Вайсс Ян

В стране наших внуков

Ян Вайсс

В СТРАНЕ НАШИХ ВНУКОВ

ЯН ВАЙСС И ЕГО КНИГА «В СТРАНЕ НАШИХ ВНУКОВ»

Среди современных чехословацких писателей «заслуженному художнику» Яну Вайссу (род. в 1892 г.) принадлежит особое место. Вайсе — автор многочисленных фантастических романов и рассказов, продолжающий традиции чешских писателей Япа Арбеса, Сватоплука Чеха, Карела Чапека.

Однако первые произведения Яна Вайсса отличаются чрезмерным психологизмом, усложненностью формы. Многие из них навеяны ужасами первой мировой войны и уродливыми порождениями буржуазной цивилизации, они отрицают старый мир с его враждебной человеку техникой, с его жестокостью, произволом одиночек, зло обличают действительность. Книги Вайсса двадцатых-тридцатых годов пронизаны горькой иронией, ощущением трагической безысходности писатель в то время еще не видел путей оздоровления общества.

Таковы, например, сборники рассказов «Барак смерти» (1922 г.), «Сумасшедший полк» (1930 г.), роман «Тысячeэтажный дом» (1929 г.).

Герою этого романа, раненому чехословацкому легиоHePy, умирающему в тифозном бараке, окружающий мир представляется в виде страшной вавилонской башни, узники которой мучаются и умирают, являясь жертвами злодеяний, насилия, капиталистического варварства.

К концу тридцатых годов в творчестве Яна Вайсса появляются оптимистические нотки. Огромные достижения Советского Союза вселяют в писателя надожду и веру в счастливое завтра его родины.

Наметившаяся тенденция нашла свое дальнейшее развитие в послевоенном творчестве Вайсса. Обращают на себя внимание рассказы, вошедшие в книгу «Истории старые и новые» (1954 г.), — антифашистская сатира «Знаменитая собака», посвященный проблемам морали и долга рассказ «Если покинешь меня…», новелла «О верности» («Лойзка»). Рассказы эти отличает вера в духовные силы простого человека, в неисчерпаемые возможности социализма.

В книге «В стране наших внуков» (1956 г.) Ян Вайсc пытается изобразить бесклассовое общество будущего.

С давних пор люди стремились «прозреть» в будущее, угадать, каким будет завтрашний день человечества. Но только марксизм дал им возможность научного предвидения.

Фантастика Вайсса — фантастика реалистическая, построенная на основе теории марксизма.

Рассказы, составляющие эту своеобразную книгу, объединены единым замыслом. Автор стремится обрисовать духовный облик людей будущих поколений, и потому технические чудеса нового времени отходят на второй план, уступая место «чудесам человеческого сердца».

«Каким будет человек будущего? Как и чем он будет отличаться от современного человека? Где найти пример?» — спрашивает автор и приглядывается к окружающим его людям, ища в них прототипов для своих героев.

И читатель как бы участвует в этих поисках. На страницах авторского дневника, перемежающихся с фантастическими рассказами, перед его глазами проходит целая галерея образов наших современников.

Человек будущего, говорит Вайсе, так же как и мы, будет любить и ненавидеть, искать и ошибаться. Он унаследует все лучшие качества наших современников, однако его недостатки тоже в значительной степени явятся наследием) старых времен. Особенно ярко передает эту мысль рассказ «Капля яда». Действие его происходит в Америке будущего, где уничтожена расовая дискриминация. Герою рассказа Мартину Хиггинсу приходится пережить серьезный внутреннпй кризис, когда в нем вопреки его воле просыпается смутное чувство неприязни к чернокожим — чувство, которым так позорно прославились его предки, наши современники.

Таким образом, намечая духовный облик человека коммунистического будущего, автор подчеркивает нашу моральную ответственность перед потомками. Недостатки, даже самые маленькие, станут в глазах будущих людей страшными пороками, которые будут приносить мучения не только окружающим, но и самим носителям этих пороков.

Вот Петя из рассказа «Звезда и женщина» — талантливый, отважный юноша изобретатель, который в числе первых девяти аргонавтов должен лететь на Марс. Он счастлив и горд этим. Но неожиданно Петя влюбляется и, не в силах расстаться с любимой девушкой, отказывается от полета. Эта слабость подвергается суровому осуждению со стороны его друзей и близких. Даже те, кто недавно страдал в ожидании скорой разлуки с ним — мать, бабушка, любимая, — не могут до конца понять и оправдать его.

Лишь преодолев колебания, Петя вновь становится полноценным членом общества.

Книга Яна Вайсса «В стране наших внуков», в которой автор приоткрывает завесу будущего и дает свой идеал Человека с большой буквы, вызвала широкий отклик среди чехословацких читателей. Яну Вайссу была присуждена премия Союза чехословацких писателей и Союза чехословацкой молодежи.

Несомненно, что и наши читатели с интересом совершат путешествие в страну своих будущих внуков.

И. Порочкина

Дневник

Я уже давно подумывал об этом: написать роман о будущем. И после долгих сомнений наконец решился! Должен, однако, признаться, что мой друг Франтишек заранее предостерегал меня. Он вытаращид на меня свои бесконечно синие глаза, глубоко сидящие под высоким лбом.

— Роман о будущем? — удивился он. — Значит, фантазия или утопия! Сейчас, когда надо решать миллионы актуальных вопросов, он собирается чтото выдумывать!

Я начал объяснять ему, что эта мысль уже давно засела у меня в голове и не дает мне покоя. И чем больше препятствий я встречу на своем пути, сказал я, тем с большей охотой я буду их преодолевать.

Франтишек пожал плечами.

— Ты пишешь только для себя. Напрасно потратишь время и энергию. А их можно было бы использовать гораздо благоразумнее.

Я пожалел, что открыл перед ним, как портсигар, свою душу. Франтишек несомненно, человек начитанный, знаток мировой литературы, в особенности советской. Он любит Горького и Чехова, прокрасно знает современных советских писателей.

В жарких спорах он просто неуязвим. Если бы он умел так же писать, как спорить, он стал бы завзятым критиком, страстным поборником социалистического реализма. Однако, изрекая замечательные мысли, Франтишек нередко не сознает, что эти мысли были уже до него кем-то высказаны или написаны.

Время от времени ему удается напечатать рецензию на им самим выбранную книгу. Раньше Франтишек преподавал в гимназии, потом по болезни ушел на пенсию. Он с гордостью заявляет: «Я старый учитель!» Франтишек снова начал отговаривать меня:

— Послушай совета опытного человека! Пока ты не начал, подумай об этом еще раз! Сейчас всех интересует человек, а ты вдруг хочешь отвернуться от него!

— Ты прав! — сказал я. — Актуальных вопросов очень много, но ведь столько писателей — хороших и очень хороших — хотят писать или уже написали о них! Что случится, если на одного писателя, пишущего о сегодняшнем дне, будет меньше? Ровным счетом ничего. Я мог вообще не писать. У меня сейчас такое состояние, что или совсем ничего, или роман о будущем. Пойми же, я говорю о коммунистическом будущем! О мире коммунизма! Кому-то же надо наконец взяться за это! Или ты советуешь мне не писать?

— Ты неправильно ставишь вопрос! — укоризненно ответил Франтишек. Хочешь заставить меня сказать тебе: брось писать. В то же время как я говорю тебе и всегда буду повторять, когда бы ты ни спросил меня: ничего не выдумывай и пиши в духе социалистического реализма! Ведь сам по себе социалистический реализм устремлен в будущее! Рабочий класс начал грандиозную стройку, которая уже принадлежит грядущим поколениям! Об этом ты и рассказывай! Вот о чем хотят читать люди, созидающие настоящее ради будущего! Вполне естественно, что каждый созидатель еще при жизни мечтает увидеть плоды своего труда, хочет насладиться и попользоваться ими! И ему нет дела, каким будет мир после его смерти.

— Ты говоришь, как заядлый холостяк, Франтишек! А я представляю себе такой особый случай…

— У тебя вечно все должно быть особенным! Приведи обыкновенный случай!

— У строителя пять человек детей — это обыкновенный случай?

— Я уже знаю, куда ты клонишь! — вспылил Франтишек и тут же разразился потоком слов, но я во что бы то ни стало должен был досказать свою мысль и поэтому не дал ему говорить.

— Существуют же отцы и матери, которые видят будущее глазами своих детей, даже самых маленьких, даже тех, которые недавно появились или еще только появятся на свет! Эти дети и есть будущие строители! Они вступят уже в следующее столетие, и их дети и дети их детей увидят мир, о котором я хочу писать! Вполне возможен и такой «особый» случай, что человек осмелится мечтать, может, и неразумно мечтать о том, как будет выглядеть жизнь на земле, когда его уже не будет. Человек имеет право на эту мечту, потому что он тоже закладывает фундамент будущего! И я хотел бы помочь ему мечтать, ничего больше, только помочь мечтать!.. Я хотел бы сказать ему: видишь, вот таким, наверное, будет мир, в котором будут жить твои потомки. Он будет прекрасен, поверь мне, — если и не так, как я его описываю, то все равно он будет прекрасен!

Но Франтишека нельзя было поколебать.

— А когда это будет? — начал он поддевать меня. — Через пятьдесят лет, или через сто, или через двести?

Вопрос меня озадачил.

— Да я, собственно, не знаю, — сказал я.

— А, вот видишь, — торжествовал Франтишек. Мир через пятьдесят лет. будет совсем непохож на мир через двести лет. Это же огромная разница! Можно выдумывать что угодно, но какой фундамент ты подведешь под свой вымысел, чтобы он хоть немного походил на действительность?

— Странно, никогда я над этим не задумывался, — сказал я. — Никогда не предполагал, что так уж важно установить, когда, точнее, в каком столетии, будет происходить действие романа. Для меня ясно одно: роман, посвященный будущему, должен быть написан в прошедшем времени, чтобы читатель поверил автору независимо от того, будет так на самом деле или нет. Если читатель поверит, грядущие события станут и для него далеким прошлым, потому что он вместе с автором будет смотреть на них из еще более далекого будущего…

— А труд? — ехидно спросил Франтишек, чтобы поддразнить меня.

— Различие между физическим и умственным трудом исчезнет, — объяснял я ему, — рабочий день сократится до шести, а потом и до пяти часов; думаю, что тебе это, как теоретику-марксисту, должно быть известно. Но я пойду еще дальше! Не пять, а четыре часа. Этого, возможно, окажется достаточным для людей будущего…

— Погоди! — Франтишек предостерегающе поднял указательный палец. — Как бы ты не влип! Если рабочие прочтут, что достаточно работать всего четыре часа в день, это может подорвать их трудовую дисциплину…

Я рассмеялся слишком откровенно, Франтишек почувствовал себя задетым.

— В конце концов, — пожал он плечами, — пиши что хочешь! Точность до одного столетия! Люди, вещи, события — все выдумано от первой буквы до последней! Никогда бы я не отправился в такие дали…

— А я все-таки отправлюсь…

— Ну, мое дело предостеречь тебя! А в общем ты прав! Поступай как знаешь…

Чтобы было ясно: я вовсе не собираюсь описывать фантастические тропики на звездах и выдумывать удивительные создания, живущие где-нибудь на Змееносце или в созвездии Белых карликов, существа, похожие на бабочек или на орхидеи, а может быть, на саламандр или летучих мышей. Нет, я далек от такого соблазна. Зачем выдумывать всевозможных животных? Достаточно сходить в большой аквариум, чтобы увидеть там такие существа, живущие на нашей планете, которые даже в тифозном бреду не могут померещиться.

Будет гораздо труднее, хотя и не менее интересно, остаться со своими героями дома, на Земле.

Я не намереваюсь поражать читателя и невероятными изобретениями изобразить некий рай машин и механизмов, которые будут ежеминутно служить человеку. Заполнить роман одними изобретателями и обслуживающим персоналом изобретений вместо живых людей — благодарю покорно! Этих изобретений тогда окажется столько, что они станут мешать людям и будут путаться у них под ногами!

Не изобретения будут служить человеку, а человек изобретениям! Эта сторона будущего меня как раз меньше всего привлекает!

Не хотелось бы также вместо людей создавать какие-то совершенные образцы красоты и добродетели, лишенные недостатков и страстей, не имеющие в жизни никаких проблем и наделенные чувствительными носиками, изнеженными язычками и эстетическими нервами, — словом, воплощение совершенства. Как скучно было бы жить на свете без переживаний, волнений и драм! Я представляю себе живого человека будущего, из мяса и костей, с алой кровью в жилах, которая будет течь, если я уколюсь, с нервами, которые будут передавать в мозг ощущение боли; дети через сто лет будут так же плакать; человек отдаленных столетий точно так же, как и теперь, сможет сломать себе ногу!

Разумеется, будут существовать электростанции — водяные, ветряные, солнечные, приливные, атомные, будут существовать разумные и мудрые машины, думающие за человека — только что не говорящие! Все металлы будут добываться в море; самые крупные рудники будут жидкими — я говорю об океанах. Глаза человека увидят вещи, которые сейчас еще для нас невидимы, уши услышат звуки, которых мы еще не слышим. Я представляю себе телевизор, передающий запахи. Будут существовать институты, регулирующие погоду — при помощи атомных взрывов будут создавать искусственные циклоны, будут… трудно сказать, что еще будет, но все эти чудеса техники — это лишь фон, только кулисы для сцены моего романа, это только приглушенная музыка — в центре внимания по-прежнему останется человек!

Совершенствование мира никогда не будет доведено до конца — его будут непрерывно строить, все с большим рвением, все с большей энергией… Каждый человек станет личностью! Правда, гораздо легче представить себе, каким человек не должен быть и каким он не будет, чем каким он будет, — достаточно взглянуть на устрашающий пример поведения многих людей, которым не место даже в нашей современности, не то что в будущем!

Далее. В романе о будущей эпохе не будут затронуты проблемы эгоизма, жажды власти и денег, не будет говориться о ревности, лжи и клевете, потому что исчезнут причины, порождающие эти пороки.

Далее. «Счастье» человека завтрашнего дня.

Счастье, вытекающее из прочных, товарищеских отношений людей будущего бесклассового общества.

Их борьба с последними остатками собственнического инстинкта. Их отношение к творческому труду, превратившемуся в страсть. Их героическая борьба с природой, эта первая и последняя, единственная и вечная, величественная борьба человека, властвующего над самим собой и вселенной.

Есть ли уже сегодня такие люди? Да, есть! Но кто из тех, кого я знаю, по своей духовной красоте и правдивости, свободолюбию и любви, не знающей зависти, достоин жить, скажем, лет через сто?

На земле живет много неизвестных героев, которвте, возможно, лучше и совершеннее тех людей, с которыми я встречался. Но я не знаю о них. И они об этом не знают. Они живут среди нас, как посланцы из царства Светлого Завтра…

Я поделился своими замыслами с Либушкой. Либушка — моя племянница. Ей восемнадцать лет, она не замужем, работает в научно-исследовательском институте топлива — хорошая девушка. В ней сохранилось какое-то детское уважение к знаменитым писателям, граничащее с обожанием. Она любит хорошие книги, и, должен, признать, вкус у нее неплохой! Часть ее уважения к писателям вообще распространяется и на меня. Я подозреваю, что она сама втихомолку пописывает — но в этом вопросе она крайне застенчива и от нее ничего нельзя добиться.

Я еще помню, как она приходила к нам маленькой девчуркой с выпуклым лобиком, зеленоватыми глазами и белокурыми волосиками, распущенными по плечам, как у ангелочка. Она показывала мне различные па, прыжки и реверансы, которым она училась в какой-то детской балетной школе. Я предсказывал тогда, что Либушка станет балериной, но май предсказания не сбылись! Хотя она до сих пор очень любит танцевать.

Я хорошо себя чувствую в ее присутствии — старики любят греться возле молодых. Молодые же не больно интересуются стариками — они напоминают им нечто, о чем им еще слишком рано думать!

— Дядя, что ты сейчас пишешь? — спрвсила меня вчера Либушка, придя к нам в гости.

С видом заговорщика я раскрыл перед ней свои замыслы.

— O-ой!

Глаза Либушки заблестели от восторга. Это меня обрадовало. Я только что хотел заинтересовать ее и, пожалуй, даже немного втянуть в игру. Я начал посвящать ее в свои планы, рассказал, как я себе все представляю, что я уже нашел и что еще только ищу. Либушка задала мне несколько уместных вопросов, очевидно, поняв, что мне нужно.

— Подумай об этом, Либушка, — говорю я ей, — у тебя бывают блестящие идеи! Помоги мне создать такого вот человека будущего-героя романа. Коечто мне уже приходило в голову, но мне все кажется, что это не то. Не могу придумать ничего путного…

— Давай карандаш, бумагу…

Я быстро дал ей все, что она просила. Либушка куда-то выбежала из моей комнаты и через несколько минут влетела обратно со страшным криком, размахивая перед моими глазами исписанным листом:

— Вот, получай, дядя, твоего человека будущего — вместе с фабулой!

— Покажи!

Либушка не доверила мне свой лист и начала сама читать своим приятным голосом с мягкими модуляциями, которым можно просто заслушаться.

Я был очарован. Мною овладело чувство сожаления, что не я сам сочинил это.

— Замечательно! — воскликнул я. — Превосходно! Это и требовалось! А ну, дай сюда!

Я выхватил бумагу из ее рук. Либушка хотела вырвать ее у меня обратно, но ничего не вышло.

И вдруг она вся как-то померкла и, стараясь не встречаться со мной взглядом, мигом исчезла.

Я остался один на один с ее произведением. Мне хотелось прочитать его еще раз, чтобы проверить, какое впечатление произведет оно на меня, но рассказ был написан так неразборчиво и небрежно, что я ничего не мог понять. Вот почему Либа заранее улетучилась! Я принялся разбирать ее руку и временами впадал в бешенство. Я проклинал ее «установившийся» почерк и, наверное, разорвал бы рассказ, если бы меня не сдерживало любопытство.

Больше всего меня огорчило, что Либа иногда была не в ладах с грамматикой. Эх, девка, девка, какой же у тебя аттестат зрелости!

Наконец я все разобрал и после соответствующей обработки переписал в дневник. И вот из всего этого хаоса родился ЧЕЛОВЕК. ПОДНЯВШИЙСЯ В ВОЗДУХ. Замечательный спортсмен, чемпион мира, человек исключительной силы воли, был тяжело ранен и навсегда вышел из строя, лишившись возможности участвовать в спортивных состязаниях. (Либа предоставила мне самому решать, по какому виду спорта он был чемпионом и какое ранение он получил.) Посвятив всю свою жизнь спорту, чемпион чувствует себя выбитым из колеи. Он пытается найти смысл жизни в чем-нибудь другом, но ничего не находит и впадает в полное отчаяние. И тогда к нему приходит молодежь, сотни юношей и девушек, которые раньше восхищались им и любили его, для которых он был недосягаемым идеалом. Теперь они все время находятся возле него, стараются как-нибудь помочь ему найти новый смысл жизни. Они разбивают лагерь в большом приморском парке у самого дома чемпиона и проводят с ним утренние и вечерние часы, читают ему, придумывают разные игры и развлечения, девушки поют и танцуют для него. По очереди они дежурят по ночам у его постели, чтобы рассеять его тоску, если случайно он проснется.

Чемпион тяжело переживает свое несчастье и его глубоко трогает безграничная любовь юношей и девушек. В нем пробуждаются новые, невиданные силы.

Но он не умеет выразить их в словах — таким уж он родился, что может проявить их только движениями своего тела. Он мечтает силой своей воли подняться высоко над землей и выразить в песне благодарность и любовь своим молодым друзьям.

Чемпион знает, если бы ему удалось подняться, он смог бы петь. Но он больше не в силах мастерски выполнять гимнастические упражнения. Видя, чго он не может жить для людей, чемпион просит, чтобы ему позволили хоть умереть за них. Пусть они пошлют его на далекую планету, откуда нет возврата, для того чтобы он оттуда передавал им сообщения.

Но юноши и девушки не желают лишиться чемпиона. Они хотят по крайней мере видеть его лицо, если уж нельзя восторгаться его изумительным спортивным мастерством. Однако в конце концов из любви к чемпиону они разрешают ему умереть за них. Пусть он последний раз поднимется так высоко, как только сможет.

Все знают, что он упадет и разобьется, но именно так ему и хочется кончить свою жизнь. Он стоит на высоких подмостках на Главной площади и прикрепляет крылья. Со всех концов земли на площадь стекается молодежь: с радостными песнями юноши и девушки приходят проститься с ним.

Он стоит высоко над бесконечными толпами, растроганный и счастливый, что жизнь его наполнилась содержанием. Звуки человеческих голосов приводят его все в большее волнение. Невероятным напряжением воли он преодолевает боль в искалеченном теле и поднимается над площадью под ликующие возгласы всех присутствующих. Он летит и поет, поет, а они протягивают к нему руки и идут за ним по прекрасной стране, зная, что, если они вернутся домой, сила их любви перестанет действовать и чемпион разобьется.

И так они все шли и шли, пока не обошли весь земной шар, а чемпион в это время исчез где-то в заоблачной выси. Может быть, он улетел в межзвездное пространство, чтобы петь там о человеческой любви.

Я читаю то, что написал вчера, и все зачеркиваю. Кто его знает, почему этот чемпион, поднявшийся в воздух, показался мне на первый взгляд таким замечательным! Теперь мне просто смешио!

Ведь это классический пример того, каким не должен быть рассказ из будущего и о будущем!

Вполне допускаю, можно было бы идти еще дальше в будущее и создать в своей фантазии таких вот и похожих на них людей, поднявшихся в воздух! Написать небольшую, но интересную книжку — я назвал бы ее, например, «Легенды о будущем». Но пока у меня нет никакого желания писать стихи в прозе. Сейчас я ищу сюжет для романа о настоящих людях, таких же живых, как и мы, вернее, как некоторые из нас, — эти первые жаворонки, возвещающие в песне о завтрашнем дне…

Не выдуманный фантастический герой, а живой человек! Разве среди нас нет людей, которых смело можно было бы причислить к гражданам грядущих столетий? Я не имею в виду их ум, образование и культурный уровень. Не умом, а сердцем они уже принадлежат будущему! Исходить из лучших, уже теперь проявляющихся качеств человека эпохи социализма! Он будет уметь любить и радоваться радости других, забудет о зависти, свободолюбие, гордость и любовь будут восприниматься им как однозначное понятие!

Именно к такому типу людей я присматриваюсь, подъпживая героев для своего романа. Они живут среди нас, мы ежедневно встречаем их. Они ничем не отличаются от всех остальных — и все-таки отличаются! Их надо искать и открывать, потому что именно они ничем не привлекают нашего внимания, кажутся незаметными и скромными, погруженными в свою работу, многие из них больше любят молчать, чем говорить. И у этих людей, несомненно, есть свои недостатки, пороки и дурные привычка, наше время отметило шрамами и царапинами их характеры. Но я уверен, что они моментально избавились бы от всех этих недостатков, если бы попали в другие условия…

Назову прямо, кого я имею в виду. Я знаком с товарищем Вотрубой. Это примерный гражданин и коммунист, хороший общественник, человек умный и справедливый. А благодаря его общительному характеру его просто нельзя не полюбить. Но стоит ему попасть в трактир, как он совершенно меняется! Особенно если в этом трактире играет гармонь! Когда товарищ Вотруба видит веселую компанию собутыльников, которая по какому-нибудь поводу или без всякого повода выпивает, поет и шумит, он просто не может устоять! Больше всего ему нравятся маленькие трактирчики, где посетители пьют за здоровье друг друга, потчуют друг друга рюмочками.

В новом обществе не будет места для любителей выпить! Никто не угостит и товарища Вотрубу, и он сам не сможет никому поднести стопку сливовицы или рома. Для проявления своего общительного характера и хорошего отношения к людям ему уже не понадобится алкоголь. А без этих «пятнышек» мой знакомый прекрасный человек, прототип героя, вполне подходящего для моего романа!

Сегодня вечером у нас была Либа. Первым делом она зашла ко мне в кабинет. Я знал, что она сегодня придет. Не дожидаясь приглашения, Либа подсела к моему столу. С любопытством и не совсем уверенно она взглянула на меня глазами цвета старого мха.

— Ну как, дядя?

Я знал, что огорчу ее, но ничего не мог поделать.

— Во-первых, Либушка, очень прошу тебя, в следующий раз пиши так, чтобы можно было после тебя прочитать. Если уж ты не уважаешь того, кому пишешь, то хоть пожалей его…

Либа, очевидно, ожидала моего замечания, потому что сразу же перебила меня:

— Дядя, но ты должен признать, что я написала рассказ молниеносно. А впрочем, если он тебе де нравится…

— Я говорю не о содержании, а о форме! Да ты сиди! Я не протестую против того, что ты систематически пропускаешь запятые. Но, Либушка, какое «и» надо писать в предложении «Девушки пели и танцевали для него»?

— Конечно, твердое,[1] - подскочила на месте Либа, — но, что бы там ни говорили, все равно это несправедливо! Почему женский род в грамматике так принижен, почему он должен подчиняться мужскому, даже если у него в предложении численное преимущество? «Только женщины и псы остались на базарной площади!» Даже псам отдают предпочтение перед женщинами, потому что они мужского рода!

— Но я же не виноват в этом, Либа, и вполне разделяю твое возмущение. Наверное, так вышло потому, что в составлении грамматики не принимала участие ни одна женщина.

— Напиши, что в будущем этого не будет…

— Да это пустяки…

— Значит, по орфографии пятерка.[2] А как содержание? — спросила Либа уже совершенно спокойным голосом.

— Блестящая идея! У тебя такая фантазия, девка! К сожалению, ее нельзя использовать! Твой Человек, поднявшийся в воздух, такой абстрактный, идеализированный, нереальный — в общем, это не человек! Возможно, это моя вина, я должен был точно сказать тебе, что мне нужно…

— Неважно! — мотнула Либа головой. — Мне он уже не нравится тоже…

— И все-таки ты не зря написала! Именно благодаря твоему чемпиону кое-что мне стало ясным.

И на том спасибо! Ты умеешь сочинять, придумывать фабулу, а это как раз мне и надо! Придумай еще какой-нибудь сюжет. Ты ими так и сыплешь…

— У меня сколько угодно идей, дядя, выбирай любую! Я придумаю тебе что-нибудь необыкновенное, но только и ты должен пообещать мне кое-что…

— А что?

— Что ты поговоришь с Ёзой!

— А что случилось? — удивился я.

Ёза уже два года ухаживает за Либушкой. Либа и меня с ним познакомила. Мне казалось, что у Ёзы серьезные намерения. Он понравился мне с первого взгляда. Ёзу, должно быть, все любят, такой уж он парень.

— Он прислушивается к твоему мнению, — сказала Либа.

— О чем же я должен поговорить с ним?

— Он опять бросил работу! Опять ищет новое место! Так же не может продолжаться до бесконечности!

Это меня удивило и огорчило. У Ёзы Ноймана столько хороших качеств, как могло случиться, что я не заметил самого главного? Его лицо светилось всегда неподдельной радостью, выражало пытливую любознательность и какое-то невыразимое счастье.

Когда он говорил с кем-нибудь, вся душа его как будто рвалась к человеку — он словно готов был отдать ему самого себя. «Возьми меня всего таким, каков я есть», — казалось, говорило его лицо. В нем не было ни капельки эгоцентрического самолюбования. Он так открыто и бесхитростно смотрел на тебя своими карими глазами и наговаривал о себе и на себя такое, о чем другой бы промолчал. Мне думалось, что временами он был даже излишне, даже слишком правдив. Однако, к его чести будь сказано, он и другим не боялся сказать правду в глаза. Теперь ему такое свойство, вероятно, мешает, но настанет время… настанет время, когда все люди будут так говорить, потому что отпадет необходимость лгать. Когда все будут равны между собой, как братья, незачем будет друг от друга скрывать чтото, притворяться, сплетничать, думать одно, а говорить другое.

Ёза страстно любил угощать папиросами. Он никогда не закуривал сам, не предложив сначала закурить собеседнику. Он носил с собой широкий портсигар и, не задумываясь, предлагал даже последнюю папиросу. При этом он никогда не забывал услужить и огоньком, для чего у него имелась зажигалка в виде маленького револьвера, никогда не дающего осечки.

— Какая хорошенькая вещичка, — похвалил я однажды его зажигалку, пробуя высечь искру, — сколько она стоила?

— Не помню уже. Вам она нравится? Оставьте ее себе! У меня дома есть еще одна…

Я быстро вернул ему зажигалку. Что это ему только взбрело в голову? В эту минуту Ёза был похож на ребенка, раздающего чужое. О его щедрости я уже знал от Либы. Ёза никогда не приходил к ней с пустыми руками, хоть маленький букетик, да принесет! Тщетно обвиняла его Либа в расточительности…

— Быть щедрым. — сказал я ей тогда, — радоваться радости других — это одно из качеств людей будущего…

— Не в этом дело! Это качество мне тоже нравится, — отрезала Либа, — у всех людей мне это нравится, а вот у ЁЗЫ — нет.

Зачем скрывать, Ёзу я как раз и выбрал себе в герои будущего! О нем я вспомнил в первую очередь, мысленно оценивая людей, которых я знал.

В нем я был совершенно уверен — он был моим неприкосновенным запасом на случай, если я не найду другого! Он так очаровал меня тогда!.. И вдруг…

Вот что рассказала о нем Либа: Ёза — единственный ребенок. Отец и мать работают, отец — в кузнечном цехе завода «Татра», зарабатывает большие деньги, мать — заведующей каким-то магазином. Ёза — очень способный юноша, но недисциплинированный. Либа говорит, что его испортила семья. Живет он без надзора, в достатке, ни в чем не нуждается. Он не знает цены деньгам, у него их всегда полно, но, когда они кончаются, он не чувствует в них необходимости. Платит он только бумажными деньгами, потому что ему лень считать мелочь. Отец, мать и бабушка тайком друг от друга заботятся о том, чтобы кошелек?зы никогда не был пустым. Мелочь звенит у ЁЗЫ во всех карманах, и он теряет ее, вынимая носовой платок. Просматривая его карманы, бабушка время от времени освобождает Ёзу от этого балласта. Она складывает монеты в колонки и расходует их на покупки.

Удивительно, что при всем этом Ёза вовсе не расточителен. Он даже скромен и нетребователен, не покупает себе сладости и не тратит деньги на кутежи, но, если он идет мимо книжного магазина и его внимание привлечет какая-нибудь книга, он, пи минуты не раздумывая, входит в магазин и покупает эту книгу. А если даст ее кому-нибудь почитать, можно считать, что он ее подарил. Никогда не попросит обратно.

И еще одна интересная подробность. Еза учился на рабфаке. Он даже попал в высшее учебное заведение, но выдержал там ровно год. Вместо учебы он начал кропать стихи. То было время лихорадочных поисков и выращивания молодых, начинающих талантов. Ёза поверил, что и он принадлежит к таким молодым поэтам, и появился в Добржише.[3]

После блестящего успеха, которым он наслаждался ровно месяц, он вернулся прямо на завод. С тех пор Ёза сменил несколько мест работы, на одном он удержался целых полгода — это был рекордный срок!

Только позже я узнал от Либы, что добржишский период пестования поэтического дарования Ёзы оставил след в виде тоненькой книжечки стихов под названием «Сегодня и завтра». Мне хотелось посмотреть на Ёзу через спектр его стихов, признаюсь, меня заинтриговало его «завтра», но книги я не достал — она исчезла с полок.

Один раз я встретил Ёзу в парке вместе с Либой.

На Ёзе была коричневая спортивная куртка с застежкой-молнией. Он высокий и стройный, как девушка; не удивительно, что Либа к нему неравнодушна; он носит длинные волосы, подобно большинству молодых людей нашего времени. Я попросил дать мне почитать его книгу стихов, которую я нигде не могу достать.

— Нет ее у меня! А если бы и была, я не дал бы! — отрубил он.

— Почему? — удивился я.

— Потому что это все чушь!

— Неправда! — Либа с жаром принялась защищать Ёзу от него же самого. Стихи всем понравились, только со второй книжкой он засыпался…

— Ага! А третья? Решающая?

— Третьей не было, — объяснила мне Либа. — Вместо того чтобы бороться, он спасовал…

— Я обязательно хочу прочитать ваши стихи! — воскликнул я, еще более заинтересовавшись. — Ёза, вы должны достать их для меня! Хотя бы первую книгу…

— Вот вам…

И Ёза показал мне длинный нос, откровенно издеваясь надо мной. Возмущенный, я посмотрел на Либу. Она только плечами пожала. Я ничего не понимал. Эта неожиданная перемена в поведении ЁЗЫ так не вязалась с его всегдашней чрезмерной услужливостью. Такая мальчишеская выходка является, собственно, проявлением крайнего эгоизма, но в данном случае получилось так, что Ёза отказался от помощи, которую я ему предлагал. Ведь я хотел прочитать его книжку с самыми лучшими намерениями! Я знал, что и самый плохой поэт дрожит над своим произведением и готов в любую минуту проливать кровь за него, а уж если ему посчастливится взойти на Парнас, то его оттуда и палкой не выгонишь. Но сдаться так спокойно и безболезненно, как Еза, признаться, что ты не поэт и посему перестать писать, — нет, тут кроется что-то иное.

Но, с другой стороны, флагеллантская правдивость ЁЗЫ говорила в его пользу.

— Не ломай себе над этим голову, дядя! Сколько я убеждала его — во второй книжке тоже были неплохие стихи, но у него такая башка… — Либа сжала руку в кулак и начала колотить Ёзу по голове.

Чтобы спровоцировать Ёзу, я пошел на хитрость.

— Да я знаю, — сказал я, — поэт рассердился, что его не встретили с почестями, не пали сразу перед ним ниц…

— Ничего подобного! — ответил Ёза очень спокойно, ничуть не обидевшись. — Просто нет этого во мне! Я что-то изображал, занимался очковтирательством, мне ведь это лучше известно! Согласны? И вообще оставьте меня в покое…

Он презрительно отвернулся от меня, а я еще больше загорелся.

— Слушай, Либа, у тебя, наверное, есть эта его книга «Сегодня и завтра» с красивым автографом на память?

Либа замотала головой.

— Нет. Была, но уже нет. Она пропала из моей библиотеки.

Показав подбородком в сторону Ёзы, Либа намекнула, куда, очевидно, исчезла книга и кто заметает за собой следы.

— И все-таки я ее прочту, — закончил я разговор.

Я охотно пообещал Либушке, что поговорку с Ёзой по душам. Я был уверен, что достаточно будет одного дружеского слова — и все станет ясным, сомнения рассеются, как весенний туман. Мне и самому интересно было узнать это второе лицо моего предполагаемого героя, прекрасное лицо, отмеченное таким шрамом.

Ёза, конечно, и не подозревал о настоящей причине нашей встречи. Все вышло очень просто.

Я явился вместо Либы на свидание, сказал, что у Либы бронхит, чтобы Ёза напрасно не ждчл, и пригласил его поужинать со мной. Ёза ответил, что он уже ужинал, но принимает мое приглашение с тем условием, что мы не будем говорить о его стихах.

Мы зашли в винный погребок.

В разговоре Я основательно прощупал Ёзу и снова убедился, что этот человек не способен говорить неправду. Я начал осторожно расспрашивать его о работе. Где он работает теперь? Ёза ответил, что в данный момент он ничем не занят. Он откровенно признался мне, что то и дело переходит с одного места на другое. По его словам, он самым искренним образом хочет работать, начинает всегда с огромным воодушевлением, но вскоре ему все надоедает. Работа набивает оскомину, а притворяться, изображать, что она ему нравится, он не умеет. Ёза понимает тех людей, которые трудятся ради заработка, но этого стимула у него как раз нет. Он пробовал заниматься и умственным и физическим трудом, корпел над бумагами, работал на заводе рабочим, побывал на сельскохозяйственных работах в деревне, но результат был всегда один и тот же.

В конце концов ему начинало казаться, что он работает зря.

Я просто поразился таким рассуждениям молодого человека и наконец не выдержал: — И вам не скучно вести такой образ жизни?

Мне хотелось сказать «такую праздную жизнь», но я решил не восстанавливать с самого начала Ёзу против себя.

— Мне не бывает скучно, — резонно ответил он. — Зато я никогда не притворяюсь. Люди работают, кроме всего прочего, для того, чтобы не думать, ищут забвения в работе. А иные просто делают вид, что заняты чем-то очень важным. Обманывают сами себя и скучают…

— А откуда вы берете средства для существования? — начал я атаковать Ёзу с другого конца, чтобы припереть его к стенке. — Кто вас кормит? Папа? Или мама?

— Родители обедают в заводской столовой, — ответил Ёза, как будто не поняв моего вопроса. — Дома мне готовит бабушка.

— Вот как… А если бы она вам не готовила?..

— То умерла бы от скуки! Весь смысл ее жизни состоит теперь только в том, чтобы готовить, заботиться о ком-нибудь, смотреть за платьем.

«Вот как извернулся, змееныш! — подумал я. — И все-таки я тебя поймаю!»

— А кто дает вашей бабушке деньги на продукты?

— И это я уже пробовал. Я предложил ей деньги, которые заработал. Она отказалась. Даже обиделась. Вы не знаете мою бабушку!

— Так, значит, вам потому не хочется работать, что у вас хорошая и неразумная бабушка?

— Здорово вы за меня принялись, — неожиданно сказал Ёза с сокрушенным видом. — Ну что ж, продолжайте! У вас есть на это право! Убедите меня! Ваша правда, но я не в силах заставить себя…

И я по своей наивности начал убеждать Ёзу, что труд — дело чести, дело славы и дело доблести, что весь мир построен работниками физического и умственного труда.

Чтобы создать у Ёзы стимул к работе, я приподнял перед ним завесу и начал рассказывать о труде в будущем. Что физического труда будет очень мало, он будет таким желанным для всех и, чем меньше его будет, тем больше будут его ценить.

Слова «труд» и «радость», «труд» и «игра», «труд» и «счастье» станут для грядущих поколений синонимами! Подобным образом я разглагольствовал — довольно долго, не подозревая, что лью воду на его же мельницу. Если будет мало работы, заявил Ёза, то он с удовольствием откажется от нее в пользу тех, кто не может жить без работы.

— Они будут счастливы, — сказал Ёза, — что смогут вкалывать и за нас, за тех, кто освободится от труда!

Вот в каком свете предстал наконец передо мной герой моего романа, этот «до мозга костей новый человек»! Оказывается, и его щедрость, которая так подкупала меня, не имеет ничего общего с щедростью людей будущего! Чужое добро нетрудно раздавать, это каждый сумеет! Что же наконец осталось от моего представления о нем?

Ёжко, Ёжко…

Блестит со всех сторон, с виду хрустальная ваза… Да, ваза, но только треснувшая…

Пропади он пропадом, этот Ёжко!.. Сейчас у меня па примете другой герой…

Иногда я встречаю замечательного старичка.

Кто знает, сколько ему лет. Выглядит он очень старым, как будто ему по крайней мере лет сто. Но как он привлекателен, величествен и трогателен в своей старости! У старичка розовое лицо без морщин, голубые глаза. Мягкие белые волосы похожи на только что выпавший снег; он не горбится, время от времени расправляет плечи, из чего можно заключить, что он до сих пор мучает свое тело гимнастическими упражнениями.

Чем же он красив в своей старости, в чем секрет его старческой красоты, заставляющей прохожих оборачиваться? Глядя на него, никак нельзя допустить мысли об упадке сил, об одряхлении или постепенном умирании тела. Скорее можно предположить обратное, что перед такой старостью открываются новые возможности и с годами она становится только еще более величественной, уважаемой и ценимой, подобно старой скрипке.

Старичок совершает свой моцион ежедневно, даже в сильный мороз, когда холод пронизывает все тело и снег хрустит под ногами. Он носит черную шубу городского покроя с воротником из меха какого-то редкого зверя с длинным блестящим ворсом. Воротник уже довольно сильно потерся, материя возле пуговиц лоснится от вечного застегивания и расстегивания, но все это ничуть не принижает величавости его облика. Мой старичок кажется мне привлекательным и изящным, как драгоценный антикварный уникум.

Я не знаком с ним, не знаю, что он из себя представляет, но, вероятно, он именно так и выглядел бы, если бы жил в далеком будущем, скажем, в городе Гармонии, достигнув двухсотлетнего возраста… Где-то я читал, что сокровенной мечтой человечества является достижение бессмертия.

Бессмертный человек якобы не будет размножаться и будет находиться в состоянии вечного блаженства. Сейчас нам это еще кажется неосуществимым, но, когда эта мечта осуществится, человек станет богом. Сейчас нам трудно даже представить себе это, потому что мысль о смерти слишком глубоко запечатлелась в нашем cознании и мы не можем освободиться от нее.

Все это, конечно, чепуха!

Здравый смысл подсказывает мне, что мечтать о бессмертии человеческого индивидуума как о каком-то абсолютном идеале всего человечества просто нелепо и безумно. Вся вселенная подчиняется закону вечного возникновения и уничтожения, не только человек, но и звезды рождаются и умирают, и это так естественно! Не стоит больше говорить об этом.

А что случилось бы, господа мечтатели о бессмертии, с вашим бессмертным человеком, если бы он случайно утонул или упал и сломал себе шею?

Смотрите, чтобы не получилось с ним так же, как с тем куманьком в сказке! Куманек засадил смерть в мешок и тем самым нарушил весь ход жизни на земле…

Я шел по Пржикопе[4] и по своему обыкновению всматривался в лица прохожих. Это гораздо интереснее, чем разглядывать витрины.

В окна я смотрю, только проходя мимо кафе, потому что там возле окон сидят люди. Каждое лицо само по себе является чем-то своеобразным, замечательным, неповторимым, и по нему можно кое-что прочесть, хотя бы только одно словечко. Иногда я даже возвращаюсь, чтобы еще раз взглянуть на особенно заинтересовавшее и поразившее меня лицо, а потом — прощай навсегда!..

И вот однажды в окне кафе «Саварин» я увидел моего старичка! Он сидел за столиком и, очевиднo только что прочитав «Руде право», отложил ее на другой конец стола. Затем он положил на газету свои очки в широкой костяной оправе и принялся тереть ладонями глаза, как это делают старые люди.

Стул напротив старичка был свободен.

Не раздумывая долго, я открыл дверь. Меня сразу же обдало атмосферой кафе — шум, табачный дым, теплый запах крепкого кофе. Я быстро разделся и поспешил к окну. Попросив у старичка разрешения, я сел за его столик. Мне страшно хотелось спросить его о чем-нибудь, но о чем, собственно, я и сам не знал. Просто мне нужно было поговорить с ним.

Ясно было одно: если я искал среди своих современников человека, который подходил бы для моих замыслов, то я нашел его в моем старичке, красивом, закаленном, стройном и розоволицем. Я знаю, что я с ним сделаю. Теперь я уже знаю!

Однако едва я уселся напротив старичка, как он поднялся. Я не предполагал, что он уже расплатился. Старичок молча поклонился мне, что еще больше усилило мою симпатию к нему, а вместе с тем и сожаление, что он уже уходит. Я взял газету, чтобы освободить место на столике, и в этот момент что-то, звякнув, упало на пол. Я нагнулся — это были его очки!

— Алло, алло! — закричал я ему вслед. — Ваши очки!

Он вернулся, взял очки, еще раз молча поклонился мне, губы его слегка задрожали, и — возможно, мне это только показалось — он даже покраснел!

Но, конечно, мне только показалось — ведь у него всегда было розовое лицо. Но почему задрожали его губы? Он как бы не находил слов, чтобы выразить свою благодарность. Вслед за тем он отвернулся, не Дав мне времени сообразить, что я должен ему сказать, чтобы завязать знакомство.

А потом я следил за ним глазами, как он выходит из гардероба в своем меховом пальто, держа в руках тросточку, прямой и сосредоточенный, и идет медленно и величаво, как бы направляясь в будущее, и за ним гаснут огни…

Я сгорал от любопытства. Мне хотелось вскочить и побежать за ним. Впрочем, нет! Пожалуй, так будет даже лучше! Я перенесу его в будущее таким, каким его вижу. Кто знает, может быть, уже первые его слова принесли бы мне разочарование! А вдруг он эгоист и плутишка или позер? А может, дома это тяжелый и сварливый человек. Нет, нет, ничто не должно портить моего старичка!

Именно так мог бы выглядеть гражданин будущего, когда ему будет, скажем, сто девяносто лет!

Мастер долголетия — так мог бы называться этот рассказ! Старый Матоуш и его потомство!

МАСТЕР ДОЛГОЛЕТИЯ

В глубокой задумчивости сидел старый Матоуш в своем кабинете.

Створки широких окон, выходящих в парк, были открыты. Летний воскресный день близился к своему апогею, а вместе с ним и все удовольствия жизни. Накануне всю ночь искусственные тучи сеяли мелкий дождик. Освеженные благодатной влагой, поднимались золотистые нивы вокруг агрогорода «Утренняя звезда». Легкий ветерок доносил в комнату смешанный запах роз и множества летних цветов.

Площадь была пуста, как будто всех под метлу вымели. Затихшие, стояли вокруг парка белые здания школ, клубов и театров. Жители города устремились во все стороны света. В близких и далеких городах происходили матчи, соревнования, турниры и фестивали. Многие из жителей отдали, однако, предпочтение тишине и улетели на свои дачи в заповеднике Крконош.

Только старый Матоуш сидит в глубоком кресле совершенно один. Изредка, когда легкий порыв ветерка доносит до его слуха приглушенные взрывы смеха и шум голосов, на его увядших губах мелькает улыбка. Это на городском стадионе происходит встреча между футбольной командой города и негритянской командой «Мозамбик». На левом краю наших играет и правнук старого Матоуша — Вацлав. У него за плечами сорок лет, а он носится, как мальчишка! Приглашали и старого Матоуша, такой почетный гость придал бы этой встрече торжественный характер, но он отказался. Ему хочется спать, так хочется спать, что он боялся заснуть там…

У Вацлава тоже есть уже сын и дочери, у старшей из них, Марии, недавно родились близнецы.

Подумать только, какое у него потомство…

Матоуш гордо усмехнулся. Большое у него потомство, здоровое и сильное, сколько радости принесла ему старость! А жизнь пролетела как сон — сейчас он самый старый в «Утренней звезде». В прошлом году Матоуш праздновал свое стодевяностопятилетие. О прекрасные звезды, какое это было торжество! Среди его потомков семь поэтов, и все они в стихах, рифмованных и нерифмованных, воспевали его благословенный возраст. Балетная группа, состоявшая из его самых молодых потомков, исполняла специально для него разученные танцы.

Пешком, на машинах, на кораблях и самолетах прибыли инженеры, врачи, изобретатели, спортсмены, киноработники, ученые, рабочие — их было очень, очень много, от юных стариков и старух и до самых маленьких, еще младенцев, будущих строителей этой необыкновенной планеты, которой принадлежит величайшее чудо мироздания — всемогущий человек!

С задумчивой улыбкой Матоуш вспоминает об этом грандиозном празднестве, вспоминает, как обнимали и целовали его суетившиеся вокруг внуки и правнуки, как благодарили, считая его чуть ли не своим создателем, который вывел их из темноты и указал путь к счастливой и (радостной жизни.

Словно он был началом всего, словно он значил больше, чем простое звено в бесконечной человеческой цепи, соединившей нашу планету с другими звездами…

Уже и теперь наша планета является звездой радости и счастья, и чем дальше, тем более совершенной и прекрасной делает ее своим трудом человек. Для него под солнцем нет почти ничего невозможного; в труде, в любви и радости проходят его дни, и каждый день приносит все новые и новые удивительные открытия, каждому из которых можно было бы удивляться всю жизнь! Но всякое чудо техники, не успев поразить, сразу же устаревает; не зная устали, человеческий гений стремится к все новым победам в воздухе и на море, старается покорить материю, завоевать звезды. У старого Матоуша захватывает дух при мысли о том, что еще может придумать и свершить это непостижимое существо по имени Человек, чтобы было…

И все же, все же Матоушу очень хочется спать.

Не потому, однако, что ему надоело жить, нет, он днем и ночью благословляет ту минуту, когда ему было дано впервые видеть и слышать, и не может понять, за что так милостива была к нему судьба.

Недавно, овеянная славой, в Москву благополучно возвратилась с Луны экспедиция Коваленко. Но правнук Матоуша Иван остался где-то в звездном пространстве. Вернулась ракета, а Иван не вернулся…

Вспоминает Матоуш и Карла, одного из потомков рода его дочери Индржишки. Он пал жертвой науки во время атомного землетрясения при согревании Великого северного морского пути… А бедняжка Юлинька, ей теперь было бы девяносто шесть лет! Но Матоуш вспоминает ее все такой же, какой он видел ее в последний раз, — в широкой соломенной шляпе, украшенной венком из крупных ромашек. Банановая корка была причиной ее смерти.

«Иногда кажется, что вещи мстят человеку за то, что он их подчинил себе», — сказал как-то пан Рокос, у которого на этот счет была своя философская теория; от нечего делать он написал трактат «Бунт материи». И вот теперь Матоуш видит во сне: Рокос надевает рубашку, а она сопротивляется.

Весь его огромный бельевой шкаф воспылал местью.

Атомы его сандалий устроили заговор. Они, точно муравьи, разбежались во все стороны, и пану Рокосу нечего надеть на ноги. А потом Матоушу снится Иван: он ходит по саду и читает книгу.

«Иван, почему ты не возвращаешься домой?» Иван не слышит и продолжает ходить по саду и читать.

«Иван, когда же ты вернешься к нам? Я больше не могу ждать…» «Тсс… тише!. Здесь так тихо, — неожиданно отвечает Иван, — не нарушайте…» И, действительно, в саду темнеет, всюду царит глубокая и нестерпимая тишина, но тут Матоуш просыпается. Он открывает глаза и видит над собой улыбающееся лицо своего доктора. Доктор в белой рубашке без рукавов, у него вид студента, и только морщинки, образующиеся по сторонам рта, когда он бывает серьезным, выдают его шестьдесят лет.

— Вы задремали, мой милый друг?

— Да. А вы… вы меня разбудили! Вы не даете мне ни минуты покоя!

— Ведь я шел к вам очень тихо, на цыпочках…

— Ах, я знаю ваши манеры! Когда же наконец я избавлюсь от вас?

— Получена почта, маэстро. Не хотите ли ее прослушать?

И, не ожидая согласия Матоуша, доктор распечатал первый конверт и вынул тонкую белую пластинку.

— Инженер по хлопководству Антонин Матоуш, сын Антонина из Моравской ветви, внук вашего внучатого племянника, с шаморинских плантаций…

Доктор Урбан разбирался в родословной Матоуша лучше, чем сам Матоуш…

— Дорогой дедушка, — послышался чистый, монотонный голос внука внучатого племянника Антонина, — сообщаем тебе, что мы все здоровы и счастливо живем в полном согласии и уважении к труду. Единственное, на что можно пожаловаться, — достойной работы становится все меньше, она тает, как весенний снег на солнце. Ты знаешь меня и мои руки, физический труд всегда был моей стихией. Теперь я работаю в третью смену, всего три часа утром; таскаю бочки с пивом и спускаю их в погреб — и это все. Потом я собираю насекомых, ловлю бабочек, немного рисую и летаю. Ко дню рождения Франтишек получил новый самолет, на старой Ласточке теперь учится летать Марженка. Она работает у нас в Центральной столовой, недавно получила диплом; она изобретает новые кушанья, посылаю тебе одно из них, надеюсь, что оно тебе понравится… пиши…

Заметив своим ястребиным глазом, что монотонный голос Антонина убаюкивает старика, доктор выключил аппарат.

— Это письмо на трех пластинках, — сказал он и взял следующий конверт.

— Послушайте, что говорит Станислав, сын Марка из Знойма. Эта ветвь дала пять художников…

«В этом виновата их бабка, — вспоминает, зевая, Матоуш, — My Ли-чиу, или что-то в этом роде, народная художница…»

— Письмо в стихах, — замечает доктор, — хвалебная песнь о старости и долголетии…

Матоуш прослушал несколько стихов из письма, продекламированных могучим голосом, и устало махнул рукой:

— Замолчи, Станислав! — сказал он. — Ты слишком красиво говоришь о стране, в которую ты — лце не вступил…

Доктор быстро переменил пластинку, боясь, что старик вообще потеряет интерес к письмам.

— Говорит Павел, путешественник, виртуоз в игре на арфе и тренер мячиковых клубов Голубой ассоциации.

— Что-то не помню…

Доктор Урбан показал Матоушу на одну точку — листок на ветке липы, наглядно изображавшей разветвление рода Матоуша.

— Вот здесь, — он коснулся листка на изображении, который тут же загорелся.

— Ну хорошо, поскорее! Только конец письма, пожалуйста…

— Очень часто я вспоминаю вас, дедушка, — пачал Павел звучным, сочным басом, — я так счастлив, что являюсь вашим современником, и горжусь, что происхожу от вас, видевшего собственными глазами людей, которые жили в Эпоху утренних зорь…

При этих словах морщинистое лицо Матоуша как бы помолодело. Оно осветилось на мгновение гордостью и удовлетворением. Матоуш собирался было зевнуть, но не зевнул — вместо черного «О» на его бледных губах появилась слабая, мечтательная улыбка; однако улыбка сразу же исчезла, как только Павел начал описывать свою новую крутящуюся виллу с собственным атомным отоплением.

— Довольно, — вздохнул он, — я больше не могу…

— Остается еще столько голосов…

— Мне хочется спать!

— Ну, тогда еще вот это одно.

Раздался молодой девичий голосок:

— Теперь я состою в штабе детских специалистов и одновременно работаю на фабрике детских игрушек. С моим мнением очень считаются, и поэтому я сама должна выглядеть серьезной. Ты бы меня не узнал, дедушка! Я посещаю семьи и детские сады, наблюдаю и изучаю, какие игрушки нравятся детям больше, как они действуют на детское воображение и фантазию, насколько помогают воспитывать малышей…

Матоуш снова оживился: — Это же голос Яны!

— Спасибо, дедушка, за приглашение, — продолжала девушка, — я приеду к тебе, я уже еду, лечу, жди меня каждую секунду…

— Разве я ее приглашал? — спросил устало Матоуш. — Это все ваши выдумки, доктор…

— Клянусь Млечным Путем! Вы сами, маэстро, недавно выразили желание повидать ее еще раз. Иван ведь был ее дедушкой…

— Ах, если бы Иван вернулся! — с тоской в голосе произнес старик. — Я бы еще немного подождал…

— Что же делать, — сказал доктор, — он останется среди звезд! Ему можно позавидовать! Но у нас еще много голосов, которые мечтают, что вы их прослушаете… Вот боксер Юлиус, астроном Александр и мастер Макс, заслуженный шахтер, добывавший магний в Атлантическом океане…

В ответ на это Матоуш широко зевнул.

— Далекие звезды, — вздохнул он. — Как мне хочется спать!

— Ну а как поживает ваша липа, маэстро? О ней мы совсем забыли. В ее древесине столько же весен, сколько и в вашей жизни, и все же в ее кроне началась новая весна с новыми гнездами. Что же вы хотите остаться позади? Ну-ка, пойдемте посмотрим на нее!

Но Матоуш отрицательно покачал головой.

— Нет, я отложу это на самый конец, — сказал он. — Все было хорошо, я благословляю свою судьбу за то, что она подарила мне не только глаза, чтобы видеть этот мир, но и руки, чтобы я мог работать ему на пользу. Я объехал и облетел все страны и все моря, восходил на самые высокие горы, поднимался на Эверест, побывал на Северном и Южном полюсах, объездил все части земного шара, и всюду я встречал счастливых и всемогущих людей, ставших бoгами, или же богов, превратившихся в людей, — белых и коричневых, желтых и черных. Им не хватает только одного — Бессмертия. Жизнь бессмертна, а человек умирает! Однако это свойство тоже относится к совершенству и счастью человека! Когда ему до смерти хочется спать, он мечтает вернуться туда, откуда пришел! Как было бы ужасно, если бы человек должен был жить, подобно христианскому богу, во веки веков!

У доктора заблестели глаза, и он беспомощно махнул рукой.

— Но ведь никто не требует от вас, маэстро, чтобы вы жили еще тысячу лет или даже триста, но побудьте с нами хоть немного. Дотяните до двухсотлетия!

— Не могу! В самом деле не могу, доктор, клянусь своими руками, не могу больше!

— Жить двести лет — покажите, что это не предел!..

Но Матоуш замотал головой. Тогда доктор Урбан нагнулся к нему и с важным видом таинственно сообщил:

— Через неделю здесь будет ваш Лойзичек, доктор шахмат. Вы ведь сыграете с ним, в последний раз?

Но тут уж Матоуш рассердился:

— Довольно, доктор! Собственно, по вашей вине я еще живу! Уже в прошлом году я собирался погаснуть, и только вы вечно меня задерживаете и отговариваете. Теперь вы выдумываете всяких родственников и сажаете мне их на шею одного за другим. А я вам говорю: довольно!

— Неужели вам, маэстро, действительно надоела жизнь?

— Я этого не сказал! Каждый наступающий день приносит все новую славу нашему миру! По мне хочется спать, поймите вы наконец, огни небесные! Глаза мои слипаются. Меня клонит ко сну…

Его лицо снова постарело на сто лет.

В это время раздался звонок. Комната наполнилась девичьим голосом:

— Я уже прилетела! Вот и я, дедушка!

Старый Матоуш отдыхал в кресле и, как зачарованный, смотрел на Яну, усевшуюся у его ног.

— Не понимаю, — говорил он как бы про себя, — никак не могу понять: полудитя, полуженщина. Кто из них прекраснее? Глаз невозможно оторвать от такой красоты!

Яна лукаво улыбнулась.

— Дедушка, мне сказали, что ты стал похож па утиное перышко, на пушинку, на парашютик одуванчика. А вместо этого ты… Сколько тебе лет? Сто девяносто пять? И кто это выдумал? Я думаю — лет на сто меньше…

— По лицу это пе видно. А вот здесь, в сердце, без малого двести. Ну, детка, ты вовремя приехала! Каждую минуту я могу погаснуть. Я уже только мыльный пузырь на солнце. А ты — ты солнышко, Ты моя гордость, моя радость, моя последняя весна, самый красивый цветок, распустившийся на старой липе…

Яна взяла Матоуша за руку.

— Дедушка-липа! И в двести, и в триста лет ты будешь шуметь для нас, а мы будем цвести для тебя…

— Ты счастлива, я вижу это по глазам. Ты живешь полной жизнью. Расскажи мне о своей работе, меня это больше всего интересует…

— Не знаю, можно ли назвать это работой, — скромно ответила Яна. — Я придумываю игрушки для детей. Часто бываю среди малышей и незаметно наблюдаю их во время ицры. Мне хотелось бы быть невидимкой или хотя бы такой же маленькой, как и они, а не на голову выше их — дети так неохотно пускают посторонних в свое царство игрушек…

— Ну, тебя-то они пустят! — воскликнул Матоуш. — Ведь ты сама еще ребенок!

— Ничего ты не знаешь, дедушка, — загадочно улыбнулась Яна и вдруг рассмеялась чисто женским, переливчатым смехом. — Я пою и танцую, хожу на курсы — готовлюсь выступать в заводских дворцах культуры…

Янa поднялась и предстала перед стариком во всей своей девичьей гордости, чтобы ему стало ясно, что она уже не дитя. Матоуш смотрел на нее растроганный и удивленный.

Вдруг взгляд Яны остановился на висящем на стене изображении родословной в виде схематизированной липы. Некоторое время девушка молча рассматривала его, а потом сказала:

— О твоей липе, дедушка, можно было бы сложить песенку.

И начала про себя тихонько напевать. Из какойто неопределенной смеси воркованья, полуслов и полутонов стала складываться песня. Несложный мотив сразу же напомнил дедушкину липу. Родилась наивная, простенькая песенка: неуверенная мелодия, строфы без ритма, но с каждой новой строфой она приобретала все большую определенность. Дедушка — ствол липы, нижние, толстые ветви — это его сыновья и дочери, чем дальше, тем тоньше становятся веточки, и вот они доходят до папы и мамы; а этот цветочек на конце веточки — это я, это уже Яна! Ясные мои звездочки! Как я далеко от ствола и все же, все же я с ним связана, я происхожу от него и к нему возвращаюсь…

В творческом порыве, сама того не замечая, Яна сделала несколько балетных па и, продолжая напевать, закружилась в импровизированном танце, который она назвала «танцем благодарности Липе-дедушке». Танцуя, она позабыла обо всем на свете — и о себе, и о дедушке, как бывает в экстазе, ей было все равно, смотрит ли на нее дедушка, удивляется ли ей или нет. Свою импровизированную балетную сюиту Яна решила закончить глубоким поклоном липе. А потом ей захотелось поклониться и живому дедушке, но тут она заметила, что он уже почти заснул… Очевидно, галантность и комплименты слишком утомили его и теперь он, бедняжка, совершенно обессилел. Яна подбежала к нему и едва успела придержать опускавшуюся на грудь тяжелую голову. Старый Матоуш открыл глаза и виновато улыбнулся. Яна заглянула в его глаза и вдруг все поняла. Глаза были такие утомленные, такие измученные, в них было столько мольбы…

Еще минуту назад Яна хотела уговаривать старого Матоуша, умолять его, решила, что будет следить за ним, если надо, тормошить его, как это делал доктор, а теперь ей стало ясно, как все это было бы бесчеловечно, как жестоко. Ее охватила жалость, странная жалость от того, что он уже не хочет и не может больше жить.

— Жизнь бессмертна, — прошептал Матоуш, — а человек должен уходить…

— Тебе хочется спать, дедушка?

— Пой еще, мой жаворонок, — шептал старик, — порхай, летай надо мной, моя пчелка, однаединственная. Мой выбор пал на тебя, и прошу — помоги, не удерживай меня, пока он не пришел…

— Тогда скорее в постель! — произнесла Яна строгим тоном, как говорит мать сынишке, когда пришло время спать.

Через длинную анфиладу комнат девушка вела старого Матоуша в спальню, старательно запирая за собой все двери. И вот он уже лежит на мягкой постели и сладко и долго зевает. Яна нажимает кнопку над головой Матоуша, и на белом потолке, как на экране, в последний раз развертывается фильм о его жизни.

В полусне Матоуш увидел любимую мать, окруженную детьми — его братьями и сестрами, она держит на руках малютку — это он! Потом он видит себя в яслях. Первый глоток молока из груди матери, первые слова, первые шаги, первое воспоминание детства — он протягивает ручки к белому голубю, кружащемуся в комнате…

Вдруг Яна насторожилась. Очень далеко, в конце длинного ряда комнат, за множеством дверей раздались удары. Это доктор Урбан старается попасть в спальню. Издалека доносится едва слышный, испуганный голос:

— Откройте! Заклинаю вас всеми солнцами — откройте!

Минутная тишина — и снова атака, яростный, напористый стук. Но дверь не поддавалась. Яна стояла на страже! Она видела, что дедушка дышит все медленнее и медленнее. И его сердце, подобно утомленному бегуну, замедляет свой бег. Почти двести лет оно бежало, и теперь цель близка: еще мгновение и оно добежит. И Яна словно понимала, что происходит с этим сердцем, как будто она сама чувствовала огромную усталость и непреодолимое желание отдохнуть…

Матоуш еще раз открыл глаза и посмотрел на Яну. Она сразу же поняла, чего он хочет, и стала петь благодарственную песню Липе-дедушке. Ей хотелось, чтобы песня напоминала колыбельную, но совершенно непроизвольно она сделала несколько балетных па. В этот момент она забыла о дедушке и вся отдалась пению и танцу; это была уже не колыбельная, не песня смерти, а торжествующая песня молодости, песня самого молодого, самого свежего цветочка на липе. Цветок отделился от дерева, но в нем есть семя, из него вырастет новая липа — липка, деревце-саженец, готовое расцвести и дать миллионы новых цветов…

А Матоуш, мастер долголетия, тем временем засыпал… Сладостная усталость сковала все его тело.

Ему казалось, что он чувствует па закрытых глазах приятную тяжесть всего земного шара. Земной шар наполнен семенами будущих жизней, их много-триллионы триллионов, их становится все больше и больше, их количество все увеличивается и увеличивается; ожили вода и камень, нет больше мертвой материи, и наконец весь земной шар пробуждается…

Рассказ «Мастер долголетия» получился очень короткий. Может быть, и не надо было, чтобы Матоуш так скоро умирал. Теперь, с некоторым опозданием, я представляю себе, как он сидит в своем глубоком кресле, а перед ним, как на параде, проходит несколько поколений его потомков. Они заполнили его дом, площадь, парк; поселились они в палатках, только столетние старики и старухи — в гостинице. Собрав всех потомков вокруг себя, старый Матоуш сообщает им, что теперь он уже окончательно решил «уйти», и просит не удерживать его.

Но в этот момент приходит сообщение из Сиднея, что его правнук Иван возвращается с Веперы и везет с собой трофеи, которые вызовут такое удивление, какое лишь с трудом может перенести человек.

В душе Матоуша происходит мучительная борьба: желание увидеть любимого потомка борется в нем с нестерпимым желанием отдохнуть, смертельная усталость — с бессмертным любопытством. Побеждает жизнь, и под всеобщее ликование старичок снова откладывает свой сон…

Примерно такой могла бы быть концовка рассказа, если бы… если бы я уже не думал о новом герое… Я слишком поторопился, но возвращаться назад мне не хочется. Пусть рассказ останется таким, каким я его написал. Для меня старый Матоуш уже умер, a умирал он, думается, совсем неплохо, в то время как Яна вместо колыбельной пела для него «песню молодости» и танцевала под нее…

Должен признаться: для того чтобы образ его праправнучки Яны получился живым, я все время представлял себе Либу. Яна и Либа слились в рассказе в одно лицо.

Мои мысли заняты сейчас товарищем Мартинцем. Я встретил его неожиданно на улице. Сколько лет мы с ним не виделись! Он ничуть не изменился.

Казалось, он нарочно стриг наголо свою угловатую голову, чтобы его бледное тонкое лицо выглядело более мужественным.

— Как же так? — воскликнул я, пораженный. — Опять у тебя голова бритая! Точно так же, как и в последний раз…

Да, именно таким и был Мартинец три года назад, я помнил это совершенно отчетливо.

— Вполне возможно, — ответил Мартинец.

— У меня такое впечатление, как будто мы с тобой расстались вчера или позавчера и что у тебя еще не успели вырасти волосы…

— Это самое лучшее средство от выпадения волос, — сказал с улыбкой Мартинец.

Теми же самыми словами он объяснял причину, почему он так стрижется, и три года назад, когда, встретясь с ним на вокзале, я провел ладонью по колючему ежику на его голове. Если его внутренний облик не изменился так же, как не изменился его внешний вид, если его не испортила жизнь за морем, то у него должны быть все качества человека, которого я ищу!

Мне припомнились те годы, когда я встречался с Мартинцем на собраниях местной партийной организации в ресторанчике «У гвоздики». Хотя Мартинец был человек с высшим образованием, он всегда был исполнительным и скромным членом партии.

Тогда я еще не предполагал всей сложности характера и духовного богатства этого человека, не знал, какое прошлое таит в себе эта остриженная голова!

В ресторанчике «У гвоздики» я его увидел первый раз, первый раз услышал его имя. Я помню то пленарное собрание, на повестке дня которого был прием в партию новых членов. Сколько всяких необычных и щекотливых вопросов и случаев разбиралось там, когда надо было доискаться правды и в то же время не обидеть человека. Проверка бывала основательной, подчас мучительной и обычно затягивалась. Рылись в грязном белье со времен первой республики,[5] проветривали семейные шкафы и заглядывали в давно уже пустые горшки.

Проверка Виктора Мартинца навсегда осталась у меня в памяти. Как сейчас, вижу перед собой сквозь дымовую завесу вялые, посеревшие лица членов правления, сидящих за столом на возвышении, как на эстраде. Алая драпировка сзади отражает каждое их движение. Круглое, давно не бритое лицо нового председателя, говорящего о чем-то обстоятельно и пространно; заостренное лицо теперь уже покойного протоколиста, сгорбившегося над своими бумагами. Под ними — притихший накуренный зал, три ряда столов, за которыми нет ни одного свободного места. Собрание затянулось. На лицах присутствующих видна усталость, несмотря на то что обсуждаемый материал был на этот раз очень интересным. Осталось разобрать последнее заявление — заявление Виктора Мартинца. Быстро зачитали короткую автобиографию, сокращая ее на ходу, чтобы поскорее закончить собрание. Председатель предложил проголосовать, кто за то, чтобы Виктор Мартинец, окончивший философский факультет Карлова университета, был принят в члены партии. Я видел, как все подняли руки. «Единогласно?» — «Нет!» — «Кто против?» Энергично поднялась одна рука.

По залу пробежала волна разочарования, недоброжелательные взгляды пронзили товарища, который не бережет время остальных присутствующих.

Сидевшие за столом поднялись, собираясь уходить, и первые слова говорившего потонули в шуме отодвигаемых стульев. Однако зал снова затих, когда этот уже немолодой человек, повысив голос, стал бросать тяжкие обвинения против отца Виктора Мартинца — Эгона Мартинца.

— В то время я как раз женился, — начал он свой рассказ, — и нам негде было приклонить голову. Как же мы обрадовались с женой, когда прочли в газете объявление, в котором молодым супругам предлагалась дешевая квартира на шестом этаже при условии, что мебель они закажут у фирмы «Эгон Мартинец». Я, конечно, попался на удочку и… стал одной из жертв этого «добродетеля» бедных молодоженов. Все приданое жены и мои сбережения вылетели в трубу, когда я заплатил Мартинцу за год вперед за квартиру и за мебель. У нас, правда, была квартира, но сколько месяцев мы провели зимой в холодной пустой кухне пока дождались первого стула! А потом с недельными и даже месячными перерывами вещь за вещью стала приходить жалкая, плохо сделанная мебель. Но, чтобы сохранить хотя бы крышу над головой, мы должны были молчать…

— Сегодня уже поздно, — сказал, заканчивая свой рассказ, старый коммунист, — но я предлагаю на следующем собрании поговорить о том, как фабрикант Мартинец разрешал жилищный кризис. Не помешало бы пригласить на собрание кого-нибудь из бывших рабочих этого живодера. Я редко ошибаюсь и поэтому смею утверждать, что товарищ Мартинец, который подал заявление о приеме в партию, является сыном фабриканта Мартинца! Если это не так, пусть он разубедит меня в этом, я буду только рад!

Я помню, как все взоры тогда устремились на Виктора Мартинца. Что он скажет? Откажется ли от своего отца или будет защищать его? «Дело» Мартинца сразу же всех заинтересовало, усталость как рукой сняло.

Побледневший, Мартинец поднялся со своего места и произнес ровным, пожалуй, даже слишком спокойным голосом:

— Все это правильно! Мне нечего добавить…

С минуту он стоял, как бы раздумывая, потом начал рассказывать. С драматической лаконичностью он обрисовал нам душную атмосферу, царившую в семье фабриканта, и жестокую, скрытую борьбу между отцом и матерью. Виктор с детской пристрастностью и пылкостью принимал сторону отца.

Он не подозревал, что отец просто хочет избавиться от матери и развязать себе руки для любовных интриг. Эгон Мартинец преследовал ее только Девушек, работавших на его предприятии, но и молодых жен своих квартирантов, живущих в надстройке над шестым этажом, которых он так ловко надул.

Трудно себе представить, чего только не предпринимал он, чтобы превратить в ад жизнь своей жены, с какой изощренностью шаг за шагом осуществлял свои планы, стараясь довести жену до сумасшествия. Ему удавалось так хитро все подстроить, что дети видели в нем мученика, а в матери истерическую, полусумасшедшую женщину, которая обижает папу, посягает на его жизнь и даже небезопасна и для них — детей. Однажды старый Мартинец, придя на склад вместе с сыном, «обнаружил» там бутылку с бензином, предназначенную якобы для поджога, в следующий раз он «нашел» пузырек с сильно действующим ядом, которым мать будто бы собиралась отравить сына.

Все вышло так, как того хотел старый Мартинец. Он добился развода по вине жены, суд отнял детей у матери и отдал отцу. Жена Мартинца, которую он в конце концов выжил из дому, лечилась некоторое время в психиатрической больнице, сама, бедняжка, не понимая, что с ней приключилось.

Итак, мать ушла, а дети — Виктор и две его младший сестры, Йитка и Хеленка, — остались у отца. Когда Виктор подрос, он все чаще стал заходить в мастерские, и словно пелена упала с его глаз, он узнал правду. Он видел, как столяры — рабочие и ученики — за гроши гнут спину на его отца. Виктор сумел расположить к себе лысого мастера Кропачека, который варил клей, непрерывно щелкая при этом измазанными пальцами. Крона чек показал Виктору отца в таком виде, в каком он представлялся столярам, смотревшим на него снизу, из подвальных помещений, в которых находились мастерские.

Хромая дворничиха Валентка, невольная свидетельница тайных похождений старого Мартинца, которая много раз слышала крики и тщетные угрозы в коридорах и на лестницах трех доходных домов, рассказала Виктору кое-что и о молодых квартирантах, живущих в надстройке. Виктор отправился к ним и взглянул на отца сверху, с высоты надстройки над шестым этажом, глазами обманутых молодоженов. И вдруг он нонял, что мать ни в чем не виновата, что с ней поступили страшно несправедливо и что отец его — подлец. Виктор разыскал мать, жившую у бабушки, и решил переехать к ней.

Он рассказал обо всем сестрам. Девочки уже подросли и кое-что стали понимать: Йитке было двенадцать, Хеленке — девять лет. Все трое решили уйти от отца и жить с матерью.

Узнав об этом, отец пришел в бешенство и стал угрожать. Но, видя, что угрозы не помогают, он переменил тактику. Он начал выкручиваться, оправдываться, плакал и просил, чтобы дети не покидали старого больного отца, что он завещает им все свое имущество, а потом снова начинал ругать их и осыпать страшными проклятиями. Так они и расстались.

Мать собиралась требовать с отца судебным порядком причитающиеся ей алименты, но в это время Чехию оккупировали немецкие захватчики и все приняло другой оборот. Что делал и как вел себя отец во время оккупации, Виктор не мог сказать.

В декабре сорок четвертого года он получил извещение о его смерти. После революции имущество отца было конфисковано. Вот и все.

Так закончил Виктор свою защитительную речь.

Мне казалось, что она была вполне убедительной для того, чтобы считать Виктора Мартинца чистым, как лилия. Но как бы не так! Его приняли в партию, назначив полугодовой кандидатский стаж. Ненависть и недоверие, вызванные его происхождением, не исчезли, как не исчезает родимое пятно. А может быть, в его случае сказались усталость, недовольство и раздражение на то, что он так долго задержал всех, — в тот раз мы разошлись в первом часу ночи!

Товарищу Мартинцу и после этого нередко приходилось, переносить мелкие неприятности, терпеть нападки, нарекания. Но он относился ко всему этому с философским спокойствием и, не изменяя своих политических убеждений, сохранял неизменный оптимизм.

Всегда он был первым в списке желающих принять участие в субботнике или воскреснике. В то время отряды добровольцев садоводов высаживали фруктовые деревья на склонах, над радлицкой долиной, возили удобрение, копали ямки, забивали колья и привязывали к ним тоненькие яблоньки — карликовые и с высокими стволиками. Голые, бугристые и худосочные склоны в недалеком будущем покроются прекрасными фруктовыми садами.

Но ни у кого не было особенного желания после рабочего дня приниматься за новую работу, всем хватало собственных забот. Собравшись, добровольцы начинали ворчать и поругивать тех, кто под каким-либо предлогом отказался прийти. Обычно каждый раз работали одни и те же люди.

Схватив тачку или кирку, Мартинец с таким жаром принимался за дело, что пот градом катился с него. Самозабвенно, не жалея сил, он весь отдавался работе. Мартинец не пропустил ни одного субботника и, насколько я помню, никогда на собраниях не хвастался количеством отработанных часов. Кажется, он даже не записывал их.

Пусть на воскресник вышло десять или пять человек, Мартинец всегда был среди них.

Однажды в субботу, после сильного ливня я вышел погулять и направился к кладбищенской стене, что возвышается на нашем склоне, напоминая Губчатую стену замка. Мне хотелось посмотреть, как подрастает наш садик, как он чувствует себя после такого освежающего душа. С радостью я обнаружил, что проливной дождь подействовал на молодые деревца, как живая вода!

