Александра Романова

Денежный семестр

Ненастным декабрьским днем, когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит (надо так понимать, у него на подобный случай есть для любимицы специальный туалет), я жадно смотрела в окно и думала, что неплохо бы прогуляться. Ветер крепчал, омерзительные снежные хлопья падали на землю и сразу таяли, ворона понуро мокла на ветке (такая умная птица, а крышу над гнездом построить не догадалась), но мне все было нипочем. Я размышляла о благотворном влиянии свежего воздуха.

Только не подумайте, что во дворе меня ждал влюбленный Ромео. Погодные условия Петербурга несколько отличаются от веронских, и на Ромео у нас неурожай. Дело объяснялось проще — я в который раз пыталась выучить наизусть автореферат собственной кандидатской диссертации, и занятие это надоело мне до последней степени.

Неудивительно, что, когда раздался звонок, я галопом рванула к двери и моментально ее отперла. Все, что отвлекало от диссертации, было мне в радость.

— Вы знаете, что впускать в дом кого попало, даже не спросив, очень опасно? — сурово заявил мне стоящий на пороге солидный мужчина.

— Ну спросила бы я, кто там. Вы бы что-нибудь ответили, и мне все равно пришлось бы вас впускать. Только лишние хлопоты…

— Я бы ответил, что я майор Миронов из отдела по раскрытию умышленных убийств, и показал удостоверение. И только после этого вы бы меня впустили.

— И как бы вы показали удостоверение? — ехидно осведомилась я.

Действительно, цепочки у нас не было, глазка тоже.

Майор тяжело вздохнул, однако смолчал. Радость моя сменилась беспокойством. Я осторожно уточнила:

— Кого-то убили?

— Вы давно знакомы с Михаилом Андреевичем Стрельцовым?

Невинная, на первый взгляд, фраза поставила меня в тупик. Наверное, так же озадачил фрекен Бок мой любимый Карлсон: «Ты уже перестала пить коньяк по утрам?»

— А вы уверены, что я вообще с ним знакома?..

— Уверен.

Я повторила про себя: «Михаил Андреевич Стрельцов… Михаил Андреевич Стрельцов…» Бесполезно.

— Может, это мой бывший студент? Я преподаватель, но очень плохо запоминаю фамилии.

— Это не студент. Хорошо, вот этот человек вам знаком?

Миронов протянул мне фотографию.

Я внимательно изучила снимок. Какой-то мужчина самой неприметной внешности, слава богу, совершенно мне неизвестный.

— Нет, не знаком. Это и есть Стрельцов?

— Откуда вы взяли? Вы же уверяете, что он вам не знаком.

Теперь уже мне пришла пора тяжело вздыхать.

— Вы не поверите, уважаемый майор, но женщины тоже умеют рассуждать логически.

— Меня зовут Валерий Иванович. Действительно, я забыл, что вы математик. Значит, ни фамилия, ни внешность этого человека ничего вам не говорят?

— Абсолютно, — подтвердила я, решив не оспаривать сомнительного утверждения, что среди женщин логически рассуждают одни лишь математики. — Но учтите, я ненаблюдательная. Если вы уверены, что я знаю этого человека, подскажите хоть немного.

— Он связан с Мариинским театром, — помешкав, выдал Валерий Иванович.

Я снова вгляделась в фотографию. Физиономия весьма характерная, особенно ее выражение. Может быть…

— Это, часом, не клакер Миша? — без особой убежденности предположила я.

— Кто такой клакер Миша?

«Призрак оперы», — чуть не вырвалось у меня, но я решила не смущать представителя власти и пояснила более доступно:

— Он постоянно ошивается у Мариинского театра, да и внутри него тоже. У него там какие-то связи, и он за деньги может провести без билета. А еще он громовым голосом кричит «Браво!» некоторым артистам, причем в самые неподходящие моменты. Поэтому мы его называем клакер Миша.

— «Мы» — это кто?

— Любители Мариинки. А что, его убили? Клакер Миша не вызывал у меня добрых чувств, поскольку своими воплями мешал смотреть спектакли, да и вообще казался неадекватным. Но в любом случае убитого человека было бы жалко.

Вредный майор не ответил, а снова принялся за свое.

— Вы хорошо были с ним знакомы?

Я пожала плечами:

— Подруги иногда с его помощью проникают в театр, а я лично предпочитаю с ним не связываться. Я, конечно, не психиатр, но у этого Миши иногда бывает такой нервный тик, что становится не по себе. Надеюсь, он даже имени моего не знает.

— Ошибаетесь, — возразил Миронов. — Он знал о вас очень многое. И я хотел бы понять, зачем ему это было нужно.

«Ага, — подумала я, — он говорите прошедшем времени. Все-таки беднягу убили. Только при чем здесь я?»

— А почему вы решили, что он многое обо мне знал? Да и вообще, чего особого обо мне можно знать? Преподаю в Техническом университете, пишу диссертацию, люблю балет. Всё.

— И много общаетесь с иностранцами, — вставил майор не без осуждения.

— Не так уж и много, — удивилась я. — А что, показать иностранному коллеге достопримечательности города — преступление?

— Никто вас и не обвиняет, — примирительно заметил Валерий Иванович. — Екатерина Игоревна, окажите помощь следствию. При погибшем найден блокнот, куда он записывал данные о вас и о ваших действиях за последнее время. Если мы поймем, что ему от вас было нужно, мы можем найти мотив убийства.

Сообщение изумило меня до глубины души. Данные обо мне и о моих действиях… Каких действиях? Во сколько встала, что ела, какие спектакли посмотрела?

— А что именно написано в этом блокноте? — заинтересовалась я.

— Нет, — улыбнулся майор, — давайте-ка по-другому. Вы подробно расскажете мне о своей жизни за последнее время, а я уж сам сделаю выводы.

— Вы уверены, что вас интересуют все подробности моей жизни? — Я сочувственно посмотрела на собеседника.

— Не все, — поспешно исправился он. — Давайте так. Всё, что связано с Мариинским театром, всё, что связано с иностранцами, и всё, что с вами за последние несколько месяцев случилось необычного и странного.

Мой взгляд выразил еще большее сочувствие.

— Мне придется делать лирические отступления, — честно предупредила я. — Иначе будет непонятно.

— Хорошо, отступайте…

И я, злорадно представляя валяющуюся на столе диссертацию, начала дозволенные речи…

О том, что мне предстоит участвовать в международной алгебраической конференции, я узнала в дремучем лесу. Не самое подходящее место для подобного известия. Правда, некоторые, возможно, поставили бы дремучесть означенного леса под сомнение, учитывая тот факт, что он располагался вблизи садоводства, а садоводство представляло собой нечто вроде огромной шахматной доски, на каждой клетке которой копошилось по нескольку фигур. Однако для меня, способной заблудиться не только в трех соснах, но и в трех куда менее диких деревьях, данный лес был достаточно дремуч.

Похоже, мое мнение полностью разделяли наши немецкие гости, ради которых и была устроена романтическая вылазка на природу. Гости приехали не ко мне, разумеется, а к моему научному руководителю, известному математику профессору Юсупову. Он последние полгода прожил в городе Мюнстере, причем его задачей было вовсе не учить алгебре студентов тамошнего университета, как я по наивности полагала, а общаться с преподавателями, повышая тем самым научный уровень последних. Вот парочка этих самых последних к нам и прибыла. Точнее, прибыл профессор Фалько Брауэр с женой и аспирантом по имени Кнут.

За две недели, проведенные в Петербурге, практичные немцы явно намеревались ознакомиться с таким количеством его достопримечательностей, которое аборигены осматривают разве что за год.

Мы просто сбились с ног, бродя с гостями по музеям и паркам. При этом надо учесть, что нас было трое — Юсупов, я и Игорь, еще один юсуповский ученик, и мы чередовались, а вовсе не ходили во все места скопом, так что мне иной раз перепадал выходной. Впрочем, поскольку меня прикрепили к Кнуту, а тот почти каждый день умолял в индивидуальном порядке отвезти его в пригород, выходные мои были редки. Хорошо еще, активные иностранцы нагрянули в августе, когда мы в отпусках. А плохо — что остальные наши коллеги находились в отъезде, и помощи просить было больше не у кого. Завершающим аккордом нашей культурно-просветительской деятельности стал поход в лес за грибами, причем благородный Игорь согласился предоставить в качестве места для отдыха собственную дачу.

— Только она не вполне достроена, — признался он. — И место такое… не вполне. Не знаю, стоит ли позориться перед немцами…

Я только махнула рукой:

— Ничего! Достроенные дачи они и у себя увидят. Они такие любознательные — вот пусть и познают мир в новых для них проявлениях. А грибы-то там есть?

— Есть, как ни странно. Видимо, люди так увлечены огородами, что им не до грибов. А что? В конце концов, просто прогуляемся.

— Да извел меня Кнут этими грибами, — не стала скрывать я. — Все повторяет, что слышал о такой русской народной традиции и хотел бы испробовать ее на себе. Боюсь, у него об этом мероприятии несколько превратное представление. Он упорно пытается у меня выяснить, достаточно ли для этого шести человек. То ли он считает, что нам придется за каждый гриб бороться с волками и медведями, то ли что другие грибники способны отобрать у нас добычу. Он что-то объяснял, но я, разумеется, не поняла. Разобрала только машрумс и энималс… это ведь животные и грибы?

Игорь кивнул. Он был в курсе моих оригинальных проблем с английским языком, возникших в связи со сдачей кандидатского минимума (о нем в свое время). То есть проблемы у меня были всегда, но оригинальностью они раньше не отличались. Я в точности подходила под графу в анкете «читаю и перевожу со словарем» (хочется честно продолжить — а без словаря ни бум-бум). Однако в процессе подготовки к экзамену я неожиданно научилась неплохо по-английски говорить — с ужасным произношением, зато доходчиво, а ведь это главное. Зато разбирать сообщения иноязычных знакомых для меня значительно труднее. Русских, изъясняющихся по-английски, я понимаю нормально, а речь представителей иных национальностей представляется мне чем-то вроде «бу-бу-бу, шшш, бу-бу-бу, шшш». При этом они пребывают в наивном убеждении, что раз они меня понимают, то и я их тоже. А Кнут к тому же имел привычку половину слов глотать, а оставшиеся произносить с немыслимой скоростью. Обычно при нашем общении мой вклад в беседу заключался в том, что во время редких пауз я вставляла: «Помедленнее, пожалуйста», — после чего в течение пары минут он действительно притормаживал, а потом возвращался к прежнему темпу. В результате большая часть рассказов гостя прошла мимо меня, что, впрочем, нимало его не смущало.

— А Кнут прав! — неожиданно заявил Игорь.

— Да? — Я была приятно удивлена. — На твоей даче водятся волки и медведи?

Мой собеседник засмеялся:

— Максимум, на что можно рассчитывать, — это собака Баскервилей. У нас там рядом болото. Можем сказать гостям, что из самого центра Гринпинской трясины часто раздается подозрительный вой.

— Здорово! — восхитилась я, обожающая фильм «Собака Баскервилей» (наши актеры там куда больше похожи на англичан, нежели все виденные мною англичане), и бодро процитировала: — А орхидеи у вас уже зацвели?.. Впрочем, немцы твою идею не оценят. Ради дрессированной собаки Баскервилей надо ехать в Англию, а в России положено водиться диким медведям.

— У нас на даче водятся только садоводы. Иногда кажется, что дикие. Но все равно стоит поехать туда всем вместе. Вшестером. Хоть развеемся немного…

Вот мы и поехали. Должна признаться, садовые участки несколько меня разочаровали, так как, помимо шахматной доски, вызвали печальную ассоциацию с колумбарием: множество мелких ячеек, а в них — люди. Зато порадовало другое. До недавнего времени я считала, что хуже меня разбирается в грибах лишь один человек на свете — моя мама.

Оказалось, я впала в манию величия. В стране — да, возможно. Но не на свете. Я, например, без труда способна отличить мухомор. Все остальные, может, и перепутаю, однако мухомор, особенно красный, отличу и отбракую.

Зато Кнут бросался к каждому мухомору, словно к родному брату, обретенному после долгой разлуки, и гордо укладывал в корзинку. Я, естественно, не желала позволить нашему гостю отравиться и потому отбирала и выкидывала драгоценную добычу.

Кнут со стоном уточнял:

— Опять он?

— Опять, — безжалостно сообщала я.

К сожалению, никаких съедобных грибов нам не попадалось. Игорь с Юсуповым набрали моховиков и подберезовиков, а мы с Кнутом, словно заколдованные, натыкались лишь на мухоморы. Более того, при попытке ответить на естественный вопрос собеседника, что же это за сорт, который мне так не нравится, я обнаружила, что слово «мухомор» не входит в мой английский лексикон. В этот лексикон не входит даже слово «муха»! Вот про то, на какие части делится Великобритания и каковы ее величайшие поэты, я поведала бы без труда, а мухи и мухоморы университетской программой почему-то обойдены. Правда, благодаря знакомству с творчеством ансамбля «Биттлз» я была в курсе, что название это означает «жуки», однако сообщать гостю, что он сует в корзинку смерть «Биттлз», я сочла слишком трагичным.

Впрочем, подобные проблемы я разрешала легко.

— Этот гриб, — сообщила я, — называется «смерть з-з-з».

Жужжа, я изобразила руками крылья и сделала выражение лица, которое сочла подходящим для мухи.

— «Смерть з-з-з»? — ужаснулся Кнут и уставился на пролетающий в небе самолет.

Ну что за люди эти иностранцы! Не способны разобрать по моему лицу, муха я или самолет.

— Это не «з-з-з», — возразила я. — «З-з-з» — животное.

К сожалению, ответить точнее я не могла, так как слово «насекомое» вылетело у меня из памяти.

Кнут просиял и изобразил нечто, больше всего похожее на киношного Кинг-Конга. Однако я отличаюсь сообразительностью и сразу догадалась, что это не Кинг-Конг, а представление нашего гостя о медведях. Медведи явно занимали собой ум Кнута. Похоже, он считал, что это единственная достопримечательность Петербурга, которую от него почему-то утаили. Видимо, дома его первым делом спросят, сколько он встретил медведей, и, узнав, что ни одного, сочтут поездку неудачной. А что я могу поделать? Не изображать же мне медведя, в конце концов? У меня, правда, есть коричневая шуба из искусственного меха, но голова все равно будет торчать наружу, а даже иностранец вряд ли поверит в медведя с человеческой головой. И вообще, летом в шубе жарко. Нет уж, переживет Кнут без медведя…

Я помахала руками, словно крыльями, дабы указать гостю на его ошибку. Уточнять, что медведь говорит вовсе не «з-з-з», я сочла излишним. После этого наши с Кнутом поиски грибов свелись к тому, что при виде любой птицы или насекомого он с надеждой спрашивал: «Это з-з-з?» — а я горестно мотала головой.

Минут через десять мой шеф не выдержал.

— Вы что, потребовали, чтобы Кнут поймал вам ворону? — по-русски поинтересовался он, подходя к нам.

Я опешила. Не скрою, вороны внушают мне глубокую симпатию, но тем более я не стала бы требовать, чтобы представительниц столь милого мне племени ловили…

Я удивленно повторила:

— Ворону?!

— Нуда. Он вам, по-моему, предлагал на выбор воробья, зяблика и осу, а вы упорно требуете что-то Другое.

— Мне нужна муха, — пояснила я. — Показать Кнуту, как она выглядит.

— Вообще-то в Германии есть мухи, — помолчав, поведал Юсупов. — Мало, однако есть.

Я решила не нервировать научного руководителя и честно поделилась своими затруднениями. Похоже, проблема мухомора поставила в тупик и его. По крайней мере он перевел разговор на другое.

— Во время алгебраической конференции к нам приедет, по меньшей мере, пятьдесят иностранных гостей. И всех придется развлекать. Правда, нас тоже будет больше, чем трое, но все равно заняты будем по горло. Так что сейчас еще цветочки.

— А у нас ожидается алгебраическая конференция? — вежливо осведомилась я.

Юсупов посмотрел на меня взглядом, который каждый раз заставляет меня вспоминать, что мой шеф крайне скептически относится к способности женщин заниматься математикой и я — его первый эксперимент по части научного руководства особой женского пола. И, судя по всему, последний.

— Хотелось бы знать, чем вы слушаете? — раздраженно фыркнул он. — По-моему, мы последние дни ничего другого просто не обсуждаем.

Я примирительно пожала плечами:

— Наверное, я задумалась. С кем не бывает…

— Надеюсь, сейчас вы не задумались, а внимательно слушаете? Предупреждаю, культурная программа будет лежать на вас.

— Я должна развлекать пятьдесят человек? — попятилась я.

— Нет, с вами просто невозможно!.. Мы же все уже обговорили. Вы составите список музеев и театров, обязательно укажете время работы музеев и когда какой спектакль в театре. Должна ж быть хоть какая-то польза от того, что вы постоянно туда бегаете.

Я вздохнула. Да, на свою беду, я не типичный математик. Вместо того чтобы проводить все свободное время с упоением шлифуя недописанную диссертацию, какделал бы на моем месте мужчина, я и впрямь шляюсь по музеям и театрам, получая от этого куда больше удовольствия, чем от самой интересной математической задачи. Подобная странность приводит моих коллег в недоумение, и я воспринимаюсь ими словно некое чудо природы.

— Хорошо, я составлю список. С радостью.

— И, разумеется, к вам прикрепят нескольких гостей, которых вы должны будете опекать. Днем будут проходить доклады, а вечерами прогулки или еще какие-нибудь развлечения. Мы — хозяева и несем большую ответственность. Так что, — шеф уставился на меня с нескрываемым ехидством, — не вздумайте улизнуть в театр. Вот вместо защиты вашей собственной диссертации — пожалуйста, это ваше личное дело! А конференция — дело общественное.

— Ну, это слишком даже для меня, — призналась я. — Даже если моя защита попадет на день, когда будет танцевать Рузиматов… — От неожиданного предположения мой голос сел, и я неуверенно продолжила: — Даже если будет танцевать Рузиматов, я предпочту защиту… скорее всего. Я угрохала на эту чертову диссертацию столько сил!

— Да? — хмыкнул Юсупов. — Неужели диссертация для вас важнее? А чем вы занимались перед сдачей кандидатского минимума?..

Я смущенно потупилась, поскольку крыть было нечем.

Про кандидатский минимум можно слагать саги — впрочем, как и про все связанное с защитой. И если в дальнейшем кому-нибудь покажется подозрительным мое безмятежное отношение к череде странных событий, вскоре заполнивших мою жизнь, пусть не забывает — я прошла такую школу абсурда, что удивить меня очень и очень непросто.

Тот, кто не сталкивался с этим лично, боюсь, не поймет безумных сложностей жизни диссертанта. Нормальный человек наверняка полагает, что основная проблема заключается в создании ценного научного труда. Как бы не так! Ты можешь накропать сотню трудов, однако они не дадут тебе права на защиту, пока не сдашь экзаменов, скромно именуемых кандидатским минимумом — по иностранному языку, философии и специальности. Более того, тебя не допустят к этим пресловутым экзаменам, если ты не будешь аспирантом или хотя бы соискателем.

Когда для меня встал этот вопрос, обучение в дневной аспирантуре я, разумеется, отмела — по материальным соображениям, ибо размер стипендии наводит на мысль, что научная деятельность должна начисто лишать человека аппетита. Поэтому выбирать приходилось между заочной аспирантурой и соискательством. Заочная аспирантура позволяла получать каждый год лишний месяц отпуска, а соискательство не приносило ничего, кроме возможности сдавать кандидатский минимум. Естественно, я склонялась к первому.

Я бодро прибыла в отдел аспирантуры и попросила рассказать мне, какие требуется оформить документы. Ответ восседающей в отдельном кабинете дамы меня ошеломил.

— Если вы даже не знаете, какие требуются документы, — поведала мне она, — у вас вряд ли хватит ума на то, чтобы защититься.

— Я ведь не собираюсь защищаться по юридической части, — возразила я, едва ко мне вернулся дар речи.

Дама скривилась и швырнула мне две папки, одну из которых украшал заголовок «Соискательство», а другую — «Аспирантура». Я открыла аспирантскую. В ней лежала внушительная куча бумаг. «Медицинская справка по форме номер…» — начала читать я, и сердце мое екнуло. Из всех омерзительных для меня занятий почти самым омерзительным я считаю хождение в поликлинику. Видимо, мой организм не удовлетворяет общепринятым стандартам. По крайней мере любое посещение врача выливается в сдачу огромного числа анализов, причем после каждого эскулап ахает и выдает бланк на следующий, а в конце концов выписывает меня, напутствуя радужным сообщением, что со мною явно что-то не в порядке, однако что именно, определить невозможно, так что я должна потерпеть до более явного проявления моего загадочного недуга, каковое, впрочем, не за горами… В результате целую неделю я чувствую себя старой развалиной и жду летального исхода. Интересно, неужели есть болезни, при которых запрещено защищать диссертацию? Наверняка есть, иначе не требовали бы медицинскую справку. Вдруг у меня как раз такая?

— А при каких болезнях нельзя поступать в заочную аспирантуру? — вежливо поинтересовалась я.

Дама постучала себя пальцем по лбу. Я на всякий случай решила не уточнять, имеет ли она в виду, что в заочную аспирантуру не принимают людей с болезнями мозга, или намекает на мою личную умственную отсталость. Вместо этого я заглянула во вторую папку. Ее содержимое показалось мне вполне пристойным. По крайней мере документов там было вдвое меньше, и медицинская справка не фигурировала вовсе. «Видимо, — решила я, — основное отличие соискательства от заочной аспирантуры заключается в том, что соискательство легче и для него не требуется железного здоровья. Так что обойдусь я без дополнительного отпуска и без медицинской справки».

Увы, я и не подозревала в тот миг, как сильно ошибаюсь. Первое, что стоило бы потребовать от соискателей, — справку из психдиспансера об идеальном состоянии нервной системы. Только такой человек сумел бы выдержать все предстоящие испытания и не сойти с ума.

Не буду рассказывать о том, как я собирала положенные документы. Это отдельная история. Речь пойдет лишь о кандидатском минимуме.

Ну, со специальностью, разумеется, проблем не возникло. Было бы странно, если б человек, написавший диссертацию, не знал собственной специальности. Зато философия и английский запомнились мне навечно.

Правда, философия по сравнению с английским отличалась, я бы сказала, редкостным простодушием. Я должна была всего лишь напечатать реферат, привезти его и оставить в столе на кафедре, а потом время от времени звонить и узнавать, не назначен ли уже экзамен.

И я звонила. Звонила и звонила и получала отрицательный ответ. Вплоть до того дня, когда секретарша задумчиво сообщила:

— Я, конечно, не уверена, но краем уха слышала, что экзамен завтра утром. Нет, во сколько и где — не помню. У кого можно узнать? Да ни у кого. Преподаватель уже давно ушел.

С мозгами набекрень, я стала приставать к коллегам, умоляя завтра провести вместо меня занятия со студентами. Умолила, бросилась на давно припасенный учебник по философии и жадно принялась поглощать его сентенции.

Должна признаться, философия действует на меня лучше любого снотворного, и потому при чтении я вынуждена была держать пальцами собственные веки, дабы они не смыкались, и с завистью вспоминать Вия, у которого были подручные специально для того, чтобы оказывать ему аналогичную услугу. Поглотив к семи утра последние страницы, я поехала в университет и на протяжении получаса занималась тем, что бегала от аудитории к аудитории, заглядывая внутрь и с ужасом думая о том, что будет, если моя интуиция не справится с заданием опознать экзаменатора по внешнему виду.

Слава богу, чаша сия меня миновала. Философ оказался настолько похожим на философа, что ошибиться было невозможно. С философским спокойствием он заявил, что в глаза не видел моего реферата, и потому выше двойки поставить мне не может. Я жалостливо шептала, что оставляла реферат в столе на кафедре. Мы отправились туда — реферата и вправду не было. Но при мысли о том, что я зря впихнула в себя столько бесполезных знаний, на меня нашло озарение — не иначе как свыше. Я кинулась к куче хлама, лежащей в углу прямо на полу, порылась там и почти моментально обнаружила свое сокровище — несколько потрепанное, зато проверенное каким-то доброхотом и снабженное игривыми замечаниями. Моя честь была спасена, и четверка за экзамен благополучно получена.

Однако все сложности философии меркли по сравнению с тем, что мне пришлось пережить из-за иностранного языка. Правда, в данном случае я уже заранее была настроена на тяжелые испытания. Дело в том, что с экзаменами по английскому мне удивительно не везет. Например, в школе, будучи отличницей и зная назубок все темы, я опасалась лишь одной, гордо поименованной «Мои спортивные успехи». Учитывая, что я имела постоянное освобождение от физкультуры, меня можно понять. Именно спортивные успехи мне и достались. Я решила начать издалека, поведав потрясенной комиссии про древнегреческие Олимпиады, потом перешла к последним рекордам наших спортсменов, а до собственных успехов, слава богу, добраться не успела — меня прервали раньше. А то я уже подумывала рассказать о том, что в нашем доме часто ломается лифт и я хожу на шестой этаж пешком — других достижений в области спорта за мной не числилось, а врать я в те годы не умела. И это лишь один из множества подобных примеров…

Естественно, на кафедру иностранных языков я явилась морально готовая ко всему. Без малейшего удивления восприняла тот факт, что меня попытались заставить посещать платные курсы, причем в мое рабочее время (я бы не против, но кто за меня будет работать?). Спокойно отнеслась к требованию написать реферат. Не возражала против того, чтобы перевести на английский основной результат собственной диссертации, тем более что результат состоял исключительно из формул и на любом языке выглядел одинаково.

Доконало меня другое. Нечто, на первый взгляд, милое и безобидное — литература. Дело в том, что на экзамен я должны была принести книги по своей специальности на английском языке, чтобы с их помощью продемонстрировать знакомство с научной терминологией. К вопросу книг на кафедре относились крайне серьезно и требовали показать их заранее, дабы заведующая их изучила и сообщила, годны они или нет. Я, естественно, захватила с собой все имеющиеся у меня дома — на выбор. Каково же было мое изумление, когда заведующая, открыв каждую и возмущенно пофыркав, заявила, что такого безобразия она в жизни не видела и сдавать экзамен по этой гадости не позволит.

Я опешила. При моей скудной зарплате, если уж я покупала какую-нибудь математическую книгу, да еще не на русском, то действительно качественную.

— А чем они плохи? — осмелилась спросить я, когда свирепая дама несколько успокоилась.

При этих словах ее гнев вспыхнул с новой силой:

— Ну, знаете ли!.. Не притворяйтесь, что вы сами этого не видите! Во всех этих книгах — во всех до единой! — огромное количество формул.

— Потому что они по математике, — наивно пояснила я.

— Ну и что? Я книг с формулами не одобряю. Принесите другие — без формул. И как минимум, две штуки.

Я уточнила:

— Значит, можно не по математике?

Заведующая посмотрела на меня как на человека, поставившего своей целью вывести ее из терпения:

— Если от вас требуются книги по специальности, а специальность ваша — математика, то можно ли принести книги не по математике?

— Нельзя, — со свойственной мне железной логикой признала я и понуро побрела домой.

Мое обращение к коллегам с просьбой достать мне книги по математике, но без формул сперва вызвало у них дикий хохот, потом совершенно естественное сомнение в моей умственной полноценности и, наконец, — искреннее сочувствие. Юсупов попытался мне помочь и принес одолженный у кого-то из друзей труд тридцать пятого года с интригующим названием «Что есть математика?», почти не содержащий формул, зато украшенный картинками, однако и этот шедевр был отвергнут строгой дамой. С присущей ей проницательностью она заметила, что книга, изданная так давно, не может содержать последних достижений моей науки, а требуются непременно последние достижения. Но без формул.

В голове у меня явно произошло нечто вроде короткого замыкания. По любому поводу, в любую фразу я начала неожиданно вставлять: «Но без формул».

— Хочешь ли ты рыбы? — спрашивала меня мама, сильно обеспокоенная содержанием фосфора в моих мозгах.

— Хочу, — отвечала я. — Но без формул.

— Придешь ли ты ко мне в гости? — интересовалась подруга.

— Приду, — радовалась я. — Но без формул.

— Будем ли мы писать контрольную? — терроризировали меня студенты.

— Разумеется, — грозно кивала я. — Но без формул.

Чем повергала их в уныние, поскольку обычно я позволяла им пользоваться на контрольной любыми формулами и шпаргалками.

Я обегала массу библиотек — с нулевым эффектом. Там вообще не нашлось англоязычных книг по математике, изданных за последние годы. Подумав, я перестала этому удивляться: иностранные книги дороги, а у библиотек едва хватает денег на зарплату сотрудникам. Поступления в основном заканчивались восемьдесят восьмым годом.

Сложившаяся ситуация больше всего напоминала сказку об умной дочери рыбака, которая должна была явиться к королю не голая, не одетая, не сытая, не голодная и не днем, не ночью. Тем не менее, как и в ее случае, выход нашелся. В конечном итоге я получила искомое. Правда, по большому счету обе книги не были научными, однако заведующую кафедрой вполне удовлетворили. Во-первых, Юсупов в светлую минуту посоветовал подсунуть ей «Математикал ревьюс». Данное издание представляет собой нечто вроде международного журнала, состоящего из кратких аннотаций на наиболее заметные математические публикации последнего времени. Поскольку сами результаты там не приведены, а дается лишь их оценка, то формул и впрямь почти нет.

«Математикал ревьюс» явно очаровали англоговорящую даму своим внешним видом, и немудрено — ведь каждый том имеет формат огромного альбома и толщину почти в тысячу страниц, а обложка на нем небесно-розового цвета. Этот шедевр полиграфического искусства не влезает ни в одну сумку, поэтому я была вынуждена таскать его в руках, причем каждый второй прохожий выворачивал себе шею, пытаясь насладиться его лицезрением. Впрочем, возможно, все они пытались насладиться лицезрением моей походки, под тяжестью долгожданной ноши несколько лишившейся грациозности.

— Нет чтобы принести это сразу, — ласково попеняла мне заведующая. — А пытались меня уверить, что такого не бывает!

Понравилась ей и вторая книга, одолженная мне Игорем. Один его знакомый приобрел ее в Америке для своего семилетнего сына. Книга называлась «Математика для всех». Правда, меня несколько удивил выбор этого произведения в качестве чтения для ребенка. На первых же страницах там обсуждался вопрос происхождения цифр и уверенно утверждалось, что «О» есть изображение женского полового органа, а «3» — мужского. Однако если подобная математика годится «для всех», то, выходит, и для семилетнего ребенка тоже? По крайней мере для заведующей она сгодилась.

Только не подумайте, что на этом мои мытарства кончились. Вовсе нет! Они перешли на новую стадию. Каждому, кто учился в институте, знакомо такое тесно связанное с иностранными языками понятие, как «сдача тысяч». Это означает, что ты должен перевести сколько-то тысяч знаков английского текста. В университете, например, мы за семестр сдавали сто тысяч знаков. Но в данном случае заведующая кафедрой решила не мелочиться. В качестве допуска к экзамену она потребовала от меня сдачи миллиона (!) знаков технического и двухсот тысяч газетного текста, а для контроля прикрепила ко мне милую старушку, чьим единственным недостатком была феноменальная добросовестность.

В результате два месяца я занималась исключительно иностранным языком. Я уже абсолютно забыла, что у меня есть диссертация и я должна над нею работать. Свой «сизис» (так называют диссертацию англичане) я могла воспринимать только как повод рассказать о нем на английском (поскольку таковой рассказ входил в программу экзамена, старушка тренировала меня и в нем). Признаюсь, я до сих пор привычно называю диссертацию сизисом.

Особые проблемы вызывал газетный текст. В самых загадочных случаях я обращалась за помощью к своей подруге Насте, работающей вместе со мной в Техническом университете, но преподающей не математику, а английский. Иногда она мне отвечала, иногда отказывалась.

При переводе статьи об американском писателе Фредерике Форсайте я сломалась на произнесенной им странной фразе, относящейся к его читателем. Что-то с ними случается от чтения его книг, а что — я была не в силах понять. Коварная Настя посоветовала задать этот вопрос моей старушке, я задала, и старушка, зардевшись, призналась, что, по мнению Форсайта, у его читателей встают дыбом половые органы. Мне ужасно захотелось поинтересоваться, как это выглядит на практике у нас, женщин, но я постеснялась.

Впрочем, иной раз мне был понятен смысл каждого слова, однако смысл целого ускользал. Шедевром я считаю фразу, над которой долго и безуспешно бились мы трое — я, Настя и старушка. Фраза принадлежала журналисту, приехавшему в старинный город и сидящему в открытом кафе на площади. «Мимо меня, — повествовал журналист, — заячьим скоком важно прошествовал консервативный седобородый англичанин в купальном костюме эпохи короля Эдуарда с лицом архитектора и мыслями о любимой».

Больше всего меня поразила удивительная проницательность безвестного журналиста. Как он догадался, что человек, передвигающийся заячьим скоком, консервативен? Или консервативность выражалась в выборе столь древнего купального костюма? А чем отличается от других лицо архитектора? Не говорю уж о мыслях о любимой, так легко разгаданных выдающимся представителем прессы.

Что касается эротической книги «Математика для всех», она, хоть и вгоняла иной раз нас со старушкой в краску, трудностей не представляла. Зато «Математикал ревьюс» преподнесли мне сюрприз. В одном из обзоров я с безграничным удивлением узрела собственную фамилию!

Если вы считаете, что я наткнулась на панегирик в адрес выдающегося молодого представителя племени алгебраистов, то вы глубоко заблуждаетесь. Панегириком там и не пахло.

Дело заключается в следующем. С горечью должна признать, что у меня критический склад ума. Если, конечно, поверить, что ума у меня имеется целый склад. По крайней мере я с поразительной ловкостью замечаю ошибки. А ошибок в математических трудах делается немало. В основном они не носят принципиального характера, то есть результат приводится в принципе верный, и лишь доказательство содержит в себе некую халтуру, которую не обнаружишь, пока досконально не вникнешь.

И вот однажды Юсупов подсунул мне для чтения статью на французском, вышедшую из-под пера математика по фамилии Херриар. Французского я не знаю вовсе, но статью по специальности разобрать на нем, разумеется, способна. Я и разобрала, по своей привычке обнаружив там ошибку, причем весьма существенную. Все доказательства из-за нее летели в тартарары.

Юсупов радостно поведал, что это сразу отвечает на вопрос о том, почему автор не стал развивать свой результат, а забросил его. При попытке развития он наткнулся на следствие собственной небрежности и зашел в тупик. Поэтому я смело могу исправить его ошибку, а потом получить собственные, уже более серьезные результаты, связанные с данной темой. И опубликовать их.

Так возникла идея моей диссертации.

— А если я просто исправлю все что нужно, — поинтересовалась я, — я могу это опубликовать?

— Нет, поскольку результат уже опубликован.

— Но неправильно!

Юсупов пожал плечами:

— Пусть неправильно. И что, вы в суд собираетесь на автора подавать?

Я засела за сизис и даже получила кое-что интересное, соединив тему француза с темой своего научного руководителя. Напечатала статью, предварив ее фразой о том, что на схожую тему уже вышла работа Херриара, однако она содержит существенную ошибку.

Потом группу юсуповских учеников, и меня в том числе, попросили перевести свои последние труды на английский, собираясь издать их в Америке. Издание в Америке было крайне выгодным для нас делом, поскольку Американское математическое общество за это платит — чего нельзя сказать о нашем.

И вот теперь выясняется, что моя статья уже не только опубликована за рубежом, но и успела привлечь к себе внимание рецензента «Математикал ревьюс». Он писал: «Некий русский автор, никому не известный, бездоказательно обвиняет в ошибке одного из самых выдающихся ученых. Неприличие этой публикации вызывает удивление». И еще пяток фраз в том же духе.

Мне стало стыдно. В неприличии меня обвиняли довольно редко, и я к этому не привыкла. Видимо, я ненароком нарушила научную этику. Удивительно, что шеф, видевший мою статью в черновике, меня не предостерег. И почему я, дура, не объяснила подробно, в чем ошибка Херриара?

Впрочем, понятно почему — это заняло бы слишком много места, почти столько же, сколько весь мой результат. Ну и хорошо, что много: чем больше, тем лучше — ведь за статьи американцы платят постранично!.. Воистину, если человек глуп, то это надолго, скорее всего, навсегда. И кто б мог подумать, что Херриар — один из самых выдающихся ученых? Я раньше и имени-то его не слыхала…

С просьбой рассказать мне о достижениях Херриара я обратилась к Игорю.

— Понимаешь, — деликатно ответил Игорь, — я давно собирался тебе сказать, что ты… ну, нетрадиционно произносишь его фамилию. Да решил тебя не смущать. Вообще-то, она произносится «Эрьяр».

Об Эрьяре я, разумеется, слышала. Он возглавлял математический факультет Парижского университета. Однако мне и в голову не приходило связать моего Херриара со знаменитым Эрьяром! А еще говорят, что в английском мы пишем «Ливерпуль», подразумевая «Манчестер». С французским, оказывается, дела обстоят не лучше.

— У меня есть его адрес, — сообщил Игорь. — Пошли ему письмо с объяснениями, а то вдруг он обиделся. А вообще-то он нормальный человек. Я с ним встречался на конференциях.

Характерная черта Игоря — в ответ на мое абстрактное нытье он обычно выдвигает конкретные предложения, как исправить дело. Я взяла адрес и послала письмо Эрьяру — по-английски.

Но это другая история.

Вернусь к кандидатскому минимуму.

Мои мытарства вызывали сочувствие у всех знакомых, даже у не благоволящего к женщинам-математикам Юсупова. Он видел, что я тружусь, словно негр на плантации, и был со мною весьма мил. Накануне экзамена он в порыве великодушия позвонил мне домой, дабы морально поддержать ученицу, занимающуюся в поте лица.

— А ее нет дома, — бодро отрапортовала мама.

— Она в публичной библиотеке? — мгновенно догадался мой шеф.

— Нет, она в театре, — честно ответила мама и, услышав в трубке сдавленный стон, поспешила пояснить: — Позавчера танцевал Рузиматов, и она не могла не пойти. Вчера танцевала Лопаткина, а сегодня Вишнева. А завтра «Пиковую» поет Марусин, это бывает так редко, и у Кати есть билет, но она переживает, что из-за своего дурацкого экзамена может опоздать. Ничего страшного, если она отпросится с экзамена пораньше, правда?

Когда, придя домой, я услышала мамин отчет о телефонном разговоре с добавлением фразы, что Юсупов, очевидно, простужен, поскольку под конец он странно захрипел, я поняла, что моя репутация загублена навеки.

Увы, я оказалась права…

С тех пор, когда я жаловалась на какие-либо проблемы, научный руководитель не верил ни одному моему слову и лишь ехидно сообщал, что я люблю прибедняться, а на самом деле у меня уйма свободного времени и никаких забот, раз я каждый вечер провожу в театре.

А я провожу там вовсе не каждый вечер! Ну, один в неделю. Иногда два. Иногда три. Иногда четыре. Иногда… И вообще, Мариинка стоит загубленной репутации. Она стоит строжайшей экономии на самом необходимом, чтобы скопить деньги на билеты. Она стоит… чего она только не стоит!

Первый раз меня привели в этот театр, когда мне было пять лет. Давали «Дон Кихота», который и поныне остается одним из любимейших моих балетов. Я сидела замерев от восторга, и мама гордилась тем, сколь изрядное сумела дать мне воспитание. Но вскоре восторг мой перелился через край. На сцену выбежала красавица-цыганка в окружении сонма мужчин. Она то привлекала их, то отталкивала, танец становился все темпераментнее. И в какой-то миг на весь партер раздался мой громкий шепот:

— Мама, а они все что, ее хотят?

Мама опешила, но, дабы я не высказала что-нибудь похлеще, коротко ответила: — Да. Тогда, поразмыслив, я спросила:

— И чего же ей тогда еще надо?

Взоры публики устремились на меня, и, загордившись подобным вниманием, я нашла разгадку самостоятельно:

— Все ясно. Ей нужен тот, кого здесь нет.

В пять лет я была, видимо, куда более развита в вопросах пола, чем сейчас. Все, кроме мамы, улыбнулись, а она, сгорая от стыда, свирепо на меня цыкнула. Я умолкла, однако, когда глазам моим предстала повелительница дриад в украшенной блестками пачке и сверкающей диадеме, сердце мое не выдержало, и я с завистью поинтересовалась:

— Мама, и сколько же ей за это платят?

С того дня в жизнь мою вошла Мариинка. Конечно, я не сразу превратилась в так называемого балетомана, а с балетоведами и вовсе нахожусь на противоположном полюсе. Большинство балетоведов (или следует сказать — балетных критиков?) отличаются тем, что стремятся заметить в выступлениях как можно больше ошибок. Я же стремлюсь получить как можно больше удовольствия и только радуюсь, если ошибки ускользают от моего внимания.

Впрочем, это не важно. Важно другое — со студенческих лет мы с моей однокурсницей и подругой Машей стали регулярно посещать Мариинку. В те застойные времена благосостояние интеллигенции было существенно выше, нежели теперь, и достать билет было проблемой. Мы приезжали на первом транспорте в кассу и часами простаивали в очереди — это мы-то, принципиально игнорирующие очереди за продуктами и безумно любящие поспать! Аза билетами на открытие сезона мы стояли целую ночь.

Не спорю, балетомания — это мания, однако, на мой взгляд, довольно безобидная. Подобных маньяков в Петербурге (и не только в нем) куда больше, нежели полагают. Это люди разных профессий, возрастов и полов, объединенные любовью к балету вообще и к Мариинскому театру в частности. Я лично знаю мальчика (впрочем, он давно уже взрослый и работает хирургом), с семнадцатилетнего возраста не пропустившего ни одной «Спящей красавицы».

Да что там этот мальчик! Есть лица, вызывающие у меня подозрение, что в течение нескольких десятилетий они каждый вечер проводят в Мариинке. За исключением дней, когда спектакля нет вообще. По крайней мере, когда бы мы с Машей ни заявились в театр, означенные лица пребывают там.

Двух самых матерых представителей этого клана с уважением зовут Зубрами. Это мать и дочь — старая Зубриха и молодая Зубриха. Молодой в данный момент под шестьдесят, а старой, соответственно, за восемьдесят. Проблем с доставанием билетов у них давно не возникает — за долгие годы они перезнакомились с капельдинерами и артистами, и их всегда кто-нибудь готов провести бесплатно. В антрактах вокруг них постоянно собирается толпа менее маститых завсегдатаев, дабы послушать квалифицированное суждение.

Второй кружок формируется вокруг двух старичков, которых мы с Машей называем Подзорными трубами — из-за того, что они носят с собой не бинокли, а самые настоящие огромные подзорные трубы, в которые и лицезреют спектакль, дабы дать точную оценку выступлению не только солистов, но и каждой артистки кордебалета.

Между двумя кружками балансирует Серая дама, получившая свое прозвище из-за пристрастия к серому цвету, а также по аналогии с Белой дамой — призраком, фигурирующим в балете «Раймонда».

Я и Маша не принадлежим ни к одному клану. Мы так и не завели себе привычку после спектакля встречать у артистического подъезда балерин и общаться с ними, так как полагаем, что лучше видеть их лишь на сцене. Таким образом, мы не перешли в новое качество и сохранили, скорее, статус завсегдатаев и любителей балета, нежели истинных балетоманов.

Впрочем, меня это вполне устраивает. У нас есть любимые исполнители, выступления которых мы стараемся не пропускать, однако любимы они нами на почтительном расстоянии. Последние годы на куда более почтительном, чем раньше. Мы наслаждаемся их искусством с высоты шестого этажа.

Дело в том, что благодаря переменам, произошедшим в нашем обществе, билеты в театр весьма подорожали, а зарплаты как-то усохли. В данный момент, например, того, что я получаю за месяц упорного труда, хватает примерно на два билета в партер (раньше хватало на шестьдесят). Это при условии, что я буду жить на улице, избавлюсь от привычки есть и стану пешком ходить на работу, прикрывая наготу найденным на помойке полиэтиленовым пакетом. Билетов на последний ряд третьего яруса я при тех же маловыполнимых предпосылках могу приобрести аж восемнадцать штук…

Но отказаться от театра я не в силах, и на спектакли, представляющиеся мне непреодолимо привлекательными, всегда хожу. А при нынешнем высоком уровне балетной труппы непреодолимо привлекательных спектаклей немало. Точнее, непреодолимо привлекательных составов исполнителей, поскольку я давно уже пересмотрела весь репертуар и руководствуюсь в основном тем, кто именно должен танцевать.

Легко понять, что среди математиков я являюсь белой вороной. Поход в Мариинку накануне экзамена мне будут припоминать до конца моих дней. Хотя, если учесть, что я все равно получила пятерку, не понимаю, в чем я виновата? К тому же я фактически не смотрю телевизор. Господи, неужели во время алгебраической конференции мне целых две недели придется пропускать театр?!

Я отвлеклась от своих мыслей и взглянула на Юсупова, пытаясь оценить, насколько серьезно его требование каждый вечер развлекать иностранных гостей.

— Вы что, опять задумались? — невежливо поинтересовался тот. — Вы хоть слышали, что я сейчас сказал?

— А вы что-то сказали? — удивилась я. Шеф заскрежетал зубами, однако сдержался:

— Я спрашивал вас, где профессор Брауэр.

Я повертела головой. Я на месте. Юсупов тоже на месте. И Кнут на месте — с вожделением обнюхивает очередной мухомор, а пара других мухоморов гордо рдеет в его корзинке. Стоило на минутку отвлечься, и вот… Игорь беседует с женой Брауэра по-немецки. А самого профессора что-то не видно.

— Его здесь нет… — На всякий случай я сделала шаг назад, поскольку выражение лица научного руководителя не показалось мне приятным.

— Я заметил, — с непонятной свирепостью ответил он и обратился уже к Игорю: — Где профессор Брауэр?

Игорь огляделся:

— Если через пять минут не появится, значит, потерялся. Как назло, мобильник он оставил на даче. Но по-настоящему тут заблудиться негде. Найдем.

Через пять минут Фалько Брауэр не появился.

— Его унес медведь! — с горящими глазами выдохнул Кнут.

Жена Брауэра побледнела.

— Нет здесь медведей, — поспешно возразил Игорь. — И других животных нет.

Кнут не унимался:

— А «з-з-з»?

Я тут же вспомнила про найденные им мухоморы, отобрала их и выкинула. Но мой подопечный коршуном бросился на них и прижал к груди.

— Если профессор в рукаху «з-з-з», — с упоением воскликнул он, — эти грибы нам нужны, чтобы «з-з-з» умер!

Я не узнавала сдержанного Кнута. То, ради чего он приехал в Россию, наконец началось! Дикий зверь «з-з-з» похитил его научного руководителя, и мы отправимся на выручку, вооруженные таинственным грибом с названием «смерть з-з-з». Уж теперь-то ему будет что рассказать соотечественникам!

Мадам Брауэр не разделяла его энтузиазма.

— У нас в Германии, — с легким упреком поведала она, — мы не ходим за грибами. Потому что у нас вся земля кому-нибудь принадлежит, и ходить там может только хозяин. Его долг — не оставлять без присмотра своих животных.

И она почему-то кинула полный укоризны взгляд на меня, будто именно я являюсь главой всех российских медведей и обязана была следить за их добропорядочностью.

Игорь сложил ладони рупором и громко закричал:

— Профессор Брауэр!

Причем кричал он с замечательным английским произношением, не очень-то дающимся ему при обычной беседе. К нему присоединился Юсупов, своим низким красивым голосом заполонивший, казалось, весь лес:

— Профессор Брауэр!

И тоже, черт возьми, по-английски! А я чем хуже? Я что, кандидатского минимума не сдавала? И я изо всех сил рявкнула:

— Профессор Брауэр! — надеясь, что и в моем возгласе культурный человек способен обнаружить иностранный акцент.

— Оу, з-з-з! — неожиданно завопил Кнут, видимо решивший проявить оригинальность. В каждой руке он держал по мухомору, воинственно размахивая столь вовремя приобретенными трофеями.

А воспитанная мадам Брауэр тихо, жалобно и очень быстро прошептала:

— Фалько, Фалько, Фалько…

Так вот и шествовала по лесу наша кавалькада — сперва шеф, Игорь и я, аукающие изо всех сил «Профессор Брауэр!», потом самозабвенно жужжащий Кнут со своими мухоморами, а последней бежала жена Брауэра, робко вставляя во время пауз: «Фалько, Фалько, Фалько». К тому же бежала она весьма своеобразно — с невероятной скоростью перебирала ногами, при этом почти не двигаясь с места и отставая от нас, отнюдь не производящих впечатление торопящихся.

Короче, было на что посмотреть!

Люди и смотрели. Видимо, нечасто в двух шагах от садовых участков нашим согражданам выпадает подобное развлечение. Некоторые доброхоты присоединялись к нам и с удовольствием вопили: «Профессор Брауэр!» Как этого можно было не услышать, непонятно. Ну не утащил же и впрямь профессора медведь? На глазах мадам Брауэр показались слезы, да и я уже начинала нервничать. Вдруг наш гость провалился в какую-нибудь яму и лежит без сознания? Или утонул в болоте?

