяние овладело мною. Затем пришло безразличие. Умереть! Уйти прочь с поля жизни! Зачем жить, если ближайшие друзья предают и превращаются в циничных преступников?!

Наступило странное состояние прострации. Я не спал, не ел, не пил. Сидел в уголке небольшой камеры-палаты, смотрел в пространство неподвижным взором. Не было мыслей, не было силы двигаться. Приходили врачи, о чем-то спрашивали. Я не отвечал. Да и к чему разговоры? О чем? Меня оставили в покое.

И вот… прошло несколько дней… И произошло странное. С противоположной от меня стены вышла фигура человека. Да, да, не удивляйтесь, именно вышла. Будто стена была стереоэкраном телевизора. Это был высокий пожилой мужчина в старом-престаром халате. Ясные тревожные глаза, седые волосы до плеч. Он подмигнул мне, улыбнулся дружески, дал знак — молчать. Подошел к двери, прислушался. Затем, подойдя на цыпочках ко мне, приветливо шепнул:

«Познакомимся. Я Аэрас, учитель, физик. — Присаживаясь на корточках рядом, вопросительно взглянул на меня. — А ты? Кто, откуда?»

Что это со мною? Галлюцинация? Призраки в моей палате? Они выходят из стен, разговаривают. Неужели я и впрямь психически болен?

«Гони прочь глупые мысли, — ласково отозвался странный гость, словно открыто читал в моем сознании. — Я не призрак. Пощупай. У меня такая же кожа, как у тебя. Такая же горячая кровь. Даже халат из того же склада больницы, только… хе-хе!.. намного старше…»

Я несмело коснулся его руки. Она была костлява и горяча. Я слышал дыхание, видел, как на виске человека пульсировала жилка. Мистический ужас развеялся. Я облегченно вздохнул. Кивнув на стену, вопросительно взглянул на незнакомца:

«А как же ты… умеешь это?»

«Что?»

«Там есть отверстие?»

«Нет».

«Что же помогает тебе пройти?»

«Я умею проникать сквозь твердое».

«Это невозможно».

«Об этом поспорим позже, — иронически молвил Аэрас. — Прими факт, теория — потом».

«Тогда ты можешь… уйти?»

«Могу».

«Почему же… ты здесь?»

«Не хочу. Где же еще можно встретить порядочных людей на этой планете? Все нарушающие «норму» попадают сюда. Хочу знать твое имя. Кто ты? Кем был?»

«Я уже и сам не знаю. Меня убедили, что я болен. Но мне кажется, что я Гориор — штурман последней звездной экспедиции…»

«Вот как! — удивился Аэрас. — Ты побратим Кареоса?»

«Ты знаешь меня?»

«Слыхал. Кто же не знает Гориора — героя Космоса? Но как ты попал сюда?

Официальная версия утверждает, что ты погиб там… в пространстве… Там и похоронен. Вспомни, что случилось с тобой».

«Кареос предал. Он выбросил меня на планете в пустынном месте, перед этим опоив наркотиком. Долго я был без сознания. Затем меня подобрала медицинская служба.

Вероятно, все это было целенаправленно. Я называл свое имя, но мне никто не верил. Сообщили, что Кареос избран Председателем Всепланетного Совета, а я… погиб… И меня прославляют как героя. Тело будто бы похоронено в поясе астероидов…»

«Знаю. Но что случилось между вами? Почему он предал?»

«Это длинная история».

«Тем более я хочу знать, — настаивал Аэрас. — Судьба свела нас в проклятом месте, следует внимательно относиться к так называемым мелочам. Я слушаю, друг мой…»

И тогда я рассказал ему обо всем.

Когда моя повесть подошла к концу, Аэрас крепко обнял меня. Я не ожидал такого проявления чувств. Успокоившись, он сказал:

«Я давно ожидал тебя! Наконец свершилось!»

«Меня? Неужели мне суждено было попасть сюда, где очутился ты?»

«Смешной ты, парень! Я ожидал не тебя лично, а такого, как ты».

«Не понимаю…»

«Я все объясню», — радостно молвил Аэрас, похлопывая меня по плечу.

Он поднялся, подошел к двери, проник сквозь нее в коридор, снова поразив меня волшебством этого явления. Вернулся назад.

«Нигде никого. Везде тихо. Наши коллеги-сумасшедшие спят. Врачи и санитары тоже развлекаются в своих апартаментах, смотрят телерепортаж из Центрального Мегалополиса. Кроме того, началась гроза. Нам никто не станет мешать…»

В самом деле, над замком пророкотал гром. За узкими оконницами засверкали молнии. Аэрас примостился возле меня на мягком коврике, подобрав ноги под себя и положив руки на колени, словно мудрец на старинных гравюрах.

«Слушай же, мой молодой друг! Я расскажу тебе, почему очутился здесь. Тогда ты поймешь и мою радость, и мои надежды. Я не припомню, когда в моей душе начался бунт против существующих порядков. Вероятно, отдельные искры вспыхивали еще в детстве, но впервые четко я ощутил возмущение бессмысленным бытием тогда, когда работал учителем в окном из микрорайонов Третьего мегалополиса. Я болезненно переживал то, что дети люто ненавидели учебу. Школа была для них свирепым рабством. И не какие-то отдельные патологические или избалованные индивиды… это было тотальное явление! «Чтоб она сгорела, эта школа!» «Вот если бы бомба, да взорвать ее!» «Лучше умереть, чем учиться?» Такие и другие восклицания учеников поражали меня, доводили до умопомрачения, заставляли думать, думать, думать о страшной дилемме. Я вопрошал себя: в чем дело? Что случилось, как это может быть, что дети отказываются добровольно принимать опыт родителей и нужна целая система принуждения или поощрения, чтобы готовить специалистов, которые пребывали бы на уровне современной цивилизации? У меня сложилось впечатление, что где-то развитие человечества ушло в сторону, положив начало разрушительному витку. И никто не видит этого, не понимает!..

Кто изучал направление эволюции? Кто вообще понял, что это такое — эволюция?

Какая сила заложена в ее динамике? Разумная? Или инерционная? Быть может, она — эксперимент неких высокоорганизованных мыслящих существ? Или проба стихий природы, составляющих в бесчисленных вариантах различные явления, существа, события, не ведая, к чему это приведет и зачем это нужно!

Во всяком случае, даже определив сущность эволюции как естественный отбор лучших или более гармоничных вариантов, как согласование тождества с тождеством, следует определить основные ее закономерности. Если уж мыслящее существо появилось и осознало себя, то необходимо выяснить его возможности, целесообразность, тенденции самораскрытия. Следует согласовать личную цель с велением Космоса, с императивом Целого. Да, да, мой друг, — мы частица Целого, значит, должны считаться с Ним. Или стать над законом этого Целого!

Множество вопросов сверлили мой мозг. Я кидался от философа к философу. От теории к теории. Ответа, естественно, не было.

Я углубился в бездны оккультных течений, в мистицизм. Но вскоре понял, что и в этом направлении — тупик. То — сумерки разума, изнемогающего от бессмыслицы реального. На тропинках мистики нет разгадки. И я оставил манускрипты древних мудрецов. Я понял, что ответ следует искать в себе. Я — фокус сознания. Только наш разум может быть критерием истинности или обмана. Все, что принято на веру, даже от высочайшего авторитета, еще не истина. Мы не можем усвоить истину из книги, можно лишь достичь ее в динамике жизни, дорасти до нее, стать ее сутью.

Бутон не может увидеть, каким он станет, когда раскроется цветок, ибо сам станет этим чудом самораскрытия, этим цветком.

И тогда я безжалостно разрушил общепринятые доктрины, коим верил, коими напичкивал своих учеников. И пришли вопросы: кто сказал, что жизнь — закономерный плод Космоса? Кем утверждено, что эволюция в природе шла «правильным» путем? Почему считается, что наша стратегия космической экспансии с помощью технических приборов и аппаратов правильная и целесообразная?

От точного ответа на эти вопросы зависит многое. Математики знают, что малейшая неточность в расчетах полета космического корабля может отклонить его от цели на биллионы ми. Малейшая неточность! Ты слышишь? А в эволюционном учений, в социальных прогнозах, в планировании динамики общественных формаций мы действуем приблизительно, пользуясь сомнительными гипотезами и волюнтарными предпочтениями.

Итак, что такое жизнь? Закономерный ли плод природы и Вселенной? Она — в вечной борьбе, неустанно защищается, воюет с собой, с пространством, временем. Или она паразитарна по отношению к этому Космосу, или она посланец иного Мегамира, чужеродное зерно иной эволюции, приспособившаяся к стихиям враждебного мира.

Наука приняла как догму, что эволюция в природе шла «правильно». Но что означает «правильно»? Для кого? Кто уверен, что биологическая машина человека есть идеальное решение для достижения цели, ради которой Космос ведет таинственную игру с мириадами миров? Сложный пищеварительный аппарат, забирающий почти всю жизненную энергию, слабое неустойчивое тело, непостоянный разум, шаткие чувства — колеблющиеся, инфантильные, капризные — и весьма неточные органы анализа, подвластные инстинкту, бросающего человека на удовлетворение самых примитивных желаний вопреки велению разума, — как может такая основа быть фундаментом величественных космических достижений? Мы — только уравновешенная машина для ограниченной цели. Машина, боящаяся смерти, ударов, подвластная голоду, холоду, игрушка множества инстинктов и традиций!

И все же… что-то есть в нас… то, что бунтует, клокочет, требует парадоксальных действий, даже вопреки интересам тела, временного нашего естества. Что же это такое?

Я понял: это веление Вечного Движения, Вечной Динамики Космоса, которая и есть сущность Бытия. Неважно — правильно шла эволюция или нет, «законные» мы или нет?

Важно, что настает время, когда мыслящие существа осознают призвание — возглавить поток эволюции, сознательно повести за собою весь живой мир к раскрытию всей спрятанной в нас потенциальности.

Тогда прозвучал зов: Свобода! Надо разорвать деспотию формы, навязанной нам природою. И не прислушиваться к велениям инстинкта, а утвердить волю Духа, Разума, спросить самого себя: что тебе надобно, чего ты жаждешь?

Всевозможность, вседостижимость! — вот какой зов я услыхал!

Ломай сам себя, лепи свою суть!

Да, да, мой молодой друг! Телу не надо изменений. Оно есть то, что есть.

Определенные функции, определенные возможности. Результат инстинктивных усилий природы. А дух жаждет перемен, вечных перемен!..»

Аэрас трепетал от возбуждения, глаза его пылали, словно у древнего пророка.

Дисгармония между истощенным телом и вдохновенным лицом была сверхярким. Где-то в моем сознании проскользнула мысль: а что, если он и в самом деле немного того… не в себе? А вслух произнес:

«Многое мне понятно… но таких обобщений я не делал. Ведь дух порожден материей, и разрывать их взаимосвязь…»

«Тогда не разрывай пуповины, привязывающей дитя к матери! — рявкнул Аэрас, сверкнув глазами. — Пусть оно вечно болтается на привязи! О горе-философы! Как вы боитесь решающих выводов! Пуповина субстанции должна быть разорвана, ее закономерности нарушены! Иначе Птица Духа не полетит в Беспредельность! О вседостижимости нечего и думать!»

«Вседостижимость? Я не приходил к таким поражающим выводам. Новые пути, неожиданные находки, но «вседостижимость»? Не фикция ли это?»

«Фикция? Все Бытие подтверждает этот императив! Это основа Мироздания! Я признаю лишь эксперимент. Взгляни назад, на историю биосферы. Даже низшие твари не боялись нарушить закон статики, статус-кво. Рыбы захотели выйти на сушу, в чуждую для них стихию — и родились земноводные. Их боязливые родичи до сих пор плавают в океанах и болотах. Ящерицы пожелали летать, и над планетою закружили чудесные создания — Птицы. Первобытные дикие приматы подняли голову к звездам — и стали людьми. Успокойся, не думай, что я легкомысленно упрощаю все. Все, безусловно, намного сложнее, я не упоминаю о множестве условий, сопровождавших все эти биологические катаклизмы, но то, что достижимо для несознательных тварей, тем более подвластно мудрому человеческому существу, определившему свое главенствующее положение в Космосе.

Какой же рычаг сдвинет с места гигантскую стену традиций и косного равновесия, в коем замер весь видимый мир от амебы до человека? Я вспомнил о равновесии. Это — страшный закон, если его понять односторонне! Ты размышлял об этом? Да? Ты подошел к пониманию порочности вечного закона, но кто начал разрывать узы, должен вообще возненавидеть любые оковы и рвать их беспощадно! Недостойно для мыслящих существ вместо железных оков надевать бриллиантовые или золотые. Люди стремятся к покою и равновесию. Ха-ха! Вспомни хотя бы молитву об ушедших из жизни: «Со святыми упокой!» Какой покой в беспредельности? Именно такие люди враги духа и разума! Принцип равновесия диктует необходимость уюта, стандарта, стереотипа, катехизиса, догмы, застывших форм, косных теорий. И всякая мысль об изменении, о революции, о метаморфозе для сторонника равновесия кажется идеей мятежа, бунта, нарушения основ, анархии.

Я утверждаю: мыслящее существо, овладевшее солнцем сознания, должно вообще отбросить принцип равновесия. Ты удивился, что я сказал «солнце сознания»? Это весьма важно. Сознание не просто определенная функция разумного существа. Это чудо Вселенной. Можно даже сказать, что это Цветок Универсума, рождение во Вселенной Звезд и Галактик Вселенной Духа, Любви, Разума. И она — эта Волшебная Вселенная Сознания — появилась не в результате неких равновесных основ, а вопреки им! Это дитя разновесия! Слышишь? РАЗНОВЕСИЕ — наш девиз! Надо отбросить даже мысль о завершении, о конечности! Неустанное нарушение законов, их преодоление, освобождение от ограничений любой скорлупы, любого яйца. Что — ты считаешь это анархией? Нет — это преодоление градаций закона!..»

«Я понимаю, — согласился я с ним, — если бы рыбы придерживались закона своего вида, они никогда не завоевали бы воздушной сферы! Суша была бы не заселена.»

«Верно! Хотя они и преступники перед законом рыб. Как и всякий революционер преступник перед тем законом, на который он замахивается. И он же становится деспотом, если формирует нерушимую догму нового «закона». Но мы углубились в теорию. Я хочу рассказать, что случилось потом…

Я начал проповедовать свои идеи среди сослуживцев-учителей. Они восстали против меня. Ученики восхищались, некоторые поддерживали меня, но удар был неминуем.

Определенная информация попала в Главный Киберцентр, Аналитический Квантомозг проверил меня на лояльность и психонормальность. Резюме пришло в бюро общеобразовательных школ выразительное и лаконичное: деградация психики, разлад нервных центров, тяжкая травма сознания. Вывод: от педагогической работы устранить, отправить для лечения в психбольницу. Так я попал в этот замок».

«И давно?»

«Уже две спирали…»

«О ясные звезды! Почти всю мою жизнь ты здесь!»

«Да, — печально сказал Аэрас. — Достаточно долго. Но что такое время, когда я смотрел в вечность?»

«Но одиночество…»

«Его не было. Я работал».

«Как? Над чем?»

«Я экспериментировал. Чего стоили бы мои прозрения, если бы я ограничился пустым философствованием? Я сказал сам себе: «Послушай, друг! Если твоя идея имеет какой-то сене, если в человеке, в его душе в самом деле вспыхнул Новый Космос, если там начало прорастать зерно Беспредельности, тогда к чему печаль? Теперь только и начнется период эксперимента. До сих пор ты болтал. Теперь начнешь действовать!»

«У тебя бездонный оптимизм. В таких условиях…»

«Чем тяжелее, тем ближе разгадка. Плывя в потоке запрограммированной жизни, я не мог бы ничего свершить. Чтобы переступить барьер предыдущего «закона», надо выйти из потока традиционной жизни…»

«И что же ты начал делать?»

«Погоди. Я подхожу к сути. Меня начали «лечить» — мучить, колоть, анализировать, пичкать психотропными медикаментами. Я покорно выполнял то, что велели. Вскоре меня оставили в покое. И я принялся за дело… Начал с простейшего. Первое: чем мы сильнее всего связаны с обществом, с природою, с множеством малых и больших «законов»?

Ответ: еда, воздух, секс. Более высокая градация — информация общественной жизни, информация Вселенной. Искусство, наука, религия. Зов секса можно отвергнуть, хотя это и достаточно тяжело. Без еды человек умирает после пятидесяти-шестидесяти дней голода. Без воды проживет около десяти-двенадцати дней. Без воздуха — несколько минут. Без информационного потока — мыслящее существо гибнет мгновенно. Мы — это информация. Мы — дети Логоса. Да, без общественного обмена информационным опытом человек деградирует. Ты читал о детенышах, выкормленных зверями? Они полностью оформлялись как животные и уже не могли воссоздать в себе Человека. Без искусства и познания мы становимся грубыми монстрами. Заколдованный круг. Дух жаждет свободы, а тело, везущее этот дух в себе, не может обойтись без отвратительной привычки ежедневного пожирания чего-то или кого-то. Я уже не говорю о насыщении более высокими элементами бытия — любовью, информацией и прочими составными частями сознания. Как же быть? Как отказаться от всего этого и сохранить себя?

Впрочем, все наши ответы на эти вопросы не абсолютны. Они — аксиома, не подтвержденная экспериментально. Мы просто усвоили такие убеждения от родителей, от старших. Сказано: без еды нельзя прожить больше такого-то времени.

Утверждается — без удовлетворения сексуальных инстинктов нарушается психическое равновесие. Утверждается, что сознание человека полностью угасает после так называемой смерти. Но ведь все эти интеллектуальные формулы — лишь псевдознание, суеверие, пустые традиции первобытного ума. Я решил экспериментально проверить цепочку простейших аксиом. Начал с еды…»

«Почему с еды?»

«Потому что это — грубейший закон. Самый очевидный. Это — проблема биоэнергетики. На этой основе формируется жизнь. Обмен, пожирание. Еще когда я был в школе, мои коллеги заметили мне, что я замахиваюсь на самое святое, наиглавнейшее. Без обмена пищей, мол, не будет самой жизни. В этом ее сущность — круговорот взаимопожирания. Ты съешь меня, я — тебя, паук — муху, муха — падаль, растение ассимилирует остатки животного, животное нагуляет себе тело на листьях растений, и так далее, и тому подобное. Я яростно возражал: почему непременно надо кого-то сожрать, дабы жить? Разве нельзя представить себе такой обмен, при котором никто не будет уничтожен, ничья воля не будет нарушена, унижена, узурпирована? Растения ведь очень близко подошли к этому идеалу: их энергетика лучистая, автотрофная. Вода, минералы, свет. Все это синтезируется в небывалые сочетания, получает более высокую градацию бытия. Но даже флора в рабстве!

Зависимость от светил, от дождей, от удобрений, от климата. Человек должен разорвать такую причинность и зависимость. И это будет колоссальной победой. Ты думал над тем, что мы — рабы далеких предков, для коих культ пищи был священным?

Даже религиозное понятие «жертва» происходит от слова «жрать», «пожирать».

«Жрец» — ведь просто «обжора»! Пожиратель божественных даров! Да, вернемся к предкам. Они бродили по лесам, в степи, искали плоды, охотились на животных.

Позже, овладев сельским хозяйством, достигли благополучия, изобилия, но предки передали современникам гигантский пищеварительный аппарат, коэффициент полезного действия которого ничтожен. Сызмала дитя пичкают множеством ненужных харчей. Оно вырывается из объятий благодетелей, выплевывает занудные дары, но позже привыкает и становится «нормальным» человеком с гипертрофированным желудком. В литературе я находил воспоминания о феноменальных личностях, которые ели ничтожно мало или совсем не ели…»

«Полностью?» — пораженно спросил я.

«Да, полностью. В древности это приписывалось чудесам, божьей воле. Но я понял, что мы имеем дело со спонтанными экспериментами природы. В нашем естестве заложена возможность новой, более экономной энергетики — она иногда начинает действовать. Ясное дело — такие люди имеют энергообмен. Но какой? Какие энергии тут действуют? Быть может, лучи Голубого Светила? А может быть, Единое Поле, возможно, организм таких субъектов переходит на ядерную энергетику и синтезирует необходимые элементы из воды, воздуха, фотонов, даже вакуума? Попав сюда, я начал уменьшать количество еды. Сначала наполовину. Затем на три четверти.

Конечно, я экспериментировал постепенно. Периодически совершенно отказывался от пищи, выдерживая много дней подряд…»

«И что?»

«Сначала сильно отощал. Но воздержание не было обременительным. Кроме поста, я начал сознательное усвоение воздуха, лучей, воды. То есть «пищей» могло быть все что угодно. Даже наши мечты и фантазии. Если мощь воображения того, что ты сыт, достигнет уровня такого насыщения, значит, произошел факт энергообмена, как бы это ни казалось нам чудоподобным».

«Неужели это помогло тебе и давало результаты?»

«Весьма, — сказал Аэрас. — Все зависит от уверенности. Если ты, желая плыть, не поверишь в свою способность победить течение, то непременно погибнешь. И наоборот! Так и в нашем случае — не следует теоретизировать. Надо поверить в достижимость любой цели. Абсолютизация закона возводит стену перед разумом. Надо сказать так: закон — только ступень. На ступень можно взойти, а она останется внизу, давая опору для преодоления следующей ступени.

Но воздержание от еды, сознательное усвоение новых энергий — не самоцель. Это лишь путь, метод. Я пошел дальше, устремился к прорыву в неведомое. Я понял, что освобождение от одного закона дает силу для преодоления другого. Так создается нарастающая динамика нового эволюционного импульса. Я начал анализировать проблему взаимосвязи индивида и общества, вопросы рождения и смерти, возможности овладения силами, принципиально отличными от тех, которые известны нам, нашему обыденному сознанию.

Припомнилась древняя наука психотренировки. Когда-то, жаждая истины, я перечитал множество таких книг. Отбросив мистическую скорлупу мистификаторов и шарлатанов, я понял, что в основе практики сотен и тысяч исследователей лежит интуитивное понимание необъятности человеческих возможностей, возможностей нашего Сознательного Космоса.

Наш дух закрыт во множестве темниц. Космическая тюрьма, планетная, общественная, расовая, религиозная, семейная, чувственная, интеллектуальная, темница инстинктов, переданная нам генетически от монстров эволюционного прошлого, тюрьма телесности, сформированная миллиардолетиями стараний природы. Попробуй пройти множество тех дверей! И где искать ключи? Вероятно, тьма-тьмущая надзирателей на страже тех врат, готовая каждое мгновение уничтожить дерзновенного заключенного! Но все же я решился! Мужественно и без оглядки! Я подумал: быть может, судьба обрекла меня провести всю жизнь в психбольнице, в одиночестве. Даже в лучшем случае, когда меня «вылечат» и выпустят на так называемую «свободу», что мне там делать? Блуждать тенью между другими тенями, среди толп, сделавших жажду насыщения своим культом, богом? Короче — терять мне было нечего, а добыть я мог Бесконечность! Так утверждали древние мудрецы, о священных заветах которых забыла наша утилитарная наука…

Мои надзиратели-врачи считают, что я сижу в изолированной комнате и неспособен из нее уйти? Какая нелепость! Разве можно посадить в клетку луч? Я — свет.

Пробуждаюсь и ухожу из плена. Я снова сияю и устремляюсь в беспредельность, к своей отчизне. Я хочу быть вне пределов тела больницы, хочу видеть небо, горы, людей, леса, океан!

Проходили дни и ночи. Я шел на ощупь, без учителя, без поддержки, без плана.

Рвал на части свое естество, бредил свободою и плакал от бессилия. Иногда перед моим напряженным взором вспыхивали лучистые зарницы, огненные стрелы, и тогда я радовался пламенным вестникам, как знакам грядущего освобождения.

В сновидениях я летал, словно птица, над планетою. Такие сны часто видят дети.

Почему? Потому что дети еще не заключены полностью в крепость традиций. Их сущность клокочет и требует полета. Эта потребность оттеснена в сферу подсознания и осуществляется в снах. Я радовался, что ко мне вернулась детская способность, детское мышление. Но разве мог я удовлетвориться самым радужным бредом? Разум требовал реальных достижений. И вот однажды…

Я ощутил себя вне пределов крепости. Это случилось вдруг. Тело мое пребывало в палате, а сознание — на свободе. Я видел двор больницы — там прогуливались больные, ходили врачи, санитары; вокруг замка громоздились хребты гор, над ними плыли караваны туч. Я радовался и беспокоился одновременно: не сон ли это?

Совершив усилие, устремился в ближайший мегалополис, увидел толпы людей, поток машин, мерцание реклам. Услышал на площади последние новости, передаваемые дикторами Всепланетного Совета.

Что подарило мне возможность достичь такого феноменального результата? Какие органы действовали? Какая энергия? Я засмеялся и сказал сам себе: «Разве птица размышляет о теоретических предпосылках своего полета? Разве листок или цветок разрабатывают «научные» основы фотосинтеза, когда усваивают лучистый дар Светила? Прочь никчемные интеллектуальные хитросплетения! Надо взращивать зерно, подаренное нам беспредельностью». И еще я понял, друг мой, самое сокровенное: многие мои предыдущие представления — порочные, неверные!»

«О чем ты?» — не понял я.

«О тюремщиках природы, о закрытых дверях, о безысходности. Все это бред! Никто не держит нас в темнице. Дверь никем не охраняется. Мы населили пространство и время образами своих сновидений, своего невежества и суеверий. Мы — надзиратели собственного духа. И ключ — в собственном сердце. Мы забыли о своих крыльях, сложили необъятные возможности в сундучок древних догм и пользовались техническими протезами, вместо того чтобы бесстрашно ринуться в родную космическую стихию!..

Эксперимент за экспериментом. Неудачи, успехи, поиски, раздумья. Я достиг необычных результатов — сознательного управления каждым органом тела. Мог ускорять функции регенерации, роста, кроветворения, сердцебиения. Мог задержать дыхание на неограниченный период или целиком выключить его, заменив процесс поглощения атмосферного кислорода воссозданием этого элемента в организме. И наконец — главнейшее: я достиг энергетической гармонизации. Ты еще не понимаешь, о чем я говорю? Объясню. Наши клетки, наши органы имеют магнитные, биологические и психополя. Разного напряжения, разной ориентации, разного знака и поляризации.

Человеческий организм подобен толпе в мегалополисе: миллион людей — огромная сила, но достаточно сигнала паники, и вся огромная масса существ превратится в бессильное, запуганное стадо. Несколько узурпаторов могут владычествовать над миллионными формациями. Почему? Потому что частицы толпы не объединены целостно, органически. Их энергетика раздроблена, рассыпана. Они не составляют синтетического единства. Так и наш организм — колосс, привязанный к земле тысячью нитей.

Я разорвал их. Научился концентрировать энергетику всех органов и клеток в единый комплекс, в кумулятивный заряд. Так я добыл огненный меч, завещанный мудрецами древних веков. Так они называли сокровенную силу Жизни, динамику, творящую миры. Человеческий разум получил мощь, которая ящерице позволила полететь, рыбе выйти на сушу, растению усвоить лучи Светила, дикому примату стать Человеком. В природе эти достижения инстинктивны, стихийны, часто случайны — теперь я мог планировать собственную эволюцию!

Я победил тяготение планеты. Вижу в твоем взгляде удивление. Ты слыхал о легендарных достижениях экваториальных мудрецов? Существовали в прошлом целые школы психоанализа, аскезы, самоуглубления, связи с космическими энергиями, даже со вселенским океаном информации. Передавались слухи о состоянии антигравитации, антитяготения, достигаемого мудрецами, ясновидения во времени и пространстве, трансмиграции, то есть мгновенной телепортации личности из одного места в другое. Так вот, я повторил их достижения. В один прекрасный день я вдруг поднялся в воздух. Огромная радость царила в сердце! Теперь я уже не мог сомневаться — даже выход за пределы тела фокуса сознания, экстериоризацию можно объяснить иллюзией, самовнушением, но победа над тяготением — грубый факт. Я медленно плыл над полом, прикасался пальцами к потолку, шнырял из угла в угол.

Потом в сердце, заронилось сомнение. И я упал…»

«Почему?»

«Потому что сомнение — дисгармония. Птица, летящая над океаном, разве может сомневаться? Она ведает, что полет — ее стихия, ее жизнь. Я тогда еще не стал такою птицей. То были первые попытки. Приходил опыт. Я укреплял веру, скорее — уверенность, знания. Начались эксперименты по проникновению сквозь твердое, сквозь вещество. Это то, что напугало тебя».

«Все это невероятно».

«А почему? Наука просто пренебрегла космическим статусом Человека, его призванием, сокровенными имманентными возможностями. Она использовала лишь технические возможности познания. Сам Человек, как микролаборатория Вселенной, не изучался. Мыслящее существо — это очи и руки Космоса».

«Тогда каждый может достичь такого состояния, как ты? Существа добрые и злые? И снова начнется сражение между ними, только несравненно ужаснее, чем раньше…»

«Теоретически каждый может достичь состояния озарения, космического сознания. Но практически это почти невозможно для подлой психики. Сравни с жизнью организма: если клетка действует на пользу всего тела, она получает силу и энергию этого тела; если она сражается против него — все защитные рефлексы организма восстают против врага. То же в случае с человеком: можно иметь колоссальные духовные силы, но использовать их для эгоистических потребностей. Тогда для дальнейшего роста такого индивида сам Космос ставит барьер. Вселенское бытие имеет множество сокровенных аспектов, о которых мы и не догадываемся. Пока что можно определить лишь два главных потока, соревнующихся между собой: первый — цепная реакция размножения низшей природы — неэкономная, бессмысленная, сеющая мириады паразитарных существ в мирах времени и пространства, вампиризирующая энергосубстанцию Единого Поля; и вторая — появление мыслящих существ и их болезненные попытки в космической карусели создать гармоничную осмысленную жизнь.

Даже владея немыслимым могуществом космической технологии, можно пребывать в первом потоке, послушно выполнять волю низшей природы, добровольно пребывать в самосозданной темнице!

И еще: я пришел к выводу, что тело, рожденное случаем, не способно вместить беспредельность, не может быть идеальным трансмутатором космических энергий.

Необходимо новое тело — пластичное, гармоничное, динамичное, — в котором не было бы эволюционных аппендиксов, лишних органов, гипертрофированных функций, чтобы оно стало идеальным инструментом воли и разума. Кибернетика, информатика уже поняли возможность перенесения информационного комплекса с одного субстрата на другой, взаимозаменяемости тел, даже создания «искусственного интеллекта». Но я зову дальше — к самосозданию! К расширению естества Человека за пределы первичной телесности, коей нас наделила природа. Эмбрион должен расти — или умереть!

Ты знаешь, что в последних Циклах общественного самопознания наука подошла к пониманию ноосферы — сферы разума, кульминирующей развитие биосферы. Сначала ее определяли как ту часть биосферы, которая заполнена «продуктами» разума — результатами интеллектуальной и духовной деятельности человечества. Но такое понимание было ущербно и примитивно, оно упиралось в эволюционный тупик. Позже пришло озарение, что ноосфера — это высокочувствительное поле, высочайший аспект Единого Поля, матрицирующего мысли и образы, чувства и стремления, фиксируя их в энергоквантах различного напряжения. Более слабые постепенно угасают, переходя на низшие энергоорбиты, а более сильные, эволюционные, поддерживаемые психовибрациями новых мыслителей, приобретают титанический резонанс и становятся стойкими мыслеобразами. К чему я веду? К тому, что возможно создать в ноосферном поле стабильное тело Нового Человека. Это будет как бы переход на высшую ступень бытия. Именно так выходили рыбы на сушу, в стихию воздуха. Для них это был ужасный шаг, но целиком необходимый. В нашем случае масштабы несравнимы — человек, овладев стихией ноосферы, а значит — океаном пустоты, вакуума, станет дитём вечности, беспредельности. Исчезнет понятие смерти и рождения личности, оно заменится процессом вечного самообновления индивидуальности… Пластическая субстанция ноосферы даст возможность для любого проявления разума, духа и чувства.

Ты понял, что мы не разрываем с историей прежнего человечества? Наоборот, мы усваиваем лучшие плоды всечеловеческой эволюции, сконцентрированные в сфере разума и сердца. Песни и любовь, героические подвиги и утопические стремления, неосуществимые прекрасные мечты и гениальные творения мыслителей и художников-все идеально воссоздастся на космическом полотне новой ступени бытия!

Мы рождены дифференциацией, разделением, множеством. Мы завершим себя воссоединением, всеобъемлемостью. Но первая ступень, вероятно, будет самая тяжкая.

Только любовь откроет врата Вечности. Самоотречение во имя нового прекрасного существа — вот путь. Гусеница должна пожертвовать собою для рождения крылатого мотылька. Отказавшись от себя нынешнего, мы воскресаем в Новом Мире. Но как далек путь к идеалу! Все следует начать с первого шага. Кто ведает, как много крепостей надо сокрушить?»

Он воспламенил меня, о Гледис! Отныне этот «сумасшедший» стал моим Учителем, проводником к Неведомому, братом. Я сказал ему об этом.

«Говори, что делать, как действовать?»

«Мудро! — радостно ответил он. — Ни мгновения не упускать. Ни секунды не дарить инволюции, спячке. Но и сидеть в этой крепости нам незачем. Достаточно, что я провел здесь полжизни. Мое терпение получило вознаграждение, я нашел достойных последователей. Не один ты у меня. Есть еще молодые, восторженные души. Вы познакомитесь. Мы выработаем план общих действий. Надо вырываться в космический простор. Сам я не могу охватить всех возможностей. Решим вместе…»

Прежде всего, Гледис, я начал прикидываться пассивным и равнодушным. Прятал взгляд от врачей, надзирателей, отвечал на вопросы дрожащим голосом. Ко мне привыкли, потеряли интерес. Прибывали новые пациенты, и я потерялся в общей массе.

Выходя на прогулку, я старался уйти подальше от крепости, спрятаться между цветистыми гранитными скалами. Там мы встречались с Аэрасом. Там же я познакомился с двумя юными побратимами. Их звали Керра и Сано. Ты, Гледис, видела их.

Ребята попали в крепость за бунт против школьной администрации, заявив, что школьная программа отупляет и оглупляет их, что они желают свежих и парадоксальных впечатлений, что с помощью тех знаний, что преподают в школе, невозможно жить и действовать в сложных условиях современной жизни, что в древности, когда бушевали войны и мятежи, было интереснее и даже пираты, грабя купеческие корабли, имели какой-то смысл существования, а нынешняя молодежь лишь сонно плывет в потоке сформированной, регламентированной жизни, иногда взрывая эту одурь патологическими танцами, сексуальными извращениями, наркотиками, а затем впадая в еще горшую одурь. Разумеется, за такую неслыханную дерзость их сразу же отделили от «нормальных», конформированных учеников и отправили сюда.

Аэрас обратил на юношей внимание и уже достаточно долго работал с ними. Ребята оказались замечательными учениками, легко поняли замыслы учителя, увлеклись его идеями. Они начали психические эксперименты, имели некоторые успехи.

«Нам необходимо вырваться отсюда, — решительно заявил мне Аэрас. — И не только из этой крепости, а уйти прочь с планеты. Не удивляйся. Чтобы достичь поставленной цели, необходимо мыслить соответствующими масштабами. На Оране нас рано или поздно найдут. Система контроля работает идеально. Замечательно, что я встретил тебя, Гориор. Ты опытный космонавт и поможешь осуществить мой план».

Я долго размышлял над его замыслом. Постепенно рождалась идея побега, обретала плоть. И вот… в одну из ночей свершилось…

Аэрас открыл дверь моей палаты. Керра и Сано ожидали нас возле скал. Через стену была переброшена мягкая лестница и по ней я с ребятами перебрался на ту сторону.

Учитель воспользовался своей способностью левитации.

Над горами бушевала гроза. Нашего побега никто не заметил, тем более что Аэрас погрузил санитаров-коридорных в гипнотический сон. В отблесках молний мы увидели вместительный магнетон — нас ожидали друзья Аэраса. Мы переоделись.

Вскоре были в надежном укрытии. Нас приютили старые космонавты, которым Всепланетный Совет уже не позволял летать. На них я возлагал большие надежды, именно эти люди могли помочь осуществить наш сумасшедший план.

Астропилоты были восхищены замыслом Аэраса. Космическим волкам импонировали необычность, парадоксальность, романтика. Изнывать от безделья на планете, доживая тошнотворные спирали времени до маразматической старости или попытаться овладеть небывалым? О каком выборе могла идти речь?

Мы действовали осторожно. Общество было охвачено сплошной кибернетизацией, и незапланированные миграции индивидов по планете сразу же фиксировались контрольными станциями. Надо было полагаться лишь на проверенных людей.

Не прошло и десятой части спирали, как наш план осуществился. В одну из осенних ночей мы пробрались на центральный космодром третьего мегалополиса. Там готовился к старту звездолет второго класса для перелета на спутник Ораны. Аэрас углубил в гипносон стражу космодрома и операторов навигационного центра. Сигналы тревоги оглушительно завывали, но их никто не слышал. Мы проникли в корабль, я быстро ознакомился с состоянием приборов и силовой установки. Все было в порядке. Я еще в астрошколе летал на таких машинах.

Мы стартовали без препятствий. Уже при выходе из стратосферы получили грозный запрос: почему нарушен график вылета? Спрашивал Центральный Квантомозг Планеты, контролирующий все киберцентры Ораны. Мы не ответили.

Корабль финишировал в поясе астероидов. Мы остановились на микропланетке Соо.

Отныне она получила имя Астероида Свободы. Да, да, Гледис, этот волшебный кристалл Красоты и Жизни, где пребываешь ты, был тогда куском базальта. Нас было семь человек. Я, Аэрас, юноши Керра и Сано и еще три пилота, о которых я упоминал. Не густо. Но мы пылко верили и надеялись. К работе приступили сразу же. Использовали корабельных киберпомощников, выдолбили в толще астероида пещеру для корабля и для себя, чтобы локаторы Ораны не могли засечь наше убежище.

За первым этапом начался второй, самый главный. Аэрас начал серию экспериментов.

Условия были идеальны. Пустота мирового пространства, слабое тяготение, отсутствие человеческих вибраций, чистая ноосфера, не засоренная традиционными, инерционными нагромождениями общественной психики. Успехи пришли разительные. Мы повторили достижения Учителя. И даже превзошли его. Старым пилотам было тяжелее, они изменялись медленнее, а мы с юношами вошли в поток непрерывной метаморфозы.

Это была лавина мутаций. Удивительное ощущение вседостижимости! Впрочем, не все так просто было, как ты можешь подумать, Гледис. С болью и страданием отбрасывали мы скорлупу прошлого. Людям тяжело лишиться даже какой-нибудь идиотской привычки — курения, наркотиков, алкоголя или гурманства. А тут речь шла об отказе от целого забора законов, считавшихся непреодолимыми. В результате тренировок мы полностью перешли на автотрофную энергетику — Голубое Светило дало нам необходимое питание и силу. Затем последовали опыты с вакуумом, как естественной средой Нового Человека. Это было как сказочное сновидение!

Припоминаю радость, когда я впервые ощутил себя существом Вакуумного Океана! Я плескался в пустоте, словно рыба, я увивался нежными объятиями вселенской среды, благодаря судьбу за трагическое прошлое, подарившее мне возможность жить в легенде.

Да, Гледис, поразительное ощущение пионера нового цикла! Боль первых шагов, но и счастье первопроходца!

Внутренние органы пластически менялись, отмирали лишние тракты, модифицировались функции, возникали новые. Все это фиксировалось аналитическими приборами медцентра корабля. Но и без приборов мы ощутили, что становимся иными существами, нежели люди Ораны. Впрочем, не ради себя мы решились на тяжкую трансформацию. Нам страстно хотелось вывести родную планету на новый эволюционный путь. И мы поклялись достичь этого.

Тем временем продолжалась внешняя практическая работа. Киберы помогли вам сконструировать новых механтропов для тяжелого труда. Материала на астероиде было достаточно. В недрах планетки начал возникать жилой центр — мы рассчитывали на новых переселенцев.

Овладение новыми энергиями дало нам некоторые приборы, предохраняющие от нападения извне. Тогда мы решили действовать открыто. Несколько космических экспедиций наш крейсер остановил, прибуксировав корабли к Астероиду Свободы.

— Зачем? — впервые отозвалась Гледис, очнувшись от удивительного рассказа.

— Надо было вступить в. противоборство с волей тех лидеров Ораны, которые повели планету по инволюционному пути, — ответил Корсар. — Нужны были люди, новые исследователи, помощники. Нам надлежало создать Альтернативную Эволюцию, дающую образец для подражания. Мы знали, что на Оране нас объявили вне закона. Пустое!

Мы сами стали вне закона прошлого существования!

Внимательно следя за жизнью планеты, мы увидели, что Кареос уверенно осуществляет свои замыслы. Ему удалось преодолеть традиционное разделение рас и народов, провозгласив Эру Взаимопонимания. Его превозносили до небес, любили, восторгались им, его щедростью, красноречием. Он был реальным воплощением древних религиозных пророчеств: дал мир, покой, насыщение.

— Я тоже так думала, — тихо отозвалась Гледис.

— Неудивительно. Влияние его гипноза необъятно. Он умен и могуч. Кроме того, Кареос выполнил обещания, которые когда-то щедро сеял в жаждущие души народов.