И вдруг — кого я там вижу? Товарищ Мартинец, один-одинешенек, возит в тачке компост и смешивает его с землей, выкопанной из ямок.

Не решаясь подойти, я некоторое время издали наблюдал за его работой. Таким уважением я вдруг проникся к нему. Когда же Мартинец заметил меня, он как будто даже испугался, словно я застал его за чем-то предосудительным. Он работал с непокрытой головой, в одной рубашке, промокшей под мышками от пота, — шапка и пиджак висели па колышке тут же. Рукавом он вытирал мокрый лоб, очевидно, ко всему он попал под Дождь.

Я не подал виду, что удивлен, застав его здесь одного, мое удивление могло его обидеть. Мы заговорили о посторонних вещах: мне было немного стыдно перед ним; когда мы прощались, пожимая друг другу руки, он произнес слова, которые я помню до сих пор:

— Когда-нибудь здесь будет чудесно, как ты думаешь? Ты только представь себе этот склон, когда все зацветет — яблони, абрикосы, черешни, красные, розовые, белые, — это будет райский уголок!

Говоря это, Мартинец широко развел руками, а потом посмотрел на меня как-то издалека, и я не Знал, видит он меня или не видит. И вдруг перед моими глазами и вправду возник цветущий сад.

Но это был его сад! Он один имел право увидеть его! А я взглянул на эту картину будущего только глазами Мартинца и как будто с его разрешения…

У Мартинца был широкий круг интересов. На все у него хватало времени! Работая в министерстве, в отделении по связям с заграницей, он изучал русский и английский языки; был большим знатоком изобразительного искусства, часто посещал концерты. И, что особенно поражало меня, он совмещал в себе любителя искусства и спортсмена. Мартинец занимался водным спортом, принимал участие в соревнованиях по плаванию и, кроме того, летал на планере. Ему удалось установить несколько рекордов в полете на большую дистанцию, о которых я раньше не знал, так как никогда не интересовался спортом.

Насколько мне известно, очень мало поклонников искусства занимается спортом и еще меньше спортсменов интересуется искусством. Такими будут только люди лрядущего, когда рабочий день будет продолжаться не восемь, а всего четыре часа! Тогда будет оставаться достаточно времени и для искусства и для спорта. Почему поэту не быть хорошим боксером, а виртуозу скрипачу — мичуринцeм и футболистом, хорошо играющим крайнего нападающего? Почему ученый — специалист В ядерной физике не может быть одновременно Гйаетером по шахматам и прекрасным летчиком Кробатом?

Я вспомнил о людях будущего, встретившись на улице с Мартинцем, которого я столькo лет не видел. Он только что вернулся из Нью, где работал в нашем посольстве в качестве по делам культуры.

Остался ли он таким же, каким был раньше, не унывающим оптимистом, с которым приятно посидеть и поболтать обо всем, или жизнь за морем испортила его? Сохрау него еще те черты характера, которые для путника, отправляющегося чтобы получить ответ на все эти вопросы и проверить, тот ли это человек, которого я ищу, человек будущего, надо было спокойно поговoрить с ним наедине — у меня дома, или у него, где-нибудь на нейтральной почве в кафе или винном погребке. Мы встретились в кафе «Слаvte». Мартинец принес показать мне перевод романа прогрессивного американского писателя. Разговор зашел о литературе. Я как раз кончил читать роман о гражданине Томе Пэне «крестном революции», и Мартинец рассказал мне много интересного о его авторе… Но город, из которого Мартинец прилетел, очевидно, засел у него в печенках. Он постоянно возвращался к нему, словно в горле у него застрял кусок, от которого он никак не мог освободиться.

— Я не хотел бы туда вернуться даже после своей смерти! Там просто дышать нечем! Только безумец или дьявол мог придумать нечто подобное! Лишь на дне небоскребов ты по-настоящему поймешь, что такое тоска по крыльям и стремление подняться на них!

Можно было подумать, что именно желание летать заставило его вернуться домой. Чтобы изменить направление его мыслей, я начал вслух мечтать о городах будущего, какими я хотел бы изобразить их в своем романе. Я надеялся, что он подскажет мне какую-нибудь удачную идею. Но так и не дождался. Едва я успел открыть рот, как Мартинец тут же перебил меня и снова начал «изрыгать» свой город.

— Как ты можешь говорить о городах будущего, когда на земле еще существует такое чудовище, такой монстр? Будущее не наступит до тех пор, пока этот город сам собой не сгниет, не развалится от собственной абсурдности!

Тогда я перевел разговор на тему о полетах, начал мечтать о «крылатом» будущем, о людях, которые будут летать среди облаков не на метеорах, а на крыльях! Мне хотелось узнать мнение Мартинца как специалиста по планерному спорту, что он думает о возможности таких полетов, не слишком ли смело заявлять, что через сто лет эта мечта станет былью, и вообще осуществима ли эта идея.

Мартинец наконец заинтересовался. Он сказал, что это вполне возможно, и включил свою удивительную память. Из его рассказа я узнал, что во времена Ивана Грозного «смерд Никитка, боярский холоп», сделав крылья, летал на них в Александровской слободе при большом стечении народа. А «в XVIII веке в селе Ключе, недалеко от Ряжска, кузнец, Черная Гроза называвшийся, сделал крылья из проволоки… летал тяко, мало дело, ни высоко, ни низко…» В том же, XVIII веке некто Островков в селе Пехлеце сделал себе крылья из бычьих пузырей, «и по сильному ветру подняло его выше человека и кинуло на вершину дерева».

Но еще раньше, в ХXI веке, какой-то сарацин перелетел гипподром в Царьграде, облачившись в широкую ризу, натянутую на ивовые прутья. За свою смелость, правда, он заплатил жизнью. Люди начали с крыльев, потом перешли к планерам, но мы снова вернемся к крыльям, я верю в них! Путеводной звездой, которая вела человечество к созданию наиболее совершенного летательного аппарата, была птица, парящая высоко в воздухе без единого движения узких крыльев, — парящий альбатрос!

Мартинец чувствовал себя в своей стихии. Планерный спорт был его коньком, правильнее сказать — его птицей! Нам пришло в голову и многое другое.

Мартинец умел мечтать о грядущем с таким же наслаждением, как и я. Он рассказывал, что в будущем можно будет бесплатно путешествовать по всем континентам, используя любые средства с щения. Для туристов построят дворцы, в которых будут предоставляться бесплатный ночлег, отдых и питание. Исчезнут безобразные люди — носатые, лысые, беззубые, толстые, полнокровные и малокровные, хромые, горбатые, калеки: хирургия сделает из них нормальных граждан. Когда наши потомки будут выкапывать нас из могил, они будут смотреть на нас так же, как мы теперь смотрим на скорченные скелеты захороненных в сидячем положении. Наша эпоха, сказал Мартинец, является предысторией людей будущего.

Я не мог согласиться с такими суждениями Мартинца. Он имеет полное право заглядывать хоть на тысячу лет вперед, но представить себе, как будут выглядеть люди и мир в таком далеком будущем, наше сознание еще не в состоянии. Однако этот разговор оказался для меня очень полезным, он принес мне массу плодотворных идей и тем для размышления. Уходя из винного погребка, куда мы попали, увлеченные нашей беседой, я был вполне доволен. Мы хорошо поговорили. Мартинец оказался человеком, принадлежащим к будущему уже по своему интересу к нему, но для меня этого было мало. Я не до конца разобрался в Мартинце, многое в нем оставалось для меня неясным.

Почему он так ненавидит город, в котором прожил долгое время? Что там произошло с ним? Остался ли он и сейчас таким же чистым, как и раньше, когда я впервые встретился с ним? Благородным и наделенным теми моральными качествами, которые делали бы его достойным страны, в которую вступит последующее человеческое поколение? Надо будет еще несколько раз встретиться с ним и хорошенько прощупать его, тот ли это человек, который мне нужен…

По дороге домой Мартинец снова вспомнил о Нью-Йорке, как будто преследуемый все тем же кошмаром. Он мне уже очень много нарассказывал об этом городе: об окраинах Нью-Йорка, о тех его обитателях, жизнь которых протекает в автоматах, в метро, кинотеатрах, в тратториях. Но, что было странно, он ни разу не упомянул о неграх.

Меня всегда интересовало, как же в конце концов выглядит Гарлем. Был ли там Мартинец? Может ли он рассказать мне о том, что видел собственными глазами? Что представляет собой, например, улица негритянского квартала стоят ли там высокие доходные дома или же ютятся только низкие лачуги из досок и жести?

— А в Гарлеме ты был? — как будто между прочим задал я ему вопрос, надеясь, однако, что Мартинец разговорится на эту тему.

Мартинец остановился под ближайшим фонарем и отрицательно покачал головой.

— Не был!

— Но почему?

— Как тебе сказать… — он заколебался. — По эстетическим соображениям…

— То есть как? — воскликнул я в ужасе.

— Ну, знаешь… запах расы… Когда их собирается несколько человек… они воняют…

Прощай, товарищ Мартинец! Ты недостоин тою, чтобы войти в царство будущего! Оказывается, черная скорлупка неприятно действует на твое обоняние! Но, прости пожалуйста, что же сказать после этого о тебе самом, белом яичке с протухшим желточком! Хорошо еще, что я вовремя раскусил тебя! Ну, бог с тобой! Ты оказался не тем, кого я ищу…

Как ты меня огорчил, Виктор, как я ошибся в тебе! Человек из Светлого завтра, но с обонянием американца!

Я работаю с каким-то остервенением. Пишу и перечеркиваю, рву и снова пишу. Это будет не роман, но что-то рождается, может быть рассказ или только материал для рассказа.

Не будут же все люди ангелами — какая была бы тогда скука жить на свете! И, что удивительно, именно негрофобия товарища Мартинца, во всем остальном прекрасного человека, придает всей истории драматизм! Вот это идея! Но в таком случае те же права должны были бы быть и у Ёжки с его философией лени… Но сейчас у меня голова занята Мартинцем, вернее, Мартином Хиггинсом из Нью-Йорка — как будут звать его двойника!

Интересно, что у меня из этого получится.

КАПЛЯ ЯДА

После окончания исторического института в Вашингтоне Мартин Хиггинс посвятил свое сердце и ум занятиям историей, а свое тело — спорту. Больше всего он любил парить на крыльях. Ему не было чуждо и искусство, которому он отдавал остающееся время. Как образованный человек, идущий в ногу с эпохой, он следил за современной поэзией, музыкой и скульптурой и перед сном часто прослушивал голоса поэтов и просматривал на экране новые произведения художников и скульпторов. В парках, на улице и в домах он всегда с любопытством разглядывал статуи из металла, мрамора, стекла и других материалов.

Однажды Мартин гулял в большом парке Академии изобразительных искусств, в котором статуй было, пожалуй, больше, чем деревьев; вдруг его внимание привлекла скульптура «Крылатый».

Это была алебастровая фигура, стоящая на пьедестале из аэролита материала почти прозрачного, как воздух, и прочного, как сталь. Но Мартина поразила не столько идея скульптора сделать пьедестал из аэролита, благодаря чему «Крылатый» как бы парил в воздухе — с применением аэролита в скульптуре Мартин был уже знаком раньше, — сколько сама фигура «Крылатого», его голова, напоминающая голову птицы, распростертые руки и крылья, составляющие как бы одно пелое с телом. Все в нем было так естественно, будто это человеческое существо родилось с крыльями.

Мартин долго стоял перед статуей, как зачарованный. Ему самому удавалось при благоприятных течениях воздуха парить целый час без отдыха на своих крыльях, поэтому он особенно мог оценить «Крылатого». В эту минуту Мартин был твердо уверен, что никогда еще он не видел скульптуры, которая бы так окрыляла человеческое воображение и наполняла душу человека чувством гордости.

Он без труда узнал, что творцом статуи является женщина-скульптор, профессор Акаделкш изобразительных искусств. Чтобы познакомиться с ней, он записался на ее лекции и стал посещать их.

А когда он ее увидел, то с первого же взгляда его охватило страстное желание обогатить свою жизнь, введя в нее эту женщину. Мартин привык на все новое, непознанное набрасываться со всем пылом своей натуры и овладевать им силой своего ума, памяти и сообразительности; поэтому он предполагал, что и эта женщина, Мая, будет только новым испытанием для его умственных способностей, следующим, пока неизвестным ему чудом света, которое он должен изучить, как изучил историю или летное дело.

Мая пригласила Мартина к себе в ателье, он увидел и другие работы девушки и был очарован ею и всем тем, что окружало ее. Ему казалось, что сияние исходит от Манных губ, когда она говорит, от глаз, когда она улыбается, и от рук, когда она касается глины.

И Мае понравился ученый со склонностью к искусству. Она сумела оценить и его скромность, за которой скрывалось сознание собственного достоинства. Мартин держался всегда просто, без всякой рисовки. Он оказался хорошим партнером в полетах на большую высоту и любил, как и Мая, далекие прогулки среди облаков, розовеющих в лучах заходящего солнца.

Он стал бывать в кругу ее друзей — молодых скульпторов, художников, поэтов и просто знакомых, которые хотя и не занимались искусством, но умели красиво и интересно говорить и увлекали слушателей своими рассказами.

К Манным друзьям принадлежал и негр Боб, поэт и врач. Когда Мая знакомила их, Мартин был восхищен непринужденностью его манер, его обаятельностью и самобытностью. Мартин с удовлетворением почувствовал свое превосходство белого человека, он покровительственно пожал Бобу руку и даже потрепал его по плечу, как бы давая понять, что берет негра под свою защиту.

Мартин проявлял к Бобу искренний интерес, расспрашивал его обо всем, во время разговоров часто касался его особы и, несмотря на свою привычку говорить мало, развлекал компанию рассуждениями об истории черной расы и о будущем Африки. Благодаря ему Боб стал центральной фигурой Манного общества.

И все же — как это ни странно — каждый раз, встречая Боба в ателье, Мартин приходил в какоето непонятное замешательство. Едва открыв дверь и увидев среди белых лиц черное (а замечал он его моментально), Мартин испытывал такое чувство, словно на него упала тень. Если же Боб уходил или его вообще не было в ателье, Мартин сразу же забывал о своей тревоге. Он не мог найти ей объяснения и только смутно предчувствовал какую-то опасность, грозящую ему со стороны Боба. Не потому ли он обращал внимание всех на негра, выделял его среди других и хвалил, чтобы обмануть себя? Чтобы отогнать страшное подозрение, что он гнушается Бобом? Чтобы скрыть от самого себя этот факт?

Эти неясные отношения к Бобу стали выкристаллизовываться, когда Мартин заметил, что Мая расположена к негру. Чем чаще Мартин бывал у Май, тем больше убеждался в правильности своих догадок. Мая оказывала предпочтение Бобу, причем делала это не нарочито, с сознанием превосходства белого человека, как хотелось бы Мартину, а просто из чувства симпатии к нему. Мартин был свидетелем того, как она совсем иначе улыбается Бобу, чем остальным своим друзьям, восхищенно смотрит на него, когда он что-нибудь рассказывает.

Так, наверное, смотрела Дездемона на венецианского мавра, когда он возвращался к ней из далеких плаваний на корабле, полном подарков. Чем дальше, тем больше Мартин убеждался в том, что Боб угрожает самому драгоценному сокровищу его жизни — любви к Мае. Его отношение к негру стало приобретать постепенно иной характер. В душе Мартина заговорил злобный голос против всех негров, голос потомка чистокровного белого, голос, приглушенный столетиями и перешедший в крови у Мартина в неслышный шепот.

Мартин был прекрасно знаком с историей западного полушария. Он знал, в чем виновата перед неграми «эпоха золота и крови». Мы сторицей вознаградили их за все прежние обиды и несправедливости, и вполне правильно! Но сейчас, когда негрвстал на его пути, тут-уж не до шуток! Хватит нянчиться, с этими чернокожими, это тянется уже слишком долго! Их скрытые способности умственные и физические-расцвели махровым цветом, так что зачастую черные даже затмевают белых мужчин и белых женщин нашего континента!

Негры пышут здоровьем и жизненной силой! Если бы это была только мода, которая пройдет, как проходит затмение! Но, к сожалению, это ухаживание за неграми, это увлечение ими стало всеобщим, оно является признаком хорошего тона, неписаным законом. Ах, я, вероятно, преувеличиваю, вижу все в «черном» свете! Дело в том, что нет никакой разницы между белыми и черными! А я хочу, чтобы эта разница была, хотя бы скрытая и затаенная, но все же разница!

Мартин скрывал свои чувства, по при виде Боба сразу же замолкал и уходил в себя. Он был по-прежнему вежлив с негром, но в его отношении к нему появилась какая-то отчужденность, сдержанность. Он, как и прежде, улыбался Бобу, однако во время рукопожатия он больше сжимал свои губы, чем протянутую ему черную руку…

Впрочем, Мартин мог бы со всем примириться, если бы он был уверен, что все это просто девичьи капризы. Если бы Мая держала Боба в своем окружении только для внесения в него разнообразия (она ведь была и художница!) или как украшение, как любимую игрушку, или редкость, хотя, по мнению Мартина, такой вкус можно было назвать упадочническим! Он давно расстался бы с Маей, но он не мог представить себе жизнь без нее. Для Мартина должно было бы быть делом чести выиграть в этом соревновании сердце Май и вырвать его из черных лап. Если бы только сама эта борьба не была так унизительна для него! Нет, никогда он не примирится с этим! И как это вообще возможно! Почему она ничего не видит, эта необыкновенная женщина, такая желанная, такая милая!

Как она может так компрометировать себя!..

Часто Мартин заставал Маю в обществе одного только Боба. Между ними лежала глыба черной глины, из которой Мая лепила статую. Боб служил ей живой моделью для создания фш уры негра, который будет стоять на берегу Океана и мечтательно смотреть через море на восток, защищая глаза ладонью; негр всматривается вдаль, как бы желая увидеть берега далекой Африки, к которым устремлены мысленные взоры всех негров!

И так всегда! Мая никогда не бывает одна.

Этот «черный Петр»[6] вечно торчит у нее, живой или в виде кома глины, которая в один прекрасный день оживет под ее руками. Мая думает о нем с утра до вечера, она все время мысленно видит его перед собой, создавая фигуру негра из черной глины. Глина должна быть обязательно черная, уже цвет материала, как говорит Мая, вдохновляет ее. Как же может Мартин при всем этом сохранять спокойствие и уверенность?..

Где бы Мартин ни находился — в школе или в библиотеке, — он ни на минуту не переставал думать о Мае. Вечером он возвращался в свой кабинет с мыслью, что, если он не увидит Маю и не услышит ее голоса, день будет для него безнадежно испорчен. Он решил, что сразу же, как только придет домой, позвонит ей, и молил Свою счастливую звезду, чтобы Мая была дома.

Уже темнело, когда Мартин пришел домой. Он зажег свет и вдруг увидел, что Мая ждет его…

Она неподвижно сидела с книгой в руках на серебристо-сером фоне экрана с металлической рамкой, похожая на озаренную солнцем статую.

Она не двигалась, только изредка по световой поверхности экрана пробегали едва заметные волны.

Мартин быстро нажал кнопку — и Мая мгновенно ожила, словно к ней кто-то прикоснулся волшебной палочкой. Она подняла голову, улыбнулась и отложила книгу.

— Наконец! — послышался ее чистый голос.

— Мая! — радостно воскликнул Мартин. — Если бы вы знали… Я думал о вас и только что хотел…

— Только что? Подойдите ближе! Я жду уже целую минуту! Где вы бродите?

— Мая! — протягивая руку, он подошел к самому экрану, введенный в заблуждение пластичностью образа, но тут же отошел назад, потому что изображение стало расплываться. Его движение было настолько естественным, что и Мая невольно шагнула навстречу Мартину. Он видел, как она протянула ему обе руки, слышал ее ласковый голос: — Мартин!

Да, так бывало всегда, когда они виделись на расстоянии. В действительности все было иначе.

Когда они стояли близко друг от друга, Мартин был робким и застенчивым, а Мая казалась чопорной и от нее веяло холодом. Расстояние придавало Мартину смелости. Он видел перед собой Маю, и в то же время она была где-то очень далеко. Застенчивость влюбленного пропадала, когда он говорил с изображением Май. Но стоило ему потянуться к ней, как она превращалась в тень… Для Мартина такие свидания, когда Мая приходила к нему в кабинет такой же нереальной, каким и он появлялся перед ней в ее ателье, были просто мучительны. Во время этих свиданий он говорил ей нежные слова, которые никогда не решился бы произнести в ее присутствии. Он был уверен тогда, что и она его любит и что только расстояние отделяет их друг от друга.

— Почему всегда так получается… — жаловался он. — Вы все время ускользаете от меня. Почему я не могу удержать вас за обе руки…

— Почему не можете? — поддразнивала она его.

— А разве вы пытались это сделать? Кто вам мешает?

— Вы сами знаете, почему я не могу.

— Нет, не знаю, Мартин! Почему вы так давно не были у меня в ателье? Вы как будто избегаете меня.

Вместо ответа он в свою очередь спросил: — Мая, вы сейчас одна?

В этом вопросе отразились все его сомнения, в нем был и ответ.

— Да, я одна, — ответила Мая.

— А черный акт — как он поживает? — спросил Мартин, словно осмеливаясь не поверить.

— Замечательно! Я не завидую вам, писакам, что вы должны всегда одинаково держать перо в правой руке. Когда я работаю, похлопываю, растираю и разглаживаю глину обеими руками, только тогда я чувствую, для чего у меня на каждой руке по пять пальцев; мне нужны и ладонь, и кончики пальцев с их подушечками; невооруженная рука, Мартин, — это самый совершенный, самый изумительный инструмент на свете, и в то же время такой простой! Посмотрите на них! — Мая поднесла к его глазам растопыренные пальцы обеих рук. — Они еще не высохли, еще дрожат — я никак не могла оторвать их от глины.

Но Мартин представил себе не глину, а живую бархатистую кожу черного Боба, живую модель на возвышении, он стоит неподвижно и покорно, защищая рукой глаза. Только Мая распоряжается им, как полновластная хозяйка. Она касается его плеч, его рук, придавая им нужное положение.

— Пусть он подойдет к экрану! — ревниво воскликнул Мартин. — Скажите ему, чтобы он тоже подошел к экрану!

По лицу Май пробежала тень; он увидел эту тень на изображении раньше, чем услышал удивленный голос Май:

— Но ведь его здесь нет! Разве я вам не сказала этого? Я здесь одна, Мартин, повторяю вам!

— Я вам верю, — произнес он, — как земля верит солнцу. Только скажите мне, пожалуйста, почему же у вас руки мокрые от глины? Разве можно работать без натуры? Объясните, как же это так? Пусть мне будет стыдно, смейтесь надо мной, презирайте меня за то, что посмел подозревать вас…

Лицо Май снова посветлело — все изображение стало как будто ярче.

— Дело в том, — сказала она, — что мне больше не нужен живой Боб. Во время работы я представляю его так же хорошо, как если бы он стоял передо мною, даже лучше. Поверьте, я изучила его вдоль и поперек. Я знаю его лучше, чем он сам себя. Он весь у меня перед глазами, в кончиках пальцев, даже во сне я продолжаю работать над его актом, чтобы скорее отлить его из бронзы. Вас это интересовало, Мартин?

— Да, меня это интересовало, — закричал он, довольно!

И правда, с него этого было довольно. Надо было иметь мозг из стекла, чтобы не понять всего. Как это унизительно! Мартину хотелось бросить в лицо Мае вызов:

— Он или я! Я не желаю больше, чтобы меня водили за нос!

Обиженный и оскорбленный в своей надменности белого человека, Мартин сказал Мае еще большую грубость. Расстояние, разделявшее их, развязало ему язык. Он никогда не посмел бы сказать ей ничего подобного в глаза.

— Можете подавиться вашим Бобом, я ничуть вам не завидую, мне уже все равно!

Мартин тут же пожалел о том, что сказал, но было поздно. Он увидел, как Мая протянула руку, словно защищаясь, но это она просто подняла руку, чтобы повернуть выключатель. Изображение погасло, серебристо-серая поверхность в рамке заблестела сурово и насмешливо.

Мартин поклялся, что в последний раз говорил с Маей, что больше он никогда, никогда не переступит порог ее дома, никогда не будет вызывать ее на экран. Три дня он крепился, а в субботу вечером снова сидел среди ее друзей за круглым столом в стеклянном ателье, слегка затененном занавесками и портьерами. На полках и в шкафах в беспорядке были нагромождены всевозможные этюды и копии ее прежних работ — бюсты, торсы и миниатюрные скульптурные группы. Там же стоял и «Крылатый» в нескольких вариантах, как законченный, пройденный этап, уже принадлежащий прошлому, к которому молодой художник не хочет возвращаться, потому что для него имеет значение только то произведение, над которым он работает сегодня.

Это Маино «сегодня» стояло, как призрак, на возвышении, завернутое в мокрые тряпки. Под ними подсыхала черная фигура, которой Мая придала облик Боба. Стоило Мартину случайно посмотреть в ту сторону, как у него болезненно сжималось сердце. Он чувствовал себя оскорбленным и незаслуженно обиженным. Он знал, что Боб сегодня не придет, потому и принял Маино приглашение; но он совершенно упустил из виду, что негр будет сидеть тут, спрятавшись под покрывалом, и оттуда как бы издеваться над ним, эта черная шкура над белым человеком! Мартину не нравились ни чай, ни пирожные, ни южные фрукты. Каждый раз, когда его взгляд падал на глиняное чучело, он приподнимался в кресле, готовый уйти. Но, посмотрев на Маю, он снова садился.

Нет! У него не хватало сил покинуть ее!

Разговор шел об отъезде новой группы нелров, который намечался на ближайшие дни. Они отправлялись в Новый Робсон — портовый город в одном из девяти искусственных заливов, вырванных с помощью атомной энергии из компактной массы африканского материка.

— Если бы я был негром, — сказал художник, по имени Барвинек, — я ни за что не покинул бы своей родной страны! Чем объяснить их бегство? В чем дело? Чего им еще у нас не хватает?

Барвинек любил негритят. Он рисовал их на стенах и потолках яслей и детских садов; говорили, что под его рисунками маленькие дети чувствуют себя особенно хорошо, и поэтому он был всегда занят по горло.

— Если бы здесь был Боб, он ответил бы на твои вопросы, — произнес задумчиво художник Микулаш, специалист по изображению морской фауны и флоры. — Энтузиасты! Пионеры! Архитекторы, врачи, гидро-, агро-, и аэротехники — и все одна молодежь!

— Можно было бы говорить о неблагодарности, если бы… если бы…скульптор Эрскин улыбнулся, — если бы их не влекла мечта, вековая мечта о чем-то, чего уже нет!

Эрскина называли Бородачом — у него была русая развевающаяся борода, которой он очень гордился и которая привлекала всеобщее внимание.

Он являлся автором проекта стометровой скульптурной группы; эта группа изображала Старый и Новый свет пожимающими друг другу руки через океан.

— Ты думаешь, что они мечтают о городах, которые мы понастроили в Африке? — спросил Берти, известный художник-миниатюрист. — Я тоже не прочь туда поехать. Движущиеся тротуары, бунгало среди пальм, городской дождеороситель, прогулки на слонах, по улицам ходят на цепочках львы и тигры…

— Они мечтают не о городах, — снова улыбнулся Бородач.

— Значит, о девственных лесах? О джунглях? Об охоте на антилоп? поинтересовался Микулаш.

— О работе! — ответил всеведущий Бородач.

— Мы делимся с ними всем, делимся и работой! — проворчал Мартин так сердито, что все обернулись к нему.

— Я говорю о физической работе! — пояснил Бородач, делая вид, что не расслышал слов Мартина. — Они тоскуют по ло… ла… лопатам, или как там они называются. Мускулы их томятся в бездействии и жаждут сладостной усталости, как олень — ключевой воды, такой усталости, какую может только почувствовать человек, поднимая вручную тяжести…

— А разве кто-нибудь запрещает им уставать? — удивился Барвинек. — Пусть себе устают сколько им угодно; они могут, как и мы, расходовать свои силы в спорте, могут утомлять свои шоколддные тела и на специально для этого созданных заводах, где работают вручную. Там имеются инструменты и орудия с ручками и без ручек; пользуясь ими, можно устать до изнеможения.

— Основной причиной их отъезда, я думаю, является почти законченное преобразование Сахары! — проговорил до сих пор молчавший толстый Баумрук. Он тоже был художник. Сюжеты для своих картин он черпал из истории эпохи капитализма.

Было жутко и в то же время смешно смотреть, как изображенные на его полотнах небоскребы, стиснутые в друзы, сталкиваются и отталкиваются, мешая друг другу, сами себе и солнцу, ветру и звездам, и улицы только на один миг освещает упавший в полдень на их дно луч солнца… Лачуги Гарлема рядом со стометровым доходным домом, негритянская церковка рядом со сточным каналом, между фонарем и бензиновой колонкой дырявая шляпа на мусорной куче — вот сюжеты его картин.

— Часть отъезжающих отправится на Нигер, продолжал всезнающий Баумрук. Река потечет в обратном направлении, от моря в глубь Африки, для обводнения последнего клина Сахары. Других посылают на Гибралтарскую плотину. А когда гидроузел будет сдан в эксплуатацию, они останутся там в качестве техников…

— Вот и отлично! — пробормотал себе под нос Мартин. — Плакать никто не будет!

Одна Мая, сидевшая с ним рядом, услышала его бормотание. Она посмотрела на него удивленными глазами, но ничего не сказала.

— Вы, вероятно, знаете Теодора Арнольда? — спросил маленький Берти.

— Ты говоришь об этом атомщике? Его называют Черным Нейтроном.

— Да, о нем! Он утверждает, что Африка перегонит все остальные континенты, если удержит взятый ею темп…

Все добродушно усмехнулись.

— Я за соревнование континентов! — воскликнул Барвинек.

А толстый Баумрук снова расплескал несколько капель из своих богатых знаний:

— Когда начнут действовать все гелиостанции Сахары, — сказал он, — вся Африка загорится светом. При использовании только одного процента солнечных лучей, падающих на Сахару, можно было бы получить в десять раз больше энергии, чем нужно для всего земного шара!

— Когда еще это будет! — проговорил с усмешкой Мартин. — А пока в северной Родезии есть деревни, в которых до сих пор говорят по проволочному телефону! В Уганде существуют сельскохозяйственные кооперативы, в которых все машины работают на горючем из нефти! Чернокожие по-прежнему применяют бензин и катаются в привезевйшх из Европы татрапланах,[7] которые у нас давно отошли в область предания.

Мая незаметно толкнула Мартина локтем.

— Помолчите лучше!

А когда они остались одни, она сказала:

— Послушайте, Мартин, вы не любите негров! Скажите мне правду! Так я говорю? Да или нет?

Мартин ответил не сразу. Он посмотрел на Маю печальными, умоляющими глазами. Наконец он неохотно произнес:

— Правда гораздо сложнее, чем односложный ответ, ведь вы меня понимаете…

Но она продолжала неумолимо выпытывать у него:

— Вы хотели бы, чтобы Боб уехал в Африку, чтобы он исчез с вашего горизонта, так ведь?

— Уж если вы во что бы то ни стало желаете знать, чего бы я хотел, вспылил Мартин, потеряв самообладание, — извольте, я страстно хотел бы, чтобы не только Боб, но и все Бобы отправились туда, куда влечет их зов сердца! Чтобы они как можно скорее исчезли не только с моего горизонта, но и с вашего и вообще с горизонта нашей Америки! Боб хочет уехать, а вы его удерживаете! Я знаю! Он остается из-за вас! Вы сделали выбор!

— Какой выбор?

— Вы выбрали черную шкуру!

Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Мартин отправился в Старый Йорк собирать материалы для своей работы по истории города. Он давно уже вынашивал мысль написать эту работу. Манхеттен постепенно разрушался, и ставился вопрос о судьбе этого удивительного селища, забытого людьми и временем, обреченного на медленную смерть.

Многие считали, что необходимо сохранить хотя бы часть этого покинутого города, например знаменитый Бродвей — хлебный путь, это вавилонское нагромождение башен одна на другую. Словно людям не хватало места под солнцем, словно им мало было земли!

Давно, очень давно утихла суетня у подножия стометровых гигантов, которые некогда как бы подчеркивали ничтожество человека и людской толпы. Теперь они были не нужны и напоминали обглоданные страшилища. На углах многих поперечных улиц, выходивших на эту магистраль, висели таблички с надписью:

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ

Падали карнизы, водосточные трубы, сыпалось битое стекло, отваливалась штукатурка. Так выглядели здания, в которых когда-то размещались банки, суды, биржи и страховые общества. Казалось невероятным, что подобного рода учреждения, такие продуманно бессмысленные, были необходимы для того, чтобы люди могли заработать себе на кусок хлеба.

Двоюродный брат Мартина, Джо К. Уоррен, возглавлял группу архитекторов, предлагавших раз и навсегда покончить со всем городом. Он хотел при помощи атомной энергии сравнять город с землей и затопить место, на котором он стоял, чтобы от него не осталось и следа. Джо говорил: надо удалить эту бородавку с поверхности земного шара не потому, что она могла бы быть опасной, а потому, что она уродует прекрасное лицо земли.

Но большинство придерживалось мнения, что необходимо сохранить староЙоркское собрание редкостей, что Бродвей и в будущем может служить памятником минувшей эпохи, одним из самых отвратительных примеров проклятия рода человеческого.

Итак, Старый Йорк продолжал стоять. Многие небоскребы были реставрированы и использовались как огромные музеи; они стали золотым дном длч исследователей и историков, археологов и коллекционеров исторических памятников и антикварных предметов, для писателей и поэтов, искавших сюжеты из истории. На верхних этажах находились атель и квартиры художников и скульпторов, очарованных медленным тлением этой заблудшей цивилизации. На свой страх и риск они пробирались этаж за этажом по рассохшимся и потрескавшимся лестницам, осматривали давно заброшенные интерьеры, роскошного убранства которых коснулось только время, находили комнаты, в которых с самого момента исторического Зимнего переселения не ступала человеческая нога. Проникали в шикарные, принадлежавшие директорам и начальникам кабинеты с замаскированными дверцами и потайными шкафчиками в стенах под картинами, в опустевшие клубы и дансинги, владельцы которых давно умерли, а наследники разорились во время исторического Мартовского краха.

Некоторые смельчаки забирались еще выше, в обветшалые, вызывающие ужас этажи, доступ в которые был запрещен по соображениям общественной безопасности. Рука хранителя не дотянулась до этих высот, здесь все разрушалось и было обречено на гибель. Потолки проваливались, коробились паркеты; стоило дотронуться до интарсии секретера, как весь он превращался в кучу желтой пыли. В некоторых помещениях, где были выбиты стекла, из поколения в поколение гнездились галки и вороны, а в других можно было спугнуть огромные стаи голубей,

Сюда пробирались любители старины и собиратели антикварных редкостей; они залезали в какой-нибудь угол и, как мыши, рылись в кучах старого хлама. Нередко их смелость вознаграждалась уникальной рукописью или каким-нибудь предметом, имевшим историческую ценность.

Мартин снова улетел в Пандемониум, так теперь называлось место захоронения мертвых дьяволов.

Он хотел с головой уйти в работу, заполнить воображение целым миром новых впечатлений, зарыться в документы, чтобы не думать о несчастной любви.

Когда он находил в архивах и библиотеках неизвестные материалы, ему удавалось на некоторое время забыться; но, как только он заканчивал их просмотр, перед ним снова и еще отчетливее вставал пленительный образ Май и он еще больше страдал от одиночества.

Во время этих скитаний Мартин часто встречался с коллегами историками и сообщал им о своих открытиях. Как и у всех специалистов, у него был билет, который давал ему право открывать ящики, шкафы и письменные столы и рыться в полуистлевших бумагах и другом старье.

Иногда, углубившись в изучение бумаг, Мартин забывал о времени, и только электрический звонок сторожа, возвещавший о том, что музей закрывается, отрывал его от занятий. Он пугался пронзительного звука, который означал для него возвращение к действительности, к новым мукам, причиной которых была Мая. Скрытая под маской спокойствия, душа его изнывала от нестерпимой боли. Вот до чего он дошел! Взбирается все выше и выше, этаж за этажом, роется в мусоре проклятого столетия, задыхаясь от вековой пыли и пачКая себе руки, в то время как йа улице светит солнце, и его крылья бездействуют.

В музее № 17 Мартина больше всего привлекал двадцать второй этаж. Раньше там находились аппартаменты и канцелярии федерального судьи, знаменитого Бемеринка Уильяма. В комнатах и коридорах стояли ряды шкафов, до отказа набитых толстыми папками; некоторые из них, как ни странно, хорошо сохранились.

Там были собраны — не известно почему! — материалы крупных судебных процессов двадцатого века. В этих процессах Мартин как в зеркале увидел рельефное изображение начинавшихся «Золотых сумерек». Из обвинений, допросов, свидетельских показаний, речей защитников, реплик и цриговоров становилось совершенно ясно, что в те далекие времена процессы всегда выигрывали влиятельные и богатые люди, а бедные проигрывали.

Ложь и истина, роскошь и нищета, беззастенчивость и безнадежное отчаяние, изворотливость и наивная вера в справедливость, взятки и мольбы, дерзость и смирение всегда шли рука об руку — две стороны одной медали.

Мартин только что собирался открыть шкаф, стоявший в роскошном кабинете, как рядом, за массивной дверью, послышался шум шагов и гул голосов. Дверь распахнулась, и в комнату ввалилась веселая толпа юношей и девушек. Кабинет сразу наполнился их беззаботным щебетанием.

Мартин нахмурился. Начался галдеж — значит, конец тишине, конец работе. Смеющиеся, веселые юноши и девушки, загорелые и совершенно черные (и сам профессор был мулат) окружили Мартина шумным кольцом.

Началась лекция. Мартин давно уже знал, что в этой части небоскреба помещалась канцелярия Бемеринка, который в последний момент, накануне Мартовского краха, приговорил к смерти двенадцать революционеров, тех «Двенадцать верных», которые вошли в историю Государства как последние жертвы. На берегу озера Мичиган возвышается их мавзолей.

— В этом кресле, — начал свою лекцию очкастый мулат, — Уильяма Бемеринка хватил удар, когда стало известно, что обворованная толпа разнесла железные ворота банка, в котором Бемеринк хранил свои доллары. Это были уже не сумерки золотой системы, а затмение их солнца! Наступила черная-пречерная ночь — банкиры, биржевики и поставщики оружия бросались из окон, нравились, топились и стрелялись, чтобы избежать ответственности и возмездия.

Это был краткий обзор событий далекого прошлого, видимо хорошо знакомых и студентам. Стоявшие впереди еще слушали профессора, а остальные разбрелись по комнате, ощупывали мебель и стены, вещи из дерева, стекла и металла, спорили о том, для чего все это служило, расспрашивали, что означают цветные пятна на висящих на стенах картинах в золотых рамах. На одной из картин на фоне развалин было изображено что-то вроде засохших луж крови, а на них белели разбросанные человеческие зубы. Владелец, очевидно, особеннодорожил этим полотном — оно было вставлено в великолепную широкую раму. На золотой табличке черными буквами было написано:

МОСКВА ПРОГЛОТИЛА ВОДОРОДНУЮ СУПЕРБОМБУ

Слышались возгласы удивления. В комнате было много и других вещей, вызывавших изумление и смех, однако пора было двигаться дальше, надо было посмотреть еще столько комнат и этажей!

Когда студенты проходили друг за другом в соседнюю комнату, Мартин обратил внимание на последнюю пару, очевидно нарочно отставшую от остальных. Черный юноша взял за руку белую девушку. Мартин не видел лица девушки, он видел только ее русые волосы, спускавшуюся на спину тяжелую косу, перевитую голубой лентой. По удачному сочетанию золотистого и голубого цветов и не известно еще почему Мартин решил, что девушка необыкновенно красива. И его вдруг охватило чувство острой жалости к этой незнакомой девушке, он жалел ее так же, как жалел Маю, как жалел всех белых девушек, поддавшихся очарованию негров. Ему хотелось вскочить, подбежать к задержавшейся паре, разнять их руки и отвести девушку в безопасное место, к ее белым подругам.

Наконец и в соседней комнате наступила тишина и Мартин смог вернуться к своей работе. Из шкафа посыпались на пол документы из развязавшихся папок. Мартин уселся на толстый сверток бумаг и стал просматривать и сортировать относящиеся к разным процессам документы. На делах с пометкой «Эндрюс» стояли черные крестики, означавшие, что это были процессы против негров. Нет!

После всего того, что случилось, у Мартина не было никакой охоты рассматривать дела с черными крестиками. Судьба как бы издевалась над ним, как бы хотела испытать его объективность и беспристрастность историка! Раздосадованный, он начал откладывать в сторону все дела с черными крестиками. И вдруг на глаза ему попалось имя — Мартин Хиггинс.

Он даже испугался своего имени. Казалось, ктото окликнул его из далекого прошлого… Нет, все это пустяки! Случайное совпадение, ничего больше!

И все же, сгорая от любопытства, он набросился на эти бумаги.

Это был страшный и вместе с тем очень важный для Мартина документ. Человек, который давал свидетельские показания, был не кто иной, как давний предок Мартина, — это можно было установить по его личным данным, которые свидетель подтвердил присягой. Совладелец фирмы Бум и Хиггинс — тысяча девятьсот пятьдесят… год! Да, предок Мартина в пятом колене!

Мартин Хиггинс, совладелец завода по производству патентованных лекарств, давал свидетельские показания против негра Уолтера Чинка в том, что этот Чинк изнасиловал белую женщину. Показания Хиггинса оказались решающими, и негра посадили на электрический стул…

Дрожа от волнения, Мартин подбирал обрывки документов, стараясь докопаться до истины. Он страстно желал, чтобы негр был виновен.

Чинк обвинялся в том, что он изнасиловал Бабетту Флит, а потом задушил ее. Oн работал чистильщиком ботинок перед дворцом Хиггинсов и находился на жалованье у этой фирмы. В его обязанности входило чистить ботинки всем джентльменам, входившим во дворец, — и больше ничего.

Бабетта была портнихой госпожи Хиггинс. Между Чинком и Бабеттой вспыхнула тайная любовь, которую, к сожалению, не удалось скрыть. Сыграли свою роль и ревность госпожи Хиггинс, и связь Чинка с коммунистами.

Каждый документ, каждая строчка говорили о вопиющей несправедливости, допущенной по отношению к Чинку. Показания Мартина Хиггинса были полны противоречий, в своем высокомерии полновластного господина он даже и не пытался придать им более убедительный вид. Все свидетельствовало о том, что убийство было совершено наемными убийцами и что за него дорого заплатили шайке нью-йоркских гангстеров.

Многие документы исчезли, и картина была неполной, но и имевшихся материалов было вполне достаточно! А чтобы не могло возникнуть никаких сомнений, был здесь и приговор, по-соломоновски вынесенный федеральным судьей господином Бемеринком. Как милость Чинку был предоставлен выбор между газовой камерой и электрическим стулом…

Мартин кончил читать. И постепенно у него начали открываться глаза. С ужасающей ясностью он вдруг осознал, что и он замешан в процессе Хиггинса, что и он виновен! Только его преступление в современных условиях видоизменилось, замаскировалось, спрятав свое звериное лицо. Сейчас уже нельзя убивать негров током высокого напряжения или газом, как это делал его предок, нельзя повесить на канделябре какого-нибудь черного Боба, обмазав его дегтем и вываляв в пуху, нельзя больше распинать и топить их, прячась под маской Ку-клукс-клана… Но и теперь еще можно оказаться виновным перед неграми в своей злорадной недоброжелательности, ревности, надменности, высокомерии и самовлюбленности.

Он представил себе Боба, потомка черных мучеников, которому он, новый Мартин Хиггинс, готовит новые страдания. Он хочет отшть у Боба его любовь! Но еще не все потеряно. Надо только решиться, начать действовать, произнести нужные слова, совершить честный поступок!

Мартин сам обвинит себя! А Мая пусть его судит. Но идти к ней? Нет! Это свыше его сил! Он поговорит с ее изображением! Как только он вернется домой, он сейчас же вызовет Маю и скажет ей о своем решении! Ведь он не видел ее с того времени, когда так оскорбил ее…

— Мая! — начал Мартин, когда она появилась на экране. — Мая, кланяйтесь от меня Бобу и передайте ему, что я дурак. Пусть он, если может, простит меня…

Она холодно поздоровалась с ним, весь ее вид словно говорил ему: «К чему лишние разговоры? Только напрасная трата времени!» Но после первых же слов Мартина лицо ее потеплело от улыбки.

— Будьте счастливы с Бобом! — продолжал он. — Я останусь вашим другом и буду вместе с вами радоваться вашему счастью…

— Мартин, Мартин! — услышал он ее голос. Завтрц я праздную свой день рождения! Приглашаю вас на прогулку! Мне захотелось поближе рассмотреть, что делает ветер с облаками. Не хотели бы и вы отправиться завтра с нами на остров? Да, он знал об этой прогулке. Погододелы сообщают, что на западе ожидаются легкие облака. И летающий остров готов к взлету…

— Я приду непременно! — пообещал он. — Там, в облаках, мне будет легче сказать вам все. Вам и Бобу…

— Я не хочу ничего слушать! — воскликнула она. — Освобождайтесь от вашего балласта и поднимайтесь в облака!

Какая замечательная женщина! Она должна быть счастлива! Отказавшись от нее, он отойдет в сторону и приблизит ее счастье. А ее счастье запечатлеется навсегда в его сердце.

С радостью и нетерпением ждал Мартин завтрашнего дня. Вместе с Маей они не раз наслаждались такими полетами. Крылья делают человека невесомым появляется ощущение удивительной легкости, как будто тело состоит не из плоти и крови, а соткано из того же материала, что и зори.

Грудь наполняет чувство неземной гордости, и ты не знаешь почему, чувство благодарности, и ты не знаешь, за что…

Мартин вспомнил, как еще совсем недавно он лежал на спине вместе с Маей и Бобом на летающем диске в ста метрах над землей; этот диск, который внезапно обрывался в воздушную прэпасть, был покрыт белым песком, и на нем был устроен пляж. Вокруг увитого виноградом павильона стояли круглые столики под цветными зонтиками, как на обыкновенном пляже. Вдали, под радужным балдахином дождевых струй, зеленела ореховая рощица. Газон и ступени, ведущие в бассейн, были влажные. Над летающим диском совсем низко проплывали маленькие облака. И трудно было различить, какие из них настоящие, а какие сделаны в собственном «инкубаторе». Искусственные облачка в виде колечек выбрасывала высокая воронкообразная труба — казалось, кто-то попыхивает огромной трубкой.

Мая следила за тем, как легкий ветерок невидимыми щупальцами подхватывал колечки, теребил и растаскивал их, пока от них ничего не оставалось…

Крылатые сидели на краю пропасти, как ласточки на карнизе. Другие кружились над островом, опускались на него, а потом осторожно летели вниз, пока не касались носком ноги твердой земли. Это были новички, которые еще только испытывали свои крылья и свои возможности, как начинающие летать птенцы. Для более опытных остров служил лишь трамплином для далеких прогулок. Они медленно парили в воздухе, а когда приставали к площадке, то не размахивали и не кружили крыльями, а просто складывали их, точно ангелы, спускающиеся на землю…

Мартин искоса поглядывал на Боба, который после длительного полета спокойно и беззаботно дремал рядом с ним. Его могучая грудь поднималась и опускалась под глубоким вырезом майки, лицо закрывал огромный лопух. Белая майка резко оттеняла его кожу цвета черного дерева.

Чувства, обуревавшие тогда Мартина, были очень сложными. Атавистические пренебрежение и презрение к неграм, ревность и брезгливость — все это являлось наследством глубокого прошлого, жизни внизу! Но здесь, в прозрачной высоте, его страсти улеглись. Атлетическое тело негра возбудило в Мартине одновременно любопытство, удивление и восхищение и вместе с тем чувство вины и стыда за своих предков. Ему казалось, что с ощущением воздушной невесомости и человеческие отношения становятся более человечными, грани сглаживаются, чувства смягчаются и облагораживаются. Но, как только он вернулся на землю, на него снова начал действовать яд, который влили в его сердце предки Хштинсы…

В воздушном пространстве Мартин летел рядом с Маей легко и свободно, не имея перед собой никакой цели. Он испытывал знакомый всем крылатым восторг, ощущая неземную легкость не только в теле, но и в мыслях; для человека, кажется, нет ничего невозможного под солнцем — он готов решиться даже на то, что свыще его сил! Ничего не касаясь своим телом, опьяненный воздушной прохладой, словно освежающим вином, он несся в воздухе, точно перышко, подхваченное ветром. А, когда он стряхнет с себя, как приставшие песчинки, все старое и рабское — заносчивость, мелочность, тщеславие, — он поднимется еще выше, еще выше!..

— Мая! — воскликнул Мартин, захлебываясь от радости. — Я знаю, вы любите Боба и меня вы немного любили… Молчите, не говорите ничего, прошу вас, я должен вам сказать все, теперь или никогда!

— Говорите, говорите! — подбадривала его Мая, улыбаясь и заранее зная, что он хочет сказать ей.

Она направилась к проплывавшему невдалеке облачку, оно слегка вздрагивало, словно дышало.

— Каким я был глупцом! Я был уверен, чтo вы должны отдать мне предпочтение только потому, что я белый и, значит, лучший! А все вышло из-за того, что деды моих дедов во времена старой Америки угнетали своих черных братьев. Они навсегда запятнали память о себе! Не моя вина, что я происхожу от этого проклятого рода. Можно тут что-нибудь исправить, как вы думаете? Я уже решил, что я сделаю это!

— Что вы сделаете, Мартин? — спросила Мая, слегка размахивая загорелыми руками, чтобы увеличить скорость полета. Навстречу ей быстро приближалось облако. Она нырнула в него и на несколько мгновений исчезла в бесформенных клубах белого пара. Мартин бросился вслед за ней. В лицо ему пахнуло влажной прохладой, тело сковало холодом. Вынырнув, Мартин снова увидел Маю на фоне голубого неба, она отдыхала, поджидая его. Ее тело, покрытое мелкими капельками росы, блестело на солнце.

— Что вы сделаете, Мартин? — повторила она свой вопрос и стала кружиться вокруг него, как стрекоза, сверкающая всеми цветами радуги.

— У вас два партнера, — сказал он наконец. Я хочу избавить вас от одного. Тогда останется только один. Вот и все! Я уйду! Так будет лучше и для вас и для меня…

— Вы могли бы это сделать? — спросила она, насторожившись, и понеслась вперед.

— Это не так трудно! Надо только сразу — так легче!

— Ну а вы? Что будет с вами?

— Со мной? Вы будете счастливы! А это самое главное!

Но вот снова приближается облако. Впрочем, это было не облако — не настоящее и не искусственное, выпускаемое высокой воронкообразной грубой и состоящее из маленьких клубочков пара. По небу плыл надувной коврик, на котором можно было отдохнуть, сложив крылья. В воздухе появилось множество таких разноцветных резиновых облаков различной формы. Они медленно двигались к западу — подушечки, мячи, медвежата, горки 80 для катания, гондолы, крылатые ящерицы и другие диковинки.

Стаи юношей и девушек носились на крыльях в воздушных просторах; они играли в мяч, водили хороводы. Игры их походили на игры на земле, хотя и приобретали особенную легкость, словно подчиняясь каким-то птичьим законам. Во время этих игр, перенесенных на неземные спортивные площадки, крылатые думали и поступали так, как думали бы и поступали птицы, если бы они обладали мозгом человека.

Мартин и Мая миновали весело гонявшихся друг за другом крылатых юношей и девушек и настигли облако, которое имело форму маленькой лодочки для двух человек. Они поймали ее и уселись по обе стороны лодки.

— Так, значит, вы… вы хотите, чтобы я вышла замуж за Боба? приступила к серьезному разговору Мая.

— Да, я этого хочу! Тогда все станет ясным, как солнце, как день…

— А как же вы? Вы останетесь ни с чем?

— Боб заключит вас в свои объятия! Разве это не радость?

— Но ведь вы не Боб!

— Я знаю, что вы уже осудили меня. Моя белая кожа была оскорблена тем, что он, черный брат, лезет на клумбу с подснежниками. Это старый Мартин Хиггинс зевнул в моей крови. Вот как обстоит дело со млой, дорогая Мая! Здесь, в этих светлых, девственных просторах, я понял, какое блаженство делать счастливыми других. Не знаю только, согласитесь ли вы, Мая, принять мою жертву, мой выкуп — примете ли вы их так, как я предлагаю…

— Сразу видно, что вы учились в Академии поэтов, — засмеялась она. Скажите это просто, своими словами, без взлетов, без парения; представьте себе, что мы не висим в воздухе, а стоим обеими ногами на земле!

— Я знаю, что говорю слишком много, — сказал Мартин. — Но я рассчитывал, что здесь будет Боб. Вы же сами обещали, что он полетит с нами. Почему его нет?

— Боб теперь не может быть здесь, — улыбнулась Мая и стала потихоньку, незаметно подвигаться к самому краю лодки, пока лодка не перевернулась. От неожиданного перемещения центра тяжести Мартин полетел кувырком вниз. Однако несколькими взмахами крыльев он восстановил равновесие. Подплывая к нему, Мая заметила, что он обиделся.

Она попробовала задобрить его: — Мартин, Мартинушка, я не виновата, честное слово…

— Это вы нарочно!

— Что я могу с собой поделать, раз я такая легкомысленная, сокрушалась она. — А вы такой благородный…

— Мне не до шуток, — отрезал Мартин.

— Это тяжесть вашего благородства нарушила равновесие, — отпарировала Мая.

— Где Боб? — угрюмо настаивал Мартин.

Мая взяла его за руку, но он резко вырвал ее.

Зачем она издевается над ним? Он даже повернул в сторону, словно желая улететь от нее.

— Ну, подождите, Мартин! Мы же летим к Бобу, я хочу вас проводить к нему, слышите? Летите за мной! Не пожалеете!..

Мая летела впереди, опускаясь по спирали все ниже и ниже, и ни разу не оглянулась.

Они приближались к земле. Позади вырастала темная полоса леса, а перед ними пестрым ковром, вышитым красками летнего дня, расстилалась долина. Вдали горизонт окаймляло белое кружево моря. Мартин и Мая медленно снижались над линией моря, глубоко врезавшегося в сушу. Они закружили над бухтой, в которой на якорях стояли океанские гиганты, похожие на приморские дворцы и отели.

Их балконы и террасы пестрели цветами, в открытых окнах развевались занавески. Еще издали Мартин заметил, что на одном из этих колоссов происходит что-то необычное. Судно было похоже на белый замок с двумя башнями, на которых полоскались флаги. С борта, обращенного к причалу, были спущены на набережную нарядно убранные сходни.

Мая, описав последний полукруг над заливом, легко опустилась на посадочную площадку одной из башен. Мартип приземлился на другой. Внизу под собой он видел множество черных и белых голов, беготню вверх и вниз по сходням, до него доносились возгласы, рыдания, смех и плач.

Наконец он понял: на этом судне уезжают на свою новую родину негры из Соединенных Штатов.

Черная мать — Африка, их прародина, — ждет их.

И среди тех, кто пришел в последний раз обнять своих черных братьев, наверное, находится и Майн Боб. Вот почему она направила сюда свои крылья!

Мартину хотелось, чтобы сегодня все кончилось. Но совсем не так. Он представлял себе, как они соберутся все вместе — Мая, Боб и он, наступит официальный, торжественно-трогательный момент- он откажется от своей любви, передаст Маю Бобу и уйдет навсегда. Отречением от Май он искупит свою вину. Но теперь Мартин видел, что все пройдет не так легко и безболезненно, что его ожидают мучительные завтра, что ему и дальше суждено терзаться.

С башни Мартин видел, как на палубе судна, украшенной флагами и гирляндами из цветов, происходил последний акт прощания. Прощались белые с чёрными и черные с черными. Мартин сразу же узнал черного боксера Бэртона и находящуюся рядом с ним тощую блондинку в темных очках, которая уезжала вместе с ним в Африку. Он увидел негритянского поэта Алана Грума, окруженного воздушным букетом белых девушек, на глазах которых дрожали слезы не то от смеха, но то от плача.

Сколько белых рук пожимало черную руку гроссмейстера и профессора Шахматной академии Джо Болла! Черная танцовщица Джессика Уорлек прощалась с поклонниками своего дарования всех цветов кожи и вытирала заплаканные глаза кружевным платочком. Белые матроны обнимали пухленького негритенка и передавали его с рук на руки.

У многих уезжающих на шеях были венки из живых цветов. Огромный негр, наклонясь через борт, поднимал сжатый кулак, прощаясь со стоящими па берегу, и кричал:

— Спасибо вам, белые братья! Мы никогда не забудем!..

При виде этих полных любви, трогательных сцен на душе у Мартина стало и грустно и радостно. Ему хотелось побежать к ним и удержать их — не уезжайте, милые, останьтесь с нами и простите нас, Хиггинсов, меня, Мартина Хиггинса, простите! Он увидел, что Мая кивает ему с другой башни, приглашая его к себе, и освобождает для него место на площадке. Он сделал несколько взмахов крыльями и опустился рядом с ней, как голубь, перелетающий с карниза на карниз. Мая взяла Мартина за руку и обратила его внимание на то место внизу, где волны прощания вздымались как будто выше, где рукопожатия были как будто крепче, а объятия — горячее. Там, среди молодых людей и девушек, стоял Боб.

— Вы видите его? — спросила Мая, и в ее голосе Мартин уловил скрытую гордость и радость. Он вполне понимал ее!

— Ваш жених, Мая! Ваш капитан, если вы будете рулевым, ваш рулевой, если вы будете капитаном!

Ему хотелось произнести эту фразу особенным, проникновенным голосом, а получилось фальшиво и напыщенно. Вдруг он побледнел, увидев, как среди окружавших Боба людей появилась черпая красавица в матросской шапочке. Она подошла к Бобу, обняла его вокруг пояса своей нежной рукой и положила ему на плечо голову так спокойно и доверчиво, как это могла сделать только жена или возлюбленная.

В первый момент Мартин возликовал. Но тут же опомнился, ему стало стыдно за свое низкое, почти инстинктивное чувство. В порыве самоочищения ему захотелось сделать что-нибудь хорошее, пойти против самого себя, против своего страстного желания, подавить в себе невольную радость, чему-то воспрепятствовать, что-то спасти. Он встал перед Маей, заслоняя собой влюбленную пару. Но Мая уже успела увидеть их и, возможно, даже раньше, чем Мартин. Она моментально поняла его маневр и приняла трагический вид, но в глазах у нее засверкали веселые искорки.

— Не утруждайте себя, мой друг, — сказала она упавшим голосом. — Я все вижу! Дон-Жуан! Он изменил мне!

— Может быть, это его сестра, — произнес Мартин, стараясь и свое сердце заставить желать этого. Но девушка в матросской шапочке вдруг засмеялась так звонко, что даже сюда к ним донесся ее воркующий смех.

— Как она смеется! — воскликнула Мая. — Сестры так не смеются! Сразу можно понять! Это его возлюбленная!

Благородство Мартина снова подверглось тяжелому испытанию, снова в нем появилась трещина.

Сам того не желая, Мартин начал надеяться, что так оно и есть, что Боб любит другую девушку, такую же черную, как и он сам…

Но вдруг Мартин обратил внимание на то, чего раньше не замечал и что в корне меняло положение.

Он стал пристально следить за всем, что происходило внизу вокруг Боба и его подруги. И, в самом деле, не оставалось больше никакого сомнения.

Вначале Мартин упустил из виду одну подробность: не Боб прощается со своими приятелями неграми, уезжающими в Африку, а, наоборот, приятели остаются и прощаются с Бобом, который уезжает. Только теперь Мартин все понял. Он изумленно посмотрел на Маю.

— Боб уезжает! — воскликнул он.

— Ну и что же?

— Вы об этом знали?

— Конечно, знала…

— И что Боб любит другую девушку?

— И это знала.

— Так, значит, это было наказание…

— Нет! Испытание!

— Но я заслужил… наказание…

— Вы хотели пожертвовать собой из любви ко мне! Я никогда не узнала бы об этом, если бы не было этого испытания.

Мартин покраснел и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил:

— Что же вы? Почему вы не внизу? Почему ае прощаетесь с Бобом?

— Я думаю, что мы уже попрощались…

— Значит… значит, вы его не любите? — облегченно вздохнул Мартин.

— Я люблю свою работу, свое искусство. Я любила Боба ничуть не больше, чем любую из моих моделей. А вот вы… вы проявили такое благородство, такое великодушие, что мне даже жаль чего-то…

— Чего же вам жаль?

— Что вы так легко отказались от меня. Ваше благородство, собственно говоря, было жестоким. Я предполагала, что вы все же будете бороться за меня, как в былые времена мужчины боролись за женщин…

Мартину хотелось сказать ей, что ему не так уж легко было отказаться от нее. Он достаточно силен, чтобы бороться за нее — силой ли своих мускулов или хитростью и коварством, как это делали варвары, но он не имел на это права, потому что чувствовал свою вину. Мартин схватил Маю за руку и так сжал ее, что Мая вскрикнула. И потом, вырвав руку, она долго дула на красные отпечатки его пальцев.

— Теперь я верю вам, — сказала она с покаянным видом. — Бороться с самим собой и одержать победу — это, несомненно, гораздо труднее, чем одержать победу над соперником…

Внезапно голос Май был заглушен звуком сирены. Но на этот раз это было не протяжное тревожное завывание, поднимающееся вверх, а потом по гамме звуков скользящее вниз, к предельно низкому, глубокому тону, который даже нельзя назвать звуком. Теперь ликующий, все усиливающийся звук сирены поднялся до высокой, вибрирующей ноты и остановился на ней. Сирена три раза аукнула и замолкла.

Это был первый сигнал к отплытию. С берега на красный ковер сходней посыпался град цветов и зеленых веточек. И почти одновременно хор, состоящий только из басов, затянул старинную песню, памятную еще со времен угнетения черной расы…

Солнце уже клонилось к западу. Сквозь тонкие, прозрачные облака оно походило на желток, вылившийся из разбитого яйца. Его лучи заиграли в длинном ряду окон и позолотили все вокруг…

Но вот раздался второй сигнал, и морской дворец задрожал. Провожающие торопливо сбегали по сходням, которые начали подниматься. Медленно и незаметно плавучий дворец стал удаляться от берега. Над ним появилось несколько крылатых. Они кружились над башнями и распугивали стаи чаек, собравшихся было сопровождать судно. Эти крылатые были любителями плавания в воздухе; их еще утром поднял в высоту летающий диск и теперь, к вечеру, они возвращались на землю. Летающий остров плавно садился на воду, и крылатые в последний раз кружились в лучах заходящего солнца, напоминая голубей, которые летают в сумерках, перед тем как угомониться на ночь.

Мая помахала им платочком.

— Видите? Видите? Люди-ласточки! Люди-орлы! Люди-соловьи! — воскликнула она и продолжала мечтательно: — Крылья дают гораздо большую свободу, чем ноги! Мне хотелось бы все время парить в воздухе и никогда не чувствовать усталости, а внизу, на земле, только ночевать, иметь свое гнездышко, а утром опять вверх, к облакам…

Но Мартин даже не взглянул вверх, он не сводил глаз с Май. Как зачарованный смотрел он на нее, все еще не веря, что она уже его. И вдруг он испугался, заметив, что Мая расправляет крылья и собирается взлететь, не говоря ему ни слова, как бы совершенно забыв, что он стоит рядом, и как будто желая скрыться от него в сгущающихся сумерках.

— Куда вы, куда? — закричал он в тревоге.

— За мной!

Мартин сообразил, что уже пора покинуть судно, что оно слишком далеко отошло от берега. Крылатые, которые все еще кружились над удаляющимся морским гигантом, решили предоставить его чайкам, а сами один за другим направлялись к земле.

Бросив прощальный взгляд на вспыхнувший огнями плавучий дворец, с Которого доносилась тaнцевальная музыка, Мартин устремился за Маей.

Они направились к берегу. На небе догорали последние лучи заходящего солнца. А над ним из тяжелых туч и легких облаков возникала какая-то Сказочная страна, созданная из пены, ваты и шелковых нитей. Ее краски и очертания непрестанно менялись, фиолетовые проливы то расширялись, то сужались, острова превращались в озера и озера — в острова. Исчезали розовые берега, из нагроможденных туч сползали языками в море ледники, одинокие морены устремлялись ввысь, коробился тонкий карминовый мол, улетали материки; казалось, что здесь в течение мгновения повторяется вся многовековая история земли…

Мартин опечалился, заметив, что Мая оставила в стороне чудесную страну заходящего солнца и направляется к городу, уже погруженному во мрак.

— Мая, Мая! — окликнул он ее. — Куда вы торопитесь?

Она слегка повернула голову в его сторону, чтобы он мог ее услышать,

— Домой! — ответила она. — Вы можете меня проводить! Я вам очень благодарна за прекрасно проведенный день!

Они медленно снижались над городом-садом, пока не коснулись верхушек тополей, выступавших над рощей вокруг Манной виллы. Мая легко опустилась в углубление между кучами мелкого белого песка, как в мягкую постель. Мартин же, попав в тень деревьев, потерял ориентацию и упал в нескольких шагах от Май на клумбу с тюльпанами.

Мая засмеялась, увидев, как он вскочил на ноги и быстро выбирается оттуда, расстроенный и смущенный, как балансирует среди цветов, стараясь не наступать на желтые тюльпаны и наступая на красные, которых в темноте не было видно. Мая давно уже поднялась на ноги. Она быстро подбежала к дому и нажала кнопку у дверей; в кронах деревьев зажглись круглые фонари. И, хотя можно было различить каждый листочек в отдельности, все кругом казалось нереальным, как будто в кронах каштанов и лип вдруг возник какой-то новый призрачный мир. Из полумрака выступили клумбы роз, гладиолусов и пионов. Они заиграли всеми цветами радуги, такие яркие и удивительные, как если бы их увидел слепой, который внезапно прозрел. При ярком освещении стали видны также и повреждения, которые причинил Мартин круглой клумбе.

— Тюльпаны ждут вас! — сказала Мая.

— Я все приведу в порядок, — обещал Мартин. — Я буду вашим садовником…

— В таком случае вам надо пораньше встать. Наш коврик взлетает рано утром…

— Я приду туда! — радостно воскликнул Мартин.

Мая улыбнулась.

— Мы выкупаемся в утренней заре!

Когда они прощались, желая друг другу покойной ночи, Мартин еще раз взглянул на небо, а потом вокруг себя.

— Наверху прекрасно, — сказал он. — Но на земле, Мая, на земле еще прекраснее…

С огромным увлечением и творческой радостью я писал этот рассказ в течение двух месяцев, без передышки. Мне казалось, что я создаю что-то замечательное, но теперь, когда я перечитываю написанное, тяжелые сомнения овладевают мною. Не знаю. Иногда мне кажется, что я написал хорошо, а иногда — что плохо. То я торжествую, то прихожу в отчаяние; мне хочется убежать подальше, рвать, жечь — и снова я возвращаюсь: нет, не так уж плохо, может быть, может быть… черт его знает!

Довольно! Теперь я имею право несколько дней отдохнуть и набраться новых сил.

Я прогуливался по новой улице. Поселок был только недавно достроен, ряды домов еще светились белизной — это был целый городок. Над ним, немного в стороне, поднимается невысокая труба тепловой станции. Труба вместо колокольни костела. Как прозаично! И в то же время — ведь это храм солнца, в котором зимой происходит великое превращение. Не вина в кровь, а воды в пар, который, как кровь, течет во все дома и дает людям тепло.

Я встретил Либу. Она задумчиво шла с книгой под мышкой. В другое время я, может быть, и удивился бы, встретив ее здесь, но сейчас я был просто рад. Блестящая возможность высказывать вслух мысли, которые пришли мне здесь в голову…

— Смотри, — говорю я, — вот так я представляю себе жилища людей завтрашнего дня. У жителей этого поселка есть газ, электрические кухни, паркеты, теплофикация, альпийские горки в садиках. Такими будут жилища в будущем. У живущих здесь людей имеются все предпосылки стать преданными и самоотверженными гражданами государства, служить примером для тех, у кого еще нет таких условий. Думаю, что именно здесь я скорее всего найду того, кого ищу. Либа, ты не знаешь кого-нибудь из этого поселка?

— Только, дядя, особенно не воображай! — грубовато проговорила Либа. — Я знакома с пани Коуделковой, она живет здесь. Ее муж работает на заводе Моторлет. Пока они жили в бараке На Топольке, она была активной коммунисткой, скромной и трудолюбивой. Во временном поселке вокруг завода вообще живут самые лучшие коммунистки из всех, каких я когда-либо встречала. Но стоит им переселиться в новые дома… Коуделкова была протоколистом местной партийной организации. А, как известно, обязанности протоколиста обыкновенно берут на себя только самые исполнительные члены. Но, с тех пор как она переехала в новый дом, она стала изображать из себя барыню. Да что говорить! На собрание ее и на аркане не затащишь. Из этого, дядя, можно сделать вывод, что повышение жизненного уровня в некоторых случаях влечет за собой понижение духовных интересов. Коммунистка стала мещанкой…

— Но это может случиться только теперь, когда люди ривут неодинаково! сказал я. — Об этом можно было бы написать поучительный рассказ.

Люди, которые вполне заслуженно получили здесь домики- а дх большинство, я уверен в этом, — люди скромные и без претензий. Их есть царство будущего…

— Дядя! — перебила меня вдруг Либа.

— Ну что?

Она многозначительно улыбнулась.

— У меня есть для тебя новый герой! Он словно создан для твоего романа, как яйцо для омлета…

— Ну, так выкладывай скорее! — сказал я, хотя мне и трудно было проглотить этот омлет.

— Сегодня не буду, я расскажу тебе в другой раз; изумительно интересный человек!

— Мужского рода? — полюбопытствовал я.

— Так точно!

— Откуда ты его знаешь? — пристаю я.

— Он мой знакомый! — соизволила пояснить Она. — Иногда он провожает меня, то есть, вернее, я провожаю его!

— Ты его? — удивляюсь я.

— Я иногда захожу к нему…

— Ну а что Ёза? Он знает об этом? Или ты порвала с ним? — Она пожала плечами. — Скажи хоть что-нибудь!

— Пока ничего не скажу. Подожди немного! Могу тебе только сообщить, дядя, что он большой оригинал. Собственно, я познакомилась с ним, если хочешь знать, из-за тебя, чтобы найти тебе не бумажного, а настоящего героя — из плоти и крови!

Слова Либы немного озадачили меня. Девушка влюбилась бог весть в кого и теперь все сваливает на мой роман. Бедняжка Ёза! Впрочем, какой он бедняжка? Просто дурак и лентяй. Такая замечательная девушка! Я должен еще раз поговорить с ним по душам…

Собственно говоря, я должен быть благодарен Ёзе! Он дал мне тему для рассказа, в котором я вывел такого вот лентяя, описал, каким он станет в обществе будущего, как он будет себя вести и какие у него возникнут возможности проявить себя.

В общих чертах рассказ уже готов. Стоит мне только перечитать часть того, что я уже написал, и дальше все пойдет как по маслу. Но как назвать этот рассказ?

Я заканчиваю рассказ о Фране. Не могу только никак придумать подходящее название. «Песня труда»? Нет, это звучит как-то подозрительно. «Рассказ о лености»? Иногда название само всплывает на поверхность еще до того, как наполнится чаша рассказа. Например, мой «Мастер долголетия».

Сейчас мне кажется, что это название пришло мне в голову сразу же, как только я увидел моего застенчивого старичка. Или вот «Капля яда». Это заглавие само вытекало из содержания рассказа; я знаю, что не смог и не сумел бы назвать рассказ иначе!

А теперь я ломаю себе голову… Может, назвать просто «Франя»? Знаменитые писатели часто называли свои произведения именами героев. И это вполне правильно, если герой является выразителем основной идеи и центральной фигурой произведения! Один за всех. «Жан Кристоф» у Ромен Роллана! Но чаще имя героя появляется в заглавии только по необходимости, только потому, что писатель не может придумать ничего лучшего!

Еще раз перечитываю свой рассказ о Фране. Это очень хорошее средство, чтобы найти название, которое попало бы «в точку»! Иногда одна фраза в тексте, часто даже одно слово зажигает в воображении отчаявшегося писателя спасительный огонек!

А бывает, что и не зажигает. Как у меня сейчас.

Не могу ничего придумать! Но что это я недавно написал в своем дневнике о Ёзе, пока как следует не разглядел его? Человек будущего, до мозга костей новый человек! Блестит со всех сторон, с виду хрустальная ваза!.. Да, ваза, но только…

ВАЗА С ТРЕЩИНОЙ

Нoвое вступление в жизнь Франя Калоус ознаменовал книжкой стихов. Как и большинство юношей его времени, он выражал в стихах радость от того, что живет на свете, наивное удивление человеческой жизнью: как могло случиться, что именно ему было дано прозреть, увидеть мир, населенный такими же совершенными существами, как и он сам! Он едва не захлебывался от детского восторга при виде земного величия. Кое-где в стихах проскальзывало недоумение: откуда все это взялось, кто такой, собственно, человек, где он черпает силу и мощь для подчинения себе старой природы и создания новой?

Мелькала и тень беспокойства: к чему все это приведет, если человек в своей одержимости будет продолжать преобразовывать мир, повелевать законами материи, вмешиваться в круговорот атомов, использовать их тайны для того, чтобы и невозможное стало возможным? Человек освободил и использует для себя силы, скрытые в камне, воде и эфире, которые при естественном ходе развития проявились бы через многие миллионы лет. Однако эти тревожные мысли появлялись лишь случайно и были скорее вычитаны, чем выношены. Франя в основном и в первую очередь отдавался в своих стихах радостным, настроениям, пел и ликовал, не задумываясь глубоко над тем, какими путями мир достиг своего благополучия, что предшествовало сотворению этой чудесной земли и какой ценой все это было куплено. Он только выражал свое удовлетворение от изобилия всего и для всех — поэзии и музыки, фруктов и прекрасных тканей для одежды статуй и картин, автомашин, крыльев и самолетов, песен и танцев, далеких городов и гор для путешествий, освежающих и вдохновляющих напитков, книг и симфоний и многого другого, созданного виртуозными руками поэтов, изобретателей, композиторов и поваров.

Но не все одинаково умеют пить из источников красоты и приятности, писал в своих стихах Франя. И сейчас еще встречаются нищие духом — но только по своей собственной вине! Мир предоставляет им тысячу прекрасных возможностей, а они отказываются от девятисот девяноста девяти из них.

Глупцы, они пьют лишь из одного источника и посвоему счастливы, как курица, которая приходит в восторг от найденного ею зерна. Существуют любители красок и холстов, которые никогда не вступят в царство музыки. Существуют и такие музыканты, которые сами себе запрещают вход в рай поэзии.

Однако, к сожалению, и Франя избрал для себя только приятное в жизни, для познания которого ему не приходилось особенно ломать голову, преодолевать сопротивление самых замечательных клеток своего тела, содержащихся в мозгу.

Чтобы придать большую глубину своим стихам, Франя даже пококетничал со смертью. Какая жалость, все мы должны когда-то умереть! — скорбел он, будто смерть уже стояла у его порога. Сегодня ты создатель и властитель мира, подчинивший себе огонь и воду, а завтра ты превратишься в прах, в кучку пепла. Когда завершается жизненный путь человека, он исчезает с лица земли так же безропотно и унизительно, как комар, как майский жук!

Всего, может быть, на несколько секунд (по сравнению с вечностью) удалось человеку продлить свое земное существование; попугай и слон — и те живут дольше! Мозг и руки человека, которыми он творит чудеса, в один прекрасный день исчезнут бесследно — вернее, не исчезнут, а падут на самую низшую ступень, превратившись в пепел и прах.

Так сетовал Франя.

В то время было принято, чтобы молодой человек, вступающий в жизнь, издал книгу стихов, выставил свои картины, исполнил перед публикой созданное им музыкальное произведение или как-нибудь иначе проявил свою склонность к искусству.