— Игорь, — тихо спросила я, — а ваша Гримпенская трясина, она далеко?

— Болото? — уточнил Игорь. — Да мы уже полчаса по нему бродим. Видишь, хлюпает? Но тут максимум по колено.

Под ногами действительно хлюпало. Однако никаких признаков собаки Баскервилей, натасканной на иностранных профессоров, вокруг не наблюдалось. Признаков Шерлока Холмса, к сожалению, тоже.

Оставалось рассчитывать на собственные силы.

Кнут с энтузиазмом принялся что-то объяснять мадам по-немецки — при моем полном незнании языка я разобрала в его речи только «з-з-з». Вздрогнув, мадам стала кидать на меня еще более укоризненные взгляды.

После часа бесплодных скитаний мы вернулись к Игорю на дачу, надеясь, что Брауэр там. Увы — его там не было.

Ноги мои гудели. Игорь предложил выпить кофе, дабы взбодриться, а потом мужчинам вновь отправиться на поиски, а женщинам поддерживать очаг в ожидании. Я была целиком и полностью «за», однако жена потерпевшего заявила, что она не в состоянии пить кофе, когда ее муж находится в лапах… в чьих лапах, она не уточняла, но очередной брошенный на меня взгляд заставлял заподозрить, что в моих.

В результате все мы опять побрели в лес.

Сгущались сумерки. Даже Кнут несколько сник, явно полагая, что «з-з-з» на сей раз проявил нелучшие грани своего характера и что животный мир России привлекателен только со стороны. Все огрызались друг на друга, и эхо наших слабых криков уже не заставляло дрожать кроны деревьев.

Наконец, мы во второй раз вернулись в дом… и увидели темную фигуру, неумело таящуюся в кустах крыжовника.

— Это гость? — неуверенно поинтересовалась я у Игоря, на всякий случай застыв в некотором отдалении. Он совсем недавно живописал, как к нему на дачу без предупреждения приехала куча гостей и, не застав его на месте, расположилась в огороде.

— Крыжовник колется, — столь же неуверенно сообщил Игорь. — Зачем?

Я поняла, что «зачем» относится не к факту колючести крыжовника, а к факту пребывания в нем человека. Ни гостю, ни профессору Брауэру подобное место не должно было показаться привлекательным. Хотя кто знает этих иностранцев? Может, он всю жизнь мечтал посидеть в российских кустах? И я, приглушив почему-то голос, произнесла:

— Профессор Брауэр?

Неизвестный хранил молчание.

Я предположила:

— Может, это его похититель? Пришел подбросить записку с требованием выкупа, а тут вдруг мы…

Чем прельстили колючки похитителя, я задумываться не стала. Юсупов посмотрел на меня с отвращением:

— Вы считаете, это остроумно? Это просто пьяный.

Но, тем не менее, ближе подходить не стал. Смелее всех поступил Кнут. Он сделал пару шагов вперед и восторженно завопил:

— Это «з-з-з»!

И, представьте себе, «з-з-з» ответило. Оно жалобно простонало:

— Кнут…

В тот же миг мадам Брауэр бросилась к кустам и упала на колени, обнимая чудесным образом спасшегося мужа. Мы тоже попытались приблизиться, однако профессор с непонятным нам испугом повторял:

— Не приближайтесь!

— Наверное, он чем-нибудь заразился, — сделала вывод я.

Учитывая незнание немцами русского языка, я не боялась травмировать их психику слишком вольными высказываниями. Вскоре жена Брауэра позвала Игоря и шепнула ему что-то на ухо. Игорь отпер дачу и провел туда гостя, нежно обнимая за талию. Через пять минут было позволено войти и нам.

Я сгорала от любопытства. Что же все-таки произошло? Профессор явно не травмирован и не лишился голоса и слуха. Почему он не откликался? Почему несколько часов блуждал по лесу?

Свою драматическую историю он поведал нам за чаем, очень смущенный, однако весьма гордый собой.

— Я увлекся пейзажем и немного отстал, — повествовал он, — к тому же задумался. И не заметил, как меня за брюки схватил медведь.

Кнут застонал от зависти, и профессор удовлетворенно повторил:

— Да, медведь. Очень сильное животное. Я сперва никак не мог вырваться. Но потом, разумеется, его победил. Ему удалось лишь выдрать клок из моих штанов, вот и вся его добыча на сегодня. Сегодня зверь ляжет в берлогу голодным!

И он радостно засмеялся, а Кнут застонал еще пуще.

Игорь вздохнул, решив не объяснять, что медведем наверняка была ветка какого-нибудь дерева.

— А почему вы потом не вернулись к нам? — выразил претензию Юсупов. — Мы же кричали.

— Я ведь рассказал, — удивился Брауэр, — этот зверь выдрал у меня клок из штанов. А с вами была мадмуазель Екатерина!..

Теперь настал уже мой черед стонать. Не зря жена профессора кидала на меня неодобрительные взгляды — она чувствовала, что вся эта свистопляска из-за меня. Да если б я знала, я бы отвернулась от его дырявых штанов! Из-за боязни оскорбить мою девичью стыдливость несчастный человек пол-вечера проторчал в лесу…

— Могли бы позвать меня, — не унимался Юсупов. — Я не мадмуазель.

— Я звал, — признался почетный гость, — а вы не слышали. А кричать я не мог.

— Почему?

Брауэр явно оторопел от подобного вопроса и с выражением ужаса на лице произнес:

— Но кричать — это же неприлично.

Именно в тот момент я и поняла, что никогда, ни при каких условиях не перееду за границу. Я там не выдержу. Или они меня не выдержат — это с какой стороны посмотреть.

Справедливости ради замечу, что никто меня туда и не заманивал…

Иностранцы, получив наконец от экзотической России положенные приключения, выглядели полностью обессиленными. Очевидно, впечатлений им теперь хватит на всю оставшуюся жизнь.

Мы заторопились обратно в город. Со вздохом оглядев гудящие и несколько опухшие ноги, я собиралась сунуть их в разношенные кроссовки, специально сохраненные ради походов в лес (а вообще, давно пора было их выкинуть), но застыла в недоумении. Вся наша обувь была смело выставлена на крыльце дачи. Вот три пары мужских ботинок — очевидно Кнута, Игоря и Юсупова. Рядом элегантнейшие лодочки на каблуке, при виде которых я сразу поняла, отчего мадам Брауэр передвигалась так медленно. Методом исключения, оставшаяся пара — моя.

Ладно, замнем тот вопрос, что в моих воспоминаниях эти кроссовки должны быть совершенно другого цвета. В их возрасте о цвете особо говорить не приходится. Но размер! Они что, ссохлись? Учитывая долгое хождение по Гримпенской трясине, должны были скорее размокнуть. В длину они и размокли, что не помешало им ссохнуться в ширину. Нечто длинное и узкое, словно отражение в кривом зеркале. Или у меня от усталости проблемы с глазомером?

Решив не заморачиваться ерундой, я энергично схватила правый башмак и попыталась в него влезть. Частично даже преуспела. По крайней мере половина ступни оказалась втиснутой в прокрустово ложе, да так прочно, что, не устояв на одной ноге, я с грохотом повалилась на пол.

Коллеги высыпали на крыльцо. Мадам Брауэр кинула на меня всполошенный взгляд и быстро что-то залопотала. Я, скрючившись, отчаянно тужилась стянуть коварную кроссовку. Как бы не так! Она прочно зажала меня в своих тисках.

— Катя, — почти жалобно произнес Юсупов. — Ну зачем вы это сделали?

— Я же не знала, что в них не влезу, — недовольная, что привлекла всеобщее внимание, буркнула я.

— Могли бы догадаться. — Похоже, мой шеф всерьез разозлился. — У мадам Брауэр совершенно другой размер. Мне за вас просто стыдно, Катя. Если человек берется за дело, должен подходить к нему ответственно, спрогнозировать результат, а вы? Какой из вас ученый, раз вы даже ботинки толком украсть не можете? Лучше молите Бога, чтобы мадам Брауэр не стала выдвигать против вас обвинений. Она женщина добрая, но если ей втемяшится в голову, что ее долг — сообщить о покушении властям…

— Не сообщит, — поспешно вмешался Игорь. — Я объяснил ей, что Катино сознание сформировалось в социалистические времена, когда принцип уважения к частной собственности тщательно искоренялся. И, хотя мы давно перешли к рыночной экономике, иногда у людей непроизвольно возникают подобные атавизмы. Свое, чужое — им все равно. Мадам поверила. Немцы, они всему верят.

— Так это не мои кроссовки! — обрадовалась я. — А я решила, у меня так опухли ноги. Вот, возвращаю в целости и сохранности, даже ничего не порвалось. Скажите мадам Брауэр, что я случайно перепутала. Игорь, куда могли завалиться мои туфли? Я их что-то не найду.

— Держи… — Игорь любезно протянул мне лодочки.

— Ты вправду полагаешь, что я в этом слонялась весь день по болоту? — хмыкнула я, прикинув высоту каблука.

Игорь понимающе кивнул и оглядел крыльцо. Потом нырнул в помещение, но вскоре появился снова.

— Ты уверена, что это не твои? — уточнил он. — Других никаких нет.

— За кого меня принимают в этом доме? За дурачка? За дурачка, — с интонацией Никиты Михалкова в роли сэра Генри Баскервиля произнесла я. — Вчера у меня украли новый башмак, а сегодня утащили старый. У меня тоже есть чувство юмора, но это переходит всяческие границы…

— Вы выставили за дверь новые ботинки? — моментально продолжил цитату Игорь.

Конечно, он тоже любит «Собаку Баскервилей» и решил меня разыграть.

Юсупов слушал наш странный диалог с нескрываемым отвращением. Немцы, особенно Кнут, — с напряженным вниманием, совершенно бесплодным, учитывая, что по-русски они не понимали ни слова.

— Ладно, — махнула рукой я. — Игорь, гони башмаки, а то Кнута сейчас хватит удар.

— Только не уверяйте, что Игорь обворовывает гостей, — возмутился Юсупов. — Таких кристальных людей, как он, надо еще поискать!

— Но ничего, кроме этих туфель, действительно нет, — повторил Игорь, указывая на лодочки. — Слушай, наверное, ты все-таки пришла в них. По рассеянности.

— Ты правда не брал мои кроссовки? — с подозрением осведомилась я.

— Конечно, не брал. Зачем мне?

— Отнести собаке, сидящей в самом центре Гримпенской трясины, — без прежней убежденности предположила я. Честно говоря, по лицу Игоря я уже видела, что он ни при чем, поэтому с горечью добавила: — Кто бы мог подумать, что из всей обуви, оставленной на крыльце, какого-то придурка прельстит именно моя? Извращенец!..

— У нас тут за все время не было ни одного случая воровства, — заметил Игорь. — Я, конечно, не настаиваю, но, если ты пришла не в этих туфлях, тогда чьи они?

Я посмотрела на мадам Брауэр.

— Она отрицает, — пояснил Игорь. — И потом, у нее ступня в полтора раза длиннее. Извини, но это твой размер. Перед защитой диссертации все становятся рассеянными, так что не переживай. С каждым может случиться.

— С каждым — не может, — буркнул Юсупов. — Хватит! Неприлично заставлять иностранцев ждать, пока вы отшутите все свои шутки. Катя, надевайте туфли, и поедем.

— Но это не мои туфли! — Моя врожденная честность упорствовала, не давая ступить на стезю воровства. — Ладно, я могла по рассеянности надеть черт знает что, не спорю. Но я не ношу такой каблук! И вообще, присмотритесь. Они страшно дорогие, у меня и денег-то на такие нет… Игорь, это наверняка оставила здесь твоя жена!

— На крыльце? Вряд ли. Дай посмотрю. Нет, на нее это не налезет. Слушай, только не делай вид, что помнишь всю свою обувь. Завалялось где-то в шкафу, ты машинально надела и пошла. Смотри, мадам Брауэр уже еле на ногах стоит. Нам действительно пора ехать.

Они так заморочили мне голову, что я не то чтобы поверила… ну, скажем, убедила себя, что верю. Если уважаемые люди настаивают… к тому же я действительно недавно, например, надела две босоножки из разных пар, причем заметила это не я, а моя подруга. Только не помню я этих лодочек, убейте меня — не помню! Хотя сидят точно влитые. Наверное, все-таки мои, альтернативы нет. Злодей Стэплтон, похищая ботинки сэра Генри, ни разу не оставлял ничего взамен. Не думаю, что нынешние злодеи благороднее. Или вовсе не злодей, а неизвестный доброхот из чистого благородства подменил мои кроссовки фирменной обувью? Этакий Робин Гуд, отбирающий кожгалантерею у богачей и подкидывающий ее бедному люду.

Возможно, я лишена романтики, но в возрождение Робин Гуда не верю. С неменьшим успехом можно предположить, что элегантными лодочками одарили меня лесные эльфы. Я полюбилась им, пока гуляла по болоту, жужжа и оберегая Кнута от мухоморов. Возможно, в полночь туфельки превратятся обратно в кроссовки. Главное, успеть до той поры насоблазнять побольше принцев.

В общем, легче всего было спихнуть историю на собственную рассеянность. Тем более, мне хватало более насущных проблем. Каких же еще в наш меркантильный век, если не материальных…

Зарплаты после лета я всегда ждала словно манны небесной, ибо перед отпуском вечно влезала в долги и потому в августе пребывала даже не на нуле, а в глубоком минусе. Однако ближайший семестр обещал быть денежным, поскольку я взялась за приработок. Дело в том, что преподавателям вузов положено время от времени учиться на факультете повышения квалификации (сокращенно его называют ФПК), и мой срок пришелся на осень этого года. Учиться мне гораздо проще, чем работать, кроме того, на ФПК занятия проводятся всего три дня в неделю. Таким образом, я с радостью могла согласиться на предложение коллеги-профессора, уезжающей на два месяца к сыну в США, вести ее занятия и, соответственно, получать ее зарплату.

Предложение было выгодным со всех сторон, так как профессорской зарплаты хватало не на два билета в партер Мариинки, как моей, а почти на восемь, что обещало ежели не благоденствие, то, по крайней мере, пристойное существование. К тому же она читала лекции, а это и мне предстоит делать после защиты, так что не мешает заранее проверить свои способности на данном поприще. Конечно, придется вкалывать, словно каторжной, ведь я буду учиться и работать одновременно, да еще самостоятельно составлять курс лекций, что, говорят, требует уйму труда. Нельзя забывать и про сизис, который надо защищать через пару месяцев.

Я вспомнила, что мои друзья, закончившие дневную аспирантуру, где они были свободны от любых посторонних забот, уверяли, что последние полгода не знали ни минуты отдыха и забыли, как выглядит телевизор, не то что театр…

Ох, не сглупила ли я в своей алчности, прельстившись перспективой иметь деньги на билеты в Мариинку? Не лишает ли это меня шансов успешно защититься?

Впрочем, сам сизисуже был написан, экзамены сданы, оставалось красиво напечатать текст да оформить очередные бумаги. При мысли о бумагах я впала в такое уныние, что решила позвонить Маше. Она наверняка чем-нибудь порадует.

Подруга не подкачала.

— Вывесили афишу с составами, — известила меня она. — Ни одного прокола! Интернет не соврал, и мы на всё идем.

Я взбодрилась. Дело в следующем. В кассе театра билеты настолько дороги, что даже обеспеченные люди впадают в оторопь. Есть другой путь — через распространителей. Даже с их непременной наценкой получается существенно дешевле.

Однако тут таятся большие минусы. Не одни мы такие умные, и билеты у распространителей моментально разбирают, особенно на мой любимый третий ярус. Поэтому мы вынуждены покупать их заранее, когда состав исполнителей можно найти только в Интернете, причем весьма приблизительный. А мы ведь не какие-нибудь маньяки, чтобы смотреть все подряд. Мы скромно ходим либо на новые вещи и новых исполнителей, либо на… ну, на тех, без кого не можем обойтись. А что в Мариинке таких необходимых много, кто же в этом виноват?

Если наших любимых артистов заменяют, приходится продавать с таким трудом добытые билеты. Причем себе в убыток, поскольку ни я, ни Маша не способны брать с покупателя наценку, а ведь с нас ее брали! Так что отсутствие замен — огромная (и довольно редкая) радость.

Вторая радость не заставила себя долго ждать. На следующий день в аэропорту я в компании коллег с чувством глубокого облегчения провожала неугомонных немцев.

Откровенно говоря, за последние дни Кнут меня окончательно доконал. Он постоянно жаловался на загадочные неприятности, произошедшие у него то ли с рукой, то ли с головой, то ли со шляпой — с чем именно, из-за языковых трудностей я понять не могла, да особо и не стремилась, осознала лишь, что Кнут по непонятным причинам склонен винить во всем меня. Чаще всего мне чудилось, что он горько упрекает меня за кражу шляпы, но, возможно, я ошибалась и у него просто болела рука.

Правда, я нашла замечательный способ утихомиривать настойчивого гостя. Я спокойно говорила: «Извини, но что я могу поделать?» — и на время он успокаивался. Действительно, шляпа его волновала или рука, но уж я-то тут была явно ни при чем!

— Ух, улетели… — облегченно проводил самолет глазами Юсупов. — А вы, Катя, меня поразили. Такого я не ожидал даже от вас.

— Какого? — заинтересовалась я.

— Ну, ваше поведение с Кнутом. А ведь у него отец — директор банка.

— Ну и что?

— Обеспечил бы вас до конца дней.

Я опешила:

— За прогулки, что ли? Ему деньги некуда девать?

— Нет, с вами невозможно!.. — вскипел шеф, но тут же был прерван воспитанным Игорем:

— А я Катю понимаю. Не тот у нее характер, чтобы уезжать из страны. Не ужиться ей с немцами. Лучше без денег, да у себя. Так зачем же зря мучить человека? Лучше, как Катя, честно все ему сказать.

— Сказать — что? — уточнила я.

— Ну, что ему отказываешь. Что ничего не можешь поделать. Кстати, не ожидал от немца подобной романтичности. Он ведь не просто звал замуж, а делал предложение руки по всей форме.

В моих глазах засветились большие знаки вопроса, и Игорь поспешил уточнить:

— А еще жаловался, что ты похитила у него сердце. Красиво, да?

— Так все эти шляпы были сердцами! — громом поразило меня. — А я-то не могла ничего понять…

— Не могла? А отвечала очень разумно.

Я засмеялась. Ладно, чего уж там. Надеюсь, я не нанесла Кнуту ненароком смертельной обиды, а остальное меня не волновало. Не уеду же я в самом деле из страны? Особенно сейчас, когда у меня на руках столько билетов в Мариинку…

Балетные спектакли прошли прекрасно. Диана выступает у нас так редко, что пропустить ее выход, особенно в коронной «Жизели», было бы для меня трагедией. Ульяну я, естественно, тоже не пропускаю — тем более в «Бриллиантах».

А вот с оперой дела обстояли хуже. Мы рискнули посетить премьеру «Жизни за царя» (для меня привычнее — «Иван Сусанин»). Про подготовку этого спектакля радио и телевидение прожужжали все уши, и мы с Машей, разумеется, решили побаловать себя зрелищем «шедевра современной режиссерской мысли, не скованной обветшалыми канонами».

Мы простодушно не приобрели программку, поскольку либретто знали практически наизусть. Однако первая же картина поставила нас в тупик, ясно давая понять, что обветшалых канонов мы не дождемся. Мы узрели… мм… нечто. Мне оно больше всего напомнило картины Босха. Много мелких, не связанных между собой и довольно неприятных фрагментов — какие-то верстаки, покореженные фонарные столбы, торчащие из земли палки. Взор радовали лишь две вещи — большой гипсовый лось и колодец с огромнейшим журавлем, перерезающим всю сцену.

Я не сразу обнаружила, что среди этого разнообразия таятся мелкие фигурки певцов. А обнаружив, поняла, что либретто мне не помешало бы. Очень хотелось знать, где и в какую эпоху люди носят такие наряды. Если бы постановщиком был иностранец, я бы решила, что вижу его представление о русском народном стиле, однако со стороны нашего соотечественника подобное заподозрить трудно.

Польский акт навел меня на мысль, что я просто-напросто смотрю пародию. В зале с колоннами происходило множество интереснейших вещей. Например, танцевали балерины в белых пачках и огромных кокошниках, юноши в аксельбантах и маленькие девочки со штыками в руках. Хор в это время гордо потрясал мобильными телефонами.

Все это было бы даже любопытно, если б не два минуса. Музыка Глинки и текст Розена. Они удивительно мешали. С текстом несколько легче — дикция певцов исключала возможность разобрать слова. Я, правда, довольно хорошо их помнила, однако изо всех сил старалась выбросить из головы.

С музыкой подобный номер не прошел — уж больно хороша. Оставался выбор — закрыть глаза или заткнуть уши. Совместить видео- и звукоряд было невозможно. Но я с непонятным упрямством продолжала пялиться, надеясь, что рано или поздно дозрею до гениальной концепции авторов спектакля.

Маша в последнем антракте жестко потребовала, чтобы я зрела не поздно, а рано. Действительно, было уже полдвенадцатого, а вход в метро заканчивается в двенадцать двадцать (и от театра до метро — четверть часа езды). Антракт же, по загадочному закону Мариинки, все тянулся и тянулся сверх положенного.

Я пожалела артистов хора. Я-то могу сбежать, а им, говорят, частенько приходится ночевать прямо на рабочем месте.

И все-таки упорство победило. Когда в финале хлыщевато одетые мужчины выстроились рядами и, заглядывая в папки и стараясь по мере сил лишить музыку торжественности, запели «Славься!», до меня наконец дошло. А дурак был этот Иван Сусанин! Показал бы полякам дорогу, получил денежки и зажил без забот. И Глинка с Розеном тоже умом не отличались. Нашли кем восхищаться — человеком, не понимающим собственной выгоды. Вот у режиссера с расстановкой приоритетов все в порядке, и в некотором смысле я его даже понимала. Дело в том, что материальный вопрос неожиданно встал передо мной с невиданной ранее остротой.

Мне коварно не выплатили аванс. Причина вроде бы уважительная — нас перевели на магнитные карты. Приходишь в кассу, а тебе вместо денег суют бланк. Ты его заполняешь и узнаешь, что через месяц тебе выдадут карточку, на которой якобы поджидает зарплата. Не будем говорить о том, что сам факт обладания магнитной картой — очередным достижением цивилизации — меня не радовал. Достижение меня невзлюбит и наверняка примется обижать. Сколько я приручала карточку для прохода в метро — уму непостижимо, и все равно иногда она взбрыкивает…

Но хуже было другое. После летнего отдыха я была в долгах, как в шелках, и буквально считала дни до получки. И вот теперь велят терпеть месяц. Утешало лишь то, что в данный момент я все-таки не работала, а училась. Я уже упоминала о том, что меня послали на ФПК — факультет повышения квалификации. Учиться, ничего за это не получая, не столь горестно, как в той же ситуации работать. Тем не менее скоро мне предстояло изведать оба удовольствия одновременно — ведь я в целях обогащения согласилась с середины октября замещать коллегу. Хотя нет. К тому моменту мы получим карточки, и проблема разрешится.

Впрочем, сейчас еще стоял сентябрь, и я, допечатав диссертацию, не без опасений отправилась на ФПК Опасения были вызваны моим двухнедельным опозданием, а опоздание тем, что я решила сперва доконать сизис и лишь потом приступить к учебе.

Я ехала в метро, размышляя о том, заругают ли меня строгие преподаватели, как вдруг услышала приятный голос:

— Извините, вы случайно едете не на ФПК университета?..

— Да, — опешив, ответила я симпатичной женщине лет сорока пяти, смотрящей на меня с искренним интересом.

— А вы знаете дорогу?

— Да, — все столь же ошарашенная, кивнула я. Я явно видела эту женщину впервые.

— Вот и замечательно, — улыбнулась она. — А то я две недели проболела и еще ни разу не была на занятиях. А адрес куда-то сунула, а куда, не помню.

Я внимательно оглядела себя. Нет, ничего такого на мне нет. Из сумки вовсе не торчит листок с надписью «ФПК», и в петлицу пиджака вдет бархатный цветочек, а не список предлагаемых нам дисциплин. Я не выдержала:

— Скажите, а почему вы решили, что я еду именно туда? В метро ведь полно народу.

— Не знаю. Я вас заметила и сразу поняла, куда вы едете. Ну, это было как-то несомненно…

— Наверное, у меня вид человека, нуждающегося в срочном повышении квалификации, — догадалась я.

Мы засмеялись.

— Меня зовут Даша, — представилась незнакомка. — Я преподаю в медицинском русский язык для иностранцев. А вы, значит, математик? Я так и думала. А вот любопытно, кто по специальности этот бородач?

— Какой бородач? — не поняла я.

— А вон, на другом конце вагона. Я сразу заметила, что он за вами следит. Наверняка догадался, что вы на ФПК, и, как я, тоже забыл адрес. А обратиться стесняется. Вдруг вы решите, что это вульгарное приставание…

— Даша, — возразила я, — я еще могу поверить, что вы в приступе женской интуиции опознали во мне коллегу. Но какой-то бородач в придачу — это слишком. Он наверняка едет по своим делам, и до меня ему нет никакого дела.

— Возможно, он и не коллега, — не стала настаивать Даша. — Но вами интересуется. Это точно. Кстати, он довольно привлекательный. Давайте я вас познакомлю.

И не успела я воспротивиться, как Даша отправилась на другой конец вагона, где и впрямь торчал некто с бородой. Лица я не разглядела. Я близорукая, а очки надеваю лишь в театре, и то когда уже выключен свет. У каждого свои предрассудки.

Однако замечательную сцену я узрела даже невооруженным глазом. При виде безобидной женщины, пробирающейся между людьми, бородатый тип заметался, словно птица в клетке. Нет — словно бабочка! Он бросился на стеклянную дверь и принялся биться о нее, да еще как-то странно ощупывать, будто ища кнопку, нажав на которую, можно выскочить между станциями прямо в туннель. На красующийся рядом стоп-кран он при этом не обращал ни малейшего внимания.

Даша остановилась в недоумении. Этой заминки хватило, чтобы поезд остановился и нервный бородач дал стрекача по платформе.

— Наверное, он действительно спешит по своим делам, — сообщила мне разочарованная Даша. — Хотя я прямо-таки видела, что он за вами следит.

Идея о следящем бородаче наводила на какие-то смутные и приятные мысли, однако развивать их не было времени. Мы пришли.

Перед дверью нужной аудитории мы остановились, дабы сделать милые извиняющиеся лица. Остановились — и застыли. Ибо то, что мы услышали, не вдохновляло.

Из-за двери доносились душераздирающие стоны.

— Нам точно сюда? — попятилась Даша.

Я сверилась по бумажке:

— Сюда. И написано, что занятия для всех специальностей сразу. Только мне кажется, что сегодня тут как раз ваша специализация. В смысле: медицина. Режут кого-то.

— Я не медик, — поспешно возразила моя коллега. — Я гуманитарий. Я и живых-то лягушек боюсь.

— Тут режут не лягушек, — вздохнула я после очередного стона. — А людей. Без наркоза.

Даша попыталась найти в двери щелочку и подглядеть, однако успеха не достигла. Я выдвинула новое, более приятное предположение:

— Может, там просто ругают не сделавших домашнее задание? Или опоздавших к началу занятий. Таких, как мы. Ну а те стонут. С непривычки. Ведь мы все давно сами преподаватели и предпочитаем ругать других.

Мы снова прислушались. Стоны прекратились, сменившись не менее странными звуками. За стеной дружно выли. Дружно и как-то самозабвенно.

— А может, там театральный кружок? — оживилась Даша. — Я в школе участвовала, так до сих пор помню. А наше повышение квалификации перенесли в другое место.

— Готовятся к Новому году и изображают вьюгу, — поддержала я. — А нас изберут Снегурочками.

Однако и эта мысль была тут же опровергнута, поскольку из таинственной аудитории донесся страшный, громкий, многоголосый крик:

— Денежек нет — поколачивай плешь! Денежек нет — поколачивай плешь!

И — грозное, басистое рычание. Меня неожиданно озарило вдохновение:

— Их тоже перевели на магнитные карты! Они протестуют против невыплаты аванса! Я обязательно должна присоединиться!

И я храбро сделала шаг вперед, а Даша солидарно двинулась за мной.

Увиденное ошеломило меня не меньше, чем услышанное. Не могло не восхищать, что такое обилие и разнообразие звуков издавали всего пять человек, из которых четыре были женщинами, причем довольно хрупкого сложения. Все они (и единственный мужчина тоже) держали в руках по зеркальцу, в котором внимательнейшим образом изучали собственное отражение. И оно было достойно изучения! Язык вытянут вниз, у самых отчаянных доставая до кончика подбородка, верхняя губа ловко оттопырена, полностью открывая зубы. Причем каждый член загадочной секты старательно выговаривает «а-а, а-а» с той неповторимой интонацией, которая известна даже маленьким детям и вызывает однозначные устойчивые ассоциации.

Мое воображение зациклилось на протесте против невыплаты зарплаты, и после первого шока я решила, что таким образом люди дают понять, что они хотят есть, а есть им нечего. И желудки их настолько пусты, что возникли определенные физиологические проблемы.

Преисполнившись сочувствия, я решила что-нибудь сказать, однако меня опередила Даша.

— Это ФПК? — неуверенно поинтересовалась она.

В тот же миг лица людей переменились, засияв улыбками. Нас встретили, как самых желанных гостей, и объяснили, что сейчас проходят занятия по технике речи, или фонационному тренингу. Руководитель, Людмила Ивановна, оказалась очаровательной женщиной, необычайно увлеченной своим делом. Она считала, что преподавателям хорошо поставленный голос нужен не меньше, чем певцам, что мы губим свои голосовые связки постоянным перенапряжением, вместо того чтобы научиться ими должным образом владеть.

Я была целиком и полностью с нею согласна, поскольку нередко после работы была способна лишь хрипеть или шептать и как раз недавно с ужасом думала, что же меня ожидает, когда я начну читать лекции большому потоку. Так что Людмилу Ивановну смело можно было назвать подарком судьбы.

Однако не все, кого жизнь занесла на ФПК, разделяли мое мнение, и подавляющее большинство слушателей отсеялось после первого же занятия. Поэтому каждый неофит был на счету, особенно такой, как Даша или я, тут же с энтузиазмом бросающийся в пучину новой, неизведанной науки. Фонационный тренинг до конца остался для нас любимейшим предметом из тех, которые руководство университета предназначило для повышения нашей квалификации. Замечательные уроки доставляли мне массу удовольствия. Где еще взрослому человеку удастся вволю порычать, постонать, покричать, повыть? Хотя я не всегда была на высоте. Дело не в отсутствии старания, а в моем складе ума, заставляющем видеть смешное в самых обычных бытовых вещах. Ну как мне спокойно воспринимать хотя бы, например, упражнение, состоящее в зычном повторении фразы «денежек нет — поколачивай плешь»? Разумеется, я тут же представляла себе, что, разучив ее хорошенько, отправлюсь в расчетный отдел и испробую сей шедевр на наших бухгалтерах. Впрочем, они женщины и плешей не имеют. Лучше в ректорат. Там у нас все плешивые. Конечно, те, которые не лысые…

Еще труднее мне приходилось, когда мы перешли к тренировке мощности голоса и принялись регулярно аукать, складывая ладони рупором. Перед глазами у меня моментально вставал исчезнувший профессор Брауэр, и я начинала глупо хихикать. Не говоря уж о том, как я восприняла совет Людмилы Ивановны перед лекциями, едва войдя в аудиторию, обязательно разминать голосовые связки, десяток раз произнося: «Тройки, тройки, тройки». Я так и увидела поток студентов, радостно ринувшихся ко мне после первой же «тройки» с зачетками.

Разумеется, мои развлечения не исчерпывались постановкой голоса. Неиссякаемым и несравненным источником эмоций оставался сизис. Выяснилось, что ему требуются два оппонента и один рецензент, причем они не должны работать там, где я работаю, или там, где я защищаюсь, а также не должны иметь со мною совместных статей. Это несколько напомнило поиск математической книги без формул, однако научный руководитель и тут сумел мне помочь, в конце концов раздобыв подходящих индивидуумов.

Особую важность имела рецензия. Я пожалела, что не знакома с рецензентом и он будет оценивать мою работу, не ведая, сколь очаровательная особа ее создала. Не то чтобы я сомневалась в достоинствах собственной диссертации, но прекрасно понимала, что она вряд ли останется в веках. А кто разберет этого рецензента? Вдруг он привык к шедеврам? Все-таки работает в Академии наук…

В связи с вышеозначенным я весьма взбодрилась, когда Юсупов сообщил, что потенциальный рецензент на днях должен делать доклад о своих последних достижениях и мне не мешало бы там присутствовать. Естественно, поприсутствую! И уж тут-то постараюсь умаслить всесильного ученого, продемонстрировав ему свою женскую слабость. У него рука не поднимется меня обидеть.

Доклад меня несколько успокоил. Обычные добротные результаты, не блещущие откровениями. Слава богу, рецензент не гений, а нормальный человек. Однако я не успела вдоволь нарадоваться этому факту.

Из эйфории меня вывел мрачный голос шефа:

— И это все, что вы сделали?

— Да, — робко ответил докладчик.

— Ну вы хотя бы рассмотрели многомерный случай?

— Там такие неподъемные формулы…

Юсупов хмыкнул:

— Зато здесь сплошной примитив. Все, что вы тут порассказали, и без того очевидно. Я долго ждал, когда же вы перейдете к сути, а сути, что ли, вообще нет?

Я очнулась от первого шока, и меня затрясло. И послал же мне Бог научного руководителя! Рецензент его теперь возненавидит, но на нем отыграться, конечно, побоится и отыграется на мне. Неужели Юсупов этого не понимает? Раз не понимает, я ему объясню! Только надо подипломатичнее. И я попыталась незаметно для остальных обратить его внимание на себя. К сожалению, мне это удалось. Шеф не без удивления остановил на мне взгляд и неожиданно возгласил:

— Вот посмотрите на нее! — и укоризненно добавил: — Ведь она женщина.

Все посмотрели. Надеюсь, последнее заявление ни для кого не было неожиданностью. Мой пол достаточно ярко проявляется в моей внешности, и обычно я этим горжусь. Хотя искреннее осуждение в голосе научного руководителя впервые заставило меня понять транссексуалов. Продержав паузу ровно столько, сколько это сделал бы самый великий артист, Юсупов сурово заключил:

— Так у нее и то результаты качественнее…

И вздохнул столь душераздирающе, что я решила не предъявлять ему претензий. Ведь мы с рецензентом и без того нанесли ему сегодня глубокую душевную рану, поколебав устойчивое представление об умственном развитии полов.

Слава богу, рецензент проявил редкостную порядочность и, несмотря на нападки моего шефа, написал в точности то, что мне требовалось. Что касается оппонентов, оба сообщили, что я наверняка разобралась в своей диссертации лучше, чем они, и потому сама гораздо лучше них составлю отзыв. Что я и выполнила, добросовестно отыскав в своем труде множество достоинств и для приличия вскрыв парочку недостатков.

Жизнь била ключом. Я даже не представляла себе, что будет, когда к учебе и подготовке к защите прибавится еще и работа. В довершение ко всему, дабы окончательно заморочить мне голову, пришло письмо от Эрьяра — того самого французского математика, с факта ошибки которого начался мой сизис. Коллеги дружно уверяли, что он оказал мне огромную честь, начертав письмо от руки, а не набрав на компьютере. Однако честь эта явно была мне не по силам.

Разумеется, письмо было написано по-французски, и я не очень удивилась, когда сумела разобрать без словаря только неоднократно встречающееся слово «миллион». Удивило меня другое — что и со словарем я добилась ровно того же. Я обратилась к своей подруге Насте, преподающей иностранные языки, и после долгих мучений она призналась, что такого мерзкого почерка никогда и вообразить не могла. Даже познакомившись с моим.

Так я и осталась при миллионах, и размышление о них украшало редкие минуты моего досуга. Иногда я думала, что мне выражают миллион благодарностей за обнаруженную ошибку. Или с французской галантностью шлют миллион поцелуев. В моменты особого безденежья я позволяла себе упиваться мечтой о том, что мне за выдающиеся заслуги предлагают миллион евро. А порой горестно представляла, как оскорбленный Эрьяр обрушивает на мою голову миллион проклятий… В общем, в этой недосказанности была своя романтика. Мне это больше всего напоминало ситуацию с одной из моих статей, название которой в математическом сборнике по ошибке не допечатали до конца и вместо скучного «О сходимости рядов над многомерными полными полями» получили «О сходимости рядов над…». Согласитесь, каждому захочется хотя бы заглянуть в подобный шедевр, дабы узнать — над чем же? А если учесть, что многоточием обычно обозначают нечто нецензурное, легко себе представить, сколько простодушных читателей мне удалось заманить!

В начале октября я обнаружила, что мой сизис дорос до самого омерзительного этапа — пора снова оформлять документы. Я знала, что кучу всяких бумаг требуется собрать не только перед написанием диссертации, но и после, однако старалась об этом не думать, поскольку иначе мои нервы могли бы не выдержать и я махнула бы на сизис рукой. Теперь оттягивать дальше было нельзя — если я хочу защититься в этом семестре, надо поторопиться. И, заранее стеная, я отправилась в отдел аспирантуры.

Первые же минуты убедили меня, что стенала я весьма прозорливо.

— О какой защите идет речь, — фыркнула столь знакомая мне дама, заседающая в кабинете, — если у вас не сдан кандидатский минимум?

Я охнула и схватилась за сердце.

— Ну, специальность, правда, сдана, — смягчилась она, — а философия с английским — нет. Так что сдавайте.

— Я же их сдала, — с трудом выдавила я. — У меня даже записано когда. И кому.

— А должно быть записано у меня, — отрезала дама. — После каждого экзамена я получаю протоколы. А ваших протоколов здесь нет. Значит, экзамены вы не сдавали. И вообще, вечно вы морочите мне голову! Почему я должна сидеть тут и вам отвечать?!

Горем убитая, я, даже не ответив «потому что это ваша работа», отправилась в кафе, где, презрев законы экономии, истратила все имеющиеся в кошельке деньги на взбитые сливки. Это безумство, как я и ожидала, сказалось на мне положительно. Я поняла, что, во-первых, живут же некоторые люди без диссертации, и ничего. А во-вторых, не все потеряно. Потеряны протоколы, но их можно найти.

Где искать протокол по философии, я догадывалась. Мне ли, столь ловко обнаружившей собственный реферат, не знать тайников философов!.. Вздохнув, я кружным путем отправилась в университет. Кружной путь объяснялся невозможностью за неимением денег воспользоваться маршрутками.

Едучи в трамваях и троллейбусах на философский факультет университета, я вовсю тренировала психологический дар, пытаясь выявить потенциальных контролеров. Нет, все-таки справедливо заметили сегодня по радио, что жить стало куда интереснее! Раньше сидела я себе в транспорте с книжкой и читала. Зато теперь… При виде каждой компании молодых парней я тут же вспоминала свою коллегу, которая продемонстрировала контролерам вместо проездного билета справку о невыплате зарплаты, за что тут же получила от них по морде. До этого момента морда выглядела как лицо. Интересно, если мне встретятся контролеры, я сумею уговорить их бить меня не по лицу? Мне все-таки предстоит международная алгебраическая конференция, и не хотелось бы опозорить Россию.

Слава богу, таковые не появились, зато я обнаружила бородача. Или бородачей — трудно сказать определенно, поскольку очков я не надевала. Сперва я заподозрила странного бородатого типа в тайном контролерстве. Очень уж он воровато на меня поглядывал. Я, естественно, тоже стала воровато на него поглядывать, и он быстро прикрылся газетой. Довольная, я тут же о нем забыла.

Следующая встреча с бородачом произошла в троллейбусе, куда я пересела. Теперь, правда, тип вовсе не поглядывал, а, наоборот, неумело прятался. Что, как вы понимаете, меня не остановило. Я заподозрила в тайном контролерстве и его. Мы, маньяки, такие. Если вобьем себе что в голову, нас не остановишь. Почему, стоило мне к нему повернуться, он прятался за чужие спины? Явно контролер.

И лишь в автобусе я вдруг вспомнила о странном бородаче, которого Даша ловко выгнала из вагона метро. Это случилось две недели назад. Возможно, это был тот же тип, и он каждый день бродит за мною словно тень? А возможно, и не бродит. Я обычно настолько погружена в собственные мысли, что не замечаю всяких пустяков. Я бы и сегодня ничего не обнаружила, если б не острый приступ контролерофобии. Все-таки интересно — это был тот же бородач или другой? И если тот же, то чего ему от меня нужно?

Я знала, как разрешить оба вопроса одновременно. Поднявшись, я стала пробираться через салон к подозрительному мужчине. Тот заметался, но до остановки было еще далеко. Попался, злодей! Хотя почему злодей? Разве он сделал мне что-то плохое?

И тут меня озарило. Следящий бородатый тип — я ведь сразу почувствовала, это что-то напоминает! «Собаку Баскервилей» — вот что. Сперва Стэплтон украл у сэра Генри башмак, дабы отнести собаке-убийце на предмет обнюхивания. Что характерно, у меня тоже украли кроссовки, и тоже на болоте. Правда, мне заодно подкинули туфли, а сэру Генри нет. Однако это объяснимо. Преступник понимал, что босиком я вряд ли поеду в электричке. Следовательно, начну активный розыск, и мало ли к чему это приведет. А так все сошло незаметно. Коллеги убедили меня, что ничего не случилось, а я простодушно поверила.

Далее Шерлок Холмс и доктор Ватсон заметили загадочного бородача, следящего за сэром Генри. Борода, что характерно, была фальшивая. Под нею скрывался злодей Стэплтон — похититель ботинок и хозяин монструозной собаки. Правда, было еще получение сэром Генри таинственного письма с вырезанными из газеты буквами. В данном смысле я почему-то обойдена. Хотя… мне могли послать хоть дюжину писем. Учитывая сломанный почтовый ящик, я вряд ли получила бы хоть одно.

С ящиком история следующая. Кто-то выломал у него крышку. Сосед благородно ее исправил, даже обил железом — а за ночь кто-то снова выломал, приложив немало труда. И так три раза. Терпение соседа, естественно, истощилось. А я, применив знание психологии, решила, что неизвестному типу приятен процесс разрушения. Чем крепче крышка, тем больше удовольствия. Поэтому я вставила вместо крышки картонку. Просто для того, чтобы почта не вываливалась.

На следующее утро картонка исчезла. Я вставила новую. И еще одну. И еще. Запас картонок у меня был довольно велик, однако настойчивость хулигана оказалась больше. Я сдалась. Так что попытка прислать мне письмо была заранее обречена на неудачу.

Я стояла точно громом пораженная грандиозной идеей. Согласитесь, сходство фантастическое! Правда, мне вроде бы не грозит миллионное наследство. Ради чего меня убивать? Миллионное… миллион… я получила письмо из Франции, в котором единственным понятным словом было «миллион», зато оно встречается много раз. О боже!..

Едва я дозрела до идеи дернуть незнакомца за бороду, чтобы проверить, не фальшивая ли она, автобус остановился. Странный тип выскочил из него, чуть не сломав себе шею, и с резвостью зайца рванул вперед. Мне такого шустряка в жизни не догнать. Сама виновата — надо было не раздумывать, а дергать.

Плюсом всей этой истории следует назвать лишь то, что я полностью позабыла про контролеров. А, ворвавшись на кафедру философии, я, честно говоря, не менее прочно забыла о бородаче. Словно стервятник, бросилась я к столь знакомой куче мусора, возвышающейся на полу. Она меня разочаровала. Там было все — кроме того, что требовалось мне. Однако, вдохновленная взбитыми сливками, я решила не отступать. Я попросила разрешения осмотреть содержимое шкафов и, не получив ответа, возобновила поисковую работу.

Второй шкаф оправдал мои ожидания. Мой протокол был ловко спрятан между листами чьего-то курсовика. А ведь в запасе у меня оставались еще письменные столы!

Как всегда, с английским оказалось сложнее. Не буду описывать своей детективной деятельности — скажу лишь, что протокол о сдаче экзамена я обнаружила на химическом факультете и что, если вам понадобится специалист, способный отыскать иголку в стоге сена, смело можете нанимать меня.

Гордая, словно целая стая павлинов, я опять заявилась в отдел аспирантуры — и была встречена таким гневом, перед которым предыдущие отповеди выглядели любовной лаской. Как выяснилось, именно дама из отдела аспирантуры была обязана проследить за тем, чтобы сразу после сдачи нами кандидатского минимума получить соответствующие протоколы. А поскольку я в процессе поисков обошла все инстанции, о просчете дамы узнало начальство и сделало ей выговор. В результате она сказала мне, что справку об экзаменах выдаст позже, у нее сейчас нет на меня времени, отвечать на идиотские вопросы тоже нет времени, вот список документов, которые мне надо собрать, и чтобы больше она меня не видела…

Таким образом, я опять получила две папки, причем первая была доходчиво озаглавлена «Первый этап», а вторая — «Второй этап». Хорошенько поразмыслив, я решила, что лучше начать с первого, открыла папку, просмотрела наугад пару страниц — а когда очнулась, обнаружила, что прошло ровно сорок минут, каковые я и просидела в прострации с листками в руках.

Повод для прострации имелся — похоже, потрясения последних недель окончательно разрушили хрупкое здание моего разума. Я читала документы, понимая каждое слово, — и при этом не в силах была понять смысла ни одной фразы! Окончательно меня доконал подчеркнутый двумя чертами абзац: «Конверты с авторефератом прокатать в экспедиции!» Разумеется, я знала, что такое конверты. Знала и об автореферате — кратком изложении моей диссертации, каковое мне следовало издать в типографии и разослать по городам и весям. Неновым являлось для меня понятие «катать», как, впрочем, и «экспедиция». Так что, вспомнив лекции по психологии на нашем ФПК, я с радостью сообразила, что определенные участки моего мозга явно не пострадали. Пострадали лишь те, которые отвечают за логическое мышление. Вот бы мне сейчас сюда взбитых сливок! Тогда я сумела бы успокоить себя тем, что живут же многие без логического мышления, и ничего. Взять хоть моих студентов.

Впрочем, даже мысль о сливках подействовала благотворно. Я вспомнила, что со мной уже случалось нечто подобное. Мы с Машей пришли в Мариинку на «Травиату» с нашим любимым Марусиным, и я еще порадовалась, что эту оперу до сих пор поют по-русски. Действие началось — и я обнаружила тот же эффект, что и сейчас, только в несколько ослабленном варианте. Большинство действующих лиц я понимала без труда. Проблемы возникли исключительно с прекрасной Виолеттой. Я разбирала каждое ее слово, и слова в отдельности имели смысл, однако их сочетания ставили меня в тупик. Сочетания были совершенно невозможными, просто бредовыми!

Ошеломленная, просидела я первую картину, а во время смены декораций набросилась с вопросами на Машу. Выяснилось, что и она несколько удивлена речью главной героини, но поскольку пение этой особы моя подруга воспринимала лишь как коварную попытку отвлечь слушателей от Марусина, то особого внимания на всякие там глупости не обращала.

Я несколько успокоилась, а в антракте успокоилась окончательно, узнав, что в последний момент партию Виолетты поручили гастролерше из Болгарии, поющей на родном языке…

Я заставила себя прервать воспоминания и вернуться к суровой действительности. Может быть, фраза «прокатать в экспедиции» имеет простой человеческий смысл, и я должна найти геологическую экспедицию, вручить ей конверты с авторефератом и попросить повозить эти конверты с собой? То есть покатать. Но зачем это надо?!

Впрочем, в вопросе оформления бумаг «зачем» неуместно. Положено, и всё! Проблема в другом — где я нынче отыщу геологическую экспедицию? Мои знакомые геологи уверяют, что денег нет даже на зарплату, а тем более на поездки. Я бросила взгляд на ответственную за меня даму и решила не задавать ей вопросов. Вместо этого я, словно китайскую грамоту, скопировала все, что находилось в священных папках, и отправилась домой. У меня созрел гениальный план.

План был столь же гениален, сколь и не нов, — позвонить Игорю и попросить у него совета. Он защищался совсем недавно и наверняка все помнит.

Так оно и оказалось. В изложении Игоря ситуация резко упростилась. Например, выяснилось, что в университете есть комнатка с надписью: «Экспедиция», в которой мне на конверты поставят штампы.

— Если хочешь, — предложил Игорь, — приезжай ко мне сегодня вечером, и я дам тебе черновики своих документов.

— С удовольствием, — обрадовалась я, — только не сегодня. Сегодня я иду в театр.

После смущенного молчания мой собеседник робко произнес:

— Я давно хочу тебе задать один вопрос… несколько нескромный…

Перспектива нескромного вопроса меня не смутила, и я поощрительно сказала:

— Задавай.

— Я вот все думаю… неужели ты еще не пересмотрела всего репертуара Мариинского театра? За столько лет?

— Пересмотрела, — сообщила я.

В голосе Игоря неожиданно послышалось ликование:

— Я догадался! Ты, наверное, еще не видела всех артистов во всех ролях!

