Санин Владимир Маркович

Безвыходных положений не бывает

НА «ГАЗИКЕ» ПО «КРЫШЕ МИРА»

О ПРАВЕ НА МЕМУАРЫ

Я проехал восемьсот километров по дорогам Памира. Десять дней меня болтало и швыряло, подкидывало и било о стенки кабины «газика». Я наслаждался и страдал, восторгался и проклинал, называл себя счастливчиком и последним ослом — в зависимости от ситуаций, которые менялись чуть ли не с каждым поворотом колеса. Я познакомился со многими людьми. На всем Памире, наверное, людей живет не больше, чем в моем районе Химки-Ховрино, но встречался и разговаривал с людьми я чаще. Видимо, горный воздух располагает к общению.

На Памире я летал на самолетах, ездил на машинах, катался на ишаке и ходил пешком. Я ел мясо яка и пил молоко памирской коровы ростом с нашего теленка. Я жил на пограничных заставах, на берегах бурного Пянджа и видел, как спускаются к реке прекрасные афганки. Я играл в волейбол на высоте 2200 метров над уровнем моря — это высота Мехико, учтите, олимпийцы. Я охотился на дикого кабана и едва не сломал себе шею.

Надеюсь, я вас убедил, что имею законное право на мемуары.

Но прежде всего — о дороге на Хорог.

ДОРОГА НА ХОРОГ

Знаете ли вы, что такое Хорог?

Возьмите карту и найдите Душанбе, столицу Таджикистана. Теперь отправляйтесь на юго-восток, километров на триста…

Нашли? Позвольте в порядке расширения географического кругозора напомнить, что Хорог — центр Горно-Бадахшанской автономной области, жители которой смотрят на мир свысока. Не потому, что они такие уж высокомерные и утонченные аристократы, упаси бог! Просто они живут выше всех, на «крыше мира», ибо город Хорог — столица Памира, великой страны легендарных, неприступных гор.

Я расскажу вам о дороге на Хорог на тот случай, если вам придет в голову счастливая мысль его посетить. Прежде всего не рассчитывайте на поезд: ближайшая стальная магистраль проходит в сотнях километров от Памира. Летом можно за два-три дня преодолеть на автомашине километров шестьсот горных дорог — это доставит много радости любителю острых ощущений, ибо машина частенько будет проноситься в сантиметрах от бездонной пропасти. И наконец, самолет.

Я расскажу вам о воздушной дороге на Хорог. Она открыта всегда, за исключением тех дней, когда нет погоды. А погоды обычно нет. То есть она есть, но нелетная. Ибо когда на Памире облачность — лететь нельзя. Даже самые отчаянные воздушные асы в таких случаях ограничиваются лишь проклятьями. Потому что помимо скрытых облаками пяти— и шеститысячников на воздушной трассе Душанбе — Хорог есть еще и Рушанское окно, о котором речь впереди.

И когда погоды нет, Памир закрыт. О нем можно думать, его можно даже видеть, но попасть на него невозможно. И десятки людей долгими неделями сидят на аэродроме в Душанбе, молитвенно глядя на небо. Сидят отпускники-пограничники и партийные работники, ученые и колхозники, снабженцы и студенты — погоды нет для всех. А в Хороге точно так же десятки людей с трогательной наивностью смотрят на небо: они должны попасть в Душанбе, а оттуда — в Москву, Куйбышев и Читу.

Но погоды нет. Облака закрыли Памир на железный замок.

Мне неслыханно повезло — я ожидал погоду всего двое суток. Наутро третьего дня меня разбудили и голосом, каким поздравляют при выдаче ордера на квартиру, сообщили, что над Памиром безоблачно. И через час я летел, удостоенный величайшей чести, доступной на самолете, — командир корабля пригласил меня в кабину.

Незадолго до отъезда на Памир я беседовал с одним знакомым, который вернулся из Швейцарии. Он закатывал кверху глаза и захлебывался от восторга. Он кричал, что видел такие горы, от которых захватывает дух. Ах, эти Альпы! Ах, Монблан!

Самолет набрал высоту, и я засмеялся тихим торжествующим смехом. Куда ты суешься со своими Альпами, жалкий хвастун? Да знаешь ли ты, что твой пресловутый Монблан здесь, на Памире, заблудился бы и затерялся, как школьник на стадионе в футбольный день? Ты бы сейчас бегал по самолету, заглядывал во все окна и жалобно блеял: «Монблан, где ты? Куда ты запропастился?»

Передо мной раскрывалась картина, написанная величайшим на свете художником. Миллионы лет назад, в период земных катаклизмов, из бурных и дрожащих от чудовищного напряжения недр вырвались эти хребты. С тех пор многое изменилось на свете под той самой луной, о которой писал Экклезиаст. Человечество прошло путь от пещерных рисунков до полотен Рафаэля, от стрел до реактивных самолетов, от звериных шкур до плащей «болонья». А вершины Памира остались такими же, какими были в те времена, когда в океанах, покрывавших землю, еще не появился прародитель жизни — первый белок. Хотя по разным причинам мне не удалось в то время побывать на Памире, но думаю, что дело обстояло именно так.

Высота — пять тысяч метров. Я сидел между командиром корабля и вторым пилотом и не отрываясь смотрел и смотрел.

— Москва, — кивнув налево, сказал командир.

Я сочувственно взглянул на него: видимо, и на привычных людях сказывается кислородное голодание.

— Москва, — повторил командир. — Так мы называем эту вершину на хребте Петра Первого.

Я поклонился Москве и Петру Первому. Остроконечные белые шапки вонзались в небо. Безжизненное безмолвие… И только где-то далеко внизу кое-где мелькали зеленые полоски. И казалось, что они — это случайное, что единственно сущее — это горы, непостижимо огромные каменные тела, словно сошедшие с иллюстраций к фантастическим романам. Командир показал вниз, где скрещивались две причудливые черные полоски. Это сливались реки Вахш и Сурхоб, и вниз стремился уже один бурный Вахш, чтобы дать ток будущей Нурекской ГЭС и вместе с родным братом Пянджем образовать Амударью.

Навстречу летит крохотная стрекозка. Наш самолет покачивает крыльями и, сделав встречному Ан-2 этот изящный реверанс, берет курс на Пяндж. И мы летим в долине этой реки. Налево — Советский Союз, направо — Афганистан. Два мира, разделенные серо-зеленой полоской стремительного, полноводного Пянджа… Два крохотных спичечных коробка — это одна из самых высокогорных в стране метеостанций. Привет, друзья! Спасибо за погоду!

Горы, щетинясь зубчатыми пиками и острыми гранями, вонзаются в небо рядом с самолетом. Мы летим совсем рядом с ними. Это величественно, торжественно и немножко страшно.

— Погодите, — усмехается командир, — впереди еще Рушанское окно. А сейчас, между прочим, налево — пик Коммунизма.

Все грандиозное, из ряда вон выходящее всегда волнует, и минут десять я как завороженный провожал глазами это чудо природы, величайшую горную вершину нашей страны. Все никло перед этим семи— и пятикилометровым исполином, даже экзотическая гора Верблюд, действительно очень похожая на популярное животное, даже ледник Медвежий, который недавно расшалился и унес с Ванчского аэродрома ночевавший там самолет.

— Говорят, где-то в этих местах прогуливался со своей компанией головорезов Александр Македонский, — прерывает мои размышления командир.

Я внимательно посмотрел вниз, но, честно признаюсь, следов легендарного завоевателя мне обнаружить не удалось. Видимо, их занесло снегом.

Мы летим по ущелью реки Пяндж. Здесь — шутки в сторону, оба пилота серьезны и сосредоточенны. Один неосторожный поворот штурвала, и возможен «поцелуй с горой». Сжатый с двух сторон каменными массивами, красавец Ил-14 кажется хрупкой детской игрушкой.

— Рушанское окно, — слышу я голос командира. Теперь я понимаю, почему на Памир нельзя лететь, если на воздушной трассе хоть одно облачко. Самолет стремительно несется между скалами, едва, кажется, не задевая их плоскостями. Это длится минуту, это длится вечность.

Еще минут десять — и самолет идет на посадку. Простая земляная площадка, раза в два больше футбольного поля, — это и есть транспортное сердце Памира — Хорогский аэродром. Навстречу бросаются встречающие. Я пожимаю руки пилотам, мужественным людям, для которых эти экзотические перелеты — обыкновенная работа.

Такова дорога на Хорог.

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ

Виктор Никифорович, мой гостеприимный хозяин, на прощанье сказал: «Мальчик, вздохнув с облегчением, немедленно превращается в самого обыкновенного дьяволенка».

Так вел себя и наш «газик». Он степенно выехал за ворота, высококультурно прокатился еще метров двести и, оказавшись вне поля зрения начальства, рванулся вперед со скоростью тысяча километров в час.

— Наконец-то поездим по-человечески, — радостно заявил Витя.

— С ветерком, — восторженно поддержал Миша.

— Но все-таки… — назидательно начал я.

— Когда в Москве шофер нарушает правила движения, его штрафуют. На Памире к такому шоферу относятся по-иному: ему ставят памятник. Вопросы есть?

Экипаж машины ГАЗ-69 — водитель Виктор Зеленцов, механик-фотограф Михаил Дмитриев и старшой — корреспондент Владимир Санин — восприняли напутствие по-разному. Водитель Витя погладил баранку, ухмыльнулся и подмигнул фотографу. Фотограф Миша погладил свой «Киев» и подмигнул водителю Вите. Что же касается меня, то я слегка встревожился и твердо решил не спускать глаз со спидометра.

Я близко знаю одного хорошо воспитанного мальчика, который с умильной физиономией выслушивает распоряжения и послушно отвечает: «Да, папа. Конечно, папа!» Но папа уходит, и…

— Безусловно, безусловно! — хором воскликнули Витя и Миша.

Это меня не очень успокоило, и вот почему.

ЧТО ТАКОЕ ПАМИРСКАЯ ДОРОГА

Представьте себе узкую двух-трехметровую ленту, ныряющую в горах, словно во время пятибалльного шторма на море. С одной стороны ленты — километровая каменная стена, а с другой — совсем наоборот: пустота. Точнее, пропасть, на дне которой извивается стремительный Пяндж. Каждые сто — двести метров лента круто разворачивается, падает вниз или устремляется ввысь. Это и есть дорога, связывающая город Хорог с районными центрами и кишлаками Памира.

Как видите, эта дорога менее благоустроена, чем автострада Москва — Симферополь. Теперь несколько экзотических подробностей.

Чтобы прорезать дорогу на памирских склонах, пришлось немало поработать динамитным скальпелем, и горы, весьма недовольные этой хирургической операцией, без устали напоминают человеку о своем вздорном характере. Время от времени они обрушивают на дорогу десятки тонн снега и камня и с удовольствием наблюдают пробки, по сравнению с которыми московские часы пик — секундная заминка, детская шалость. Поэтому памирские водители — а я заметил, что они, как и их пассажиры, в принципе не возражают дожить до преклонного возраста, — частенько вежливо останавливают машины, не мешая лавине скатиться на дорогу. Кроме того, на трассе уйма ухабов и рытвин, но зато нет асфальта.

Мне бы хотелось еще вам рассказать, как разъезжаются встречные машины, но я не смогу этого сделать. То, что проделывал в таких случаях Витя, выше моего понимания. По-моему, здесь имели место необъяснимые нарушения физических законов, ибо наш «газик» так вжимался в скалы или так повисал над пропастью, что по всем правилам его экипаж должен был бы жариться в аду на медленном огне.

Теперь вы не хуже меня знаете, что такое памирская дорога.

БЕЗУСЛОВНО, САМАЯ КРАСИВАЯ

Изумительная река — Пяндж! На мой взгляд, безусловно, самая красивая горная река в мире. По приезде домой я встретился с одним географом, который пытался оспорить мое утверждение. Он скороговоркой перечислил около тысячи горных рек и заявил, что добрая сотня из них не менее, если не более, красива, чем Пяндж. Он показывал мне фотографии, зачитывал свидетельства путешественников и даже заключения ученых советов. Его доклад по этому поводу мог бы убедить камень, но не меня.

Я терпеливо выслушал этого человека и разбил его наголову одной фразой: «Самая красивая горная река в мире — это Пяндж». Вы бы посмотрели, как он завертелся вокруг, доказывая, что я не прав. Он до сих пор чуть не каждый день мне звонит и умоляет: «Ну, признайте, пожалуйста, что есть горные реки более красивые, чем Пяндж!»

Я с радостью облегчил бы участь этого человека, но факты для меня превыше эмоций. Я твердо стою на своем. Правда, кроме Пянджа, я ни одной горной реки не видел, но это не меняет дела. Главное — внутреннее убеждение, глубокая вера в истину. А это у меня есть.

Пяндж стремится вниз, подпрыгивая на камнях, разбиваясь о скалы и бесчисленные отмели-островки. У него удивительная светло-зеленая вода — такой она кажется с высоты дороги, холодная и чистая. На Пяндж можно смотреть часами, он все время разный, как море. Он кажется игривым и ласковым, но будьте с ним осторожны!

Пяндж не терпит, когда к нему относятся фамильярно. Рассердившись, он может сурово поступить с человеком, беспечно входящим в его бурные воды.

Вот с кем у Пянджа самая нежная, интимная дружба — так это с рыбаками. Своих друзей он охотно снабжает отличной рыбой маринкой, а когда у него хорошее настроение, то и форелью, царицей пресноводных рыб. Памирские рыбаки — отважные люди. Если наш равнинный рыбак в случае неудачи может заглянуть на рынок, то на Памире дело иное. Здесь рынков нет. Не поймал рыбу — иди назад с пустыми руками, не обращая внимания на град соболезнований.

Но памирский рыбак великодушен и щедр. Однажды к нам попросился в машину седой таджик с пудовой связкой рыбы. Километра через полтора мы догнали человека с удочкой, бредущего по дороге в крайне удрученном состоянии. Наш старик попросил остановить машину, и мы стали свидетелями трогательной пантомимы. Старик разделил свою связку на две равные части, отдал половину неудачнику, и тот мгновенно ожил, как политая водой роза на солнцепеке.

Весело беседуя, рыбаки быстро пошли вперед, размахивая своей добычей.

За исключением нескольких участков, Пяндж течет вдоль всей дороги на Калаи-Хумб, райцентр в двухстах восьмидесяти километрах от Хорога. И все время я любовался этой несравненной рекой, которую, как вы видите, я с полным основанием считаю самой красивой горной рекой в мире.

ЖИВОТНЫЙ МИР

К моему удивлению, в первые дни пребывания на Памире я не видел ни одного ишака. Я рыскал по дорогам, наводил справки, просмотрел все глаза — ни слуху ни духу. Но вот мы отправились в Калаи-Хумб, и все стало на свое место: густое, благородное «и-а! и-а!» оживляло горную трассу на всем ее протяжении. Удивительно славное животное ишак, эта остроумная карикатура на лошадь! Иной раз не веришь своим глазам: по дороге передвигается огромная связка хвороста. Присматриваешься — видишь под связкой четыре крохотных семенящих копытца.

Памирский ишак немного грустен: он сознает, что машина его вытесняет. Может быть, поэтому он всегда покладист и охотно оказывает услуги. Я, кстати, воспользовался этой слабостью и прокатился на ишаке, цепляя ногами землю.

Видел я и верблюда. Но у него было такое высокомерно-презрительное выражение лица, что я не решился с ним заговорить. Мы расстались, так и не представившись друг другу.

Собаки на Памире отличаются необыкновенной выносливостью. Почти всю дорогу они нас не покидали. Завидев нашу машину, собака срывалась с места, и несколько километров мы ехали в сопровождении почетного эскорта, разрывавшегося от лая. Затем эстафетную палочку принимала другая собака, которую сменяла третья. Еще никогда в жизни, пожалуй, я не принимал такой порции собачьего лая.

Я дважды видел дикого кабана, видел огромного орла: он взлетел со скалы метрах в ста от нашей машины, и это было величественное зрелище.

Кроме того, я видел своими глазами горного козла, медведя, снежного барса, лисицу, сурка, ядовитую гюрзу, дикобраза и куницу.

Я очень благодарен работникам Хорогского музея, любезно показавшим мне отличные чучела этих животных.

МОЙ ДРУГ МИША ДМИТРИЕВ

Человек, влюбленный в свое дело, всегда симпатичен. Миша симпатичен вдвойне. Во-первых, он фанатичный фотограф-любитель, мечтающий об уникальных кадрах — вроде каменной глыбы, падающей на наши головы. Во-вторых, Миша — весьма приятный юноша с высокого качества глазами, лирической улыбкой и добрым умом. Даже в солдатской форме он кажется каким-то домашним и мягким, хотя Миша хороший солдат. Он может с закрытыми глазами разобрать, вычистить и собрать автомат, без устали ездить на лошади и съесть два обеда (а солдаты знают, что, кто силен за столом, тот вообще силен).

Миша оказался необыкновенно интересным спутником. На мир он смотрел глазами фотографа и будущего кинооператора, а эти глаза видят то, что упускают другие. Миша видел ракурс — слово, которое всегда ставило меня в тупик. Когда я восторгался его снимками, многие из которых достойны стать открытками, Миша недовольно морщился.

— Фотография, как и кино, только тогда становится искусством, — важно говорил он, — когда в нее вкладываешь философию. А я ее еще не окончательно выработал.

Памир Миша объездил вдоль и поперек и всю дорогу начинял меня всякими полезными сведениями.

— Недавно на этом месте обломком скалы вдребезги разнесло радиатор одной машины, — сообщал он. — Вот здесь, смотрите!

Я осторожно задирал голову, а Миша продолжал:

— А на том повороте в прошлом году в Пяндж слетела машина. Во-он задний мост валяется, видите?

Но я смотрел не столько на задний мост, покоившийся далеко внизу, сколько на стрелку спидометра, которая дрожала от страха рядом с отметкой «60».

— Стоп! — кричал Миша. — Кадр!

Мы выходили из машины и смотрели, как Миша выбирает ракурс. Он залезал на гору, спускался вниз, становился на колени, кувыркался, извивался и наконец щелкал затвором. А на скале чуть заметно темнела надпись: «Шт. капитан Топорин прошел 8.1911 г.».

И машина мчалась до следующего «стоп!», потому что Мише нужно было заснять водопад, низвергавшийся с полукилометровой высоты, очаровательную девочку-таджичку и аиста на островке посреди реки.

Миша — солдат, а служба памирских пограничников сурова: горы и снега, обвалы и дожди. Но у Миши всегда с собой фотоаппарат и мысли об искусстве, которыми он делится с каждым, кто умеет слушать и спорить. Я осторожно поинтересовался, как относится к Мишиным увлечениям начальство.

— Дмитриев? — Виктор Никифорович сразу заулыбался. — Скажу по совести: если солдат умеет только рассуждать о философии искусства — этого нам мало. Солдату кроме хорошей головы нужны и другие качества. У Миши они есть. Но мы сознаем, что в его ранце лежит не жезл маршала, а диплом кинооператора, и не мешаем развиваться этой страсти. Скоро мы купим ему киноаппарат — пусть снимает фильмы из жизни пограничников. Покажете их в Москве?

Мои полномочия, как вы понимаете, позволили мне ограничиться лишь дипломатическими заверениями.

— Кстати, — продолжал Виктор Никифорович, — вам повезло, что вы едете вместе с Мишей. У него есть великолепный опыт вытаскивания машин из обвала. Дмитриев до сих пор сокрушается, что не заснял эту сцену.

Я спросил у Миши об этой истории. Он долго морщился, отнекивался, отмахивался и ворча рассказал об истории своей поездки в Мургаб.

— Наверное, наша машина чем-то не приглянулась памирскому демону, заведующему обвалами, — излагал он. — Сначала этот тип швырнул в нас десяток тонн снега, но не попал. Мы на руках перетащили «газик» через обвал и поехали дальше. Тогда вниз полетело тонн двадцать — мимо! И так далее. Убегали от обвалов, как от бомбежки. Эх, камеры с собой не было! Какие кадры! Какие кадры! — И Миша застонал: какие кадры были безвозвратно утеряны для мирового кинематографа!

Мы разговаривали о Памире, о книгах, о кино и вообще о жизни. Мыслил Миша парадоксально.

— Сюжет придумал лентяй, чтобы легче было жить, — заявлял он.

Или:

— Ум и эрудиция — это как человек и одежда.