Короче говоря, ему удалось насытить голодных и страждущих и на какое-то время устранить причины социальных неурядиц и антагонизмов. Но мы смотрели дальше, в грядущие циклы истории. Видели неминуемые катаклизмы, когда глубинная потенция духа войдет в противоречие с консервативными формами жизни, с ограниченными возможностями реализации, самораскрытия. Когда-то в древности яростный пророк Регул, обращаясь к учителям духовных направлений, требовал: «Накормите голодных мира, оденьте их, а затем говорите им о духовности! К чему нищему болтовня о духе, если у него урчит в желудке?» Кареос учел призыв Регула. Мировой желудок перестал урчать. Более того — послышались звуки сытой икоты. Но чуткие души с ужасом отметили понижение потенциала духовности и культуры. Сытость не требовала духовной пищи, она удовлетворилась сама собою. Да, Кареос был сторонником покоя, но Орана для возрождения требовала мятежника!

Мы достигли волшебных результатов. Кареос уже не может игнорировать существование Астероида Свободы. Он запретил даже вспоминать Звездного Корсара, он — я знаю это — жаждет уничтожить наше убежище, но воля Космического Права нерушима: Новый Мир создан, и он уже бессмертен.

— И я… — Гледис опустила голову, в ее голосе послышалось рыдание, — я могла стать разрушителем мечты. Это чудовищно!

— Дух часто неспособен различить сущность той или иной энергии, — ласково ответил Корсар, с любовью глядя в глаза девушки. — Нас привлекают фейерверки бытия, но за ними не всегда увидишь притаившуюся змею. Теперь ты поймешь, что Кареос клеветал на меня, что я не стремлюсь завоевать планету, дабы стать Правителем…

— Да, я верю тебе! — пылко воскликнула девушка. — И вот моя рука! Отныне я с тобою, с Аэрасом, с Братьями Свободы!

Гориор долго молчал, растроганный ее порывом. Затем, странно улыбаясь, спросил:

— Твое решение свободно?

— Да!

— Ты еще подумаешь, Гледис! От этого зависит очень многое.

— О чем ты, Гориор?

— Отвечу позже. Нельзя силком раскрывать бутон цветка. Я хочу, чтобы на тебя взглянул Учитель.

— Аэрас?

— Да.

— Мне страшно.

— Почему?

— Он мудрый… и безжалостный. Он увидит всю мою душу, раскроет самые тайные глубины…

— А разве у тебя есть что прятать от друзей?

— Нет, Но там… есть еще много пустого, никчемного…

— Тем лучше. Ты избавишься от сора. Сохранять лохмотья даже в обычной обители — признак элементарного бескультурья. Учитель, мы ждем…

Посреди помещения вспыхнул малиновый ореол. В нем возникли, уплотнились формы человека. Гледис узнала Аэраса — седого космонавта, впервые появившегося на экранах космокрейсера «Ара». Он ласково улыбнулся, коснулся рукою чела пораженной девушки.

— Ты ей все рассказал? — спросил он Гориора.

— Да.

— Ты хочешь открыть ей новый горизонт?

— Хочу, Учитель, — с надеждой сказал Гориор.

— Понимаю твое желание. Но следует помнить о переплетении сердечных связей. Они крепчайшие. Где гарантия, что она сумеет разорвать паутину прошлого?

— Я верю.

— Этого мало, когда дело касается свободы воли иного существа. Мы можем полагаться лишь на собственное решение. И то не всегда. Впрочем, погоди…

Гледис слушала странный разговор Аэраса с Корсаром, почти ничего не понимая.

Старый Учитель склонился над нею, заглянул в глаза. Она ощутила легкое головокружение, боль в сердце. Затем теплая волна прокатилась в груди, охватила все тело. Она пошатнулась. Гориор поддержал ее. Девушка услышала тихий голос Аэраса:

— Она искренна и чиста. Покажи ей новый горизонт. Но не спеши переступать последний порог. Это — величайшая ответственность. Не только для себя ты уйдешь на подвиг. Для всего Космоса…

— Я знаю, Учитель!

— Тогда иди. Но еще раз предостерегаю — свобода воли!

Голос Аэраса затих. Гледис очнулась. Она сидела в кресле, возле нее стоял Гориор — сосредоточенный, серьезный.

— Где Учитель? — прошептала девушка.

— Он оставил нас.

— О каком новом горизонте вы говорили?

— Я покажу его тебе, девушка. Вставай! Сначала ты осмотришь Астероид Свободы, а затем…

— А потом что?

— Это возможно лишь ощутить. Выйдем отсюда.

Он взял ее за руку. Гледис ощутила жар в теле. Они вышли из комнаты. Перед ними открылось радужное сплетение цветов и деревьев. Дохнула прохладная струя воздуха, насыщенная тонкими запахами. Гориор ласково взглянул на нее.

— Хочешь полететь?

— На чем?

— Просто так. Держись за меня.

Она ухватилась за его плечо, вскрикнула от неожиданности. Цветы, деревья поплыли вниз.

— Боюсь! — вырвалось у Гледис.

— Устремляясь к небывалому, надо полностью отбросить страх! — засмеялся Гориор.

— Чего бояться вечному?

— Я еще не вечная!

— Ты станешь такой! — властно возразил Гориор, крепко прижимая девушку к себе. — Гляди! Смотри на наш чудесный мир, на эту волшебную обитель. Здесь живут уже тысячи бесстрашных, жаждущих разорвать оковы ограниченного бытия!

В лазоревой мгле просматривались легкие строения, мерцали бассейны-озера, кое-где в пространстве пролетали фигуры людей, а в центре исполинской сферы сиял искусственный светильник.

— Тут хорошо, — отозвался Корсар, — но я хочу показать тебе то, чего еще не видел ни один из моих сподвижников.

— Почему мне? — удивилась Гледис, с опаской поглядывая вниз.

— Поймешь сама, — вздохнул Гориор. — Если вообще поймешь. Держись крепче. Не выпускай моей руки, иначе — смерть!

Не успела девушка спросить, испугаться, как они очутились на поверхности астероида. Вокруг молчание и чернота Космоса, усеянная звездами. На близком горизонте ослепительно сияло Голубое Светило Ара, угрюмо громоздились зубцы базальтовых скал.

— Тут нет воздуха? — ужаснулась девушка. — Чем я дышу?

— Мною! — весело ответил Гориор. — Не страшись, моя энергия защитит тебя от воздействия пустоты. Мне вакуум — родная стихия, а ты — в энергопанцире.

Девушка, немного успокоившись, заметила, что ее окружает туманный ореол, на поверхности которого происходит кипение, словно некая незримая динамика ткала для Гледис волшебные доспехи. Корсар одобрительно кивнул, его ясно-синие волосы замерцали в солнечных лучах.

— Ты быстро привыкаешь к невероятному. Ты — настоящая подруга Корсара.

— Подруга, — прошептала Гледис, и сердце ее задрожало.

— Быть вездесущим — цель человека. Когда-то этими возможностями люди наделяли богов и мифических существ. Отчуждая мечту от себя, человек унизил собственную мощь. Не носить скафандра, не создавать искусственного микроклимата, а быть хозяином всеобъятности. Ты тоже станешь такой, как мы. А теперь взгляни на вселенскую беспредельность…

Гледис устремила взгляд на звездное пространство. Шаровые туманности, красные светила, голубые далекие солнца отразились в ее вдохновенных очах. Она вопросительно ждала: что Корсар хотел ей поведать?

— Величественные горизонты, неизмеримые расстояния трехмерного космоса, — молвил он. — Но чуткий разум ощущает, какая статика, какая неподвижность царит в нашем мире. Звезды, планеты летят со скоростями в сотни, тысячи ми в секунду — а нам кажется, что они замерли, что они прибиты к небесной сфере. И так все, все в трехмерности, в оковах времени-пространства. Замечала ли ты когда-нибудь муки природы, пытающейся освободиться от меры, числа, веса?

— Я интуитивно ощущала нечто подобное, — согласилась Гледис. — Мне деревья казались столбами огня, закованного в кору, листья, ветви. Им хочется взорваться, а они обречены медленно преодолевать узы плоти, чтобы раскрыть свою сущность…

— Прекрасно! — воскликнул Корсар. — Именно это я хотел сказать. Когда-то мы с Учителем просматривали ускоренные фильмы развития растений. Это был воистину огненный взрыв! Все живое — факел огня. Только пространство и время вводит живой поток в грубую форму и вынуждает застывать в мучительной статике. Надо разорвать координаты восприятия. Пойдем! Ты увидишь!

Яркая вспышка ослепила Гледис. Почти невидимая черно-фиолетовая молния разрубила Космос, смела прочь звезды и туманности. Исчезло ощущение тела. Радостный ужас и тревога всколыхнули естество девушки. В пропасть небытия, в бездну неведомого покатились волны хаоса — темного, безликого; распадались, таяли в неизмеримости.

А над этой безвидностью торжественно пламенели столбы нежных лучей в дивно гармоничных сплетениях, в мелодичных аккордах, рисуя очертания неведомого мира.

Невероятно трудно было осмыслить содержание той странной динамики света, но сердце знало — виденное открывает занавес желанного и сужденного бытия.

Гледис взглянула на Гориора. Его лицо непрерывно менялось, глаза мерцали радужными переливами. Исчезали очертания тела, одежды — все превращалось в калейдоскоп огня, многоликого пламени.

— Неужели и я такая же? — вырвался вопрос у девушки.

— Да, ты прекрасна! — послышался ответ. — Но мы лишь на пороге ноосферы. Мы еще эмбрионы нового мира. Только разорвав полностью трехмерность, мы улетим в Сверхмерность!

— Неужели тут есть жизнь?

— Только тут она и есть! Там, на Оране, — умирание. Здесь смерти нет. Гляди, Гледис!

Девушке казалось, что она пребывает в центре всеобъемлющей сферы, а вокруг нее происходит сказочная мистерия. Она видела, слышала, ощущала, обоняла — не задумываясь, как именно, — что вся беспредельность раскрывается перед нею.

Пространство исчезло, время пало, все близкое и далекое оказалось рядом, возле нее, в ней. И она стала частицей Вселенной и самой Вселенной. Все пронизывала мелодия Молчания (иначе не назовешь неслышимой Музыки, несущей на своих волнах миры), и той мелодией была сама Гледис.

Она превратилась в сказочное сплетение цветов, музыкальных консонансов, радужных фейерверков, героических мечтаний, поэтических вдохновений — всего лучшего, о чем она думала, читала, чего жаждала, призывала, надеялась. Все было воедино и отдельно. В нераздельности и независимо. В общности и самой полной индивидуализации.

Гледис узнавала знакомые цветы. Но эта близость проявлялась не в форме или в запахе. Они открывали такую многоликость пластики, трансформации, изменения, что казались синтезом тысяч и тысяч растений, пламенными фонтанами импровизаций.

Перед восторженным сознанием девушки возникали окоемы далеких миров, сказочных кораблей, неслыханно могучих существ и сущностей, дерзновенных свершений свободного разума, вышедшего из плена инферно.

Психика держалась на грани восприятия, сознание изнемогало. И тогда Гориор окружил ее неким покрывалом, подобным пламенному крылу. Мир ноосферы внезапно исчез, растаял. Лазоревая мгла обняла Гледис, и они снова оказались в знакомой комнате. Корсар склонялся над нею, в его прозрачных, аквамариновых очах читалась тревога.

— Тебе плохо?

— О нет, — прошептала она, благодарно улыбнувшись. — Ты поднял меня так высоко, что возвращения назад нет. Лучше умереть, исчезнуть, чем знать о таких мирах и не идти к ним. Но…

— Что?

— Что-то происходит во мне. Боль и тревога…

— Расскажи мне…

— Скажу. Только позже. Хочу отдохнуть, подумать. Пусть моя душа примет Новый Мир, как… как бутон, вырастающий из моего сердца…

— Мудро решила. Я оставляю тебя. Ты свободна решить свой путь.

— Ты придешь, Гориор? — умоляюще спросила Гледис.

— Когда позовешь меня — приду.

Но уснуть Гледис не смогла. Волны несли ее тело в безвесть. Тишина оглушительно гремела аккордами дисгармоний. Не сходит ли она с ума?

Где ее путь? Лететь в бездну, указанную Гориором? Для Полета нужны крылья. Не искусственные, не привязанные добрым волшебником к плечам, а взращенные несокрушимою волей духа. Вырастила ли она их? Ей еще страшно. Позади — детство, юношеские годы. Беззаботные, неповторимые. А затем — мир, открытый Кареосом.

Пылкая любовь. Вот они идут по берегу моря. Под ногами нежно поет песок. На горизонте всходит Дориан — зеленоватый спутник Ораны — и сеет призрачные отблески на феерический морской простор. Кареос останавливает Гледис, кладет чувствительные ладони на ее плечи. Она ощущает, как в сердце рождается неясная тревога, томление, жажда объятий.

Он берет ее на руки и баюкает, напевая какую-то древнюю песню. Нет, нет, то лишь мелодия, возникшая еще тысячелетия назад у племен экваториального пояса, а слова — новые. Это ЕГО слова. Правитель обращается к ней, к своей подруге.

Кажется, так было всегда. И никогда не остановится, не исчезнет счастливое мгновение. Над миром будет тишина и слова песни любви:

Все влюбленные своим суженым сокровища дивные мира обещают бросить к ногам…

О Гледис моя, это лишь символ цветистый!

Но когда это скажу тебе я — верь мне!

Ты — царица миров!

Самоцветы Ораны — твои.

Ароматные хоа — твои.

Воля Планеты — воля твоя.

Верь мне!

Все возлюбленные своим суженым обещают звезды с небес вместо ярких камней.

О Гледис моя!

Это все детские сказки!

А когда повторю это я — верь мне!

Ты — царица небес, ибо мои корабли к звездоносным мирам проложили пути, чтоб тебе сообщить их покорность и чувство любви.

Верь мне!

А затем — пылкие объятия. Неугасимая жадность познать полноту жизни. Какая-то обжигающая кульминация счастья!.. Лицо Кареоса тает. Всплывает в сознании лицо Гориора, его прозрачно-зеленые глаза. В них грусть и тревога.

— Не полетит птица счастья и любви среди туманов Ораны. Кто жаждет вечного, тот пусть оставит временное, кто стремится к бессмертию, пусть отдаст смерти то, что ей принадлежит. Ты жаждешь любви? Все, что подвластно тебе, — уже не любит тебя.

Все, что желает тебя, — не любит тебя. Только, искренний дар любви — без желанья возмещенья, без ожиданья благодарности — откроет сужденный цветок Невозможного.

Стремиться к Небывалому, к Невозможному — единственное, ради чего стоит сражаться. То, что достижимо, — призрак. Еще не родившись, оно умерло. Оставь миры возможного, моя Гледис, улетим в мир вечного стремления…

Почти неслышные слова терзают ее. Куда идти? К кому? Почему разрывается сердце?

Выбор? А зачем выбор? Разве нельзя объединить их — Кареоса и Гориора? Таких могучих, таких прекрасных? Произошло чудовищное недоразумение. Две космические силы сошлись в противоборстве, вместо того чтобы общими усилиями творить гармонию Нового Мира.

Кареос ничего не ведает о чудесных свершениях Корсара. Если бы знал — вражда бы угасла. Его увлечет гениальный замысел Аэраса и Гориора — овладеть стихией психосферы.

Решено! Она вернется назад, на Орану. Нельзя бросаться от берега к берегу. Это легкомысленно и нечестно. Лететь в космос, чтобы уничтожить преступника, а осознав его красоту и величие, — отказаться от предыдущей любви?! Нет, нет! Надо быть последовательной.

Так и не уснув, Гледис позвала Корсара. Он появился вместе с Аэрасом. Учитель смотрел на девушку грустно, но спокойно. Она ощутила, что Аэрас все знает.

Девушка взглянула в глаза Гориору.

— Мой друг! Я решила. Твой путь — единственный отныне для меня. Но прошлое призывает. Хочу заполнить пропасть, разделившую вас с Кареосом. Это — святое задание. Быть может, мне суждено исполнить его. Большего счастья не надо…

Гориор что-то пытался сказать, в его глазах вспыхнули огоньки нетерпения, но Учитель предостерегающе поднял руку.

— Помолчи. Пусть она выскажется до конца. Говори, дитя мое.

— Между Ораною и Астероидом Свободы продолжается битва. Не уверена, решит ли, она проблему. Любовь не поражает никого, она жаждет объединения. Быть может, именно здесь развязка противоречий? Гориор, скажи!..

Корсар, глядя поверх головы Гледис, молчал.

— Мы ничего не ответим тебе, добрая душа, — тихо отозвался Аэрас, положив руку на ее голову. — Твое сердце решило. Кто имеет право остановить его? Никто в целой беспредельности. Лети!..

— Свобода ждет тебя! — добавил Гориор и порывисто вышел из комнаты, не прощаясь.

Сам Кареос встречал крейсер «Ара», вернувшийся с орбиты Астероида Свободы.

Экипаж остался у Корсара, кроме Торриса и штурмана, которые и привели звездолет на Орану. Гледис вышла на поле космодрома, взволнованная предстоящей встречей.

Еще издали увидела высокую фигуру Кареоса и бросилась к нему. Он стоял неподвижно. На приветствие не ответил, лишь коротко приказал:

— Летим на виллу.

Она вошла вслед за ним в дверь воздушного лайнера. Расположившись в каюте, все пыталась заговорить с Правителем, но он знаком велел молчать. Девушке стало страшно и неуютно. Почему он не желает выслушать ее? Почему так враждебно настроен? Куда девались его любовь и нежность?

Лайнер опустился прямо на широкую плоскую кровлю виллы. Сошли вниз. Зал был пуст, зловеще чернели экраны всепланетной связи. Кареос снял плащ, швырнул его на пол. Сорвал покрывало с девушки. Она вскрикнула от неожиданности, упала в кресло.

— Что с тобою? Ты взбешен! Ты заболел?

— Что со мной? — рявкнул Кареос. — Ты еще спрашиваешь? Спасительница планеты!

Героиня! Где же твой подвиг? Где твое самоотречение? Ты жалкий трус! Или, быть может, влюбилась в этого преступника?

Девушка пораженно смотрела в искаженное лицо Правителя и удивлялась. Ведь это совсем другой человек. В нем нет ничего от того, кого она полюбила. Откуда яростный блеск в глазах? Откуда ненависть? Презрение?

— Погоди, Кареос, погоди! — Гледис, прижимая пальцы к вискам, пыталась унять головную боль, чтобы сохранить спокойствие. — Ты ведь не выслушал меня. Я привезла тебе слово любви…

— Любви? — злобно расхохотался Кареос, отступив к экранам. — Какой любви? Чьей?

К кому?

— Своей, Кареос, своей! Я многое узнала, чего не ведаешь ты. Я стала другой. Но моя любовь к тебе велела действовать. Я могла остаться на Астероиде Свободы, но предпочла вернуться на Орану…

— Зачем?

— Чтобы открыть тебе глаза. Нельзя уничтожать Гориора. Он не преступник.

— Вот как! Ты решила это вместо меня?

— Так решило мое сердце. Они — корсары — творцы, но не разрушители, не преступники. Если бы ты видел их достижения. Вас с Гориором разделило старое недоразумение. Ты — гениальный демиург, творец. И твой бывший побратим, друг тоже ищет небывалого, невероятного. Зачем вам вражда? Разве не лучше объединить силы, чтобы повести людей к прекрасной цели?

— Цветистые слова! Как они мне надоели еще тогда, когда мы были друзьями! Как легко тебя запутать в феерические сети! И ты поверила в жалкие сказки?

— Он открыл мне новую ступень бытия — мир ноосферы! — горячо возразила Гледис. — Это такое безмерное счастье, что ради него можно пренебречь всем. Кроме любви, — добавила она. — И поэтому я вернулась. Загляни в мое сердце, Кареос…

— Ты пренебрегла реальным миром, — гневно ответил Правитель, сложив руки на груди и — меряя ее ненавистным взглядом. — Ты, как мотылек, устремилась к феерическому огоньку выдумки. О никчемное создание! За что только я полюбил тебя? Все величие Ораны я бросил к твоим ногам, и вот — благодарность!

Кареос кричал, угрожал, но девушка уже не слушала его. В ее сознании звучали ласковые слова: «Только искренний дар любви — без жажды воздаянья, без ожидания благодарности — откроет сужденный цветок Невозможного…»

— Ноосфера! — издевался Кареос. — Горизонты духа! Какой идиотский бред! Он открыл ей новый мир! Да тысячи наркоманов ныряют в эти миры ежедневно. Я поведу тебя в иллюзионы мегалополисов, там ты увидишь царей и повелителей Космоса, шныряющих в беспредельности. Корсар загипнотизировал тебя, чтобы использовать. Я не буду удивлен, если узнаю, что он велел тебе убить меня! Нет, не буду удивлен!

— Как? — воскликнула Гледис. — Ты веришь в такую подлость?

— А разве ты не летела туда для убийства?

— Не для убийства, а для подвига! — горько возразила девушка. — Ведь я верила тебе!

— Возможно, и Корсар убедил тебя, что убийство Правителя Ораны — подвиг! Ведь ты полюбила его?

— Да, — тихо ответила девушка. — Такого, как он, нельзя не полюбить. Он — сын света!

— А я — порождение тьмы? Не так ли?

— Раньше я так не думала…

— А теперь?

— Не знаю. Мне горько и тяжко. Я хочу оставить тебя.

— Вот как! — с деланным спокойствием сказал Правитель, приближаясь к ней. — Оставить? И куда же ты уйдешь? Ведь вся Орана моя. Где бы ты ни была — все будет напоминать обо мне.

— Я вернусь на Астероид Свободы, — твердо ответила Гледис. — Я поняла, что поступила неверно, отправившись сюда. Вас никто не соединит. Голос любви не достигает твоего сердца, Кареос!

— И ты считаешь, что я выпущу тебя?

— Почему бы и нет? Ведь Гориор не задержал меня?

— Ха-ха-ха! Наивная девчонка! Оскорбив Правителя Ораны, ты надеешься сохранить жизнь?

— Неужели ты меня убьешь?

— Я не прощаю измены.

— Я поклялась быть верной любви. Ты разрушил ее.

— Молчи, изменница! Взять ее!

Два биостража мгновенно схватили девушку. Она закричала, пытаясь вырваться.

Напрасно! Ее потащили к выходу.

— Кареос, — с мукою простонала Гледис. — Остановись! Я хочу жить! Я хочу любить!

Кареос! Вспомни минувшие дни нашей любви!..

— Прочь! — яростно рявкнул Правитель. — В моем сердце нет жалости. Тебя бросят в Башню Молчания. А ночью ты умрешь. Молись древним богам, если веришь им. Я еще приду, чтобы взглянуть в твои предательские глаза… перед тем, как они закроются навсегда…

Биостражи оставили ее на плоской кровле старинной башни. Сто спиралей тому назад на ней был маяк, посылавший сигналы кораблям. Башня высилась далеко от берега. О победе отсюда нельзя было и помыслить.

Над нею темно-зеленый купол неба. Где-то там, в глубине пространства, невидимый отсюда мир — маленькая искра жизни. Астероид Свободы. И ждет ее там чистый и мужественный искатель Невозможного. Не прислушалась к его призыву. Захотела объединить свет и тьму. О иллюзии женского сердца!

Я не вернусь, мой друг Гориор! Не потому, что не хочу. Злая воля погасила мой огонек, и кто-то другой, не я, будет сопровождать тебя в полете к Новому Миру.

Если можешь услышать меня, прими мою любовь, мой искренний привет!

Над морем послышался пронзительный свист, мелькнули цветистые огня. Где-то у подножия башни угасли. Это прилетел Правитель. Последние минуты. Сердце Гледис чует — он не прянее сочувствия и милосердия.

Глухо гудит башня. Медленно поднимается Кареос по гранитной круговой лестнице. А для девушки проходят века, неимоверно долгие спирали времени. Тысячу раз она воскресает и гибнет, рождается и умирает.

Звякнула металлическая дверь в полу. Открылась. Из темного прямоугольника поднимается черная фигура Кареоса. Приближается. Он спокоен и холоден, как смерть.

— Еще есть возможность, — будто бы нехотя цедит он.

— Какая возможность? — шепчет девушка, ощущая, как пересыхает у нее во рту, как непослушны пылающие уста.

— Сохранить жизнь.

— Какой ценою?

— Откажись от желания вернуться к нему…

— Я люблю его!

— Тогда умри. Ты избрала судьбу.

— Ты любил меня. Где она — любовь?

— Ты прекрасна. Но не моя. То, что принадлежит другому, — пусть умрет.

— Ты — гений зла! Как я раньше не распознала?..

Кареос не ответил. Резким движением открыл металлические врата в сетчатой ограде. Властным жестом указал на море.

— Иди!

Девушка прижалась спиною к холодному камню, пыталась не смотреть на Правителя.

Но он надвигался на нее неумолимым роком, и слышался металлический голос:

— Иди. Иди. Иди.

Она подняла лицо, взглянула в пылающие черные провалы очей. Там не было пощады, не было спасения. Застонав, она двинулась к отверстию. Ноги не слушались. Тело инстинктивно сопротивлялось гипнотическому приказу. Вот уже край площадки, внизу море, синяя мгла, бездонная глубина. Мама, где ты? Приди, спаси! Зачем отпустила меня тогда? Проклят день, когда мне захотелось неведомого!

— Прыгай!

Гледис упала в ночной провал. Над морем прозвучал отчаянный кряк, будто простонала лесная терра. И замер…

Правитель стоял над пропастью, сложив руки на груди. Бездумно смотрел на холодный круг Дормана, на мерцание волн. Несказанная печаль глодала его сердце.

В груди — пустота.

Медленно начал спускаться по винтовой лестнице вниз. На площадке, где он оставил свои электролет, видна была тень какой-то машины. Кареос насторожился. Достал из кармана портативный излучатель гамма-волн.

В море что-то заплескалось. Приблизилось. По лестнице, уходящей в воду, поднимался на площадку человек, облаченный в костюм аквалангиста. Он нес на руках Гледис — неподвижную, окоченевшую, с распущенными мокрыми волосами.

Человек вышел под лучи Дориана, и Правитель вскрикнул от неожиданности:

— Ты?!

— Я, — печально ответил Гориор, прижимая Гледис к груди.

— Как здесь очутился?

— Ты бы не хотел этого?

— Зачем вытащил ее из воды? — злобно сверкнул глазами Кареос. — Она мертва!

— Для нее смерти нет! — сурово и гордо ответил Гориор. — Дай мне пройти.

— Ты разрушил нашу любовь… и вот она погибла!

— Кто поднялся к Миру Свободы, тот возвысился над прахом, о Кареос! Ты не принял руки брата! Оставайся в мирах мрака и гибели! А ее путь — к свободе. Прощай!

— Ты не возьмешь ее? — грозно возразил Правитель, поднимая излучатель. — Она моя!

— Ты отказался от нее. Она добровольно вернулась, чтобы спасти тебя своей любовью. Но твоя беспощадность убила ее. Чего же ты еще жаждешь?

— Твоей смерти! — заревел Кареос, и малиновая молния пронзила ночь.

Вокруг Гориора мгновенно возникло исполинское рубиновое кольцо такой мощи и яркости, что Правитель закричал от боли в глазах. Оружие выпало из его рук.

Корсар стоял рядом и странно улыбался.

— Что ж, теперь ты не скажешь, будто я рассказывал сказки. Узнай хотя бы на прощанье, что ты пренебрег чудесной тропинкой в бессмертие. Мне жаль тебя, Кареос, бывший побратим…

— Проклятый! Проклятый! — яростно орал Правитель, ползая под стеной. — Ты убьешь меня? Так убивай же! Чего ждешь? Твое торжество?

— Я не убью тебя, — вздохнул Гориор, направляясь к своему аппарату. — Тебя невозможно убить. Что я уничтожу? Подобие человека. Суть останется. Вместо тебя родятся новые правители, тираны и насильники. Живи и захлебывайся в злобе.

Прощай!

И вот вспыхивают дюзы квантолета, и Кареос остается одиноким в Башне Молчания, а малиновая звездочка тает в ночном небе, среди равнодушных, насмешливых звезд.

— Я не оставлю тебя в покое, — захлебывался от ненависти Правитель, угрожающе потрясая кулаком. — Я найду тебя в проклятом небе, в преступном логове!..

Глухо шумело море, тонко посвистывал ветерок в пустынных переходах башни, а небо не отвечало на угрозы Кареоса.

Только на рассвете охрана Всепланетного Совета, озабоченная долгим отсутствием Правителя, нашла его в Башне Молчания. Посланцы не узнали Правителя Ораны. Он отправился из своей резиденции энергичным и моложавым, а теперь перед ними сидел на лестнице, глядя в морскую даль, пожилой человек с темным невидящим взором…

Река музыки несла Гледис. Куда, зачем? — не надо было спрашивать. Она сама была сущностью напряженного течения, творила дивные аккорды мелодии. Не было конкретной памяти о личности, о прошлом, о фактах или событиях. Долго так продолжалось или нет — кто мог поведать? Само время слилось с естеством музыки, с сердцем Гледис. Но постепенно музыка угасала, отошла в беспредельность.

Воцарилась глубокая чарующая тишина. И в ней — шелест крыльев. Или шепот ветра?

А быть может, шум ветвей на весеннем дереве?

Она открыла глаза. И сразу же встретила взгляд — нежный, опечаленный и радостный, будто предрассветное небо на Оране. Кто это? Кто это — родной и желанный? А она — кто?

— Гледис, — послышался вздох.

Гледис. Так ее зовут. Гледис? Неужели она жива?

В памяти обрушилась лавина прошлого. Кареос. Башня Молчания. Темный провал и падение в небытие. Печаль в несказанном одиночестве. Беспощадный взгляд Правителя. Что же с нею случилось?

— Гледис!

Она протянула руки навстречу зову, отдала их в горячие ладони.

— Мой Гориор! Ты спас меня от смерти…

— Молчи! Смерти нет.

— Что ты молвил? Я ощутила ее темное дыхание. Я была мертва.

— Сон. Призраки разума. Ты проснулась.

— О мой прекрасный! Ты разбудил меня…

— Тихо. Луч счастья тоже бывает жгучим. Тихо, моя Гледис. Мы вместе. Навсегда.

Больше ничего не надо. Тихо, моя Гледис…

…Величественный ритм Вселенной нес Голубую Звезду вместе с планетами в головокружительные дали. Все было как раньше, как всегда. Но на маленьком небесном теле, почти незаметном среди светил-гигантов, на Астероиде Свободы, готовился неслыханный эксперимент. Гориор и Гледис решили первыми прорваться в Новый Мир, осуществить дерзновенный план Аэраса.

Корсары собрались на огромной площади в недрах астероида под лучами искусственного светила. Они сотворили исполинское кольцо, в центре которого остановились Гориор и Гледис — вдохновенные и сосредоточенные. В пространстве звучала симфония древнего композитора. Мелодия грустила и радовалась, звала и предостерегала, открывала страшные бездны и велела не ужасаться их.

Торжественно замерли Братья Свободы. К Гориору и Гледис подошел Аэрас. Взглянул на тех, кто собрался.

— Братья! Пусть умолкнет музыка. Пусть воцарится мудрое Молчание.

И прозвучали взволнованные слова Учителя:

— Нынче рождается Птица Свободы. Печаль или радость? Боль или счастье? Грустит сердце человека, ибо разрывает пуповину, связывающую его с теплым и уютным лоном матери. Радуется Птица Свободы, потому что прорывается в ширь нового неба.

Братья! Чтобы встретиться — надо разлучиться! Впереди — великий праздник объединения в безмерности разума, духа и чувства. Пусть наши любимые дети проложат огненную дорогу к новым горизонтам; Человеку суждено дать Разум и Сердце Беспредельности! Слушай же меня, Дитя Вечности! Разорви цепь меры, восстань на себя! Настал твой час — РОДИСЬ!

И тогда рубиново-фиолетовое пламя охватило Гориора и Гледис. Они подняли руки в прощальном приветствии.

Таяло тело, осыпалось багровыми искрами вниз, а напряженная струя голубого пламени рисовала новые очертания космического существа. Нежным ореолом окружились чела влюбленных, звездами засияли сердца и объединились в общий костер, полыхающий лазоревым светилом. Гигантский лучистый шар начал исчезать, и послышался из него такой знакомый всем, такой до боли родной голос Гориора:

— Эй, корсары! Почему загрустили? Разве новые, неизмеримые моря не ожидают ваших ветрил? Буря Космоса жаждет поспорить с вашими кораблями. Кто жаждет вечного веселого приключения — за нами!..

Книга третья. Волшебная чаша

Грохают литавры неба, в просторах правечных

Слышен боя гром!

Звезды-искры скачут от мечей небесных

В сумраке ночном.

Люди спят в темницах и подвалах,

А под той грозой

Матерь Мировая зарыдала,

Исходя слезой.

Всадники сошлись в стовечном споре.

Кто же победит?

Меч Пылающий или Черный Меч поборет?

Кто кого сразит?

В Твердь Празвездную копыта застучали.

Срок неотменим!

Все Миры сраженья ждать устали -

Бой неумолим!

Глава 1. Суд над богами

Меркурия глубоко взволновала легенда о Звездном Мятежнике. Теперь он более глубоко понял космоисторию Системы Ара, причины упадка, суть мятежа Космократоров Многомерности. Инволюционные зерна, посеянные в далеком прошлом, давали свои ужасный урожай.

Добавочные записи свидетельствовали, что Правитель Ораны Кареос исполнил угрозу — он сумел уничтожить Астероид Свободы. Правда, это произошло после того, как почти все корсары перешли в ноосферу, создав новый виток Суперэволюции в Неведомом. Орана получила покой. О Корсаре постепенно забыли, новые поколения покорно выполняли эволюционную, точнее — инволюционную, программу Кареоса.

Правитель умер, но его идеи воцарились. Принцип силы распространился за пределы Системы Ара. Орана подчинила далекие звездные системы. Космоэнергетика позволяла фундаментально перестраивать планетарную жизнь, мыслящие существа стали жителями пространства. Но ничего не изменилось, кроме масштабов. Не было качественного прыжка, новых горизонтов. Насыщение, насыщение, приобретение, удовлетворение, потребление — в жизни, в чувстве, в мышлении, в стремлении.

Должен был наступить кризис. И он грянул. Победитель Кареос терпел жестокое поражение. Побежденный Гориор восстал из небытия.

Теперь Меркурий понимал, почему Космократоры преисполнены мятежным духом.

Вероятно, они познакомились с идеями Звездного Корсара. А быть может, это телепатический контакт с пространственными вибрациями? Ничто не исчезает, пламя Гориора и Гледис вечно полыхает в незримости.

Как же поступить? Возможно, именно Корсар помог мятежникам уйти? Меркурий уединился в Тартаре, где раньше были заключены Космократоры. Он просмотрел записи контрольных приборов связи, но ничего нового не открыл. На экранах видел…

…Космократоры собрались в центре Тартара, на берегу прозрачного озера, создав живое кольцо. То переглядывались друг с другом, то будто бы обращались к кому-то невидимому. Кто же это? И как они общаются? С помощью телепатического поля? Но ведь контрольные приборы молчат! Никаких сигналов, словно Космократоры избрали какой-то неведомый метод мышления и общения. Вероятно, их психическая волна супериндивидуальна. Такого кода нет в психотеке Системы Ара. Искать наугад — пустое дело. Надо будет перебрать оптильоны вариантов. Ни одна быстродействующая система не управится с таким заданием.

И вдруг Меркурия озарило. Громовица! Он знает ее личный код. Когда-то играя в детстве, они не раз использовали этот юношеский неучтенный код. Через рефлексы ее психики, записанные в поле Тартара, он восстановит беседу Космократоров и увидит незримого собеседника.

Космоследователь не пригласил помощников. Интуиция подсказывала — этого делать не следует. Сам конструировал тончайшие приборы, экспериментировал, записывал.

Наконец свершилось! Он включил воспроизведение и… затрепетал от волнения. В кольце Космократоров появились две фигуры — мужская и женская. Людьми их можно было назвать только условно. Меркурий понял, что видит жителей ноосферы.

«Гориор и Гледис, — мелькнула мысль. — Звездный Мятежник. Вот он какой, легендарный герой Космоса!»

Огромные изумрудные глаза лучились, из оплечий сияли, как два меча, ярко-голубые столбы света. Еще один венчал чело. Вся фигура еле заметно трепетала, будто пламя костра в тихий день. Такою же была и Гледис, но цвета ее тела имели фиолетово-лиловую гамму. Свет и огонь, чистота и вечное движение — больше ничего обычного не было в обновленных человеческих существах.

Меркурий, преодолев восхищение, прислушался. В пространстве звучала мысль Гориора.

— Я предвидел это. Еще тысячи спиралей назад, когда мы разошлись с Кареосом. Мир Ары пришел к самопоеданию. Эксперимент Аримана ускоряет процесс. Главный Координатор замкнул проявленную Мегасистему, породив эмбрион нового Мироздания в трехмерности. Это лишь порочное возвращение к отработанным слоям прошлого.

Старческий маразм психики, жаждущей омоложения за счет духовной силы собственных детей.

Древние создали удивительный символ: змей, кусающий свой хвост. Материя, не имеющая обновления, должна пожирать сама себя, возвращаясь ко все новым и новым циклам самовоссоздания. Ужасное кольцо! Из него нет выхода! Следует круг Змия превратить в спираль Беспредельности.

— Как? — звонко спросила Юлиана.

— Обновить материю. Сублимировать ее в состояние ноосферы, а дальше — духосферы.

Вы уже знаете историю нашего восстания. Есть опыт, создано Братство Беспредельности. Оно готово помочь каждому, кто не побоится огненного полета.

Только так можно разомкнуть мировой коллапс, чтобы спасти Эволюцию Трехмерности от самоуничтожения.

— Но ведь теперь опасность грозит не только Системе Ара? — сурово молвил Горикорень.

— Да. Вы не избавитесь от личной ответственности за судьбу новосозданной трехмерности.

Отозвалась Громовица, и Меркурий ощутил, как у него заныло сердце. В психополе взвихрилась ее мощная, напряженная мысль:

— Друзья! Эксперимент перестал быть индивидуальным замыслом Аримана и даже родной Системы. Он затрагивает судьбу всего Космоса. Узаконить паразитарное творение — кто скажет, какая цепная реакция начнется в Беспредельности?

— Да! — подтвердила Гледис, которая молчаливо слушала беседу. — Наш мир — Мир Синтеза — имеет много моделей катастроф, получавших объективацию в многомерности. И самая страшная катастрофа — замкнутое мироздание. Оно вампиризирует Единое Поле, поглощая энергию для воссоздания деградирующих форм жизни. Чтобы остановить цепной распад такой «жизни», требуется неимоверное напряжение эволюционных сил, нужен героический подвиг мыслящих существ. Такие усилия, которые преодолеют инерцию трехмерного мира!

— Кто способен на это? — прошептал Сократ. — Это невероятно! Не лучше ли оставить порочную эволюцию и подняться в ноосферу, к огненным братьям. Не так ли, Гориор?

Звездный Мятежник молчал. Молчала и Гледис.

— Конечно, — вздохнул Горикорень, — мы способны оставить проявленное бытие и уйти в Объединенный Мир. Но будет ли это решением сердца?

— Нет! — согласился Сократ. — Наш дух не будет знать покоя!

— Мы воины! — добавила Юлиана. — Дух унесет нас снова в Миры Многомерности. Пока здесь кипит бой с хаосом и продолжается поиск, мы не уйдем в Мир Синтеза.

— Но в Системе Ара мы бессильны, — задумчиво отозвался Горикорень. — Много ученых поверило Ариману. Они ждут результатов эксперимента. Все другие — боятся.

Страх стал владыкой…

— Предлагаю альтернативу, — решительно отозвалась Громовица.

— Говори.

— Мы прорвемся в новосозданный Трехмерный Мир. Мы знаем законы трансформации и…

— Что ты говоришь? — ужаснулась Юлиана. — Ведь по закону той сферы…

— Да, — согласилась Громовица. — Мы превратимся в жителей того мира…

— И даже забудем о своей Системе, — добавил Горикорень. — Забудем, кто мы и откуда…

— Не навсегда, — возразила Громовица. — Наша воля, глубинная информация будет жить в прачеловеческих формах. Именно это я имела в виду. Ариман создал рабский мир для эксплуатации. Мы вторгнемся туда и принесем идею восстания. Слышите?

Пусть мы станем катализатором революции, мятежа, поиска, сомнения и стремления к небывалому. Ариманово творение восстанет против Творца. Система Ара не захотела идти с нами в Мир Синтеза — мы уведем туда Новый Мир.

— Когда это будет? — печально отозвалась Инесса, молчавшая до сих пор.

— Весьма не скоро, — согласилась Громовица. — Да, немыслимо долго идти к заветному дню. Пройдут чудовищные циклы исканий, падений, сражений и мук, пока мы снова поймем истину… Но будем откровенны — ты ведаешь иной путь?

— Нет…

— Решено, — сказал Горикорень. — Я согласен.

— Согласна, — твердо молвила Громовица.

— Согласны, — один за другим медленно, словно раздумывая, отозвались Космократоры.

Меркурий слушал ту тревожную речь, и странное чувство рождалось в его груди.