— Да, — покорно прошептала я, не желая выводить из состояния душевного равновесия хорошего человека и признаваться, что на любимых исполнителей мы с Машей стараемся ходить ровно столько раз, сколько они выступают.

Сегодня, впрочем, нам предстояло удовольствие совсем иного рода. Мы собрались на вечер современных одноактных балетов, и мне предстояло второй раз в жизни увидеть разрекламированные нашей прессой «Золотые вишни» Форсайта. После первого раза мама, привыкшая к моим подробным рассказам, разочарованно спросила:

— Почему ты ничего не описываешь?

— Это не поддается описанию, — честно призналась я.

Однако мама — человек настойчивый.

— Какой там сюжет? — хитро поинтересовалась она.

— Никакого.

— А какая музыка?

— Никакой.

— А какие костюмы?

— Никаких.

— А какие декорации?

— Никаких.

— А какая хореография?

— Никакой, — со вздохом констатировала я.

— Не хочешь отвечать — так и скажи, — обиженно фыркнула мама, — а издеваться нечего.

Мне стоило большого труда убедить ее, что я совершенно искренна. Мама меня простила, особенно учитывая мою головную боль, вызванную пронзительными звуками, каковые вместо музыки сопровождали последнее достижение современного балета.

Идти второй раз на то, что тебе не понравилось, смахивает на мазохизм. Однако у нас есть смягчающие обстоятельства. Во-первых, администрация театра хоть и уверяет, что Форсайт пользуется у публики бешеным успехом, однако по сравнению с классикой сильно снижает цены. И все равно зал неполный. Тогда применяется второй прием. Балеты Форсайта часто идут не скопом, а по одному, с присоединением чего-нибудь красивого. В данном случае нам предлагался следующий вариант. Первый акт — нечто новенькое под названием «Реверанс», вторым актом — форсайтовские «Вишни» (только не надейтесь действительно обнаружить там вишни) и, наконец, для тех, кто выживет, — замечательнейшие «Этюды» с Терешкиной, Фадеевым и Сарафановым, виртуознейшими и симпатичнейшими танцовщиками. Все это в совокупности заманило нас с Машей в театр.

«Реверанс» оказался довольно безобидным. В темноте на фоне черного покрытия и черного задника три пары исполнителей в черном под заунывную музыку медленно движутся по сцене. Не знаю, почему нынче в балете такое пристрастие к черному. Наверное, чтобы зрители, не дай бог, чего-нибудь не увидели… Окружающие скучали и перешептывались, но я и не к такому привыкла.

Зато второй акт меня ошеломил. Вместо положенных «Вишен» начались… «Этюды». Причем я заглядывала в программку — там все было без изменений.

«Этюды» прошли блестяще, все взбодрились. В антракте я узнала, что на спектакле присутствует восточный шейх. «Реверанс» так его утомил, что добивать высокого гостя «Вишнями» побоялись — дали «Этюды». А с третьего акта он благополучно слинял.

Честно говоря, меня подмывало последовать его примеру, но любопытство возобладало. Вдруг на второй раз я проникнусь? К тому же я проявила редкую предусмотрительность, взяв с собой клок ваты и заткнув ею уши. Скрежет, заменяющий музыку, все равно доносился, но довольно слабо, и я обошлась без головной боли. Проникнуться, правда, все равно не удалось.

Забегая вперед, закончу историю спектакля. На следующий вечер мне позвонила сестра Лена и таинственно заявила:

— Что скажу — упадешь со стула!

— Говори, — разрешила я, усаживаясь покрепче.

— Есть люди, — с удивлением поведала Лена, — которым вправду нравится Форсайт.

— Критикам и администрации театра, — подтвердила я.

— Да нет, я же сказала: люди. Представляешь, вчера на спектакле были мои туристы. (Лена работает экскурсоводом.) Так вот, они от «Вишен» в восторге.

Мы довольно долго обсуждали удивительных туристов, пока Лена не добавила:

— Зато они говорят, что «Этюды» — редкостная гадость. Надо же, а мне так нравятся!.. Вот уж действительно: сколько людей, столько мнений.

Лишь тут до меня дошло. Зрители, увидевшие балеты в первый раз, естественно, не могли догадаться, что в театре поменяли местами акты!

Ночевать после спектакля я поехала к Маше. Несколько месяцев назад на меня набросился маньяк, и теперь я боялась вечерами возвращаться одна. Правда, в этом проявлялось полное отсутствие логики, поскольку маньяк пытался совершить свое черное дело вовсе даже утром, однако логика логикой, а страх — страхом.

Нападение на меня ярко подтверждает, что и в наши тяжелые времена культурное развитие человека способно принести полезные плоды.

Дело было так. Стоял июнь, я шла через парк принимать экзамен к себе в институт (он расположен в парке). Было десять утра, светило солнышко, и пели птички. Позади я слышала быстрые шаги, но не придавала им особого значения.

Ступив на довольно узкую тропинку, я воспитанно решила, что следует уступить дорогу неизвестному, который явно спешит (культурный фактор номер один). Поэтому я посторонилась и слегка обернулась. Таким образом, я оказалась к нападавшему не спиной, а боком, так что он, даже схватив меня за шею и принявшись душить, сразу повалить на землю не сумел. И тут в действие вступил культурный фактор номер два. Как обычно, у меня в руке была тяжеленная сумка с библиотечными книгами, которые я собиралась обменять. Этой сумкой я и ударила нападавшего по лицу. В отличие от неумелого маньяка, я легко сбила противника с ног, причем, вместо того чтобы быстро покинуть арену победы своей интеллигентности, пару минут постояла в размышлении, поскольку недавно слышала по радио, что от кого-то ни в коем случае нельзя убегать, но не могла вспомнить от кого именно — от маньяков или собак. И лишь когда неизвестный вцепился в мое колено, я решила, что, пожалуй, рискну пренебречь советом средств массовой информации и убегу, даже если потом меня ожидают неприятные последствия.

Последствия не заставили себя ждать слишком долго — у меня тут же пошла кровь из носа, очевидно, на нервной почве. Так что на экзамен я явилась в столь странном виде, что сочла нужным пояснить ошарашенному коллеге:

— На меня только что было совершено нападение.

— Вас ударили по лицу? — с ужасом поинтересовался коллега, на что я честно ответила:

— Наоборот! По лицу ударила я.

Короче, по причине утреннего нападения я стала бояться ходить одна вечерами и после театра отправлялась ночевать к Маше, которая жила недалеко от центра. Обсуждая находчивость администрации, сумевшей ублажить присутствовавшего на спектакле шейха, мы сели пить чай. В тот вечер подруга угощала меня ветчиной.

— Она называется «испанка», — пояснила Маша.

Я представила себе испанку в виде ветчины и прокомментировала:

— Трагическое название.

— Трагическое было бы, — не задумываясь, возразила моя подруга, — если бы писалось в два слова и через «з».

Я фыркнула и пролила чай. И так всегда в этом семействе! Впрочем, чего ждать от Маши, если ее десятилетний племянник недавно в школе на просьбу учительницы привести пример слова с приставкой «пред» гордо написал на доске «предурок»?

Я похихикала еще немного, пока Маша не затронула действительно трагическую тему.

— Слушай, ты вправду следующие две недели не собираешься ходить в театр? Ну, во время твоей дурацкой конференции?

Я вздохнула:

— Не знаю. Впрочем, у меня есть план.

— Какой?

— Я попросила в качестве подопечных выделить мне японцев. Чтобы я отвечала именно за их развлечения.

— И — что? Тебя прельстила их высокая технология?

— Как что? — удивилась я. — В Японии очень ценят русский балет.

Маша схватывала на лету:

— Надеешься заманивать японцев в театр и ходить вместе с ними? Да, Юсупову нечем будет крыть. Только я все равно не понимаю, как ты намерена совмещать конференцию, учебу и работу. Ты ведь с понедельника выходишь на работу вместо коллеги? И конференция тоже с понедельника?

Я кивнула:

— Ну, учебу придется пока пропускать. Буду ходить попеременно на работу и на конференцию. Я уж и сама не рада, что согласилась подработать, но деньги-то нужны…

— Да, — хмыкнула подруга, — особенно если учесть, что в ближайшее время их, похоже, не заплатят. Так что вместо заработка ты, наоборот, дополнительно потратишься на проезд.

— Увы, — вздохнула я.

Проезде наши дни действительно дорог, и в связи со сложившейся ситуацией передо мной часто стояла дилемма — либо я ем, сколько хочу (а хочу много и разнообразно), либо выезжаю из дома. Желудок настраивал в пользу еды, чувство долга — в пользу поездок. Проигрывая в честной борьбе (знайте интеллигентного человека!), несчастный желудок брал свое в снах, упорно навязывая мне гастрономические темы.

Но не в моих правилах долго унывать.

— Ничего, скоро Эрьяр пришлет миллион евро, — мечтательно сообщила я.

Маша была в курсе моих контактов с французским ученым и с сомнением добавила:

— Если только он не потребует с тебя миллион евро штрафа.

— Потребовать он может все что угодно, да получить их с меня не сумеет, — констатировала я с большой радостью. — Так что есть выгоды и в моем материальном положении. И вообще, правильно говорят: сейчас время больших возможностей. Видишь сколько возможностей обогащения! Первый — подработать. Правда, денег не платят. Второй — получить от Эрьяра. Правда, он тоже не заплатит, но это неважно. Еще я подумываю о том, чтобы выйти с кистенем на большую дорогу. Способ номер три.

— Зная тебя много лет, — предупредила Маша, — могу гарантировать, что ты потеряешь по пути кистень.

— Разве сейчас богатые ходят по большой дороге? — сообразила я. — Они ездят в банки. Так что надо стоять с кистенем на пороге банка. А там обычно уже кто-нибудь стоит. Швейцар или охранник. Придется давать взятку, а на нее нужен первоначальный капитал. Так что этот способ не для меня. Хотя вообще-то перспективный.

— Напиши детектив, — посоветовала Маша. — Говорят, это единственный жанр, в котором авторы сейчас хоть что-то зарабатывают.

— Крутой детектив? — заинтересовалась я.

— Необязательно. Если есть крутые детективы, должны быть и детективы всмятку. Твой наверняка будет всмятку.

— Можно еще написать детектив в мешочек. А еще лучше — книгу под названием «Сто способов обогащения». С руками оторвут! У нас пока набралось этих способов сколько?

— Книга «Сто способов обогащения» — пятый, — бодро отрапортовала мне подруга. — Осталось девяносто пять.

Я вспомнила о чудесном преображении моих старых кроссовок в новые туфли.

— Есть еще способ, но в него никто не поверит. Понравиться эльфам, и они щедро тебя одарят. Как меня.

— Все-таки склоняешься к эльфам? — обрадовалась Маша. — Правильно. Это лучше, чем злодей Стэплтон со своей собакой. Кстати, он тебе больше не попадался?

— Кто?

— Бородач.

Я задумалась:

— Ну не знаю. Может, и попадался. Я не вглядывалась. И вообще, сама не знаю, чего я к нему привязалась. Конституцией не воспрещается быть бородатым. Но эльфов я в свою книгу все-таки не включу — не поверят. Как всегда, именно то, что произошло на самом деле, кажется самым невероятным!

К сожалению, идеи обогащения мне пришлось временно отложить в связи с выходом на работу. Признаться, я несколько волновалась — все-таки никогда раньше не читала лекций, лишь вела практические занятия, а последнее считается легче. Справлюсь ли? Надо составить хороший конспект. Надо постараться тщательно его выучить, чтобы не заглядывать в бумажку. Надо… Ох и забот же у меня!

Войдя в лекционную аудиторию, я прежде всего внимательно осмотрела потолок. За последние годы у меня выработался рефлекс: на работе первым делом поднимать очи горе. Возможно, студенты полагали, что я молюсь об их успехах, однако все объяснялось куда менее романтично. Помещению требуется ремонт, а денег на него нет. Ну, положим, дырки в стенах меня не особо смущали — дырки себе и дырки… С ними даже веселее, особенно если в соседней аудитории предмет был гуманитарный. Нам на психологии говорили, что занятия надо разнообразить. Вот для разнообразия и слушаем во время пауз, как употребляется герундий.

Проблема потолка волновала меня куда сильнее. Особенно с тех пор, как однажды он обвалился прямо перед моим носом. И если бы ученик с первой парты не стоял в тот миг у доски, боюсь, не имел бы возможности постоять у нее больше никогда… Конечно, этот эпизод послужил наглядным аргументом в пользу активного участия студентов в учебном процессе, но все же я предпочла бы, чтобы такое не повторялось. По крайней мере до тех пор, пока нам перед занятием не станут выдавать каски.

Потолок в моей лекционной аудитории, разумеется, оставлял желать лучшего, однако мог бы быть и хуже. Я решила, что ближайшее время он продержится. Главное, не говорить слишком громко. Конечно, жаль, что мне не придется продемонстрировать зычный голос, выработанный на фонационном тренинге, однако жизнь дороже славы. Гораздо интереснее потолка оказалась доска. В ее средней части красовалась дырка, весьма внушительная по размеру и причудливая по форме.

Сразу скажу, что с течением времени эта дырка почему-то увеличивалась и к концу семестра разрослась неимоверно. Уж не знаю, в чем тут дело. Я лично доску не грызла. Возможно, студенты отдирали кусочки с обрывками моих записей себе на память или надеялись впоследствии использовать их в качестве шпаргалок. Или поработал жук-древоточец. Нет, жук исключается. Говорят, насекомые не переносят низких температур, а температура в нашем институте не превышала уличную. Иногда мне даже чудилось, что была несколько ниже. Как вы сами понимаете, по причине отсутствия финансирования у нас почти не топили. Впрочем, справедливости ради должна отметить, что ветер на улице был все-таки сильнее, нежели в здании, а без ветра любой мороз вполне переносим. Конечно, студентам неудобно писать в перчатках, но ведь трудности только закаляют!..

К сожалению, все перенести способны лишь люди. Неодушевленные предметы ведут себя существенно хуже. Готовясь к первой лекции, я и представить себе не могла, какое именно мне предстоит испытание. А испытание состояло в том, что от холода перестал писать мел. Впоследствии я узнала, что умные преподаватели уносят мел домой и сушат его на батарее. Результат все равно не блестящий, однако просушенный мел оставляет на доске хоть какие-то следы. Тот же, каким стала орудовать я, провел свою тяжкую жизнь в сыром, неотапливаемом помещении, не знал заботы и тепла и в результате превратился в нечто, не очень на мел похожее. Если я давила на него изо всех сил, он царапал доску и тут же рассыпался в порошок. Если я на него не давила, он даже и не делал вид, будто пытается писать. А математика — не тот предмет, которому можно обучать устно.

Приплюсуйте сюда куцую доску, годную для употребления лишь с краев и абсолютно не сохнущую после вытирания тряпкой, а также отсутствие половины ламп, и вы поймете, что мои заботы о качестве прочитанного материала были излишними. До материала ли тут! Все мои силы ушли на борьбу с мелом, и после лекции я выглядела как самый трудолюбивый мельник, ибо с ног до головы была осыпана белым порошком. Я искренне задумалась о том, что слова «мельник» и «мел» наверняка так схожи неслучайно. Кроме того, на среднем пальце правой руки у меня образовалась кровавая мозоль. Не приходится удивляться, что труд лектора считается более сложным! Ведь на практических занятиях хотя бы иногда можно заставить писать студентов…

Конечно, понемногу я приспособилась. Дома я забила мелом батарею, к восторгу моего попугайчика, явно решившего, что это камни для заточки клюва. Поскольку раньше такими камнями он упорно считал мои янтарные бусы, я оказалась в выигрыше.

Что касается досок, то в других аудиториях дело обстояло лучше. Во второй моей лекционной аудитории проблема была только в том, что доска прикреплялась к стене лишь сверху и при любом прикосновении страшно громыхала. Ну и что! Я одной рукой писала, а другой придерживала доску. Поначалу, правда, болели мышцы, но это, говорят, полезно. К тому же мне явно требовалось хорошенько накачаться для третьей аудитории. Там была прекрасная огромная доска, которая ездила вверх-вниз. Вниз она ехала довольно туго, зато вверх иногда улетала самопроизвольно. В таких случаях мне приходилось слегка подпрыгивать, чтобы дотянуться до ручки, а потом виснуть всем своим весом. И, натренированная второй аудиторией, я обычно весьма ловко с этим справлялась. Иногда, правда, в моей душе мелькало робкое сожаление, что у меня нет пажа. Раньше дамам держали шлейф, а теперь паж держал бы мне доску. Конечно, можно выбрать студента посильнее и обратиться с просьбой к нему… только как он в таком случае будет писать конспекты?

Даже на привычных мне практических занятиях не обошлось без сюрприза. Пока я сидела в аудитории, ожидая прихода новой, незнакомой мне группы студентов, в дверь заглянул Кубиков. Я оцепенела и попыталась сделать вид, что меня здесь нет. Что я сейчас, например, на Северном полюсе. Или на Южном. Который дальше. Похоже, попытка моя удалась, но лишь частично. Кубиков не стал входить, однако поминутно всовывал в аудиторию голову и недоуменно обозревал обшарпанный потолок с видом человека, направленного для его ревизии.

Кубиков учился у меня в прошлом году. За что судьба мне его послала, точно не знаю. Не исключено, что Бог создал его исключительно с целью тренировки моего терпения. Конечно, многие студенты не блистали в умственном отношении, но сей экземпляр превосходил всех неизмеримо. При попытке вычесть из двух три он стенал так громко, что я боялась, уж не сложится ли у проходящих по коридору мнение, будто я получила образование в застенке гестапо. Зато стоило прозвенеть звонку, роли менялись. Стенала уже я, ибо, если я не успевала мгновенно вскочить и скрыться в женском туалете, Кубиков начинал терроризировать меня вопросами. Вопросы звучали примерно так: «А это-ы-ы… у-у… того самого… блин-блин-блин?» Ответить я была не в силах и лишь робко прикрывала лицо руками от слюны, обильно Кубиковым разбрызгиваемой, да пятилась. Однажды до пятилась до того, что чуть не упала в шахту лифта.

Помимо прочих радостей, мама этого героя труда работала в нашем институте и постоянно подкарауливала меня, рассказывая о неординарном характере сына и интересуясь, нашла ли я к нему подход. Она уверяла, что лучший подход — ни в чем ему не противоречить. Я решила взять это на вооружение и на очередной переэкзаменовке (естественно, с первого раза он сдать ничего не мог) предложила Кубикову самому выбрать себе вопрос. Он потребовал время на раздумье, я, разумеется, согласилась. Я настолько мечтала с ним развязаться, что была согласна на все. Так через полтора часа он бодро заявил, что ничего не выбрал и, пожалуй, лучше пойдет домой.

В результате его мать, обычно засыпающая меня при встрече разнообразными комплиментами, сообщила, что у меня нет сердца, и перестала со мной здороваться, а сына отправила в академический отпуск. Мое отсутствующее сердце возрадовалось, и я лелеяла надежду, что Кубикова не встречу больше никогда. И вот теперь он изучает мой потолок. Ох, это не к добру!

Когда остальные студенты собрались, Кубиков наконец решился. Он сунул нос в аудиторию и с подозрением поинтересовался:

— Это… у-ы… группа-у-ы… сто девяносто три… блин-блин-блин?

— Кубиков, — со вздохом ответил ему кто-то, — ты что же, до сих пор не выучил номер нашей группы? Входи. У нас тут занятия.

Лицо Кубикова вытянулось, и он с укоризной обратился ко мне:

— Вы-у-у… здесь… уы… того… блин… теперь преподаете?

Я молча кивнула, пожалев его несчастную мать, которой вновь придется начинать со мной раскланиваться, и стоически запаслась терпением.

Не успела я войти в ритм работы, как настало время долгожданной конференции. Список театров и музеев я составила заранее, равно как и краткую сводку своих научных результатов. Все это было на английском и предназначалось для вывешивания в том корпусе Математического института, где должно было проходить выдающееся мероприятие.

Этот корпус представляет собой красивый особняк на набережной и используется исключительно для подобных целей. Я пару раз бывала там в студенческие годы. Однако тогда я была лишь слушателем, а сейчас несла некоторую ответственность. В частности, я уже побегала с различными документами, кляня наивных иностранцев, почему-то полагающих, что достаточно продемонстрировать приглашение, и тебя тут же пропустят через границу, не требуя никаких других бумаг, а если и потребуют, оформить их можно будет за пять минут. В результате бумажные хлопоты легли в основном на нас.

Накануне открытия конференции мы собрались в главном здании Математического института. Мужчины упоенно обсуждали порядок докладов, и лишь Ирина Сергеевна, занимающаяся организационной частью, нервно сновала туда-сюда, воздевая руки к небесам.

— Что-то случилось? — спросила у нее я, радуясь возможности отвлечься.

— Ужас, — ответила она тоном, преисполненным такого трагизма, что я поняла: случилось, и нешуточное. — Они отказываются вешать новые шторы!

— Очень плохо с их стороны, — сочувственно согласилась я, не очень понимая, о чем речь, но реагируя на горе хорошего человека. — Почему?

— Считают, это неважно. Они не осознают, что люди, может быть, приедут в Петербург один раз в жизни и будут судить о нем по тому, что увидят в нашем институте. Ау меня там не шторы, а жуткая застиранная тряпка. И главное, новые уже полгода лежат в шкафу, а повесить некому. А эти — все про свои доклады, а до главного им дела нет!

— Опять вы про шторы! — возмутился Юсупов. — Да кому они нужны? Кто станет на них смотреть? Люди будут смотреть на доску.

— Они на все будут смотреть! Подумают, у нас разруха, раз в Математическом институте такие шторы. Или решат, что я плохой работник. Я бы и сама повесила, да вы ведь знаете — у меня головокружения, а там надо лезть на стремянку.

Вопрос вызвал бурные дебаты. Большинство мужчин стали горячо убеждать Ирину Сергеевну, что подобные пустяки математиков не интересуют. Игорь огорченно заметил, что приехал бы завтра пораньше и повесил многострадальные шторы, но должен встречать гостей в аэропорту.

Тогда повесить шторы предложила я. Не то чтобы я серьезно относилась к вопросам интерьера, но люди бывают разные. Моей маме, например, подобное переживание стоило бы бессонной ночи, а Ирина Сергеевна немногим ее моложе.

Впрочем, мама тоже нашла себе повод понервничать.

— В чем ты пойдешь? — строго спросила она, едва я вернулась домой.

— В одежде, — честно призналась я.

— В какой? — допытывалась мама.

— Не знаю. По погоде. А что?

Мама возмущенно фыркнула:

— Погода тут ни при чем! Ты не должна ударить в грязь лицом!.. Во-первых, наденешь Светино пальто. Оно очень элегантно. Только внимательно следи, чтобы ни один иностранец не увидел его подкладку..

Я вздохнула. Боюсь, моя одежда не соответствует современным европейским стандартам. При выборе между дорогим нарядом и билетом в Мариинку я неизменно выбираю второе. Однако недавно мне привалила удача. Моя подруга Света, работающая на коммерческом предприятии, сообщила, что вынесла на помойку часть своих старых тряпок и что их расхватали за пять минут. Теперь у нее был готов еще один мешок, лучше прежнего. В результате я обновила гардероб весьма симпатичными вещицами. А если их умело носить, так на вид почти новыми.

Мама между тем продолжала:

— Обязательно короткую юбку. Длинное пальто и короткая юбка — классическое сочетание. Пусть знают наших! И те самые туфли.

Обычно я предпочитаю не вступать с мамой в дискуссии по поводу одежды, но тех самых туфель моя душа вынести не смогла. И не потому, что пользоваться подарком эльфов я считала аморальным. Я уже как-то смирилась с мыслью, что это мои собственные лодочки, о которых я умудрилась забыть. Я даже поняла причину забывчивости — каблук исключал всякую мысль о том, чтобы пройти больше трех шагов.

— Я не умею в них ходить, — напомнила я.

— И нечего тебе на конференции расхаживать, — согласилась мама. — Ты будешь там сидеть, не так ли?

— А дорога?..

— Ты же не собираешься весь путь проделать пешком? А постоять в трамвае ты в них сумеешь. Ты должна появиться на конференции скромная и в то же время загадочно-женственная.

Спорить было бесполезно, и я согласилась, решив на всякий случай выйти пораньше, дабы иметь запас времени на фортели туфель. Таким образом, за час до нужного времени я была практически у института. Теперь свернуть и… нет, особняк вряд ли мог настолько измениться. Куда же я прибрела? Наверное, я перепутала и мне требуется следующее здание… или вот то… или то…

Проплутав полчаса, я поняла, что заблудилась.

Удивляться тут, к сожалению, нечему. Когда я была третьеклассницей, учительница поручила мне позаниматься с двоечницей, живущей со мной в одном доме. По пути я заблудилась, да так, что села в сугроб и заплакала. Слава богу, мимо шли знакомые и меня подобрали, а то сидела бы до сих пор. Ибо, даже повзрослев, я продолжаю держать марку человека, в смысле отсутствия ориентации способного на все.

Времени оставалось в обрез, и я решила спросить дорогу у прохожих. Они энергично посылали меня налево, что, правда, совсем уж не согласовывалось с моими представлениями о сторонах света, однако мои представления весьма часто расходились с реальностью… и я ковыляла на невозможных каблуках, хромая и чертыхаясь про себя, пока моим глазам не предстал Электротехнический институт. Но мне нужен не он! А часы неумолимо тикали, и я с ужасом представляла, как ждет бедная Ирина Сергеевна, а меня все нет да нет…

К сожалению, я из тех людей, кто не обзавелся мобильным телефоном. Администрация города, видимо, в наше существование не верит. По крайней мере телефоны-автоматы у нас большая редкость. Пулей неслась я по улицам, сердце бешено колотилось, ноги подгибались, а каблуки угрожающе шатались. Долгожданная телефонная будка вызвала бурный взрыв эмоций. Второй взрыв последовал, когда автомат проглотил жетон и разъединился.

Дозвонившись, наконец, и наткнувшись вместо Ирины Сергеевны на Игоря, я задала сакраментальный вопрос:

— Игорь, а как до вас добраться? Последовал естественный ответ:

— А где ты?

Я стояла на автобусной остановке, недавно оборудованной по всем правилам мировой цивилизации. Изящный прозрачный павильон был украшен картой города с ярким кружком — «Вы находитесь здесь». Кружок отмечал пересечение двух улиц на Гражданке. Рядом заманчивая надпись — «Ближайший туалет здесь». Ого, на Охте!.. Это другой конец города, можно и не дотерпеть. Если еще добавить, что я пребывала на Петроградской, картина станет совсем полной.

Несколько ошарашенная, я сумела по табличке выяснить название улицы. Оказалось, что я изначально свернула не в ту сторону, а вообще-то нахожусь в двух шагах от института. Таким образом, мое появление произошло не совсем так, как мечталось маме. Я прибежала, когда почти все уже собрались, красная, запыхавшаяся, припадающая на одну ногу, в сбившейся набок шляпке и расстегнутом пальто. Из всех затребованных мамой атрибутов — скромности, загадочности и женственности, — я с грехом пополам могла претендовать лишь на загадочность. Ладно, в конце концов, треть — лучше чем ничего.

Сняв пальто и хорошенько умывшись, я отправилась в конференц-зал. Иностранные гости уставились на меня как на восьмое чудо света. Это мне не понравилось. Чему они так удивляются? Вдруг я, например, спортсменка и именно из этих соображений проделала путь бегом? Они у себя на Западе обожают следить за своим здоровьем, почему я не имею права? И вообще, после умывания я стала выглядеть вполне пристойно, так что нечего меня оглядывать.

По недолгом размышлении я решила, что оглядывают меня все же не по причине пробежки. Что уж говорить, я сильно выделялась среди сидящих в зале, будучи единственным существом, носящим юбку. Я бы даже рискнула сказать, что была единственной женщиной, если б не обнаружила одного индивидуума, чей пол внушил мне некоторые сомнения. Я почувствовала легкие укоры совести — чего мне стоило надеть брюки? — однако осознала, что и в брюках не сошла бы за мужчину, и успокоилась. К тому же я обрадовалась, что узнала ответ на вопрос, почему с трудом обнаруженные мною удобства не имели таблички с обозначением пола. Я воспользовалась ими с опаской, подозревая, что они предназначены отнюдь не для меня. А теперь все стало ясно. Строить ради меня одной лишний туалет как-то глупо, а Ирина Сергеевна наверняка пользуется служебным. Ох, надо мне найти ее и извиниться…

Между тем начались доклады, и я приготовилась внимать. В конце концов, это математика, в ней все понятно и без знания языка.

Как бы не так! «Бу-бу-бу, шшш, бу-бу-бу, шшш», — привычно бубнил докладчик. Я старательно вслушивалась — нет, ничего не поделаешь. «Бу-бу-бу, шшш», хоть ты тресни! Правда, второй докладчик несколько меня развлек, поскольку в его речи я уловила знакомое слово «капибара». Это животное произвело на меня неизгладимое впечатление. Дело в том, что совсем недавно, в августе, наводя глянец на текст сизиса, я случайно увидела передачу про зверя по имени тупайя, отличающегося от остальных полным отсутствием в мозгах извилин. Поскольку глянец на текст наводился с трудом, я почувствовала с тупайей глубокое душевное родство и подбила подруг отправиться в зоопарк, где имелась пара экземпляров.

Жизненные условия обитателей зоопарка расстроили нас, показавшись весьма далекими от совершенства. Хорошо устроилась почему-то одна лишь капибара, которой был выделен огромный загон с бассейном. На фоне остальных животных, ютящихся в тесноте, капибара выглядела прямо-таки «новым русским» и оттого врезалась мне в память.

Впрочем, и второй докладчик меня разочаровал, ибо путем напряженной умственной работы я поняла, что он вовсе не поминал мою любимую капибару, а просто употреблял символ «ка пи с чертой», а черта по-английски произносится «бар».

Некоторое просветление у меня наступало, когда к доске выходили наши. Они, разумеется, тоже пользовались английским, однако это был наш английский, и с ним я не имела проблем.

В обеденный перерыв я бросилась разыскивать Ирину Сергеевну, но той нигде не было видно.

— Игорь, где Ирина Сергеевна? — с замиранием сердца спросила я. Неужели бедная женщина из-за меня вынуждена была сама лезть на стремянку и у нее закружилась голова?

— Ох, — вздохнул Игорь. — Даже не хотел тебе говорить. С ней нехорошо, и мы отправили ее домой отлежаться. Но ты ни при чем, не переживай. Всякий может заблудиться. У нее сердечный приступ.

— Она упала?

— Вроде бы нет. Я сам не понял. Ей что-то примерещилось, наверное, на нервной почве. Ты же помнишь, как она переживала! Но проблемы не очень серьезные, она даже собирается к концу докладов подойти. Тогда ты ей все объяснишь.

Тем и пришлось удовольствоваться. Игорь представил мне подопечного — ученого, которого я обязана развлекать. Я сделала замечательный выбор! Прежде всего, японец прибыл на конференцию всего один, что, естественно, облегчает задачу заманивания в Мариинку. А через минуту выяснилось, что он говорит на нашем английском! Я не смела поверить в свое счастье. Я и не подозревала, что сей чудесный диалект доступен иностранцам, считая его исключительно российской прерогативой. Слава богу, я ошибалась. Мы с Ники (то ли гостя вправду звали Ники, то ли он меня пожалел) прекрасно понимали друг друга. Поэтому я решила сразу брать быка за рога.

— Мариинский театр, — светским тоном начала я. — Киров-балет.

— О! — восторженно ответил Ники.

— Сегодня вечером? — с трепетом продолжила я. Дело в том, что на сегодня у меня были билеты, и пропустить спектакль мне бы ужасно не хотелось, поскольку в роли Джульетты дебютировала очень любимая мною Рита.

— Надо много долларов? — с горечью осведомился Ники. — Если много, иду один раз. Если не много, иду много раз.

— Долларов не много, идем много, — горячо заверила я, и вопрос был решен.

Правда, имелись некоторые трудности, но извещать о них гостя я не стала. Дело в том, что иностранцам в Мариинке положены билеты не простые, а золотые. Золотые во всех отношениях — и по цвету, и по стоимости. Однако правила соблюдаются отнюдь не скрупулезно. Бывают периоды, когда администрация вдруг начинает бдеть и билетерши внимательно изучают входящих, а иногда ни на что не смотрят. Возможно, это как-то связано с театральной мафией. Есть такие парни в кожаных куртках, которые каждый день толпятся у Мариинки и заманивают иностранцев по завышенной цене. Еще не хватало за и без того дорогущие билеты переплачивать — тем более, я знаю театральную кассу с очень честными кассиршами, и уж золотые-то билеты у них можно купить всегда.

Поскольку вопрос иностранцев никогда не представлялся мне существенным, я, разумеется, не помнила, в ходу сейчас строгости или нет. У меня имелись два российских голубеньких билета, один уступлю Ники. Главное, чтобы нас не заловили на контроле.

Я внимательно оглядела потенциального спутника. Что ж, сама потребовала японца, так что жаловаться грешно. Надо быть слепым, чтобы принять его за русского. Среди билетерш слепых нет. Может, выдать Ники за чукчу? Или якута. В общем, за представителя народов Севера. Но тогда прежде всего надо потребовать, чтобы он спрятал хотя бы один фотоаппарат. И цифровую камеру. Что касается одежды, по-моему, одет Ники обычно. Правда, билетерши иногда попадаются крайне проницательные. Я сама видела, как задержали типа, в котором я бы вовек не распознала иностранца, и оказалось, что тот и впрямь не говорит по-русски. Да, а если мой чукча немой? Немому уже нельзя посмотреть балет? Может, у бедного немого чукчи нет других развлечений?..

Разработав версию, я несколько успокоилась, зато принялась терзаться из-за Ирины Сергеевны: не явилась я вовремя, и бедная женщина заболела. Игорь сколько угодно может говорить, что я не виновата, но я-то знаю, что это не так. Вот придет она сейчас и даже не захочет со мной разговаривать.

— Ирина Сергеевна, — робко обратилась я по окончании докладов, убедившись, что она тут собственной персоной и хотя выглядит плохо, зато конечности вроде целы. — Я так виновата! Но я честно пыталась прийти, просто заблудилась.

— Катя, что было, что было! — возбужденно зашептала она. — Идемте, я все покажу.

Она подвела меня к окну.

— Вот, видите? Здесь я стояла на стремянке, чтобы повесить шторы. Слава богу, что у меня кружится голова. Я знаю это и потому крепко держалась. Только это меня и спасло.

— Да что же случилось? — опешила я.

— Они считают, мне примерещилось, — с горечью сообщила Ирина Сергеевна. — Раз я женщина, так сама не понимаю, что несу. А я понимаю! Оно действительно было. Катя, вы-то мне верите?

— Конечно, — поспешно закивала я, крайне заинтригованная. — И как оно выглядело?

— Почти как человек, — подумав, констатировала моя собеседница. — Правда, весь в бороде. И страшный волчий оскал. Как вспомню — кровь стынет в жилах. Но главное — это вой. Катя, вы себе не представляете! До сих пор удивляюсь, почему я не поседела. И почему оно меня не прикончило… Ведь хотело, точно хотело, но в последний момент передумало.

Странное подозрение промелькнуло в моем мозгу при слове «борода».

— Расскажите все как можно подробнее! — попросила я.

Ирине Сергеевне только этого и надо было. Она стояла на стремянке, нервно вцепившись руками в верхнюю ступеньку и удивляясь моему отсутствию, как вдруг прямо за ее спиной раздались ужасающие звуки.

Вой, курлыканье и стоны.

Впрочем, описание не в силах адекватно передать то, что бедной женщине пришлось выслушать. Стоять спиной к неизвестной опасности было страшно, но повернуться — еще страшнее. Особенно учитывая, что для этого надо было выпустить из рук ступеньку. Так и застыла Ирина Сергеевна в оцепенении под жуткое курлыканье чудовища, но монстру этого показалось мало. Он схватил ее, пытаясь свалить со стремянки. Тут-то, обернувшись, она и узрела волчий оскал.

По непонятным причинам злодей, увидев лицо жертвы, оставил свои подлые намерения, взвыл пуще прежнего и убежал. А Ирина Сергеевна с трудом сползла на пол и поняла, что заработала сердечный приступ. Одна радость — вскоре появился Игорь, отправил ее домой и даже клятвенно обещал повесить шторы. И действительно повесил.

Словно ледяная рука сжала мне сердце. Я бросилась к Игорю. Тот стоял в окружении дюжины бубнящих иностранцев.

— Игорь, — задыхаясь, прошептала я, — ты мне очень нужен.

— Но ненадолго, — предупредил он. — Видишь, их у меня сколько!

— Игорь, послушай! Ты ведь знаешь, что случилось с Ириной Сергеевной?

— Она полезла на стремянку, у нее закружилась голова, и ей что-то примерещилось. Но вроде бы она оправилась.

— Ничего ей не примерещилось! — горячо объяснила я. — Она видела моего бородача, понимаешь? Злодея Стэплтона! Он нас перепутал, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — честно ответил Игорь.

Действительно, он ведь не в курсе.

— Помнишь, как у тебя на даче украли мои кроссовки? А подкинули туфли — вот эти, которые на мне? Мы еще обсуждали — мол, кроссовки злодей Стэплтон даст понюхать собаке, сидящей в центре Гримпенской трясины.

— Шутили, — деликатно прокомментировал Игорь.

— Я сама думала, шутка. Но потом за мной стал шляться какой-то бородач. Как Стэплтон за сэром Генри, помнишь? Я даже пыталась пару раз с ним заговорить, да он сбегал. А ты помнишь, что в «Собаке» было дальше?

— Погиб каторжник Сэлдон, — улыбнулся Игорь. — Его перепутали с сэром Генри. И что?

— А то! Шторы должна была вешать не Ирина Сергеевна, а я. Конечно, по лицу нас не перепутаешь… но фигуры у нас похожи, и сзади вполне можно ошибиться. Ее пытался скинуть со стремянки какой-то бородач, понимаешь?! И она бы наверняка свернула себе шею, но он увидел ее лицо и передумал. Ну, что ты теперь скажешь?

Игорь помолчал:

— Знаешь, Катя… перед защитой у всех крыша немножко едет. Ты не переживай. Скоро защитишься, и все снова станет на свои места. А пока перетерпи. Просто не обращай внимания. И лучше не рассказывай такого больше никому, хорошо? А то люди могут не понять.

— Хорошо… — Я понуро побрела к своему японцу. Если уж такова реакция Игоря, страшно представить, как бы среагировал на мою откровенность Юсупов. Наверное, сразу позвонил бы «03» — или какую там службу вызывают к буйнопомешанным?

Ники был так бодр и счастлив, что рядом с ним даже я взбодрилась. По пути в театр он с энтузиазмом снимал все попадающиеся достопримечательности. Признаюсь честно, чаще всего ему попадалась я. То-то мама будет довольна! Светино элегантное пальто и орудие пытки, подаренное мне эльфами, запечатлены на фото и видео и вскоре, надеюсь, проиллюстрируют японцам рассказ о немыслимых красотах Петербурга. Перед входом в Мариинку я лично спрятала в сумку Ники два фотоаппарата и под яростными взглядами клакера Миши и билетной мафии, тщетно пытающейся подсунуть японцу билет по спекулятивной цене, взяла спутника под руку.

Поведение мафии — хороший знак. Получается, сегодня есть шанс провести иностранца с русским билетом, уж мафия-то не ошибется. Теперь главное — уверенность. Надо убедить себя, что я веду немого чукчу. Немой чукча, немой чукча… Билетерша слева излишне раздражительная, так что надо идти направо… ух, проскользнули!

Третий ярус встретил нас привычным многоголосым гулом. Так, чего новенького? Серая дама горько сетует, что бедной Риточке нарочно поставили премьеру на тринадцатое число, а ведь не откажешься! Я лишь пожала плечами, ибо в этом смысле не была суеверна. Подзорные трубы обсуждают вопрос о том, почему во вчерашнем «Лебедином» Олю сунули в четвертую линию, у самой воды, когда она достойна находиться в первой. Полностью с ними согласна. Зубры, как всегда, критикуют всех и вся. Балерину танцевавшую вчера Одетту, они прозвали «падающей звездой», хотя падала она вовсе не каждый раз. Зубры милостиво уверяют, что отнеслись бы снисходительно к ее падениям, если б она хоть немного умела танцевать. По-моему, из женщин они признают лишь Ульяну Лопаткину, а из мужчин Фаруха Рузиматова. Зато Рузиматова любят с такой силой, что этой любви хватило бы на каждого солиста плюс кордебалет. Впрочем, в последнем они не одиноки. В глубине души я считаю, что более гениального танцовщика, чем Рузиматов, просто быть не может и что мне в жизни крупно повезло, раз я имею возможность вновь и вновь на него любоваться. Вслух делать подобные заявления я стесняюсь, поскольку я не видела, например, Нуреева и Барышникова в период их расцвета. А Зубры видели и потому не стесняются.

Скоро начало. Я полезла в сумку за носовым платком, чтобы протереть очки, и автоматически заметила, что он у меня какой-то большой. Наверное, я по ошибке купила мужской… Я встряхнула платок и неожиданно чихнула. В тот же миг чихнул и Ники, а также сидящая рядом со мною женщина. От нашего чиха в воздухе взвилась белая пыль и осела на одежде и волосах.

— Это пудра? — неуверенно поинтересовалась моя соседка.

— Это мел, — покаянно призналась я. — Извините, пожалуйста. Я случайно вытащила тряпку, которой вытираю с доски.

— А… извините за любопытство… а зачем она вам в театре?

— У нас в институте какие-то странные тряпки. Они совсем не вытирают, — пояснила я. — К тому же студенты любят закидывать их на лампочки, а мне оттуда не достать. Поэтому я всегда ношу с собой собственную. Просто забыла вчера выложить ее из сумки.

Тем же вопросом задался и Ники, однако ограниченные языковые возможности не позволяли ему удовлетворить любопытство столь же быстро.

— Что это? — оживленно спросил он.

Как же по-английски «тряпка»… Не помню…

— Это для моей работы, — уклончиво ответила я.

У Ники загорелись глаза. Он тоже работал в Техническом университете, только в Киото, и явно пожелал ознакомиться с русской спецификой.

— Зачем?

— Для доски. Доска должна быть чистой. На доске мел. Мыть.

Не самая изящная из возможных фраз, зато не выходящая за рамки моих познаний.

Ники тщательно изучил тряпку и резюмировал:

— Плохой.

Я обиделась. Плохой ему, видите ли! Я не пожалела рукава от своего старого фланелевого халата, а ему не нравится!.. Ачем я, интересно, должна вытирать с доски? Бальным платьем с кринолином?

— Мой, — с достоинством заявила я.

Японец на время опешил, однако быстро пришел в себя:

— На работе есть новый? Этот бросать?

— На работе нет никакой, — отрезала я. — Этот любимый.

Похоже, я легко справлялась с проблемой ставить японца в тупик. А что, в самом деле! Не живописать же мне ему стучащие доски сдырками, обваливающийся потолок и непишущий мел? Мне не хватит словарного запаса, а ему фантазии.

Слава богу, занавес наконец поднялся, и зазвучала музыка. На площади появляются Монтекки и Капулетти, постепенно завязывается драка. Я очень люблю этот эпизод. Вот Бенволио выхватывает шпагу, удар — и шпага ломается. Да, такое не предусмотрено либретто! Пожалуй, это и впрямь сюрприз тринадцатого числа. Во время всего боя от шпаги Бенволио продолжали отваливаться различные части, усыпав собою сцену и представляя немалую опасность для танцующих.

Я с ужасом ждала, что кто-нибудь споткнется, однако все обошлось. Почти. Ибо в завершение кровавой битвы герой ее, не в силах удержать изувеченное оружие, уронил остаток оного в оркестровую яму — прямо на лысину увлеченного музыкой тромбониста. Тромбонист тут же прекратил игру и схватился за голову. Более того, он отвлек и своих соседей из группы духовых инструментов, с яростью повествуя им о случившемся.

Разумеется, слышно мне этого не было, но жесты пострадавшего, почти выпрыгивающего из оркестровой ямы на сцену, чтобы ткнуть в Бенволио пальцем, наводили именно на подобные мысли. Сразу скажу, что тромбонист манкировал своими обязанностями до конца спектакля, а при выходе артистов на поклон то гневно грозил своему обидчику кулаком, то нежно поглаживал собственную лысину.

Однако на этом сюрпризы не кончились. Действие второй картины происходит в спальне Джульетты. Вот снова поднимается занавес, и вместо привычных гобеленов я вижу… нечто. Кубическое и круглое. Разное. Странное. С шестеренками. Рита прекрасно танцует на фоне шестеренок, только мои мысли, к сожалению, упорно возвращаются к вопросу о том, с чего вдруг осовременили декорации и почему я об этом не знала.

В разгар моих терзаний с потолка падают полагающиеся гобелены, и я с облегчением понимаю, что работники сцены просто-напросто не успели вовремя опустить задник и то, что я узрела, не декорации, а механизмы. Какая Рита молодец! Другая бы на ее месте растерялась, а она хоть бы хны!

После случившегося уже ничто, казалось, не могло меня удивить. Ну появилась на балу кошка. Почему бы и нет? Может, у них в Вероне полно мышей. Кошка Мариинки вообще гуляла сама по себе. Где я ее только не встречала! В «Жизели» на кладбище — это еще ладно, в конце концов, она ведь не какая-нибудь персидская, а типичная уличная, ей на кладбище самое место. Парадокс состоял в другом. Из всех артистов почему-то наиболее нервно относился к ее появлению боготворимый мною Фарух Рузиматов, и именно его она предпочитала посещать. В прошлый раз она вышла во время его вариации в одном из балетов Баланчина. Балет проходит на фоне нарисованного богато изукрашенного театрального зала, и кошка, чего скрывать, абсолютно с этим залом не вязалась.

Между тем испытания Ритиных нервов продолжались. Вот Джульетта выпила сонное средство, легла на кровать и словно умерла… сейчас должен задернуться полог, чтобы скрыть ее от посторонних глаз… да быстрее же, ей не выдержать долго в такой позе… полог активно шевелится, однако задернуться не может. Заело механизм! Ну, это тринадцатое число! И наконец, я вижу, как из недр девичьей кровати высовывается жилистая мужская рука и ловко задергивает многострадальный полог.

Но кульминация поджидала нас в конце. Ромео видит в склепе якобы мертвую Джульетту и принимает яд. Джульетте, очнувшись, положено заколоться кинжалом возлюбленного… и тут я замечаю, что кинжал-то он забыл! Ему-то что, принял свой яд и умер, а как теперь быть несчастной Рите? Остаться в живых, посрамив Шекспира? Но она не из таких. Она с искренним трагизмом оглядывается по сторонам в поисках подходящего орудия и, ничего не обнаружив, трогательно убивает себя кулаком.

Несмотря на все накладки, я посчитала спектакль весьма удачным. Были моменты, когда у меня просто замирало сердце. Смущало одно — как воспринял произошедшее Ники. Они ведь на Западе (в смысле, на Востоке) совсем другие. Если он возмущен техническими неполадками, то не захочет пойти сюда завтра, и мне придется вечером с ним гулять. А ведь завтра обещан Рузиматов…

— Вам понравилось? — неуверенно спрашиваю я и вдруг вижу, что и на лицах японцев могут выражаться знакомые мне чувства. Восторга и потрясения. Он отвечает коротко:

— Это счастье.

— Небольшие ошибки были потому, что… — робко пытаюсь я оправдать любимый театр, и Ники гневно возражает:

— Ошибок нет!

Представьте себе, он ничего не заметил!

Разумеется, следующий вечер мы провели в тех же стенах. Танцевал Рузиматов. Вот это и правда счастье! Каждый раз после его выступления мое мнение о мужском поле повышается настолько, что я даже думаю: а неплохо бы мне влюбиться. Не в Фаруха, разумеется, но тем не менее…

В тот вечер давали «Шехерезаду». Партию Зобеиды исполняла Юлия Махалина — балерина, отличающаяся воистину неистовым темпераментом. Еще ее отличает статная красивая фигура.

— Полцентнера! — негодовала старая зубриха. — Он надорвется! Я надеюсь, он упростит поддержки.

Надо учесть, что поддержки тут несложные, к тому же для всех остальных артистов зубры считали хореографический текст святыней и негодовали, если кто-нибудь его хоть немного менял. А Рузиматову можно. Он гений. И я была согласна с тем, что грех использовать человека, умеющего летать, для подъема тяжестей.

«Шехерезада» прошла чудесно. Я всегда считала Махалину лучшей из Зобейд и искренне порадовалась, что чаще всего она находится очень близко к партнеру, так что я могу одновременно видеть обоих. А то пришлось бы мне либо зарабатывать расходящееся косоглазие, либо пропускать все ее танцы, что было бы обидно, но неизбежно, ибо мысль оторвать взгляд от Рузиматова мне в голову не приходила. Еще бы! Он танцует так, словно его вызвал к себе Господь Бог и сказал: «На завтра назначен конец света. Но, если ты сумеешь заставить зрителей глубоко чувствовать, возможно, конец света будет отменен». Вот Фарух и выплескивает свою энергию, не жалея — словно в последний раз.