С ним всегда хотелось спорить — верный признак интересного собеседника.

Миша хочет стать кинооператором. Он будет им. Михаил Дмитриев — вы запомнили это имя?

МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ

По дороге в Калаи-Хумб с нами ничего не произошло, если не считать двух обвалов, одного камня, рухнувшего сзади в двадцати метрах, лопнувшей камеры и нескольких мгновений, когда мне казалось, что мы сейчас будем купаться в Пяндже вместе с машиной.

Но из всех этих испытаний Витя Зеленцов выходил с честью. Он оказался первоклассным шофером, мудрым и осмотрительным. На крутых виражах он никогда не делал больше семидесяти километров в час и никогда не обгонял машину, если не был абсолютно уверен, что наш «газик», может быть, не сорвется в Пяндж.

Многие памирские водители знают Витю и относятся к нему с большим уважением. Передо мной одна из многих фотокарточек, которые сделал в дороге Миша. Многотонный снежный завал закрыл дорогу, и только Витя решился через него проскочить. «Газик» врезался в снег, подмял его и выскочил на дорогу. Мало того, Витя возвратился по проторенным следам и протащил через завал груженый самосвал, водитель которого, молодой таджик, крепко пожал наши руки. Я заслужил это рукопожатие, так как именно мое предупреждение: «Смотри, как бы чего не вышло!» — вдохновило Витю на этот трудовой подвиг.

Витя — на редкость хладнокровный и невозмутимый человек. Лишь один раз я видел его чуть возбужденным — во время охоты на дикого кабана, о которой я расскажу потом. Даже когда по дороге лопнула камера и обнаружилось, что запасной баллон никуда не годится, Витя обошелся без положенных в данной ситуации энергичных выражений. Два часа мы мокли под дождем, и за это время Витя ни разу не повысил голоса. Ни разу он не чертыхнулся и когда мы намертво застряли на втором снежном завале. Между прочим, я с удовольствием вспоминаю этот случай, ибо благодаря мне Витя сумел вырвать машину из снежного плена. Я вышел из кабины, и облегченный «газик» выбрался на дорогу.

Подлинным виртуозом показал себя Витя, пробиваясь через отары овец и стада коров. Если они шли навстречу, то в быстрейшем расставании были заинтересованы обе стороны. Но когда машина догоняла животных, передвигавшихся по дороге со скоростью два километра в час, начинался спектакль. Овцы преспокойно шли вперед, думая о машине не больше, чем о проблеме марсианских каналов. Пастух, в жизнь которого подобные встречи вносили приятное разнообразие, шел рядом с машиной и беседовал со мной о международном положении. Наконец Витя, на которого всякое снижение скорости действовало удручающе, включал сирену и вклинивался в дружные овечьи ряды.

Почувствовав на своих шкурах холодок бампера, овцы с сожалением отходили в сторону.

Хуже было с коровами. Старые, умудренные жизнью коровы уступали дорогу без борьбы. Они отходили и презрительно косили на машину черным глазом. Но юные коровенки вели себя по-иному. Они долго, по целому километру неслись впереди машины, не давая Вите ни малейшего шанса. Но и в этой сложной ситуации, способной взбесить самого хладнокровного водителя, Витя находил лазейку и оставлял коровенок с носом.

По десять — двенадцать часов в сутки наш «газик» носился по дороге, подпрыгивая, ныряя и вибрируя каждой деталью. Но когда мы приезжали на место и без сил валились в постели, Вити с нами не было. Еще долго он оставался один на один со своим «козликом», чистил его, простукивал и прослушивал, гладил уставшие за день колеса и даже, наверное, целовал машину на прощанье, как казак любимую лошадь. Но это уже только мое предположение.

Между прочим, прошло то время, когда в армию шли просто служить. Это когда-то солдат мог принести с собой в «гражданку» лишь знание устава и умение застелить свою койку. Прошло то время, уважаемые товарищи. Нынче в армию идут учиться, ибо армия — самая крупная в стране школа производственного обучения. Армия нынче на колесах, а это значит, что солдат принесет в «гражданку» удостоверение тракториста, слесаря-ремонтника, связиста, радиста и шофера. И какого шофера! Да я уверен, что за Витю Зеленцова будут драться на рапирах директора всех барнаульских автобаз! Потому что Витя — король водителей, а усадили его на трон и короновали здесь, на Памире. И если его величество не привезет в родной Барнаул орден Золотого Руна, то удостоверение шофера первого класса наверняка. Хотите пари? Ставлю десять против одного.

На памирских дорогах я взял десятка два интервью. Среди лиц, оказавших мне эту честь, были два чабана, один бульдозерист, восемь школьников от первого до пятого класса, старушка с раздавленной курицей, меланхоличный завмаг и секретарь райкома партии. Я узнал, что животноводство на Памире на подъеме, что бульдозерист Али назвал сына Али в честь деда Али, что самое трудное на свете — это арифметика, что за курицу, раздавленную не нами, должны платить мы, поскольку все шоферы одним лыком шиты, что с куревом бывают перебои и что я еду по той дороге, по которой в прошлом году проезжали Ганзелка и Зикмунд. Последнюю подробность мне сообщали почти все встречные, и я так к этому привык, что, желая доставить удовольствие очередному собеседнику, невинным голосом спрашивал:

— А не проезжали случайно по этой дороге известные чехословацкие путешественники… как же их фамилии?..

И собеседник, подождав, когда я бессильно умолкну, с гордой торжественностью говорил:

— Проезжали, товарищ, а как же, товарищ. Запиши, товарищ, их фамилии: Ганзелка и Зикмунд.

И прощался, чрезвычайно довольный.

Пока я размышлял на эту тему, мы проехали мимо колхозной бензоколонки и стоявшего рядом с ней «газика» — весьма, кстати, популярной на Памире машины, на которой ездят и председатели колхозов, и секретари обкома. Что-то в этой машине меня поразило — это уже из области подсознания. Я попросил Витю вернуться обратно. Высокий загорелый парень заливал в бак бензин. Машина как машина, копия нашей. И все-таки в ней было что-то такое неуловимо знакомое. Ба! Конечно, номер! МОК!

— Давно из Москвы? — окликнул я парня. Он мгновенно обернулся.

— Три месяца! — радостно завопил он. — А ты?

— Десять дней! — не менее радостно завопил я. — Привет, земляк!

С минуту мы лупили друг друга по плечам.

— Ну, как там Москва? — гремел парень. — Сокольники на месте? А Третьяковка? А Серебряный бор?

— На месте, на месте, — успокоил я. — И Лужники тоже.

— Лужники! — застонал парень. — Хочу в Лужники! На футбол желаю! В кафе-мороженое!

Парень успокоился только тогда, когда я клятвенно пообещал поклониться всем названным им местам. Он шофер Московской экспедиционной базы Академии наук, и зовут его Борис Гайдис. Сейчас он обслуживает сейсмические станции Памира, который он, между прочим, полюбил «почти как Москву». Борис просил передать привет его сестре Нине и на прощанье рекомендовал навестить чету сейсмологов в кишлаке Хостав.

До Хостава было километров шестьдесят такой дороги, по сравнению с которой уже пройденный путь казался легкой разминкой. При малейшей попытке заговорить наши челюсти оглушительно лязгали, норовя прищемить языки. Машина прыгала по камням, как кузнечик. Несколько раз я бодал головой ветровое стекло и чуть не прошиб теменем верх.

Но наши муки были не напрасны. Для того чтобы познакомиться с Женей и Славой Гарнец, не жалко было бы потрястись и в пять раз больше. Короли, наносящие визиты своим коллегам по профессии, полопались бы от зависти, если бы увидели, как нас встретили супруги Гарнец.

Я сейчас расскажу вам об этой встрече. Сначала нас отвели в подготовленную для высоких гостей резиденцию, пол которой был устлан драгоценными мехами. Мы приняли ванну, переоделись и уселись за роскошно сервированный стол. Играла музыка, юная Саломея танцевала причудливый танец, произносились приветственные речи…

Так вот, не ухмыляйтесь — здесь все истинная правда. Чистенькая, аккуратная кибитка была дворцом для нас, блудных автобродяг. На пороге кибитки лежала шкура медведя — уверяю вас, для ее бывшего обладателя она была достаточно драгоценна. Мы умылись студеной ключевой водой и уселись за стол, на который Женя выложила все, чем была богата и рада семья Гарнец. Быть может, свадебный стол Рокфеллера выглядел более пышно, но черта с два пресыщенные миллионеры ели с таким аппетитом, как мы! Мы распили заветную бутылку «Старки», и перед нами плясало самое очаровательное, самое курносое и симпатичное существо на свете — Оксана Гарнец, памирский цветочек, которому на днях исполнилось год и два месяца.

Женя и Слава открыли нам великую тайну. Оказывается, сейсмология — интереснейшая из наук, и они, Женя и Слава, занимаются самым прекрасным делом, которое только могло выпасть на долю смертных.

Они показали нам сейсмостанцию — белый фургон с уникальным оборудованием. Слава объяснил, что сейсмолог — своего рода психиатр, он изучает Землю, когда у нее начинаются пляски святого Витта. Я и не подозревал, что наша старая, мудрая Земля все двадцать четыре часа в сутки трясется и бурлит, как густая похлебка. Каждые три часа Слава и Женя прощупывают земной пульс, снимают показания и изучают проявленные пленки. И иногда озабоченно качают головами: это значит, что сейчас где-то очень тревожно. Землетрясение на Памире не редкость. Всего лишь за месяц до моего приезда Гарнецы поставили Земле за поведение пять баллов. А это плохая оценка: чем Земля хуже себя ведет, тем больше баллов ей выставляют.

Раза два в месяц в кишлак приезжает Борис Гайдис. Он привозит продукты, пленки, свежие памирские новости, забирает сейсмограммы и отвозит на центральную станцию. Ежемесячная норма Бориса — тысяча километров памирских дорог, и поэтому в кругу своих друзей он настроен лирически. Он рассказывает им о Лужниках и Сокольниках, о сестре Нине и о товарищах из автобазы Академии наук. Запив свой рассказ десятью пиалами чаю, Борис вздыхает, садится в «газик» и мчится к другим сейсмологам, которые ждут его, как астроном любимую комету, как дети в пионерлагере — родительский день. Ибо Борис Гайдис — самый популярный человек у сейсмологов Памира.

Проводив Бориса и уточнив свои взаимоотношения с Землей, Женя и Слава утверждают повестку дня. Сегодня предстоит много работы, и ее нужно успеть завершить. Нужно проведать учителя, помочь по арифметике детям соседа, заготовить топливо, почитать — хотя бы сто страниц книги, повторить английский, убить куропатку, поспорить о том, куда поступать — на геолого-почвенный или физико-технический, ответить на все вопросы Оксаны, написать письма домой и послушать радио. Кроме того, необходимо в час заката полюбоваться несравненным памирским пейзажем, чтобы навеки сфотографировать в своей памяти фантастические очертания горных хребтов, водную феерию темпераментного Пянджа…

Мы заехали в гости на минутку, а прожили в Хоставе целые сутки. Мы допоздна говорили о землетрясениях, радиопередачах, детях, стихах, гастрите и охоте, на которую, кстати, мы отправились ранним утром и о которой я расскажу отдельно. Мы обменялись адресами и обещали друг другу писать. На прощанье Миша нас сфотографировал, и эта карточка сейчас передо мной.

Я знал и видел романтиков, которые с горящими глазами ехали на экзотические окраины. Они пели «Бригантину» и смотрели вдаль голубыми глазами. Им снились облака, шалаши и любовь. Не все они представляли себе, что облака — это ливни, шалаш — это насморк, а любовь — это дети.

И среди романтиков начался естественный отбор. Жизнь есть жизнь, и не будем их судить, ведь не из всех людей поэт рекомендовал делать гвозди.

Привет вам, Женя, Слава и Оксана Гарнец!

ОХОТА НА ПАМИРЕ

Охота на Памире, как и во всяком другом месте, начинается с рассказов об охоте. Ибо охотничьи рассказы — важная, едва ли не самая главная составная часть охоты.

Мы — это мои попутчики в путешествии по Памиру Миша Дмитриев и Витя Зеленцов, сейсмолог Слава Гарнец и я — допоздна вспоминали свои охотничьи приключения. Крохотный кишлак Хостав, прилепившийся к подножию трехтысячника, мирно спал, а мы глотали чашку за чашкой горячего зеленого чая и никак не могли улечься. Сейсмолог Женя, юная жена сейсмолога Славы, проводила воспитательную работу среди будущего сейсмолога Оксаны, которая выделывала всякие акробатические трюки в своей колыбельке. Мотоциклетная фара, вытягивая соки из нескольких батареек, освещала увешанную оружием стену кибитки.

Больше всех владел разговором Слава, бывалый охотник, имевший на своем лицевом счету гигантского кабана весом в триста килограммов, дюжину куниц, нескольких лис, выдру и даже медведя, в которого Слава чуть-чуть не попал. Миша с жаром рассказывал про двух архаров — горных козлов, сраженных его меткими пулями. Витя излагал историю с волком, на биографии которого он поставил точку, а я старался больше молчать, так как мои охотничьи трофеи ограничивались галкой, контуженной в детстве из рогатки. Кроме того, меня сильно смущал предстоящий подъем в четыре часа утра. Как я ни старался отогнать эту мысль, она нахально возвращалась и с ухмылкой напоминала, что в самое заветное для сна время меня выдернут из спального мешка, как морковку.

Не буду вам рассказывать, как это произошло. У меня до сих пор кровь стынет в жилах, когда я вспоминаю эту сцену. Скажу только, что в четыре утра моросил мерзкий дождик, и отвратительный ветеришко задувал холодные капли за шиворот. Я быстро отсырел, как полено, и тихо проклял ту минуту, когда мне пришла в голову дурацкая мысль поохотиться в горах.

Однако отступать было некуда, и наш отряд двинулся в поход. Как объяснил старожил Слава, в трех километрах от кишлака, в горах, находится крупное месторождение кабанов с небольшой примесью медведей. По дороге Слава дал нам последние инструкции. Кабана нужно бить наповал, иначе раненый зверюга, рассвирепев, понесется в атаку, как танк, со страшной скоростью. В этом случае его следует подпустить на десять шагов, а потом ловко отпрыгнуть в сторону. Кабан по инерции промчится вперед, а вы должны в это время, если успеете, вскарабкаться на высокий камень, где будете в полной безопасности. Я выслушал эти наставления с огромным вниманием и даже вызубрил их наизусть. Затем Слава рассказал, как опускать вниз добытого кабана, но эта часть его доклада показалась мне менее интересной, лишенной практического значения. О медведе же Слава лаконично заметил, что его следует стрелять наверняка либо вообще оставить в покое: тогда медведь не тронет. Я тут же про себя решил оставить в живых всех встречных медведей, и, как вы убедитесь, мое слово не разошлось с делом.

Три километра по дороге мы отшагали быстро, и Слава начал разыскивать тропу, ведущую в горы. Днем, когда тропа была не нужна, она буквально вязла в глазах, но сейчас, в темноте, словно провалилась сквозь землю.

— Вообще-то подъем пустяковый, тысячи две метров, — успокоил Слава. — Полезем так.

Если вы никогда не карабкались ночью на почти отвесную гигантскую гору, когда скользкие от дождя камни, на которые вы доверчиво ступаете, рвутся из-под ног, заставляя вас с воплем хвататься за спасительный чахлый кустик, — вы меня не поймете. Первая сотня метров едва ли не вышибла из меня дух; вторую сотню я преодолел, посылая на каждом шагу приветственные телеграммы родным и знакомым; затем я рухнул на широкий камень и дал интервью представителям печати. Я заявил, что этот камень кажется мне удивительно симпатичным и я хочу именно на нем провести последние минуты своей жизни. Слава хладнокровно сообщил Мише и Вите, которые уже вскарабкались под самую тучу, что по техническим причинам назначается привал, и ободряюще заметил, что до небольшого плато, на котором мы будем отдыхать, осталась сущая чепуха — метров пятьсот. Полкилометра скользкой горы — это для меня, который раздувался от гордости, поднимаясь на пятый этаж!

Тем не менее на плато я поднялся и считаю именно это, а не книжки, выпущенные по недосмотру издательств, своим наибольшим жизненным успехом. Я думал об этом, распластавшись на земляном полу крохотной охотничьей кибитки. Мои товарищи тоже занимались небесполезным делом: Слава и Витя разводили в кибитке костер, а Миша разыскивал в бинокль кабанов и медведей на укутанных молочной пеленой склонах гор.

Затрещал костер. Мы быстро просушили мокрую одежду, с волчьим аппетитом опустошили две банки мясных консервов и выпили термос чаю. Стало веселее. Слава вновь рассказал историю о том, как он всадил жакан в кабана, Миша напомнил про двух архаров, а Витя тут же добавил, что своего волка он уложил с первого выстрела.

— Кабана нужно скатывать с горы вниз! — напомнил Слава. — Как куль с картошкой.

— Архаров я уношу на плечах, — вставил Миша.

— А я с волка снимаю шкуру — и в рюкзак! — проинформировал Витя.

Я не помнил, что сделал со своей галкой, и поэтому ограничился глубокомысленными кивками, свидетельствовавшими о том, что скатывать вниз кабана, таскать на плечах архаров и сдирать шкуры с волков — занятие, которое мне лично неплохо знакомо и даже малость наскучило.

— Дождь кончился! — радостно возвестил Миша.

Минут двадцать, передавая друг другу бинокль, мы осматривали окрестности. Горы словно вымерли — ничего…

— Прозевали рассвет, — сокрушался Миша.

— Дело бесполезное, — хмуро заметил Витя.

— А Маркович? — возразил Слава. — Мы-то еще поохотимся, а ему каково ехать в Москву с пустыми руками? Пошли-ка на ту гору, ей-богу, выгоним кабана из пещеры!

Тщетно я суетился вокруг него и взволнованно доказывал, что я не эгоист, что только ради меня незачем лезть на эту километровую вершину, — Слава был неумолим.

— Вы наш гость, — твердо сказал он. — Хороши мы будем, если не покажем вам настоящей охоты!

Чертыхаясь про себя, я уныло поблагодарил его за внимание. Наш путь лежал через ущелье, по которому, громыхая, несся стремительный поток вспененной воды. Между прочим, весьма величественное зрелище. В двух-трех километрах вверху таяли снега, и рожденный ими поток стремился в пограничный Пяндж с такой скоростью, словно ужасно боялся опоздать. По камням мы перебрались через поток, разыскали тропу и начали подъем. На склонах расцветал дикий урюк, яркими точками краснели маки, но мне было не до них. Ежедневная пачка сигарет, лифты и эскалаторы Москвы не самые прогрессивные элементы тренировки для охотников-альпинистов.

И в этой довольно-таки мрачной ситуации произошло событие, воспоминание о котором долгие годы будет греть мою душу.

Вверху, метрах в двадцати от нас, высилась глыба величиной с двухэтажный дом. Витя сделал из нее наблюдательный пункт.

— Хоть бы одну паршивую куропатку увидеть! — возмущался он. — Что у них, выходной сегодня?

И тут из-под глыбы рванулась огромная грязно-серая туша.

— Кабан! — заорал я не своим голосом. — Кабан!

Да, кабана первым заметил я и горжусь этим открыто, с высоко поднятой головой. Вы легко можете проверить этот факт, лично спросив очевидцев. Поезжайте на Памир, в кишлак Хостав, и Слава Гарнец покажет вам то место, где я первым заметил кабана. Правда, потом, после охоты, Витя пытался было промямлить, что он увидел кабана одновременно со мной, но его подняли на смех — настолько всем было очевидно, что личность кабана первым установил я.

Честно выполнив свой долг, я заслужил право на отдых. Тем более что у нас с Витей было одно ружье на двоих, и в момент, когда я первым заметил кабана — я не устану повторять это всю жизнь, — оно находилось в Витиных руках. Я стоял и следил, как и другие вносят лепту в общее дело. Пока Витя богохульствовал по поводу своей осечки, а Слава поправлял очки, Миша выстрелил и — промахнулся. Зверь унесся, как вихрь, — видимо, какое-то шестое чувство подсказывало кабану, что следующий выстрел должен произвести я. С неистовым гиканьем мои друзья понеслись в погоню. Я и не пытался следовать за ними, поскольку сил у меня оставалось ровно столько, чтобы спуститься с горы, а не наоборот. Я стоял и ждал, кто появится первым — кабан или его преследователи. Я понимал, что если первым будет кабан, то моя командировка может закончиться на неделю раньше срока, ибо двадцатипудовому зверюге с его клыками я мог противопоставить только Славины инструкции, фотоаппарат и высшее образование. К счастью, все обошлось лучшим образом. Один за другим, взмыленные, подошли мои друзья. В их глазах пылал неукротимый охотничий азарт. Была принята резолюция: я отправляюсь вниз, чтобы следовать вдоль ущелья к дороге, остальные — искать сбежавшего кабана.