Зависть? Или искреннее одобрение? Одни против целой Системы! Какую волю надо иметь, чтобы решиться на такое?!

— Одно меня беспокоит, — продолжала Громовица. — Мы не знаем точных координат Нового Мира. А добраться до Информационного Центра…

— Это не подходит, — согласился Горикорень. — Вся система контроля в руках Аримана. Предлагаю иной план. Мы трансформируемся на периферию Системы Ара, в двести семнадцатый сектор…

— Музей Древних Культур? — удивился Сократ. — Зачем это нам?

— Там есть старинные космические аппараты. Музей не оборудован контролем. Мы будем в безопасности. Подготовим устройство и проникнем в трехмерность. Придется поработать над алгоритмом и программой, но я уверен, что мы решим задачу. К тому же — в Музее есть быстродействующие машины…

— Прекрасное решение, — сказал Сократ.

— Узнаю древних мятежников! — гордо промолвил Гориор.

— Дух Астероида Свободы жив! — добавила Гледис, нежно улыбнувшись Космократорам.

— Верьте в победу!

— И помните, — отозвался Гориор, — что в тех далеких мирах вы не будете одиноки.

Братство Беспредельности помнит о своих сынах. Над пропастью отчаянья, на грани смерти вспоминайте Отчизну. И еще одно: возьмите мой подарок…

— Что это?

— Универсальный информатор. Создан из первосубстанционального вещества. В Трехмерном Мире он практически неуязвим — ни удары, ни супертемпературы не уничтожат его.

— Но мы ведь станем примитивными существами, — возразил Горикорень. — Как мы сможем пользоваться таким устройством, пока наше сознание не поднимется к космическому уровню?

— Скажу еще раз: с вами будет мощь Беспредельности. Информатор обладает своеобразным психомагнетизмом, он непременно будет притягиваться, стремиться к кому-либо из Космократоров, если даже сначала попадет в чужие руки. Он даст информацию в такой мере, какая будет доступна вам. Но час настанет, вы вспомните, кто вы и откуда. До встречи, братья!

— Встретимся в битве! — пылко воскликнула Гледис, вздымая огнеподобные руки.

Фигуры Корсара и его подруги исчезли, растаяли. Космократоры долго смотрели на то место, где они пребывали. Молча переглядывались. Наконец Горикорень вышел вперед, сурово приказал:

— Кольцо!

Меркурий видел, как Космократоры взялись за руки, образовав психокольцо. И мгновенно исчезли…

Все. Тартар Аримана оказался бессильным. Теперь Меркурий понял, о каких возможностях говорил на Конгрессе Горикорень. Путь сотворчества индивида с Необъятностью. Самотворение, практически соединение с Всебытием! Ариман не понял или не захотел? Зависть, честолюбие, ревность. Даже на таком высоком уровне Миротворения они дают о себе знать!

Но как поступить Меркурию? Остаться здесь, в порочном мире, где дети убегают из школ, чтобы ощутить хотя бы иллюзию свободы? Где девушки и юноши бросаются в пасть смерти, чтобы отыскать благосклонный покой? Где ужас витает над сердцами бессмертных существ? Ха! Бессмертный страх! Бесконечное унижение! Нет, он уйдет за Космократорами, без Громовицы ему не жить! Догонит их… и присоединится…

Он вызвал Главного Координатора и, когда грозное лицо появилось перед ним, сказал:

— Они в Трехмерном Мире, Ариман. Направляются к экспериментальной планете.

— Что? — вспыхнул Ариман. — Ты не бредишь?

— Увы! — ответил Меркурий. — Они там. И ты знаешь — зачем?!

— Проклятие! — вырвалось из уст Координатора. — Как же я не предусмотрел? Теперь понятно, почему Тартар не удержал их. Горикорень предлагал… да, он нашел формулу универсальной трансформации, код перехода из сферы в сферу… А я не поверил! О болван! Меркурий!

— Что?

— Догнать и уничтожить!

— Кого? — ужаснулся Меркурий.

— Всех! Всю группу! Неужели ты не понимаешь? Они нарушат всю программу миротворения. Это катастрофа для нас… для меня… Если там прорастет идея прорыва коллапса, Ара погибнет, ибо мы полностью зависим теперь от них. Бери универсальный космолет, проникай в трехмерность, перейди на орбитальный полет вокруг экспериментальной планеты. Подстереги их в пространстве… или на планете, испепели беспощадно! Даю тебе надежных помощников. И еще: не выключай защитного поля. Иначе ты деградируешь в трехмерность и станешь таким, как аборигены. Я не хочу терять лучшего своего Космоследователя! Слышишь? Я жду!..

…Меркурий заметил корабль Космократоров на большой поляне в буйном первобытном лесу. Он повел космолет на снижение. Нестерпимо заныло сердце — какая она теперь, Громовица?

Включив универсальный экран, он скорректировал видение на трехмерную инверсию.

Космолет кружил над поляной. Меркурий дал приказ автопилотам посадить аппарат на поверхность нового мира.

— Это опасно, — отозвался угрюмо один из спутников Космоследователя.

Меркурий промолчал. В душе нарастал гнев. До каких пор он будет выполнять волю Аримана? Туда, туда, к ней, к друзьям, где будет бой и свобода!

— Что ты делаешь? — заорал кто-то сзади. — Поле! Мы останемся тут навсегда!

Предатель!

Меркурий разомкнул защитное поле, разгерметизировал космолет. Молния инверсии ослепила его, перед глазами поплыли радужные спирали. Законы трехмерности вступали в свои права. Тело уплотнялось, наливалось тяжестью. В раскрытые люки дохнул тяжелый, удушливый воздух чужой планеты, отныне ставшей родной. Сознание уплывало, уходила в небытие память о прошлом.

Меркурий пошатнулся. Где он? Что за диво? Как сюда попал?

Туманные воспоминания всплывали из недостижимых глубин. Он взглянул на свои руки — они были волосатые, мускулистые.

Он устремился к выходу. Что-то извечное, незабываемое, инстинктивное вело его мимо непонятных приборов, оцепеневших спутников, дальше, дальше… Там, возле таинственной серебристой башни, семеро. Семь друзей. Он должен присоединиться к ним. Там разгадка, там защита…

Сзади слышен яростный рев. Тяжелые шаги. И удар! Удар по голове!

Он упал. Еще видел, как те семеро бежали к нему. Отметил угасающим сознанием, что началось сражение. Надвинулась тьма небытия. Кто-то нежно взял его голову в ладони, на чело упали горячие капли. Он открыл тяжелые веки. На него смотрели голубые глаза. Кто это! Кто? Такой родной, такой близкий? Она. Она. Она…

Вечная Возлюбленная. Мы встретились… И снова разлука… Смерть. Мы снова познали смерть… Бессмертные в царстве смерти… Прощай, Громовица! Я догнал тебя. Ариман, ты проиграл! Ты проиграл бой…

Юная первобытная девушка Земли рыдала над умирающим другом. Над ними стояли кольцом угрюмые товарищи, опираясь на толстые палицы. Они прогнали врагов в чащу леса. В будущем тяжелые бои за души здешних существ, бой за память, мысль и любовь, но теперь…

Меркурий усмехнулся обескровленными устами девушке. Хотел дотронуться пальцами до ее щеки. Но не мог даже шевельнуть рукой.

Вот какая ты, пропасть небытия! Тьма, сумрак, царство теней. Ты надолго разлучила меня с родным краем. Прощай, Громовица! Я снова приду. Я приду много раз, ибо куда мне деваться из этой тяжкой сферы? Я нашел тебя… и снова найду…

Над Григором Бовою серел в рассветном сумраке потолок киевской квартиры. Парень невидящими глазами смотрел вверх, а в сознании еще звучали грозные крики нападающих, шумел первобытный лес.

На сердце было тоскливо, тяжело. Зачем ему эта двойная жизнь? Откуда она?

История Звездного Мятежника, бесконечные приключения в Системе Ара. Где корни такой мифической информации? Быть может, некая связь с пространственными архивами веков, с образами ноосферы? Он оказался чувствительным медитатором для приема информационных потоков мира, который где-то существовал или существует и теперь присваивает себе чувства мыслящих существ, принадлежащих сфере фантомов, небывалому…

Удивительны глубины нашего подсознания. Они живут независимо от осмысленного в повседневной жизни. Не рождается ли, таким образом, эмбрион новой эволюции? А наш нынешнее существование — лишь предыстория грядущего космочеловека?

Сказка?

Почему же она такая волнующая и близкая? И образы Космократоров — как родные братья. И Громовица — вылитая Галя. Возможно, в тех видениях есть какое-то рациональное зерно? И он, в самом деле, жил уже в ином подобии в далеком мире. А затем… затем прорыв к миру трехмерности. Жизнь на чуждой, опасной планете.

Вечные поиски истины и вечный бой. Попытки прорваться в сферу свободы и тягостная невозможность свершить это. Где же они, братья с волшебной Системы Ара? В каких сердцах рассеяны их огни? Где им встретиться, как соединиться?

Скажи кому-нибудь из коллег — смеха будет на десять лет. Особливо не дай бог шефу на зубок попасть. Только Гале можно открыться. Она поймет. И возможно, что-то подскажет…

В дверь постучали. Григор поднялся на кровати.

— Кто?

— Я, сынок, — отозвалась баба Мокрина. — Потревожила?

— Разве уже завтрак? Ведь еще рано…

— Телеграмма. Лежи, лежи. Я и думаю — вдруг срочная! Возьми…

Кто бы мог прислать телеграмму? Отец? Нет, только одно слово: «ПОЗВОНИ». И подпись шефа. Что за ерунда? Он же дал два месяца. Неужели что-то переменилось?

Быстренько умылся, оделся, вышел на улицу. Трамваи еще не ходили. Через рельсы осторожно переходил истощенный рыжий кот. Григор, позевывая, двинулся за ним на противоположную сторону улицы, ища взглядом телефон-автомат. Взглянул на алое предрассветное небо. Сегодня будет чудесная погода, можно погулять с Галей.

Зашел в телефонную будку. Порывшись в кармане, нашел двушку. Позвонил шефу домой. Тот сонно отозвался. Голос был недовольный.

— Почему так рано?

— Так ведь телеграмма.

— Ну и что? Не велено же — звонить на рассвете?

— Я считал — важное дело.

— Ой, Григор, Григор, — укоризненно зевнул в трубку шеф. — Шерлок ты задрипанный! Ну хорошо, хорошо! Ладненько, что отозвался. Завтра возвращайся на работу, пошлю тебя в район. Есть одно дельце.

— Как это? — удивился Григор. — Вы ж дали мне два месяца. Я еще ничего не знаю…

— Уже не надо, — успокоил шеф. — Поймали его.

— Кого? — вскинулся Григор.

— Да того же самого, — недовольно буркнул шеф. — Ты словно маленький. Того самого субъекта, ради которого ты получил командировку. Если быть точным, то не поймали его, а… сам явился. Ну — нам лучше. Баба с воза — кобыле легче. Так что радуйся!

— А как же…

— Что?

— Я ведь познакомился…

— С кем? — удивился шеф. — С кем познакомился? А-а, понимаю. Хм… Чудак. Так раззнакомься. У нас такая профессия. Все. Работа. Ага, еще одно дело. Хорошо, что вспомнил. Ты там приглашал меня… кажется, на сегодня?

— Да. Дискуссия, — грустно ответил Григор. — О Космическом Праве.

— Так я не могу. Вы уж там не обижайтесь на старика.

— Хорошо, — тяжело буркнул Григор. — Мы сами…

— Вот и славно. Я жду тебя. Сегодня еще погуляй, а завтра — одна нога там, а вторая — здесь. Вот так… Бывай…

Григор вышел из будки словно обалдевший. Вот это новость. Нашелся ее отец? Знает ли она? Вряд ли. Сказать или нет? Быть может, сначала узнать, где он был, что с ним? Если не виноват — чудесно. А если… если преступник? Что тогда? Молчать?!

А для нее он все равно отец. И что же? Неужто между ними ляжет зловещая тень?

Они встретились, как и договорились, возле памятника князю Владимиру. Галя пришла в темно-фиолетовом платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру. Коса была заплетена, сложена венцом, это еще более подчеркивало красоту ее шеи и плеч.

Она смотрела на парня нежно и тревожно. Уста таили легкую усмешку. Григору показалось, что та усмешка могла быстро перемениться в гримасу боли, гнева или иронии. Или ему показалось?

Девушка вопросительно подняла брови.

— Что-то случилось?

— Откуда ты взяла? — несмело возразил парень.

— Вижу.

— Ничего особенного.

— Не обманывай. Я ведь вижу. Не желаешь говорить — не надо.

— Правду молвила, — вздохнул Григор. — Пока что не надо.

— Вот и отлично.

— Я завтра уеду в командировку. Недели на две.

— Так надолго?

— Я буду думать о тебе, — прошептал парень, пожимая ее руку.

— Я буду ждать. Очень, — открыто сказала Галя. — А сегодня? Мы пойдем на дискуссию?

— Да, Галя. Немного позже. А теперь погуляем.

Они шли по аллее, вокруг плыла разноцветная толпа, наливались зеленью деревья, насыщались силою и мощью весны. Григор посматривал на Галю, обеспокоенно размышлял: знает или нет? Наверное, нет. Если бы знала — заметил бы. Как это тяжело: идти рядом с любимой и не сказать ей о главном! Но ведь он и сам еще не знает ничего. Проболтаться — она сразу взорвется, куда-то побежит, чтобы узнать, расспросить. А Григору хочется, чтобы в этот вечер ничто не стояло между ними.

Тоже ведь эгоизм! И черствость…

В квартире по улице Героев Революции их встретили молодые хозяева — брат и сестра, друзья Григора. Родители уехали в санаторий, поэтому и было решено провести дискуссию у них.

— Виктор.

— Сима.

— Это Галя, — отрекомендовал Григор. — Медицина…

— Сегодня суд, ты, наверное, знаешь? — сказала Сима. — Ты, Галя, кем будешь?

Свидетелем, следователем, защитником?

— Еще не знаю, — растерялась Галя. — Я… посмотрю…

— Григор, ты не ввел ее в курс дела?

— Она будет наблюдателем.

— Наблюдателем? Нейтральных не может быть. Ничего, она определит свое отношение во время процесса. Прошу в комнату. Кстати, должно быть очень интересно. Есть священник, пресвитер-баптист, даже Сергей Гореница соблаговолил прийти…

— Гореница? — удивился Бова. — Тот самый? Физик?

— Да. Известный теоретик…

— Ты считаешь, он серьезно воспримет все это?

— Увидим. Обещал сказать слово, если будет интересно…

Григор и Галя вошли в большую комнату. Там уже разместилось около двадцати юношей и девушек, а также несколько пожилых людей. Продолжалась дружеская беседа, слышался смех. Прибывших приветствовали доброжелательным гомоном, парни заинтересованно посматривали на Галю. Она присела на краешек дивана возле Григора.

Сима и Виктор внесли длинный стол, поставили посреди комнаты. Накрыли зеленой бархатной скатертью, пододвинули три стула с высокими спинками. Из соседней комнаты вошло трое судей — в напудренных париках, в длинных плащах из голубого шелка. Парень и две девушки. Они были сосредоточенны, комически-грозные.

— Суд идет! — торжественно провозгласил Виктор. — Прошу встать.

Молодые гости встали, переглядываясь, улыбаясь. Пожилые скептически посмеивались. Судьи заняли свои места за столом.

— Прошу сесть, — сказал Виктор.

Главный судья — парень в огромных очках — ударил деревянным молоточком по столу.

— Введите подсудимых.

Двое парней, на груди которых было начертано огромными черными буквами «ЗАКОН», ввели четырех человек. Галя прыснула — трое из них были разрисованы разноцветными красками, они изображали богов различных народов и рас. Четвертый подсудимый был в обычной одежде.

— А это кто? За что его судят?

— Кроме богов, судим и Человека, — сказал Бова. — Чтобы сохранить справедливость и корректность…

— Понятно, — ответила Галя, хотя пока что ничего не понимала.

— Подсудимые, — торжественно возгласил судья. — Иегова!

— Я, — угрюмо отозвался один из подсудимых в черной маске.

— Зевс-Юпитер?

— Я, — гордо промолвил бородатый атлет и сложил руки на груди.

— Как стоите? — сердито спросил судья. — Это вам не Олимп. Опустите руки.

— Слушаю, ваша честь, — растерянно ответил Зевс.

— Брама?

— Я, — ответил третий, поправляя на голове многоступенчатую пирамиду.

— Человек!

— Я, — лениво промычал парень в современном костюме. — Я человек, и это звучит гордо. Не понимаю только, за что меня в эту компанию? Я ведь не миф, я — реальность?..

— Молчи ты, реальность, — заметил строго судья. — Если виноват, то будешь отвечать — миф ты или не миф. Перед законом все виноваты. Вот так!

Присутствующие приветствовали такое заявление судьи аплодисментами. Он жестом потребовал тишины. Велел подсудимым сесть. Сам поднялся.

— Именем Космического Права — суд начался. Выступать и отвечать лаконично.

Подсудимые! Говорить правду и только правду. Ясно?

— Ясно! — хором ответили подсудимые.

— Чудесно. Присяги не надо. Вы всегда нарушали клятвы. Так или нет? А что сверх того — то от лукавого. Так завещано издревле. Прокурор!

Поднялся высокий худой парень, кашлянул.

— Никаких личных эмоций. Факты, только факты.

— Будет сделано.

— Защитник!

— Я, — отозвалась хорошенькая белобрысая девчонка, сидевшая рядом с Галей.

— Сантименты отбросить. Защита должна быть гуманной, но без слюнтяйства, — Ваша честь, — заметила защитница. — Что за терминология?

— Я тут хозяин! — рявкнул судья. — Слушать и подчиняться! Иначе выведу!

Защитница развела руками и села.

— Несколько слов по сути обвинения, — сказал судья. — Слушайте внимательно.

Подсудимый Иегова обвиняется в том, что: создал антагонистический, противоречивый мир; несколько раз уничтожал его; многажды использовал свое могущество вопреки интересам подчиненных существ; утвердил культ богоизбранности, а таким образом посеял семя вражды между народами и племенами.

Подсудимый Зевс-Юпитер обвиняется в том, что: поднял руку на Отца — Крона, низверг его в Тартар и лишил власти; воспользовался доброжелательностью Прометея, победил с его помощью титанов и гигантов, а затем предал, приковав к скале; пользовался небесными молниями не для блага мира, а во имя честолюбивых намерений, мести или устрашения; насиловал чужих жен и девственниц, воспользовавшись прерогативами царя богов.

Подсудимый Брама обвиняется в том, что: создал изолированный от Единства мир, чем лишил его возможности познать истину; будучи всемогущим, оставлял неоднократно в беде великих героев и даже дарил бессмертие демонам и узурпаторам; обманывал двух других членов Тримурти — Шиву и Вишну, не говоря уж о меньших существах — это предательство сохраняет доныне мировой лабиринт безвыходности.

Подсудимый Человек, так называемый Хомо Сапиенс, обвиняется в том, что: имея свободу воли, на протяжении тысячелетий созидал деспотии и тирании, прислуживая никчемным узурпаторам и садистам; сеял раздоры в собственном обществе, чем задержал Эволюцию Разума на тысячелетия; использовал могучие силы Разума, подаренные Матерью-Природой, не на благо братьев — подобных себе и пребывающих в телах животных, — а для самоуничтожения, для разрушения Планеты. Все знают о грядущей экологической катастрофе, об ужасах ядерной угрозы, о демографическом кризисе. Все это позволяет усомниться в разумности Человека, признав его преступником.

Начнем с Иеговы. Подсудимый Иегова!

— Слушаю.

— Кто вы такой?

— Бог Единственный и неповторимый. Творец неба и земли.

— Кто родители? Отец, мать?

— Нет таких. Я сам себе отец и мать. От века сущий. Еще ничего не было, а я уже был.

— Где? — поинтересовался судья.

— Что за вопросы? — возмутился Иегова. — Так могли спрашивать только невежественные безбожники, а вы ведь современники Космической Эры. Надо знать, что время и пространство появляются одновременно с творением Мироздания. Поэтому нелепо спрашивать, где был я «до творения». Пребывал вне времени и пространства, покоился сам в себе. В современных категориях мышления этого объяснить невозможно, — гордо заметил Иегова, поправляя черную маску.

— А потом? Что случилось потом?

— Я устал от одиночества. И создал мир. Небесный и земной. На небе я сотворил ангелов, на земле — людей.

— Дальше?

— Ангелы восстали. Некоторые. Я их швырнул с неба. Люди начали грешить с падшими ангелами. Я их утопил.

— Вы действовали преступно, Иегова. Вы нарушили закон.

— Я сам себе закон, — пренебрежительно ответил Иегова. — Разве позволительно моему творению указывать мне же, что правильно, а что неправильно? Я вас вылепил из праха, так что же — персть земная станет мне указывать на какое-то Космическое Право?

— Странная логика, — хмыкнул судья, апеллируя к присутствующим. — Значит, отец и мать имеют право убивать, топить или мучить, наказывать своих детей.

— Разумеется, — согласился Иегова.

— Мораль юрского периода, — отозвался кто-то из присутствующих. — Этика рептилий!

— Тихо! — предупредил судья. — Выведу! Иегова! Вы признаете себя виновным в нарушении Космического Права?

— Что вы, что вы! Такого права нет и не может быть. Есть только моя воля. Я владыка сущего и не позволю…

— Хорошо, хорошо, мы разберемся, — прервал Иегову судья. — Садитесь. Подсудимый Зевс-Юпитер!

Поднялся бородатый гигант.

— Зевс-Юпитер, сын Крона.

— Ага, теперь «сын Крона». А что ты сделал со своим родителем?

— Ну что… сбросил его с престола. А перед тем заставил вырыгнуть братьев своих и сестер.

— Ай-я-яй! — укоризненно покачал головою судья, иронически поглядывая на улыбчивые лица присутствующих. — Как же так, уважаемый Зевс? Унижать отца, поднимать руку на владыку Вечности?

— Да ведь он же каннибал! — угрюмо заметил Зевс. — Пожирал детей своих. И меня сожрал бы, если бы я не того…

— Погоди! Оправдываться будешь потом. Как ты поступил с Прометеем?

— Как? Приковал его к скале. Весьма хорошее местечко. На Кавказе. Почти субтропики. Я же не приковал его, скажем, на хребте Черского, где вечная мерзлота, а в полосе курортов Гагра — Сочи. Что ему еще надо?

— Да ты, я вижу, еще и острослов? — удивился судья. — Гм, придется за неуважение к суду… Да, это фрукт, я вижу! За что же ты его приковал? Ведь он помогал тебе, он твой дядя и наставник. Помог утихомирить стихии, победить титанов…

— А зачем он дал огонь тем букашкам, нечисти земной?

— То есть кому? — поразился судья.

— Смертным — кому же еще? Людям. Спер на небе, унес его на землю. И тем нарушил закон Олимпа. Я царь богов, а он меня не спросил.

— Да ведь знал, что не позволишь.

— Тем более. Значит, не я преступник, а он. Я захватил власть, значит, я законодатель. А кто стоит у руля правления, тот не подлежит суду. Вот!

— Прометей поступил по велению сердца. Он любил людей. А Любовь — высочайший закон.

— Глупости! Абстракция. Талдычат веками — любовь, любовь! И во имя любви свершают самые чудовищные злодеяния. Я не использовал это ублюдочное понятие.

Нравилась девушка, например, Европа, — превратился в быка и унес ее. Понравилась Ио или там Даная, — кто может мне возразить, если я владыка?! Приятно и полезно для эволюции! А то — любовь! Да за что их любить — людей-то? Никчемные, сварливые, воинственные, непоследовательные. Заварили кашу из-за бабы, какой-то вертихвостки Елены, а перекладывают вину на богов! И вот дать такой мизерии огонь? О Кронос! Такого безумия я не мог ожидать от Прометея, мудрого титана!

— Зачем же ты сотворил людей?

— Я? — пожал плечами Зевс. — Что я — идиот? Ваша честь, я их не творил. Они сами возникли.

— Из чего?

— Из глины. Из грязи. Может быть, из амебы. Короче, из материи путем естественной эволюции…

— Ты мне лапшу на уши не вешай, — грозно перебил судья. — Нечего тут повторять азы диамата. Ты не выкручивайся, олимпийский владыка! Говори откровенно, признаешь свою вину? Да или нет?

— Ни за какие коврижки! — покачал головою Зевс. — Людей не творил. Прометея не приковывал к скале. Он сам себя приковал, чтобы им полюбовались потомки. Как же — герой!

Слушатели засмеялись. Судья постучал молотком.

— Кстати, ваша честь, — жалобно отозвался Зевс, — можно закурить? А то антитела требуют своего!..

— Кури, Горгона с тобою! — буркнул судья. — Я тоже закурю, а то пока с вами, богами, управишься… Откройте окна, а то угорим! Садись, лоботряс олимпийский, жди своего часа!

В комнате поплыл сигаретный дымок, Галя закашлялась.

— Брама, — провозгласил судья, пуская дымные кольца к потолку, — подсудимый Брама!

— Я, — поднялся Брама, поддерживая пирамиду на голове. — Можно я сниму этот древний торт? А то неудобно!

— Валяй! — махнул рукою судья. — Нам не форма твоя, а суть нужна. Так… Кто ты и что ты?

— Брама, член Тримурти, то есть божественной триады. Туда еще входят мои братья — Шива и Вишну. А отец — Махадева, Великий Дух.

— Ты сотворил мир для себя, только для себя? Отвечай?

— Так точно, сотворил. Впрочем, только идеи мои, а творили мои помощники, слуги.

— Но ведь ты велел им?

— Велел.

— Тогда не имеет значения. Идея твоя. Значит, и преступление твое. Ты сообщил братьям своим Вишну и Шиве о намерении создать замкнутый мир?

— Нет, разумеется. Зачем сообщать?

— Как это зачем? Коллегиальность! Вы же все — одно целое, триада! А то пренебрег коллективностью, сотворил мировую сферу, замкнул ее, чтобы никто не знал, как там идут дела. Мало чего ты натворишь! Сам Махадева не разберется потом, не управится. Попробуй перестроить то, что ты наворотил! Дальше. Когда Шива спросил тебя о новосозданном мире, что ты ему ответил? Ты признался?

— Нет. Я ответил, что никакого мира не творил. Но он сам подсмотрел. И требовал, чтобы я ликвидировал свое творение. Его надо судить. Потому что я — творец, а он — разрушитель! А даже несовершенное творение лучше, нежели великолепное разрушение!

— Как сказать! Иногда разрушитель прекраснее творца. Если он рушит темницы, деспотии, кровавые культы и так далее. И наоборот, можно создать именем самых божественных идеалов такой мучительный ад, из которого попробуй потом выбраться!

Признаешь себя виновным, Брама?

— Ищите дураков, ваша честь! — оскорбление ответил Брама. — Протестую против неправомочных обвинений и требую занести это в протокол. На санскритском языке.

— Садись, садись! Я тебе покажу санскрит! Вот лоботрясы божьи! Никто не признает себя виновным! Амбиция! Кто дальше? Человек? Хомо Сапиенс! Встань. Кто ты?

— Ваша честь, вы сами назвали меня: Хомо Сапиенс! Мыслящее существо. Это отражено почти во всех языках: Ман, Ману — Мыслитель.

— Если сам себе присваиваешь качество, это еще не доказательство. Докажи, что ты — Мыслитель.

— Гм. Что же тут доказывать? Я существую — значит, я мыслю. Я мыслю — значит, существую.

— Железная логика, — усмехнулся судья. — Хорошо, примем на веру. Пока что. Кто отец, мать?

— Мать — Природа. Отец — Случай.

— Случай? — удивился судья. — Какой же может быть случай в мире, подчиняющемся Закону Меры, Числа и Веса?

— Не знаю, — растерялся подсудимый. — Так говорила мне Мать.

— А ты с нею говорил?

— Пытался. Я разнимал живое вещество, я проникал в сокровенные глубины клеток и нейронов, я активизировал их электродами и химическими веществами, я моделировал процессы мышления, я разъял на составные части атомы и ядра атомов…

— Знаю, знаю, что всем этим ты занимался, — прервал судья. — И что же ты узнал?

Кто конкретно зачал тебя? Как имя Отца?

— Гм, гм. Еще неизвестно. Есть разные предположения. Кто говорит, что я от электрических разрядов в атмосфере, иные утверждают, что от вулканического тепла, есть сторонники такой версии, что я зачат от космической пыли…

— Да-а… По таким данным метрического свидетельства не выпишет ни один загс.

Короче говоря, ты еще не ведаешь, кто твой Отец. Какой-нибудь залетный прощелыга. Хорошо! Возраст?

— Точно неизвестно. Сначала говорили — около семи тысяч лет. Затем — перешли на миллионы. Теперь — подождем новых научных изысканий.

— Ясно. Жулик ты, а не Хомо Сапиенс. Бродяга космический. Чем занимаешься?

— Сколько себя помню — ищу истину.

— Истину? — удивился судья. — А что это такое?

— Это — ответ на все вопросы.

— И ты нашел ее?

— Нет!

— А когда найдешь?

— Буду расспрашивать ее обо всем. Создам себе бессмертное тело. Сотворю искусственный фотосинтез, чтобы избавиться от зависимости у природы. Завоюю Вселенную, проложу пути к далеким галактикам и… как их там… метагалактикам!

Короче говоря — дела найдутся!

— Да, уж найдутся! — вздохнул судья. — История показала, что получается, когда ты овладеваешь новыми силами. Ведешь неустанно войны, возводишь темницы для своих братьев, выдумываешь чудовищное оружие, разрушающее города и храмы, испепеляющее поля, сады и самое жизнь. Познание и технология не возвысили тебя, не облагородили. Ты загадил атмосферу, испохабил чистые реки и озера, ты превратил океан в сточную яму планеты, ты расхищаешь богатства природы для мизерных удовольствий, ты уничтожил сотни тысяч видов живых существ и растений, ты испаряешь целые моря и отравляешь животворящий гумус всякими «цидами».

Короче, ты восстал против собственной Матери, которая дала тебе все — тело, жизненную сферу, многочисленных братьев — мотыльков, птиц, оленей, растений. Ты получил в наследство чистый благоухающий мир, а превратил его в чудовищную выгребную яму…

— Ваша честь, это не совсем так! — возразил подсудимый. — Я ведь не только разрушал! Я сеял цветы, взращивал сады, леса, возводил прекрасные храмы и дворцы, писал гениальные картины и пел возвышающие песни. Я подымал мятежи во имя свободы и разрывал оковы рабства. Я стремился к Звездной Вселенной и искал возможностей преодолеть цепи тяготения. Я исповедовал Любовь и хотел объединить род людской в братскую общину…

— Хотел, но не объединил! — возразил судья. — Благими намерениями вымощена дорога… знаешь куда? В ад! Вот куда ты ведешь Планету и Вселенную! Признаешь себя виновным в узурпации и нарушении Космического Права?

— Нет, не признаю. Я еще в процессе роста и поиска. Еще все возможно. А вдруг…

— Вдруг не бывает. Садись, Хомо… Слово прокурору…

Худой юноша поднялся за своим столиком, солидно кашлянул. Бородатый священник хитровато улыбнулся, внимательно рассматривая участников странной инсценировки.

А бледный, с лихорадочным блеском в черных очах баптист, насупив густые брови, смотрел под ноги. И Сергей Гореница был сосредоточен и серьезен.

— Уважаемые судьи! — сказал прокурор. — Уважаемые друзья! Для кого-то боги — фикция, призраки человеческого сознания или подсознания. И суд над этими призраками им может показаться профанацией, детскою забавой. Но для кого-то боги — трансцендентная реальность, и тогда наш суд — вызов верховному могуществу, карикатура на восстание ангелов…

— Именно так, — взволнованно отозвался баптист хриплым голосом. — Именно так, уважаемый юноша! Кощунство и невежество! Вы пользуетесь неисчерпаемым милосердием и великодушием бога, чтобы плевать в него. Но помните, что плевки в небо возвращаются к вам!

— Прошу гостей успокоиться, — уважительно вмешался судья. — Им будет дана возможность высказать свою точку зрения. Прокурор, продолжайте.

— Уважаемый гость, — поклонился в сторону баптиста прокурор, — ошибается, когда говорит о кощунстве. Мы пользуемся правом мыслящих существ размышлять, сравнивать, анализировать и принимать решения. Если творец дал нам свободу, то разве для того, чтобы мы были марионетками? Ведь для автомата достаточно самой примитивной программы. Если же свобода воли есть дар космической беспредельности и эволюции, тогда тем более она нужна для свободного выбора пути.

Не будем искать доказательств или антидоказательств существования или несуществования тех или иных богов. Достаточно того, что они существовали и существуют в человеческом сознании, в ноосфере, реальность которой утверждает наука. Достаточно того, что они вели и ведут миллионные толпы людей к химеричной цели, направляя динамику психоэнергии, океаны воли, ураганы лучших чувств, совершенные творческие силы, научную мысль на прислуживание гигантской жреческой иерархии. Эти объединения, ложи и кланы, утверждая реальность сверхъестественных сил, никогда еще не манифестировали наличие властителей, коим они будто бы служат! Тем более мы обязаны рассмотреть с точки зрения Космического Права, то есть Права, которому подчинено все в Беспредельности, — Права Единства, — ту цель, что проповедуют для людей боги всех религий…

— Недопустимо! — резко воскликнул баптист.

— Что? — не понял прокурор.

— Вот так смешивать политеистические религии, или даже пантеизм, с верою в Единого Бога — Творца Сущего!

— Какая разница? — поинтересовался прокурор.

— Абсолютная, — поучающе ответил баптист. — Следует изучить историю религий.

Языческие религии Востока и Запада, идолопоклонство, шаманизм и прочее — более грубый или менее грубый фетишизм, обоготворение стихийных сил. То — фальшивые боги! И только Ветхий Завет открывает людям впервые в истории Дух Живого Бога — Творца и Вождя людей.

— Читали, знаем, — мягко молвил прокурор. — Позвольте вести процесс дальше.

Пусть будет по-вашему, начнем с Иеговы — ветхозаветного бога. Библия начинает рассказ с творения Земли — нашей планеты, солнца, звезд, а затем — человека. Но церковная традиция передает нам легенду о создании перед тем небесного царства и ангелов. Что же случилось потом?

— Падение Сатаны, — ответил баптист.

— Верно, — подхватил прокурор. — Вот вам первое недоразумение. Кто же этот противник ветхозаветного бога? Прекраснейший архангел, Люцифер-Светоносец.

Почему он восстает против Иеговы? Церковь утверждает: гордыня! Откуда, почему?

Зачем могучему космическому духу объединять мириады ангелов для битвы с творцом?

Как удалось их объединить? С какою целью? Ведь цель должна быть прекрасной, иначе непорочные ангелы никогда не посмели бы выступить на прю с хозяином неба!

Но оставим эти вопросы. К нам пришли только легенды, а легенды — символы определенных идей, за которыми стоит некая историческая или космоисторическая реальность. Дальше. Демиург Иегова творит человека, лепит его из праха, затем, не найдя для него пары в животном мире, создает из «ребра» женщину, Еву.

Принимаем такую версию — возможно, в правечности наши предшественники были андрогинами, мужеженами, а затем — дивергенция, разделение. Это все понятно, наука может согласиться с таким предположением. Бог помещает людей в гармоничном мире, в Эдеме, дает возможность жить спокойно и счастливо. Вместе с тем перед безвольным человеком возникает искушение — знаменитое Древо Зла и Добра. Вы все ведаете, чем это окончилось: проклятием Иеговы и появлением смерти. Короче говоря, началась кровавая, мятежная, хаотическая эволюция человечества, продолжающаяся до сих пор…

— Позвольте мне, — вдруг отозвался священник, ласково улыбаясь. — Я слушал, слушал… Интересно, весьма интересно… Что ж, можно и так интерпретировать высшие символы. Бог — милостивый Отец, Он прощает все детям. Впрочем — должен дружески предостеречь — Святое Писание не беллетристика, тем более — не научный трактат. Это — символическое изложение духовной истории мира. Любой образ или фраза — сокровенны, таинственны…

— Криптограммы, что ли? — серьезно спросил прокурор.

— Хотя бы, — согласился священник. — Чтобы понять таинственную суть этих символов, надо поверить в Творца Сущего, надо звучать на его неслышимый голос.

Иначе — вместо Божьего Лика увидите грубого идола или пустоту…

— Спасибо, — кивнул прокурор. — Я понял. Приходилось читать о таких идеях. Что ж, согласимся, что там — и символы. Но символы тоже свидетельствуют о сущности творца. Милосердный творец, преисполненный любви, никогда не воспользуется грубыми символами. Вы же знаете о силе слова, логоса. Духовное, интеллигентное существо всегда пользуется изысканным, культурным языком, совершенной речью, тонкой образной системой, приятными метафорами, чудесными притчами. Вот, к примеру, как в Новом Завете. Там Учитель изъясняется с народом с помощью тонких, великолепных, сердечных притч. А ветхозаветный демиург — клубок ревности и злобы. Нет, не согласен. Даже за библейскими символами ощущается преступная психика и бешенство, сумасшествие, доведенное до глобальных или даже космических масштабов. Ветхозаветный творец не имеет права вести людей. Он должен ответить перед судом космоистории, перед судом Космического Права. Я сказал!

Прокурор сел. Судья постучал молотком по столу.

— Кто хочет что-либо добавить, сказать?

Усмешка исчезла с уст священника, прозрачные глаза оледенели. Он разгладил бороду, горько промолвил:

— Мне жаль вас, друзья. Вы весьма умны, начитанны, вы — интеллектуалы, как сейчас модно говорить. Вы переполнены информацией. Знаете все — от истории религий до квантовой механики, от генетики до оккультизма, от кибернетики до новейших гипотез о происхождении Вселенной. С вами тяжело спорить. Иногда просто невозможно. Но Истина не познается в споре, хотя это расхожая фраза. То — выдумка софистов. Истина вне слов. Иисус молчал, когда Пилат спросил его, что есть Истина. Но я хочу кое-что спросить. Вот вы разрушаете религиозное мировоззрение. Изгоняете из своей психики творца. Бога. Жаждете утвердить мораль, этику на человеческих законах, на общественной договоренности.

Утверждаете цель и смысл бытия, как вечное стремление к раскрытию тайн природы, к самораскрытию. Отрицаете бессмертие души, выводя ее из рефлекторной способности материй к отражению, а дальше — к самопознанию. Отлично! А что дальше? Человек — букашка среди необъятности. Перед неизмеримыми океанами времени и пространства все наши усилия — эфемерны, обманчивы. Не только египетские пирамиды, но и современные синхрофазотроны и термоядерные реакторы, звездолеты или суперкомпьютеры в сравнении с вечностью — ничто. Неужели вам не страшно смотреть в небо — в звездную пропасть — или размышлять о смерти, о безликом ужасе, который поглотит ваш прах, ваши мечты, даже не заметив этого?

Неужели вы не понимаете, что без Творца, без Великого Поручителя вы остаетесь перед бездной наедине, без малейшей надежды одолеть ее?!

— Да что вы стращаете нас? — воскликнула какая-то восторженная девушка, встряхнув белою, гривой. — Человечество начало такой поражающий штурм Космоса, а вы… Вот люди уже на Луне побывали, а там — другие миры, иные звездные системы!

Встретим мыслящих существ, подружим, побратаемся! Затем — Великое Кольцо цивилизаций, о котором писал Иван Ефремов…

— Сны, — грустно покачал головой священник. — Напрасные упования. Даже ученые пишут, что расширение информации об окружающем мире расширяет вместе с тем и кольцо неведомого. Страшный парадокс! Выход в Космос еще четче подчеркивает одиночество человека. Любой шаг в бездну открывает неизмеримые горизонты. И вы не овладеваете ими, а видите, как океан разливается и увлекает вас в чудовищное ничто. О нет! Без помощи Высших Сил человек неспособен достичь брега Истины!

— Ерунда! Нигилизм! Обскурантизм! Старые сказки! — послышались голоса.

— Погодите, — внезапно вмешался в беседу Сергей Гореница. — Наш гость прав, незачем называть то, что он высказал, ерундой!

— Как так? — удивилась белявая девушка. — И вы?

— Погодите, — махнул рукою ученый. — В том, что он поведал, есть горькое зерно правды. Умножение информации, усиление энергомощностей, овладение иными мирами не приближают нас к Истине…

— Как так не приближают? А куда же мы движемся? Каждый шаг — все ближе к Истине, мы так всегда верили?

— Верить мало. Что значит — «ближе» в Беспредельности? Это пустой звук.

— Так вы тоже ратуете за веру в Творца, в Высшие Силы?

— Зачем же? — улыбнулся Гореница. — Альтернатив множество. Нельзя мыслить черно-белыми категориями. И еще… Или мы всегда находимся в Истине, или ее вообще нет, это — словесная фикция. Мы ежемгновенно «врастаем» в Истину, раскрываем ее, становимся ее сутью. Поиск Истины — это проблема сознания. Ведь можно быть среди сада и умирать от голода, если не видишь плодов. И еще… Что касается «овладения» Космосом. Гость наш прав, что волюнтарные устремления тщетны, «завоеванием» нельзя овладеть тем, что так огромно и таинственно. Пока мы телесны, пока мы передвигаемся в коробках ракет и скафандров, успеха ждать нечего. Но есть — во всяком случае, должны быть иные пути познания Вселенной.