Ники был в восторге. Его благодарность за Мариинку была столь велика, что он даже подвигся на изучение моих научных результатов и на весь театр по-английски вещал, что результаты мои — чистое золото и я должна получить за них много-много йен. Вот вам шестой способ обогащения — пожалуй, самый нереальный. Однако нереальность его понимала лишь я, окружающие же бросали на меня уважительные взгляды, а клакер Миша даже открыл рот в ожидании, что меня на его глазах тут же засыпет валютой.

На следующий день во время конференции меня подозвал к себе Юсупов.

— Мне о вас кое-что сказали, — мрачно сообщил он.

Я замерла. Ну, сейчас мне достанется! Помимо того, что я таскаю Ники в Мариинку, я знала за собой еще по меньшей мере два греха. Я пропустила несколько докладов, поскольку в эти часы работала. И я отвратила от конференции своего коллегу. Ну, не то чтобы отвратила… Это был бывший юсуповский однокурсник, преподающий сейчас в одном со мной институте. Он сомневался, стоит ему посещать наше научное мероприятие или нет, и обратился за консультацией ко мне, я же в порыве искренней доброжелательности все подробно ему описала, начиная с «бу-бу-бу, шшш» и кончая несбывшимися надеждами на капибару В итоге он заявил, что идти на конференцию совершенно излишне, ибо после моего рассказа у него полная иллюзия, что он там уже побывал.

Неужели Юсупов позвонил ему и проведал о моем коварстве? Потому что я не верю, что на меня нажаловался Ники.

— Мне сказали, — продолжал между тем Юсупов, — что вы водили Ники на балет.

— Я думала, ему интересно… — вздохнула я.

Мой шеф тоже вздохнул:

— Не расстраивайтесь! У иностранцев другой менталитет. Понять их невозможно. Я вот возил немцев гулять в Ломоносов, а сегодня собирался гулять с ними по Каменному острову. Так, представьте себе, они заявили, что предпочитают театр! Этот ваш Ники просто заморочил им головы.

Я с облегчением улыбнулась. Вообще-то, учитывая, что шли непрерывные дожди с сильным ветром, я вполне понимала иностранный менталитет, обладатели коего предпочитают в такую погоду проводить время в помещении. Не понять их мог лишь Юсупов, помешанный на пеших прогулках.

— Короче, вы их всех должны сегодня отвести в Мариинку. Ну, почти всех. Человек тридцать. Ники их убедил, что побывать в Петербурге и не посмотреть Кировский балет — преступление. Придумал же такое!.. Я вот ни разу за последние двадцать пять лет там не был и просто счастлив.

— Люди бывают разные, — вежливо заметила я и, пока шеф не нашел, что возразить на столь мудрую сентенцию, добавила: — Но у меня, разумеется, нет тридцати билетов. И приобрести их без переплаты в день спектакля невозможно.

— Долларов по двадцать они заплатят. А больше — вряд ли. Математики все же не миллионеры.

— Значит, надо действовать через распространителей, — объяснила я. — У меня есть одна знакомая, она поможет.

Легко себе представить возмущение билетной мафии, прибывшей в свое обычное время и обнаружившей, что ей перебежали дорогу! Я гордо возглавляла свою команду из двадцати девяти немых чукч… Впрочем, не стоит преувеличивать, ведь за чукчу я выдавала только японца, а остальные математики изображали самых обычных немых россиян.

Правда, дела чуть не испортил Ники, в пароксизме восторга залопотавший по-английски о чуде, которое всех ждет, и о том, что теперь они до конца жизни не сумеют со мной расплатиться, однако я строго цыкнула на него: «Не говорить!» — и он ошарашенно умолк, лишь робко поинтересовавшись: «Почему?»

Я хотела было объяснить ему, что в присутствии билетерши он — немой чукча, но обнаружила, что в моем небогатом иностранном лексиконе нет нужных слов. Не исключаю, что это к лучшему. Кто знает загадочный японский менталитет? Может, японцы не хотят становиться немыми чукчами?..

Нас опять пропустили через контроль без проблем. Видимо, капельдинеры третьего яруса так ко мне привыкли, что не обращали на меня и моих спутников ни малейшего внимания. Зато в прошлом году, когда мы с Машей ходили на лишний билетик и один замечательный незнакомец подарил нам бесплатный пропуск в ложу бенуара, нас пытались в эту ложу не пустить, уверяя, что мы должны отправляться к себе на третий ярус. Да нам и самим было странно сидеть так низко, поэтому Маша, верная себе, прокомментировала: «Мы сегодня низко пали».

Через пару дней после коллективного посещения конференцией математиков Мариинки Ники не без смущения признался:

— Извините, но я сказал Юсупову, что мы с вами были в Русском музее.

Несколько ошарашенная, я пожала плечами, и Ники счел нужным добавить:

— Он все время спрашивает, куда вы меня водили, и я вспомнил, что у вас есть Русский музей. А то мне кажется, Юсупов почему-то недоволен.

— Давайте и впрямь сходим туда сегодня, — предложила я.

— А… — замялся мой подопечный, — а как же балет? Мне ведь через неделю уезжать… дней осталось так мало…

— Сегодня в театре выходной, — снисходительно объяснила я неофиту, и мы отправились в музей. В метро Ники с ужасом поинтересовался у меня, всегда ли в нашем транспорте так много народу, и я честно ответила, что в некоторые часы народу куда больше. А еще уверяют, что японские города страдают от перенаселения!

В Русском музее Ники ждало другое потрясение. Сперва он заинтересовался бюстом Петра Первого, я кратко поделилась сведениями о нем и почему-то вставила, что часть историков полагают, будто он был отравлен своей женой, Екатериной Первой, портрет которой весьма кстати висел совсем рядом. Посмотрев на годы ее жизни, мой спутник констатировал, что умерла она очень рано и, наверное, тоже не своей смертью. Я не стала спорить, и мы перешли к Петру Второму, скончавшемуся от того, что я уклончиво назвала словом «инфекция», решив, что иностранцу сойдет и это.

Потом я мельком коснулась трагической судьбы Анны Леопольдовны и ее детей. Следующим на очереди оказался Петр Третий, убитый по приказу собственной жены Екатерины Второй в борьбе за престол.

Бедный Ники с каждым моим новым сообщением все мрачнел. Несколько утешив его тем, что Екатерина умерла самым что ни на есть естественным образом, я осветила короткое царствование Павла, задушенного не без потворства сына Александра.

Именно в этот момент мой несчастный спутник сломался и попросил не просвещать его далее относительно истории российских царей, а то ему становится не по себе. А я-то намеревалась поделиться предположением о том, что Николай Первый отравился, и живописать гибель Александра Второго от рук террористов! Что интересно, японская литература всегда производила на меня впечатление необычайной жестокостью. Кто б мог подумать, что сами японцы при этом столь мягкосердечны?

Оставшиеся до отъезда Ники дни мы уже не баловались всякими там музеями, дружно предпочитая театр. Однажды мы даже посетили оперный спектакль — «Пиковую даму», поставленную незабвенным Юрием Темиркановым в период, когда он был главным дирижером Мариинки. Светлые были времена! В те дни на оперу мы рвались не меньше, чем на балет, особенно же, конечно, наслаждаясь двумя шедеврами — «Пиковой» и «Онегиным».

Теперь, по прошествии времени и в отсутствие темиркановского пригляда, оба спектакля несколько утратили свое неповторимое очарование безукоризненности ансамбля и обросли привычными штампами. Тем не менее «Пиковую» с Марусиным я старалась не пропускать. Он пел с тем же накалом, с каким делал это на премьере, и доводил меня буквально до головокружения. Я словно сама вместе с ним мечтала узнать три волшебные карты в жажде выиграть столько денег, чтобы забыть об умеренности гордой нищеты. Тем более что последняя проблема была мне в данный момент весьма и весьма близка.

— Вот и седьмой способ обогащения, — заявила я вечером после «Пиковой» Маше, в очередной раз у нее ночуя. — Узнать три карты и сыграть в фараон.

— И много ты приобретешь? — возразила моя разумная подруга. — Рассуди сама. Герман поставил на кон сорок тысяч. Выиграв в первый раз, он получил вместо них восемьдесят. Во второй — сто шестьдесят. Пределом его мечтаний было выиграть и в третий, то есть получить триста двадцать тысяч вместо сорока. Так?

— Так.

— В итоге он мог бы увосьмерить свое состояние. Конечно, это приятно, однако тебе вряд ли бы существенно помогло. У тебя какое состояние?

Я подсчитала наличность в кошельке, затем умножила на восемь. Да, это не спасет отца русской демократии…

— Надо рассуждать иначе, — предложила я. — Знай я три карты, я бы назанимала как можно больше денег, увосьмерила эту сумму, а потом вернула то, что одолжила. Хотя даже все мои знакомые в совокупности не одолжат мне столько, чтобы увосьмеренная сумма сделала меня богатой. Сейчас разница между богатством и бедностью отнюдь не в восемь раз. Напрашивается вывод, что во времена Пушкина контрасты в России были куда меньше.

— Не переживай, — успокоила меня Маша. — Дарю тебе очередной способ обогащения. В тебя влюбится новый русский и забросает всеми мыслимыми и немыслимыми материальными благами.

— Это ты не сама придумала! — преодолев оторопь восторга, выдавила я. — У тебя бы фантазии не хватило.

— Не сама, не сама… — засмеялась Маша. — Нам почему-то пришла по почте реклама книг из серии «Русский бестселлер». Вот один из романов и посвящен истории того, как в обыкновенную девушку влюбился новый русский и забросал ее всеми мыслимыми и немыслимыми материальными благами.

Я задумалась. Вообще-то, идея насчет материальных благ грандиозная. У меня, например, совсем износилось зимнее пальто, а зима не за горами. И в зимних сапогах трещина на подошве. Лучше бы этот новый русский поторопился и успел забросать меня пальто с сапогами, пока не грянули морозы. А то я заболею и подутрачу привлекательность.

Хотя с чего мне заболеть? Пальто как было теплым, так и осталось, только подкладка протерлась. И сапоги вполне приличные. Поставь новую подметку — и вперед. Поэтому не стоит требовать от потенциального влюбленного слишком многого. Ему вполне достаточно забросать меня подкладками и подметками. Надеюсь, это его не обременит. А вместо пальто и сапог я лучше попрошу забросать меня сухим, хорошим мелом, удобными тряпками и нормальной, большой доской.

Мне стало грустно. Нет, ни один мужчина не выдержит такого обилия требований! Пожалуй, со светлой идеей придется распрощаться. А жаль. У меня как раз есть один знакомый новый русский. Мы с ним весьма тесно общались в детстве, когда мне было пять, а ему десять. Как сейчас помню, он заключил со мной пари на кусок торта и проиграл, а торт зажилил. Так что даже в те времена у него уже были подходящие задатки. Правда, он женат, но я лично не понимаю, почему штамп в паспорте должен помешать человеку забросать меня сухим мелом.

— Слушай, — вдруг озарило меня, — а может, роман обо мне? Меня уже забросали туфлями на шпильках.

— Очень может быть, — кивнула Маша. — Так что жди, скоро он раскошелится и полностью обновит твой гардероб. Правда, не знаю, как ему удастся это осуществить. Он ведь согласен только на обмен, забирая старые вещи. Очень тебе советую начать ходить в баню. Тут-то он не упустит своего шанса. Вернешься — а в твоем шкафчике такое…

Я, кстати, попыталась поделиться с Машей историей про покусившегося на мою жизнь бородача. Маша не отличается деликатностью Игоря и от моего рассказа лишь тихо ржала.

Конференция завершилась, Ники, сообщив, что его существование озарилось благодаря мне новым светом, уехал, а я вернулась к повседневной жизни.

Правда, после его отъезда время от времени в моей квартире раздавался телефонный звонок и очередной немой чукча по-английски извещал: «Вам привет от Ники. Он сказал, что вы можете показать мне Киров-балет». И я привычно вела восхищенного японца в театр. Так что скучно мне не было.

Впрочем, человеку, знакомому с Кубиковым, просто некогда скучать. Как выяснилось, этот несчастный умудрился накопить долгов за те два месяца, которые занятия в его группе вела не я. Долгов, разумеется, не в смысле денег, а в смысле несделанных работ. Началось все с его невинного вопроса, может ли он сдать мне индивидуальное расчетное задание.

Индивидуальное расчетное задание, или сокращенно ИРЗ, это некая трудоемкая, однако несложная работа, задаваемая студентам на дом. Мне не очень хотелось ею заниматься, поскольку по негласным законам кто выдал задание, тот его и проверяет, и я опасалась, что дама, которую я замещаю, приехав, обидится, что я взяла на себя ее функции. Но, разумеется, если по каким-то соображениям приезда дамы дожидаться нельзя, мне придется разбираться самой.

— И до какого числа вам требуется это задание сдать? — осведомилась я.

— У-у-ы, — с выражением пожаловался Кубиков. — Вчера был в деканате… блин-блин-блин… сказали, последний срок… у-у-ы… — сегодня.

Я пожала плечами и протянула руку:

— В таком случае, давайте его сюда, я проверю.

— У-у-ы? — опешил мой ученик. — Я его сделал… блин-блин-блин… дома… но взять с собой… у-у-ы… мне в голову не пришло.

— Боюсь, вы переоценили мои телепатические способности, — не выдержала я. — Я не способна проверить вашу работу заочно.

Группа захихикала, а Кубиков почесал голову. Глядя на него, в порыве удивительной прозорливости я решила уточнить:

— Так у вас не сдано только ИРЗ? — Да.

— А что у вас сдано?

— Ничего, — с достоинством заверил Кубиков.

— Так, значит… значит, у вас еще не написаны две контрольные и не сдан коллоквиум?

Лишь удивительная культура удержала меня от того, чтобы горестно не добавить: «У-у-ы… блин-блин-блин».

А мое наказание недоверчиво пробурчало:

— Что, они тоже… у-у-ы… были?

— Были, Кубиков, — кивнули студенты. Кубиков вынужден был смириться с фактом и ушел.

На следующий день меня подкараулила его мать. Начала она дипломатично:

— Простите, Екатерина Игоревна, что я забыла поздравить вас с седьмым ноября.

Я вежливо кивнула, решив не уточнять, что прощения скорее следовало просить за то, что два месяца назад она отказывалась со мной даже здороваться.

— Вообще-то я хотела поговорить с вами о моем сыне, — перешла к делу мать Кубикова.

— Я догадалась, — не стала скрывать я.

— Он забыл сегодня ИРЗ. Я поправила:

— Он забыл его вчера.

— Сегодня тоже. Я как раз собираюсь ехать за заданием домой.

Нет, это слишком даже для Кубикова! Два дня подряд забывать взять с собой задание, от которого, можно сказать, зависит твоя судьба! Я пожалела, что живу не во времена Петра Первого, который хорошо платил за пополнение его любимой Кунсткамеры. Да за такой экспонат, как Кубиков, я получила бы целую кучу денег! Вот и девятый способ обогащения.

Впрочем, чего греха таить. Сейчас такие времена, что в Кунсткамеру скорее следует сдать единственного студента в группе, который делает все домашние задания и пишет контрольные с первого раза. А его я не сдам ни за какие миллионы. Без него будет совсем тоскливо.

Отвлекшись от речей моей мучительницы, я очнулась лишь после фразы:

— Вы бы зачли ему все авансом. А потом позанимались бы с ним дополнительно. За очень, очень хорошую плату!

«Способ номер десять», — машинально отметила я, вслух возразив:

— Я не могу заниматься за деньги с тем, кто учится в моей группе. Это некорректно.

— Но это будет нашей с вами маленькой тайной, — шепнула мать Кубикова. — Он мне сказал, у вас что-то не так с телевизором. Он не принимает программы на расстоянии. Вам обязательно нужно купить новый!

Я вытаращила глаза. Интересно, откуда у Кубикова подобные сведения? У меня и впрямь телевизор старый, без пульта, зато с кнопками для программ. Кнопок восемь, а программ сейчас куда больше. Но как до этого докопался Кубиков? Он что, телепат?

Слово «телепат» напомнило мне мою недавнюю фразу об отсутствии телепатических способностей, и я поняла, откуда Кубиков взял пресловутый телевизор… Ой, права Настя, уверяя, что со студентами ни в коем случае нельзя острить! Она ведь предупреждала, что это не доведет меня до добра. Теперь окажется, что я требовала с бедного двоечника взятку в виде телевизора.

В театр я в тот вечер пришла усталая как собака и тут же решила поделиться своими проблемами с Машей.

— Слушай, я тебе говорила, что у Кубикова сложности с ИРЗ?

— ИРЗ — это диагноз? — живо заинтересовалась моя подруга.

Я быстро просветила ее по этому поводу и рассказала про плачевные результаты своей сегодняшней деятельности. Плачевность состояла в том, что привезенное энергичной матерью ИРЗ оказалось сделанным неверно, а от моего настойчивого предложения попробовать написать контрольную злой Кубиков отказался. В итоге сын меня, как всегда, оплевал, а мать явно готова подкараулить с ножом в темной подворотне.

— А взятки я брать не хочу, — честно призналась я. — Почему — не знаю. Наверное, это предрассудок?

— Несомненно. Типичный пережиток социализма. В конце концов, раз тебе платят такую странную зарплату, значит, подразумевают другие доходы?

Я взбодрилась.

— Вот способ номер одиннадцать! Мне надо подать объявление в газете, что я частным образом готова заниматься с учениками. Говорят, на этом неплохо зарабатывают.

— Зная тебя много лет, — вздохнула Маша, — не сомневаюсь, что первым, кто придет по твоему объявлению, будет налоговый инспектор с квитанцией на штраф. Он же будет последним.

У меня не нашлось возражений, и я обреченно кивнула.

Двенадцатый способ обогащения мне подсказала Даша — женщина, с которой я познакомилась на ФПК. На очередном занятии по фонационному тренингу она загадочно шепнула мне на ухо:

— У меня для тебя потрясающая новость! На перемене объясню.

В результате все полтора часа я мычала, стонала и жужжала в состоянии такой заинтересованности, что наконец-то удостоилась похвалы преподавателя. Едва нас отпустили на перерыв, я бросилась к Даше.

— Ну!

— Читай! — гордо возгласила она и протянула мне бесплатную газету, загнутую на листке с объявлениями о работе.

Я быстро пробежала лист глазами. «Молодой человек окажет сексуальные услуги женщине, сумеющей обучить его разговорному английскому»… нет, это не для меня, хотя идея потрясающая… «Требуется секретарь-референт, знание английского и компьютера, рост не менее метра семидесяти пяти, объем груди не менее»… тоже не годится… я живо себе представила, как в офисе один из начальников проверяет знание компьютера, а второй измеряет грудь… Нет, мне нельзя читать бесплатные газеты, я слишком смешливая… так, «требуется некурящий программист»… «мы научим вас зарабатывать деньги!». Ха-ха, хотела бы я на это посмотреть! «Жен. выгодно»… предлагают выгодно жениться? Или выгодного жениха? Или просто извещают, что выгодно быть женщиной? «Агент, подарки»… они специально, что ли, ради меня придумывают такой бред? Не выдержав, я принялась хихикать.

— Ты что? — удивилась Даша.

— А что? — в свою очередь удивилась я. — Ты разве принесла мне это не для смеха?

— Какой еще смех? Это ведь просто чудо!

— Что? — уточнила я.

— Да то, как это объявление к тебе подходит. Мне стоило прочесть, и я сразу прямо-таки увидела тебя. Это просто твое описание!

Я снова проглядела газету и неуверенно предположила:

— «Жен. выгодно», да?

Честно признаюсь, я всегда полагала, что женщиной быть выгоднее, чем мужчиной. Ну если не выгоднее, то, по крайней мере, приятнее.

Даша улыбнулась:

— Ты, как всегда, шутишь…

— Я, как всегда, серьезна, — возразила я. — Только ничего не понимаю.

Вздохнув, Даша отобрала у меня газету и громко и звучно, так, как нас учили на занятиях, с выражением прочла:

— «Требуется некурящий программист, с опытом работы в системе „Виндоуз“, до двадцати пяти лет, энергичный, высшее, разговорный английский. Оплата по договоренности».

С любопытством выслушав сей интересный спич, я поощрительно кивнула: — Ну!

— Что «ну»?! — возмутилась Даша. — Не притворяйся, что ты ничего не заметила. Это ведь вылитая ты!

Я опешила. Прежде всего, я как-то изначально решила, что речь идет о мужчине, и отмела себя уже по признаку пола. Ладно, пол и впрямь не указан. Дальше…

— Ты ведь не куришь, — проницательно заметила моя подруга.

— Но я и не программист! — строптиво возразила я.

— Ты математик. И сама рассказывала, что в университете изучала программирование.

— Но не систему «Виндоуз»! И опыта работы у меня нет.

— Наберешься на месте. Человек, разобравшийся в алгебре, программирование осилит шутя.

С этим утверждением я была согласна и потому предпочла придраться к другому:

— Мне, к сожалению, слегка за двадцать пять…

— По виду не догадаешься, — отрезала Даша.

— А… а энергичный? — все слабее протестовала я. — И разговорный английский?

— Все это — несущественные мелочи. Главное — в основном это просто твой портрет. И оплата по договоренности. Значит, очень высокая. А тебе как раз нужны деньги. На банкет после защиты.

— По договоренности — не значит «высокая». Это значит — как договоришься. По-твоему, я как договорюсь?

Мой вопрос осадил Дашу на полном скаку.

— Да, пожалуй… ты вряд ли договоришься на нормальную сумму… вот обидно-то! Ведь в остальном — ну вылитая ты…

И она сочувственно обняла меня за плечи. Таким образом, двенадцатый способ обогащения отпал.

Что интересно, на тринадцатый и четырнадцатый меня тоже подвигла бесплатная газета. Вообще, эти полиграфические шедевры стали в последнее время моим любимым чтением. Жизнь какая-то пошла тяжелая, политические и экономические новости в основном печальны, а тут такой простор для смеха. Я смело могла приниматься за любой раздел, будучи уверена, что уже через две минуты захохочу. А смех, говорят, заменяет сметану. Согласитесь, удивительная экономия! Учитывая стоимость молочных продуктов, очевидно, что обогащение по способу номер тринадцать на сметане проходит невероятными темпами!

Особенно я любила развлекаться газетами во время контрольных работ. Студенты пишут, а я приглядываю за ними вполглаза и сдавленно хихикаю. Не знаю, что они обо мне при этом думают, и, пожалуй, рада, что не знаю. Честное слово, я вовсе не хочу над ними издеваться и предпочла бы хихикать незаметно, но как удержаться, обнаружив, например, рекламу «Русские народные пиявки»? Стоит вдуматься в это словосочетание, и заряд веселья обеспечен на целый день.

Впрочем, наибольшей моей любовью пользуется раздел с объявлениями колдунов. «Приходи ко мне, иначе ты можешь совершить жестокую ошибку, о которой будешь потом жалеть всю свою жизнь! Дорогой, ты самый лучший, раз ты пока еще не оставил семью…» После «пока еще не оставил» я уже начинаю стонать от восторга, как мой попугайчик во время пения Марусина. А ведь это всего-навсего пишет колдунья ограниченного действия, занимающаяся исключительно «реабилитацией мужчины и женщины». Дальше будет лучше! «Я изменяю ваши судьбы! Архетипы приходят из бездн бессознательного. Невежественные люди называют их эгрегорами». Как приятно узнать, что я не невежественна и эгрегорами в жизни никого не называла. «Некоторые считают, что умение ходить по стеклам решает все проблемы в жизни…» Хотела бы я познакомиться с этими некоторыми, интересная у них, должно быть, жизнь. «Он поговорил со мной — а у меня камни из желчного пузыря на третий день вышли…» «Вам откроются тайны ясновидения и эротического гипноза…» «Консультации по вопросам бизнеса, здоровья, сельского хозяйства и кинологии…» «Баба Анюта мне ровно сестра…» А вот и описание младенца, говорящего «баба» и указывающего на обложку новой книги бабы Анюты… Любопытно, будь книжка старой, умный ребенок стал бы на нее указывать? «Прилепил я портрет целительницы на спину, и все болезни как рукой сняло…» «Излечение алкоголизма по фотографии без ведома пациента…»

Как раз последнее объявление и навело меня на мысль о способе обогащения номер четырнадцать. Глядя на пыхтящих над заданием студентов, я так и узрела на первой полосе газет собственное изображение с красочной надписью: «Обучение высшей математике по фотографии без ведома обучаемого». И — толпы заботливых родителей, несущих мне фотографии своих чад вместе с приличествующей платой, а впереди — кто же как не мать моего незабвенного Кубикова! И вот я собираю полные залы… благодарные пациенты рассказывают со слезами на глазах: «Вчера мой сын не умел сложить два и два, а сегодня легко берет интегралы». И младенец пухлым пальчиком указывает на мой сизис, а любящие бабушки ночью тайком подкрадываются к спящим внукам и прилепляют им на спину мое фото. О сладостные картины!..

Не знаю, что меня остановило. Скорее всего, старомодное воспитание. В результате на практике я почему-то упорно применяла способ обогащения номер пятнадцать, теоретически очень эффективный, а реально приносящий весьма странные плоды.

Способ состоял в следующем. Если, например, после работы я намеревалась пойти в театр или в Математический институт, в перерыве мне вроде бы следовало поесть. Поэтому я заходила в кафе, внимательно изучала цены, прикидывала стоимость обеда и, придя к выводу, что все невыносимо дорого, с достоинством удалялась.

Итак, мною была сэкономлена определенная сумма. Подобную процедуру я повторяла по несколько раз, причем, разумеется, сэкономленные средства складывались. Таким образом, за вечер мне случалось сэкономить до половины зарплаты. В результате я чувствовала себя вправе что-нибудь истратить и покупала очередные билеты в Мариинку, в связи с чем денег в кошельке становилось не больше, а меньше. Но ведь главное — ощущение, правда? Я ощущала себя изрядно обогатившейся.

Если вас интересует, откуда в моем кошельке взялись-таки деньги, спешу вас порадовать — мне выдали мою магнитную карту. А магнитную карту коллеги — нет. Хотелось верить, что по возвращении из Штатов коллега мне все-таки заплатит.

Между тем день защиты все приближался. Проблемы нарастали, словно снежный ком. Во-первых, у меня все еще не было справки о сдаче кандидатского минимума. Остальные документы были, а справку мстительная дама из отдела аспирантуры упорно отказывалась выдавать. Это мне-то, сумевшей для одной из бумаг вызнать таинственный код, которым следовало оную бумагу пометить!.. Код этот я выспрашивала долгие недели, его никто не помнил, меня посылали из кабинета в кабинет, пока не выяснилось, что всего-то дел — написать «OKJTO СОРТО 2068379 1140 ОКОНХ СООГТУ 92102 3905». Не запомнить такой мелочи — даже смешно!

Второй проблемой стал банкет. Деньги на проведение последнего я заняла у Игоря, оптимистично утверждающего, что мне вот-вот придут доллары за статью, с них-то я и отдам долги. Место банкета было определено однозначно — это Математический институт, где мне предстояло защищаться. Что касается меню, то я, учитывая материальные трудности, ограничилась бы если не тремя корочками хлебца, то чем-то легким. Но моя радушная мама встала стеной и заявила, что голодным от нее не уйдет никто и что она лучше согласится продать себя в рабство, чем из экономии сделать бедный стол.

Решив не уточнять вопрос о том, кто именно прельстится ею в качестве рабыни и сколько неизвестный благодетель предполагает заплатить, я вздохнула и согласилась. В результате мы начали делать запасы, и запасы эти все росли, постепенно заполоняя кухню. В какой-то миг, когда я обозревала внушительную кучу еды и питья, на меня нашло озарение.

— Слушай, — поинтересовалась я, — а как мы это повезем?

— На трамвае, на метро, а потом пешком, — охотно объяснила мама.

Я хмыкнула. Мама пожала плечами, приподняла пару сумок и задумчиво призналась:

— Тяжеловато…

— За один присест нам этого точно не дотащить, — предупредила я.

— Значит, часть привезем заранее. Накануне.

— И куда положим? В зал заседаний? Там вечно толчется народ. Кто-нибудь решит, что это эльфы принесли им подарок, и съест. А что не съест, унесет домой.

Смутить мою маму было нелегко:

— Ничего! У нашего знакомого нового русского офис как раз рядом с Математическим институтом. Мы отнесем спиртное к нему накануне, а перед самой защитой заберем.

— А он не выпьет? — с подозрением спросила я. О нравах новых русских я имела весьма смутное представление.

— Не выпьет, — твердо обещала мне мама. — Я знакома с его родителями. Он их боится. Я тоже.

Последний довод меня убедил, и мы остановились на данном варианте.

Дальше — больше. Все мои знакомые почему-то сочли своим долгом рассказывать мне различные страшилки — разумеется, о диссертациях. Ну, трагическую историю о моем однокурснике, у которого два года назад непосредственно на защите обнаружили ошибку, в связи с чем он не защитился до сих пор, я пережила легко. Чтобы вникнуть в мой сизис, не хватит жалкой пары часов. Дай бог, если хватит пары месяцев. Так что желающим уличить меня в неточностях придется потрудиться.

Большее впечатление на меня произвело сообщение коллеги о том, как вдень защиты, пребывая в прострации, она потеряла папку с документами. На повторный сбор бумаг ушло полгода.

А окончательно меня доконала соседка, преподающая начертательную геометрию. Она живописала, как при попытке на защите повесить на доску плакат она упала и очнулась в больнице, сломав четыре ребра и навечно отбив почку. Самое возмутительное, что защиту ей не зачли. Соседка посоветовала моей маме стараться не оставлять меня одну и постоянно поддерживать под руку во избежание эксцессов.

Из всего услышанного я сделала вывод, что речь, которую мне следует произнести, необходимо выучить наизусть, ибо я, похоже, буду не в себе и если не сумею действовать автоматически, то не сумею никак и умолкну на середине фразы.

Кому при этом повезло, так это моему попугайчику Кешке. Он обожает, когда с ним разговаривают, поэтому я сажала его к себе на плечо и просвещала в вопросе многомерных локальных полей. Он слушал с упоением, а кое-что даже повторял. Ручаюсь, что другой столь сведущей в алгебре птицы не отыскать на всем белом свете. Если б я его меньше любила, могла бы продать за бешеные деньги и обогатиться. Под номером шестнадцать…

Вот от этого увлекательнейшего занятия и оторвал меня майор Миронов. Теперь он сидел передо мной, и признаюсь честно, в качестве слушателя сильно проигрывал попугайчику. Взгляд его выражал вовсе не внимание и восторг, а скорее некоторую осоловелость. Словно я уже тружусь в качестве математика-колдуна и слегка загипнотизировала клиента, чтобы легче было с ним работать.

С гордостью за нашу милицию должна отметить — стоило мне смолкнуть, майор довольно быстро пришел в себя.

— Это все? — голосом, в котором явственно звучала надежда, уточнил он.

Подумав, я объяснила:

— Вы меня просили так: все, что связано с Мариинским театром, все, что связано с иностранцами и все, что со мной за последние несколько месяцев случилось необычного и странного. Но в жизни так много необычного и странного, а в Мариинку я хожу так часто, что, возможно, я что-то и упустила. Хотите, позвоню Маше, уточню у нее? Она на каждом спектакле фотографирует артистов, поэтому у нее можно узнать, в какие именно дни я была в театре и что смотрела. Последний раз, кстати, вчера. Представляете, там…

— Не надо! — нервно вскричал майор. — Вы и так очень помогли следствию.

— Да? — обрадовалась я. — Хорошо. А теперь ваша очередь. Вы ведь расскажете мне, что именно записал обо мне в своем блокноте клакер Миша? Мне страшно интересно.

Но Миронов, очевидно все-таки не очнувшийся до конца (Еще бы! После моих историй Шехерезада нервно курит в сторонке), лишь молча пялился на меня с видом человека, только что обнаружившего в собственной квартире двухголовую змею. Поскольку альтернативой для меня было возвращение к сизису, я тоже пялилась.

Что характерно, я победила. Майор вскочил и, пробурчав нечто неразборчивое, удалился. А я, вздохнув, побрела к письменному столу. Честно говоря, смерть клакера Миши по сравнению с предстоящей защитой как-то мало меня впечатлила. А защита неумолимо приближалась.

Накануне судьбоносного дня мы с мамой отвезли спиртное явно польщенному новому русскому (тому самому, который в детстве проиграл мне кусок торта), после чего я отправилась в театр. А что? Сидеть дома и дрожать? А в театре очередной «Дон Кихот». Да, забыла сказать! В тот же день я успела съездить в отдел аспирантуры и получить справку о сдаче экзаменов, применив весьма нестандартный способ, — я заявила, что, пока мне ее не дадут, не покину кабинета. Возмущенная дама пыталась меня уверить, что не может оставлять посторонних личностей рядом с важными документами, однако я была непреклонна, и означенной даме пришлось-таки наконец выкроить для меня три минуты. Итак, полностью готовая в завтрашнему бою, я заявилась в Мариинку.

Сперва я встала в очередь в кассу, решив, что следует купить билеты на будущее. Если я защищусь, то получу право на отдых. А если нет, мне потребуется избавление от нервного стресса. В обоих случаях театр не помешает.

— Я стою за этой девочкой, — указала на меня какая-то женщина. Я обрадовалась. Быть девочкой в моем возрасте уже не обидно, а почетно.

— То есть девушкой, — исправилась моя соседка. Столь быстрая метаморфоза несколько меня разочаровала, а через минуту я с ужасом услышала: — В смысле, дамой.

«Началось…» — обреченно подумала я. Груз завтрашней защиты накладывает свой неизгладимый отпечаток, и я старюсь не по дням, не по часам, а по минутам! Мне это нужно?

В печали я отправилась к себе на третий ярус. Там обсуждали вчерашний спектакль. В нем должен был выступать Фарух Рузиматов, но его заменили. Мы с Машей, впрочем, были морально готовы, так как Маша еще месяц назад прочла в Интернете, что Рузиматов в эти дни гастролирует в Японии. Что за злодейство — ставить в афишу человека, если его заведомо не будет! Однако хоть мы с Машей и считаемся спокойными, но в определенных вопросах девушки нервные и не купить билета, когда в афише святое имя, свыше наших сил. Вот и пришлось вчера в очередной раз продавать билеты у входа — под гневные взоры мафии, которой мы сбиваем цену.

Кстати, когда я перед выходом в театр позвонила администратору и спросила, танцует ли Рузиматов, он ответил загадочной фразой: «Пока танцует». А когда я доехала, уже, естественно, не танцевал. Хотя чему удивляться! Вдень очередного сборника, где фигурировал Форсайт, Маша страшно надеялась от ненавистного хореографа отлынить и позвонила в Мариинку, дабы точно выяснить, каким именно он будет актом. «Пока неизвестно», — сообщили ей. До начала спектакля оставался час. Но вернемся в сегодняшний вечер. Зубры, разумеется, были в трауре и ругались. Меня вообще иной раз подмывало поинтересоваться, зачем они ходят в театр, ибо всеми, кроме Рузиматова, они обычно были недовольны. И вдруг лицо младшей из них озарилось внутренним светом, и, нежно и мечтательно улыбнувшись, она шепнула:

— И вообще, знаете, девочки… я вот вчера смотрю на Лешу — а вижу Фаруха…

Я застыла от зависти. Так вот в чем тайна Зубров! Если бы я могла тоже смотреть на Лешу или кого другого, а видеть Фаруха, тогда… о-го-го! Надо будет постараться, вдруг да получится?

Сосредоточившись на сложной задаче выдать себе Сарафанова за Рузиматова, я даже не заметила, как пролетел вечер. После спектакля мы вышли на Театральную площадь, всегда в это время полную народу.

— Да, как твое долгожданное приобретение? — вспомнила подруга про мою справку об экзаменах. — Получила?

— Спрашиваешь! — гордо ответила я и вытащила драгоценный трофей. — Это самая большая ценность, какая у меня есть. Она еще меня обогатит. Смотри!

В тот же миг на меня вихрем налетело нечто и вырвало справку из рук. Не успела я опомниться, как все кругом стало словно прежде — Маша, другие люди, — только у меня не было больше справки.

Я сосредоточенно изучала собственную пустую руку, не в силах поверить в случившееся.

Первой опомнилась Маша.

— Что это было?! — изумилась она.

— Я хотела спросить у тебя, — мрачно заметила я.

— Это не ветер, — уточнила Маша. — Это кто-то живой.

— Зачем живому моя справка? — чуть не плакала я. Впрочем, зачем моя справка неживому, я тоже не знала.

— Может, тебя с кем-то перепутали? — с надеждой предположила моя подруга. — Со знакомым. А сейчас разберутся и вернут. Надо тут постоять.

Мы стояли. Народ разъезжался. На нас никто не обращал внимания.

Ужас происшедшего постепенно доходил до моего обезумевшего мозга.

— Завтра защита, а у меня нет справки, — сообщила я, но, почувствовав, что одноразовое сообщение явно не передает всего трагизма ситуации, стала повторять снова и снова: — Завтра защита, а у меня нет справки. Завтра защита, а у меня нет справки.

— Слушай, — не выдержала Маша, — прекрати! Давай лучше думать. Ты не поняла, это был мужчина или женщина?

— Я ничего не поняла! — рявкнула я. — Мне нет смысла думать! Завтра защита, а у меня нет справки. А второй раз ученый совет из-за меня собираться не станет.

— В жизни не слышала, чтобы защиту отменили из-за отсутствия справки, — возразила моя подруга.

— А ты слышала в жизни, чтобы у человека украли прямо из рук справку о сдаче кандидатского минимума? Я буду первой.

— А может, можно будет получить справку задним числом? Позвони Юсупову и узнай.

Минуту назад мне казалось, что мои страдания достигли апогея, но я ошибалась. При мысли о Юсупове я застонала.

— Ты что? — не поняла Маша.

— Если он узнает, что у меня украли справку именно в театре, — с трудом выдавила я, — он меня убьет.

Моя подруга тихо кивнула, однако тут же нашлась:

— Кто тебя заставляет признаваться? В конце концов, справку у тебя украли на площади. Так честно и доложишь — на площади. Вот тебе мобильник…

Был уже поздний вечер, а Юсупов ложился рано, но я и впрямь не видела другого выхода. В любом случае я обязана его предупредить.

Голос шефа был мрачен:

— Ну и что у вас опять случилось?

— Опять? — робко вякнула я, и Юсупов подтвердил:

— Вы ведь вечно делаете из всего проблему.

— У меня украли справку о сдаче кандидатского минимума, — выпалила я.

— Сами небось куда-нибудь сунули, а теперь забыли. В вашем столе черт ногу сломит. Поищите хорошенько!

— Да нет же! У меня ее украли только что! Прямо здесь! Вырвали из рук и унесли! При Маше!

— И где вы сейчас? — после некоторой паузы поинтересовался мой научный руководитель.

Морально готовая, я быстро сообщила:

— На площади.

— На какой еще площади? — нервно уточнил шеф.

Подобное не предусматривалось программой, и потому мой язык привычно выпалил:

— На Театральной.

— На Театральной?! — переспросил Юсупов таким тоном, что я моментально пожалела, что неизвестный злодей ограничился похищением справки, а не прихватил с нею и меня в свое злодейское логово. Что бы он там со мной ни делал, хуже, чем сейчас, мне бы, наверное, не было.

— Значит, на Театральной… — снова и снова повторял мой научный руководитель, явно не в силах остановиться.

Я отстраненно подумала, что его, видимо, проняло не меньше, чем меня, только по несколько иной причине. Господи, в чем я перед тобой провинилась!

Телефон, решив, что выполнил свою миссию, выдал короткие гудки.

— Юсупов бросил трубку? — сочувственно кивнула Маша. — Ну зачем ты призналась про театр?

— Не знаю, — вздохнула я. — Незачем, а почему. Потому что дура. Может, это не он бросил трубку, а телефон разъединился?

— Звони снова.

Я не хотела. Мне казалось, что лучшим выходом будет лечь в постель и с горя проспать весь завтрашний день, а на защите поставить крест, ибо после случившегося меня смело можно считать научной сиротой. Маша же отстаивала точку зрения, что, если Юсупов решил со мною расстаться, мне нечего терять, и потому надо попытаться снова с ним связаться, дабы прояснить ситуацию. А проспать день я еще успею.

С замиранием сердца я снова набрала заветный номер — уж не в последний ли раз в своей жизни? А ведь я знакома с Юсуповым так давно… сперва студенческие годы, потом соискательство… я с ним, можно сказать, сроднилась… и вот теперь, из-за этой роковой случайности… да нет, из-за моей собственной глупости! Сорвалось же с языка про театр!

— Наконец-то, — раздраженно ответила трубка. — Вы из дома?

— Нет, с мобильного.

— Вы почему не перезвонили сразу? Гуляли, что ли?

— Нет, — растерянно возразила я, — на улице мороз. Я бы замерзла.

Воцарилось молчание. Видимо, шеф переваривал мой поразительный в своей правдивости ответ.

— Ладно, — наконец, заговорил Юсупов. — Вообще-то документы нужны не на защиту, а несколько позже, когда их вместе со стенограммой заседания ученого совета посылают в Москву. А на защите документы лишь зачитывают. Я как член ученого совета и ваш научный руководитель могу попросить, чтобы зачитать их поручили мне. Таким образом, если не заявится какая-нибудь проверка, факт отсутствия справки мы скроем.

— Спасибо! — от всего сердца поблагодарила я и в ответ услышала полные ярости слова:

— Конечно, если вы любите гулять по ночным улицам, так это ваше дело, гуляйте хоть всю ночь, только учтите — когда вас там прикончат, я вашим научным руководителем быть откажусь, понятно?

— Понятно, — согласилась я, не слишком травмированная подобной угрозой, ибо твердо решила, что на том свете даже при самых благоприятных обстоятельствах диссертацией заниматься не стану, пусть и не надеются. Хватит с меня одного раза! Даже если в качестве шефа мне опять предложат такого благородного человека, как Юсупов.

Наверное, если бы я в принципе могла страдать бессонницей, я бы в ту ночь не сомкнула глаз. Но, поскольку мои проблемы обычно прямо противоположного свойства, проснулась я в одиннадцать. Понятно, я ночевала дома, а не у Маши.

Мама бродила по квартире с видом человека, не знающего, куда себя деть. В мусорном ведре я обнаружила осколки ее любимой чашки, однако решила не задавать бестактных вопросов о том, откуда они взялись. К тому же посуда, как известно, бьется к счастью.

— Если я переживу сегодняшний день, — сообщила мама, — я проживу еще много лет.

— Чего ты нервничаешь? — вздохнула я. — Ну не защищусь. Подумаешь!

— Это тебе «подумаешь»! — Маму аж затрясло. — Тебе-то все равно, а каково мне, ты представляешь? Лучше ешь рыбу. Там фосфор. Для мозгов.

— Ты полагаешь, моим мозгам что-нибудь поможет? — заинтересовалась я.

— Я-то знаю, что у меня самая умная дочь на свете. Но когда члены ученого совета увидят вместо ученого молодую девочку, они могут тебя обидеть.

— Я давно не молодая девочка, — возразила я. — Я — дама. Так что успокойся. Даме можно быть ученым. Буду ученая дама.

Кешенька подлетел ко мне, сел на плечо и своим нежнейшим голоском проворковал:

— Эй, ты! Улетай-ка отсюда! Заниматься мешаешь! — И, подумав, добавил: — Сизисом. Спаси-бо-сибо!

Мы с мамой оторопели, а попугайчик, ободренный нашим вниманием, продолжил:

— Многомерные поля впервые возникли в алгебраической геометрии.

Это была первая фраза моего доклада!

— Может, вместо меня лучше отправить его? — обрадовалась я. — Похоже, текст он знает.

— Он замерзнет, — заявила мама. — Так что придется ехать тебе.

Защита должна была состояться около пяти. Точнее, в один день защищались двое — я и один молодой человек. Его фамилия по алфавиту шла первой, поэтому и защищаться он должен был первым, в четыре часа, а я сразу после него. Мне сказали, что обычно мероприятие длится час, хотя бывает всякое.

Мы с мамой решили приехать в Математический институт к четырем, тем более что надо было успеть прямо там приготовить кое-какую еду да еще забежать в офис к новому русскому за нашим спиртным.

Нагруженные тяжеленными сумками с колбасой, сыром, салатами, икрой и многим другим, мы вышли из дому. Мороз крепчал. Под этим предлогом я попыталась вымолить у мамы разрешение надеть брюки и толстый свитер, однако она была непреклонна, и я была облачена в Светин костюмчик, состоящий из черной юбки, белой блузки и черного пиджака. Ну и, разумеется, в пальто.

План наш состоял в следующем: по пути мы закупаем пять батонов, а также бананы, апельсины и яблоки, потом едем в кондитерскую «Север», где в три пятнадцать встречаемся с моей замужней сестрой Леной, покупаем четыре торта и двигаем в институт, до которого из «Севера» рукой подать.

Первое нарушение плана произошло в трамвае, где мама обнаружила, что забыла дома красную рыбу. На мои заверения, что можно обойтись без рыбы, мама ответила невменяемым взглядом, повернулась и поехала обратно. Я же, скованная обещанием встретиться с сестрой, продолжала путь. В результате у меня оказались все сумки с продуктами — и те, что несла я, и те, что сперва были у мамы. Итого четыре. Еще маленькая сумочка с документами, которую я, памятуя вчерашние события, берегла словно зеницу ока.

Приобретя в ларьке фрукты, я поняла, что явно переоценила собственные силы. Шесть сумок, две руки… к тому же дело не только в количестве, но и в весе… к тому же нельзя ни на миг забывать про документы, а то кто-нибудь выхватит их и убежит… Я тащилась, словно хромая черепаха, и тянула за собой груз, помогая себе стонами и охами.

Доплетясь до «Севера», я с трудом поместила провизию на подоконник, приобрела четыре больших торта и с облегчением привалилась к стене. Скоро придет Лена и мне поможет.

Минуты убегали за минутами, а сестры моей все не было. Посетители бросали на меня странные взгляды, то ли подозревая в желании открыть индивидуальную торговлю, то ли полагая, что я намереваюсь поселиться в кондитерской навечно. Количество моих вещей вполне оправдывало оба предположения.

Без четверти четыре я впала в панику. Ну действительно, почему человек способен так опоздать? По причине дорожно-транспортного происшествия, почему же еще. С Леной что-то случилось, а я не знаю об этом и стою. Надо бросать все и бежать в больницу. Только в какую?

Параллельно у меня мелькали другие мысли. Я вспомнила недавно прочитанный триллер, где героиня находилась в уединенном доме с несколькими знакомыми, но постепенно все они по каким-то причинам исчезали, пока она не осталась одна — словно специально для того, чтобы облегчить задачу мечтающему напасть на нее маньяку. Мое положение казалось довольно схожим. Меня преследует таинственный бородач. Сперва он пытался убить меня, подкинув туфли на высоких каблуках, чтобы я в них навернулась и погибла. Не подействовало. Тогда он решил скинуть меня со стремянки — тут уж погибнешь наверняка. И это не помогло. Вчера маньяк пошел на самое жестокое преступление — похитил справку. Любой нормальный диссертант на моем месте скончался бы от инфаркта, а я все жива. У злодея остался последний шанс. Я одна, моих родственников сумели удалить. Теперь главное для меня — не сломать себе ребра. И не отбить почку.

В четыре нервы мои не выдержали. Мой коллега уже начал доклад, а я все торчу в этом безумном месте! Проблема защиты отступила на дальний план, и предел моих мечтаний заключался в том, чтобы добраться до Математического института. Мне почему-то чудилось, что стоит оказаться в его стенах, и можно будет сесть куда-нибудь в уголок и отключиться.

Схватив в охапку свою собственность, я покинула кондитерскую и вышла на Невский. Пройти я сумела ровно пять шагов. На шестом вещи посыпались на землю. Я смотрела на окружающую меня баррикаду сумок и отстраненно думала, что даже самому мощному человеку просто физически всего этого не поднять и то, что я минуту назад умудрялась это нести, противоречит законам природы. Наверное, минуту назад со мной заодно действовала высшая сила. А теперь ей наскучила должность носильщика, и она меня покинула. А без нее мне не справиться.

Прострация длилась недолго. Уже через миг я коршуном кинулась на сумочку с документами, прижав ее к груди. А на остальное плевать! Остальное я оставлю здесь, и пусть подбирает кто хочет. Мне все равно. Другого-то выхода нет…

Почувствовав некоторое облегчение от решения сложной задачи, я неожиданно услышала голос:

— Вы разрешите вам помочь?

«Вот, наконец, и маньяк», — без колебаний решила я, осмотрев молодого человека, который, не дождавшись моего ответа, принялся собирать пакеты у меня из-под ног. Слава богу, он без бороды. Выглядит порядочным и даже симпатичным — точь-в-точь как маньяк в триллере. Будем надеяться, он покушается лишь на вещи, а не на мою девичью честь… Впрочем, мне, откровенно говоря, безразлично.