Мы расстались, и я тихонько побрел вниз, размышляя о всякой всячине. Но вскоре мои размышления сосредоточились на одном пункте: в том же направлении, именно вниз, вели следы кабана. С легким беспокойством я спустился к ущелью и начал, прыгая с камня на камень, пробираться к дороге.

И тут я увидел его второй раз. Метрах в пятидесяти выше ущелья в глубине пещеры темнела знакомая грязно-серая туша. Соблюдая максимум достоинства, я проследовал мимо. Быть может, кое-кто из вас на моем месте нанес бы кабану визит вежливости и покалякал на местные темы, но я не так воспитан, чтобы заходить в чужой дом без приглашения. Кроме того, я догадывался, что кабан устал от всей этой кутерьмы, и поэтому старался ступать бесшумно, не шаркая подошвами. Мы расстались, довольные друг другом.

Час спустя я вышел на дорогу, где в условленном месте встретился со своими коллегами. Мы молча двинулись домой, переживая свою неудачу.

— Вон там, — Слава не выдержал и указал на высоченную гору, — я убил своего кабана. Я свалил его вниз, как мешок картошки.

— А я, — оживился Миша, — своих архаров перетаскивал на плечах.

— Шкура моего волка едва влезла в большой рюкзак! — важно сообщил Витя.

Хороша охота на Памире!

БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ

Рассказы

БЕНГАЛЬСКИЕ ОГНИ

К двери книжного магазина одновременно подошли два молодых человека. Один из них вежливо посторонился, пропуская другого вперед, тот в свою очередь сделал широкий жест: проходите, мол, вы первым. Пока они обменивались любезностями, дверь захлопнулась, и молодые люди ошеломленно уставились на табличку: «Закрыто на обед».

Жертвы хорошего тона взглянули друг на друга и рассмеялись.

— Чрезмерная вежливость вредна, как и всякое излишество, — нравоучительно изрек один из пострадавших. — Что же, однако, целый час делать? Я ведь специально сюда пришел!

— И я тоже, — ответил другой. — Но этот час нужно как-то прожить. Посидим в скверике? Будем знакомы: Борис.

— Георгий. Посидим, пожалуй.

— Говорят, «Утраченные иллюзии» в магазин привезли, — сказал Борис, усаживаясь на скамье.

— Этот слух и привел меня сюда. Вы любите Бальзака, Борис?

Борис неожиданно смутился, потом на мгновение задумался и хитро взглянул на собеседника.

— Конечно. Отец, как говорят, современного реализма! Жаль только, что он искал спасения в клерикализме и абсолютизме. Но какая блестящая идея — представить общество в виде живого организма! Перенесение им в литературу методов Сент-Илера и Кювье делает его произведения необыкновенно последовательными, не правда ли?

— Вы, простите, не литературовед? — воскликнул Георгий, пораженный этим фейерверком ученых фраз.

Борис, видимо, ждал этого вопроса и улыбнулся:

— Нет, инженер-конструктор.

— Очень рад, Борис, что вы любите и так хорошо знаете Бальзака, он и мой любимый писатель. Интересно, какой из его романов производит на вас наибольшее впечатление?

— Трудно сказать. Дело в том, что я не читал ни одного…

— ??!!

На лице Георгия было написано такое искреннее недоумение, что Борис не выдержал и расхохотался:

— Вижу, без объяснений не обойтись. Что ж, время, к счастью, вернее, к сожалению, у нас есть. Согласны запастись терпением?

Георгий кивнул.

— Я вам сказал правду, — начал Борис, — Бальзака я действительно ничего не читал, за исключением двух-трех новелл. И вообще очень мало читал… вплоть до последнего времени. В институте все свободное время проводил в лабораториях, а по окончании втянулся в работу завода, с другом станок задумали конструировать — не до беллетристики.

Началось это осенью прошлого года. Зашел я в заводскую библиотеку посмотреть технические новинки, и за книжной стойкой вместо старой ворчуньи Марии Антоновны увидел существо абсолютно неожиданное. Вы помните картину Риберы «Святая Инесса»? Так представьте себе эту святую красавицу в библиотечном халате, с огромным узлом каштановых волос, с грустным взором наивных черных глаз — и вы поймете, почему язык у меня стал тяжелым, как жернов.

Молча уставиться с открытым ртом на незнакомую девушку — довольно верный способ стать в ее глазах неисправимым ослом, и я заговорил. Узнал, что Мария Антоновна ушла на пенсию, а она приехала к нам на работу по окончании библиотечного института. В библиотеке никого не было, и я, нимало не беспокоясь о бешенстве тщетно ожидающего меня Николая, моего соратника, прилип к книжной стойке на полтора часа.

Зинаида — так звали «святую Инессу» — работает всего два дня, очень скучает по маме и больше всего боится того, что на заводе не найдется настоящих ценителей художественной литературы. А она любит книги самозабвенно, рассчитывает проводить диспуты, устраивать встречи с писателями.

Начать знакомство с признания своей невежественности было немыслимо. И я, не думая о последствиях, спустил с привязи свое воображение. Я успокоил Зинаиду тем, что я большой любитель книги, без которой мое существование стало бы постылым. Я сказал, что глотаю книги, как пилюли, что чтение книг заменяет мне театры, кино, земную пищу и — это было сказано небрежно, но многозначительно — знакомства. Я вдохновенно лгал до тех пор, пока Зинаида не раскрыла мой формуляр и не обнаружила, что он был девственно чист. Ей было дано объяснение: у друга (и это было единственной правдой, сказанной мною в тот вечер) большая библиотека.

Затем она с жаром заговорила о писателях, и я, обливаясь холодным потом, усиленно поддакивал. Когда она спросила, каково мое мнение о книге Дидро, которую она особенно любит, «Племянник Рамо», я решил, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать отсутствие мыслей. Об этой книге я слышал первый раз в жизни, но о Дидро кое-что знал из курса диамата. Я дал удивительно невежественный анализ философских взглядов Дидро, и Зинаида сказала, что у меня очень оригинальная, своеобразная трактовка идеи «Племянника Рамо» и что она рада познакомиться с интересным и начитанным собеседником.

В этот вечер чертежи нашего станка спокойно дремали в шкафу, а мы с Николаем ходили по комнате и искали выхода из безвыходного, казалось бы, положения.

«Пришел, увидел, налгал, — отчитывал меня Николай, — кто тянул тебя за язык? Как будешь ей смотреть в глаза, когда она выяснит, что ты начитан не больше, чем эта чертежная доска? Учти, я не Сирано де Бержерак и сочинять за тебя ответы не буду. Делай что хочешь. Начинай повышать свой уровень с „Мойдодыра“.

Я проклинал себя за безвозвратно потерянное время, бичевал и клеймил себя с самокритичностью, которой позавидовала бы Мария Магдалина. Я вспоминал свою Инессу и рычал от ненависти к собственной глупости.

Выход нашел Николай, мой верный друг.

«Эврика! За три-четыре дня ты можешь изучить мировую литературу, как таблицу умножения», — бодро сказал он, прекратив рыться в книжном шкафу.

Я посмотрел на него так, как будто он, а не я начинает сходить с ума.

«Говорю вполне серьезно. Ты можешь на несколько дней отказаться от свиданий с Инессой? Это в твоих же интересах. Возьми эту книжку, вызубри ее наизусть — и ты будешь высокообразованным дилетантом. Знать литературу ты, конечно, не будешь, но болтать о ней сможешь, как сорока. Благо память у тебя, в отличие от здравого смысла, имеется».

И он протянул мне «Очерки по истории западноевропейской литературы».

В трех сутках семьдесят два часа. Из них около шестидесяти часов я читал. Читал — не то слово. Я впитывал в себя биографии, образы, характеристики — вроде той, которой вас ошеломил, — как огурец воду. Николай меня проэкзаменовал и заключил, что своими познаниями я могу ввергнуть в отчаяние профессора филологии.

С Зинаидой я встречался много раз и в библиотеке, и вне ее. В разговорах со мной она усвоила немного покровительственный тон жрицы храма литературы. А я до поры до времени старался больше слушать, чем говорить, пока не почувствовал, что «Очерки» въелись в мою память, как накипь в котел.

«В наш век, век узкой специализации, — говорила Зинаида, ободренная моими поддакиваниями, — у человека едва хватает времени, чтобы изучить одну свою профессию. И вы, Борис, будучи влюблены в свои станки, разве можете знать литературу так, как знают ее квалифицированные библиотекари? Пусть вас только это не обижает. Ну, я допускаю, что вы читали Диккенса, Стендаля, Золя, но что вы можете сказать, например, о… Метерлинке? Да и знаете ли вы о нем что-нибудь?»

Она торжествующе взглянула на меня, скромно потупившего очи. Память моя сработала, как автомат, в который опустили монету.

«Метерлинк? Немного знаю. Не могу, правда, сказать, чтобы он был моим любимым драматургом. Символист до мозга костей. Его вера в возможность проникновения в тайны вечной, абсолютной жизни, сосуществующей рядом с обыкновенной жизнью, кажется мне мистикой. Возьмите хотя бы его „Вторжение смерти“ или „Синюю птицу“. Сплошная символика! Уж не он ли вдохновил последующих декадентов на создание туманных образов? Я вполне согласен с Луначарским, который отметил эту сторону творчества Метерлинка».

Зинаида была потрясена.

«Когда вы успели так изучить его творчество?» — воскликнула она.

Я с величественной простотой пожал плечами и заговорил о ней самой, намекнув на глубокую симпатию, которую она мне внушает.

На мое не очень тщательно завуалированное признание Зинаида ответила легкой, нетерпеливой улыбкой. Ей очень хотелось выяснить, в действительности ли я являюсь читателем-феноменом.

«А как вы относитесь к Лессингу? — коварно спросила она. — Любите ли вы его произведения?»

Автомат щелкнул мгновенно: о Лессинге я читал восемь раз и в биографии его разбирался не хуже, чем художник в палитре.

«Кажется, Лессинг, — заговорил я с невозмутимым апломбом, — это единственный, не считая Буало, великий критик, который был и крупным поэтом. Вы, конечно, помните (!), что сказал о нем Гёте: „По сравнению с ним мы все еще варвары“. Его „Лаокоон“ — ведь это шедевр! А „Эмилия Галотти“? „Натан Мудрый“? Сколько наслаждения получаешь от чтения этих произведений! Меня просто поражает стремление Лессинга в этих драмах к художественной правде, к мотивировке действий, к правдивому изображению характеров. Вы помните его аллегорическую притчу о трех кольцах в „Натане Мудром“?»

Я с удовлетворением уловил исполненный безмерного уважения взор Зинаиды и продолжал сыпать трескучими фразами.

Я чувствовал себя первостатейным подлецом. Интересно, как относятся к своей совести начинающие фальшивомонетчики? Но мне и в эту, и в последующие встречи доставляло непростительное удовольствие видеть, как чуть-чуть колеблется уверенность Зинаиды в том, что квалифицированный библиотекарь — а она не без основания себя таковым считала — знает литературу лучше остальных смертных.

Но чем ближе мы становились, тем больше меня угнетало сознание того, что мои книжные познания — бенгальские огни. Простит ли мне Зинаида это надувательство? Беспокоило меня и то, что в последнее время она стала какой-то замкнутой. Может быть, легкая зависть?

А вскоре наступила развязка. Однажды я пришел в библиотеку, преисполненный мужественной решимости объясниться и разоблачить себя до конца. Выписывая восьмерки от волнения, я переступил порог и за книжной стойкой увидел незнакомую девицу. На мой недоуменный вопрос девица ответила, что Зинаида уехала, а куда, она не знает.

Дома меня ждало письмо: «Мне представилась возможность перейти на другую работу. Прощаюсь заочно, иначе поступить не могла. Я долго надеялась, что ты прекратишь эту мистификацию, но, увы, не дождалась. Оставляю тебе свой экземпляр твоей любимой книги, я теперь на нее не могу равнодушно смотреть. Зинаида».

Я вскрыл пакет. В нем лежали «Очерки по истории западноевропейской литературы».

Когда я обрел способность двигаться, то отнес Николаю оба экземпляра «Очерков». Я выразил надежду, что Николай найдет им такое место, где они никогда не попадутся мне на глаза. Николай обещал.

— Теперь вас не должно удивлять, — заключил Борис свой рассказ, — почему я, не прочитав ни одного романа Бальзака, имею о нем весьма квалифицированное суждение. Но с тех пор я стараюсь восполнять пробел в своих знаниях более основательным путем. Однако, — спохватился он, взглянув на часы, — мы должны спешить, магазин скоро откроется.

БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ

Николай — мой большой и хороший друг. Он очень много для меня сделал. Начну с того, что он отговорил меня писать лирические стихи. Николай выудил меня из реки в тот момент, когда я уже подводил последние итоги своего жизненного пути. Николай научил меня стирать носки, жить на стипендию и болеть только за команду «Динамо». Трудно перечислить все то, что сделал для меня Николай за десять лет нашей ничем не омраченной дружбы.

Но у моего друга есть один непоправимый недостаток: он женат. Не подумайте, что я против брака, детей и прочих прелестей. Упаси бог! Я был только против того, что Николай женился на Тане, на той самой Тане, которая за пять лет совместной учебы в институте так часто приводила меня в неистовство. Она установила для Николая военную дисциплину, без ее увольнительной мой друг не мог выйти за пределы общежития. На футбол мы могли пойти только вместе с ней. Если вы спросите, крепкие ли у меня нервы, то я отвечу, что сидел рядом с Таней на футболе девяносто минут и не сошел с ума. Николай до сих пор убежден, что моя нервная система может вызвать зависть у робота в заводской лаборатории.

На четвертом курсе Таня сказала Николаю, что принимает его предложение (клянусь, что Николай никакого предложения не делал!), и вышла за него замуж.

С этого началось. Первым делом муж был поставлен в известность, что один мой вид вызывает у нее пляску святого Витта, а каждое свидание Николая со мной отнимает у нее пять лет жизни. Я с энтузиазмом занялся арифметическими выкладками и решил, что десяток прогулок — и Николай вновь будет холост. Увы! С тех пор мы с Николаем встречались добрых тысячу раз, но у Тани за эти годы я не припомню даже легкого насморка.

Для характеристики Тани следует добавить, что она красива, неглупа и выданный в торжественной обстановке диплом инженера-технолога считала недоразумением. О работе она и слышать не хотела. Цель своей жизни она видела в том, чтобы правильно воспитать своего сына Коку, четырехлетнего дьяволенка, которого никогда не покидала неутолимая жажда разрушения. Кока целый день бродил по квартире, разыскивая хрупкие, заранее им приговоренные к уничтожению предметы. У него был непостижимый нюх на чернила. День, когда он мог опорожнить чернильницу на что-нибудь из одежды (желательно новой и светлой), был для него праздником. Кока не был лишен чувства юмора. Однажды он выпросил на минутку у одного доверчивого гостя часы и побежал на кухню пропускать их через мясорубку. Гость долго вопил что-то насчет того, что часы ему дороги как память и он никогда не простит себе, что зашел в этот дом.

В отношении своего семейного очага Николай проводил позорную политику уступок и безоговорочных капитуляций. Лишь одного Таня так и не смогла добиться: охлаждения ко мне. Наши прогулки, правда, были запрещены раз и навсегда, и нам приходилось беседовать дома под ее леденящим взглядом.

Но вскоре все изменилось. Дело в том, что мы с Николаем решили конструировать станок. Пока мы работали у него дома, все шло более или менее гладко. Но когда Кока добрался до наших чертежей и сделал из них несколько сот не имеющих самостоятельного значения обрывков, пришлось перебазироваться на мою квартиру.

Это вывело Таню из себя, и весь неизрасходованный на работе запас своей изобретательности она направила на то, чтобы меня женить. Этим она хотела убить двух зайцев: во-первых, пробить кровавую брешь в рядах холостяков, позорящих род людской своим существованием; во-вторых, отдать меня в руки такому палачу в юбке, который быстро вышибет из моей памяти дорогу к Николаю.

Когда Николай соболезнующе рассказал мне об этом плане, я содрогнулся. Мысль о том, что Таня выберет мне супругу по своему вкусу, была ужасна. Я уже не говорю о том, что твердо решил до тридцати лет беззаветно сражаться за свою свободу.

И вот однажды вечером, когда мы с Николаем спокойно работали, дверь неожиданно распахнулась, в комнату с диким визгом влетел соседский пудель и за ним Кока с палкой в руках. Далее чинно шествовали Таня и… высокая незнакомая девица с ястребиным носом, похожая на рыбью кость. Признаюсь, у меня внутри все похолодело, словно я целиком проглотил эскимо. Таня представила мне девушку, взяла за руку Николая, сунула Коку под мышку и удалилась.

«Рыбья кость» деловито осмотрела комнату, сделала перед зеркалом несколько гримас, фыркнула при виде незнакомого со шваброй пола и заметила, что я нуждаюсь в уходе. Я решил это понять в буквальном смысле и, сообщив, что дверь захлопывается без помощи ключа, в панике бежал, не разбирая дороги.

Таня сказала, что я неблагодарное чудовище, но спасти меня (то есть женить) она считает своим гражданским долгом и доведет свою миссию до конца.

После этого страшного события у меня созрел контрплан. Я исходил из того, что женщина, предоставленная в течение целого дня самой себе, — это стихийная сила, бороться с которой невозможно. Особенно такая женщина, как Таня. Рано или поздно она доведет меня до загса, в этом не могло быть никаких сомнений. Так почему же вся эта колоссальная энергия должна быть направлена на установку капканов для несчастного холостяка, а не на пользу общества?

Мой план, с восторгом встреченный Николаем, заключался в том, чтобы Таня пошла работать. Тогда у нее не останется времени заботиться о моем спасении, вечера она будет посвящать воспитанию в Коке добродетелей, и мы с Николаем сможем спокойно работать над станком.

Мы подвергли горячей обработке главного механика нашего завода, и он посетил Таню. Потом он нас разыскал и долго осыпал отборными проклятиями. С большим трудом мы узнали от него, что произошло. Оказывается, ничего особенного. Он разъяснил Тане, как необходима заводу ее инженерная мысль. В ответ Таня заявила, что не может лишить свое дорогое, беззащитное дитя материнской заботы. А Кока, лишенный на десять минут материнской заботы, использовал эту передышку исключительно продуктивно. Он разыскал шляпу гостя и при помощи ножниц разделил ее на две совершенно равные части. Главный механик с пеной у рта доказывал нам, что шляпа была новая, велюровая и стоила десять рублей. Мы согласились, что потерять такую шляпу, по-видимому, неприятно.

Что же делать? Николай подписался на журнал «Работница», мы устраивали диспуты и произносили речи.

Все это производило на Таню не большее впечатление, чем на глухого — трели жаворонка.

Тогда мы решили ввести в бой последний резерв: Коку. Здесь следует заметить, что Таня панически боялась чужих детей. Она называла их не иначе как «носители бацилл». Не успеет Кока запустить свои пальцы в волосы «носителя бацилл», как Таня тащит его домой и подвергает такой дезинфекции, словно ее дитя побывало в холерном бараке. Неудивительно, что слово «детсад» в ее устах звучало как «Голгофа».

Итак, вся надежда была на Коку. Я пришел к Тане и сказал, что хочу пройтись с Кокой по бульвару. Таня разрешила, сто раз напомнив, какое сокровище она мне доверяет. Главное — это держать Коку подальше от испорченных, невоспитанных мальчишек, которые могут дурно повлиять на его характер. Эти мальчики учат Коку словам, от которых темнеет в глазах. Так, недавно он сказал почтенному, уважаемому гостю: «Ты, дядя, нализался как пьяная скотина!»