Устремление в пространство с помощью приборов — это первые, детские шаги. Даже Циолковский, отец космонавтики, утверждал это. Он пророчествовал о сублимации, утончении материи, о трансформации тел, о расширении наших чувств и разума в многомерность Мироздания, овладении пространством и временем, о прорастании человека из ограниченной трехмерной телесной темницы — смертной и слабой — в Новый Мир. Человек должен воссоздать в себе всемогущего Титана, который способен будет овладеть Беспредельностью, станет ее жителем, синтезирует в себе всю глубинность Макрокосма. Тогда осуществится мечта древних мудрецов и философов, атом будет равен Космосу, Человек отождествится с Целым. Друзья! Боги человеческой истории — только небесный негатив нашего хаотического земного бытия. Хомо Космикус, Человек Звездный станет Сыном Вселенной, даст жизнь и мысль всему сущему, выведет всех существ из лабиринта необходимости и смерти в царство свободы.

— Невообразимо, — вздохнул священник, задумчиво глядя на Гореницу.

— Философская фантазия, — пожал плечами баптист.

— Объясните, — попросил кто-то из ребят. — А то слишком все абстрактно…

— Хороши, — согласился ученый. — Кратко скажу. Остальное — размышляйте сами.

Последние достижения науки привели нас к пониманию Вселенной как Целого. Но Целое может быть лишь как импульс, квант, мгновенность, а не интеграция систем или частиц. Тут противоречие с теорией относительности, ограничивающей распространение причинности скоростью света. Считается, что квантовый барьер — 300000 километров в секунду — не будет преодолен. Таким образом, Космос останется непознанным, ибо ограниченная скорость в Беспредельности создает перед исследователем стену. Позже возникла идея мгновенного взаимодействия вне времени и пространства. Некоторые эксперименты с фазовыми кванторезонаторами подтвердили, что Вселенная имеет, кроме известных нам пространственно-временных связей, более глубокое родство…

— Как это возможно? — не сдержался прокурор. — Ведь существуют мириады звезд, туманностей, планет, частиц, существ. Каким образом между ними может быть мгновенное, сверхвременное взаимодействие? Ведь сигнал должен передаваться в некоей среде, хотя бы в вакууме, преодолевая миллиарды световых лет?!

— Вот-вот! Ветхая логика, обременяющая нас даже на уровне космического мышления.

Все это — механистические представления средневековых ученых, передавших нам в наследство первобытный логический аппарат мышления. Не буду углубляться в чащу софистики. Приведу пример: изображение на экране телевизора ткет луч за какую-то часть секунды. Мы видим изображение как целое. Представьте себе, что на электроне, сканирующем изображение, живут мыслящие существа. Для них телевизионная картинка, воспринимаемая нами в одно мгновение, будет целой космоисторией, продолжающейся, возможно, миллионолетия. Ученые допускают, что и Вселенная соткана единственным Праатомом. Жизнь этого Праатома и есть мозаика Вселенской Эволюции. Мыслящие существа постепенно, во времени и пространстве, «рассматривают» то, что Всегда Есмь. Таким образом, все сущее — тождественно, ибо несет в себе импульс Единственного Праатома. А время, пространство — лишь ритмика, проявление, волны эволюции. Мыслящее существо должно овладеть секретом этой динамической творящей нити. И если преуспеем в этом, тогда сможем сознательно сливаться с Космосом, расширять свои чувства и разум — до Беспредельности…

— Какая-то научная религия, — скептически вздохнул баптист. — Но без любви, без веры, без надежды. У нас есть Отец, Творец. Значит, есть упование, что где-то можно отдохнуть от абсурда бытия.

— Это правда, — согласился Гореница. — Нам негде почить, преклонить голову. Мы — вечные птицы. Бытие — вечный полет. Но — все же — вы заблуждаетесь. Задание, о котором я намекнул, нельзя осуществить без любви. Надо очень любить людей, мир, каждый цветок, чтобы идти на такой сумасшедший шаг — познание Целого!

Сумасшедший с точки зрения «нормального» смысла. Но надо идти! И мы пойдем.

Новый Человек должен родиться от нас, как мы родились в лоне животного мира. Вы знаете, что бывает, когда в лоне матери задерживается плод?

— Мертворожденное дитя, — подсказал Григор.

— Да! — остро взглянул на него Гореница. — Преждевременное рождение — тоже катастрофа. Кесарево сечение — это исключение, которое не всегда бывает удачным.

Нужно трепетное ожидание, чтобы человечество своевременно родилось в новое бытие…

…Григор с Галей вышли на улицу, направились к днепровским склонам. Над Левобережьем плыли туманы, фиолетовой мглой наливалось небо.

— Тебе понравилось? — помолчав, спросил Григор.

— Гореница хорошо сказал. Мне он чем-то близок… будто я с ним знакома давным-давно… вот как с тобой…

— Мне тоже он близок.

— А судьи не понравились. Умные ребята, но все это — наивно. Сами же люди навыдумывали богов, а затем принялись их судить…

— Ну не совсем навыдумывали. Все это — сложнее. Тут тянется ниточка к праистории, к космоистории… А наши ребята? Ведь это лишь шуточный прием…

— А мне грустно. Во всех этих ка-вэ-энах, различных дискуссиях есть некая гротескная искусственность. Нет органичности, естественности. Там, где есть природность, — не может быть дискуссий. О чем дискутировать цветам? Или орлам, аистам? Летим, брат, вот единственное слово. А то — соревнуются, кто умнее скажет, острее, кто больше знает, помнит. Разве мудрость в памяти? Или в острословии, юморе?

— А в чем же, Галя?

— В простоте, в искренности. Я это ощущаю, но… доказать? Нужно ли? То, что можно «доказать», — неправда.

— Парадоксально, но — верно. Интересно весьма. Правда, как солнце, не требует доказательства. Греет, сияет и жжет! Галя, я что-то захотел есть. Зайдем-ка в кафе. Недалеко от фуникулера. Посидим, а то ведь завтра я еду…

— На две недели? — заволновалась Галя. — Так надолго?

— Командировка, — вздохнул Григор.

И снова молчание. Надо обманывать. А она говорит об искренности. Как же уйти от недостойной комедии?

Им принесли бутылку сухого вина, конфеты, яблоки и яичницу. Григор наполнил бокалы. Галя взяла свой, посмотрела на свет, улыбнулась.

— Традиция. Но приятная. А вообще-то — я всегда с тобою как в хмелю. За твое возвращение. За успех.

— За любовь, — сказал Григор.

Она возражающе покачала головой.

— За любовь — нельзя — Почему?

— Потому что она — вне всего утилитарного. Можно желать богатства, успеха, здоровья, но любви… нет! Она приходит сама. И уходит тоже сама. Она есть или ее нет. И ничто не вернет ее.

— Тогда, — молвил Григор, — выпьем за то, чтобы она не ушла. Она тут… Со мною… Правда, Галя?

— Правда, — ответила просто и спокойно. — Она здесь… невидима. Как мне хочется сохранить ее, оберечь…

Прошло две недели. Григор вернулся в Киев. Шеф встретил его приветливо, но сдержанно. Сразу же сказал:

— Придется тебе снова взяться за то дело, голубчик.

— За какое? — не понял Григор.

— Предыдущее.

— Но ведь Куренной явился?

— И затерялся. Дело чрезвычайно осложнилось. Его убили…

— Как? — подскочил Григор.

— Не ори, — сердито прервал шеф. — Не барышня дореволюционная, а криминалист.

Держи себя в руках!

— Но он же был в тюрьме?

— Его выпустили. Оказалось, и весьма быстро, что он не виноват. Главбух там поработал после его исчезновения. Когда его спросили, где он был, Куренной заявил, что на том свете…

— Как?

— Что слыхал — то передаю. Ну, его сюда-туда, зачем, мол, врешь? Ведь ты чист перед законом? Он свое: был на том свете. Еще захватил с собою сувенирчик. Чаша или бокал. Прозрачный, очень тонкой работы. Почти невидим. Чашу взяли, начали анализировать. Снова к нему — где взял? Кто тебе дал эту штуковину? Не за границей ли был? Он свое — на том свете. Короче — какая-то буча поднялась по поводу волшебной чаши. Точно не знаю. Его — в психиатрическую. В Павловскую. Там обсервировали. Говорят — здоров, нормален. И внезапно — известие. Из Института физики звонят: пропала чаша. Я туда. Говорят — невероятная ценность. Надо найти, вернуть. Станьте колдунами, магами, но разыщите. Весьма мудрые они! Потеряли, а нам искать? А где ее искать? Возвращаюсь — еще сюрприз: из дурдома сообщили, что герой этой истории исчез!..

— Куда?

— Погоди. Исчез неизвестно куда, но через два часа милиция сообщила, что на шоссе около Святошино нашли два трупа…

У Григора защемило под сердцем.

— Почему два? Кто другой?

— Вот это и есть самое странное, — сурово сказал шеф. — И страшное. Убили отца… и дочь…

— Галю? — не своим голосом закричал Григор.

— Ее, — скупо ответил шеф. — Без истерики. Впервые слышишь о смерти, что ли?

— Галю убили, — тупо повторил Григор. — Как же… Как же так?

Он заплакал и не вытирал слез.

— Эге, хлопец! Да ты, я вижу, не только выполнял задание, но и…

— Да, я полюбил ее! — в отчаянии воскликнул парень. — По-настоящему! Разве это преступление? Неужели не имел права?

— Голубчик, — замахал руками шеф. — Имеешь право, имеешь! Гм… Только странно все это. Ну хорошо… Возьми себя в руки. Едем…

— Куда?

— В морг. Посмотришь. Надо, чтобы и ты подписал акт. Бабусю позвали… как ее — Григорук? А она заливается слезами и не может слова вымолвить. Глянула и заголосила: «Ой, сиротка моя, что ж они с тобою сделали?» А потом потеряла сознание. Посмотришь ты. Для точности.

Шеф взял обалдевшего Бову за руку, повел к машине. Парень сидел возле начальника, равнодушно глядя на многолюдные улицы. Что ему теперь работа, дискуссии о богах, сны о далеких мирах? Свет погас. Вокруг — только тьма. Она была целая Вселенная!

В морге их встретил дежурный в белом халате. Григор в ужасе смотрел на окоченевшие тела, прикрытые простынями. Синие ноги, словно у магазинных цыплят, раскроенные черепа. Это то, что было жизнью? Какая бессмыслица. Неужели и она?

Неужели и ОНА?..

— Смотри, — сердито прошептал шеф.

На мраморной плите лежало девичье тело. Даже смерть не убила красоты. Судорожно вытянутые вдоль тела руки, на яйце следы мук. Григор склонился над нею, еще не веря очам. Не она! Не Галя! Весьма похожа, но не ОНА! Вот маникюр. Лиловый. А Галя не делала. И ногти длинные, модные. Медикам таких нельзя. Немного подкрашенные глаза, а Галя не красилась. Нет, нет, это не ОНА!

— Не она, — хрипло сказал Бова, взволнованно поглядывая на шефа.

— Как не она? — растерялся шеф. — Ты это… точно?

— Да. Абсолютно. Не она!

— Тогда это усложняет дело. Документы при ней были на имя Куренной Гали.

Документы настоящие, не подделка. Кто же это? И где Куренная? Ее выкрали? С какой целью? Тут действовал не простой преступник. Отца убили, дочь выкрали.

Вместо нее подсунули труп другой девушки. И все это — ради чаши? Что ж она значит, откуда она?

— Тысяча узлов, — прошептал Григор.

— Придется тебе их развязывать…

— Буду, — ответил Григор, ощущая, как в его сердце возрождается неясная надежда.

— Я ее найду и под землей…

— Вероятно, это сложнее, голубчик, нежели под землей, — задумчиво промолвил шеф.

Они попрощались с дежурным и вышли из морга. Остановились возле машины.

— Вот что, — сказал шеф. — Садись и кати в Павловскую больницу. Иди к главному психиатру. Расспроси о Куренном. О том свете, о чертях, демонах, о чем угодно.

Ты понял? Нас интересует все, что связано с ним. Ученые пренебрегли его рассказом, а мы не имеем права. Кумекаешь?

— Я понял!

— Бывай. Я жду, голубчик. Вот дело, о котором ты мечтал. Я доберусь трамваем…

Глава 2. Встреча с предками

Главврач психиатрической больницы, толстенький, веселый человечек, заинтересованно осматривал с ног до головы Бову, подозрительно покачивал головою.

— Ну дался он вам! Носитесь с ним, как дурень с писаною торбой! Элементарная шизофрения, депрессивный психоз, яркие галлюцинации. Не забывайте, что он работал директором водочного завода. А возле чего ходишь — то непременно понюхаешь. А это такая штучка, что… Следствия не требуют объяснений. Ха-ха!

Бова не поддержал шуточный тон врача, хмуро смотрел на его багровый нос, думал:

«Не знаю, как покойный, а ты ее, голубушку сорокаградусную, уважаешь, весьма уважаешь». А вслух произнес:

— Да ведь сначала определили, что он здоров?

— Сначала. А потом — началось. Чудеса, да и только!

— Может быть, с точки зрения медицины все именно так, как вы говорите. Но дело непростое. Криминал. Его убили.

— Неудивительно. Человек удрал из психбольницы в таком состоянии. Если бы вы видели, что он тут вытворял. Натягивал на себя лохмотья, напялил шапку из газеты, смастерил булаву из арбуза; а потом объявил себя гетманом запорожским.

Начал воевать. С бурьяном в саду… Рубил репейники, бился головою в стену.

Кричал, что всех казаков надо поднимать против татар, турков и всяких прочих басурманов…

— Почему же такая несовременная шизофрения? — поинтересовался Бова.

— Какая-то генетическая струя, — пожав плечами, объяснил врач. — Фамилия — Куренной. Вероятно, его предки были казаками. Что-то в генах затаилось, оттеснилось в глубь подсознания. В результате психического потрясения гипертрофированные накопления прошлого прорвались в сферу актуального сознания и разрушили, психику…

— Пусть так, как вы говорите, — согласился Бова, чтобы скорее прекратить этот разговор. — Но странно, что человека в таком состоянии убили… Зачем?

— Вероятно, на кого-то напал. Представляете? Выскакивает человек из кустов, размахивает булавой или какой-нибудь палицею, кричит: «Бей татарву!»

Набрасывается на кого-то. Тот, безусловно, защищается. Нет времени разобраться — больной или бандит. Случайное убийство!..

— Не случайное, — решительно возразил Григор. — В мою компетенцию не входит разглашение всех подробностей. Я бы хотел познакомиться с тем, что он рассказывал. Вы записывали его рассказы?

— Вы что? — захохотал врач. — Разве я спятил? Если бы мы записывали весь бред больных, то не хватило бы бумаги. Ха-ха-ха! Впрочем, некоторая бредятина параноиков может быть интересной. Ручаюсь! Просто есть великолепный бред!

— Жаль! — сказал Бова. — Я считал, что вы что-нибудь записали.

— А он сам записал, — сказал врач.

— Что? — не понял Григор.

— Да свою же бредятину. «Приключения». Я начал их читать, а потом плюнул и оставил. Накрутил такого, что сам черт ногу сломит.

— Вы дадите мне? — взволнованно спросил Бова.

— Пожалуйста, уважьте! — хохотнул врач. — У нас такого творчества — мешками можно таскать. Быть может, еще что-нибудь прихватите заодно? Ха-ха! Почитать вашим детективам? А?

— Не надо, — сдерживая раздражение, ответил Бова. — Дайте мне то, что писал Куренной.

— Хорошо, хорошо, возьмите. Ничего не понимаю, хоть убейте. Зачем вам вся эта история?

Он принес Григору толстую тетрадь в коленкоровом переплете, а сам, взглянув на часы, начал снимать халат.

— Мне пора, голубчик. Мое время истекло. Больные больными, а дома тоже следует бывать. Иногда. Ха-ха-ха!

Григор попрощался с врачом, доехал до Красной площади. Потом пешком двинулся к Днепру. Сел в уютном местечке за кустами. Внизу мальчишки удили рыбу, весело перекликались теплоходы. Но Григор уже не слыхал ничего. Он раскрыл тетрадь. На первой странице размашистым, спешащим почерком было начертано:

«В Президиум Академии наук».

А немного ниже:

«От гражданина Куренного Андрея-Филипповича».

Затем огромными буквами вразрядку:

«З А Я В Л Е Н И Е»

Дальше текст заявления:

«Хотя меня и считают сумасшедшим, но я таким себя не считаю. Все, что со мной произошло, было в самом деле, а не в воображении. Доказательством этого является мое многолетнее отсутствие на земле и чаша (бокал), прихваченная мною на том свете, куда я внезапно попал. Чашу компетентные органы передали в научные учреждения, а там люди всякие бывают, могут меня оболгать. Чтобы избегнуть лишних разговоров, я пишу вам эти воспоминания. Искренне желаю, чтобы наука воспользовалась ими. Клянусь, что все от начала до конца — правда, то, что я здесь описываю, в чем и расписываюсь».

Андрей Куренной.

…Как сегодня помню, была осень, бабье лето. В ясном небе плыла паутина. Ни облачка. В такие дни хорошо собраться с товарищами, выпить, закусить, покалякать.

Мы и собрались. Мы — это я и мои друзья. Председатель промкомбината Гутя, директор ресторана Вырвикорень, нарсудья Капшук и Кравчина — начальник милиции, мой ближайший друг, замечательный охотник и веселый балагур.

Выпили по одной, по второй, по третьей… Разогрелись. Захорошело. А потом Кравчине клюнула в голову мысль — поохотиться на вепря, то есть дикую свинью.

Позвонили в милицию, оттуда пригнали машину, мы нырнули в нее, рванули на Псел.

Там густые леса и кабаньего отродья навалом. Их запрещали в то время бить, но тут речь шла не о законе, а о престиже Кравчины. По пути, еще будучи под алкогольным паром, мы консультировались у судьи Капшука — не большое ли преступление свершаем, готовясь укокошить вепря?

Он не долго думая ответил, что по букве закона — это, конечно, гм, гм, нарушение, но если подойти к этому с другой стороны, то…

— То что? — хором пропели мы.

— То окажется, что это — весьма полезное дело…

— Да уж это наверняка? — заорал восторженно Кравчина. — В этом мы будем иметь возможность убедиться нынче вечерком! Ха-ха!

— Не говори гоп, пока не перескочишь! — едко заметил Вырвикорень.

— А еще это полезно для торжества истины, — завершил свои раздумья Капшук, подняв указательный палец.

— Философ! Цицерон! — кричал Кравчина, обнимая Капшука. — Тебе — самую вкусную часть вепря!

— А какая она — самая вкусная? — поинтересовался Вырвикорень.

— Директор ресторана — и не знаешь? — возмутился Кравчина. — Кто же тебя держит на таком месте? Рыло, братцы, мои! Ры-ы-ыло!

— Рыло? Что же там есть? На один заглот!

— Подавишься за один заглот! — засмеялся Кравчина. — У взрослого, матерого секача рыло — ого-го! Тушеное рыло — амброзия, божественная пища! У всякой твари есть свое вкуснейшее место. У слона — хобот, у медведя — лапа…

— Лапа? — удивился Капшук.

— Лапа. Ты не ел медвежатины?

— Не довелось…

— Тогда ты напрасно жил на свете! — авторитетно заявил Кравчина. — Эй, сержант, гони прытче! Чтобы как спутник на орбите машина летела!

— Перевернемся!

— Не имеем права перевернуться! — орал Кравчина. — Мы не завершили дискуссию, а значит — должны удержаться на четырех колесах! На чем мы остановились? Ага, на вкуснейших местах! У верблюда самое вкусное — горб!

— Ты и верблюда едал? — поразился Вырвикорень.

— Ты спроси лучше, кого я не едал! — гордо ответил Кравчина. — Моржа ел, тюленя, акулу, каракатицу, гадюку…

— Гадюку?! — ужаснулся Капшук.

— Именно! Вкуснятина невероятная, братцы вы мои! Огрубишь голову, раздербанишь змею пополам, посыплешь сольцой, заворачиваешь в лавровый лист, затем в капустный лист, после этого — в ямку, где только что прогорел костер. Забросать горящим углем, а позже… Стой! Приехали!

Мы остановились на опушке над Псёлом. Внизу плескались спокойные воды реки, вокруг шумел лес. Между зелеными кронами сосен праздничными нарядами выделялись березы, осины, дубы; на землю падали золотые, червонные, оранжевые листья, ткали под ногами цветистый ковер. Пахло мхом и грибами.

Ребята разобрали оружие, с возгласами вывалились из машины. Кравчина командовал.

— Вы с криками и песнями идите вот так! — давал он указания. — Цепочкой, цепочкой! Да перекликайтесь, чтобы разрыва не было! А я объеду вокруг, перехвачу вас. Буду ждать около Чертовой Вербы. Знаете Чертову Вербу? Там всегда кабаны бродят!

— Знаем! — весело орали охотники, вымахивая ружьями. — Давай шуруй!

Кравчина рванул на машине дальше, а мы двинулись между деревьями, как он и приказал, выкрикивая кто как умел. По правую руку от меня шел Капшук, иногда я видел его фигуру между темными стволами дубов. По левую руку — Гутя. Затем я опустился в глубокую долинку, а когда выбрался, уже никого не видел. Вероятно, ребята обогнали меня.

Я покричал, покричал, поаукал, но никто не отозвался. Где-то далеко эхом катился шум машины. Я замолчал. Стало печально, одиноко. Зачем было ехать в лес на ночь глядя? Мало Кравчине полкабана домашнего, захотелось еще в Петровку снега! Вот что с людьми делает алкоголь! И вкусная штука, а все же — вреднейшая! Если бы ученые поработали над водярой, усовершенствовали. Чтоб и весело было, как выпьешь, и на здоровье не отражалось! Вот это достижение! Я бы для такого дела академию открыл, не пожалел бы денег, сотни ученых посадил за работу!

Так размышляя, я еще немного прошел, затем решил отдохнуть. Ну его к лешему, кабана! Найдем его иль нет, а умаешься до чертиков! Кому охота — пусть бегает! А я — посижу.

Оседлав огромный дубовый пень, я оперся на ружье я задумался. Клонило в сон.

Каюсь, всегда любил в свободную минутку пойти в лесок, полежать вверх лицом под небом, подремать. Убаюкивает природа.

Хоть я и был под хмельком, но все же на землю не лег. Иначе каюк, если ляжешь на сырую землю осенью. Парализует руки-ноги, это точно. Поэтому я решил секундочку вздремнуть сидя, а затем поковылять к Чертовой Вербе.

Мою дрему разогнали тихие звуки. Зашуршали сухие ветки, кто-то остановился возле меня, положил руку на плечо.

— А? Что? — кинулся я со сна. — Это ты, Кравчина?

— Это я, сынок, — послышался тихий ответ.

Я протер глаза, взглянув перед собою. Подскочил как ужаленный. Возле меня стоял живой отец, которого я видел только на фотографии. В гражданскую он был партизаном и погиб в бою с немцами.

Я сразу узнал его. Та же папаха, что и на карточке, жупан, только сабли нет.

Длинные казацкие усы, черные бархатные брови, острый орлиный взгляд. Во рту у меня пересохло. Начал снова и снова протирать глаза.

— Напрасно стараешься, — усмехнулся он. — Я не призрак.

— А как же ты?.. — пробормотал я.

— Что?

— Откуда? Почему тут?

— Я за тобою…

— Как… за мною?

— Все уже собрались. Ждем тебя…

— Кто собрался? — ужаснулся я.

— Родня. Кто же еще? Пойдем.

Он двинулся в лесную чащу. Я несмело шагал рядом. Яростно щипал себя за руки, за уши. Но фигура отца не исчезала, я слышал его дыхание, видел широкую спину, высокую смушковую шапку.

— Тату!

— Что? — не оборачиваясь, отозвался он.

— А как же…

— Что?

— Ты же умер…

— Ну?

— А теперь — живой?

— Так. ты не рад?

— Что ты? Я рад. Только ведь это неправда?

— Что неправда?

— То, что я тебя вижу?

— А разве не видишь? — удивился отец.

— Вижу… Но ведь это мара?

— Ты уж глазам своим не веришь, — укоризненно покачал головой отец. — До чего ты дожился, сынку?

— Я верю, чего там… Но ведь наука…

— Что?

— Утверждает, что того света нет.

— Того нет, — согласился он. — А этот — есть.

— Какой — этот?

— Где мы с тобой.

— Почему же я раньше тебя не видел? Ты же погиб?

— Погиб. Для тебя, для матери. Для тех, кто рядом с вами. А для тех, кто шел со мной в бой, — нет. Мы живы. И никогда не умрем.

— Почему же вас не видно?

— Мы не хотим мешать вам. У нас своя жизнь. У вас своя. Когда сын женится, отец отделяет его, строит светлицу, сам живет в старой. Понял, сынку?

— Нне… совсем… Тебя же зарыли… закопали…

— Пса можно зарыть, — гневно отозвался отец. — Падаль… А человека — не закопаешь. Он — бессмертен.

— Бред какой-то, — пробормотал я.

— А — сказка? — со странным выражением спросил отец.

— Что сказка?

— Сказка вечно живет. И дети ей верят. И взрослые которые мудрые. Ты думаешь, напрасно сказка переживает века? В ней, сынку, великая правда. То, что я пришел к тебе, — тоже сказка. Не бред, а правда. Помолчи. Нам уже недалеко…

Пока я беседовал с ним, вокруг все изменилось. Исчезли осенние деревья, на ветвях появились нежно-зеленые и ярко-голубые листья, алые и золотистые огромные цветы. К ногам ластилась высокая шелковистая трава, в лучах лазоревого рассвета играла самоцветная роса.

Я удивлялся. Ведь должна быть вечерняя пора, а тут вдруг — рассвет! Неужели я проспал целую ночь? Так ведь нет! И лес какой-то невиданный, и отец покойный.

Впрочем, первое потрясение прошло. Я успокоился. Мало чего наука возражает! Они там о звездных мирах спорят, копья ломают, а не ведают, что в земле деется, под ногами. Гм… Как он сказал? «Пса можно зарыть, а человека — нет». Очень хорошо сказал. Впрочем, это лишь фраза. А тут — факт. Уже шагает около получаса, а видение не исчезает.

Лес поредел. Начались цветущие поля. На опушке высился исполинский дворец. Он достигал сферическим куполом облаков и казался сотканным из радужных нитей… или, возможно, из лучей? Волшебное зрелище!

Отец не дал мне полюбоваться сказочным сооружением. Указал на огромную, украшенную дивными узорами дверь.

— Входи. Все уже за столом.

За столом? Что он говорит? Неужто и здесь, в мифическом мире, пьют и едят? Вот так штука!..

Мы очутились в огромном зале. От двери, сколько видел глаз, рядами стояли столы, покрытые вышитыми скатертями. За ними — по обе стороны — на скамейках сидели мужчины и женщины. Все в праздничных, веселых одеждах. Радовали глаз девичьи венки, мерцали густые, нежные вышивки, белело чистое, как снег, полотно сорочек, синели, алели казацкие шаровары и кунтуши. А еще дальше — разнообразие таких удивительных убранств, что и во сне не увидать такого! Люди в халатах, в тюрбанах, в белых покрывалах, с многоцветными украшениями. Господи боже ты мой!

Куда это я попал?

Все взгляды устремились на меня. Жуткая тишина. Я посмотрел на себя и смутился.

На мне была зеленая фуфайка, резиновые сапоги для охоты, какой-то черный свитер.

Словно грязное пятно на фоне того праздничного великолепия, которое здесь царило.

— Это сын твой, Пылыпку? — сурово спросил красивый широкоплечий человечище.

— Он самый, — ответил отец.

— Как звать?

— Андрей, — прошептал я окоченевшими устами. Глядеть в глаза тому человеку было невыносимо.

— Хорошее имя, — кивнул козарлюга. — Святое. А ты ведаешь — кто я?

— Не… знаю…

— Неудивительно. Я — твой дед Гордей.

— Тато мой, — объяснил отец, поглядывая на меня.

— А это, — положив на плечо своей соседке руку, похвалился дед, — твоя баба Соломия.

Я взглянул на бабу. Она улыбнулась мне ласково, приветливо кивнула. Вот так бабуся! Это же восемнадцатилетняя краля! Уста как маков цвет, звездные глаза, лебединая шея. На кого она похожа? Ба, да на мою же Галю! Словно списана с нее.

А я все гадал — от кого дочка красоту свою переняла? И я не такой, и жена белявая. А теперь ясно, откуда черно-синяя коса, атласные брови!

— А я — твой прадед, — отозвался парубок в сизом жупане, с цветистою лентою на груди. — Семен Гром.

— А я — прапрадед, — воскликнул другой. — Казак Иван Огонь.

И пошло, и пошло. Гул покатился от края до края. Какая же у меня многочисленная родня! Она разрасталась, проникала корнями в иные племена и народы, выплеснулась к древним кочевникам, перебросила мосты в Индию, а там затерялась где-то в нескончаемости легендарных атлантических рас. Я был оглушен, потрясен. Не помню, сколько продолжалось знакомство, сколько клокотал дворец от гомона родни. Затем отозвался дед Гордей.

— Радуйся, сынку. Славный корень имеешь. А из доброго корня и дерево должно хорошее расти. Нет в твоем роду поганцев, отступников. Нет насильников, нет лентяев и никчем. Боевая, работящая и честная родня. Вот я, к примеру. Замучили меня царские жандармы. А за что? За то, что не склонил головы, вспомнил Кармелюка, ушел в лес, чтобы пускать петуха панам несытым!..

— А я, — отозвался прадед Семен Гром, — под Уманью пал от сабли лядской. Славно мы тогда погуляли с Гонтою и Максимом. Можешь гордо называть имя прадеда Семена.

— А я — кобзарь, — воскликнул прапрадед Иван. — Сначала казаковал, потом попал в полон к ляхам. Выжгли они мне глаза, содрали пасов десять кожи на спине, а затем пустили на муки, на глумление. Но я не погиб. Добрался в Украину, научился играть на кобзе. Бродил волями, дорогами, радовал людей несчастных песнею вольною, старинною. Любили меня трепаки, ибо в рабстве страшном я им давал надежду на будущее. Так я состарился да и окоченел где-то в яру от голода и холода. Не беда! Можешь добрым словом вспомнить прапрадеда Ивана! Взгляни — я теперь снова зрячий и молодой! Как и наша бессмертная песня!

Родичи рассказывали о своих подвигах, о героических сражениях, о великих творческих делах, а я стоял перед ними потрясенный, смущенный, уничиженный. Что я им скажу, чем похвалюсь?

И вот умолкло многолюдное собрание. Дед Гордей спросил:

— А ты? Что поведаешь о себе? Родня желает знать.

— О себе? А что мне говорить?..

— Тебе виднее. Какие подвиги вершил? Кем стал?

— Подвиги? Гм… Не знаю. Никогда не думал…

— А о чем же ты думал? — нахмурился дед. — Ну кто ты? Казак? Иль гречкосей? Или, быть может, кобзарь? А то кузнец славный?

— Директор водочного завода, — похвалился я.

Родня переглянулась. Отец сокрушенно покачал головою.

— Директор? — Дед споткнулся на том слове. — А что это такое?

— Ну… старший, что ли…

— А водочный завод? Это… где оковитую гонят? Винокурня?

— Ну да!

— Странно, — укоризненно молвил дед. — Мой внук стал винокуром. Таким богомерзким делом занялся…

— Целый завод? — вздохнула баба Соломия. — Это же можно весь край споить!

— Потерял казацкий дух! — воскликнул Иван Огонь. — Откуда это у тебя корчмарская жилка?

— Неужели мы для того пали в боях, — прогремел дед Гордей, — чтобы наш внук так низко пал? А?

— Я… Меня назначили… Приказали…

— Кто?

— Начальство. Старшие. Поручили. Надо, говорят…

— Как это «назначили»? Если бы не хотел, то не согласился. Иное дело, если бы тебя назначили гетманом или, скажем, куренным атаманом! Тем более что прозвище твое — Куренной. А то винокуром — казацкого сына?! Негоже, негоже!

— А почему на тебе эти лохмотья? — поинтересовался Огонь. — Неужто у тебя нет праздничных одежд? Вышитой сорочки?

— Их теперь больше в самодеятельности надевают. На сцене…

— Как это? Где?

— Ну — когда выступают перед людьми, поют, танцуют. Артисты…

— Петь надо везде. Всегда. Дома и в поле. И танцевать. Значит, ежедневно надо носить праздничные одежды, — сурово заметил прапрадед. — Взгляни на природу, она всегда детям своим — растениям — дарит праздничные украшения. Понял? А ты напялил на себя нищенские тряпки, словно прокаженный какой-то! Стыдно смотреть на тебя!

— Достаточно ему, — примирительно отозвался отец. — Он уже понял. Не для того мы позвали его. Начнем праздник, любимые отцы и матери. Праздник единства.

Наполните чашу вином бессмертия!

Где-то далеко-далеко замерцала хрустальная чаша. В ней искрилась кроваво-багряная жидкость. Ее поднимали сотни рук, прикасались устами, отпивали несколько капель. От края до края полилась нежная песня. Никогда я не слыхал такого торжественного хорала, такой дивной мелодии, таинственных слов. Не передать этого, не запомнить. Не способен я на то. Только ощущение великолепия запомнилось мне. И поразительной уверенности, мощи.

Чаша передавалась из рук в руки, будто летела в воздухе. Вот уже из нее пьет отец, вытирает ладонью усы, передает мне. Я взял чашу, заглянул в нее. Там было пусто. Ни капельки. Как же это? Насмешка? Глумление? Сами пили, а мне — кукиш?

Я взглянул на отца. Он укоризненно покачал головою.

— Видишь? Не досталось тебе вина бессмертия. Не удивляйся. Чаша наполняется вином, как только ее возьмет в руки тот, кто достоин бессмертия…

— А я?

— Суди сам.

— Почему же? — горько прошептал я. — Разве я не хотел бы? Разве я виноват, что… Вот если бы жил во времена дедов и прадедов…

— То что? — насмешливо спросил отец.

— Я бы показал…

Но меня уже никто не слушал. Родня дружно пела, эхо катилось под сводами дворца.

На меня не обращали внимания. Я вертел в руках прозрачную чашу, помимо воли любуясь ее тонкими гранями, чудесною работой. В сознании мелькнула мысль: «Вот показать друзьям — никто не поверил бы…»

А почему бы и не показать? Спрятать в карман. Кстати, это будет и доказательством, что все происходившее здесь не снилось. Если сон — чаша исчезнет. А если не сон…

Я быстренько запихнул чашу в карман фуфайки. Взглянув на отца, заметил, что он все знает.

— Бери, — шепнул отец. — Передай чашу наследникам. В ней — большая тайна.

— Какая? — смущенно спросил я.

— Не время о том говорить. Делай, что велел. Издалека идет эта чаша, передается нашим родом все дальше и дальше, в грядущее. А зачем? Даже мудрейшие деды не все знают. А кто ведает — тому велено молчать. И я промолчу. Пойдем, сынку…

Он решительно повел меня к выходу. Над дворцом пылало оранжевое небо. Лес встречал нас вишнево-фиолетовой мглой. Мы шли быстро, молча. Отец летел, словно на крыльях. Я задыхался от такой ходьбы.

— Не могу. Погоди хоть минутку…

Отец не ответил. Еще мгновение — и он исчез за деревьями. Я изнеможенно сел на пенек. Закрыл глаза. Голова кружилась. Клонило к земле. Что это со мною? Руки и ноги будто налиты свинцом.

Я снова поднялся. Закричал:

— Тату! Погоди!

«Ату!» — откликнулась чаша.

Где это я? Снова вокруг лес, но не осенний, а весенний, радостный, переполненный пеньем птиц и ласковым шумом деревьев. В руках ружье. То самое, с которым я вышел на охоту Что же это? Приснился мне отец или как? Почему вокруг весна? Не иначе галлюцинация. Перебрал, хмельного, вот и допился до горячки…

На груди мне что-то мешало. Я пощупал — всклокоченные волосы. Борода, Длиннющая, седеющая борода, аж до пупа. Что за диво? Когда это я успел обрасти? Будто Робинзон. Я взглянул на рукава фуфайки — она истлела, в дыры пробивалась свалянная вата, сквозь лохмотья штанов светились колени.

Я испугался. Бог мой! Что это случилось? Еще один сон? У кого расспросить? Где люди?

Я оглянулся, узнал знакомые места. Вот Лисьи Норы, известное всем охотникам урочище. Недалеко отсюда дорога, по ней можно доковылять до городка.

Вероятно, следует обратиться к психиатру, решил я. Безусловно, это болезнь. Что ж выходит? Ехали на охоту осенью. Затем я путешествовал где-то в нездешнем мире, видел покойных дедов и прадедов. А теперь весна. Тут сам черт ногу сломит. Быть может, я видел несколько сновидений подряд? Не удивлюсь, если и этот весенний лес окажется призрачным. А где же реальный мир? Возможно, то, что я был когда-то директором водочного завода, тоже мара, сновидение?

Так размышляя, волнуясь, я выбрался на дорогу. Иногда из лесу и в лес шли грузовые машины. Водители подозрительно поглядывали на меня. Не останавливались.

Наконец, какой-то бензовоз резко затормозил, и мордатый здоровяк басом загудел:

— Эй, бродяга, садись, подвезу! Что это ты в таком затрапезном виде? — поинтересовался он.

— В каком?

— Да будто тебя волки терзали. И с ружьем. Ведь не сезон? Не браконьерствуешь ли, брат?

— Да где там, — неохотно отозвался я. — Был в гостях. У лесника одного, дружка своего. Заболел. Провалялся всю зиму. А ружье забрал, еще с осени там было…

— А, — подозрительно буркнул шофер. — Тогда ясно…

Не знаю, что ему было ясно, да только он не промолвил более ни слова. Когда въехали в райцентр, спросил, где я буду сходить. Я попросил остановить возле парикмахерской. В кармане нашёл мелочь. Шофер решительно замахал руками и газанул дальше.

Я зашел в парикмахерскую. Не идти же домой в таком виде! Жена перепугается.

Кресло было свободно. Сел. Девушка скептически оглядела меня.

— Вам что — подстричь бороду?

Ее коллега — пижонистый парнишка — прыснул со смеха. И откуда они тут такие?

Раньше что-то подобных не было. Помню — работали всегда здесь важные люди, пожилые, опытные, культурные. Я разгладил бороду, взглянул в зеркало. Ужаснулся.

На меня смотрел старый-престарый дед, седой, морщинистый, грязный. Сам себя испугался. Мой взгляд остановился на листке календаря. Там чернела цифра 2!

Немного выше — надпись: май. Боже мой! Где же я провалялся целую зиму? Посмотрел на год! Ужас! Оказывается, не полгода, а три с половиною года прошло!

Девушка сердито спросила:

— Так что будем делать?

— Побрить. И подстричь.

— Как? По-человечески?

— Да-да, — не стал я спорить. — Пусть будет по-человечески…

И вот в зеркале я вижу нормального человека.

— Вот, — подобрела девушка, — красивый же дядька, можно еще и за девушками поухаживать…

Я оставил ей рубль и поскорее рванул на улицу. Когда подходил к своему дому, еле держался на ногах. Что скажет жена, как встретит?

Дверь открыла незнакомая женщина. Она подозрительно взглянула на меня, недовольно спросила:

— Вам кого?

— Как? — удивился я. — Я пришел к себе домой.

— Домой? — побледнела женщина, отступая назад. Увидев у меня руках ружье, она вскрикнула и хряпнула дверью прямо перед моим носом. — Что вам угодно? — завопила из-за дверей. — Я позвоню в милицию!

— Успокойтесь! — как можно вежливее отозвался я. — Не разбойник я. Позовите Килину Макаровну.

— Какую Килину Макаровну? — притихла женщина. Насторожилась.

— Да какую же? Куренную, хозяйку квартиры.

— Такое скажете! — ответила она. — Ее уже два года нет…

— Как это нет? — воскликнул я, и сердце мое замерло от ужасного предчувствия.

— А так. Померла она.

— Померла?..

— Муж ее куда-то исчез. Ворюга был и пьяница. У нее забрали квартиру, конфисковали имущество. Она с горя и померла.

— А дочка? — упавшим голосом спросил я.

— Галя?

— Да… Галя…

— Забрали куда-то… в интернат. А позже еще куда-то. В Киеве она или в другом месте — не знаю. А кто вы? Зачем вам о том знать?

Я не ответил. Убитый горем, вышел на улицу. Килина померла. Галя где-то бродит по миру без отца-матери. Что же это? Куда мне теперь?

Кравчина! Надо к нему, к начальнику милиции. Он ведь организовал ту проклятую охоту. Верно, он и распутает тот проклятый клубок…

— Вам кого? — спросил дежурный милиционер, поднимаясь из-за стола.

— Начальника. Товарища Кравчину.

— Можно. Только зачем с ружьем?

— А мне оно ни к чему, — растерялся я. — Это… случайно. Купил.

— Оставьте, — строго сказал дежурный. — Идите. У начальника никого нет.

Я несмело переступил порог. Кравчина поднял голову, отшатнулся.

— Ты?

— Я, друг, — убитым голосом ответил я. — Спаси меня!

— Спаси? — переспросил Кравчина зловеще. — Три года где-то пропадал, а теперь — спаси?