Настал золотой век поэтов. Поэзия была теперь уже не роскошью, а одной из насущных потребностей человека, как вода и вино, как фрукты или мясо птиц и рыба. Устраивались концерты поэзии, международные конкурсы и олимпиады. Человеческая речь достигла такого совершенства, утонченности и благозвучия, что многие не могли удержаться и выражали свои мысли в стихах, а потом это входило в привычку и они, сами того не замечая, начинали вообще говорить стихами. Другим полюбились образы и метафоры. Были и такие, которые могли на память декламировать целые страницы и даже целые произведения из классического наследия давно минувшей эпохи. Появились и сумасброды, которые в своем стремлении доказать умение владеть языком быстро и бегло говорили рифмованной речью, заменяя поэзию бездушным рифмоплетством. Иные шутники играли языком, как мячиком, выдумывали новые слова или же употребляли давно забытые выражения. Но критика не обращала на них внимания, считая их безвредными. Появились и формалисты, которые предали проклятию шипящий звук «ш». Они писали свои стихи без этого звука, который якобы напоминает своим змеиным шипением о низших существах и нарушает благозвучность языка. Вместо шепота, шороха и шелеста в их стихах слышались лишь крик, скрип и хруст.

Большой популярностью пользовались и другие виды языковых игр. Оказалось, что не только человеческий голос, но и язык является изумительным инструментом, на котором можно виртуозно играть.

Однако много призванных, но мало избранных.

Ничего не может быть проще, как издать книжку стихов на особой бумаге, напечатать ее особым шрифтом и снабдить ее особым переплетом. Но хуже обстоит дело с читателями… Люди отвыкли от ненужного притворства. Получив в подарок книгу стихов, они правдиво высказывают свое мнение честолюбивым стихоплетам, которые, здраво поразмыслив, вскоре оставляют свои напрасные попытки…

Франина книжка стихов была принята благосклонно. Правда, стихи были несколько наивны, поэт значительно все упростил. Действительность была немного иной, гораздо сложнее, но, несмотря на это, книжка вызвала интерес. У нее было свое лицо, оригинальная напевность стиха, местами проскальзывали никем еще не высказанные мысли.

Редакция одного из ведущих лирических журналов обратилась к Фране с просьбой написать для их журнала стихотворение. Готовилось озвученное издание его книги. Франкa пригласили в клуб лириков. На литературном вечере чтица продекламировала одно из его стихотворений. Франя был в восторге. Он восхищался сам собой. Ему казалось невероятным, что это он написал такую замечательную вещь. Правда, в некоторое заблуждение его ввела девушка, декламировавшая его стихи. Ее юный вид, одухотворенное лицо, красивый рот, вcе это казалось неотъемлемой частью его стихов, а серебристый голосок девушки тоже как будто принадлежал стихотворению и был создан Франей.

Таким образом Франя за одну ночь стал поэтом.

До этого времени он жил тихо, но с большими претензиями, незаметно, но без определенных правил и системы, совершенно один в удобной трехкомнатной квартире. Только отец изредка приезжал к нему. Он был известным климатологом и постоянно находился в разъездах между Шпицбергеном и Чукоткой. Во время одной из таких поездок Франя лишился матери, которая обычно сопровождала отцл.

Однажды где-то недалеко от полюса, на треснувшей льдине, она вышла в снежную бурю из домика и направилась к расположенной невдалеке наблюдательной станции. Ее гнал туда страх за мужа, находившегося в этот момент на станции, и пережидавшего ураган. Не обращая внимания на уговоры и запреты, она вышла — и не вернулась. Один из островов северного архипелага был назван в ее память «Зузана».

Итак, Франя был предоставлен самому себе. Он поступил в Классический институт. Однако после пяти лет учебы — надо сказать, не очень успешной — он перескочил в Высшее литературное училище, избрав поэтическую ветвь. Говоря образно, Франя спрыгнул с этой ветви раньше времени, считая себя уже законченным поэтом. Он пришел к такому убеждению после того, как было напечатано несколько его стихотворений, которые обратили на себя внимание. Пользуясь всеми удобствами, которые предоставлял обитателям комфортабельный жилой дворец, Франя прекрасно устроил свою жизнь.

В этом дворце, казалось, все было заранее приготовлено специально для него. Если Фране хотелось есть, он заходил в буфет, подкреплялся холодными закусками или глотал бутерброды. Утром, когда все работали, он слонялся по пустым клубным помещениям, заходил в биллиардный зал и до одурения гонял по зеленому сукну шары из слоновой кости.

Соскучившись, он шел в черно-белый зал, расставлял шахматные фигуры, принимался решать какую-нибудь задачу — и, конечно не решив ее, смахивал фигуры в ящик и со скучающим видом отправлялся дальше.

Вот он приоткрыл дверь в одну из комнат детского сада, но вырвавшееся из нее веселое щебетание детворы заставило его захлопнуть дверь. Забравшись в склад с игрушками, он с интересом пускал маленькие поезда, пароходики, автомобильчики. Все каким-то чудом начинало двигаться. Из, аа.

ворот механической мастерской выражали замысловатые машины, по воздуху пролетела ракета на Луну. Услышав скрип дверей, Франя прятался за полки это няня в белом халате приходила за игрушкой. Иногда Франя блуждал по парку вдоль белых металлических сеток, которыми были обнесены корты и спортивные площадки, в это время дня пустые и безмолвные, словно вымершие.

После двенадцати наконец начинали появляться люди. Как невероятно долго они умывались и переодевались к обеду, прежде чем собраться в гостиной в ожидании гонга. Обед тянулся бесконечных два часа; Франя с нетерпением ждал, когда снова оживут клубные помещения, площадки, игорные залы и кинотеатры. Такая жизнь казалась ему вполне естественной, даже во сне он не мог представить себе, что может быть иначе.

Теперь, когда Франя стал признанным поэтом, ему особенно не хотелось ни раздумывать, ни размышлять, он даже перестал читать новые книги стихов, которые ежедневно слетались к нему на стол, как стаи разноцветных птиц. На него находило вдохновение только тогда, когда он снова и снова читал и перечитывал хвалебные статьи о своей книжке и письма знакомых и незнакомых любителей поэзии, которые благодарили его за прекрасные минуты, доставленные им чтением его стихов. Тогда (чаще всего это бывало ночью) Франя с лихорадочной поспешностью принимался писать новые стихи, словно боясь упустить что-то. Он отрывался от работы только для того, чтобы выпить очередную чашку черного кофе, который закипал за несколько секунд с помощью ультразвука. Когда Франю бросало в жар, он нажимал на рычажок, и в комнате сразу же становилось холодно, как в холодильнике. Регулятор через некоторое время восстанавливал такую температуру, какая была нужна для его творческого вдохновения.

С некоторым опозданием вспомнил Франя о своей Маргаритке. К тому времени уже спали поднявшиеся волны интереса к его первому произведению. Как-то слишком быстро, как казалось Франe, наступило затишье, белая пена снова превратилась в воду.

Он вдруг почувствовал себя виноватым перед своей подругой. Без малого две недели он не вызывал ее изображение и не встречался с ней. Правда, он хотел слегка наказать ее за то, что она никогда не восторгалась его стихами так, как они того заслуживали. Нельзя сказать, чтобы они ей не нравились, она не только хвалила их, но и хорошо понимала. Но Фране этого было мало. Маргаритка не умела загораться, не приходила в изумление, не восхищалась его стихами так, как восхищался ими и самим собой Франя — на что он способен!

На следующее утро, как только он оделся и натер лицо освежающим кремом против роста усов и бороды, он вызвал ее голос и изображение. Голос раздался моментально, изображения пришлось подождать.

— Сейчас, сейчас, я только немного приведу себя в порядок…

Наконец он увидел ее, немного побледневшую — возможно, в этом был виноват старый проекционный аппарат, — но улыбка была такой же милой и прекрасной.

— Ты на меня сердишься, — произнес он вместо приветствия, хотя по выражению ее лица этого нельзя было сказать.

— За что мне сердиться? — искренне удивилась она. — Ты себя чувствуешь в чем-нибудь виноватым передо мной?

— Об этом мы еще поговорим, Маргаритка! Я приеду за тобой на машине хоть сейчас…

— Легко сказать — сейчас. Ты же знаешь, что я не могу. Мне остается всего шесть минут, а то я опоздаю…

— В таком случае я приеду, после обеда, в два! Я должен тебя видеть, мне нужно о многом, очень о многом поговорить с тобой…

— Лучше приходи пешком, мне хочется пройтись. Ну, до свидания!

— Подожди, подожди, еще одно слово…

— Не задерживай меня!

Франя немного рассердил Маргаритку тем, что не пришел к ней пешком. Но он чувствовал потребность в быстрой езде и ветре. Он хотел ощущать близость девушки, слегка касаться локтем ее руки, но при этом не смотреть ей прямо в глаза; хотел, как бы между прочим, в непринужденном разговоре выведать у нее ее мнение о себе, выяснить, отдает ли она себе полный отчет в том, с кем она, собственно, сидит. Как плохо она его знала, как мало ценила его! Нет, он не может так легко простить ей. А впрочем, он все ей простит, даст ей возможность вместе с ним насладиться сладкими плодами его успехов.

И вот они покатили в его кремово-желтой электромашине со спущенным передним стеклом по вытянутой ленте автострады, под которой проходил ток высокого напряжения, автоматически приводивший в движение весь транспорт.

— Я приношу извинения, — начал осторожно Франя. — У меня действительно не было времени последние две недели…

— О, это вполне понятно, — спокойно сказала Маргаритка, едва вздрогнув. Не слова, а это невольное движение убедило Франю в том, что для нее далеко не все понятно.

— Это отчасти и твоя вина, — предпочел он перейти в наступление и, искоса взглянув на нее, направил машину в ряд предельной скорости.

Они неслись со скоростью сто километров в час.

Франя для пущей важности держал в руках руль, хотя теперь в этом не было необходимости — расположенный сзади фотоглаз автомашины тормозил и заботился об их безопасности, если какой-нибудь шальной сумасброд, как ветер, обгонял их.

— Я не отрицаю, — сказала Маргаритка без тени — гнева, — я сама могла, конечно, вызвать тебя. Но у меня сейчас столько работы…

Франя усмехнулся. Он всегда усмехался, когда она начинала говорить о своей работе. Маргаритка была специалисткой по созданию новых кушаний — у нее даже был «Орден качества», но она ни разу не похвалилась им. Когда Маргаритка жаловалась, что у нее много работы, она при этом не говорила, что это за работа. Кроме приготовления кушаний, она писала гастрономические стихи, в которых воспевалась красота цвета, вкуса и запаха новых блюд, красота наиболее необходимая и потому наиболее совершенная. Ее стихи часто декламировались в столовых и на званых обедах, когда подавались блюда, воспеваемые в этих гастрономических одах. Франя познакомился с Маргариткой не как с гениальной кулинаркой, а как поэт с поэтессой, хотя, надо сказать, он отдавал в конце концов предпочтение ее произведениям на блюдах, а не на бумаге.

— А что же я должен говорить в таком случае, — произнес он усталым голосом. — Ты не можешь себе представить, чего только мне ни прошлось делать за это время — для одного это слишком много!

И он собирался пространно рассказать ей, как его дергали, как он валился с ног и изнемогал под сладким бременем всеобщего внимания и общественных обязанностей, но она выразила все это одним лишь словом: Бедняжка!

Франя воспринял ее ответ как насмешку и обрушился на нее:

— Теперь я вижу, что ты ничего не понимаешь. Если бы я не знал тебя так хорошо, я бы подумал, что ты завидуешь моим успехам…

— Ах ты мой пряничный домик из марципана! — воскликнула Маргаритка, смеясь. — Разве я могу завидовать печеному яблоку, что оно растеклось? Нет, кроме шуток, я боюсь за тебя, — неожиданно сказала она и положила свою ладонь на его руку, сжимающую гладкую баранку.

— Все в порядке, — вздохнул он с облегчением и, небрежно закинув руки за голову, сладко потянулся. Мелькали ряды лип, платанов, березок и тополей — деревья сливались в сплошную зеленую стену. — Чего же ты боишься?

— Как бы ты не попал впросак. Книжка оказалась хорошая, получила одобрение, а что дальше?

Девушка говорила сдержанно, по своему обыкновению трезво и по-деловому глядя на вещи, чго очень часто выводило Франю из равновесия.

— За одну ночь, Франя, ты вознесся высоко, — продолжала она бесстрастным тоном. — Но человек не может оставаться на одной точке. Он или поднимается еще выше, или падает!

— Все выше и выше! — патетически воскликнул Франя навстречу ветру. Ветер дул ему в лицо, как будто сердитый и враждебный и все же преодолимый; он, казалось, подстрекал его, напоминал о предстоящем пути вверх.

— Теперь я работаю над новой книгой стихов, — сказал Франя. — То, что я написал раньше, — уже пройденный этап. Я еще не сказал по следнего слова, дорогая Маргаритка, И всю обратную дорогу в город он строил воздушные замки, мечтал о своей новой книжке стихов, заранее наслаждался, представляя себе изумленные лица будущих читателей.

Предсказание Маргаритки сбылось: Франя выпустил свою вторую книгу как-то слишком скоро.

Его подгоняли нетерпение и жажда нового триумфа. Человек редко относится пассивно к своему будущему, обыкновенно он сам бросается ему навстречу, подталкивает его, искушает и провоцирует.

Книжка вышла, но была встречена полным молчанием. Наконец раздался первый голос. Стихи, мол, плохие. В первом сборнике были зерна, которые обещали урожай. Во втором — снова те же зерна, но размолотые в порошок. Автор оказался не сеятелем, а скорее мельником. Из книжки сыплется пыль. Если что и было у Франи на сердце, то он пропел это все в своей первой книге. В наши дни, при высокой культуре слова, характерным признаком большинства первых произведений является их высокий уровень. Пусть юноша спрячет свою книжку вместе с другими трофеями своей молодости и займется полезной работой. Хорошо, что молодой автор так сразу проявил свою неспособность писать и избежал разочарований в дальнейшем…

Спустя несколько дней раздался второй голос, осуждавший резкость суждений первого. Если юноша допустил ошибку, надо найти спокойные, ласковые слова, чтобы член нашего общества, наш брат, наш общий друг не озлобился! Ему надо подать руку помощи, деликатно объяснить его ошибку, подбодрить, указать правильный путь к настоящей работе…

Потом наступило долгое молчание. Кончились дружеские встречи и беседы. Никто больше не приглашал Франю во Дворец лириков, а если он и приходил туда, его встречали растерянные, соболезнующие и беспомощные улыбки. Но, пожалуй, самым неприятным было то, что некоторые из поэтов начинали его утешать, пытались рассказывать ему смешные истории, чтобы развеселить его.

К этому времени относится и начало дружбы Франи с поэтом Станиславом Лексой. Сперва казалось, что они понимают друг друга. Положение Станислава было, пожалуй, лучше, чем у Франи: кроме писания стихов, он принимал участие в трудовом процессе. Станислав был поэтом облаков. Правда, он никогда не видел их вблизи. Он боялся летать, страдал головокружением, и никто не смог бы заставить его сесть даже в аэробус. Он любовался облаками, стоя на земле, и грезил о них как о чемто недосягаемом. Никого особенно не интересовала эта облачная поэзия, но Станислав упорно держался любимой темы, раз и навсегда очарованный плывущими облаками. Он издал огромное количество тоненьких книжечек, в которых нередко повторялся.

Самым интересным в этих книжечках были цветные иллюстрации, изображавшие фантастические нагромождения облаков.

Станислав охотно выслушивал Франины жалобы, но требовал того же и от Франи. Только одного он никак не мог понять — как это Франя, кроме сочинения своих стихов, ничего не делает.

— Работу ты найдешь, — говорил ему Станислав. — Хотя это и не так просто. Работа не растет на дереве, ее нельзя сорвать, как грушу. Ее и не придумаешь, как стихотворение. Но нельзя же все время только ходить, сидеть, лежать и смотреть на облака. Работать необходимо так же, как и дышать, без работы засохнешь, точно подрубленное дерево!

— А я не ищу никакой работы! Пойми, я ни к чему не приспособлен!

— Жить просто так? Бесплодно и впустую? Но ведь это бессмысленно!

— Я же поэт! — протестовал Франя обиженно.

— И я поэт! — сказал Станислав. — Что может быть прекраснее стада барашков на небе! — произнес он мечтательно. — Но это совсем разные вещи! Работа связывает человека с землей! Руки, — Станислав с признательностью посмотрел на свои большие ладони, — это часть земли! Стихи — это мечта, грезы об облаках, а работа — это подтверждение того, что я живу на земле. Писать стихи — это для меня развлечение, счастливая минута, а без работы я бы умер. Так-то! Все прекрасное на свете создано руками человека…

— И твои облака тоже? — насмешливо заметил Франя.

— Ничего ты не понимаешь, — опечалился Станислав.

— Я все понимаю. Но благодарю тебя, я обойдусь и без этого удовольствия!

— Делай как знаешь. Только не думай, что работа ждет тебя, как постель или еда. Придет и твоя пора, ты станешь искать работу… А потом, не находя ничего, ты будешь метаться как одержимый. Но ты не бойся. Когда тебе будет совсем плохо, когда ты не будешь видеть выхода, люди тебе помогут, как помогли и мне.

— А ты что делаешь? Что у тебя за работа? Похвастайся своей избранницей!

Станислав порылся в своей записной книжке и подал Фране визитную карточку-рекламу. На ней было напечатано:

НОСИТЕ ИНДИВИДУАЛЬНУЮ ОБУВЬ!

НАШ МАСТЕР ПРИДЕТ К ВАМ НА ДОМ И ВОЗЬМЕТ СЛЕПОК С ВАШЕЙ НОГИ! ПРИМЕРКА НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ. А ЕЩЕ ЧЕРЕЗ ДЕНЬ МЫ ДОСТАВИМ ВАМ ГОТОВУЮ ОБУВЬ! НАШ ТЕЛЕФОН № 7,9…

На обратной стороне карточки было много леcтных отзывов и перечислялись преимущества обуви, сделанной на заказ. Франя вернул карточку, в душе презирая Станислава.

— Спасибо! Я ношу фабричную обувь и вполне доволен.

— Я к тебе не приду, не бойся, — рассердился Станислав. — Ты же хотел знать, что я делаю…

— Когда-то это называлось сапожничать…

— Мы хотим восстановить это архаическое слово и употребить его в нашей рекламе. Мы работаем полных четыре часа, продогавь себе!

— Хвала и честь труу! — поклонился Франя. Однако давай лучше поговорим о поэзии…

Но у Станислава уже пропало желание говорить о поэзии. Франя почувствовал, что облачный поэт, шьющий ботинки, заметно охладел к нему. Они распрощались очень вежливо, долго пожимали друг другу руки, славно взаимно просили прощения или про щали друг другу что-то, но, несмотря па это, Франя понял, что они больше не встретятся.

Прошел год, и Франя выпустил новую, третью книгу стихов. И снова зловещее молчание- ни одного звука в ответ! Пусть бы уж осуждали его, поносили, смешивали с грязью — все это было бы лучше, чем такое равнодушие, такое полнейшее молчание!

Весь мир как будто замкнулся в себе.

Франя разослал свои книжки множеству людей, но — о ужас! — книжки понемногу стали возвращаться к нему обратно. «Благодарю!» — писали одни. «Это плохие стихи!» — писали другие. Кто-то даже рассердился: «Бросьте вы это дело!» В большинстве же случаев книжки возвращались без всякого ответа. Но еще более жестокими оказались те, кто выражал сочувствие и сострадание. Эти добрые души утешали и подбадривали его, советовали не падать духом, ведь на свете так много прекрасных вещей, которые могут дать человеку радость и счастье.

В конце концов у него выбили перо из рук, заставили его замолчать!

В общем ничего не изменилось. Франя продолжал вести беспечный образ жизни и чувствовал себя ничуть не хуже и не лучше, чем остальные граждане. Он смирился со своей судьбой, с тем, что никогда не будет поэтом, с легким сердцем перескочил через этот факт. Оказалось, что и без лавров можно хорошо и легко жить; Франя быстро разделался с честолюбием. Утешители действительно правы: жизнь так интересна, так увлекательна, так щедра и заботлива и, к сожалению, так коротка! Зачем же ее отравлять? «Я не призван, — успокаивал себя Франя, — раздавать красоту, но я согласен ее принимать! Буду наслаждаться своей молодостью и всеми дарами, которыми в таком изобилии осыпает меня жизнь, что даже не хватает времени на все: дни слишком коротки, чтобы вместить все удовольствия, глаза слишком малы, а сердце слишком тесно — всего не охватишь, — и не стоит вспоминать об одной жизненной неудаче…»

Так представлял себе Франя жизнь, так он и жил, по-прежнему беспорядочно и легкомысленно.

Жил и наслаждался…

Однако, как ни странно, не все шло так гладко, как хотелось бы Фране. Иногда его планы и намерения натыкались на препятствия, которых он не ожидал и которые вызывали у пего недоумение Его словно преследовал по пятам какой-то злой дух. Он словно дразнил Франю и выдумывал всевозможные неприятные неожиданности. Он словно заигрывал с его хорошим настроением, а потом старался испортить его. И количество этих неприятностей со временем, пожалуй, увеличивалось, а но уменьшалось. В чем дело?

Иногда Фране казалось — правда, он не мог этого с достоверностью утверждать, — что знакомые по дому избегают его. При встрече с ним они хоть и разговаривают, но как-то неохотно и скупо, вечно куда-то торопятся, извиняются, что их ждет очень важная работа, и уходят. Теперь только Ф|раня радовался этим встречам, во время разговоров только он сохранял прежнюю сердечность…

Франя тянулся к своим знакомым, хотел вместе с ними развлекаться, готовиться к вечерам, запoлненным пением и танцами, играми и другими видами развлечений, импровизированных или подготовленных заранее; эти вечера устраивались или для жителей дома, или для более широкой публики.

А знакомые не могли придумать ничего лучше, как говорить с ним о работе, словно хотели подразнить его. Они делали удивленный вид, жалели его и качали головами, когда Франя отговаривался тем, что пока не может найти для себя ничего подходящего, что его всюду преследует неудача.

Друзья по спорту тоже охладели к нему. Франя не сразу заметил, что происходит процесс постепенного охлаждения; он даже не мог точно сказать, когда это началось. Но он все-таки продолжал ходить в клуб «Белых мячей», делая вид, что ничего не замечает. Даже Милош, его старинный противник в одиночной игре, с которым они обменялись не одной тысячью мячей, вдруг изменил ему. Если они должны были играть с Франей, он вдруг отказывался в последнюю минуту или же выяснялось, что он уже занят в игре с другим. И для парной игры пары подбирались без него — он как будто всюду опаздывал. Но Франя продолжал верить, что все это пройдет так же внезапно, как и началось.

Неважно обстояло дело и в футбольном клубе.

Франя был замечательным спринтером, и поэтому цвета своего клуба он обычно защищал на левом краю. И вот он стал замечать, что во время тренировки ему перестали подавать мяч, о нем словнэ забывали. Франя получал мяч только случайно или когда сам отвоевывал его. Даже в решающем матче на первенство бульвара «Дружба народов» Франя не участвовал. На его место был поставлен другой игрок, гораздо более слабый, — и два очка были потеряны! Так им и надо!

Вначале Франя считал, что причиной всех этих обид и несправедливостей является его неудачное путешествие на крылатом коне в созвездие Лиры, его взлет и падение. Но почему нужно до сих пор наказывать его за старую ошибку? Почему ему не дают жить тихо, мирно и спокойно и пользоваться всеми благами жизни? Он давно смирился со своей участью, забыл о своих поэтических мечтаниях, как о вишневом саде, который отцвел три года назад.

Он готов был поклясться каждому, что не только пером, но и мысленно не прикоснется ни к чему, что хотя бы отдаленно напоминало стихи. Ведь ему до глубины души опротивело не только писать стихи, но и читать их! Уже с самой своей стихотворной катастрофы он не брал в руки ни одной книги стихов. А все поэтические новинки, которые до сих пор автоматически посылают ему, он, не раскрывая, бросает в корзину для мусора!

И, ко всему этому, Франины друзья еще стараются внушить ему, что имеется другая причина, почему все его избегают, почему почти весь мир отвернулся от него. Они ни в чем не обвиняют его, настолько они вежливы, однако всячески намекают ему, что пора бы начать что-нибудь делать. Словно для них это так уж важно! Словно все его будущее зависит от того, станет ли он четыре часа где-то с чем-то возиться — что они называют «включиться в работу». Франя понимает, что без работы человеку скучно. Но ведь он по-своему трудится и, может быть, напрягает свой мозг и руки больше, чем четыре часа в день! Разве это не умственная работа — слушать симфонию, исполняемую множеством различных музыкальных инструментов, которые требуют его напряженного внимания и атакуют со всех сторон его органы чувств? А прочесть в один присест от начала до конца исторический роман, читать до рези в глазах? А сыграть в шахматы, и не одну, а, например, десять партий подряд? Во время игры мозг напряжен, как тетива лука, перед тем как послать стрелу, — стрелы-мысли летят одна за другой; такое истязание мозговых клеток — разве это не работа?

Франя занимается и физическим трудом. Фехтование и теннис требуют прекрасной работы рук.

Мускулатура разливается не от хорошей еды, а от постоянных упражнений пусть придут и пощупают, какие у него мускулы! Франя работает не только руками, но и всем телом! Когда он возвращается с футбольного состязания, удачного или неудачного, ноги у него подгибаются от усталости, а устать можно только от работы, не так ли, голубчики?

1Больше всего огорчает Франю, что и Маргаритка дуется на него, не желает больше кататься в его машине! Она вторит всем остальным — совсем его не понимает. Последний раз они ездили вместе к влтавским каскадам. Машина быстро примчала их к первой плотине. Потом они проехали мимо ряда озер озера Уток, Аистов, Карпов, озера Чаек и Вальдшнепов; все озера были живописно расположены среди зеленых склонов и скал, причем каждое отличалось своей особой прелестью. Они объехали последнее озеро — Лебединое, окаймленное широким пляжем. Горячее солнце было затенено белым искусственным облаком, края которого отливали золотом. Песок блестел, цветистые флаги трепетали от легкого ветерка, звали и манили в воду, но Маргаритке не хотелось греться на солнце.

В клетчатых трусиках и белой блузке из холодящей материи она задумчиво сидела рядом с Франей и с наслаждением вдыхала аромат чуть распустившихся роз, которые он принес ей. Казалось, она вообще не слушала его. А он, начав издалека, опутывал ее замысловатыми фразами и словами, очень осторожно приближался к цели своего разговора. Он не собирался рассказывать ей, какие неприятности приходится ему терпеть от людей, так низко он не пал, чтобы плакаться перед ней, жаловаться на своих знакомых, — никогда она не узнает, как старое вино дружбы превращается в уксус.

Но теперь настала удобная минута, чтобы выяснить, почему эта девушка, которую он любит, вдруг стала с ним так холодна, словно она заодно со всеми теми, кто против него.

— Маргаритка! — произнес он наконец, видя, что своими речами он уже ничего не может ни поправить, ни испортить. — Слышишь! Я не поэт! Я никогда им не был и не буду! Клянусь всеми небесными светилами, тогда это было недоразумение, роковая ошибка. Не буду! Никогда не буду!

Она удивленно посмотрела на него, продолжая молчать.

— Я хочу знать правду! Пусть у нее будет привкус соли, уксуса или мыльной пены, но пусть это будет правда! Почему ты от меня отворачиваешься? Я давно уже замечаю, что ты не такая, какой была раньше. Или, может быть, я изменился? Ты мечтала о поэте, а я не поэт! И не буду поэтом! Я хочу наконец услышать от тебя: в этом ли кроется причина, почему, почему… Скажи, и я сейчас же уеду…

Маргаритка покачала головой. Франя не понимает сам себя, ходит по лесу и не видит деревьев!

У нее не было желания объяснять, что существуют вопросы второстепенные и главные, серьезные и незначительные. Есть вещи, о которых можно говорить когда угодно, а есть такие, о которых не говорят. Маргаритка продолжала молчать и думать.

У нее было много оснований для того, чтобы поразмыслить над поведением Франи. Оно вызывало в ней недоумение, неодобрение и гнев. Франя — эгоист, живег только для себя, как бабочка, порхает с цветка на цветок. Словно одним своим существованием он приносит пользу, делает кому-то добро, словно он не человек, а какое-то чудо природы.

Разве не является первой обязанностью каждого, кто выпал из трудового процесса, не откладывая и не теряя времени на лишние разговоры, снова включиться в бесконечные ряды трудящихся, покончить со своим безрадостным состоянием «безработности»?

Это состояние неблагоприятно отражается на здоровье, противоречит правилам гигиены и, кроме всего прочего, свидетельствует о недостаточно развитом внутреннем такте. И эту простую истину, этот великий, хотя и неписаный закон человеческого общества Франя как будто не понимает. Как поэт, он был важным звеном в трудовой цепи, но после своего крушения он должен был немедленно переключиться на другую работу. Если бы она могла преподнести ему все это на тарелке, вместе с ножом и вилкой! Крикнуть ему в лицо: ты лентяй, ты не заслуживаешь снисхождения!

Но сказать этого нельзя, она смертельно обидела бы его! Слово «лентяй» является самым оскорбительным ругательством, даже подозрение в лености — и то надо высказывать с большой осторожностью! Каждый раз при встрече с Франей Маргаритка прежде всего спрашивает его о работе. И, хотя этот вопрос является простой формой вежливости, Маргаритка задает его всегда таким настойчивым тоном и при этом так многозначительно смотрит на Франю, что он волей-неволей должен понять смысл ее слов. В замешательстве Франя ворчливо отвечает на ее вопрос. Но что он может сказать? Всякий раз он затягивает одну и ту же песенку: пока он «без», нет ничего подходящего, но кое-что уже наклевывается, уже очень скоро, может, через неделю, а, может, даже еще раньше, завтра… Маргаритка была готова усадить его за машинку в канцелярии буфета, но стоило ей только упомянуть об этом, как у Франи появилось множество других планов и возможностей устройства. Как будто работа — это вино, которое разлито по бутылкам и нужно только откупорить одну из них…

Маргаритке было тягостно напоминать Фране о работе, ее удерживало не только чувство такта, но и уважение к груду вообще. Поэтому, не обращая внимания на вопрос Франи, она стала говорить о том, что ей было дороже всего на свете. Может быть, он сам догадается…

— Вчера у меня была сверхурочная работа. Я придумывала совершенно новую начинку для тетерева. Мы готовимся к соревнованию в приготовлении самого вкусного кушанья из дичи. Осенью будет проводиться гастрономическая олимпиада.

Блюда, признанные лучшими на зональных соревнованиях, будут пробовать тысячи людей. Победителькулинар получит звание инженера гастрономии. А почему бы и нет? Ведь это же химики, изобретатели, творцы человеческого наслаждения. Повара, несомненно, заслуживают самого глубокого уважения, они занимаются одновременно физическим и умственным трудом, который никогда не удастся механизировать, потому что это — творческий труд, Маргаритка с увлечением рассказывала, как она из крема и орехового теста построила на хрустальном блюде точную копию «Дворца звезд». Потом она стала объяснять, как делается пирожное с кувшинками из желтков и хризантемами из масла. Теперь уныло молчал Франя. Оы был сыт, желудок не требовал пищи. Даже слушать о еде было неинтересно. Франя с тоской смотрел на копошившиеся массы загорелых людей, отдыхающих на пляже последнего влтавского озера, мимо которого они в этот момент проезжали. Это озеро было, пожалуй, самым заманчивым. Оно сулило им приятные минуты отдыха, наслаждение дарами летнего дня — солнцем и тенью, теплым песком и водой. Стоило только нажать на рычаг, включить мотор и свернуть влево, где уже выстроился целый город из автомобилей.

— Не освежиться ли нам? — с надеждой в голосе спросил Франя, облизывая пересохшие губы.

Он повел машину по краю дороги, где можно было ехать медленно.

— Я уже сказала: точно в пять я должна быть дома…

— Зачем?

— Подписывать книжку…

— Новую книжку? Ты даже не похвасталась…

— А ты даже не спросил…

— Ты даже не послала ее мне…

— Придут читатели и читательницы, я должна их угостить. Книжка называется «Приятного аппетита!» — Тебе все удается, — сказал Франя с легкой вавистью. — И эти орихидеи из масла…

— Хризантемы! — поправила его сердито Маргаритйи — Совершенно верно, хризантемы из масла и стихи о хризантемах…

— Я не придаю им большого значения, — призналась она и тут же пояснила: Я говорю о стихах! Они только дразнят наше воображение для того, чтобы слюнные железы выделяли больше слюны. Самое важное — это моя работа в кухне. Без нее все потеряло бы смысл — и отдых, и развлечения, и красивые платья, и новая шляпка, и радостное ожидание завтрашнего дня, и мечты о счастье, о разных удовольствиях жизни. Я не хотела бы получать все это даром. Брать, ничего не давая взамен, это было бы… ну, как говорили? Надо иметь чувство гордости, правда? Тебе не кажется?

В душе у Франи поднималась волна протеста.

У него были свои взгляды на этот счет, и, по мере того как девушка говорила, они еще более укреплялйсь. Он ясно понимал, против кого были направлены ее слова! Он не иозвдагит себя оскорблять!

Скажет ей все начистоту! Она не хочет согласиться с ним и еще провоцирует его! Хорошо же!

Уже без остановок они проехали мимо всех озер и мимо первого озера, озера Уток, которое теперь было последней, однако тщетной надеждой.

И вдруг Франя понял, что они с Маргариткой, очевидно, скоро расстанутся, что, вероятно, это их последняя прогулка. Он сразу же примирился с этой мыслью, решив из упрямства не уступать из-за какой-то Маргаритки… он найдет себе другой цветок, путь его молодости проходит через луга, усеянные цветами…

— А что тебе не нравится, Маргаритка? — начал он, делая вид, что ничего не понимает. — Ты же работаешь, никто не мешает тебе, никто не отнимает у тебя работу. Кто хочет, пускай трудится до седьмого пота! Есть много людей, которые просто не могут жить без работы!..

— Но ты к ним, конечно, не принадлежишь! — накинулась на него Маргаритка. С ее стороны это было жестоко, но она не могла больше сдерживаться. Франя лишь передернул плечами.

— Конечно, не принадлежу, — сказал он язвительно. — Ты правильно подметила. Чтобы тебе было ясно, я просто не чувствую потребности в работе…

— И тебе не стыдно?

— Но почему? — мягко и примирительно сказал он, вместо того чтобы обидеться. — Я прекрасно себя чувствую в теперешнем положении! Мы с тобой, Маргаритка, никогда об этом не договоримся. Ты называешь позором то, что я называю отвагой!

— Весь день ничего не делать — и ты это считаешь отвагой? — воскликнула она с возмущением и отодвинулась от него. — Не обижайся, но это проcто лень!

Франя улыбнулся и принялся излагать Маргаритке свои взгляды.

— Это слово относится к тому времени, — скавал он, — когда труд еще означал рабство…

— Вы говорите на ветер, — перешла на «вы» Маргаритка.

— И теперь труд означает рабство, — продолжал он, — но рабство добровольное. КОНeЧНО Никому нельзя запрещать работать, но нельзя также препятствовать тем, кто хочет освободиться от работы. Многие из нас уже преодолели в себе этот атавизм, это наследие давно минувшей эпохи!

— Хватит! — вскричала Маргаритка. И букет нежных роз, лежавший на сиденье возле нее. широким полукругом вылетел из окна машины и упал на обочину автострады.

Франя сделал вид, что ничего не заметил. Он понял, что песенка его спета. Ему это было ясао еще до того, как он начал говорить. Поэтому теперь он нарочно замедлил ход машины и продолжал:

— Возможно, вы будете нас травить, преследовать, принуждать к работе голодом и неизвестно еще какими мерами, но нас не уничтожить — правильная идея в конце концов восторжествует!

Он подвез девушку к дому, открыл дверцу машины, галантно предложил ей руку и даже как-то виновато улыбнулся. Философия ничегонеделания уже давно занимала его ум, но он никогда не решился бы высказать свои мысли вслух, если бы его не вызвали на это. Теперь он почувствовал, что выдал тайну, которая должна была оставаться скрытой в глубинах его души.

Маргаритка отказалась от его помощи и быстро выскочила из машины, даже не взглянув ня него.

Ей хотелось найти какое-нибудь очень обидное слово, чтобы бросить его при прощании Фра не в лицо.

Но она не могла ничего придумать. Ей казалось, что в человеческом языке просто нет такого слова…

«Я решил, — написал Франя в своем дневнике, что и дальше буду вести независимый, вольный и свободный образ жизни, не продам свою свободу, не откажусь от нее ни на одну минуту, а ее го что на четыре часа в день! Никакие ловуптки. расставленные моралистами, не смогут изменить моего решения. Скорее напротив. Всевозможными уловками и интригами они стараются поставить меня в затруднительное положение. Но еще хуже, чем враги, оказались друзья, благожелатели и родственники. Они просто пьют мою кровь! Они мечтают вернуть меня на правильный путь, то есть в лагерь усердных и примерных людишек, сделать из меня героя труда! Все эти непрошеные благодетели, самозванные спасители и подаватели соломинки утопающему во сто раз противнее явных мстителей. Черт знает откуда объявляются всякие тети, двоюродные братья и прочие родственнички. Они уговаривают, читают нравоучения, предлагают службишку или местечко, приятненькое, тепленькое, куда можно устроиться моментально. Я их растроганно благодарю за заботу и уверяю, что я все уже сделал для своего спасения, ха-ха! А я все равно не буду! Мне не хочется работать — и не буду! На четыре часа в день превращаться в раба — бр-рр, даже мороз по коже подирает. Просыпаясь утром, я нежно успокаиваю себя: «Лежите спокойно, мои ноженьки, вставайте, когда вам заблагорассудится, никто вам не будет приказывать! Я не дам вас в обиду!» И ноженьки нежатся, большой палец кивает мне в знак признательности, каждая капелька крови согласна оо мной, каждый нерв, каждая жилка в теле воздают мне хвалу. А когда мне надоест лежать, я встаю, принимаю теплую ванну, а если у меня нет настроения, обхожусь и без ванны. А потом иду, куда хочу, и делаю, что хочу…

Я не один. Нас много. Я узнал о существовании «Клуба независимых» и стал его членом. Когда же я высказал им свою точку зрения я объяснил, почему я отказываюсь работать (те мысли, которые пришли мне в голову, когда я защищался от нападок той девицы), меня избрали председателем.

В клубе встречаются интересные люди. В следующий раз я опишу индивидуальные особенности каждого из них. Только став председателем клуба, я увидел, сколько недоброжелательства во взаимоотношениях людей. Существует еще неуважение человека к человеку, не исчезло пренебрежение друг к другу. Иногда требуется большая находчивость и изворотливость, чтобы выпутаться из лабиринта ловушек! Членов клуба больше всего удручают насмешки. Малодушные часто не выдерживают и покидают клуб. Снова надевают на себя ярмо труда…»

У Франи не нашлось времени описать всех членов клуба в отдельности. Первая запись оказалась и последней. Плавное течение его жизни нарушило совершенно неожиданное событие…

Франя, как обычно, валялся в постели, сон уже прошел, но вставать не хотелось. Сладкая истома разлилась по всему его телу, скоплялась в углублениях под коленями; Франя с наслаждением избавлялся от нее, напрягая мускулы. Была та неопределенная пора дня, когда позднее утро незаметно исчезает, но еще нельзя сказать, что приближается полдень — пора, когда родившийся день достигает юношеского возраста и таит в себе массу энергии и жажду деятельности. Такая неопределенность времени моментально исчезла бы, если бы Франя посмотрел на часы! Но к чему смотреть на них, раз они показывают ему ве больше чем какие-то случайные цифры?

Вдруг кто-то позвонил. Кто бы это мог быть?

Франя запер неубранную спальню, вошел в ванную и, стоя перед большим зеркалом, стал приводить себя в порядок, только слегка ускорив привычный темп своих движений. Звонок между тем продолжал трещать, строго и настойчиво.

«Звони себе! Ничего, подождешь — свет не перевернется», — думал Франя, довольный тем, что увидит неожиданного посетителя и удовлетворит свое любопытство. Уже сам треск звонка вызывает всегда напряжение, мы вечно ждем кого-то, хотя этот кто-то никогда не приходит. Своей неторопливостью Франя еще больше разжигал собственное любопытство, намеренно продлевая минуты ожидания.

На этот раз он был действительно поражен.

На пороге стоял отец! Удивление Франи было настолько велико, что, не успев смутиться и извиниться, он бросился к нему на грудь. Сколько лет они не виделись! Не стыдясь, Франя дал волю своим сыновним чувствам и был вполне счастлив в объятиях отца. Он вспомнил и о матери, из глаз его брызнули слезы. Отец понял их причину. Он крепче прижал к себе сына и отвернулся, а Франя почувствовал на шее приятное, щекочущее прикосновение пушистой бороды. Эта густая черная борода с детских лет казалась Фране неотъемлемой и самой важной частью не только лица, но вообще всей отцовской внешности. Она олицетворяла героизм далеких путешествий, скрывала в себе тайну, которой был окутан для Франи почти незнакомый ему отец. О, имей я такую бороду, мечтал когда-то Франя, я бы горы своротил!

У Калоуса-старшего была крепкая, костистая фигура. Одет он был в куртку военно-спортивного покроя, на груди рядом, со значком Полярного института красовалась орденская колодка, свидетельствовавшая о том, что полярный исследователь был награжден звездами и орденами.

Когда буря восторгов и радости от встречи понемногу улеглась, Франя обратил внимание на задумчивое и печальное выражение на лице отца. Его карие, необычно глубоко сидящие под чистым лбом глаза пытливо смотрели на сына, словно перед ними стояла какая-то неразрешенная научная проблема.

— Что ты делаешь? — поставил отец вопрос ребром.

Франя хотел было опустить испытанную в подобных случаях дымовую завесу — начать рассказывать, как он ищет работу и не находит ее, но вовремя, спохватился. Ясные, правдивые глаза отца, казалось, тотчас отличали правду от неправды.

— Пока ничего! — признался Франя.

— И давно ты делаешь это «ничего»?

Почувствовав в словах отца иронию, Франя приготовился к защите.

— После моей поэтической аварии, — сказал он, я увидел, что так тоже можно жить…

— В самом деле, — спокойно улыбнулся Калоус-старший, — и так можно жить. А как ты до этого додумался?

Франя насторожился. Что это? Не собирается ли отец читать ему мораль и нравоучения о величии я почетности труда? Франя давно все это знает наизусть. Он уже взрослый мужчина и при всей своей любви к отцу придерживается в этом вопросе собственной точки зрения. Он ему докажет, что может самостоятельно думать и не Желает повторять как попугай чужие слова. В его голове созрели весьма серьезные мысли, они должны и отцу импонировать своей новизной и революционностью, тем более что они плод размышлений его сына!

— Как я до этого додумался? — начал Франя хладнокровно. — Очень просто! Все работают как одержимые и поднимают при этом невероятную шумиху. Люди и звезды, смотрите, как я тружусь, как я люблю свою работу! Работа — моя возлюбленная! Я не могу жить без нее! Загрузите меня до отказа, я готов хоть на части разорваться! — паясничают они, поклоняясь работе и прыгая вокруг нее, как сумасшедшие. Опротивело мне все это!

— Так, так, — покачал отец головой, зажигая трубку. Слова прозвучали довольно неопределенно.

Франя стал надеяться, что отец поймет его и поразится смелости его мыслей.

— Работы так мало — необходимой для общества работы, — ты ведь сам знаешь, папа! Зачем же отнимать ее у людей, которые так жаждут ее, просто дерутся из-за нее. Говорят, что желание трудиться является врожденным свойством человека. А как же получилось, что у меня этого врожденного чувства не оказалось? Ничего не могу поделать, но факт остается фактом! Вы говорите, что не работать аморально, а где это написано? Мне об этом ничего не известно! Почему вы заставляете работать тех, кто не чувствует в этом потребности? И, наоборот, не позволяете работать тем, кто каким-либо образом провинился перед людьми, и говорите, что для них это является самым большим позором? С одной стороны, вы в наказание лишаете людей работы, а с другой стороны, заставляете меня работать — где же здесь логика? В вопросе труда я за свободу и независимость! Кто не чувствует потребности в труде, пусть не работает! Работа принадлежит машинам, а людям — свобода! И только дураки отнимают работу у машин. Один поэт, например, принялся шить ботинки вручную, горько усмехнулся Франя. — Вот до чего мы дошли! Если я и должен кому-нибудь воздавать хвалу и честь за безукоризненную работу, так только Машинам! Ты подумай, одного человека Достаточно, чтобы управлять целой фабрикой! Кто желает истязать себя трудом — пожалуйста, никому это не возбраняется! Но оставьте в покое тех, кто хочет освободиться от работы, вот основной смысл новой идеи!

Отец высоко поднял брови и, озабоченно наморщив лоб, посмотрел исподлобья на сына.

— Действительно, — сказал он, — это совершенно новая идея. Это ты ее придумал?

Вопрос отца снова привел Франю в замешательство. Куда клонит отец? Что ему от меня нужно? Удивляется ли он, соглашается ли с ним или просто иронизирует?..

— Ты задаешь мне очень странные вопросы, папа. Не знаю, что и думать. Ты, собственно, за или против? Какого ты придерживаешься мнения обо всем этом?

И в порыве внезапно нахлынувшей откровенности Франя взволнованным голосом добавил:

— Ты даже представить себе не можешь, папа, как бы ты меня обрадовал, если бы согласился со мной! Как бы ты укрепил меня в моем решении, как поддержал бы в моей борьбе! Это было бы просто замечательно! Сегодняшний день стал бы самым счастливым днем в моей жизни…

На мгновение Калоус-старший задумался. Потом он несколько раз потянул из трубки, но она успела погаснуть. Он печально посмотрел на нее, словно жалея, но не зажигал больше. Выколотив золу, он спрятал трубку в карман. Возможно, он хотел дать понять этим, что какая-то часть их разговора закончена. А потом сказал:

— Об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. А теперь, Франя, позволь мне задать тебе еще один вопрос, в самом деле последний. Все будет зависеть от того, как ты мне на него ответишь. Если утвердительно, то мы все обратим в шутку и наш сегодняшний разговор выветрится из памяти, как неправильный прогноз погоды, когда вместо дождя сияет солнце…

Франя — был озадачен. Немного странный ответ на его прочувствованную речь. Это не предвещало ничего хорошего.

— Какой вопрос? — спросил он настороженно.

— Не хочешь ли ты поехать со мной? Куда? На север!

Франю словно кипятком ошпарили. Он с трудом выдавил из себя: — Ну а что там?

— Ты же знаешь, чем я занимаюсь. Ты тоже можешь стать сотрудником Полярного института прогнозов большой погоды. Я взял бы тебя с собой, Франя! Мы путешествовали бы вместе на самолетах и ледоколах, на подводных лодках и оленьих и собачьих упряжках, спускались бы на вертолетах на льдины, устанавливали бы там радиолокационные станции…

— Ну а для чего все это?

— Чтобы они смотрели в завтра! Это — глаза нашей планеты! Они видят все, что делает воздух и вода, что происходит на земле, под землей и над землей…

— Как интересно! — вежливо сказал Франя.

— Это — необыкновенная работа, сынок! В ней ты нашел бы свое счастье. А когда ты все поймешь, всему научишься, ты станешь синоптиком.

— Инженером погоды. Правдивым предсказателем завтрашних дней. Путешественником в будущее…

— Но для чего?

— Для покорения большой погоды…

— Я все еще не понимаю. Ведь мы сами производим облака и тучи, дожди, гром и молнию…

— Это местная погода, в радиусе нескольких километров; она имеет значение лишь для поливки городов и орошения полей. А я говорю о Большой погоде — над всей землей. Мы должны знать о ней не за несколько дней, а за несколько месяцев! Тут мы не в силах приказывать природе. Но мы уже и теперь можем заглянуть в ее печь и в котлы, узнать за месяц вперед, что она будет готовить…

— Вот как!

— Когда ты станешь синоптиком, Франя, и ты сможешь заглянуть в кухню Погоды. Тебя будут спрашивать, когда пойдет дождь, когда наступят холода, сколько выпадет снега, когда разразится буря и поднимется метель, когда надо ждать наводнения, а ты все будешь знать заранее. Один человек ничего не может сделать. Но, когда тысячи людей объединились вместе, они создали чудо из чудес — сделали нас почти всеведущими. И одним из избранных, одним из этих вещателей и предсказателей будущей погоды можешь стать и ты, мой сын! Теперь я тебя спрашиваю: что ты думаешь обо всем этом? Ты за или против?

Подняв плечи и опустив голову, Франя внимательно слушал отца и мысленно уже отклонял его предложение. Из всего сказанного ему было ясно одно: что ему готовят западню, что, опутывая его красивыми словами, хотят принести в жертву его собственное, личное будущее во имя какого-то всеобщего, тысячеголового будущего, что на карту ставится его тихая, спокойная жизнь, которая, право же, никому не мешает. И чем дальше говорил отец, тем определеннее Франя знал, какой ответ он даст. А когда отец кончил, Франя принял уже окончательное решение.

— Не сердись, папа, — объявил он почти торжественно, — но я не могу принять твое предложение. Все, что ты мне рассказывал, несомненно, очень поучительно, но почему ты стал об этом говорить после всего того, что я тебе сказал? Ты ни одним словом не опроверг моих аргументов. Разве они этого не заслуживают? Вначале мне казалось, что ты отнесся к моим идеям объективно, а теперь ты ни с того ни с сего вдруг заманиваешь меня куда-то на Северный полюс. Ты, наверное, забыл, что у меня бронхи не в порядке? Ты как будто хочешь погубить меня! Я надеюсь…

— Подожди! — вставая, перебил его отец. Он посмотрел на часы. Действительно, теперь я вспоминаю… бронхи! Прости! Ты болен, Франя, и должен лечиться! Однако мне уже пора идти. Завтра к обеду я хочу быть в Архангельске, но через несколько дней я вернусь. А пока прощай! Все, что я тебе сказал, можешь выбросить из головы. Мне еще хотелось поговорить с тобой о маме, но этот разговор мы оставим до следующего раза. Что же касается твоей болезни, то это серьезнее, чем ты думаешь. Тебе необходима врачебная помощь…

— Но я, собственно, совершенно здоров, папа…

— Это ты так думаешь. Однако я в самом деле очень тороплюсь. Всего хорошего, Франя, увидимся через неделю!

Прошла неделя. И вот кто-то позвонил. Франя был уверен, что это отец. В последний раз они расстались как-то странно, слишком поспешно, что-то осталось между ними недоговоренным. «Все, что я тебе сказал, можешь выбросить из головы». Говорил ли отец искренне? Но сейчас Франя лучше подготовился — он вставал раньше обычного, тщательнее убирал комнату. Теперь отец не застанет его врасплох! Франя уже обдумал, что он скажет ему…

Однако в дверях стоял не отец, а совершенно незнакомый молодой человек.

— Мне нужен Франя Калоус, — сказал он и тут же добавил с улыбкой: Это, наверное, вы!

И чего он улыбается?

Франя пригласил гостя в свой кабинет и предложил кресло. Незнакомец уселся и, продолжая улыбаться, начал разглядывать комнату. Франя вежливо опросил о причине его визита.

— Я Кирилл Мёрике, — представился незнакомец, и в тот же момент улыбка погасла на его лице, словно в знак того, что он уже не шутит. — Вы меня не знаете?

Фране это имя ничего не говорило. Он никогда не видел Кирилла Мёрике. Но он понравился Фране. Это был небольшого роста, стройный, еще совсем молодой человек с мягкими светлыми волосами и широким лицом, которое, казалось, излучало тепло. У гостя были голубые глаза. Проницательные черные зрачки невольно притягивали к себе, невозможно было удержаться, чтобы не смотреть в них.

— Вы меня не знаете, — сказал он, — я слышал ваше имя…

— Откуда?

— Из разных источников. Вы ведь проповедуете идею освобождения человека от работы? Вы говорите: работу — машинам, людям — свободу! Не так ли?

— Поэтому вы и пришли? — удивился Франя.

— Мне хотелось посмотреть на смелого человека. Проверить, насколько мое представление о нем расходится с действительностью…

Франя насторожился. Он находился в нерешительности, не зная, радоваться ли ему или опасаться чего-либо. Это был такой щекотливый вопрос.

— Может быть, вас кто-нибудь послал?..

— У меня нет никаких других намерений, как только познакомиться с вами. Мы должны знать друг друга, пока нас еще мало…

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Франя с недоверием. — Вы согласны со мной?

— Согласен ли я! — воскликнул Кирилл. — Да я уже два года занимаюсь этим… Но сначала расскажите мне, как делаете это вы?

Франя разговорился. Он решил склонить Кирилла на свою сторону, снискать его доверие. Ему нравилась его широкая многообещающая улыбка.

Франя признал в Кирилле человека, достойного его дружбы. Кирилл принадлежал к тем людям, которые разжигают честолюбие. Таких людей надо ценить. Но, конечно, при условии, что и они нас оценят.

Поэтому Франя приложил все силы, чтобы произвести хорошее впечатление. Он говорил о том, что давно обдумал, лежа по утрам в постели, что он уже сказал в свое время Маргаритке. В то утро Франя хорошо выспался и теперь был в ударе, речь его текла свободно и звучала вдохновенно, он высказывал оригинальные мысли, а в голове уже теснились новые, еще не вполне оформившиеся идеи. Действительно, он сделал все от него зависящее, чтобы привлечь этого симпатичного ему человека на свою сторону.

Кирилл выслушал Франю очень внимательно и сказал с милой, многообещающей улыбкой:

— Все это пока теория. В самом деле всеобъемлющая. Вы коснулись всего. Я бы сказал: это просто евангелие. Ну а практика? Как обстоит дело с практикой? Что вы предприняли или собираетесь предпринять?

— Практика у меня не расходится с теорией! Что я говорю, то и делаю. Теоретически я отвергаю по тем или другим причинам необходимость работать. А практически я не работаю!

— Только вы. Но это же эгоизм! А, кроме того, вы подставляете себя под удар; люди считают вас сумасшедшим и поэтому бьют вас! Однако это сумасшествие станет истиной, если ему последуют тысячи людей! Что вы делаете для того, чтобы привлечь новых борцов за вашу идею?

Франя сначала растерялся. Но потом он вспомнил: «Ведь у нас есть клуб! И я — его председатель!..»

Он начал распространяться о клубе, но, к сожалению, не смог сказать о его деятельности ничего существенного, похвастаться было нечем. Он и сам в этот момент понял, что в клубе ничего не делается. Каждый из его членов думает только о себе. Есть там группа фанатических болельщиков, которых не интересует ничего, кроме турниров, кубков и рекордов. Сами они спортом не занимаются, для этого они или чересчур неповоротливы, или слишком осторожны, но за своими фаворитами они готовы ехать или лететь хоть на край света.

Головы у них забиты цифрами и таблицами, их радость и горе зависят от результатов на спортивных площадках, кортах и стадионах. Есть в клубе и несколько молодых непризнанных «гениев» — художников, артистов, певцов и так далее. Они провалились со своими талантами, а перейти на другое поприще не сумели. Оскорбленные, они отказываются от всех предоставляемых им обществом возможностей проявить себя в другой области. Околачиваются в клубе и несколько вечных студентов.

Они кочуют из университета в университет, желая получить какое-то универсальное образование, всю жизнь «занимаются», но никогда не сдают никаких экзаменов. «Мы знаем, что ничего не знаем», — говорят они скептически.

— При упоминании о клубе, — заметил Кирилл, — я представляю себе не людей, а клубные кресла. И без клуба можно найти новых последователей. Агитировать, убеждать каждого в отдельности, указывать на бессмысленность их поведения, привлекать новых отважныx борцов, пeрейти от пассивного сопротивления к активным действиям! Встряхнуть, расшевелить этих одурманенных работоглотателей, у которых настолько бедна фантазия, что они не могут придумать ничего лучшего…

— Но ведь кто-то же должен работать, — пробурчал Франя удивленно.

— Оставить рабочее руки лишь там, где они совершенно необходим для поддержания нормального жизненного уровня. Всех остальных привлечь в наши рялы!

В глубине души Франя соглашался с Кириллом, но ему показалось, чго Кирилл затмил его, превзошел и даже, пожалуй, упрекнул в том, что он плохо осуществляет свои идеи. Но Франя не хотел сдаваться. Теперь была его очередь высказать свое предложение, по значению не уступающее предложению Кирилла. Франя нащупал в кармане портсигар. Он нодыскииал слова, стараясь сформулировать пришедшую в голову мысль, а запах и дым табака как нельзя лучше способствуют логическому мышлению. В пылу разговора Фраяя совсем забыл о сигаретах.

— Вы курите? — спросил он, протягивая Кириллу портсигар.

— Почему бы нет? Разрешите. Что это?

— «Венера», я других не курю…

— Сколько в день?

— Я не считаю. Какая разница!

Раскуривание сигареты дало Фране возможность на мгновение сосредоточиться.

— Вы правы, — произнес он, — но у меня есть другое предложение. Как вы знаете, мы «работаем» четыре часа в день, а некоторые считают, что этого мало. Они могли бы вкалывать и шесть часов, как вто было раньше. Почему бы этим усердным не продлить рабочий день, скажем, до шести с половиной часов? Благодаря этому можно было бы снять с работы целый ряд лиц, которые вообще хотят освободиться от труда. Таким образом каждый получит в полной мере то, чего желает. Не правда ли? Что вы на это скажете?

— Интересно!

— Вы не любите клубов, а я как раз начал бы с него. Мне хотелось попросить вас, чтобы вы на собрании объяснили все и рассказали о своем опыте. Гарантирую вам присутствие всех членов клуба…

— У меня страсть к числам. Я всегда спрашиваю: сколько?

— Всего там двадцать два человека…

Лицо Кирилла болезненно перекосилось: казалось, он хотел, стиснув зубы, подавить внезапный взрыв смеха. Но он только сказал:

— Это немного.

На следующий день Франя произнес громовую речь в клубе на тему. «Работа — машинам, людям — свобода!» Он говорил о необходимости распространять эту идею среди людей, бороться, а если надо, и умирать за нее, советовал уговаривать людей бросать работу, жить беззаботно и свободно, как птицы небесные.

Речь Франи произвела в клубе сенсацию. Многие ликовали, аплодировали, топали ногами и стучали небьющимися стаканами. Среди этого шума вдруг раздались оглушительные аплодисменты, разразившиеся с такой силой, будто одновременно аплодировал миллион человек. Аплодисменты перешли в грохот, поглотивший все остальные звуки.

Присутствующие зажимали себе уши и бросались к ящичку у окна, откуда исходил этот адский шум.

Кто-то из членов клуба, подбежавший первым к ящичку, схватил его и выбросил в окно. Сейчас же объявился потерпевший ущерб владелец и изобретатель ящика. Это был бывший дирижер, который хотел поразить собравшихся, в первый раз продемонстрировав свой аппарат. Он обиженно объяснял, что своим «самоаплодирователем» думал облегчить труд публике, избавив ее от необходимости аплодировать на концертах и спектаклях, и никак нe мог понять, почему никто нe хочет отказаться от права на свои собственные аплодисменты.

Незадачливый изобретатель отправился на улицу за аппаратом, а остальные продолжали аплодировать обычным способом — редкими или частыми хлопками, сдержанно или бурно, меланхолично или весело, в соответствии со своим темпераментом.

Однако были и не аплодировавшие вовсе. Пораженные новой идеей, они молча жались на своих местах и беспомощно, смущенно озирались. Некоторые из них, воспользовавшись поднявшейся кутерьмой с «самоаплодирователем», незаметно исчезли из зала.

Когда наконец воцарилась тишина, один из членов клуба, пораженный новой идеей, попросил слова. Он начал доказывать, что в интересах клуба лучше было бы помалкивать, не слишком обращать на себя внимание ревнивого общества. Его обозвали трусом и заставили замолчать. Франю как триумфатора подняли на руки, качали и носили по залу.

Кирилл скромно стоял в стороне. В порыве великодушия Франя решил было указать шумной толпе — там было около пятнадцати человек — на действительного автора идеи, но Кирилл вовремя остановил его. Он снова улыбался, и Фране теперь казалось, что в его улыбке кроется нечто большее, чем простое обещание.

С этого дня началась дружба между Франей и Кириллом. Каждый вечер в шесть часов раздавался звонок. Франя уже знал, кто звонит, и спешил открыть дверь. Случалось, что Кирилл запаздывал, и тогда Франя волновался, сердился и приходил в ужас от мысли, что ему вечером нечего будет делать.

Вместе они бродили по улицам, вместе ужинали, вместе посещали театры, балеты, концерты, вместе ходили во Дворец льда смотреть на ледяные феерии. Выяснилось, что Кирилл знал Новую Прагу гораздо лучше, чем Франя. Ему были известны многие тайные заведения, где можно было получить всевозможные деликатесы и тонкие закуски. Они были скрыты от глаз равнодушных к изысканной еде и открывались лишь перед теми, кто отдавал предпочтение гурманству, а думал не только о том, как бы наполнить желудок. Кирилл привел Франю в ресторанчик, такой крошечный, что, казалось, он весь мог поместиться на ладони. Ресторанчик носил старосветское название «У Шимачков». Кирилл конфиденциально сообщил Фране, что здешний повар сочетает в себе виртуозного исполнителя и композитора — он управляет отборным оркестром человеческих вкусов, который под его руководством исполняет целые симфонии.

У Франи, избалованного Маргариткой, был очень тонкий вкус, или, если можно так выразиться, абсолютные вкусовые обоняние и слух. Он прекрасно разбирался в самых сложных кулинарных произведениях. В ресторанчике он заказал себе копченый плавник морского черта, с удовольствием съел его и несколько преждевременно сказал, что никогда до сих пор не ел ничего подобного. Потом ему подали «блюдо Ли Чу-сина», названное так по имени повара-китайца. После ужина Франя заявил, что никогда впредь не будет говорить ни о каком кушанье, что оно самое лучшее.

Друзья пригласили к своему столу повара-виртуоза. Франя представлял себе его белым, обсыпаннйгм мукой, перекатывающимся шариком и был несказанно удивлен, увидев перед собой китайцавеликана с узкими умными глазками необыкновенно голубого цвета. В петличке у него был такой же ярко-голубой цветок. Повар стал рассказывать о своих успехах, а потом пожаловался, что у него много работы, да еще такой ответственной, что иногда ему хочется все бросить и поехать собирать ракушки на берегу моря. Слушая его, Франя только улыбался. Так говорят все эти работоглотатели; очевидно, это лишь пустое тщеславие.

Однако Кирилл ухватился за слова повара. Повидимому, он хотел блеснуть перед Франей, показать на деле, как надо агитировать «каждого человека в отдельности». Он говорил о работе с таким пренебрежением, что даже самому Фране стало страшно. Говорил о проклятии рода человеческого и для большей убедительности вытащил из бездны забвения легенду о каком-то Адаме и его возлюбленной, о том, как над ними, когда они убегали из рая, раздался громовой голос грозного бога-рока: «В поте лица ты будешь добывать хлеб свой!» Слова эти казались несколько странными; они могли, пожалуй, произвести впечатление на посвященных, но здесь, в ресторане, полном не выветрившихся еще запахов первосортного ужина, они звучали кощунственно и провокационно. Франя был уверен, что повар, конечно, не согласится с такой точкой зрения и просто посмеется над этими россказнями. Поэтому, чтобы поддержать Кирилла, он также подбросил полено-другое в огонь поджигательской речи Кирилла!

У Ли Чуксина вдруг загорелись голубые глазки.

Он стукнул кулаком по столу.

— Так, значит, можно жить и без работы! — озорно закричал он.

— Нет ничего проще! — подтвердил Кирилл.

— А как это сделать?

— Бросить работу и уйти…

Ли Чу-син продолжительно свистнул, задорно сбил с головы поварскую высокую митру. Но вдруг он помрачнел и уже без прежней уверенности развязал белый халат, повернулся к двери и молча вышел с упрямым видом, словно оскорбленный в своем достоинстве… «Вы не должны уходить, если вам не хочется!» — чуть было не крикнул ему вдогонку Франя.

Кирилл, конечно, прав, что открыл повару глаза.

И повар прав, что так сразу решил освободиться от работы! И все же здесь что-то не в порядке. Ведь этот повар нужен мне для того, чтобы я мог есть и наслаждаться пищей! И Кириллу он нужен — разве он сам не понимает этого?

— Ты заметил, как весело он свистнул? Как сбросил с головы свою поварскую корону?

Франя кивнул утвердительно головой, но в душе он протестовал. Кирилл не должен так пересадивать в своем усердии! Все имеет границы! Ведь Ля Чу-син в конце концов почувствовал себя несчастный, когда все хорошенько обдумал…

— Потому что он привык стоять у плиты, — ответил Кирилл, как бы читая ФранинЫ мысли. — Ему вдруг стало жаль своих оков…

Больше они не возвращались к разговору о китайце. Но, когда на следующий депь они пришли в ресторан, им пришлось долго ждать ужина. Им сказали, что повар ушел, а с ним и оформитель и кельнеры. В меню по-прежнему красовались морской черт и «китайское блюдо» и другие деликатесы, как будто ничего не случилось. Франя облегченно вздохнул. Однако из-за предательства кельнеров пришлось заняться самообслуживанием. Франя взял себе «китайское блюдо». Попробовав это кушанье, он пришел в ужас, настолько оно было отвратительно. Ему хотелось крикнуть, что это коварное нападение на человеческий язык, но он промолчал. Он видел, как Кирилл, наклонившись над тарелкой, молча глотал кусок за куском, и решил отомстить ему. С полным самоотречением он принялся за еду.

«Заварил кашу, теперь расхлебывай», — злорадствовал Франя, исподтишка наблюдая за выражением лица Кирилла. Еще никогда в жизни Франя не ощущал такого острого, отвратительного вкуса во рту. Однако он ел и страдал, сам удивляясь, что может побороть в себе омерзение. Вот какое наказание он придумал для Кирилла за его необдуманный поступок!

— Сегодня это блюдо приготовлено отлично, поддразнивал его Франя. Но Кирилл невозмутимо продолжал есть, делая вид, что очень вкусно.

— Видишь, — г сказал он удовлетворенно, покончив с едой и вытирая губы салфеткой, — повар ушел, и ты боялся, что варить будет некому, а окавалось все в порядке…

«Хитрец! — подумал про себя Франя. — Все в порядке, а у самого, небось, горят все внутренности!..» Вчера в это время перед Франей давно уже стоял стакан холодного пльзеньского. А сегодня, когда у него язык горел так, что хотелось плеваться и звать на помощь, пиво, как нарочно, не приносили. В конце концов Фране самому пришлось идти ва ним. Но, как только он поставил полный стакан на стол, принесли пиво и Кириллу. В довершение всех бед пиво было теплое и с каким-то горьковатым привкусом. Фране казалось, что этого последнего удара он уже не перенесет. Он пришел в ярость, и в то же время ему хотелось плакать, плакать навзрыд и жаловаться на ужасную несправедливость или же схватить стакан и швырнуть его об пол.

Однако, почувствовав на своем плече дружескую руку, он моментально овладел собой.

— Спокойствие, только спокойствие, Франя, — улыбался ему Кирилл, и его улыбка как бы говорила теперь: «Я многое знаю и еще больше понимаю…» Он начал мягко увещевать Франю: — Ничего не поделаешь, дружище, приходится приспосабливаться к обстоятельствам. Наши требования возросли, но мы должны предоставить всем одинаковую свободу. Повар тоже имеет право жить, как ему хочется, и беззаботно порхать себе, как ты или я, как птица или бабочка. Мы не должны роптать — ведь и так можно жить…

— Быть может, ты и прав, — уныло сказал Франя. — Мне нетрудно ограничить себя — обойдусь и без китайских соусов.

— Быть может, как раз учится готовить новый повар, кто его знает; когда-нибудь и он научится, если, конечно, захочет так долго оставаться у плиты…

Франя готов был возмутиться, уж пусть Кирилл лучше молчит, пусть прекратит это проклятое карканье — виноват во всем, а еще подшучивает над ним. Но волей-неволей ему пришлось согласиться с Кириллом в том, что повар-китаец имел полное право освободиться от работы. Франя, конечно, постарается скрыть свое личное разочарование, чтобы не дать приятелю повод для насмешек — хорош, дескать, апостол новой идеи!

Итак, Франя как будто успокоился, больше ничего не говорил, но, уходя из ресторанчика «У Шимачков», поклялся, что ноги его здесь не будет, даже если бы он умирал с голоду…

У Франи было достаточно оснований возненавидеть Кирилла, и все же он не мог расстаться с ним.

Он по-прежнему с нетерпением ждал его прихода, по-прежнему доставляли ему удовольствие их совместные црогулки, которые таили в себе множество непредвиденных случайностей, удивительных встреч, невероятных приключений.

Порой Франя бывал свидетелем, как принципиально и непреклонно Кирилл проводил в жизнь свою идею; он восхищался им и принимал решение так же стойко переносить все лишения и ограничения и страдать «за идею». Но все чаще в глубине его души шевелилась затаенная мысль: когда же наконец этот искуситель образумится? Когда ему надоест эта напрасная, донкихотская борьба, в которой всякий нанесенный ими удар рикошетом обрушивается им же на голову?

Иногда происходили просто невероятные вещи.

Однажды в кафе «У небесного хамелеона» Фране подали без сахара арабский кофе-мокко, который он так любил пить с сахаром в виде розовой звездочки; пришлось пить горький кофе. Франя покорно выслушал извинения управляющего кафе. Старший инженер сахарного завода «Сладкий гигант» якобы освободился от работы и улетел в Гренландию посмотреть, как там проводится обогревание почвы с помощью атомного тепла. Вместе с ним покинул завод и весь коллектив техников…

Франя только печально кивал головой, как будто уже ничто не могло его удивить. Потом шепотом спросил у Кирилла:

— Это не твоих ли рук дело?

— Вовсе нет! — последовал ответ. — Я объясняю это тем, что энтузиасты, которых ты вдохновил в клубе своей речью, уже начали действовать. Очевидно, они, как ты проповедовал, убеждают каждого человека в отдельности. Идея распространяется, дружище, со скоростью цепной реакции. Твоя речь не могла не вдохновить на дела…

Если бы Франя не знал так хорошо своего приятеля, он принял бы его слова за насмешку. Но в таком случае Кирилл смеялся бы и над самим собой. Он, несомненно, говорит от чистого сердца, но что толку в этом — кофе остается горьким, и никакие признания заслуг Франи не могут сделать его сладкий…

Однажды вечером они отправились в летний кинотеатр «Я вижу звезды». Там шла интересная картина под названием: «Как пан Захариаш Здихинец стал спутником Земли.»

В картине показывалась жизнь экипажа на искусственном небесном теле, являющемся пересадочной станцией, своего рода трамплином на границе вемной атмосферы для запуска космическиx ракет.

Пан Захариаш, заведующий телевизионным центром, влюбляется в Милy, девушку, которая работает там младшим техником. Но Мила любит краснощекого Тоника, который заведует на этом воздушном острове электростанцией. Возникает треугольник, правда не супружеский, но извечный среди людей треугольник, только вознесенный на триста километров над землей. Пан Захариаш, не встречая взаимности, решает покончить жизнь самоубийством несколько необычным способом — он хочет выпрыгнуть из спутника. И именно в тот страшный момент, когда неочастный влюбленный открывает люк в кабине, собираясь броситься вниз головой в мировое пространство, на экране погасло пластическое изображение и вопль несчастного самоубийцы оборвался на половине.

У зрителей вырвался вздох разочарования. В публике послышались крики, смех, звяканье ложечек, которыми начали стучать по вазочкам с мороженым.

Все думали, что повреждение будет скоро исправлено, но минуты ожидания тянулись одна за другой.

Некоторые из зрителей уже поднялись с плетеных кресел и уходили, как ни странно, тихо, с безразличным видом, как будто на свете не существовало человеческого любопытства.

— Я сейчас! — сказал Кирилл, тоже вставая. — Пойду спросить…

Вот и прекрасно! Франя решил пока выпить стакан оранжада, но обслуживающий персонал куда-то бесследно исчез. Зрители продолжали уходить. Франю поразило их космическое спокойствие. Ему даже показалось, что он поймал на себе несколько любопытных взглядов, брошенных исподтишка, но он тут же отбросил это нелепое предположение, убедившись, что в его одежде все в порядке.

Кирилл вернулся с плохими вестями. Кинооператор вчера — оставил работу и тоже включился в ряды свободных людей, окончательно сбросивших с себя оковы труда. Помощник, который замещал его, не знает, что делать с порвавшейся лентой. Другие члены персонала тоже решили последовать примеру кинооператора. Франю мучила жажда, но еще больше его терзало любопытство. Чего бы он только ни дал, чтобы увидеть хотя бы на один момент, как отвергнутый любовник пан Захариаш Здихинец отрывается-, от спутника и сам становится спутником, вращающимся вокруг земного шара. В подавленном настроении, раздосадованный до глубины души, уходил Франя из проклятого кинотеатра.

Но и в последующие дни всюду и везде, куда бы они ни приходили, что бы они ни предпринимали, их преследовала неудача. Два раза подряд, играя с приятелем, Франя проиграл партию в шахматы. Но в третий раз счастье наконец улыбнулось ему. Партнер потерял коня и тщетно старался запутать игру — его ферзь находился под ударом. Франя продумывал решающий ход, чтобы поймать ферзя в ловушку, но в этот момент погас свет. Наступила тьма, абсолютная, варварская тьма. Она наступила так внезапно и неожиданно, что Франя в ужасе подскочил на месте. В ту же минуту он почувствовал, что шахматный столик наклоняется и фигуры падают на пол.

Придя в себя от испуга, Франя услышал откуда-то из темноты успокаивающий голос Кирилла:

— Пустяки! Повреждение в электропроводке! Монтер сейчас все исправит.

Пустяки! Монтер! А кто расставит фигуры на шахматной доске в таком же выигрышном положении, какое было в прерванной игре? Темнота длилась уже пять-десять минут, монтер все не приюдил. Выяснилось, что он тоже отказался работать, как и следовало ожидать! Фране хотелось кричать, топать ногами от злости, но он только больно прикусил губы. А из головы не выходили тревожные слухи, сообщенные дотошным Кириллом, которым даже верить не хотелось. Но, к сожалению, в их достоверности Франя очень скоро убедился на собственном опыте.

На автоматической табачной фабрике, которая выпускала сигареты «Венера», три диспетчера отказались продолжать работу. Они бросили все и улетели в Альпы в туристический поход. На фабрике, по словам Кирилла, царит такая же тишина, как и на Луне…

Преследуемый недобрыми предчувствиями, Франя помчался к автомату; он бросил в отверстие жетон, нажал кнопку — и вместо пачки сигарет выпал обратно жетон и листок с вежливым извинением.

В первый момент Франя воспринял это как провокацию. Еще никогда не случалось, чтобы автомат не повиновался ему! Лишиться того, к чему он привык, что являлось его естественной потребностью!

Кирилл, этот демон-искуситель, предложил ему «Поэму». Франя никогда не отказывался от предложенной ему сигареты, но он горько оплакивал свои бледно-голубые «Венеры». Он разыскивал их, пробовал получить в других автоматах, но все напрасно…

Франя стал вздыхать, порой глубоко задумываться. И раньше, когда они куда-нибудь отправлялись с Кириллом, ему в голову приходили странные, еретические мысли. Сама по себе прекрасная идея свободы сразу же извращается, как только ее начинают проводить в жизнь. Высоко неся факел новой идеи, Франя на каждом шагу спотыкался, и факел всякий раз обжигал его. Кто-то все же должен работать, раздумывал он, я же не дурак, не умалишенный и не злой дух, чтобы не признавать этой истины. Весь вопрос в том, кто должен, а кто не должен. Раньше, до знакомства с Кириллом, все было ясно как на ладони-: я не должен! Кто-кто, но не я!

Однако теперь Франя потерял прежнюю уверенность. Все получается совершенно иначе, оборачивается против него. Фране казалось, что его оставили в дураках…

Кто должен, а кто не должен? Да, именно в этом вопросе вся загвоздка. Он был счастлив, пока не задумывался над ним…

Друзья продолжали встречаться, но Франя становился все менее и менее разговорчивым. Он уныло и упорно молчал; порой устремлял на Кирилла вопрошающий взгляд, словно ожидая чего-то. Он еще и сам не знал чего, боялся этого, но оно росло в нем, приобретало все более ясные очертания и наконец вылилось в полне определенную мысль. Он отгонял ее от себя, но она снова и снова возвращалась к нему, назойливо лезла в голову. И все же никогда он не решился бы высказать ее вслух.