Я вытащил сокровище из-под кровати, заткнул ему рот горстью конфет и повел прямо к детсаду. Я сознавал, что несу большую ответственность за здоровье «испорченных мальчишек», которых Кока встретит на своем пути, но мне уж очень хотелось, чтобы он проникся духом коллективизма.

Через решетчатую ограду Кока наблюдал, как детишки прыгали, визжали, извивались в ящиках с песком и всеми силами сводили воспитательниц с ума. Это ему так понравилось, что он едва не сломал ограду, стремясь возглавить эту компанию. Я заверил его, что если он попадет в детсад, то наверняка будет самым главным в этом клубке маленьких, веселых и здоровых чертенят. Кроме того, если мама пустит его в детсад, я дам ему сломать свой будильник. Когда я привел Коку домой, он уже представлял собой снаряд, до отказа начиненный динамитом.

Благоразумие мне подсказывало, что Тане на глаза попадаться нельзя. Каждое утро Николай с упоением рассказывал о все новых последствиях моей диверсии. Кока поставил ультиматум: или его пустят в детсад, где он уже «выбран атаманом», или квартиру постигнет неслыханное разрушение. В качестве аванса он швырнул в мусоропровод Танину пудру и воскликнул при этом буквально следующее: «Ты, мамка, иди работать, нечего тебе лодыря гонять!»

А когда я через Николая передал Коке, что в случае успеха дам ему сломать еще и бинокль, Кока начал истребительную войну. Таня капитулировала, и через неделю Кока был уже признанным вожаком целой армии проказников.

И все сразу стало на свое место. Главный механик, которому мы купили новую шляпу, снова посетил Таню, и теперь она работает на заводе. Девице с ястребиным носом она сказала, что я ее недостоин.

Коку в детском саду обуздали, и страшная жажда разрушения сменилась у него обычной любознательностью.

А мы с Николаем работаем, курим, спорим, станок скоро будет готов. Будильник и бинокль Кока сломал давно. Но, честное слово, мне их не жаль. Совсем не жаль!

ЗНАМЕНИТЫЙ ЗЕМЛЯК

Самая непринужденная, откровенная и содержательная беседа начинается тогда, когда собираются бывшие однокашники. Здесь ни у кого нет отчества, есть только имена — Мишка, Гришка, Витька, Галка. Здесь нет званий, должностей, заслуг и регалий — все равны, как в бане. Упаси бог кому-нибудь в такой компании зазнаться! Засмеют, ударят по носу морально и прижмут его физически.

Итак, собрались однокашники. С того времени как они в последний раз тряслись на экзаменах, прошло всего несколько лет, и сегодня самой солидной должностью может похвастаться Гришка Федоров — он председатель сельсовета; самым большим чином — Женька Буркин, лейтенант милиции, и самой почетной наградой — хирург Петька Захаркин, награжденный медалью «За спасение утопающих» (он спас во время ледохода корову).

— Ребята, — сказал председатель Гришка, — наша честь поставлена на карту. Жителям нашего населенного пункта вообще и нам в частности нанесена увесистая пощечина. Как работник выборного органа, готов заверить свое заявление государственной печатью.

— Кто же это сделал? — подскочив на стуле, воскликнул милиционер Женька.

— Да, да, кто? — возмущенно загалдели остальные.

— Спокойствие, — поднимая руку, сказал председатель Гришка, — сейчас все будет ясно, как говорит наш коновал Петька, вскрывая больного, словно консервную банку. Я не буду томить высокое собрание. Сегодня утром останавливает меня соседка, бывшая учительница Прасковья Ивановна, и просит прочитать ей письмо от племянника, так как она разбила очки. Помните Костю Ежевикина? Так он приезжает.

— Ну и что? — недоуменно спросил милиционер Женька. — Прикажешь по этому поводу организовать почетный караул?

Завклубом Симка-Серафимка пожала плечами, давая понять, что она разделяет недоумение предыдущего оратора. И лишь хирург Петька более или менее живо реагировал на эту новость.

— Будет любопытно взглянуть на его левую руку, — сказал он, морща лоб. — Помнится, лет пять назад у него был прелестный вывих локтевого сустава с ограничением подвижности… Кстати, Костя окончил свое театральное училище, кто знает?

— Да, да, — обрадовалась Симка-Серафимка, — ведь он артист! Он даже снимался, мне кто-то рассказывал. Вот здорово, нужно будет пригласить его в наш клуб!

— Артист? — с уважением переспросил Женька. — О, смотри ты!

— Погодите, — председатель Гришка — поморщился. — Что за восторги? Можно подумать, что в село Кашурино приезжает на гастроли миланский театр «Ла Скала». Могу вас огорчить: миланцев у нас кто-то по дороге перехватил. Кажется, Париж. А приезжает к нам киноартист Костя Ежевикин, известный по картине… По какой картине? Никто не знает? Плохо. Впрочем, я тоже не знаю. Вроде бы в каком-то фильме Костя играл толпу. Однако вот что пишет наш приятель, эту цитату я запомнил дословно: «…поэтому возникла возможность на недельку приехать. Приеду уже не как студент, тетушка Прасковья, а как артист, известный в широких кинокругах, со своим творческим почерком. Впрочем, я не удивлюсь, если в вашей глухомани о моем творчестве никто и не слыхивал: свиноферма, несмотря на свою полезность, очень далека от искусства. Однако устал от столичной суеты и хочу отдохнуть. Боюсь только, что бывшие однокашники уж очень будут досаждать своей компанией: ведь каждому хочется погреться в лучах чужой славы…»

— Ну и дворняга же! — возмутился милиционер Женька. — Всех облаял! Он всегда был хвастун, но чтобы так…

— Прошу занести в протокол, — обратился председатель Гришка к Симке-Серафимке, — что кинозвезда Константин Сидорович Ежевикин, обладающий творческим почерком, квалифицирован как дворняга. Товарищи, прошу понять, нам оказывают честь. Устав от суеты, к нам приезжает гость, известный в кинокругах. Не как Чаплин или Брижит Бардо, но все-таки известный. Он справедливо обеспокоен тем обстоятельством, что хрюканье поросят в нашей деревенской глуши помешало нам как следует изучить его творчество. Дорогого гостя нужно успокоить. Он должен увидеть, что кашуринцы любят киноискусство и ценят лучших его представителей. Костя приезжает послезавтра, и нам необходимо…

Не успел Костя Ежевикин, выйдя из вагона, удивиться небывалой толпе на полустанке, как у него вырвали чемоданы и в освободившиеся руки сунули огромный букет цветов. Затем на Костю обрушилась десятибалльная волна земляков. Его обнимали, тискали, мяли, жали, давили, что-то кричали в уши и дружески били под ребра, причем все Костины попытки освободиться были тщетны. Наконец, задыхающегося и полуживого, его выдернули из клубка встречающих и довольно бесцеремонно втащили на деревянный помост. Здесь ему помогли стащить с головы намертво продавленную шляпу, переправили со спины на грудь галстук, взяли из рук охапку прутьев, пять минут назад бывших цветами, и потрясенный Костя увидел над толпой огромный транспарант:

Оглушенный и ошеломленный оказанной ему честью, Костя все же быстро сориентировался — сказались профессиональные навыки. Он принял позу народного трибуна и только раскрыл рот, чтобы произнести простое и величественное «спасибо, земляки», как подлетел какой-то шустрый пацан и сунул ему в зубы огромный кусок сотового меда, знаменитого кащуринского меда, который по традиции подносили почетным гостям. Костя поперхнулся, задохнулся, вытаращил глаза, и тут его потрясло громоподобное:

— Знаменитому земляку — урра!

Оторвав от зубов мед, Костя оглянулся. Рядом с ним, не сводя с него влюбленных глаз, стояли старые друзья — Гришка, Петька, Женька и Симка-Серафимка. Полным достоинства кивком Костя поздоровался с ними, подумал немного и сказал:

— Подходите сюда, ребята, поближе. Ну, не стесняйтесь!

— Урра! — дурным голосом вдруг завопил Петька. — Урра Константину Ежевикину!

Костя широко улыбнулся и только успел вновь принять позу трибуна, как его неожиданно дернули за ногу и он, взвизгнув, полетел вниз с помоста. Но упасть ему не дали. Десятки рук мгновенно превратились в живую пружину, и под приветственные клики толпы Костя полетел в воздух. Здесь он быстро сообразил, что это древнее выражение человеческой признательности — весьма сомнительное удовольствие. Так, вероятно, может, чувствовала себя одинокая картофелина, попавшая в центрифугу, где ее болтает во все стороны и избивает обо все стенки. Сначала Костя вежливо просил, потом начал умолять, а когда ему показалось, что с него сползают брюки, — завопил. Его спас Женька, который подхватил Костю за ворот пиджака и, как мешок с отрубями, втащил на помост.

— Ребята, — задыхаясь, начал Костя, — я очень благодарен, я счастлив, но…

— Товарищи! — закричал в микрофон Гришка. — Только что наш знаменитый гость сказал, что он счастлив ступить на родную землю! Урра Ежевикину!

— Не надо! — пискнул Костя, но было поздно. Его снова дернули за ногу, и со сдавленным криком он по летел вниз…

Когда дорогого гостя повели домой, он был совершенно выпотрошен и внешне походил не столько на знаменитую кинозвезду, сколько на захудалое воронье пугало. Обеими руками он цепко держался за свои брюки и как-то странно переступал левой ногой.

— Спасибо, товарищи, спасибо, ребята, — бормотал он, — но у меня не осталось ни одной пуговицы!

— Молодежь! — преданно рявкнул Женька. — Оторвали на сувениры!

— А пола пиджака? — огрызнулся артист. — А манжеты брюк? Их тоже оторвали на сувениры? И подошву от туфли оттяпали — тоже на сувенир? Что это такое?

К дому Костиной тетки Прасковьи Ивановны тянулась стометровая очередь мальчишек и девчонок. Несколько дружинников наводили порядок.

— Это за автографами, — разъяснил Гришка. — Сегодня по графику получает только наше село. А с шести утра придут из соседних деревень, все расписано на неделю вперед.

— Но ведь я, — возмутился Костя, — должен буду давать автографы с утра до ночи!

— Ни в коем случае! — возразила Симка-Серафимка. — Мы будем делать перерывы на твои выступления в клубе.

— Они… тоже запланированы?

— А как же! Два выступления в день, воспоминания и впечатления. Весь сбор — в фонд сооружения твоей статуи на школьном дворе, в твою натуральную величину.

— Статуи? — ошеломленно пробормотал Костя. — Это…

— Ну ладно, пора заняться делом, — озабоченно сказал Женька. — Боюсь, давка начнется. Начинай, Константин Сидорыч, давать автографы, чтобы к ночи кончить.

— А какая разница? — возразил Гришка. — Все равно ему сегодня ночью не спать!

— Почему это? — испугался Костя.

— Народное гулянье, — объяснил Гришка. — В твою честь. В знак признания заслуг. Так что будь готов.

— Но ведь я хочу спать! — обозлился Костя.

— Ничего не поделаешь — популярность! — Гришка кротко улыбнулся и почтительно откланялся.

Несколько дней спустя друзья-однокашники собрались вечерком на квартире у председателя Гришки, который в коротком вступительном слове высоко оценил проделанную работу.

— Пока все идет как по маслу, — резюмировал он. — Ты был, Петька, ответственным за встречу в школе. Как прошло?

— Спектакль был по системе Станиславского! — похвастался Петька. — Эх, не пошел я в режиссеры… Ну ладно. Значит, собрание открыл завуч Павел Никитич. Он начал с того, что выразил радость по поводу встречи с бывшим учеником, а кончил несколько неожиданным, но тепло встреченным собравшимися сравнением Кости с Людмилой Гурченко. Ему, Павлу Никитичу, показалось, что это родственные дарования. Затем слово предоставили Косте. Он сказал: «Товарищи!» — и тут же из зала раздался радостный вопль: «Он нас, простых школьников, назвал своими товарищами! Ур-ра!» Отгремело. Костя продолжил: «Я рад, что снова в этом зале», — и снова вопли из зала: «А мы-то как рады! Это праздник для нас!» Дальше Костя уже не смог сказать ни слова. Как только он раскрывал рот — начиналась овация.

— Неплохо, — скупо похвалил Гришка, — хотя до Станиславского далеко, мало выдумки. Ну а как проходит операция «Любовь с первого взгляда»?

— Точно по плану! — доложила Симка-Серафимка. — Увидев Галку, Костя уже через пять минут засыпал ее изящными комплиментами и выпросил свидание в полночь под дубом. Она пришла, он ей рассказывал про свои встречи с Феллини и Элизабет Тейлор, она восхищалась, а он положил руку ей на плечо. Но в это время из-под земли выскочил пацанчик и потребовал автограф. Костя с досадой расписался на каком-то клочке и увел Галку в сквер. Здесь он уже собирался было поцеловать ей ручку, но поднял глаза и увидел очередь из двух десятков мальчишек с блокнотами в руках. Он взбесился и послал коллекционеров ко всем чертям. Галка сделала вид, что шокирована такой грубостью, и убежала домой.

— Отлично, — констатировал Гришка. — Чувствуется взлет фантазии. Главное, чтобы у Кости не осталось сомнений в своей заслуженной популярности. А с автографами пора кончать, школьники воют, у каждого по десять штук. Серафимка, посоветуй Галке, чтобы она сегодня познакомила Костю со своим мужем и предложила гулять в полночь втроем. Нельзя допустить, чтобы дорогой гость скучал. Женька, может быть, в субботу устроить еще одно гулянье вокруг его дома, а?

— А не лучше ли шествие с факелами? — подумав, предложил Женька. — С факелами и с Костиными портретами! Витька-фотограф обещал штук десять сделать в нерабочее время.

— Я сегодня его встретила, — вздохнув, сказала Симка-Серафимка, — и мне даже стало как-то жалко.

Я, конечно, сразу изобразила на лице восторг и почи тание, а он грустно мне шепнул: «Знаешь, Серафимка, скажу тебе по правде, совсем не такой я знаменитый, как все думают».

Это сообщение было встречено с большим интересом.

— Мы — на верном пути! — торжественно провозгласил Гришка. — Еще немного усилий и… Да, войдите!

На пороге стоял Костя. Он весело улыбался, но по его напряженной позе и полным ожидания глазам было видно, что чувствует он себя не очень-то уверенно.

— Привет, ребята! — принужденно сказал он. — Как делишки?

— Товарищи, — разволновался Гришка, — нам оказана такая честь! Вы бы предупредили, Константин Сидорович, как-никак вы наша гордость!

— Да, да, гордость! — восторженно подхватили Женька и Петька.

— Ну, ребята, — взмолился Костя, — ради бога…

— Урра знаменитому земляку! — провозгласил Гришка.

— Урра!

— Ребята! — в отчаянье закричал Костя. — Хватил я, идиот, признаю! Будьте же людьми!

Однокашники переглянулись.

— Может, простим? — умоляюще предложила Симка-Серафимка.

— Конечно! — заскулил Костя. — А то жизни нет. Сейчас в кино чуть до бешенства не довели, посреди сеанса штук тридцать автографов дал! Я еще вчера понял, что это вы…

— А ты уверен, что уже перевоспитался? — спросил у Кости Гришка.

— Голову на отсечение — уверен! — радостно воскликнул Костя.

— Значит, больше нос к звездам задирать не будешь?

— Да я скорее буду им землю пахать! — пообещал Костя.

— Не стоит, носом лучше пользоваться по назначению, — посоветовал хирург Петька.

Костя свободно и глубоко вздохнул, стер со лба пот и вместе с ним кошмары последних дней. Друзья уселись за стол, и началась самая непринужденная, откровенная и содержательная беседа, какая бывает тогда, когда собираются бывшие однокашники.

БАРОН

Я не собираюсь навязывать вам историю из жизни великосветского общества. Сиятельная особа, титул которой дал название рассказу, — самая обыкновенная лошадь, и по сей день живущая в отведенной для лошадей резиденции. Впрочем, «обыкновенная» — это совсем не то слово. Я выразился бы куда более точно, если бы сказал так: никогда еще благородный облик лошади не принимал столь вероломный, эгоистичный и нахальный субъект, как сивый мерин по кличке Барон.

Первопричиной нашей встречи явился телефонный звонок, раздавшийся в кабинете главного редактора моей газеты. Редактор удовлетворенно хрюкал и чесал лысину колпачком от авторучки — верный признак сенсационной новости. Затем положил трубку, обвел глазами собравшееся в кабинете изысканное общество — полдюжины одуревших от папиросного дыма, кефира и бутербродов сотрудников — и ткнул пальцем в мою сторону.

— Колхозница Вера Шишкина из села Комарова принята в консерваторию без экзаменов. Вся профессура посходила с ума: «Растет новая Нежданова!» К утру сдашь сто пятьдесят строк. И учти — если тебя опередят из других газет…

Полюбовавшись легкой свалкой, вызванной дележом моего билета на футбол, я выскочил из редакции. Два часа спустя шофер Вася лихо остановил редакционный «Москвич» у правления колхоза, и я бросился к крыльцу, на котором сидели два старика.

— Шишкина? — переспросил один из них. — Ишь, знаменитая наша Верка становится! Еще один только что звонил, из вашего брата… Вон на той окраине работает Верка!

— Иди своим ходом, — посоветовал второй. — Мост через ручей там ремонтируют.

— Или бери лошадь, — предложил первый.

— Мерин свободный, — заглянув в книжечку, уточнил второй.

— Хорошо, запрягайте! — нетерпеливо воскликнул я и гоголем прошелся вокруг Васи.

— Не забудь главному сказать, что я разыскивал Шишкину на всех видах транспорта!

Вася хмыкнул и произнес голосом конферансье, объявляющего очередной номер:

— Разрешите представить — персональный мерин!

Я обернулся — и мне стало нехорошо. Вместо ожидаемой коляски или, на худой конец, телеги ко мне подводили старую, тощую и вдобавок одноглазую лошадь, на спине которой вместо седла лежало ветхое одеяло.

— Лихой конь! — сообщил старик, всовывая в мою руку уздечку. — Барон звать. Садись на иху светлость и езжай к Верке на участок. Через часок вернешь.

Мне сильнейшим образом захотелось вернуть Барона немедленно, но вокруг, предвкушая редкое зрелище, собралась целая толпа любопытных. Было бы несправедливо разочаровывать этих людей. К тому же мерин казался самой смирной и покорной лошадью на свете. Он был настолько жалок, что я подумал: отказаться от его услуг — значит обидеть славное животное, лишить его последнего шанса послужить человеку.

— Где вы разыскали это полезное ископаемое? — пошутил я, похлопывая Барона по тощей шее. — Судя по внешнему виду, этот рысак — современник Тита Флавия Веспасиана. Вы не откроете тайну, как он передвигается без инвалидной коляски?

Барон, который до сих пор уныло стоял, перебирая ногами, вдруг скосил на меня единственный глаз, и столько было в нем неожиданной хитрости и ехидства, что я внутренне ахнул. «Эге, — подумал я про себя, — здесь нужно держать ухо востро. Кажется, штучка с секретом».

— Ну пока, — сказал я Васе и лихо подпрыгнул, как это делали герои ковбойских кинофильмов, но Барон отодвинулся ровно настолько, чтобы сделать мой прыжок самой бесполезной на свете затратой сил. Так повторилось несколько раз, к большому удовольствию местных зевак. Особенно развеселилась эта компания, когда кто-то принес для меня лестницу-стремянку. Тогда за честь редакционного мундира вступился Вася, который схватил меня в охапку и рывком забросил на лошадиную спину. Едва успел я принять гордое вертикальное положение, как Барон встряхнул меня — думаю, для того, чтобы насладиться лязгом моих челюстей, — и отправился в путь со скоростью, которая вызвала бы презрительную усмешку у разморенной на солнце черепахи.

— Дядя, не превышай шестидесяти километров в час! — радостно завопил какой-то рыжий мальчишка.

Другие тоже что-то кричали, но я обращал на них такое же внимание, как утопающий на горный пейзаж. Мои глаза полезли на лоб. Дело в том, что хребет у Барона оказался столь острым, что о него можно было точить карандаши, и на каждом шагу я испытывал такое ощущение, будто сейчас распадусь на две равные половины. А чтобы не возникало никаких иллюзий, Барон два-три раза в минуту меня встряхивал, чутко прислушиваясь к исторгаемым мною воплям. Поражаясь собственной ловкости, я на ходу снял куртку и подсунул ее под себя. Стало легче. Настолько, что я нашел в себе силы оглянуться и убедиться в том, что мы едем в противоположную сторону. Я пробовал указать их светлости на ошибку и подергал уздечку, но добился лишь того, что Барон чуть не куснул меня за ногу. Потом покосился на меня, и в его хитрющем глазу было недвусмысленно написано: «Сиди-ка ты лучше спокойно, дружок. И не вздумай с меня соскочить. Предупреждаю честно: сбегу. Неделю будешь искать!»