— Я ничего не могу понять. Я схожу с ума…

— Зато прокурор давно понял. На тебя объявлен всесоюзный розыск. Хищение на сотни тысяч рублей. Вот так!

— Какое хищение?

— Какое бывает хищение? Я и не думал, брат, что ты такой хват! Пусть там бутылку-две… для дегустации, для друзей, а то… миллионер нашелся! Так государство в трубу вылетит с такими работничками! Садись, рассказывай, где был, с какими шлюхами спустил денежки?

Я сел, обалдело глядя на него.

— Поверь, я ни копейки не брал' — Ревизия была. Все раскрыли.

— Главбух постарался, — вспыхнул я. — Еще тогда я знал, что он на руку нечист…

— Ну-ну! На человека не вали. Потом разберемся. Меня интересует одно: где ты шлялся? Почему такой вид? Лохмотья. Пропился? Все до копейки?

— Посмотри на меня. Я ведь в той самой фуфайке, что тогда надел.

— Когда «тогда»?

— Да как ехали мы на охоту. Когда ты заварил кашу с дурацким кабаном, будь он трижды проклят!

— Кабан не виноват! Кстати, я все же подстрелил поросенка, — похвалился Кравчина. — Тебя не нашли. Решили — уснул где-то в кустах. На следующий день охотники обшарили весь лес. Как в воду канул. Посчитали — вепрь сожрал. А тут главбух хай поднял. Говорит, Куренной ловкую операцию провел. Хищение. А сам, мол, исчез. Ну — ревизия. Эге, сказали мы, теперь ясно, куда он подался. Рванул куда-то в Гагры или на Дальний Восток, гуляет с девками!

— Ни словечка правды нет в том, что ты сказал!

— Вот я и хочу услышать от тебя правду. Давай начинай Я рассказал ему все. Как на духу.

Кравчина не прерывал. Только кивал головою и поддакивал. Иногда поглядывал на меня, рисуя карандашом на бумаге узоры, галочки, чертиков. В глазах у него поблескивали иронические искорки. Когда я кончил, он спросил:

— Все?

— Все.

— А при чем тут я?

Как это при чем?

— А так. Эту историю можешь рассказывать психиатрам. Если они поверят. А мне нужна правда.

— Но ведь это все правда! — горячился я.

— Это такая правда, как кошачье сало, — сердито возразил Кравчина. — Вижу, что ты за три года ничего путного не придумал. Три года на то, чтобы придумать дешевый мистический детектив. Нет, братцы мои, со мною такое не пройдет. Не пролезет такая липа! Придется тебя отправить на казенный харч!

— Как же так?

— А так. Стервец ты, Андрей Филиппович! Килину Макаровну жаль. Хорошая, добрая женщина была. А из-за такого поганца пропала.

— Не вы ли всё у нее забрали? — гневно крикнул я.

— Закон. Суд. Все законно. Если бы от меня зависело, а то Капшук.

— Все хороши! Есть, пить — хорош был Куренной. А несчастье — в кусты!

— Дружба дружбой, а закон, братец мой, закон — нерушим! Да что я с тобою болтаю?

Не знаю, зачем ты пришел ко мне. Разжалобить?

— Выяснить правду.

— Я уже тебе сказал. А теперь хочу видеть твое раскаяние. Будем считать, что ты пришел с повинной. Облегчение выйдет. Подумай. Не горячись. Вспомни, где был. С кем? Где деньги?

— Я все тебе рассказал.

— Угу! — захлебнулся от смеха Кравчина. — Значит, на том свете был?

— Был. На том или на каком-то другом — не ведаю. А что видел отца и всю родню — это святая правда.

— Угу. И чашу захватил с собою?

— Захватил. Стой, стой! А где же она?

Я пошарил в кармане. Там что-то было. Дрожащей рукою я вытянул чашу. Положив на ладонь, рассматривал ее, словно чудо. Она! Значит, правда? Правда!!!

— Что это? — спросил Кравчина.

— Как что? Да ведь чаша же!

— Та самая?

— Та самая!

— Ну-ка дай сюда!

Начальник милиции взял в руки волшебную вещь, залюбовался ее легкостью, прозрачностью, радужными переливами почти невидимых граней. Взвесил на ладони.

— Как пушинка! — удивился он. — Умеют делать мастера. Молодцы ученые. Синтетика пошла вверх. Где спер?

— Как?

— Где свистнул? В ресторане? Кисель на воде разводишь? Про тот свет толкуешь?

Артистом стал. Я же сказал: для психиатра — байка годится, а мне… Я стреляный воробей!

Он швырнул чашу в угол. Она беззвучно ударилась в стенку, отскочила, как мячик, и мягко упала на пол. Кравчина удивился, поднял ее. Еще раз сильно шмякнул о пол. Чаша не разбилась.

— Добрая работа! — похвалил Кравчина. — Наверное, импортная. Все же — где достал?

— Я сказал тебе…

— Упрямый ишак! — вздохнул Кравчина. — Я хочу как лучше, а ты гнешь свое. Сам лезешь в петлю.

— Врать не стану.

— Так и запишем. Пошлю докладную выше. Пусть они решают. Чашу — при деле. Как вещественное доказательство. Ха-ха! А тебя — в капэзэ. Посидишь, поразмышляешь, поглодаешь казенную корочку. Ничего, не оставлю старого друга, передам что-нибудь. Только еще раз прошу — искреннее признание облегчит участь…

Проходили дни. В камере со мною сидели семидесятилетний дед и парень. За хулиганство. Парень подрался с товарищем. После получки пошли к знакомой самогонщице, взяли пару бутылок. Присели в кустах, врезали. Слово за слово, пошло, поехало. Один в рыло, тот — бутылкой по голове. Парню обещали год. А старик отдубасил свою жену на храмовом празднике. Деды-ровесники вспомнили, как она скакала в гречку, будучи девкою. И закипела у старика кровь, он сбил на бабе очипок, выдернул пучок волос, начал молотить.

Всем нам было грустно. Парень и старик все приставали ко мне, чтобы я рассказал что-нибудь интересное. Я отмалчивался. Но как-то не выдержал, рассказал им свою историю. Парень восторженно вопил:

— Здорово! Фантастика! Писателя бы сюда — это же целую книгу можно написать. Я знаете как люблю фантастику? И ночь и день читал бы! Там вы были несколько часов, а здесь прошло три года с гаком. Парадокс времени! Слыхали? Теория Эйнштейна. Разная ритмика времени. Об этом уже фантасты пишут. Параллельный мир.

Какое-то завихрение времени и пространства.

У меня было завихрение от его слов. Впрочем, от него я услышал первое теоретическое обоснование моих приключений, и поэтому я ощутил к нему приязнь за искреннее доверие к моим рассказам.

Старик задумчиво тряс бородкой, мычал удивленно.

— Гм. А говорят — бога нет!

— Какого бога? — растерялся я.

— А того, что на небе…

— Да ведь я его не видал?

— Все равно, — вздыхал дед. — Тот свет видал.

— Ну и что? Такой, как и этот. Только деревья другие. Дворец неземной, величественный. Люди веселые.

— Покойники, — не сдавался дед. — Значит, тот свет. Ты мне не заливай. Бог есть!

Так и знай!

— А коли есть, зачем бабе своей косы вырываешь? — ехидно спросил я.

— Это к делу не шьется, — огрызнулся старик. — Бог одно, а баба — другое!

Так мы дискутировали несколько дней. Потом меня вызвал Кравчина. Он был смущен.

— Знаешь, чаша… это… как ее… странная…

— А я что тебе говорил?

— Ты не горячись, не горячись. Гм… И дело твое с хищением… как это… проясняется. Кажется, ты не виновен. Я рад. Весьма рад. Поедешь в Киев, братец ты мой. Вот так. Там ученые заинтересовались твоим сувенирчиком. Пока дело не завершено — поедешь под конвоем. Не обижайся, закон — дело святое. Бывай. Если что — не будь на меня в обиде. Я что… Я только страж закона…

В мае меня привезли в Киев. В Лукьяновскую тюрьму ко мне приехал какой-то седой ученый. Он привез в шкатулке чашу. Попросил инспектора, чтобы оставил нас наедине. Дружески улыбаясь, сказал:

— Голубчик, вашей чаше цены нет. Это — уникум.

— Я очень рад.

— Надо, чтобы вы нам рассказали об этой вещи все-все. Где, что, как? Понимаете — странные вещи. Мы ее сверлили, нагревали, анализировали. Не берет! Сверла ломаются. Даже знака нет. Не боится плазмы в несколько тысяч градусов, не плавится. Положили под пресс, пресс сломался. Вы поняли? Спектроскоп не дает результатов, словно в чаше абсолютно неведомые, неземные элементы. И вес… Она ничего не весит…

— Как так?

— А так. И не вытесняет воду. Это — чудо. Кто сотворил? Где? Объясните нам.

Только вы можете это сделать.

— Да ведь я рассказывал органам.

— Знаю, знаю, — с досадой замахал руками ученый. — Какие-то сказки. Меня не интересует ваше алиби, ваша легенда. Я не работник органов и, клянусь вам, ни единого слова…

— Но ведь я правду говорю, — рассердился я. — Зачем бы мне врать? Отец мне ее дал. Покойный отец. И велел, чтобы я ее берег, передал наследникам. Верните чашу мне. Тем более что я не виновен ни в чем, меня вскоре отпустят.

— То, что вы не виноваты — прекрасно, — сухо ответил ученый. — Но чашу я вам не отдам. Это чрезвычайная ценность для науки. Жаль, что вы не понимаете этого.

Прощайте. Вы просто больной человек. Быть может, вспомните, откуда у вас чаша, тогда поговорим. А теперь — вам следует подлечиться…

Еще было несколько разговоров. Я гнул свое, они — свое. Мне надоело все это.

Какие упрямые люди. Я просил следователя, чтобы он узнал, где моя Галя. Он принес адрес. Я счастлив, что доченька моя жива. Родное дитя! Что она пережила!

А все-таки не сломила ее злая судьбина! Победила. Казацкий корень. Ей бы чашу.

Чтобы она выпила вино бессмертия! Я знаю — для нее чаша была бы полной…

Меня осматривали врачи. Расспрашивали. Потом увезли в больницу.

Над Киевом плыла ночь. Григор сидел с тетрадью на берегу.

Что же это? Безумие? Сказка? А что такое реальность? Разве для современных ученых безумство теории не есть критерий ее истинности? Какого еще большего безумия надо? Сплетение колдовства и реальности! Как найти связь между столь разорванными частями? Где тот Шерлок, что разгадает страшную загадку?

Чаша? Откуда она? Разумеется, потусторонний мир — рефлекс больного мозга Куренного, голос подсознания человека, осудившего самого себя за никчемную, напрасно прожитую жизнь. И все же… быть может, он в самом деле очутился в каком-то вихре иного измерения. А сознание оформило странный случай в такую вот сказку о встрече с предками. Тогда кто же вручил ему чашу?

Холодок пробежал по спине Григора. Странная история. И страшная смерть.

Похищение Гали. Значит, кто-то знает о чаше? И о ее важном значении. Что это?

Проводник космических энергий? Катализатор необычных явлений?

Надо действовать! Ничто не остановит Григора. Началась Космическая Эра. В жизнь будут входить новые явления, аномальные события. Он попробует ухватиться за одну из сказочных нитей. И непременно развяжет узлы. А их много. Тысячи. Спокойствие, выдержка и любовь помогут…

Григор шел по улицам Подола, никого не замечая. Сосредоточился, словно держал где-то в сердце чашу с огненной жидкостью. Всколыхнешься — плеснут брызги на живое тело, причинят неимоверную, боль.

Что ожидает впереди?

Бездна. Туман. Ни пути, ни окоема. Только какие-то неясные очертания. Идти почти вслепую. Только вера, упование на удачу, интуицию, любовь. Быть может, она спасет, выведет, как нить Ариадны? Увы! Детектив и любовь!

Кто он — Меркурий с далекой системы Ара или Григор — сын Земли? Почему блуждает там и сям по неизмеримым тропинкам Вселенной, словно легендарный Агасфер, не находя покоя и утешения, желанной истины? И любимая, как фантом, как марево, исчезает за окоемом, и друзья летят на битву с призраками. И жутко ему в одиночестве, среди равнодушного необъятного мира…

Галя, Громовица моя! Горикорень, Сократ, Юлиана, Инесса, Владисвет, Чайка! Где вы, мифические друзья, братья из сказки? Где вас искать? Слышишь, любовь моя?

Найду ли я тебя в бурном океане жизни? Искра среди Беспредельности — вот твой ориентир. И нет иного.

Искра среди Беспредельности…

Глава 3. Меч Тьмы

Ариман разомкнул поле Тартара. Светоносная Беспредельность охватила его серебристой спиралью. Он протянул руки к далеким светилам, словно жаждал услышать какой-то ответ. Тоскливо вздохнув, опустил глаза. Возле ног струилась голубая вода, на волнах еле заметно качались прозрачно лазоревые цветы. Ариман всматривался в динамические упругие лепестки, а сознание блуждало где-то далеко, в неизмеримых глубинах Вселенной. Так он простоял под лучами звезд очень долго.

Прилет небольшого магнетолета вывел его из состояния оцепенения. Из люка вышел юноша с огненными волосами и холодными серыми глазами. Это был новый Космоследователь Ягу. Он медленно приблизился к Ариману.

— Что с тобою, Ариман? В полете я трижды пытался связаться по твоему личному коду, а ты молчишь!

— Извини. Не отметил, — буркнул Координатор.

— Почему?

— Задумался. В последнее время со мною это бывает. Оцепенение, равнодушие. Это самое страшное.

— Что именно?

— Равнодушие. Словно незримая паутина. Мозг стынет, нет желания двигаться, мыслить, ощущать.

— Я тоже этого не понимаю, — отозвался Ягу. — Ведь еще недавно Ара была подхвачена потоком психоэнергии… Оттуда…

— Да. Так было, — медленно ответил Ариман, устало проводя ладонью по челу. — Теперь поток истощается.

— Ты догадываешься — почему?

— Они нащупывают пути к суверенности. Неужели не понимаешь? Там Космократоры, там люди Корсара.

— Но ведь они разобщены. Их энергия распылена…

— Аналитический Хроноцентр показал, что они неумолимо идут навстречу друг другу.

Магнит единства действует непрерывно. Это превалирует над любой программой.

Информацию приказа можно постепенно погасить, рассеять, веление любви — никогда!

— Это чудесно! — сказал Ягу, и в его взгляде мелькнул огонек одобрения.

— Что чудесно? — вспыхнул Ариман.

— Нерушимость любви.

— Какой? Для чего? — раздраженно спросил Координатор. — Ты ведаешь, какую беду принесла их «любовь» нашей системе? Они Мятежники и не заслуживают одобрения.

Ягу внимательно смотрел на Аримана, словно впервые видел его. Затем легонько дотронулся до руки.

— Послушай…

— Ну?

— А тебе не надоело?

— Не понимаю, — угрюмо буркнул Ариман.

— Вести эту космическую игру?

— Весьма надоело… обрыдло!

— Почему же…

— Что?

— Продолжаешь?

— Ты знаешь альтернативу?

— Не знаю.

— Ну вот. Не знаю и я. Надо сражаться. Беспощадно Сдвинуты с места космические силы. Мы уже не носители свободы воли, а рабы того действия, причина коего посеяна в предвечности. Быть может, именно эта схватка еще дает потенцию для бытия. И потом…

— Что?

— Я ненавижу…

— Тех?

— Да.

— Ариман! Ненависть никогда не строила. Она — вне Истины. Ты же помнишь основы Хартии…

— Прочь всяческие Хартии! — рявкнул Ариман ожесточенно. — О чем ты болтаешь?

Давно перечеркнуты принципы согласия и гармонии. Мы можем нынче полагаться лишь на силу, мужество, непримиримость. И ненависть, отрицание — самая страшная сила.

Знаю, знаю, что Хартия считает и ненависть — вне Истины. Впрочем, я сомневаюсь и в Истине…

— Как? — ужаснулся Ягу.

Вот так! — едко улыбнулся Ариман. — Ушедшие циклы эволюции Ары подарили нам множество расчудесных определений. Любовь, Истина, Красота, Совершенство. Наши предки, а затем и все мы не задумывались над глубинной сущностью всех этих жупелов. Мы могли говорить о совершенстве души и совершенстве разрушительного прибора, о любви к женщине, ребенку и любви к извращенным привычкам или мизерным вещам, о красоте цветка и красоте хищника. Мы приняли всю эту семантическую чепуху бездумно, как дети принимают сладости, и начали сосать, сосать, пока не стошнило. И все же — жаль выбрасывать. И мы досасываем до конца. Впрочем, придется выплюнуть, ибо нельзя же быть вечно детьми.

— Мне страшно!

— Космоследователю страшно, — насмешливо протянул Ариман. — Ты меня удивляешь.

— Я не слыхал от тебя ничего подобного раньше…

— Так слушай же. Не время играть в этические цацки. Я вызвал тебя не для абстрактных словопрений.

— Говори.

— Час решительных действий. Я вспомнил: Аналитический Хроноцентр предупредил, что они объединятся, и тогда идеи Корсара в том мире станут началом новой ступени миротворения. Они начнут прорывать коллапс…

— Это страшно для нас?

— Ты дитя! Пора тебе глубже задуматься над космогенезисом.

— Я практик, — недовольно молвил Ягу.

— Тем более. Знай же, что если мыслящие существа трехмерности разорвут кольцо пространственно-временного коллапса, Ара погибнет!

— Почему?

— Потому что мы давно уже соединили судьбу собственного мира с энергией их эволюции. У нас нет собственной потенции, как нет ее у любого гетеротрофного организма, питающегося чужой плотью. Надо во что бы то ни стало не допустить разрыва коллапса. Пока носители идей Корсара были разъединены, пока уровень планетарного познания был низок, угроза была проблематична, а теперь…

— Я понял. Теперь их следует… ликвидировать?

— Нет! — возразил Ариман. — Физическая смерть — пустое. Планета того мира имеет мощную ноосферу, их информация остается. Они снова и снова возродятся в иных телах!

— Как же поступить?

— Есть план. Для того я вызвал тебя. Ты уверен в себе?

— Я давно связал свою судьбу с твоею, — угрюмо ответил Ягу.

— Ну и отлично. Я верю тебе. Слушай же…

Автобус шел в поселок Верховина. На шестом километре от Ворохты из него вышел юноша. Без вещей, в простых брюках, брезентовой штормовке. Темнело. Над горами собирались черно-сизые тучи, где-то гремело. Водитель выглянул из окошка, крикнул:

— Эй! Куда на ночь глядя? Ты, может быть, не там сошел?

— Там, — холодно ответил юноша.

— Ну смотри, — неуверенно молвил водитель. — А то всякое, бывает. Недавно три горе-туриста ушли на Говерлу. Без палатки, без теплых спальных мешков, без проводника. Нет и нет. Уже со Львова их бросились искать… Нашли…

— Где же? — поинтересовался кто-то из пассажиров.

— На склонах Говерлы. Окоченели. Внезапно повалил снег, их и засыпало. А затем — морозец. Слышь, парень?

— Спасибо за информацию, — иронически-уважительно ответил юноша и решительно зашагал по дороге.

Автобус двинулся и вскоре исчез за поворотом. Путешественник остался один. Он не замедлял шага, неотрывно глядя на тройную вершину Черногоры. По склонам Говерлы еще белели снега. В предвечернем тумане они насыщались матовой лазурью. По обе стороны дороги черно-зеленой стражей стояли ели, смереки, где-то по левую руку неутомимо шумел ручей. Над Говерлою сверкнула мощная молния, вскоре оттуда докатился гром. Юноша довольно улыбнулся, свернул к потоку, спрятался под огромной скалой, с которой, низвергался водопад, создавая пенистую воронку.

Сев на камень, он достал из кармана штормовки черный овальный предмет, похожий на старинную шкатулку. Открыл его. Темно-фиолетовая поверхность фосфорически заискрилась, зазмеилась золотистыми нитями. Вспыхнула фиолетовая искра, яростно завертелась, наматывая тугую лучистую спираль. Над Черногорой, в прорыве между облаками, появилось мерцающее сияние, устремилось вниз, к зарослям, покатилось огненным шаром, в долину. Из пылающего шара как бы вылупился серебристый диск, приблизился к водопаду, завис над землею.

Юноша спрятал шкатулку в карман, неспешно подошел к аппарату. Фосфорический ореол вокруг диска исчез, путешественник, согнувшись, пробрался в открывшееся отверстие. Как только за ним закрылся люк, пульсирующее кольцо снова замерцало и аппарат поднялся в воздух, направляясь к Черногоре.

Юноша снял штормовку, брюки, нательное белье. Бросил все это в ящик в шлюзе.

Пренебрежительно взглянул на свои костлявые руки, на волосатые, усеянные рыжеватыми веснушками ноги. Дотронулся пальцами до стены. Набрал на циферблате код. Стена растаяла, вместо нее возник мерцающий, плывущий занавес, будто сотканный из радужных нитей.

Он решительно ступил сквозь этот занавес. Очутился в главной каюте диска. И превратился в совершенно иное существа Широкие плечи, высокое чело, огненно-багровые волосы, сильнее гармоничное тело. Набросив на себя легкое покрывало, юноша сел к пульту. Присмотрелся к универсальному хронометру, на шкале которого пульсировали голубые звездочки, фиксируя течение времени в разных координатах Вселенной.

— Пора! — задумчиво произнес юноша.

Тем временем диск плавно опустился на вершину Говерлы. С юга на Черногору надвигалась лавина туч, там кипела и громыхала гроза. На севере чистое небо отливало лазурью, постепенно насыщаясь печальной вечерней мглою. Внизу чернели волны гор, исчезающие за окоемом. Несколько мгновений путешественник наблюдал за этой панорамой, в очах его отразилось сожаление. Затем взгляд прикипел к пульту, не видя ничего, кроме хронометра.

Цепочка голубых искр, странно переплетаясь, превратилась в кольцо. Оно вспыхнуло рубиновым огнем, и на стереоэкране над пультом возникла фигура человека.

— Ара приветствует тебя, Ягу.

— Я не могу ответить тебе тем же, Ариман, — полушутя ответил Ягу. — Земля, увы, еще не приветствует тебя. Зато это делаю я.

— Хорошо, — кивнул Ариман, и лицо его снова стало отчужденным. — Хвалю за оптимизм, но — к делу. Что удалось сделать?

— Громовица в моих руках.

— Где? — вспыхнул Ариман.

— В надежном месте, — хитровато ответил Ягу. — Даже ты не догадаешься.

— Достаточно загадок. Как ты с нею поступил?

— Похитил. Пришлось использовать отца. Психологический этюд. Его ликвидировал.

Ее — в прошлое.

— Что? — ужаснулся Ариман. — Ты рехнулся?

— Наоборот, — возразил Ягу. — Не стеречь же её? Она слишком активна и непримирима. Даже в земном подобии. В настоящем цикле времени, в фронтовой волне, она уже выходит из-под контроля, готова к прорыву. Я ее перевел в девятнадцатое столетие.

— Где?

— Тут же. В Киеве. Монастырь. Кстати, там и Юлиана. Она — монахиня.

— Снова вздор, абсурд, — досадливо поморщился Ариман. — Свести Космократоров, да еще таких. Быть беде!

— Ты запамятовал, что это не Ара! — насмешливо сказал Ягу. — Они о себе ничего не знают, не догадываются. Вокруг — монахи, суеверные, мистические толпы, молитвы. Громовица станет фанатично-верующей. Даже в фронтовой фазе времени она попала в руки сектантов. Две птички в клетке. Подумаем, как поступить дальше.

— Другие женщины?

— Еще не нашел.

— Жаль. А Горикорень?

— Есть.

— Это хорошо! — обрадовался Ариман. — Это главное. Где он?

— Возглавляет новый институт. Институт Проблем Бытия.

— Чем занимаются?

— Главная проблема — многомерность, теневые векторы пространства-времени, переход от длительности к мгновенности. И многое другое. Даже странно, что так быстро…

— Не странно! — прервал Ариман. Тяжкая дума залегла на его челе. Он насупился. — Вот куда направлена стрела! Зерно прорастает. Проклятое семя Корсара!

— Горикорень собирается на Луну.

— Зачем?

— Важный эксперимент. Суть эксперимента засекречена. Знаю только одно: это будет филиал Института Проблем Бытия.

— Общие фразы! — раздосадовано молвил Ариман. — Ты не узнал конкретно, что именно они планируют?

— Попробуй узнать!

— Ты ведь Космоследователь!

— Но не в таком хаотическом мире. Он мне опостылел, Ариман, этот трехмерный бордель. Замышляешь одно — получается иное. Царит неопределенность. Не ведаешь, как в тот или иной момент будут действовать эти непоследовательные Существа.

— Хорошо, хватит об этом. Другие Космократоры?

— Еще не нашел.

— Меркурии?

— Он и тут детектив. Странная криминальная история. Он разыскивает Громовицу.

Пусть ищет! Ха-ха-ха! Все криминалисты мира не помогут ему!

— И все-таки… ты не утешил меня, — задумчиво сказал Ариман. — Придется мне самому взяться за дело.

— Тебе? — удивился Ягу. — Ты покинешь Ару?

— Ты не понимаешь, — холодно возразил Ариман. — Решающий час, Ягу Решающий!

Каждое мгновение может оказаться фатальным. Мечи причинности подняты. Их не видно, но они — в полете. И наш меч должен ударить первым. Готовь квантовый инвертор, Ягу! Я перехожу на Землю!..

Вернувшись со свидания, Галя долго бродила по улице. Было грустно. Что-то не давало покоя. И Григор не такой, как всегда. Прикрытый, невеселый. Тень на челе, какая-то тревога в глубине очей. Она так полюбила его. Каждый день виделось ей крутое бледное чело, ясный взгляд, добрые, сильные руки. А сегодня милый Григор словно отсутствовал. Казалось, что вместо него кто-то иной шел рядом — напряженный, обеспокоенный. О чем-то он умалчивает, что-то таит. И не далекое, не чужое, а нечто близкое, связанное с нею.

Трепетно вырисовываются пунктиры их общей тропинки. Волнуются, сближаются, расходятся. Что им суждено? От чего зависит доля? Быть или не быть им вместе?

Неужто мало мук и терзаний? 3а что? Хотя бы уж за грехи, за преступления или за вину предков…

Галя вспомнила прошлое, когда была в интернате. Училась хорошо, вела себя сдержанно, как Прирученный волчонок, испуганно поглядывающий на непрошеных опекунов, что терпит ласку похитителей, ибо не видит леса, куда можно было бы удрать.

Никто ее не обижал. Но и дружбы не было. Слышался шепот — оскорбительный, горький. Что-то об отце. О каких-то миллионах. Какие миллионы? Он их не мог взять. Он был искренний и хороший… Галя уединялась, искала утешения в воображаемых мирах. Возникали перед нею прекрасные далекие миры, а в них — великодушные, смелые герои. Замки, возведенные из хрусталя и лучей, молниеносные полеты между звездами, радостные встречи с небесными существами. В мечтах было хорошо, уютно, уверенно. Ощущала себя в родной стихии.

Нашлись вне интерната люди, которые отметили ее. Ласково заговорили. Так она очутилась в секте пятидесятников. Ей импонировала атмосфера братства.

Вдохновенные слова Учителя: «Надо вам родиться свыше!» Как прекрасна! Надо вечно обновлять себя, отбрасывать негодное, никчемное, как отбрасывает гадюка старую, ненужную шкурку. «Кто любит душу свою — тот погубит ее!» И это — прекрасно!

Эгоизм вырождает человека, холодит сердце, разъединяет с друзьями. А одиночество рано или поздно умертвит душу. Мудро сказано!

Галя устремилась в объятия любви — неземной, вдохновенной, волшебной. «Иду, чтобы приготовить вам место, чтобы и вы были там, где Я буду! Заберу к Себе!» — «Возьми, возьми, Любимый! — рыдала она, падая на колени и заливаясь блаженными слезами. — Открой врата правды, хочу любви, хочу дружбы и радости! Пошли друзей — мужественных и мудрых!»

Но между голубыми туманами блаженства иногда проглядывала полоса трезвости, раздумий. Галя приглядывалась к тем, кто стремился рядом с нею якобы к правде, пыталась войти в их духовный мир, понять… Проходил постепенно хмель новизны, и она увидела тривиальных людей, весьма банальных, только напоенных экзотическим духовным напитком. Они жили и поступали так же, как миллионы неверующих. Ходили на работу, женились, выходили замуж, покупали мебель, мечтали о новых квартирах, любили сказать ехидное словцо о ближнем. И только вечерами надевали на себя маску. Будто играли сами перед собою некий спектакль.

Начались сомнения, колебания. Внимательно вчитывалась в Новый Завет. Нашла тысячи несообразностей. Ужаснулась тому, что случилось перед Голгофою, после нее. Какие трусы, невежды! Даже несколько часов побыть рядом с Ним в бдении в саду Гефсимании они не могли. Терпения не хватило, силы, веры? Не поспать, сосредоточиться, проявить пламенное желание защитить Учителя от чудовищной судьбы — кто знает, как бы обернулось колесо мировой судьбы??

Глухо шумели деревья в Гефсимании. В ужасе глядели с неба звезды на последние минуты неслыханной драмы. Равнодушно смотрели на поцелуй Иуды. Смотрели, как устремились врассыпную «верные» ученики и последователи. «Учитель, кто из нас сядет одесную тебя, а кто — ошуюю в царстве Твоем?» Вот оно, пришло мгновение венчания на новое царство! Кровавое, душераздирающее венчание! Где же вы, ученики, апостолы? Почему не встали плечо к плечу рядом с Учителем, вашим Владыкою? Один — по правую руку, второй — по левую?!

Где там! Разбежались, как испуганные мыши. Шли поодаль, потерявшись в толпе орущих, заинтригованных иудеев. Шли, дрожа за свою опустошенную жизнь, надеясь на чудо. А вдруг распахнется завеса неба и легионы ангелов сойдут с высоты на землю и мечами светоносными защитят Мессию?!! О, тогда можно будет броситься к Его ногам, стать рядом, чтоб все отметили верных учеников!

Чуда не было.

Была холодная ночь. Издевательства, насмешки, удары. Укоряющий взгляд синих очей, наполненных слезами муки с сострадания. А ученики — во тьме. Растерянные, уничиженные.

Не поняли ничего, ничему не научились. «Пока свет с вами — пользуйтесь. Пока не угас — идите за светом». Угасает свеча, пропадает тропинка в густой мгле, ночные туманы скрывают окоем.

Учителя истязают, а Петр греется у огня. Почему не встанет, не бросится к мучителям, не вспыхнет святою любовью? Почему не позовет учеников, своих товарищей, чтобы кольцом огня праведного окружили глашатая любви? Кто посмел бы истязать его? А если бы и посмели, то пламенная жертва всех учеников невиданным факелом вспыхнула бы на века, на тысячелетия! Не паутина догматов и церковных хитросплетений, а пример героического самоотречения!

Гале становилось жутко на молениях. Она в ужасе смотрела на конвульсии «пророчиц», которые, впадая в транс, бормотали несусветный вздор, принимаемый остальными за «божественный язык». Она теперь видела только больных людей, коим следует лечиться.

Что общего между этим жутковатым сборищем и теми волшебными сферами, которые Галя видела в воображении, где между звездами летают создатели планет, где на помощь друг другу мчат, не задумываясь отдать на алтарь гибели собственную жизнь, где не молятся выдуманным чудовищам, ибо ведают: в сердце Человека и бог и дьявол?

Она оставила секту. Поступила на курсы медсестер. Приходил пресвитер. Умалял, оросил, угрожал. Еще бы! Такую овцу потерять! Но Галя навсегда вызволилась из этих сетей. Несла в сердце любимый Образ Космического Человека, мечтала о нем, любила его, но уже не могла отдать свою мечту на глумление жадным, алчущим, патологическим кощунствующим.

Затем — встреча с Григором. Удивительная встреча… Будто сон. Что-то давнее, полузабытое, необъяснимо воскресало, выплывало из глубины души. Его глаза! Где она их видела? Почему, полюбила сразу? Или, быть может, всегда любила?

Его видения иных планет, мятежей, небывалых свершений. Почему она так близко принимает их к сердцу и они для нее не просто славные сказки, а некая близкая и мучительная реальность, закрытая пока что покрывалом этой жизни? Так лес закрывает реальный окоем, горизонт, что издалека виделся очам искателя. Войдешь в лес — окоема не увидишь, но все же путешественник знает, что он есть.

Многоплановая жизнь. Сплетение многих эволюции. А как же иначе? Мы привыкли ощущать себя одиноко на планете, вообразили единосущими в целой Солнечной Системе и даже в мирах галактик. Пишут, пишут об этом многие ученые мужи, радуются, что Вселенная — пустынна. Ах, младенцы переученные, перенасыщенные информацией! Как угнетает вас ваша же эрудиция! Как трудно вам допустить к сердцу сказку. Ведь даже Земля может быть перекрестком многих разных эволюций!

Как хорошо мечтает об этом Григор! Раскрыть сплетение противоречивого земного бытия, понять его величие и порочность — исполинское задание. В природе непрерывно происходит Нарушение Космического Права, действуют силы антитворческие, и кто-то же должен находить преступников, требовать от них ответственности?

Галя улыбнулась. Она вошла в жизнь Григора, стала мыслить его идеями, терминами.

И все же тревога не проходит. Будто где-то на страже туго заведенная пружина.

Возле калитки темнела фигура. В сумраке видно было очертание машины. Галя остановилась. Кто? Быть может, срочный вызов в больницу?

Человек молчал. Девушка испугалась. Грабитель? Что делать? Кричать, звать соседей?

— Галя!

— Боже!

— Галя, это я…

Девушка бросилась навстречу родному голосу, обняла отца, судорожно припала к его груди. Мой родной, мой милый тато, откуда ты? Откуда? Она заглядывала в его лицо, но видела только глубокие провалы очей, слышала тяжелое дыхание. От него пахло лекарствами, на плечах болтался полосатый халат.

— Откуда ты? — плача спрашивала она. Где был так долго? Пойдем в комнату…

— Тсс! — тревожно прошептал отец, оглядываясь. — Мне нельзя!

— Почему? — испугалась Галя.

— Я бежал!

— Откуда? Что ты говоришь?

— Из караван-сарая. От татарвы. Спасибо казакам — помогли. Вот мой товарищ на страже. Машина наготове. Только что — мы в Дикое Поле. Не догонят…

Девушка замерла. Психически больной человек! Вероятно, удрал из больницы. Что же делать? Батечку мой, что же с тобою делать?

— Я хотел тебя видеть. Следователь дал твой адрес…

— Какой следователь? Ты ведь сказал, что татары…

— Татары — это позже, — объяснил отец, испуганно оглядываясь. — А следователь — немного раньше. Меня таскали из-за чаши…

— Из-за чаши?

— Да. Я был на том свете. Там покойный отец дал мне чашу. Для тебя…

— Для меня?

— А для кого же еще? Ты же казацкое дитя. Та чаша — волшебная. Ее били — не разбили, жгли — не сожгли, долбили — не раздолбили. Такого материала на Земле нет. Все заинтересовались — где взял? Кто тебе дал? Я им — правду. Так, мол, и так, на том свете предки мне дали. А они — кто смеется, кто злобится. Ясно — никто не верит. А ты, я знаю, поверишь.

— Я верю, таточко, но где же она?

— Эге, — счастливо засмеялся отец, — теперь она снова со мной. Туточки в машине.

Мой товарищ привез ее.

Галя растерялась. Везти отца снова в Павловскую? Замыкать его в «караван-сарай»?

Стать преступницей в его глазах?

От машины отделилась фигура, приблизилась. Девушка рассмотрела молодого парня, лицо расплывалось в сумраке.

— Добрый вечер, — послышался спокойный, ласковый голос. — Я слышал ваш разговор и решил вмешаться. Вы можете не понять…

— Я в самом деле ничего не пойму, — с мукою воскликнула Галя, устремившись к незнакомцу. — Объясните.

— Минуточку, — вкрадчиво отозвался парень. — Не кричите. Вы понимаете, откуда он?

— Разумеется, я сразу это поняла.

— Тем более… Я помог ему оттуда выбраться…

— Зачем?

— Всего сразу не объяснишь. Он вспомнил о чаше…

— Вы тоже об этом? Что за мистификация?

— Не мистификация, — возразил неизвестный. — Чаша существует. Она на самом деле как-то досталась вашему отцу. Но не это имеет значение. Это — второстепенное дело. Главное — чаша удивительный феномен. И она адресована именно вам…

— Мне?

— Да.

— Не понимаю.

— Я тоже не все понимаю.

— Кто же вы?

— Ученый. Теоретик, — уклончиво ответил юноша. — Я производил анализы странной чаши, знаю немного историю вашего отца. Ни ученые, ни врачи, ни тем более следователи не могут серьезно воспринять его рассказ. Для ученых чаша — просто удивительный феномен, для следователей — загадка, криминальный казус, требующий объяснения… Ну а для врачей — чаша пустое, а главное — болезнь отца, шизофрения или психоз. Их интересует только патология, а чаша — выдумка, фикция.

Заколдованный круг! Мы с товарищами решили…

— Кто это… мы?

— Я и несколько друзей из Института физики. Мы решили разрубить этот узел, преодолев бюрократические рогатки. К тому же — помочь отцу. Знакомые врачи помогли забрать его из больницы. Теперь мы спокойно расспросим его в вашем присутствии, чтобы все законно, спокойно, в интересах науки и его, вас…

— Мистика, — прошептала Галя. — Рехнуться можно!

— И все же — факт! Едем!

— Куда?

— К нам. Там ждут. Группа ученых и крупных врачей, психологов. Отец все расскажет, мы запишем. О нем не беспокойтесь, его излечат. Ваше присутствие…

— Где это?

— Недалеко. Коттедж Института, тихо, спокойно…

— Хорошо, — решительно сказала девушка.

Она села на заднее сиденье рядом с отцом. Он обнял ее, что-то бормотал счастливым голосом. Машина мягко двинулась. В отблесках фонарей девушка теперь видела небритые щеки отца, его дикий взгляд.

— Таточку, — шептала Галя, — что же с тобою было, где ты был?

— Ничего, ничего, доченька, — счастливо смеялся отец, поглаживая ее руку. — Теперь все будет хорошо. Я уже не винокур! Я теперь казак!

— О чем ты, таточку?

— Я правду говорю! Мне отец горькие слова молвил… И дед… И прадед… А что?!

Все верно! И я их послушался. Теперь — Дикое Поле — моя обитель! Ого-го!

Погуляем!

— Спокойно! — отозвался юноша с переднего сиденья, не оглядываясь. — Соглашайтесь. Все будет отлично…

— А где же чаша? — спохватилась девушка.

— Вот она. — Незнакомец подал черную шкатулку. — Откройте и посмотрите. Не бойтесь. Она неподвластна земным стихиям, не разобьется…

Галя дрожащими руками открыла шкатулку. На темном бархате вспыхнули фиолетовые искры. Она взяла чашу. Послышался мелодичный перезвон. В чаше загорелась голубая капля, запылала алая жидкость, послышался нежный аромат цветов. Галя испуганно смотрела на дивную трансформацию, не зная, что предпринять.

— Ага! — радостно заорал отец. — Я не лгал! Глянь — там вино! Вино бессмертия!

Пей, доченька! Пей! Это для тебя оно появилось! Я не мог выпить… недостойный я! Да! А ты… Пей!

— Погодите! — резко вмешался юноша. — Отдайте чашу!

Девушку поразил его тон. Ледяной голос, холодное лицо, властно протянутая рука.

Ее душа возмутилась. Кто он — этот юноша? Почему судьбою отца распоряжаются неизвестные люди?

— Я не отдам чашу! — гневно ответила девушка. — И остановите машину. Я не желаю детективных историй. Я идиотка, что согласилась ехать с вами. Отец требует лечения. В нормальной больнице. А чашу пусть изучают ученые в Институте, а не в какой-то подпольной группе! Остановите машину, я хочу вернуться домой!

— Верните чашу! — зловеще повторил юноша.

За окнами машины чернели святошинские леса, между деревьями мерцали редкие огоньки коттеджей. Кричать? Драться с ним? На отца надежды нет! А что она может сама? Теперь Галя поняла, что попала в скверную историю, в капкан. Тут какое-то преступление! Она лихорадочно думала, как поступить, но мысль металась в пустоте. А машина неслась во мраке, разрезая лучами фар стену ночи. Но вот юноша резко повернул налево. Замигали стволы сосен, густые кусты.

— Куда вы? — отчаянно закричала Галя.

Машина остановилась. Девушка ударилась лбом о переднее сиденье. В голове послышался звон, в глазах потемнело. Затем властная рука прижала к ее устам что-то мягкое, удушающий запах проник в сознание, отнял волю. Руки и ноги мгновенно окоченели. Шкатулка с чашей упала на колени. Девушка все слышала, но не могла пошевельнуться. Где-то недалеко орал отец, с кем-то ругался.

— Проклятые басурманы! — кричал он. — И тут вы! Приблуды ханские, янычары! Ага!

Знай наших! Так тебе! Я тебе покажу, как выкрадывать священную чашу! Вот тебе!

Вот тебе!

Выстрелы. Стон. Что это?

Бред? Сновидение?

Проснуться бы. Раскрыть глаза. Нет силы. Нельзя…

Кто-то вытаскивает ее из машины, несет.