Однажды Кирилл предложил Фране пойти вместе с ним на табачную фабрику, производящую сигареты «Юпитер», которая еще работала. Туда надо идти утром, чтобы застать инженера, с которым хочет поговорить Кирилл.

— О чем ты будешь с ним говорить? — испугался Франя.

— Он мой старый знакомый. Мы давно уже не виделись…

Франя не выдержал и решил высказать свои мысли.

— Послушай, Кирилл, — произнес он глухо. Зачем мы будем обманывать себя мы оба курим…

— А-а! — улыбнулся Кирилл. — Нет, ты не беспокойся. Об этом я не скажу ни слова… Однако я боюсь, что он сам…

— А если он сам, — продолжал Франя, запинаясь, — то тебе надо было бы… то нам надо было бы, нам обоим…

— Ты хочешь сказать — уговорить его, убедить, чтобы…

— … чтобы… Я тоже так думаю. Потому что…

— …потому что мы оба…

— Вот именно! — поддакнул Франя. — И сохранить труд там, где он абсолютно необходим для блага общества…

— … и уговорить тех, кто хочет освободиться…

— …и убедить их…

— В чем?

— Хотя бы в том, что труд — дело чести и славы, он украшает человека, сказал Франя, и эти слова жгли его язык, как молоко одуванчика.

Но Кирилл отрицательно замотал головой.

— Нет, Франя! Ты, конечно, говоришь не всерьез. Ты и сам не хотел бы этого! Разве ты не понимаешь, что это было бы подло, что мы потеряли бы уважение к самим себе. Кто-нибудь другой мог бы его так уговаривать, но мы не имеем на это права. Я буду молчать, обещаю тебе. Не буду ни удерживать его, ни гнать, пусть инженер поступает, как хочет!

После того как они расстались у входа в дом «У двух ключей», Франю ожидал новый сюрприз.

Не работал лифт № 9, который должен был поднять его на шестнадцатый этаж, где находилась его квартира!

Это был совершенно невероятный случай. Франя бросился к местному телефону. Но аппарат молчал, и никак нельзя было оживить этот мертвый предмет. Франя пришел в ужас при мысли, что и телефон испорчен, что все силы ада сговорились против него. После долгих ожиданий он наконец услышал голос, который был ему нужен. Франя собирался возмутиться, протестовать, требовать, чтобы лифт был моментально исправлен, но голос управляющего домом на другом конце телефона прозвучал сухо и сурово:

— Девятый номер не действует. Механик ушел…

— То есть как ушел? Куда ушел?..

— Оставил работу. Сказал, что он достаточно потрудился!

— Ну а я как же? Как я попаду наверх?

— Пешком! Или прикажете отнести вас?

— Как пешком? — заорал Франя.

— По лестнице! Покойной ночи!

— Алло! Алло!

Но никто больше не отзывался. И Фране не оставалось ничего другого, как тащиться пешком, ступенька за ступенькой, этаж за этажом. Пока он доплелся до десятого этажа, он располагал достаточным временем, чтобы по очереди проклинать и раздавшийся в телефоне голос управляющего, и механика, который убежал с работы, чтобы лодырничать, и всех остальных недобросовестных людей, которые легкомысленно бросают работу. Проклинал он и Кирилла, который, как Мефистофель, все время что-то ему нашептывал; он, собственно, и заварил всю эту кашу. А потом, когда Франя чуть ли не на четвереньках лез на шестнадцатый этаж, он уже плакал и проклинал только самого себя, свою судьбу и тот день, когда он появился на свет. Чем так жить, лучше уж умереть!

Утром лифт снова работал, и бесконечная лестница казалась Фране дурным сном. Он смог вовремя встретиться с приятелем. Кирилл привел Франю в один из белых, уходящих в бесконечную даль павильонов, вокруг которого расстилались зеленые газоны и пестрые ковры цветов, составляющие единый архитектурный ансамбль.

Франя еще ни разу не был на фабрике. Он не переставал изумляться, когда они проходили по длинному залу, покрытому узким ковром: посреди зала во всю его длину стояла огромная машина, похожая на фантастическую ящерицу, составленную из правильщлх геометрических фигур, соединенных между собой и переходящих одна в другую. Механизм находился внутри, под ее туcкло поблескивающей стальной кожей. В зале была полная тишина. Франю охватило беспокойство, что и эта машина уже не работает, и он со страхом спросил об этом девушку, которая их сопровождала. На ней был белый халат, от которого исходил легкий табачный запах, а ее глаза, увеличенные сильными стеклами очков, по цвету напоминали листья дорогого табака. Она открыла контрольное окошечко, и в тот же момент зал наполнился довольным ворчанием. Франя вздохнул с облегчением. Через окошечки можно было наблюдать, как накладываются один на другой желтые листья одинаковой величины, как они отправляются под ножи, которые их режут на тонкие золотистые нити. Из открытых окошечек струился запах ароматических эссенций и эфирных масел.

А в каждом окошечке происходили удивительные вещи. Вот табак обручается с бумагой и рождается сигарета. А дальше видно, как стальные пальцы делают из прозрачного эластичного материала коробочки, другие их наполняют, заклеивают и кладут в большие коробки; эти коробки складывают в еще большие коробки, которые уезжают куда-то на конвейере и наконец исчезают из виду.

— Это хвост нашего крокодила, — улыбнулась девушка. — А если вы хотите увидеть его мозг, то надо обойти всю эту махину…

Франя мог бы часаци смотреть в открытые окошечки, но девушка без дальнейших слов перевела посетителей по подвесному мостику на другую сторону. И здесь паркет был покрыт кокосовой дорожкой. В простенках между большими окнами висели в рамках картины на сюжеты о курении, под ними стояли пальмы и легкие плетеные кресла. Все здесь скорее напоминало выставку картин.

Наконец они дошли до кабинета директора. Здесь помещался мозг фабрики в виде циферблатов с дрожащими стрелками, кнопок, рычажков и лампочек, расположенных на белых досках; к ним сбегались все нервы «крокодила». Инженер был высокий седой человек с острой бородкой и с еще черными густыми бровями, нависшими над насмешливыми глазами.

Он приветливо поздоровался с Кириллом, было заметно, что он рад встрече с ним. Взглянув на Франю, он лукаво улыбнулся. «Инженер Круберт», представился он. Гостей он усадил в кресла, а сам сел так, чтобы видеть всю нервную систему «крокодила», от зубов до кончика хвоста. Он первым завел разговор о своей работе. Было видно, что инженер любит поговорить о ней. Но на этот раз он говорил как-то небрежно, словно ему были безразличны собственные слова и то, как их воспринимает собеседник. Круберт признался, что жаловаться на свою работу ему не приходится, но что он оставит ее без сожаления и с легким чувством уйдет с фабрики, как из кинотеатра после хорошей картины, которая должна же когда-нибудь кончиться.

Франя удивлялся, слушая инженера, и не мог понять, шутит ли он или говорит серьезно.

— Я не вполне понял, почему вы, собственно, уходите? — спросил он.

— Все уходят, вы ведь знаете почему!

Инженер Круберт хитро подмигнул Фране, как бы давая понять, что и он собирается цринять участие в каком-то не совсем благовидном деле. Франя был в замешательстве. Разве этот человек меня знает? Но откуда и с каких пор? Ему это было особенно неприятно после всех тех происшествий, которые буквально выбивали у него почву из-под ног. А может быть, Кирилл сболтнул лишнее? Франя поискал его глазами, но Кирилл тем временем незаметно отошел в сторону и оживленно беседовал с близорукой ассистенткой. Франя был рад этому: значит, он может спокойно расспросить инженера о том, о чем в присутствии Кирилла он, пожалуй, не решился бы говорить. Он вспомнил об окошечках, в которых происходило чудо сотворения, и в нем пробудилось чувство недовольства, даже протеста против этого дурака, который так легкомысленно дал поймать себя на удочку.

— Вы, наверное, привыкли к своей работе, — начал Франя издалека. — Не будет ли вам-скучно?

— О, конечно, сначала будет трудновато… Это очень приятная работа — я перебираю клавиши, а «крокодил» выбрасывает сигареты. Но все-таки это работа, а с ней связаны обязанности, ответственность, ограничение личной свободы. К тому же у меня дома есть рояль. Я предпочитаю быть совершенно свободным, свободным, как птицы небесные. Ведь даже воробей на крыше — и тот свободнее, чем человек, впрочем, вам не нужно объяснять всего этого…

«Он или идиот, или издевается надо мной», — печально подумал Франя.

— А потом, — продолжал Круберт, — я буду искать утешения и забвения в моих коллекциях. Я, надо вам сказать, страстный коллекционер всяких антикварных вещей. Нет ли у вас случайно дома какой-нибудь старинной монеты, или браслета, или серег, какие носили когда-то в ушах наши прабабушки? Или часов, хотя бы золотых. Чего только не валяется иногда дома в старом хламе. Я собираю также скрипки, сигареты…

— Ничего такого у меня нет, — сказал Франя сдавленным голосом. — МНe хотелось бы еше вернуться к вопросу об абсолютной свободе. Сама эта идея прекрасна, как утренняя звезда, по ее нельзя распространять на все случаи. Вы не учли одного небольшого обстоятельства: надо сохранить труд там, где он абсолютно необходим для поддержания нормального жизненного уровня. Что, например, вы стали бы курить, если бы все табачные фабрики закрылись?

— Кстати сказать, я не курю, — улыбнулся Круберт. Но за этими словами слышались другие: здорово я тебя поддел, шренек!

— Вы не курите, а сигареты собираете! — удивился Франя.

— Если бы я курил, я давно бы выкурил всю свою коллекцию, — вполне логично ответил Круберт и начал рассказывать о редких экземплярах и уникумах своей коллекции.

— Ну, вы не курите, — согласился Франя. — Но что скажут на это курильщики?

— Они отучатся курить — вот и все! Если не будет табака, не будет и курильщиков. Они исчезнут так же, как исчезли электрические лампочки. Нет, серьезно, воздух станет чище! Будет легче дышать, весь народ станет здоровее. От земного шара етолбом валит табачный дым. — болтал Круберт и с интересом следил, как посетитель закуривал одну сигарету за другой.

«Эгоист. — решил Франя в конце концов. — На такого и слов жалко». Но он прекрасно понимал, что это не так, что просто он не может разобраться в этом Круберте. Может быть, Круберт только притворяется, мелет чепуху и что-то скрывает от него? Лицо инженера нравилось Фране, но слова его ничего не стоили. В них звучали насмешка и подстрекательство, в то время как весь вид инженера противоречил его высказываниям. Фране стало казаться, что эти браслеты, часы и все остальное, о чем нарассказывал Круберт, является второстепенным, несерьезным, что. может быть, вообще не существует никакой коллекции. Франя заключал это из того, как внимательно наблюдал инженер за всем, не спуская глаз с аппаратуры, как моментально вскакивал, когда на доске начинали фосфоресцировать какие-то таинственные сигналы.

Инженер Круберт страстно любит свою работу!

Он ни за что на свете не оставит ее! Все эти пустые, несерьезные рассуждения — лишь маскировка; Франя готов дать руку на отсечение, что это именно так. Но для чего? Для чего?

Если бы не эти разговоры, Франя сказал бы инженеру, что никогда еще он не видел ничего более прекрасного, чем то, что происходит под стальной чешуей автоматического чудовища, чем эти необыкновенные фантастические руки невиданной формы с тысячами пальцев с косточками и суставами. Они безошибочно, точно исполняют свою работу и затеи передают ее следующим пальцам. Фране хотелось сказать Круберту, что он завидует ему, его волшебной кухне, заполненной циферблатами, звонками и белыми, зелеными и красными сигналами, при помощи которых вещи отдают приказания человеку и о чем-то его предупреждают.

Кирилл подошел к ним, когда они уже перестали разговаривать. Он улыбнулся Фране своей что-то обещающей и никогда ничего не исполняющей улыбкой. Франя был погружен в тяжелое раздумье и не сказал — больше ни слова. Потом он холодно распрощался с директором и друзья ушли.

Выйдя из здания, они попали на главную аллею, обсаженную кипарисами, которая вела к двухэтажному говорливому фонтану, но Кирилл свернул на боковую дорожку. Садовник в мексиканском сомбреро срезал отцветшие розы и бросал их в корзину.

Другой садовник в отдалении поливал из шланга газон, усеянный ромашками, гвоздиками и полевыми колокольчиками. Они прошли мимо девушки, которая привязывала вьющиеся розы к дугообразным подпоркам, так что получались цветочные арки из букетов роз цвета семги. По клумбе цветущих высоких Табаков ходил человек с каким-то аппаратом.

Ф|раня наблюдал, с каким увлечением, с какой страстью все эти люди отдавались своей работе, с виду маловажной и незначительной. Садовники выполняли ее с таким усердием, словно от нее зависело благополучие человека. И, если бы Франя сказал этим людям, что труд означает рабство, что он советует им освободиться от него, они, наверное, набросились бы на Франю, как растревоженные пчелы, или скорее всего сочли бы его за сумасшедшего…

Потом Франя с Кириллом прошли мимо человека, который выравнивал дорожку. С каким достоинством он держал себя! А как работал граблями! Какое, должно быть, удовольствие разгребать белый песок на дорожке!..Франя почувствовал непреодолимое желание иметь какой-нибуд; инструмент, все равно какой, лишь бы держать егo в руках! Ему показалось странным, что его руки до сих пор ничего не сделали. Он посмотрел на них, подвигал пальцами, точно впервые их увидел. И вдруг ему стало жалко своих рук, жалко, что они двигаются бесцельно и напрасно, что они прикасаются к предметам, уже кем-то сделанным, готовым, лишь к милым и небольшим предметам, гладким, мягким и круглым, которые служат только ему, его органам чувств, являются только проводниками наслаждений…

Кирилл заметил, что Франя рассматривает свои ладони, и произнес лишь одно слово: — Руки!

Ничего больше. Но Кирилл сказал это так, словно перехватил мысль Франи, словно угадал, в какой связи она пришла Фране в голову. Франя посмотрел на Кирилла и покраснел. И вдруг он разрвлился на приятеля. Вот кто является виновником всех бед! Это была его идея — агитировать каждого человека в отдельности, «встряхнуть этих работоглотателей»! Но его злость быстро перешла в злорадство. Мы оба провалились с треском, дружище, ты и я, оба мы сели в лужу, нечего нам упрекать друг друга…

У Франи просто язык чесался так ему все и выложить! Но нет! Пусть сам начнет! Пусть, как подобает мужчине, признает свою ошибку! Он сказал: «Руки!» На что он намекал? Пусть договаривает до конца! Хотел посмеяться над тем, что руки тех садовников напомнили мне о моих собственных руках?

Или вздумал опять искушать меня! Что это за человек!

Франя искоса смотрел на Кирилла и ждал. Ага, теперь ты уже не улыбаешься своей вечно что-то обещающей улыбкой. Обещал, обещал, пока не дробещался! Вот куда она завела его, эта проклятая улыбка, а теперь погасла! И, если бы она снова засветилась, если бы засияла, как утренняя звезда, звезда волхвов, Франю она больше не обманула бы!

Ну, чего он ждет? Пусть уж говорит! Пусть скажет что-нибудь! Но, если он опять начнет щебетать о вольных птицах, о свободе жаворонка, я махну рукой: хватит! Довольно дурить голову и себе, и другим! Оставь меня! Я не хочу больше подчиняться тебе!

Когда они дошли до перекрестка «У божьей коровки», Кирилл вдруг остановился.

— Франя, — сказал он и мягко взял его за руку.

— Ну что?

Кирилл посмотрел ему в глаза долгим, вопрошающим взглядом.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу! — рассердился Франя. — Но сначала говори ты! Мне кажется, что и у тебя есть что сказать мне!

— Расстанемся, Франя! — ответил на это Кирилл.

— Что? — испугался Франя. — Ты хочешь уйти? Теперь, когда… Это было бы нечестно!..

— Почему же? — не понял Кирилл.

— Потому что… потому что… мы оба завязли по уши! Я не хочу во всем винить тебя одного, я так же ошибался, как и ты! Но теперь было бы правильнее вместе расхлебывать эту кашу!

— Я уже нашел выход, Франя! Ты ведь понимаешь, о чем я говорю. Если бы я стал тебе это советовать, ты мог бы подумать, что я оказываю на тебя давление…

— Но ведь и я об этом думаю! — воскликнул Франя. — Я тоже найду себе что-нибудь! Будь уверен!

И, когда он сказал это, ему показалось, словно с его плеч свалилась какая-то тяжесть. Его охватила радость, но он сам не мог понять ее причины. Что-то для него стало ясным. Он засмеялся. Его ответ подействовал и на Кирилла. Вокруг его губ снова заиграла знакомая улыбка неисполнимых обещаний, но Фране подумалось, что одно из них он как раз исполнил, воскликнув: «Пойдем вместе, Франя!»

— Завтра же начну, — загорелся тот. — И не четыре часа, а пять часов буду ежедневно вкалывать. Нам придется нагонять, братец мой, как ты думаешь?

— Искать работу легко, — произнес Кирилл. — А вот найти ее — это будет труднее…

— О, об этом я не беспокоюсь. Но что выбрать? Моим орудием производства было когда-то перо. А мне хотелось бы чего-нибудь потяжелее, и не только в одну руку, а в обе! Чувствовать давление, тяжесть, сопротивление! Руки мои так долго отдыхали и теперь сами жаждут работы; это я почувствовал тогда, в парке. Для начала хотя бы садовые ножницы взять в руки. Мне хотелось бы обрезать отцветшие розы, копаться в земле, рыть ямки для молодых саженцев, присыпать их землей, даже просто вручную, — вот было бы здорово! Быть садовником — в самом деле это неплохо. Завтра же поступлю на работу…

Однако не так легко было стать садовником, в этом Франя убедился на следующий же день. Директора садов и парков вежливо извинялись, пожимали плечами, увиливая от прямого ответа. Они перечисляли, сколько людей должно работать на каждом участке, чтобы никто, как это было предусмотрено в плане, не мешал друг другу, чтобы все они трудились с сознанием того, что их труд действительно полезен и нужен для блага общества. Все они очень стараются, каждый на своем месте; они восприняли бы как несправедливость выражение недоверия к ним и даже как оскорбление, если бы сократили их обязанности. Они хотят работать полных четыре часа и имеют на это право! Никто не решился бы таким образом наказывать их за усердие! Пусть молодые люди сами попробуют поговорить с каким-нибудь садовником из любой смены. Они убедятся, что все эти люди любят свое дело, что они счастливы и гордятся тем, что являются творцами всеобщего блага…

Примерно так же отвечали им па фабриках и в мастерских, в которых человеческие руки нельзя было заменить автоматами. То же самое повторялось и в канцеляриях дворцов культуры и спорта, в торговых и жилищных гигантах и гастрономах — словом, везде, где на первый взгляд кишмя кишело обслуживающим персоналом.

Всюду их встречали директора, подобные стоглавым драконам, стоявшим у ворот заколдованного замка: вместо ста голов у них было сто отговорок, а стерегли они работу счастливцев.

Франя понял наконец, что выбирать больше не приходится. Пусть это будет что угодно, лишь бы не стоять в стороне, только бы скорее включиться в общую работу! Он устремлялся туда, где была хоть малейшая надежда устроиться, но все напрасно!

— Вот еще где попробуем, — вспомнил Кирилл. — Творческим работникам нужны чтецы, переписчики, помощники и посыльные. Оказаться хотя бы в тени этих светил!

— Я согласен даже подметать им пороги! — воскликнул Франя с новой надеждой.

Но, к сожалению, и эта надежда не оправдалась.

Знаменитые поэты, драматурги, ученые, художники, жшпозиторы, артисты и певцы давно уже были окружены целой плеядой боготворящих их и восхищающихся ими поклонников. Потерпел неудачу Франя и у поэта Гануша, произведениями которого он когда-то очень увлекался. Гануш был известный поэт, писавший стихи о величии человеческого труда, который современное общество превратило в радость сердца, в творческий порыв ума, в наслаждение для мускулов, в источник сладостной усталости.

Знаменитые композиторы сочиняли песни и гимны на слова его стихов о труде — величайшем благодеянии для человечества.

Гануш когда-то приветствовал первые стихи Франи, а потом прислал ему соболезнующее письмо, в котором старался отвратить Франю от безрадостных блужданий среди изменчивых огоньков поэзии.

Лично с Франей он знаком не был и, как оказалось, уже давно забыл о постигшей его неудаче. Однако Кирилла Ганугд знал откуда-то. Франя заметил, что они, здороваясь за руку, хитро улыбнулись друг другу. Но работы не было ни для Кирилла, ни для Франи.

— Я бы с удовольствием, ведь это — честь для нас обоих, но никак не могу. Клянусь небесными карликами, мне больше не нужно помощников. Вокруг меня столько молодых энтузиастов, они любят меня и стремятся услужить мне. И я их люблю. Но их слишком много! Я читаю им мои стихи, а они читают мне свои, потом мы откровенно обсуждаем их. Кроме того, у меня большой дом, у меня есть садовник, мажордом, заведующие картинной галереей и обсерваторией, архивариус и библиотекарь, секретарь и не знаю сколько чтецов, которые постоянно меняются — все работающие у меня меняются, они избаловывают меня; нет, не хочу! Не хочу! Не могу! В самом деле, мне очень жаль, но, поверьте, это невозможно. Никак не могу, коллектив заполнен до отказа!

— Я буду вам хоть ботинки чистить, — предлагал в отчаянии Франя.

Гануга указал ему на подставку с отверстием для ноги.

— Даже если бы я этого не умел делать, я псе равно не позволил бы себя обслуживать! Гениальный Толстой сам выносил ведро. — Вдруг он разразился веселым смехом. — Не хватает еще, чтобы кто-нибудь пришел и предложил чистить мне по утрам зубы…

После утомительных скитаний, полных тщетных поисков и неудач, друзья сели вечером за обильный и сытный ужин. На столе появились изысканные кушанья и вина самых лучших марок. Обслуживающий персонал работал безукоризненно, тихо играла музыка, являясь как бы звуковой декорацией к пьесе на тему о полном утолении голода. Они и в самом деле были голодны как волки. Франя начал понимать, в чем заключается разница между гурманством и пустым желудком…

Но чего-то не хватало! Желудок был полон, а в сердце — пустота! Только теперь Фране стало ясно, что есть еще что-то более ценное, чем самые изысканные кушанья, самые приятные напитки и самая упоительная музыка. Все это имеется в изобилии, мир переполнен земными благами, но Франя жаждал работы! Именно это и оставалось недосягаемой и неисполнимой мечтой, самым желанным из всех сокровищ мира!

Сперва Франя наивно думал, что найдет работу там, где ее оставили другие. Ему хотелось проскользнуть в те щели, которые образовались после их ухода. Но щели не ждали, пока Франя заполнит их, как не ждут круги на воде, когда в нее бросишь камень…

— Я не понимаю! Не могу себе этого представить! — говорил Франя Кириллу, утолив голод и жажду и закуривая. — Ведь освободилось столько мест после того, как ушли эти несчастные, которых мы сагитировали! Работа есть всюду, но только не для нас, только не для тебя и не для меня!

— Есть лишь одна причина, почему мы не можем зацепиться, — ответил Кирилл. — У меня такое недоброе предчувствие, Франя…

— О чем ты говоришь? — испугался тот.

— Мы наделали слишком много шуму со своей пропагандой. Все знают о нас…

— Кто о нас знает? Назови…

— Человеческое общество. Мы провинились перед ним… и теперь оно наказывает нас…

— Как наказывает?

— Сурово и позорно. Тем, что не дает нам работы!

— Но ведь это к нам не относится! Это относится к тем, кто провинился в чем-нибудь другом, но при этом не может жить без работы! Почему они должны наказывать нас, если мы сами не хотели работать?

— Очевидно, Франя, существует две категории людей, которых исключили из общества. Одна категория — это люди, для которых работа — самое ценное в жизни, и в наказание они были лишены ее! Но может быть и обратный случай: я, ты и нам подобные глашатаи свободы — мы относимся ко второй категории! Боюсь, что и нас постигла та же участь, что и нас исключили! Мы бегали среди людей, как паршивые овцы, и сами не знали об этом…

— Но все-таки они нас не могут наказывать…

— Мне кажется, что нас уже наказали! Нас не допускают к работе именно теперь, когда мы поняли ее ценность!

— Может быть, ты и прав! А знаешь, что мне пришло в голову, Кирилл? Что нас сначала заставили голодать, а когда нам захотелось насытиться работой, ее вдруг выхватили у нас из-под носа! Как будто они нарочно довели нас до этого состояния, чтобы иметь возможность наказать нас…

— Так оно и есть, Франя! Но это означает, что общество о нас знает и не даст нам опуститься на дно. Оно прощает даже тем, кто очень сильно перед ним провинился, со временем возвращает им работу, а вместе с ней и честь и человеческое достоинство. Не сразу, конечно! Сначала работенка бывает пустяковая, и все же это уже что-то, что можно назвать работой, а потом постепенно… Ну, в общем все зависит от них и от нас, Франя, и мы дождемся, вот увидишь…

А уже на следующий день — это было в первой декаде июля — им представился подходящий случай.

В сущности, Франя сам его придумал, хотя и не без помощи Кирилла. В парке они проходили мимо огромного золотого памятника, который потускнел от времени. Это была, собственно, целая скульптурная группа, сделанная по старинной картине. Она изображала Ленина на собрании, окруженного его соратниками и врагами. Ленин стоит, чуть наклонившись вперед, и говорит в адрес скептиков, маловеров и нытиков три исторических слова: «Есть такая партия!» Памятник относился к эпохе, когда для отливки статуй и производства плит, желобов и труб применялось золото. Можно было подумать, что так мстила та эпоха некогда проклятому металлу, к которому присохли кровь и пот порабощенных человеческих поколений. Но одновременно это было и его реабилитацией, доказательством того, что и этот металл обладает замечательными свойствами, что и он может быть полезен человечеству.

Кирилл остановился перед памятником и посмотрел на маленький вычищенный кусочек, который сиял, как заря. Осененный внезапной мыслью, Кирилл показал на памятник:

— Вот это была бы работа!

И Франя понял:

— Какая бы это была красота!

На следующий день, в тот час, когда сотни и сотни тысяч человеческих рук пришли в движение, чтобы копать, строгать, писать, рисовать, сверлить, варить, ковать, сажать, сеять и собирать урожай, наверху золотого памятника стоял Франя в рабочем халате с жидкостью для чистки в одной руке и с тряпкой в другой. Разве тряпка не может быть орудием производства, если взять ее всеми пятью пальцами и с ее помощью вернуть вещи первоначальный, незапятнанный вид? Разве рука не устанет при этом, разве ты не чувствуешь радости от того, что чего-то становится меньше, а чего-то больше, разве тобой при этом не руководит стремление сделать все как можно лучше и как можно красивее и довести работу до конца? Разве не появится потом чувство гордости от успешного завершения своего дела?

Франя с таким усердием чистил и наводил блеск, что пот в три ручья лил с него. Он добывал золото под палящим солнцем, которое жгло его с двух сторон — солнце на небе и его отражение в золоте памятника. Казалось, задание было невыполнимым, золото уже почти стало черным в изгибах лица, в ушных раковинах, в завитках волос, во впадинах глаз, которые вблизи совсем не походили на глаза человека. Работа подвигалась медленно, но Франя и не спешил. Ему хотелось сделать памятник таким, каким он вышел из мастерской его творцов.

Когда время, отведенное для работы, истекало до последней секунды, Франя возвращался домой, утомленный и счастливый. Дорогой он долго еще оглядывался, любуясь тем, как постепенно разрывается замшелое покрывало и местами уже сияет чистое золото. Франя не мог дождаться следующего дня, чтобы к положенному часу быть на своем месте, когда и весь город стартовал, отправляясь на работу.

Многие из тех, кто ежедневно проходил мимо памятника и уже перестал обращать на него внимание, теперь останавливались и с удивлением наблюдали за усердным работником и за движениями его рук, которые, казалось, излучали сияние. Одни, торопясь, только махали ему в знак приветствия, другие задерживались, следили за тем, как с каждым днем работа продвигается вперед, и восхищались красотой памятника, будто видели его в первый раз.

— Это была удачная мысль! — закричал кто-то Фране, а другой сказали: Этот человек, наверное, счастлив!

Однажды у памятника остановилась какая-то девушка и, приложив руку ко рту, крикнула:

— Франя!

Он узнал Маргаритку.

— Послушай-ка, слезай вниз с этой колокольни, я хочу тебе что-то сказать!

Франя спускался к ней вниз по лестнице, а она поднималась к нему по ступенькам пьедестала. Он вытер рукавом вспотевший лоб, размазав по лицу грязь. На последней ступени, у подножия памятника, Маргаритка позволила себя обнять.

— Я сегодня свободна! — сказала она, едва дыша в его крепких руках. Бросай все и идем скорее…

Он выпустил ее из объятий, посмотрел вверх и отрицательно замотал головой.

— Только не сейчас! Ты видишь, я не могу. Я тороплюсь, понимаешь?..

Франя выглядел несколько смущенным. Он словно гордился и вместе с тем стеснялся своей гордости.

Теперь уже Маргаритка сама обняла его и поцеловала на виду у всех в измазанную щеку. Они стояли на самой верхней ступени памятника, и их было видно со всех сторон.

— Ах ты мой мавр венецианский! Какой же ты чумазый! Это я только пошутила — иди себе и делай свое дело, а потом приезжав: за мной на машине…

Франина работа приближалась к концу, медленно, но неумолимо. Не оставалось уже почти ни одного местечка, которого не коснулись бы его руки.

Сердце сжималось от беспокойства. Что же дальше?

Что я потом буду делать со своими руками?

Франя часто вспоминал Кирилла. Это он указал ему на блестящий кусочек, который загорелся для Фрапи, как заря нового дня. Тогда они оба одинаково обрадовались и расстались, с тем чтобы на следующий день встретиться у подножия памятника.

Франя думал, что они будут работать вдвоем. Однако на следующий день Кирилл не пришел, и Франя понял — Кирилл проявил благородство. Он отказался от своей доли в работе в пользу друга, предоставив ему целиком это сокровище. Сердце у Фрапи тосковало, а руки ликовали от радости, что им ни с кем не надо делиться работой…

И вот наступил день, когда Франя все закончил.

Этот день должен был в конце концов прийти. Франя явился на место своей работы только для того, чтобы с ней распрощаться. С гордостью смотрел он на памятник, но вместе с тем ему было грустно — он знал, что больше здесь, нечего чистить и лучше ничего не сделаешь. Толочься же на одном месте — это не называется работать. И блеск золота имеет свой предел, который нельзя перейти, как нельзя шлифовать до бесконечности алмаз. Он будет только уменьшаться в объеме, не становясь, однако, более совершенным…

Фране было жаль оставлять свое рабочее место, как каждому работнику тяжело расставаться с законченной работой. В то же время он чувствовал, что в нем самом произошла большая перемена. Теперь он уже не стоял отверженный на берегу огромного потока человеческого труда, проносившегося мимо него. Если он и не был творцом новых ценностей, то по крайней мере был стражем и хранителем уже созданных. Если не ему принадлежала честь сотворения этого замечательного монумента, то он вырвал его своим трудом из зубастой пасти времени и вернул ему молодость.

Оглядываясь назад, в прошлое, Франя вспоминал, как он старался облечь в философские лохмотья свою лень и сибаритство, и вполне сознавал свою вину. Теперь он понимал, что нашел в работе не только прощение, но и новые силы и спасение. Прощаясь с памятником, к которому он больше никогда не вернется, Франя в последний раз остановился на площади и взглянул на скульптурную группу спереди, чтобы лучше ее рассмотреть. На расстоянии отдельные детали слились в живые лица и фигуры.

Вон там пылают вдохновением молодые лица большевиков, а вот поворачивается и уходит какой-то бородач, возмущенный смелостью того, кто вдруг встал и сказал. А надо всем сияет, как солнце, лицо Ленина…

Вернувшись домой, Франя был несказанно удивлен. В его кабинете сидел отец! Он бросился обнимать сына, словно они не виделись много лет, словно было забыто последнее, такое странное свидание после его возвращения из Арктики.

Франя очень обрадовался. Он начал было рассказывать отцу о том, что с ним случилось после их встречи, но сразу же заметил, что отец знает обо всем…

— Я проходил несколько раз мимо памятника…

— Почему же ты меня не окликнул?

— Я с минуту смотрел на тебя…

— Ты бы позвал…

— Я звал, да ты не слышал. «Хорошо работаешь, сынок, — говорил я тебе (но не очень громко), — я приду к тебе, когда ты кончишь работу, и тогда мы побеседуем…»

— Ты пришел как раз вовремя, папа! Я не знаю, что мне делать дальше! Я начал с памятника. Думал перейти потом к следующим, но вот беда — все памятники из золота уже чистят другие…

— На, прочти вот это!

Отец подал Фране номер иллюстрированного еженедельника «Вестник». На уже заранее открытой странице Франя увидел цветную фотографию памятника «Есть такая партия!». На золотом фоне этой скульптуры виднелась Франина синяя спецовка. Во всей фигуре и в движении рук чувствовалось, что человек работает с увлечением. В помещенной ниже статье говорилось о непредвиденных возможностях применения человеческого труда и о человеке, который открыл одну из этих возможностей и указал ее другим.

На второй фотографии сверкала огромная статуя Гения Вечного мира, возвышавшаяся на дворце. Похожий на башню дворец с бесчисленными колоннами и окнами служил как бы цоколем для золотой статуи. Но и здесь золото потеряло свой блеск и потемнело от обжигающего и леденящего дыхания времени. Пора омолодить и эту статую! Автор статьи предлагает использовать Франин опыт. Далее автор писал, что в этой работе было бы целесообразно применить специально сконструированные для этого геликоптеры для чистильщиков и что таким образом отпала бы необходимость воздвигать леса, которые на длительное время обезобразили бы статую Гения.

— Ну, что ты на это скажешь, сынок?

У Франи заблестели глаза.

— Папа!

— Постой, я еще не кончил! Я уезжаю в Арктику. Не знаю, когда мы снова увидимся. Или, может быть, ты хотел бы поехать со мной?

Франя вытаращил глаза. Он пытался что-то сказать, но у него задрожал подбородок. Наконец он промямлил:

— Я… я не знаю. Я еще не пришел в себя от первого сообщения. Мне хотелось бы и то и другое — и вверх, и вдаль… В самом деле, я не знаю, на что решиться. Может быть…

— Я не настаиваю. Но год на севере тебя, несомненно, укрепил бы. Подумай об этом. У тебя есть время. Я уезжаю послезавтра…

Франя находился в нерешительности. Он полюбил свою работу, овладел ею в совершенстве. Как было бы замечательно вознести свои руки и орудия своего труда на такую высоту! Весь город будет на него смотреть. И что увидит? Маленьких мошек, летающих вокруг гигантского Гения с веткой мира в протянутой руке. Общими, незаметными, муравьиными усилиями Гений приобретет новое сияние и еще ярче засверкает над стобашенной Прагой!

— Нет работы хорошей или плохой, тяжелой или легкой, — говорил отец. Всякий труд почетен и делает честь человеку… Однако большая часть общества занята творческой работой. Это художники, ученые, изобретатели, новаторы, астрономы, аэронавты, конструкторы новых машин, исследователи, изыскатели, экспериментаторы. Своей работой они не только создают ценности и повышают благосостояние общества, но и приближают будущее. К работникам творческого труда принадлежат и изыскатели новых трудовых возможностей, ибо изобретать можно как машины, так и работу для них! Все эти люди работают для будущего. Однако естЬ и другие, которые обеспечивают победы работников творческого труда, поддерживают уже достигнутый уровень и стараются продлить существование мира. Они заботятся не только о материальном благополучии человека, но и о том, чтобы на земле, созданной для него, все было хорошо, чтобы былая краса мира не померкла и не потускнела от времени. Вот такие люди и возвращают гениям блеск золота…

К первой категории людей относится и Франин отец. Да и Франя сам, как поэт, по какому-то непостижимому капризу судьбы затрепыхался на мгновение среди них. Падая с этой высоты, он, как ему теперь казалось, ударился головой и сейчас чувствовал себя, как после болезни, и ни о чем не жалел…

А что представляет собой работа в Арктике? Он знал о ней только по рассказам и письмам отца, отдавал себе отчет, что она полна трудностей и опасностей, что человеческая рука до сих пор не подчинила себе полярные бури и морозы. Ведь его мать, Герой севера, погибла там, заплатив жизнью за эту попытку!

Но зато это творческая работа! Определять и создавать Большую погоду на всем северном полушарии! Не только предвидеть и предсказывать, какая погода будет завтра, но точно знать это на весь год вперед!

— Все-таки, папа, — с тобой…

Не могло быть никаких сомнений, что Франя примет именно такое решение. Только было здесь одно «но»…

— Я знаком с девушкой, — сказал Фрапя озабоченно. — Не стану скрывать от тебя, я люблю ее больше всего на свете. Ее зовут Маргаритка.

— А она не поехала бы с нами? Спроси ее!

— С нами? — радостно воскликнул Франя. — Конечно, поехала бы!..

Франя вызвал голос Маргаритки, она ответила сразу же. А вскоре он увидел ее всю, как «на тарелке», во весь рост.

Она только что вернулась с работы, выкупалась и сейчас была в легком халатике. Волосы у нее еще не успели высохнуть.

Прежде чем подойти к экрану и показаться ей, Франя пригладил волосы перед зеркалом.

— Я как раз хотела тебя вызвать, — сказала она ему. — Ты опередил меня буквально па одну секунду. Я по лицу уже вижу, что ты знаешь, что ты уже прочел в «Вестнике». Я рада за тебя…

— А вторую фотографию, с потемневшим Гением, ты тоже видела?

— Да, да, видела и немного испугалась. Ну ничего! Я же знаю, тебя бесполезно отговаривать, полезай туда, раз ты считаешь, что без этого жить не можешь и что для смелых нет другой работы, требующей во сто раз больше смелости…

— Есть такая работа! — перебил ее Фрапя.

Слова сами, помимо его воли, сложились в эту крылатую фразу, настолько глубоко она врезалась в его память за время работы над скульптурой.

Франя стал с увлечением рассказывать Маргаритке об этой другой возможности, о том, как он представляет себе новую работу, и что от нее, от Маргаритки, зависит, чтобы эта возможность стала действительностью…

Когда он кончил, на несколько минут воцарилась тишина. Франя видел, что девушка слабо улыбается.

— Как ловко ты поймал меня! Ах ты какой! Что мне с тобой делать? Лети себе хоть на Млечный Путь, я заранее вижу, что тебя не удержать здесь. Но только один! Понимаешь? Я останусь здесь со своими бутербродами и соусами! Ни за что на свете я не откажусь от этой радости…

— Поедем! Поедем со мной, Маргаритка! — упрашивал ее Франя. — Если ты меня действительно любишь, ты должна ехать!

— Не проси напрасно! Я не поеду! Не потому, что боюсь, ты не думай!

— Тогда и я не поеду! Так и знай!

— Ты, Франя, поедешь! Ты должен ехать! Я не буду, не хочу и не могу тебя удерживать, потому что я люблю тебя. Не знаю, поймешь ли ты меня! С моей стороны это была бы трусость, помноженная на эгоизм, если бы я ради себя старалась тебя удержать. Обязательно поезжай! Мы будем переписываться, разговаривать на расстоянии. Сколько времени ты там пробудешь?

— Год!

— Ну, это можно выдержать! А, когда ты вернешься, опаленный морозами и снежными бурями, придешь ли ты ко мне согреться?

— О моя голубка! Моя заря жемчужная!..

Франя мог бы до бесконечности ласкать ее нежными словами, но образ Маргаритки, постепенно бледнея, начал исчезать, пока совсем не растаял в ярком свете.

За день до отлета Франя прощался с Прагой.

Ему хотелось еще раз взглянуть на Старую Прагу, свидетельницу стольких исторических событий. Туда можно было легко попасть за пять минут по центральной линии подземной дороги.

В сопровождении отца он вышел из метро на Вацлавском бульваре, доходившем теперь до Рыцарской улицы. За ней начинался заповедник Старого города. Они прошли по одному из посеревших, таинственных проходов через дворы старинных домов я вышли на Рыночную площадь.

Каждый камень здесь был освящен столетиями.

Тут проходила история чешского народа, и здесь она останавливалась, словно это место ей особенно полюбилось. Здесь оставляла она свои заметки и следы своих шагов. Вое сохранилось таким, как было прежде, или возвратилось к своему первоначальному виду. Рынок Старого города стал Пантеоном рзволюции. А построенное позднее монументальное здание ратуши, прилепившееся к башне и портившее ожерелье домов с фронтонами в стиле барокко, было уже снесено, как ошибка XIX столетия. Остались только наиболее живописная часть площади, прилегающая к Малому рынку, окруженная старинными домами, которые некогда принадлежали членам городской думы, да Башпя с курантами апостолов. В течение многих лет и столетий апостолы каждый час отправлялись в путь, неизменно вызывая наивное удивление зрителей.

Толпы иностранцев ждали их появления — белые, турки и монголы, японцы и арабы, индийцы и индонезийцы, абиссинцы и эскимосы. Прага очаровывала всех, кто хоть раз побывал в ней. Вновь и вновь она манила и привлекала к себе даже особенно избалованных членов «Братства путешествующих», ходящих, ездящих и летающих по всему свету, которые умели оценить все то прекрасное, что сохранила Старая Европа из своих исторических сокровищ.

Прага — город поэтов и влюбленных, они съезжаются в нее со всех концов света. И, как бы ее ни называли в истории, она соответствовала всем этим названиям. Она была золотая и стобашенная, королевская и венценосная, стольная, единственная и желанная, благородная и трижды почитаемая, любимая и любимейшая — город, «само имя которого звучит как музыка»…

Франя с интересом осматривал все, как бы перелистывая страницы истории. Готическое средневековье с колючими башнями Тынского костела, которые непостижимым образом возвышаются над двумя домами, одним побольше, а другим поменьше, — так было издавна, так должно быть всегда. Памятник Гусу в стиле «модерн» — это тоже история, свидетельство расцвета молодой буржуазии, борющейся против национального угнетения. А дальше — балкон дворца Кинских[8]

Они бродили по заповеднику Малой страны[9] с дворцами феодалов, поднялись по Нерудовой улице, мимо дома «У двух солнц», вверх на Град — резиденцию чешских королей и президентов, наш второй Пантеон, увенчанный костелом святого Вита, который темнел здесь, как неповрежденный гигантский кристалл, очищенный от наносов готических веков…

Они вышли на небольшую площадь на Граде и увидели город. У них даже дух захватило — такая панорама открылась перед ними. Город дворцов, башен и куполов в нежной дымке реки, похожий на головокружительную мечту. Там, в бесконечной дали, белеют, точно легкие облака, гигантские столбы высотных зданий Новой Праги. А надо всем этим царит Гений, возвышающийся на дворце Вечного мира. Он сливается с перламутровой чашей неба, его скорее угадываешь, чем видишь…

Утомленные долгими скитаниями, отец с сыном вошли наконец в маленький ресторанчик, который с незапамятных времен был известен под названием «На Викарце», и попросили карточку вин.

— Следуя обычаям той эпохи, — пошутил отец, мы выпьем сегодня шампанского из погребов тройских виноградников…

Но Франя вдруг загрустил, и даже бокал шипучего вина прямо со льда не смог рассеять его грусть.

Он вспомнил Кирилла. Напрасно он надеялся, что пропавший друг все же отзовется, придет повидаться с ним. Кирилл не приходил…

— Со всеми я попрощался, — говорил Франя отцу. — Со всеми, кроме одного, с кем мне больше всего хотелось проститься. Он был моим самым лучшим другом. То, что мы вместе с ним пережили, папа, было таким невероятным, таким удивительным! Теперь мне кажется, что все это я переживал в каком-то гипнотическом сне. Он так и не объяснил мне многого. Но, сколько, я ни искал его, все напрасно — он как в воду канул…

— Не Кирилл ли это? — как бы невзначай спросил отец.

Франя даже рот раскрыл от удивления.

— А разве ты его знаешь, папа?

Отец многозначительно улыбнулся и мягко положил руку на руку сына, словно успокаивал его.

«Все в порядке», — как бы говорила рука, и в ней чувствовалась какая-то благодатная сила…

— Ты был болен, Франя, тяжело болен. Я пришел в ужас, увидев тебя, необходимо было что-то предпринять. Ты помнишь, как я говорил, что тебе следовало бы лечиться? Теперь, когда ты уже здоров, ты можешь узнать обо всем, я не боюсь, что возникнут какие-либо осложнения. Разве только ты будешь удивлен…

Франя опустил глаза и в смущении вытянул руку из-под руки отца.

— Кто же такой Кирилл?

— Доктор Кирилл — профессор санатория для лечения характеров…

— Но я же не был ни в какой лечебнице, — тихо возразил Франя.

— Конечно, не был. Я знал, что мне не удастся тебя туда затащить, что ты еще больше будешь упрямиться. Многие пациенты лечатся вне лечебницы, они находятся под наблюдением психиатров…

— Так вот в чем дело! — воскликнул с горечью Франя. — Не большая дружба, а большой подвох! Друг оказался психиатром! Дружба — ха! Опека, врачебное вмешательство, а не дружба — о, какой же я был дурак!..

Калоус-старший озабоченно взглянул на сына.

Потом нерешительно сказал:

— Очевидно, я все же не должен был тебе этого говорить. Ты еще не подготовлен…

Франя испугался. Но тут же опомнился.

— Нет, нет! Скажи мне все! Я знаю, что так должно было быть! Я уже совершенно здоров, но, пойми, я же все-таки любил его…

Отец в знак согласия кивнул головой.

— Я понимаю. Он тоже тебя любил. И, кроме того, он вылечил тебя!

— Да, да, я благодарен ему за это! Но еще столько остается для меня неясного, как объяснить все это…

Франя погрузился в воспоминания о минувших днях. Совсем в другом свете предстали перед ним все встречи и знакомства, все затруднения и неудачи, неожиданности и случайности. Все они, значит, были вызваны искусственно и преследовали единственную цель — наставить на правильный путь одного человека, члена общества! Каплю воды, которая вышла из повиновения! Одну клеточку организма, которая лишилась рассудка!

Чего только не предпринимал Кирилл, чтобы его вылечить! Как мудро «р обдуманно он действовал, безошибочно приближаясь к намеченной цели! Франя рассказал отцу о заговоре в ресторанчике «У Шимачков». Значит, повар тоже был в сговоре с Кириллом?

— Не могу тебе сказать, меня здесь не было, ответил отец. — Я знаю только, что лечебница располагает огромным аппаратом, что в ее распоряжении находится добровольное общество содействия, что у нее есть свои предприятия…

— Неужели это возможно? — изумился Франя. Сколько пришлось ему со мной повозиться!

— Не так уж много. Ты был не первым и не последним из тех философов лени, которых лечит и возвращает обществу Кирилл. Потом они наверстывают то, что упустили, и становятся прекрасными работниками!

— Так, значит, ужасный ресторанчик «У Шимачков», горький кофе, потухший свет во время игры в шахматы, автоматы без «Венер», фильм, прервавшийся на самом интересном месте, испорченный лифт и карабканье по лестнице — все это повторяется, как на конвейере, изо дня в день, для всех лентяев одинаково? опросил Франя, уже смеясь.

— Я думаю, что Кирилл имеет в распоряжении гораздо большие возможности, чем те, что он тебе продемонстрировал. Далеко не все случаи одинаковы, наоборот, каждый в своем роде…

— А какой я был случай?

— Довольно упорный. И опасный! «Я переубедил короля трутней», — сказал мне Кирилл.

— А разве ты с ним разговаривал, папа?

— Я был у него в лечебнице…

— Расскажи, что он говорил тебе обо мне…

— Он говорил, что очень весело проводил с тобой время, что привязался к тебе и считает твое излечение одним из самых больших своих успехов. Извинялся, что не может прийти пожать тебе руку на прощание, так как занят новым случаем, трудным и очень сложным…

— И все же я люблю его! — воскликнул Франя.

— Да, чтобы не забыть: эта статья с фотографией в «Вестнике» написана им. А как он обрадовался, когда я ему сообщил, что ты летишь со мной в Арктику! Сказал, что непременно напишет тебе…

— Еще один вопрос не дает мне покоя, — вспомнил Франя. — Мне хотелось бы знать: сейчас много работы или нет? Когда я ничего не хотел делать, мне казалось, что вроде и никто не хочет. А когда я стал искать работу, она вдруг исчезла!

— Думаю, что это относилось ко второй частп воспитательного плана Кирилла. Это он привел тебя к памятнику «Есть такая партия», это оп вычистил маленький кусочек, желая показать тебе, что работать — значит чистить золото, возвращая ему первоначальный блеск.

— Но ты так и не сказал мне, много сейчас работы или нет.

— На этот вопрос нетрудно ответить. Для тех, кто хочет работать, работы выше головы. Ее становится все больше и больше, ее не убывает, а, наоборот, все прибывает. Не хватает ни человеческих рук, ни машин, ими сделанных. Одна работа порождает ряд других, совершенствование мира никогда не будет доведено до конца…

— А может наступить такое время, когда в работе вообще не будет надобности? Когда человек перестанет чувствовать необходимость и желание трудиться?

— Такое время наступит только тогда, когда исчезнет мир. А пока будет существовать человек, будет существовать и работа. Конечно, в других формах. Сейчас труд является делом чести, если это не развлечение и не игра. Но неутолимая любознательность заставит человеческий разум подниматься все выше и выше. Он будет изобретать все новые и новые машины, будет открывать новые связи и закономерности важных и второстепенных явлений, чтобы однажды, когда приблизится конец нашей планеты, человек был подготовлен к переселению на другую планету…

— А в том санатории, папа, лечат только лентяев?

— Ну что ты! Там излечивают гордость и заносчивость, эгоизм, чувство неполноценности и трусость — да разве вспомнишь о всех дефектах человеческого характера, которые время от времени проявляются…

Через два дня после этого разговора Франя с отцом сели в экспресс на линии «Север-Юг». У них была отдельная кабина, которая могла удовлетворить самые высокие требования. Они летели на остров Диксон, где находилось отделение Полярного института Большой погоды.

Когда самолет поднялся на положенную высоту, он закружил над городом. Статуя Гения стала быстро приближаться, и Франя увидел вблизи огромное лицо, казавшееся сердитым и насупившимся.

А когда они пролетали мимо, ему почудилось, будто Гений замахивается веткой и хочет ударить Франю за то, что Франя его покидает, подыскав себе более интересную работу. Но вместе с тем Франя был очень рад, что принял именно такое решение!

А потом, когда самолет стал удаляться, лицо Гения прояснилось, стало более человечным и осветилось улыбкой. И поднятая рука, державшая ветку мира, уже не угрожала, а словно махала на прощание, напоминая о будущей встрече…

Я не стремлюсь написать научно-фантастический роман, действие которого происходило бы в утробе межпланетного воздушного корабля или на какой-нибудь планете, дабы иметь возможность спустить с цепи всех бесов своей фантазии. Против воздушного корабля я не возражаю. Почему бы и не быть воздушному кораблю? Но только не в начале, а в самом конце романа!

В центре внимания должен оставаться человек!

Люди, которые еще обеими ногами стоят на твердой земле, но уже готовятся в путь. Покуда они здесь со мной, на земле, я крепко держу их в руках.

Они не перестают быть отцами, братьями, мужьями и возлюбленными, связанными с землей тысячами нитей человеческих отношений. Но, как только они вступят на корабль, в тот же миг они становятся членами экипажа. Они будут капитанами, радиолокационниками, техниками, физиками, математиками, а не просто людьми! В рассказе ракета будет уже подготовлена к запуску. Я доведу своих героев до этого места, до подножия ракеты, а там — прощайте!

Самое важное, чтобы и в этом рассказе главным героем осталось чудесное человеческое сердце, а не чудесные машины!

Написать рассказ, за который я теперь принялся, — рассказ о воздушном корабле, меня, собственно, надоумил Карел Вейнар, с которым нас свела счастливая звезда! Именно при знакомстве с этим человеком, астрономом, работающим под куполом Петржинской обсерватории[10] у рефрактора, направленного на Луну, у меня и возникла эта мысль.

Карел Вейнар — самый младший из сотрудников народной обсерватории. Свою трудовую жизнь он начал в качестве продавца в магазине «Источник»,[11] но не выдержал на этой работе и года. Мечта разглядывать звезды в телескоп привела его на Петршин. Сначала он работал там служителем, посыльным; в течение многих лет ему разрешали только стирать пыль с приборов и держать их в порядке, пока наконец он не стал лаборантом и был допущен к самостоятельной работе. Карел Вейнар был самоучкой. Своей цели он мог бы, конечно, достигнуть и более легким путем, если бы терпеливо проучился в соответствующем учебном заведении. Но пана Вейнара слишком сильно обуяло страстное желание моментально, сию же минуту начать заниматься звездами, и все остальное было отброшено в сторону.

— Во всяком случае, мое положение лаборанта гораздо лучше, — утешал себя Вейнар, — чем положение многих бедных ученых, живших при капиталистическом строе, которые должны были, помимо науки, еще как-то зарабатывать себе на хлеб, чтобы не умереть с голоду. Известно, например, что один астроном начал свою карьеру калькулятором, другой работал на пивоваренном заводе. Из исследователей, изучавших кометы, один был литографом, а другой жестянщиком; кто-то из астрономов был судебным писарем. Гершель вначале был музыкантом.

Астроном, открывший периодичность солнечных пятен, был фельдшером, ученый, открывший спутники Марса, был по профессии плотником…

Итак, Карел Вейнар — специалист-астроном, но, несмотря на это, он сразу же понял, что мне нужно, как только я заговорил о Марсе! Он, как говорится, знает назубок научные труды старого советского астронома Г. А. Тихова, применившего для наблюдений и фотографирования природы на Марсе цветные фильтры. Тихов является, собственно, основоположником так называемой астроботаники, новой отрасли науки, изучающей природу на других планетах.

Тем не менее у Карела есть и свои собственные, несколько фламарионовские предположения относительно природы на Марсе. От коллег он, очевидно, скрывает их, но меня он посвятил в свою тайну — откровенность за откровенность!

Я познакомился с ним поближе, несмотря на значительную разницу в возрасте. Будучи селенологом, Карел занимался изучением поверхности Луны при различном освещении. Как я уже говорил, он любит и помечтать: представляет себе Луну в роли пересадочной межпланетной станции с герметически закрывающимися гаражами для ракет, складом горючего, электростанцией и гостиницей для звездоплавателей. Вполне возможно, что, мечтая вместе со мной, Вейнар просто отдыхает. В другое время он, как рыбка, носится в море своих астрономических цифр и даже пути комет высчитывает с такой же точностью, с какой раньше, стоя за прилавком, подсчитывал на листочках общую стоимость покупок, сделанных хозяйками.

По вечерам мы бродим вместе с ним по петржинскому парку, а если небо безоблачно, заходим в обсерваторию. Когда не бывает посетителей, Вейнар усаживает меня у рефрактора и независимо от того, в какой четверти находится Луна, направляет объектив на ее застывший рябой лик. Он показывает мне на Луне Альпы, Кавказ и Пиренеи, кратеры, похожие на следы от оспы (их будто бы до тридцати тысяч), и безводные «Море Ясности», «Море Изобилия» и «Море Кризисов», вся красота которых заключается в их названии.

Когда я в первый раз поздним вечером провожал Вейнара домой, я. сам не знаю почему, обрадовался, увидев, что он живет в Новом поселке; о его жителях я записал себе в дневник несколько мыслей.

Вот человек, который вполне заслуженно получил такую квартиру!

— Особенно зимой я чувствую, — сказал он мне, — какое мне привалило счастье. Когда меня кто-нибудь спрашивает, как у меня обстоит дело с углем, мне бывает просто стыдно признаться, что я к углю не имею никакого отношения, что зимой тепло присуще моей квартире, как воздух, как свет…

С каждым днем я узнаю его все больше и все больше начинаю ценить его. Он любит здороваться с людьми; с каким чувством произносит он «добрый день» и «добрый вечер» — не как обычную фразу, а как сообщение о радостном факте, которым надо поделиться с остальными. То и дело он останавливается, встречая кого-нибудь, и расспрашивает:

— Ну, что дома? Все здоровы? Я очень рад… — И он говорит это таким тоном, что ему верят. Ведь он действительно рад, что его друзья и их домашние здоровы!

Или же спросит:

— Ну а как Милочка и Верочка? Ты, конечно, не нарадуешься на них, правда? Передавай большой привет, очень большой привет — только не забудь!

Многие приглашают его в гости.

— Приду, обязательно приду! Я всегда так хорошо себя чувствую у тебя…

Все знают, что он не придет, но что он обязательно пришел бы, если бы у него было время, и прощают ему.

Сначала я думал, что это все его знакомые. Но теперь я понял, что Карел здоровается и с почти незнакомыми людьми, с которыми он, может быть, когда-то и где-то встречался. Он вежливо приподнимает шляпу и улыбается им. И люди с удовольствием встречаются с Карелом и любят пускаться с ним в разговоры.

— Привет, пан Вейнар! Так сколько же звездочек на небе? — спрашивает Вейнара женщина в платке, дружески улыбаясь. Она несет в сетке узенький и длинный батон хлеба, напоминающий пойманного угря; не дожидаясь ответа, женщина идет дальше со своей покупкой.

— Как дела, пан Вейнар? — окликает его с другой стороны улицы невзрачный человечек неопределенного возраста. — Когда мы полетим на ракете на Луну?

— Когда мы столкнемся с кометой? Где кончается вселенная? — засыпают его шутливыми вопросами, на которые не нужно и отвечать. В этих вопросах улыбка и радость, что они его знают, что встретили его, что у них есть о чем поговорить с ним и что он «их», хотя он и астроном.

— Кто это? — спрашиваю я Вейнара о женщине в платке.

— Право, не знаю. Я незнаком с пей. Может, она ходила в магазин, где я стоял за прилавком…

Все его знают здесь, а он никого не знает. Но это не мешает ему любить людей.

Однако такое его отношение к людям не распространяется на молодых девушек. Их Карел просто игнорирует. Если мимо нас проходит хорошенькая девушка, он быстро опускает глаза или отворачивается. Карел признался мне, что еще ни разу в жизни ни за кем пе ухаживал.

Не могу поверить, что при всей его работе у него не нашлось бы нескольких минут для любви.

Он вычисляет логарифмы расстояний, выраженных в световых годах, анализирует спектры звезд и читает по ним их биографии, изучает русский и английский языки, чтобы иметь возможность черпать знания из сокровищницы мировой астрономии, — не припомнишь всего, чем только он ни занимается!

Но ведь ухаживать за девушкой — это не менее важно для молодого человека!

Неужели нельзя найти минутки па интимный шепот, на легкое прикосновение к волосам, на пожатие девичьих рук при свете луны, которая в этот момент не должна быть только мертвым небесным телом, а, скажем, золотым дукатом па вечернем небе, или лампионом, или апельсином?..

— Девушки подождут. Они не уйдут от меня. Их я оставляю на конец, приблизительно так рассуждал Карел.

Но если когда-нибудь он увлечется, то будет гореть, как сноп соломы. Вейнара нельзя назвать красавцем, но счастлива будет та рыбачка, которая однажды поймает его в свои сети…

Теперь я уже знаю, в чем тут дело. Просто юноша ужасно робок. Как он покраснел, когда я знакомил его с Либой! Вчера вечером я привел ее в обсерваторию. Она хотела посмотреть на фиолетовое сияние Беги, о котором я ей рассказывал.

Карел был застенчив, точно девушка. Я заметил, как глаза у Либы сверкнули лукавым огоньком, и сразу же смекнул, что она хочет подшутить над Карелом. Ну нет, моя милая! Я беру Карела под свою защиту, в случае ecли твои гляделки вскружат ему голову! Но он, наверное, не клюнет, душенька!

Было как раз полнолуние, неровная поверхность луны казалась плоской, моря напоминали жирные пятна в тарелке с супом. Карел путался, перечисляя названия горных хребтов, и извинялся, как будто он был виноват в том, что во время полнолуния солнечные лучи падают на луну вертикально и поэтому горы не отбрасывают теней. Но Либе все это было совершенно безразлично, и, слушая объяснения Карела, она больше смотрела на его лицо, чем на Луну.

А когда настало время уходить, я предложил Карелу проводить нас. Но у него вдруг оказалась масса работы по подготовке к следующему дню.

Так мы с ним и распрощались, Либа — немного холодно, обидевшись, что ей не удалось привлечь его внимания.

-. Скажи, пожалуйста, дядя, где ты выискал этот метеор? — спросила она М'еня с ироническим удивлением, когда мы спускались вниз с последним вагоном по подвесной дороге.

— Это же герой рождающегося рассказа о воздушном корабле! Он самый лучший из всех тех, кого я нашел, без малейшего пятнышка. Милый, чистый, скромный, робкий, простодушный и хороший человек. Anima Candida — светлая душа…

— Так, значит, тебе уже никого больше не нужно? — ввернула Либушка немного угрожающе.

— Почему не нужно? Очень нужно! Я даже требую! Хочу! Прошу! Мне помнится, Либушка, — я взял ее нежно за локоть, — ты о чем-то говорила мне, когда я недавно встретил тебя у новостроек. Что ты готовишь для меня героя, нового человека, что только ради меня что-то предпринимаешь, кудато провожаешь его, не так ли? Все это меня тогда скорее обеспокоило, чем обрадовало, учти!

Либа умолкла, очевидно мучительно обдумывая, что она мне должна сказать и может ли открыть пе редо мной свои карты. Мы уже приближались к ее дому.

— Поделись со мной, Либа, выложи все начистоту! Кто он такой?

— Это редактор «Нашей правды», — сказала она вдруг тихо. — Человек, который относится к будущему, добрый и прекрасный душой и телом. Но он слепой…

— То есть как слепой? Слепой редактор?

— Я не шучу. Он слепой на оба глаза…

Либа опять замолчала.

Я тоже молчал и ждал. Я был поражен и не находил слов. Мысленно просил прощения у нее. Как это я сразу не догадался!

— Либушка, — начал я после долгого молчания, — расскажи мне все! С самого начала, все по порядку!

— Что ты еще хочешь знать? — отрезала Либа, переходя вдруг в наступление, словно собираясь со мной спорить. — Я хожу читать ему вслух. Разве в этом есть что-нибудь плохое? Но уже поздно, до свидания!

На этом мы и расстались…

Первая часть рассказа уже написана.

Лицо пани Ксении, матери моего будущего героя, напоминает лица трех женщин из нашего мира, сливающиеся в моем воображении воедино. Во-первых, бесконечно милое и улыбающееся лицо пани Вантоховой, когда она торопливо идет с покупками по нашей улочке, немного побледнев, с растрепавшимися пепельными волосами, в серых брюках; проходя мимо, она каждый раз хвалит что-нибудь в моем садике.

Во-вторых, отражающее материнскую гордость лицо женщины в платке, которую я случайно видел в троллейбусе, она усаживала на сиденье рядом с собой всех своих пятерых одинаково одетых мальчиков. Но пани Ксения будет похожа и на одну из моих двоюродных сестер, ее трегически прекрасное лицо всегда привлекало мое внимание, когда бы я пи перелистывал наш семейный альбом. На фотографии в альбоме, сделанной в конце прошлого века, у моей незнакомой кузины высокая прическа, которую завершает жуткая шляпа с широкими полями и целым птичьим гнездом. Но даже безобразный головной убор не может изуродовать удивительно красивого лица, в выражении которого словно запечатлелся момент перехода от полной покорности к протесту. Эти три различных образа возникают перед моими глазами, когда я представляю себе лицо пани Ксении, сын которой собирается лететь в космос…

А прототипом пани Елены, бабушки моего героя, послужила шустрая старушка Кроупова с ее связанными в небольшой узелок черными волосами, с мелкими, удивительно белыми зубами, которые, однако, составляли лишь часть ее туалета.

Только герой у меня не получается. Он сердит меня и в жизни, и в рассказе. Мы не виделись с Карелом с тех пор, как я был у него вместе с Либой.

Свинцовая завеса туч повисла между небом и землей. Пошли ливни, три купола обсерватории были закрыты, только одно оконце светится в тумане среди мокрых кустарников. А над головой пустота и полная тьма, настолько беспросветная, что она кажется вечной, будто никаких звезд не существует и никогда и не было…

Я ошибся со своим астрономом. Его смущение в присутствии нашей Либушки не было вызвано робостью перед девушками, а имело другие причины.

Карел влюбился. Это факт. По вечерам он гуляет не со мной, а с девушкой или сидит с иен в обсерватории. Он совершенно счастлив, а когда видит меня, приходит в замешательство, как бы стесняясь за свое счастье, как бы извиняясь и прося у меня прощения. Ее зовут Аленка. Она немножко выше его, с серыми глазами. На первый взгляд кажется, что она выставляет напоказ свое милое личико — любуйтесь, мол, мною, — но это только первое впечатление, и то если она молчит. Стоит ей заговорить, становится ясно, что она и не подозревает о своей гордости. Она сразу же покорила меня. По профессии она химик.

В ней Карел нашел для себя звезду первой величины и красоты. Я в шутку сказал, что готов взять шефство над их любовью. Аленка, смеясь, приняла мое предложение. Мы тотчас же поняли друг друга. А Карел надулся, очевидно ревнуя. Ну и дурак!

Только что от меня ушли мои племянники, Владимир и Иван. Это младшие братья Либы. Ивану семь лет, Владимир на три года старше. Если в присутствии Либы я молодею, то в обществе этих мальчиков я словно возвращаюсь в мальчишеский возраст: начинаю думать и говорить так же, как и они.

Мне не нужно притворяться. В мире столько вещей и проблем, на которые взрослые уже не обращают внимания, потому что давно преодолели их, но которые открывают и решают мальчишки. Тайны и проблемы, путешествия и секреты этих заговорщиков, будущих техников, поэтов и мыслителей, — все это и составляет юность мира.

Чудесные мальчики! Я в детстве не мог и мечтать о том, как теперь живут мальчишки! А как они будут жить завтра, через сто тысяч завтра! Мне кажется, что всех детей можно отнести к категории избранных, которые в любой момент могут вступить в Страну «замечательных красот, которые будут созданы»…

Это и есть те — непорочные…

После продолжительного перерыва я снова встретился с моим приятелем Франтишеком. Он радостно бросился ко мне.

— Как хорошо, что я тебя вижу! Сколько раз я вспоминал о тебе! Ты все еще пишешь тот фантастический роман?

— А в чем дело? — спрашиваю я осторожно.

— Если не пишешь, то начни писать! Не поддавайся никаким уговорам!

— Но ты же сам…

— То было тогда. Времена меняются, а с ними и наши взгляды! Послушай меня, не обращай ни на что внимания и немедленно принимайся за дело! Пиши научно-фантастический роман!

— Ты это серьезно говоришь?

— Нам нужны такие книги, в которых нашли бы отражение и беспредельные возможности человеческой воли и разума, и воплощение мечты в действительность, триумф максимальной смелости над максимальными препятствиями! Книги о солнечном коммунистическом будущем…

— Насколько я помню, — проговорил я, — прошлый раз ты советовал мне ничего не выдумывать и держаться, так сказать, за юбку нашей современности.

— Конечно, конечно, — сказал Франтишек поучительно. — Это основа, это базис. Но я установил, что социалистический реализм является садом, в котором можно выращивать и фантастические орхидеи. Приключенческая и фантастическая литература — это определенный жанр! Ты понимаешь? На фантастической основе могут возникнуть глубоко реалистические произведения! Возьми хотя бы «Путешествия Гулливера в страну великанов и в страну лилипутов», или «Шагреневую кожу» Бальзака, или «Войну с саламандрами» нашего Чапека, или же «Баню» Маяковского! Разве кому-нибудь мешает фосфоресцирующая женщина только потому, что это противоречит законам природы? Разве из-за этого нужно отвергнуть это замечательное произведение?

Я полностью разделял мнение Франтишека. Он выражал и мои чувства. И только одно мне не нравилось: все это было уже раньше написано в «Литературной газете», теми же словами или еще лучше, а Франтишек говорил об этом так, словно открывал Америку… Он интересовался, что я сейчас пишу и не могу ли я рассказать ему об этом.

— Почему бы не рассказать! Я взял на мушку героя, который собирается подняться к звездам на воздушном карабле с атомным двигателем…

— Вот как! — воскликнул Франтишек с издевкой в голосе. — А еще быстрее никак нельзя? Вы, фантасты, просто обойтись не можете без атома! Если скорость, то по меньшей мере скорость светового луча! Тебя уже не удовлетворяет самолет, летящий со скоростью звука? Ну ладно, выдумывай что-нибудь и побыстрее звука, но только не переходи границы возможного! А эти атомные двигатели и всякие подобные штучки, извини за откровенность, приводят писателя к злоупотреблению наукой и к нелепым выдумкам! По моему скромному разумению, можно выдумывать и мечтать, но только в пределах ближайшей пятилетки…

— Вот оно что! — улыбнулся я. — Спасибо за наставление! Значит, вместо смелой мечты ты хочешь предложить читателю изобретения, которые, можно сказать, носятся в воздухе?

— Только так и не иначе, — с удовольствием подтвердил Франтишек. Наконец-то ты понял.

— Понял, но книгу издадут не сразу! Пока она попадет в руки читателей, изобретение будет закончено, а может быть, и успеет сгнить…

— Пока его начнут применять, пройдет некоторое время — это делается не так скоро…

— Скорее, чем издаются фантастические романы!

— Не будем спорить!

— Ты же читаешь Литературку! Вспомни, о чем писала перед съездом в читательской анкете молодежь! «Мы хотим хоть немножко пожить в будущем, хоть одним глазком заглянуть в него, посмотреть, каким оно будет…» — С тобой трудно говорить, — закончил Франтишек разговор в своей обычной манере. — А в общем пиши, как тебе нравится!

Я был очень удивлен. Ко мне пришла с жалобой Аленка Моутеликова. Она была возмущена поведением своего Карлоуша. Да и как не возмутиться! Он не хочет лететь в составе научной экспедиции в СССР на конференцию астрономов, которая состоится па следующей неделе в Ленинграде. Причина — ревность. Карлоуш, оказывается, ужасно ревнует.

Просто невыносимо!

— Но ведь я его люблю! — Она взглянула на меня своими большими серыми глазами и тут же опустила их. — Если у него серьезные намерения, я могу за него хоть сейчас выйти замуж! Но он ведет себя, как маленький ребенок! Держится за мою юбку, не разрешает ни постоять ни с кем, ни посмотреть, ни улыбнуться, ни слова сказать…

— Вы должны его понять, Аленка! — сказал я. — Он еще ни разу ни за кем не ухаживал. Вы его первая любовь. Он по уши влюбился в вас.

— Я все это лучше вас знаю и стараюсь понять, но дело не только в этом. Он ужасно отстал от жизни. Знает о каждом астероиде, о всем, что случается в небе, что происходит в галактиках, а где находится парк имени Юлиуса Фучика, не знает! Он даже не подозревал, что Манеж Пражского Града преобразован в картинную галерею, никогда не был на Страгове[12] в Архиве памятников письменности, хотя Архив находится всего лишь в нескольких шагах от обсерватории! Я взяла его с собой в Реалистический на «Мирандолину» Гольдони, и тут его охватила страсть к театру! Ему захотелось бывать в театре каждый день! Теперь он наверстывает упущенное, начинает открывать Прагу, когда ему нужно ехать в Ленинград! Говорит, что без меня все лишено для него всякого смысла. Вот он и стережет меня, как Цербер…

— Карел должен ехать в Ленинград! — сказал я.

— Пожалуйста, уговорите его! Что бы за это дали другие…

Аленка начала говорить о его карьере астронома, которую он подвергает риску, высказала и много других практических соображений. В каждом слове чувствовалось, что и она думает о будущем, но только о близком, маленьком и все же по-женски дальновидно и по-матерински мудро, — о своем собственном будущем!

На прощание она протянула мне руку и очаровательно улыбнулась серыми глазами.

— Вы приняли шефство над нашей любовью. Ну и действуйте! И еще одна просьба: Карлоуш не должен знать, что я была у вас! А то он растерзает меня. Это — наша общая тайна… — Она приложила пальчик к губам. — Ни гу-гу!

ЗВЕЗДА И ЖЕНЩИНА

Пани Ксения Бернардова была убита горем. Ее старший сын Петр и восемь его товарищей собирались взойти на реактивный воздушный корабль, готовый совершить далекое путешествие в космос. Это была не первая атомная ракета, которая снялась с якоря земного тяготения.

Но как раз на первой ракете, которая уже никогда не вернется, был и Криштоф Бернард, руководитель экспедиции, муж пани Ксении.

Прошло три года с тех пор, как он улетел на Луну, но всякий раз, когда пани Ксения смотрит вверх, па холодный свет Луны, ее глаза наполняются слезами. Там где-то покоится вместе со всем экипажем и ее муж, там, на огромной высоте, находится кладбище героев. На площадях и в парках, на берегах озер и морей, на вершинах гор им воздвигнуты памятники разной величины, изображающие героев в разных видах, но разве эти памятники, этот металл и камень, разве они заменят его сердце, его ласковую улыбку, его руки, которые гладили ее с такой любовью? Даже праха их не осталось на земле…

Едва Ксения перестала оплакивать своего Криштофа, как приходится прощаться с Петром, ее гордостью и надеждой, ее первенцем, на которого она перенесла всю свою любовь и заботу.

Будто ему тесно здесь, будто ему не хватает места на этой земле, будто она жжет его — мечтателя и чудака, охваченного страстным стремлением принять участие в безумном приключении. О, пусть бы он летел на край света, пусть хоть на Южный полюс, только бы у него была земля под ногами, надежная, твердая земля, которую чувствуют и ее ноги. Но туда… Можно считать, что он уже погиб, отошел в вечность…

«Путник» вылетает завтра в десять часов, а сейчас пробило как раз десять. Еще один день и одна ночь. Завтра в этот час весь мир, подняв голову, будет смотреть вверх. Все газеты поместили фотографию астроботаника Петра Бернарда. И ее, Ксению, прославляют пером и кистью как жену одного из первых путешественников в космос и мать и продолжателя. Но — увы! — все это не радует ее…

Пани Ксения боялась потерять своего первенца н любимца. В глубине души она не могла поверить в поляую безопасность полета и успешное завершение экспедиции. Она знает, что теперь экспедиции возвращаются; некоторые экспедиции уже вернулись, а другие находятся на обратном пути. Но первая экспедиция никогда не вернется! А ведь тогда, когда Криштоф садился в летающий гроб и когда он в последний раз махнул ей на прощание, ее утешали точно так же.

И ко всему еще нужно делать вид героини! Перед знакомыми и незнакомыми, перед репортерами и перед детьми и даже перед Петей! Улыбаться, когда хочется плакать, ни одной слезинкой в глазу, ни одним движением бровей не выдать своего горя, принося новую жертву, теряя сыночка, которого она любит больше самой себя! Выше голову и улыбайся! Прояви материнскую гордость и мужество, как подобает жене Криштофа Бернарда, героя космоса!

Такова теперь участь Ксении.

Матери покойного мужа, пожилой пани Елене, было не легче! Она пыталась утешать, но сама, бедняжка, нуждалась в утешении! Ей давно уже перевалило за девяносто, для ее возраста у нее были еще довольно густые волосы, собранные в небольшой белый узел. Неотъемлемой частью ее лица являлись и зубы, такие же неподдельные, как, допустим, нос!

— Как ты спала, душенька? — спросила она, едва переступив порог комнаты и вглядываясь в лицо пани Ксении. — У тебя такой усталый вид…

— Вы ведь знаете отчего, мама…

Пани Елена подошла к невестке и погладила ее по голове, как маленькую девочку.

— Не грусти, Ксеничка…

— Вы же видите, что я не плачу…

— Плачешь, плачешь в душе, а это еще хуже! Ты не первая и не последняя мать, провожающая сына!

Она положила ей руку на лоб, стараясь поднять склоненную голову. Пани Ксения без сопротивления подчинилась этому нежному насилию. Но она выглядела такой несчастной, что пани Елена не мешала ей снова опустить голову…

— Вы же понимаете меня, мама, перед вами, надеюсь, я не должна радоваться тому, что теряю сына…

— Не говори так! Не каркай! И не плачь, главное не плачь, а то и я заплачу…

Она быстро вытирала сухие глаза белым платочком.