— Боюсь, часть сумок придется понести вам, — вздохнув, сообщил незнакомец. — У меня не хватает рук.

— А ведь еще надо купить пять батонов, — машинально известила я и мрачно добавила: — Наверное, лучше вообще не защищаться…

— От меня? — неуверенно поинтересовался молодой человек.

— От ученого совета, — поправила я.

Неожиданно на лице незнакомца засияла радостная улыбка:

— У вас что, сегодня защита диссертации?

— Через двадцать минут. А я стою тут. Без батонов.

— Меня зовут Леша. Так давайте поторопимся! Надеюсь, вам недалеко?

— Совсем рядом. На Фонтанку.

— Вот и прекрасно, — констатировал спаситель, сунув мне в руки часть сумок и двинувшись вперед. — По пути зайдем в булочную и все успеем. Как же я сразу не догадался? То-то у вас было такое знакомое выражение лица! У меня два года назад защищался папа.

— Выжил? — вырвалось у меня.

— Разумеется. Только, должен сказать, мы уже за неделю до защиты ни на минуту не оставляли его одного. Это известное правило! На защиту мы с мамой вели его под руки и, естественно, не давали ему ничего нести. Не знаю, о чем думали ваши родственники и друзья.

— Так получилось. Случайно, — призналась я, с нежностью взирая на Лешу. Хотя сумочку с документами я ему все-таки не доверила. Как-то подозрительно, что он вдруг появился. Надеюсь, не он стащил у меня вчера справку, а до этого разгуливал при бороде? Даже если и он, все равно хороший человек. Все понимает! Не какой-нибудь там другой…

Понятие «другой» бытовало в нашей семье давно. Мы заимствовали его из «Обломова», где главный герой в ответ на слова слуги о том, что другие-то переезжают, и ничего, страшно обиделся и сообщил, что он — не какой-нибудь другой, которому все просто, который взял линейку под мышку и говорит: «Переезжаю!»

Иногда, чтобы определить, наш человек или другой, требовалось время, а иной раз ситуация прояснялась моментально. Например, недавно я спешила в пышечную, а со мной попытался познакомиться довольно симпатичный парень. Он оказался в очереди впереди меня, купил два кофе и четыре пышки и заявил мне:

— Девушка, я взял и себе, и вам.

Ну что мне было делать? Возмущенно фыркнув, я попросила продавщицу:

— Пожалуйста, шесть пышек и чай.

И парень сразу отстал. Сам догадался, что он другой…

Первой, кого мы с Лешей узрели в Математическом институте, была моя сестрица, активно кокетничающая с одним из моих коллег.

— Ты чего опаздываешь? — невинно поинтересовалась она. — Мы уже начали волноваться. И где мама?

Я рассвирепела:

— Ну, знаешь ли! А где мы с тобой договорились встретиться?

Она пожала плечами:

— Ну, я точно не помню. То ли в «Севере», то ли здесь. Я решила, лучше подожду здесь. Всякий нормальный человек догадается — раз я не в «Севере», то где мне еще быть?

— А как, по-твоему, я должна была сюда добираться? Если бы не Леша, я бы вообще умерла там одна!

— А почему тебе не помогла мама?

— Она забыла красную рыбу. Надеюсь, скоро приедет. Предыдущая защита уже кончилась?

— Почти. Сейчас будет голосование, — объяснил мне коллега, — потом пятнадцать минут перерыв. А потом вы.

— За время перерыва мне надо успеть написать на доске краткий конспект, — вспомнила я. — О, господи! Впрочем, Игорь обещал помочь. В четыре руки будет быстрее.

— И я помогу, — обрадовался коллега. — Это здравая мысль.

Я схватилась за сердце:

— А спиртное! Оно у нового русского! Если он его не выпил!

— У нового русского? — удивился Леша.

Я не стала разводить китайские церемонии. Время идет, а у нас еще ничего не готово! Всучив сумки Лене, я рявкнула: «Срочно накрывай на стол!» — схватила Лешу за руку и поволокла в соседнее здание. Он не сопротивлялся. Чувствовал, что бесполезно. Только пару раз повторил: «Вы уверены, что вам туда надо? Ведь защита ваша будет не там, а здесь!» Я не удостаивала его ответом.

Дверь в офис моего знакомого была закрыта. Я позвонила, затем постучала. Молчание.

— Вы уверены, что вам сюда надо? — завел свою волынку Леша.

— Уверена, — отрезала я. — Тут водка и вино. И шампанское. У нового русского.

— Он их сторожит? — поразился мой непонятливый спутник. — И вы хотите его ограбить?

— Мы их ему одолжили, — возразила я. — Во временное пользование.

— По-моему, — трезво заметил Леша, — на защите больше нужны вы, а не водка. Нам явно стоит вернуться. Пока не поздно.

Однако я не желала внимать голосу разума.

— По-моему, там что-то шуршит. Надо постучать еще. Погромче.

Через минуту дверь и впрямь открылась. А за дверью — никого. Несколько опешив, мы вошли внутрь.

Новый русский стоял под столом. Нет, не подумайте, что он был столь малорослым или что в припадке гигантомании приобрел столь высокий стол. Он стоял на четвереньках. В пиджаке, однако без брюк. Зато, слава богу, в трусах. По-моему, эти трусы называются семейными. Я решила, что такая странная экипировка на рабочем месте объясняется тем, что работа для него — вторая семья.

— Ой! — простонал новый русский. — Это ты?

И попытался натянуть полы пиджака на голые ноги.

Страшное подозрение стеснило мне грудь.

— Ты все выпил?

Видимо, голос мой был ужасен. По крайней мере новый русский обиженно выдавил:

— Я пил свое. И вообще не пил.

Некоторая противоречивость сообщения меня не смутила, ибо я узрела в углу сумки, полные спиртного. Похоже, нетронутые. Я бросилась к ним, две всучила Леше, а две схватила сама.

— Подожди! — донеслось из-под стола. — Я так ждал…

— Чего? — остановилась я.

— Я так мечтал пойти к тебе на защиту. У меня никто из знакомых еще не защищался. Я даже отпустил подчиненных с работы. И стал готовиться. Смотри!

Я посмотрела — и застыла соляным столпом. В руке нового русского красовался учебник с четкой надписью: «Алгебра. Седьмой класс».

— Я хотел соответствовать! Но не получается… по состоянию здоровья…

Постепенно речь становилась бессвязнее, пока не превратилась в невнятное бормотание.

— Идем! — скомандовал Леша. — Надо спешить.

В Математическом институте я с радостью обнаружила маму. Итак, все в порядке. Мама на месте. Лена на месте. Еда на месте. Питье на месте. Можно, наконец, отдохнуть. Слава богу!

Очнулась я от крика Юсупова.

— Вы что! — рычал он, почему-то тряся меня за плечо. — Там вовсю идет перерыв, вам пора писать на доске, а вы тут спите! Другая бы на вашем месте впала в бессонницу, а вы!!!

Я уставилась на него в недоумении. Что писать, на какой доске? Провизию я принесла, родных нашла — чего от меня еще-то надо? Писать… фу ты, у меня сегодня защита. А я как-то запамятовала…

Вскочив, я ринулась на поиски своих добровольных помощников — Игоря и коллеги. Обоих нигде не было. Зато под ногами упорно вертелись самые различные мои знакомые. Что они здесь делают? Наверное, пришли за меня поболеть…

— Пишите же! — зашипел на меня ученый секретарь. — Задерживать ученый совет ни в коем случае нельзя!

В панике я вцепилась в первых попавшихся мне под руку людей и потащила их к доске. Это оказались Даша, с которой мы вместе повышали квалификацию, и спаситель Леша. Я всучила им по листку с формулами и велела:

— Пишите справа и слева! А я буду писать в середине.

И молниеносно принялась строчить.

— Что это? — почти всхлипнула Даша таким душераздирающим голосом, что я невольно отвлеклась.

— Мой доклад, разумеется! Быстрее пиши!

— Я… я не могу! Там нет ни слова по-человечески! Я ничего не понимаю! Какое-то безумие!

— Тебе и не надо понимать. Надо переписывать. Считай, что это китайские иероглифы, и копируй.

— Ясно, — ответил Леша и приступил к работе. Судя по всему, он тоже был гуманитарием.

Вскоре доска покрылась странными знаками, в которых опытный читатель мог угадать математические формулы. А неопытных, надеюсь, в ученом совете нет. Так что все в порядке. Уже к концу нашей бурной деятельности заявились Игорь с коллегой и смущенно признались, что пребывали под лестницей, увлеченно обсуждая одну интересную алгебраическую проблему и временно забыв, где они находятся и зачем.

У меня не было ни сил, ни времени предъявлять им претензии. Ученый совет сидел на местах. Пора начинать. Скорее бы это кончилось, а на результат мне, кажется, глубоко плевать. Я ищу лишь свободы и покоя и хотела бы забыться и заснуть.

Вот Юсупов зачитывает мои документы. Личный листок по учету кадров… копия диплома… справка о сдаче кандидатского минимума… В этот момент Юсупов словно поперхнулся.

— Получены оценки… иностранный язык…

И снова — «кха-кха-кха». Да что это с ним? Никогда раньше подобного не наблюдалось. Впрочем, тем лучше. Пусть кашляет, а я пока посижу. А то к доске выходить мне что-то не хочется. Ну абсолютно нет настроения!

— Простите, — сдавленно хрипит шеф и подходит ко мне. Наверное, он ждет, что я побью его по спине. Считается, при кашле помогает. И я вежливо интересуюсь:

— Вас побить?

У него становится какой-то странный вид, и он яростно шепчет, низко наклоняясь к моему лицу:

— Какие у вас оценки? Ну!

— Язык и специальность — «пять», философия — «четыре», — немеющим языком сообщаю я, тут же осознав весь трагизм ситуации. Справки-то нет! А Юсупов возвращается на место и что-то бормочет. Как, слово предоставляется мне? Мне надо подниматься на ноги? А я справлюсь?

Справилась. Речь я, слава богу, знаю наизусть. Пора начинать. Я бы с радостью, но голос куда-то делся. Как нас учили на фонационном тренинге? В таких случаях требуется легкая разминка. Например, сложить ладони рупором и выкрикнуть: «Денежек нет — поколачивай плешь!» Я набрала в грудь побольше воздуха, однако, обозрев море обращенных ко мне лысин, тут же осеклась. Про плешь не стоит… лучше что-нибудь нейтральное… просто порычать… или пожужжать… или постонать… но в тот же миг я поймала на себе взгляд научного руководителя и поняла, что на жужжание времени уже нет. Если я тут же не заговорю, он прикончит меня на месте. И я выпалила:

— Многомерные полные поля впервые возникли из алгебраической геометрии…

Стоило начать, как остальной текст полился сам собой. Надеюсь, я уложусь в положенные пятнадцать минут? Меня уверяли, лучше что-то пропустить, чем выйти из графика. Впрочем, с этим вопросом проблем быть не должно. Студенты постоянно жалуются, что я читаю лекции слишком быстро. Я уж стараюсь как могу, просто вою, словно волк, лишь бы было подольше, а они все равно недовольны. Что мне им, петь, что ли? Я и так повторяю одно и то же по пять раз. Правда, меня терзает подозрение, что повторенную мною пять раз фразу они считают своим долгом и записать ровно пять раз, поэтому ничего и не успевают… боже, о чем я думаю? У меня ведь защита! А речь между тем плавно текла и благополучно подошла к концу. Тринадцать минут. Это правильно!

Я села. Итак, первый этап завершен. Далее я должна буду поблагодарить членов ученого совета. Говорят, это крайне важно. Только когда? После выступления оппонентов? Или рецензента? Или после общего обсуждения?

В результате во время каждой паузы я делала судорожную попытку выскочить вперед и выразить положенную благодарность, а Юсупов в последний момент успевал схватить меня за юбку и пихнуть обратно. А он еще предпочитает учеников мужского пола! Интересно, за что б он меня хватал, будь я мужчиной? За штанины, что ли? За юбку гораздо удобнее…

Теперь будет голосование, а мне надо выйти. Я выхожу в комнату, где мама с Леной накрыли на стол. Вот будет номер, если я провалюсь! Такая пропасть еды… впрочем, еда никогда не помешает… объявляют результаты… единогласно… что, и все? Оно закончилось? Больше можно ничего не делать? Только выпить шампанского… выпить и отключиться…

Итак, я стала кандидатом физико-математических наук. Точнее, я им стану после утверждения моих документов Москвой, но это вроде бы пустая формальность. И кандидатские деньги мне будут начислять со дня защиты. А выплатят после ответа из Москвы, то есть сразу за несколько месяцев. Если выплатят. Да, еще нужно опять получить от дамы из отдела аспирантуры справку о сданных экзаменах… однако в качестве новоиспеченного кандидата я пребывала в состоянии такой решимости, что даже эта дама не посмела мне отказать. Таким образом, я собрала положенные документы и по почте выслала их в Москву. Отвязалась, слава богу! Чтобы я теперь когда-нибудь взялась за докторскую? Да ни за какие коврижки! Правда, рожавшие женщины загадочным образом рискуют рожать вторично. Однако беременность длится девять месяцев, а соискательство пять лет…

Разумеется, следующий вечер после защиты я провела в театре. Мы собрались там большой дружной компанией: я, Маша, Даша и Настя (та, что помогала мне с английским языком). Даша с Настей не были столь рьяными балетоманками, как мы с Машей, однако иногда с радостью к нам присоединялись. А тут такой прекрасный поводдля разгула!

— У тебя чудесный научный руководитель, — поведала мне Даша. — И он очень хорошо к тебе относится.

— Да? — удивилась я.

— Конечно. Это сразу видно. И вообще мужчина интересный. Честно говоря, я не понимаю, почему ты с ним так обращаешься.

Я опешила:

— А как я с ним обращаюсь?

— Ну, например, вчера. Он тебе нежно что-то шептал на ушко. Ну, может, наклонился чуть ближе, чем позволяют приличия, а ты ему сразу: «Не приближайтесь ко мне, а то побью!» Могла бы как-нибудь… ну, подипломатичнее.

Я почесала голову. Похоже, я и впрямь была в невменяемом состоянии. По крайней мере абсолютно не помню ничего подобного. Интересно, не натворила ли я что-нибудь еще?

— Слушайте, а это что… правда было? Или вы шутите?

— Думаю, Даша имеет в виду тот момент, когда он спрашивал тебя про экзамены. Ну, из-за украденной справки, — пояснила умная Маша.

Несколько успокоившись, я начала смеяться. Действительно выглядел этот эпизод, должно быть, весьма пикантно. Однако вдоволь похихикать мне не дали подруги, потребовав отчета о том, что за справку у меня украли. Я в красках живописала потрясающее событие позавчерашнего вечера. Во время речи Даша не сводила с меня зачарованных глаз, а по окончании задумчиво произнесла:

— Это уже становится интересным. Значит, тоже позавчера?

— Что значит «тоже»? — ревниво осведомилась я и в ответ услышала следующую душераздирающую историю.

Поддавшись моему дурному влиянию, Даша решила оформить соискательство. Впрочем, сей факт не был для меня новостью. Я даже знала, что лет десять назад Даша сдала кандидатский минимум по философии, так что ей предстояло разрешить одной проблемой меньше, чем мне. На кафедру философии за справкой о сданном экзамене она ездила восемь раз. Ее упорно пытались уверить, что легче сдать экзамен вторично, чем заставить кого-нибудь поднять архивы, однако, наученная моим горьким опытом, она на провокации не поддавалась. И вот на днях она получила долгожданную бумагу. Присовокупив к ней остальные документы, требующиеся для защиты, она решила отправиться в отдел аспирантуры. Было это позавчера.

В восемь утра она вышла на лестничную площадку. Жила она на верхнем, девятом этаже. Уже внизу, покидая лифт, она узрела молодого субъекта с наголо бритой головой. Субъект держал в руке не что иное, как финский нож, или, короче, финку. Пользуясь этим аргументом, он загнал оторопевшую Дашу обратно в лифт. И там-то глупый субъект совершил непоправимую ошибку.

— Отдай сумку! — нагло потребовал он.

— Я лучше отдам вам кошелек, — вежливо предложила Даша. — В сумке у меня аспирантские документы. Они ведь вам не нужны?

Учитывая нашу зарплату, можно быть уверенным, что в кошельке находилась не та сумма, за которую Даше следовало бы рисковать жизнью, так что ее доброжелательность вполне понятна. Однако бандит подумал, что его хотят провести, и гневно прорычал:

— Отдай сумку!

И, прибавив несколько ругательств, схватил Дашино сокровище рукой. Вот этого ему не стоило делать! При одной мысли о том, что сейчас этот гад заберет себе результаты ее многодневного труда, что восемь посещений кафедры философии прошли впустую и предстоит еще восемь, что подписанную тремя неуловимыми начальниками характеристику придется подписывать снова, что… и у Даши в груди вспыхнул такой гнев, что она ясно поняла — лучше умереть, чем позволить лишить себя самого ценного и дорогого, что у нее есть! И она решилась…

В отличие от меня, в свое время ударившей преступника по лицу, Даша твердо знала, где у мужчины самое уязвимое место. За него-то она и схватилась. И, уж поверьте, место это располагалось не на голове. Субъект заорал как резанный. Тем временем лифт поднялся на девятый этаж и открылся. Бандит выскочил на лестничную площадку, разъяренная Даша — за ним. Из-за двери послышался лай собаки. Лаял Дашин тойтерьер, размером примерно с ладонь, однако в приступе свирепости моя подруга завыла:

— Ату, ату! Ну он вам сейчас покажет!

Выла она профессионально — не зря активно посещала фонационный тренинг. По крайней мере окончательно потерявший от страха голову злодей с криками ужаса понесся вниз по лестнице. Даша — за ним, не прекращая выть. Наверное, последнее было все-таки зря. Возможно, если б не вой, субъекту бы не суметь развить столь поразительную скорость и с быстротою молнии скрыться из глаз. Впрочем, Дашин радикулит, боюсь, и без того не позволил бы ей его догнать. Да ежели и догнала бы — что бы она с ним делала?

— Я сама потом удивлялась, как у меня хватило смелости за ним бежать, — призналась моя подруга. — Видимо, я была не в себе. Даже не заметила, что он здорово порезал мне руку. Ну и рукав пальто. Смотрите!

И она продемонстрировала шрам.

— Оказывается, мне еще повезло, — сделала вывод я. — У меня только забрали справку. Без увечий.

— Увечья были бы, если б ты ее не отдала, — с достоинством возразила Даша.

Я обиделась:

— Я и не отдавала. Он сам забрал. Или она.

— В общем, — вмешалась Настя, — ясно одно. Таких совпадений не бывает. Это масштабная, целенаправленная акция.

— Какая акция? — несколько опешила я.

— Полагаю, против соискателей. Скорее всего, так.

Я кивнула:

— Ты считаешь, это делает какой-нибудь маньяк? Он в свое время не сумел собрать справки для аспирантуры и сошел из-за этого с ума? И теперь из зависти крадет документы у тех, кто собирается защищаться?

— Глупости, — не поверила Даша. — Я своего хорошо рассмотрела. У него образование — три класса и коридор, никакой кандидатской там не пахнет.

— Можете не верить, — пожала плечами Настя, — мне безразлично. Мое дело предупредить.

— Вообще-то, — сообразила я, — опасаться теперь надо тебе. Ты ведь в заочной аспирантуре, а у тебя ничего пока не свистнули.

— И не свистнут, — гордо сообщила Настя. — Потому что нечего. Я не такая дура. Я защищаться не собираюсь, и мне справок не нужно.

— А зачем тогда аспирантура? — заинтересовалась Даша.

— Ради дополнительного отпуска. Лишний месяц в год.

— Вот для отпуска тебе и нужна справка, — мстительно заявила я. — На нее и покусятся!

Действительно, почему это мы с Дашей пострадали, а Настя нет? Должна же быть в мире справедливость. Надеюсь, маньяк намерен соблюдать очередь? Мне-то что, мои справки позади. Я болею за принцип.

Интересная беседа была прервана началом спектакля. В антракте мы намеревались вернуться к обсуждению, однако помешали непредвиденные обстоятельства. В данном конкретном случае они приняли облик Леши, с радостной улыбкой приближающегося к нам.

— Спаситель! — приветствовала его я. — Какими судьбами?

— Боюсь, я спас не вас, а лишь провизию, — признался Леша.

— В отношении нее это одно и то же, — заметила Настя. Фраза показалась мне какой-то подозрительной, однако уточнять я не решилась.

— Как вам балет? — попыталась наладить светскую беседу Маша.

— Прекрасно. Но неужели вы и впрямь ходите сюда каждый вечер?

Я помотала головой:

— Вовсе не каждый. Почти каждый.

— Вот-вот! Дословно то же вы и сказали мне вчера. Видимо, вы, как математик, всегда точны.

— Да? — удивилась я. — Я вам такое говорила?

— Не помните, — спокойно кивнул Леша. — Вполне естественно.

— И… и что я говорила еще?

— Разное, — уклончиво ответил он.

Я осторожно вставила:

— Женщины часто несут ахинею. Им лучше не верить.

Леша пожал плечами:

— Поживем — увидим.

Воцарилось молчание, быстро прерванное Дашей:

— Настя, Маша, мне нужно с вами посоветоваться по одному поводу. Извините, мы ненадолго отойдем!

И она повлекла девчонок куда-то в угол. В глазах моего собеседника забегали смешинки. Осознав, что Дашина тонкая дипломатия отнюдь от него не укрылась, я предложила:

— Теперь вам придется сказать мне что-нибудь интимное. Не зря же они оставили нас наедине.

— Хорошо, — не удивился Леша. — Знаете, что я подумал, когда вас впервые увидел?

Я вспомнила себя, окруженную баррикадой сумок, и честно предупредила:

— Боюсь, я буду счастливее, если никогда этого не узнаю.

Он удивленно поднял брови:

— За кого вы меня принимаете? Я подумал, что у вас кожа, словно на картинах Ренуара.

Моя мысль активно заработала. Наверное, мне сделали комплимент? Хотя, откровенно говоря, на картинах Ренуара в Эрмитаже жутко потрескался лак, и вид весьма плачевный. Однако, учитывая, что у меня на подошве до сих пор мозоль, натертая подарком эльфов, на среднем пальце руки мозоль от мела, а кожа рук от того же мела кое-где полопалась до крови, сравнение более чем уместно.

Впрочем, моей подошвы Леша, надеюсь, не видел. Даже пребывая в полной прострации, вряд ли я показывала ему подошву. Все-таки сейчас зима!

— Когда я смотрю на вас, а вы так, как сейчас, думаете о чем-то неведомом, я особенно остро ощущаю, что математики — совершенно особенные люди. Им доступно нечто, скрытое от обычных смертных. У вас взгляд с полотен прерафаэлитов.

— Вы работаете в Эрмитаже, — догадалась я.

— Да. Научным сотрудником. И занимаюсь прерафаэлитами. Я давно мечтал узнать, что таится за подобным взглядом.

Открыть ему, что ли? В благодарность за спасение? Нет, лучше не надо. Зачем отнимать у человека мечту. И я совсем было собралась произнести что-нибудь интригующее и романтическое, но слова застыли у меня на устах. Я узрела такое, что вся романтика мигом вылетела из головы. У женского туалета стоял Кубиков!

Ноги мои подкосились, и я прислонилась к стене. Поймал! Боже, неужели и здесь мне нет от него покоя? Если он и в театре будет приставать ко мне со своими долгами, если он подойдет, оплюет… может, я успею спрятаться? Конечно, Кубиков за многие недели нашего общения установил мое постоянное убежище… около него он меня и подкарауливает… неужто залезет в женский туалет и начнет шарить по кабинкам? Нет, слава богу, он пропустил свою очередь и снова пристроился в конец… оригинальное времяпрепровождение… впрочем, было бы чему удивляться? Это же Кубиков!

С гордостью должна поведать, что мне удалось укрыться. Впрочем, возможно, на мой покой и не покушались, однако я предпочитала не рисковать и ловко смешивалась с толпой. Подруги, бывшие в курсе моих взаимоотношений с учеником, добросовестно помогали. Быстро введенный в курс Леша попытался было что-то вякнуть, но мы его, разумеется, не стали слушать, поэтому он помогал тоже. Вечер прошел мило и оживленно.

По пути домой меня отозвала в сторону Настя.

— У меня к тебе два серьезных вопроса, — по-деловому начала она.

— Давай.

— Скажи, а ты не хочешь поехать вместо Греции в Египет? А? Говори!

Как раз сказать-то я ничего и не могла, ибо в очередной раз онемела. «Вместо Греции в Египет…» Что бы это значило? Настя прошлым летом была в Египте и все уши мне прожужжала про его достопримечательности. Я бы и сама с радостью их осмотрела, да останавливал, как обычно, денежный вопрос.

— Ну? — требовательно повторила моя подруга.

Из последних сил собравшись с мыслями, я поинтересовалась:

— На какие шиши?

Однако Настя не привыкла лезть за словом в карман.

— Разумеется, на шиши, отложенные на Грецию. А у тебя есть другие? И решай быстрее, лето не за горами.

Стоял декабрь. Мороз крепчал. Однако смущало меня отнюдь не это.

— А… а почему ты считаешь, что у меня отложены деньги на Грецию? — с робкой надеждой на чудо пролепетала я. Может, они и впрямь отложены, а я забыла? Говорят, белки иногда не в силах найти собственные припасы. В конце концов, забывая все на свете, могу я хоть раз извлечь из этого выгоду?

— Иначе бы ты не собиралась туда ехать, — отрезала Настя.

Возразить было нечего, но я проявила настойчивость:

— А разве я туда собираюсь?

— По крайней мере ты мне так вчера сказала.

— Ну, то вчера, — вздохнула я. — Вчера я была в невменяемом состоянии. Могла наговорить ерунды.

— Вот всегда так! — возмутилась моя подруга. — А Леша еще уверяет, что ты даже в невменяемом состоянии весьма точна. Между прочим, ты мне вчера русским языком сказала, что хочешь в Грецию, но там для тебя слишком жарко.

— И — что? — не поняла я.

— Как что? Раз ты туда не едешь из-за жары, значит, собиралась и раздумала. А раз раздумала, значит, деньги пока не истратила, правда? Значит, можешь истратить их на Египет.

Я махнула рукой:

— Я же говорила абстрактно! А какой у тебя второй вопрос?

Настя понизила голос:

— Мне он подозрителен. Очень.

И вперилась в Лешину спину. Я вперилась тоже. Обычная спина, ничего такого. Ни горба, ни других интересных деталей.

— А чего в нем подозрительного?

— С чего это он вдруг к тебе пристал?

Я обиделась:

— С того, что у меня кожа как на картинах Ренуара. Тебе этого не понять.

— Да, конечно. Разглядел твою кожу через теплую шапку и зимнее пальто. На переполненном Невском. Так я и поверила! Пусть других дурочек ищет. Это только ты можешь быть такой наивной. Впрочем, если собственная жизнь тебе недорога, я вмешиваться не стану.

— Дорога. Только весьма сомневаюсь, что Леша на нее покусится. Делать ему больше нечего!

— Пусть не на жизнь, — неожиданно проявила покладистость Настя. — А на справку.

— Что?

— А то. Позавчера у тебя украли справку. Заметь, в театре.

— На площади, — привычно поправила я.

— Театральной. На следующий день к тебе пристает этот субъект. Знакомится. А сегодня заявляется в театр и уверяет, что ты сама якобы ему рассказала, что искать тебя надо именно здесь. А ты, заметь, ничего подобного не помнишь. Напрашивается однозначный вывод — позавчера на тебя напал именно он. И он не успокоился, а собирается продолжать свою преступную деятельность.

В голове у меня слегка помутилось. С одной стороны, Настя вроде бы доказала мне свои предположения с ясностью теоремы Пифагора. Из этого следует это, из этого то… А с другой стороны, что-то тут было неправильно. Однако моя подруга обладала столь мощным даром убеждения, что я с трудом сумела подобрать хоть какое-то возражение:

— А на Дашу напал тоже Леша? И она его не узнала?

— А какое отношение имеет нападение на Дашу к нападению на тебя? — искренне удивилась Настя, забыв, что недавно утверждала обратное. — Это совершенно не связанные между собой вещи, нельзя мешать их в одну кучу. А вот маньяк, напавший на тебя летом на пустыре, и преследующий тебя бородач — другое дело. Наверняка это Леша.

— Он не бородач! — возмутилась я.

— О, господи! Разумеется, борода приклеенная. Леша давно охотился за твоими документами на соискательство, вот и ездил за тобой в камуфляже. И со стремянки он вовсе не хотел никого скинуть насмерть, лишь требовал документы, думая, что там стоишь ты. Если сильный мужчина действительно хочет скинуть женщину со стремянки, он это сделает с легкостью.

— Бородач на Лешу не похож.

— Можно подумать, ты опознаешь мужчину, если он загримируется. Ты и незагримированного-то не всегда опознаешь. Хотя, если ты видела Лешу с приклеенной бородой и на того бородача он не похож… Видела или нет?

— Нет, — обреченно призналась я. Мне вовсе не хотелось, чтобы Леша оказался бандитом, но против правды не попрешь. Не видела я его с приклеенной бородой, хоть плачь!

— То-то! — торжествовала Настя. — Теперь убедилась?

— Слушай! — вдруг осенило меня. — Дело совершенно не в Леше! Помнишь, неделю назад ко мне приходил майор из милиции? Я ведь рассказывала тебе, да?

— Да. Вроде убили кого-то из вашей билетной мафии. Правда, я так и не поняла, при чем здесь ты.

— Не из мафии, а клакера Мишу. Впрочем, может, он и член мафии, я особо не вникала. А я здесь при том, что этот Миша записывал что-то обо мне в свой блокнот. Мерзкий майор так и не признался мне, что именно. Вот я и думаю — вдруг это как-то связано с похищением справки? Может, Миша следил за мной, прицепив себе бороду? Тем более, справку-то стащили у Мариинки.

Настя посмотрела на меня с недоумением:

— Если клакера Мишу убили, как он мог похитить у тебя справку?

Я задумалась. Действительно, как?

— Похитил не он. Он только следил, чтобы узнать, в какой день я ее получу. А как только узнал, его убили.

— А почему не убили меня? — предъявила претензию Настя. — Я тоже знала, в какой день ты получила справку. И Маша знала. Нет, не сходится.

Я кивнула. Прикончить человека из-за чужого кандидатского минимума, пожалуй, перебор. И потом, все началось с подкинутых туфель, то есть в конце августа. Почти сразу после этого за мной стали следить. Даже если предположить, что клакер Миша спятил (честно говоря, он всегда выглядел странным), трудно поверить, что мечта о моей кандидатской справке терзала его почти четыре месяца.

— Майор оставил тебе свои данные? — заинтересовалась Настя. — Адрес, телефон?

— Нет, — вздохнула я. — Убежал словно ошпаренный, хотя я ему ничего плохого не сделала. Разве что рассказала немножко о себе…

— Раз не оставил телефона, значит, понял, что ты тут ни при чем, — констатировала моя подруга. — И нечего заговаривать мне зубы каким-то там Мишей. Мы сошлись на том, что Леша и бородач — одно лицо, и это лицо тебя ограбило.

— А мне подозрительным кажется скорее Кубиков, — продолжала я бороться за честь своего спасителя. Правда, тут же была вынуждена внести некоторые коррективы: — Нет, не сам Кубиков, а его мама. Кубикову в жизни бы не вырвать у меня справку с такой легкостью. Это сделала мама в целях мести. А сегодня Кубиков пришел в театр в надежде обидеть меня как-нибудь еще. Да где ему! Без мамы не решился. Так что в следующий раз в театр наверняка заявится она.

— Как знаешь, — пожала плечами моя подруга. — Только когда Леша похитит у тебя еще какие-нибудь бумаги, не плачь, что тебя не предупреждали.

На этой оптимистичной ноте мы завершили беседу, вернувшись в общий круг.

Поскольку благородный Леша предложил себя в провожатые, я решила отправиться ночевать домой. Правда, Настя упрямо мне подмигивала, настаивая, чтобы я отказалась от услуг преступного элемента, но я сделала вид, будто ничего не замечаю. В конце концов, где ее хваленая логика? У меня нет с собой ни единого документа, так чего мне опасаться? Даже если Леша бандит, единственное, что мне грозит, — раз в жизни я получу прибыль от бандита, а не он от меня. Под прибылью я в данном случае подразумеваю провожание.

Перед расставанием я обратилась к Маше:

— Слушай, ты принесла мне билет на завтрашний спектакль?

Дело в том, что Маша какое-то время назад приобрела билеты себе и мне, а поскольку мы обычно являлись в театр поодиночке, каждая со своей работы, то билеты предпочитали разделять.

Маша посмотрела на меня с нескрываемым укором:

— Конечно, нет! Я же думала, ты поедешь ночевать ко мне, поэтому не принесла. Охота мне целый день таскать лишнюю тяжесть?

Во взгляде Леши выразилось недоумение, однако даже короткое время общения с нами успело отучить его от глупых вопросов. Не скрою, Маша отличается повышенной чувствительностью к весу собственной сумочки и никогда не носит с собою лишнего. В отличие от меня, постоянно волочащей кучу барахла, включая обязательную книгу для чтения в пути. Последнее Маша упорно приводит как пример моего редкостного трудолюбия. Я же парирую тем, что она, например, без всякого давления извне вышивает крестиком, на что я бы подвиглась только под дулом пистолета. Так что ее трудолюбие ценнее. В итоге мы сходимся на том, что обе друг друга стоим.

Мама, обрадовавшись моему неожиданному приходу, не могла не насторожиться.

— Что-нибудь случилось? Почему ты не к Маше? — озабоченно поинтересовалась она. — И вообще, я бы встретила тебя на трамвайной остановке.

— Меня проводил Леша, — объяснила я.

— От самого театра? — уточнила мама.

— Да, разумеется. А что?

— То есть он знает, что ты там была?

— Естественно. Он и сам там был.

— Плохо, — мрачно заявила мама. — Очень плохо. Я опешила:

— Почему?

Мама смущенно потупилась:

— Знаешь, я должна тебе кое в чем признаться. Пока ты была в театре, я отвадила от тебя жениха. Ты уж меня прости.

Учитывая отсутствие у меня жениха, мама легко могла рассчитывать на прощение. И по той же причине на естественную заинтересованность.

— Понимаешь, — оживившись, начала она, — подходит ко мне сегодня один парень. Ну, из этих, детей «Рассвета».

«Рассвет» — название кинотеатра, в котором после выхода на пенсию стала работать моя мама. До этого была учителем, а теперь преобразилась в контролера. Поскольку в нашем районе не слишком много культурных точек, да и вообще мест, где можно потусоваться, кинотеатр издавна облюбовала… ну, если не шпана, то нечто схожее. Они толкутся в вестибюле, иной раз смотрят кино или едят в буфете. Некоторые провели так отрочество, отслужили в армии и вернулись, теперь уже реже, но все-таки регулярно продолжая посещать свою альма-матер. Их-то мы и называем «детьми „Рассвета“».

— Неплохой парень, — продолжала мама, — от шпаны отошел, работает паркетчиком. Иногда приходит специально, чтобы поделиться со мной своими проблемами. Но, конечно, такой… несколько малоразвитый. Возможно даже, слегка дефективный.

— И какое этот дефективный имеет отношение ко мне?

— Я же сказала — слегка, — возмутилась мама. — Ну, он мне сегодня говорит, мол, встречаю вас иногда с дочерью, да стесняюсь подойти. Потому что очень уж она у вас строгая. Два года, говорит, ищу ее на всех дискотеках и никак не встречу.

— Немудрено, — прокомментировала я. — Возрасту меня не тот, чтобы по дискотекам шастать.

— Не перебивай! При чем тут возраст? Факт тот, что два года он думал и придумал. Целый час со мной разговаривал! Уверяет, что ему пришла пора жениться и какая-нибудь финтифлюшка ему не подойдет.

Я обрадовалась:

— Он что, к тебе посватался?

— Ему двадцать один год, — неодобрительно заметила мама.

— Ну и что! Ты же сама сказала — при чем тут возраст.

Мама вышла из терпения:

— С тобой святой не выдержит! Он посватался к тебе. Через меня.

— И что ты ему ответила? — осторожно осведомилась я.

Мама покаянно опустила голову:

— Да я как-то решила… ты у меня теперь кандидат наук, а он и школы-то не закончил… зачем, думаю, он нам нужен?

У меня отлегло от сердца. Малоразвитый, зато не в меру юный поклонник не вызвал у меня энтузиазма.

— Молодец! — похвалила я.

— Да? — обрадовалась мама. — А я боялась, ты будешь ругаться. В общем, сперва я ему призналась, что ты его несколько старше. Он отвечает, что это ничего. Тогда я рассказала ему, какая у тебя зарплата.

— А он? — хмыкнула я. — Его не увезли с инфарктом?

— Нет. Пожалел тебя и сказал, что прокормит. У него зарплата ровно в десять раз больше. Это если не считать халтур.

Человек, пожелавший меня прокормить, не мог не вызвать сочувствия, и я тут же уточнила:

— Надеюсь, ты вела себя с ним культурно? Не обижала?

— Нет, разумеется. Я стала думать, чем бы еще его поделикатнее отпугнуть. И сообщила, что ты часто ходишь в Мариинский театр. Он аж в лице переменился!

— Да? — удивилась я.

— Да. Молчал, молчал, потом спрашивает: «Часто — это сколько раз в год?» Я говорю: «Четыре раза в неделю».

— Ты на меня наговариваешь! — возмутилась я. — Вовсе не четыре в неделю, а один.

Мама задумчиво принялась загибать пальцы. Я поспешила внести ясность:

— Маша недавно подсчитала, что за год мы были в Мариинке пятьдесят с чем-то раз. Это в среднем получается раз в неделю. Просто иногда любимые исполнители танцуют чаще, иногда реже. А летом театр и вовсе закрыт.

— Ну неважно, — вернулась к теме мама. — Короче, жених твой помолчал, потом снова спрашивает: «А зачем она в театр-то ходит?» «Нравится», — говорю. А он, чуть не плача, отвечает: «Я вот один раз был в каком-то театре и не понимаю — что там второй-то раз делать?» В общем, решил, что будет пускать тебя в театр раз в месяц. А если тебя это не устраивает, он женится на ком-нибудь другом.

— Слава богу! Тем лучше для нас обоих.

— Так-то оно так… — протянула мама. — Да только раз мужчин это радикально отпугивает… может, не стоило тебе сразу огорошивать Лешу? Ты бы как-нибудь постепенно…

Я живо представила себе, как постепенно, по слову в день, выдавливаю: «Я… хожу… в… театр». Эта мысль меня развеселила, и я отправилась спать.

Следующее утро несколько поубавило мне веселости. Дело в том, что мою станцию метро закрыли на вход. Последние годы у нас подобное происходит постоянно — в связи с ремонтом эскалатора, длящимся обычно по полгода. Но поскольку на моей станции эскалатор отсутствовал, подобного коварства я не ожидала.

В результате пришлось ехать вкруговую. Разумеется, не мне одной. Весь район ввалился в несчастный троллейбус, и, когда я вылезла на свет Божий, оказалось, что мне оторвали не только пуговицу от пальто, но и крючок от юбки. Поэтому всю дорогу я жутко волновалась, как бы мне юбку не потерять.

Слава богу, до работы я добралась без новых утрат. Выяснилось, что ни у кого на кафедре нет ни иголки, ни булавки. Я вновь принялась нервничать. В нашем институте сплошные мальчики, а я, честно говоря, еще не настолько развилась, чтобы заниматься стриптизом. Хотя на психологии нас уверяли, что главное в работе преподавателя — не обучить материалу, а продемонстрировать нечто нестандартное и интересное всем без исключения. Я-то, дура, еще размышляла, что бы это могло быть в применении к математике, и решила, что к моей специальности сей метод неприложим.

Оставшись посреди лекции без юбки, я, пожалуй, как раз и нашла б единственный доступный математику способ вписаться в современную методу. И вообще, может, среди студентов таится некто, причастный к издательству журнала мод, и меня тут же пригласят в качестве фотомодели для демонстрации нижнего белья? Это вроде бы способ обогащения номер семнадцать? А то из-за диссертации я что-то бросила повышать свой материальный уровень…

Тем не менее потенциальным обогащением я пренебрегла и на сей раз, подвязав юбку позаимствованной с цветочного горшка веревочкой. Но судьба словно поставила своей целью испытать крепость нервов новоиспеченного кандидата, дабы не дать ему (то есть мне) заслуженно почивать на лаврах. В перерыве между двумя половинками практического занятия я случайно взглянула на себя в карманное зеркальце и обнаружила, что становлюсь блондинкой.

С одной стороны, это не могло не радовать. Почти все женщины хотят быть блондинками. Особенно если судить по количеству обесцвечивающих волосы. С другой стороны, я предпочла бы… ну, несколько менее фрагментарную окраску. Моя блондинистость скорее походила на мелирование — ярко проявляла себя в паре-тройке отдельно взятых фрагментов волосяного покрова, полностью игнорируя остальные. С горечью подумав, что груз кандидатства заставил меня поседеть, я пощупала подозрительную прядь и поняла, что та окрашена мелом. Ура! Наверное, обещанный Машей новый русский в пароксизме любви решил забросать меня всеми мыслимыми и немыслимыми материальными благами, а, будучи практичным человеком, начал со столь необходимого мне сухого мела. Только зачем он его раскрошил?

Не успев сообразить, как мне подипломатичнее объяснить неизвестному дарителю, что мел требуется кусковой, я ощутила удар по голове. Идею о том, что на меня покушаются студенты, я отмела сразу. Прежде всего потому, что семестр подходил к концу, а никто, кроме меня, не мог проставить им зачеты. Вскочив и отскочив, я подняла глаза к потолку. В нем красовалась… ну если не дыра, то хорошая яма. Из этой ямы время от времени нечто выпадало. Обычно мелкое, а иной раз и повнушительней.

Первым моим чувством было возмущение. Ну еще бы! Я ведь гордилась тем, что прежде чем сесть, внимательно оглядываюсь в поисках опасностей. Глупые студенты по молодости этим пренебрегают, а я — никогда. Всегда выбираю самый тихий уголок. Поэтому я позволяла себе тешиться мыслью, что, если всех моих учеников погребет, по крайней мере, будет кому их откопать. А, похоже, откапывать-то придется им! Слава богу, на данный момент у них имеется личная заинтересованность. И вообще, просто не понимаю, за что этот мел так на меня взъелся? Мало того, что я обнаруживаю его у себя на носу, а потом на кафедре острят, что я, видимо, пользуюсь новым, прогрессивным способом писать на доске. Теперь мел закрался в волосы!

Возмущение сменилось глубоким удовлетворением. Правду говорят, что у всего на свете есть положительная сторона. Например, у того, как у нас топят. Именно из-за этого я сижу в пальто, замечательно смягчающем удары. Оберегать следует лишь голову. Надеть шапку? Я бы с радостью, да в ней плохо слышно.

В результате я решила проявить демократизм и пошла в массы, отыскав себе местечко в гуще студентов. Правда, возникла проблема с тем, как вызывать учеников к доске. Зона у доски производила впечатление наиболее опасной, а мне не хотелось рисковать юными жизнями. Вот была бы у нас хоть одна каска на всех! Переходящая… Однако студенты уверили меня, что, ловко изгибаясь, сумеют писать, стоя вне досягаемости бомбардирующих нас каменьев, и мы продолжили занятие. А что оставалось делать? Все приличные аудитории сданы в аренду, а на улице ветер, и писать не на чем… палочками на снегу? Такая экономия на меле… подать на изобретение и обогатиться способом номер восемнадцать? Вечером того же дня мне позвонил Леша. После обычных приветствий он неожиданно спросил:

— Скажите, а вы употребляете спиртное?

— Не упускаю случая, — машинально брякнула я.

Я тут же прикусила язык, но фраза уже сорвалась. А нечего задавать подобные вопросы! Дело в том, что когда-то, еще в студенческие годы, мы с Машей на одном из занятий в университете заполняли анкету, где фигурировала в точности эта фраза: «Вы употребляете спиртное?» И даны варианты ответа: «а — никогда, б — время от времени, в — не упускаю случая, г — это является моим основным времяпрепровождением». Я выбрала вариант «б», после чего коварная Маша невинно предложила сходить в мороженицу и взять там по сто граммов шампанского. Я с радостью согласилась, и она тут же уличила меня во лжи, сообщив, что я представляю собой классический пример человека, не упускающего случая. С тех пор в нечастые моменты выпивки я традиционно произношу: «Эх, не упустим случая!»

Понятно, Леша всего этого не знал. Однако, видимо, мужчине, смирившемуся с тем, что женщина ходит в театр, для отпугивания требуется нечто большее, чем примитивный алкоголизм. По крайней мере молчал мой собеседник не дольше минуты, а потом сказал:

— Прекрасно. Дело в том, что у меня после поездки в Париж осталась бутылка красного вина. Из Шоверни. Мне очень захотелось завтра ее выпить. В Мариинке «Жизнь за царя», и, значит, у вас свободный вечер. Не хотите составить мне компанию?

— Вы были в Париже! — с завистью выдохнула я. Как известно, Париж — мечта всех русских, не имеющих фантазии выдумать себе что-нибудь оригинальное и стремиться, например, в дебри Амазонки. В частности, моя.

— Да, был. И в замках на Луаре. Я много там фотографировал, и получилось довольно удачно. Вы ведь поедете с работы? Я вас встречу у метро.

«Что-то подозрительно много о себе я поведала ему в бессознательном состоянии, — пронеслось у меня в голове. — Когда это я успела?» Однако Париж, разумеется, пересилил все сомнения, и я с энтузиазмом согласилась на встречу.

Сомнения, но несколько иного рода, вновь возникли, едва я убедилась, что в Лешиной квартире нет никого, кроме нас.

— Вторая комната бабушкина, — пояснил гостеприимный хозяин, — но бабушка сейчас у моих родителей. Они живут отдельно.

«Удалил бабушку — значит, намерен приставать, — проницательно сделала вывод я. — И как мне в таком случае действовать?» Учитывая мои старорежимные замашки, легко догадаться, что трехдневное знакомство не представлялось мне достаточным поводом для слишком тесного контакта. Однако Лешино благородное поведение при моей защите стоило всяческого поощрения. Впрочем, я быстро убедила себя, что не стоит забивать голову пустяками. Вот когда пристанет, тогда и буду рассуждать. Или, наоборот, не буду. Как получится.

Естественно, фотографии Парижа не могли не подвигнуть меня на рассказ о моих оригинальных взаимоотношениях с Эрьяром. Лешу эта история почему-то привела в восторг, и в порыве энтузиазма, слегка подогретого красным вином из Шоверни, он упоенно воскликнул:

— Интересно, что бы сказала на это моя бывшая жена?

И тут же замолк, а я искренне поддержала:

— Мне тоже это интересно. Но ты ведь ее знаешь лучше, чем я, так что можешь что-нибудь предположить.

— Дело в том, — без особой охоты продолжил Леша, — что она считала, будто ни одну женщину не интересует ничто… ну, выходящее за рамки материальной сферы. Я женился еще двадцатилетним дурнем и промучился пять лет. Целыми днями одно и то же — сегодня она драит кастрюли, завтра скребет полы, послезавтра готовит очередное экзотическое блюдо или шьет себе очередное платье. Хотя шкаф и так ломился от тряпок. А стирала вещи она, по-моему, после каждого надевания. И ни о чем другом даже думать не хотела.

— Еще бы! — искренне восхитилась я. — Все ее время уходило на то, чтобы вас двоих обслуживать. Вот повезло тебе с женой! Если бы я такую встретила, так давно б уже вышла замуж…

«Ой, — остановила себя я, — кажется, я несу что-то не то. Пить надо меньше. Помимо всего прочего, он сейчас решит, будто я лесбиянка». А нечего наговаривать на такую замечательную жену! Она обладала всеми достоинствами, какие я считала необходимыми для прекрасной половины человечества. У меня же из этого перечня не наблюдалось ни одного.

— Наверное, — признался Леша, — нет на свете женщины, которая бы среагировала на это так, как ты. Какая удача, что я тебя встретил.

С первой фразой я была согласна целиком и полностью, вторая внушала определенные сомнения, однако у меня хватило ума не спорить, и беседа перешла в более лирическое русло. Вот он берет меня за руку… сейчас начнет приставать… лучше бы он предпочел не правую, а левую руку. Левая в полном порядке, вполне нежная, а правая, боюсь, быстро поколеблет его уверенность в моих ренуаровских свойствах. Ладно, профессиональную мозоль еще можно скрыть, ловко скрестив пальцы… но тут, словно назло, как раз сегодня от этого мерзкого мела у меня до крови лопнула кожа… говорила же я маме, что мне надо писать на доске в перчатке… а она уперлась: «Я тебе не разрешаю! Что о тебе подумают студенты? Ты будешь выглядеть странной!» А когда я возразила, что она ради того, чтобы радовать взоры посторонних ей студентов, пренебрегает здоровьем собственной дочери, мама предложила мне заматывать пальцы скотчем. Я, разумеется, разъярилась и ехидно поинтересовалась, почему она считает, что, обмотанная скотчем, я буду выглядеть менее странной, чем в перчатках, на что мама невинно ответила: «Так ведь он прозрачный! Никто и не заметит». А на мое сообщение, что, замотав суставы пальцев, я не смогу писать, она фыркнула, что я, как всегда, придираюсь… а теперь из-за маминого упрямства ко мне и пристать-то толком не хотят…

Поток моих мыслей прервался. Леша отпустил мою руку и теперь изучал лицо. Ну, лицо как раз выглядит прилично. Хоть я и пачкаю мелом нос, на внешности это пока не отразилось. Вот если у меня начнет лопаться кожа на носу, будет проблема. На нос перчатку не наденешь! И скотчем замотать не удастся…

— Наверное, тайну такого взгляда мне не раскрыть никогда, — вздохнул Леша. — Ни в искусстве, ни в жизни. Может, это и к лучшему.