Высказав эту мысль, Барон стал на краю дороги и начал делать вид, что любуется закатом. Я горько рассмеялся, настолько неслыханно глупой была ситуация. Я, корреспондент областной газеты, добрую сотню километров трясся по проселочным дорогам только для того, чтобы угождать прихотям старого одноглазого самодура!

— Эй, приятель! — обратился я к проходившему мимо парню. — Не хочешь ли прокатиться до правления? Я не эгоист!

Юноша прыснул и посмотрел на меня с оскорбительным сомнением.

— Не хочешь — не надо, — уныло произнес я. — Тогда скажи хотя бы, как развернуть их светлость на сто восемьдесят градусов?

— Вот это другое дело, — понимающе проговорил парень. — Эй, Барон! — крикнул он. — В сельпо привезли свежее пиво!

Нужно было видеть, как ожила эта старая кляча! Барон развернулся, по-молодому взбрыкнул копытом и галопом помчался вперед, так помчался, что лишь пыль да куры разлетались в разные стороны! Я вцепился руками в нечесаную гриву и трясся, как горох в погремушке. Не сбавляя пары, Барон пролетел мимо правления колхоза, обдал брызгами из лужи редакционный «Москвич», проскакал еще метров двести и как вкопанный остановился у палатки сельпо.

Очевидцы потом долго спорили, как оценить мой акробатический этюд. Одни утверждали, что это было двойное сальто средней сложности, а другие — что минимум тройное, с поворотом и кульбитами. Все были очень довольны эффектным зрелищем и особенно тем, что во время последнего кульбита я свернул шею злющему козлу (за которого до сих пор плачу из каждой получки).

Разумеется, никакая сила в мире не заставила бы меня вновь сесть на гнусного пропойцу, который променял своего седока на смоченную в пиве корку хлеба. Проклиная телефонный звонок, главного редактора и всех сивых меринов на свете, я, прихрамывая, побрел к машине.

И здесь произошли две встречи, которые с лихвой вознаградили меня за все мучения.

Во-первых, из хохочущей публики выбежала тоненькая девушка и сказала, что она и есть Вера Шишкина. Она очень извиняется, что так получилось, но ее дядя-конюх боится, что корреспонденты с их статьями вскружат ей, Вере, голову. А она хорошо понимает, что настоящей певицей станет только через много лет, если будет очень и очень много работать.

Короче, интервью получилось отличное. Вторая встреча произошла тогда, когда я уже открывал дверцы «Москвича». Подлетела «Победа», и из нее выпрыгнул Петя Никулькин, репортер молодежной газеты.

— Приветик, — небрежно бросил он. — Где здесь эта местная знаменитость? Старик заказал подвал — триста строк! Недурно?

Я сделал Вере знак молчать, подмигнул конюху, и тот отправился за Бароном.

— Туда можно добраться только на лошади, мост ремонтируется, — сказал я проникновенным голосом. — Прогулка — сплошное удовольствие! Надолго запомнишь. Хочешь, чтобы лошадка бежала резвее, скажи ей слова: «Свежее пиво». Ладно, чего там, благодарить будешь потом.

Благодарности от Пети я не получил и по сей день. Более того, он почему-то перестал со мной раскланиваться. Вот и оказывай людям услуги после этого!

Я ЗНАКОМЛЮ МИШУ С МОСКВОЙ

— Привет, дружище, — сказал я приятелю, сдергивая его с подножки вагона. — Нечего оглядываться, отсюда все равно не увидишь кремлевские куранты.

С Мишей я познакомился на отдыхе. Этот долговязый челябинский электрик оказался отличным парнем. Мы вместе нарушали санаторный режим, сбегая в пять утра на рыбалку, часами бродили по лесу, болтая на всякие темы, — одним словом, были неразлучны. Единственное, что меня возмущало в этом человеке, — это чудовищная любознательность. Миша был до предела напичкан самыми неожиданными сведениями и не терял ни малейшей возможности пополнить свои запасы каким-нибудь фактом или цифрой. В две недели он выудил из отдыхающих все их знания, а меня выпотрошил столь основательно, что я, казалось, должен был потерять для него всякий интерес. Но перед отъездом Миша признался, что я могу оказать ему огромную услугу: он страстно мечтает побывать в Москве и надеется, что я буду его проводником. И вот Мишина мечта осуществилась: он стоял на перроне вокзала и жадно впитывал в себя первые московские впечатления.

— Не отставай, — посоветовал я, — упаси тебя бог потеряться. Однажды один приезжий заблудился на московских улицах, и его нашли только через десять дней.

Миша кивнул и пошел за мной, как теленок.

— Это, между прочим, Казанский вокзал, — не брежно сообщил я.

— Значит, мы находимся на Комсомольской площади, на которой расположены также Ярославский и Ленинградский вокзалы, — обрадованно забубнил Миша. — Слева должна быть гостиница «Ленинградская», а справа, как всем известно…

— Недурно, — похвалил я, мучительно вспоминая, что же находится справа.

— …Центральный Дом культуры железнодорожника, — закончил Миша. — Так сказано в путеводителе. Может, не теряя времени, поедем в Третьяковскую галерею? Вещи сдадим в камеру хранения.

— Не возражаю. Пошли на троллейбус.

— Зачем? — удивился Миша. — Нужно спуститься в метро, доехать до станции «Библиотека имени Ленина», а там — на 6-м автобусе…

— Это займет больше времени, — сказал я с легким недовольством.

— Почему больше? — заупрямился Миша. — В путеводителе сказано, что это кратчайший путь. Тем более что я еще не видел метро. Поехали.

В Третьяковке я был сравнительно недавно, лет пятнадцать назад, и поэтому уверенно повел Мишу по залам. Но вместо того чтобы благоговейно выслушивать мои пояснения, он начал бойко рассказывать мне про разные картины. Вскоре его окружила целая дюжина посетителей, уважительно называвших его «товарищ экскурсовод». Из нашпигованного сведениями приятеля рвались всякие поучительные подробности про княжну Тараканову, боярыню Морозову и Ивана Грозного, о котором Миша знал наверняка больше, чем Пимен, летописец его величества. Я с трудом выдернул Мишу из Третьяковки и спросил, что он еще хочет посмотреть.

— Сейчас мы выйдем на набережную, — решил Миша, — перейдем через мост и осмотрим Красную площадь. Так рекомендует путеводитель.

На Красной площади Миша рассказал мне и целой толпе экскурсантов историю рубиновых кремлевских звезд, показал, где находилось Лобное место во время казни Пугачева, и объяснил доброму десятку приезжих, как им быстрее всего добраться до гостиниц и стадионов.

Затем мы сели на троллейбус и отправились в Лужники.

— Что это за дом? — спросил он, не отрываясь от окна.

— О, с постройки этого здания началась история одной из крупнейших в мире библиотек, — важно ответил я.

— Чушь, — спокойно заметил Миша. — Сначала в этом доме жил некто Пашков, внук денщика Петра Первого, и лишь потом здесь была создана библиотека. Кстати, знаешь ли ты, что если все полки этого книгохранилища вытянуть в одну линию, то они…

Я обиженно отвернулся, а Миша, с минутку посидев спокойно, затеял отчаянный спор со стариком старожилом, который рассказывал пассажирам, как раньше назывались различные московские улицы. Миша доказал как дважды два, что старик Москвы совершенно не знает, ибо Никольской называлась не нынешняя Кировская, а улица 25 Октября; что же касается Малой Дмитровки, то всякому ребенку известно, что нынче она улица Чехова, а не Пушкинская, как утверждает уважаемый старик. Миша строчил добытыми из книг Гиляровского сведениями и довел старожила до того, что он позорно бежал из троллейбуса под обидный смех пассажиров. О моем существовании Миша забыл. Только однажды он заглянул в путеводитель, толкнул меня в бок и дружелюбно сказал:

— Полюбуйся, Витя, это Парк культуры и отдыха имени Горького.

Это меня взбесило, но я промолчал и решил молча ждать своего часа. Мы посмотрели на стадионе футбольный матч, в течение которого Миша пичкал меня историей московского футбола, и потом я осуществил свой план: по дороге к метро затерялся в толпе. Я видел растерянную Мишину физиономию и ликовал при мысли о том, как он будет искать мой дом в новом квартале Черемушек. Это было жестоко, но адрес у Миши был.

В самом веселом настроении я приехал домой. Когда жена открыла дверь, я увидел Мишу. Он сидел рядом с моим тестем и яростно ему доказывал, что Садовое кольцо имеет форму неправильного эллипса. Увидев меня, Миша радостно вскочил.

— Прости, дружище, я тебя потерял! — воскликнул он. — Как ты ехал домой? Я уже начал беспокоиться, забыл тебе сказать, что кратчайший путь — это 108-м автобусом до Ленинского проспекта, а потом…

Я не дослушал и сбежал на кухню.

ДВА ВЕДРА НА КОРОМЫСЛЕ

— Уже тогда, когда библейский Давид сразил из пращи великана Голиафа, стало ясно, что мысль более могущественна, чем сила, — высокопарно изрек Гриша, длинный, сутулый и невероятно самоуверенный парень.

Меня всегда сильно раздражала манера этого типа хвастать своей начитанностью, но что поделаешь, если Вика слушала его развесив уши. Она сидела на скамье, грызла лимонные дольки и время от времени подбрасывала сучья в огонь, разгоревшийся от ее излюбленного вопроса:

— Мальчики, так что же все-таки в жизни важнее — сила или ум?

Между мной и Гришей была разница в десять килограммов мускулов и в пятьсот прочитанных книг. Причем мускулы принадлежали мне, а книги были прочитаны Гришей. Стоило ему раскрыть рот, как на вас низвергался водопад имен, цифр, дат и названий, водопад, который подминал вас, швырял, как щепку, и выбрасывал на берег жалким и ничтожным. И этой энциклопедии на двух тощих ногах я мог противопоставить лишь постоянную подписку на спортивную газету и второй разряд по боксу. Я самокритично сознавал, что это не бог весть что, но был весьма далек от непротивленчества и смирения гордыни.

— Послушайте, вы, мыслитель, — прорычал я, — любопытно было бы узнать, как вам помогут все эти Вольтеры и Свифты, скажем, перенести через лужу девушку? Учтите, девушка так устроена, что ей интереснее, если на руках носят ее, а не справку об освобождении от физкультуры.

Посверлив близорукими буравами Вику, Гриша ядовито ответил:

— Если бы Альберт Эйнштейн занимался только тем, что носил на руках девушек, то у нас было бы два Геракла и ни одной теории относительности.

Я заметил, что Альберт Эйнштейн при всей его гениальности не продержался бы против Геракла и трех раундов по три минуты, на что Гриша немедленно ответил, что Геракл и за тысячу лет не вывел бы знаменитую формулу о том, что энергия равняется массе, помноженной на скорость в квадрате.

Вика улыбалась. Наш спор, переходящий из вечера в вечер, доставлял ей большое удовольствие. Иногда она отдавала предпочтение мне, и тогда Гриша погружался в своих философов, как мулла в Коран. Иногда в немилость попадал я, и тогда моего противника на ринге ждали сплошные неприятности, ибо мне мерещилось, что передо мной стоит Гриша. А на ринге, как известно, побеждает совсем не тот, у кого язык лучше мелет воздух.

Это на ринге. А кто побеждает в любви — этого я понять не мог. И Гриша тоже, хотя голова его клонилась от тяжести чужих мыслей. Это знала только Вика, а может, только делала вид, что знала.

Но одно она понимала наверняка: что мы с Гришей уравновешивали друг друга, как два ведра на коромысле.

Развязка наступила в тот же вечер. Мимо нас по аллее проходила компания веселых парней, которые позволили себе быть нетактичными. И пока Гриша рылся в памяти в поисках подходящих цитат из Цицерона, я сложил из парней пирамиду у Викиных ног. Вика ласково мне улыбнулась, и я подумал, что Гришина песенка спета. Но Гриша и бровью не повел. Он вытащил журнал и за несколько минут ухитрился заполнить кроссворд, в котором я не мог угадать ни единого слова. Вика улыбнулась Грише.

И я, отброшенный на исходные позиции, решительно произнес:

— Вика, я вас люблю. И этот парень, которого я давно мечтаю взять, как щенка, за загривок и бросить в фонтан, тоже, наверное, к вам неравнодушен. Выбирайте, кто из нас достоен вашего бесценного общества и дальнейшей перспективы. А то мне надоело слушать от этого мыслителя всякие глупости, вместо того чтобы внимать вашему чудному голосу.

И Гриша, не сводя с Вики своих выпученных от любви близоруких глаз, сказал то же самое, только совсем наоборот. Он оскорбил меня словами, из которых самым интеллигентным было слово «тупица». И тогда я осуществил свою вековую мечту: взял его за загривок и окунул в фонтан.

И Вика сказала:

— Уходите оба. И не смейте приходить до тех пор, пока вы, Семен, не научитесь за три минуты решать кроссворды, а вы, Гриша, складывать в пирамиду хулиганов. До нескорого свидания — через год на этом месте!

Целый год, приходя с работы, я читал книги. Голубой экран моего телевизора покрылся паутиной, я забыл, что такое ринг, и на меня безнадежно махнули рукой друзья. Я читал до глубокой ночи, читал запоем, и мой мозг впитывал имена, цифры, даты и названия, как песок в пустыне — горячие капли случайного дождя. Я добывал огонь вместе с уламрами, оплакивал Гектора со стен Трои и присутствовал при последней дуэли Гамлета. Апулей научил меня смеяться, Шекспир открыл глаза на бури страстей, бушующие в душах людей, а Толстой приучил спокойно и мудро размышлять о делах минувших, настоящих и будущих. Я многое узнал и понял, моя голова распухла от знаний. Но все это время я не переставал думать о Вике, в моих ушах звучал ее голос, и даже с закрытыми глазами я видел ее прекрасное узкое лицо. И когда прошел ровно один год, я побрел в парк, бормоча про себя упоительные сонеты Петрарки.

Вика сидела на той же скамье. Она была так же прекрасна и грызла те же лимонные дольки. Около нее стоял какой-то верзила с бетонными плечами и чугунной челюстью. Это был Гриша. Он сильно изменился за этот год. Он прибавил не меньше десяти килограммов, и это были килограммы не жира, а мускулов. И Вика спросила:

— Ну как, мальчики, выяснили за год, что важнее: сила или мысль?

В это время мимо проходила компания веселых и бестактных парней. Не успел я процитировать чрезвычайно подходящее к данному случаю изречение Овидия, как Гриша сложил из парней пирамиду у Викиных ног. Кроссворд, который я тут же разгадал за три минуты, полностью восстановил равновесие. И тогда Гриша, трижды стукнув кулаком в свою бетонную грудь, прорычал:

— Вика, послушайте меня. Выбирайте, Вика. Ради вас я стал чемпионом города по боксу, ради вас подставлял свою личность под сокрушительные удары левой и правой. Так неужели я должен терпеть рядом с собой этого тощего заморыша с торчащими ушами?

Меня обидели эти эпитеты, и я назвал Гришу словами, из которых самым беззлобным было слово «тупица». Тогда Гриша взял меня за шиворот и бросил в фонтан. И Вика сказала:

— Уходите оба. И не смейте приходить до тех пор…

Короче, я снова посещаю секцию бокса. Реже, чем когда-то: много времени отнимают книги. Я понял, что бокс и книги — вот два слагаемых моей грядущей победы. С Гришей встречаюсь каждый день, на тренировках и в библиотеке. Мы еще посмотрим, чья очередь купаться в фонтане, приятель!

ОЧЕНЬ ВЕЗУЧИЕ БЕЛКИНЫ

Из комнаты бухгалтера Белкина, переезжавшего на новую квартиру, неслось:

— Тяни сильнее! Сильнее! Завязывай! Уфф… кажется, все.

— Папа, а вот еще твои тапочки. Они еще не очень старые, их можно носить.

— Молодчина! Клади их в авоську.

Флегматичный тринадцатилетний отпрыск Белкина втиснул тапочки в кастрюлю и придавил их крышкой. Затем отпрыск пошарил глазами по комнате и меланхолически заметил:

— Ты еще не вывинтил лампочку, папа.

— Правильно, Семен, — похвалил сына Белкин, — лампочка на нашем балансе. Слышишь, Ксения? У твоего сына моя бухгалтерская хватка! Твой сын, Ксения, будет бухгалтером.

Супруга на миг прекратила выдергивать из стен гвозди, которые также были на балансе семьи Белкиных, и раздраженно ответила:

— Ты мне сына не порти, пассив несчастный! Бухгалтером! Мой Семен с его фантазией и слухом — и бухгалтером! Он будет му-зы-кан-том!

— Музыкантом?! — Белкин саркастически усмехнулся. — С его слухом и на барабане не сыграешь. Ну скажи, Семен, кем ты хочешь быть?

— Я хочу быть бухгалтером на самостоятельном балансе, папа, — без всякого воодушевления сказал отпрыск. — Дай мне полтинник на самостоятельные расходы.

Белкин торжествующе сунул сыну монету.

— Сыночек, — мама швырнула на пол клещи и нежно погладила сына по наголо остриженной голове, — скажи, что ты пошутил. Ну, кем ты хочешь быть, сыночек?

— Я хочу быть музыкантом, мама, — вяло произнес отпрыск, вопросительно глядя на мамин ридикюль.

Получив второй полтинник, отпрыск сел и, прищурясь, смотрел на яростно спорящих родителей.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула соседка:

— Извиняюсь, мадам Белкина, с вас тридцать шесть копеек за газ согласно подсчету.

Спор оборвался. Папа Белкин порылся в бумажнике.

— Внеси, Семен, я потом тебе отдам, у меня только крупные купюры.

Отпрыск тяжело вздохнул, вытащил кошелечек и неохотно отсчитал деньги. Потом достал записную книжку и аккуратным почерком написал: «Папа. Дебиторская задолженность: сорок одна копейка».

— Какие там еще пять копеек? — проворчал Белкин. — Пеня, что ли?

— Нет, папа. Я записал те пять копеек, которые истратил из своих денег на пирожок. Я съел его в школе, так как мама опоздала приготовить мне с собой завтрак.

Не успел папа восхититься, как вошел шофер.

— Машина подана, товарищ главбух. Давайте быстрее грузиться, мне через два часа нужно быть на месте.

С чего начнем?

Супруги с готовностью указали шоферу на монументальный гардероб. Шофер недоверчиво взглянул на хрупкие фигуры членов семейства Белкиных и почесал в затылке.

— А ну, давайте становись все трое к тому боку! Ну! Гардероб не сдвинулся с места.

— А ну-ка, сильнее нажмем! Рразом!

Гардероб прирос к месту, не желая отрываться ни на один сантиметр.

— Гм, как же так, я не могу сильнее, у меня ишиас, — пробормотал Белкин-старший, теребя бородку и тыкая пальцем в гардероб.

— Ну, как хотите, — решительно сказал шофер, — мне некогда.

— К вам можно?

В дверь протиснулся крепкий коренастый паренек с чемоданчиком в руке и взглянул на Белкиных голубыми глазами. Паренек смущенно улыбнулся.

— Здравствуйте, дядя, — робко сказал он, — я Коля из Гусевска. Я на недельку к вам в гости приехал, привет от мамы, вашей сестры.

Белкин переглянулся с женой. Потом ощупал глазами крепкую фигуру племянника и приветливо улыбнулся.

— Очень рад, очень рад, молодой человек, — проговорил он, похлопывая юношу по плечу, — как поживает моя… сестра? Видишь ли, Коля, мы переезжаем, не в силах справиться, старость, хи-хи, не радость…

— Может, разрешите помочь? — весело спросил Коля, очень довольный тем, что сразу же оказался полезным своему дяде.

— Ты — славный племянник. Разрешаю.

Пока неожиданно с неба свалившийся племянник тащил в машину гардероб, Белкин успел напомнить супруге, что, если не считать сестрой единственного брата, родственников у него нет.