— Ты знаешь, это и моя вина. Мой сын!.. Слишком часто в молодости я бродила при свете звезд, слишком много смотрела на них — я любила вечернюю звезду и Орион и передавала свои мечты по Млечному Пути. Когда должен был появиться ребенок — в то время начали уже делать опыты с атомным двигателем, — я мечтала, чтобы у меня родился сын. Я смотрела на звезды, и мне хотелось, чтобы мой сын был отважным, чтобы у него было гордое сердце жаждущее взлететь из пыли этой земли ближе к солнцу! О горе, все исполнилось! Сын лежит в кратере у «Моря Кризисов», я обнимаю пустоту. Да, нелегко быть матерью героя! И все же мы должны быть благодарны судьбе за то, что она принесла нам такое счастье…

— Счастье… — с горечью в голосе сказала пани Ксения. — Терять одного за другим тех, кого мы любим больше всех на свете! Вскоре никого у меня уже не останется — вот какое это счастье!..

— Довольно, довольно, девонька! — успокаивала ее пани Елена. — Потерпи до завтра, а потом мы будем плакать вместе…

Но Ксения не могла терпеть. Долго сдерживаемая тревога и ужас последних дней прорвались наружу.

— Но ведь это же массовое самоубийство, — застонала она, — хотя и обставленное торжественно! И весь мир будет ликовать, когда будут хоронить этот атомный гроб!

— Что ты говоришь! — ужаснулась свекровь. — Мне тоже страшно, я тоже боюсь за Петю, но заранее так отчаиваться — нет, это не годится!

— Но ведь я…

Ксения, рыдая, бросилась ей на шею. Пани Елена сразу же перестала сердиться и начала нежно гладить Ксению по голове, по лицу.

— Ну хорошо, передо мной можно, излей свое горе, облегчи свое сердце, нас никто не слышит. Только смотри, перед детьми держи себя в руках…

— За детей не беспокойтесь, мама! Перед ними я прекрасно играю свою роль. Но это ужасно — оба младших сына уже теперь хотят быть астронавтами…

— А кто же сейчас не хочет быть астронавтом! — молодо улыбнулась пани Елена. — Это — желание всех мужчин, мечта детских душ и гордость матерей…

— Но почему именно он? Мой сын? Почему из миллионов мужчин именно Петя должен пожертвовать собой? Ведь я принесла уже одну жертву! Это несправедливо!

— Ну, будет, будет, девонька! Чего бы только не отдала другая мать, чтобы ее сын был среди звезд…

— У меня там муж! Разве им этого мало? — воскликнула гневно Ксения.

Пани Елена, теряя терпение, оттолкнула ее от себя.

— Я говорю тебе, Петя вернется! Мы все знаем, что он вернется, и только ты одна сомневаешься, ты, которая должна была бы больше всех верить!

— Но это только перед вами, мама! — жалобно воскликнула Ксения. — Надо же пожаловаться, открыть свое сердце, сказать хоть одному человеку, что во мне происходит, какая я на самом деле под маской матери-героини. Только одна вы об этом знаете! Дорогая мамочка, выслушайте меня, не могу я больше, просто не могу уже…

И она вдруг горько зарыдала, как обиженный ребенок, с которым прступили ужасно несправедливо…

Пани Елена подошла к Ксении, взяла ее за протянутые руки и подвела к давану. Усадив Ксению, она села рядом с ней.

— В самые трудные минуты, — заговорила она успокаивающе, — я всегда спрашивала себя: что было бы, если бы не было… Представь себе, девонька, что было бы, если бы Петя вдруг решил не лететь? Если бы его охватила жуть, обуял страх перед неизвестным, ужас человека, который вдруг понял, что он теряет твердую почву под ногами… Подожди, сиди спокойно, доченька. Я знаю, что это — наговоры н клевета, что Петя обиделся бы, если бы кто-нибудь подозревал его в таких мыслях, но хоть на одно мгновение допусти, что это возможно, что это факт! Ты сейчас увидишь, куда я клоню. Так вот, Петя испугался и в последнюю минуту отказался сесть в воздушный корабль…

Пани Ксения слушала сначала немного удивленно, а потом неожиданно вспылила:

— Этого никогда не случится!

— Я знаю, что не случится! Да ты и сама, как видно, не хочешь, чтобы это случилось!

— Петя не трус, — тихо произнесла как бы про себя пани Ксения.

— А что, если бы он остался на земле не из-за страха, а но другой причине? Что, если бы он пришел к пану Покровскому и сказал ему: «Я не полечу с вами, чтобы не огорчать маму. Она меня не отговаривает, но все время плачет. Я решил, из любви к ней я решил остаться». Была бы ты довольна, Ксения?

— Какие жестокие вопросы вы мне задаете, мама…

— Нет, ты ответь…

— Этого бы Петя никогда не сделал, — уверенно заявила Ксения.

— Вот это я и хотела от тебя услышать….

— Раз он решил лететь, ничто на свете не сможет поколебать его в этом решении, — сказала пани Ксения, как будто она отвечала не только за сына, но и за себя — В этот момент за дверью раздались детские голоса, задвигалась ручка, но дверь никак не открывалась.

Пани Ксения поспешила на помощь. В комнату, как ураган, ворвались два мальчугана.

— Мама, мама! — кричал семилетний толстенький мальчик с Выпуклым лобиком и ртом, как у девочки. — Это правда, что на искусственном спутнике день продолжается только пять минут и ночь тоже пять минут? Владя сказал мне…

— Ну, значит, это правда, Иван, — кивнула головой мать. — Владя, наверное, об этом прочитал в книге. Да, Владя?

Владя, длинноногий подросток, с темными, опушенными длинными ресницами глазами, смотревшими из-под черных, почти сросшихся бровей, был на целую голову выше Ивана; он молча кивнул головой.

— Так оно и есть, — подтвердила пани Елена и нежно улыбнулась мальчикам. — Спутник очень маленький, и поэтому он вращается вокруг своей оси во много раз скорее…

— A Владя говорил, что Озеров разводит там в одной комнате огурцы и, что он держит там живых пчел, чтобы они собирали для него мед…

— Что же тут невозможного? — с улыбкой спросила пани Ксения и беспомощно посмотрела на Владю, надеясь, что он ей поможет. Но тот, как нарочно, молчал, и тогда опять выручила бабушка: — У пана инженера Озерова там много цветов, есть и пальмы, может быть, он и огурцы посадил. Пчел он разводит не для меда, а для опыления растений…

— А пан Дунинг держит на электростанции спутника собаку… — снова начал Иван, наклонив голову с выпуклым лобиком, готовый вот-вот броситься вперед, как маленький бычок.

— Этого уж я действительно не знаю, — улыбнулась пани Елена.

— А вот отгадай, бабушка: как зовут эту собаку?

— Заранее сдаюсь…

— Нет, отгадай. Владя, ты не говори!

— Может, Циклон? Или Комета?

Наконец Владя соблаговолил принять участие в разговоре.

— Глупости! — сказал он. — Иван просто болтает…

— Ее зовут Стелла, — выдал свой секрет Иванек, ничуть не обижаясь на насмешливый тон старшего брата.

— А вот чего даже ты не знаешь, Иван, — начал поддразнивать его Владя, что ест эта собака!

— А ты знаешь, Владя? — с серьезным видом спросил Иван. Он всегда охотно подчинялся авторитету брата. — Наверное, что-нибудь особенное?

— Мясо и кости, как и здесь на земле! — со смехом ответил Владя.

— Ну что ж, — спокойно сказал Иван, который не умел сердиться па Владю. А давай, Владя, спросим у бабушки, знает она, из чего там у них сделаны окна? Наверное, она не отгадает.

— Да это же знают даже маленькие дети, — снова поддел его Владя.

— Ну, ты не думай, что это так легко…

Пани Елена схватила Ивана и начала целовать его в выпуклый лобик. Иван бешено сопротивлялся этим проявлениям женской ласки и боролся, как бычок, стараясь вырваться из объятий бабушки.

— Вот из чего, — сказала она, когда Иван высвободился. — У них там двойные кварцевые стекла, между которыми находится озон, поглощающий ультрафиолетовые лучи…

— И еще фильтр, правда, Владя?

— Удивительно, чего только не знает наша бабушка, — с одобрением произнес Владя, бросив быстрый, испытующий взгляд на маму. Пани Ксения сидела в кресле у стола, как-то в стороне, и не принимала участия в разговоре. Она не разбиралась в этих вещах, как бабушка, и не любила о них думать. Перед ней лежал открытый журнал с фотографиями города, обнаруженного на дне Средиземного моря. С каким-то грустным удивлением смотрела она невидящими глазами на водолазов, которые как будто собственными руками поднимали триумфальную арку, освобождая ее от вековых наносов. В пылу «научного» спора мальчики забыли о маме, и она теперь испугалась, поймав на себе пристальный взгляд Влади. Ей казалось, что она виновата в своем упорном незнании и в отсутствии интереса ко всему этому; во взгляде сына ей почудился немой укор. Иван, который следил за каждым движением Влади, тоже быстро повернулся к маме. Ему вдруг стало жаль ее, что она сидит там и так грустно молчит. Бедняжка!

— Я предлагаю, Владя, задать и маме один вопрос. Что ты на это скажешь?

— Подойди ко мне, Иван, — сказала мать растроганно и раскрыла перед ним свои объятия.

— Подожди! Сначала ответь нам. Спрашивай ты, Владя!

— Ну хорошо, — великодушно согласился Владя.

— Только что-нибудь полегче, — жалея мать, попросил Иван.

— Ну, например… Когда запустят ракету, произойдет ужасный толчок — об этом я тебе, надеюсь, не должен говорить. Она полетит со скоростью восьми километров в секунду. Перенесет ли это человек, находящийся в ракете, или разобьется?

— Конечно, перенесет, — испуганно сказала пани Ксения, пытаясь улыбнуться. — Должен перенести.

— Но скажи как? Что сделает Петя? Что он предпримет, чтобы не пострадать от удара?

— А ты, бабушка, знаешь? — опрашивал Иван.

И все его личико, так похожее на личико девочки, светилось счастливой улыбкой человека, который знает!

— Ну мама, подумай!

Какое испытание для ее сердца! Ох, эти мучители, эти маленькие инквизиторы! Где взять силы, чтобы не закричать от ужаса перед страшным толчком, который должен будет пережить Петя? Но надо сдержаться, не испортить игры, принять полусерьезный, полушутливый вид, чтобы мальчики не заметили в ее глазах ни слез, ни страха.

— Я думаю, — вздохнула она, — что стены кабины обиты толстыми ватными подушками, не так ли? А то у Пети вскочила бы большущая шишка на голове, раз толчок будет такой сильный.

Иван весело рассмеялся, а Владя деловито сказал:

— От него осталось бы тогда мокрое место…

— В таком случае я сдаюсь, — бледнея, произнесла пани Ксения.

— Каждый пассажир будет помещен в особую коробку, которая должна быть сделана точно по его росту, — поучал ее Владимир.

— Наверное, в такую коробку, как коробка для принадлежностей фокусника, знаешь, которыми я показываю фокусы, — добавил Иван.

— Ничего подобного! Совсем не такая! А как коробка от флакона для духов или как футляр для скрипки, чтобы они там не двигались, когда их встряхнет. В этом футляре есть, разумеется, специальное углубление для головы….

— Но подушки должны быть наполнены воздухом!

— Не перебивай меня, до этого мы еще дойдем. В футляре есть, кроме того, особые аппараты, чтобы астронавт мог дышать, говорить и слышать…

— Ларингофон, — с важностью заметил Иван.

— Это — совсем другое! — безжалостно отрезал Владимир. — Важно знать, как они выберутся из этого футляра… Замолчи наконец, Иван! Футляр сам собой откроется в тот момент, когда ракета выйдет из зоны земного тяготения. Пилот-робот автоматически изменит направление полета из вертикального на горизонтальное. Футляр распадется надвое и превратится в удобное кресло. Но запомни, мамочка, пассажир должен оставаться прикрепленным ремнями, а не то он взлетит под потолок, потому что земное тяготение уже перестанет действовать…

— И ударится о потолок головой или ногами? — перебил его Иван, следивший за каждым словом брата.

— Этого нельзя определить, — наставительно сказал Владя. — Он будет похож на резиновую куклу, которую надули водородом. Пожалуй, скорее всего он будет кататься по потолку…

— Но ты не бойся, мамочка, — утешал пани Ксению Иван. — Петя будет крепко привязан к сиденью.

— Ах ты, мое золотко! Пойди же ко мне наконец…

Она протянула к нему руки, но Иванек отмахнулся — он стеснялся, когда с ним нежничали в присутствии Влади.

— Сейчас я не могу. Не забудь, Владя, куда мы хотели идти…

— Куда же? — спросила пани Ксения, опустив руки.

— Мама, можно нам пойти поиграть в ангар? Владя хочет запустить ракету…

— Ну идите! Но только осторожно! Бабушка пойдем вместе с вами.

Когда дети с бабушкой ушли, пани Ксения бросилась на подушки. Теперь уже никто не смотрел на нее, теперь она уже не должна была быть мужественной и могла спокойно выплакать все слезы, которые целый день с таким напряжением сдерживала…

Последние дни перед отлетом Петя находился в приподнятом настроении. Он прощался с городом, да не только с городом, но и со всем миром, со всей планетой. Для двадцатилетнего юноши у него была хорошо сложенная фигура, хотя с несколько расслабленными мускулами от сидячего образа жизни.

О его лице трудно было сказать, красиво ли оно или не очень красиво; оно принадлежало к числу тех часто меняющих выражение лиц, которые интересны, пока они молоды. Иногда они бывают красивыми, но порой могут показаться и безобразными.

Нередко все зависит от освещения, времени года или дня, а больше всего от погоды в сердце — светит ли там солнышко радости или же опускается туман напрасных надежд и грусти…

Петя похорошел с той минуты, когда узнал, что перед ним раскрываются ворота вселенной. До последнего времени, увлеченный своими исследованиями, он уделял непростительно мало внимания своему телу. С утра до вечера он просиживал в лаборатории. Спина у него ссутулилась, плечи опустились, как листья у комнатного растения. Щеки побледнели, в глазах сквозила усталость. Иногда он отправлялся в обсерваторию и часами не отрывал взгляд от своей планеты, стараясь проникнуть в ее тайну через красный, зеленый, синий и фиолетовый фильтры. Единственными экскурсиями, которые он совершал, были путешествия на север, ч тундру, но и там он только и делал, что целыми днями рылся в снегу.

И вдруг произошло чудо. Ничем не примечательное, бледное лицо вдруг засияло; глаза загорелись веселыми огоньками, подбородок приподнялся. Даже спина выпрямилась и шаг стал тверже.

Петя шел по бульвару Хорошее настроение, растроганно смотрел на толкотню на улицах — как все это смешно и грустно. Он испытывал бешеную радость и был не в состоянии заглушить ее. Ему хотелось остановиться посреди улицы, поднять руку, задержать поток людей и машин и закричать во весь голос: «Стойте! Слушайте! Завтра! Завтра я лечу к звездам!» Прохожие оборачивались ему вслед. Он шел, размахивая руками, и громко говорил сам с собой, словно у него не все дома. У Ворот георгин он вдруг остановился и посмотрел на небо. Потом пустился бежать и снова остановился, глубоко задумавшись. Еще немного, и его поведение можно было бы принять за непристойное поведение человека, который где-то слишком сильно увлекся вином и утопил в нем свое человеческое достоинство.

И все же каждому, кто видел его, сразу становилось ясно, что в данном случае охмелело не тело, а душа. Что этот молодой человек в рамках приличия необузданно счастлив и что он не может справиться с радостью, охватившей его душу и тело.

На улице не было недостатка в улыбках, и даже незнакомые люди часто улыбались друг другу. Поэтому у Пети вскоре создалось впечатление, что все уже знают о его счастье.

Многие прохожие останавливались и заговаривали с ним, чтобы узнать, чему он так радуется, словно желая разделить с ним его радость. И он охотно открывал перед ними свое сердце, немного удивленный, что они не знают еще, куда он собирается.

Его окружили старики и молодежь, мужчины и девушки, и он пожимал им руки.

— Я прощаюсь с вами, жители земли! Всего хорошего, граждане земного шара!

— Куда, куда? На Луну?

— Немного повыше!

— На Марс! На Марс!

— Это астронавт с «Путника»! — восклицали они восторженно.

Люди собирались группами, но Петя не мог стоять на одном месте. На ходу он отвечал на вопросы, которыми засыпали его со всех сторон. Толпа людей тянулась за ним, разбивалась на части и снова росла, а когда Петя пустился бежать, все побежали за ним.

— А разве на Марсе есть жизнь? — уловил он на бегу замечание.

— Есть! — воскликнул Петя. — Клянусь созвездием Геркулеса…

Какой-то брюнет с поразительно моложавым лицом, который неустанно следовал за Петей, выразил сомнение:

— Там в тысячу раз меньше кислорода, чем на Земле! А жизнь невозможна без кислорода! Это — мертвая звезда!

— А углекислый газ? — лукаво улыбнулся Петя. — Его там в два раза больше, чем здесь!

— Не хотел бы я им дышать…

— Но растения его не отвергают! — отпарировал Петя и снова быстро зашагал вперед. Толпа двинулась за ним.

— А как с температурой? — снова раздался у Пети над головой чей-то сомневающийся голос. Как быть с морозцами на экваторе? Сорок градусов ниже нуля! А днем десять градусов тепла — это порядочная разница, молодой человек…

О Марсе были осведомлены буквально все. Каждый интересовался экспедицией. Читали, слушали, следили за бюллетенями о подготовке к отлету «Путника» на «алую планету» и теперь спрашивали только для вида, как бы экзаменуя Петю.

— Приходите ко мне в лабораторию, — приглашал он, замедляя шаг. — Я покажу вам растения, которые привез с Таймыра. Например, ягель. Когда я замораживаю его при пятидесяти градусах мороза, он становится хрупким, как кружево из стеклянной пены! А весной он проснется от прикосновения волшебной палочки — солнечного луча…

— Мы все-таки ничего толком не знаем о морях на Марсе, многозначительно заметил пожилой мужчина с рыжими усиками, который вел за руку девочку с огненно-золотой косичкой. Девочка тянула его обратно и хныкала. Рыжеусому волей-неволей пришлось удалиться; он долго еще оглядывался на собравшихся.

— Там нет воды — это знают даже маленькие дети, — сказал молодой верзила в спортивном костюме, все время обгонявший Петю.

— Там пустыни, как на Луне, — добавил брюнет с моложавым лицом, который все еще следовал за Петей. Может быть, это был какой-нибудь совсем старый профессор, который на старости лет решит омолодиться. — Там нет жизни, а есть только смерть, — закончил он.

Петя остановился, окруженный толпой, и начал говорить, как с кафедры:

— Жизнь в той или иной форме существует повсюду — ее ни жара не сожжет, ни мороз не одалит. Она только замирает и ждет, может быть, целые столетия, пока не наступит ее время. В пропастях на дне океанов обитают живые существа, споры бактерий достигают стратосферы. В кипящих гейзерах Камчатки прекрасно растут водоросли, сваренные споры некоторых растений оживают, попав в землю. Каптеев извлек из вечной мерзлоты рачка «хидоруса» и воскресил его. Рачок пролежал там несколько тысячелетий! Я могу состряпать у себь в лаборатории точь-в-точь такую же погоду, как на Марсе, ту же температуру, такое же давление — уверяю вас…

Он опустил руку в карман и из его глубины выудил несколько зерен кукурузы.

— Видите? Вот эти земные зерна я собрал у себя в лаборатории. Кто еще сомневается, что на Марсе нет жизни? Я покажу ему бактерии, выращенные в атмосфере, лишенной кислорода! И в ядах, и в нефти находятся такие маленькие шельмы…

Петя огляделся вокруг, улыбнулся с видом победителя и снова зашагал.

— Вы хотите сказать, что Марс населен только одними бактериями? усмехнулся омолодившийся профессор.

— Да ну вас с таким населением, — надменно заметила дамочка солидных пропорций с разлохмаченной прической; любопытство заставило ее подплыть к собравшимся. — Я не хотела бы очутиться там даже после смерти…

— А я не задумываясь полетела бы туда! — со вздохом произнесла девушка с античным узлом русых волос, державшая в руках нотную тетрадь. Она свернула ее в трубочку и мечтательно смотрела через нее на Петю. Сопровождающий девушку стройный кудрявый юноша с синими, словно стеклянными глазами уныло сказал: — Эта звезда не для поэтов! Что бы я там делал без рощ и лесов?

— А почему там не могут быть рощи и леса? — возразил Петя, ускоряя шаг. — Заросли можжевельника, карликовые сосны, белые полярные пихты и березы, доходящие человеку до плеча…

Высокий моряк рассмеялся: — По крайней мере не заблудитесь, голова у вас будет маячить над лесом…

— Мне не хотелось бы знать все заранее, — сказал Петя. — Может быть, ближе к экватору растут даже пальмы с огромными, как простыни, листьями или кактусы чудовищных форм, сморщенные, жадно улавливающие солнечный свет, с одной-единственной каплей воды, которую они берегут как самое драгоценное в жизни сокровище. Но только цвет у всей этой растительности не зеленый. Все живое вокруг синее, фиолетовое, сиреневое, лиловое…

Девушка с античным узлом на голове с упреком сказала поэту: — Вот видишь…

— Я и дома могу смотреть через цветные стеклышки, — улыбнулся поэт.

К собравшимся присоединилась еще одна девушка, быстро шагавшая по тротуару в противоположном направлении. По ее;.гордому лицу и нерешительной походке было видно, что ей не хочется идти с толпой. Но все так неудержимо двигались вперед, что она не устояла, и толпа увлекла ее за собой.

Девушка сразу же поняла, кто находится в середине, и смерила Петю пытливым взглядом серых глаз.

— Дело не в звезде, а в отваге! — сказала она неожиданно, присоединившись к толпе. Петя не обратил на нее внимания. Он остановился и увидел, что подбегают все новые и новые прохожие.

— Ну хватит! — воскликнул он. — Отпустите меня, голубчики, голубушки! Я хочу побыть один. Я прощаюсь с вами! До завтрашней встречи!

Он бросился бежать. Многие остановились в нерешительности, но несколько «верных» побежали за ним следом. Постепенно они отставали, омолодившийся профессор тоже оказался далеко позади.

— Еще один вопрос, только один! — кричал моряк, первым догнав Петю.

Петя замедлил шаг. И снова вокруг него собралась толпа людей, снова посыпались вопросы.

— А год — сколько он там продолжается?

— Примерно два наших года…

— Значит, если вы проведете на Марсе один год, вы станете старше на один или на два года?

— Ну, ничего, — улыбнулся Петя. — На Земле я этот год снова отсчитаю ясно?

— А вы не боитесь, молодой человек, такого далекого путешествия? спросил его толстячок в просвечивающемся теннисном костюме и с ракеткой в руке. Он только что присоединился к собравшимся и сразу понял, что здесь происходит.

— Боюсь? — удивился Петя, словно услышав что-то неожиданное. — Об этом я совершенно забыл, иногда память изменяет мне. Может, потому, что нет времени и, верно, есть нечто более важное, чем страх, а если нет ничего другого, то хотя бы любопытство. Но я допускаю, что можно и бояться…

— Останьтесь здесь! — воскликнула вдруг девушка с русыми волосами, собранными в узел, подбежав как раз в эту минуту к Пете. — На этой земле неплохо живется. Здесь еще столько работы!

— Обязательно летите! — убеждал моряк. — Тут кто-нибудь вас заменит, а уж там заменить некем!

— Загляните и на другие звезды! Должна же там быть жизнь! — добавил поэт, прибежавший следом за девушкой. — Неужели солнечные лучи там светят впустую? Неужели мы сироты, покинутые в небесной бездне? Где-нибудь у нас должны быть браться и сестры! Поищите их!

— И привезите с собой какую-нибудь живую душу, чтобы показать нам, посмеивался моложавый старичок, который тоже не мог расстаться с Петей.

Казалось, начинается новая беседа, но Петя не дал себя спровоцировать. Чтобы больше не отвечать на вопросы, он стал снова пожимать и трясти всем руки.

— Прощайте, друзья! Всего хорошего! До свидания…

Они больше не задерживали Петю. Все растроганно смотрели на него, некоторые дотрагивались до его пиджака, другие гладили по рукаву, многие уходили и снова возвращались:

— Ну, счастливого пути!

— И возвращайтесь живым и здоровым!

— И смотрите хорошенько!

— Мы придем еще попрощаться с вами у старта…

Один за другим они уходили. Последней подошла к Пете девушка с серыми глазами. Только теперь он заметил ее. У нее были темнорусые, слегка растрепавшиеся волосы, полукругом подстриженные на шее. Совершенная красота ео нежного, тонкого лица была защищена броней гордости и поэтому казалась недосягаемой. Но теперь лицо девушки и вся ее фигура отражали покорную нерешительность.

Она огляделать по сторонам и вдруг выпалила одним духом:

— Можете меня поцеловать, если хотите…

— Я?

Петя весь покраснел, даже уши у него запылали.

— Но почему? — опросил он, недоумевая.

— Потому что… звезды… — прошептала она, но потом вызывающе добавила: — Все равно мы больше никогда не увидимся…

Вместо того чтобы броситься к ней и заключить ее в свои объятия, Петя сделал нерешительный шаг вперед и робко и неловко подставил губы. Но девушка вдруг рассмеялась, повернулась на каблучке и убежала.

Петя был снова один. Он старался как можно скорее стряхнуть с себя впечатление от этой глупой встречи, рассеять грусть, незаметно закравшуюся в его сердце. Прочь все это, прочь все эфемерное, что могло бы привязать его к Земле… Он снова влился в бесформенный человеческий поток, который раньше так трогал его. И зря! — решил он. Вот толпа, а вглядись поближе! Она состоит из весьма конкретных индивидуумов, и у каждого из них свои запросы, свои проблемы, свои убеждения, своя правда.

Не нужно и нельзя, чтобы прощание было грустным и сентиментальным, потому что Земля — гордая, крепкая планета, она остается здесь и будет и без него продолжать жить, цвести и звучать, где бы он ни находился…

Он сказал им, что полетит на другую планету, и никто даже особенно не удивился этому. Жители Земли уже перестают удивляться. Они только прощались с ним, как со своим сыном, эти незнакомые люди. Можно было подумать, что сама Земля пришла попрощаться с ним.

И внезапно его охватило чувство гордости, что и он сын этой матери, член многочисленной семьи живых существ, называемых людьми! И эта планета, по имени Земля, посылает его на другую планету! Свою связь с Землей, свое происхождение, свою родину, свое гражданство он гордо понесет вверх, в бесконечную вселенную, как посланник существ, которых породила его родная…

Почги в самую последнюю минуту, когда уже все было готово к отлету «Путника», всех ошеломило неожиданное извести-е, что старт откладывается на неопределенное время. При последней проверке вычислений скорости академик Меркулов обнаружил неточность, и все подсчеты и карты были возвращены в Академию астронавтики для дополнительной проверки.

На какое время откладывается полет, никто не знал. Существовали только догадки. На неделю, на месяц, на год. Раздались голоса пессимистов и нытиков: «Путник» якобы неправильно сконструирован, и его следует просто сдать в лом; нужно строить заново что-то другое. Многоэтажные гостиницы, выстроенные вокруг гигантского амфитеатра, начали пустеть. Ученые, научные сотрудники и почетные гости, съехавшиеся со всех континентов, чтобы посмотреть на эпохальное зрелище, степенно и не торопясь разъезжались по домам. Воздушное пространство над аэродромом наполнилось жужжанием частных самолетов, аэробусов и экспрессов, на которых возвращались гости, приехавшие издалека, даже из-за океанов. Живущие поближе использовали вертолеты, а те, кто жил рядом, — крылья. По магистралям, веерообразно разбегающимся во все концы света, двинулись в обратный путь бесконечные машины.

Опустела предназначенная для «Путника» бетонная дорожка, наклонно поднимающаяся вверх на головокружительную высоту. Она выглядела сейчас мрачно и трагически, как мост во вселенную, обрушившийся у самой земли, как смелая мечта, которую творец не решился додумать до конца. Половина последнего пролета печально торчала в воздухе, похожая на сломанное крыло или отбитую руку, слишком смело простершуюся к звездам.

Вокруг воцарилась тягостная тишина, зловеще молчали и газеты похоронное настроение овладело всей землей.

Петя сердился. Душой и телом он был подготовлен к назначенному сроку, каждым нервом ожидал его и теперь беспомощно повис в воздухе, как торчащий отрезок пролета моста. Он стоял на земле лишь одной ногой, а в мыслях давно уже находился за ее пределами. И вдруг это возвращение — еще до того, как отправиться! Дома довольна будет, наверное, только одна мама, предполагал он, и ему казалось, что она радуется его несчастью.

Поэтому он ушел из дому и бродил по городу, чтобы отвлечься и рассеяться. Углубившись в свои исследования, он не замечал людей и созданных ими вещей. Если что-нибудь все-таки привлекало его внимание, он говорил Себе: замечательно, но пока мне не до этого. После, потом, в другое время. А это означало для него: когда я вернусь…

Уже несколько лет Петя знал, что полетит. Его обязательно пошлют в это путешествие не только из-за всеобщего уважения к его отцу, но и благодаря признанию его собственных исследовательских работ о предполагаемой флоре на Марсе. Но каким все будет, когда он вернется, каким будет он сам, какими глазами будет смотреть на мир — над этими вопросами Петя не ломал себе головы. А пока, до своего возвращения, он все отложил, от всего отказался, ничего не разрешал себе. Если же случай приводил его к картине художника или к скульптуре, которые ему нравились, он ограждал себя от осаждающих его лучей прекрасного и старался понять и оценить произведение «по-новому», взглянуть на него глазами человека, который «узрел»…

Больше всего волновала Петю музыка. У него был хороший слух, и ему стоило большого труда противостоять ее очарованию. Когда мать садилась за рояль — она любила старых классиков, начиная с Бетховена и кончая Яначеком, у Пети появлялись еретические мысли, что ничего нет во всем мире более прекрасного, что все уже достигнуто. Что совершенно напрасно и бессмысленно спешить и покидать эту Землю, которая предоставляет своим обитателям минуты наивысшего блаженства…

Тогда Петя бежал из дому в свою лабораторию или планетарий, запирал за собой дверь и с остервенением набрасывался на работу, глубоко убежденный в том, что все это не уйдет от него, что всем этим он сможет насладиться, когда, когда…

А теперь он напоминал виноградную лозу, вырванную из земли вместе с корнями и снова брошенную на землю. Уже некуда было тянуться, не в чему спешно готовиться. У него вдруг оказалось столько времени, что он не знал, куда его девать. Раздосадованный, Петя слонялся по улицам, но это был уже не триумфальный бег радости, когда отл, подобно античному перипатетику, не останавливаясь, кричал слушателям свое «я знаю», как бы поучая их…

Сначала Петя неуверенно озирался, словно чувствуя свою вину в том, что все так позорно провалилось, словно стесняясь за свое вчерашнее ликование, после которого случилась такая неприятная штука. Он пугался мысли, что к вечеру снова его будут осаждать люди и иронически опрашивать, почему это он еще шатается по улице, когда уже давно должен был находиться в мировом пространстве, где-нибудь между Луной и Марсом. Или, может быть, земное тяготение его… Нет, он только напрасно растравлял себя; все в порядке, никто не обращает на него внимания, беззаботно идут прохожие, знакомые и незнакомые, улыбаются друг другу, у всех такой вид, точно они бог знает чему радуются.

Петя зашагал более твердо, поднял голову и начал с любопытством рассматривать дома.

Раньше он ходил по улицам с опущенной вниз или поднятой вверх головой. Он задумчиво смотрел в землю, а когда на небе начинали загораться звезды, он не сводил с него глаз. И только вокруг себя он ничего не видел.

С удивлением Петя обнаруживал, что, собственно, почти не знает города, он показался ему вдруг таким чужим, как будто перенесенным из какого-то его сна. Он рассматривал и изучал архитектуру зданий, собранные в витринах сокровища, прислушивался к зову огней и ароматов. Все крутом было интересным и увлекательным, и, чем дальше он шзл, тем больше делал открытий. Иногда Петя кое-что узнавал и радовался, что уже когда-то видел это.

И он снова растроганно смотрел на людскую толкотню, она казалась ему довольно смешной и бессмысленной по сравнению с той целью, которая стояла перед ним.

Бульвар проходил через старый парк. Вдали, над мощными кронами столетних платанов, поднимались в высоту белые, светло-розовые и светло-голубые высотные здания с бесконечным количеством балконов и окон. Они возвышались над желто-ало-оранжево-зеленым занавесом парка, как сказочные башни; вершины деревьев едва доходили им «до колен». Видны были сильно изрезанные их фасады илм гладкие стены из стенда и керамики. До самых балюстрад по колоннам Избирались вьющиеся растения, а с балконов тяжелой алой драпировкой ниспадал дикий виноград.

В нескольких местах бульвар пересекала подвесная магистраль, проходящая высоко над головами пешеходов и над нижним потоком машин. Она была такой же широкой, как и бульвар, по которому Петя как раз шел, и держала па своих плечах две ленты разноцветных автомобилей. Они с невероятной скоростью неслись навстречу друг другу, не нарушая, как ни странно, абсолютной тишины, — казалось, все происходит под толстым стеклом. Воздушная линия высоко в небе, игра красок мчащихся навстречу друг другу машин и гробовое молчание стремительно несущейся материи — все это скорее походило на гениальный вымысел, чем на действительность.

Внимание Пети привлек один из дворцов на противоположной стороне улицы, который словно выплыл из глубины парка и дотронулся своим основанием до края бульвара. Длинная лестница вела к открытому, как бы приветствующему гостей порталу через аллею статуй, изображавших девушек: каждая из них представляла собой какой-нибудь цветок. По лестнице вверх и вниз, вниз и вверх шли люди.

Петя тоже решил отправиться туда. Любознательность ученого, которая прежде не распространялась на земные вещи, постепенно превращалась в самое обычное, обывательское любопытство.

Он подошел к мостику, по которому пешеходы переходили через бульвар. Мостик был очень легкий и на вид непрочный, его почти не было видно. Можно было подумать, что люди, проходящие по нему, двигаются по воздуху.

Перейдя на другой берег бульвара, Петя прочел на фасаде дворца надпись, высеченную па розовом камне:

дом ЦВЕТОВ

По лестнице поднимались молодые женщины и девушки, пожилые женщины и мамаши с детьми.

А те, что спускались, держали в руках цветы. Одни из них несли букеты и даже целые корзины цветов, другие — лишь одну веточку нежной мимозы. В парке уже вступила в свои права осень, а в доме, казалось, была заперта весна с ландышами, гиацинтами И гвоздиками. Несли женщины и веточки форзитии или тамариска, некоторые прятали свои лица в белой сирени, а многие вдыхали аромат лишь маленького букетика фиалок. И здесь желания и вкусы были различны, определенное влияние оказывала также мода, которая в этом году отдавала предпочтение розовому жасмину. Его слабый аромат словно стекал по лестнице.

Совершенно очарованный, Петя остановился на той стороне лестницы, по которой женщины уже спускались со своей ношей. Он даже сделал несколько шагов вверх, чтобы полюбоваться представшей его взору картиной. Его приводили в восхищение цветы, полевые и садовые, но еще больше удивляли его прелестные лица женщин. Он не мог точно определять, исходит ли слабый сладкий аромат от цветов, от волос женщин, или же от пестрых платков и шалей, защищавших их от холода.

И вдруг Петя вздрогнул. Он увидел ту девушку с серыми глазами, которая вчера предлагала поцеловать себя. Это она! Она заметила Петю на долю секунды раньше и хотела проскользнуть мимо него, но их глаза уже встретились.

Петя покраснел. В этот момент он предпочел бы находиться на созвездии Малого Пса.

Скорее бежать! Но теперь это уже невозможно!

Первой пришла в себя от испуга девушка. Она сделала вид, что ничего не случилось, — и, действительно, ничего другого не оставалось делать.

— Астронавт! — воскликнула она весело. — Почему это вы еще расхаживаете цо здешней планете?

— Старт отложен, — пробормотал Петя, — на неопределенное время.

Он робко смотрел на нее — она держала в руках несколько белых астр на длинных стеблях. «Сейчас она начнет смеяться надо мной, — подумал он. Звездоплаватель, а заглядывается не на звезды, а на девушек!» Но она лишь сказала:

— Даже во сне я е предполагала, что еще когда-нибудь встречусь c вами. У вас такой жалкий вид, будто вам пришлось пережить несчастье, а не встретиться с девушкой. Но, уверяю вас, я здесь ни при чем…

Петя не знал, что ответить ей на это. Он растерянно огляделся по сторонам, словно искал гденибудь в другом месте точку опоры. Куда тверже он чувствовал бы себя на «Путнике», чем на этом граните! «Назад, назад», говорил он себе, но в то же время был рад, что может смотреть на девушку на таком близком расстоянии. Красота восторжествовала над его робостью. У нее были серые глаза, такие вопрошающие и в то же время знающие все.

Казалось, это был даже не цвет ее глаз, а только видимость цвета, словно в них были скрыты такие глубины, которые лишь обманчиво представляются нам серыми. И в згой глубине, думалось ему, могут возникнуть для него всякие неожиданности — как тогда поцелуй! Петя совсем растерялся и никак не мог придумать, что сказать ей. Молчание продолжалось бы очень долго, если бы девушка стала ждать, пока он придумает что-нибудь.

— Мою тогдашнюю затею с поцелуем вычеркните из памяти, как будто ее вообще не было, — скавала она ему. — Вы лично не возбуждали во мне никакого интереса. Я просто хотела, чтобы меня поцеловал человек, который завтра будет находиться среди звезд, все равно кто; по чистой случайности вы тоже оказались астронавтом, вот и все…

Да, эта разумная девушка права, сказал Петя самому себе, хотя она и ставит меня в неловкое положение. Теперь она может смотреть мне в глаза с чистой совестью и имеет полное право на это.

Сначала он подумал, что было бы лучше, если бы она совсем не говорила, а только молчала и он мог бы спокойно любоваться ее лицом. Но потом ему начал нравиться и ее голос, и ему захотелось, чтобы она ни о чем его не спрашивала, а только говорила и говорила, а он бы ее слушал. Но в это время девушка спросила Петю о чем-то, а он молча и удивленно продолжал смотреть на ее рот.

— Почему вы не отвечаете? — спросила она.

Петя быстро опомнился.

— Вчера я хвастался, — сказал он, — что в эту минуту я буду уже где-нибудь между Марсом и его спутником, а, как видите, я вместо этого торчу здесь, как туманность в созвездии Единорога. Это глупо, но я не виноват.

Она улыбнулась его сравнению.

— Знаю, что вы не виноваты. Зачем вы оправдываетесь? Это ясно, как солнце, зачем же впутывать сюда туманность? Неделя отсрочки, пусть даже месяц — вам это не повредит. Там вы успеете насладиться…

— Теперь я уже вообще не жалею об этом, я почти рад, — выпалил Петя и запнулся. Ему вдруг стало неловко за свои слова. И все-таки это была правда! Это было действительно так — ему тут очень хорошо, не надо никуда торопиться — звезды подождут, они ждали миллионы лет…

— Я никогда ничего не замечал вокруг себя, признался он. — Все время сидел, уткнувшись в книги, — я не скрываю! Смотрел только в глаза микроскопов и телескопов и разглядывал лишь очень маленькие или очень большие предметы. Мне были знакомы только лишайники и мхи, я рылся в них, как голодный северный олень, а вот эти цветы росли не для меня…

— Вы знаете их? — она поднесла к его глазам букет астр.

— Когда-то знал, в школе учил. Подождите… Нет! Не припомню!

— Они называются, как звезды…

— Как какие звезды?

— Как все! Вы должны были бы знать это, астронавт!

— Астры? — вздохнул Петя с облегчением. Он обрадовался, что с ней можно так легко и просто разговаривать. Когда она засунула ему в петличку один цветок, он уже совсем смело сказал: — Во всей вселенной, ни на какой другой планете я не нашел бы такого красивого растения!

— Вот видите! — ответила она весело. — Вы улетаете на Марс, а не знаете своей родной звезды! Прежде всего вам следовало бы открыть Землю — для самого себя. Однако сколько можно стоять на одном месте? Куда вы, Собственно, идете?

— Никуда!

— Тогда пойдемте со мной!

Он моментально согласился, даже не спросив девушку, куда она его собирается вести…

Незаметно для самого себя Петя очутился в доме культуры комбината «УГ-6». Он сидел в комнате женщин-химиков, окруженный девушками и цветами. Он уже знал, что девушку, которая привела его сюда, зовут Ольгой, и что она работает на этом комбинате, производящем искусственные и пластические материалы.

Ольга хотела «показать» Петю своим подругам и сотрудницам, которые в свободное время собирались в клубе, чтобы поиграть в разные игры и поговорить. Здесь устраивались и вечеринки с пением и танцами. Она была уверена, что подруги будут рады этой встрече. Они столько читали в последние недели о «Путнике», столько говорили об этом замечательном событии. Больше всего их, конечно, интересовали герои «Путника». Девушки уже давно были знакомы с их именами, портретами и биографиями, получая сведения о них из всевозможных источников. Они бредили и восторгались их смелостью, завидовали им, что они «узрят», и немного досадовали, что экипаж «Путника» состоит только из мужчин, что среди них нет ни одной представительницы их пола. Каждая из них готова была в любой момент сесть в межпланетную ракету и лететь на любую звезду. Итак, для членов их кружка увидеть в непосредственной близости одного из «Девяти» явилось целым событием, а для всего клуба было большой честью принимать человека, о котором говорила вся земля!

Петя тоже хорошо чувствовал себя среди девушек. Они усадили его на почетное место в необыкновенно массивное и до неприличия удобное кресло, обитое красной кожей. Примостившись на его коленях, Петя испытывал странное чувство, точно он вообще не прикасается к креслу. Он придвинул его поближе к столику — оно оказалось легким, как перышко! И от этого у Пети невольно поднялось настроение.

Полный ожидания, он смотрел на девушек. Одна была прелестнее другой, и, когда они говорили с ним и спрашивали его, он не мог оторвать глаз от их лиц, так что они должны были часто повторять свои вопросы. Ему не совсем было понятно, как это человек может сделаться предметом такого исключительного интереса, вознестись так высоко в этом созвездии Дев только потому, что он астроботаник и собирается лететь на Марс. Он перестал смущаться, увидев, что является желанным собеседником и что девушки стараются привлечь к себе его внимание.

Постепенно Петя входил в свою роль героя, начал отвечать коротко, не вдаваясь ни в какие подробности. К своему удивлению, он почувствовал, что воодушевление, которым он горел вчера среди бегущей толпы, уже выветрилось. С какой страстностью он вчера убеждал и опровергал, отпустив тормоза своего нетерпеливого желания наконец взлететь, а сейчас он никак не может воспламениться.

Как будто путешествие было им уже совершено или ему вообще не суждено было осуществиться…

Но, как выяснилось, именно эти его спокойные и бесстрастные ответы нашли отклик в девичьих сердцах. Девушки усмотрели в них трезвость ученого и скромность человека, пренебрегающего тысячами различных опасностей, подстерегающих его в безднах космоса. Пете теперь было бы приятнее, если бы он спрашивал, а ему отвечали.

— Больше я ничего по знаю, — закончил он решительно. — Остальное я доскажу вам, когда вернусь…

— А если вы не вернетесь? — зазвенел чей-то озабоченный голос. Пете показалось, что это говорит его мама. Но он ответил, не задумываясь: — Тогда вам скажут об этом другие…

Ответ произвел хорошее впечатление. Он был достоин героя, каким девушки представляли его себе.

— Но такого я бы уже не нашла, — произнесла вдруг Ольга.

В словах зазвучала нотка дружеской иронии. Может быть, она только хотела привлечь к себе Петино внимание. С той минуты, как она привела его сюда, Петя как будто потерял ее из виду. Он с восторгом смотрел то на одну, то на другую девушку, и каждый раз ему больше всех нравилась та, которая в данный момент говорила. Ольга умолкла среди этого неудержимого потока вопросов к молодому человеку, и Петя забыл о ней. И только теперь, когда она снова заговорила, он словно вновь нашел ее и обрадовался этому. Но только на мгновение. Он опять потерял ее, когда она замолчала: спрашивали все новые и новые девушки.

Посмотрев случайно в окно, Петя удивился:

— Не слишком ли я долго засиделся у вас? На улице уже почти темно!

Он был прав. Первая тонкая вуаль сумерек уже опускалась с потемневшего неба. Потускнели узоры тканей, картины и гобелены на стенах. В полумраке лица девушек как будто погрустнели.

Чья-то рука потянулась к стене, и в ту же минуту потолок осветился, а стены стали прозрачными.

Потом в стене открылось окошечко, и на столе для закусок появился поднос. В его стеклянной поверхности отражался чайник и блюда с бутербродами.

Девушка в фартучке разливала чай в низенькие чашечки, которые так ослепительно сияли, словно в них был налит растворенный свет. Прозрачные ложечки и ножики тоже были видны только благодаря своему сиянию.

Петя не был лакомкой, скорее наоборот. Часто у него не хватало времени даже как следует поесть.

Увлеченный своими исследованиями, он не раз ел в лаборатории — зубы пережевывали что-то, а глаза смотрели в микроскоп. Для него было важнее то, что лежало на стеклышке, чем то, что находилось на тарелке. Он ел как бы между прочим и часто забывал, обедал ли он уже или не обедал. Но теперь эти бутерброды ему вдруг очень понравились, ов даже начал выбирать наиболее аппетитные и сделал «открытие», что у каждого бутерброда свой особый вкус, что существует бесконечное количество удивительных вкусов, которые можно комбинировать еще и во рту. Не без удовольствия пил он и чай, излучавший золотистое сияние в светящемся стекле.

Когда Петя насытился и полакомился вдоволь, снова посыпались вопросы. Выяснилось, что многие девушки были осведомлены о достижениях в космонавтике лучше, чем он сам; он был лишь узким специалистом в области астроботаники и астробиологии. Правда, некоторые вопросы были по-дилетантски наивными. Девушки хотели знать, что легче — стартовать или приземляться, каким способом приземлится «Путник» на искусственном спутнике, одну девушку интересовало, какое белье и сколько смен возьмут они с собой в дорогу, другую — не завянут ли во время пути саженцы, выкопанные на Марсе, и сохранят ли они на Земле свой цвет. Они спорили между собой и призывали на помощь его авторитет. Петя покачивался в кресле, улыбался всем вокруг и говорил только в тех случаях, когда к нему обращались с вопросами. Ему все время казалось, что под ним пустота и что он сидит на воздухе.

— А можно ли и мне спросить вас кое о чем? — воскликнул он, не выдержав. — Скажите, пожалуйста, на чем это я сижу? Оно похоже на красное «ничто» из целого куска. Я сижу в нем, как в ванне с теплой водой…

Девушки-химики рассмеялись над таким невероятным сравнением.

— Вы не знаете нашего пенолита? — удивилась прекрасная, как Юнона, стройная брюнетка с покатым лбом, из-под которого, словно из глубины смотрели ярко-синие глаза. — Вы действительно сидите на воздухе, — улыбнулась она. — Его содержится там девять десятых. Но мы производим на нашем комбинате еще более качественные материалы, которые крепче стали, эластичнее мяча, тверже алмаза, гибче волоса, тоньше паутины, легче облачка на небе…

— Постойте! — перебил ее Петя, решив, что теперь он будет выступать в роли спрашивающего и будет всему удивляться. — Вы сказали — легче облачна. Значит, вы производите здесь материалы, которые легче воздуха?

— Мы же давно прoизводим эролит, — воскликнула девушка с маленьким, но широким личиком, похожая на фарфоровую куколку. У нее был нежно вздернутый носик и ямочки на щеках. Даже на подбородке была ямочка. — Как же могло получиться, что вы не знаете о нем? — Наверное, и на «Путнике» некоторые предметы сделаны из эролита.

Получилось как-то неожиданно; с виду такая безобидная куколка, а делает ему выговор!

— Ты ошибаешься, Марта, — спокойно и не спеша произнесла бледная девушка с глазами газели.

Они имели такой же медный оттенок, как и ее волосы, собранные в узел.

— На «Путнике» ничего не может быть из эролита! Тебе, как химику, это должно быть известно…

Петя облегченно вздохнул. Он уже начал бояться, что его авторитет погаснет, как метеор, на их девичьем небе, но Марта его спасла.

— Признаться, — согласился он покорно, — я почти ничего не знаю о тех замечательных вещах, которыми изобилует эта единственная во всей вселенной Земля, которую я покидаю. Я был слеп и глух, я хромал на все органы чувств! Что я знаю? Ничего, кроме нескольких видов северных мхов и карликовых сосен и их спектральных аспектов. Я уже сказал вам все, что знал, теперь очередь за вами! Я живу на Земле как иностранец! Поучите меня!

Он переводил взгляд с одной девушки на другую.

Их лица были такие — прекрасные и вместе с тем такие разные, единственные в своем роде и неповторимые, просившие обратить на них внимание. Но всем одинаково было как будто жаль Петю, что он такой неосведомленный, такой беспомощный и что он так искренне признается в этом. Они начали утешать и успокаивать его. Да, конечно, говорили они, на нашем комбинате мы производим более совершенные волокна, более совершенные металлы, более совершенную кожу, более совершенное дерево, более совершенный камень, чем их в состоянии создать природа. Мы создаем такой материал, какой нам нужен в данную минуту, и можем вдохнуть в него любые свойства. Но разве мы вправе быть на вас в претензии, что вы всего этого не знаете? Разве мы можем на вас за это сердиться? У вас другие глаза, чем у нас! Вечерами мы смотрим на звезды и мечтаем, но разве наша мечта сравнится с вашей? Вы сегодня здесь с нами по какой-то счастливой случайности, только по вине или скорее благодаря — этой случайной отсрочке. Нас охватывает ужас при мысли о том, где бы вы могли находиться в эти минуты. Вы завоевали себе право ходить ло нашей земле, ни на что не обращая внимания! Мы прощаем вам, что вы не видите близкие предметы, ведь у вас глаза устремлены на звезды! Для чего вам наш удивительный материал, более легкий, чем воздух?

Мы делаем из него крылья и планеры, на которых парят любители летного спорта. Честь и слава нашим планеристам! Они взлетают даже на высоту двадцати километров по искусственной вытяжной трубе воздушной струи или садятся на ллавающий в воздухе остров и высаживаются только у порога стратосферы. Но, скажите, разве эту высоту, эту даль, эту отвагу можно сравнивать с вашей?..

Так они говорили с ним почти в один голос, но Петя все никак не мог понять смысла их слов. Он улавливал только звук, которому внимал всем своим существом. Его удивляло, как мягко он звучит, как он приятен для слуха, какая у него мелодия. Петя связывал и сопоставлял голоса с лицами, и ему казалось, что они похожи на музыкальные инструменты.

Он уже знал, что девушку с покатым лбом, говорившую альтом, зовут Тамарой; имя строгой куколки с ямочками на щеках и с голоском, мягким, как шелковые нити, — Мартичка, а Анча — это девушка с глазами газели и с волосами цвета меди, цвета висящей низко над горизонтом луны во время осеннего полнолуния. Он уже запомнил лицо Юлии с полумесяцами граненых стеклышек на нежном носике, мулатки Лори и похожее на распустившийся розовый пион лицо Сони. А вот сейчас говорят Ольга, та девушка, что привела его сюда. Ее серые глаза потемнели, чистый лоб хмурится и снова проясняется, она встряхивает круглой головкой, все лицо ее находится в движении. Петю поразил ее облик, в эту минуту он был уверен, что в мире нет ничего более удивительного и прекрасного, чем девичья красота во всех ее видах.

— А «Путник»! — вoскликнула Ольга с жаром. — Кто придумал его? Кто построил? Кто оборудовал? Кто заставил вспыхнуть в нем искру движения? Может быть, это воздушный корабль, прибывший к нам из вселенной? Может быть, он создан в мастерских Центавра? А может, это Сириус посылает к нам своего вестника? Из каких он краев бесконечности, с какого созвездия, с какой галактики? Кто отважился на такое безумие? Как выглядят эти существа, создатели «Путника»? Так вот: это сделал Человек Земли! Его мозг и руки сотворили это чудо! Я хочу этим сказать: вся славa в мире пусть принадлежит звездоплавателям, но и мы, остающиеся на земле, имеем право сесть за ваш стол славы. Вы согласны со мной, Петя? Признаете ли вы, что и нам должен достаться хоть ломтик заслуг?

— Не ломтик, а целый каравай! — закричал Петя и захлопал в ладоши.

В эту минуту девушки бросились к Ольге и стали ее обнимать за то, что она так хорошо выразила мысли их всех. Но Ольга еще не кончила.

— Зачем же мы будем возвеличивать Петю за счет принижения самих себя? Мы можем ему завидовать, бояться за него, но то, что он до сих пор не изучил или, вернее, мало изучил свою родную землю, — это ничем нельзя оправдать, девочки. Этого бы я ему никогда не простила…

«Смотри-ка, — подумал Петя, — какой она вдруг обернулась, сероглазка!» Это уже совсем не та Ольга, какой он себе ее представляя. Онд напала на него совершенно справедливо, и он полностью соглашается с ней — ничто его не оправдывает. Все остальные находят для него извинение, только она одна ему не прощает. «Самая красивая в мире», — решил Петя окончательно. Первый раз в жизни ему захотелось иметь подругу…

Ольга обвинила его еще и в том, что он представляет собой устрашающий пример закостенелого академика, оторванного от жизни и загнивающего в своем кабинете, назвала его астрономическим страусом, прячущим голову не в земле, а в звездном песке, чтобы не видеть, что происходит на Земле.

Дабы еще больше устыдить его, она устроила ему экзамен. Спрашивала, что он знает об известных операх, драмах и книгах, знаком ли он с именами поэтов, скульпторов, композиторов, летчиков, прыгунов, пловцов, — он не знал ничего, абсолютно ничего!..

Но чем больше она отчитывала Петю, тем больше нравилась ему. Он смотрел на нее с восторгом. Если бы ему пришлось выбирать среди миллиона девушек всего земного шара, он, не задумываясь, выбрал бы ее, только ее!

— Еще не поздно! — воскликнул Петя, протягивая к ней руки. — У меня открылись глаза! В моем распоряжении остается еще немного времени для того, чтобы наверстать упущенное. «Путник» еще не улетел и не так скоро улетит. Но мне нужна рука помощи, которая вела бы меня, пока я сам не стану на ноги. Ольга, вы вытащили на свет мою несчастную душу, закрытую стеклышком, как препарат в лаборатории, и заморенную во мраке обсерваторий! Ведите меня! И клянусь всеми плеядами, что я ее улечу до тех пор, пока не научусь ходить по своей собственной земле!

В то время, когда он говорил, над ним начал медленно гаснуть потолок. А потом одна за другой погасли и стены — значит, пора расходиться. Петя стал прощаться с девушками-химиками, жал им руки, за что-то благодарил, и они благодарили его…

С Ольгой он нарочно прощался после всех. Он хотел попросить у нее разрешения проводить ее домой и был разочарован, когда она сказала ему, что он уже это сделал. Все девушки, работающие на комбинате, жили в этом гиганте.

Она взяла его под руку и сама проводила к выходу. Двери открывались перед ними и снова закрывались, пока Петя с Ольгой не очутились на лестнице. Она сказала ему:

— Днем я не моту, но вечером я с удовольствием с вами встречусь. Повожу вас, покажу вам город под ночным солнцем. Но я не хотела бы чувствовать себя виноватой в том, что вы прозевали из-за этого отлет «Путника»…

Он еще раз пожал ей руку, и дверь за Ольгой захлопнулась…

Вместе с Ольгой Петя знакомился с ночным городом. Ночью город был освещен, как днем. Искусственные источники из светящихся материалов придавали ему волшебночжазочный вид. Петя и Ольга проходили или проезжали по широким магистралям и излучающим свет мостам, повисшим над каналами, освещенными сверху и снизу. Водные планеры, казалось, только порхали по поверхности воды, время от времени бесшумно проплывал речной трамвай, сияя рядами освещенных окон. Цветные неоновые картины и световые шары в кронах деревьев в парках, необозримые просторы зеленых газонов, проспект, заканчивающийся вдали сияющим куполом, над головой звезды цветных лампочек на пропеллерах геликоптеров — все это было для Пети полно неведомого очарования.

— Если бы я знала точно, — сказала Ольга, когда вы вылетите, мы могли бы составить план, включить в него театры, галереи, концерты, спорт. Вы не знаете хотя бы приблизительно, когда ваш «Путник» снимется с якоря?

— Совершенно не знаю. Не имею понятия.

Петя не имел понятия об этом только потому, что он ничего не спрашивал. Его это просто перестало интересовать. Сердце у него замирало иногда от жуткой мысли: а что, если уж» завтра? Он мог в один момент избавиться от этой зловещей неопределенности. Стоило только поднять трубку и спросить. Обратиться с коротким запросом в секретариат центрального Астроклуба, к пану Бауману или прямо к инженеру Покровскому, руководителю экспедиции, который весьма покровительствовал Пете. Но как раз этого Петя малодушно боялся. Он предпочитал жить в неопределенности, с какой-то отчаянной надеждой, что так будет продолжаться еще долго-долго, что у него достаточно времени для ознакомления с Землей, к которой он вдруг воспылал поздней любовью…

Проходя через парк, они очутились перед зданием исторического театра, построенного в стиле эпохи Возрождения. Пете было совершенно безразлично, пришли ли они к нему случайно или же его шаги направила сюда Ольга. Но, когда поднялся занавес, Петя оказался самым благодарным зрителем и слушателем.

Театр предназначался для почитателей давно минувшей эпохи. В нем ставились только исторические драмы. Занавес, зеркала, люстры, мозаика, изображавшая революционные события, алый плюш и парча — все это запечатлело в себе и прославляло историю этой древней обители Фалин и служило теперь пищей для Петиного взора…

Петя остро переживал все моменты старинной повести о верной дружбе Маркса и Энгельса. Весь уйдя в далекое прошлое, он ужасался и не понимал, возмущался и страдал, задерживал дыхание и сжимал кулаки и, сам того не замечая, жал Ольге руку.

Когда занавес упал, у Пети было такое чувство, словно он вернулся к действительности после долгого сна. И, радуясь, как ребенок, он благодарил судьбу за то, что человек уже довел до конца страшную борьбу, и продолжал удивляться, что в период сумерек человечества жили люди, которые несли в своих сердцах зарю будущего. Но в то же время Петя начал понимать, что театр — это его мечта, к которой он в глубине души давно стремился. Ему вдруг показалось, что именно сюда должен был вести его жизненный путь, что он сбился с дороги, неправильно выбрал профессию. Что он мог бы стать хорошим артистом, драматургом и суфлером, что он был бы счастлив даже в роли простого зрителя, что театр — это самое прекрасное и удивительное из всего созданного человеком на Земле и что его мечты о звездах были всего лишь ошибкой…

И тут он с горечью вспомнил, что скоро придется покинуть все го прекрасное, во что принарядил человек свою красавицу Землю для танца вокруг Солнца. И снова его обуял страх, что он пропустит что-нибудь. Может быть, в другом месте как раз в эту минуту ставится пьеса о новой жизни на Земле, и Петя испугался, что не увидит ее. Она даже не должна идти на сцене, а может происходить на открытом воздухе, или B домах, или на улице, во время стройки новых городов, под землей, над облаками или на дне морском. На всей нашей планете идет какая-то удивительная пьеса, в которой и он принимает участие, являясь зрителем и артистом, героем, статистом и соавтором!

Когда они вышли в фойе, чтобы подкрепиться, Петя взял Ольгу за руку и потянул к выходу.

— Но ведь спектакль еще не кончился, — возразила Ольга удивленно, однако все меньше и меньше сопротивляясь ему. — Конечно, — сказала она потом, — я понимаю. Я знаю, что вам нужно. Это прошлое, а вы хотите проститься с Землей в ее современном виде. Все эти картины, люстры, обои, занавес — все это старина, эти предметы остались на своих местах, а люди, которые их создали, давно уже умерли. Пойдемте в Современную галерею. Там представлен сегодняшний день. Экспонируются картины Сибелиуса. Вы знаете его?

— Нет, не знаю.

— Его вдохновляет звездоплавание. Воздушные корабли на его полотнах уже оторвались от земной коры и несутся по магистралям вселенной. Наивный, он хочет изобразить движение, хочет видеть мировое пространство вашими глазами — то, что дано только вам, звездоплавателям…

Но Петя отказался смотреть эти картины, и Ольга больше не настаивала. Она решила, что юноша просто очень скромен, может быть, он думает, что среди портретов завоевателей космоса висит и его портрет. Он пренебрегает славой да, именно тaким и представляет себе девушка настоящего героя.

Однако у Пети была совершенно другая причина, почему он теперь не хотел видеть воздушный корабль — ни настоящий, пи нарисованный.

— Так куда же — на концерт?

Это предложение Петя принял моментально. Его нестерпимо влекло к музыке, в которой он так долго отказывал себе. Слышать ее в непосредственной близости, увидеть музыкантов и их инструменты, снова взглянуть на скрипку, на которой он в шестилетнем возрасте учился играть и которую с тех пор не видел. Так же как он раньше бежал от музыки куда-то в тундру на Таймыре, так теперь ему хотелось погрузиться в ее сокровенные глубины, вознестись до самых небес, которые сотворил на этой земле человек для человека.

И снова Петя схватил Ольгу за руку, словно был не в состоянии один нести это сладостное бремя, — ему казалось, что он самый счастливый человек на свете. Как и тогда, во время спектакля, он пришел в неописуемый восторг. Однако теперь он понял, что именно музыка является самым драгоценным даром среди всех духовных даров и наслаждений, уготованных здесь, на Земле, для человека, кроме, конечно, любви…

— Ольга, — проговорил он сокрушенно, — не обижайтесь на меня, но мне нельзя было совершать с вами это путешествие…

— Что вы хотите сказать? — удивилась девушка.

— Мне надо было остаться в моем неведении — тогда я ни о чем не жалел бы…

— Я стараюсь понять вас. Вы отказались от всего, чтобы «узреть». А теперь вам жалко того, что вы покидаете. Вы, как маленький ребенок…

— Я знаю, — только и сказал он.

— Может быть, вы и правы, — продолжала она задумчиво. — Раз уж вы почти сбросили земной балласт, вы не должны были снова привязывать себя к Земле. А знаете что? Не улетайте никуда! — И она лукаво улыбнулась, пытаясь ввести его в соблазн. — Оставайтесь дома, в тепле — вместо вас найдутся другие дурачки, миллион дурачков, они прямо сгорают от желания, поверьте мне…

— Если бы у меня был хотя бы год для прощания, — с тоской в голосе произнес Петя.

— Что же вам вдруг так страшно понравилось здесь, внизу? Неужели тут все так грандиозно, что вы могли бы ради этого принести в жертву свою мечту?

Он виновато взглянул на нее, но тотчас же отвел глаза в сторону.

— Мне двадцать два года, — жалобно протянул он, — а я еще ни разу в жизни не ухаживал за девушкой — не смейтесь надо мной!

Она не смеялась, а лишь слегка улыбнулась.

— Я так и думала,

— А теперь, когда я нашел вас…

— Понимаю, понимаю, Петр, а теперь тише, — зашептала она и крепко взяла его под руку.

— Почему я раньше не встретил вас, — сокрушался он. — Все было бы по-другому…

— Тише! Тише!

Оркестр заиграл «Героическую симфонию», которую под конец потребовала публика. Это произведение молодого композитора Бетевилли прославляло героизм завоевателей-звездоплавателей и открывателей новых миров, бросавшихся в космос, чтобы вырвать у него последнюю тайну. Музыка отображала изумительные зрелища, представшие перед ними, их пренебрежение смертью, их безвозвратное исчезновение в мировом пространстве, где-то на границе других солнечных систем, их отвагу и обыкновенные человеческие чувства, их томление и тоску по родной планете, по матерям и возлюбленным, их славное возвращение с тяжелым грузом добычи из звездных недр…

Примерно такие образы проплывали перед. мысленным взором Ольги, когда она старалась понять музыку симфонии. Ее сердце переполнилось нежностью к Пете и благодарностью за то, что она, именно она, была избрана среди миллионов женщин, чтобы стать возлюбленной одного из этих героев, и в то же время оно замирало от страха за него. Она смотрела на Петю любящим взглядом, полным восхищения; он был дoрог ей, несмотря на все маленькие недостатки, которые она находила в нем, которые не понимала и все же оправдывала. Ведь он всего лишь человек, простой смертный, но, если он там останется, он соприкоснется с бессмертием! И ничуть он не зазнается, даже наоборот. Он, как ребенок. Ученый и ребенок! Очарованная музыкой и юношей, которого эта музыка венчала лавровым венком и который сидел рядом с ней, она вздохнула, взяла его растроганно за руку и переплела пальцы с его пальцами.

А между тем космическая симфония унесла Петины мысли в совершенно другую область. Пете казалось, что она выражает только его сердечное томление и любовь к дорогой ему девушке, его счастье, что наконец он нашел подругу, и грусть, что он сразу же теряет ее. Совсем близко от себя он видел по-детски вздернутую верхнюю губку Ольги и чувствовал непреодолимое желание прикоснуться к этим губам, похожим на только что распустившийся розовый бутон, хотя бы дотронуться до них кончиком мизинца. Прижаться лицом к ее щеке, погрузить пальцы в ее волосы, провести рукой от затылка к темени по этой кудрявой заросли.

Петя непрерывно думал об этом, эта мысль не оставляла его и на обратном пути, когда он провожал cльгу домой. Наконец он набрался смелости и, покраснев до корней волос, проговорил: — Когда мы еще не были знакомы, вы хотели, то есть вы сказали мне, что я могу, если хочу… потому что звезды…

— И поспешно добавил: — Но теперь, когда мы уже знакомы, то…

— То? — она громко засмеялась, и смех зазвенел в ее устах, как звон колокольчиков. Но в следующий момент лицо ее приняло серьезное выражение.

— Надеюсь, вы не собираетесь завтра улетать? Я думала, что мы снова увидимся — завтра, послезавтра… каждый день…

— Ничего лучшего я и желать не могу…

— Так зачем же прощаться? Когда наступит последний день…

— Только ради этого я хотел бы, чтобы он наступил уже сегодня…

Но, едва произнеся это, Петя ужаснулся, представив себе, что в таком случае он больше не увидел бы ее — может быть, два, а может быть, и три года или вообще никогда. Ольга, словно угадав его мысли, сказала успокаивающе:

— Зачем вам торопиться? Если бы я вас сейчас поцеловала, боюсь, как бы вы завтра не улетели. Вы только потому и находитесь здесь, на Земле, что тогда, при первой встрече, не произошла эта глупость. Но, если вы унесете с собой туда мой первый поцелуй, что может быть сильнее для меня и для вас?

Они уже стояли на лестнице дворца химии. Ольга нажала кнопку, и решетчатые створки двери распахнулись. Она подошла к Пете и, прикрыв глаза, улыбнулась как-то слабо и беззащитно. Ее лицо само приблизилось к нему. И получилось так, что в этот момент Пете не оставалось ничего другого, как только прикоснуться губами к ее лицу. И все же он пришел в восторг от собственной смелости, это было так чудесно и невероятно — еще никогда в жизни он не переживал ничего подобного! Но, едва он попытался повторить свой поцелуй, Ольга вырвалась из его объятий. Он увидел только ее спину и растрепанную головку с коротко подстриженными волосами, по которым ему так и не удалось провести рукой. Ольга взбежала по лестнице, и за ней захлопнулась дверь…

В эту ночь Петя долго не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок, перед его глазами снова и снова вставала Ольга. То ему казалось, что он прожил самый счастливый день в своей жизни, и ему страстно хотелось, чтобы скорее наступило завтра, то он пугался, начиная думать о том, как долго может продолжаться его счастье. Напрасно он повторял слова Ольги и искал в них ответа на терзавшие его вопросы.

Она сказала: «Зачем вам торопиться?» — это, несомненно, означает, что она была бы довольна, если бы я еще долго оставался с ней на Земле. Она даже не хотела, чтобы я ее поцеловал, — «я боюсь, как бы вы завтра не улетели от меня», — и еще что-то сказала, такое хорошее, только я никак не могу вспомнить, что именно. Если я правильно понял ее, она связывает этот поцелуй с моим отлетом…

Но почему же тогда это все-таки произошло у подъезда — хвала за это звездам на небе! Она сама вдруг захотела. Ни с того ни с сего перестала бояться, что завтра я смогу улететь, а может быть, она хочет этого? Правильнее всего предположить, что она сама почувствовала необоснованность своей выдумки отказывать в одном поцелуе, будто он решает, когда я шолечу. Очевидно, так оно и есть!

Она сама пожелала, не могла больше противиться мне…

И Пете в самом деле не хотелось куда-нибудь отправляться ни завтра, ни послезавтра. Ему нужен был по меньшей мере год, чтобы все наверстать, чтобы познакомиться хотя бы с главными, основными ценностями и сокровищами, которые таит в себе город. Разумеется, только с Ольгой — без нее все потеряло бы смысл, а вместе с ней и рядом с ней эта земля становится волшебным раем, полным изумительных неожиданностей.

Он знал об одной возможности, как заполучить Ольку и никогда больше не терять ее. Чтобы он не должен был страшиться завтрашнего дня, чтобы бесконечно милое ее лицо сияло для него во все дни его жизни. Такая возможность была, но Петя даже не осмеливался думать о ней. Однако, когда он засыпал, все вдруг показалось таким легким, достаточно было произнести одно только слово — и разрешится самое главное. И во сне стоило ему только протянуть руку, открыть волшебный ларчик…

И все его сокровенные желания исполнились…

Было уже позднее утро, а Петя, глубоко дыша, еще спал, наверстывая проведенные без сна ночные часы. Вдруг, как будто во сне, раздались удары в дверь его спальни. Послышались детские голоса:

— Петя, открой!

— Открой скорей!

— Эго страшно важно…

Прошло несколько мгновений, прежде чем Петя высвободился из паутины дремоты, но удары и голоса раздавались все настойчивее.

— Скорее! Скорее!

— Пока не поздно!

Петя усмехнулся. Он узнал голоса своих братьев, Влади и Ивана, которые были значительно младше его. Теперь ему больше не удастся заснуть…

Он любил обоих маленьких, обожавших его умников. Ему было интересно узнать, что это за «страшно важные» сообщения, хотя он и подозревал, что это — всего лишь предлог, чтобы проникнуть в его спальню. Петя вдруг пожалел, что так мало уделял братьям внимания. Часто он гнал их от себя, убегал от них, вместо того чтобы позволить себе удовольствие принять участие в их играх, заполненных всевозможными завоеваниями и приключениями, или в их увлекательных спорах — напиться живой воды из родника их детства…

Внезапно его охватило беспокойство. Мальчикам было запрещено по утрам стучать к нему в дверь и будить его. Ему пришло в голову, что они, может быть, знают что-нибудь об отлете «Путника», что он проспал…

Петя быстро нажал рычажок, дверь распахнулась слишком широко. Мальчики, опиравшиеся на створку двери, влетели в комнату. Владя повалил Ивана. Иван ударился головой об пол; но он сразу же вскочил как ни в чем не бывало. К счастью, на голове у него был авиаторский шлем «для максимальной скорости», предохранивший его от здоровенной шишки. Шлем слетел с головы, открыв круглое личико с выпуклым лобиком и улыбающимся ртом, полным мелких зубов. Надо же было улыбаться, чтобы доказать старшему брату, что ничего не случилось…

У Влади были густые волосы, черные как смоль вихры не желали подчиняться гребенке. В руке он держал жестяную коробочку. Лицо его было очень серьезно, и Иван, посмотрев на брата, тоже принял серьезный вид.

— Петя! — начал Владя многозначительно. — Ты, наверное, не знаешь того, что я тебе сейчас скажу, потому что ты еще спал, когда об этом передавали по радио…

— Ты очень обрадуешься, не говори ему об этом сразу, Владя, пусть отгадает, — добавил Иван со своей неисправимой страстью к отгадыванию.

— Никаких отгадываний! — авторитетно заявил Владя.

— Все равно он не отгадал бы этого! — уступил Иванек.

Петя заставил себя улыбнуться.

— А вот и отгадаю — «Путник» готов к отлету!

Это было самое ужасное, что могло случиться и чего он меньше всего желал. Он с тревогой посмотрел на Владю. Может быть, он не отгадал, может быть, это только страх говорит в нем? Могло случиться столько других вещей, которым бы он действительно обрадовался. Но увы! Оба мальчика одновременно кивнули головой!

— Когда? — спросил он с деланным равнодушием.

— Завтра, точно в десять-девятнадцать-пять. Тебе нужно приготовиться и попрощаться. А сегодня ты должен слушать сообщения, которые будут передаваться для вас…

— Но ты совсем не рад этому, Петя? — простодушно спросил Иван. — Если бы я был на твоем месте, я подпрыгнул бы до стратосферы…

— Хочешь, Петя, — деловито сказал Владимир, — мы с Иваном будем сегодня сидеть у приемника? На случай, если они передадут для вас чтонибудь важное…

— Мы обещаем тебе, что не сдвинемся с места, пусть хоть метеоры падают…

— Ладно, ребята! Надеюсь, что могу положиться на вас!

— Петя! — произнес Владя неуверенным голосом. — У меня к тебе просьба, совершенно особенная…

— Насчет этой коробочки! — воскликнул Иван и плутовато подмигнул Владе.

— Петя, когда ты будешь на Марсе, я попросил бы тебя закопать там эту коробочку. Так, чтобы ее не было видно, понимаешь?

— Закапать коробочку? — удивился Петя. Куда?

— Ну, в глину, или в песок, или в снег, что там будет. В общем — в землю. Но не очень глубоко и не очень близко к поверхности. Так, чтобы это выглядело, как будто она там уже давно…

— Но зачем? — не понимал Петя.

— Я тебе объясню, это Владя придумал такую шутку, — вмешался Иванек. Если кто-нибудь случайно откопает эту коробочку, пусть думает, что там живут таинственные обитатели…

Владя показал Петe жестяную коробочку, не выпуская ее, однако, из рук.

— В ней такие странные вещи, которые могут принадлежать только существам на другой планете. На всем нашем земном шаре вдруг поднимется переполох: на Марсе нашли следы…

Петя с удивлением посмотрел на Владю.

— Так вот что ты придумал!

— Но, представь себе, Петя, как бы мы смеялись потом…

— Мы летим вверх, чтобы узнать правду, не так ли, Владимир? А ты хотел бы занести туда обман и ложь?

Владя покраснел и опустил глаза.

— Это, конечно, глупо! — пробормотал он. Прости меня, Петя…

Иван сейчас же заступился за брата:

— Он не хотел сделать ничего плохого. Правда, Владя? Но ты и меня прости, Петя. Я ему помогал…

Конечно, это только детская выдумка, невинная шутка, размышлял Петя. И все же обнаружился изъян в характере Влади. Может быть, это и его вина — он так мало заботился о братьях. Сколько раз они приглашали его поиграть с ними, были согласны подчиняться его руководству. Стараясь соблазнить его, мальчики предлагали ему самые высокие чины: «Ты будешь капитаном! Ты будешь руководителем экспедиции! Ты спасешь нас! Ты первым приземлишься на звезде Альдебаран!» У него не было времени, и он всегда говорил: «Потом, как-нибудь в другой раз, а теперь уже поздно — жребий брошен…

— И у меня тоже есть кое-что, что ты мог бы взять с собой, Петя, сказал Иван.

— Опять коробочка?

— Да. Но в ней что-то совсем другое; ты ни за что не отгадаешь…

— Мне не хочется отгадывать. Говори, что?

— Фазаньи косточки для Стеллы. Знаешь, это собачка, которую пан Дунинг взял с собой на спутник.

— Ну, это совсем другое дело! Твою коробочку я возьму с собой, Иван. Передам Стелле, что ты ей кланяешься и посылаешь подарок, ладно? А теперь, ребята, до свидания! У меня есть работа, я должен побыть один…

Только когда мальчики ушли, Петя смог сосредоточиться и обдумать свое положение. Прежде всего надо проверить! Остается еще искорка надежды, что, может быть, хоть этот ужасный срок, это завтра не соответствует действительности. Но и эта искорка мгновенно погасла, как только голос пана Арунфана из астронавтской секции поздравил его с завтрашним днем, а кто мог быть лучше осведомлен об этом, чем секретарь Арунфан?