Слышен тонкий, пронзительный свист. Сквозь закрытые веки пробивается призрачный свет. Ее кладут на что-то мягкое. Тишина. Потом шелестящие шаги, суетящиеся звуки.

Мощное гудение. И вновь — покой. Помещение такое тесное, что нечем дышать.

Огненные лезвия режут ее тело на мириады частиц. Пустота.

Проходят минуты. Или века? Кто скажет?

Черная волна бытия плещется, формирует чувства, дает тело. Она снова ощущает горячий пульс жизни. Холодный камень, запах сырости. Неприятные, резкие голоса.

— Кто она?

— Бесноватая. Что станет говорить — не обращайте внимания. Одержима дьяволом.

— Зачем она мне? — спросил недовольный женский голос.

— Не тебе, а мне! — резко возразил мужской тенор. — Вот, возьми. Тут достаточно.

— Это другое дело, — обрадовалась женщина. — Ты не забываешь о храме божьем.

Спаси бог! Будь покоен, она отсюда не выйдет!

— Прощай, святая мать! — прозвучал иронический голос. — Береги ее. Не мучь, но глаз не спускай!

Загромыхала металлическая дверь.

Снова тишина. И холодный враждебный мрак…

…Сергей Гореница отодвинул листики с расчетами, зевнул. Довольно улыбнулся.

Чудесно! Все сошлось. Что покажет практика? Он уверен в успехе. Тревога есть, куда от нее денешься? А сомнений нет. Откуда тревога? Ведь это прыжок в неведомое, в тайну. Никто не знает, что ожидает искателя там. Враг или друг?

Сергей поднялся с кресла, подошел к окну, отодвинул занавеску. На фоне неба выделялась Печерская лавра, сверкала золотом в лучах прожекторов. Покачал головой. Какое странное соединение — старинная колокольня и электричество, архаические кресты и компьютеры, фигуры святых в раззолоченных одеяниях и толпы модерновых туристов! Как все эклектически смешалось!

Наследие разных веков, взглядов, предпочтений, традиций. Человечество несет их на плечах, в каждой клеточке, не в состоянии стряхнуть. Узкая тропинка, вокруг — стены. Рождение — смерть. Безмерность над головою, вокруг нас, но путь туда — заблокирован. Кем, когда? Сотня полетов ракет, бескрылые теории, трусливая мысль. Все это словно рисование иголкой картины в воздухе. Никакого следа! И амбиции человеческие тают, и ученые начинают понимать, что тщетно «взнуздывать» природу, что Космос — непознаваем на этом уровне осознания. Неведомый, враждебный, равнодушный. Он не откликается на наши призывы и стоны. Надо искать иных путей! Каких же?

Лавра! Там тоже похоронены целые поколения искателей пути в беспредельность.

Жажда объять идеал, подняться к святости, к мудрости, расширить сознание. А в жизни? Вокруг — цинизм, толпы молящихся и бессилие молчащего бога.

Беспредельность молчала. Колокольни, блестящие купола стремились к небу, воплощая в себе мечту человеческого духа о красоте, братстве, и замирали на века, словно надгробные памятники суевериям и тщетным надеждам.

Но вот… пришел час! Свершается! Сергей знает, что возврата нет. Будет буря, ураган. Будут жестокие споры. Эксперименты, которые поразят даже ученых бегемотов с толстенной догматической кожей. Тогда новый горизонт откроется.

Впрочем, бывает и так, что заключенный, отсидев срок, не желает оставлять темницу. Привык к тюремному размеренному ритму. А там, за стенами, неожиданности, там надо думать, напрягать мозг, отвечать за что-то.

Парадоксально, но факт! Есть такие. И в жизни, и в науке! Тюрьма догматов и традиции тяжеловесна, угрюма, невыносима, но рутинный разум не желает, боится оставить уютные, привычные стены.

Что ж, есть и смелые души. Они нашлись! Нашлись среди космонавтов, физиков, в среде психологов и парапсихологов, есть физиологи, медики, изучающие человеческое естество в необычном аспекте, в неожиданных направлениях. Много наук заинтересовано в крушении стены времени и пространства. Речь идет не о каком-то локальном эксперименте, но о рождении Нового Мира, о прорыве в сверхмерность! Чудно и радостно!

Вот хотя бы космонавт Ворон. Несдержанный, пылкий, яростный в замыслах и осуществлении их. Соратник, помощник, боец. Как он ухватился за идею Сергея. Как отгрызался от нападений ортодоксов! Даже сейчас слышится его звонкий, клокочущий голос: «Понимаю тебя, Сергей! Ох как понимаю! Ощутил это в полете, в космосе.

Зримо, нутром, всем телом. Не понимаешь? Я объясню. Пока ракета стремится вверх, к звездам, пока она на волне ураганной энергии — есть полет! Тогда ты ощущаешь себя уверенно, радостно. Одним словом — вдохновенно! А финишируешь, падаешь на Землю — что-то теряется от творческого огня! Знаешь, что надо возвращаться домой, в Космоцентр, к друзьям, ведь там ждут, волнуются. И все же финиш — не полет1 Ракета, аппарат падает — понимаешь? Так и наука: пока идет поиск, подъем мысли — это наука, познание! А форма застыла, обрисована теория — это уже печаль, рутина. Железобетонные формулировки в науке — конец познания. Ученый обязан быть вечно над пропастью неизведанного, вечно стремиться перелететь ее и не мочь перелететь! А что? Если бы материя имела завершение сама в себе, не существовало бы Космоса, жизни, прогресса! Материя — это как бы зерно с беспредельной, неисчерпаемой потенцией, словно бездна, вечно расширяющаяся.

Поэтому, Сергей, твои сумасшедшие мечты о прорыве в сверхмерность — это воля материи, звучащая в нас! Слышишь?»

Слышу, слышу, друг мой? Всегда помню! Знаю, что не подведешь, не предашь!

Найдутся и еще энтузиасты. Хотя впереди столько преград!

Раздумья Сергея прервал стук в дверь. В кабинет заглянула старенькая ласковая женщина в черном платке. Это была домашняя работница.

— Что вам?

— Там гости, Сережа, какие-то. К тебе.

— Гости? Так поздно?

— Гости. Видать, издалека, из-за границы. На голове целая копна наворочена. Из арапов, что ли…

— Из арабов? — усмехнулся Сергей. — Может быть, ученый? Не предупреждали. Ну, просите…

Старушка исчезла. Вскоре в прямоугольнике дверей выросла высокая белая фигура с тюрбаном на голове. «Индус», — подумал Сергей.

— Не совсем так, — сказал неизвестный, как бы отвечая на мысли ученого, и сложил руки в традиционном приветствии Востока.

— Вы умеете читать мысли? — смущенно спросил Гореница, отвечая гостю легким поклоном.

— Да. Это весьма легко. Все видно на лице. Извините, я не назвал себя. Кемал Синг. Биолог, физик, медик.

— Ого!

— Вас это удивляет?

— Нет. Теперь время синтеза. И все же — такое бывает не часто.

— Я не индус. Моя родина — в других краях. Меня заинтересовала ваша страна, ее философия, традиции, тайны. Разумеется, имя, названное мною, тоже условность. В Индии это обычное дело. Вас интересует мое настоящее имя?

— Нет, — сухо ответил Сергей.

— Прекрасно, — сказал гость, внимательно разглядывая хозяина. — Ведь большинство людей этим интересуются — именами, положением в обществе, званиями, но не сутью…

— Меня не интересует то, о чем вы вспомнили.

— Знаю. Меня тоже заинтересовал не ваш статус доктора наук.

— Исследователю тайны звания ни к чему, — согласился Гореница. — Кстати, где вы изучали наш язык?

— О, я знаю большинство земных языков.

— Как вам удалось их изучить?

— Я их не изучал.

— Вы хотите заинтриговать меня? — улыбнулся Гореница. — Извините, я плохой хозяин, вот здесь удобное кресло, прошу садиться. Еще раз извините. Хотите кофе?

Может быть, вина? Или коньяк?

— Не пью, — ответил Синг, стоя у двери и глядя немигающим взором на ученого. — Не беспокойтесь. Отбросим светские условности.

Что-то знакомое показалось Сергею в лице гостя, в его манере, в глубоком холодноватом взгляде. Что-то давным-давно известное. Но где, когда, откуда?

— Хотите припомнить, где мы встречались?

— Снова читаете мысли?

— Слышу, — возразил гость.

— Ну что ж. Я не умею замыкать мысли.

— Когда-то это вам удавалось.

— Когда? — удивился Сергей. — Мы где-то встречались?

— Не в этом мире.

— А, — рассмеялся ученый. — Вы имеете в виду метемпсихоз, перевоплощение? Ну, это весьма проблематично. К тому же есть иные объяснения генной памяти…

— Я имею в виду нечто другое, — молвил Синг. — Впрочем, мы уклоняемся от того, ради чего я прибыл к вам. С вашего разрешения — я теперь сяду. Спасибо. Мне тут удобно. Если можно, я поверну лампу вот так. Не люблю яркого света.

— Я слушаю вас, — кивнул Сергей, сев напротив гостя.

— Узнал о вас в Индии. Читал вашу книгу «Проблема многомерности». Замечательно.

Теоретическая бомба.

— Ну, не совсем. Похожие идеи высказывались многими мыслителями, в древности и теперь. Особенно на Востоке…

— Да, разумеется. Метафизика Востока подошла вплотную к анализу многомерности.

Некоторые исследователи, безусловно, пробивали ограничения временно-пространственного коллапса, выходили в соседние сферы, но…

— Что?

— Они не могли открыть принципиально новой эволюционной спирали для человечества. Знаете, у Рамакришны есть чудесная притча о соляной кукле, решившей исследовать океан. Она приходит к воде, погружается в нее, углубляется, восхищается (ах, ах, как хорошо, я таю, таю!) и — навсегда исчезает, тает без остатка.

— Остроумно, — сказал Сергей. — Я помню эту притчу. Весьма кстати. Одиночные эксперименты, тем более если они заканчиваются сумасшествием, или смертью в самадхи, или религиозным экстазом, прекращающим сознательную самоэволюцию… все это успеха не принесет…

— Согласен, — молвил Синг. — Поэтому я и обратил внимание на ваши идеи. Оставил свою лабораторию у Даджилинга, приехал в Москву. Там меня познакомили с учеными, руководителями Академии. Познакомили с весьма странными работами по проблеме параллельных миров, «теневых» миров, антимиров. Но все это не то. Это как бы продолжение той же надоевшей эволюционной карусели, нагромождение известного в неизвестном. Я высказал пожелание увидеть вас, ибо мои работы шли в том же ключе — овладение бытием мгновения, а значит — прорывом в вечность. Мне дали рекомендации к вам. Они где-то здесь, в портфеле…

— Не беспокойтесь. — Сергей остановил гостя жестом. — Мы договорились — прочь формальности.

— Хорошо. Я сразу же приступлю к делу. Прошу взять меня на Луну.

— Вот как? Какие основания для такой просьбы?

— Я принесу пользу. Весьма значительную. Всю жизнь экспериментировал в сфере многомерности.

— Извините, — отозвался Гореница, — если вы меня будете знакомить с астральными и прочими сферами, то…

— Храни меня господь, как говорят у вас, — засмеялся Синг, и в его черных магических глазах сверкнули синеватые искры. — Никогда не уважал менторов. Да еще мистических. То — сфера теории. А теорий, как известно, столько, сколько теоретиков. Возможно, в тех допущениях и есть рациональные зерна, но мое кредо — чистая практика!

— Это другое дело! — одобрительно сказал Гореница. — Но что вы можете предложить, если мы вас возьмем на Луну?

— Я знаю — ваше строительство необычно. — Синг серьезно взглянул на Сергея. — Там планируются разнообразные эксперименты. Но главная ваша проблема — чувствительные психомедиаторы. Верно?

— Да. Это так.

— Предлагаю свои услуги именно здесь. Вы уже могли убедиться, что я легко читаю мысли.

— Ну, это проще. Такие люди есть и у нас. Это, в конце концов, артистизм. Что вы умеете еще?

Синг указал рукою на маленькую фаянсовую игрушку, стоящую на противоположном конце стола.

— Что это?

— Японский сувенир. Когда-то пришлось бывать в Токио на симпозиуме, купил. Он вам нравится?

— Подходящая вещь для эксперимента. Внимательно смотрите на сувенир. Теперь на мою ладонь…

Синг раскрыл длинную чувствительную ладонь, на ней ничего не было. Он сложил пальцы в кулак. Сергей вопросительно поглядывал то на гостя, то на куклу.

Гость сосредоточился, чело его потемнело. Гореница явственно увидел, как очертания сувенира таяли, исчезали. Все. На том краю стола нет ничего.

Синг раскрыл ладонь. На ней лежала игрушка.

Гореница засмеялся.

— Фокус. Вы там, на Востоке, все мастера на иллюзии. У нас есть такие ловкачи в цирке…

— Извините, — холодно возразил Синг. — Я считал, что вы воспримете феномен серьезно. Я прибыл издалека не для фокусов.

— И все же… я экспериментатор-скептик. Пока есть возможность обмана, я не приму на веру даже то, что видят мои глаза.

— Попробуйте усложнить эксперимент, — сухо предложил Синг.

— Отлично. Дайте сувенир. Я ставлю его на место. Теперь… чем бы его накрыть?

Ага, вот прозрачный колпак. Стекло. Теперь — пожалуйста. Делайте вашу трансмиграцию и телепортацию…

Когда сувенир исчез из-под колпака, придерживаемого рукою Сергея, в комнате наступила тишина. Ученый внимательно посмотрел на гостя, который невозмутимо переложил игрушку из ладони снова на стол, затем одобрительно воскликнул:

— Замечательно! Но как это вам удалось? Надеюсь, это не тайна, как у фокусников или у факиров?

— Разумеется, нет. Я приехал для того, чтобы предложить научную помощь, а не демонстрировать феномены…

— Это мне нравится, — доброжелательно воскликнул Гореница. — Тогда объясните, пожалуйста…

— Погодите, — вздохнул гость. — Это результат долголетних тренировок.

Концентрация психоэнергии. Если человек умеет ее концентрировать, это позволяет владеть низшими градациями субстанции-материи. К тому же не забывайте, что психическая энергия под контролем самосознания может действовать целеустремленно. Короче, когда я прикажу, чтобы излученный мною психический импульс-квант дезинтегрировал этот сувенир там и синтезировал его в моей ладони — задание выполняется безукоризненно. Успех зависит от напряжения энергии!

— Замечательно! — обрадовался Гореница, поднимаясь с места. — Это то, о чем я мечтал. Соединить мощную энергостанцию и биомедиаторы определенной психонастройки. Это позволит глубоко проникать в недра материи, времени и пространства, анализировать строение континуума, проверять наши теоретические предпосылки и ставить новые задания. Вы своевременно появились. Вот моя рука!

— Это я вас должен благодарить! — Синг пожал руку ученого. — Откровенно говоря, не надеялся, что вы захотите так серьезно воспринять незнакомые идеи…

— Было, было! — весело ответил Гореница. — Теперь все меньше ученых, отрицающих незнакомые идеи только потому, что они нетрадиционны! Итак, решено. Я возьму вас в свою группу! Что относится к полету на Луну — не обещаю твердо. Посоветуюсь в Академии. Завтра — условимся. А теперь — отдыхайте…

Глава 4. Зов из прошлого

Григора словно подменили. Ходил как в воду опущенный. Не смеялся, не шутил.

После работы сразу же спешил домой, замыкался в своей комнате, читал, чертил схемы, что-то писал.

Дед Микита подсмеивался. Пробовал донять его остротами.

— Разлюбила, что ли? Другую найдешь! Они все теперь такие — ветрогонки! Не печалься, Григорчик, пусть им то да се! Вот и моя баба, это теперь она будто ничего, а в молодости — глазищами своими только стрель, стрель, стрель! На все стороны!

— Ври, ври, старый гуляка! — беззлобно отвечала баба Мокрина. — Меня тебе не донять! Таким ты был и смолоду. Трепло. Таким и остался. Верно люди говорят, что горбатого могила исправит!

— Эге, теперь уже врачи горбатых исправляют, — смеялся дед. — Сам читал.

— Горбатых, может быть, и лечат, а твоего языка вреднющего, наверное, никакой дохтур не вылечит. Разве что отрезать?

— Кто же тогда тебя пилить будет? — хохотал дед. — Ты ведь умрешь от тоски.

Так старенькие хозяева пытались расшевелить парня, но он оставался хмурым, неразговорчивым. Иногда даже нелюбезным. На ходу что-то перекусывал на кухне, быстренько возвращался в комнату и снова замыкался. Залегала тишина. Старики переглядывались, горестно покачивали головами.

— Свела с ума, проклятая, — ворчал дед.

— А вдруг дело какое-то… государственное…

— Какое там дело! — махал рукою дед. — Дело так не засушит. Это лишь женская стать способна с человеком такое сотворить…

Галя в самом деле закрыла белый свет для Григора. Только и думал о ней. А засыпал — какие-то чудища надвигались на него, бандиты, преследования терзали изнемогающее подсознание. Он похищал Галю из высоких замков, угрюмых башен, спускался по шатким лесенкам над пропастями, скакал на коне рядом с нею, бился с врагами на саблях. Иногда, убегая, срывался со скалы, падал в бездну и вырывался из объятий сна весь в холодном поту.

Шеф требовал: скорее, скорее! Думай, собирай материалы, распутывай клубочек. Где чаша? Куда исчезла Куренная? Почему убили ее отца?

Что он мог ответить? Пересказать легенду? Полубезумные бредовые видения Куренного? Для фантастического рассказа подходит, но для серьезного детектива — абсурд!

Расспрашивал соседей по улице Покрученной. Бывал у людей, живших недалеко от места преступления. Ездил на Полтавщину, встречался с Кравчиною, бывшим другом Куренного. Возникала весьма интересная гипотеза. Фантастическая, но опирающаяся на логику.

Куренной в самом деле нигде не прятался от правосудия. Не было нужды. Следствие показало, что виновен в хищении главбух водочного завода, за что он и отдан под суд. Дальше. Куренной вернулся домой в той же одежде, в которой уехал на охоту три года назад. Кравчина подтверждает это. Рассказы Кравчины и других «приятелей» Куренного тождественны с его записками.

Чаша — не выдумка. Ее видели, держали в руках десятки людей. От работников милиции на Полтавщине до научных сотрудников в Институте физики. Вещь в самом деле необычная. Во всяком случае, чаша обладает свойствами, еще неведомыми земной науке. Значит, следует допустить, что где-то существует лаборатория, синтезирующая такие вещи. Тогда зачем она это делает? Преступники? Зачем им это?

Продавать такие чаши — выгода невелика. Да и зачем подпольным мастерам награждать Куренного таким «сувениром»? Чтобы оправдать его потустороннюю одиссею? Несерьезно! Если бы кто-то достиг такого результата в технологии, то наверняка получил бы Нобеля! Как пить дать! Зачем ему прятаться?

Возможно допущение из области неведомого: сдвиг фазы времени. На три с половиною года. Для Куренного в том субъективном времени прошло около часа. Иллюстрация к теории относительности. А встреча с отцом, с предками? Как объяснить эти видения? Возможно, это психогенетические наслоения, динамические видения подсознания, своеобразный сон? Мозг Куренного не мог адекватно воспринять иной реальности, иного измерения. И таким образом сформировал фантастическую галлюцинацию…

А в самом деле — он побывал в некоем параллельном мире, где мыслящие существа дали ему чашу, чтобы та вещь попала в трехмерность. И не просто куда-то, а в руки Гали. Значит, акция целенаправлена.

Кто-то также знал, что Куренной побывал в параллельном мире. За ним следили. За чашей тоже. Значит, были посвящены в ее значение. Это могли быть только мыслящие существа иных миров. Земные люди ничего не знали о чаше и не имели практической возможности знать.

Чаша похищена. Галя тоже. Куренной убит. Отец им не нужен. Нужна она. Вероятно, Галя обладает некими способностями, которые в сочетании с чашей дают нужный результат. Есть в этом хотя бы зернышко истины? А вдруг все окажется миражом, мыльным пузырем?

Нет, нет! Прочь сомнения! Пока что все логично и последовательно. Надо идти дальше.

Жители Святошина, коттеджи которых расположены недалеко от места события, подтвердили, что были свидетелями странного феномена — появления огромного диска, подобного исполинскому волчку. Явные признаки НЛО — неопознанного летающего объекта. Сначала Григор пренебрежительно отнесся к этому. Затем старательно расспросил людей о малейших подробностях.

Бова ввел в свою картотеку термин НЛО. Перечитывал все, что имело отношение к проблеме. Существовали самые разнообразные мнения. Многие считали аномальные явления фикцией, атмосферными феноменами, оптическими эффектами; иные утверждали, что НЛО — это исполинские шаровые молнии; третьи уверяли, что мы имеем дело с энергетическими порождениями электромагнитного поля Земли, своеобразными живыми или даже мыслящими существами, которые «питаются» грозами, индукционными токами высоковольтных линий, потоками солнечного ветра или бета-распадом, возникающим в процессе ядерных реакций (именно поэтому их, мол, часто видели над атомными центрами). Объясняли НЛО и как создание земных инженеров, своеобразных капитанов Немо, прячущихся от людей в недоступных местах. И наконец, были ученые, выдвигающие самые фантастические допущения.

Первая гипотеза: НЛО — корабли с далеких планет. Вторая: аппараты иных измерений пространства, где существует параллельная эволюция. Третье: это посланцы нашего собственного будущего, устройства для путешествия во времени, способные проникать в прошлое.

Григор размышлял: жителям Венеры, если они есть, или там Марса, альфа Центавра — зачем Галя? Чаша? Вообще любые земные события? Тут замешаны существа, знающие Галю. Ведающие, кто она. Значит, она несет в себе информацию иных миров? И возможно, он, Григор, тоже оттуда? Тогда его сновидения и имеют какой-то смысл?

В тех видениях раскрылась космическая драма человечества Системы Ара, существующей в параллельном измерении. Ариман не оставил в покое беглецов, он в бдении и наблюдает за ними. Тем более что он в лучшем положении. Знает все, имеет супертехнические возможности, космическое могущество.

Григор изложил свою гипотезу шефу. Ограничился логическими выводами, для убедительности пересказал несколько гипотез советских и зарубежных ученых о параллельных мирах, НЛО, о путешествиях во времени.

Шеф слушал спокойно, сложив руки с рыжими волосами на груди, кивал. Ничего нельзя было прочитать в его серых равнодушных глазах. Когда Григор закончил, шеф покрутил пальцем возле виска.

— Ясно! Тю-тю! — вздохнул он. — Докатился!

— Вы что? — вспыхнул Григор. — Считаете, что я рехнулся?

— Может быть, не полностью! Но кандидат. Кандидат, голубчик ты мой! Есть кандидаты наук, а ты — кандидат на психа, на первоклассного чокнутого. Тихо, не перебивай! Ну что я доложу вверх? Что скажу ученым, требующим чашу? Что Галю похитили, а отца ее грохнули пришельцы из параллельных миров? И сперли волшебную чашу? И незачем теперь ученым надеяться на возвращение чудесного сувенира, потому что теперь им восхищаются где-нибудь в четырехмерном или пятимерном пространстве? Какой-то там многомерный тиран или деспот подарил его в день рождения своей капризной дочке' — Вы демагог, шеф! — не сдержался Григор.

— Что? — вспыхнул шеф.

— Я говорю — вы демагог. Что вы на меня кричите? Все факты ведут к этой именно гипотезе. Зачем нам прятать голову в песок, словно страусам? Чего мы боимся?

— Знаешь, голубчик, если я начну вести дела с участием потусторонних рецидивистов, то сюда устремится несколько санитарных машин с десятком здоровенных парней-санитаров…

— Я вас понимаю, — горько ответил Григор, — но реальность нельзя втиснуть в догмы, как бы нам этого ни хотелось. Я уже вам говорил, что криминалистика — это не только явление земной социологии. Это частный случай Космического Права. Нас должны интересовать не только мелочные нарушения законов патологическими ублюдками, но и вселенские преступления целых эволюции. Возьмите хотя бы экологические преступления человечества против всей биосферы…

— Те-те-те! — Шеф отмахивался руками от пылких слов Григора. — Поехало-покатилось! Отдаю тебе должное. У тебя прекрасное воображение.

Богатейшее! В свободное время накатай фантастический роман. Сильный романище будет! А я прочитаю. Слышишь? А на работе — дудки! Я запрещаю тебе об этом болтать!

— Как это?

— А так. Только моя любовь к тебе…

— К чему здесь любовь? — запальчиво возразил Григор. — Факты…

— Именно так. Факты. А их — нет. Даю тебе новое задание. Успокойся, влезешь в новые материалы, информацию. Остынешь. А появится что-то доказательное — помозгуем, обсудим. Вот так…

Раздвоилась душа Григора. Шефу удалось посеять сомнения. С одной стороны — убедительная цепочка собственных умозаключений, приводящая к фантастическим решениям; с другой — трезвый анализ шефа.

Да и как мог бы поступить Бова, если допустить, что его сумасшедшая гипотеза подтвердилась? Погрозить кулаком в многомерность? Ругать мифического Аримана?

Сесть в позе лотоса и сосредоточиваться, чтобы телепортировать себя в потусторонние миры для освобождения Гали? Смешно, горько, неосуществимо! Надо прислушаться к мнению шефа. Работать, работать и вместе с тем не оставлять размышления об этом деле.

Кто знает, не повисла бы вся эта история в воздухе, если бы не случай. А впрочем, что такое случай? Как понять, почему с нами происходят те или иные встречи, почему вспыхивают в сознании те или иные мысли, всплывают в сознании неожиданные образы, изменяющие впоследствии всю жизнь. И не только свою, а жизнь многих людей…

Григор любил прогулки в Ботаническом саду Академии наук. Там было спокойно, тихо, отлично думалось. Бова отыскал в помещении бывшего монастыря кучи старинных книг — заброшенных, почти бесхозных. Получив разрешение у администрации Института археологии, он начал в них рыться. Среди различных житий, поучений, молитвенников, требников, древних библий случались интересные летописные страницы, с которых оживали реальные люди — со своими заботами, горячими чувствами, болями и муками, трагедиями и поисками.

Все это было весьма интересно, но один рукописный свиток Григора буквально поразил. Перечитывал славянскую вязь снова и снова, не веря собственным глазам.

Достоверность записи, оригинальность были несомненны.

Он осуществил перевод писаний монастырского монаха, жившего в конце прошлого столетия. И вот что там было написано…

«…Горе нам, грешникам неслыханным. Последние дни наступают. Явные признаки пришествия Антихриста, сводящего, как указано в писании, и огонь с неба, чтобы искусить даже избранных. Горе, горе живущим на земле, ибо в страшной ярости сошел к ним диавол, знающий, что недолго ему царствовать!

Нет любви среди братии монастырской, нет смирения, братия ищет светских наслаждений и непотребностей. Нет жажды духовной, жажды сладкой молитвы Иисусовой, подвига во имя Божие. Вот и проложил лукавый пути к обители святой через сердца неверные, необрезанные.

Дива дивные творятся в обители. Видела братия вихрь огненный в саду над озером.

А из вихря того две фигуры пылающие выходили и в келии женские проникали, в подземелья монастырские опускались. После проклятых посещений адскою серой и смолою воняло больше недели.

И появилась после посещения сатанинского монахиня в женской обители. Странная она, свирепая, бесноватая. К службе не становится вместе со всеми сестрами, бродит в саду, то плачет, то хохочет, то ломает руки. Вот как опутал ее лукавый в сети адские. А еще возможно, что она не бесноватая, а сама диаволица? И внедрил ее вождь аггельского племени в обитель святой братии для искушения, для растления. А еще дружит та чертовка с Марией-монахиней. Тянется лукавое семя к родному корню. Я давно примечаю, что Мария-монахиня неравнодушна к врагу рода человеческого. Ее видения, рассказы о Христе-Владыке (Господи, прости меня, раба недостойного, что вспоминаю Имя Твое Святое вместе с негодными именами) открывают для имеющих глаза, чтобы видеть пути подлые сил преисподних.

И смущает дочь лукавая души монахинь невинных, рассказывает им небылицы о своей прошлой жизни. Будто жила она в мире, которому еще надлежит быть через сто лет.

Утверждает, проклятая, будто тогда уже почти не будет монахов и монахинь, люди станут забывать церковь, будут полагаться на собственные силы, а не на Божью волю, что полетят они к звездам небесным и Господь не ударит по нечестивым змеям огненным молнией праведною. О, горе нам!

Можно было бы изгнать бесов из несчастной дочери лукавого, но она упрямится, не желает, дабы ее исцелили святою молитвою. Утверждает, что здорова, при своем уме, не требует молитв. Чего еще надо, дабы уразуметь, что она — под рукою сил сатанинских. А еще мне странно, что игуменья женской обители Агафия защищает ее, оберегает от кары справедливой, ибо наша братия уже требовала поставить чертовку перед крестом животворящим, чтобы увидеть, как станет корчиться дух черный в ее теле смердящем. Вот и донимает меня мысль неотступная — не замешана ли в деле безбожном и матушка Агафия, Господи, помилуй мя и прости!

Имя той чертовке нарекли Василина, но сама себя она называет Галей Куренной.

Расспрашивали, где ее отец-мать, однако она не могла назвать родни своей. А выдумала адскую историю о том, что жила она, дескать, в грядущем мире. Вот до какой выдумки доходит хитрость лукавого!

А Мария-монахиня тоже семя чертовского. Правда, родители у нее известные, рода она дворянского, но все это ничего не доказывает, ибо сила врага рода человеческого велика, не напрасно же называл его Христос-Владыка отцом лжи. Имя светское Марии-монахини Катерина, а сама себя называет она Юлианой. Не дочка ли она духовная Юлиана-отступника, апостата древнего, сохрани Боже нас и заступи!

А наблюдая за теми чертовками, подслушал я странные речи, кои и уразуметь трудно. Рассказывали дочери ада друг дружке о том, якобы жили они в удивительных мирах и имели там иные имена. И радовались они, и плакали, и целовались. Диво дивное, и только! И тогда я уразумел, что те монахини — грешные ангелы, жившие когда-то на небе, а теперь за грехи свои свергнутые в ад. А из ада послал их лукавый в обитель святую, чтобы братию невинную затянуть в свои сети, вот и распускают небылицы всякие…

И решил я не оскверняться, не жить в опозоренной обители. Похороню себя живьем в пещере, буду ждать там трубы архангела. Уже секира у древа, все признаки налицо.

Явление Антихриста, запустение вокруг, безверие, охлаждение сердец в кругу братии Христовой. Кто чистый — да очищается, кто оскверненный — да сквернится!

Се, гряду скоро! Эй, гряди, Господи! Аминь!

Знаю уютную пещерку около Витачева, третья долина от Стаек. Давно уже присмотрел ее, когда ловил рыбу для монастыря. Там будет мой последний земной покой. Оттуда пусть и позовет меня ангел Господень при последней трубе.

Боже Милостивый, прости мя грешного, коли я не так рассудил своим убогим разумом. В ожидании Страшного Суда надеюсь на Твое Милостивое решение! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Аминь!..»

…Выслушав Григора, шеф заметался по кабинету, ухватившись руками за голову.

— Убил! Наповал! Что мне со всем этим делать! Что?

Успокоившись, он пододвинул к себе перевод свитка старого монаха, внимательно перечитал. Постучал кулаком по собственному лбу.

— Нет, нет, я не сплю. Быть может, твой бред в самом деле имеет под собой какую-то почву?

— Я же говорил! — обрадовался Григор.

— Знаю, знаю, что ты говорил! А мне каково? Перековываться? Это же не винегрет, а система взглядов! Ты считаешь, так просто все это провернуть в уме? Даже книгу перевести с языка на язык — морока, а взгляды, убеждения…

Он схватил Григора за плечо, встряхнул его. Хитро подмигнул.

— Будь что будет! Пусть снимают с меня кожу — вытерплю! Даю тебе карт-бланш!

Действуй как хочешь! Только гляди — внимание, терпение, рассудочность…

— Да я… как вихрь! — воскликнул Григор.

— Вот-вот! Вихрей именно не надо. Ты же сам говорил — Космическое Право! Хе-хе!

Тут мало нашей конторы. Валяй-ка ты, друг, к ученым, к теоретикам. Не ожидал?

Думал, шеф дуб? А? Ну-ну, не оправдывайся! Было, было! Пусть я и дуб, но о тебе не забывал, имею интересную кандидатуру для знакомства. Только он тебе поможет…

— Кто?

— Сергей Гореница. Слыхал?

— Конечно! — взволнованно ответил Григор. — Встречался с ним случайно в одной компании. Известный физик-теоретик. Но работы его закрыты. Проблемы многомерности…

— Вот-вот. Проблемы времени, пространства, параллельных измерений. Фантастика.

Впрочем, финансируется его дело. И прилично. Видать, что-то реальное. Хе-хе. На Луне что-то маракуют. Я согласую с кем следует. Гореница тебя примет. Поговори с ним. Все начистую. Серьезный человечище. Конечно, абсолютная тайна. Это он, понятно, поймет. Ну, иди, Григорчик! Чует моя душа — дров наломаешь. Но что делать? Иди. Ни пуха ни пера!

— К черту! — радостно ответил Бова.

Гореница молча слушал Григора. Глаза прикрыл, будто спал. За окнами проносились троллейбусы, автомашины, смеялись дети. Над Лаврою с криком кружило воронье, осенние листья падали на землю. Как всегда. Только мысли собеседников путешествовали в неизмеримых глубинах Вселенной.

Когда Бова замолчал, Гореница поднялся с кресла и начал мерить комнату из угла в угол. Иногда останавливался, поглядывал на взволнованного парня и снова шагал, словно пытался раскрутить незримую спираль. Затем, остановившись возле Бовы, ученый заглянул в его глаза. В зеницах замерцали огоньки сумасшедшей решимости.

— Принимаю весь ваш бред! Ведь сходится! Все сходится. Я нашел Черный Папирус. А вы принесли информацию о его происхождении, не ведая, что он в моих руках.

Здорово! Разве это не доказательство? Разве не подтверждение самых буйных гипотез? Мы слишком законкретизировали свои чувства, свою историю, космогенезис.

Для меня ваш рассказ — не сказка!

— Правда?

— Истинная правда! — горячо подхватил ученый. — Дело ведь не в том, точно ли такие имена у людей далекого мира, которые вы назвали, такие ли параметры тех планет, точна ли космоистория иных сфер! Ведь все это — весьма относительно. Вы могли многое домыслить, перекрутить, дополнить своим, субъективным, земным, усвоенным здесь. Но в корне — не вымысел, не фантасмагория! Научная рутина — словно паутина на руках и ногах познания. Но мы разорвем ее. Грядущая наука будет бесстрастна и мужественна. Начался исток нового пути, началась небывалая работа. Не мечты, не прожекты, а практика, эксперимент. Неслыханный эксперимент, прокладывающий мост над временами и сферами. Вскоре — грандиозное строительство на Луне, кое-что уже туда отправили. Я тоже в кратчайшее время улетаю. Для людей грядет новое рождение. Разрушение привычных представлений. Это болезненно, тяжко, но иного пути не найти. Космическая Эра — не походы кочевников среди степей и лесов. Нужны смельчаки, энтузиасты, первопроходцы. Я рад, что вы пришли. Такая грандиозная гипотеза! Все переплетено в чудовищный узел. Все логично, сказочно и… реально! Хотя и бредово! А поэтому спрошу: что вы предлагаете?

— Себя! — серьезно ответил Григор.

— Для эксперимента?

— Да.

— Вы хотите прорваться в прошлое?

— Иного пути нет. Если моя гипотеза имеет смысл, то я встречусь с Галей. И с Юлианой-Марией. Они обе смогут перейти в настоящее. Вы понимаете, что это даст?

— Еще не понимаю, — покачал головою Гореница. — Вернуть Галю — это ясно. Она — житель этой эпохи. А Мария-монахиня, если она существует, или Юлиана…

— Поймите, — пылко возразил Григор, — что она не просто человек, а носитель инопланетной информации. В ней несколько существ, несколько эволюции, как, впрочем, и в нас с вами! Она чужда среди тех монахов, среди равнодушного мира.

Тут она встретится с близкими душами — быть может, такое объединение даст новый толчок, поможет открытию новых возможностей…

— Заманчиво, заманчиво! — поблескивая глазами, сказал Гореница. — Первые тропинки в горах времени. А на пути — преграды, битвы. Этот, как его…

— Ариман…

— Да, да. Космос — не уютная обитель. Следует не только пробиваться в иные фазы времени, но и помнить об осторожности. Весьма!

— Понимаю.

— Ну что ж. Первый эксперимент. Набросаем план. Место известно. Время — тоже. Не так ли?

— Да. В рукописи есть месяц, день, год. Поправка на старый стиль, конечно…

— Понятно. Это облегчит дело. Мы сможем осуществить кратковременный прокол континуума. Скажем, на час. Для более длительного импульса не хватит пока что энергии. Поскольку известно, где эти монахини пребывали, то можно сразу их разыскать, собрать в одно место и телепортировать в современность…

— Вы так просто об этом говорите, — со слезами на глазах произнес Григор, — а у меня сердце разрывается…

— Понимаю, понимаю, — дружески ответил Гореница. — У вас не только научный интерес, а… любовь. Это более сильный стимул, нежели у меня. Впрочем, кто знает. Меня тоже ведет некая непреодолимая сила. Издавна. Иногда устает душа, тело, а сердце стучит: дальше, дальше, действуй, соревнуйся, пробивай!

— Так что? — с надеждой спросил Григор. — Решено? Вы меня берете?

— Беру! — твердо заверил ученый. — Впрочем, с одним условием.

— Каким?

— Провести некоторые добавочные поиски. Там, в записках монаха, указывается, что он готовился живьем похоронить себя. Вполне вероятно, что замысел осуществлен.

Ориентировочно известно, где это должно было произойти. Вы понимаете?

— Не совсем…

— Нам следует отыскать место самозахоронения монаха. Это будет замечательным подтверждением версии. Ибо записи — еще не абсолютное доказательство. Бывают случаи умопомрачительных совпадений. Феномен ясновидения, проскопия, то есть видение во времени. Короче, парапсихологическая фантазия черноризца.

Своеобразная психологическая новелла. Итак, лучше проверить. Если мы найдем труп, тогда смело можно экспериментировать дальше.

— Согласен, — сказал Григор. — Я иду…

В Стайках Григора ожидал новый сюрприз. Поражающий, невероятный. Учитель школы-интерната открыл древнее убежище и нашел в нем засушенного, как тарань, монаха. Считали, что он мертвый, но гость из прошлого ожил. Постепенно пришел в себя. Жил в хатке при школьном саде, ревностно выполнял обязанности садовника, почти ни с кем не разговаривал. Ученик девятого класса Коля Савченко, откопавший его, кое-что рассказал Григору, и перед ним открылась удивительная страница ушедшей жизни…

…Голос матушки Агафии гремел под куполом храма, эхом раскатывался в закоулках, падал молниями на склоненные головы монахинь.

— Слуги диавола Блудницы! Вам приготовлено от Бога не райское блаженство, а неугасимый огонь, неслыханная кара! Не спасаться пришли вы сюда, а тешить свои телеса! Срам и позор! К молитвам, к труду ленивы. А в город убегаете, встречаясь с преступным семенем адамовым. Грядет Страшный Суд, и не ждите милости! Господь отвратит от вас Лик Свой и велит ввергнуть всех в геенну огненную, где скорпионы и гады, где…

— Нет, нет! — страшно закричала монахиня Мария, срываясь с каменного пола и заломив руки над головою. — Неправда! Неправда!

— Пади ниц! — грозно воскликнула матушка Агафия, ткнув костлявым пальцем в монахиню, словно хотела продырявить ее насквозь. — Пади и замри!

— Вижу! — не смолкала монахиня. — Вижу Страшный Суд! Вижу трон Божий!

— Ну — говори! — властно приказала настоятельница, внезапно переменив свое решение. — Если сподобилась иметь видение — говори! Мы решим — от Бога оно или от Сатаны! Зовите монахов-братьев, пусть и они послушают…

Храм заполнила черная толпа. Она окружила Марию-монахиню, внимательно, строго вглядывалась в ее бледное лицо, вдохновенные сверкающие глаза.

— Что видишь? — поинтересовалась Агафия.

— Вижу… Началось, — прошептала Мария.

— Слушайте, братья и сестры! Слушайте!

— Потемнело солнце, — торжественно вещала монахиня. — Свернулось, словно свиток, небо. Угасли звезды…

— Угасли звезды, — поплыл зловещий гомон между братией.

— Мрак. Облака. А между облаками — престол сияющий.

— А видишь Судию? — спросила игуменья.

— Еще не вижу, — судорожно ответила Мария. — Дрожат народы. Раскрывается сияющий покров. Дитя чудесное идет, садится на престол…

— Дитя? — удивились монахи.

— Дитя, — радостно подтвердила Мария. — Синеокое дитя. Златоволосое. Веселое.

Улыбнулось народам, собранным вокруг. Я слышу голос нежный: «Идите ко мне все труженики и убогие. Я дам покой и радость. Пусть руки ваши отдохнут от рала и меча. Пусть отдохнет земля. Пусть отдохнет и кровь от вечного пролития. Пойдемте в Сад Отца, я всех вас научу играть…»

— Что она мелет? — воскликнул монах Василий — высокий, грозный. — К чему тут Страшный Суд и некое дитя?