— Я надеюсь, у тебя хватит ума сказать ему об этом через час? — спросила супруга, с оскорбительным со мнением посмотрев на мужа.

Коля перетаскивал вещи, весело болтая с приставленным к нему «на всякий случай» Белкиным-младшим. Отпрыск солидно отвечал на вопросы, думая про себя, как бы выжать из нежданного братца полтинник.

— Мне папа на футбол не дает наличных денег, — заявил он, когда Коля, отдуваясь, погрузил в машину тяжелый тюк с книгами, — а билет стоит рубль.

— Завтра вместе пойдем, братишка! — ответил Коля. — Ну, все погружено, можно ехать, дядя!

Избегая объяснений с племянником, Белкин залез в кабину. Его супруга, получив определенные инструкции, всю дорогу подогревала надежды этого физически сильного молодого человека, которому надлежало еще немало поработать на своего дядю.

Шофер помог Коле втащить на второй этаж гардероб и диван, а затем уехал. Остальные вещи племянник перенес сам. Потом его заставили расставить мебель, после чего начался долгожданный разговор.

— Итак, молодой человек, — прокашлявшись, начал Белкин, — вы, насколько я понял, ищете родственника? Чем могу быть вам полезен?

Коля ошеломленно смотрел на дядю.

— Как так… ведь вы мой дядя, Тупикин Павел Степаныч… — пробормотал он.

— Да… случай! — Пряча глаза, Белкин сокрушенно затряс бородкой. — Рад бы, молодой человек, но — увы! — у меня не было сестер, молодой человек. Однако за помощь благодарен. От всей, так сказать, души!

— А как же Тупикин Павел… — растерянно бормотал парень.

— Это Павел Степаныч? — предупредительно произнес Белкин. — Так он живет этажом выше, на той же лестнице, где моя комната была. До свиданья, милый юноша! Прощайте!

Выйдя, Коля остановился у фонтанчика, умылся, вытер лицо платком и радостно засмеялся. Он смеялся так долго и заразительно, что на него начали с недоумением смотреть прохожие, а мальчишка, который сидел на скамейке, с упоением уткнувшись в книгу, недовольно приподнял голову. Заметив его взгляд, Коля присел рядом.

— Извини, парень, — сказал он, вытирая слезы. — Что читаешь?

— «Туманность Андромеды», — важно ответил мальчишка. — Читал? Люди — во! Настоящие человеки!

— Да, хорошая книжка, — согласился Коля. — И люди настоящие. Не то что…

На Колином лице снова появилась улыбка.

— А ты кино смотрел? — заинтересовался мальчишка. — Расскажи.

— Знаешь, братишка, — сказал Коля, — смотрел я сейчас настоящую комедию. Только не в кино. Приехал я, понимаешь, в гости к дяде…

Мальчишка оказался человеком тактичным и дослушал «комедию» до конца, хотя чувствовалось, что реплики так и рвутся из его рта.

— Эх, ты! — с сожалением воскликнул он. — По шее бы им накостылять… эксплуататорам! А чего ты им поверил? Разве не видел, что они типы?

— А что я, документы должен был у них проверить? — оправдывался Коля. И, подумав, весело добавил: — А ведь мне повезло! Вдруг бы они и на самом деле оказались родственниками?

Мальчишка кивнул.

— А ты везучий, — рассудил он. — Это здорово, что ты их больше не увидишь.

— Да, я везучий, — согласился Коля. — Ну, пошли есть мороженое. Хочешь?

КЕКС

Как-то жена мне сказала, что неплохо бы завести дома собаку. «Это милое существо внесет в нашу жизнь некоторое разнообразие», — пояснила она. Меня немного обидело то, что одного моего общества жене недостаточно, но я смолчал. В конце концов, подумал я, собака — друг человека. К тому же я читал много рассказов, в которых излагалась мысль, что жить вместе с собакой не только интересно, но и полезно, поскольку общение с преданным животным облагораживает человека, делает его лучше. А жена как раз в последнее время стала замечать в моем характере некоторые недостатки. Подумав, я санкционировал приобретение собаки.

И вот однажды я пришел домой и заметил на своей постели клубок черной шерсти. Из клубка торчал короткий хвост. Увидев меня, клубок вытянулся с трехнедельного поросенка и глухо заворчал. Мы взглянули друг на друга и сразу же почувствовали непреодолимую взаимную антипатию.

— Это наш песик, — нежно сказала жена. — Он тебе нравится? Его зовут Кекс.

Кекс преданно взглянул на жену сквозь клочья шерсти, закрывавшие его глаза. Казалось, он спрашивал: «Что это за обормот к нам явился? Что ему здесь надо? Может быть, мне следует его куснуть?»

— Да, собака хорошая, — солгал я. — Отличная, можно сказать, собака. Живи у нас, песик, целую неделю.

— То есть как это — неделю? — спросила жена.

— Да, не больше, — убежденно сказал я. — Собаки очень любят менять обстановку. Мы подарим Кекса Николаю.

— Можешь об этом и не мечтать, — отчеканила жена. — Кекс будет жить у нас всегда!

Я уже тогда подумал, что Кекс отлично понимает человеческую речь. Он благодарно лизнул руку жене и посмотрел на меня с таким презрением, что, будь на моем месте другой, менее уверенный в своих достоинствах человек, он сгорел бы от стыда за свое ничтожество.

Сказать по правде, меня это немного покоробило. Как-то неприятно сознавать, что в глазах собаки ты неполноценное, недостойное уважения существо. Я решил собаку бойкотировать. «Отныне, — сказал я себе, — эта тварь для меня не существует. Единственный знак внимания, которым я время от времени буду ее удостаивать, — это хороший пинок ногой по ее жирному поросячьему заду. Этим я убью собаку морально и подавлю ее физически».

Возможно, Кекс прочитал эти мысли в моих глазах. Во всяком случае, он зарычал, раскрыл пасть и показал мне два ряда острых игрушечных зубов.

Мы взглядами объявили друг другу войну и разошлись.

То, что Кекс — собака не из тех, кто болтает попусту, я понял на следующее утро, когда не обнаружил у постели тапочек. Я бродил в поисках тапочек по квартире, а вслед за мной повсюду шнырял пес, на морде которого было написано огромное удовольствие. Я знал наверняка, что это его рук дело, но улик не было никаких. Тапочки вечером нашла жена, когда выносила мусорное ведро. Я взял трость, показал ее Кексу и предупредил, что в случае повторения подобных шалостей эта палка будет переломлена о его собачью спину. Кекс внимательно выслушал и, как мне показалось, даже кивнул. Это был последний вечер, когда я видел свою трость, подарок друзей. Учитывая, что дело происходило зимой и Кекс никуда не выходил, я думаю, что он ее съел.

Наши отношения обострялись. Времени свободного у Кекса было много, и он расходовал его в основном на то, чтобы придумать мне очередную пакость. У этого пса было какое-то сверхъестественное чутье на моих друзей. Когда приходили знакомые жены, Кекс вел себя как истый джентльмен. Он был предельно сдержан, корректен и охотно позволял чесать ему спину. Но стоило появиться кому-нибудь из моих друзей, как от этого аристократизма не оставалось и следа. Кекс стремительно выскакивал из комнаты, облаивал гостя и старался по возможности испортить фасон его брюк.

Однажды меня навестил старый приятель, и я на минутку отлучился в магазин, чтобы отметить нашу встречу. Кекс решил не упускать такого счастливого случая. Когда я вошел в комнату, приятель приплясывал на столе, поддерживая руками безобразные лохмотья, которые пять минут назад были превосходно отутюженными брюками. Увидев меня, Кекс бросил на жертву саркастический взгляд, торжествующе тявкнул и величаво вышел с сознанием отлично исполненного долга.

Зная, что жена находится с Кексом в приятельских отношениях, я долгое время терпел этот кошмар. Я выстоял даже тогда, когда Кекс съел мой билет на футбол, билет, который я раздобыл с колоссальным трудом. Но вскоре мое терпение лопнуло. Дело в том, что Кекс добрался до наших подушек, которые проветривались на балконе, и выпотрошил их столь добросовестно, что наш двор стал похож на птичий базар. Выполняя решение домового комитета, я весь выходной день гонялся за пухом, чем доставил огромное удовольствие дворовым мальчишкам. Думаю, что ни один эстрадный конферансье за всю свою долгую творческую жизнь не удостаивался такого дружного, искреннего свиста.

После этого случая я робко намекнул жене, что пса, может быть, следует выкинуть в окно. Я сказал, что эта на первый взгляд крутая воспитательная мера благотворно скажется на характере нашей собаки. В ответ жена назвала меня словом, которое убедило меня, что достичь соглашения невозможно. Тогда я решил поступить с Кексом более гуманно. Я заманил пса в такси и, скармливая ему кусочки ветчины, беспрепятственно отвез километров за десять. Здесь я открыл дверцу и хорошим пинком придал Кексу такое ускорение, что, по моим расчетам, он должен был превратиться в искусственный спутник Земли. Затем я попросил шофера показать все, на что способна его машина.

Это были великолепные мгновения. На радостях я зашел в ресторан и хорошенько отобедал в знак освобождения от этой кошмарной собаки. Моя душа ликовала и пела, мне казалось, что даже булыжники на мостовой подпрыгивают от радости. Смущала только жена. Как смотреть ей в глаза? Что выдумать?

Кекса я увидел, когда подходил к нашему подъезду. Он подбегал такой грязный, словно его целый день окунали в болото. Добредя до каменного изваяния, в которое я превратился, Кекс посмотрел на меня с непередаваемым чувством превосходства, отряхнулся, залепив меня грязью, и, фыркнув, побрел домой.

С тех пор мы живем вместе. Теперь-то я знаю, что от этого пса мне, наверное, никогда не избавиться. Единственное, что меня утешает, так это сознание того, что собака — лучший друг человека. Если вы мне завидуете, могу устроить вам щенка, сына Кекса.

ВОСКРЕСШАЯ ТРАДИЦИЯ

Если кожа на лице покрывается беспорядочной сеткой морщин; если шевелюра, редея, отступает под натиском аванпостов надвигающейся лысины; если утром вместо бодрой зарядки производится массаж ноющей поясницы; если живот в своем неудержимом росте раздвигает узкие рамки брюк, заставляя менять ремень на подтяжки, — это значит, что мужчине исполнилось или скоро исполнится пятьдесят лет.

Эти приметы как нельзя лучше подходили Василию Ивановичу Гамову, управляющему строительным трестом. Недавно ему пошел шестой десяток, и никогда Василий Иванович не ставил на исходящей бумаге печать столь же ясную, какую годы оставили на его лице и фигуре.

Прежде чем начать рассказ, необходимо сообщить, что у Василия Ивановича, как это и положено всякому уважающему человечество мужчине, была семья. Лет тридцать назад молодой десятник-строитель Вася Гамов сумел доказать счетоводу Наташе Вихровой, что его любовь к ней ни с чем не сравнима. Правда, Петя Соловьев доказывал то же самое, но делал это без должного пафоса, и через некоторое время на вопрос, как ее фамилия, Наташа, почти никогда не ошибаясь, отвечала: «Гамова».

Несмотря на то что через год-два Василий Иванович уже без труда подбирал сравнения для своей любви к молодой жене, семейный союз оказался счастливым. По мере роста супружеского стажа росла семья, и к описываемому времени она включала в себя двоих сыновей, поразительно напоминавших десятника Васю Гамова, и младшую двадцатилетнюю дочь, как две капли воды похожую на счетовода Наташу Вихрову.

Когда дочь родилась, Наталье Петровне было тридцать лет. Следовательно, теперь ей… Пощадим, однако, женское самолюбие и не будем подводить итог. Скажем только, что она моложе мужа на несколько месяцев, и эти месяцы, столь значительные при сравнении младенцев, не помогут определить разницу в возрасте пожилых людей.

Тридцать лет, среди которых было немало бурных, прошлись по Наталье Петровне своими равнодушными граблями. Она осталась милой, веселой и симпатичной, но морщины, седые волосы и другие попутчики бегущего куда-то времени лучше всякого метрического свидетельства говорили о том, что Наталье Петровне… скажем прямо, пятьдесят лет.

Дело началось с того, что Галина Войкова, техник производственного отдела, была вызвана к управляющему.

— Что это такое, товарищ Войкова? — Василий Иванович ткнул пальцем в лежащую перед ним сводку.

— Это цифра, Василий Иванович, цифра два, — разъяснила Галина, пожимая плечами.

— Благодарю вас. Эта цифра довольно точно определяет, какую оценку вам нужно поставить за вашу работу. О чем вы думаете в рабочее время?

Здесь Василий Иванович взглянул на Галину и встретился с глазами такой поразительной голубизны, что у него перехватило дух. Он раньше никогда не замечал, что у Войковой такие красивые глаза. Да и вся она, смущенная, растерянная, была очень хороша.

— Гм… ладно, идите. И смотрите, не делайте более ошибок… Галина.

С этого началось.

Утром следующего дня Наталья Петровна была поражена: Василий Иванович делал зарядку. Он, громко сопя, размахивал руками, нагибался, с трудом доставая пальцами до колен, и приседал, вставая с таким трудом, словно на плечах у него было пианино.

— С твоим сердцем! — ахнула Наталья Петровна. — Немедленно перестань!

Василий Иванович отдышался и вместо ответа запел прокуренным баритоном:

— «Чтобы тело и душа были молоды, были молоды…»

Наталья Петровна смеялась и разводила руками.

Отныне Василий Иванович приходил на службу за десять минут до начала работы. Зайдя в кабинет, он быстро снимал пальто и опасливо, как растревоженный школьник, стыдившийся первого чувства, чуть-чуть раздвигал шторы. И когда проходила Галина, сердце у него билось, как когда-то при виде Наташи. Правда, тогда оно стучало мощно и ритмично, а теперь — лихорадочно, иногда с мучительными спазмами, как мотор в старом, заслуженном «газике».

В тресте заметили, что Василий Иванович подобрел. Раньше, бывало, когда управляющий выступал на собрании, провинившиеся знали, что сейчас они будут подвергнуты бичеванию, клеймению и сожжению на медленном огне.

Теперь все изменилось. Будто на бушующие волны вылили бочку тюленьего жира. Перестала при звуке голоса Василия Ивановича качаться люстра, из глаз исчез зловещий отблеск начищенной стали, а виновники «пропесочивались» теперь столь мягко, будто крупнозернистый песок превратился в бархатный крем.

Но причины никто не знал. Василий Иванович тщательно замуровал в своей душе это внезапно вспыхнувшее чувство, и единственный человек, посвященный в его любовные томления, был Василий Иванович. Но не пятидесятилетний Василий Иванович, образцовый семьянин, обладатель округлого живота, ишиаса и ревматизма, а какой-то совсем другой. И хотя он сидел внутри настоящего Василия Ивановича, он был значительно моложе, смелее и эгоистичнее, этот двойник. По малейшему поводу он вступал в спор с Василием Ивановичем и доказывал, что именно он-то и является настоящим.

Первый спор у них произошел из-за притчи, которую Василий Иванович где-то читал. В притче говорилось: «Старик паломник узнает дорогу в обетованный край, где бьет волшебный источник. Входят в источник седовласые старцы, а выходят румянощекие и белозубые юноши. Узрел старик это чудо, и вспыхнула в нем жажда молодости. Он уже было сбросил с себя исподнее и, дрожа от нетерпения, приблизился к источнику, но вдруг был поражен мыслью: ведь старая жена его не узнает! Кряхтя, оделся старик и пошел за своей старухой, чтобы вместе с ней окунуться в волшебную влагу. Не пришлось супругам омолодиться: старик забыл дорогу к источнику».

Двойник. А ты, Василий Иванович, пошел бы за своей Наташей?

Василий Иванович. Конечно! Эх, как хороша была она, Наталья Петровна…

Двойник (иронически). Была… В том-то и дело, что была. Не криви душой, испугался бы, что забудешь дорогу. Сам бы сначала выкупался!

Василий Иванович. Ну а потом все равно пошел бы за Наташей!

Двойник (вкрадчиво). А если бы по дороге встретил Галину?

Василий Иванович (смущенно). Гм… ты чего от меня хочешь? Чтобы я пошел на поклон к этой девчонке? Да ведь она надо мной смеяться будет!

Двойник (многозначительно). Кто знает! Брюхо у тебя, Василий Иванович, опадает, еще месяц зарядки—и появится что-то вроде талии, бриться ты начал каждый день. Попробуй!

Василий Иванович. Что попробовать?

Двойник (на ухо). Понемногу завлекай девчонку. Провожай домой, подарок сделай. Намекни на свое чувство, понял?

Василий Иванович (возмущенно). Так вот чего ты от меня хочешь, негодяй! Пошел прочь!

Двойник (обиженно). Ну что ж, уйду. Только все равно меня позовешь, старый осел.

И Василий Иванович звал. Однажды двойник нашептал ему интересную мысль, и Василий Иванович, сдавшись, начал нехитрую интригу.

Несколько работников треста занимались на вечернем отделении строительного института. Учиться, конечно, было нелегко, и по отдельным предметам студенты отставали. Василий Иванович доподлинно знал, что Галина плачет над «сопротивлением материалов», как раз над тем предметом, в котором он был признанным в тресте авторитетом.

Призыв управляющего помочь отстающим поддержали все. Галину, конечно, прикрепили к Василию Ивановичу, который, поломавшись для виду, согласился.

Интрига удалась, и два часа в неделю после работы Василий Иванович совершенно легально был наедине с Галиной. После занятий он провожал ее домой, что было легко объяснить, ибо жили они почти рядом. И всю дорогу блистал остроумием, рассказывал интересные истории, в которых как бы невольно раскрывались его весьма симпатичные качества.

Галина была в восторге. Ей впервые пришлось встретить такого занимательного собеседника… Она сравнивала Василия Ивановича со знакомыми молодыми людьми, и эти ребята с их псевдовеселостью и спортивными увлечениями меркли перед ним, как свечи перед прожектором. Она даже призналась себе, что немножко влюблена в этого блестящего пожилого человека, который, когда начинал говорить, казался привлекательнее и моложе ее сверстников.

…Раньше недели мирно текли одна за другой, в порядке живой очереди. Каждый день был похож на предыдущий, и лишь воскресенья были оазисами среди этого бесконечного разнообразия времени, аккуратно нарезанного на календарные дни. И праздники, конечно, несколько раз в году.

Теперь праздник был раз в неделю, в пятницу. Все остальные, длинные и серые, дни были прелюдией к пятнице, когда Василий Иванович давал очередной урок сопромата, остроумия и житейской мудрости.

Отношения с двойником понемногу налаживались. Правда, после пятницы двойник несколько дней подвергался нападкам, упрекам и даже иногда изгонялся. Но по мере приближения заветного вечера он вел себя все нахальнее, а в пятницу обращался с Василием Ивановичем, как с мальчишкой. В этот день он был хозяином положения.

— Ты серьезно продвинулся, — чревовещал он, — будь же решительнее, смелее!

И Василий Иванович сдался снова.

В году есть день, когда женщины особенно остро ощущают свою принадлежность к нежному полу, когда они приветливо смотрят на изнывающих в очередях мужчин и пожинают во всевозможных видах вполне заслуженные ими лавры.

Когда-то, много лет назад, Василий Иванович в этот день, 8 Марта, делал жене подарок, покупал билеты в театр и после спектакля ехал с ней в ресторан. Но это было давно, так давно, что даже сама Наталья Петровна забыла об этой традиции.

Теперь он решил эту традицию воскресить. Все должно было остаться по-прежнему. Кроме одной детали.

Под каким-то предлогом Василий Иванович вызвал Галину в кабинет, поздравил с праздником и протянул ей изящный футляр.

— Моей способной и очень милой ученице, — сказал он, широко улыбаясь.

В футляре лежала дорогая брошь.

— Я не могу принять этот подарок, — сказала Галина, покраснев, — он слишком дорогой. Зачем это, Василий Иванович?

— Это бирюза, — сказал Василий Иванович, — она такая же голубая, как ваши глаза. Видите, даже рифмуется. Кстати, Галя, помните, вы мечтали полюбоваться Улановой в «Ромео и Джульетте»?

— Помню, — прошептала Галина, видя, что Василий Иванович достает из кармана два билета.