«А как же Ольга?» — мелькнуло в голове у Пети. Ольга и весь мир, который она открыла перед ним! Он просто не мог себе представить без нее ни дня, ни завтра, ни будущего! Какое путешествие, какие приключения, какие зрелища и открытия, какие миры в бесконечном пространстве могут заменить ему Ольгу? Ни одна звезда не заменит ему ее. Без нее все пути в любом направлении окажутся всего лишь пустым блужданием. Без нее он погиб, без нее незачем стремиться к чему-то, мечтать, познавать, завоевывать. Только любовь к ней придает всему этому смысл. И, если вдруг этот луч погаснет, он погрузится в бездонную, безвоздушную тьму…

Пете хотелось бежать к ней, сказать, что он без нее не может жить! Она все поймет, обо всем догадается, если хоть капельку любит его. Если и для нее важно, чтобы они продолжали встречаться, если она хочет быть его проводником в мире, в который он словно свалился со своей обсерватории, она вынесет решение в его и в свою пользу, разумно, как всегда. Она скажет одно лишь слово, и все сразу же станет ясным и всем понятным.

Когда Ольга увидит, что дело принимает серьезный оборот, она не отпустит его, будет за него бороться, но только в том случае, если она любит, если в ее сердце есть хоть один атом любви. В его душе до сих пор звучат ее мягкие, успокаивающие слова: зачем вам торопиться? Свидание должно было состояться только вечером, но разве Петя мог ждать до того времени?..

Он решил суэазу же отправиться в дом культуры «УГ-6» комбината, в котором провел тот памятный вечер в кругу девушек-химиков. Там он, без сомнения, узнает, где найти Ольгу. Петя начал собираться, но уйти ему не удалось. В комнате для гостей его ожидал посетитель.

Когда Петя вошел в комнату, с кресла вскочил высокий юноша крепкого сложения и представился:

— Доминик Эрбан.

Пышущее здоровьем лицо, но вид такой несчастный! Синие невыспавшиеся глаза говорят о бессонных ночах, в первый момент это могло бы даже вызвать всякие подозрения, если бы глаза не глядели с такой мольбой!

Он долго жал Пете руку, говорил торопливо и заискивающе.

— Наконец я попал к вам! Вы моя последняя надежда! От вас зависит вся моя жизнь…

— Я не понимаю. Вероятно, это ошибка. С кем вы желали говорить?

— Да с вами же! — воскликнул юноша, назвавшийся Домиником Эрбаном. — С астроботаникой Петром Бернардом, с одним из «Девяти» — это ведь вы?

— Да, это я. Но почему от меня зависит вся ваша жизнь? Садитесь.

— Я вам все объясню — вы все поймете…

И юноша с жаром стал рассказывать о своей мечте попасть в числе «Девяти» на воздушный корабль, о том, чего он только ни предпринимал для достижения этого. Но пока все безрезультатно…

И тут Летя вспомнил: oн Действительно слышал о каком-то ненормальном, предпринимающем все нозможное и невозможное для того, чтобы проникнуть на «Путник». Говорили, что он разыскивает членов экипажа и на их частных квартирах упрашивает их, сулит бог весть что и в отчаянии даже грозит им застрелиться. Он был жупелом для знаменитых «Девяти». Одни предполагали, что у него мозги не в порядке, другие, напротив, утверждали, что это способный и отважный юноша, прекрасно знающий, чего он хочет. Им были понятны его настойчивое стремление и одержимость, они жалели, что не могут помочь ему…

— Вы напрасно надрываетесь! — сказал ему Петя откровенно. — И вообще, как вы себе все это представляете? Экипаж состоит из девяти человек — не может быть ни на одного больше, ни на одного меньше. Это нумерус клаузус…

— Еще бы мне не знать! Но инженер Покровский обещал, твердо обещал мне, я не решился бы ни на минуту выйти из дому, не рискнул бы попасться на глаза любому из уважаемых «Девяти», если бы у меня не было этого торжественного обещания…

— …что кто-нибудь из нас уступит вам свое место, так, что ли?

— Нет, не так! А что я обязательно пополню число «Девяти», если кто-нибудь или что-нибудь…

— Поэтому вы и пришли ко мне…

— Поэтому…

— Но почему именно я? — спросил Петя несколько раздраженно. — Почему не инженер Кирилофф, почему не Тимохин, почему не доктор Гуссон, почему не инженер Фогл, почему не Винаржицкий, почему не…

— У всех я уже был, — перебил его юноша, прежде чем Петя вспомнил имя следующего. — Вы девятый — после вас мне уже не к кому идти…

Петя был потрясен упорством этого маньяка, в котором отчаяние сочеталось с дерзостью.

— И вы рискнули бы заменить, скажем, Тимохина у атомных двигателей?

— Я немножко разбираюсь в этих вещах. Я обожаю моторчики всех видов, но больше всего те, которые питаются кашкой, посыпанной сахарной пудрой из урана. Но Тимохин даже говорить не стал, и я отправился к Кирилоффу…

— Как! — ужаснулся Петя. — Неужели вы решились беспокоить академика Кирилоффа — это же крупнейшая величина в научном мире, как вы можете разбираться в этих аппаратах, этих клетках головного мозга воздушного корабля?..

— Их устройство подробно описано в бюллетене звездоплавателей, кроме того, я видел их своими глазами в машинном отделении «Путника». Сам Кирилофф мне их показывал, они тем и гениальны, что ими так легко управлять. Кирилофф понял меня, признал, что со мной поступили несправедливо, утешал меня, обещал, что я полечу в следующий раз, но я не могу больше ждать, понимаете? Тогда меня послали к доктору Гуссону попытать счастья…

— Все солнца в туманности Конской Головы! — выругался Петя. — Это же наш корабельный врач! Если вы и разбираетесь немного в атомных двигателях, то тут придется иметь дело с моторчиками нашего тела — сердцем, легкими, желудком; их приводит в движение не жидкий кислород или озон, не какая-нибудь металлоутлеродная суспензия, а кровь, всем жидкостям жидкость! И вы решились бы заменить нашего доктора, который, кроме всего прочего, является также знаменитым астрохимиком?

— Уверяю вас, — перебил его юношa, — Я прошел через все, чтобы попасть к вам; я занимался два года у доктора Петерсеяа — сколько времени уже прошло с тех пор, как он вернулся на Землю. Я знаю все, что может произойти с человеческим организмом при любой температуре, давлении и излучении; я буду залечивать даже ваши шишки, когда вы перестанете ощущать вес и будете летать под потолок; я знаю ровно столько, сколько положено знать каждому специалисту по космомедицине на высоте от трехсот километров и выше. Умею пользоваться походной аптечкой на случай, если бы там с вами приключилась какая-нибудь земная неприятность, начиная с шума в ушах и кончая поносом…

— Хватит! — воскликнул Петя со злобным смехом. — Ничего мне больше не рассказывайте! Я могу себе представить, как вы бежали от Гуссона к Винаржицкому, потому что вы так же хорошо умеете стряпать, как и лечить, как измерять силу тяготения, обращаться с моторами, передатчиком и радиолокатором, — вы просто гений…

— Я действительно был и у Винаржицкого, но только после того, как ничего не добился у пана Шарлампье…

Петя снова засмеялся:

— Ах вот как! Я совершенно забыл — вы ведь и кинооператор, и репортер, а, по всей вероятности, также биолог и ботаник, раз вы и обо мне вспомнили и хотите заменить меня в этой области науки…

— Я делал все, что было в человеческих силах, — тяжело вздохнул юноша. — Старался познать все, что может объять дух одного человека, стремящегося вырваться из когтей этой Земли…

— Неужели она так вам опротивела? — спросил Петя с неожиданным участием, на мгновение вспомнив об Ольге.

— Этого я не могу сказать. Может быть, немного надоела. Вечно одно и то же — весна, лето, осень, зима. Я знаю ее уже как свои пять пальцев — но это ничего! Я тем не менее люблю ее, как свою бабушку. Но Марс, Венера, Меркурий — вот наши новые привязанности. Куда бы я ни попал, я всюду буду любить… Мы прилипли к нашей планете, как к прянику! Будущий гражданин космоса будет чувствовать себя как дома на любой планете, если он найдет на ней условия для развития своих умственных способностей. Точно так же, как стало пережитком стремление накапливать личное имущество, так и любовь к одной планете станет ненужным балластом…

— Никогда! — страстно воскликнул Петя. Он был до глубины души возмущен такими подрывными речами, воспринимая их как личное оскорбление. — Я буду ее любить, — сказал он, — даже если бы нашел самую красивую звезду с самыми совершенными существами во всей вселенной! — Ему хотелось крикнуть: «Ну и проваливай на другую планету, раз тебе не нравится наша!»

— А вам она дорога, — неумолимо продолжал юноша. — Вы будете тосковать по ней, она будет все время стоять у вас перед глазами, и всюду, где бы вы ни находились, вы будете стараться уловить ее всеми органами чувств; вы пропитаны и насыщены ею, как невидимой пылью. Она забилась вам в волосы и под ногти. Воспоминания будут преследовать вас на каждом шагу. Вы еще не успели оторваться, а уже думаете о возвращении и замираете от ужаса, а что если…

— Что если?.. — закричал Петя возмущенно.

— Например, что еcли «Путник» не долетит…

Петя иронически усмехнулся. Юноша становился не только назойливым, но и смешным и противным.

— Понимаю! — сказал Петя с презрением. — Точно так же, очевидно, вы запугивали всех, кого удостоили своим посещением. Но, как видно, без толку.

— Никого я не запугиваю, — запротестовал Доминик. — Вы благополучно долетите до места, все будет идти как по маслу, ни один волос не упадет у вас с головы, но трудно будет добираться обратно… Не верите, смеетесь надо мной, а потом вспомните меня, путнички, но будет уже поздно, потому что вы застрянете там до конца своих дней…

— Вы думаете, — спросил Петя насмешливо, — что «Путник» во время посадки расплющится о поверхность Марса, как бомба из сливочного мороженого?

— Этого я не думаю. Я, так же как и вы, прекрасно знаю, что на Марсе не может приземлиться такой гигант, как воздушный корабль. Известно, что «Путник» несет с собой «Золотую мушку», которая доставит вас на сушу. Но труднее будет попасть обратно на авиаматку, которая будет тем временем кружить вокруг Марса, как его третья луна. Она будет дожидаться обратного старта «Золотой мушки», но, клянусь вам, она ее не дождется. «Золотая мушка» взлетит, но никогда не долетит, никогда не догонит «Путника», хотя бы потому, что она не сможет тягаться с ним в скорости. «Путник» будет всякий раз удирать у нее из-пoд носа, и «Золотая мушка» несолоно хлебавши будет возвращаться на Землю, извините, на Марс! «Мушка» должна была бы развивать большую скорость, чем «Путник», вот как обстоит дело, и пан Кирнлофф может хоть сто раз смеяться надо мной…

Юноша стал сыпать числами и формулами скоростей, расстояний и силы, которые, правда, ничего Пете не говорили, но должны были поколебать его уверенность, вселить сомнения в его личной безопасности.

— Пока «Путник» будет виден на горизонте, — продолжал юноша, — вы не перестанете надеяться и верить, будете переговариваться с ним, сообщать ему о своих открытиях и, кроме того, передавать страстные мольбы и проклятия, пока не поймете всю тщетность ваших начинаний. Но в один прекрасный день вы посмотрите на небо и ничего на нем не увидите! «Путник» вернется обратно на Землю, и последняя ваша надежда исчезнет, оборвется последняя связь с родиной. Он принесет весть о героическом экипаже, о передовом отряде завоевателей космоса, о новом маяке Земли в море бесконечности. Вас будут прославлять в стихах и в песнях, будут отливать ваши фигуры из металла и высекать из мрамора. Да будет это утешением для вас!

Против своего желания Петя внимательно слушал въедливый голос Доминика, и внезапно его охватил ужас при мысли о том, что он мог бы там застрять неважно, по какой причине. А если бы он и выбрался оттуда благополучно, то сколько лет пришлось бы провести там, жутких лет тревоги и отчаяния в марсианских тундрах, в беспросветной тишине, где не слышно будет ни птичьего щебега, ни пчелиного жужжания, в то время как эта земля изобилия будет и дальше звучать музыкой и пением, сиять огнями и всеми цветами радуги, опьянять ароматами и греметь ритмом скорости…

Совершенно невозможно, чтобы он взял и бросил все это как раз в тот момент, когда он это только что открыл. Едва он протянул руку, едва вдохнул в себя аромат Земли, как уже должен быть изгнан из земного рая — это было бы ужасно несправедливо, никто не может требовать от него такой жертвы!

Он представил себе Ольгу, ее серые глаза, прикосновение ее руки — нет, ничто никогда не разлучит его с ней!..

Петя взглянул на Доминика Эрбана. И тот понял, что для него наступил решающий момент. Он молчал в напряженном ожидании, устремив взгляд на Петю. В этом взгляде было и отчаяние, и слабая искорка надежды. Рот приоткрылся, губы дрожали, словно с них готов был сорваться крик радости или стоя отчаяния.

А между тем Пете казалось, что он принял решение остаться не сейчас, а гораздо раньше. Даже если бы и не было этoго назойливого кандидата космонавтики с его мольбами, он остался бы, не покинул бы эту Землю- так представлялось ему сейчас!

Ему даже пришло в голову, хотя такая мысль могла показаться совершенно нелепой, что этот чудак своим запугиванием только мешает ему принять окончательное решение. Он, казалось, сделал все от него зависящее, чтобы вызвать у Пети отвращение к этому решению и затруднить его принятие, и теперь Петя должен все это преодолеть.

Да, он останется на Земле, говорил себе Петя, но совсем не из-за этого вздора о «Золотой мушке»! Он останется единственно потому, что ни за что на свете не может покинуть Ольгу! Ольга — его звезда, утренняя и вечерняя, в ее лучах он узрел эту благословенную Землю! И это — единственная причина, первая и последняя, почему Петя решил остаться!

— Я не разбираюсь в ваших подсчетах, — сказал он Эрбану, — в них, наверное, меньше веса, чем в одном атоме водорода! Конструкторы высчитали скорость полета «Золотой мушки» с такой же точностью, как и скорость «Путника»! Вашему мнению противостоит авторитет ученых, как свет солнца неясному мерцанию! Все восемь человек справедливо посмеялись над вами. И я тоже, простите, присоединяюсь к ним…

— Так, значит… — прохрипел Доминик Эрбан, и в его глазах погасли искорки.

— Подождите, — продолжал Петя, — я еще не сказал последнего слова. Я все же не буду девятым, но вы должны понять, что у меня для этого совершенно другая причина, чем ваши наивные, дилетантские и устрашающие расчеты.

— Что, что вы говорите? — закричал Эрбан и подскочил в кресле, чуть не перевернув его. — Я не расслышал, повторите, повторите…

— Повторяю, я не полечу на «Путнике»…

— Вы не полетите? Звезда моей матери, это правда?

— Я решил не лететь еще до того, как вы ко мне пришли, — сказал Петя, и в этот момент он был твердо убежден, что так оно и есть. — Вы чуть не испортили все вашими ужасами, которым вы и сами-то не верите…

Юноша схватил Петю в объятия, приподнял его и пустился танцевать с ним но комнате, потом ухватился за ручку кресла и сделал на ней стойку.

Перевернувшись через голову, он спрыгнул на ковер ж начал без остановки кувыркаться по ковру и по креслам, словно желая доказать, что, кроме всего прочего, он владеет и этим искусством, на случай если бы оно когда-нибудь понадобилось…

Радость Доминика была так безыскусственна, в ней было столько детского, а пожалуй, и наивного желания развеселить зрителя и таким образом отблагодарить, его, что Петя не выдержал и начал сочувственно следить за его акробатическими номерами. А когда юноша выбился из сил и в изнеможении опустился на кресло, Петя совершенно растаял и разоткровенничался:

— То, что заставляет меня пока остаться здесь, сильнее стремления ученого к познанию. Я тоже мечтал подняться вверх, познать непознанное, как и вы сейчас, я отдал этому всю свою молодость, а теперь все померкло…

— Значит, здесь замешана девушка! — воскликнул юноша.

Этим восклицанием он, сам того не подозревая, нежно тронул Петю за сердце. Лед был сломан, сердце Пети захлестнула волна доверия. Он был готов сию же минуту открыть юноше свою сладостную тайну, поделиться с ним своими тревогами, рассказать о своих сомнениях.

Петя разговорился. И, как раньше он необоснованно ожесточался, так теперь он вдруг обмяк. Он рассказывал о том, как жил до сих пор, как все время возился в лабораториях и как его мозг тоже превратился в лабораторию, в которой не было места ни для чего облагораживающего — ни для песен, ни для ландышей, которые девушки приносят из Дворца цветов. За холодным светом звезд в телескопе он не видел рубиновых звезд на вершинах домов-гигантов и гирлянд огней, окаймляющих магистрали и набережные каналов. И только ясное лицо Ольги, как солнышко, осветило ему землю.

Юноша слушал, но его интерес не выходил за пределы правил приличия. Когда Петя закончил, он вежливо выждал несколько мгновений, а потом прямо и без обиняков спросил, как Петя думает устроить, чтобы он, Доминик Эрбан, занял его место на воздушном корабле. После этих слов Петя поднялся и, укоризненно посмотрев на юношу, решительно подошел к аппарату. Он вызвал инженера Покровского. Вскоре он услышал его голос. А через несколько мгновений принял его лицо и передал ему свое.

Инженер Евгений Покровский был старым другом и сотрудником знаменитого Криштофа Бернарда, а теперь — большим заступником и, если можно так выразиться, защитником его сына. Петя в основном благодаря ему был удостоен чести из тысячи кандидатов быть принятым девятым в состав экипажа. Инженер Покровский считал своим долгом перед умершим другом сделать из Пети наследника славы его отца и при этом охранять его, насколько это вообще в человеческих силах.

— Евгений Павлович, здравствуйте! — начал Петя, наведя на фокус его угловатое багровое лицо с крепким внушительным носом. На одно мгновение на синих глазах сверкнули круглые стеклышки без оправы и тут же снова слились с моложавым лицом, так что казалось, будто Покровский вообще не носил очков.

— Петя, сын мой! — послышался мелодичный бархатный бас. Полные губы сложились в счастливую улыбку. — Поздравляю тебя с великим завтра! Сынок, наконец ты дождался — наступила твоя минута, попрощайся с миром…

— Евгений Павлович, — перебил его быстро Петя, — я хочу вам что-то сообщить, я передумал, я не полечу завтра с вами…

— Что ты говоришь, Петя?

— Я не полечу! Останусь на земле!

По лицу Покровского пробежала тень, оно както сразу погасло. Но только на одно мгновение.

Тотчас же оно снова озарилось прежней улыбкой.

— Ты не полетишь с нами? В общем это хорошо! Я понимаю тебя, мой мальчик! Понимаю, мама, да? Ну, ничего…

Он продолжал говорить таким же мелодичным, словно ласкающим басом, но все же с несколько другим оттенком, как будто более глубоким…

— Евгений Павлович, не сердитесь на меня, но я не могу иначе…

— Отчего же мне сердиться, дурачок? Я даже рад, радуюсь вместе с твоей мамой, передай ей привет от меня! Так, значит, ты не полетишь, — сказал Покровский задумчиво, но тут же снова повеселел: — А ты знаешь, что доставишь этим огромную радость одному хорошему человеку?

— Знаю, Доминик Эрбан как раз находится у меня…

— У тебя уже! Вот вездесущий! Покажи-ка мне его!

— До свидания, Евгений Павлович! Только но думайте, что… Я полечу следом за вами, когда немного осмотрюсь в этом мире, и тогда я скажу вам, почему я не мог лететь с вами… Счастливого пути!

Петя отошел со света и дал знак Эрбану. И вдруг ему стало немного стыдно. Он видел, с каким нетерпением юноша бросился к аппарату, — в эту минуту он пожалел о чем-то. Ему не хотелось слышать их разговора, он еще увидел, как лицо инженера Покровского снова просияло, услышал сказанные добродушным басом слова: «Приветствую вас, молодой человек» — и побежал к двери…

В коридоре он подумал о маме, должно быть, потому, что ему напомнил о ней Покровский. Он заторопился в ее комнату. Как могло случиться, что до сих пор он даже не вспомнил о ней?

Правда, у него было так мало времени! Лихорадочные дни сборов и приготовлений, потом разочарование и отчаяние из-за отсрочки и, наконец, неожиданная радость и надежда. Получилось так, что Ольга вошла в его жизнь и заслонила собой образ матери… Сердце Пети сжалось от раскаяния.

Он сию же минуту должен разыскать ее! Ей первой он сообщит об этом важном событии! Было бессердечным с его сроны уделять ей так мало времени, избегать ее До самой последней минуты.

Он с трудом переносил ее жалкие улыбки, за которыми скрывались, как он чувствовал, горе и отчаяние, не хотел слышать ободряющих слов, полных притворного веселья и беззаботности, он бежал от них, цепенел от ужаса, что она вот-вот бросится перед ним на колени и будет умолять его пожалеть ее, остаться с ней…

Бедняжка мама, она всюду ходила за ним, слушала за дверью его комнаты. Ему вспомнился один случай. Она подошла к нему как бы случайно, под предлогом, чтобы стряхнуть пылинку с его плеча, — и вдруг, когда Петя был меньше всего подготовлен к этому, силы оставили ее. Неудержимым потоком хлынули слезы, она порывисто обняла его и зарыдала, а он отворачивал голову, почувствовав на своем лице влагу ее слез…

— Мужайся, мужайся, мама, — сказал он тогда испуганно.

Как он мог, как он только мог быть с ней таким жестоким и дать ей уйти, как бы пристыженной…

Он заметил изъян в характере у Влади, всего лишь маленькое пятнышко, но, увы, проглядел свое собственное мерзкое отношение к матери…

Он повеселел — как она обрадуется, как развеселится, дорогая, родная, как бросится в его объятия, она больше не должна будет выступать в роли мужественной вдовы и матери; слезы, которые брызнут у нее из глаз, будут слезами счастья. И он уже не отвернется от нее и, может быть, сам заплачет вместе с ней и будет просить у нее прощения….

Петя сбежал вниз по лестнице в вестибюль, в котором мама больше всего любила сидеть. Она часто играла здесь на рояле или смотрела в окошечко телевизора на мир, что происходит в нем нового. Но вестибюль был пуст. Не нашел он матери и в библиотеке, в детской тоже никого не было. Владя с Иваном бегали, наверное, где-нибудь в парке или изобретали что-нибудь в своей мастерской. Он пошел- посмотреть в квартиру бабушки, но и там никого не оказалось.

Петя снова взбежал на второй атаж, прошел через зимний сад, комнату для гостей и кабинет отца, превращенный после его смерти в домашний музей. Он думал, что обязательно найдет ее там, среди реликвий, которые она украшала букетами цветов…

Но и там ее не было. Оставалась еще одна надежда, если мать вообще была дома. Петя вспомнил о мансарде. Когда он поднимался в домашнюю обсерваторию, он всякий раз проходил мимо ее двери, но в самой комнатке был, может быть, всего раза два за всю свою жизнь.

Двери были полуоткрыты, он услышал разговор и сразу же узнал голос бабушки.

— Это — хороший чемоданчик! Он такой же величины, как и тот, но сколько в него вмещается! Потому что у него эластичные стенки…

А мама отвечает ей: — 'Говорю вам, ничего ему с собой не нужно! Ведь у него там уже есть свой багаж…

— Еще один свитер, под скафандр. Ночью на Марсе ужасные морозы, ниже сорока градусов. И напульсники, я сама вязала их, и еще один шарф…

— Воздушный корабль становится вое тяжелее, я уже прихожу в ужас от этого…

— Глупенькая, на, попробуй, какой легкий чемодан, как перышко…

— И перышко может оказаться решающим. Ничто, помноженное на сто, уморило осла…

— Еще вот этот пакетик. — изюм в шоколаде, он его так любит. Вспомнит о бабушке, улыбнется, голубчик. И вот эта пачка ваты — в уши, на случай урагана, и все! Закрываю…

— Ах, мама, — послышалось рыдание. Петя представил себе мать в объятиях у бабушки. Он уже хотел ворваться в комнату и разом положить всему конец. Но вот снова говорит бабушка. Она утешала маму, сама чуть не плача: — Ну, поплачь, доченька, никто тебя не видит, плачь, сколько хочешь, выплачь все слезы, завтра чтобы перед всем миром ты выглядела — да что это я говорю «выглядела», — чтобы ты действительно была великой матерью достойной такого сына…

— Нет, нет, этого я не смогу. Я уже заранее знаю — я опозорю его, его и себя…

— Ну и что ж, даже если ты и заплачешь, у тебя есть на это право, доченька, — у кого больше, чем у тебя? Знаешь что? Не пересиливай себя, когда подступят слезы, плачь. Может быть, и Петя выронит слезинку — кто знает?

— Ах, Петя, ему уж будет не до меня, что вы!

Он меня обнимет, что бы ни говорили, но его глаза, его мысли будут уже принадлежать не матери…

— Он еще вспомнит о маме, когда ему придется туго. Знаешь что, девонька? Я положу ему туда еще твою последнюю фотографию…

— Ничего больше не кладите, он станет еще тяжелее…

— Твою карточку корабль выдержит…

Петя не мог больше сдерживать себя. Он взялся за ручку и сильно нажал ее, чтобы женщины подумали, что дверь была закрыта. Когда он появился на пороге, мама тихо вскрикнула. Бабушка быстро поднялась и приняла торжественный вид. Петя засмеялся и широко раскрыл объятия. Мать и бабушка как по команде бросились к нему. Он прижал их обеих к груди.

— Слушайте же…

— Сыночек, ты сам пришел, — начала мать, гладя его по рукаву.

— Я ищу тебя по всему свету, мама. Что вы тут, собственно, делаете? И зачем этот чемодан? — он оттолкнул его носком ботинка…

— Там все, что тебе понадобится и что ты любишь. Даже изюм в шоколаде, — сказала бабушка.

— Ничего мне не понадобится! Я пришел сообщить вам радостную весть…

— Радостную… — повторила за ним мать таким безутешным тоном, словно для нее уже не существовало на свете никакой радости.

Петя засмеялся и, вспомнив, как говорит Иван, сказал, подражая голосу брата:

— А ну-ка, отгадай, мама…

Она ответила сдавленным голосом, словно только что проглотив две слезинки:

— Все мы уже знаем эту радостную весть! Завтра, завтра. Мы все рады этому — и бабушка, и я. Ты был избран среди миллионов — мне есть кем гордиться, милый…

Она боязливо подошла к нему и, как и тогда, неожиданно бросилась ему на шею, когда он меньше всего ожидал этого. И опять эти слезы!

Бабушка всплеснула руками и с деланной строгостью начала отчитывать пани Ксению:

— Хороша мать звездоплавателя, где твоя гордость, юдоль плача? Разве ты не видишь, как Петя смеется над тобой?

А сама быстро отвернулась к окну, чтобы Петя не заметил, что и она вот-вот заплачет.

— Ну, хватит! — воскликнул Петя, высвободившись из объятий матери. Так знайте, никуда я не лечу…

Обе женщины оцепенели в испуге. Мать, как бы не расслышав, шагнула к нему.

— Что ты сказал, Петя?

А пани Елена укоризненно покачала головой:

— С этим не шутят, мой мальчик. Завтра в десять-девятнадцать-пять взлетит «Путник», ты это знаешь так же хорошо, как и я…

— Конечно, взлетит, но меня там не будет, — закричал Петя и рассмеялся. — Я останусь с вами на Земле, мама!

— Постой, Петя, — сказала бабушка, приложив ладонь к уху, — я плохо слышала…

— Разве вы не рады?

— Рада, — сказала мать тихо, — но скажи почему?

— Потому что я до сих пор ходил по свету с закрытыми глазами! Только теперь я вижу все вокруг себя! Мне не хочется улетать от вас! Тут так прекрасно!

— Это правда, — согласилась бабушка, строго поджав губы, так что они почти совсем стали не видны. — Но ты не будешь среди «Девяти». Они улетят без тебя…

— Я все объясню вам, вы вое поймете, мама и ты, бабушка! Представьте себе, что я только что вернулся с Марса живым и здоровым, получайте меня!

Петя протянул руки, чтобы обнять маму. Но пани Ксения на этот раз не бросилась к нему. Она только смотрела на него, долго и удивленно.

— Что с вами такое? — воскликнул Петя, с беспокойством переводя взгляд с матери на бабушку. — Я-то думал, что вы обрадуетесь… Бабушка, куда же вы? — Ничего не ответив, пани Елена взяла с пола чемодан и, сгорбившись, медленно и печально направилась к двери…

— Ну и хорошо, что она ушла, — сердито бросил ей вдогонку Петя.

— Но ведь это же ужасно! — воскликнула вдруг пани Ксения.

— Что ужасно? — спросил Петя, и у него вдруг защемило сердце. — То, что я не лечу? Почему вы меня вдруг выгоняете из дому? Я не понимаю! Просто не могу понять! Столько было слез и причитаний, что я полечу, и вдруг ты выгоняешь меня из дому! И куда? Ты знаешь, как вышло с отцом! Почему же ты, почему же ты — о звездные скопления — не радуешься, почему вдруг смотришь на меня так, словно я сделал что-то дурное?

Он обиженно взглянул на мать, ожидая ответа.

Пани Ксения в изнеможении опустилась на старый диван, стоявший у стены. У нее был удрученный вид. Она не плакала, но лицо отражало тяжелое горе.

— Как же ты этого не понимаешь, Петя? Люди тебе доверяли- ты не должен был обманывать их! Я имела право плакать, я же все-таки мать, но я плакала потихоньку, чтобы меня никто не видел. Только иногда не могла больше сдерживаться, в страдании женщина всегда слабее мужчины. Я не сумела быть достаточно гордой, хотя у меня были все основания гордиться. Я не смогла сделать того, что сделала бы всякая другая мать, я жаловалась на свою судьбу, роптала, что это фантом, химера, летающий гроб — так я кощунствовала. О, если бы я знала, чем все это кончится…

— Так ты действительно не рада, мама?

Она отрицательно покачала головой:

— Ты неправильно ставишь вопрос, Петя. Ты же не хотел оставаться там до смерти, все мы верили, что ты вернешься…

— Так ты не рада? — упрямо спрашивал Петя.

Пани Ксения поднялась и, выпрямившись, встала перед сыном.

— Петя, — сказала она, приняв внезапное решение, — попроси, чтoбы тебя снова включили в список! Сделай это ради меня! Может быть, это была только шутка. Жестокая шутка! Наказание за то, что я все жаловалась и роптала. Я не буду больше плакать, клянусь тебе! Может быть, ты еще успеешь сказать им…

— Уже поздно…

— Поздно! — Пани Ксения пришла в ужас. — Как же ты теперь будешь жить?

— А я только теперь и начну, вот увидишь! Сперва открою матушку Землю и только после нее придет черед дядюшки Марса!

— Тебе не надо было записываться в эту экспедицию! — сказала лишь мать.

Петя пожал плечами и с обиженным видом вышел из комнаты. Но за дверью он все же на мгновение остановился, на что-то надеясь. Однако в комнате стояла тишина, словно там никого не было.

Петя тряхнул головой и ушел.

— Никто не может меня ни к чему принуждать, — сказал он себе. Но злость его постепенно улеглась и остались только чувство нанесенной ему обиды и недовольство самим собой. Лишь теперь ой задним числом вспомнил, что должен был сказать маме и чего не сказал — то важное, что решило все дело. Он должен был посвятить ее в свою тайну, открыть перед ней сердце — девушка, мамуленька, девушка во всем виновата! Я влюбился не на жизнь, а на смерть, ты должна понять меня, ведь ты тоже была молодой! И, может быть, я ее приведу к нам, покажу тебе ее, мою звездочку, которую я открыл; когда ты ее увидишь, ты обязательно поймешь…

Времени теперь хватит на все — и для того, чтобы быстро забыть.

Почему, почему Maмa не обрадовалась тому, что он остается? В чем тут дело? Сколько она раньше плакала, боясь потерять его! На смену страху должна была прийти бурная радость! Что случилось с ней? Неужели она думает, что он струсил? Сколько раз он смеялся над ее опасениями, сколько раз она имела возможность убедиться в его решимости лететь во что бы то ни стало!

Наконец наступили сумерки. Над куполом Дворца спорта еще догорал закат, а на небе уже несмело мерцала вечерняя звезда. Появлялись все новые и новые звездочки…

Вечерний полумрак неожиданно сменился рассветом. Засияли искусственные солнца, установленные на высоких маяках, возвышающихся над городом. Свет отделился от теней. Все казалось более ярким, чем днем, и в то же время каким-то нереальным и более привлекательным. Дома и люди показали свое новое, удивительное лицо. Сумрак задержался лишь в парках, в нем было что-то торжественное. Очевидно, потому, что глубоко в кронах старых лип, дубов и каштанов были подвешены лампионы. Они освещали таинственные сплетения ветвей, создавая высоко над головами людей какойто сказочный мир, существующий независимо от них и замкнутый в самом себе.

Воздух был еще влажный после искусственного дождя, который только что прошел над городом.

Его распыленные капельки сияли алмазами на прозрачных лимузинах и на мачтах, украшенных флагами и корзинами цветов.

Петя глубоко вдыхал в себя сырой, слегка отдающий тлением запах осени. Дворец цветов был уже близко — с каждым шагом Петя приближался к нему, а времени у него было довольно!

Над головой у Пети сейчас проходила автомагистраль, пересекающая с востока на запад бульвар, по которому он шел. Даже в эти вечерние часы на ней царило оживление: бесшумно проплывали одна за другой машины, и странно — все они двигались в одном и том же направлении — на восток!

Да, на востоке, далеко за городом, над всеми куполами и башнями возвышался на горизонте ярко освещенный отрезок моста с усеченным концом последний пролет звездного виадука, огненная летная дорожка, по которой завтра девять человек… — да, завтра их уже не будет на этой земле. Петя поспешно отвернулся, чтобы отогнать мысль…

На лестнице Дворца цветов Ольга бросилась к нему в объятия.

— Милый, милый…

Петя крепко обнял ее. В этот момент он был твердо убежден, что никто и никогда не разлучит его с ней…

— Пойдем! — сказала она, взяв Петю за руку.

Она повела его куда-то в глубь парка по старой аллее каштанов, освещенных электрическими шарами. Аллея заканчивалась воротами, которые как будто были сотканы из розовых кружев. Это были резные ворота из вулканической породы — прочного, но мягкого туфа.

— Мы входим в Сад первой любви, — сообщила она ему с шутливой серьезностью, виновато улыбнувшись.

Безграничная радость наполнила Петино сердце. Он даже испугался такого счастья.

— Я здесь первый раз, — сказала Ольга просто, глубоко и преданно посмотрев Пете в глаза.

— Я тоже!

— Еще ни разу я не проходила через эти ворота. И часто думала — с кем?..

Они прошли по золотому мостику, зазвеневшему под их шагами, как множество колокольчиков.

Держась за руки, они гуляли по дорожкам парка, рассчитанным как раз для двух людей, любящих друг друга, проходили и по другим мостикам, переброшенным через ручейки и озерца. Казалось, что эти мостики были сделаны из шелка, из инея, из пара, осевшего на стекло.

— Говорят, что у каждого из них, — сказала Ольга — есть свое название: Мост верности, Мост воспоминаний, Мост помолвленных, Мост первого поцелуя…

— Туда! Пойдем туда…

— Я не разбираюсь в этих мостах, — прошептала она, словно желая сказать: разве это так важно? И выжидательно посмотрела на Петю. Петя, как бы угадав ее тайную мысль, храбро заявил: — А, собственно, для чего нам мост? Мы сами будем мостом…

Однако Петя оказался смелым только на словах. После слов должно было моментально последовать действие, но Петя даже пальцем не шевельнул. «Сейчас или никогда», — промелькнуло у него в голове, но было уже поздно. Ольга сделала один шажок, потом другой, немного опередив его. И все-таки он был уверен, что она ждала, пусть одну только долю секунды! Петя был в отчаянии от своей нерешительности, он подумал, что упустил момент, который настанет только один раз в жизни и больше не вернется…

Он поспешил догнать ее, чтобы исправить свою ошибку, если ее еще можно было исправить, но Ольга тоже ускорила шаг. Почувствовав его приближение, она побежала по лужайке и перепрыгнула через ручеек, за которым начинался китайский парк. На высокой, сделанной из стали пагоде светило и грело атомное солнышко…

Когда Петя почти догнал ее, она начала кружить между ручейками и киосками, вокруг фонарей в сетках и пузатых страшилищ, охранявших вход в маленькие храмы с улыбающимися буддами из бронзы, эмали и фарфора. Она влетела в ворота и очутилась на другом мосту, словно вырезанном из одного куска слоновой кости. На нем выстроились тысячи фигурок лошадок, маленьких драконов, медвежат, рыбок, зайчиков, обезьянок, слонят, дружно марширующих в одном направлении, чтобы позабавить влюбленных. Мушка была такой же величины, как слон, лягушка шагала рядом с аистом, собака РЯДОМ С КОШКОЙ, КОШКа — РЯДОМ С МЫШКОЙ.

Здесь Ольга остановилась. То ли она задохнулась от быстрого бега, то ли не могла устоять перед красотой и гармонией этого художественного произведения. И тут Петя догнал ее. Но, как только он вплотную приблизился к ней с твердым намерением действовать, смелость снова покинула его.

Но и Ольга тоже была виновата в этом! Она ничуть не помогла ему, — не пошла навстречу! И даже наоборот, будто нарочно оттягивая решительный момент, начала, как ребенок, восторгаться фигурками.

— Это, наверное, мост Вечной любви, — сказал Петя, схватив ее за руку. Ему захотелось, чтобы она сама повернулась к нему и шодставила свое лицо с такой же слабой, беззащитной улыбкой, как тогда у подъезда, когда она прощалась с ним.

В эту минуту они увидели влюбленную парочку, всходившую на мост с другого конца. В нескольких шагах от них влюбленные остановились. Юноша подошел к девушке. Обнял ее за талию и за шею.

И поцеловал ее. И получилось это так просто, естественно и хорошо.

— Вот как надо! — словно сказали их губы. А когда влюбленные заметили смущенного и беспомощного Петю, они ободряюще улыбнулись ему и тихо, как будто на цепочках, перешли через мост. Можно было подумать, что им была понятна его робость и поэтому они уступали ему место…

— Зайчик! — назвала его Ольга, подобрав для него имя одного из марширующих зверьков, очень похожего на Петю, и ласково улыбнулась ему изза длинных опущенных ресниц.

— Вот! — сказал Петя и, осторожно обняв ее за шею, поцеловал в губы. В этот момент он почувствовал такой ириляв силы, отваги и радости, как ни разу в жизни.

— Ты моя единственная любовь, навсегда, до конца моих дней! воскликнул он, прижимая ее к себе. — Никогда больше я не расстанусь с тобой…

— Я буду ждать, — зашептала Ольга, — буду преданно ждать, годы меня не пугают. Гордость и страх, страх и гордость будут чередоваться во мне, как день и ночь…

— Да, ты еще не знаешь, Ольга! Ведь я никуда не полечу! Я останусь чс тобой!

Он думал, что теперЬ она сама бросится ему на шею, но девушка оцепенела от изумления. Она открыла рот, но долго не могла вымолвить ни слова.

Наконец с трудом произнесла: — Это… это неправда! Ты шутишь! Ведь завтра «Путник» улетает…

— Улетает, но меня в нем не будет! — засмеялся Петя с видом заговорщика.

— Тебя в нем не будет? — сказала она медленно и таким странным голосом, что у Пети мороз пробежал по коже.

— Разве ты не рада? Разве ты не понимаешь? Мы все время будем вместе, будем каждый день встречаться…

Она на шаг отступила от него и строго спросила: — Зачем ты это сделал?

— Ради тебя! Только из любви к тебе!..

— Так, значит, я в этом виновата! — пришла в ужас Ольга.

— Я не могу тебя оставить! Я ни одной минут не выдержал бы без тебя!

— Но я хочу, чтобы ты летел! — сказала она сурово. — И давай уйдем с этого моста!

Петя с возмущением вспомнил о словах матери.

Можно было подумать, что они сговорились! Какая жестокость скрывается за женскими слезами!..

— Так вот какова твоя любовь, — начал он попрекать ее. — Если бы ты хоть немножечко любила меня…

— Я люблю тебя! — перебила его Ольга, и в ее словах послышалось предостережение.

— …то ты не гнала бы меня от себя куда-то в безвоздушное пространство, откуда, может быть, нет возврата…

— Есть возврат! — закричала она. — Ты это должен знать гак же хорошо, как и я! Только трус сомневается…

— Я не трус, ты сама знаешь! Я не боюсь за себя! Но три года тебя не видеть! Я умру там без тебя…

— То, что ты говоришь, не любовь. Это только короткая вспышка загоревшейся бумаги! Настоящая любовь — это страшный огонь ожидания, в котором сгорает все мелочное и лишнее. В ожидании выковывается верность возлюбленных и жен! Сколько есть таких, испытанных временем! Количество месяцев и лет не имеет значения! Чем дольше ожидание, тем сильнее любовь…

— Если бы я не встретил тебя, — сетовал Петя, — мне нечего было бы жалеть. Но без тебя — я не могу! Все это теряет смысл!

— Я обещала тебе и еще раз обещаю: я буду ждать, всю свою жизнь буду ждать тебя! Буду смотреть на звезды, уверенная, что ты там, когда они загораются; я же знаю, какая среди миллионов звезд твоя и моя. Каждый день я буду писать тебе своим сердцем, счастливая и несчастная, гордая и отчаявшаяся, и ждать, ждать, пока в один прекрасный день…

— …я вернусь или не вернусь…

Но Ольга не хотела слышать сомнения и насмешки в его словах. Она разгорячилась от волнения.

— Но ты подумай о возвращении! Когда ты будешь возвращаться, ты ли это будешь?

— То есть… — попробовал возразить Петя. Но Ольга не дала ему договорить.

— Петя! Ты заколебался! Я понимаю! По крайней мере я теперь вижу, как ты меня любишь. Но существует еще более сильная любовь! Именем этой более сильной любви я приказываю тебе: лети! Ты полетишь завтра! Ты должен! Должен!..

Ее серые глаза безжалостно сверлили его — они были суровы и холодны, как застывшая сталь…

У Пети подкосились ноги.

— Поздно! — простонал он. — Уже решено. Мое место занял другой. — И он поспешно начал рассказывать ей об утреннем посещении Доминика Эрбана. Он выложил ей все, ничего не утаив. Голова девушки опускалась все ниже и ниже. Ее гордая мечта осыпалась, как слишком сильно распустившаяся роза. Правда, то, что Петя сообщил ей, немного, только совсем немного оправдывало его поступок, но не хватало главного! Если бы Петя отказался участвовать в экспедиции ради того, чтобы уступить свое место человеку, способному на такие жертвы, человеку, одержимому страстным желанием «узреть», — в этом случае она, пожалуй, смирилась бы перед необходимостью, смогла бы еще оправдать поступок Пети, то, что он пожертвовал своей мечтой…

Но Петя еще раз признался, что он только из-за девушки хочет остаться на земле, и не имеет никакого значения, что эта девушка она сама! Она ищет оправдания для него и не находит, не может примириться с его отступлением! Ей кажется, что именно ради любви к ней он должен был проявить стойкость! Она не знает того пылкого юношу, победившего Петю, но как она понимает его!..

— Вот это герой! Таким я представляю себе завоевателя новых планет! Таким я считала и тебя, Петя…

— А я думал, что обрадую тебя, — протянул Петя подавленно.

— Мне здесь не нравится, — сказала Ольга вместо ответа, — у меня нет настроения смотреть на эти игрушки и безделушки. Как это все смешно и грустно — даже при свете ночного солнца! Пойдем отсюда!

— А куда ты хотела бы пойти?

— Пойду домой. Я так устала…

Но Пете совсем не хотелось идти домой, он уговаривал Ольгу, упрекал, упрашивал, но все напрасно…

Когда они прощались на лестнице у подъезда ее дома, Ольга протянула ему руку и сказала с тоской в голосе:

— Прощай, астронавт печального образа! Еще и крыльев не успел распустить, а уже очутился внизу! — И быстро взбежала по лестнице к открытой двери.

— А как же завтра? — закричал он ей вслед. Где мы встретимся? Где ты будешь завтра?

Она все-таки оглянулась на последней ступеньке:

— Где я могу быть? Там, где будет весь мир…

Петя ложился спать с тяжелым чувством неопределенности и смятения. В голове у него был полный сумбур. Было о чем подумать! Непонятные и неприятные мысли роем теснились в мозгу, я нужно было перебрать их, обдумать и привести в определенный порядок.

«И опять я не сказал ей главного», — с грустью подумал он. Она должна меня понять, все дело только в том, как мне убедить ее! Конечно, научными соображениями, как ученый; жаль, что мне это раньше не пришло в голову! Не театры, не картины, не музыка, а 'Природа! Я должен был начать с ней говорить о природе, о том, что мне близко и понятно! В наших водах и в земле живут удивительные существа, которые вряд ли мог бы придумать человеческий мозг. Зачем нам добиваться познать фауну и флору других планет, раз мы еще в достаточной мере не знаем фантастических обитателей дна океанов? И в капельке воды, и в пылинке земли кишат удивительные живые существа. Мы находимся только на начальном этапе наших экскурсий в микрокосм, на ядерные солнца и планеты электронов, а что если и на них будет открыта жизнь в той или иной форме? Зачем лететь на звезды, если любой кусочек материи содержит в себе целый мир солнечных систем? Не будет ли предательством по отношению к Земле покинуть ее именно сейчас?..

Такой представлялась Пете его защитительная речь, перед тем как он заснул. Петя обладал счастливым свойством: он мог спать, когда ему хотелось. Он умел заставить свое воображение рисовать только приятные и милые ему картины. Проблемы упрощались, решения были почти найдены. Все волнения разом улеглись, и он, словно через замочную скважину, проскользнул в неведомую страну грез, над которой покачивалась не луна, а земной шар.

Благодатная страна, девственная почва для ботаника. Каждый листик уже сам по себе является удивительным художественным уникумом; можно подумать, что его вырезала из бумаги тонкая рука гениального китайского мастера. И все было синим, а потом вдруг фиолетовым, а дальше светлорозовым, таким, как если смотреть на долину через цветные стеклышки.

Петя рвал в траве цветочки и приходил в восторг — просто рай для ботаника! Все неизвестные, невиданные растения — как он придумает столько названий? И вдруг он почувствовал, что кто-то закрыл сзади ему ладонями лицо:

— А ну-ка, отгадай!

— Иван! — закричал Петя.

— Опять ошибка! — раздался за его спиной звучный бас, в котором теперь слышалась угроза.

За ним стоит человек в скафандре — через окошечко шлема Петя моментально узнает его: инженер Покровский!

— Несчастный! — кричит Покровский. — Как вы втерлись к нам?

— Где Ольга?

— Там, на Земле! — Покровский показывает на небо, на котором сияет кровавый шар полной луны.

Петю окружают люди в скафандрах, они угрожающе наступают на него:

— Прочь отсюда! Прочь отсюда!

— Ты не наш!

— Ты наша ошибка!

Они бросаются на него, но Петя уже сидит в «Золотой мушке» и догоняет «Путника». Вот он уже приближается к нему, вот-вот коснется его, но «Путник» всякий раз подпрыгивает и проносится мимо Петиного носа. И снова Петя догоняет его.

Из иллюминатора «Путника» нагибается Ольга, там ще и мама, и бабушка…

Ольга смеется и восклицает: «Никогда!» А Владя издевается: «А ну-ка, догони!» «Давай поспорим!» — кричит Иванек.

Потом Петя под бурные овации сходит на землю, его встречают с музыкой, осыпают цветами. Но не могут снять у него с головы шлема, он чувствует, как шлем сдавливает ему горло. Люди спешат на выручку Пете, но напрасно механизм испортился.

Приходят специалисты, мастера, пытаются снять шар с помощью инструментов, но шар не двигается, словно он прирос к Петиной голове. Публика удивляется:

— Такого еще не бывало!

— Теперь он будет жить с шаром на голове. Особый случай…

— Он умрет с голоду!

И Пете действительно захотелось есть! Ему показывают вазу с фруктами. Петя берет яблоко, открывает рот, но между яблоком и ртом — стекло Шлем пробуют ра. шилить, бьют по нему молотом — каждый удар отдается у Пети в голове, но шлем держится крепко. А удары сыплются все настойчивее, пока Петя не просыпается. Он открыл глаза, однако ему кажется, что сон еще продолжается, он слышит гулкие удары, но ударяют уже не в голову, а в дверь. Наконец он начинает воспринимать и звук голосов:

— Петя, открой!

— Мы должны поговорить с тобой!

— Пока не поздно!

Владимир и Иван! Петя улыбнулся их рвению, но улыбка тут же исчезла с его лица. Он вспомнил вчерашний день и с ужасом подумал о сегодняшнем, начинающемся этими ударами…

— Петя, Петя! — кричал Владя. — Говорят, что ты не хочешь лететь на Марс!

— Правда, они выдумывают? Правда, ты полетишь? — раздался умоляющий голосок Ивана.

— Впусти нас и скажи, что это не так! — требовал Владя. — Ты полетишь или не полетишь?

— Мама говорила, что ты останешься дома. Петя, как ты можешь это терпеть?..

— Мы узнаем, что с тобой случилось, когда ты нас впустишь. Если не впустишь, значит…

И снова стук. Раздался первый удар ногой в дверь.

— Петя! Одевайся! А то ты опоздаешь! — попробовал Владя подойти с другого конца.

— Скажи, что ты шутишь! Ты шутишь, Петя, дар — со слезами в голосе произнес Иванек.

— Петя, серьезно! — снова начал Владя. — Если ты не полетишь, я перестану с тобой разговаривать!

— И я тоже! — жалобно добавил Иван. — Еще скажут, что ты боишьсв…

— Что ты трус! — поставил точку над «и» Владя.

Петя не издал ни единого звука. Он только сжал кулаки и весь съежился на постели, словно прячась от ударов и голосов, сыпавшихся на его голову.

Не отозваться ли? Имеет ли он право протестовать? Но что сказать им?

Снова стук.

— Петя, Петя, открой!

«Когда оии наконец перестанут? Когда же они уйдут? Но что потом? Он встанет с постели, а дальше?..»

— Если ты не откроешь, я разобью дверь! — Иванек снова начал бить в дверь ногами.

— Пойдем отсюда! — послышался голос Влади. — Он не стоит того!

Иванек жалобно заплакал…

Потом раздался другой голос. Это была бабушка.

— Чего вы там бунтуете, мятежники?

— Петя заперся! — жаловался Владя. — Мы хотим, чтобы он сказал нам, полепит он на «Путнике» или нет.

— Это его дело! — резко ответила бабушка. Не обращайте на него внимания я идите одеваться, если вы хотите еще что-нибудь увидеть…

— Но раз Петя не полетит…

— Вместо него полетит другой, — безапелляционно решила бабушка. — Уже девять часов, пора идти, а то мы опоздаем.

Голоса за дверью умолкли, слышался шум удаляющихся шагов, в коридоре наступила тишина…

Только теперь Петя осознал весь ужас своего поступка. Он зарылся головой в подушку и вцепился в нее зубами. Вдруг он понял и Ольгу, и маму, и бабушку, и Владю, и Ивана: он взглянул на свой поступок их глазами, воспринял его их сердцем.

Его исследования, его открытия, проложившие ему путь к достижению заветной цели всего человечества, его теории, которые он хотел проверить на практике, непосредственно на месте, — все пропало…

На мгновение он снова воспрянул духом и вскочил с кровати. «Это невозможно, — промелькнула мысль. — Может быть, еще удастся что-нибудь поправить». Он быстро начал одеваться. Ему пришло в голову побежать к Покровскому, все откровенно рассказать ему, даже броситься перед ним на колени, но тут же он отверг этот безумный план.

Доминик Эрбан прочно и вполне справедливо занял место в числе «Девяти», и ничто его уже не вырвет оттуда. Было бы смешно и нечестно требовать снова для себя место, которое он сам уступил ему.

Петя потерял право на честное имя ученого, потеряет и любовь, останется одно презрение. Даже Владя и самый маленький братишка, Иванек, презирают его.

И снова появилась надежда: ведь у него постоянная связь с Покровским, он мог бы вызвать его, напомнить о его дружбе, заклинать его памятью своего отца, но Петя прекрасно понимает, что все это невозможно. Он услышал бы Петя заранее это знает (если бы он вообще в эту минуту дозвался Покровского) — слова отеческого утешения, может, и удовлетворения и запоздалой радости пожилого ученого, что он, Петя, все-таки опомнился, нет, Петино сердце не перенесло бы этого…

И все-таки он вызвал Покровского. Он хотел услышать приговор прямо от него или из молчания аппарата…

Как ни странно, багровое лицо Евгения Павловича тотчас же появилось на экране. Стеклышки на глазах холодно блеснули, отражая неизвестно откуда падавший свет. Не спрашивая, зачем Петя вызывает его, он сразу же заговорил своим звучным, взволнованным басом:

— Ну наконец! Ах ты, озорник, чтоб тебя комета причесала! Я знал, что ты заявишься! Моментально приезжай!

— Еще есть место? — просиял Петя.

— У пана Винаржицкого из-за тебя аппендицит. Только что мы отправили его в больницу. В наказание варить будешь ты. Но чтобы ты был здесь, пока я не досчитаю до…

— Уже лечу!

Ольга ехала к астродуку по восточной магистрали. Она везла с собой трех подруг-химиков, тоже мечтавших увидеть собственными глазами прыжок «Путника» в мировое пространство. У них были билеты в амфитеатр, но только на стоячие места, и то они достали их еще год назад. Зато они вооружились хорошими биноклями — они смогут приблизить себе «Путник» и все, что будет вокруг него происходить…

Автоматически управляемый электроавтомобиль ехал по двенадцатому кругу, включившись в бесконечную цепь машин. Был яркий солнечный день; осеннее солнце пылало летним зноем, атомные солнца тоже сияли над городом, и все огни были зажжены в этот памятный день. Может, от этого и было так тепло. Над городом работали распылители, и воздух дрожал миллиардами капель моросящего дождя. Возникали радуги, большие и малые, узкие и широкие, куда ни посмотришь — всюду радуги.

Разноцветные автомобили бесшумно скользили по асфальту, окропленные едва различимыми капельками, сияющими, как алмазная пыль.

— Ну да, мы поцеловались, — поверяла Ольга подругам свою тайну. Поймите же, перед такой разлукой без этого никак нельзя обойтись, ведь милый уезжает на другую планету. Он так страстно желал этого, и я тоже, чтобы он вспоминал обо мне, раз туда не доходит почта. Я хотела изучать астрономию, чтобы каждый вечер смотреть в телескоп на Марс, где он работает. О, тогда я еще не знала, что он изменит мне!..

— Да ведь он тебе, собственно, не изменил…

— Как не изменил? Он изменил идее…

— Он виноват в том, что слишком любил тебя!

— Как видно, плохо любил! Эгоистично!

— Но ты тоже виновата, Ольга!

— Я знаю. Я должна была заметить это раньше! Но как я могла предполагать, что он в одно мгновение обменяет свою мечту «узреть» на любовь? Что это за любовь, которая не способна приносить жертвы?

— Будь довольна, что он так близко от тебя! — сказала ей Тамара своим альтом. — Когда он будет среди звезд, — философствовала она, чтобы утешить Ольгу, — он перестанет существовать на этой земле, то есть перестанет быть тем, кто он есть, не будет Пети…

Девушки посмеялись над таким утешением. Марта, строгая куколка с ямочками на щеках, заметила критически:

— Эта истина, Тамара, давно перестала быть истиной. С тех пор как на землю вернулся с высот первый человек! Надеюсь, ты допускаешь, что он снова начал существовать здесь…

— Мы ведь тоже живем на планете! — воскликнула Анча, от удивления широко раскрыв свои блестящие глаза газели. — Разве не достаточно большое чудо, что мы живем на одной планете и смотрим на другие?

Временами девушки умолкали, чтобы выслушать сообщения о «Путнике», которые передавал вездесущий голос амплионов. И вдруг Ольга услышала свое имя! Звуковые волны понесли его по обеим половинам земного шара!

— Зову Ольгу! Зову Ольгу! Зову Ольгу! Приходи немедленно к старту! Я хочу попрощаться с тобой! Петр Бернард.

Сначала Ольга подумала, что это слуховой обман. Но все слышали то же самое.

— Это ты, Ольга! — воскликнула Марта, и румянец на ее щеках побледнел…

— Летит! — закричала Ольга и вся расцвела от радости.

Возле старта было отведено место для жен, детей, отцов и матерей, для самых близких, которых девять человек пожелали в последний раз обнять.

Среди них была и Петина мама с обоими мальчиками, и бабушка Елена, была там и Ольга…

Пани Ксения и Ольга — мать и возлюбленная — сразу же догадались и узнали друг друга. Каждаяиз них приписывала другой вину и заслугу в Петином решении. Они улыбнулись друг другу сквозь слезы, пожали руки и договорились, что с этой минуты-будут вместе смотреть на звезды…

Когда появился Петя, первой завладела им мать.

Она принялась обнимать его, обливая слезами.

— Сыночек! Мой мальчик! Видишь, я опять плачу, прости, только что я хотела, чтобы ты улетел, а теперь снова… снова… я сама себя не понимаю…

— А я очень хорошо тебя понимаю, мама! Ты правильно поступила! Спасибо тебе…

— Нет, нет! Не говори так! Не мучай меня! Забудь мои слова! Вместо того чтобы радоваться, что ты остаешься со мной, я сама тебя выгнала, как я могла, как я только могла…

Но тут бросилась к нему Ольга со своими объятиями, со своими слезами…

— Милый! Милый! Солнышко мое…

— Ну что? Теперь ты мной довольна?

— Не издевайся надо мной, Петя! Из любви ко мне ты хотел остаться…

— Тебе я тоже благодарен, Ольга…

— …а я прогнала тебя от себя. Кричала, топала ногами — лети! Сейчас же лети! Что я наделала…

— Будет по-твоему! Твой милый будет среди звезд…

— Не хочу! Не хочу! Это говорила во мне ослепленная гордость…

«Женщин не поймешь!» — снова подумал Петя, и все-таки он давно их понял. Это не вина их, а заслуга, что он находится сейчас здесь, на этом рейде, перед отплытием в космос, и что он устоял перед всеми искушениями и соблазнами Земли. И, если бы он снова заколебался, они обе перестали бы плакать и (он это точно знает), не слушая возражений, указали бы ему по направлению к звездам…

И вновь прежнее здоровое любопытство овладело всеми клетками его мозга, обострило его чувства, наполнило сердце великим ожиданием. Он опять почувствовал себя сильным и смелым, стремящимся проникнуть в корень вещей. Его взгляд опять оторвался от Земли, словно он был обращен к иным краям, словно перед ним уже открылись видения иного мира…

Не сопротивляясь, он шел за Владей и Иваном, тащившими его за руки. Они тянули его к лестнице, поднимавшейся к приоткрытому люку воздушного корабля, требуя, чтобы Петя взял их с собой. За ними прибежала бабушка, Петю ждут еще ее слезы и объятия. Как бы издали доносятся к нему слова Покровского, разносящиеся по всему миру:

— …Земля наделила своих детей неутолимой жаждой познания, наполнила их мозг неугасимым стремлением взглянуть вблизи на чудесные звездные куранты, изучить их и сделать так, чтобы они служили человеку! Велико наше желание познать непознанное, но еще сильнее наша любовь к родной земле! Наши головы горят любознательностью, наши гордые сердца стремятся к звездам! Однако не подлежит сомнению одно: мы будем любить нашу родную планету даже на самом краю вселенной. И мы вернемся, мы, сыновья Земли, в ее нежные объятия!

Когда он договорил, наступила минута молчания. Напряжение росло, приближался момент запуска. Последние объятия, последние пожатия рук — и один за другим члены экипажа исчезают в иеталлическом чреве колосса.

Мгновение удивительной, потрясающей тишины, а потом огненная стрела перескочила через край астрадука и мгновенно исчезла в небесах. И только потом загремело, застонало и содрогнулось всё до самых недр планеты…

Казалось, что Земля родила…

Теперь я могу облегченно вздохнуть, все уже позади. Петя улетел, Ольга, пани Ксения и пани Елена остались на Земле. Таково было бы содержание первой части, если бы я писал роман. Сборы и подготовка воздушного реактивного корабля к старту. Вторая часть содержала бы описание жизни экипажа во время полета до посадки. Третья часть — приключения на новой планете и возвращение.

Я все думаю о Пете, как бы он вел себя во второй части. Стараюсь представить его, одного из Девяти, внутри самолета во время путешествия.

Нет, не могу себе его там представить! Мне кажется, что ему уже нечего сказать, что все, что в нем было, он давно высказал. В шуме моторов я не слышу биения его сердца, его мозг стал как бы частью атомного мозга, который поведет самолет во вселенную. А вот те, кто остался на Земле, — его возлюбленная, мать и бабушка, да и оба мальчика, как ни странно, протестуют во мне и сопротивляются своему концу. Они могли бы еще столько всего пересказать!..

Милый дядя!

Я встретила необыкновенного человека, настоящего человека! «Первого среди людей будущего!» Как-то я Тебе уже намекала о нем, Ты, наверное, знаешь, о ком я говорю. Исполняю свое обещание. Я не смогла бы Тебе все рассказать лично, поэтому пишу Тебе. Ты пользуешься моим доверием…

Прими мою исповедь и цени это!

Уже давно я следила за ним издали. Он казался мне чем-то недосягаемым. О том, чтобы познакомиться с ним поближе, я могла лишь мечтать. Как все это произошло?

Однажды я пришла в редакцию с небольшой просьбой.

Меня принял высокий, стройный мужчина так радушно, как будто мы были уже давно знакомы, как будто в эту минуту он только и ждал того, что я приду, и заранее радовался этому. Он оказался очень начитанным человеком, но, несмотря на это, говорил обо всем так просто и так охотно, как говорят между собой только старые друзья после долгой разлуки. Это было вечером, в тихие летние сумерки; от этого человека передавались мне восхищение жизнью, какое-то смутное беспокойство, радость и ожидание чего-то прекрасного, что готовят тебе следующие дни. Я вдруг словно окунулась в какую-то другую, грядущую жизнь, когда в отношениях людей будут царить только любовь и доверие. Мое волнение усиливалось еще благодаря тому, что этот человек, который так сердечно говорит со мной, не видит меня, что он слепой…

По вечерам я ходила на улицу Моцарта, на которой почти всегда к этому времени гасли фонари, и, спрятавшись за выступ противоположного дома, ждала, когда он выйдет из редакции. Тогда мне было вполне достаточно того, что он живет на свете и что я могу хотя бы издали видеть его. Подойти к нему я не могла: у меня от волнения так стучало сердце, что я была бы не в состоянии выговорить ни слова. В первые дни я даже не старалась узнать что-либо о его жизни. Словно в те короткие минуты, что я говорила с ним, я глубоко проникла в его «я», узнала самое сокровенное, а все остальное, что я могла бы услышать о нем от чужих людей, только сбивало бы меня с толку, вводило в заблуждение и мешало бы понять правду.

Как-то раз я увидела на плакате его имя. Алеш Краль читает лекцию на тему «Непреодолимая сила нового в борьбе со старым». Мне тогда казалось, что он мог бы просто стоять и ничего не говорить, что сила, которую излучают его темно-синие, теплые, удивительно живые, как будто зрячие глаза, эта огромная моральная сила придавит к земле всех слабовольных и эгоистов, а в хороших людей вселит уверенность в себе.

Я отправилась на его лекцию. В тот самый момент, когда я вошла в коридор, погасло электричество. Подруга вела меня за руку по темной лестнице старого дома. Вокруг было темно и шумно, кто-то, вскрикнув, слетел с лестницы, где-то поблизости в коридоре скулила собака.

Теперь я вспоминаю об этом, как о каком-то фантастическом сне. Пение тех, кто уже занял свои места, приглашало нас в большой зал, в котором я должна была увидеть Алеша. В темноте я сначала не узнала его среди сидевших за председательским столом. В коридоре кто-то настойчиво кричал: «Свет! Свет!» Мне даже стало неловко за то, что люди с раздражением требуют света в его присутствии. Принесли керосиновую лампу и поставили на стол.

Но и после этого я не узнала его. Он был совсем другим, чем тогда, когда я видела его вечером, в конце лета, в тихой комнате, залитой лучами заходящего солнца.

В тот раз он показался мне таким простым, спокойным и веселым, полным любви к людям и уверенным в силе собственной убежденности, словно в его душе не оставалось места для подавленности и неуверенности. А теперь, еще до того, как он заговорил, я заметила, что он сильно волнуется. Лицо его выражало беспокойство, почти отчаяние, глаза нервно моргали, руки, державшие листки, испещренные знаками для слепых, дрожали. Я поняла, что чтение лекции сопряжено для него с тяжелой внутренней борьбой и что успех ее будет зависеть от соотношения сил старого и нового в нем самом — страха и волнения, с одной стороны, и воли преодолеть этот страх и победить, о другой стороны.

Зал замолк. Все существо Алеша, казалось, протестовало против выступления. На лице было написано: сегодня я не хочу выступать перед людьми. Я ничего не могу им дать, напрасно я старался бы…

Но в следующий момент он виновато улыбнулся, словно подумав, что весь зал услышал этот недобрый внутренний голос, и стал говорить. Вначале он заикался, мне даже жутко было, оговаривался, повторял одни и те же слова, перепутал листки с заметками, по которым он читал ощупью. Настала мучительная пауза. Но вот, словно используя какой-то скрытый, последний запас сил, он с ободряющей улыбкой «посмотрел» на нас. И постепенно с каждым новым словом он становился спокойнее, заговорил с воодушевлением, не прикасаясь больше к своим заметкам. В зале зажглось электричество. Алеш был очень бледен, но лицо его было совершенно спокойным, ясным и простым. Как будто вообще и не было ни волнения, ни заикающегося голоса, как будто и в его жизни все было спокойно, ясно и просто.

И теперь пришла моя очередь — я страшно волновалась, сердце готово было выскочить из груди оттого, что я решила первой записаться в прения по докладу. Я встала, и слова полились помимо моей воли.

— Поговорка «ставь себе цель по мере сил своих» неверна, правильно другое: человек способен превзойти самого себя…

Я говорила еще некоторое время на эту тему, это было мое самое длинное в жизни выступление без подготовки и без каких-либо заметок, да еще перед таким большим собранием. Пока я говорила, Алеш стоял, опустив голову, и сосредоточенно слушал меня.

— Ваши замечания вполне правильны, товарищ, — сказал он тихо.

Не известно, узнал ли он мой голос; так я этого и не узнала и никогда уже не узнаю. И сейчас еще я ясно представляю себе, как он стоит на возвышении и говорит заключительное слово. А потом протягивает к нам руки, словно желая обнять всех в зале; любовь к людям и сила воли одержали в нем победу над страхом и подавленностью, и он воскликнул:

— Новое нужно искать, друзья, на нем нет визитной карточки, и иногда его бывает трудно распознать!..

Этой лекцией завершаются дни первого и самого сильного очарования этим удивительным человеком. После лекции я стала относиться к нему более трезво. Теперь я уже смотрела на него как на обыкновенного человека, а раньше он представлялся мне лишь одним из людей будущего, таким, каким я придумала его для Тебя, дядя.

Мне казалось, что голос его доносился ко мне откуда-то из далеких, грядущих веков. В те первые недели я даже боялась узнать что-либо о его повседневной жизни, чтобы ничто не осквернило моего представления о нем, моего восхищения им. А после лекции жгучее любопытство с каждым днем все росло во мне. Женат ли он? Холост? Ухаживает ли за кем-нибудь? Слепой ли он от рождения или уже потом потерял зрение? И каким образом? Не мог бы его вылечить Филатов?

Я стала ходить к нему в редакцию под разными благовидными предлогами, которые с каждым разом становились все менее значительными. У меня было одно-единственное желание — стать одним из его чтецов. Он работал заместителем главного редактора, в его обязанности входило рецензирование с идеологической точки зрения статей, которые ему читали вслух. Я была сама не своя: мне ничего так не хотелось, как в точно установленные часы приходить, садиться против него и читать. Но я знала, что чтецов у него хоть пруд пруди. Он сам их приглашал и отказывался от помощи своих коллег по редакции. Но, чем меньше у меня было надежд, тем сильнее становилось мое желание.

В редакции меня, должно быть, заметили. И вот однажды мы с ним в первый раз остались одни в комнате.

Обыкновенно вместе со мной у него бывало несколько человек. Они приезжали к Алешу по всяким личным вопросам, по которым он охотно давал им советы. В лучшем случае в углу его комнаты за маленьким столиком сидел долговязый мужчина с длинной шеей. Он никогда не принимал участия в нашем разговоре. Как только я появлялась, он усердно начинал работать, однако у меня создалось впечатление, что его усердие только напускное и что в основном он сидит здесь для того, чтобы следить за Алешом и за тем, что происходит вокруг него! В течение целого месяца я находилась в напряженном состоянии: не было ни- искры надежды, никакого продвижения вперед.

В то время я читала сборник рассказов Горького «По Руси». В этом сборнике есть замечательный рассказ, который называется «Страсти-мордасти». Когда я его прочитала, меня словно кто за сердце схватил, я чуть не вскрикнула от боли. Всю ночь я проплакала, перед глазами стояли безносая паклюжнипа Маша, топчущаяся в грязи, и ее маленький сынишка калека Ленька, играющий с коробочками, в которые он прячет мух, тараканов и пауков.

Ведь и сам автор говорит об этом Леньке: «Хотелось зареветь, закричать на весь город от невыносимой, жгучей жалости к нему…».

Весь следующий день я ходила как пришибленная, никак не могла прийти в себя, все у меня валилось из рук. Часов в десять я поняла, что больше не в состоянии работать. Я встала и отправилась прямо в редакцию, не сказав никому в институте ни слова. По дороге меня вдруг на мгновение охватил ужас: что будет, если я не застану его в редакции, а что будет, если застану? Я вошла в его кабинет как в бреду.

Алеш был один. Я тихонько села, раскрыла книгу и сразу же принялась читать, даже не взглянув на него…

Не знаю, что он подумал. Может быть, удивился.

А я все читала и читала, даже когда от слез буквы расплывались как в тумане. Я дочитала до конца, и снова слезы брызнули у меня из глаз, но уже не от сострадания и жалости, а от облегчения, словно я переложила свою тяжелую ношу на его мужские плечи. И только тогда мне стало стыдно. Но он уже стоял возле меня, взял мои руки в свои и пожал их.

— Спасибо тебе, товарищ…

— Я, я, — заикалась я, — я не могла иначе…

— Ты хороший человек, ты мой друг. Я вполне понимаю, почему ты пришла. Мне еще никто не читал этого рассказа. Не могу себе представить, как это я его до сих пор не знал; жить и не знать его, у меня такое ощущение, словно какая-то пустота заполнилась в моей душе…

Я не могла произнести ни слова.

— А как тебя зовут?

— Либуше…

— Либушка, — мягко сказал он, — теперь только ты будешь читать мне Горького. Мне нравится твой голос…

А потом мы с ним договорились об определенном часе для чтения, и в это время вошел тот, с длинной шеей, а я ушла, Первый раз в моей жизни действительность превзошла мечту, я была не в состоянии идти домой, есть и вообще нормально что-нибудь делать…

Наконец настала суббота, когда я во второй половине дня в первый раз пришла в редакцию в качестве чтицы.

Алеш уже ждал меня, выбритый и подстриженный. Заслышав мои шаги, он пошел ко мне навстречу своей неуклюжей походкой. Я читала ему рассказ «Рождение человека». Ты, наверное, знаешь этот рассказ, дядя! Он слушал, как ребенок, напряженно и не дыша. Порой у него от умиления появлялись на глазах слезы, иногда он просил повторить ту или иную фразу.

Услыхав, как у меня задрожал голос, он резко поднялся. Я тоже встала. Он подошел ко мне, взял меня за локти и притянул к себе. Я прижалась головой к его груди, а он гладил меня по волосам. Мне даже в голову не пришло, что, пожалуй, для первого раза это слишком много, у меня было такое ощущение, что иначе и быть не может, и я должна была крепко держать себя в руках, чтобы не разрыдаться. Я слышала биение его сердца, флажок его партийного значка царапал мне лоб…

Потом мы снова уселись, и я продолжала читать рассказ Горького, стол разделял нас, но мы держались за руки.

Неожиданно в дверях появился долговязый редактор с длинной шеей ближайший друг Алеша, его поверенный, хранитель или ученик?

Он торопливо направился прямо в угол к своему столику. Алеш, очевидно, сразу же узнал его по шагам и не обратил на него внимания. Я дочитала рассказ тем же голосом, но уже не с тем выражением — очарование исчезло, и у меня вдруг шевельнулась мысль, что я поступаю нехорошо и что его друг прав, наблюдая за нами.

Когда я уходила, Алеш снова приветливо приглашал меня приходить. Мы договорились в присутствии этого редактора, когда я приду в следующий раз, и он все слышал. И всегда, когда бы я ни приходила к Алешу, его поверенный или уже сидел на своем месте, или очень скоро приходил — и всякий раз вовремя.

Сейчас Алеш уехал к своим родителям куда-то на Лабе.[13] Не знаю зачем. Меня это беспокоит. Я стараюсь достать все изданные произведения Николая Островского.

Последние десять лет своей жизни он тоже был слепым.

В одной книге воспоминаний об Островском говорится о его приятельнице, приводится отрывок из ее письма.

Она пишет, что все для нее потеряло значение, когда она потеряла Колю. Она могла часами читать ему, слушать и беседовать с ним о политике, искусстве, о книгах и картинах. Мне хочется, чтобы Алеш своей моральной силой и энергией походил на него и чтобы у меня было такое же отношение к Алешу, как и у той женщины к Коле.

Но зачем я Тебе говорю об этом? Я представляю Тебе нового человека и зачем-то приплетаю к этому себя! Все это происходит от чрезмерного старания ничего не пропускать, показать Тебе его таким, каким я его вижу. Порой мне кажется, дядя, что я наболтала Тебе много лишнего, а самое главное пропустила. У него столько других прекрасных качеств, о которых я знаю со стороны и которые дают ему право считаться человеком будущего.

Я все Тебе расскажу, если Ты решишь сделать его героем своего романа.

Ну и расписалась же я, даже маме я не рассказала бы всего этого. Но Ты считай мое письмо материалом для ознакомления с новым человеком.

Либо…

Либа свалилась со своим письмом как снег на голову, нарушив мои планы. Слепой герой! Неплохо! Воздушный корабль с Петей и Домиником Эрбаном вдруг как-то померк на моем горизонте.

Их вытесняет слепой человек. Начинаю записывать отдельные мысли…

Но прежде всего мне необходимо поговорить с Либой. Она пишет, что ее Алеш наделен и другими замечательными качествами, которые посвящают его в рыцари земли обетованной…

Либа не появляется, словно ей стало стыдно за свою исповедь. Вместо нее пришло письмо…

Милый дядя!

Слепого я вычеркиваю из своей жизни. Он меня страшно разочаровал! Я оборвала все сразу, мне ничего не жаль. Но Ты, дядя, не вычеркивай его! Он еще может Тебе пригодиться! Я опишу опять все подробно и по порядку, как это произошло.

В редакции я узнала, что он уже вернулся. Я сразу же позвонила ему, и он, обрадовавшись, пригласил меня прийти в пять часов вечера. Войдя в его комнату, я с удовольствием заметила, что стул в углу пуст. Алеш был мил как никогда. Во время дороги поездом он. очевидно, простудился — немного охрип и покашливал. В трогательном смятении он перескакивал в разговоре с одного на другое. То брал меня за руки, то подбегал к шкафу и снова возвращался, то начинал рассказывать, какие у них в Полабье замечательные летние ночи, когда в нескошенной траве шумит ветер, земля излучает тепло, а издали доносится кваканье лягушек. Потом он попросил меня прочесть письма его старых друзей, которые давным-давно никто ему не перечитывал, и мы опять тихо сидели друг против друга, держась за руки. Нам было, как и прежде, хорошо — слова были излишни для выяснения наших отношений. Они только омрачили бы ту бурную радость, которую я испытывала.