Я заверила собеседника, что это несомненно к лучшему, и вскоре мы расстались. А назавтра обнаружилась очередная ужасная вещь. Впрочем, я несколько преувеличиваю. Пусть не ужасная. Скорее загадочная.

Видимо, французское вино подогрело мои творческие способности. По крайней мере мне вдруг захотелось позаниматься наукой. Вот ведь, сразу после защиты я была так утомлена сизисом, что мне о нем и думать-то было противно, а теперь неожиданно возникли кое-какие идеи. Для их разработки требовалось полезть под стол.

Нет, не надо предполагать, что я, подобно неким деятелям искусства, вдохновляюсь лишь в определенных экзотических условиях. Например, скорчившись под столом. Ничего подобного! Я люблю сидеть на удобном стуле и писать хорошей ручкой. При подготовке диссертации я истратила огромное количество бумаги. Разумеется, в окончательный текст вошло не все. Поскольку я стремилась создать цельный труд, кучу вариантов я забраковала как не укладывающиеся в основное русло. Тем не менее некоторые из них в принципе были перспективны и могли дать кое-какой эффект в разработке смежных тем. Поэтому исписанные листы я не выбрасывала, а кидала под стол — вдруг потом пригодятся? Постепенно под столом образовался обширный склад макулатуры. Он очень нервировал мою маму, жаждущую навести порядок, однако я грудью встала на защиту, уверяя, что в сей навозной куче когда-нибудь обнаружу жемчужное зерно. Если, правда, сумею в ней разобраться. Ибо почерк у меня не из лучших, а заметки делались в хаотической форме, представляя собой поток мыслей.

Итак, я полезла под стол, дабы порыться в бумагах, — и с возмущением обнаружила полное их отсутствие! Рыча, я бросилась к маме.

— Куда ты дела мои листы? — грозно осведомилась я.

Мама пожала плечами:

— Я ничего не трогала. Как я могу тронуть записи кандидата наук? Наверное, их съел Кешка.

Я остолбенела. Наш попугайчик Кешка и впрямь обожает есть бумагу. Когда как-то раз черт дернул меня бросить на видном месте непроверенные контрольные работы, он от каждой отгрыз по солидному куску, в результате чего мне пришлось считать, что в утраченных частях располагались самые ценные мысли, и поставить всем зачет. Но при своих обширных талантах весит Кешка сорок граммов. Я читала где-то, что птица способна потребить в сутки столько пищи, какова ее собственная масса… так, а на сколько тянут мои записи? Килограмм как минимум. Значит, требуется двадцать пять дней. И, извините, за это время должен набраться килограмм… ну, Кешкиных отходов. Это при питании одной бумагой. А когда я последний раз видела свои листы? Где-то неделю назад.

В ужасе я побежала посмотреть на любимого попугайчика. Нет, он не растолстел. И непохоже, чтобы страдал несварением желудка. Он ласково поведал мне: «У Кеши проблемы». Я с подозрением уточнила: «Какие?» «У Кеши крылышки. У Кати такие же», — признался Кешка, и я тут же исключила его из списка подозреваемых. Нет, его проблемы не касаются моих листов. Так в чем же дело? Есть, конечно, другой вариант — мыши. Я самолично была свидетельницей потрясающего случая в научно-исследовательском институте, где когда-то работала. В конце года там требовалось заново сделать опись секретныхдокументов, хранящихся в специальном сейфе. И когда мой начальник открыл этот сейф, то взвыл так, что сбежался весь этаж. Записи о секретах нашей обороны были располосованы на мелкие куски, из которых свито уютное гнездышко. В гнездышке мирно почивала мышка в компании трех мышат. Никогда не забуду шефа, трудящегося над объяснительной запиской: «Секретные документы утрачены в связи с употреблением их мышью в качестве гнезда. Гнездо прилагается к сему».

Впрочем, нет. Мышь бы оставила хоть какие-то обрывки. Да и не водятся в нашей квартире мыши. Застыв от страшной догадки, я завопила:

— Мама! Нас, наверное, обокрали?

— Пионеры? — удивилась мама. Я опешила.

— Какие еще пионеры? Нет сейчас никаких пионеров!

— Ну, раньше пионеры собирали макулатуру. Я всегда им ее отдавала.

— Макулатуру! — возмутилась я. — Мои шедевры, а не макулатуру! А может, что-нибудь еще. Надо срочно все проверить.

— Деньги на месте, — быстро сообщила мама. — Хотя, возможно, они лежали не вполне так. Но я не уверена.

Я облегченно вздохнула. Денег было мало, однако и с теми не хотелось бы расстаться. Впрочем, я имела случай убедиться, что и наши времена среди разбойников встречаются благородные. Недавно я обнаружила свой кошелек лежащим на самом верху открытой сумки, хотя всегда привычно засовывала его в глубину, невзирая на то что моя наличность (точнее, отсутствие таковой) в данном случае позволяла этого не делать. С удивлением открыв вместилище плодов моего финансового краха, я нашла там сумму, достаточную для покупки большого брикета мороженого. Я тут же брикет приобрела, а маме объяснила, что это нам подарок от неизвестного вора.

К сожалению, вор, посетивший нашу квартиру, был полублагороден. Он подкинул лишь миниатюрный калькулятор, с удивлением обнаруженный мною под кроватью. Честно говоря, я бы предпочла взять деньгами. Хоть я и математик (или именно поэтому), но всю жизнь прожила без калькулятора и не видела в нем ни малейшей надобности. В отличие от моих студентов, я вполне владею навыками устного счета. Это они привыкли доверять технике и на мои слова, что двенадцать плюс пять никак не может давать три, возмущенно тычут в кнопки своих навороченных мобильных телефонов.

Еще вор переворошил книги и бумаги. Я очень ему посочувствовала, поскольку этого добра в доме хранится немало. Но вскоре сочувствие мое улетучилось. Этот гад забрал с собой мои планы занятий на будущий семестр! Предупреждала же меня Маша: никогда не следует делать работу заранее, надо дождаться когда припрет. Не послушалась, выкроила свободный часок и составила этот чертов план. Теперь придется придумывать все по второму разу… ну уж не надейтесь, что я стану заниматься этим раньше февраля!

В общем, ущерб оказался невелик. Однако мама впала в панику.

— Как он сюда попал? — с маниакальным упорством повторяла она. — Как он сюда попал?

Я хмыкнула. Мне сей вопрос не представлялся неразрешимым. Дело в том, что дом наш построен в конце восьмидесятых со всеми вытекающими отсюда последствиями. Например, в первую же ночь под новым кровом я потрясенно заметила, что из коридора пробивается мощная полоса света. Исследовав дверь, я поняла, что последняя предназначена для гораздо меньшего дверного проема и между нею и косяком зияют солидные щели. В результате мы с мамой наняли каких-то ханыг, обивших дверь снаружи дерматином. Ханыги уверяли, что, во-первых, нашу дверь без труда можно снять с косяка, а во-вторых, что она картонная. Возможно, они надеялись, что мы закажем им нечто более монументальное, однако мы ограничились косметическими средствами.

Потом встал вопрос замка. Жить с замком, врезанным строителями, считается дурным тоном, поэтому я попросила одного знакомого выбрать для нас новый замок и вставить в дверь. Знакомый отнесся к поручению весьма серьезно. Сколько я ни уверяла его, что при картонной двери, едва держащейся на косяке, нам сгодится что угодно, он приобрел чудо современной техники, украшенное замечательной пимпочкой. Пимпочка изначально внушала мне сомнения. Если укрепить ее в нужном положении, замок блокировался, открываясь только изнутри. Я уверяла знакомого, что мы не справимся со столь сложным агрегатом, да разве мужчин в чем-нибудь убедишь! В конечном итоге, промучившись с несчастной пимпочкой почти месяц и обнаружив, что дверь блокируется не по нашей воле, а по своему разумению, мы, естественно, перестали пользоваться достижением современной конструкторской мысли и вернулись к врезанному строителями замку.

Но и это еще не все. Моя мама выросла в маленьком тихом городе. Судя по всему, там у жителей в принципе отсутствовала дурная привычка запирать двери. А если они их запирали, то ключ оставляли под половичком. Некоторые рецидивы молодости проявляются у мамы довольно часто. Как сейчас помню новогоднюю ночь, когда она сообщила мне, что в праздники шатается слишком много пьяных и потому жаль, что мы не умеем управляться с многострадальной пимпочкой. А с утра мы обнаружили, что один из ключей спокойно лежал в коридоре под ковриком. Плюс для того пьяного, который не в состоянии нагнуться, второй ключ красовался прямо в замочной скважине.

Из всего вышеизложенного напрашивается вывод, что на звание неприступной крепости наша квартира претендовать не могла. Оставалось лишь радоваться, что неизвестные бандиты ограничились бумагами, не прельстившись, например… ну, туфлями от эльфов или… какие там у нас еще есть ценности? Тахта с выпирающей пружиной… масса книг… телевизор без пульта… холодильник, от старости впавший в детство и с воем скачущий по ночам. Последнее достояние моих предков в виде старинных морских карт и антикварного оружия мама недавно прозорливо подарила Военно-морскому музею… да, пожалуй, благородство преступников я восхваляла зря. Что нашли ценного, то и взяли. Однако любопытно… сперва у меня украли справку, теперь вот заметки о сизисе и планы лекций… пожалуй, стоит посоветоваться с умным человеком. Или с двумя. С Настей и с Машей.

Настю я встретила на работе. Я стояла с восторгом изучая вывешенный на стенке новый приказ ректора. Подозреваю, я была единственным разумным существом, которое его прочло. Включая самого ректора. Настя, подкравшись сзади, удивленно осведомилась:

— Ты чего хихикаешь? Я надеялась, тут по крайней мере нарисованы неприличные картинки.

— А ты почитай, — посоветовала я. — Что твои картинки!

Настя внимательно изучила бумагу и пожала плечами:

— Обычный бред. Тут денег почти не платят, а он, видите ли, нравственностью озаботился! Не смешно, а грустно.

— А вот это? — ткнула пальцем я и для верности продекламировала (ибо уже выучила шедевр наизусть): — В стенах университета запрещается распивать алкогольные, спиртные и другие горячительные напитки.

— Ну и что? Мы и не распиваем. Я лично вообще, как известно, пить не могу.

Я сдавленно фыркнула. Как Настя не могла пить, мне и впрямь прекрасно известно. Несколько лет я верила сказкам о том, что ее нежный организм отключается даже после капли спиртного. Кроме того, я нередко слушала ее повествование о некоем чудодейственном лекарстве, которое она постоянно употребляет по утрам для бодрости и не может без него прожить дня. Последнее время по слабости здоровья приходится принимать вторую дозу вечером. Каково же было мое потрясение, когда я случайно обнаружила, что чудодейственным лекарством является бальзам Биттнера крепостью сорок два градуса! Когда я ехидно поведала подруге, что теперь меня не удивляет ее постоянная бодрость, ибо она вечно навеселе, та убежденно ответила: «Бальзам — не алкоголь! Я приобретаю его в аптеке и пью из столовой ложки». Аргумент меня сразил, и я решила больше не поднимать этой темы. Не подняла я ее и теперь, при обсуждении ректорского приказа, ограничившись сообщением:

— Предположим, между алкогольными и спиртными напитками есть некоторая разница. Бог с ним! Но что подразумевается под «другими горячительными напитками», хотела бы я знать? Кофе? Чай?

— Может, безалкогольное пиво? — предположила Настя. — И вообще, только ты с твоей математической дотошностью способна вдумываться в этот бред. Лучше расскажи чего новенького.

Мой рассказ о краже она выслушала с неослабевающим вниманием, а под конец радостно заявила:

— Ну что ж. Теория полностью подтверждается. Значит, Леша охотится за твоими бумагами. Будем надеяться, теперь он украл все, что хотел, и оставит тебя в покое.

— Авотинет! — с удовлетворением возразила я.

— Нет? — изумилась Настя. — У тебя еще что-нибудь осталось? Ведь текста собственного сизиса у тебя, кажется, нет?

В последнем она была права. Я распечатала ровно положенное число экземпляров, как-то упустив из виду, что не помешало бы сделать штучку и для себя.

— «Нет» не в этом смысле, — уточнила я. — А в том, что похищение, скорее всего, произошло вчера вечером. На это время у Леши алиби.

— Наврал он тебе про свое алиби, — отрезала Настя.

— А вот и нет! — повторила я. — Он был со мной. Так что — стопроцентная гарантия.

— Ага, — протянула моя подруга. — Где вы встречались и по чьей инициативе?

Я в общих чертах обрисовала ситуацию.

— Ага, — снова протянула Настя. — Ты, как обычно, наивна, словно дитя. Во-первых, кто тебе сказал, что тебя ограбили именно вчера? Не будешь же ты утверждать, что каждодневно заглядывала под стол для проверки бумаг?

— Не буду, — кивнула я. — Но я часто сижу за столом, а под ним так тесно от бумаг, что очень неудобно ногам. Если б им вдруг стало удобно, я бы, скорее всего, заметила. Хотя, конечно, не поручусь.

Моя подруга задумчиво хмыкнула:

— Пожалуй, я склонна с тобой согласиться. Все и впрямь случилось вчера. Это просто удивительным образом согласуется с моей концепцией. Я бы даже сказала, полностью ее подтверждает.

— Да? Наверное, Леша владеет телекинезом и действовал на расстоянии? — съязвила я.

— Разумеется, нет. У него есть сообщник. Мне следовало сразу об этом догадаться. Бородач, скорее всего, именно сообщник, не Леша. Лешу ты бы узнала. Согласна?

Я открыла рот и тут же его закрыла, не сумев сообразить, какой следует дать ответ — положительный или отрицательный. Настя между тем продолжала логическую цепь:

— Лешиной задачей было увести тебя, и он с этой задачей справился. Заманил тебя к себе бутылкой. Я всегда была против алкоголизма.

— И других горячительных напитков, — машинально вставила я. — Ты его переоцениваешь. Подозреваю, я просто ему понравилась.

— И ты в это веришь? — ужаснулась Настя столь рьяно, что у меня даже мелькнула мысль, не следует ли обидеться. Однако я, как всегда, не сумела.

— Ладно, — вздохнула моя подруга, — сейчас проверим. Возможно, я и впрямь ошибаюсь и все это — поразительное совпадение. Ответь мне на один вопрос… только честно, ладно? Он вчера к тебе приставал? Я имею в виду, по-серьезному. Если приставал, я, скрепя сердце, готова ему поверить. Приставал?

— Нет, — неохотно созналась я.

Настя облегченно кивнула:

— Ну вот все и прояснилось… Не думаешь ли ты, что хоть один мужчина, вышедший из пионерского возраста, пригласит к себе женщину исключительно с целью напоить вином и показать парижские фотографии?

— Почему бы нет?

— Ну да, конечно. Мужчины вообще существа высокодуховные и в женщинах ценят исключительно их внутреннее содержание. Только ты способна в твои годы верить в такую чушь. Если бы ты ему хоть немного нравилась, он бы необязательно сразу заставил тебя лечь с ним в постель, но попытку непременно бы сделал. Да спроси кого угодно!

Как нередко в процессе общения с Настей, у меня помутилось в голове, и я лишь тупо осведомилась:

— Да?

— Ладно, — сочувственно закончила моя подруга, — по крайней мере здесь есть один положительный момент. Мы твердо уяснили, что убивать тебя Леша пока не хочет.

— Да? — столь же тупо повторила я.

— Разумеется. Если бы он этого хотел, он бы вчера легко с этим справился.

На подобной оптимистической ноте мы завершили нашу плодотворную беседу.

Вечером, в театре, я поведала о загадочном происшествии Маше.

— Как ты считаешь, — поинтересовалась я, — мне не нужно найти майора Миронова и рассказать все ему? Он расспрашивал меня о странных событиях — и вот их целых два, причем оба криминальные. Кража и грабеж.

— А в чем отличие грабежа от кражи? — удивилась Маша.

— Когда у меня прямо из рук выхватили справку — это разбойное нападение и грабеж среди бела дня (вернее, среди темного вечера). А когда вскрыли замок и утащили черновики сизиса — это типичная квартирная кража.

— Пожалуй, — кивнула Маша. — А ты представляешь, где найти твоего майора?

— Ну… Он, кажется, из отдела по раскрытию умышленных убийств.

— А что, есть еще отдел по раскрытию неумышленных убийств?

Я опешила. Действительно, судя по названию — должен быть. Немного поразмышляв на сложную тему, я заметила:

— Честно говоря, не представлю, где находится ни один ни другой. И совершенно не хочу туда идти.

— Не хочешь — не иди, — предложила Маша. — Зачем делать то, чего не хочется?

Я хорошо знала этот жизненный принцип любимой подруги, однако в данном случае не могла с ним согласиться:

— А вдруг доложить милиции о случившемся — мой гражданский долг, и это поможет найти убийцу клакера Миши?

Маша хмыкнула:

— Представляю, как ты рассказываешь в милиции об утерянной справке и пропавших черновиках. В лучшем случае милиционер, как этот Миронов, от тебя сбежит. Что будет в худшем, лучше не думать. А уж клакер Миша тут и вовсе ни при чем. Не спорю, он был со странностями, но не настолько, чтобы ему понадобились твои черновики. Да зачем они вообще хоть кому-нибудь? Ты же занимаешься не военными разработками, а самой что ни на есть абстрактной алгеброй.

Я кивнула. Гражданский долг покладисто заткнулся, а Маша окончательно его добила, радостно заявив:

— Я знаю, кому нужны твои бумаги! Это Эрьяр!..

Я взбодрилась. Покушение декана математического факультета Парижского университета — это романтично, это почетно, это не бросает тень на Лешу, в конце концов!

— Ну точно, — продолжала веселиться Маша. — Сначала он из мести за то, что ты нашла у него ошибку, похитил справку о кандидатском минимуме. Потом, испугавшись, что ты нашла у него еще миллион ошибок, хапнул твои бумаги и сжег их на костре. Миллион в его письме — наверняка это миллион ошибок, которые он просит тебя не замечать. Кстати, кто может потерять на месте ограбления калькулятор? Только математик!

Мы сидели на банкетке, демократично ели апельсины и развлекались вовсю, выдвигая все новые и новые аргументы в пользу замечательного предположения. Демократичность поедания апельсинов выражалась в том, что последних было два, большой и маленький, и умная Маша поделила каждый пополам. Наше хихиканье, похоже, выглядело столь завлекательно, что к нам тут же пристала пара мужчин, однако я гордо их отшила, поскольку они показались мне типичными искателями приключений.

— Удивительно противные, — прокомментировала я, едва они удалились. — Правда?

— Да нет, — пожала плечами Маша, — по-моему, очень даже ничего.

Я опешила. Если у меня несколько старомодные представления о взаимоотношениях полов, то Маша куда старомоднее меня. Чтобы она вдруг возжаждала подобных знакомств? Если бы я знала, я бы, разумеется, повела себя иначе. Надо же, какая я эгоистка!

— Так тебе они понравились? — уточнила я.

— Да. Особенно большой.

Я задумалась. Один из искателей приключений и впрямь довольно высокий. Но зато он так омерзительно подмигивал…

— И… чем он тебе понравился?

— Больше всего — запахом, — пояснила моя подруга. — От него так приятно пахло.

Последнее меня доконало. Чем от него могло пахнуть, боже ты мой? Одеколоном? Это еще в лучшем случае. А про худший и думать-то неприлично…

— А чем от него пахло? Я ничего не заметила.

— Апельсином, естественно, — ничуть не разозлилась на мою бестолковость Маша. — Чем, по-твоему, должно пахнуть от апельсина?

Смеялась я до слез. Но, к сожалению, смеяться мне было суждено недолго. Встав с банкетки, я носом к носу столкнулась с Кубиковым. Мы оба вросли в пол, не в силах сдвинуться с места. Первой опомнилась я — полагаю, по причине своего глубокого профессионализма. Я вежливо поздоровалась:

— Добрый вечер!

— Добрырый вечечер… — со странными ударениями пролепетал мой ученик.

— Вы прямо-таки становитесь постоянным посетителем Мариинки, — продолжила светскую беседуя.

— Слулучайно, — заикаясь, выдавил Кубиков и, по балетному повернувшись на одной ноге, мгновенно скрылся из виду.

— Надо же, — прокомментировала потрясенная Маша, — по-ломоносовски говорит. Это ты его научила?

— Если и я, — призналась я, — то, боюсь, это единственное, чему он у меня выучился.

«Ломоносовский язык» был романтической тайной небольшой группы бывших студенток мат-меха, куда входили я и Маша. Дело в том, что наш факультет стараниями бывшего ректора, мечтавшего превратить свою альма-матер в Оксфорд, был перенесен в пригород. Ректора за сей подвиг дружно вынудили уйти, однако сделанного не воротишь, и обратно в Ленинград вернуться не удалось. В результате ближайшим к матмеху крупным населенным пунктом стал Ломоносов, куда нам и приходилось сбегать с занятий за неимением лучшего варианта.

Однажды в этом ставшем до боли знакомым городе я с удивлением обнаружила вывеску с надписью: «Чулки-носки». Зачитав ее подругам, я принялась высказывать претензии к подозрительным правилам грамматики, которыми пользуются жители Ломоносова, и не сразу осознала причину веселого фырканья подруг. Почему я вдруг поставила ударения именно так, ума не приложу, но я ни секунды в них не сомневалась, пока не включила свои мозги и не поняла в чем дело. Маша радостно заявила, что раз в Ломоносове принята подобная грамматика, значит, и нам, как культурным людям, в этом городе необходимо употреблять местный язык. Так мы и порешили.

«Ломоносовским языком» мы овладели довольно быстро и скоро заговорили на нем с потрясающей легкостью. Правда, продавщица в пирожковой при виде нас каждый раз возмущенно возглашала: «Опять явились эти заики ненормальные!» — но мы деликатно поправляли: «Заики ненормальные» — и просили «пятнадцать пирожков и пять кофе». Ох и славные были времена! Только каким образом выучился ломоносовскому Кубиков? Похоже, ему следовало поступать не в Технический университет, а на факультет иностранных языков.

— А вообще, — прервала мои размышления Маша, — твой Кубиков и вправду странный. Не поручусь, что тебя грабит он, но и не поручусь, что не он. Это я серьезно! У него такой вид, будто он приходит в Мариинку не ради спектакля, а ради тебя. И в то же время вступать в контакт определенно не хочет. Встает вопрос, чего ему нужно?

Этот вопрос встал и у меня, только ответа не нашлось. Одна радость — семестр подходит к концу. Пару дней отзаниматься, потом до конца декабря зачетная неделя, в январе экзамены, а там и счастливое расставание, после которого я, надеюсь, больше не буду иметь с Кубиковым никаких дел. Если, разумеется, мама не устроит ему нового отпуска по болезни.

Близился Новый год. Обожаю этот праздник! На сей раз новогодние подарки я начала получать заранее. Как-то днем мне позвонил Юсупов и сообщил:

— Вам надо заглянуть в Математический институт. Там для вас лежит посылка. От Ники.

Не успела я обрадоваться, как мой шеф с завистью добавил:

— Судя по всему, там последние номера японского математического журнала. Наши библиотеки его теперь не выписывают, а журнал удивительно интересный.

— А, — разочарованно протянула я и, почувствовав нетерпение в голосе Юсупова, добавила: — Хорошо, я сейчас приеду.

В Математическом институте мне подали большой твердый пакет. Похоже, там и впрямь книги или журналы. Шеф стоял надо мной, словно цербер, видимо опасаясь, что ежели за мной не проследить, я утаю от него новейшие достижения японской математической науки. Я разрезала веревку, разорвала бумагу — и обомлела. На меня смотрели чудесные глаза Рузиматова. Я стала смотреть на них.

— Ну быстрее же, — возмутился Юсупов. — Это, наверное, портрет их спонсора. Оглавление в конце.

Не в силах больше терпеть, он выхватил книгу у меня из рук и начал лихорадочно листать. У меня разгорелись щеки, шеф же мрачнел с каждым мигом. Славный, чудесный Ники подарил мне потрясающее издание о балете Мариинского театра. Огромного формата. Со множеством качественных иллюстраций. И на английском, а не на японском языке. Слегка огорчало лишь одно — в театре снова ввели строгости с билетами для иностранцев, и уже в середине ноября очередным немым чукчам, присланным мне Ники, пришлось выкладывать солидную сумму. Однако они, по-моему, были не в обиде, даже тот, которого поймали на входе и велели поговорить по-русски. Мое сообщение, что человек может быть немым, не возымело действия — нас завернули. Простодушные японцы чуть было не попали в сети мафии, которая специально подкарауливает подобных бедолаг и предлагает им билеты по спекулятивной цене. Я-то прекрасно знала, что в тот день золотые билеты можно было спокойно приобрести без наценки в кассе, что мы и выполнили. И в дальнейшем за чукч мне больше выдавать японцев не удавалось.

Неожиданно я почувствовала, как Юсупов нежно взял меня за локоть. Подобное было настолько для него нехарактерно, что я оторопела, а мой шеф ласково сказал:

— Вы не расстраивайтесь слишком сильно. Вы не жили за границей, а я жил. Этих иностранцев понять невозможно. Я уверен, он сделал это не со зла. Просто по глупости, честное слово!

Я лишь умиленно кивнула. Права Даша: все-таки мой научный руководитель очень добрый человек.

Второй новогодний подарок был не менее, если не более потрясающ. Мне пришли деньги за американское издание моей статьи! Восемьсот три доллара! Вот так! Я всегда знала, что сумею обогатиться!

Первым делом я отдала долг Маше, которая уже довольно давно на собственные средства покупала мне билеты в Мариинку, но даже после этого у меня на руках оставалась солидная сумма. Неужели хоть на какое-то время я буду избавлена от привычного безденежья? Странное ощущение.

Ощущение продлилось недолго. Ровно до того момента, когда мама робко спросила:

— Знаешь, о чем я мечтаю последние десять лет?

— О чем? — заинтересовалась я.

— О новом холодильнике. Я мечтаю о новом холодильнике с тех пор, как нашему нынешнему исполнилось двадцать.

Я подсчитала наличность. Разумеется, на что-нибудь этакое не хватит, однако нормальный человеческий холодильник приобрести, наверное, можно? Эх, где наша не пропадала! И мы впились глазами в бесплатную газету в поисках подходящей рекламы.

Вообще-то маме рекламу лучше не читать. У нее слишком высокая внушаемость. Никогда не забуду, как она заявила, что ей срочно требуется лекарство от алкоголизма. Почему меня тогда не хватил инфаркт, не знаю. А объяснялось все просто. Она услышала по радио соответствующую передачу, где якобы квалифицированные врачи якобы квалифицированно пели о том, что сие замечательное средство выводит из организма шлаки и оказывает омолаживающий эффект. Естественно, бедная мама решила, что ей это надо. И, если бы не я, на данный момент с ее алкоголизмом было бы уже покончено. Впрочем, чего требовать от несчастной мамочки, ежели такое невинное дитя, как Машин маловозрастный племянник, потребовало приобрести ему прокладки. А на вопрос ошарашенной семьи, для чего, ответило, что хочет носить любую одежду.

Впрочем, вернусь к холодильнику. Я нашла нечто, укладывающееся в нашу наличность, да еще с бесплатной доставкой. Оплатив мамину мечту, я вновь осталась с пустым кошельком и, облегченно вздохнув, принялась ждать, когда мечта прибудете наш дом. Мама в тот день находилась на работе.

Холодильник внесли трое мужиков, пожаловались на его непомерную тяжесть, брякнули его в прихожей и удалились. А я осталась.

Щеки мои горели, сердце бешено колотилось. У нас есть настоящий холодильник! Не скачущий ящичек размером с коробку для конфет, а настоящий, большой, красивый! О-го-го! К маминому приходу надо его установить… ожидала ли она такого новогоднего подарка? Самое удобное место — в углу.

Я подхватила свое приобретение и поволокла на кухню. То, что было тяжелым для трех мужчин, мне оказалось в самый раз. Я находилась в том состоянии, в каком, полагаю, люди двигают горы. А холодильник все-таки не гора. Он ведь не прикреплен к земле, правда? Значит, его вполне можно поднять.

В угол он не влез. Кто бы подумал? Ну ничего! Я поставлю его на место старого холодильника. А старый помешу пока в угол. Раз, два, три… что за собака, и сюда не лезет… а если сдвинуть газовую плиту?

Я опомнилась, лишь обнаружив, что плита, намертво присоединенная к стене металлическими трубами, и впрямь поехала. Это меня поразило. Наверное, я что-то в ней повредила и теперь отравлюсь газом? «Значит, надо открыть окно», — мудро решила я. Открыла. Однако мороз не охладил моего жара. Нужно нечто большее, чтобы заставить остановиться человека, ухнувшего все деньги на приобретение маминой мечты.

На место старого холодильника после загадочного перемещения мною плиты мамина мечта влезла. Но не успела я передохнуть, как обнаружила, что дверцу невозможно открыть. Ей мешал подоконник! Что такое кусок окна перед лицом мечты? Не более чем досадная помеха. Я схватила нож, предназначенный для пилки хлеба, и, словно оголодавший жук-древоточец, врубилась в подоконник. Он поддавался с трудом. Однако я не уступлю! Я полезла на антресоли и вытащила пилу, не видевшую света божьего со времени смерти моего папы.

Тот факт, что я ничего себе не отпилила, я до сих пор привожу как аргумент в пользу существования высшего промысла. Ничем другим объяснить сие я не могу. На руках образовались кровавые мозоли, и я надела перчатки. Опилки так и летели в разные стороны. Раз-два, раз-два, теперь потянуть… и огромный кусок подоконника падает на пол.

Я огляделась. Кухня походила на результат татарского нашествия. Присыпанные опилками вещи валялись на полу. С потолка попадала штукатурка. Интересно, это-то почему? Я в пароксизме восторга прыгала до потолка? Или… нет, лучше не выдвигать предположений. Они слишком страшны.

Я начала наводить порядок. Спина не гнулась. Ноги болели. Руки кровоточили. Голова кружилась. Куцый подоконник производил самое что ни на есть отталкивающее впечатление. Зато холодильник стоял в пространстве, заведомо для него узком. Это я и продемонстрировала потрясенной маме.

На следующее утро, сияя блаженной улыбкой и нежно поглаживая наше новое приобретение, мама предложила:

— Давай покрасим подоконник! А то с таким красивым холодильником он теперь не вяжется.

— А у нас есть краска? — скептически осведомилась я.

— Есть одна банка. Постоянно крутится у меня под ногами. Я даже на балкон ее пробовала выносить, так она все равно вечно ко мне лезет! Давно мечтаю ее истратить.

— А откуда она у нас, такая навязчивая? — заинтересовалась я.

— Точно не помню. Кажется, покупала для ограды папиной могилы.

— Серебрянка, что ли? Думаешь, стоит покрасить подоконник могильной краской, чтобы понемногу привыкать?

— К чему привыкать? — не поняла мама.

— К будущему жилищу. Могиле то есть.

— Не говори такого! — возмутилась мама. — И вообще, если мы покрасим подоконник серебром, про нас решат, что мы новые русские. Зачем тебе это надо? Я считаю, пусть краска лучше окажется белой. Ты не согласна?

Я была согласна. Мы вскрыли банку преследующей маму краски, слава богу, действительно белой, и замазали ею то, что я оставила от подоконника.

Вечером в театре снова появился Леша. Того, что произошло с моими руками, на сей раз не мог не заметить даже он. В результате мне пришлось поведать ему о моих подвигах. Хотя если бы я ожидала, что он так расстроится, я бы что-нибудь наврала.

— И почему ты не позвала меня? — выговаривал он. — По-твоему, раз я гуманитарий, так ни на что не гожусь? Я бы сам поставил этот чертов холодильник!

— Все получилось неожиданно, — оправдывалась я. — Я же не знала, что на меня найдет. Со мной такое происходит крайне редко.

Леша вздохнул.

— А все потому, что ты отвыкла от денег. Мне иногда просто стыдно, что мне платят настолько больше, чем тебе. Все работники Эрмитажа считаются национальным достоянием. А такой человек, как ты, почему-то нет.

— Ничего, — утешила его я. — Зато я скоро стану ангелом.

Но, заметив, что это его не утешило, объяснила:

— Человеку платят зарплату, серьезно не дотягивающую до прожиточного минимума. Сперва он отказывается от привычки есть — поскольку не на что. И желудок отмирает. Потом от квартиры, так как нечем платить. И исчезает потребность в крыше над головой. Затем перестает пользоваться транспортом, сумев отрастить себе крылья. Так и получается ангел. Давно подозреваю, что наше государство ставит перед собой именно эту цель. Согласись, это достойно: воспитать ангела из человека.

Похоже, Леша не согласился, однако это не помешало ему снова проводить меня домой и даже намекнуть, что мы с ним в этом году еще встретимся и я получу от него подарок. С одной стороны, это меня порадовало, с другой, несколько смутило. Смутило исключительно потому, что с ответным подарком были проблемы. И не столько по нехватке средств, сколько по той причине, что для меня всегда мучителен вопрос о подарках некурящему мужчине. Женщине можно подарить кучу разных вещей, курящему мужчине — зажигалку, а некурящему что? Ладно, куплю красивую записную книжку и скажу что-нибудь этакое. Например, что книжка для того, чтобы записать туда мое имя и адрес. А то вдруг забудет, как же я, бедняжка, переживу!

Уже за полночь дома раздался телефонный звонок.

— Это Маша, — предположила мама. Мы с Машей обе были «совами» и ложились поздно.

Но то была не Маша. По крайней мере мне хотелось бы в это верить.

— Мы решили вступить с вами в контакт, — мрачно сообщил незнакомый мужской голос.

— Да? — опешила я.

Слово «контакт» как-то в первую очередь ассоциировалось с инопланетянами. Если верить газетным статьям, инопланетяне нередко вылезают из своих тарелок и утаскивают понравившихся им аборигенов. Во временное пользование. Лет этак на двадцать. Правда, те же статьи добавляли утешительное сведение, что возвращенные родной планете аборигены за время своего отсутствия ничуть не стареют, однако меня это не утешало. У меня взята куча билетов в театр — что без меня с ними станется? К тому же в одном из спектаклей обещан Рузиматов. Вот если бы и его утащили вместе со мной…

Мои лихорадочные размышления были прерваны тем же мрачным голосом:

— Да. Нам выгоднее сотрудничать, чем враждовать. У нас общая сфера деятельности, и у каждого есть то, чего не хватает другому.

— Да? — механически повторила я.

— Так вы согласны?

Я наконец опомнилась:

— Извините, но вы не туда попали.

— Вот как? — оригинально среагировал неизвестный. — Мы один раз добровольно пойдем вам навстречу. Если вы этого не оцените, вам же хуже.

И положил трубку.

— Кто? — поинтересовалась мама.

— Не туда попали, — объяснила я. В тот миг я действительно в этом не сомневалась.

Следующий день приходился на тридцатое декабря. Должна заметить, что тридцать первого декабря я никогда не хожу в театр. Поэтому тридцатого мне, разумеется, следовало там быть. Тем более, давали «Драгоценности» с Лопаткиной и Зеленским. Когда они танцуют этот балет, мне чудится, что я попала в мир, где нет ни времени, ни пространства. В мир, где не действуют физические законы и потому поддержки безусильны, а прыжки невесомы и бесконечны. В мир, где фуэте крутят не потому, что это эффектный трюк, а потому, что не могут иначе, и останавливают вращение в единый миг, когда того просит музыка. В мир, где у движения нет начала и конца. Оно начинается где-то за кулисами и за кулисами исчезает, но там, наверное, длится вечно. Вне времени и пространства…

После балета мы с Машей и Настей долго сидели в зале, хлопая вновь и вновь выходящим на поклон артистам. Наконец потушили свет, и мы осознали, что пора удалиться.

— Это не твой мешок? — поинтересовалась Маша.

Я обернулась. Рядом со мной на сиденье стоял большой красивый мешок с изображением Эйфелевой башни.

— Откуда у меня такой! — позавидовала я. — Это кто-то забыл. Надо передать капельдинеру.

Я протянула руку к мешку — и застыла. Из него торчало нечто, знакомое мне до боли. Возможно ли, чтобы у кого-то еще на Земле был такой кривой, некрасивый, но при этом весьма разборчивый почерк? Это… это план моих занятий на будущий семестр! Ну да. «Самосопряженные операторы в унитарных пространствах»… Конечно, мое!

Я сунула нос внутрь — и не слишком удивилась, обнаружив собственные заметки по сизису. Только неизвестный благодетель ровненько их сложил, у меня же они валялись кучей.

— Вы выходите наконец? — поторопила нас капельдинер, и мы поспешно покинули зал.

— Ты что, их нашла? — показала на мои бумаги Маша.

— Похоже на то, — честно ответила я.

— Где? — вмешалась Настя. Я объяснила:

— Здесь. Только что. Вы же видели.

Обе подруги уставились на меня непонимающими глазами. Я решила, что и я не хуже других, поэтому столь же непонимающими глазами уставилась на мешок.

Первой опомнилась Настя.

— Правильно ли я поняла? — уточнила она. — Десять дней назад у тебя украли это из квартиры. А теперь ты обнаруживаешь это тут. Так?

Я кивнула.

— Интересно… — протянула Настя. — Вот что! Пошуруй-ка там. Там нет справки о твоем кандидатском минимуме?

Она была! Лежала себе как миленькая. Я с боем получала дубликат, а надо было просто чуть-чуть подождать. Ведь давала же я себе обещание не делать ничего заранее, а тянуть до последнего момента, так нет, опять попалась…

— Так я и предполагала, — кивнула Настя. — А теперь хорошенько подумай… и откровенно ответь… Леша ни о чем таком тебе вчера не намекал?

И почему я такая честная, а?

— Намекал на новогодний подарок, — созналась я.

— Ага! Я так сразу и поняла. Ты обратила внимание на мешок? С Эйфелевой башней! А он был в Париже. Понимаешь?!

Я оживилась:

— Хочешь сказать, он нашел тех бандитов и все у них забрал?

Настя вздохнула:

— Ты как дитя, честное слово! Он сам и есть бандит. Он понял, что в твоих бумагах ему не разобраться, предупредил тебя, что вернет их, и вернул. Не завидую я тем несчастным, которые десять дней провели над расшифровкой этого. — Она ткнула в заметки по сизису.

Это уж точно! Я и сама им не завидовала. Наверняка несчастные служат сейчас украшением какого-нибудь сумасшедшего дома.

— Подожди-ка, — вмешалась Маша, — а что ты рассказывала про звонок инопланетян? Повтори.

Я пожала плечами:

— Позвонил инопланетянин, сообщил, что хочет установить со мной контакт. А больше я не помню.

— Нет, — поправила Маша, — ты еще рассказывала про общую сферу ваших интересов. И что инопланетяне хотят пойти тебе в чем-то навстречу. Ну, то есть тот из них, который звонил. А если ты не сделаешь ответных шагов, то тебе будет плохо.

— Да?.. — удивилась я. — Ну, раз я так говорила, значит, так и было. Тебе лучше знать.

Я давно привыкла к тому, что Маша с ее замечательной памятью помнила мои слова гораздо точнее, чем я со своим склерозом. Я даже нередко спрашивала у нее: «Что я об этом раньше говорила, а то у меня вылетело из головы?» — и она благородно объясняла.

— А ведь точно! — согласилась Настя. — Эти инопланетяне хорошо вписываются в аферу. Они с Лешей в одной шайке. Он сообщил им, что отвел тебя домой, вот они и позвонили. А если бы не он, ты бы ночевала у Маши, ведь так?

— Чего ты привязалась к бедному Леше? — возмутилась я.

— А того! Небось опять к тебе не приставал, да? И в вашем подъезде тоже? А у вас там лампочки еле светят, там и святой пристанет. Если, разумеется, не занят вынашиванием преступных планов.

Оставив в стороне святых с их преступными планами, я перешла к другому:

— А мне подозрителен Кубиков. Справку украли в театре, сумку подкинули в театре — и он вдруг стал ходить в театр. Правда, сегодня я его здесь не видела.

— Видела я, — сообщила Маша, — да не захотела портить тебе настроение. Честно говоря, у него был такой вид, будто он от тебя прятался. Но если это Кубиков, еще хорошо.

— А кто плохо? — с вполне естественным интересом осведомилась я.

— Не знаю. Тебя предупредили, что будет плохо, если ты не сделаешь ответных шагов. Кубиков вряд ли способен серьезно тебе навредить, но я бы на твоем месте плюнула на принципиальность и срочно поставила ему зачет. Хотя бы за прошлый семестр.

Меня затрясло:

— Да не в силах я этого сделать, понимаешь?! Я даю ему карточку с контрольной работой. Он пишет какой-то бред. Тогда я исправляю все и объясняю ему, в чем были ошибки. Возвращаю листочек ему. Предупреждаю, чтобы не выкидывал, поскольку он ему понадобится. Советую внимательно изучить этотлисточекдома. И в следующий раз вручаю ему туже самую карточку. Туже самую!.. И поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он мог списать.

— А он?..

— Он, подобно мне, делает ровно то же самое, что в прошлый раз. Так мы и ждем, кто кого переупрямит.

— Да, тяжелый случай… Только лучше Кубиков, чем какая-нибудь шайка.

— Шайка? И что, по-твоему, этой шайке нужно?

— Твои бумаги, разумеется, — встряла Настя.

— Нет, — покачала головой Маша. — Это они сперва думали, что им нужны ее бумаги. А теперь передумали. Почитали их и поняли, что им нужно что-то другое. Какие-то ответные шаги.

— Я, конечно, могу в ответ вернуть калькулятор, который нашла после ограбления. Туфли тоже могу вернуть. Правда, они уже немного ношеные. Только кому? Где этих дурацких инопланетян искать? На Марсе?

— На Марсе жизни нет, — поведала Настя. — А искать ясно где. В театре. Раз уж ты отказываешься контактировать напрямую с Лешей.

— Я не отказываюсь с ним контактировать. Я просто не верю, что он имеет к этим инопланетянам хоть какое-то отношение. И никто меня не убедит!

— Любовь зла, — прокомментировала Настя. — Ладно, будем надеяться на лучшее.

Что-что, а надеяться я умею. Мои надежды еще больше укрепил тот факт, что при выходе из Мариинки я узрела знакомую до боли картину: Кубикова ждала за углом мама, от нетерпения аж подпрыгивающая на месте. Это подтверждало теорию о том, что вся обрушившаяся на меня свистопляска — дело рук данной безумной, но безобидной семейки. Правда, Кубиковы не производили впечатление сведущих в квартирных кражах и было неясно, как они проникли ко мне домой. Хотя мы запросто могли оставить дверь открытой. Как сейчас помню замечательный случай, когда мы с мамой отправились гулять в Ботанический сад, а, вернувшись, застали на кухне одного знакомого, с энтузиазмом укрепляющего висячий шкафчик. Выяснилось, что знакомый случайно оказался в нашем районе и решил наудачу зайти, а, обнаружив открытые двери, счел своим долгом остаться и посторожить. А шкафчик укреплял, чтобы не сидеть без дела. Так что всякое бывает!

Тридцать первого декабря я активно занималась праздничным столом, а позвонившего Лешу пригласила прийти на следующий день в гости. Не слишком рано, разумеется. Он согласился.

Сразу после Леши позвонил инопланетянин. Я узнала его по голосу.

— Вам вернули все? — без предисловий начал он.

Я слегка опешила, ибо ответить на этот вопрос была не в силах. Естественно, я не помнила, сколько там у меня должно быть листов. Однако из осторожности подтвердила:

— Все. Спасибо, — и, не мешкая, добавила: — А я могу вернуть вам туфли и калькулятор.

— Туфли и калькулятор? — Оказывается, не только инопланетянин способен ставить меня в тупик, но и я его.

— Туфли, которые мне подкинули на даче, и калькулятор, который лежал под кроватью.

Собеседник как-то странно захрипел, но довольно быстро взял себя в руки.

— Ладно, — без энтузиазма согласился он. — Тогда и поговорим.

— Не вешайте трубку! — завопила я. — Вы кто? Где вас искать?

Поздно. Гудки.

Настроение мое упало. Если человек глуп, то это надолго. Почему я первым делом не объяснила, что не понимаю, чего от меня хотят и, главное, кто этого хочет? Нет, сама напросилась на то, чтобы вернуть инопланетянам их загадочные дары. А поскольку я не знаю, каким образом это осуществить, а они не знают, что я не знаю, в результате они решат, что я вожу их за нос. И жестоко отомстят. Например, снова ограбят. А теперь у нас есть что красть — холодильник! Если его украдут, мы с мамой заработаем по инфаркту. Придется, видимо, запираться на пимпочку. Нет, пимпочка годится лишь тогда, когда кто-нибудь дома. И все равно, придется пользоваться вторым замком. И маму заставлю! Объясню, что мы теперь — не какая-нибудь голытьба. Мы — холодильниковладельцы.

Плохое настроение владело мною недолго. Исправил его Кешка. Дело в том, что наш попугайчик почему-то с огромным недоверием относится к воде. Нет, пить он ее, разумеется, пьет, а вот мыться отказывается. Ума не приложу, каким образом ему удается сохранить свою белоснежную окраску. Правда, он постоянно чистится клювом.

Иногда мы с мамой пытались заставить его помыться. Мы ставили перед ним миску с водой, и когда он бывал в настроении, то считал своим долгом сесть на край и, закрыв отужаса глаза, пару раз наклониться. Если при этом ему случалось слегка намочить грудь, он кричал так пронзительно, словно искупался в кипящей смоле, а потом долго и тщательно отряхивался. Этим ритуал наведения чистоты завершался.

Тем не менее Кешка обожает ванную. Стоит зажечь там свет, как он пулей влетает в свое любимое помещение, видимо отличая щелканье его выключателя по звуку. Влетев, он принимается радостно распевать, иногда сообщая между прочим, что Кеша самый красивый попугай на свете и что Кеша — орёл.

Тот день не был исключением. Едва моя сестра Лена, проводящая новогодние праздники вместе с нами, решила принять душ, как попугайчик прошмыгнул за ней. Я на кухне резала салат, мама доделывала пирог. И вдруг обе мы вздрогнули от душераздирающего Лениного крика. Я лично решила, что на мою сестру по меньшей мере напал тарантул. Или скорпион. Что решила мама, не знаю. Вооруженные ножом и скалкой, мы рванулись в ванную.

Картина впечатляла. Лена металась по ванне туда-сюда с дикими воплями. За ней с еще более дикими воплями метался Кешка и клевал ее за пятки.

— Что мне делать? — обрела членораздельную речь моя сестра, увидев подмогу. — Он сел на борт ванны и свалился в воду. Он утонет, а я не могу его поймать!

Вопрос о том, кто кого ловит, показался мне сомнительным, и я посоветовала:

— Лучше вылезай!

Обрадовавшись, что с нее сняли груз ответственности, она вылезла из-под душа. И тут выяснилось, что бедный Кешенька метался вовсе не с целью отмстить обидчице, заманившей его в воду. Он пребывал в дикой панике и бился о стенки ванны. Взять его в руки и вытащить не удавалось, ибо он кусался с невиданной ранее силой. Наконец, мама сообразила схватить его полотенцем и вынесла из коварного помещения в коридор. Там попугайчик рванулся и сел на пол. Сел и попытался взлететь. Не тут-то было! Насквозь промокшие крылышки не хотели его держать. Он хлопал ими изо всех сил, подпрыгивал как только мог — а толку никакого. И тогда несчастный Кешка запищал так жалобно, что у меня защемило сердце. Он явно решил, что теперь на всю жизнь останется калекой, и оплакивал свою горькую участь. «Ой, Кеша, — стонал он. — Хороший! Хороший! Хороший! Красивый! Господи боже мой!»

«Господи боже мой» меня доконало, и я начала смеяться. Мама, окинув меня укоризненным взглядом, снова обернула птичку полотенцем и отнесла в клетку. Там Кешка несколько успокоился. Он нечасто сидел в клетке, однако считал ее надежным убежищем на случай любых неприятностей. Прижавшись к прутьям, он мелко дрожал, хвостик его горестно обвис, перышки слиплись и встопорщились, и сквозь них просвечивала розовая кожа. Мама нежно рассказывала ему, какой он славный и чистенький, но он явно полагал, что никакая чистота не стоит подобных жертв.