— Тихо! — приказала матушка Агафия. — Пусть говорит. Что видишь?

— Дети устремились к нему, — счастливо молвила Мария, закрывая глаза. — Матери кинулись к ногам дитяти. И пали перед радостной улыбкой на колени и юноши и девушки. Преступники, тираны и солдаты заплакали слезами страшными… и бросились к ногам его. И засмеялись львы, олени, птицы, змеи. И соловьи пропели все: «Осанна!» И гении склонились у ног своего властителя. Вот он оставил свой престол. Идет… За ним идет весь мир… Земля… Рождается с надеждою и болью в Новый Мир. Вы слышите? Я вижу занавес сияющий, как будто бы лучами сотканный.

Дитя ведет, уводит всех сквозь дождь пылающий, и он смывает прочь со всех пыль озлобления и ярости, кору усталости, сомнения, неверия, тоски… А там… за покрывалом… все озарились неземным сияньем, и родилися снова, будто дети… И сад их ожидает дивный, предвечными отцами, матерями посаженный искони. Дитя смеется радостно и вдохновенно… ведет все дальше, дальше… Я слышу гром. Он потрясает Землю до основ! И в громе том смеющийся Дитяти Глас: «Вот это мой Страшный Суд!»

Мария изнеможенно прислонилась к стене. Ее поддержала монахиня Василина. Агафия сверкнула ненавистным взглядом.

— Слыхали все? Выдумки сатанинские! Разве это Суд? И кто судил? Где карающий Господь? Где огнь пылающий? Где ангелы?

— Зачем вам огонь? — яростно встрепенулась Мария. — Неужто недостаточно огня и муки на Земле?

— Так ты против Святого Писания восстаешь? — зловеще спросила игуменья. — Разве не ведаешь, каков должен быть Страшный Суд?

— Не верю! Не принимаю! Милосердие не судит! Любовь не судит! То — боги человеческие! Мой Бог — Дитя и Матерь! Дитя не может осудить никого!

— Хватайте ее, — воскликнул монах Василий. — Хватайте и несите в келию. Горе нам, горе! Поселился в обители враг рода человеческого. Горе, горе нам! Воистину Страшный Суд у двери!

Василий проходил мимо келий, стучал в двери. Услышав голос, открывал. Низко кланялся братьям, приговаривая:

— Прости, брат, коли в чем завинил…

— Бог простит, брат! А я тебя прощаю. Прости и ты мне…

Обойдя всех, Василий решительно зашагал к вратам монастыря. Там его поджидал игумен мужской обители отец Стефан. Лицо старого наставника сморщилось, как печеная картофелина, он всхлипнул, обнял Василия. Покачав горестно головою, вздохнул:

— Брось-ка свой замысел, брат. А? Перемелется… Помолимся вместе Богу, все страхи развеются… А?

— Нет, — отрубил Василий. — Не удерживай меня, отче! Сами в сетях лукавого запутались — меня отпустите, ради Господа. Сам Антихрист сошел на землю, все признаки, уже наша обитель опозорена, нет места в мире этом для праведника.

Каких еще знаков надобно вам? Сказано: «Когда увидите то, бегите в горы, готовьтесь к часу последнему…»

— Сказано также: «Не ведаете ни дня, ни часа», — попробовал возразить игумен.

Василий тряхнул упрямо черной гривою волос, темные глаза его грозно сверкнули, между усами оскалились зубы. Он поднял руку, словно призывая в свидетели Бога, потряс ею.

— Сказано также: «Когда пожелтеют нивы, то вскоре страда. Берегитесь, ибо в страшной ярости сошел на землю Антихрист, чтобы искусить, ежели можно, даже избранных!» Не желаю я глядеть на позорище! Преподобный отче, не удерживай меня.

Я решил, и кто может меня остановить? Закроюсь в пещере, умру и буду ждать Страшного Суда. Скоро, скоро загремит труба архангела! Скоро, скоро грядет Жених!

Василий склонился для благословения. Игумен небрежно благословил его, развел руками. Сочувственно взглянул на облака в небе лазоревом, на цветущие каштаны в монастырском саду. Причмокнул сухими устами:

— Иех! Красота какая Божья! И не грех тебе оставлять ее? Братия терпит, молится, а ты бросаешь всех в час тяжкий!

— Отче, не искушай меня. Прости, коли завинил. На Страшном Суде свидимся…

— Бог простит, — вздохнул игумен. — Иди, коли решил. Где же ты хоть будешь?

— О том ведает Бог, — неприветливо ответил Василий, двинувшись к вратам. Он забросил небольшую котомку за плечи, вышел за ограду и не оглядываясь зашагал по дороге. Возле Днепра еще раз глянул на сверкающие купола киевских храмов, на белые благоухающие сады по склонам гор, поклонился обители, перекрестился. Возле Корчеватого, под лозами, он отвязал маленький рыбацкий челнок, давно приготовленный для этого путешествия. Перетряхнув охапку сена, Василий положил его посредине, сел сам. Угрюмо вздохнув, прошептал:

— Господи, благослови!

И оттолкнулся от берега, закачавшись на волне. Какой-то усатый дядька крикнул из кустов:

— Что, отче, рыбки захотелось?

Василий, не ответив, гребнул веслом. Раз, другой. Легкая душегубка стрелою выскочила на стремнину. Ее подхватило, понесло по течению.

Проплывали мимо челнока песчаные кручи, нежно-зеленые кусты весенних лоз, кряжистые дубы на лугах, печальные ивы. Кое-где на волнах покачивались челноки рыбаков.

Возле Плютов Василий пристал к берегу, чтобы отдохнуть. Сев на песчаной круче, монах развязал котомку, вытащил горсть сухарей, глиняную чашку. Зачерпнув днепровской водицы, начал хрумать сухари, запивая. Окончив трапезу, монах достал из котомки Евангелие, прочитал главу.

За спиною послышались шаги. На песок упала тень. Василий закрыл книгу, оглянулся. Из-за кустов вышел седой старик. Он тянул к берегу рыбацкий челнок.

Увидев монаха, приподнял засаленную заячью шапку, вытащил изо рта полусгоревшую трубку, весело воскликнул:

— Здравствуйте, отче!

— Дай Боже! — буркнул монах, поднимаясь.

— Беда — силы нет, — пожаловался старик. — Ветхий уже, растратил силушку за восемьдесят лет. Когда-то было… да, бросал парубков, как котят, через плечо.

Не верите? Правду говорю! А теперь — от ветра клонюся. Охо-хо! Челнок нет силы подтащить к воде. А надо. Старуха рыбки захотела. Надо. Такое дело. Слово бабы — закон. Может, подсобите?

Монах молча подступил к старику, ухватился за борт челнока, подтащил его к берегу. Столкнул на воду. Скупо молвил:

— Садитесь.

— Дай боже вам счастья, отче, — ласково улыбнулся дед. — Не перевелись еще добрые люди.

Кряхтя, он начал устраиваться посреди челнока на коленях, подкладывая под себя подставное сиденьице. Взглянув на угрюмого монаха, спросил:

— Куда это вы? Видать, по смертному случаю?

— Куда глаза глядят, — вздохнул Василий, насупившись.

— Что ж так, сохрани Боже?

— Разве не видите? Антихрист идет по земле. Безбожников расплодилось как тли.

Сатана вселился людям в души. Вера пропадает…

— Верно говорите. Все меняется. Да и то… был я, скажем, дитем когда-то, а теперь — пень гнилой. Так и все в мире. Все, что возникло, родилось, должно сгнить. Эхе-хе! Я вот недавно выучился читать. Сам прочитал Новый Завет. А то раньше, бывало, слушаю батюшку в храме — и ничего не понимаю. Только глазами хлопаю. А теперь — сам. Грамота великое дело…

— Грамота? — строго оборвал собеседника Василий. — Вылезет боком та грамота.

Расплодилось безбожников море. Все жаждут равенства, братства на земле, рая, да чтобы не на небеси, а тут… немедля! Сатанинское семя. Бога им хочется сокрушить!

— Хм! — прищурился дед, и седые брови его подскочили удивленно вверх. — Странные речи слышу. Бога сокрушить? Да коли его можно было бы сокрушить, то какой же он Бог? А если он всесильный, то никто его не победит. Будьте покойны! А что меняются люди или желают лучше жить на земле, то что в том плохого? Растет дерево — высокое и сильное, но придет пора, сгниет, и не хочется падать, а надо.

А на его месте новое деревцо взойдет. Зачем же плакать? Пусть падают ветхие деревья, путь растут новые. Вот так!

— Вольнодумство, — проворчал Василий, хотя слова деда, к удивлению, не гневили его. — Нет страха у людей. На узде у Сатаны идут. Но час последний грядет, грядет Страшный Суд. Тогда все откроется, все станет явным. И содрогнутся те, кто отвернулся от Господа!

— Э, отче, какой там суд! — грустно закивал бородкой старик. — Вот у меня жандармы двух сынов убили. В Сибиряке. На железной дороге они работали. Там забастовка какая-то была, рабочие требовали правды. Против них солдаты вышли.

Сыны мои были заводилами, за народ подставили грудь. Их в темницу. Суд присудил на каторгу. Там они бежали, их поймали в лесу, застрелили… — Дед опустил голову, вытер слезу ладонью, махнул рукою. — А дочка умерла от холеры. Сами остались мы со старухою, как пни трухлявые. А вы говорите — суд, суд. Какого нам еще суда ждать? Тут, на земле, пекло, и суд, и геенна. Ни просвета не видел я всю жизнь, ни утешенья. Как в пекле воистину. Так неужто там, где-то в ином мире, еще горше будет? Эхе-хе, не весьма же тогда гостеприимный наш пан-отец Бог! Он, он, не весьма!

— Надо заслужить вечную жизнь и блаженство, — гневно ответил Василий, садясь в свой челнок. — Мы здесь, на земле, призваны пройти ущелье юдоли и плача, чтобы показать Господу, на что способны. Вера и терпение принесут плату — райскую жизнь.

— А на этом свете, отче? — грустно спросил дед. — Зачем на этом белом свете такая красота? Взгляните на Днепр наш полноводный, на луга… Я шел между травами вот сейчас, пахнут цветы, дух замирает! Пчелки гудут, мед собирают.

Зачем Господь создал красоту здесь? Неужто для того, чтобы она пропадала? Да если бы люди по-братски жили на земле, то какого еще рая человеку нужно? Боже ж ты мой! Да как выйдешь ночью под звезды, как обнимешь оком ту глубину и широту небесную, аж дух твой возносится! Или на рассвете как выедешь на плес днепровский ловить рыбу — тишина вокруг, ни гомону, ни звука, только сердце твое стучит радостно. Туманы плывут над водами. И кажется тебе, что царство Божье в душе твоей. Вот как. Хотелось бы мне еще в будущее заглянуть. Как люди жить там будут? Не напрасно ведь погибают молодые за мир новый, знать, будет он, потому как кровь людская не водица, льется не напрасно…

— Будет новый мир, — с ударением ответил Василий, — только не здесь, на земле, где хозяин мира — Сатана. И войдут в него избранные, которые не осквернились, живя вместе с богоборцами, с кощунниками! Прощайте, дед, мне пора. Жаль, ваше сердце тоже отравлено вольнодумством…

— Гм, — удивился дед. — Слово какое-то странное — вольнодумство. Чем же плохо — вольно думать? Это очень даже нужно человеку — вольно мыслить!

— Обман, сети диавола, — пробормотал Василий и, уже не оглядываясь, поплыл дальше. Слова старика растревожили его, и он не мог понять — почему. И укоризна слышалась в тихом голосе, и какая-то неосознанная правда.

— Господи, сохрани и заступи! — шептал монах, загребая веслом. — Враг рода человеческого жаждет остановить мой подвиг. Но ничто не собьет меня. Велика сила лукавого — знаю. Но десница твоя, Господи, защитит меня, твоего верного раба…

Бормоча молитвы, Василий проплыл Триполье, Халепье. Быстрое течение несло его мимо левого берега, где Днепр делал огромную дугу.

Из-за кустов прозвучал жалобный крик:

— Дядя! Дядечку!

Монах взглянул туда. На берегу стояла девчонка лет десяти с котомочкой в руках, в платье горошком. Она махала ручками-палочками, звала:

— Помогите, дядечку!

— Чего тебе? — недовольно крикнул Василий.

— Перевезите на ту сторону, — несмело отозвалась девчонка. — Замерзну ведь. Уже полдня кричу. Никто не слышит…

Монах завернул к берегу. Посадил девчушку в ногу челнока, оттолкнулся и поплыл к правому берегу. Недовольно ворчал себе под нос. То-се на пути случается, весь мир пытается помешать ему. Хорошо, что уже недалеко. Взглянул исподлобья на посиневший носик неожиданной спутницы, на большие серые, недетские глаза.

— Как это тебя родители отпустили саму в такой разлив?

— Нет у меня никого, — прошептала девочка, цокая зубами. — Сирота я, одна осталась…

Помолчав немного, девочка с интересом взглянула на черную рясу монаха, на камилавку, на длинные космы.

— А что это у вас мундер такой черный? Вы поп?

Василий невольно улыбнулся. «Мундер». Хм. Что ей ответить?

— Это одежда такая у монахов, — неохотно ответил он.

— Монахи? — переспросила она. — А кто это?

— Ну… люди, которые спасаются…

— Спасаются? Из воды — эге? — тревожно спросила девочка. — Два года назад большое наводнение было. Все наше село плавало. Килов — слыхали? Тут, на левом берегу, видите? Так мой тато многих спасал. Душ десять спас. А тогда перевернулся с челном. И утоп. Сам себя не спас, — горестно закончила она.

Помолчав еще немного, всплакнула.

— А мама простудилась. И умерла. И теперь я сама. Где-то в Витачеве дядько.

Пойду к нему. Может, в школу отдаст. А нет — в Киев доберусь. В богадельню… или в патронат. Старые люди говорили, что могут меня подобрать. Выучусь на дохтура, буду спасать людей. Чтоб не умирали…

Василий слушал тот детский лепет, угрюмо глядя над головою девочки на быстро приближающуюся кручу. «Спасал людей, сам себя не спас». В тех немудреных словах Василию снова показался укор, хитрый капкан лукавого, попытка вернуть снова к состраданию, горю людскому, к их ежедневной муке. Нет, нет! Не бывать этому!

Пусть сами решают свои запутанные судьбы, пусть смеются и горюют, ему нет дела до этого обреченного мира!

Челнок ткнулся в глинистую кручу. Девчонка соскочила на берег, поблагодарила. И побежала вверх по тропинке.

Василий еще проплыл около версты. Остановился. Осмотрел место. Именно здесь.

Солнце на закате, он успеет до темноты. Никого не видать, никто не помешает.

Монах вытащил из-под сена мешок с причиндалами, ведро. Взял топор, рубанул днище челнока. Забулькала вода, ударила фонтанчиком. Челнок начал погружаться, стремнина потащила его в водоворот.

Забросив мешок на плечи и захватив ведро, он зашагал по берегу. Внимательно поглядывал вокруг, выискивая только ему известные приметы. Остановился в глубоком ущелье, под кустом акации. Недалеко журчал ручеек. Среди почерневших зарослей прошлогоднего бурьяна Василий разыскал кучку кирпича. Рядом темнело отверстие, монах полез туда, вдохнул прохладный сухой воздух убежища, облегченно вздохнул. Слава Богу, все хорошо, все на месте. В глубине пещеры лежит кучка сена, это его последняя постель.

Вылез наружу. Постоял немного. На Левобережье синяя полоса лесов темнела, насыщалась таинственным сумраком. Днепр катил свои могучие воды. Монах вдохнул весенний воздух полной грудью, прошептал:

— Суета сует! Господи, благослови!

Он взял ведро, зачерпнул из ручейка воды, налил в маленькую ямку возле пещеры, накидал туда глины. Размешал. Когда раствор был готов, набрал его в ведро.

Пролез в отверстие, пододвинул к себе кирпич. И начал возводить стенку.

Накладывал раствор на кирпич, крепко прижимал, подбивал, чтобы ложилось ровно.

Василий ничего не делал абы как.

Вскоре стенка закрыла почти все отверстие. Осталось положить два-три кирпича.

Сквозь тот последний проход к грешному миру внезапно послышалось чириканье.

Василий выглянул. На акации сидел воробей, черным оком посматривал на монаха, удивлялся. И в его чириканье слышался бодрый зов:

«Выходи! Выходи! Выходи!»

— Не обманешь, брат, — прошептал монах. — Нет дураков. Сгинь, диавольское семя!

Положил последние кирпичи.

Стало темно. Нащупав котомку, он вытащил свечу. Чиркнул спичку. Желтый огонек неверным светом озарил небольшую, вырытую в сухой глине келейку.

Поставив свечу на перевернутое ведро, он сел на сено, раскрыл Новый Завет. Начал читать Апокалипсис. Тишина убаюкивала, хотелось спать. Он уже не вникал в смысл видений и пророчеств, о коих читал в Евангелии. Зевнул, перекрестился.

Затем испугался: вдруг найдут кирпичную кладку? Раскроют, вытащат на Божий свет.

Не может быть! Бог поможет. Успокоился. Над отверстием нависает глина. Пойдут дожди, завалит. Никто не разыщет. Бог сохранит его до Страшного Суда.

Погасил свечу. Положил Евангелие на грудь себе. Взял в руки четки. Повторял древнюю формулу, откладывая каждый раз один шарик на четках:

— Господи, помилуй мя, грешного! Господи, помилуй мя, грешного!

Немного погодя ему надоело это делать. Он только повторял слова, смежив веки.

Сознание плыло на волнах, желтые и зеленые круги расплывались в волшебном цветистом просторе.

Ему вдруг захотелось вдохнуть свежего воздуха, наполнить грудь ветром, грозою, услышать пенье жаворонка, захотелось снова взглянуть в серые глаза худенькой девчонки, принять в душу ее дрожащий голосок. Но желанье те были будто во сне.

Руки лежали недвижимы на груди, ноги наливались свинцом. Надвигалась тьмы…

Бам, бам! Ударил колокол! Неужели Страшный Суд? Так быстро?

Эхо звона затихает, удаляется. Уходит в безмерность. Сердце останавливается. Не слышно его ударов.

Наступает ночь. Вечная ночь…

Коля вытер с лица пот, обеспокоенно оглянулся. Кое-где в небе начали появляться прозрачные облачка. Парило. Вероятно, будет гроза. Надо спешить. Если не откопать странной кирпичной стенки до грозы, вода понесет верхнюю глину вниз, и тогда — прощай таинственное подземелье! На нем снова будет добрая сотня тонн грунта.

Только вчера парень наткнулся на это место. Недавний дождь вырыл ров на склонах днепровских, там, где школа сажала верболозы. Учитель послал Колю, чтобы посмотреть, сколько новых саженцев надо. И вот такая неожиданность. Вода смыла грунт вместе с лозами. А под ними оказалась кирпичная кладка.

Коля интересовался археологией. Издавна мечтал о подземельях, где можно отыскать пожелтевшие манускрипты, оружие или орудия труда каменного века. А тут вот такой случай. Парень ожидал учителя естествознания, но тот куда-то уехал. И надолго.

Решил начинать раскопки самостоятельно. Попросил Васю Гриба, чтобы тот помог. Но товарищ отказался. Сказал, что читает новый детектив, где страшно ловкие шпионы, и что это несравненно интереснее, нежели рыться в каких-то древних погребах.

Может быть, там стояли бочки с квашеною капустой, велика находка! Коля гневался.

Егоист, а не друг! Что он понимает в археологии? Бочки с капустою или ржавая подкова — все это очень интересно для историка, для ученого. А вдруг — истлевший свиток пергамена? Любая страница прошлого важна для современников…

На рассвете он двинулся к Днепру. Захватил лопату и кирку. Небо было хрустально-чистое. Дышалось легко и радостно.

Полдня парень раскапывал кручу. Наконец полностью открыл стену. Теперь можно разбирать кладку.

Постучал рукоятью лопаты. Глухо загудело. Парень довольно улыбнулся. Будут находки. Если не гетманская булава или скифская пектораль, так уж какой-нибудь меч или пергамен, неизвестный науке, будут!

Кирпичи складывал в сторонку. Когда закончил, опустился на колени и прополз в пещеру. Оттуда дохнуло неприятным запахом. Ну что же, все равно надо рассмотреть.

Коля осветил фонариком убежище. Кое-где свисали ростки грибов, на стенах возле входа — плесень. В углу что-то темнело. Коля осторожно приблизился туда.

Что? Неужели человек?

Да. Он лежал на кучке истлевшего сена. Одет в какие-то черные лохмотья.

Мертвый…

Но что это? Коля заметил, как в луче фонарика у мертвеца внезапно затрепетали веки. Послышался вздох.

Парень испугался, быстро пополз назад. Выскочил из пещеры. Как приятно на чистом просторе! Над рекою в сизой туче вспыхнула ослепительная молния. Загрохотал гром.

Парень задумался. Как поступить? Позвать бы людей на помощь. Человек жив. Может, летаргия? Тоже интересно для науки. Живой свидетель прошлого…

Коля заглянул в отверстие. Снова туда лезть боязно. Но вдруг в глубине пещеры послышалось шевеление, что-то зашуршало. Ожил? Вот он, ползет!

Высокая черная фигура разогнулась и остановилась у входа, опираясь рукою о кручу. Лохмотья сползали с него, кусками падали на землю. Видно костлявые желтые руки, сухое коричневое лицо, запавшие глаза под густыми бровями. Черная борода ниже пояса. Человек сощуренными глазами смотрел на Днепр. Послышался скрипучий голос:

— Небесные врата!

Коля тоже бросил взгляд туда, куда смотрел гость из подземелья. Там полыхала в пространстве многоцветная радуга. Снова в небе сверкнуло. Прокатился, отражаясь в заоблачных закоулках, гром.

— Слышу твой глас, Господи! — радостно сказал незнакомец. — Удостоился приблизиться к вратам Твоим!

Парень удивленно прислушался к его словам. О чем он говорит? Но вдруг выходец из прошлого увидал Колю. В его глазах засверкали искорки. На узких губах — улыбка.

Прижав руки к иссохшей груди, он пошатнулся.

— Ангел Господень! — прошептал незнакомец и упал.

Коля бросился к нему. Неужто умер?

Припал к груди. Живой! Сердце стучит. Наверное, от резкой перемены потерял сознание. Надо бы немедленно отправить в больницу. Кого бы позвать?

Парень во всю прыть побежал к интернату.

Грохотал гром. Эхо катилось, потрясая основания Вселенной. В отблеске планетных пожаров летели над землею ангелы, трубили и метали молнии, поражая грешников.

Клокотала раскаленная лава, надвигалась на степи, леса, долины, испепеляла села и города.

Василий, еще не открывая глаз, уже видел картины Страшного Суда. И боялся подняться, ужасаясь стать свидетелем великой Божьей кары. Чувствовал, как его куда-то несут, моют. Вода лилась на измученное тело, слышались незнакомые приятные запахи. Как легко и чудесно! Наверное, ангелы отмывают его грехи, воскуряя фимиам, дабы приготовить Василия к Суду. Послышались голоса. Говорили нечто непонятное.

— Ну, Коля, теперь будет жить. Органы работают нормально. Но с питанием будем осторожны: только соки, компоты. Пока что. Исключительный случай. Глянь — одежда полностью истлела. Не удивлюсь, если узнаем, что он лежал в пещере сотню лет.

По-моему, здесь явление спонтанного анабиоза, искусственная летаргия…

— А что с ним делать, когда проснется?

— Не знаю. Поговори с ним. Успокой. Пусть останется пока что тут, в планетарии.

Включи магнитофон. Лучше всего — Бах. На психику действует целительно. А я бегу, найду врача. Тут нужен бы психиатр, психолог.

Голоса замерли, воцарилась тишина. Затем поплыла величественная мелодия. Она наполняла сознание Василия радостью, волновала сердце торжественной таинственностью.

Ангельские хоры, думалось Василию. Славословят Господа. О Боже, слава тебе, слава тебе!

Он раскрыл глаза, вздохнул. Прямо над ним — звездное небо. Светила медленно движутся в ритме дивной музыки. Так вот какой он, рай Господень!

Василий опустил взгляд, увидел фигуру высокой женщины, стоящей на шаре. Она поднимала к небу пылающий факел, излучавший голубой свет. Вокруг женщины — много людей, держащих как бы свечи в руках, и огни тех светильников разные — синие, желтые, алые, розовые, зеленые. Те люди шли по спирали, поднимаясь выше и выше — к небу. Лица вдохновенны, радостны. Еще бы, к Богу приближаются!

Послышались шаги. Появилась фигура юноши в легкой светлой одежде. Тот самый отрок, что встретил его при воскресении.

— Ангел, — слабым голосом отозвался Василий.

— Меня звать Коля, — сказал парень.

— Коля, — повторил воскресший. — Николай. Есть такое ангельское имя. Где я?

— Это наш планетарий. Мы называем его Храм Красоты.

— Храм? — радостно воскликнул Василий, поднимаясь на локте. — Божий храм?

— Храм Красоты, — мягко поправил Коля, улыбаясь. — Тут мы изучаем звездное небо, собираемся для пения, экспонируем картины, слушаем музыкантов, учителей. Да вы обо всем узнаете…

— Не пойму, отрок, о чем молвишь, — неспокойно отозвался Василий, оглядываясь. — Храм Красоты… А где же Агнец? Где Жених?

— Агнец? — задумчиво переспросил Коля. — Не понял. Это Храм Красоты — понимаете?

Вот посмотрите — скульптурная группа. Посредине женщина, поднимающая факел, это символ Великой Матери — матери человека, матери-Отчизны, матери-Земли. А вокруг нее — дети, то есть люди, идущие выше и выше. Они передают друг другу эстафету разума, огонь знания. Понимаете?

— Странное глаголешь, ангел Божий, — сказал Василий. — Помоги мне встать.

Коля бросился к нему, помог подняться с кушетки. Воскресший еще раз в смятении взглянул на купол планетария, на гигантское панно с фигурами космонавтов, ученых, на белые колонны, многоцветные окна с витражами, сквозь которые проникали радужные солнечные лучи. Прислушался к затихающей мелодии.

— А где же… хоры ангельские? Те, что поют? — шепотом спросил Василий.

— Их нет. Это магнитная запись.

— Незримый хор? А где же Бог? Веди меня, отрок, к Господу!

— Бог? — удивился парень. — Вы верите в бога?

— А как же! — ужаснулся Василий. — Разве ты не ведаешь Бога?

— Не видел, — искренне сознался Коля.

— Свят, свят, свят, — прошептал воскресший, судорожно крестясь. — Сатанинское наваждение! Неужели я попал в ад? Так нет же. Красота вокруг, благолепие. Ты смеешься, отрок? Может быть, ты бес? Нет, рогов не видать. И копыт нет.

Беленький, глаза синие, ясные. Одежды чистые. На беса не похож…

— Вас тяжело понять, — смущенно сказал Коля. — Дело в том, что вы… ну, из другой эпохи. Терминология у нас разная…

— Не понимаю, о чем молвишь, — устало отозвался Василий.

— Вот видите, я тоже вас не понимаю. Расскажите, кто вы, откуда?

— Так бы сразу, — недовольно сказал Василий. — Душу живую надо расспросить. Имя мое Василий. Думаю, что в книге жизни я должен быть. Отказался от жизни в сатанинском мире, замуровал сам себя в ожидании Страшного Суда…

— Вы… замуровали себя? — удивился юноша. — Зачем?

— Для спасения, — тоже удивляясь, ответил воскресший. Он посмотрел на свои руки, отметил, что рубашка на нем белая. — Вот, одежда чистая, видать, грехи смыты.

— Я переодел вас. Ваша одежда истлела. Так кого же вы спасали?

— Душу, свою душу, отрок, — обескураженно ответил Василий. — Кого же еще можно спасать?

— А от кого? — не унимался Коля.

— От Сатаны…

— А кто он? Ваш враг? Феодал? Тиран?

— Враг всего рода человеческого.

— Да это ведь миф, сказка.

— Неудивительно, отрок, — обрадовался Василии, протягивая руки к нему, — неудивительно, что не ведаешь лукавого, ибо в раю обитаешь.

— Эге, — засмеялся Коля, — наш учитель естествознания тоже называет нашу местность раем. Архаическое слово…

— Путаное что-то глаголешь, — вздохнул Василий. — Выведи меня на воздух. Душно мне…

Они вышли под грозовое небо. Низко над землею прогремел, направляясь к Бориспольскому аэродрому, пассажирский лайнер. Василий испуганно присел, затем восторженно захлопал в ладоши.

— Колесница господня! Боже, велика сила твоя!

— Самолет, — объяснил Коля. — Вы не видели такого? Ах да, я и забыл, вы же из прошлого!

— Самолет? — переспросил Василий. — А на нем ангелы летают?

— Люди. Такие, как мы.

— И я могу полететь?

— И вы. Взять билет, сесть и…

Василий рухнул на колени, протянул руки вверх и возопил:

— Господи, доколе будешь искушать меня? Я верный Тебе навек! Я замуровал себя.

Разве мало этого? А теперь, когда попал на небо, почто снова испытываешь меня?

— Встаньте! — испуганно забегал вокруг Василия Коля, пытаясь поднять его. — Зачем? Не надо! Тут не небо, а земля… Вы ошибаетесь, не так поняли…

— Свят, свят, свят, — снова горестно зашептал Василий, крестясь. — Господи Боже, помилуй мя, грешного. Значит, не спободился я Твоей милости, коли караешь меня новым искушением?

Он еще раз страдальчески посмотрел на радугу, на облака, на далекий окоем Левобережья.

— Так все это… что я вижу — не рай Божий?

— Земля. Наша Земля. И страна наша — Украина. Вот там село Стайки.

— А это все, что здесь? Храм, колесницы небесные, кто это дал?

— Люди создали, — удивленно пояснил Коля.

— Без Бога? — остро спросил Василий, глядя на парня из-под косматых бровей.

— Сами, — наивно ответил парень. — Вы еще и не такое увидите. Уже на другие планеты летают. К звездам готовятся путешествовать…

— К звездам? И Бога там не видели?

— Надеются увидеть там иных людей… ну, существ мыслящих. Думают, что многие, возможно, обогнали нас. Тогда мы создадим космический союз, они нам помогут. Или мы им. Звездное Братство — это же прекрасно. Мы в планетарии часто мечтаем об этом!

— Свят, свят, свят! — Глаза воскресшего сверкали лихорадочным огнем. — Сатанинский край, диавольские химеры! Бежал я от Лукавого, а попал снова в его лапы. Нет Бога, сами летают в небо, сами строят райские дворцы. Господи, сохрани и отведи! — Он тяжко вздохнул, с надеждою взглянул на Колю. — Скажи, отрок, а Страшный Суд на земле был? Или еще не было?

— Суд? — переспросил юноша. — А почему страшный? Кто провинился — того судят. Но не страшным, а нормальным судом. Чаще — товарищеским. А наш воспитатель Максим Иванович, так тот утверждает, что высший суд — суд совести. Каждый несет в себе, в своем сердце и награду и наказание.

— Как ты сказал? — ужаснулся Василий. — Каждый… несет в себе… Боже, зачем так тяжко караешь? Это страшно! Отрок, а который нынче год? От Рождества Христового?

Коля ответил.

— Боже! Целый век! — тоскливо вздохнул Василий.

Закрыв глаза, он о чем-то напряженно размышлял. Коля не знал, что делать, как поступить. Наконец воскресший поднял веки, устало взглянул на парня. Взор его был отрешен, холоден.

— Скажи, отрок… вы кому-нибудь молитесь?

— Как? — не понял юноша.

— Ну… помощи просите? В работе, в деле!

— Иногда. Если не могу сам, прошу товарища. А молиться… молятся старухи, которые верующие…

Василий присел на круче, охватив ладонями голову, и замер. Коля стоял над ним, растерянно высматривая кого-нибудь из учителей. С юга подул сильный ветер.

Зашумели верболозы на склонах. Надвигалась снова гроза.

— Пойдемте, — позвал юноша. — Вскоре из Киева вернется наш воспитатель, что-нибудь придумаем. Расскажете о прошлом, нам будет очень интересно…

Василий не ответил.

Коля пожал плечами, оглянулся. Возле интерната появилась машина с учениками и учителями, которые с утра уехали на экскурсию в Киев. Вот хорошо! Они помогут управиться с этим воскресшим анахронизмом.

— Приехали наши, пойдемте к ним.

— Я хочу побыть в одиночестве, — глухо ответил Василии. — Болит мое сердце. Дан отдохнуть…

— Ну хорошо, — смущенно молвил юноша. — Посидите. А я позову учителя.

Парень побежал к школе. Из темной тучи внезапно полил дождь. Коля вскочил в коридор главного корпуса, туда уже заходили веселые ученики. За ними появился на пороге воспитатель Максим Иванович, широкоплечий, с казацкими усами. Увидев Колю, тряхнул русыми кудрями, подмигнул.

— Ну что? — загремел он. — Выиграл или проиграл? Что-нибудь откопал?

— Максим Иванович, я откопал человека. Старый-престарый. Мы с фельдшером его отмыли, одели в чистое. Фельдшер побежал в больницу, а я… кое-что объяснял ему, расспрашивал. А теперь он там, под грозою, на круче. Какой-то странный. Ну, понимаете — целый век в анабиозе!..

— Ты не болен? — неуверенно спросил учитель. — А? И щеки горят…

— Да не шутите! Бежим! — воскликнул юноша. — А то кто знает, что он натворит?

— Тогда — за мною! — скомандовал учитель. — Не все. Ты, Коля, и еще Володя, Нина!

Они выскочили под ливень. Прикрываясь плащами, побежали к склонам.

— Исчез! Ага, следы ведут вниз. К Днепру…

— Вперед! — крикнул Максим Иванович.

Они начали спускаться. Дождь слепил глаза, под ногами звенели ручейки, в долинке грозно пенился мутный поток.

Следы Василия вели к берегу. Вот уже видно его мокрую, согнутую фигуру.

Воскресший протягивал руки к небу, стонал:

— Девочка с серыми очами… Где ты? Почему я не послушал тебя? Родная моя!

Радостная моя! «Выучусь… буду спасать людей…» А я… душу спасал. И погубил ее. Господи, почто так тяжко наказываешь? Почто так поздно я прозрел?

Коля прикоснулся к его плечу.

— Не печальтесь. Все обойдется. С вами люди…

Василий поднял лицо. По щекам текли слезы.

— Вот он — Страшный Суд, — горько сказал воскресший. — Я нес его в себе… в душе своей…

Григор встретился с Василием в садовой сторожке. Пришелец из прошлого остро из-под серых бровей взглянул на гостя. Вероятно, ему понравилось открытое лицо парня, потому что в глазах его мелькнула добрая улыбка, возле уст появилась страдальческая морщинка.

— Интересно? — спросил лукаво. — Будто на медведя приходите поглазеть?

— Нет, нет, — смутился Бова. — У меня весьма серьезное дело. Быть может, вам оно будет по душе.

— По душе? — вздохнул Василий, покачивая головой. — Теперь мне на душу уже ничто не ложится. Отравлена она…

— Почему же? — удивился Григор. — Чистая работа, вас тут любят.

— На готовое пришел, — грустно ответил садовник, — Рук не приложил. Тишина, покой. А там, откуда я бежал… Там было тяжко, темно, неуютно. Там надо было мне жить… чтобы сотворить вам лучшую жизнь…

— Понимаю вас, — искренне сказал Бова. — Это… будто грусть по родным, по краю, где родился. Люди едут в далекие края, там приятно, хорошо, сытно, и все же… тянет к своим, к родной обители, и сердце плачет, стонет, разрывается.

Ностальгия называется…

— Ой, так, так! — простонал Василий, и в его глазах сверкнула слеза. — Тоскует сердце, иногда умереть хочется, чтобы не мучиться. Выйду к деревьям, взгляну на небо, немного успокоюсь. А ночью снится девчоночка…

— Какая девчоночка?

— А такая… маленькая, худенькая. С глазами серыми…

— Мне рассказывал Коля. Вы ее встретили тогда… когда плыли сюда…

— Снится она. И так доверчиво говорит мне: «Выучусь на дохтура, людей буду спасать…»

— У вас весьма добрая душа, — растроганно отозвался Бова. — Все, что с вами случилось… это — как сновидение, пена жизни. Разве вы виноваты, что попали тогда в монастырь? Ведь вас научили так размышлять, чувствовать…

— Виноват! — остро возразил Василий. — Не утешай меня, парень. Человек не деревяшка, которую можно поставить и так и эдак. Имею живую душу, сердце. Надо крепко задумываться, голова-то зачем дадена? Захотел спасаться, а погиб! Почему?

Да потому, что себя хотел спасти. А Господь сказал: «Кто любит душу свою — тот погубит ее». Вот как! Отделил себя от своих, от времени своего, словно руку или ногу от живого тела. Что рука без тела? Так, прах! Червям на съедение. Да что я тебе боли свои изливаю? Не надо о том. Вот — угощайся. Яблочки в этом году — на диво. Цыганка. Попробуй. Твердое яблоко, вроде бы даже дикое, а имеет большую силу. Держится и год, и два, кто умеет хранить.

Бова ел яблоки, нюхал ароматные груши, хвалил, а садовник сидел у окна и печально смотрел вдаль, где в осенней бледно-голубой мгле красовались многоцветные кручи над Днепром.

— А я вам кое-что привез, — сказал Григор. — Узнаете?

Он положил на стол старый пожелтевший свиток. Василий склонился над ним. И вдруг отшатнулся, словно ужаленный змеей. С удивлением взглянул на Бову.

— Свят, свят! Где взял?

— В монастыре, — довольно сказал Григор. — Весьма интересные записи. Если бы не они, мы бы и не встретились…

— Интересные? Вы смеетесь? Бред, горячка. Это сумасшествие и привело меня к погибели.

— Почему бред? — растерялся Григор. — Разве не было того, о чем вы описываете?

— Что? О чем ты спрашиваешь?

— Огненный вихрь. Какие-то странные существа. Появление девушки… Гали Куренной?

— Было, было, — пробормотал Василий. — Да ведь не диавол то. Мне ученики здесь объяснили, понарассказывали всяких… этих… гипотез. Один говорит — шаровая молния. Другие — люди со звезд. А врач заверил, что это болезнь моя, бредовые видения. Увы! Давние дела, мне иногда кажется, что все будто сон. А почто тебе все это, коли не секрет?

— Для науки ваши записи — большая ценность, — серьезно сказал Григор.

— Для науки? Ты шутишь?

— Отнюдь. Не шучу. Вы уже знаете о полете к иным мирам?

— Слыхал. Видел в этом… в телевизоре. Чудные дела творятся. Человек словно Бог.

— А теперь еще глубже будут заглядывать. Путешествовать в будущее, в незримые миры, в прошлое…

— Боже мой! — оторопел Василий. — Да разве это возможно? Живет человек, умирает, гниет… как же его вернуть к жизни? Нет, нет, не смейся, оставь меня в покое!

— Правду говорю, — настаивал Григор. — Конечно, не простое это дело. Тяжелое и опасное. Нужен кропотливый труд, изучение того времени, куда нужно проникнуть.

Всего сразу вы не уразумеете…

— Верно молвишь, не пойму, — согласился Василий. — И так моя голова уже как котелок, не ведаю, чему верить. Чему — нет. Да нет, не может быть! Народ века тосковал о прошлом, знали деды, что напрасно мечтать о том, что ушло. Как в песне. «Не вернемся, не вернемся, некуда вернуться…» Годы, так сказать, отвечают человеку, потому что он просит, мол, вернитесь, годы ушедшие, хотя бы на минуту…

— Василий Иванович, — ласково сказал Бова, — и не надо вам сушить голову, что и к чему. Примите это как факт, что путешествия в прошлое готовятся. Это будет. И вы можете весьма помочь нам, науке. Скажите, желали бы вы вернуться туда?

— Куда? — прошептал Василий, бледнея.

— Откуда пришли. В свое время?

— Батечку! — воскликнул садовник, падая на колени, хватая Григора за руки. — Батечку, сыночку! Что ты со мною делаешь? Неужто это правда?

— Друг мой, встаньте! Что вы делаете? Ну что это с вами?

— Боже мой! Я умру от радости! Снова взглянуть на Днепр полноводный, на людей знакомых, на села бедные, белостенные! Девочку мою любую встретить. Сероглазую мою! Я ее возьму к себе, я найду ее, выучу на лекаря! Сыночек! Ну скажи мне, ты не шутишь над старым глупым Василием?

— Правда, святая правда, — растроганно молвил Григор, поднимая садовника с земли и помогая ему сесть на лавку. — Я не знал, что это вас так растревожит. Мы не ведали, согласитесь вы или нет… А поскольку все так обернулось, то не станем задерживаться, сразу и поедем…

— Иду! Небо послало тебя, юноша! Иду!..

Глава 5. Капкан времени

Эхом отражались шаги под куполом, где-то вверху орало воронье, слышался шелест крыльев. Гореница остановился, взглянул на задумавшегося Григора, затем перевел взор на Василия, грустно и тревожно озиравшегося вокруг.

— Не верится? — спросил ученый.