Вдруг Алеш встал, открыл шкаф, пошарил на полке и положил на стол кусок сала, завернутый в бумагу. Потом он вынул из кармана перочинный ножик и аккуратно отрезал несколько тоненьких ломтиков, покрытых толстым слоем красного перца. Он угощал меня, и ел сам, и снова отрезал; я взяла один ломтик, потом еще один. Откуда-то из кармана он извлек кусок хлеба и по-братски поделился со мной. Затем он старательно завернул сало в бумагу, положил в шкаф и вытер пальцы чистым носовым платком.

Мы сидели совсем рядом, и в это время дверь открылась и в комнату вошла незнакомая мне девушка с сумкой в руке. Она бросила быстрый взгляд на столу на котором остались следы нашего пиршества — обрывки красной промасленной бумаги, крошки хлеба.

Девушка направилась к шкафу, открыла его. Алеш повесил мое пальто на свой пыльник, девушка на секунду задержалась перед ним. Потом, поднявшись на цыпочки (она была небольшого роста), достала с верхней полки завернутый в бумагу кусок сала и быстро сунула его в сумку.

— К ужину согреть утку или будем есть яичницу с салом? — спросила она грубоватым и решительным голосом. Алеш на минуту задумался.

— Пожалуй, уточку! — сказал он с выражением лакомки, которое ясно говорило о том, что он тщательно взвесил оба предложения, прежде чем выбрать «уточку».

Девушка делала вид, что не замечает меня. Она смахнула сор с полки. Все ее движения были весьма энергичны, несмотря на ее невысокий рост. Но, когда она уходила, мне бросились в глаза ее впалые щеки и измученное выражение лица. Ее хорошенькое личико вдруг подурнело, но тем не менее оно тронуло меня чем-то по-настоящему страдальческим, притаившимся в глазах, в уголках губ.

— Кто это? — спросила я приглушенным голосом. — Кто-нибудь из. ваших краев, с Полабья?

— Да нет, это Аничка из редакции! — небрежно отмахнулся он, как от чего-то само собой разумеющегося.

Я почувствовала себя приблизительно так же, как если бы у меня на глазах Алеш свалился и умер, а может, и еще хуже. Я ожидала, что он сам мне все объяснит, но он и не собирался делать этого. Я же не могла выдавить из себя пи одного вопроса. Не помню, как я дочитала одно из последних писем его друзей, голос у меня стал глухой и как будто чужой. А он держал себя так, словно ничего не случилось. Когда я собралась уходить, он мило удерживал меня, говорил, что не к чему торопиться, но я уже совершенно иначе воспринимала все его слова.

С невозмутимым видом ходил он по комнате, как неуклюжий медведь, словно моя встреча с Аничкой его не касалась, словно его слепота снимала с него всякую виду.

Но какую, собственно, вину? Разве он виноват? Разве он что-нибудь обещал мне? Потом, когда я медленно шла по улице, я поняла, что сама поступила опромечтиво.

У меня было такое чувство, какое бывает после вскрытия раны, когда перестает действовать укол; тупое спокойствие исчезло, и мне стало совершенно ясно, что это конец. Но поверить этому, смириться с этим было свыше моих сил…

И все-таки это конец.

Вот как будто и все, дядя! Не знаю, почему я отношусь к Тебе с таким доверием… Выбери из моего письма то, что Тебе нужно. Я не утверждаю, что нашла Алеша для Тебя, это была бы неправда. Но, несмотря на то, что все так получилось, что все это причинило мне столько волнения и горя, что он так огорчил меня, — несмотря на все это, я не могу не верить, что, если бы Алеш жил в будущей эпохе, он смог бы понять свой недостаток и избавиться от него. Впрочем, какое я имею право осуждать его?..

Либа.

— Ну, рассказывай! — обратился я к Либе. — Припомни все, что ты о нем знаешь! Мне хотелось бы услышать не рассказ, а скорее перечисление тех или иных его качеств. Само собой разумеется, только тех, которые могут служить ему украшением…

Либа задумалась.

— Подожди, у него столько положительных черт характера, они, конечно, преобладают над отрицательными. Если тебе что-либо не будет подходить, ты скажи, я постараюсь припомнить еще и другие…

— Вспоминай скорее!

— Как редактор, он бесконечно терпелив. Автор, кто бы он ни был, может сразу же прочитать ему свою статью. Знакомому Алеш скажет правду в глаза. Начинающим посоветует, поддержит их! И у слабых он старается найти искорку таланта и разжечь ее!

— Ну, а еще что?

— Он противник пустых фраз, во время прений умело нащупывает основное ядро спора, основную мысль формулирует всегда ясно и понятно.

— Хорошо, может, еще что вспомнишь?

— Когда в его присутствии ругают товарища, он защищает его, старается оправдать перед другими его ошибки, а оставшись с ним с глазу на глаз, указывает ему на них…

— Замечательно, продолжай! Как он ведет себя за стенами редакции?

— Его совершенно не интересует, что о нем думают другие. Иногда он ведет себя, как ребенок. Спокойно ходит по улице без провожатого, говорит, что по давлению и вибрации воздуха узнает даже расположение домов и предметов.

— Интересно, но мне это не нужно…

— Руководит заводским кружком Значка Фучика.[14] Знает наизусть почти все произведения и читает рабочим целые отрывки из них. Не переносит, когда люди удивляются его силе и мужеству. Они напоминают ему этим, что он не такой, как они. Очень любит тех, кто держит себя с ним так, как если бы Алеш не был слепым. Очень любит танцевать. О своих успехах в плавании говорит только вскользь. Зимой он собирался кататься на коньках.

— Кое-что для будущего…

— Алеш часто меняет своих чтецов, у него постоянно появляются новые. Он прекрасно разбирается в них, сразу же определяет, кто читает ему из корыстных целей, желая использовать его знакомства, и кто делает это по доброте сердечной…

— Это все не то, чего мне хотелось бы…

— Однажды в субботу, возвращаясь из редакции домой, он застал в коридоре уборщиц и помог им мыть лестницу. После этого случая он стал их любимцем. Они незаметно для него напихали в его карманы конфет…

— Либа, ты преувеличиваешь…

— Как-то во время отпуска он исчез. Знакомые нашли его на Бероунке,[15] он работал там паромщиком. Так возникла легенда о «слепом паромщике»…

— Либушка, положа руку на сердце…

— Он очень хорошо играет на рояле, мог бы стать виртуозом. Но не захотел, потому что тогда у него была бы связь с людьми только на расстоянии, а ему хотелось непосредственного контакта. Кроме того, он терпеть не может аплодисментов — они напоминают ему о человеческом высокомерии…

— Вот это мне нужно. Продолжай!

— Лучше всего он чувствует себя там, где слышится смех. И поэтому старается умножать его. Смеющимся дуракам он прощает их глупость, гордецам их надменность. В смехе, по его мнению, все равны, как и во время пения…

— Хорошо, Либа!

— Он импровизирует на рояле. Как-то раз он сказал, что если бы он прозрел, то сочинил бы о солнце такую симфонию, какой еще никто на свете не слыхал.

— Это я запишу. Может быть, ты еще что-нибудь знаешь?

Либа помолчала. Искорки в глазах у нее погасли…

— А разве тебе этого недостаточно? — Она сделала вид, что еще много чего знает, но я понял, что ей уже больше нечего сказать. И вдруг она выпалила: — Я тебе, дядя, еще кое-что скажу!

— Говори…

— Ёза образумился! Он нашел себе постоянную работу!

Я подскочил от удивления, обрадованный этим сообщением.

— Так, значит, у вас все опять наладилось?

Она наморщила носик.

— Но может каждую минуту расстроиться.

И она начала жаловаться на его золотое сердце, которым он готов поделиться с каждым встречным.

— Он знает, что я люблю цветы. Ну, пусть бы принес мне небольшой букетик, а то тащит целые корзины цветов или чуть ли не деревья в горшках.

— Видишь, какой я забывчивый! — хлопнул я себя по лбу. — Я абсолютно забыл об этой прекрасной черте его характера, когда рассказывал о моем Фране! А ведь об этом можно было бы написать целую повесть!

— О расточительности будущих людей? — удивилась Либа.

— Об их щедрости. Расточительности не будет, если все будут расточительными!

— Понимаю. Ты хочешь сказать, что тогда всего будет вдоволь.

— Вот именно…

— Но тогда подарки потеряют свое значение. Как может обрадовать меня подарок, если у меня будет все, что душе угодно?

— Еще больше, чем теперь.

— А я повторяю, что подарки потеряют свою ценность.

— И даже в том случае, если человек подарит человеку то, что ему дороже всего? Пусть это буд-зт пустяк, но он будет ценен заключенной в нем любовью и радостью от этой любви…

— Пожалуй, ты прав.

— Это будет эпоха подарков. Не будет ни одной вещи, которую люди не могли бы подарить друг другу.

— Но в конце концов и в наши дни…

— Всякий подарок, хотя бы букетик полевых цветов или букетик, сделанный из золота, будет, собственно, лишь воплощением улыбки, пожатия руки или ласки.

— Ах, дядя, теперь я понимаю тебя! Садись и пиши рассказ о щедрости или о подарках.

— А этот твой Алеш, он от рождения слепой?

— Нет, он потерял зрение в концентрационном лагере. А почему ты спрашиваешь?

— Мне нужен слепой от рождения. Родился слепой ребенок. Я хочу сделать кое-какие наброски.

— Ага, явилась муза. Ну, я пошла.

— Но ты ее сестра, Либушка!

Вчера после обеда Либа влетела ко мне с «замечательной идеей».

— Дядя! Пиши! Коляски!

— Какие коляски? — изумляюсь я.

— Детские коляски, — и, задыхаясь, она начала рассказывать о том, какими будут через сто лет детские коляски. Я не мешал ей говорить и забавлялся чисто женским воображением моей племянницы.

По ее словам, каждая коляска будет представлять собой некий уникум, созданный общими усилиями конструктора и художника. Ребеночку в ней будет куда удобнее, чем на руках у матери. Коляски будут различной ширины и вместимости, ведь в некоторых из них будет лежать двойня и даже тройня. Требуемая температура, искусственный ветерок, маленькое солнышко, если большое спрячется за тучи, автоматический менятель пеленок — все это должно якобы предотвращать плач и обеспечивать глубокий сон ничего не подозревающим наследникам славы и благоденствия грядущих эпох.

— Послушай, Либа, — сказал я и испытующе посмотрел ей в глаза, — уж не собираешься ли ты выходить замуж?..

Мне показалось, что она покраснела.

— Ну а если бы? — мотнула она головой. — Что я несовершеннолетняя, что ли? И вообще как это могло прийти тебе в голову?

Я засмеялся.

— Случайно, Либушка! Совершенно случайно я подумал об этом!..

И вот теперь я переписываю все сызнова. Пишу новое начало. Чтобы в нем прославлялась щедрость людей будущего — и детские коляски. Но у меня есть сомнения относительно этих экипажей. Сперва мысль показалась мне слишком дикой, но все же я решил попробовать. Не знаю только, справлюсь ли я с ней, не была ли это лишь минутная слабость, когда я поддался голосу Сирены!

ОТ КОЛЫБЕЛИ К СИМФОНИИ

Oзаренная летним солнцем, вдоль озера вьется Аллея колясок. В развесистые кроны лип вплетаются цветные стекла и белый мрамор.

Это Аллея статуй и скульптурных групп, изображающих эпизоды из жизни ползунков. Здесь рассказывается о первых нетвердых шагах, о протянутых к маме ручках-подушечках, об обряде кормления, о скривившихся ротиках, готовых вот-вот зареветь, о сидении на круглом троне горшочка. Статуи окаймлены кустами распустившихся георгин, названных именами ребятишек, но для описания оттенков их окраски не хватает слов и человеческой речи.

Это — аллея колясок и материнской гордости.

Здесь прогуливаются со своими младенцами мамаши, совсем не похожие на матерей — такой у них свежий и юный вид, можно подумать, что это старшие сестры малышей…

Одни из них идут весело, легкой походкой, так и кажется, что они того и гляди начнут танцевать или прыгать. Другие шествуют величаво, ибо нет более торжественного обряда, чем везти коляоку со спящим человеческим детенышем, который вступает в жизнь, подобную чуду.

— Я вас здесь еще не видела, — обращается русоволосая мамаша с тройней в широкой коляске к брюнетке с одним младенцем. — Я Гана.

— А я Ленка! — представляется брюнетка с алой лентой в волосах. — Я здесь всего лишь третий раз, но вашу коляску я уже знаю, как можно ее не знать! Вчера я заглянула в нее, проходя мимо вас, но ничего не увидела…

— Я сейчас вам представлю их!

Пани Гана наклонила коляску — задние колеса приподнялись. Теперь дети лежали на дне ее в наклонном положении.

— Вот это Ганичка. Ту в середине зовут Яна. А вон та, третья, Аничка…

— Как вы узнаете их? — удивилась пани Ленка. — Ведь их нельзя различить!

— А я и в темноте их различаю! Они совсем не похожи друг на друга. Только глаза у всех одинаково голубые.

— Как и у вас…

— У нас вся семья голубоглазая, — смеется блондинка и закидывает свою соломенную шляпу с голубой лентой за спину. — Мне хотелось бы какойнибудь другой цвет, но ничего не выходит…

— Ну, еще не поздно! — утешает ее Ленка. — У вас может быть еще и черноглазка…

— Что поделаешь, я не могу налюбоваться на вашего младенца!

— Я могу дать вам адрес доктора Вагнера, позвоните ему, — советует ей Ленка. — Он производит опыты с пигментацией. Те матери, которые обращаются к нему за врачебной помощью, путем взаимного обмена приобретают для своих малюток желаемый цвет глаз и волос…

— Да, я знаю его, — легкомысленно улыбается Гана. — В прошлом году мы с мужем были в Евпатории. Природа там делает чудеса. Наверное, поэтому и родились трое, — залилась она звонким смехом.

— А как ваша работа, хорошо идет? — спрашивает Ленка, потому что справиться о работе является признаком хорошего тона.

— Я работаю на заводе «Галата» — два часа в день, больше у меня нет времени. Я помощник садовника в зимнем саду. На моем попечении пальмы и цветы в вестибюлях — я расставляю вазы и горшки с цветами везде, где только можно их поставить. В шутку меня прозвали пани Вазочка, но я не обижаюсь и сама смеюсь над этим.

— А ваш муж?

— О, он боксер! А как ваша работа?

— Спасибо, не могу пожаловаться, дел выше головы! Утром я работаю заведующей теннисными кортами на Розовом лугу, а вечером посещаю биологический семинар. На два раза в неделю у меня запланирована вот эта прогулка с моим маленьким… Посмотрите-ка скорее!..

Издавая гармонические звуки клаксона, к ним приближалась электрическая коляска. Ее белоснежные, без единого пятнышка покрышки сверкали уже издали. Сзади удобно восседала мамаша в спортивном шелковом костюме, похожем на костюм автогонщика. Да и элегантная, обтекаемая форма коляски тоже напоминает об автомобильных гонках — это было, пожалуй, несколько смелое сочетание детского гнездышка, охраняемого от всяких невзгод, с представлением о головокружительной скорости.

Еще один аккорд клаксона — и коляска остановилась прямо перед новыми приятельницами. Обе они с нескрываемым изумлением рассматривали ее.

— Какая замечательная коляска! — воскликнула Ленка, стараясь скрыть за возгласами восхищения свое неодобрение.

— Это вы сами, милая, выдумали? — спрашивает пани Гана, мысленно подыскивая оправдание для такой экстравагантности.

— Оригинал Ривьера! — сказала гонщица, удивленная тем, что они до сих пор не знают об этом. — Мы с мужем каждую зиму живем на Ривьере, без таких колясок там просто нельзя обойтись!

Обе приятельницы молча кивали головами. Вдруг на одной стороне коляски вспыхнул красный огонек — сигнал, что ребенок проснулся. В это же время зазвенели колокольчики. Занавески раздвинулись сами собой, и пани Гана заглянула внутрь коляски.

Там в полумраке из кружевных подушечек, точпо красная луна из-за облаков, выглянула круглая рожица с носиком-пуговкой. Два сжатых кулачка потянулись к сверкающей разноцветными блестками погремушке.

Нажав кнопку, владелица автоколяски спустила верх, выставляя напоказ свое сокровище. Наши приятельницы воздали должное ее ребенку, ожидая, что и она в свою очередь обратит внимание на их потомков. Но мать не видела дальше своей коляски.

— Я помню, — старалась она завязать разговор, — в прошлом году осенью, когда мы приехали в Ниццу, там как раз проходил конкурс на самую лучшую коляску. Пора было бы и у нас устроить нечто подобное. «Самая красивая и самая удобная!» Соединить красоту с удобством для ребенка…

— Зачем же откладывать? — улыбнулась пани Гана своей приятельнице Ленке, — Тут же на месте можно приступить к голосованию! Я предлагаю первую премию присудить вот этому изобретению! — она показала на шикарную коляску.

— Я подаю голос за эту же коляску! Итак, первая премия присуждена! воскликнула пани Ленка, чтобы доставить удовольствие новой знакомой, и в ее голосе не было ни тени насмешки.

Ребенок в автоколяске захныкал — не помогли ни звоночки, ни блестящие погремушки, ни сухие пеленки, он хотел совсем другого, что может угадать только мать.

Волей-неволей мамаше пришлось слезть с коляски. В то время как она наклонялась к ребенку, обе приятельницы поспешно отошли от нее и направились к ротонде, которая сияла своим белым куполом в конце аллея.

— Человеческая глупость еще не вымерла! — с сожалением сказала пани Гана, а пани Ленка добавила: — Существует санаторий для лечения характера там излечиваются гордость и эгоизм, лживость и леность, но глупость, как мне кажется, очень трудно поддается излечению, хотя она я исчезает постепенно…

Ожи свернули в сторону — навстречу им приближалась всем известная коляска пятерни. Она двигалась во всю ширь аллеи со спущенным передним стеклом серебряного верха. На дне ее лежало пять спящих бутончиков вперемежку голубых и розовых. А за коляской с брильянтовым орденом многодетности на груди выступает мать, готовая вот-вот вознестись от гордости. Как алтарь на колесиках, везет она свою гигантскую коляску. Все останавливаются, в знак приветствия в воздухе реют платочки. Матери выражают ей свои симпатии и восхищение.

Когда обе женщины подъезжали к воротам ротонды, пани Гана вдруг остановилась и показала приятельнице на открытое окно, в котором от дуновения легкого ветерка развевались белые кисейные занавески. Окно было полускрыто за галереей, увитой фиолетовыми кистями глициний. Но внимание пани Ганы привлекло не окно и не глицинии, а молодая женщина в черном платье. Она стояла у окна и каждый раз, когда ветерок откидывал длинный край занавески, с жадностью заглядывала в комнату. Когда же занавеска опускалась, женщина, словно обессилев, падала на скамейку, стоящую в галерее.

— Вот странно! — сказала пани Гана. — Я уже несколько дней наблюдаю за ней. Она всегда делает одно и то же — или заглядывает внутрь, или сидит на скамейке. У нее такой трагический вид.

— Очевидно, с ней случилось какое-нибудь несчастье. Может быть, у нее умер ребенок.

— Ну что вы? Этого не бывает.

— Почему же, вполне возможно! Недавно по радио передавали, что из семейного самолета выпал ребенок. Мать, правда, выбросилась вслед за ним.

— Пойдемте к вей! — предложила пани Гана. Мне хотелось бы ее утешить, если это возможно.

Когда они приблизились к ней, ветер как раз раздвинул занавеску, и незнакомка, поднявшись на цыпочки, заглянула внутрь. Услышав за собой шаги, она пугливо оглянулась.

— Вы ждете кого-нибудь? — приветливо улыбнулась ей пани Гана. — Может, кого позвать? Я иду туда.

— Нет, спасибо, я никого не Жду, — oтветила незнакомка. — Я просто так заглядываю.

На ее загорелом энергичном лице не заметно было никаких следов горя. Возможно, оно скрывалось в строгом взгляде ее глаз — они не ответили на приветливую улыбку Ганы. Темные волосы прямыми прядями опускались на плечи это не шло женщине и старило ее. Было видно, что она не обращает внимания на свою внешность, и, пожалуй, только это и указывало на какой-то душевный кризис.

— Почему же вы не заходите внутрь? — спросила Гана. — Пойдемте с нами.

— Я… не могу, — ответила незнакомка.

— Почему не можете? Все матери могут.

— Я не мать.

Пани Гана испугалась, что сказала такую глупость и, возможно, оскорбила этим незнакомую женщину.

— Я хотела сказать, все женщины могут входить туда! Каждая женщина является матерью или будет ею.

— Кроме меня. Я не мать и не буду ею.

«Я говорю глупости», — подумала Гана, когда прошло первое удивление. Она поняла, что своим неуместным усердием сделала еще хуже. Ленка посмотрела на нее с укором. Только незнакомка оставалась спокойной.

— У меня нет детей и никогда не будет, — продолжала она, как бы упиваясь своей горькой участью.

— Но почему же? — наивно выспрашивала Гана; ей никогда еще не приходилось встречаться с женщиной, у которой, несмотря на ее желание, не могло быть детей.

— Спросите камень, почему он не родит. А я тоже как камень.

— Я дам вам совет, моя дорогая, — перебила ее до сих пор молчавшая пани Ленка. Она страшно любила давать советы и не преминула воспользоваться случаем. — В Крконошах есть санаторий, — сказала она, — в котором и камень родит! Это лечебница доктора Кубата в Гаррахове. Аэротакси доставит вас туда за полчаса.

— Спасибо за совет, но мне ничто не поможет.

Во время разговора незнакомка поминутно устремляла свой взгляд на Ганину широкую коляску.

Она то смотрела на нее, то отводила глаза в сторону, как бы боясь чего-то. Пани Гана поняла, что незнакомке хочется взглянуть на ее девочек. Она подвезла коляску и показала ей своих малюток, не обратив внимания на предостерегающий взгляд приятельницы, говорящий, что этого делать не следовало бы.

— Три! — воскликнула незнакомка. — Сразу три!

В ее голосе одновременно слышались восхищение и зависть, изумление и негодование. Однако в ту же минуту она подавила волнение и спокойно произнесла, не сводя глаз с тройни:

— Какое счастье!..

Пани Гана вдруг ясно представила себе всю чудовищную несправедливость происходящего. Она увидела свою полную счастья коляску и рядом с ней женщину, у которой нет никого и никогда не будет — ни сына, ни дочери. От жалости и сострадания у нее сжалось сердце. И вдруг ее осенила мысль:

— Знаете что, милочка? Возьмите себе одну из этого трилистника!

Женщина непонимающе уставилась на нее.

— Зачем вы так шутите?

— Но я ведь говорю серьезно.

— Вы могли бы…

— Берите! — настойчиво предлагала пани Гана. — Берите, пока я даю, или, может быть… — и она нахмурилась, словно ее оскорбила разборчивость незнакомки, — может быть, они для вас недостаточно хороши или вам не нравятся голубоглазые?

Теперь уже не оставалось сомнений. Женщина поверила.

— Дайте мне одну, — просто сказала она, — я буду ей матерью.

— Вот это Ганичка, Яничка и Аничка, — показывала по очереди Гана.

— Но все-таки, — снова усомнилась незнакомка, — если…

— Выбирайте же! — почти резко сказала Гана. — Я не буду смотреть. Мне самой было бы трудно — все они одинаково мои!

Женщина бросилась к коляске, дрожащими руками жадно потянулась к лежащему с краю ребенку. Но ее опять охватило сомнение.

— Я не смотрю! Скорее! — воскликнула со слезами в голосе мать тройни. Берите, скорее берите, выбирайте — возьмите хоть всех!

В голосе Ганы вдруг прозвучали отчаяние и ужас от того, что она наделала. Ленка поняла состояние Ганы, подошла к ней и крепко обняла ее.

Незнакомка ничего не видела и не слышала. Она схватила ребенка, который лежал ближе всего к ней, подняла его, нежно поцеловала, так неслышно и осторожно, как можно целовать только спящих детей. Ее движения были уверенны и ловки, казалось, что она делает это каждый день. Схватив свою добычу, она пустилась бежать, словно испугавшись, что мать, отдавшая ей свое дитя, в последнюю минуту раздумает. Но в несколько прыжков Гана догнала ее, вырвала у нее из рук ребенка и крепко прижала к себе.

Незнакомка побледнела, буззвучно опустила голову, покоряясь своей участи. Пани Ленка, наблюдавшая до сих пор с ласковой улыбкой обряд дарования и принятия ребенка, с гневом отвернулась от приятельницы. Она остро переживала разочарование этой чужой женщины; оскорбление, нанесенное ей, жгло пани Ленку, словно оно было нанесено ей самой. Чтобы успокоиться, она устремила взгляд в приятный полумрак своей коляски, на дне которой лежало ее дитя. Но в этот момент пани Гана протянула незнакомке девочку и передала ее ей как святыню.

— Мы же должны были попрощаться — большая Гана с маленькой Ганичкой. Ее зовут так же, как и меня. Вы взяли Ганичку, зовите ее так, если, конечно, вам нравится это имя. А завтра в это же время на этой же аллее мы с вами снова встретимся, панн…

— Я обещаю вам — это так же верно, как что меня зовут Бедржишка!

Новая мама теперь уже уверенно уносила свое сокровище домой. А пани Ленка, стоя у подножия мраморной статуи Матери многодетности, крепко обняла и расцеловала Гану.

— Милая! Хорошая! Добрая! Кто другой мог бы так поступить! А я, глупая, чуть было…

В ротонде все уже знали о поступке Ганы. Щедрую мамашу окружили сестры, врачи и матери, они обнимали ее и обеих ее малюток, которые остались у нее в коляске.

В среду, в назначенный час, пани Гана в широкой соломенной шляпе нетерпеливо поджидала коляску со своим ребенком. Втгрочем, это был уже яе ее ребенок — у Ганички была новая мама. Нет, нет, пани Гана не раскаивается в своем поступке, хотя она и поняла вдруг, что из всего трилистника она больше всех любила Ганичку. Как ни странно, но только теперь она почувствовала, что именно Ганичку…

Все время она думает о ней, о своей крошке синеглазке, самой красивой из всех детей, сколько бы их ни было под солнцем! А как, наверное, обрадовалась эта бездетная! В какой восторг она пришла от такого подарка! Как она понеслась с ним домой!

Как все несправедливо устроено на свете в отношении детей! Представив себе терзающий сердце, сиротливый вид той несчастной, когда она склонилась над ее коляской с тройней, Гана поняла, что поступила правильно, что поступить иначе она не могла.

Это был самый большой ее подарок. Пани Гана вообще очень любила делать подарки и чувствовала себя счастливой, если ей удавалось кому-нибудь что-нибудь подарить, хотя бы мелочь, пустяк, букетик или вазочку, книжку стихов, которые ей особенно понравились, вышивку, сделанную ею самой.

Дарящие часто испытывают большую радость, чем получающие подарки, и порой принимать подарки бывает труднее, чем делать их. Стоило только в ее доме что-нибудь похвалить, сказать, что эта вещь мне нравится, взять что-нибудь в руки, даже просто взглянуть на это — и Гана моментально отдавала эту вещь. Ее муж, боксер мушиного веса, часто приносил домой хрустальные кубки и другие прелестные вещицы, сделанные из дорогих материалов, — награды за победы в международных соревнованиях. В своей щедрости пани Гана несколько раз посягнула и на эти сокровища мужа и начала раздаривать их. Прославленный борец вскоре сообразил, куда исчезают его статуэтки и кубки. Он знал о страсти своей супруги, но еще больше, чем все эти драгоценные вещицы, он любил ее сердце, сделанное из самого дорогого материала.

— Раздавай все, что есть вокруг тебя, над тобой и под тобой, вcе что угодно! — сказал он ей. — У тебя столько прекрасных вещей! Дари ковры или люстры, если они кому-нибудь понравятся, раз это тебе доставляет удовольствие! Но призы оставь в покое, очень прошу тебя, только я знаю им цену!

Так он сказал ей тогда. «Раздавай, все что угодно». А теперь ее мучит совесть. Она подарила Ганичку. Что скажет на это Ольда, когда вернется из Амстердама? Он невероятный добряк, и все же он, наверное, не мог предположить, что она начнет раздаривать и своих собственных детей, — нет, больше она никогда не сделает этого! Она выпросит у него прощение. Муж, конечно, поймет, что она не могла не сжалиться над этой несчастной. А, может быть (он такой забывчивый!), может быть, он просто не заметит, не обратит внимания, когда заглянет в кроватку, что там на одну девочку меньше…

Пани Гане все больше и больше было жаль Ганичку. Она нетерпеливо смотрела по сторонам, вглядывалась вдаль — все было напрасно. В страшном беспокойстве она ходила взад и вперед со своей коляской. Ей хотелось плакать. Наконец она стала на краю аллеи, чтобы лучше видеть все дефилирующие мимо нее коляски и всех матерей.

Ведь она же обещала, что придет! Неужели она боятся за ребенка? Боится, что я возьму его обратно? Но как она может бояться, если я ей подарила его? Passe я хоть раз взяла назад подаренное? Где теперь Ганичка? А что, если она плачет и никто не слышит ее? Может быть, она голодна? Может, ей холодно или, наоборот, жарко? Не раскрылась ли она? Пани Гана с тоской посмотрела на свою коляску, в которой теперь столько, столько свободного места. Аня и Яна лежали там, развалившись.

И вообще, кто эта женщина, которой я отдала самое дорогое, что у меня есть на свете? Ведь я ее совершенно не знаю! Что, если она не заслуживает моего доверия? Что, если она злоупотребила им?..

Но в следующий момент пани Гане стало стыдно. Как я могу о ней думать что-нибудь дурное, раз я ее не знаю? Имею ли я вообще право сомневаться в человеке? Разве меня когда-нибудь и кто-нибудь подвел или обманул? Что-то не помню! Я верю в человека, верю, что он хороший, — человек сияет человеку, как звезда, и, если меня хоть на один миг охватило сомнение, значит, я сама плохая и мне следует лечить мой подозрительный характер. И, как бы в подтверждение того, что человеку можно верить, Гана увидела Бедржишку — она как раз выезжала со своей коляской из открытых дверей ротонды.

Она это или не она? Гана не узнала бы ее, но женщина сама бросилась к ней навстречу. Как мало она походила на вчерашнюю незнакомку! Вся ее фигура выпрямилась и помолодела, лицо стало красивее, а прическа, платье — все на ней было новое и свежее. Вчера прямые пряди волос покаянно опускались на плечи, а сегодня ее круглая коротко подстриженная головка ничем не отличалась от остальных.

Сияющая и преисполненная счастьем, Бедржишка крепко обняла Гану и начала ее целовать то в одну, то в другую щеку.

— Вы для меня… а что я вам… Я могу только благодарить вас, еще и еще раз благодарить, благодарить до самой смерти, всей жизни не хватит для этого.

— Не нужно. Мне вполне хватит первой вашей благодарности вчера! Обещайте мне, что это было в последний раз. Но мне хочется посмотреть на мою, то есть на вашу, маленькую…

Гана высвободилась из объятий Бедржишки и заглянула в коляску. Да, она лежала там, ее голубка, ее розовый цветочек — листик, оторванный от трилистника. Но — о ужас! — ребенок лежал на твердом волосяном матрасике, под головой у него была жесткая подушечка, такая упругая, что на ней не образовывалось никакого углубления. Вместо пухового одеяльца грубое одеяло из верблюжьей шерсти. Это было не уютное, выстланное чем-то бело-розовым гнездышко для человеческого детеныша, а скорее какое-то заячье логово.

Пани Гана едва не, закричала от ужаса. Но ребенок спал, невзирая ни на что, его глубокий, безмятежный сон, казалось, не могли нарушить никакие житейские невзгоды. Вместо того чтобы плакать, жаловаться и криком добиваться своих прав, ребенок спокойно спал, как розовый бутон, брошенный в канаву.

Заметив ужас на лице пани Ганы, Бедржишка спокойно объяснила:

— Да, это жесткая коляска!

И в самом деле, Гана совсем забыла, что наряду с мягкими колясками существуют и жесткие, что имеется и другой лагерь матерей, которые не признают изнеживания младенцев и отдают предпочтение спартанскому воспитанию потомков. Пани Гана всегда восставала против этих «жестоких» матерей и не понимала, что и они могут гордо выступать за своими аскетическими колясками, лишенными всякого очарования.

Если бы она только предполагала, где очутится ее Ганичка, она ни за что не сделала бы такой подарок. Жесткая коляска означает и жесткие объятия матери и все остальное, что связано с этим бесчеловечным способом воспитания.

— Доченька моя! — воскликнула она и уже протянула руки. Только сон ребенка удержал ее и не позволил схватить и прижать его к себе.

— Она привыкла лежать на пуховой подушечке. Она же до крови натрет себе ушко! Сжальтесь над ней! — стала она молить пани Бедржишку.

— Не сердитесь, пани Гана — сказала самоуверенно и е чувством своей правоты пани Бедржишка. — Но я буду воспитывать ее по-своему. Теперь это мой ребенок!

«Смотрите, как изменилась за ночь эта плакса! — подумала пани Гана с горечью. — Как сразу стала задаваться, получив то, что хотела…»

В это время в ее коляске внезапно раздался плач. Сначала запищала Яничка, а вслед за ней и Аничка, словно заразившись от нее. Мать склонилась над ними, желая найти и устранить причину их недовольства. Не известно почему, но она почувствовала себя пристыженной тем, что две ее девочки, окруженные такой заботливостью, именно теперь, так некстати начали плакать. Пани Гана предпочла бы, чтобы крик и жалобы неслись из жесткой коляски. Ей хотелось, чтобы Ганичка своим плачем помогла ей протестовать против тех несправедливостей, которые ей готовит новая мать. Против жестких поверхностей и острых углов в жизни, которые начинают ее давить уже теперь, в коляске.

Словно угадав, о чем думает Гана, пани Бедржишка стала ей объяснять:

— Ганичка тоже плакала ночью, пока не привыкла. Все дело в привычке! Я не отвергаю вашу систему, ведь сама я еще проверить не могла. Но я слежу за тем, что пишут обе стороны. Те и другие восхваляют свои результаты, а общий контроль осуществляет Академия детского здоровья. Она исследует результаты обеих систем воспитания по душевным и физическим качествам поколений, выращенных в мягких или жестких колясках. Статистические данные подсказали мне, что правильнее склониться к мнению лагеря «спартанок»…

Оказалось, что обе девочки были мокрые. Лани Гана переменила им пеленки, и они успокоились.

— Ганичка тоже бывала в это время мокрая, — вздохнула Гана, жадно заглядывая в чужую коляску. — Я их кормила в одно и то же время.

Пани Бедржишка просунула руку под Ганичку и сказала добродушным тоном, словно желая утешить большую Гану:

— Под ней тоже лужица. Но она так крепко спит. Если бы она не спала, я дала бы ее вам подержать.

Пани Гане страстно захотелось этого, она просто сгорала от желания прижать к себе и покрыть поцелуями свою малюточку, которую она предала.

— Нет, нет! Хорошо, что она спит. Мне вполне достаточно, что я вяжу ее.

— Я понимаю вас, очень хорошо понимаю, — сказала Бедржишка сочувственно и подала ей руку. — Вы будете видеть ее каждую среду и субботу. Не бойтесь, вы не соскучитесь по ней…

— Мне некогда скучать, — мужественно ответила Гана. — У меня дома еще два карапуза. И все же я чуть не плачу — такая я уж неисправимая, эгоистичная мама. Чти. б со мной ни делали, Ганичку я буду любить болйше всех…

На прощание пани Бедржишка оказала Гане:

— Я воспитаю из нее прекрасного и гордого человека — это я могу вам обещать…

С тех пор они встречались дважды в неделю на Аллее колясок. Расположенное невдалеке отделение Центрального института искусственной погоды обеспечивало этот район погожими днями. Правда, иногда институту не вполне удавалось выполнить заказ, и люди посмеивались, что обещанный «легкий ветерок» срывает у мужчин шляпы и поднимает юбки у женщин. Но все же не раз институту удавалось отгонять суровые ветры, рассеивать туман и вырывать у осени еще несколько золотистых дней. Да здравствует солнце! Выманить у него последние лучи, необходимые для всех детенышей, в каких бы колясках они ни лежали!

Пани Гана ревниво наблюдала за Ганичкой и каждый раз старалась определить, идет ли ей на пользу спартанское воспитание. Она уже не боялась вынимать девочку из коляски и брать ее на руки, но никогда не забывала внимательно осмотреть ее: не отлежала ли она спинку и не натерла ли ушко.

Девочка одинаково приветливо улыбалась обеим мамашам. Наверное, она будет хохотушкой. Но Ганичка ничем не отличалась от своих сестер — тщетно пани Гана с материнской придирчивостью искала на ее личике какую-нибудь особую, отличительную чёрту, старалась уловйть, не меняется ли его выражение в новых домашних условиях, под иным солнцем материнских забот, отражая сияние другого лица. Но ничего такого пани Гана не могла найти, и это ее успокаивало. И все же порой ее охватывало желание взять ребенка к себе домой, хотя бы только на один день. Ей страстно хотелось уложить всех троих вместе в их широкую кроватку, понежничать с Ганичкой, поласкать и приголубить ее, дать ей то, что она, по мнению пани Ганы, может получить только от настоящей матери.

Однажды Гана дала подержать Бедржишке свою Аничку.

— Скажите, дорогая, заметили бы вы, если бы вам подменили девочку?

— Действительно, — ответила, ничего не подозревая, Бедржишка, — они так похожи, что их невозможно различить. Три одинаковые писанки. Но одна из них моя!

— А что, если бы вы оставили у себя на один день Аничку, — предложила ей Гана. — А я взяла бы на ночь к себе Ганичку. Завтра мы опять их обменяли бы.

Но теперь уже пани Бедржишка поняла скрытые замыслы Ганы и быстро положила обратно в коляску Аничку.

— Мне кажется, что это было бы нехорошо, — сказала она. — Ганичка уже привыкла ко мне и к своему режиму. Лучше оставить каждую в своей коляске. Когда они подрастут и начнут ходить, я с Ганичкой приду к вам в гости, а потом вы ко мне…

Осень постепенно угасала. Утро вставало в тумане, который днем поднимался вверх и закрывал солнце. Напрасны были усилия специалистов и сотрудников института, тщетно они устанавливали могучие прожекторы и полосовали ими затянутое небо на много километров ввысь.

Над парком не прояснялось, ветрозащитители не могли больше сопротивляться напорам вихрей, которые обходили их и нападали со всех сторон. Ветер перемешивал опавшие листья лип, кленов и каштанов и устилал аллеи разноцветным ковром. Ударил первый морозец и опалил георгины. Только поздние зимние розы упорствовали, но и в их бутонах таилось тоскливое предчувствие, что уже поздно, что они уже не расцветут в этом году. Озеро у берегов покрылось тонким ледком, и водяные птицы перекочевали в глубь заповедника, на более теплые озера.

И все же парк не совсем затих. Как только небо немного прояснялось, появлялись тепло одетые мамаши с жесткими колясками. В знак приветствия они обменивались улыбками, как бы поддерживая друг друга в своей стойкости. Но и они бежали с колясками согреваться в ротонду, если начинал дуть холодный резкий ветер.

Иногда выдавались ясные, прозрачные дни, увенчанные солнцем. Тогда выходили на прогулку и самые заботливые и осторожные хмамашн с самыми теплыми колясками. Парк снова оживал, появлялись и совершенно новые младенцы в новых колясках.

В один из таких искристо-ясных дней в аллее снова встретились пани Гана и пани Бедржишка.

Достаточно было одного-едннственного взгляда, брошевного на коляску, чтобы пани Гана оцепенела от ужаса. Ганичка была укрыта только тонким одеяльцем, и обе ее ручки, красные как раки, высовывались наружу.

— Она же простудится! — простонала перепуганная Гана. — Я вам дам что-нибудь из своих вещей.

И, действительно, у нее было что раздавать. Пуховые одеяльца почти доверху наполняли ее коляску, на дне которой едва виднелись две закутанные головки.

— Не простудится, — улыбнулась Бедржишка. — Для этого я и закаляю ее. Как видите, она не имеет ничего против.

«Ты заморозишь моего ребенка! У тебя вместо сердца кусок льда! Верни мне ее, пока она еще не замерзла!» — рвалось у Ганы из сердца, но она не имела права произнести эти слова. Ребенок принадлежит атой мерзавке, она может с ним делать, что хочет; хоть бы девочка заплакала — а она, Как нарочно, не плачет.

— Идемте скорее греться! — закричала Гана.

Обе они направились к ротонде, где их ждали тепло, музыка и закуска и где об их малютках позаботятся сестры-врачи.

Но уже издали они заметили, что там творится что-то необыкновенное. В круглом вестибюле суетятся матери с детьми на руках, их глаза полны ужаса. Одни устремляются по лестнице на верхнюю галерею ротонды, другие в смятении спускаются вниз. А где же знакомые сестры и студентки, кто возьмет наших малышей в свои бархатистые руки? Куда девались врачи и фельдшерицы со своими улыбками и одобрительными словами? Малыши, привыкшие к тому, что их ждало в эту пору и на этом месте, начали плачем добиваться восстановления привычного порядка.

Гана и Бедржишка быстро поднялись на второй этаж. Белая дверь кабинета директора распахнута настежь. Там масса народу — им не пробраться…

Что такое происходит? Что случилось?

— Там лежит замерзший ребенок!

— Нет, он еще не умер!

— Еще, говорят, двигается!

— Но как он мог замерзнуть?

— Наверное, какая-нибудь спартанка…

— Закалила его до смерти!

Пани Гапа бросила на Бедржишку уничтожающий взгляд. Но послышались новые голоса, доносившиеся из глубины комнаты.

— Сестра Марта нашла ребенка на лестнице!

— Он пролежал там всю ночь!

— Он был как сосулька!

— Ребенок на лестнице! Какая же мать?..

— Это была пе мать…

Из кабинета неслись все новые вести: — Это мальчик!

— Крепкий и здоровый мальчик!

— Вы говорите, крепкий и здоровый?

— Какой хорошенький!

— Как крепко спит…

И вдруг раздался чей-то пронзительный криК, который потряс всех матерей до глубины души.

— У него же нет глаз!

В то время как сестры занимались с малютками и укладывали их в кроватки, матери собрались в аудитории, чтобы выслушать сообщение старшего врача. Только что закончился медицинский совет.

Публично было объявлено о найденном ребенке, и теперь он, трагически величественный, лежал разверйутый на белоснежной кроватке. Временами он дрыгал ножками и размахивал ручками, довольно агукал, но веки у него оставались закрытыми, словно он спал.

Матери осмотрели его. Любопытство было удовлетворено, теперь заговорило сердце. Скатилась не одна слеза, не одна рука потянулась к нему, губы задрожали от рыдания. Так это было ужасно, так невероятно…

Матери уселись на скамьи, расположенные амфитеатром в виде подковы. Внизу на возвышении заняли места за столом члены коллегии. Председательствовала старший врач пани Шипурватти, индийка с черными, тронутыми сединой волосами и жгучими круглыми глазами.

— Матери, — сказала она спокойным, по внушительным голосом, — здесь перед вами лежит ребенок, у которого нет глаз!

Аудитория заволновалась, раздались возгласы: — Возможно ли это!

— Почему ребенок родился без глаз?

— А что же мать?

— Успокойтесь, пожалуйста, — продолжала пани Шипурватти. — Мы все испытываем одинаковое чувство боли и стыда. Нам стыдно и грустно, что на свете живет мать, которая снимает с себя заботу о ребенке так же просто, как снимает перчатку. Разве она не знала, что ребенок является не только достоянием родителей, но принадлежит и всему обществу? Разве она не знала, что мы можем ей помочь? Своим поступком она сама вынесла себе приговор. Найдется ли среди вас мать, которая могла бы защищать ее?

Слово взяла высокая женщина, худая и бледная, с черными волосами, в которых резко выделялась белая как снег прядь. Она сказала:

— Хотя она и проявила трусость своим поступком, но я беру на себя смелость защищать ее! Представьте себе ее ужас и горе, когда она установила, что у ребенка нет глаз. Что делать? Нам теперь стыдно за нее, но и она переживала, кроме других мучительных чувств, и чувство стыда — стыда перед обществом, которое спросит ее, почему у ее ребенка нет глаз. Она боялась и собственного ребенка, который однажды задаст ей тот же вопрос. Несчастная хорошо завернула маленького, чтобы защитить его от холода, и положила его на порог нашего храма. Она знала, что мы подумаем о его судьбе, возьмем его под свою охрану, что он будет жить. Но, избавившись от ребенка, она тем самым лишила себя права быть его матерью. Никто никогда не узнает о ней, как будто ее вообще не было. У ребенка нет матери. Ребенку нужна новая мать. Подбрасывая его, она, наверное, плакала. Вот все, что я хотела сказать в защиту этой матери!

Женщина села. Лицо ее приняло спокойное и выжидательное выражение. После нее снова заговорила старший врач, пани Шипурватти:

— Вернемся к ребенку. На нашем консилиуме раздался голос за то, чтобы от нас исходило предложение о безболезненном усыплении ребенка. (По аудитории, подобно электрической искре, пронеслось волнение.) Я сообщаю вам об этом только для полноты отчета, так как данное предложение моментально было отклонено. Его автор говорил, что, дескать, общество не может взять на себя ответственность за воспитание человека, который один среди всех будет несчастным…

Поднялась буря негодования:

— А кто же говорит, что он должен быть несчастным?

— Мы дадим ему все блага мира!

— Он будет иметь все остальное, так что глаза не понадобятся ему!

— Он так полно будет воспринимать жизнь другими органами чувств, что будет вполне счастлив!

— Он будет видеть посредством музыки, через вкус и запах…

— И руками!

— Мы научим его работать — в этом вся мудрость и счастье жизни!

— А что, если скрыть от него, что он слепой? — высказал кто-то несмело свою мысль, но никто не поддержал ее, настолько она была нелепа, и голос сразу же замолк. Старший врач пани Шипурватти продолжала свою речь: — Все дефекты зрения, как вам известно, можно излечить. Мне кажется, в нашем обществе уже не найдется человека; слепого на оба глаза. В прежнее время было так много незрячих, что для них устраивались специальные приюты. На улице такого человека сопровождала собака, его печальным отличительным знаком была белая палка. Теперь не существует приютов, в которых слепой мог бы жить вместе с подобно ему обиженными судьбой. Итак, что же делать с ребенком? Что предпринять немедленно, прежде чем о нем будет вынесено окончательное решение? Вот он лежит здесь — вы все его видели. Он здоров, просто поразительно — он еще ни разу не заплакал; это тоже говорит о его хорошем состоянии, если принять во внимание, как он провел ночь. Но он будет плакать, он должен плакать — так уж изъясняются младенцы…

— К чему эти длинные разговоры, — раздался голос матери с белой прядью волос в черных кудрях. — Я беру его к себе.

Но тут поднялись и другие матери. Аудитория зашумела голосами:

— Дайте его мне! У меня только один…

— Нас восемь — ему будет весело…

— Я буду любить его, как своего собственного…

— Я дам ему все, даже собственные глаза…

— А я… — воскликнула еще одна, но не договорила и побежала к кроватке, видя, что и другие матери устремились туда. Их было много, а ребенок один; к нему тянулось столько рук, посягавших на его безопасность! Пани Шипурватти преградила матерям дорогу.

— Ребенку нужна мать, но только одна мать, — сказала она. — Так кто же из вас?

— Я! — закричала пани Гана, протолкавшись вперед почти к самой кроватке. — Прошу вас, выслушайте меня!

— Я знаю, что вы хотите сказать! — поддержала ее пани Шипурватти. — Вы правы!

— Доктор Шипурватти, — возбужденно начала пани Гана, — вы ведь знаете моего ребенка, или, правильнее, моего бывшего ребенка! Я отдала его женщине, у которой не было детей! Вы хвалили меня за этот подарок, но в моем сердце образовалась пустота, трилистник разорван, ему не хватает одного листочка! Я прошу, очень прошу вас, отдайте мне этот бутончик, хотя бы только потому, что и я умела отдать…

— Действительно, ни у кого нет на него такого права, как у вас, — ни минуты не раздумывая, ласково сказала старший врач. — Мы дадим его вам…

Жепщины вполне согласились с этим решением.

Но вдруг вперед протолкалась пани Бедржишка и бросилась прямо к кроватке. И, прежде чем кто-либо смог помешать ей, она схватила ребенка на руки.

— Он мой! — сказала она твердо. — С этим условием я возвращаю Ганичку на ее место! — И она высоко подняла барахтающегося младенца.

— Мальчонка улыбнулся! — воскликнула в восхищении одна из матерей, а за ней стали восхищаться и остальные.

— Он машет лапочками, смотрите!

— Смеется. Он смеется — и ручками, и ножками!

— Ничего не видит, и все же ему весело!

— Ему нравится, когда его поднимают вверх — ему это приятно…

— Дайте же мне его на минутку…

Ребенок переходил с рук на руки. Каждой матери хотелось хоть минутку подержать его, приласкать, назвать теми нежными и бессмысленными именами, которыми матери любовно величают собственных малышей. Пани Бедржишка стояла с чуть приподнятыми руками, напряженно наблюдая, как ребенок то приближался, то удалялся на волнах объятий. Неожиданно к ней бросилась Гана и заплакала от счастья. Она спрятала у нее на плече лицо, чтобы никто не видел ее рыданий. Она чувствовала, что. наверное, выглядит сейчас безобразной, еще более безобразной, чем ее всхлипывающие малютки. С детства она ни разу не плакала и даже не представляла, что и взрослые могут плакать, что это приходит само собой, если в их жизнь врывается счастье, кажущееся непереносимым.

— Спасибо вам, — рыдала Гана. — Я принимаю Ганичку обратно, но мне так стыдно! Так ужасно брать назад подарок. Я эгоистка, а вы, вы такая добрая…

Вскоре матери со своими колясками возвращались домой, В мягкой коляске пани Ганы снова лежал трилистник голубоглазок — наконец они опять были все вместе! Но Ганичка неистово визжала, и ее никак не удавалось успокоить. Неблагодарная, она оплакивала свое возвращение в мягкое гнездышко, как будто с ней поступили бог весть как несправедливо! Поэтому пани Гана торопилась поскорее добраться с детьми домой…

Далеко позади Ганы во главе торжественного шествия шла пани Бедржишка. Ее коляска была украшена зелеными веточками и цветами из оранжереи ротонды. Пани Шипурватти надела ей на шею венок, а другие матери увенчали ее голову короной из белых анемонов. Ее восхваляли, напутствовали советами и пожеланиями. Столько было всяких разговоров, но все единодушно признавали, что справедливость восторжествовала.

Однако пани Бедржишка словно ничего не слышала. Она шла твердым, почти строгим шагом, сжатые губы задумчиво улыбались, а глаза заботливо смотрели на дно коляски. Она шла, как полноправная, признанная мать после своей коронации. А царством ее было слепое дитя…

Солнце уже не грело. Его косых лучей едва хватало для того, чтобы осветить это торжественное шествие, заиграть в красочных одеждах матерей и яркой расцветке колясок. Шествие медленно двигалось к выходу из парка, а потом широкой рекой разлилось во всех направлениях…

Долго, очень долго они ие встречались. Прошла зима, в парке снова появилась со своей широкой коляской пани Гана. Но напрасно она искала пани Бедржишку. Ее не было видно в течение весеннего сезона, в праздничные «дни бутонов». Не появлялась она и летом, во время традициоггного карпавала колясок; ни осенью, в дни прогулок отцов, когда только отцы возили коляски, в то время как матери угощались в ротонде. О Бедржишке и о ее слепом мальчике не было ни слуху, ни духу…

Пришла пора, когда девочки начали становиться на ножки и им было уже тесно в коляске. А потом они стали ходить, и прогулкам в парке пришел конец. Пани Гана постепенно стала забывать о своем осеннем приключении — столько других забот и радостей было у нее; жизнь проходила между яслями, детским садом, школой и заводом, и дни неслись, как водопад…

Только Ганичка порой напоминала ей об этом.

Временами матери казалось, что девочка чем-то отличается от своих сестер. Такая же и все-таки другая. Пани Гана не могла бы точно сказать, чем именно. Все они должны быть разные, хотя они и из одного гнезда. Но у Яны и Ани так много общего, чего нет у Гагшчки, а у нее есть в свою очередь то, чего нет у ее сестер. Она была чуточку выше и крепче и, пожалуй, даже умнее. Возможно, так получилось потому, что она первая появилась на свет, должна же была одна из них быть первой, даже если это и была тройня…

И все-таки, все-таки иногда папи Гане казалось, что девочка «отмечена» чужой матерью, чужой коляской, теми несколькими неведомыми ей неделями, когда она по собственной вине потеряла девочку из виду, когда ребенок стал подарком…

А через три года появился новый ребенок, а с ним и новые прогулки и новые знакомства…

А через следующие три года…

Прошло семь лет, прежде чем матери снова встретились. Встреча опять состоялась в Аллее колясок. В широких кронах старых лип трепетали нежные, еще светлые листочки, такие трогательные на сморщенных телах этих старух. С одной липы на другую перелетали стаи воробьев, увлеченные какой-то неистовой игрой в птичьи пятнашки.

И только аллея из белого мрамора и почти прозрачного аэролита с нежностью и юмором рассказывала о событиях в жизни малюток. Ребенок, купающийся в ванночке, как будто растворяется в хрустальном воздухе внезапно совершенно исчезает, а потом снова появляется, вынырнув из ничего, все это происходит по капризу солнца и атмосферы и зависит от места, с которого смотришь. И вдруг…

— Это вы!.. — в изумлении воскликнула пани Гана, когда узнала жесткую и безжалостную коляску и только потоад- пани Бедржишку. Ее лицо, казалось, еще больше помолодело, но коляска — коляска была старая, и если не та самая, то, во всяком случае, очень похожая на нее.

Введенная в заблуждение этим сходством, Гана заглянула в коляску — что делает слепой младенец.

В эту минуту она была почти уверена, что увидит его там, забыв совершенно, что прошло семь долгих лет. На волосяной подстилке лежал совсем другой ребенок. Он тихо и спокойно смотрел на мир своими огромными темными глазами, которые словно говорили, что все обстоит благополучно и что ему пока нечего к этому добавить.

Пани Бедржишка тоже откинула занавесочку и заглянула в Ганину коляску. Там, в полумраке, обложенная подушками, лежала розовенькая девочка с темно-голубыми глазками.

— Это ваша?

— Это ваша?

Одновременно спросили они и одновременно кивнули головой. Обеим так хотелось поговорить, столько нужно было сказать друг другу…

— Опять девочка! — сказала скороговоркой Гана. — Но у нас за то время, что мы не виделись, появился и мальчик. Саша с темными глазами — вы не поверили бы. А это опять голубоглазка. Наш папа любит голубой цвет. А вы…вспомнила она вдруг. — А где же тот мальчик?

— Я оставила его дома. Он уже большой и такой умница, наш Ян, улыбнулась Бедржишка в сторону дома.

Гана еще раз заглянула в коляску, а потом вопросительно посмотрела на Бедржишку.

— Вы тогда говорили… я только потому и подарила вам Ганичку…

— Это было так благородно с вашей стороны…

— Да нет, я не о том. Я хочу сказать: это тоже чей-то подарок?

— Это дар моей жизни, — прошептала пани Бедржишка и покраснела, как девочка. — Наконец это случилось, хотите верьте, хотите нет — скала дала воду…

— Как только вы могли сомневаться тогда…

— Ян принес мне счастье, — доверительно проговорила Бедржишка, — о котором я и мечтать не могла. Дни мои наполнены радостью, каждый день приносит мне новую радость.

— И мне тоже. Вставая утром, я с улыбкой ожидаю, что он даст мне хорошего, а когда ложусь спать, прямо не знаю, кого мне благодарить за все.

— А как ваша Ганичка? Я часто вспоминаю о ней. Наверное, она уже большая? Соберитесь какнибудь к нам в гости и возьмите ее с собой! Дети поиграют вместе.

Пани Гана с удовольствием приняла приглашение. Ей очень хотелось посмотреть на Яна, но в глубине души она опасалась, как бы смышленая Ганичка не слишком забивала слепого мальчика. Она такая любопытная и непосредственная, скажет что-нибудь и огорчит его…

— Ваш Ян ходит в школу? — спросила она.

— Не он ходит в школу, а школа ходит к нему! — ответила пани Бедржишка. — Я понимаю, чего вы боитесь, но вы не бойтесь. Его все хотят учить! Когда стало известно, что у меня слепой мальчик, отбою не стало от учителей. Предлагали свои услуги педагоги и доценты, мне приходилось спасать Яна от их чрезмерного усердия. Мы могли выбрать лучших преподавателей. Знаменитый Маркалоус учит его игре на рояле. А какой Ян сообразительный! По дому он ходит так же уверенно, как и я. Он знает, где что стоит или лежит, а случалось даже, что он находил вещи, которые и я не могла найти. Иногда мне кажется, что он просто притво ряется слепым. Но, как только он попадает на улицу, он совершенно теряется…

Они договорились, что сначала пани Гана навестит пани Бедржишку.

И вот однажды пани Гана позвала Ганичку в свою комнату и сказала ей:

— Сегодня, Ганичка, мы с тобой пойдем к одному мальчику, который не видит.

— А чего он не видит? — спросила Ганичка.

— Ничего не видит. Совсем ничего!

— А он живой, мама?

— Такой же, как иты. Ты будешь играть с ним, но должна быть с ним ласковой!

— Я так рада, что ты мне его покажешь, мама…

— Радоваться нечему, Ганичка. Может быть, этот мальчик грустит, ему скучно, и ты должна будешь его развеселить. Это — большое несчастье…

— Какое несчастье? — непонимающе спрашивала Ганичка.

— Я же тебе говорю. Он ничего вокруг себя не видит.

— Разве у него нет глаз? — удивилась девочка.

— Он не может их открыть.

Ганичка зажмурила глаза, сморщила носик и неуверенно замахала руками, но тут же открыла глаза и спросила:

— Так, мама?

— Да, так. И на всю жизнь. А ты и секунды не можешь выдержать! Подойди ко мне и стой спокойно!

Пани Гана взяла большой белый платок и крепко завязала дочурке глаза.

— Что ты теперь видишь?

— Ничего!

— Ну, иди! — и она осторожно подтолкнула девочку вперед. — Иди, сколько сможешь…

Но Ганичка моментально сорвала с глаз платок.

— А теперь представь себе, что тот мальчик всегда так ходит и его все время окружает полная темнота.

— А когда с ним мама?

— Он может обнять ее, погладить, но он ее не видит.

— А солнышко? А цветочки? А картинки?

Пани Гана отрицательно мотала головой: — Ничего, ничего, ничего…

— И он не боится, мама?

— Кого же ему бояться? Его все любят, все помогают ему. Разве вот вещей он боится — как бы не натолкнуться на них.

Ганичка бросилась к матери и обняла ее за шею.

— Мамочка, мамочка, мне хочется плакать — все это так печально, что ты рассказываешь.

Пани Гана прижала к себе Ганичку и поцеловала ее в мокрые от слез глазки.

— Мне его так жалко, так страшно жалко, этого мальчика…

— Когда ты будешь играть с ним, ты не должна показывать свою жалость. Ему было бы очень больно.

— Я не буду его жалеть.

— Ты должна с ним разговаривать так, как будто ты не знаешь, что у него нет глаз.

— Я ему подарю все, что у меня есть…

— Боюсь, что подарки скорее огорчат, чем обрадуют его. Для его мамы мы возьмем что-нибудь.

— Я отдала бы ему все на свете, если бы знала…

Пани Гана посадила девочку к себе на колени и нежно поцеловала ее.

— Это ты получила от меня, доченька.

— Что я получила от тебя, мама?

— Удовольствие и радость оттого, что делаешь подарки.

Она виновато посмотрела девочке в глаза: «Ведь и тебя, голубка, я подарила. Если бы не этот мальчик, ты не была бы моей…»

Пани Бедржишка принимала гостей в детской.

Одна стена, обращенная на юг, была стеклянной и выходила прямо в сад. Комната то заливалась светом, то погружалась в полумрак, когда молодое весеннее солнце скрывали облака. Это была светло-зеленая комната, застланная толстым ковром и обставленная практичной и удобной мебелью; тaм стояли также кремовый рояль и большой глобус с рельефным изображением материков, рек и высоких горных хребтов.

Прежде всего приступили к развертыванию бесконечных подарков — цветов, книжек стихов, редких фруктов, магнитофонных лент с камерной музыкой, чудесных семян комнатных миндальных и персиковых деревьев, которые цветут до самой осени.

Потом пани Бедржишка пригласила гостей в столовую, где был сервирован стол для небольшого угощения. В столовой сидел на стуле мальчик.

— Вот наш Еник, — представила хозяйка гостям крепкого, здорового мальчика со спокойным лицом и каштановыми волосами, причесанными «ежиком». Волосы еще плохо лежали, видно было, что он только недавно стал причесывать их так.

Время от времени он медленно проводил рукой по волосам, и всякий раз при этом рука его на мгновение задерживалась на лбу.

Пани Гана была почему-то немного разочарована. Она представляла себе, что увидит хрупкого мальчика с бледным одухотворенным лицом со страдальческим выражением, а вместо этого пред ней предстал голенастый крепыш, пышущий здоровьем. Однако в его лице чувствовались какая-то настороженность и напряжение. Закрытые веки слегка вздрагивали, казалось, они вот-вот откроются.

— Енда, — сказала ему мать. — Вот это Ганичка. Поздоровайся с ней и скажи что-нибудь приятное.

Мальчик протянул руку и ждал, когда Ганичка возьмет ее. Пани Гана незаметно подтолкнула девочку, давая понять ей, что нужно сделать.

— Здравствуй, Ганичка, — сказал Еник, почувствовав в своей руке ее ручку. — А ты знаешь, что я тебя не вижу?

— Неужели ты не мог придумать ничего лучшего, чтобы приветствовать ее? — упрекнула его мать, обеспокоенная таким началом.

— А разве в этом есть что-нибудь дурное? — спросил Ян и улыбнулся чему-то известному ему одному. — Не бойся, тебе это не помешает. Вот увидишь. Я иногда играю с детьми, они приходят ко мне, чтобы я не был все время один.

— А во что вы играете? — прошептала Ганичка и вопросительно посмотрела на мать.

— В загадки, вопросы и в другие игры. Мяч — это не для меня. Я не люблю круглых вещей. Они убегают из рук, и потом я не могу их найти.

Пани Бедржишка встала.

— Оставим их одних, — сказала она, и на глаза у нее навернулись слезы. — Пусть поговорят. Без нас им будет лучше.

Пани Гана сразу же согласилась с этим и тоже встала. Она понимала, что было бы неделикатно и жестоко из простого любопытства слушать, как слепой мальчик прокладывает себе дорогу к сердцу Ганички. Они тихо и осторожно вышли из комнаты, так что дети даже не заметили этого.

— Я уже хожу во второй класс, — начала Ганичка, когда мамы ушли.

— А я учусь дома, чтобы не ходить в школу, — сказал Еник.

— Значит, пан учитель приходит к вам домой? — выспрашивала его девочка.

— Если бы только один! А то их столько, и каждый говорит свое! Они хотят научить меня всему. Никому не пожелаю такого — мне повезло еще, что у меня голова хорошая. Не знаю почему, но их всех страшно интересует моя голова. Но это не все. Пойдем в мою комнату, я покажу тебе свою «школу».

Он подвел ее к шкафу, в котором лежали «говорящие ленты».

— Вот это — арифметика, вот это — грамматика, а здесь география, физика, музыка — все, что хочешь.

— Я люблю музыку.

— Постой, у меня есть новая лента. Мне вчера принес ее пан профессор Кабелач, который преподает мне историю. Я только не знаю, та ли это лента. Ты слышала, что есть сады глубоко под землей в огромных пещерах? Уголь из них вывезли, и они остались пустыми. Потом там устроили сады. Под потолком подвесили атомные солнца, удобрили землю, и теперь зимой там цветут прекрасные, душистые цветы. А еще там растут кокосовые пальмы, в их кронах порхают колибри и попугаи, и фонтаны там есть. В этих пещерах всегда тепло, и даже зимой, когда у нас наверху трещат морозы, внизу зреют апельсины и бананы.

— Ну ладно, пускай ленту!

Ян вложил ленту в парлофон. Но они услышали не о пальмовых садах в подземелье, а о ледяном городе, который строится на радость туристам далеко за Полярным кругом, на Медвежьем острове.

К этому городу проложили прочную как сталь ледяную дорогу. Завод, на котором обрабатываются льдины для стройки, тоже сделан из льда. Из этого ледяного материала строятся сказочные дворцы с хрустальными колоннами и люстрами. Чтобы осветить полярную ночь, там построили целую гидроэлектростанцию. Холодные лучи проникают через прозрачные стены дворцов и статуй и, преломляясь, играют всеми цветами радуги.

— Вот, значит, какое царство у царицы Зимы! — сказала Ганичка рассудительно. — Когда я вырасту, непременно поеду посмотреть.

Еник чему-то улыбнулся, а потом проговорил, как бы посмеиваясь над самим собой:

— Если бы я туда и поехал, то все равно ничего не увидел бы. Но, наверное, там очень красиво.

— Я тоже туда не поеду, зачем? — произнесла Ганичка примирительно. Еще ноги замерзнут.

— Мне ничуть не мешает, что я не вижу, — сказал Еник, как бы возражая на ее слова, в которых ему послышалось сострадание. — Иногда, конечно, страшно хочется знать, как выглядит все вокруг. Но теперь мне уже все равно. Я рад, что люди видят. Если бы все были без глаз, зачем тогда нужен был бы мир? Это была бы просто дыра, можешь быть уверена! Но, когда не видит только один человек, все остальные видят за него. Это не так страшно, когда привыкнешь. И лишь дураки говорят, что темнота ужасна, ты не верь им. Я с ней играю в прятки. Иду и иду, пока не дохожу до конца. А на конце всего столько интересных и странных вещей… Часто мне кажется, что я натолкнулся на какой-то ребус. Но когда мама мне объяснит, что это такое, ребуса как не бывало. Случается, однако, что я спотыкаюсь о такой вот ребус и разбиваю себе нос. Я написал об этом стихотворение…

Ганичка удивленно смотрела мальчику в лицо; она не понимала и половины того, что он говорил, и не знала, что ответить на его слова. В это время Еник спросил ее:

— А когда ты на что-нибудь смотришь и видишь, что оно всегда одинаковое, ведь правда, тебе это может надоесть?

— Ну, конечно! — поддакнула она, не раздумывая.

— Вот видишь! — сказал он торжествующе и провел рукой по волосам. — А мне никогда ничего не надоедает! Я здоров, голова и руки у меня в порядке, я буду работать, а это самое главное. Я буду как машина. Она ведь тоже ничего не видит, а чего только не делает! Ты, Ганичка, видишь, а я не вижу, но зато я много знаю. Знать — это гораздо больше, чем видеть.

Ганичке нравилось, как он горячился, хотя она и не все понимала. Она не сводила с него глаз.

— Все кругом представляется мне таким прекрасным, может быть, еще более прекрасным, чем ты это видишь, и я бы, наверное, разозлился, если бы вдруг открыл глаза и увидел, что все во много раз хуже, чем я себе это представлял…

— А я, — сказала на это Ганичка, — если долго смотрю в книжку, буквы начинают делать гимнастику у меня перед глазами. Большое Н поднимает вверх обе ручки, это мне нравится, а большое S так извивается, что противно смотреть.

Еник задумался, лицо его на мгновение омрачилось. Потом он серьезно сказал:

— Большое Н тебе нравится, потому что тебя зовут Ганичка.[16] В нашем языке на эту букву начинается и слово «звезды». Мне очень хочется тебя спросить о чем-то, Ганичка, впрочем, это не так важно, — добавил он небрежно.

— О чем же?

— Правда ли, что на небе видны звезды?

Он внимательно ждал, что она ответит. Видно было, что этому вопросу он придает большое значение, хотя и стесняется признаться в этом.

— Почему бы они не были видны? — удивилась Ганичка. — И сколько их!

— А какие они?

— Такие малюсенькие точечки на небе. Их столько, что никто не может сосчитать.

— А они сияют?

— Еще как!

— И все-таки мне как-то не верится…

— Спроси кого хочешь, каждый тебе скажет то же самое…

— Ну а луна?

— Луна большая и пузатая, и такая смешная, иногда она видна только наполовину, а иногда только краешек…

— Я все это знаю, — перебил Еник нетерпеливо. — Луна увеличивается и убывает в зависимости от положения солнца и земли. Мне хотелось бы знать, какой она приблизительно величины, если на нее смотреть. Как вон тот глобус? Или как рояль, если бы он был круглый? Или еще больше?

— Нет! Гораздо больше! Даже сравнить нельзя. Она… ну как ватрушка, а звезды — как изюминки.

— А человек? — озадачил Ян девочку неожиданным вопросом, — Мне хочется знать: он тоже сияет, как и звезда?..

— Кто это тебе нарассказывал?..

— Никто, я сам так подумал.

Ганичка не знала, что ответить ему, и только засмеялась. У нее недавно выпал передний зуб, и язык постоянно попадал в эту дырку. Она стала осматривать все кругом.

— У нас дома тоже есть рояль, но только он черный.

Енда был поражен.

— А он виден, если он черный? — несмело спросил он.

— Почему же не виден? — удивилась Ганичка и стукнула себя пальчиком по лбу. Еник смутился и больше уже не расспрашивал ее. Девочка вдруг заметила китайскую вазу с цветами, стоявшую в углу комнаты.

— Вон там пионы.

— Хочешь, я тебе дам?..

— Ну, дай один, если тебе не жалко…

Еник твердым шагом направился в угол комнаты и уверенно остановился прямо перед вазой.

— Какой ты хочешь, красный или белый?

— Ну, хотя бы красный…

Он с минуту выбирал. Взял в руку белый цветок, повертел его, словно определяя на вес, и поставил обратно в вазу. Потом взял красный, понюхал и вернулся на то же самое место, откуда ушел.

— Ты видишь! — закричала Ганичка.

— Конечно, вижу! — улыбнулся Еник и протянул ей цветок. Но девочка в этот момент потихоньку проскользнула у него под рукой, и Ян протягивал пион в пустоту.

— Возьми же! — сказал он, когда никто не брал цветка. Но тут он почувствовал, что его сзади кто-то толкнул, и услышал за спиной шаловливый голосок: — Ну-ка, поймай меня!..

Ян быстро обернулся, удивленный внезапной переменой места, откуда раздавался голос. Лицо его вспыхнуло, как будто ему стало ужасно стыдно чего-то. Рука с пионом опустилась. Ганичка испугалась. Что она натворила!

— Я думала, что ты видишь, — оправдывалась она. — Дай мне Пион…

Но мальчик бросил цветок далеко от себя, куда-то в темноту.

— Уходи! — сердито крикнул он.

Ганичка схватила его за руку, но он вырвался: — Не хочу!

— Ну и не надо! Подумаешь! — упрямо тряхнула она головой.

Ян залез в уголок за рояль. Там в углу стояла его «скамеечка вздохов». На ней он обычно выплакивал свои мальчишеские горести, когда весь свет ополчался против него. Раньше, когда он был совсем маленьким, он прятался туда, думая, что его никто не видит там.

Ганичка понимала, что поступила плохо. Ей хотелось помириться с мальчиком, но не будет же она бегать за ним, не полезет к нему под рояль!

Так их и застали матери, когда пришли провeдать детей. Яна — в уголке «плача», за роялем. Пани Бедржишка сразу поняла, в чем дело.

— Что ты делаешь за роялем, вылезай оттуда! — приказала она.

— Это ты его обидела, Гана? — строго спросилa дочку пани Гана.

— Я ничего ему не сделала, — стала выгораживать себя Ганичка, готовая вот-вот заплакать. — Я думала, что он видит…

Она начала защищаться, решив, что Ян буд жаловаться на нее.

— Ну, иди скорее сюда и скажи, что случилось, — уже ласково уговаривала Еника пани Бержишка.

Еник вылез из-под рояля, отряхнул пыль с колeн и проворчал:

— Да ничего особенного, так, пустяки.

У Ганички сердце заколотилось от радости, чтo Еник не пожаловался. Она его ужасно полюбила это. Но тут пани Бедржишка заметила пион. Она взглянула на Ганичку, ничего не сказала и только наклонилась и поцеловaла мальчика между глаз.

— Ах ты, разумник! — сказала она. — Ты упал?

Она проводила гостей в столовую, где их ждали на столе кофе, сливки и булочки. Казалось, все было в порядке. А когда гости прощались, хoзяйка должна была пообещать, что обязательно нaнесет ответный визит и придет к ним вместе с Енком, чтобы повидать не только Ганичку, но и трилистник.

Когда мать с дочерью ушли, пани Бедржишка обратилась к Яну:

— Ну, что с тобой? Как все это было? Кто 6poсил пион, говори!

И Ян стал с горечью рассказывать, как Ганичка его обманула совершенно без всякой причины, в тот момент, когда он меньше всего ожидал этого и Как это огорчило его. Поэтому она и не заслужила пиона, и он предпочел забросить его.

— Ах ты, моя принцесса-недотрога! — обняла его пани Бедржишка. — Для этого, что ли, я возила тебя в жесткой коляске? Не только тело, но и сердце ты себе должен закалить. Впереди у тебя еще столько испытаний. Столько ударов придется тебе перенести, столько шишек ты еще набьешь себе, а я ведь не вечно буду с тобой…

— Я не буду, я больше не буду, мамочка! Но только пообещай мне, что мы не пойдем к ним.

В душе пани Бедржишка удивлялась чувствительности мальчика и со страхом подумала о его будущем. Необходимо, чтобы вокруг него почаще были дети — как можно больше детей. Он слишком часто задумывается и залезает в уголок, а этого она больше всего боялась. Ей не хотелось, чтобы из него в конце концов вышел нелюдим, чудак и нытик. Пионеры, которые иногда приходили к нему, вели себя даже чересчур примерно, они были с ним внимательны и деликатны и просто баловали его. Енику не повредит, если он получит от детей несколько синяков, если они будут играть с ним, как с равным.

На маленькую Гану Ян произвел неизгладимое впечатление. Образ удивительного мальчика глубоко врезался ей в память и с течением времени он не только не бледнел, но, наоборот, вырисовывался еще резче. Она часто рассказывала своим сестренкам о мальчике, у которого нет глаз. В воспоминаниях о нем все было прекрасным, необыкновенным и удивительным. Снова и снова она спрашивала мать, когда же наконец придет к ним та пани с мальчиком — она ведь обещала.

И всякий раз, когда обе матери встречались в парке на Аллее колясок, пани Гана напоминала приятельнице о ее обещании.

Но у пани Бедржишки теперь было очень мало свободного времени. Она работала с воодушевлением, уходила с головой то в одну, то в другую работу. Она была матерью слепого ребенка, и ее глаза стали его глазами. С тех пор как она познала радость быть матерью собственного ребенка, работы у нее еще прибавилось. Бедржишка делала все с еще большим подъемом, словно желая таким образом выразить благодарность за выпавшее на ее долю счастье. Каждый час был у нее строго распределен, и время прогулок с коляской было запланировано как отдых, как накопление сил для дальнейшей работы.

Наконец она решилась поговорить с Еником, предполагая, что прошло уже достаточно много времени, для того чтобы он успел «зализать» свою ранку. Ей хотелось, чтобы он немного «пообтерся».

С ним можно было говорить как с ребенком и как со взрослым. Он моментально приспосабливался к характеру вопроса и отвечал вполне разумно, всякий раз когда матери это было нужно.

— Еник, — сказала она ему однажды, приблизительно через месяц после того не вполне удачного посещения. — Ты помнишь еще Ганичку?

Мальчик внимательно «посмотрел» на мать, сразу же поняв, что последует за этим вопросом.

— Она просила тебе передать, — продолжала мать осторожно, — что ей очень хочется поиграть с тобой и чтобы ты к ней поскорее пришел…

— Почему же она тогда сама не придет ко мне? — спросил Епик.

— У нее две сестренки, и они тоже хотят познакомиться с тобой.