— Вот ваш билет на сегодня. Я рад, что могу доставить вам это удовольствие. То есть удовольствие доставит Уланова, я, как вы понимаете, в партии Джульетты был бы значительно менее эффектен.

Галина смущенно улыбнулась.

— Благодарю вас, вы очень добры.

…Придя в театр, Василий Иванович первым делом зашел в буфет и выпил для храбрости бокал шампанского. Он ждал и боялся предстоящей встречи. Сегодня на его жизненном пути может появиться новый зигзаг. Ведь согласилась же она принять от него дорогой подарок! Итак, сегодня он выяснит ее отношение к себе. Сегодня… Василий Иванович выпил еще один бокал и направился в зал.

Найдя шестой ряд, он начал продвигаться вперед, боясь поднять глаза.

Грудь сжимало, ноги отяжелели, и он почувствовал себя очень старым и дряхлым. Еще один шаг — и взор его застыл на дорогой бирюзовой броши. Он смотрел на нее остановившимся взглядом, как смотрят на шарик, зажатый в руке гипнотизера.

Он сразу узнал эту брошь и узнал платье, к которому брошь была приколота.

Он наконец поднял глаза и встретился со смеющимся взглядом жены. Это, конечно, была она, сомневаться было чудовищно глупо. И все же это было невероятно.

— Ты уже промочил горло, Вася? — услышал он ее ласковый шепот. — Дождаться ресторана не мог? А я, признаться, не ожидала, что ты на старости лет вспомнишь про нашу прежнюю традицию! Глазам своим не поверила, когда эта милая девушка из треста принесла мне билет и брошь. Сказала, что ты занят и придешь прямо в театр. А за брошку спасибо, как раз к этому платью.

Василий Иванович сел на место и кивнул головой. С минуту он молчал, затем нагнулся к жене и сказал:

— А ты, Наташа, права, зарядку я брошу делать.

С моим сердцем — и такую зарядку!

СЕМКИНЫ МУСКУЛЫ

У Витьки и Семки был враг. Он жил на соседней даче. Лешка был взрослый мальчишка, ему было двенадцать лет. Он подкарауливал братьев и хлестал их крапивой.

— Давай вместе на него нападем и всыплем, — предложил Семка. — Я буду его держать за ноги, а ты жечь крапивой.

— Не выйдет, — ответил Витька. — Потому что ты слабый, неразвитый физически. У тебя нет мускулов. От игры в лото мускулов не бывает. А ты целые дни только и делаешь, что играешь в лото.

— Зато от лото развивается мозг, — сказал Семка. — Я буду умный.

— Мозг без мускулов плохо работает, — возразил Витька. — Женька из седьмого класса сказал, что от мускулов в мозг идет питательная кровь. Вот если бы у тебя были мускулы, мы бы вдвоем от Лешки мокрого места не оставили.

— Ну а как сделать мускулы? — заинтересовался Семка.

Витька задумался.

— Знаешь, Семка, — предложил он, — давай я буду твоим тренером. Только, чур, слушаться! Тогда у тебя уже вечером будут почти такие же мускулы, как у меня, понял?

— Ага, — кивнул Семка. — А что ты за это хочешь?

— Ничего, — великодушно сказал Витька. — Я буду тренером-общественником. Это когда бесплатно. К нам в третий «Б» ходит такой, старшеклассник. Нужно только достать эспандер.

— А что это такое?

— Это на двух ручках такие пружины, которые нужно растягивать для силы. Или резина.

— А где ее достать?

Витька наморщил лоб.

— Знаешь где? — воскликнул он. — Иди сними с папиных штанов подтяжки, они резиновые. Их тоже можно растягивать. Это упражнение поможет тебе крепче держать Лешкины ноги, потому что он будет дергаться.

— А если папа узнает?

— А он не узнает. Папа надевает подтяжки только тогда, когда едет в город за продуктами. А ручки для подтяжек мы отцепим от маминой сумки.

Вскоре эспандер был готов. Витька зацепил одну ручку за крючок для полотенца, а другую дал Семке, который изо всех сил потянул ручку на себя.

— А почему подтяжки обратно не растягиваются? — спросил он.

— Наверное, резина лопнула, — сообразил Витька. — Иди вешай подтяжки на место, и пойдем учиться плавать. От плавания мускулы тоже растут.

— А я могу только ногами за дно цепляться.

— Ничего, — обнадежил Витька. — Мы возьмем лодку, выедем на середину реки, и там я тебя выброшу в воду. Ты побоишься утонуть и тут же научишься плавать.

— А вдруг я не побоюсь и утону? — возразил Семка. — Не хочу!

— Значит, ты трус, — решил Витька. — Правильно тебя Лешка жжет крапивой.

— Ну, пойдем, — вздохнул Семка. — Только выбрасывай меня не на середине реки, а у берега, ладно?

На речке было много народу. Витька выпросил у Павла Ивановича, соседа по даче, на пять минут лодку и усадил в нее Семку.

— Ты только не бойся, — приободрил он бледного брата. — Авось не утонешь.

— Да я не боюсь, — оказал Семка, вздыхая. — А может, лучше я тебя выброшу, а?

— Чего меня выбрасывать? — Витька ударил веслами по воде. — Я и так плаваю как рыба. Ну, становись ко мне спиной, я тебя неожиданно толкну.

Семка отрицательно замотал головой:

— Не хочу, вода холодная.

— Эх ты, трусишка! — сказал Витька. — Ну ладно, садись на весла, буду учить тебя грести.

Семка осторожно поднялся, чтобы поменяться местами, и Витька сильно толкнул его в грудь. Семка завопил, ухватился рукой за Витькину рубашку, и братья, стукнувшись лбами, шлепнулись в воду.

— Тону! — дико закричал Семка, окунаясь с головой. Но тут же он ударился руками о дно и поднялся.

Воды в речке было чуть повыше колена. Семка стоял и бессмысленно таращил глаза на Витьку, который хлопотал около перевернувшейся лодки.

— Негодные мальчишки! — топая ногами, кричал с берега Павел Иванович. — Вы утопили мои туфли!

— Подумаешь, туфли, — возмутился Семка. — Тут человек утонуть мог, а он — туфли!

Витька все-таки нырнул и нашел одну туфлю.

— А где вторая? — кричал Павел Иванович.

— Может быть, у вас была всего одна туфля? — предположил Семка.

В воду вошел лодочник. Он выругал братьев, перевернул лодку и разыскал под скамейкой на корме вторую туфлю. Братья выбрались на берег, старательно обошли стороной Павла Ивановича и отправились домой.

— Все, больше я тебя не тренирую, — заявил Витька. — Теперь тебя даже девчонки будут лупить крапивой.

— Ну, последний разок! — взмолился Семка. — Вот увидишь, все буду слушать. Хочешь, я на обеде компот тебе отдам?

— Ладно уж, — сжалился Витька, — последний раз куда ни шло. Видишь кирпичи? Возьми две штуки и тащи до дому. От тяжестей тоже мускулы растут.

Семка послушно взял два кирпича, прижал их к груди и понес. Шагов через тридцать он сказал:

— Тяжелые! Возьми один кирпич ты.

Витька пожал плечами:

— Мне не надо, у меня и так мускулы есть.

— А ты просто так, помоги, — уговаривал Семка. — Я ведь помогал тебе бидончик с квасом нести.

— Вижу, от тебя никакого толку не будет, — рассердился Витька.

— Ну ладно, ладно, донесу сам, — испугался Семка.

Пыхтя и обливаясь потом, он донес кирпичи до дачи. Витька пощупал у него мускулы и удовлетворенно сказал:

— Вот видишь, уже крепче.

— Правда? — обрадовался Семка.

— Ага, — кивнул Витька. — Не то чтобы очень крепче, но все-таки крепче. Если с месяц будешь тренироваться, тогда мы запросто всыплем Лешке. Только ешь побольше каши, от нее мускулы растут.

Мама удивилась и обрадовалась, когда за обедом Семка попросил добавку. Пока она ходила за кашей, Семка шепнул Витьке:

— Ты знаешь, в меня уже не лезет, я наелся, как волк.

— Все равно ешь, — посоветовал Витька. — Как-нибудь ложкой проталкивай.

Семка наелся каши до того, что начал хрипеть.

— Может быть, хватит? — спросила мама. — Возьми, сынок, яблоко, вместо компота сегодня.

— Пусть ест все, — сказал Витька. — Авось не лопнет.

— Что он, верблюд? — рассердился папа. — Ему ведь не нужно в горб про запас откладывать! Что это вы придумали?

Пока Витька рассказывал папе о своем плане, Семка съел свое яблоко и половину Витькиного.

— Ты что чужое яблоко ешь? — набросился на него Витька.

— А ты сам сказал: «Пусть ест все», — разъяснил Семка. — Я и подумал, что можно есть твое яблоко. От яблок тоже мускулы растут, да?

— Нет, от яблок не очень, — неуверенно ответил Витька, быстро догрызая спасенную половинку. — Ну, пошли тренироваться.

Братья вышли из дому и побрели в кустарник.

— Представь себе, что я — Лешка, — сказал Витька. — Мы его, то есть меня, повалили, и тебе нужно держать его — значит, меня — за ноги. Понял? Ну, хватай покрепче!

Витька лег на траву. Семка навалился сверху и вцепился руками в Витькины ноги.

— Еще крепче! — потребовал Витька.

— А чего ты ногами дерешься? — завопил Семка. — Ты мне коленом в лоб ударил!

— Так я же Лешка, — разъяснил снизу Витька и тут же взвыл: — Ты чего щиплешься?

— Так ведь это я Лешку, — удивился Семка. — Я Лешку бью, а не тебя.

— Так ты не очень! — повысил голос Витька. — Я все-таки Витька, а не Лешка. Ой! Отпусти, слышишь! Чего ты крапивой жжешься?

Братья вскочили. Перед ними, корча рожи, стоял Лешка с пучком крапивы в руках. Он неожиданно прыгнул к Витьке и еще раз стеганул его по ногам крапивой.

— Ну, погоди, — пригрозил Семка, — через месяц посмотрим!

Лешка засмеялся:

— Через месяц, через месяц! Эх вы, трусишки! Брысь отсюда, мелюзга!

Витька и Семка переглянулись.

— Витька, — с надеждой сказал Семка, — ну, посмотри, может, у меня уже мускулы выросли! Ну, пощупай!

Витька пощупал и сказал:

— Знаешь, уже выросли! Почти такие же, как у меня!

Семка счастливо улыбнулся, зажмурил глаза и бросился Лешке под ноги. От неожиданности Лешка свалился. Сверху его оседлал Витька.

— Я держу крепко! — задыхаясь, кричал Семка. — Рви у него крапиву! Лупи его!

Витька, обжигаясь, вырвал из рук поверженного Лешки крапиву и начал его хлестать. Лешка выл, лягался, бил Витьку руками, но никак не мог освободить ноги, в которые мертвой хваткой вцепился Семка.

— Ну, хватит, — переводя дыхание, сказал Витька. — Отпускай его, Семка.

Лешка вскочил, погрозил братьям кулаком и, подвывая, бросился бежать. Братья осмотрели друг друга.

— Смотри, какой он мне синяк поставил, — с гордостью сказал Семка, ощупывая лицо.

— Когда это под глазом, то называется не синяк, а фонарь, — солидно поправил Витька. — Теперь будет знать, правда?

— Ага! — радостно согласился Семка. — Теперь будет знать! Витька, а ты будешь все каникулы меня тренировать, да?

— Конечно, — ответил Витька.

МИШКИНО СЧАСТЬЕ

У Миши философский склад ума. Так говорят взрослые, отдуваясь после очередной беседы с надоедливым мальчишкой. И Миша иногда чувствует себя несчастным: в мире столько интересного, весь мир, кажется, состоит из одних вопросов, а ответить на них некому. Почему звезды держатся в воздухе, а камень падает? Ведь камень легче. Почему мотор не работает, если его не заведешь, а сердце бьется?!

И что это такое — жизнь? Что такое судьба и что значит счастье?

Уроки Миша приготовил и теперь бесцельно бродит по квартире. Только что он поговорил с черепахой, которую дядюшка Римус считал самым мудрым существом на свете. Но черепаха молчит. То ли она поглупела со времен дядюшки Римуса, то ли считает ниже своего достоинства отвечать на вопросы жалкого третьеклассника.

На диване лежит папа. Сегодня у него отгул, и папа наслаждается книжкой. Вот кто мог бы на все ответить!

Он — человек неглупый, это Миша знает точно. Но человек с недостатками. На все вопросы у него один ответ: «Подрастешь — узнаешь, Спиноза!» Кроме того, лицо у папы становится очень несчастным, когда его отрывают от книжки. Зато когда он в настроении — лучшего собеседника не придумаешь. Обидно, что он вцепился в свою книгу. А может, попробовать? Глупо упускать такой шанс.

— Папочка, расскажи, пожалуйста, что такое счастье?

Папа, который давно с легким беспокойством наблюдал за передвижением сына по квартире, с ненужным удивлением оторвал глаза от книги. На его лице — целая гамма чувств. Анализируя их, Миша приходит к выводу, что события разворачиваются благоприятно. Обычно в таких случаях папа сердито гремит: «Брысь на улицу!» Но сейчас он вздыхает и откладывает книгу в сторону.

— Счастье? — переспрашивает папа, с хрустом потягиваясь на диване. — Это не так просто ответить. Да, совсем не просто.

Миша сочувственно кивает, как бы извиняясь, что возложил на папу бремя ответа на такой тяжелый вопрос. Но что поделаешь, если так получилось? Ведь нужно когда-нибудь разобраться в этом деле.

— Однако, — продолжает папа, — можно ответить примерно так: счастье — это жить и трудиться.

Что-то в этом определении Мишу не устраивает. Да, решительно не устраивает. Но продумывать возражение некогда, папа уже начинает коситься на книгу.

Приходится приводить первый же пришедший в голову аргумент:

— Значит, рабы в каменоломнях были счастливы?

— Рабы? — озадаченно переспрашивает папа. — С какой стати? Рабский труд — самое большое несчастье на свете. Счастье — это жить и трудиться свободно! Понял? Иди погуляй.

Папа поворачивается на бок, давая понять, что аудиенция окончена. Но по его напряженному затылку и нарочито безразличному покашливанию Миша определяет, что папа мучается угрызениями совести. Кроме того, счастье в его определении снова оказалось каким-то расплывчатым, непонятным.

— А Робинзон? — вызывающе спрашивает Миша. — Разве он был счастлив на своем необитаемом острове?

Папа с досадой откладывает книгу в сторону. Возражение убедительное. В душе проклиная себя за то, что влип в эту историю, папа подтягивает на помощь резервы.

— Однако отдельные элементы счастья в жизни Робинзона были, — мудро замечает он. — Скажем…

— …когда он ел изюм, — помогает Миша.

— И когда он ел изюм, — соглашается папа, — и когда пришел Пятница. Ведь беседовать с живым человеком — это счастье.

— Еще бы, — охотно соглашается Миша. — Я сам чувствую себя как Робинзон, когда ты читаешь и не хочешь со мной разговаривать. Но зато теперь я понял, что такое счастье: это когда ты дома и беседуешь, не обращая внимания на книгу.

Папа смущен. После такого чистосердечного признания читать было бы кощунством. Погладив сына по взъерошенной шевелюре, папа спрашивает:

— И это все?

— Почему же, — подумав, отвечает Миша, сообразив, что из этой лирической ситуации можно выжать и кое-что существенное. — Счастье — это когда ты беседуешь со мной и еще покупаешь мне грецкие орехи. Или мороженое.

— У тебя, Миша, какое-то потребительское представление о счастье. — Папа снова ложится на диван, давая понять, что прозрачный намек на орехи и мороженое к сведению не принят. — Счастье шире. Его нельзя ограничить несколькими желаниями, оно как птица, которой тесно в любой клетке, как бы обширна она ни была. Счастье — в свободном и любимом труде, в победах и в борьбе. Да, особенно в борьбе!

— И в боксе тоже, — деловито добавляет Миша. — Когда боксер по телевизору побеждает, он счастлив.

— Я имею в виду не только спорт, — мягко уточняет папа. — Борьбу вообще! Борьбу за свободу, за успех в любом деле, борьбу человека с природой. Понятно?

Миша кивает головой.

— Значит, счастливы могут быть только взрослые, — уныло говорит он. — Детям никто не позволяет бороться с природой, и нет у них любимого труда… Наверное, существует счастье только для тех, кому больше шестнадцати лет…

— Разумеется, детям никто не позволит дрейфовать на Северном полюсе или строить города в тайге, — соглашается папа. — Когда-нибудь нынешние дети станут взрослыми; среди сегодняшних школьников наверняка есть Эдисоны, Курчатовы и Гагарины. Но всякому овощу свое время. Если покорять космос тебе рановато, то потрудиться на кухне и вымыть посуду ты сможешь вполне успешно. Так что брысь на кухню и дай мне спокойно дочитать книгу.

— А для тебя, папочка, мыть посуду— это счастье? — с ухмылкой спрашивает Миша, разрушая до фундамента величественное здание морали, сооружаемое папой. — Нет, ты мне лучше расскажи, что такое детское счастье.

Папа вновь с досадой откладывает книжку.

— Ты, Миша, должен понять, — нетерпеливо говорит он, — что спокойная жизнь, веселые игры, а иногда грецкие орехи и мороженое — это и есть детское счастье. И главное, — папа с нескрываемой радостью смотрит на часы, — это школа. Она дает ребенку знания, а знания всегда приносят радость. Они и есть счастье. Поэтому надевай пальто и беги в школу, до занятий осталось двадцать минут!

Папа встает и весело подталкивает обескураженного сына к дверям.

— До свиданья, Спиноза!

Закрыв за Мишей дверь, папа возвращается на место.

— А ведь полежать на диване и почитать хорошую книжку — в этом тоже есть что-то от счастья, — вслух размышляет он. И, кивком подтвердив свою же мысль, раскрывает книгу на заложенной странице.

КАК НУЖНО ХОДИТЬ ПО ГРИБЫ

Всем известно, как это полезно для здоровья — ходить по грибы. Один мой знакомый, большой любитель этого дела, говорит, что он буквально на пять лет молодеет, когда ходит по грибы. Учитывая, что это он проделывает каждое воскресенье, ему сейчас бы в пору бегать в коротких штанишках и шалить на переменах, что никак не согласуется с его брюхом и лысиной. Поэтому не стоит преувеличивать. Я готов согласиться, что человек от сбора грибов молодеет, но на пять лет от каждой вылазки — простите, слишком. Ну, на год, на два куда ни шло, но не будем выходить за эти пределы.

Однако, если вы идете собирать грибы только для того, чтобы помолодеть, вас ждет неудача. Гриб не любит, когда его ищут не ради него самого. Он самолюбив и обидчив, как богатая купеческая вдова, которая требует от соискателей своей руки, чтобы они влюблялись в нее самое, а не в ее банковский счет. Так что сосредоточьте свои мысли на грибах — и успех вам обеспечен.

После того как я предупредил вас о главном, могу дать несколько практических советов, тем более ценных, что они основываются на личном опыте. Прежде всего — одежда. Гриб терпеть не может франтов, которые выходят его искать в шляпах, галстуках и с тросточками. Гриб не без основания считает, что его поиски — это нелегкое дело и одеваться здесь следует, как на работу. Я заметил, что наилучшие результаты дает такая комбинация: стоптанные башмаки, заплатанные шаровары и полинявшая ковбойка. Однажды я надел новую тенниску и принес домой три-четыре поганки. Когда выходить в поход? Некоторые так называемые знатоки, кичась своим долголетним опытом, твердят, что по грибы нужно выходить чуть ли не с самого рассвета, чтобы опередить всех соперников. Может быть, и в самом деле есть такие энтузиасты, которые ради грибов могут встать в такую рань, но я что-то таких не встречал. Как-то один приятель пригласил меня в субботу на дачу, чтобы ранним утром пойти по грибы. Приятеля распирало от гордости, когда он ставил стрелку будильника на четыре часа. Он вопил, что нет ничего интереснее, чем встать в четыре и пойти по грибы. Я проснулся часов в девять, выглянул в окно и обнаружил приятеля, который шарил в кустах и что-то бормотал. Увидев меня, он пояснил, что никак не может разыскать будильник, который он вышвырнул в окно в четыре часа утра. В полдень мы выбрались в лес, и, хотя на опушке, где мы валялись в гамаках, грибы не попадались, наше самочувствие было отличным. С тех пор я знаю, что главное в ранних грибных походах — это хорошо выспаться и захватить с собой гамак. Тогда вы останетесь довольны, если даже почему-либо и не найдете грибов.