— Откровенно говоря, чувства протестуют, — ответил Григор, проводя пальцем по серой облупленной стене. — Мы так сформированы, так воспитаны, запрограммированы, что понять новые истины дьявольски трудно. Вот кирпич…

Кто-то ударил по стенке, разбил ее, шел дождь, размыл, деформировал… и вдруг… в какое-то мгновение все должно исчезнуть, молекулы, атомы кирпича, штукатурки возвратятся назад?! Не вмещается в уме! А если взять человека? Разум изнемогает. Вероятно, он не приспособлен к новой ступени, придется формировать нового человека!..

— Это верно, — согласился Гореница. — Новый человек грядет. Он уже рождается. Но с вашими тезисами я также не согласен. Разум должен не изнемогать, а — понять.

Понять можно и надо! Иначе мы будем забавляться с явлениями, о которых ни черта не ведаем…

— Сущности гравитации мы ведь тоже не ведаем, — молвил Григор, — а ежедневно пользуемся ее проявлениями. А электричество? А ядерная энергия? Ведь только теории, предположения, логические спекуляции…

— Верно. И все же мы нащупываем смысл, суть, добираемся до ядра тайны. Отличие в том, что названное вами — уже привычное, а время — совершенно неведомое. Это почти то же, как прыжок ночью с горы: то ли упадешь на мягкую землю, то ли в болото, то ли расшибешься о камни…

— То ли вообще никуда не упадешь, а только исчезнешь, испаришься.

— Нет, — твердо возразил Гореница. — Эксперименты весьма удачны. Исследования в ограниченных масштабах подтвердили расчеты…

— Слушаю вас и трепещу, — глухо отозвался Василий, несмело приближаясь к, собеседникам. — За что мне Бог послал такое счастье? Побывал в новом мире и вернусь домой. Если расскажу там… никто не поверит.

— Пусть слушают как сказку, — засмеялся Гореница. — Кто-нибудь из детей поверит.

Мечта останется в сердце. А мечта — зерно…

— А всякое зерно рано или поздно может прорасти, — подхватил Бова.

— Быть может, то будет мой отец или дед, — пошутил ученый. — Они передадут вашу сказку нам, а я начну над той мечтой думать… и совершу открытие…

— Боже мой! — всплеснул руками Василий, и его седые кустистые брови полезли на лоб. — Какое удивительное колесо. Припоминаю книгу Экклезиаста. Как странно там написано: и возвращается все на круги своя…

— Мудрый был автор, — согласился ученый. — Кое-что понимал в диалектике…

— И все же — есть сомнения, — опустив голову, задумался Бова. — Парадоксов множество. Я могу встретить своего отца, деда, убить их… перед тем, как родиться…

— Зачем же такие ужасы? — пошутил Гореница. — Идиотские предположения. Неужто вы такой кровожадный?

— Да нет. Но с точки зрения вероятности…

— Вероятно, есть градации неопределенности и осуществимости. Река, поток текут только так, как позволяет русло, ложе, уровень. Если вы не убили собственного прадеда в осуществившемся прошлом, если он умер обычною смертью, то неужто станете использовать мощь грядущей науки, чтобы свершить это теперь? Во имя чего? Во имя парадокса? Но потенция (энергетическая, конечно) для такого парадокса — практически нуль. По закону причинности такой поступок немыслим. Две чайки могут встретиться посреди океана, вылетев с противоположных берегов, но какова вероятность этого? Голая теория — фикция. Мы как-то механистически мыслим, исследуя время и его сущность. Мы разделили время на градации — прошлое, настоящее, будущее. Следует брать его в единстве, в цельности, как динамику вселенского бытия. Фазы времени существуют для частиц, для дискретностей, для волны, но не для цельности, не для единства. Вечность неразделима. И то, что осуществляется в ней, так или иначе осуществится. Флуктуации, поправки возможны для частиц, для брызг, для клеток единства, для животных, народов, явлений. Реку можно повернуть направо, налево, запрудить ее, поливать ею поля, и все же она донесет свои воды до моря, к океану…

— И все же — не понимаю. Так или иначе мы вмешиваемся в поток событии прошлого.

И это накладывает печать на исторический процесс. Вспомните Бредбери… «И грянул выстрел». Там погибла в юрском периоде букашка, а какие деформации!

— Ерунда! — весело ответил Гореница. — Не обижайтесь, но все это верно. С какой мощью вы можете вмешаться в события прошлого? Небольшая флуктуация, не больше.

Она вскоре угаснет. Разве можно сравнить энергию такого вмешательства с мощью вселенского потока времени? И еще… Если вы вмешаетесь — значит, вы уже вмешались. Понятно?

— Гм. В самом деле. Но если перенести туда, скажем, атомную бомбу…

— Опять. Зачем такие агрессивные мысли? К тому же не исключена возможность, что взрыв в штате Невада в сорок пятом году, затем взрыва Хиросиме, Нагасаки инспирированы из иного времени. Слишком внезапный прорыв. И борьба против атомной угрозы — тоже может интенсифицироваться из грядущего. Вот вам иллюстрация: я уверен, что, овладев временем, мы непременно попытаемся улучшить ситуацию в прошлом, воздействовать на те или иные события. Например, не допустить сожжения Бруно или устранить Голгофу, спасти Жанну д'Арк, помочь русичам победить Чингиза… Да мало что… Но это уже будет не инерционный поток бессмысленней истории, это уже будет прорыв к сознательной космоистории. Вот ваши видения… Акция Звездного Корсара, овладение новой ступенью Бытия. А вы говорите — захватить в прошлое атомную бомбу… Лучше захватить туда сказку…

— Да, да, конечно. Я не подумал. Понимаете, мышление обыденное отрицает возможность путешествия во времени. Где-то надо инвертировать, трансформировать сознание, вывести его к новому горизонту.

— Вот наши эксперименты и свершат это, — улыбнулся Гореница. — Пробьют щель в догмах прошлого. Вы остерегаетесь вмешательства в ход времени. Так же люди остерегались устранять церковные догмы о неподвижности Земли. Разве родится ребенок из лона матери, если он будет бояться деформировать талию родительницы?

Смешно? Конечно. Так и наука. Она будет вмешиваться и в прошлое, и в будущее, но разумно, мудро, остерегаясь. Не так, как до сих пор это было. Кстати, ваш предстоящий эксперимент, безусловно, как-то отразится на будущем… и на настоящем, конечно, хотя бы уже тем, что откроет поток принципиально новой информации. Где отразится этот эксперимент, в чем, что будет означать появление здесь женщины из прошлого (а вместе с тем — из невероятного грядущего), кто может предвидеть? Новые энергии, может, рождение гениального поэта или мыслителя, неожиданные прозрения в тайну бытия… А возможно, все совершенно не так, как мы предполагаем. Я, например, сторонник многопараллельного развития…

— Не понимаю.

— Вечность, экспериментируя с материей, имеет неограниченные возможности. Даже ученые в лаборатории, готовя какой-то опыт, имеют для контроля несколько вариантов. Не удастся один — посчастливится в другом. Понимаете? Эволюция Вселенной может идти мириадами параллельных потоков, поправляя, дополняя магистральное направление множеством альтернативных опытов. Что-то не вышло в одной Вселенной, выйдет в иной. Коллективный поиск. И все — в общий котел. В некую Супержизнь.

— Здорово! — восторженно подхватил Григор. — Реки Мегаэволюции сливаются в едином Океане, и все лучшее синтезируется в гармоничном Бытии…

— Бог его знает — гармоничное, дисгармоничное, — засмеялся Гореница. — Все это — слова. Беспредельность достаточна для любого варианта. Возьмите хотя бы ваши видения. Сражение Корсара и Кареоса, а затем диверсия этого… Аримана… Вот вам даже на таком высоком уровне — потрясающая дисгармония и падение.

— Вы верите, что это реальность?

— Дело не в этом, — вздохнул ученый. — Слепого не убедишь в существовании радуги. Мы с вами уже ушли навстречу чудесному, значит, для нас это не вера, а реальность. Я думал о ваших фантасмагориях…

— И что?

— Я вспомнил, — странно взглянув на Бову, сказал Гореница.

— Что вы вспомнили?

— Многое. Впрочем, достаточно. А то мы утомили гостя. Успешно вернетесь назад — многое откроется. А теперь — к делу, Василий Иванович!

— Слушаю вас, — уважительно отозвался Василий, приближаясь к ученому.

— Вспомните все, что знаете. Где жили женщины-монахини? Где келии тех двоих, о которых вы писали? Где они прогуливались? Где молились? Это весьма важно. Нужны малейшие подробности…

Они шли втроем по аллеям Ботанического сада, спускались в подземелья бывшего монастыря, заходили в неприветливые пустынные келии, рассматривали кучи истлевших книг, а Григор думал о своем, недоступном, наболевшем. Встретить ее, увидеть, прикоснуться к живой руке — и не нужно ничего! Теории, полеты к иным мирам, космические свершения — все это ничто, если исчезает, не бьется рядом сердце, без которого вся беспредельность превращается в необъятную пустыню.

В черном небе голубой серп Земли. Торжественное молчание царит над холодными скалами Луны. Равнодушно смотрят отовсюду острые зеницы звезд. Тут нечем дышать, тут нельзя жить. Кто это сказал?

Вот в небольшом кратере, под прозрачным куполом, пульсирует жизнь. Расцветают пышные розы, дозревают в лучах искусственного солнца арбузы, виноград. Суетятся там и сям люди.

В огромном сферическом помещении исполинский десятиметровый глобус — модель Земли. На нем все — даже мельчайшие — селения, речки, ручейки, сооружения. Шар вспыхивает разноцветными огоньками, на нем пробегают потоки фосфорических искр, превращающихся в пульсирующие нити. Возле глобуса Гореница, Синг и несколько молодых помощников. Они сосредоточенны, спокойны.

— Предварительные эксперименты запланированы на пять секунд, — сказал Гореница.

— Почему? — удивился Синг. — Слишком мало…

— Энергия, — лаконично объяснил Гореница. — Миллиарды эргов. К сожалению, мы еще не умеем экономно пробивать стену времени. Нечто похожее на первые ракеты: тысячи тонн горючего, чтобы поднять на орбиту десяток тонн полезного груза.

Думаю, то же будет с хронопутешествиями. Сначала — лавина энергии, а позже — спокойный переход.

— Скажите, а почему решили построить хронотрансформатор на Луне?

— Для безопасности, — ответил Гореница. — Мы не знаем индукционного влияния хронолуча. Следует оберечь людей. Земля под нами как на ладони. Мы фокусируем определенное место, концентрируем на нем пучок инвертирующей энергии. Жаль, что нельзя пока что использовать киберконтролера для регулировки. Человек пока что незаменим! Управитесь?

— Не сомневаюсь, — сухо молвил Синг, с некоторым вызовом глядя на ученого. — Разве эксперименты вас не убедили?

— Целиком. И все же… какая-то тревога. Там люди. Бездна между эпохами. Но что это я… прочь, прочь сомнения. Еще дважды повторим микроэксперименты, затем подготовимся к решающему. Можете отдохнуть, коллега. Через два часа я жду.

— Хорошо, — поклонился Синг. — Я хотел бы прогуляться вне сферы городка.

Полюбоваться неповторимым пейзажем…

— Пожалуйста. Только предельная осторожность. В случае чего — вызывайте помощь.

— Что может случиться среди безжизненной пустыни? — пожал плечами Синг.

Вскоре он выходил из шлюза, облаченный в серебристый скафандр. Медленно, слишком медленно направился к горной цепи, исчез за скалами. Никто не обращал на него внимания, члены хроностанции доктора Гореницы часто выходили после напряженной работы для прогулки под звездным небом.

Синг теперь, когда станция исчезла за скалистым хребтом, двинулся вперед быстрее, направляясь по знакам, известным лишь ему. Углубившись в узкое ущелье, отыскал отверстие пещеры. Сделав несколько шагов, включил фонарь. В лучах засверкала поверхность летательного диска, внизу открылся вход. Синг нырнул туда. Миновав шлюз, очутился в центральной каюте уже без скафандра. Исчезло земное подобие, загорелись пламенем черные глаза, замерцали темно-багровые волосы. Ягу, сидящий у пульта, радостно протянул руки к нему.

— Счастлив видеть тебя, Ариман!

— Рад и я! — кивнул Ариман. — Встреча наша ненадолго. Я вскоре ухожу для последнего эксперимента…

— Как? Ты считаешь…

— Да! — подхватил Ариман и твердо опустил ладонь на плечо Ягу. — Откровенно скажу — мне надоела эта планета, их суета. Теперь все приближается к концу. Как говорили их латиняне — финита ля комедиа! Занавес опускается. Замкнем Главных Космократоров в капкане времени. Они оттуда не выберутся. Горикорень пока что останется в этой фазе. Его придется уничтожить. Пройдут годы, века, пока они снова возродятся в новых телах и вступит в действие магнит их единства. Мы внимательно перепутаем нити причинности. Ха-ха! Система Ара может успокоиться, и мы поищем для нее некий альтернативный путь.

— Чего же ты ждешь от меня? — спросил Ягу, с потаенным ужасом вглядываясь в жесткое лицо Аримана.

— Приготовь магнетон. Как только увидишь взрыв, направляйся прямо ко мне. И сразу туда — в девятнадцатый век. Следует еще разгадать тайну волшебной чаши.

Тайна эта первостепенна. Нам нужна субстанция, возникающая в ней. Ты понял, мой дорогой Ягу?

— Хорошо, Ариман, я буду готов!

Наступил час эксперимента. В зале остались Гореница и Синг Свет погас, только глобус Земли мерцал мягким зеленоватым сиянием. На экране возникло лицо веселого вихрастого парня — инженера Соколенке из Института Проблем Бытия. Он увидел Гореницу, приветливо кивнул.

— У нас все готово. Готовы ли вы?

— Они на месте? — тревожно спросил Гореница.

— Да. В локализованном месте. Публика вне пределов Ботанического сада.

— Санитарная служба?

— Все в ажуре. Не беспокойтесь.

— Как Василий Иванович?

— Трепещет, аки лист осиновый, — засмеялся Соколенко. — Почти в беспамятстве.

— Вы предлагали ему подумать еще раз?

— Куда там! Лучше умру, говорит, нежели откажусь. Хочу хотя бы краешком глаза заглянуть в родной век.

— Так и сказал? — удивился Гореница.

— Эге, «Родной век», говорит. А что? Мне нравится. Лирика…

— Оковы…

— Что вы сказали? — не понял инженер — Оковы времени, говорю. Приятно и страшно. Ну, достаточно. Даю синхронизацию.

Прошу сигнал готовности.

— Даю.

Гигантский глобус покачнулся, поплыл. Вместе с ним поплыло кресло, в котором сидел Синг, сосредоточившись на определенной географической точке в Киеве и фиксируя ее взглядом. В сложной системе хронотрансформатора он был медиатором-индуктором, замыкающим через свою психику две фазы времени — настоящее и прошлое.

— Готовы? — резко спросил Гореница.

— Готовы, — ответила Земля.

— Включаю!

Рефлекторы генераторов за куполом лунного городка окружились еле заметным сиянием. К земному серпу протянулась дорожка, подобная прозрачному серебристому мечу.

— Они исчезли, — громким шепотом отозвался с экрана Соколенко. — Успех, Сергей!

Успех!

— Погоди! — молвил Гореница. — Не говори гоп, пока…

Он не успел закончить фразы. В сумерках зала пророкотала фиолетовая лента молнии. Глобус был охвачен пламенем, он взорвался и разлетелся на части.

Гореница страшно закричал, схватился руками за лицо и упал вниз лицом, словно сраженный выстрелом.

— Сергей! Сережа! — восклицал на экране Соколенко. — Что случилось? Что с тобою?

Лунная хроностанция молчала…

Волна забытья сошла, откатилась. Галя ощутила боль в руках и ногах.

Пошевелилась. Жива!

Раскрыла глаза. Сумрак. Желтоватый свет. Неясные тени. Где она?

В сознание врывались образы, будто несущиеся в вихре листья: призрачная встреча с отцом, поездка в машине, чудовищный финал.

Она поднялась на ноги. Ухватилась за что-то твердое. Это была узенькая кровать, прикрытая жестким одеялом. Скорее! Надо действовать. Совершено преступление, и бандиты убили отца. Боже мой, скорее бы выбраться отсюда! Может быть, он еще живой!

Сквозь узенькое окошечко проникал предвечерний свет. Покачивалась зеленая ветка каштана. С противоположной стороны темнела узкая дверь.

Галя бросилась к ней, толкнула. Она не поддавалась. Девушка начала бить кулачками по дубовым доскам, окованным медью. Звук был невыразительный, глухой.

Обессиленно прижалась к двери. Что ж это такое? Неужели в нашей стране такое возможно? Какое-то злодейское подполье, темница? Хотя бы людей увидеть!

Послышались неясные звуки. Галя закричала. Снова тишина.

— Кто есть живой? — отчаянно заголосила девушка. — Люди!

Что-то зашуршало, дверь со скрипом открылась. На пороге возникла высокая женская фигура в черном. Она держала в руках кувшин с водою, краюху хлеба, еще что-то, завернутое в белый рушник. Женщина была спокойна, сосредоточенна, из-под черного платка на Галю смотрели огромные глаза, обрамленные темными ресницами. Казалось, что взгляд ее сияет в сумраке.

— Ты кричала, сестра?

— Я звала людей, — сдерживая рыдание, ответила девушка. — Меня подло выкрали, увезли сюда…

— Как? — удивилась женщина. — Ты не сама сюда пришла?

— Нет! Отца убили, а я оказалась в плену. Кто бы вы ни были, у вас доброе лицо.

Позовите милицию! Выпустите меня!

— Сестра! — пораженно ответила женщина. — Тебя никто не держит. Мне велено накормить тебя, помочь. А милиция… что это?

— Как? — ужаснулась Галя. — Вы… не слыхали такого слова? Где же я? Неужто за рубежом? Тогда у вас есть полиция. Должен быть закон. Мне нужно к советскому послу или консулу…

— Не понимаю, — покачала головою женщина. — У тебя, вероятно, лихорадка. Вот возьми водички испей. Успокойся.

Девушка судорожно зарыдала, ломая руки. Потом вдруг заметила, что на ней тоже черная хламида.

— Взгляните, они меня даже переодели во что-то монашеское!.. Где я?

— Это православный монастырь, — удивленно произнесла женщина. — Я послушница.

— Монастырь? В каком городе?

— В Киеве.

— В Киеве? — обрадовалась Галя. — Где? Как он называется?

— Выдубецкий монастырь. Я думала — ты знаешь.

— Выдубецкий? — ужаснулась Галя. — Я там бывала. Монахов давно нет. Территорию занимает Ботанический сад. И еще Институт археологии. Старый-престарый священник иногда сидит на лавочке, а больше нет духовных лиц. Слушайте, добрая женщина, вы меня обманываете?

— Горюшко мое, — покачивала сокрушенно головою женщина, щупая Галино чело. — Что же это с тобою? Опоили зельем? Жару вроде нет…

— Не опоили. Я вечером возвращалась домой. Около подворья меня ожидал отец. Я его не видела несколько лет, он куда-то исчез. А тут появился… странный, больной. Рядом — машина.

— Какая машина? — не поняла женщина. — Странное глаголешь. Не слыхала.

— Вы что — никогда из монастыря не выходили? Тут и родились? — смутилась Галя.

— Отнюдь. Я родилась в дворянской семье. Катерина Самойленко. Духовное имя — Мария. Училась в пансионе. А слова твои — странные.

— Почему странные? Разве я говорю что-то неясное? Отец внезапно появился… и начал взволнованно рассказывать что-то о волшебной чаше. И я решила, что он…

— Погоди, — тревожно прервала ее монахиня. — Чаша. Ты сказала — волшебная чаша?

— Да.

— Вот как. Он мне рассказывал о ней…

— Кто?

— Ягу.

— Не понимаю.

— Страшный узел, — прошептала Мария. — Как он привез тебя? На чем?

— Я потеряла сознание. Затем ощутила, как меня перенесли из машины… Будто бы в самолет…

— Огненный вихрь, — сказала послушница.

— Сияние какое-то, полет, забытье, — устало промолвила Галя. — А потом — здесь…

— Это он, — кивнула женщина. — Капкан захлопнулся.

— Что вы говорите?

— Погоди. Твои незнакомые слова. Названия. Где ты жила?

— В Киеве. Ведь это Киев?

— Так-то оно так. Но не тот Киев.

— А какой же? — насторожилась Галя.

— Иной. Чуждый тебе. Ты в каком году жила в Киеве?

— Странный вопрос. В тысяча девятьсот…

— Что? — отшатнулась от нее монахиня. — Иной век? Проклятый! Что ж это он учинил?

— А разве… что? Разве теперь не тот век?

— Нынче тысяча восемьсот восьмидесятый год.

— Как же это? — отчаянно всплеснула руками Галя. — Как это возможно? Кто он — мой насильник?

— Кто он — я уже знаю. — Послушница сурово смотрела на девушку. — А ты кто?

— Я Галя Куренная. Работала сестрою. Училась в медицинском институте.

— Это земное. Я спрашиваю о другом.

— О другом? — не поняла Галя. — О чем?

— Быть может, вспомнишь… может, в сновидении что-то показывалось? Система Ара, Голубое Светило, Ариман…

— Погоди, погоди! Григор мне рассказывал, — прошептала девушка. — Только… откуда же ты знаешь эти названия?

— Григор? Кто он тебе?

— Мой… ну… любимый…

— И он рассказывал тебе об иных мирах?

— Да. Я тоже видела себя иногда на далеких планетах. Иные лица, полеты, непонятные приборы…

— Погоди, — дрожащим голосом отозвалась послушница. — Дай взглянуть на тебя. В глаза. Громовица? — тревожно воскликнула она. — Это ты?

— Громовица? — еле владея собою, переспросила Галя. — Почему ты меня так назвала? Григор называл меня таким именем. Будто бы там, в его видении, я была Громовицей…

— А он? Как он видел себя? Кем?

— Меркурий. Космоследователь…

— Меркурий! — радостно воскликнула Мария. — Все так. Не может быть случайности.

Он же любил тебя там. Вспомни, вспомни!

— Будто в тумане все, — устало ответила девушка, прижимаясь к груди монахини. — Только ощущаю — родная ты.

— Я — Юлиана, — сквозь слезы промолвила Мария. — Уже давно вспомнила. Еще в детстве бредила Голубым Светилом. Жила какой-то двойной жизнью. Родители боялись, приглашали всяких врачей. Я ощущала себя в вечной темнице, под надзором. Устремлялась к волшебным мирам, звала друзей, умоляла, чтобы они пришли, откликнулись. Я мечтала о полете между звездами, читала сказки, легенды, фантастические рассказы. Но все было напрасно. Тупое окружение, насмешливые взгляды. Я ушла в народ, работала учительницей в богатых семьях. Меня побаивались, потому что я рассказывала детям о далеких, чудесных мирах. Родители разыскали меня. Затем — монастырь. Так велели врачи. Монастырь, или желтый дом.

Меня считали сумасшедшей, бесноватой. О тебе тоже так велено говорить…

— Кем… велено?

— Матушкою Агафией. Она всех предупредила. Не обращать внимания на то, что ты будешь рассказывать. О подруга моя! Нас закрыли в страшный капкан!

— Неужели нельзя вернуться? — простонала Галя.

— Из тюрьмы можно уйти, из монастыря можно бежать, но из капкана времени? Куда?

Мы бессильны. Друзья наши разбросаны в иных годах и веках. А Ягу и Ариман имеют страшную силу!

— Зачем мы им?

— Неужели не вспомнила? Зачем мы ушли сюда? Разве твой любимый не говорил?

— Рассказывал. Но я думала — сказка.

— Да. Страшная сказка. Но не печалься, сестра. Держись меня. Нельзя терять надежды.

— Иное время, — склонила Галя голову на руки. — Сон, бред… Я умру от тоски.

Любимый там, за хребтом времени. Чем, как преодолеть чудовищную бездну?

Григор и Василий, одетые в монашеские рясы, вышли из машины, быстро шмыгнули в калитку Ботанического сада. Люди, коих в этот вечер не пускали в сад, перебрасывались репликами, смеялись.

— Неужто до сих пор монахи тут живут?

— Оставьте людей в покое. Это артисты!

— А, наверное, кино снимают! Какие-то аппараты странные поставили вокруг.

— И милиция охраняет. Окружили весь сад!

— Важнецкий, наверное, фильм!

— Исторический!

Григор краем уха слышал все эти слова, реплики, но они уже скользили по сознанию, не затрагивая чувств. Руководитель эксперимента провел их в заросли сирени, остановился на пятачке голой земли среди цветов.

— Вот здесь стойте. Сюда и вернетесь. Сверим хронометры. Так, Все отлично. Через пять минут — начало. Ну, счастливо! До свидания!

Он исчез. Над землею плыл вечер. В небе мерцал узкий серп Луны. Григор взглянул на него, вздохнул. Неужели правда? Неужели свершится?

Василий прикоснулся к его руке, отозвался дрожащим голосом:

— А что, если не выйдет?

— Тихо, Василий Иванович, — застывшими губами прошептал Григор.

Между деревьями видно было колокольню Лавры в ореоле электрических огней, на ее вершине мерцали навигационные красные маяки. В небе появился самолет, замигал разноцветными информерами. Где-то внизу, на Днепре, сигналили теплоходы.

Внезапно что-то случилось. Неуловимое. Почти неощутимое. Голубая волна прокатилась над ними. Василий воскликнул:

— Григор! Лавра!

— Что?

— Пропала!

Григор взглянул на фосфорические стрелки циферблата.

— Не пропала, Василий Иванович! — прошептал он. — Электричество исчезло. Мы уже там…

— Там, — повторил Василий Иванович слово во сне. — Дома!!! Боже святой! Не дай проснуться. Правда твоя. Цветы исчезли. Деревья не те. На Днепре огней нет.

Гляди, гляди…

В самом деле, сумрак погустел. Не видать ни зги. Ни огонька, ни отблеска. Луна, как и прежде, плыла серебряной краюхой среди облаков. Где-то слышалось торжественное пение, протяжное, печальное.

— Вечерня, — дохнул Василий на ухо Григору. — У нас, в мужской обители.

— Пора, — решительно встрепенулся Григор. — Ведите меня к женским келиям.

Они побежали крутою тропинкой вниз. Асфальтовые аллеи исчезли, вокруг были густые кусты, рвы, сухие бурьяны. Остановились возле невысокого серого строения.

Василий молча указал на узкие оконца, в некоторых мерцал слабый свет.

— Зайдешь в эти двери. Затем — налево. Третья по правую руку — келия Гали. А про ту, другую, у нее спросишь.

— А ежели там нет? Тогда где искать?

— В часовне. Там молятся. Правда, они не часто бывали на службе, поскольку бесноватые. Но матушка вынуждала…

— Ну, Василий Иванович! Прощай! Никогда не забуду тебя!

— Прощай, Григор! Ясноокий сынку! — прослезился Василий.

Парень ощутил, как густая борода Василия щекочет ему лицо. Он обнял старика.

Слышно было, как у того глухо стучит сердце.

— Может, останешься в монастыре? Встретишься со своими.

— Пусть им волки будут своими, — горько сказал Василий. — Лучше в кустах над Днепром заночую. Под звездами отдохну. Усну, и приснится мне Храм Красоты.

Веселые дети… и ты…

— Как же ты выйдешь отсюда?

— Знаю калитку в стене. Прощай еще раз, любый сынку! Счастливо тебе вернуться туда, к своим. А я пошлю вам сказку. Слышь? Сказку…

Зашуршали кусты. Никого нет. Только Григор одиноко стоит под звездами перед строгим чуждым строением, слушает молитвенное жутковатое нытье, доносящееся словно из-под земли. Ноги свинцовые, кажется, что он потерял всю силу Шум в ушах. Надо преодолеть странный транс. Вперед, вперед!

Он вошел в темный коридорчик. Толкнул дверь-третью слева. В келийке было темно, у образа Спасителя алела лампадка.

— Галя, — позвал Григор.

Молчание.

Парень включил фонарик, поискал по углам. Кровать, стол. Огарок свечи. Под стенкою шарахнулась мышь. Он устремился назад. Надо бежать в часовню. Быстрее, быстрее! Время летит!

Под ногами скользит глина. Вероятно, недавно прошел дождь. В лицо Григору пахнул аромат ладана, воска. Он ступил на порог небольшой церковки. В свете неярких свечей увидел согнутые фигуры монахинь, золоченые ризы богоматери, суровый лик Христа. Где же Галя? Как ее найти?

— Галя! — громко позвал Григор.

Из-под стены метнулась тень, раскинула руки, словно крылья. Полетела. Обняла тонкими худыми руками. Сумасшедшие глаза засияли фосфорическим огнем.

— Любимый! Ты? Как? Откуда?

— Кто это? — истерически завопила высокая монахиня. — Лукавый! Свят, свят, свят!

Да воскреснет Бог и да расточатся врази Его! Бегите, сестры!

Часовня наполнилась визгом и воплями. Монахини кинулись врассыпную, ломились в открытую дверь. Вскоре Григор остался наедине с Галей. Только одна фигура стояла у алтаря. Затем начала медленно приближаться к влюбленным.

— Как же это, Григор? — рыдала девушка. — Неужто и тебя похитили, бросили сюда?

— Нет, Галя, — взволнованно ответил счастливый Григор. — Я сам пришел сюда.

Эксперимент науки. Я потом объясню. Мы разыскали тебя в прошлом. Установка времени. Надо спешить!

— Я не одна, — трепеща от возбуждения, сказала Галя. — Со мною подруга. Юлиана!

— Знаю. Она тоже уйдет в будущее! Быстрее, быстрее!

Юлиана положила руки на плечи Григора. Тоска далеких миров плыла в ее широко раскрытых очах, прожигала душу парня.

— Так вот где мы встретились, Меркурий? В такой чудовищной воронке, в капкане!

Неужели вам посчастливилось раскрыть его?

— Нас ожидают! — обняв подруг, произнес Григор. — Надо спешить. Быстрее на кручу. Там перейдем в свое время…

— Не так быстро, — послышался спокойный голос у двери. — Мой капкан просто не раскрывается…

Наступило зловещее молчание. Григор оглянулся. К ним подходила высокая могучая фигура в черном. Эластичное трико обтягивало гармоничное тело, в пламени свечей длинные волосы переливались рубиновыми искрами.

— Ариман, — в ужасе произнес Григор. — А я считал, что ты лишь призрак моего подсознания!

— Ага! Узнал! — Ариман удовлетворенно засмеялся. — Чудесно. Итак, разговор будет реален, не в бреду.

— Чего тебе надо, демон? — высоким резким голосом воскликнула Юлиана. — Почему вечно преследуешь нас?

— Не я, не я, романтическая девчонка! Это вы устремились в хаос трехмерности, чтобы разрушить эволюционную программу. Но забыли, с кем имеете дело! Где вам тягаться со мною, держащим в руках все нити причинности? Взгляните, как легко я разорвал ваши связи. Горикорень там, в будущем, вы — в оковах прошлого. Голое знание духа и ни атома возможностей! Отчаяние! Понимаю и сочувствую! Я ведь не церковный диавол! Я — дитя высочайшей эволюции, родной и для вас. Послушай, Меркурий! Не суетись, не ищи выхода. Его нет! Хроностанция на Луне разрушена, Горикорень мертв!

— Мертв! — прошептал Григор. — Ты сеешь лишь горе и разрушение, Ариман!

— Не я виновен в том, — угрюмо возразил Ариман и, протянув руку к парню, властно произнес: — Ты предал! Я верил тебе. Знаю — тебя вела любовь, но это не оправдывает преступления.

— Месть? — горько отозвался Григор. — Как низко ты пал, Ариман!

— Я не мщу! Я только меч справедливости. Вам придется признать мое всесилие.

— Чего же ты желаешь? — спросила Галя, все еще не веря своим чувствам и глазам.

— Ужасный призрак, что тебе надобно?

— Какие р-р-романтически-мистические слова! — насмешливо подхватил Ариман. — Узнаю Громовицу! Впрочем, тебе далеко до той, что оставила Ару!

— Я стану такой! — гордо ответила Галя.

— Без моей воли? Никогда! Вы не выйдете из пасти Хроноса! Вечно будете блуждать в его спиралях. Только я могу предложить спасение!

— Какова цена? — отозвалась Юлиана-Мария.

— Предлагаю мир. Я все забуду. Вы вернетесь в родную систему. Зачем вам хаотические миры трехмерности? Согласен — я тогда во многом просчитался, проект оказался порочным. Но не время теперь дискутировать. Я — реалист. Пусть Земля идет своим путем. Для вас найдется прекрасная судьба в мирах иных…

— Ты такой добрый, — иронически молвил Григор. — Такой справедливый. Но ведь что-то потребуешь за это?

— Догадливый! — остро взглянул на Григора Ариман. — Не растерял своих качеств.

Безусловно, за все следует платить. В этом случае цена невелика…

— Какова?

— Незначительный эксперимент. Вот чаша, Громовица, держи!

Он швырнул мерцающую чашу, девушка подхватила ее на лету.

— Это — тайна. Нам необходимо разгадать сущность субстанции, возникающей там.

Это связано с тобою, Громовица. Ты как-то связала судьбы Ары и судьбы Земли сокровенною цепью. Я жду: или ты станешь моей помощницей и согласишься разгадать тайну чаши, или…

— Или что? — тревожно переспросила Галя, глядя на чашу.

— Или вы никогда не увидите не только будущего или родной системы, но и настоящего…

В голосе Аримана звучали угрожающие нотки. Он поднял руку. На пороге выросли еще какие-то фигуры. Замерли.

— Я жду.

Чаша внезапно озарилась голубым сиянием, в ней заискрилась рубиновая капля. На лице Гали отразилось удивление и страх.

— Вновь то же самое…

— Верни чашу, — грозно молвил Ариман. — Это то, что мне надобно. Таинственная субстанция…

— Я не верну, — твердо сказала девушка. — Она моя!

— О мизерия! — пренебрежительно захохотал Ариман. — Я думал, у вас больше рассудительности! Ягу!

Григор выступил вперед, закрыв собою Галю и Юлиану. Ариман снова захохотал.

— Ягу! Устраните его! Чашу и субстанцию — в анализатор! Мне надоела эта комедия!

Черные фигуры устремились к Гале, намереваясь вырвать чашу из ее рук. Но какая-то неведомая сила мощно отшвырнула их. Послышались проклятия, вопли.

Ариман замер от неожиданности. Григор переглядывался с девушками.

Возле алтаря внезапно появилось ярко-зеленое сияние. Оно пульсировало, раскрывалось напряженной спиралью. Из той динамической пульсации вырисовывалась фигура человека. Лазоревое тело, ярко-синие волосы, аквамариновые, будто морская вода под солнцем, глаза.

— Гориор! — радостно воскликнул Григор, не веря своим очам. — Гориор, творец сказки!

— Корсар! — содрогнулся Ариман. — Почему явился сюда? Зачем стал на моем пути?

— Ты забыл о Космическом Праве, — сурово ответил Гориор. — Ты преступил крайний предел. Они шли без щита силы, только нежное человеческое сердце — беззащитное и сострадательное — вело их, защищало, подсказывало путь во мраке. А ты бросил против них мощь Системы Ара! Это предел падения!

— Ты тоже вмешался, — злобно сказал Ариман. — Ты дал им чашу!

— Неверно! Это — наследие земных поколений. В нем — напиток бессмертия. Ты жаждал вечно истощать их силу безнаказанно, но ты — просчитался. Из их мучений выросло зерно Вечности. Пейте вино Вечности, друзья! Пей, Громовица!

Девушка поднесла чашу к устам, глотнула жидкости. Передала друзьям.

— Свершилось! — произнес Гориор, поднимая руку вверх. — Сомкнулись потоки времени. Было, есть и будет — становится ЕДИНЫМ ТЕПЕРЬ. Люди Земли и мыслящие существа ноосферы объединяются огнем любви и подвига. Слышишь, Ариман? Ты — бессильный отныне…

— О нет! У меня для вас еще достаточно стен и загадок, — зловеще ответил Ариман.

— Не думайте, что так просто для существ трехмерности выпутаться из объятий древнего змея!

— Знаю! — сурово загремел Гориор. — Сколько веков твои многоликие слуги опутывали людей паутиною суеверий, догматов, мистики и утилитарных стремлений!

Законы, законы, законы! Множество стен вокруг пламенного сердца Прометея! Но смотри — горит твоя паутина на костре познания, путь в космическую беспредельность открыт, и его не закроет никто — ни религия, ни тирании, ни хитрость, ни лесть, даже те, кто открыл его, — даже ученые!

Твои жрецы превращали людей в марионеток грозного, неведомого судьи. Под знаком незримого деспота клокотал, захлебывался кровью и вопил от ужаса и боли мир.

Достаточно! Пора людям освободить свои титанические силы, чтобы вернуть сужденный им путь — неизмеримые горизонты жизни в мирах мысли и духа!

Слышите, друзья? Идите в жизнь и творите новые заветы — не заветы судьи, а Заветы Любви. Мы обязаны это сделать для Мира Свободы, который творится подвигом вашего века.

Людям говорили: не убий!

А я говорю: выходите из вчерашнего мира унижения и рабства, где неустанно гуляет смерть, станьте бессмертными! Невозможно убить никого и ничего, все сущее вечно и нетленно! Уйдем в Царство Свободы, где смерти уже не будет!

Вам говорили: не укради!

А я говорю: разве можно что-либо украсть в едином мире, где все принадлежит нам и где мы станем лишь частицами необъятного целого? Матерь Беспредельности отдает нам все свое звездное богатство!

Людям твердили: не противьтесь злу!

А я заклинаю: испепелите проклятый мир, где зло свило себе тысячелетнее гнездо и расплодило мириады змеи. На новой ниве взращивайте пахучий цветок светоносной жизни, куда злу вход закрыт! Отныне путь ваш туда, где нет вражды и проклятий!

Миры играют новыми, волшебными творениями! Друзья! Миры творятся непрерывно, как радуга в грозовых облаках! Не бойтесь! Оставьте тьме тьму, а вы — Сыны Света — идите в страну Знания и Любви!

Законы ограничения, деспотии и пустой веры не оправдали себя. Они прокладывали глубокую, непролазную колею там, где нужна была стихийная игра интуиции, связывали, где крылья искателей устремлялись в небо, усмиряли, где накоплялась молния революции и восстания! Слышите, Братья! Отныне — час Любви и Свободы!

А ты, Ариман, разорвал свою связь с живым потоком человеческого Разума. Ты и твои многоликие слуги. Мог бы отказаться от пути разрушения, но не захотел. Ты уже не человек. Ты — Античеловек! ХОМО САТАНИС! Исчезни прочь с Земли, она тебе уже не подвластна! Врата трехмерности падут — и необъятность ноосферы ждет Птиц Свободы!

Растаяли фигуры Аримана и его спутников. Тишина залегла в часовне. Искрами переливалась пламенная жидкость в чаше. Григор и девушки не могли промолвить и слова от потрясения. Наконец Юлиана протянула руки к Гориору и умоляюще спросила:

— Как нам поступить? Неужто оставаться здесь? Ариман исчез, но капкан времени остался?!

— О нет! — весело засмеялся Гориор. — Сила далеких миров смыкается с силою Земли. В прошлом нечего вам делать. Судьба Вселенной решается там, в грядущем, во фронтовом бытии. Вы — люди! Возвращайтесь к друзьям. Там тяжко, там смерть, страдания, голод и ужас ядерной угрозы. Но кто же восстанет против безумия искаженного разума? Берите ответственность за судьбы миров на себя. Горикорень тяжело ранен, но Черный Папирус и Чаша Бессмертия помогут исцелить его. Где-то пробиваются в чаще мира Чайка, Владисвет, Сократ, Инесса, тысячи неведомых героев. Ищите их, несите им чашу бессмертия, освященную подвигом поколений.

Выводите плененный разум в миры Свободы! Приготовьтесь, я помогу вам вернуться в будущее. Туда, туда, друзья, где мыслящие существа рвут оковы трехмерности, где роботы жаждут стать людьми, где разобщенные миры протягивают руки друг другу над бездною веков и пространств, где всходит зарница Любви над измученной Землею!

Фигура Гориора таяла. И таяли серые стены часовни. Полыхал рассвет над Днепром, и сверкали огни на колокольне Лавры. Голубые искры угасали там, где стоял недавно Звездный Корсар. А в ушах пораженных друзей эхом звучали его последние слова:

— Бейте в скалу Времени! Она падет! Эй, звездные корсары, почему приуныли? Кто жаждет вечного веселого приключения — за мною! Космические бури желают поиграть с вашими пламенными парусами!..

1971–1988

Content

Бердник Олесь Звездный корсар

Олесь Бердник ЗВЕЗДНЫЙ КОРСАР Роман — феерия

Книга первая. Черный папирус

Глава 1. Хронос

Глава 2. Говерла

Глава 3. Катастрофа

Глава 4. Планета Цветов

Глава 5. Исвари

Книга вторая. Звездный корсар

Глава 1. Бунт Космократоров

Глава 2. Астероид Свободы

Глава 3. Полет в небывалое

Книга третья. Волшебная чаша

Глава 1. Суд над богами

Глава 2. Встреча с предками

Глава 3. Меч Тьмы

Глава 4. Зов из прошлого

Глава 5. Капкан времени