В итоге всю новогоднюю ночь мы обхаживали нашего попугайчика. Рекорд побила я, ибо у меня был для него припасен новогодний подарок — зеркальце с колокольчиком. Подарок Кешку моментально взбодрил, и Кешка начал смотреться в зеркальце, беседовать с отражением и звенеть колокольчиком. Да и крылышки скоро высохли.

Сами понимаете, при таких проблемах мне было не до всяких там инопланетян.

Первого января пришедший в гости Леша подарил мне прекрасную книгу, посвященную замкам на Луаре. Я, зная непомерную цену подобных вещей, попыталась было отказаться, но Леша так обиделся, что я не стала настаивать на своем. Мы очень мило провели время, и я опять забыла об инопланетянах, пока мой гость неожиданно не поинтересовался:

— Скажи, а вот твоя Настя… Вы давно дружите?

— Семь лет, — подсчитала я. — А что?

— Нет, ничего. Она не без странностей, да? Я пожала плечами:

— Наверное, где-то на моем уровне. Или Машиной. Была бы без странностей, не стала бы со мной дружить.

Вопрос мне не понравился. И задан он был каким-то недоброжелательным тоном. Помолчав, Леша неохотно продолжил:

— Это не мое дело, только непохоже, чтобы она хорошо к тебе относилась. Я бы на твоем месте ей не очень-то доверял.

— И чем же она тебе не угодила? — сухо осведомилась я.

— Нет-нет, ничем, — пошел он на попятный. — Это чисто интуитивно. Я ее и не знаю совсем.

— А не знаешь, так не можешь судить.

Леша улыбнулся:

— У меня хорошая интуиция. Вот тебя я, например, выделил с первого взгляда.

— Еще бы! — мрачно кивнула я. — С такими тюками.

— Вовсе нет. Я тебя впервые увидел еще в прошлом году. В Эрмитаже.

— И запомнил? — не поверила я. Оскорбил мою подругу, а теперь зубы заговаривает!

— Запомнил. Ты была с цикловой группой. Ну, которая ходит по воскресеньям на занятия. Я еще специально уточнил, откуда это группа, и мне ответили, что из музыкальных школ. Я решил, что, видимо, именно музыка так воздействует на человека, что у него появляется этот потрясающий взгляд. Взгляд с картин прерафаэлитов. Я же тогда не знал, что ты математик.

Леша не выдумывал. Я и впрямь ходила год назад в Эрмитаж, сумев втереться в группу преподавателей музыкальных школ и под этим соусом приобретя льготный абонемент. Как известно, «в сердце льстец всегда отыщет уголок», и после Лешиных комплиментов я оттаяла, однако в подсознании упрямо билась мысль: «Настя считает, что он связан с инопланетянами, а он советует не верить Насте. Почему?» «Потому что он — инопланетянин», — отвечал разум. На всякий случай я вытащила из ящика стола бандитский калькулятор и демонстративно повертела в руках.

— Ты что-то хочешь посчитать? — удивился Леша.

— Нет, — призналась я. — А ты?

— Не хочу, — жалобно ответил Леша. — Я и пользоваться-то этим не умею.

«Значит, не он», — удовлетворенно подумала я и временно отставила свои, а точнее, Настины подозрения.

На следующий день мы с девчонками снова собрались в театре. У Насти январь был свободен от занятий, поэтому в этом месяце она посещала Мариинку почти так же часто, как Маша или я.

— Ну что? — тут же поинтересовалась Л ешина недоброжелательница. — Наверняка этот инопланетянин к тебе приходил. Так?

— Если ты имеешь в виду Лешу, то да. Только он вовсе не инопланетянин. Я показала ему калькулятор, так он на него не клюнул.

— Не клюнул? — удивилась Маша. — Надо же!

«Неужели и она стала подозревать бедного парня? — с горечью подумала я. — Уж вдвоем-то они меня мигом убедят». И я робко спросила:

— А почему он должен был клюнуть?

— Ну, он ведь в блестящем футляре, — пояснила моя подруга.

Я попыталась собраться с мыслями. Она что, считает Лешу клептоманом? Нет, это как-то иначе называется… только я забыла слово…

— Я ведь знаю его куда лучше, чем ты, — продолжала Маша, обращаясь к Насте. — Он как видит блестящее, тут же клюет.

— Да? — приятно удивленная, подняла брови Настя. — Это для меня новость. Хотя я подозревала, что у него не все в порядке с психикой.

— Очень даже в порядке! — возмутилась Маша. — Он очень ласковый и нежный, и у него огромный словарный запас. Он даже стихи знает!

Настя ошарашенно помолчала, потом неуверенно возразила:

— Ласковый и нежный, потому что вынашивает планы. А нам надо узнать, какие.

Маша хмыкнула:

— Ну, план у него обычно один — нежно укусить Катю за ухо. Только она всегда уворачивается.

— За ухо? Но она говорила, он не пристает…

— Еще как пристает! И не только к ней, а ко всем подряд. Но он это любя.

Я тихо стонала от смеха, зажимая себе рот ладонью, дабы мое вмешательство не прервало потрясающего диалога. До меня уже дошло, а до девчонок нет. Наконец, снова впавшая в прострацию Настя взглянула на меня и тут же обратилась к Маше:

— Что это с ней?

— Не знаю, — пожала плечами Маша. — Наверное, вспоминает, как он упал в ванну и не мог потом взлететь.

Я взвыла.

— Кто? — мрачно осведомилась Настя.

— Попугайчик, разумеется. А о ком мы говорим?

— Кто о ком, — с трудом выдавила я. Из глаз у меня текли слезы.

— Вот-вот, — кивнула Настя. — Плакать надо, а не смеяться. Тоже мне, обрадовалась, что калькулятор принадлежит не Леше. Я об этом и без того знала — ведь тебя ограбили в тот момент, когда он сидел вместе с тобой у себя на квартире. И не приставал. Так-таки до сих пор и не пристал?

— Не пристал, — согласилась я. — И, честно говоря, вел себя довольно подозрительно.

Конкретизировать, сообщив, что он плохо высказывался о моей собеседнице, я сочла неделикатным.

— Знаешь, — неожиданно взбодрилась Настя, — может, тебе стоит самой к нему пристать? Для окончательной проверки. На случай, если он и впрямь не связан с этими инопланетянами, а просто такой… странный.

— Ну уж нет! — отрезала я. — Если он не связан с инопланетянами, то приставать к нему не имеет смысла. Никаких проблем это не разрешит. А если связан, то тем более. Не хватало мне приставать к бандиту! Меня больше волнует, что мне теперь делать с этим чертовым калькулятором. Вот не отдам я его инопланетянам, и украдут они мой холодильник. А кому отдать, неясно. Леша его не взял. Оставить в театре на сиденье? Глупо. Кубикову предлагать тоже глупо. Он возьмет да возьмет, с него станется. Ума не приложу, как быть!

— Будем рассуждать логически, — предложила Маша. — Все вертится вокруг двух вещей. Твоей научной деятельности и Мариинки. Надо найти между ними связующее звено.

— Кубиков! — упрямо выкрикнула я.

— Ну какое Кубиков имеет отношение к твоей научной деятельности? Если имеет, то к педагогической. Да и с Мариинкой особо не связан. Ну сходил сюда пару раз. Может, к нему гости приехали и мама велела их развлекать.

Настя стояла на своем:

— Леша!

— А Леша что? — удивилась Маша. — Он в математике ни бум-бум. Может, еще хуже Кубикова.

— Не смей так о Леше, — прервала я.

— Ну не хуже Кубикова, не хуже, — успокоила меня Маша. — Но все же не специалист. И в театр захаживает только из симпатии к тебе. Нет, он не годится.

— А кто годится? Юсупов? Хочет отвадить меня от Мариинки и избрал такой потрясающий способ?

— Юсупов не переступил бы этого порога без жестокой необходимости, а тебе подкинули бумаги здесь. Кстати, интересный момент. Я спрашивала у людей, куда подевался клакер Миша, — никто не знает. Похоже, его действительно убили.

— А ты как думала? Что майор решил меня разыграть? Но клакер Миша тоже не годится. Во-первых, вряд ли его интересовала математика. Если он и следил за мной под видом бородача, то не из-за нее.

— А из-за чего?

— Ну откуда я знаю! — горестно вскричала я. — Может, он сошел с ума и выбрал меня своим объектом? Вы же знаете, как ко мне тянет маньяков! Но если бородача я еще связать с Мишей могу, то инопланетянином он явно быть не может. Его же убили!

— Все из-за моей привычки фотографировать поклоны, — покаянно заметила Маша. — Если б мы так не увлеклись фотографированием и хлопаньем, заметили бы, кто подкинул тебе после спектакля мешок с бумагами. Кстати, ты внимательно их проверяла? Там нет ничего лишнего? Какого-нибудь знака?

— Нет. В смысле, не проверяла. Мне и в голову не пришло.

— А надо бы!

— Там знаешь сколько листов? Я с ума сойду.

— Мы поможем, — двусмысленно заявила Маша, и Настя энергично кивнула. На этом мы закончили обсуждение подозрительных кандидатур и плавно перешли к обсуждению спектакля. Что касается кандидатур, их, судя по всему, не осталось ни одной, и приходилось лишь надеяться, что мне докучали настоящие инопланетяне.

Ночевать мы все отправились ко мне, чтобы утром начать изучение возвращенных бандитами трудов. До метро мы, разумеется, шли пешком, ибо работа транспорта в районе Мариинки и днем оставляет желать лучшего, а поздно вечером просто может не приниматься в расчет.

По пути мы вели дискуссию по животрепещущему вопросу: почему это на сцене Рузиматов и Зеленский кажутся невероятными красавцами, а по телевизору нет, и красавцы ли они на самом деле. Увлекшись, мы побрели глухими переулками.

— Дело в фотогеничности, — предположила Маша.

— В таланте, — восторженно вздохнула я.

— Дело в гриме, — возразила Настя. — И вообще, девочки, я не хочу вас пугать, но за нами кто-то крадется.

Это было сказано без малейшего изменения тона, что не помешало мне ужаснуться. Я обернулась и вперилась в землю, дабы узреть ползущего по ней субъекта. Крадутся ведь ползком? Однако ничего вроде не ползало.

— Да не пялься ты так! — нервно потребовала Настя. — А то он бросится.

Маша пожала плечами:

— Если ты вон о том типе, то он, как и мы, идет до метро.

— Этим проулком? Кроме нас, других дураков нет, чтобы здесь ночами шастать.

— Наверное, он плохо знает дорогу и специально держится за нами. Вот и все.

— Он не бородатый, — глубокомысленно поведала я. — И один.

— Да, — пробормотала Настя, — пожалуй. А чтобы совершить изнасилование, по всем источникам необходимо двое.

— А нас трое, — добавила я, подумав. — В полтора раза больше нормы. А с ним получается и вовсе четверо.

Обе мои подруги почему-то остановились и уставились на меня. Первой не выдержала Маша:

— Ты что, собираешься объединяться с ним в насильничью шайку? Учти, я не согласна, так что вас не четверо, а трое.

— А по-моему, она призывает нас его изнасиловать, — возразила Настя. — И мотивирует это тем, что нас в полтора раза больше, чем для этого необходимо. Общение с преступниками типа Леши явно не доводит до добра.

Я фыркнула:

— С чего ты взяла? Я вовсе не то имела в виду. Ты ведь сама сказала, что для изнасилования необходимы двое. Насильник и жертва. И никаких свидетелей. А так как нас много, то бояться нечего.

— Ты какдитя! — всплеснула руками Настя. — Двое мужчин необходимы, понимаешь? Потому что с одним сильно разъяренная женщина сумеет справиться. Так пишут американские книги по самообороне.

— Тем более, бояться нечего, — сделала вывод Маша. — К тому же мы уже у метро.

Однако даже ее спокойствие было несколько поколеблено, когда, выйдя на моей станции, мы обнаружили все ту же загадочную фигуру, следующую за нами в отдалении. С присущим ей оптимизмом Маша предположила:

— А может, это Леша? Решил тайком проследить, чтобы ты благополучно добралась домой?

— Тебе крупно повезло, что мы поехали с тобой, — сообщила Настя. — А не то ты бы плохо кончила.

— А не то я переночевала бы у Маши, — парировала я. — И вообще, что-то не верю я в его нападение. Лучшего места, чем тот переулок, по пути больше не встретится.

— Но он-то этого не знает, — мудро заметила Маша.

— Он ждет, когда мы с тобой расстанемся, — присовокупила вторая моя подруга. — Может, рассчитывает на подъезд. Такие дела обычно делаются в подъезде.

— А почему вы считаете, — возмутилась я, — что он охотится за мной? Почему не за кем-нибудь из вас? Я ведь не в белом пальто.

У меня был период, когда мне просто невозможно было пройти вечером по улице, чтобы ко мне не пристали, и лишь эмпирическим путем я сумела открыть: мощный заряд сексапила объясняется белым синтетическим пальто, бросающимся в глаза в темноте. Пальто было презентовано маме, и сексапил исчез. Точнее, он перешел к маме, но она не выходила по ночам, к тому же ловчее меня умела отваживать пьяных ухажеров. В крайнем случае она всегда могла продемонстрировать им пенсионную книжку.

Мои подруги опешили.

— Наверное, это из-за собаки Баскервилей и инопланетян, — сделала вывод Маша. — Из-за них мы привыкли, что с тобой может что-нибудь этакое случиться.

— Точно, — согласилась Настя. — Это наверняка инопланетянин! Обиделся, что ты обещала ему калькулятор с туфлями, а сама не отдала. Вот и затаил.

— Что? — уточнила я.

— Зло.

Это мне не понравилось:

— Так, может, мне их отдать? У меня все с собой.

Я остановилась, девчонки тоже. И тип тоже — за компанию. Я сделала шаг назад. И он тоже, черт побери!.. Небородатый, а ведет себя, собака, в точности как бородатый!.. Что мне, бежать за ним, что ли? Как Даше за ее бандитом? У меня, слава богу, нет радикулита, зато сапоги сильно хлюпают. А этот выглядит спортивным. Наверняка не догоню, только нос расквашу. В смысле: себе. В конце концов, кому нужны эти бандитские трофеи, ему или мне?

В результате мы не без душевного трепета зашли в подъезд, а субъект благородно остался снаружи. Не напал! Я всегда верила в силу коллектива. Что он мог сделать против нас один, правда?

Не успели мы напиться чаю, как раздался телефонный звонок. Я вздрогнула, а зря. Звонил Леша, сообщить, что завтра мы встретимся в театре. Едва я положила трубку, как послышался новый звонок. Я, настроенная на то, что Леша забыл мне что-то передать, произнесла «да?» самым что ни на есть милым тоном.

— Значит, вы решили враждовать? — нервно ответил мне мужской голос.

— Нет, — поспешно открестилась я, — я решила дружить. Что вы!

— Тогда почему вы не подошли?

— Потому что вы быстро убежали. А у меня очень разношенные сапоги, в них попробуй кого догони, — открыла тайну я, мечтая хоть как-то оправдаться. А то кто знает, как среагируют злые инопланетяне? Может, в отместку покусятся на холодильник? Нет, этого я не переживу! Надо быть с ними поделикатней.

Инопланетянин среагировал странно. Он явно опешил и не нашел что возразить. Вот как ловко я обращаюсь с бандитами! После студентов меня ничем уже не смутишь.

— Значит, завтра, — опомнился, наконец, мой собеседник. — И все обсудим.

— Подождите! — запищала я. — Не кладите трубку! Кто вы? Где мы встретимся?

Поздно. Гудки.

— Извини, — вздохнула Маша, — но нормальный человек на твоем месте первым делом спросил бы, кто это звонит. Почему ты не спросила?

— Не знаю, — уныло поведала я. — И вообще, я ведь сразу догадалась, что звонит инопланетянин, так зачем спрашивать? А может, я растерялась.

— Всем бы так растеряться! — вставила Настя. — Вместо того чтобы честно признаться, что не понимаешь, в чем дело, и попросить объяснений, ты вела себя так, будто тебе все ясно. А раз ясно, так и сиди опять без новой информации. Сама виновата! А завтра ты снова с ними не встретишься, и они примут решительные меры. Ты вот боишься за холодильник, а я за твою жизнь…

От этих страшных слов меня тут же посетила идея. Да, я действительно нередко забываю, что у кого хочу спросить. Отвлекаюсь на другое. И поэтому часто специально записываю все на листочке. Например, перед встречей с Юсуповым я составляю целый конспект. А потом лихорадочно ищу его по квартире и нахожу обычно лишь на следующий день. Однако с вопросами к инопланетянам я буду обращаться аккуратно. Я положу их в кармашек сумки и буду всегда носить с собой. И, как только встречу инопланетянина или он позвонит, сразу вытащу свой вопросник и зачту.

Девчонки идею одобрили, предложив помочь с реализацией. Первая пара вопросов далась мне без труда, ибо вырвалась из самой глубины истерзанной души: «Кто вы? Чего вы от меня хотите?» Я тут же записала сие на вырванном из блокнота листочке, но вредная Настя, естественно, отнеслась к моим достижениям критически.

— Ну, они назовут тебе свои имена. И скажут, что хотят вступить с тобой в контакт. Много тебе от этого будет радости?

— Мало, — пришлось признать мне. — А что мне, по-твоему, спрашивать? «Каковы ваша профессия и социальное положение?» А они ответят: «Из служащих».

— Да, проблема, — кивнула Настя. — Надо припереть их к стенке. Но как? Вот что, пиши: «Вчем ваша цель?»

Я записала, однако ехидно прокомментировала:

— А они ответят: «Вступить с вами в контакт».

— Дело не в том, — вмешалась Маша. — Дело в том, почему вдруг они привязались именно к тебе. Запиши это.

Я послушно нацарапала: «Почему вы привязались именно ко мне?» — потом по собственной инициативе добавила: «Что именно во мне вас привлекло?»

— Напрашиваешься на комплименты? — поинтересовалась глядящая мне через плечо Настя. Да, и впрямь звучит двусмысленно. «Привлекло» надо на что-нибудь заменить. Например, на… на… «прельстило»? Нет. «Притягивает»? Нет. Вот, «понуждает вас к контакту».

— Поосторожнее, — посоветовала Настя, — им может не понравиться, что их что-то к чему-то понуждает.

Я снова перечеркнула строчку. Все-таки нервные эти инопланетяне — сил нет! Слова нельзя сказать по-простому — все понимают не так. Чувствую, намучаюсь я с ними. А тут еще Маша, вспомнив записку Розины к графу Альмавива из оперы «Севильский цирюльник», предложила воспользоваться опытом былых времен. В записке и впрямь имелась весьма подходящая фраза: «Найдите способ сообщить мне ваше имя, ваши намерения и ваше положение». Однако мы заспорили о том, уместно ли обращаться к каким-то бандитам так, как влюбленная девушка обращалась к будущему мужу. Доведет ли подобное обращение меня до добра?

Короче, спать мы легли часа в три ночи, да и то под нажимом моей мамы, а вопросник был готов лишь в черновом варианте. На всякий случай я сунула испещренный каракулями листок в сумку и временно о нем забыла. Ибо утром мы наконец занялись тем, ради чего ко мне приехали.

Я вытряхнула свои заметки о сизисе из мешка на пол, опять их безбожно перемешав, и с ужасом уставилась на образовавшуюся кучу.

— Как я рада, что у меня хватило ума не защищаться, — сообщила Настя, на которую увиденное явно произвело сильнейшее впечатление. — Столько бумаги исписать — рука отвалится.

— Тебе бы пришлось исписать куда больше, — просветила ее я. — Диссертации по гуманитарным дисциплинам гораздо длиннее. А по математике должна быть примерно сто машинописных страниц.

— Разве это существенно? — удивилась Маша.

Я пожала плечами:

— Не знаю. Я в свое время пыталась выпытать у Юсупова, и он ответил, что если намного короче, чем сто страниц, то это должно быть нечто гениальное. Ну, я перепугалась и специально дотянула до ста шести.

— Не захотела быть гениальной?

— Побоялась, что мою гениальность кто-нибудь попытается проверить. Мне это ни к чему. У меня вообще сперва все было пространнее, а потом я неожиданно сообразила, как объединить два случая в один, и текст стал почти вдвое короче. Я расстроилась, но пренебрегать такой красивой идеей было жалко. Поэтому пришлось растягивать текст за счет вступления.

— Наверное, — сообразила Маша, — эта идея как раз прибавила твоему сизису гениальности. Так что нечего было мучиться. Пусть было бы меньше ста.

— Не знаю, — покачала головой я. — Я предпочитала не рисковать. Боже, какое счастье, что все это позади!

— Это позади, — прокомментировала Настя, — зато другое впереди. Думаешь, инопланетяне лучше сизиса?

— Уверена. Наверняка они хотят вступить со мной в контакт не для того, чтобы потребовать математические книги на английском языке без формул. Им нужно что-то более нормальное.

— Если мы будем болтать, вместо того чтобы заниматься делом, мы никогда не узнаем, что им нужно. Разве что на твоих похоронах. За работу!

Упоминание о похоронах меня стимулировало. Я не могу себе позволить ввести бедную маму в такой расход. Или инопланетяне сами избавятся от трупа? Нет, эта мысль мне тоже не нравится! Лучше заняться бумагами, чем думать на подобную тему.

Итак, мы брали каждый лист, внимательно разглядывая с обеих сторон. Мой почерк обладает своеобразием, по какому его весьма легко узнать. Так что искали нечто, написанное не моей рукой. Если оно найдется.

Нашлось. Знаки вопроса.

— Это ставила ты? — с сомнением поинтересовалась Маша. — Уж больно ровненько. И к тому же красным.

— Нет, не я. Действительно, куча каких-то вопросов. Слушайте, я склоняюсь к мнению, что это все-таки Кубиков. Только вовсе не из вредности, а в целях самообразования. Решил, что единственный способ разобраться в математике — это изучить конспекты, где я готовлюсь к занятиям, а по ошибке утащил не их, а сизис. Стал читать и в непонятных местах ставить вопросики. А поскольку непонятно все, то и вопросиков много.

— А почему вопросы только на трех листах?

— А больше он не выдержал. Понял, что дальше читать бессмысленно, и вернул бумаги мне. Очень мило с его стороны.

— И ты считаешь, что не узнала его голос по телефону? — усомнилась Настя.

— Так звонил наверняка не он, а его папа. А под контактом подразумевал зачет.

Разумеется, я не верила в этот бред. Но тем более я не верила, что меня терроризирует, например, Леша. Честно говоря, охотнее всего я бы вообще не поверила во всю эту историю, да, к сожалению, имелись свидетели. И тем не менее воспринимать ситуацию всерьез просто невозможно! Убийцы не запугивают телефонными звонками, а бьют сзади по голове.

Вскоре наш улов увеличился. Настя нашла совершенно посторонний листочек с весьма привлекательной записью: «1235 $ + 560 $ + 2045 $ = 3830 $». Такое количество валюты меня вполне устраивало, однако математические способности неизвестного автора внушали сомнения. Или, наоборот, их развеивали.

— Это точно Кубиков! Не умеет три числа сложить правильно! Испортили мы детей этими дурацкими калькуляторами.

— Вот именно, — вставила Настя. — Так что не один Кубиков не умеет считать. Таких сейчас знаешь сколько? Я вот на курсах с подростками занимаюсь. Пятнадцатилетними. Английским, в смысле. Так им нельзя велеть: «Откройте пособие на сто тридцать пятой странице».

— Почему? — опешила Маша. — Что на этой странице такое написано?

— Да страницу я назвала наугад. Они просто не умеют! Я еще удивлялась, почему в иностранных пособиях названия глав раскрашены в разные цвета. А теперь понимаю! Я говорю: «Найдите желтое название. Теперь пролистайте несколько страниц, пока не увидите изображение Кинг-Конга. Под ним и находится нужный текст».

Мы горестно помолчали, думая про малоразвитость молодого поколения. В подобном случае автор одного древнеегипетского папируса объяснял ситуацию тем, что детей нынче мало бьют гиппопо-тамовой плетью. Так что проблемы наши не слишком новы.

Следующее открытие сделала я. На полях одного из моих листов я обнаружила нечто загадочное. Выглядело оно примерно так:

«13.10 — 1 б.

14.10 — 1 б.

15.10–29 б.!

17.10 — 1 б.»

Не буду продолжать довольно длинный столбец. Остальные записи были весьма схожи с этими. Да, и, помимо «15.10–29 б.!», имелась еще одна выделяющаяся строчка: «15.11 — 2 б. Ш.!!!»

Три пары глаз внимательно уставились на подозрительный шифр. Первой опомнилась Настя:

— Знаете, девчонки, не хочу вас пугать, но он явно ругается. Все «б., б., б.», а потом даже «ш.». Не просто ругается, а очень грубо.

— А можно ругаться нежно? — удивилась я.

— Ты как дитя!.. — произнесла вместо ответа моя подруга, и я решила обойтись без дальнейших уточнений.

— Не думаю, что он ругается, — возразила Маша. — Во-первых, слишком методично. Что ни день, то «б.».

— В ноябре и декабре реже, — уточнила я.

— Все равно. Кто будет ругаться с сокращениями? Одно дело — в печатном издании, а другое — в записях для себя.

Настя покачала головой:

— Не для себя, а для Кати. А по ней видно, что если ругаться без сокращения, так она, наверное, сразу в обморок упадет.

— А вот и нет! — отрезала я. — Слыхала я и не такое.

— Где?

Я гордо сообщила:

— А здесь, в этой квартире!

Девчонки озадаченно помолчали, потом Настя неуверенно произнесла:

— Это твою маму что, подростки в кино научили? Дети «Рассвета»?

— Ну еще чего! — возмутилась я. — То есть они, может быть, и научили, но дома она таких слов не употребляет. Это соседи сверху. Там живет совершенно потрясающее семейство.

— Они стучат! — тоном обвинителя на суде констатировала Настя. — Сутра до вечера. Я поражаюсь, как ты это терпишь.

— Приходится. Там живет такой тип, он, когда трезвый, обивает квартиру реечками. Не знаю, что будет делать, когда закончит. Наверное, отдерет и начнет сначала. А если пьяный, то ругается. Очень громко. И оригинально. Пополняет мой лексикон. Думаю, при случае я сумела бы поразить любого мужчину.

— Тебе надо пользоваться этим со студентами. Хоть чем-то их развлечешь.

— Обойдутся без развлечений. Но я согласна с Машей — эти «б.» не похожи на ругань. Может, это записки сутенера? Ну, сколько его подчиненных такого-то числа вышли на промысел. А листочек с долларами — подсчет прибыли.

— Работниц мало, а прибыли много, — заметила Маша.

— Ну и что. Ты же не знаешь, какой квалификации у него работницы. Может, самой высокой.

— А какого-то там числа неожиданно налетели аж двадцать девять «б.», — вставила Настя. — И где они до этого пропадали?

— У другого сутенера. А потом обратно к нему вернулись, потому что наш сутенер очень скупой. Слишком много денег себе забирает, а работницам оставляет гроши.

— Пусть так. Ну и чего этому скупому сутенеру от тебя надо? Нанять, что ли?

Я приосанилась:

— А что? Ты же видишь, у него штат маленький, зато высокопрофессиональный. Наконец-то обогащусь! А то с этими инопланетянами совсем забыла о необходимости поправить свое материальное положение. На каком способе обогащения я остановилась?

— Проституция, кажется, уже была, — задумалась Маша, а Настя взглянула на меня с нескрываемой жалостью:

— Даже если оставить в стороне вопрос о твоем профессионализме… Ты посмотри на себя со стороны! Подкладка на пальто протерлась…

— А может, сутенер не видел, каково мое пальто внутри? — прервала я подругу.

Она с удивительной для нее покорностью согласилась:

— Пусть так, а возраст куда денешь? Сейчас для проституции самым лучшим считается четырнадцать-шестнадцать лет. А ты в эти годы наверняка еще и не подозревала, откуда берутся дети.

Я, разумеется, привычно пыталась возражать, утверждая, что для занятия проституцией вовсе не обязательно знать, откуда берутся дети, если не знаешь, так только лучше, ибо не будешь ничего опасаться, а потом вдруг решила — зачем спорить? Прошлого не вернешь, и мне давно не четырнадцать. Даже, к сожалению, не шестнадцать. И проституцией я вроде бы заниматься не хочу. В результате на сутенере мы поставили крест.

— Таким образом, — вздохнула Настя, — мы пришли к тому, с чего начинали. Это Леша.

Подобный вывод меня ошеломил.

— Почему? — взвыла я.

— Во-первых, ты обратила внимание на вчерашние звонки? Стоило тебе поговорить с Лешей, как сразу прорезался инопланетянин. Потому что Леша сообщил ему, что ты дома. И это в который раз!

— Просто все звонят мне после моего возвращения из театра, — заметила я. — То есть они, может, звонят и до возвращения, но не застают меня дома. Очень просто.

— Оправдывай его, оправдывай! Дело твое. Только не пеняй потом, если…

Что мне пророчит Настя, я так и не узнала, ибо в тот момент неожиданно раздался телефонный звонок.

Мы вздрогнули.

«Инопланетяне!» — пронеслось у меня в голове.

Я заметалась по квартире в поисках вопросника. Где он, черт побери? Кешка съел? Я сидела за столом и писала, потом сунула его… в стол? На стол? В кучу на полу? Если в кучу, то пиши пропало. Я как-то не сообразила, что, в конце концов, основные вопросы я помню наизусть. В мозгу стучало одно — нельзя беседовать с инопланетянами без вопросника, а то они похитят мой холодильник! Могла ли я это допустить?

Телефон все трезвонил.

— Да подними же трубку! — нервно советовала Настя.

— Тебе легко советовать, — отрезала я. — А я, как всегда, потеряла список вопросов.

— В сумке!

Ах, точно! Вот он! Я хватаю трубку и быстро зачитываю:

— Да? Кто вы? Чего вы от меня хотите?

И в ответ, к своему удивлению, слышу невнятное бормотание, в котором отчетливо разбираю лишь свое имя. Да что же это такое? Настоящие инопланетяне, не знающие человеческого языка? Горячо, горячо… со мной говорят по-английски! Более того — говорят на русском английском. Это Ники!

Я тоже перехожу на русский английский:

— Как я рада! Вы где? Здесь или там?

— Здесь, здесь, — бодро кричит Ники. — На самолете. Из Берлина в Токио.

— А здесь вы почему? — не поняла я.

— Такой билет. Специально. Сейчас прилетел. Вещи в аэропорту. Вечером с вами Киров-балет. Потом такси до самолета. Сразу в Токио. Успеваю.

Я почувствовала гордость. За две недели общения так замечательно воспитать представителя чуждой себе нации — на это способен не каждый! Мне неоднократно говорили, что у меня мощное воздействие на окружающих — теперь я этому верю. Проблема лишь в билете. Жалко заставлять Ники платить сколько положено иностранцу, он и так небось потратился на то, чтобы залететь на полдня в Петербург. Но в театре сейчас строгости… Ладно, что-нибудь придумаем!

В результате мы запихали немого чукчу в центр нашей маленькой компании, состоящей из меня, Маши, Насти и Леши, и сумели благополучно пройти контроль. Ники поздравил меня с успешной защитой, сообщил, что я теперь профессор (по-западному, это действительно так), и забросал меня вопросами о том, сколько же долларов я получила за свои труды и вообще рада ли я, что перешла в группу людей с повышенным достатком. Мне не хотелось его разочаровывать и объяснять, что деньги за диссертацию я начну получать не раньше, чем через несколько месяцев, а что касается повышенного достатка, то надбавка за степень хоть и повысит мои доходы вдвое, но вряд ли выведет меня на один уровень с шейхом из Объединенных Арабских Эмиратов.

К тому же мои мысли были заняты другим. Сегодня давали «Жизель», в которой был обещан Рузиматов. На сей раз Зубры заранее предположили, что Фаруха не будет, — и попали пальцем в небо! Он был! Нет, рано утверждать наверняка. Капельдинеры твердо заверяли, что замен не ожидается, вот и все. Однако мало ли что они наплетут? Пока собственными глазами не увижу, не поверю. Уж я-то знаю!

Тем не менее надежда грела, и настроение было приподнятым. Серая дама живописала трагическую историю, случившуюся с нею на днях. О Марусине. Я навострила уши. На днях выступал Марусин, а я проморгала? Нет, этого я инопланетянам не прощу! Заморочили мне голову!

А Серая дама рассказывала, как она случайно проходила мимо филармонии, кругом спрашивали лишний билетик, но она не обращала внимания. До того момента, когда узрела у артистического подъезда марусинскую машину. Тут уж дама проявила чудеса ловкости и изобретательности, дабы приобрести входной билет. Но она была неподобающим образом одета, поэтому побежала домой, переоделась и успела лишь на второе отделение.

— И вот, — делилась она впечатлениями, — сижу я в кресле, предвкушаю такую радость, и на сцену выходит Елена Образцова! Вы представляете мой ужас?

Зная вкусы Серой дамы, мы вполне представляли.

— Я решила: «Может, у них совместный концерт? Может, Юра еще появится?» И все ждала, ждала! Так и пришлось выдержать до конца. Я такое вынесла!.. А Юра не появился…

— Он был в первом отделении?! — дрожащим голосом поинтересовался кто-то.

— Я и сама так подумала. Чуть не умерла от этой мысли! Нет, я потом посмотрела программку. Это был концерт Образцовой, а он, наверное, приезжал послушать. Он ведь такой милый!..

У меня отлегло от сердца. Слава богу! Сегодня на редкость удачный день. Теперь в ответ Серой даме Подзорные трубы поведали, как они ехали в трамвае и услышали беседу двух мужчин о том, что на днях в Мариинском было такое, что и во сне не приснится. Бедные Подзорные трубы схватились за сердце, так как в афише стояла не интересующая их «Царская невеста», и они в Мариинку не пошли. Не выдержав, Подзорные трубы обратились к мужчинам с вопросом и выяснили, что наша городская дума опять не приняла поправку. Речь, оказывается, шла о Мариинском дворце.

Я удовлетворенно хмыкнула. Приятно увидеть в другом симптомы собственной болезни. Как хорошо знать, что все вокруг — свои! Никто не сочтет тебя сумасшедшей, все поймут. Чувствуешь себя как на празднике. Я растроганно улыбнулась, и тут… тут под самым носом я обнаружила Кубикова! Он сверлил меня взглядом, но, заметив, что я на него смотрю, попытался сделать вид, что у него просто расходящееся косоглазие и я тут ни при чем. Да сколько можно! Я ощутила в себе великие силы, встала с банкетки и сказала:

— Извините, я сейчас.

И прямым ходом направилась к своему ученику. Он попытался сбежать, да где ему! У него ведь не хватило ума скрыться в мужском туалете, а в остальных местах я ориентировалась куда лучше, чем он.

— Добрый вечер! — вежливо поздоровалась я. Он с трудом выдавил:

— Добрый вечер.

— Вам здесь так нравится? — тоном хорошо воспитанного инквизитора допытывалась я. — Я вижу, вы как пришли впервые, так теперь не пропускаете ни одного спектакля. Или это связано с чем-то другим?

Кубиков переминался с ноги на ногу ни жив ни мертв.

— Не бойтесь! — подбодрила его я и на всякий случай вытащила калькулятор. Он уставился на сей предмет, словно загипнотизированный. Правда, при гипнозе действительно стараются использовать что-то блестящее, а все же странно… подозрительно…

— Отвечайте, пожалуйста, — ледяным преподавательским голосом потребовала я, словно вызывая к доске. Наконец-то я нашла верный метод, против которого Кубиков не устоял! Он затараторил:

— Я не нарочно! Это мама велела! А я не хотел! А теперь хочу!

— Что велела мама?

— Идти сюда. За вами. Я удивилась:

— Откуда ей знать, что я бываю именно здесь?

— Ну… мы все в группе знаем, что вы после занятий всегда куда-то бежите… нам интересно, куда… один мальчик проследил, а я сказал маме… но я не знал, что она меня пошлет… знал бы, не сказал бы.

— И все-таки не понимаю — зачем?

Кубиков вздохнул:

— Она сказала, я должен попросить вас о зачете здесь. Раз вам здесь так нравится бывать. Что здесь вы смягчитесь.

Отметив про себя, что речь моего ученика стала гораздо грамотней и что его мама наверняка увлекается психологией, вслух я произнесла другое:

— И почему же вы не попросили?

Кубиков уставился на меня с безграничным удивлением:

— Потому что очень вас боюсь!

Я вросла в пол. Очень меня боится? Надо же! Меня! Боится! Кубиков!

— А мама заставляла идти опять, — вздохнул он. — А я ничего. Мне понравилось. Люблю танцы.

— Да? — не могла не обрадоваться я.

Он понизил голос до шепота:

— Знаете что я решил? Я брошу институт. И пойду в группу. Вы как?

— Я не пойду, — твердо заявила я. Я не знала, в какую группу меня зовут, террористическую или группу захвата, но меня не устраивало ни то ни другое.

— Куда? — опешил Кубиков.

— В группу, — пояснила я.

— Да вас и не возьмут, — немного подумав, честно признался мой ученик. — По возрасту. И по полу. Женскому.

Я несколько опешила. Хотя все правильно! Зачем им дамы, да еще не слишком юные.

— Группа называется «Кайф для ног». Классное название, правда?

— Так это танцевальная группа? — уточнила я. — Замечательно!

— Ну, такая… там и поют по разному иностранному, но в основном танцуют. На дискотеки их приглашают, всех чтобы заводить. Можно бабки зашибать. Меня давно звали, говорили, внешность у меня такая, хипповая… и ноги как надо приделаны… и нравится мне это… а мама заладила — учись да учись. А я эту учебу ненавижу! Особенно математику! Как вижу формулу — умереть хочу!

Я взглянула на Кубикова новыми глазами. Действительно, красивый парень, спортивный, и не дурак, наверное. Ну не его область — математика. Его — кайф для ног. Все девчонки на дискотеке по-влюбляются. А он, бедный, вместо этого за мной гоняется…

— А как же мама? — сочувственно поинтересовалась я. — Не разрешит ведь.

— Да ладно! Я все равно ничего сдать не смогу, а вторую академку ей не пробить. Выгонят меня, и все.

— А армия? Ведь в армию возьмут?

Кубиков посмотрел на меня снисходительно:

— А предки на что? От армии, что ли, не отмажут? В армии только те, у кого родители нищие.

Прозвенел третий звонок. Мой ученик махнул рукой и танцующей походкой двинулся в зрительный зал. Все-таки неформальное общение с молодым поколением поразительно расширяет кругозор! Подруги подталкивают меня в спину, чтобы я не стояла столбом, а шла на место. Гаснет свет… подождем открытия занавеса… ну, ну… он! Какой счастливый сегодня день!

— Ты что, приняла зачету Кубикова? — поинтересовалась в антракте Маша.

— Наоборот! — гордо сообщила я. — Он поведал, что хочет бросить институт и заниматься танцем. Это явно благотворное влияние Мариинки.

— Вообще-то, — заметила Настя, — я всегда полагала, что цель преподавателя прямо противоположная. Заинтересовать своим предметом, а не отвращать от него.

— Ты считаешь, Кубикова требовалась отвращать? — пожала плечами я. — Ему при виде формул хочется умереть. Так что с него подозрения сняты.

— Какие подозрения? — живо вмешался беседовавший до того с Ники по-английски Леша.

Настя сделала страшное лицо.

— Что он ходит в Мариинку, чтобы получить у меня зачет, — неохотно соврала я и тут же поправилась: — То есть он и впрямь ходил ради этого, но не по своей инициативе, а по маминой.

— А что же он к тебе не подходил? — подозрительно прищурился Леша.

— Уверяет, что до смерти меня боится, — призналась я.

Это сообщение почему-то успокоило моего неприставучего кавалера, и он довольно кивнул.

Впрочем, мне было не до сложностей его психологии. Я с замиранием сердца ждала знаменитой диагонали второго акта. Мирта, повелительница виллис, манит к себе Альберта, и тот, повинуясь волшебной силе, через всю сцену движется к ней, хоть и знает, что это принесет ему смерть. Рузиматову каким-то загадочным образом удается передать борьбу героя. Я ведь прекрасно понимаю, что танцовщик делает все по собственной воле. Тем не менее Альберт Рузиматов приближается к Мирте, прямо-таки физически преодолевая собственное сопротивление. Он тянется назад, а его влечет вперед… Это одна из моих любимых сцен.

И вот вожделенный миг настал. Не успела я ахнуть, как Альберт вдруг поднялся в воздух и за одно мгновение… даже не знаю, как назвать… скажем — оказался на другом конце сцены. Он считал свою вину перед Жизелью столь огромной, что даже не боролся. Я не возражаю, это тоже замечательно. Но оно произошло с такой колдовской скоростью, что я не успела насладиться.

И тут я доказала, что и сама не лыком шита. Диагональ повторяется дважды. Я сосредоточилась и замедлила собственное внутреннее время. Ненадолго, однако сумела — уж очень мощным был стимул. И во время второй диагонали я с упоением и болью смотрела на медленный, волшебный полет.

После спектакля Ники отозвал меня в сторону.

— В Германии я встретил одного вашего знакомого, — таинственным шепотом сообщил он.

— Кого?

— Его зовут Кнут.

— Кнут? — обрадовалась я. — И как у него дела?

Ники странно ухмыльнулся:

— В целом хорошо. Но его мучает совесть. Узнав, что мы с вами друзья, он обратился ко мне. Я обещал с вами поговорить.

И Ники ухмыльнулся еще шире. Я была заинтригована:

— О чем поговорить?

Ники произнес спич настолько сложный, что я поняла — без Насти не обойтись. С Настей подошли и Маша с Лешей.

— Кнут уверяет, что Россия — страна безумцев, и безумие это заразительно. Теперь он излечился и сам в ужасе оттого, что совершил, — перевела Настя.

В мою душу закралось подозрение:

— Это он похитил мой сизис? У него же есть собственные результаты!

— Похитил сизис? — изумился Ники. — Что вы, наоборот. Он подарил вам туфли. Правильно сделал, они очень вам идут.

— П…подарил туфли? — пролепетала я. — Кнут? Погодите… но почему? Почему было не сделать этого прямо? И зачем похищать кроссовки? Ничего не понимаю.

— Кнут и сам теперь не понимает. Ему хотелось сделать вам подарок, но он боялся, вы его не примете. Он вообще вас очень боялся. А если вам больше не в чем будет идти, то придется надеть. Вот он и выкинул ваши кроссовки.

Я сосредоточилась. Да, физически Кнут вполне мог это осуществить, а психологически… много я знаю о психологии человека, у которого не разобрать ни единого слова?

— Но ведь он вскоре уехал, — попыталась уяснить я, — так? Туфли — это все?

— Не совсем, — заметил Ники, перестав улыбаться. — Мне очень жаль милую даму из Математического института. Она сейчас здорова?

— Вполне. Но не Кнут же спихнул ее со стремянки!

— Перед отъездом Кнут попросил своего знакомого, который здесь учится, поговорить с вами по-русски. Все-таки английский вам обоим неродной, и Кнут надеялся — может, с вашей стороны тут какое-то недопонимание. Я знаю этого парня, его зовут Ральф. Такой застенчивый, с бородой. Немного заикается, особенно когда говорит по-русски. Он долго не решался к вам подойти, а потом решил, что на конференции удобнее всего. Только он перепутал вас и ту даму… почему-то он думал, вместо нее обязательно должны быть вы. Заговорил с нею, но на него напало заикание. В этом случае положено делать специальные голосовые упражнения.

— Фонационный тренинг! — вскричала я.

— В общем, она испугалась и упала, а он в панике убежал. Правда, тут же вернулся ей помочь, но увидел, что ей уже помогает Игорь. Теперь Ральф тоже в Германии и за компанию с Кнутом удивляется, как он мог так глупо себя вести. Немцы, они слишком нормальны. Их даже Россия толком не берет. Не то что мы, японцы. Мы очень любим русский балет! У меня сколько времени до самолета?

Времени оставалось в обрез. Ники сел в такси, а мы, ошарашенные, побрели на метро. Особенно ошарашен был Леша, поскольку вообще ничего не понял. Я страшно хотела обсудить ситуацию, но Настя указала мне на него глазами и не дала раскрыть рта. Пришлось думать молча.

Итак, собака Баскервилей оказалась мифом, эльфы тоже. Кнут, заразившись от меня помешательством, выкинул мои кроссовки, дабы я приняла от него в подарок туфли. Возможно, даже говорил мне что-нибудь об этом, да я не сумела разобрать. В какой-то момент до Кнута дошло, что его английского я не понимаю. Он попросил поговорить со мной застенчивого бородача. Бородач долго не решался, а потом выбрал день начала конференции, зная, что я должна с утра вешать шторы. Вопрос штор обсуждался крайне широко. Дабы избавиться от заикания, принялся выть — мне ли не знать, сколь сильное это производит впечатление на неподготовленного слушателя. Бедная Ирина Сергеевна, которая и без того волновалась, заработала себе на этом сердечный приступ…

И что дальше? Сизис ведь явно украл кто-то другой? И звонят мне сейчас не иностранцы.

Что-то прояснилось, но все равно ничего не ясно…

— Да, чуть не забыл, — неожиданно остановился Леша перед тем самым проулком, в котором мы намедни обнаружили бандита. — Сегодня ведь Рождество.

Он вынул из сумки три киндер-сюрприза и роздал нам. Причем, как я заметила, прежде чем отдать сувенир Насте, словно бы поколебался. Недолго, но все же. За что он так ее не любит? Не за проницательность же, правда? В смысле причисления его к инопланетянам.

Мы выразили искренний восторг.

— И всем по порядку дает шоколадку, — не могла не процитировать любимые стихи Маша.

— И ставит, и ставит им градусники, — не столь кстати добавила я.

Что поделаешь, если я обожаю эту строчку! Я так и вижу обезьянок, от сунутых под мышку градусников мгновенно обретающих здоровье. Откровенно говоря, мне этот способ лечения душевно близок, и в трудную минуту я всегда к нему прибегаю. При плохом самочувствии я измеряю температуру и, если она нормальная, с упреком сообщаю себе: «Никакая это не болезнь, матушка, а обыкновенная лень!» И возвращаюсь к делам. Если же температура повышенная, я нежно говорю: «Тебя, бедненькую, за лень ругают, а ты ведь больна, а больным нельзя изнуряться». И, бросив все, ложусь на тахту с детективом.

Однако Леша не прекращал проявления своих положительных качеств. В метро он предложил:

— Если хотите, могу вам пока провести один коротенький тест. Нужна бумажка, но хватит одной на всех. Там писать совсем немного.

Девчонки посмотрели на меня. Я и впрямь в силу профессиональной привычки вечно таскала с собой бумагу. Пошарив в сумке, я вытащила оттуда полуисписанный листок и с удивлением зачла:

— Кто вы? Чего вы от меня хотите? Леша застыл:

— Что это?

— Фу ты! — недовольно махнула рукой я. У меня был такой счастливый день, что я как-то забыла про свои дурацкие проблемы. — Это же моя записка к инопланетянам. В смысле, список вопросов к ним. На случай, если их встречу.

Настя якобы незаметно пихнула меня ногой и уставилась на меня с видом человека, пытающегося удержать внезапно сошедшего с ума друга от прыжка в пропасть. Я осеклась.

— К-к инопланетянам? — жалобно повторил Леша. — Ты что, всегда носишь с собой эти вопросы? На случай если их встретишь? Да?

За время нашего знакомства он узнал обо мне многое и, казалось бы, должен был привыкнуть ко всему. Однако инопланетяне явно произвели на него колоссальное впечатление. Он смотрел на меня с каким-то священным трепетом.

— Графиня Голицына, — неожиданно проинформировала нас Маша, — всегда носила с собой записку с вопросами, которые она собиралась задать Богу при встрече. Первый вопрос был: «Кто скрывался под именем Железной маски?»

Все смолкли и задумались, сраженные логичностью и в то же время некоторой неуместностью этого сообщения. Леша пребывал в столбняке, и сердце мое не выдержало:

— Это шутка. Я, естественно, имею в виду не Голицыну, а себя.

— А… — неуверенно кивнул он, похоже, все-таки не в силах полностью избавиться от сомнений. — Я так сразу и понял. Займемся тестом? Ваше любимое животное?

— Волк, — поведала Маша.

— Ворона, — призналась я.

— Тутовый шелкопряд, — не стала скрывать Настя.

Да что такое! Леше опять не по себе! Ну нельзя же быть настолько нервным. Чего мы такого сказали, ума не приложу?

— Боюсь, — после паузы развел он руками, — продолжать тест нет смысла. Среди вариантов ответов ничего подобного нет.

— Надо же! — удивилась Настя.

Уж она могла бы не удивляться! Откуда в ответе возьмется шелкопряд, да еще обязательно тутовый? Насекомых на свете столько… Хотя, конечно, мало кто делает такую замечательную вещь, как шелк. Настя считает, что с натуральным шелком на ощупь не сравнится ничто, и как-то раз горячо пожалела, что человечество использует бедного тутового шелкопряда в своих корыстных целях, а любить его никто не любит. Она решила исправить несправедливость, провела с собой воспитательную работу, и с тех пор ее любимым животным сделался тутовый шелкопряд. Ничего особенного!