По лицу мальчика пробежала тень…

— Пойми меня, — заговорила озабоченно пани Бедржишка, стараясь показать, что она делится с ним, как со взрослым, своими заботами. — Мы должны нанести ответный визит, как этого требуют правила вежливости. Они были у нас, а теперь нам надо пойти к ним. Если тебе у них не понравится, мы больше туда не пойдем — прекратим это знакомство!

Ян на минуту задумался.

— Я понимаю тебя, мамочка, — сказал он. — Но ты только представь себе, в каком невыгодном положении я окажусь в чужом доме по сравнению с этими девочками. Они не только все видят, но их еще три, и они знают каждый уголок в своей Комнате. А у меня есть лишь одно преимущество по сравнению с ними, когда я дома, — мне тут все известно. Там же я с места сдвинуться не смогу. Ты ведь знаешь. Я буду там как потерянный, ты должна признать это, мама.

Действительно, Ян был прав — пани Бедржишка моментально признала это. Она даже почувствовала себя пристыженной. Как она сама не сообразила этого? Нельзя говорить об ответном визите, если дело. касается ее Янка! Пусть они приходят к ним, это второе посещение будем считать ответным визитом, а что будет дальше — увидим!

Угощение кончилось. Девочки вели себя образцово. Во время еды молчали и говорили только тогда, когда к ним обращались с вопросом. Они отлично знали, почему все это делали, — им хотелось снискать доверие мамаш, чтобы потом пойти с Еником в его владения и играть с ним там без надзора взрослых.

Ян прислушивался к голосам девочек, когда они отвечали, и старался связать голоса с именами. Ганин голос он узнал сразу, но с ним переплетались два других голосочка, которых он еще не знал. Он моментально научился отличать один от другого.

В его темном царстве их разделяла пропасть, хотя они и доносились почти с одного и того же места и даже как будто исходили из одного и того же источника. Но один голос принадлежал Аничке, а другой — Яничке. Он уже никогда не спутает их.

Наконец наступила минута, которую дети ждали с таким нетерпением. Они могут идти!

Пусть Ян померится силами с ними, — думает пани Бедржишка. — Пусть подерутся немного! Пусть его разокт другой хлопнут — три девочки на одного, но и разберутся между собой пусть тоже сами! Быть с ними, слушать их, охранять Еника — нет, это было бы свыше ее сил! Это было бы только мукой для нее и для него!..

— Почему ты не хотел прийти к нам? — спросила мальчика с упреком Гана, когда дети остались одни. — Я уже была у тебя, теперь ты должен был прийти к нам…

— Для меня это было бы трудно, пойми же наконец! Здесь я все знаю, понимаешь? Здесь я не заблужусь!

— У нас ты тоже не разбил бы себе нос, — начала Яничка, средняя из тройни. Все три девочки были на одно лицо — Яничка отличалась от сестер только тем, что ее любопытный носик был усыпан мелкими веснушками и что она ужасно любила смеяться. Ян установил еще за столом, что голосок с этим оттенком называли Яничкой.

Яна рассмеялась, увидя апельсиновое деревце, стоявшее в углу комнаты. Она не заметила круглые, уже золотившиеся плоды, которыми оно было увешано. Ее рассмешила трубочка с кремом, по странному капризу случая оказавшаяся в цветочном горшке; она торчала там, как бы вырастая из земли. Наверное, в этом был виноват Еник, его слепота, а мама не может усмотреть за всем…

— Чему ты смеешься, Яничка? — спросил он.

— Там растет трубочка! — хохотала она. И вдруг обернулась к нему: — А откуда ты знаешь, что я Яничка? Я не Яничка! Я же Аня!

— Я узнаю тебя по голосу, — самодовольно улыбнулся Ян. — И, даже если бы здесь щебетала вся школа, я моментально узнал бы твой голос, Япичка…

Яна кивнула Ане и начала быстро шептать ей в сторонке:

— Стань на мое место! Изображай меня, а я буду изображать тебя. Посмотрим, узнает ли он…

— Я не хочу, — запротестовала Аня. — Иди сама…

Аня немного побаивалась Яна. В каком-то радостном изумлении она смотрела на все кругом широко раскрытыми глазами. Все в этом доме казалось ей странным и необыкновенным. И удивленное выражение ее прекрасных голубых глаз не было только кажущимся. Аня и в самом деле постоянно всему удивлялась. Вещи, с которыми она встречалась первый раз в жизни, неизменно приводили ее в неописуемый восторг; она очень любила поражаться чем-нибудь и в восклицание «о-о-о-о-й!» вкладывала всю гамму удивления, произнося его нараспев. Отец однажды назвал ее «наше голубое удивление», и с той поры очень многие ее так называли. Во всем остальном Аня походила на сестер, и, если бы она когда-нибудь перестала «удивляться», ее нельзя было бы отличить от них.

— О чем там шепчутся Яна с Аней?! — спросил вдруг Ян. Он назвал обеих девочек по именам, чтобы доказать, что не путает их. Яну доставляло удовольствие говорить о том, что он улавливал на слух; создавалось впечатление, что он видит. Он всегда радовался, когда другие не могли этого понять.

— Откуда ты знаешь, что мы с Аней шепчемся? — спросила Яна.

— Я даже знаю, о чем вы шепчетесь!

— Ну, о чем?

— Тебе хотелось, чтобы я вас перепутал. Чтобы я подумал, что Аня — это Яна. Да или нет?

Изумление Ани передалось и Яне. Только на лице Ганички было как будто написано: теперь я уже ничему не удивляюсь. И с гордым видом старой знакомой, которая тут уже все знает, она стала объяснять, как взрослая:

— Ты не поверила бы, Яна, но он даже различает цвета, клянусь в этом всеми знаками Зодиака.

(Это выражение она подхватила у отца.) Она хотела рассказать историю с белыми и красными пионами, но, вспомнив о красном, ничего не сказала…

— Так давайте играть в краски, — предложила Яна.

Еник, как ни странно, согласился.

— Вот что, — стал он выспрашивать девочек, делая вид, что экзаменует их. — Кто из вас скажет мне, как выглядит белый цвет?

Подумав немного, Гана ответила: — Белый — как бумага. Белый — как снег.

Яна добавила: — Белый — как молоко. Белый — как пена.

— А у меня белый фартучек, — воскликнула Аня удивленно и начала тут же снимать его, как будто хотела отдать свой фартучек Яну. Ян развеселился:

— Ну вот, теперь вы мне объяснили. Теперь вы мне открыли глаза! Чего ни один учитель на свете не мог сделать, чего не в состоянии была бы сделать даже вся Академия… впрочем, ладно. Это я только так…

Сестры не поняли ни одного словечка из того, что он говорил.

— Ты тоже играешь на рояле? — спросила Ганичка и подошла к инструменту.

— Сыграй лучше ты что-нибудь! — попросил он.

— Ну, хорошо!

Она уселась за рояль и стала в терциях выстукивать известную детскую песенку. А Аня, заслышав знакомую мелодию, вдруг запела голоском, тоненьким и ровным, кaк ее косички:

Когда на небе погаснет луна.

И взойдет утренняя заря,

Я спущусь с тобой в «Наутилусе»

На самое дно морское.

Я увижу подводные сады,

Где цветут чудесные живые цветы,

Рыбы плавают с фонариками на носу

И сами светят себе в глубину…

— У тебя хороший голос, — одобрительно заметил Ян.

Обрадованная его похвалой, Аня запела «Колыбельную»:

Прежде чем ты закроешь, мой сынок,

Розовые лепестки своих век,

Взгляни последний разок

Из окошечка на луну!

Наш папа там ходит

По морям из песка и лавы,

В кратере Криштофа Бернарда

Для воздушного корабля ангар будет строить.

— Ну, а дальше? — спросил Ян, когда Аня умолкла.

— Дальше я не знаю, — заявила певица.

— Тогда слушай! — сказал он. — Я спою конец.

Ян сел к роялю, положил руки на клавиатуру и стал сам себе аккомпанировать. Его голос звучал, совсем как у взрослого, словно он уже выходил из детского возраста:

Серп луны, ты растешь потихоньку,

Все кругом так ясно и просто,

Ты увеличиваешься на небе,

А у нас растет любовь к папе.

И, прежде чем луна снова начнет убывать,

Прежде чем она совсем исчезнет,

Пусть наш папа с Луны поскорее

Живой и здоровый вернется к маме.

Три сестрицы в одинаковых фартучках сидели на диване рядком и, затаив дыхание, с умилением слушали.

— Ну что? — обратился к ним Ян, кончив играть и петь. — Ведь так?

И, не дождавшись ответа, он снова повернулся к роялю и заиграл легкий менуэт Моцарта.

Сестер удивляло, что, играя, он не смотрит ни вниз, ни перед собой, а глядит вверх, на потолок. Словно он играл кому-то, кто находился над ним, словно слушатели парили над его головой. Лицо его выражало при этом блаженство и какую-то отрешенность. Только изредка, не прерывая игры, он обращался к девочкам и говорил:

— Моцарт. Вы видите его? Как будто все освещается вокруг. Я мог бы не есть и не спать. Видите, видите, как загораются огоньки…

Однако музыка без слов продолжалась слишком долго. Яна уже не могла дольше усидеть на одном месте. Она потихоньку слезла с дивана и сделала несколько шажков в сторону. На полках, вделанных в стены шкафов, стояло множество интересных вещиц, которых Яна еще никогда в жизни не видела и не знала, для чего они служат. Ян продолжал играть, а она тем временем незаметно, шаг за шагом отходила все дальше от рояля и все ближе подбиралась к этим вещичкам. Если Анины глаза всегда выражали удивление, то на носике Яны было написано любопытство. Аня только с изумлением глядела на мир и на самое себя, а Яна сгорала от любопытства, чем заполнен этот мир; ей страшно хотелось брать в свои руки частички этого мира и расспрашивать, что это и для чего оно служит.

На стене довольно низко, но все же выше ее роста висела гитара — вот провести бы по ее струнам всеми пальцами! А что лежит в этих угловатых коробках и пузатых футлярах, куклы там или игрушки, а может быть, музыкальные инструменты?

Чего только она не отдала бы за то, чтобы заглянуть в них! На одной из полок были расставлены модели геометрических фигур — куба и шара, пирамиды, конуса и других, — модели, сделанные из блестящего материала и; проволоки. Для чего они?

Что с ними делать? Как с ними играть?

Гана с беспокойством следила за любопытной сестренкой и издали делала ей знаки руками, чтобы она не совала всюду своего носа, а села и слушала музыку. Яна остановилась теперь перед глобусом и не могла удержаться, чтобы не дотронуться пальчиком до белого пика Гималаев, и в тот же момент глобус начал поворачиваться. Достаточно было легкого прикосновения, и земной шар стал вращаться, но в это время к Яне подскочила Гана, схватила ее за руку и потащила обратно.

— Сейчас же иди и сядь на место! Еще разобьешь что-нибудь!

— Садись сама! — огрызнулась Яна.

— Тише, тише…

Гана попыталась закрыть ей ладонью рот, но Яна не давалась. Девочки начали драться; Ян продолжал играть, а Аня, изумленная, стояла за ним у рояля. Ее, казалось, удивляла не столько музыка, сколько клавиатура, пальцы Яна, выражение его лица и все остальное, связанное с этим. Внезапно Ян кончил играть. Обернувшись назад, он виновато улыбнулся, как бы извиняясь, как бы говоря своей улыбкой, что он играл не для того, чтобы похвастаться. А может быть, он почувствовал смущение, что выдал себя, что дал им возможность так глубоко заглянуть ему в душу? Аня за его спиной вздохнула.

— Это ты, Аничка? — Он узнал ее по вздоху.

— Как это было прекрасно!

— А где твои сестрицы?

— Здесь, — подбегая, ответила Ганичка.

Яничка в это время стояла на ступеньке в какой-то нише возле двери и смотрела через застекленное окошечко в шкафчик, вделанный в стену.

В нем находилась аппаратура из блестящего белого металла — рычаг и катушка. Из угла шкафчика полукругом расходились лучи, все это немного напоминало солнечные часы.

— Для чего это? — спросила Яна, поднимаясь на цыпочки. — Что с этим делают?

По звуку голоса Ян сразу определил, где находится девочка. Он направился к нише и уверенным шагом дошел до нее.

Открыв стеклянное окошечко, он сказал:

— Там находится солнечный регулятор. Мы все время вращаемся вместе с солнцем. Оно светит в нашу комнату с утра до вечера, пока не сядет. Посмотри в окно!

Девочки повернулись к стеклянной стене. В нее светило огромное солнце, его лучи рассыпались на занавесках на миллионы жемчужин.

— Сколько таких домов «на курьих ножках» уже построил мой папа! похвастался Ян.

— А где же эти курьи ножки? — спросила Яна.

— Это только так говорится! Механизм находится под нами. Туда можно пройти через вот эту дверцу, — Ян показал на небольшую, едва заметную дверь, окрашенную в тот же цвет, что и стена, и поэтому совершенно сливающуюся с ней.

— Пойдем туда, посмотрим! — предложила Яна.

— Дверь заперта! — сказал Ян. — Я и сам никогда там не был. Но главное — вот этот регулятор: он приказывает, а механизм слушается…

— А что будет, если я надавлю вон ту кнопку?

— Тогда мы начнем крутиться! Получится карусель!

— Не получится! Не получится! Ты просто так говоришь, — поддразнивала его Яна.

— Не веришь? Ну так смотри!

Ян нажал кнопку и сказал: — Сейчас придет мама.

Сначала ничего особенного не было. Все стояло на своих местах, только золотое сияние занавесок постепенно гасло, так как лучи становились все более косыми. Потом все начало быстро меняться.

В комнате потемнело, снизу доносилось урчание.

Дом вращался все быстрее и быстрее. Ян раздвинул занавески. Видно было, как деревья, кусты и клумбы бегут назад. Солнце снова заглянуло в комнату, но тут же уплыло, снова засияло и опять исчезло. Три сестры прыгали от радости, но в это время послышались торопливые шаги — дверь открылась.

— Мама! — закричал Яи и быстро остановил карусель. В комнату вбежали обе матери.

— Что ты тут вытворяешь, Янко! Ты же знаешь, что папа запретил это!

— А она, она не хотела мне верить…

Пани Бедржишка снова установила стеклянную стену против солнца и опустила занавески.

— Ну, кажется, ничего не случилось, — примирительно сказала пани Гана. — А как вы здесь играете?

Девочки, перебивая друг друга, радостно сообщали, как им нравится у Яна.

— А ты, Енда, ты им сыграл что-нибудь?

— Сыграл…

Матери хотели остаться с детьми, привлечь их внимание вопросами и незаметно включиться в их общество. Но дети сейчас же заметили эту опасность и, словно сговорившись, стали односложно отвечать на вопросы и вообще дали понять, что не желают принимать в игру взрослых.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула с покорной улыбкой пани Бедржишка, — мы им не нужны…

Как только мамаши ушли, дети снова оживились.

— Жалко, — сказала Аня. — Мы могли бы еще покататься…

— А что, если идет дождь? — пришло в голову Гане.

— Давайте еще покружимся, — предложила Яна. — Что же мы теперь будем делать? Надо было мне все-таки взять с собой Aленку. Она бы повеселилась!

— Кто это Аленка? — спросил Ян.

— Это моя самая младшая кукла. Я тебе прочту про нее стихотворение, хочешь? Ты можешь мне аккомпанировать…

Ян послушно сел к роялю и положил руки на клавиши, а Яна принялась декламировать:

У меня новая кукла,

Она говорит, как человек,

Бегает за мною всюду,

Смеется и плачет…

Знаешь ли ты, Алечка,

Зачем у нее на животике ручка?

Когда я кручу эту ручку,

Кукла хочет есть,

Кричит, топает ногами

Кушать, пить, спать!

— Почему же ты не играешь?

— Ничего не выходит! — извинялся Ян. — Если бы это была песенка… А бывают и в самом деле говорящие куклы, Яничка?

— Не верь ей, Еничек! — сказала Гана и толкнула Яну в бок. — Кукла сама не говорит. Ей нужно сначала пошептать, и только потом она повторяет. Сама она ничего не может сказать.

— А моя Аленка говорит сама, к твоему сведению…

— Тогда бы в ее голове должен был быть мозг! — заявил Ян. — А если она только повторяет, значит, у нее внутри репродуктор. И все-таки мне хотелось бы увидеть эту куклу.

— Я тебе все покажу, когда ты придешь к нам! — хвасталась Яна. — Я покажу тебе и нашу кухоньку! Вот ты удивишься!

Гана всячески давала понять Яне, чтобы она наконец замолчала, а Яна, делая вид, что ничего не понимает, посмотрела на сестру своими невинными глазами цвета незабудки и спросила:

— Чего ты все время толкаешься? Почему ты не скажешь вслух? Что тут плохого, что у нас есть кухонька? Мы сочинили про нее стихотворение, хочешь, я его тебе прочту, Еяик?

И, не дожидаясь ответа, начала:

В моей маленькой кухоньке

Я варю кашку Аленке.

Атомную плиточку

Подарила мне мамочка.

У меня еще есть маленькая

Сковородочка для гренок,

В кладовой много запасов,

Холодильник для мороженого…

Яна кончила и ждала, что скажет Ян, похвалит ли он стихотворение. Но Ян молчал. Гане показалось, что он вдруг загрустил. Ему, наверное, очень обидно, что он никогда не увидит ни холодильника, ни сковородки. Если бы Яна не говорила об этом, он бы ни о чем не знал…

— Я прочту другое стихотворение! — быстро сказала Гана, чтобы изменить направление его мыслей. — Вот послушай!

Она разгладила руками фартучек, поклонилась и начала:

У меня есть прапрапрадедушка,

Прапрапрапра прадед,

Он говорил, что переживет нас всех,

Что он силен, как медведь.

Однажды вечером он лег спать,

Говорил, что очень сонный.

Почему же он утром не проснулся,

Раз он так любит солнце?..

А когда я стану доктором,

Я подойду к этому научно,

Научусь будить ото сна

И прапрапрапрадедушек.

Казалось, у Яна пропала охота изображать из себя очень умного и поучать других. Он понуро сидел на диване с каким-то отсутствующим выражением на лице, как тело без души.

— А теперь я! — нетерпеливо воскликнула Яна, как только Гана кончила, и сразу же быстро затараторила:

Наш школьный самолет завтра улетает,

Карты мы берем с собой!

Я буду спрашивать детей!

Под нами раскроется атлас мира:

Вон там несет свои воды широкий Дунай,

А дальше поднимаются острые гребни Доломитов.

Гнездо повисло над пропастью — парит какая-то птица

Кто это? Это — горный орел! Он кормит птенцов!

А как называется эта большая луна внизу?

Адриатическое море! Оно бушует сейчас!

А там, на берегу моря, дымится вулкан!

Кто мне скажет, как он называется?

Это Везувий! Мы пролетаем над городом Неаполем…

Тут Яна остановилась — она забыла следующий куплет. Однако она не растерялась, пропустила несколько строк и перескочила сразу на конец стихотворения: Весь класс собрался в дорогу.

Но со мной приключилась беда!

Все полетят, только я останусь;

Я лежу больная, жалуюсь — кто виноват в этом?

Вся школа уже поднялась в небо,

Напрасно я плачу теперь, надо было думать раньше.

Я из шоколада съела самолет,

И теперь у меня ужасно болит живот…

Яничка схватилась за животик и начала извиваться, показывая, как он у нее болит. Ей хотелось рассмешить Еника. И вдруг она вспомнила — у него ведь нет глаз! Но и без этого стихотворение очень хорошее — она прочитала его с таким чувством!

— Тебе понравилось стихотворение, правда? — добивалась она его похвалы.

— Откровенно говоря, я не знаю, — признался мальчик. — Я не слушал. Он никогда не лгал.

— Почему ты не слушал? — с упреком сказала Яна и обиженно уселась в креслице, стоявшее в стороне. Еник стал ощупью осматриваться и дотронулся до лица Ганы.

— Это ты, Ганичка? А где Аня?..

Аня в это время сидела на другом конце дивана.

В немом изумлении она блуждала широко раскрытыми глазами по стенам и потолку.

— Я здесь! — испуганно откликнулась она, возвращаясь из мира грез. Ян протянул по направлению ее голоса руку.

— Спой еще что-нибудь, Аня!

— Ну что?

— Что хочешь! Сядь рядом со мной…

— Пусти меня!

Сестры поменялись местами. Аня села рядом с Еником, а Гана устроилась в уголке дивана. Еник нащупал Анино лицо. Потом провел по нему всей ладонью, как бы желая запечатлеть на ней его черты.

«Вот было бы интересно, — подумала Яна, ревниво следя за Яном- если бы он подумал, что я Аня, а Аня — это я! Я спела бы, совсем как Аня, он ничего бы не заметил. А ну-ка, попробуй отгадать! Но с Аней не сговоришься, а с Ганей тем более!»

— Ну, начинай! — попросил Ян Аню. Она не заставила себя долго уговаривать, облизнула язычком губы и затянула тоненьким голоском, в котором тоже слышалось удивление:

— Куда ты летишь, птичка-человек?

— Вверх, поднимусь над царством пернатыхпевцов.

— Подожди меня минутку на облачке!

— Я тороплюсь, навостри уши,

Раз ты не веришь мне, даю честное слово,

Я лечу с папой на Венеру…

— Это все, — сказала она, — больше нет ничего.

— Теперь пой ты, — обратилась Яничка к мальчику и легонько ткнула его пальцем в живот. — Теперь твоя очередь!

Он не обратил никакого внимания на ее шалость. На его подвижном лице появилось напряженное выражение. С минуту он колебался.

— Вам, наверное, оно не понравится. Я сам сочинил это стихотворение, только для себя. Впрочем, мне все равно! — вдруг решил он. — Я буду говорить сидя, а то я путался бы, если бы стоял. Оно еще не вполне готово, и я буду придумывать на ходу…

— Ну, начинай скорей!

Яне удалось незаметно оттеснить безучастную Аню и самой сесть рядом с Яном. Мальчик начал читать стихи:

Даже если человек не видит перед собой ни на шаг,

Он не заблудится в мире…

Повсюду есть люди — чего мне бояться?

Я не различаю цветов — это, конечно, плохо,

Но я знаю, как выглядят дерево, птица и рыба;

Кончики пальцев мне скажут правду,

Признают, знакомый и красивый предмет,

Я сразу же узнаю, где у него лицо, а где изнанка,

Все без труда отгадаю.

Но иногда я не узнаю — бывает и так,

А потом мне самому становится смешно,

Просто забавно Угадывать, что бы это могло быть,

Где у этой штучки голова, а где ноги, а где душа,

Иногда она повернется вверх ногами.

Но зато у меня хорошие уши и хороший нос!

Весь мир состоит из шумов и запахов,

У каждого предмета свой звук,

У каждого предмета свой запах

Как чудесно пахнет гвоздика,

Только из-за одного этого запаха стоит жить,

Если не из-за чего другого, так хотя бы только из-за него!

Запахи и музыка — вот мои звезды,

Мои путеводные огоньки во тьме,

Когда звучит музыка, я чувствую ее на своем лице,

Как будто я смотрю на сияющее солнце,

И песне и запахам я тоже говорю: ведите меня!

Наступила тишина — Ян кончил. Сестры не поняли, что он хотел сказать своими стихами, и думали, что он будет продолжать. Гана ловила каждое слово, стараясь ничего не пропустить и во что бы то ни стало все понять. В отдельности ей было все понятно, но общий смысл ускользал от нее. Аня упивалась голосом Яна и не сводила глаз с его губ. Ей казалось, что еще никогда в жизни она не слышала ничего более таинственного и чарующе прекрасного и что мальчик вот-вот запоет. А, когда Ян замолчал и смущенно повернулся к своим слушательницам, она была даже несколько огорчена, что очарование так быстро рассеялось.

Яна совсем не слушала. Она придумывала, что бы такое сделать, чтобы немножко подразнить мальчика и отомстить ему за невнимание к ней.

А, кроме того, ей хотелось испытать его. Ведь Ян так не похож на других детей. И Яне обязательно нужно знать, как он будет вести себя.

Она сидела рядом с мальчиком, опершись рукой о спинку дивана. Когда Ян сказал «просто забавно», она пощекотала ему пальцем затылок. Ян моментально поднял руку и почесался. Яничка сидела с невинным видом, и ни Гана, ни Аня ничего не заметили. И еще один раз ей удалась ее проделка.

В тот момент, когда Ян с чувством произносил «как чудесно пахнет гвоздика», она снова пощекотала его. Ян тотчас же с силой хлопнул себя ладонью по затылку. Яна прикусила губки, чтобы не фыркнуть от смеха, но больше уже не решалась продолжать игру. Если бы у нее сейчас была горошина, подумала она. Она бросила бы ее Яну за воротник. Вот бы он крутился, как принцесса на горошине!

— Музыкой я еще лучше мог бы передать все это, — говорил Еник. Когда-нибудь рояль будет рассказывать то, что я хочу, но не умею выразить. Ну, например, как я, не видя, представляю себе эту комнату и вон тот глобус, какого он может быть цвета, если бы я его вдруг увидел, или как выглядишь ты, Ганичка, и ты, Аня…

О Яничке он, очевидно, забыл, однако, повернулшись к ней, погладил ее руку, ту самую, которая так подшутила над ним! Не зная, что девочки поменялись местами, Ян думал, что это рука Ани.

Если бы он мог предполагать!

— Стихи не очень хорошие, — сказал он. — Местами нет рифмы, иногда размер неправильный…

— Сыграй их на рояле, — попросила Гана.

Яна, видя, что мальчик поднимается с места и сейчас ускользнет от нее, решила в последний раз поддразнить его и снова пощекотать. Но, расшалившись, она забыла об осторожности. Ян быстрым движением поднес руку к затылку и поймал Янину руку. Словно обжегшись, он тут же выпустил ее.

Яна отскочила в сторону, но было уже поздно. Она побледнела от страха и отодвинулась от мальчика на конец дивана, в ужасе ожидая, что теперь будет.

Ян тоже сел подальше и сурово нахмурился. Сестры ничего не заметили какое счастье для Яны!

— Ну, играй! Играй! — просили они. Но Ян заупрямился и больше не произнес ни слова. Они еще некоторое время упрашивали его; Яна тоже присоединилась к ним, чтобы отвести от себя подозрение. Она вдруг испугалась. Ян продолжал упорно молчать до той минуты, пока все они. совершенно расстроенные, не отправились к своим матерям.

А когда гости уходили, Ян отвернулся от девочек и не пожелал пожать руку Аничке. Всем стало ясно, что она чем-то обидела его. Настроение было испорчено, начались догадки, расспросы и выяснения. Мальчик, не сказав, что случилось, обиженно исчез куда-то. Яна делала вид, что она не виновата, Аня обливалась слезами. Напрасно пани Гана допрашивала своих дочерей — ей не удалось ничего узнать. Только пани Бедржишка была совершенно спокойна. Еще одна шишка — эка невидаль! Все равно он ей в конце концов все расскажет! Ничего не поделаешь, придется ему привыкать!

Прошло некоторое время, и Гана и Аня снова вспомнили о Енике и начали приставать к матери, чтобы она повела их к нему. Стоял ноябрь, началась слякоть, нечего было и думать о прогулках с коляской. Пани Гана сперва постаралась встретиться с пани Бедржишкой на расстоянии. Но экран молчал, никто не отзывался, было тихо и темно.

И вот однажды она взяла за руку Яну и отправилась вместе с ней на разведку к пани Бедржишке в домик «на курьих ножках». Она нарочно взяла с собой именно Яничку. Пани Гане хотелось наконец выяснить, что же произошло между детьми и почему Ян обиделся. Главное подозрение падало на Яну, потому что в тот несчастный момент именно она сидела рядом с мальчиком. Уже не раз мать пыталась склонить девочку к признанию. Однако Яничка, солгав в тот день, теперь уже боялась признаться, зная, что лгать нехорошо. Ей и самой хотелось покаяться, рассказать, что она натворила, она понимала, что заслуживает наказания, но еще больше ее страшило признаться во лжи.

Они подошли к вилле, окруженной большим садом. Персиковые, миндальные и айвовые деревья поднимали голые ветви к бесцветному небу; вода в бассейне была спущена, дно его покрывали гниющие листья, и на них лежал мертвый дрозд.

Пани Гана нажала кнопку у главного входа.

Дверь сама открылась. Они прошли по коридору и очутились в вестибюле во все комнаты были открыты раздвижные двери; но всюду было безлюдно и пусто. Они вошли в комнату Еника. Глобус, вложенная в парлофон лента, распахнутые дверцы шкафов, гитара на стене — все осталось нетронутым на своих местах, казалось, Ян вышел только ненадолго и сейчас вернется. Но никто не возвращался…

— Где же Еник, мама?

Пани Гана не знала, что ответить. Не было не только Яна, но вообще никого. На полу лежало незапечатанное письмо, которое, очевидно, забыли отправить. Пани Бедржишка писала своей сестре Елене в Радотин:

Дорогая сестра!

Мы расстаемся с Тобой надолго, и кто знает, может быть, и навсегда. Мы переезжаем в Одессу. Отчасти из-за Вацлава и его проекта. Он собирается строить в Ялте свои санатории «на курьих ножках». Но основная причина отъезда — наш Ян. Слышала ли Ты о докторе Муркине Иване Павловиче, который вернул зрение человеку, родившемуся с мертвыми глазами? Речь идет о граничащей с чудом регенерации отмерших клеток зрительного центра в мозгу. Я решила, не теряя ни минуты отправиться с мальчиком к этой знаменитости. Представь себе, дорогая, что еще есть надежда!

Мы все оставляем и летим! Если Тебя интересует наша вилла, возьми ее себе! Может быть, Ты и откажешься от такого подарка — я как бы слышу Твой голос, что у Тебя и без нее довольно забот…

Но если Тебе не нужна вилла, то приди и выбери себе хотя бы что-нибудь на память. Однако поторопись, время не ждет, пожалей наши вещи! Особенно жалко рояля, если он испортится. Это очень хороший инструмент.

Если он Тебе не нужен — у вас ведь есть своя «Лира» — попроси кого-нибудь взять его. Не позабудь выбрать себе что-либо из нашей фонотеки, в ней много замечательных произведений классической и современной музыки.

А, впрочем, ленты не портятся, пусть себе отдыхают, если они никому не понадобятся. Мы бросаем много хороших и дорогих нашей памяти вещей, которые с течением времени будут приходить в ветхость, — мне жаль их, но таков уж удел брошенных вещей…

Письмо было длинное, пани Гана не стала его читать до конца. Она очень рассердилась на свою приятельницу. С ее стороны было черной неблагодарностью даже не прийти проститься!

— Мама, что написано в этом письме?

— Мать Еника пишет, что они уехали…

— И больше не вернутся?

— Ну и что же?

— Никогда?

— Кто знает? Мир так мал, а человек так скор…

— И все здесь так и останется?

— Ну и пускай!

— Тогда я возьму себе что-нибудь на память, мама…

— Попробуй только что-нибудь тронуть! Нас никто не приглашал! — добавила она с горечью, взяла Яну за руку и быстро вышла из дома. И казалось, что озорной поступок и возникшее из-за этого недоразумение между детьми навсегда останутся тайной.

Шли годы, три сестры-голубоглазки росли. К восемнадцати годам они закончили образование и испытывали первые радости самостоятельной работы. В них пробуждалось чувство гордости оттого, что они нужны обществу, что они не лишние на свете, что труд, который, собственно, должен был бы приносить страдание, потому что только благодаря труду человек получает право пользоваться всеми земными благами, сам становится благом, самым большим благом. Без работы человек перестал бы быть человеком.

Гана стала инженером-геологом, специалистом по подземной газификации угля и вышла замуж тоже за работника геотехнической промышленности. Она чаще других сестер вслух вспоминала о Яне. Когда они собирались у матери на вечерах воспоминаний, Гана расспрашивала о нем, а иногда приносила и новые вести. Вести бывали всегда одни и те же: все по-старому Ян в Одессе, лежит в глазной клинике, его лечат лучшие врачи, но пока ничего не выходит…

Яна работала по распределению детского белья и так и осталась легкомысленной хохотушкой. Не было ничего легче, как рассмешить ее, и смех, постоянно звучал в ней самой и вокруг нее. И только на этих домашних «вечерах вздохов» она порой приходила в уныние, и всякий раз, когда упоминали имя Яна, ее охватывало беспокойство. Но она прекрасно умела владеть собой и скрывать свою тревогу. Она заключила дружбу с сотрудником соседнего автомобильного завода. Он работал мастером на автоматической линии № 9, производящей коленчатые валы, и нес ответственность за ее бесперебойный ход.

Аня стала камерной певицей. В ее больших голубых глазах по-прежнему светилось удивление, которое, появившись однажды еще в колыбели на ее лице, казалось, так никогда и не погаснет.

У Ани всегда было много друзей, и, очевидно, как раз поэтому она никак не могла выбрать себе среди них ни одного настоящего.

Аня тоже с удовольствием посещала вечера воспоминаний, на которые раз в месяц приглашала пани Гана всех своих детей, и они приходили, если не были заняты. На каждом из таких вечеров их всегда бывало не менее восьми — они сидели и вспоминали свое детство. А если бы собрались все двенадцать, то в большой детской не хватило бы для них места на диване и в креслах. Из двенаДцаТи детей было только три мальчика, остальные все девочки. Голубоглазых было десять, и только у одного мальчика и у одной девочки оказались темные глаза. Настоящих блондинок было шесть, среди них и наша тройня. У остальных волосы были темнее, а последняя девочка и вовсе была брюнетка.

Все дети были хорошего роста, не худые и не толстые, никто из них никогда не хворал. Носовой платок они носили в кармане скорее как память о том времени, когда у людей от простуды текло из носа. Все двенадцать были абсолютно здоровы, впрочем, как и все остальные дети всех цветов кожи и всех широт.

Таков был итог материнства пани Ганы.

По возрасту наша тройня занимала серединку в этом детском коллективе и ввиду одновременного появления на свет пользовалась особым вниманием и расположением братьев и сестер.

В кругу своего многочисленного семейства, окруженная любовью и заботой детей, пани Гана восстанавливала силы. На пороге детской сыновья и дочери оставляли свою взрослость и на этот вечер снова становились детьми.

Открывались шкафы и ящики с игрушками, наряжались куклы, вновь названные своими старыми именами. В кукольных квартирах расставлялась мебель, готовились кушанья для кукол, давались представления в театре марионеток, читались давно забытые стихи, вспоминались считалки, загадывались загадки.

В эти часы чудесного возвращения в царство детства убеленная сединами пани Гана, сидя на ковре, растроганно улыбалась тому, сколько у нее детей и какие они все большие и замечательные, один красивее другого, и потихоньку шептала их имена.

Один из таких вечеров воспоминаний состоялся у пани Ганы совершенно случайно. Однажды вечером неожиданно прибежали к матери Гана и Аня, а так как Яна жила пока еще дома, то произошла встреча трех сестер, хотя заранее не было никакой договоренности. Сразу же выяснилось, почему вдруг возникла необходимость сейчас же собраться им всем трем вместе. И мать поняла это.

Новое, самое последнее известие о Яне! Оно свалилось совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба. В Прагу из Ленинграда приедет молодой композитор Ян Брандейс, чтобы дирижировать здесь оркестром, который будет исполнять его симфонию «Я вижу!» Это будет первая остановка в его турне по свету. Портреты, опережая Яна, летели по проводам и без проводов, его удивительная биография занимала целые страницы и журналах и газетах. Сквозь призму долгих лет сестры снова увидели светлозеленую волшебную комнату, которая поворачивалась вместе с солнцем, светло-кремовый блестящий рояль с узкой клавиатурой для детской руки, вазу с пионами, полочку с моделями кристаллов.

С неослабевающим вниманием сестры следили за необыкновенной судьбой Яна. Отъезд в Одессу, неожиданно вспыхнувшая надежда, а потом отчаянная борьба за его глаза. Казалось, вся земля принимала участие в этой борьбе за то, чтобы Ян видел. Можно было подумать, что у людей на свете нет других забот, как только вернуть зрение одному человеку.

После долгих лет попыток и неудач общими усилиями избранного коллектива специалистов, приглашенных со всех концов света, все же удалось вернуть ему зрение. Ян видел! И то, что он увидел, он выразил в своей симфонии.

— На два миллиона человек — и только три концерта! — возмущалась Гана. Это же бесчеловечно! Это — вызов обществу! Это — оскорбление для Драги!

Пани Гана старшая примирительно улыбнулась.

— Ну что ж, сядем к телевизору, как и остальные, кому не достанется билетов…

— Но я, я должна с ним поговорить! — воскликнула Гана.

— И я тоже! — добавила Аня так громко, что пани Гана посмотрела на нее с удивлением.

— Тогда, — вспоминала о прошлом Ганичка, мы чем-то обидели его. Но кто из нас и чем? Это известно только звездам! Тебе, Аня, он не захотел подать руки, ты помнишь!

Глаза у Анички наполнились слезами, как будто это случилось вчера, а не двенадцать лет назад.

— Зачем ты напоминаешь мне об этом?

— А почему ты сердишься? Разве ты сидела тогда с ним рядом?

И они одновременно посмотрели на Яну, так же, как и когда-то: Ганичка испытующе, из-под длинных ресниц, а Аня — недоуменно, широко, открыв глаза.

— Тебе нечего ему сказать, сестра? — спросила у Яны Гана, а в ее словах слышалось другое: почему же ты молчишь? Почему наконец не произнесешь облегчающее слово?

Яничка покраснела. Уже давно надо было сбросить с себя это ненужное бремя, рассказать сестрам о своем прегрешении в детстве — они посмеялись бы над ним в три голоса; ведь чем дальше, тем дороже и желаннее становились воспоминания о Яне. Проходили годы — и Яне казалось, что ее проступок бледнеет и что вообще уже не стоит говорить о нем. Но, как ни странно, получилось совсем обратное! Она сказала неуверенно:

— О многом мне хотелось бы сказать ему, потом быстро добавила, как бы желая избежать неприятного вопроса:-А, впрочем, я думаю, что Ян сам пригласит нас…

Аничка устремила на Яну полный зачарованного удивления взгляд.

— Ты думаешь?

— Ну, конечно, — ответила она. — Ему будет любопытно посмотреть, какими мы стали…

— Он уже давно забыл нас! — сказала Аня, растягивая слово «давно» прерывистым вздохом сожаления.

— Не забыл! — уверенно проговорила Гана.

— Почему?

— Потому что мы тогда обидели его — такие вещи не забываются! Он должен наконец сказать нам, кто из нас это сделал и чем, собственно, мы обидели его…

— Я его обидела! — вдруг закричала Яна и, зарывшись в подушки, горько заплакала. — Да! Да! Это была я! — рыдала она. — Я обманывала, скрывала и теперь заслуживаю наказания! Пусть меня отправят в лечебницу, только, пожалуйста, не мучайте меня больше!

Обе сестры разом бросились к ней и стали ее утешать. Аня вытирала ей слезы платочком.

— Ну, наконец она выскочила — эта противная, черная заноза, вонзившаяся в сердце…

— Ах ты, великая грешница! Как ты могла молчать так долго! — целовала ее Ганичка.

— Я все время собиралась, всю жизнь собиралась сказать вам это, дорогие сестренки! Но у меня не хватало смелости, я. трусиха, боялась сказать, что я лгунья. Двенадцать лет лгунья! Что теперь будет со мной?

— Теперь готовься! В наказание тебе будут рвать зубы! Двенадцать зубов, за каждый год по зубу, — смеялась Гана.

— Ой, ой, ой! Я выхожу замуж, пожалейте меня!..

Они стали шутить, стали смеяться — да, они простили ей, все было забыто.

Яна не ошиблась — сестры получили приглашение на концерт. На билетах, в уголке каждого из них, было карандашом написано: Гана, Яна, Аня.

На четвертом стояло: Для пани Ганы от Бедржишки.

Взмах дирижерской палочки: «Начинаем!» — и вoрота открылись. Один за другим пробуждаются дремавшие инструменты. Все присутствующие на концерте знают о судьбе Яна. С затаенным дыханием они вслушиваются в задумчивое повествование альтов о первых шагах ребенка в мире, в котором погасли все огни и где не светит солнце.

Первая часть симфонии рассказывает о блужданиях слепого мальчика в темноте, как в заколдованном кругу. Но эта тьма добрая, ее не нужно бояться.

Всегда где-то поблизости в нужную минуту раздается нежный голос, который зовется «мать». Этот голос можно даже ощутить, он теплый и мягкий, он может взять тебя на руки. Если ты его позовешь, он моментально откуда-то отзывается. Если ты идешь, он превращается в руку, которая ведет тебя в темноте; в нее можно броситься — с тобой ничего не случится, темнота расступится, темнота не причинит зла…

Но уже в первой части проскальзывают нотки странного, зловещего предчувствия. Тревога все возрастает по мере того, как мальчик растет.

И вдруг она прорывается в трагическое, потрясшее все его существо сознание, что где-то есть солнце, что мир полон света и красок, что темноты нет, что темнота только в нем и вокруг него. А потом наступает период мучительного умственного созревания, возмущения и примирения и, наконец, страшное умудрение ребенка.

В начале второй части раздается детский голосок флейты — такой наивный и радостный, он долго шаловливо порхает и спрашивает, а другой, немного задумчивый голос ему отвечает. Гана мечтательно улыбается далекому прошлому. Первый голосок — это, очевидно, ее голос. Ведь вся эта часть называется «Три голоса», но с тем же успехом ее можно было бы назвать «Три сестры». Кто мог предполагать тогда, что они оставят в его жизни такой глубокий след? С трепещущим сердцем вслушивалась Гана в музыку давней встречи.

Вдруг она вспомнила, как тогда невольно обидела его, как проскользнула у него под рукой, когда он протягивал ей красный пион, как она крикнула ему: «Ну-ка, поймай меня!..» Теперь она сгорала от стыда, кровь бросилась ей в лицо. Да, он вправе обвинять и жаловаться, вот сейчас, сейчас, наверное, прозвучит обида слепого мальчика — все повернутся к ней в недоумении: что ты наделала, как ты могла!.. И Гана, покраснев до корней волос, сожмется и заплачет…

Но ничего похожего не прозвучало, оба голоса — его и ее — переплетаются в щебетании флейт, дружно разговаривают, шаловливо поддразнивая друг друга. Ганичка в душе ликовала: «Простил! Простил!» Затем к ее голосочку присоединились два других. Сидя между Яной и Аней, Гана почувствовала, как с двух сторон они пожимают ей руки. Она ответила таким же пожатием — сестры поняли друг друга…

Три ручейка, пробившись из одного источника, радостно запели, перекликаясь, сливаясь воедино, такие одинаковые и в то же время все разные. Три голоса, три оттенка, три мотива: Ганин — серьезный и рассудительный, Янин — шаловливый и, наконец, Анин — тонкий и нежный; в нем, как эхо, прозвучала «Колыбельная», которую Аня тогда пела ему во время их посещения о звезды на небе, как давно это было!

Потом этот же мотив; переходит от флейт к роялю. Правильно, вспомнила Аня. Ведь я тогда не знала конца песни и за рояль сел Ян. А мелодия переходила от инструмента к инструменту, и каждый раз ее исполнение чем-нибудь отличалось от предыдущего, хотя это и была все та же «Колыбельная», но казалось, что ее уже поет другая мать, из другой части света и другому ребенку.

Но вот в спокойную веселую мелодию флейт и скрипок, кларнетов и альтов ворвался фальшивый тон. «Начинается», — сказали друг другу сестры пожатием рук. Да, так оно и было тогда, когда Яна своей шалостью первый раз задела мальчика, как назойливая муха. Но скрипки и альты снова запели, и опять над головками детей воцарилось мирное спокойствие.

Но — о ужас! — вот раздался зловещий, глухой звук бас-кларнета, в нем слышатся напряженность и предостережение — сообщение о появлении врага, чей-то голос словно предупреждает из темноты: берегись! Это Яна повторила свою проделку — и мальчик на этот раз насторожился.

Гана слушала теперь спокойно, ее злая шутка с пионом была, как видно, прощена, раз Ян ни одним звуком не вспомнил о ней. Но Гана ужаснулась, услышав «Когда это началось»; она поняла, какое сильное впечатление произвело это на Яна в детстве. Она никак не цредполагала, что Янины шуточки продолжаются и что они так глубоко потрясут Яна.

Аня с упоением отдавалась во власть музыки, ей казалось, что она переходит из объятий одного инструмента в объятия другого. А когда раздался первый звук «Колыбельной», она подумала, что это случайно, но потом она ясно услышала мотив песенки «Куда ты летишь, птичка-человек?» Сомнений не было. Это ее песенка, он вспомнил о ней, захлебывалась она от счастья и благодарности. Но раздавшаяся вслед за этим глухая, зловещая музыка повергла ее в отчаяние: значит, Ян все еще думает, что это она его обидела. Ей стало больно до слез, хотелось крикнуть дирижеру: «Это была не я!» Как наказания, ждала Яна кульминационного момента этой музыкальной картины. А когда прозвучало обвинение против озорницы, Яна тихонько заплакала. А когда Ян стал рассказывать, как он схватил ее за руку, словно преступницу, когда в звуках бас-кларнета он выразил все свое мучительное недоумение и отчаяние, что на свете есть такой человек, который может издеваться над слепым, Яна пришла в ужас от своего поступка. Она готова была провалиться сквозь землю от стыда — в голове у нее блеснула мысль, что она совершила что-то страшное, непоправимое, что теперь она больше не имеет права на радость, что вся ее жизнь будет заклеймена тем проступком: каждый день, каждый шаг, каждый удар ее сердца. «Конец, конец всему, — рыдала она вместе со скрипками и виолончелями, — навсегда закатилось для меня солнце счастья». А обвинительная музыка все продолжалась, и казалось, ей не будет конца: слышались все более горькие жалобы, и все глубже растравлялись старые раны нет, больше не хватает сил перенести все это…

У Яны потемнело в глазах, зал покачнулся и провалился во мрак.

Сестры моментально пришли ей на помощь — достаточно было нескольких капель эфира па платок. Никто вокруг и не заметил ничего. А когда Яна пришла в себя, оркестр играл уже совсем Другое.

— Третья часть! — ободряюще прошептала Гана, как бы желая сказать, что бояться уже нечего. — Жизнь Япа в Одессе.

Теперь музыка не причиняла Яне боли, хотя автор и отразил в ней еще более мучительный период своей жизни. В ней переплетались два основных мотива — отчаяния и надежды.

Вначале легкомысленная вера, что все пойдет гладко, а потом недели, месяцы и годы тщетных попыток и мучительных операций, нескончаемый ряд неудач, когда врачи лишь пожимали плечами, и страшные, самые черные в его жизни дни, когда пани Бедржишка старалась всячески подготовить мальчика, уговаривала смириться со своей судьбой, оставить все надежды — и она сумела найти такие слова!

«Не отступлюсь!» — кричали трубы и кларнета-пистоны. «Солнце или смерть!» — объявляли охотничьи роги и тромбоны. Без глаз нет жизни! — И новые попытки, новые надежды — и вот на один только миг в мозгу что-то произошло; мгновенная вспышка — и снова мрак; часть темноты посветлела, из черной превратилась в серую и желтоватую, как лампочка под потолком в прачечной, когда из котла валит пар. А потом снова все погасло и спустилась тьма, еще более густая.

— Довольно! Довольно! — скулят фаготы. Надо оставить мозг в покое, человек умрет или лишится рассудка. — А кларнеты издеваются над тщетностью человеческих усилий — конец всему, конец всему…

Но его страстная мечта и стремление увидеть свет преодолели все кризисы, все неудачи — им нельзя было не внять. Вернуть Яну зрение стало делом чести для всей планеты. Он был единственным незрячим человеком в мире, и весь мир загорелся честолюбивым желанием сделать невозможное — дать человеку новые глаза. Ян своим упорством добился цели. Третья часть заканчивается.

У Яна уже есть глаза, но они еще завязаны черной повязкой — это последняя полоска темноты перед его глазами.

Повязка падает.

Ян осматривается в полумраке и ничего не понимает. Как в дымке, видит он лица врачей и сестер — зрительное восприятие людей и предметов…

Он замирает от изумления и немого восторга.

Но, как ни странно, звучат и тревожные нотки.

Возможно ли такое счастье? Не слишком ли его много для одного человеческого сердца? Выдержит ли оно, не разорвется ли от такого счастья? Не исчезнет ли все опять, как фата-моргана?

Начинается четвертая, последняя часть симфонии. Всю силу своей страсти Ян приберег для нее.

И теперь он дал ей свободу. Словно у него внезапно открылись глаза, но не в полумраке больничной палаты со спущенными жалюзи, а в светлой комнате с распахнутыми окнами, в которые льются яркие лучи солнца. Вот он стоит на самом высоком здании города и обозревает все кругом. Все его органы чувств слух и обоняние, вкус и осязание — торжественно и церемонно передают скипетр Зрению, царю всех органов чувств человека. Зрению, перед которым предстало солнце…

Ян старался передать в музыке это первое изумление, первый, самый острый, потрясающий момент, когда темнота исчезла и уступила место свету.

Свету — антиподу тьмы.

Вот они — краски, тени, формы; вот как выглядит человек среди светлого дня. Вот что значит день и пространство!

Лицо человека! Это — самое поразительное из всего. Вот каков он, создатель всего — своего обиталища, этого продуманного рая на земле, изобретенного умом и построенного из камня, стали, стекла и других материалов, которые скрыты в недрах земли и в море.

Но как все это построено? Чем все это сделано?

Откуда появились эти предметы, более совершенные и прекрасные, чем цветы в природе? Ян давно уже знает, что все это — дело рук человеческих, но он никогда их раньше не видел, он видит их впервые.

И Ян заставляет все инструменты своего оркестра вместе с ним переживать восторг от первого созерцания их. Так вот они какие, эти руки человека!

Однако Ян передает в музыке не только свой восторг от того, что он увидел человеческие руки.

В звуках он хочет выразить радость и счастье, которые доставляет ему тот простой факт, что вообще у человека есть руки! И у меня, и у тебя, и у всех нас, у каждого человека имеются такие же руки с пятью пальцами, пи одним больше и ни одним меньше. А каждый палец — это новые прекрасные творения, которые были или будут созданы, и, чем больше рук, тем больше творений будет создано…

«Земля человека» — так назвал Ян последнюю часть своей симфонии. В ней звучит не только эгоистическая радость слeпого, который внезапно прозрел и впервые посмотрел из окна, но и торжественная песнь радости и благодарности «Крылатого» человека, который парит над землей и поет. И все же и в этом торжественном гимне слышится мотив удивления, восхищения и юношеского упоения, в нем еще чувствуется налет от первого, неискушенного знакомства с миром, словно только сегодня утром и именно в таком виде этот мир вышел из рук преобразователей природы и творцов материальных благ. В нем возникали видения зеленых городов с театрами и стадионами, галереями и парками, с белыми дворцами, в которых живут создатели электростанций и стихов, автоматических линий и симфоний, реактивных воздушных кораблей, статуй и картин…

Эта часть симфонии прославляла человека и его творения. Человек постоянно преумножает и совершенствует созданные им богатства, которые в свою очередь способствуют росту человека. Но где взять инструменты для оркестра, чтобы выразить это чудо взаимного дополнения и постоянного перерастания? Человек и то, что им создано, казалось бы, уже достигли своего совершенства, можно подумать, что это уже предел, который нельзя перейти, и тем не менее они продолжают перегонять друг друга…

Ян ввел в оркестр голос человека, включив в свою симфонию мужской и женский хоры. Таким образом Ян нашел наконец возможность выразить связь человека с его творением — гармонию и противоречие между ними. Голоса и инструменты то звучали отдельно друг от друга, то сливались воедино, опережали друг друга, соревновались, гремели, переливаясь, как морской прибой. В человеческих голосах, казалось, слышались извечное беспокойство творцов, радость исканий и открытий, врожденное стремление рук ощущать и преобразовывать материю и творческое горение ума…

А игра инструментов вызывала представление о том, что уже создано человеком. В ней слышались звуки колоколов, свистков, сирен и других творений его рук и ума. А в конце симфонии голоса хора и звуки инструментов слились в одном величественном хорале, в котором звучали радость, восторг и благодарность за то, что и он человек, что и у него есть глаза, которыми он увидел солнце, и звезды, и родную планету, и что эта планета и есть Земля человека — обиталище всемогущих людей. Эти люди вырвали его из тьмы, дали ему глаза согласно наивысшему закону человечества, который гласит, что каждый человек имеет право на счастье…

Они стояли все три перед ним — Гана, Яна и Аня. Они видели его двенадцать лет назад, а Ян видел их сейчас впервые. Он переводил взгляд с одной на другую, качал головой, стараясь решиться на что-то. Сестры были удивлены не менее, чем он.

Ян совершенно изменился. Его глаза, темные и глубокие, как-то по-особенному блестели; но этот блеск не был отражением внешнего мира — он исходил откуда-то изнутри и был похож скорее на сияние.

Сколько ему может быть лет? Нет и двадцати! Но, несмотря на молодость, по выражению его лица было видно, что он познал то, чего почти никто из современных людей не знает, — боль.

— Так это вы — три сестры! — начал он, когда они пришли к нему в номер. — Нет, не называйте себя — я хочу сам! По голосу! Скажите каждая три слова!

— Я скажу вам больше, — мечтательно произнесла Гана. — Вы спросили меня в тот раз, видно ли рояль, если он черный, и сияет ли человек так же, как сияет звезда…

— Сияет, в самом деле, сияет! — воскликнул Ян. — Вы не верите? Я вижу это сияние, у меня еще сохранились такие детские глаза — я вижу и го, что вы уже давно не воспринимаете…

Потом он встал, сделал нeСКОЛЬКО шагов к вазе, стоявшей на столике для цветов. Среди других цветов в ней были и красные пионы, как будто предназначенные специально для того, чтобы он мог дать Гане один из них.

— Вы помните?

— Как вы его тогда бросили в угол? Да разве я могла бы забыть об этом! Там, в зале, я бледнела от страха, что вы при всех надерете мне уши, а вы мне простили, — сказала Гана, взяв пион. Чтобы скрыть свое смущение, она показала на сестер. — Гану вы — узнали, остаются еще Аня и Яна…

Ян долго всматривался в лица Яны и Ани. Он был, по-видимому, чем-то удивлен, чего-то не понимал. Наконец он решился. Показав пальцем на смиренное лицо Яны, он уверенно произнес:

— Аня!

Она покачала головой и виновато прошептала: — Яна…

— Так значит, — в недоумении воскликнул он, — значит, тогда это были вы?

— Да, я! — сокрушенно сказала она, и слезы брызнули у нее из глаз. — Аня тогда сидела с краю…

— Зачем вы ее мучите? — заступилась за нее Гана и обняла сестру. Довольно она уже настрадалась из-за этого! Она уже отбыла свое наказание!

— Нет, — возразила Яна. — Наказание продолжается и будет продолжаться. Мой проступок будет вспоминаться каждый раз, когда бы и где бы ни исполняли вашу симфонию. Но так и должно быть. Никогда не смоется обида, которую я нанесла вам. Ваши гобои и охотничьи роги не простят мне…

— Что вы, Яна! — перебил ее Ян с упреком в голосе. — Ведь я прощаю вам, уже в конце третьей части я все вам прощаю; весь финал третьей части — это одно всеобщее прощение. Разве вы не слышали?

— Финал она не слышала, — ответила за нее Гана. — Мы тогда как раз приводили ее в чувство…

— Ну, а вся последняя часть, четвертая, — разве вы не радовались вместе со мной? Разве я давно не простил бы вам, если бы вообще было что прощать? Только благодарить и благословлять весь мир и вас, Яна, так как и вы относитесь к его красоте, к моему счастью…

Он подошел к ней, взял за обе руки и крепко прижал их к себе. Яна вдруг громко рассмеялась сквозь слезы. Смех зазвучал так облегченно и беззаботно, словно с нее свалилось тяжелое бремя и она поднялась ввысь.

Только Аня молчала до сих пор. На ее лице застыло печальное удивление. Как все это было двенадцать лет назад? Она старалась изо всех сил припомнить.

Виновата была сестра, а не я. А теперь слова Яна как бы вознесли Яну, она чувствует себя польщенной и вознагражденной за что-то и поэтому выглядит такой счастливой.

А Гана, она тоже в чем-то провинилась перед ним, но скрывала это, святоша! Никогда она нам ничего не скажет — и еще получила за это от него красный пион. Что означает для них этот цветок?

О чем Ян напомнил ей этим? В знак чего он подарил его Гане?

Ане кажется, что только она одна осталась здесь ни при чем. А если и не совсем так, то, во всяком случае, она отошла на последний план. Он назвал ее имя, сказал «Аня», но только потому, что вспомнил свою обиду; он не узнал ее по лицу, спутал с Яной, и это больше всего огорчило ее.

Однако уже несколько минут Ян незаметно наблюдал за ней. А потом прямо взглянул ей в глаза:

— Аня, моя колыбельная! — улыбнулся он. — Вас я оставил на конец!

Обе сестры обрадованно посмотрели на Аню. Они понимали ее нетерпение. Ведь она одна ни в чем не виновата перед ним!

— И все же вы не узнали меня! — упрекнула его Аня.

— Не узнал, — согласился он. — Не сердитесь на мои глаза. Они хоть и видят невидимое сияние, но еще такие неразумные! Они смотрят на все с удивлением и на вас тоже, Аня! Но вы не волнуйтесь! Только теперь я многое осмысливаю и увязываю — ваш голос с вашим лицом. Пожалуй, таким именно я и представлял себе его, почти таким! Поэтому я ничего не понимал, терялся в догадках и жаловался на свою судьбу. Я был болезненно чувствительным, мнительным и обидчивым, говорят, что все слепые были такими! Ваш голос и эта невинная выходка казались мне совершенно несовместимыми. Загадка этого противоречия мучила меня и разжигала мое любопытство до тех пор, пока я не вывернулся из нее, как змея, сбрасывающая с себя старую кожу. Вся третья часть симфонии — это моя змеиная кожа. Но ваш голосок, Аничка, удивленно поющий «Куда ты летишь, птичка-человек», одержал во мне победу! А вся последняя часть, Аня, ведь это же не что иное, как вариации на тот же мотив удивления миром. Вы удивляетесь ему от самого своего рождения. И я тоже от своего рождения, потому что я вторично родился!

Аня слушала как зачарованная, и ее широко открытые голубые глаза и в самом деле выражали детское изумление.

— Да, да, вы правы! — растерянно говорила она, скорее отвечая самой себе, чем ему.

— Вы еще поете? — неожиданно спросил он.

— Я певица!

— Оперная?

— О нет! Я пою только то, что мне хочется и когда у меня есть настроение!

— А как вам понравился наш хор?

— Это должно быть прекрасно, — вздохнула она, — петь вместе с вами «Песнь человека»!

— А вы не хотели бы ездить и петь?

— Этим я как раз и занимаюсь…

— Так поступайте к нам в женский хор!

— Но разве я могла бы? — прошептала Аня, и глаза ее затуманились от слез радости.

— Мы летим самолетом на запад, в Милан, Марсель, Барселону, Мадрид, Лиссабон. А потом через эту лоханку с водой в Африку…

— И я, и я тоже…

— И вы полетите с нами, Аня! Мы будем вместе удивляться и вместе любить…

— Да, — медленно произнесла она. Ее глаза широко открылись. Казалось, никогда они не были такими удивленными.

Я открываю неведомую страну, которую отделяют от нас сотни и сотни лет. Но и столетия состоят из секунд. Я хочу сказать этим, что и выдуманная страна, как бы далеко она ни находилась от нас, приближается к нам так же, как и мы приближаемся к ней, поднимаясь по лестнице времени…

Каким будет человек будущего? Как и в чем он будет отличаться от современного человека? Где искать образец? Разве взять мерилом времени историю? Проследить, насколько мы лучше наших предков? Как развивался характер человека, его мораль, его обычаи? Каким жалким кажется нам пан Броучек[17] по сравнению с гуситскими воинами! Совершенно очевидно, что в данном случае время не имеет значения, столетия не оказали никакого влияния. Капитал развратил человечество!

Это проклятие еще до сих пор довлеет над нами, хотя гнездо его и продезинфицировано. Человек наших дней представляется мне выздоравливающим после тяжелой болезни. У него все еще есть склонности и предрасположение к црежним порокам, но он поправляется и с каждым годом будет становиться все лучше и лучше.

И у героев моих рассказов есть еще свои моральные синяки и ссадины. Это — уже не лицемерие и не подлость, не измена, и не корыстолюбие, я не коварство; эти пороки, позорящие имя человека, будут забыты навсегда, как будто их никогда и не было. Но мой Франя лепив и свою леность пытается выставить как добродетель. Мартина с каплей яда в крови обуревает ревность, старая как мир.

А мой Петя — герой грядущих веков — колеблется между чувствами долга и любви. Яна солгала, и долгие годы эта заноза сидит под ногтем нарывающего пальца. Люди и в будущем будут наивными и сумасбродными, взбалмошными и трусливыми, разборчивыми в еде, хвастливыми и болтливыми и не знаю еще какими.

Многие скажут: «Этот рассказ лучше, а тот хуже». Иначе и быть не может. Все рассказы могут быть хорошими или вее — плохими, но один из них обязательно будет самым хорошим, а другой — самым плохим. Правы окажутся те, кто утверждал, что все будет не так, а совсем иначе. Я и сам не знаю этого… Может быть, я рискнул вступить на неведомый материк несколько преждевременно.

О том, какими будут люди будущего, можно только фантазировать. Но пришло ли уже время реально представить себе их? В самом деле, гораздо легче предсказать, каким будет звездное небо через тысячу лет, чем сказать, каким будет человек завтра!

Поэтому я искал прототипы своих героев среди наших современников, чтобы мои герои твердо стояли на этой земле, земля будет все та же, таким же будет и расположение звезд над головой, только стрелка на часах вечности продвинется немного вперед…

О Несколько раз я брал разбег для романа, и каждый раз у меня выходил рассказ. Но совесть у меня чиста: я всегда вовремя останавливался.

Я мог бы сказать: герои выдохлись. Но зачем все сваливать на героев?

Еще несколько лет назад мне приснился сон о воздушном корабле, как он плывет к Светлому Завтра. Но сон — лишь хаос, хотя в нем и содержатся творческие элементы. Он возникает, когда хозяина нет дома… Но ему можно придать более совершенную форму. Из хаоса создать нечто. Уже давно я написал рассказ на основании того сна. Рассказ лежит передо мной, и я не знаю: включать — не включать его? В нем есть все недостатки первого опыта.

Можно было бы назвать его «Воздушный корабль ангелов». Это же первая ласточка! Включить!

СОН О ВОЗДУШНОМ КОРАБЛЕ

Oгромный и серебристый, из мрака выплыл воздушный корабль с красной звездой на выпуклой груди. На бортах его яркими зелеными буквами написано: Каникулы. Целые стаи спортсменов на крыльях и в небольших разноцветных самолетах сопровождают его, кружатся над ним и под ним, напоминая маленьких рыбок, которые всегда следуют за большой рыбой. Летуны приветствуют корабль и желают ему в пути «много счастья и солнца!» Под голубым небосводом продолговатый корабль сливается с летним полднем, являясь как бы неотъемлемой частью этого времени дня и года; он не менее прекрасен, чем облака, образующиеся вокруг него и затем превращающиеся в бело-голубое ничто.

На этом небесном судне было три палубы, одна над другой, — первая, вторая и третья. Одинаково роскошные, они отличались между собой только расположением Да нумерацией. Удобство их заключалось в изящной простоте, а роскошь — в смелости линий подвесных площадок, повисших в воздухе на головокружительной высоте. Корабль походит на плывущую наблюдательную башню с галереями в три этажа; по ним можно идти в одном направлении и прийти на то же самое место, затратив столько же времени, сколько необходимо для того, чтобы обойти беговую дорожку на самом большом стадионе.

Мы летим на восток. Моторы тихо трещат, словно цикады в жнивье. Крошечные самолеты и крылатые исчезают один за другим, и понемногу мы теряем их из виду.

Вокруг бассейна в эту пору царит тишина. Женщины в купальных халатах и часть мужчин, полуобнаженных, с расслабленными мускулами под загорелой кожей, дремлют в креслах, другие развлекаются в залах для игр или на кортах, или же прогуливаются и беседуют; высота придает их речи легкость и возвышенность.

Среди пассажиров находится воздушный ныряльщик Вацлав, награжденный орденом Отваги; он летает на своих крыльях лучше птицы; ему ничего не стоит поймать на лету жемчужину, брошенную с палубы. Здесь и мастер максимальных глубин геолог Петр — ему сто двенадцать лет, — который при геологической разведке под моравской пропастью пробурил самую глубокую скважину в недра земли. Здесь и Адам, один из первых, кто побывал на Луне. Здесь и мастер высоких урожаев хлопка Антонин, который в этот момент как раз смотрит через полевой бинокль на землю.

Как прекрасна земля, которую он видит! Золотые квадраты и прямоугольники, обрамленные синезеленым бордюром лесов, извилины реки, напоминающей заплетенную из серебряных волос косу, в которую воткнуты гребешки плотин. Капилляры водных трасс и каналов, заросли хмеля на холмах, сады, виноградники. Ослепительный блеск озера, обузданного бесконечной плотиной, на берегу озера кажущийся безлюдным белый город, погруженный в глубокое молчание.

— Вон, вон! — показывает Антонин. — Это наш агрогород! А вон там на небе — ты видишь ту огромную лейку? Она поливает хлопковые поля, а потом мы будем собирать урожай…

— Ну, этот хлопок ты собирать уже не будешь, разве что на расстоянии, шутит диспетчер Ян.

Сидя в своей кабине и нажимая кнопки (а их не больше, чем пуговиц у него на рубашке), он управляет всей дневной добычей оловянного рудника.

— Там!

И стройная девушка в широкой соломенной шляпе навела свой биноколь в ту сторону. Это Аничка, воспитательница в детском саду; по средам она, кроме того, работает стюардессой на воздушном корабле, а также участвует в спектаклях и танцует в судовом ансамбле на радость себе и экипажу.

— Вон там! — показывает она пальцем вниз, будто все, что она видит, происходит лишь в нескольких шагах от них. — Твой дождь, Тоник, льется на спортивную площадку в виде сплошных радужных струй. Посмотри на тех карапузиков, они, точно жеребята, ловят капли раскрытыми ротиками…

Антонин быстро подходит к огромному биноклю, установленному на штативе.

— Они машут нам рубашонками! — растроганно говорит он и вдруг разражается бранью: — Черт возьми! Двое там дерутся! Сейчас же прекратите, ребята! Антонин отталкивает бинокль, словно он мешает ему, и сам улыбается обману зрения.

— Теперь на свете еще только, то есть уже только, дети дерутся! отмечает Аничка и издали посылает им свою улыбку, всепонимающую улыбку воспитательницы вот таких малышей…

Наступила ночь, мягкая и нежная, как бархат, утканный золотыми звездами. Аничка не может уснуть. Она выходит на палубу. На корме, в уголочке, она находит свободную кушетку. Две голубые занавески по ее бокам слабо раздуваются от легкого ветерка.

Аничка ложится. Она лежит, подняв подбородок вверх, раскинув руки, похожая на большого ребенка.

Девушка вспоминает о своем любимом и о таких же вот звездах, под которыми родилась их робкая любовь, о его глазах, в глубине которых она с затаенным дыханием прочитала, что ее еще что-то ожидает и что именно это будет самым важным и самым изумительным из всего того, что таит в себе человеческое тело. Что чудеса совершаются не только вокруг нас, но и в нас самих, и они-то и есть самые прекрасные. Что единственное и настоящее счастье в этом мире может дать человеку только человек.

Ее Павел — один из строителей обсерватории на горе Братства, купол которой в ясную погоду виден даже в Градце![18] Такой же робкий, как и она, он все знает и все понимает, кроме женщин. Он прошел вдоль и поперек все части света, и только этой страны еще не знает. Это таинственный остров, который лежит перед ним, и он боится открыть его.

Их руки сплетаются, их губы жаждут слиться в поцелуе, но до сих пор они ни разу не поцеловались — вот какая это любовь! Павел такой же непорочный, как и она. И, если он когда-нибудь сорвет этот цветок, то он и себя сорвет!

Ей вспомнился закат солнца, который она наблюдала, сидя рядом с любимым. Как это было изумительно, каким мощным порывом были объяты его тело и душа, какие струны зазвучали в нем, куда он вознесся со своими планами; а потом он улетел, и все закаты солнца поблекли и погасли…

Так грезила Аничка с закрытыми глазами.

И вдруг она вздрогнула от неожиданного толчка.

Что-то мягкое, шелковистое упало ей на глаза, черный мешок мрака навалился на грудь, и в этот момент она почувствовала на своих губах чье-то горячее прикосновение. Она хотела кричать и не могла. Хотела кусаться, драться, выплюнуть эти дерзкие уста, но, прежде чем она опомнилась, все исчезло. Но это была не галлюцинация, это был поцелуй кого-то чужого, продолжавшийся одно лишь мгновение. Аничка вспомнила Павла и с ужасом поняла, что все кончено. Она чувствовала, что изо рта у нее льется кровь…

Девушка стала звать на помощь. Раздались тревожные звуки сирены.

Проснулись спавшие пассажиры и выбежали из своих кают. Они нашли ее потрясенной и подавленной, лицо она закрыла всеми десятью пальцами, из-под которых текли слезы. Антонин взял Аничку за руку, стараясь заглянуть ей в лицо. Но она вырвалась и, прежде чем он мог помешать ей, вскочила на перила и бросилась вниз.

— Ныряльщик! — закричало в одно и то же время несколько голосов, но в этом крике о помощи не было надобности. Стройный, худощавый юноша уже застегивал свой комбинезон с крыльями. Задержавшись на перилах, он вытянул вперед руки и скользнул вниз головой в воздушное пространство. Световая рука прожектора опустилась глубоко в темноту и нащупала на дне светлую точку. За ней следом и бросился стремглав ныряльщик Вацлав, как альбатрос за своей добычей…

Все пассажиры сошлись на том, что человеку, совершившему такое преступление, нет места в их обществе. Никто не требует его признания, никто не интересуется его именем. Для всех было бы тягостно и невыносимо смотреть ему в лицо. Как только стемнеет, пусть он использует свой парашют…

Так он и сделал: ночью он исчез тихо и незаметно, свидетелей его ухода не было, его имя не было произнесено. На следующее утро, когда пассажиры обменивались пожеланиями счастья и радости в новом дне, на одного человека стало меньше — вот и все…

За развевающимися бледно-голубыми шелковыми занавесками снова звучат музыка и пение, время от времени слышатся удары гонга, пиршественные залы заполняются народом. У всех пассажиров легко и весело на душе, их взаимоотношения исполнены неизъяснимой нежности, благодарности и гордости. После того как с корабля был сброшен живой балласт, их сердца, ликуя от радости, вознеслись еще выще. Они окружают Аничку вниманием и нежной заботой. А она утверждает, что давно уже простила его. Своим уходом он искупил вину. Все-таки он был человек!

Солнце спускается к западу и окунает легкие облака в розовый сок. Плавно несется воздушный корабль. Курс — на восток: через Москву в Пекин.

Небо отливает перламутром, глубины грустят в предчувствии тьмы. Наступает вечер, сгущаются сумерки, огненные глаза рефлекторов сверлят темноту. На корабле начинаются игры, пение и хороводы, рассыпаются огни фейерверка, до ночи звучат смех и веселье. И вдруг зазвонили колокола.

Ревут мегафоны:

— Смотрите на восток!

Все бросились на палубу. На востоке загорелось сияние, как будто перед восходом полуночного солнца. И внезапно перед изумленными взорами пассажиров появляется в темноте огненный колосс, чудесное небесное тело. Это Комета с красной звездой на челе, ее массивный хвост сверкает, как звездное небо.

Но вот пылающая оболочка меркнет, сияние исчезает, видны лишь ряды освещенных окон, а над ними огненная надпись «Пушкин». С пролетающего корабля доносится музыка, словно он сам является огромным музыкальным инструментом.

— Он бы нас заглотил целиком, даже после ужина, — одобрительно сказал штурман, а поваренок считает: — Одна, две, три… восемь палуб!

Голоса, которые радионы передают с палубы на палубу, скрещиваются:

— Здравствуйте, товарищи! Куда? Куда?.. — приветствует по-русски голос нашего капитана Блажея, испытанного аэронавта, который с юных лет живет в воздушных просторах.

— Да так! Немного погулять по свету, — из вежливости по-чешски отвечает гулкий голос, словно отлитый из меди.

— Много солнца и счастья! — передают с нашего корабля приветствие, принятое у всех аэронавтов. А советское судно отвечает: — Привет пятиконечной звезде Кремля — пусть она вечно сияет- и всем, кто живет под ней, всем близким и далеким…

«Пушкин» уже далеко, а в воздушных просторах все еще звучит его голос, как последний удар колокола. Оболочка на корабле снова загорается, и долго еще виден вдали его золотой хвост, освещающий небо и землю. А потом корабль исчезает и остается лишь неясное сияние, словно где-то в темноте светится большой город.

— Прекрасна жизнь человека, — блаженно вздыхает диспетчер Ян. — Как хорошо жить на свете, какое счастье, что мы родились в эту эпоху!

— А я, — мечтательна произнес Антонин, — а я…

Он замолчал, но все поняли его. И Аничка, воспитательница в детском саду, стюардесса по средам и танцовщица судового ансамбля, любящая до гроба Павла, строителя обсерватории, досказала его мысль:

— Тоник хотел сказать, что он отдал бы предпочтение Эпохе утренних зорь, что он завидует героям, отдавшим свою жизнь за то, чтобы не было больше войн, героям, пожертвовавшим собой, чтобы мы были счастливы!

А ныряльщик Вацлав гордо улыбнулся Аничке, вспомнив, как он выловил ее в глубине, словно жемчужину. А Адам Бош, кавалер ордена Золотой Луны, сказал:

— Наша эра великая! Перед нами открыты пути более далекие, чем на Луну! Слава человека коснулась вселенной! Но еще более великой и более удивительной была Эпоха утренних зорь. Откуда взялись те люди? Голова идет кругом, если представить их себе, — просто не верится, что были такие люди! Какое счастье, что мы — потомки таких славных предков!

Примечания

1

В чешг. ком языке существуют две глагольные формы множественного числа прошедшего времени, отличающиеся окончанием (мягкое «и» и твердое «и»). Форма с мягким «и» может употребляться только в том случае, если подлежащим является имя существительное мужского рода, означающее одушевленный предмет. — Здесь и далее примечания переводчиков

2

В Чехословакии пятерка — низшая школьная оценка.

3

Добржиш — город недалеко от Праги, где находится дворец Союза писателей Чехословакии.

4

На Пржикопе — улица в Праге

5

Чехословакия до второй мировой войны.

6

Фигура в карточной игре со специальными картами, похожей на карточную игру в «ведьму».

7

Татраплан чехословацкая автомобильная марка.

8

С балкона этого дворца была провозглашена независимость Чехословакии в 1918 году.

9

Малая страна (сторона) старинная четверть Праги.

10

Петржин — возвышенная часть Праги, на наиболее высоком месте которой разбит парк и находится обсерватория.

11

«Источник» — общее название бакалейных магазинов в Чехия.

12

Страгов — холм в Праге

13

Так по-чешски называется Эльба.

14

В Чехословацкой Республике организованы читательские кружки, члены которых по прочтении установленных произведений художественной литературы получают Значок Фучика.

15

Бероунка — река в средней Чехии, приток Плтавы.

16

Ганичка по-чешски пишется через Н.

17

Пан Броучек — герой сатирической повести Сватоплука Чеха «Путешествие пана Броучка в пятнадцатое столетие».

18

Градец — город в Чехии.

Content

Вайсс Ян В стране наших внуков

Ян Вайсс В СТРАНЕ НАШИХ ВНУКОВ

ЯН ВАЙСС И ЕГО КНИГА «В СТРАНЕ НАШИХ ВНУКОВ»

Дневник

МАСТЕР ДОЛГОЛЕТИЯ

КАПЛЯ ЯДА

ВАЗА С ТРЕЩИНОЙ

ЗВЕЗДА И ЖЕНЩИНА

ОТ КОЛЫБЕЛИ К СИМФОНИИ

СОН О ВОЗДУШНОМ КОРАБЛЕ

Примечания