Что касается наших с Машей пристрастий, то и они имеют под собой вполне реальную основу. Мы с ней питаем склонность к тому животному, которым станем в будущей жизни. Есть такая теория, что живем мы по много раз, причем не всегда в человеческом облике. Видимо, в детстве Маша прониклась этой теорией до глубины души. По крайней мере, едва научившись что-то лепетать, она выдала потрясенным родителям:

Я когда-нибудь умру,

Стану волком поутру.

Этот стишок она повторяла постоянно. Напрашивался вывод, что ребенок предсказывает собственную судьбу. В результате во время очередного прогуливания лекций по философии мы с Машей, дурачась, заговорили на тему преображений, и она гордо поведала, что ее проблема будущей жизни не волнует, ибо она станет прекрасным животным по имени волк. Я не могла похвастаться подобной осведомленностью, и это весьма огорчало. На долгое время нашим основным развлечением стало подыскивание для меня подходящей кандидатуры. Безуспешно! На все предложения я горестно отвечала: «Нет, не то!» Мы с подругой даже внимательнейшим образом просмотрели «Жизнь животных» в надежде, что я там себе кого-нибудь подберу, — безрезультатно. Куча милых существ, но ни одно из них не заставило дрогнуть мое сердце. И, когда я уже с отчаянием решила, что слишком совершенна и, наверное, мне предстоит снова возродиться в виде человека, я вдруг узрела ее! Она шла перед нами по дорожке, изящно виляя хвостом — туда-сюда, туда-сюда. Так и мела им по земле. На ногах у нее были толстые мохнатые… штаны или гетры — не знаю, как точнее это назвать. Короче, нечто достойное столь солидной особы. Потом она нашла черствую корку, схватила ее, взлетела и приземлилась около лужи. Тщательно размочив добычу, дабы стала помягче, она принялась есть, время от времени запивая водой. Потом взяла дубовый листочек и, приукрасившись им, кокетливо повернулась к нам.

— Ты моя умница! — умилилась я.

Она подошла поближе и удовлетворенно каркнула, предварительно положив листок и прикрыв его для верности лапой. Правда, вскоре ей стало не до нас. Она обнаружила, что собака загнала на дерево кошку. Разумеется, проникновение постороннего в высшие сферы ей не понравилось, и она, взлетев на дерево, стала гнать оттуда непрошеную гостью. Мы не оставили кошку в беде и придержали собаку, однако осуждать замечательную птицу за охрану собственной территории я не собиралась. Я пребывала в восхищении.

С того мига будущая судьба моя была решена. Чем больше я узнавала о воронах, тем милее они мне казались. Например, они обожают кататься с куполов, как с горки, и обдирают там позолоту. А одна моя знакомая видела и вовсе очаровательную сцену. Напротив ее квартиры была квартира пары пьяниц, окно в окно. Это ужасно ей докучало, так как попойки те любили устраивать на балконе и при этом сильно шумели. Однажды жена вынесла на балкон бутылку водки и круг колбасы и тут же ушла — видимо, раздался звонок в дверь. За минуту ее отсутствия, откуда ни возьмись, подоспела ворона, скинула водку вниз, а колбасу забрала с собой. Вернувшееся семейство так и застыло на месте, обнаружив утрату своих сокровищ. Дело кончилось дракой, ибо муж, видимо, заподозрил жену в индивидуализме. Моя знакомая пыталась докричаться, чтобы раскрыть истинную картину происшествия, но ей это не удалось.

Кроме того, Маша принесла мне как-то вырезанную из газеты заметку о том, что вороны умеют считать до трех, и мы дружно порешили, что вся моя нынешняя жизнь, и в частности сизис, — лишь подготовка к тому, чтобы стать вороной и научить своих товарок считать до четырех.

Конечно, Леша этого не знал, однако все равно его реакция показалась мне несколько обостренной. Правду, наверное, говорят, что мужчины на самом деле — куда более нежные существа, чем мы, женщины. Женщина, глазом не моргнув, перенесет такое, что мужчине и не снилось.

Когда мы с Лешей уже подходили к моему дому, маленькое происшествие подтвердило верность моего наблюдения. Мимо нас пролетала ворона — красивая и толстая. Увидев меня, она уронила что-то прямо мне под ноги. Присмотревшись, я опознала сухарь.

— Ну вот, — весело обратилась я к Леше, — а ты удивляешься, что именно это животное я люблю больше всех. Какой еще представитель животного мира так деликатно позаботится о моем пропитании?

В ответ на милую шутку Леша переменился в лице. Я, преисполнившись жалости, пригласила его зайти ко мне, погреться и выпить чаю. Он согласился, робко пролепетав, что, к сожалению, на это не рассчитывал и к чаю ничего не принес. Только тут я сообразила, что некоторые шутки при некоторых людях стоит удерживать за зубами, и честно призналась, что, несмотря на все реалии нелегкого бытия, в моем доме найдется что поесть и без вороньего угощения. Воронье угощение порадовало меня исключительно как факт доброго отношения, а не в качестве продукта питания.

Дома, желая продемонстрировать свое благосостояние, я почти силой впихнула в гостя бутерброды и халву. В себя, впрочем, тоже, однако уже не силой. Только лучше бы я этого не делала! Стоило мне набить рот, как раздался телефонный звонок.

— Да? — подняла трубку я.

— Перестаньте морочить нам голову! — грозно ответили на проводе.

Но я теперь была не той наивной девчонкой, с которой докучливые инопланетяне беседовали вчера. Я была во всеоружии! Морально и физически. Поэтому, с горечью заставив себя проглотить непрожеванный кусок, я бросила: «Не кладите трубку» — и рванулась к сумке. Вот и вопросник. Ну наконец-то я не оплошаю! И профессионально поставленным голосом я зачитала:

— Кто вы? Чего вам от меня надо?

Инопланетянин откашлялся и упавшим тоном поинтересовался:

— Что это значит?

У него, похоже, тоже вопросник? И похлеще моего. «Что это значит?» Господи, как мне реагировать? Может, в моей домашней заготовке есть нечто, подходящее к случаю? Я вперилась в листок. Ну и каракули! Впрочем, естественно, — это же черновик, окончательный вариант пока не готов. Торопыги эти инопланетяне — не могли пару дней подождать, пока мы с девчонками все продумаем. Вот вроде бы готовая фраза… «Найдите способ сообщить мне ваше имя, ваши намерения и ваше положение». Нет, не стану я любезничать с бандитами, да еще в присутствии Леши! Лучше выражу ту же мысль по-другому:

— Это значит, что я не знаю, кто вы. Понятия не имею. Поэтому и не могу с вами связаться. И не знаю, зачем я вам нужна.

— Д…да? — с трудом выдавил из себя инопланетянин. — О, блин! Я…

И бросил трубку. Лексикон-то кубиковский! Впрочем, голос не его. Да и вообще, мало ли на свете людей, созданных природой с целью кайфа для ног?

— Мне не хотелось бы проявлять навязчивость, — серьезно сказал Леша, едва я вернулась на кухню, — но, по-моему, у тебя какие-то проблемы. Не знаю, доживу ли я до времени, когда ты будешь делиться ими со мной…

— Тебе не хватает проблем? — поразилась я.

— Мне кажется, я обычно довольно ловко их разрешаю. Хотелось бы сделать то же и с твоими.

А что? Воспользоваться случаем, пока нет Насти, да и рассказать все как есть? Вот тебе и проверка! Если он и после этого не сбежит, значит, способен выдержать все.

И я в подробностях живописала перипетии моих взаимоотношений с собакой Баскервилей, бородачом, майором Мироновым и инопланетянами, настаивающими на контакте и то похищающими, то подбрасывающими мои труды.

— С собакой и бородачом все сходится, — обрадовался Леша. — Кнут влюбился, но слишком тебя боялся, чтобы действовать открыто. А Ральф слишком тебя боялся, чтобы решиться подойти. И Кубиков боялся. Это понятно.

— Да? — без восторга осведомилась я. — Ты всерьез считаешь, что я такая страшная?

— Не страшная, — пошел на попятный собеседник, — просто… ну… — Он раззаикался, почти как Кубиков, и тут же сменил тему: — А инопланетян вы с Машей сами устроили, признайся? Для развлечения? И чтобы Настю разыграть.

— Вот еще! — отвергла грязные инсинуации я. — Нам и без того развлечений хватает. Это нас развлекают со стороны.

Леша помрачнел.

— В таком случае, еще один хитрый тип пытается тебя заинтриговать, чтобы завести знакомство, — неодобрительно сообщил мне он. — Теперь уже наш, отечественный.

Если бы подобную идею выдала одна из моих подруг, я, разумеется, постучала бы себя пальцем по лбу, однако с хрупким существом по имени мужчина следовало обращаться мягче.

— В любом случае это бандит — иначе как он залез в мою квартиру? — с горечью возразила я. — А бандит должен понимать, что заводить с ним знакомство я не намерена. К тому же мне кажется, каждый раз мне звонит новый голос. В смысле, новый человек. Похоже, у них какая-то очень разветвленная банда. Разве что звонит Владимир Винокур, подделывающийся под чужие голоса. Если это он хочет заинтриговать меня и завести знакомство, я возражать не стану.

Леша круто переменил свое мнение и занервничал:

— Ты совершенно права! Завтра же вставлю вам новый замок. Это всякий гад в любой момент может сюда ворваться…

— И покуситься на холодильник, — дополнила страшную картину я.

— Я не понимаю твоего спокойствия! — с мягким упреком заметил мой собеседник. — Тебе угрожают, а ты только смеешься. Из всего делаешь шутку. Не воспринимаешь всерьез.

— А ты бы что предпочел? — уточнила я. — Чтобы я посыпала себе голову пеплом и разорвала последнее платье? Голова у меня и без того после работы в штукатурке, а платья жалко.

Леша грустно кивнул:

— Я понимаю — ты живешь не той жизнью, какой обычные люди, и наши проблемы кажутся тебе смешными. Ты не снисходишь до заботы о собственной безопасности. Но тогда разреши хотя бы сделать это мне.

— Ничего себе — не снисхожу! — возмутилась я. — А мой вопросник? А найденные таинственные письмена и попытка их расшифровать?

— Письмена? — не понял Леша.

Я порылась в столе и продемонстрировала ему записку с разными там «б.» и «Ш.»! Конечно, не больно культурно подсовывать кому-то такое неприличие, но ведь в сокращенном виде такие слова можно встретить даже в печатных изданиях. А последнее время и в несокращенном.

— Тринадцатое октября, — задумался Леша. — Все начинается с этого дня. А что было в этот день?

— Алгебраическая конференция, — после некоторого размышления поведала я. — Именно в этот день Ирина Сергеевна упала со стремянки. Ну, то есть не упала, а ее до сердечного приступа напугал приятель Кнута Ральф.

— А в театре ты в тот вечер была?

— Скорее всего. Надо спросить у Маши. У нее от каждого нашего спектакля в компьютере остаются фотографии, цифровые. Я могу ей позвонить, она ложится поздно.

Маша не оплошала.

— Тринадцатого октября? Это начало твоей конференции. Разумеется, мы были в театре. Вспомни! Несчастливое число и дебют Риты в «Ромео и Джульетте». Там еще была куча накладок.

— Точно! — обрадовалась я. — И я впервые привела в театр Ники.

Леша цербером стоял за моей спиной и упрямо требовал: «Теперь про следующее число спроси!» — не давая мне погрузиться в сладкие воспоминания. Маша включила компьютер и приступила к проверке. Пожалуй, в Лешиной идее и впрямь что-то есть. Все отмеченные в бандитском списке дни я действительно посещала Мариинку Хотя, правда, не все дни, когда я посещала Мариинку, бандиты сочли достойными упоминания. Некоторые они почему-то проигнорировали, особенно в ноябре и декабре.

— Хорошо, — не унимался строгий Леша, — теперь вспоминайте, что случилось в день, когда у них двадцать девять «б.».

Мы напрягли извилины. Мне это абсолютно не помогло, зато прекрасно подействовало на Машу.

— В этот день ты привела в театр кучу алгебраистов. Совершенно точно!

— Их случайно было не двадцать девять? — уточнил Леша.

Я кивнула:

— Вроде бы. Слушай, ты — гений! А эти «б.» просто-напросто…

— Билеты, — продолжил он. — Только это ничего пока не проясняет. Кто-то записывал, сколько ты купила билетов. Зачем?..

— Не совсем, — возразила я. — Ведь в те дни, когда я водила Ники, билет записан один. А было-то два. Мой и его.

— А в ноябре и декабре, — потребовал отчета Леша, — ты никого не водила?

— Водила, — откликнулась из телефонной трубки увлеченно вслушивающаяся Маша, — в основном японцев. Никиных друзей.

— А числа совпадают?

Я пожала плечами:

— Абсолютно ничего по этому поводу не помню. Они звонили, я водила. Потом нас задержали на входе из-за того, что ввели строгости с билетами для иностранцев. После этого я им уже покупала дорогущие золотые билеты — но не у мафии, конечно, а в кассе. Только числа у меня вылетели из головы.

— И перед каким спектаклем вас задержали? Напрягите память! Кто там танцевал, не было ли замен?

— Была, — сообщила Маша. — Вместо Лопаткиной «Умирающего лебедя» танцевала Ниорадзе.

— Теперь посмотри по фотографиям, какого числа это случилось, — скомандовал в трубку Леша. Маша покорно подчинилась. Вот была б на ее месте Настя, хотела бы я тогда на Лешу посмотреть!

— Пятнадцатого ноября, — отыскала нужный файл моя подруга. — А что?

— Пятнадцать одиннадцать два бэ ш! — просветила ее я. — Так записано у инопланетян. «Ш» — с большой буквы и с восклицательным знаком.

— Значит, ты водила в театр иностранцев? — спросил Леша.

— Да. Математиков. Только я не понимаю, кому какое до этого дело. Зачем это записывать? Если записано и вправду это.

— Вообще-то, если бы это происходило у нас в Эрмитаже, то кое-кто мог бы и записать. У нас к вопросу иностранцев подходят очень строго. Во-первых, для них специальные билеты, а во-вторых, никому, кроме работников Эрмитажа, не разрешается проводить для них экскурсию.

— Да? — поразилась Маша. — А если я привела своего друга и рассказываю ему то, что знаю?

— А это как повезет. Можете нарваться на строгую служительницу, которая воспримет ваш рассказ как экскурсию и попробует запретить. Хотя, разумеется, когда с вами всего один человек, то обычно такого не случается. Вылавливают группы. В конце концов, я считаю, пусть лучше доход от иностранцев получает сам Эрмитаж, чем паразитирующая на нем мафия.

— На Эрмитаже тоже паразитирует мафия? — уточнила я.

— Как и на всем остальном. А в Мариинке с этим как?

— Хорошо, — заявила Маша. — В смысле: плохо. Мафии полно. А что?

— Вот кому могло бы не понравиться, что Катя через их голову водит иностранцев. Второй вариант — администрация театра. Те и другие теряют на этом доход.

— И, чтобы его восполнить, похищают куски моего сизиса, — вставила я. — Это надо быть сумасшедшим!

— Да, не сходится… — кивнул Леша. — Ну ничего. Утро вечера мудренее. Сегодня я уже ни на что не способен.

— Сегодня и так многое объяснилось, — уверила его Маша.

На сей оптимистической ноте мы завершили обсуждение. Надо заметить, что Лешино присутствие весьма прибавило этому обсуждению плодотворности. Зато, увлекшись, мы совершенно забыли о времени. Шел четвертый час утра, отправлять в это время человека на улицу мне показалось жестоким, и я поставила Леше на кухне раскладушку.

— Посторожу твой любимый холодильник, — хмыкнув, заметил он.

Я уверила его, что холодильник того стоит, ибо предыдущий ночами скакал и спать в его обществе рискнул бы не каждый. А этот смирный.

Наутро, пока я дрыхла, Леша успел сбегать в хозяйственный магазин и приволочь оттуда очередное чудо техники в виде новомодного замка. Тот был, слава богу, без пимпочки, зато с каким-то подозрительным ключом. Плоским и длинным. Несколько ошарашенная мама стояла рядом с гостем и подавала ему инструменты, а он что-то делал с дверью.

— Вот, — только и нашлась, что сказать, мама.

— Вижу, — кивнула я.

— Хотя оптимальный вариант — сменить дверь, — заявил Леша. — Но это я без подготовки не могу.

— И стены, — продолжила я. — И потолок. И квартиру. И жильцов. Я вчера думала, что ты шутишь!

— Это про замок-то? Какие тут шутки! Жизнь у тебя одна.

У меня на языке завертелась фраза о перевоплощениях и том, что, чем скорее я перейду в стадию вороны, тем мне будет легче, однако я заставила себя сдержаться и лишь улыбнулась:

— Спасибо!

— У меня нет денег! — мрачно и громко зашептала мне на ухо мама. — Чтобы отдать за замок! А у тебя есть?

— Три доллара, — честно призналась я. — Из полученных за статью. Восемьсот мы продали, три осталось.

Леша отвлекся от работы:

— Ну, еще не хватало! С замком была моя инициатива, и довольно странно расплачиваться за нее вам. Отвертку, пожалуйста…

Мама покорно протянула клещи, гость вежливо осмотрел их, вздохнул и сам пошел к ящику с инструментами.

В тот день в театр я не собиралась, поскольку меня послали принимать экзамен на вечернем факультете. Леше, впрочем, тоже надо было на работу. Поэтому встретиться мы договорились завтра. В Мариинке, разумеется.

На экзамен я отправилась не без любопытства. Я никогда не имела дела с вечерниками, а говорят, ощущение незабываемое. Ходят слухи, что после общения с ними ты потом без зазрения совести ставишь зачет любому, умеющему сложить два и два, а уж умеющего сложить их правильно и вовсе считаешь гением. Мне было интересно, нет ли тут преувеличения. Конечно, работать и учиться труднее, чем просто учиться, однако неужели контраст столь велик?

— Будьте с ними помягче, — предупредил меня лектор вечерников, едва я вошла в аудиторию. — Если человек не знает своего билета, попытайтесь понять, а что же он все-таки знает?

«Он знает, откуда берутся дети, — подумала я, оглядевшись вокруг и узрев толпу спортивно развитых парней, и без того мощные формы которых были увеличены выпирающими через одежду стопками шпаргалок. — Но это, к сожалению, не из области высшей математики».

Впрочем, я, как мне казалось, сумела подготовиться к тому, чтобы без положительной оценки от меня не ушел никто. Я решила спрашивать студентов, что такое векторное произведение. Это один из первых в данном курсе и потому самых простых вопросов. К тому же он не требует доказательства — сказал определение, и баста. Векторное произведение обозначается не точечкой, а крестиком, поскольку точечкой обозначается другое произведение векторов, скалярное. Скалярное произведение изучают в школе — по-моему, в седьмом классе. Ну, векторное чуть посложнее — это вектор, построенный по некоей коротенькой формуле, — однако я решила, что в двадцатилетнем возрасте запомнить одну формулу вполне доступно каждому.

Гордая собой, я провозгласила:

— Кто готов отвечать?

Ко мне ринулись сразу несколько жаждущих. Очевидно, у меня более покладистый вид, чем у их лектора, ничем другим объяснить это я не могу. Ну что ж, они во мне не ошиблись!

Своего билета, разумеется, не знает никто. Ладно! Итак, коронный вопрос:

— Кто мне скажет, что такое векторное произведение?

Гробовое молчание. Несколько ошарашенная, я пишу на бумажке: «а х в», пихаю бумажку отвечающим и нежно сообщаю:

— Ну вот это!

— Аха бэ, — подумав, читает кто-то.

Я (кротко):

— Разве это «ха»? Попробуйте вспомнить.

Другой студент (радостно):

— Знаю! Икс! А икс бэ!

Я (в отчаянии):

— Ну какой еще икс?!

Тот же студент (удовлетворенно):

— Неизвестное число!

Я (не выдержав):

— Это знак умножения! Умножения! Так обозначают векторное произведение!

Еще один студент (с недоверием):

— Да?

Я (взяв себя в руки):

— А что такое векторное произведение? Помните, была такая формула?

Тот же (с еще большим недоверием):

— Да?

Я (покладисто):

— Ладно. Формулы не надо. Скажите приблизительно. Векторное произведение — это объект какой природы?

Все:

— ???

Я (чувствуя свою промашку):

— Это стол? Стул? Человек?

Все (дружно):

— Нет!

Я (с облегчением):

— Молодцы! Так что же это?

Все (дружно):

— Число!

Я (собрав в кулак свои педагогические способности):

— В школе вы изучали скалярное произведение. Слово «скаляр» означает число. Скалярное произведение равняется числу. То есть скаляру. А векторное произведение равняется… чему?

Кто-то (неуверенно):

— Может быть, функции?

Я (голосом ведущего детской передачи):

— Скалярное произведение дает скаляр, а векторное произведение дает…

Кто-то (горестно):

— Можно я приду в другой раз?

Я (сознавая, что второй раз мне этого не выдержать):

— Ну забудьте о математике! Рассуждайте логически! Скалярное дает скаляр, а векторное дает…

Все (жалобно):

— Поставьте нам лучше двойки!

Поднимаются и уходят. Лектор с упреком смотрит на меня. Я сгораю от стыда, утешая себя мыслью, что эта партия сообщит остальным студентам, какой именно вопрос я задаю, и остальные заглянут в конспекты. За дверью голоса: «Ну, как она?» — «Зверь!»

Мои надежды оказались тщетными. Я упорно задавала всем один и тот же вопрос и получала один и тот же ответ. Тогда я решила применить другую тактику. Пусть своего билета никто из них не знает, но ведь хоть что-то на листочек они со шпаргалок переписали, правда? Пусть зачтут вслух. А я за это поставлю тройку.

Кое с кем подобным способом мне и впрямь удалось расправиться, пока я не напоролась на одного типа, который при чтении почему-то орал так, что у меня заложило уши. Я сообщила ему, что не страдаю глухотой, на что он с достоинством возразил: «А что делать, если в этих формулах всюду восклицательные знаки?» Должна заметить, что восклицательным знаком в математике обозначается нечто под названием факториал.

Сей студент меня доконал, и я впала в оцепенение. Утешало лишь то, что в подобном положении бывала не только я. Например, моя мама, преподававшая когда-то в школе литературу, на всю жизнь запомнила ученика, в сочинении по «Грозе» Островского упорно вместо «темного царства» пишущего «тц». Когда моя мама иронически поинтересовалась, что же это за «тц» такое, тот, подумав, предположил: «Наверное, торговый центр?» Вероятнее всего, он списывал с готового комплекта сочинений, в котором для компактности кое-что было сокращено.

Из оцепенения меня вывел мой собственный двоечник, нашедший меня по расписанию экзаменов и мечтающий получить зачет. Я взбодрилась и приготовилась слушать. Однако день был какой-то неудачный. Студент продемонстрировал формулу и довольно интимным тоном прокомментировал: «Весьма существенно, что эта формула использует несчастные производные». На слове «несчастные» было сделано ударение. Я опешила. Почему они несчастные?.. Я еще понимаю, если бы ученик назвал несчастным себя, вынужденного производные заучивать. Но их самих!.. Может, мне послышалось? Или после вечерников у меня теперь не все в порядке с головой? Я сосредоточилась, и вот… о боже, опять! «Поскольку производные нам требуются несчастные…»

— Погодите, — жалобно перебила я. — Какие?

— Несчастные, — уверенно ответил двоечник. — Ну, грустные такие.

— А… почему они несчастные? — осмелилась уточнить я.

Он уставился на меня с безграничным удивлением:

— Потому что вы нам так сказали.

— Что?!

— Вы сказали, а я записал. Я всегда стараюсь записывать слово в слово.

— Немудрено, что вы при этом ничего не успеваете, надо записывать лишь основное, — прокомментировала я и сунула нос в его конспект. Неужели я дошла до того, что сама не ведаю, что несу? Запуталась в собственных проблемах и пренебрегаю профессиональными обязанностями… Ох, какой у него красивый почерк! Но ни одна фраза не доведена до конца… так я и чувствовала, что, если я несколько раз повторяю одно и то же, кое-кто считает своим долгом и запротоколировать это несколько раз… а тут что? «Это нечастные производные».

— Пишется раздельно, — пояснила я, слегка утешившись. — Мы с вами проходили частные производные. А эти — другие. Не частные. Вот и все. Ладно, давайте зачетку.

У меня не было больше никаких сил. А на очереди еще один вечерник.

— Ну, что бы мне у вас спросить? — уныло вздохнула я.

— Если хотите — про векторное произведение, — улыбнулся тот.

Я спросила. Он ответил.

— А вот если бы вам понадобилось сделать вот это…

— Я бы попробовал так… — оживился он.

— Замечательно! А если бы, например, проблему поставили следующим образом…

— Ну, тогда бы, наверное…

К реальной действительности нас вернул лишь голос лектора, мрачно поведавший:

— Сейчас вас тут запрут.

Я подняла голову. Уборщица нервно потрясала тряпкой перед моим носом.

— A y меня еще есть одна мысль, — сияя глазами, признался студент. — Только мне надо ее хорошенько продумать дома, с бумагой и карандашом.

— Прекрасно, — прокомментировала я. — В смысле, отлично. В смысле, пять.

— Я потом найду вас и все расскажу, — кричал мне вечерник, уволакиваемый собственным лектором по коридору. — Это так интересно!..

Все-таки чудесная у меня работа! Ни у кого больше нет подобной! Бывают моменты — петь хочется. А я еще и зарплату за нее требую. Непорядочно с моей стороны, честное слово…

— Так я и знал, что ты полезешь на этот пустырь, — выговаривал мне Леша, подкарауливавший за углом. — Ты ведь мне обещала — через пустырь в темноте не пойдешь, а проедешь остановку на трамвае. Ну ради спасения собственной жизни могла бы потратиться, а? Учитывая сложившуюся ситуацию.

— Я не из экономии, — оправдывалась я. — Я задумалась, а ноги сами понесли через пустырь. Я ведь здесь каждый день хожу! А ты как тут оказался?

— Ну, раз уж я понял, что ты полезешь на пустырь, пришлось оказаться. А то убили бы тебя там, а я бы угрызениями совести мучился. Зачем мне это надо?

— Так уж сразу и убили, — не могла не возразить я. — Но ты же не знал, во сколько мы закончим? Этого мы и сами не знали. Сколько же ты, бедненький, ждал?

Леша улыбнулся:

— Честно говоря, я ждал поддверью. И подслушивал. Незабываемое впечатление!

— Для меня тоже, — призналась я. — Поступай ко мне учиться!

— Лучше сразу к тигру в пасть, — покачал головой он, а у меня не было сил, чтобы объяснить ему, какая я белая и пушистая. Может, он сам понимает, только дразнится?

Едва я переступила порог собственного дома, раздался телефонный звонок. «Опять эти инопланетяне, — устало подумала я, поднимая трубку. — Покоя от них нет!»

Но это были не инопланетяне. Звонила Настя.

— Знаешь, — без предисловий заявила она, — я хочу сразу тебе сообщить. Пожалуй, насчет Леши мы ошибались.

— В каком смысле? — тупо осведомилась я.

— В таком!.. — возмутилась моя подруга. — Я трачу собственное время и кучу сил, забочусь о ее безопасности, а она обо всем забыла! Мы же считали, что Леша причастен к этим бандитам, так? Потому что не пристает. Даже ночь у тебя провел, и то не пристал. Мы полагали, это ясно свидетельствует, что его интерес к тебе совсем другого рода. Бандитского.

Я решила не уточнять, что слово «мы» в маленьком спиче Насте не мешало бы заменить на «я», и лишь сказала:

— И что?..

— Я решила убедиться, — с достоинством поведала Настя. — В конце концов, нельзя отметать ни один вариант. Бывают среди мужчин такие… странные. Которые вообще не пристают. Короче, гомосексуалисты и импотенты. Я и подумала: «Нельзя огульно обвинять человека. Может, он не инопланетянин, а просто импотент?»

— И что? — повторила я.

— Да! Он такой! Так что бояться его тебе нечего. Конечно, нечего на него также и время тратить, но это уж твое дело. Если любишь импотентов, трать. По крайней мере я теперь спокойна. Его интерес к тебе не бандитский, а платонический.

— И… и почему ты так решила? — огорчилась я.

— Естественно, произвела испытания, — возмущенно ответила моя подруга. — А ты как думала, с бухты-барахты? Я четыре раза проверяла, будет ли он приставать ко мне. При крайне благоприятствующих обстоятельствах, разумеется. Сегодня была последняя проверка. Окончательная. Любой нормальный мужчина обязательно бы пристал, а этот — хоть бы хны! Так что подозрения с него можешь снять. Да и я, наконец, отдохну. Думаешь, легко было гоняться за этим типом по всему городу?

Я гордо улыбнулась. Человек, не сделавший того, чего от него требует Настя, дорогого стоит! Это надо иметь такой характер…

На следующий вечер я отправилась в театр. У входа, как обычно, торчала билетная мафия. Честно говоря, я всегда проскакивала мимо них, стараясь не вглядываться, но сегодня, учитывая Лешину дедукцию, посмотрела. Неужели инопланетяне — это они? Спросить, что ли? Или лучше не рисковать? Вон как изучающе на меня уставились… подозрительно все это…

— Катя? — неуверенно окликнул один. Кстати, самый солидный. Всем лет по двадцать, а этот старше меня. Физиономия смутно знакомая… хотя естественно, я же мафию часто вижу.

Я улыбнулась, вспомнив схожий случай. Мы с Машей были как-то на концерте Марусина, где он в качестве последнего номера спел нечто нам неизвестное, однако совершенно замечательное. Потом он спел на бис, тоже непонятно что и тоже прекрасно. В результате мы заспорили, разные это были вещи или нет. Маша считала, что нет, а я, что разные, мотивируя тем, что последний номер концерта я несомненно слышала впервые в жизни, а то, что исполнялось на бис, показалось мне знакомым. Права, разумеется, была Маша, что же касается того, что при повторном исполнении ария показалась мне знакомой, ничего удивительного в этом, пожалуй, нет.

Мою открытую улыбку мафиози явно принял за приглашение. Он подошел ко мне и тоже улыбнулся:

— А я смотрю — ты не ты. Столько лет прошло… я уж про школу и думать забыл.

И тут меня озарило.

— Добрый хулиган Андрей! — радостно выдохнула я.

— Ну! — кивнул он. — Значит, помнишь?

Еще бы! Мы учились в одной школе. Он слыл хулиганом и всеобщей грозой, к тому же на пять лет меня старше. Когда я была в третьем классе, а он в восьмом, я ехала на велосипеде и, случайно врезавшись в Андрея, вежливо извинилась. Это произвело на него столь сильное впечатление, что он не только помог мне в овладении сложным искусством обращаться с рулем, но и защищал впоследствии от разбойных нападений других мальчишек. Я называла его Добрый хулиган Андрей. Прозвище необычайно ему нравилось.

— Что ты здесь делаешь? — удивилась я. — В смысле, среди мафии?

Я тут же прикусила язык, однако было поздно.

— Да я ею теперь руковожу, — спокойно объяснил он.

Я застыла. Нет, меня поразило не то, что знакомый детства превратился в мафиози, — и не такое случается. Дело в другом. Вот сейчас он, расчувствовавшись, выдал мне страшную тайну, а потом опомнится и прикончит ненужного свидетеля. То есть меня.

Андрей засмеялся:

— Да не гляди ты так! Ничего особенного в этом нет. Я не скрываю. У каждого свое дело. Я своим горжусь. Особенно теперь, когда прибился к культуре, — и он жестом собственника указал на здание Мариинки.

Я захлопала глазами:

— Ты серьезно?!

— Нуда. Конечно, приходится крутиться. Проблем везде хватает. Но я собираюсь расширять бизнес, чтобы, знаешь ли, не зависеть от капризов рынка.

Мысль моя бешено заработала. А, была не была! Я сунула руку в сумку и вытащила бандитский калькулятор. Андрей кивнул и положил его в карман. И тут я не выдержала:

— Так это были вы? И чего вы ко мне пристали? Уж от тебя такой пакости я никак не ожидала!

Он слегка смутился:

— Так я же не знал, что это ты.

— Слушай, выкладывай начистоту! — потребовала я. — И с самого начала.

Андрей отвел меня в сторонку.

— Честно говоря, я в культуре работаю недавно, — понизив голос, сообщил он. — Тут Василий Павлович верховодил. Да ты наверняка его помнишь!

Я действительно смутно помнила, что руководитель билетной мафии вовсе не Андрей, и кивнула.

— Ну вот. А мне он доверил один из секторов — поддержку через туризм.

Я вылупила глаза, и собеседник снисходительно пояснил:

— Создается фиктивная турфирма, через которую заказываются театральные билеты. Ну и еще кое-что… тебе незачем знать. Короче, с месяц назад Василия Павловича замели менты, и его дело пока перешло ко мне.

— А тебя не заметут? — не без надежды осведомилась я. Неужто наша милиция наконец занялась билетной мафией?

— Меня? А за что? Я никого убивать не собираюсь.

Я вздрогнула.

— Это Василий Павлович, что ли, убил клакера Мишу?

— Ну. Но он не хотел, просто не повезло мужику. Да и ты, я считаю, не виновата. Так уж получилось.

— А я-то при чем? — ужаснулась я, побоявшись спросить, кому из двух мужиков не повезло.

— Да вроде ни при чем… Понимаешь, сообщили ему ребята, что у нас конкурент появился. Иностранцев водит, а нам не отстегивает. Одного — ладно, а потом целую группу!

— Это были математики, — вставила я. — Мои коллеги. Им ваших цен все равно не потянуть.

Андрей пожал плечами:

— Врут наверняка. Иностранцы, они богатые, да экономные. Но дело в другом. Он же не знал, случайно ты этим занялась или собираешься влезать в наш бизнес. Ну и велел Мишане за тобой проследить. И в театре, и в других местах. Мишаня любил выслуживаться.

— Когда это было? — уточнила я.

— Первый раз — сразу после того, как ты группу в театр протащила. Мишаня пару дней за тобой походил и увидел, что всяких разных иностранцев у тебя целая куча. Но выходу тебя на них есть, а работать с ними не умеешь. Если мы приберем твоих иностранцев к рукам, можем получить неплохой навар. А еще увидел, что за тобой еще какой-то чувак следит, с бородой. Мишаня, типа, обиделся. Решил, Василий Петрович ему не доверяет и послал другого проконтролировать. Василий Павлович его успокоил, мол, никого другого он не посылал. Про иностранцев твоих он пока особо не думал — нам своих хватало. А потом, как из-за тебя у нас проблемы в бизнесе начались, так и пришлось снова тобой заняться.

— Из-за меня?

— А из-за кого же? У нас тут все было схвачено, договоренность была с одним человечком. Чтоб наших клиентов по обычным билетам пропускали, а посторонних иностранцев нет. Ну, отстегивали мы ему… Естественно, мы предъявили претензии. Не для того отдаем свои кровные бабки, чтобы конкуренты нам дорогу перебегали. Попытались выяснить, кому эта тетка платит. Ты то есть. Решили, ясное дело, что билетершам.

— Почему? — заинтересовалась я.

— Да когда наш человечек потребовал, чтобы они твоих клиентов задерживали, все, как одна, на рожон полезли. Мол, раз уж их заставляют пропускать неизвестно кого, то друзей своей знакомой девочки они тем более пропустят. Василий Павлович, конечно, ошибку сделал. Платил только начальству, а надо было и старушкам на входе кое-что кинуть. Но у него гонор взыграл — мол, за одно и то же только лох дважды платит! И вместо того чтобы спустить дело на тормозах, закатил скандал. Дошло до самого верха, тут-то наверху и спохватились — раз мы с иностранцев хороший доход имеем, значит, и они могут. Ввели строгости на контроле, человечка моего из театра поперли. В общем, проблема. Но не бойся, я не пропаду.

Я не удержалась.

— Что такое «15.10–29 б.», я теперь поняла, а вот «15.11 2 б. Ш!»?

— Как? — переспросил Андрей. — А, понял… Наш человек в театре — Шухер его кличка — самолично пятнадцатого ноября тебя с двумя клиентами задержал при входе. Денежку нашу отрабатывал. А этот божий одуванчик — билетерша то есть — разинула варежку на весь театр, мол, почему одним можно, а другим нельзя. Тут администратор как раз мимо проходил… считай, с этого и начались наши неприятности. Билетерша что, на твоих харчах?

— Просто я очень люблю Мариинку. Она, наверное, тоже. Вот и все.

Андрей глянул на меня с недоумением, однако спорить не стал:

— Короче, разозлился на тебя Василий Павлович и решил снова за тобой последить. Опять послал Мишаню, а у того… ну, парня когда-то крепко по голове вдарили. Он потому в культуру и перешел — тут спокойнее. Но иногда припадки бывают, особенно если что примерещится. Вот ему и втемяшилось, что все-таки какой-то бородач за тобою ходит. Мишаня с Василием Павловичем на задах театра встретился и пошел бочку катить — я, мол, на тебя шестерю, а ты за мной соглядатая прислал! Василий Павлович за словом в карман не лезет, ответил по-свойски. С Мишаней припадок, схватил камень и на Василия Петровича. Василий Петрович мужик крепкий, камень отобрал и вдарил по кумполу. А Мишаня возьми да и помри. Я считаю, это несчастный случай, и Василия Павловича скоро отпустят. А пока что он меня сюда вместо себя прислал. Я тебя в глаза тогда не видел, но знал — шеф зря заданий не раздает. Велел я ребятам за тобой присматривать. Так, помаленьку.

— Ох, — вздохнула я. — И что, интересно было твоим ребятам?

— Еще бы! — восторженно кивнул Андрей. — Прибегают, глаза по шесть копеек, мол, такая проворотливая баба, только держись! Какие-то научные результаты у нее… ну, они толком не поняли — то ли на миллион евро, то ли на миллион йен. В общем, иностранцы все пели, что тебе скоро заплатят за них золотом. Я решил — чем черт не шутит. И результаты себе возьмем, и бабу заодно проучим, чтоб в наш бизнес не лезла.

— Там сплошная теория, — поспешила вставить я. — Практической ценности не представляет. Золото — это так, метафорически…

— Я потом догадался. Особенно когда выяснил, где ты работаешь. Но вначале-то мы не знали! Я бы, может, и не стал за это браться, но ведь у нас из-за тебя материальные потери!..

— Значит, решили восполнить потери за счет моих научных записей? Ну-ну. Вам не позавидуешь.

— Да уж! Сперва парни справку какую-то у тебя стащили, смотрю — типичное не то. Пришлось домой к тебе топать. Извини, но иметь такие двери, как у вас, все равно что не иметь их вовсе. Это даже и взломом считать нельзя! Я, правда, сам у тебя не был, но ребята вернулись в шоке.

— Нечего критиковать! — возмутилась я. — Мне же в голову не приходило, что есть на свете желающие потратить время на ограбление моей квартиры. У нас и взять-то нечего!

Андрей кивнул:

— Да, здесь я свалял дурака. Узнав, какая у тебя дома обстановка, мог бы догадаться, что большими деньгами тут не пахнет. Да уж больно парни мне плешь проели. Такая, говорят, ушлая, столько у нее идей для бизнеса! Я и решил — идеи есть, да нет первоначального капитала. Продаст свои научные труды, получит баксы и реализует идеи. А нам надо ее обогнать.

Я слегка опешила, а мой бывший однокашник миролюбиво продолжал:

— Ну, просмотрели мы твои бумаги, поняли, что там шифр. Самим нам не разобраться. Вначале я решил их все-таки попридержать. Ну, понимаешь, чтобы, пока ты их восстановишь да продать сумеешь, у нас фора перед тобой была. Уж больно мне планы твои понравились. Кто первым успеет, большим человеком станет. Ну, я и начал действовать. Сейчас у меня все уже на мази. Скоро приступаем. А потом я решил — голова у бабы есть, да пользоваться ею не умеет. Языком много болтает. Предложу-ка ей лучше долю. Наверняка лишнего не запросит, а я за небольшую сумму буду и дальше идеи получать. Василий Павлович на свое место вернется, а я собственным бизнесом займусь. Так что записи мы твои отксерили, а оригинал обратно отдали. В качестве мирной инициативы. А ты…

— Подожди, — прервала я, — говори понятнее. Какие у меня планы? К чему вы приступаете? Запутал ты меня совсем.

— Ну да, — согласился Андрей, — правда. Ты же не знаешь, с чего именно я решил начать. Вообще-то записывали мы за тобой все, на будущее, но мне особенно обучение приглянулось. У нас все уже оформлено. Организация «Легкое знание» называется. Нравится?

— Вы что… математике собираетесь учить? — неуверенно осведомилась я. Наверное, кто-то из нас сошел с ума! И боюсь, что не он.

— Зачем математике? Любому предмету. Кому что нужно. Два отделения будет — заочное и вечернее. Ну, заочное — это обучение по фотографии. Народ валом повалит, тем более, брать будем по-божески. Люди сейчас занятые, время на учебу тратить жалко, вот и пойдут к нам. А вечернее отделение — для продвинутых. Там мы, конечно, сдерем три шкуры, так зато и качество какое! Антураж, выпивка, жратва — все по высшему разряду. Чтобы, как ты говорила, привлечь людей к предмету. А главное, разумеется, — стриптиз. Очень мне эта твоя идея понравилась. На вечернем клиентов меньше, зато доход с каждого солидный. А еще мы в рекламе сообщили, что выдаем удостоверения установленного образца! Это уже моя задумка. Чтобы жены потом не придирались.

— А что значит «удостоверения установленного образца»? — зачем-то спросила я.

— Ну, установил я сам образец, по нему удостоверения и выпишем.

Я смотрела на Андрея, словно на невиданное чудо. Надо же! Из моего бреда сделать реальный бизнес, причем наверняка приносящий доход… фантастика!

— Так вы что, звонили с благородной целью поделиться со мной прибылью?

— Ну да, — оживился мой собеседник. — Ты обо мне плохо не думай. Ты дальше слушай! Ну, поручил я одному парню завязать с тобой контакт. Позвонил он тебе. Я у него отчета требую, а он мычит да мнется. Я, говорит, так и не понял, согласна она или нет, и на контакт с ней не пойду. Боюсь, говорит, ее, а почему, сам не знаю. Стоит, мол, ей слово сказать, как я весь цепенею. Ну, удивился я, конечно, заставил-таки его в театр за тобою двинуть, а ты к нему почему-то не подошла. Я другому поручил позвонить — то же самое. Тоже договориться ни о чем не может, потому что цепенеет. Все цепенеют!

— И где ты таких набрал? — не выдержала я. — А еще мафией называетесь!..

— Я тоже удивился. И ребята вроде не трусливые, нормальные ребята. Надо, думаю, самому проверить… Вот и приехал сюда лично. А тут — ты. Приятная встреча.

— И как? — полюбопытствовала я. — Цепенеешь?

Андрей вздохнул:

— Ты парней не суди, молодые они еще. Честно говоря… Знаешь, я ведь недавно твой институт закончил. Ну, где ты работаешь. Вечерний факультет.

— А откуда ты знаешь, где я работаю? И зачем тебе институт? С твоим-то бизнесом?

— Институт — на всякий случай. По-всякому жизнь может повернуться, диплом не помешает. А про твою биографию специально разузнал, чтобы слабое место твое найти. Да я не о том! У нас в институте тоже математичка была. С виду — обычный человек, а посмотрит — дрожь в ногах. Будто насквозь видит! Ребята-то мои институтов не кончали, но в школе все эту математику проходили. Вот они и чувствуют…

Я скептически пожала плечами:

— Значит, надо так понимать, от меня исходит математико-педагогическое биополе, действующее на подсознание окружающих?

— Стой! — Андрей вытащил записную книжку. — Ну-ка повтори. Это мы пустим в рекламу. Самое то! И, раз уж речь зашла… ты бы сколько процентов хотела? Я своего человека обманывать не стану. Буду платить по-честному.

Я вылупила глаза:

— За что?

— Пока — только за идею про обучение. А когда реализуем следующие идеи, заплатим и за них.

— Андрей, — робко призналась я, — так ведь это же… это шарлатанство.

— Ну какая разница. Все так делают. Ты вкладываешь мозги, мы — бабки и труд. А люди знают, за что денежки платят. Не боись, у нас все чисто. Комар носу не подточит!

Я задумалась. Получу деньги… много денег… и буду ходить в театр уже не на третий ярус, а в бенуар. Тем более, доставать билеты на третий ярус сейчас стало сложно. А впереди международный фестиваль балета, там цены зашкаливают, и деньги, ох как нужны!

Правда, есть другая сторона медали. Совесть называется. Говорят, люди с нечистой совестью плохо спят. Наверное, это ужасно? Я, правда, ни разу не пробовала — и не собираюсь.

— Нет, Андрей, — вздохнула я, — я за такое деньги брать не могу. Мне стыдно.

— Вот и математичка наша такая была, — кивнул Андрей. — Я ей за зачет хорошие бабки предлагал, а она — кремень. Пришлось формулы учить. Ладно, с этим я еще подумаю. Может, как-нибудь договоримся. А пока давай мы тебе дверь бронированную вставим. Просто так. По старой дружбе.

Я хмыкнула.

— Не уверена, что мне понравится жить в сейфе. Пусть будет как есть. По-моему, уже звенит третий звонок. Я побежала. Ну, удачи тебе!

И я рванула к себе на последний ярус.

— Что это за тип? — мрачно спросил поджидавший меня Леша.

— Главный инопланетянин. Представь себе, мы с ним учились в одной школе. Так что больше ко мне приставать не станут. Можешь быть спокоен.

И я коротко обрисовала ситуацию. По мере рассказа Леша все расцветал и расцветал, а когда я дошла до цепенеющих бандитов, заулыбался так, что я решила прервать сама себя:

— Ты чего так улыбаешься? Бред какой-то, да?

— Значит, не я один, — не слушая меня, удовлетворенно кивнул Леша. — Значит, даже мафия! А я-то удивлялся…

— Чему ты удивлялся?

— Нет, это я так… Продолжай!

Едва я завершила свою потрясающую повесть, в зале погас свет. Боже, они сегодня начинают «Лебедем»! Знала бы, так пришла б ко второму акту. Не подумайте, что речь идет о фокинском «Умирающем лебеде». Сегодня вечер современных одноактных балетов, один из которых — «Шинель» — нравился мне необычайно, второй — «Мещанин во дворянстве» — был хорош любимыми исполнителями, а третий — «В сторону лебедя» — ничто не в силах мне было скрасить. Там действие происходит, естественно, в темноте, но даже не на черном фоне, а на фоне огромного штрих-кода, от которого мельтешит в глазах. На ногах у исполнителей бирки с ценой. Исполнители нервно дергаются, наводя на печальные мысли о запрете торговли курятиной по причине птичьего гриппа. Маша умная — она на подобные спектакли специально приносит брошку из авантюрина, в которой очень красиво отражаются театральные прожектора, и смотрит не на сцену, а на брошку. А что делать мне? Попробую отвлечься и о чем-нибудь подумать.

О чем? Что ж, сейчас как раз конец семестра, время подводить итоги. А семестр был прекрасный, жаловаться не приходится. Во-первых, я защитилась. Все-таки это радостное событие в моей жизни. Во-вторых, я познакомилась с Лешей. Еще посетила множество потрясающих спектаклей. И подружилась с Ники, убедившим меня, что среди иностранцев тоже встречаются нормальные люди. Или ненормальные. В общем, похожие на нас. Попробовала читать лекции — вполне успешно, надеюсь. Поучилась на факультете повышения квалификации — с огромным удовольствием, надо признаться. Да, насыщенный семестр! И, главное, денежный. Я ведь получила доллары за статью и купила на них холодильник. Здорово быть богатой, правда?..

Так, а что меня ждет в будущем? Надеюсь, тоже что-то хорошее. Ну, во-первых, Леша… Я полагаю, раз он не испугался меня до сих пор, то не испугается и дальше. Не оцепенеет насмерть. Надо уж очень постараться, чтобы отколоть что-нибудь более странное, чем я уже откалывала в его присутствии. Может, он попривыкнет? Во-вторых, в следующем семестре меня ожидают лекции — теперь не по замене, а мои, личные. Мой первый личный поток. Придется постараться! В-третьих, не мешало бы разобрать кучу бумаг под столом — там есть одна мысль, которая кажется мне перспективной. Если ее развить… В-четвертых, говорят, Лопаткина готовит «Раймонду», а Вишнева намерена выйти в «Баядерке». Ох, скорей бы!..

И, чуть не забыла, в-пятых! В-пятых, мне должны прийти деньги за ученую степень. Не знаю, когда, однако сразу за несколько месяцев. Получится существенная сумма. Ее наверняка хватит, чтобы купить новый телевизор, с пультом, и видеомагнитофон, чтобы записывать любимых артистов. Боже, а если мою диссертацию в Москве не утвердят? Говорят, такое случается. Тогда и денег этих мне не видать…

Нет, не смотри на сцену, это наводит на грустные мысли. Вот когда не утвердят, тогда и станешь переживать, а сейчас ни к чему. Ведь у тебя впереди такой замечательный семестр!

И, главное, денежный…

Content

Александра Романова
Денежный семестр