Теперь еще об одном распространенном заблуждении. Почему-то принято собирать только так называемые съедобные грибы: боровики, маслята, подберезовики, лисички и тому подобное. Это вздор. Во-первых, эти грибы в лесу не встречаются, я лично видел их только на рынке. Во-вторых, если даже вы родились в сорочке и найдете один-два съедобных гриба, то ведь они не закроют и дна! Представляете, каково будет возвращаться с таким уловом? Да вас будут по дороге облаивать все собаки! Поэтому, на мой взгляд, нужно собирать все грибы подряд, поверх переполненной корзинки положить парочку съедобных и гордо идти через весь дачный поселок к электричке. Как только подойдете к перрону, все грибы можно высыпать в урну. Можно, конечно, заполнить половину корзинки травой или шишками, но в этом случае будьте особенно бдительны и не переверните случайно корзинку. Могут засмеять. Впрочем, не только в этом случае. Однажды один неопытный толстяк нарочно уронил корзинку, чтобы все видели, что она заполнена превосходными боровиками. Электричка шла до Москвы пятьдесят минут, и все это время взбешенный толстяк яростно доказывал, что грибы он не купил. Ему, конечно, никто не верил.

И еще одно важное обстоятельство. В воскресенье в лесу обычно бывает довольно много грибников. Думаю, что не меньше дюжины на каждый гриб. А иной раз грибников набивается столько, что могут запросто отдавить ноги. В таких случаях нужно заранее смириться с тем, что ваши шансы найти самый завалящий мухомор достаточно мизерны. Поэтому, чтобы не подняли на смех, увидев своего коллегу-грибника, сразу же делайте вид, что пришли в лес просто побродить и подышать озоном, а вовсе не для того, чтобы набить корзинку боровиками. То же самое, если он опытный грибник, будет проделывать и ваш встречный коллега.

Лучше же всего ходить в лес вообще без корзинки, а невесть как попавшийся гриб можно засунуть в брючный кармашек для часов или в спичечный коробок. И не огорчайтесь, если не повезет: в вашем активе останется отличный аппетит и один-два сброшенных с плеч года.

О ВОСПИТАНИИ СИЛЫ ВОЛИ

Как-то я был в одной компании. Сидели, курили, лениво болтали о всякой всячине. Кому-то пришла в голову вздорная мысль покопаться в моем характере, и все сразу оживились. Компания пришла к выводу, что у меня острый подбородок и, следовательно, слабая, просто никчемная воля. Насколько я помню из приговора, воля у меня вообще отсутствовала. Видимо, как предположил один приятель, ее удалили вместе с аппендиксом во время операции.

Может, кому-нибудь и доставляет удовольствие, когда его разбирают на составные части, как сломанный велосипед, но я к этому отношусь с прохладцей. Более того, я заметил, что после такого разбора начинаю иронически относиться к своим достоинствам и буквально влюбляюсь в недостатки. Однако тогда — это было довольно давно — я задумался. Я сам чувствовал, что с волей у меня дела обстоят неважно. Какая-то она у меня не такая.

С детства я всегда завидовал людям с квадратными подбородками. Я читал, что у таких людей прямо невероятная, просто неслыханная сила воли. У нашего соседа был квадратный подбородок, и я смотрел на него глазами, полными священного восторга. Я мысленно одевал его в латы, вооружал мечом и называл про себя Ричардом Львиное Сердце. Помнится, я был сильно разочарован, когда сосед, вешая на кухне полку, вбил в стену вместо гвоздя собственный палец и поднял такой вой, словно его сажали на кол. Я был уверен, что Ричард Львиное Сердце в таких ситуациях поступал иначе, хотя ему, возможно, за недостатком времени и не приходилось вешать на своей кухне полку. Этот случай поколебал во мне веру в квадратные подбородки, но отнюдь не отучил уважать людей с сильной волей. Просто теперь я знаю, что сила воли не зависит от формы подбородка. Человек даже с круглым или треугольным подбородком имеет серьезные шансы закалить свою волю, если только он правильно подойдет к этому процессу. После той злополучной встречи в компании приятелей я поднакопил кое-какой опыт и вовсе не хочу держать его под спудом.

Я много слышал о том, что только люди с сильной волей могут бросить курить. Я решил немедленно кончать с этим пороком, что было само по себе довольно-таки нелегким делом, поскольку я никогда не курил. Пришлось специально научиться. Я выкурил пяток папирос и на этом поставил точку. Могу поклясться, с тех пор я не курю.

Обнаружив таким образом, что кое-какая сила воли у меня имеется, я решил ее закалить. Здесь я должен вас предупредить: не давайте этому термину сбить вас с толку. Закалка воли и, скажем, топора — это во многом разные вещи. Убежден, что, если человека довести до белого каления и затем сунуть в бочку с холодной водой, это может и не дать желаемого эффекта. Я понял это, когда последовал советам так называемых знатоков и после свирепой зарядки начал принимать ледяной душ. Может быть, теоретически эта штука и закаляет волю, но я закалил только свой хронический насморк.

Я посоветовался с профессором — большим специалистом по закалке воли, автором полупудовой монографии на эту тему. Он мне сказал, что лучший способ — поставить перед собой трудную задачу и разбиться на атомы, но достичь цели. Это пришлось мне по душе. Я решил поближе познакомиться с одной кинозвездой. До сих пор наше знакомство было шапочным, хотя мы часто бывали близко друг от друга (в кино я сижу в передних рядах). Я увлекся трудностью этого предприятия, потратил уйму времени, но встретиться нам довелось лишь месяц спустя. Правда, поговорить как следует не удалось. Едва успел я воскликнуть: «Привет, Танюша!» — как ее «Волга» проскочила мимо троллейбуса, в котором ехал я. Боюсь, что она так и не узнала, что это был я.

Мне бы хотелось, чтобы каждый человек, желающий укрепить свою волю, сознавал, что без жертв здесь не обойтись. Профессор, на авторитет которого я позволил себе сослаться, говаривал, что умение идти на жертвы едва ли не главный пункт разработанного им комплекса по закалке воли. Я проверил это на себе. Мне до смерти хотелось попасть на матч «Динамо» — «Спартак». Полночи я простоял за билетом. Простоял только для того, чтобы жертвой укрепить свою волю: я великодушно предложил добытый билет приятелю. Он был потрясен, буквально ошарашен. Он задыхался от восторга и кричал, что этого никогда не забудет. Он выл, отплясывал чечетку, чуть не сломал мне руки и в заключение вывихнул мне шею. Он так неуместно, если не сказать — неприлично, выражал свою радость по поводу того, что вместо меня на футбол пойдет он, что я вынужден был его наказать. На футбол пошел я сам и до сих пор об этом не жалею.

Как видите, воспитание силы воли — дело хотя и не простое, но вполне доступное человеку даже с острым или круглым подбородком. Будьте целеустремленными — и вы достигнете цели.

МОЕ ОТНОШЕНИЕ К ДОМАШНЕЙ БИБЛИОТЕКЕ

Человек почувствовал любовь к книге тысячи лет назад. Правда, первые книги нашему взыскательному читателю могли бы показаться неудобными, поскольку они не поместились бы в кармане пальто, в портфеле и даже на железнодорожной платформе, но древний книголюб, этот неприхотливый малый, с большим удовольствием читал высеченную на скале надпись: «Уун, сын Бизона, плюс Унга, дочь Черепахи, равняется любовь».

С тех пор любовь человека к книге все росла и крепла, пока не стала всеобщей и всепоглощающей. Везде: в поезде, на лекции, на работе, — везде человек читает книгу.

Но все-таки лучше всего читать дома, где вам не мешает ни стук колес, ни нудный голос лектора.

Кто из людей не мечтает иметь хорошую домашнюю библиотеку! В мечтах это выглядит так. После трудового дня вы приходите домой, быстро съедаете заботливо приготовленный любящей женой обед и роетесь в книжном шкафу. Затем, выбрав книгу, ложитесь на тахту, закуриваете и погружаетесь в волшебный сон… Какое это ни с чем не сравнимое, сказочное удовольствие — вы, скромный человек второй половины двадцатого века, с волнением следите за битвой мамонтов и зубров, вместе с Колумбом открываете Америку и тихонько влезаете четвертым в лодку (не считая собаки), плывущую вверх по Темзе! А из коридора доносится приглушенный голос жены:

— Сынуля, тише, папочка читает книгу.

Хорошо, правда? И вот вы приходите домой, дав себе слово провести этот план в жизнь. На столе вместо ужина, заботливо приготовленного любящей женой, лежит записка: «Свари кашу, покорми ребенка и выстирай свою рубашку. Я на собрании. Твоя Мышка».

Зато на следующий вечер жена дома. Вначале все идет по плану: ужин, книжный шкаф и тахта.

Но в дальнейшем жизнь вносит свои коррективы. Жена холодно заявляет, что завтрак и ужин вам отныне будут готовить Атос, Портос и Арамис. Вы легким кивком головы выражаете свое согласие и, сжав зубы, вместе с д'Артаньяном срочно отправляетесь в Англию к герцогу Букингему, чтобы спасти королеву. Но едва вы успеваете привезти в Париж брильянтовые подвески, как слышите доносящийся из коридора громкий голос жены:

— Сынуля, иди к папе, он хочет поиграть с тобой в лошадки!

Сынуля с радостным воплем врывается в комнату, и мушкетеры продолжают свои легендарные подвиги уже без вашего участия.

И все-таки домашняя библиотека необходима! Если вы хоть сколько-нибудь энергичный и изобретательный человек, то всегда найдете возможность прочитать страничку-другую. Есть десятки способов. Придя домой, можете звенящим шепотом объяснить, что вы охрипли, и вас оставят в покое. Этот способ с успехом применял один мой приятель, пока не попался. Он потерял бдительность, забыл, что охрип, и диким голосом заорал: «Куда девали второй том?»

Или другой способ. Вы сообщаете, что завтра на работе производственное совещание и вам поручен главный доклад. В квартире все ходят на цыпочках, отменен даже телевизор, а вы сидите за письменным столом и деловито перелистываете «Остров пингвинов».

Итак, смело покупайте книги: рано или поздно вам удастся в них заглянуть. Если, конечно, вы примете необходимые меры предосторожности. Ибо над вашей библиотекой висит страшная опасность: знакомые. Это вполне достойные люди, которым вы без всяких колебаний доверяете свою личную тайну или ключи от квартиры. Но хорошие книги спрячьте подальше. Иначе знакомый, который в детстве совестился даже стащить яблоко из соседского сада, превратится в соловья-разбойника.

Я знал одного легкомысленного человека, который пригласил к себе целую ораву знакомых, чтобы похвастаться своей библиотекой. Его огромный книжный шкаф был разграблен в одну минуту.

Спасти библиотеку от знакомых — дело далеко не простое. Некоторые предпочитают запирать свои книги под замки, ключ от которого прячут в надежном месте. Этот метод по-своему неплох, но не так безопасен, как это кажется. При виде замка любопытство знакомых разжигается до крайней степени, им мерещатся редкие издания, и они посулами и лестью добиваются от хозяина разрешения порыться в шкафу. Теперь уже вам ничего не поможет: лучшие книги будут выпрошены «на недельку» или попросту украдены. Поэтому, прощаясь, не будет лишним по-дружески хлопнуть знакомого по животу, чтобы у него вывалилась нечаянно засунутая под пиджак книга.

Конечно, у каждого есть свои приемы спасения книг от знакомых, но наибольшее впечатление произвел на меня один метод. Он потрясает своей психологичностью, своим, я бы сказал, глубоко научным подходом. Мне об этом методе поведал человек, фамилию которого я обязался скрывать всю жизнь от наших общих знакомых.

Метод предельно прост. Книжные полки держатся открытыми: хочешь — ройся, пожалуйста. Но самые ценные книги закрыты непробиваемой броней из словарей, справочников и подписных изданий Писемского, Гомера и других, которых все почитают, но никто не читает. Знакомый с негодованием смотрит на полки, не подозревая о таящихся в их недрах богатствах, убеждается, что поживиться здесь нечем, и разочарованно уходит с пустыми руками. А хозяин, тщательно закрыв дверь, достает из-за брони свои сокровища, нежно гладит их и тихо смеется над околпаченным знакомым. Ему остается теперь сберечь свои книги от пыли, разных жучков, пожара и наводнения, но это уже легче.

Итак, приняв необходимые меры предосторожности, вы окажетесь владельцем домашней библиотеки. Теперь ваша задача — прочесть свои книги. Но здесь я умолкаю и отсылаю желающих к началу этого рассказа. Впрочем, повторяю, все зависит от вашей инициативы.

КАК Я ПОХУДЕЛ

Недавно я заметил, что начинаю полнеть, и поделился этим наблюдением с женой.

— Вот как? Ты начинаешь полнеть? — с грустной улыбкой сказала жена. — А по-моему, ты уже кончаешь полнеть! Когда ты ходишь, живот опережает твое тело на полметра! Ах, если бы ты был спортсменом, как твой брат Вася!

К тому, что мне всю мою жизнь ставят в пример брата Васю, я уже привык. В детстве, когда я получал в школе двойку, все демонстративно восхищались Васей, который получил тройку. Если меня кусала собака, все говорили: «Вот Васю это животное никогда бы не укусило!» Лет пять назад на футболе какой-то игрок выбил мяч в аут, попал прямо в Васю и разбил ему очки. С тех пор Вася считается первоклассным спортсменом. Самое интересное, что и он в это поверил, набил в пиджак пару килограммов ваты и при случае говорит: «Да… гм… если бы этот мяч попал мне, был бы вернейший гол!» И это говорит человек, который за все свои годы играл только в одну игру: преферанс.

Что же касается меня, то я никогда не гонялся за лаврами и прочими пряностями. Разве что изредка зимой ломал пару-другую лыж. Но теперь, когда жена мне заявила, что я стал похож на упакованную перину, я решил учиться плавать.

К этому решению я пришел после долгих колебаний и сомнений. Шутка ли сказать! Если человеку сорок лет, а весит он столько, сколько средний слон после сытного обеда, плавать научиться не так-то легко. Вся надежда была на инструктора. Мне сказали, что есть такой человек на пляже, который не даст мне утонуть.

Когда я пришел на пляж к инструктору, он посмотрел на меня, как смотрят в музее на чучело медведя, и заметил, что с моей стороны будет неэтично заходить в реку. Он добавил, что я должен пожалеть местных жителей и не устраивать наводнения. Потом милостиво велел мне раздеваться и сделать небольшую зарядку.

К слову сказать, зарядку я терпеть не мог. Я часто вспоминал одного моего приятеля, который каждое утро делал зарядку с гантелями и до того уставал, что начинал хрипеть. После зарядки он часа два спал как убитый и потом весь день ходил разбитый. Зарядка медленно, но верно сводила его в могилу.

Я поведал об этом приятеле инструктору, но тот и ухом не повел. Он только сказал, что мой приятель — барбос (он употребил это слово), и велел мне дотянуться пальцами до земли. Я разулся и наивно зашевелил пальцами ног, что инструктор воспринял как издевательство. Он сухо сказал, что имеет в виду руки. Однако, как я ни старался, между пальцами рук и песком оставалось что-то около полуметра. Инструктор тяжело вздохнул и спросил, каким стилем плавания я хочу овладеть.

Я подумал и ответил, что для начала неплохо было бы научиться плавать зайцем.

— Зайцем вы можете ездить в трамвае, — грозно сказал инструктор, — а плавать можно кролем!

Что ж, пусть кролем. Я сказал, что хочу научиться плавать кролем. Инструктор мрачно усмехнулся и предложил мне идти в загон к новичкам, «побрызгаться и пошалить», как выразился он.

Воду я люблю. Особенно газированную с сиропом. Но одно дело, когда бутылочку-другую воды проглатываешь ты, и совсем другое, когда темная масса воды готова поглотить тебя. Я думал об этом, стоя на берегу. А в нескольких шагах от меня, в небольшом загоне, в какой хозяйки выпускают гулять поросят, сверкало лысинами десятка два новичков. Они плескались, старательно фыркали и время от времени изо всех сил били ногами по воде. Я быстро завязал дружбу с одним бородатым новичком и как бы невзначай спросил, много ли людей здесь утонуло за последнее время. «Борода» понимающе ответила, что, судя по глубине, наверное, много.

— Говорят, здесь есть яма, — звенящим шепотом добавил он, — где вода доходит чуть ли не до плеча!

Я поблагодарил «бороду» за предупреждение и с безрассудной храбростью двинулся вперед, так же фыркая и взбивая ногами воду. Я старался делать все, как приказывал инструктор. Убедившись, что я фыркаю уже не хуже других, я осмелел, замахал руками, словно отбиваясь от мухи, и поплыл вперед. Проплыл много, не меньше метра. Потом в полном соответствии с известным законом Архимеда погрузился в воду, вытеснив ее не менее кубического метра. Инструктор вытащил меня на берег и велел не лезть «наперед батьки в пекло». Хотя «батьке» было лет двадцать, я не возражал.

Между прочим, могу дать совет. Если вы хотите научиться плавать, не обращайте внимания на пострелят, которые все время подплывают к загону и спрашивают:

«Дяди, а это правда, что вы в декретном отпуске?»

Я лично на них внимания не обращал.

Я был самым исполнительным учеником на свете. Я слушался инструктора, как когда-то отца, бравшего в руки ремень с медной бляхой. Я верил в инструктора, как в идола. Скажи он мне: «Тони!» — и я выпил бы целую реку с легкой улыбкой на верующем лице. Мои успехи были феноменальны. С каждым занятием живот отступал, пока не обратился в беспорядочное бегство. Он таял на глазах. Я надевал брюки, которые еще месяц назад не лезли выше колен. А недавно инструктор сказал, что я «славный малый». Через недельку он решил выпустить меня из загона. Я уже знаю, что сделаю в первую очередь: подплыву к рыжему чертенку с облупленным носом, который над нами измывался, и окуну его в воду. Я весь горю от желания скорее это сделать.

А вчера я взвешивался. Похудел на десять килограммов! Теперь жена уже не называет меня тамбовским окороком с высшим образованием. Она отнесла к портному перешивать мой костюм и впервые в жизни не поставила мне в пример брата Васю. Могу поделиться еще одной радостью: сегодня я делал зарядку и достал пальцами чуть ли не до щиколоток. Вот какая это чудесная штука — плавание!

О ПОДАРКАХ

Каждый знает по себе, как это мучительно сложно — сделать подарок. Это кажется парадоксом, но чем шире выбор, тем труднее на чем-либо остановиться. Раньше, на заре человечества, дело обстояло проще. Когда вождь племени справлял, скажем, десять лун со дня своей легендарной победы над пещерным львом, членам юбилейной комиссии не надо было потеть в универмагах. Они просто сдирали у коллег из соседнего племени дюжину скальпов либо одалживали шкуру у какого-нибудь покладистого мамонта. В те примитивные времена лицензий на отстрел мамонта не требовалось, и добыть его было делом пустяковым: собиралось тысячи две крепких ребят и били зверя дубинами, стараясь не испортить шкуру.

Но затем, с развитием цивилизации, возможности стали шире. Я где-то читал, что один молодой, полный нерастраченного темперамента князь послал своей невесте в подарок две сотни коров. Ну а такой масштабный человек, как император Наполеон, дарил своим братьям уже целые государства.

«День рождения, говоришь, у тебя? — позевывая, переспрашивал Наполеон братца Люсьена. — На подарок, сорванец, намекаешь… Хочешь электробритву? Да ее еще не изобрели… А куда-нибудь королем? Дай бог припомнить, что я завоевал за последнее время… Поди скажи Талейрану, чтобы подобрал приличное государство, у него список. Если свободного ничего нет, придется вышвырнуть из Мадрида испанских Бурбонов».

Разумеется, ныне масштабы другие. Иные времена — иные нравы. Я не раз бывал, например, на студенческих свадьбах, но никогда не видел, чтобы жених дарил невесте стадо коров, если даже он получал повышенную стипендию. Вышло из моды дарить и государства, это считается дурным тоном. Преподнести на память сильному соседу суверенитет своей страны — это еще куда ни шло…

Однако обычай делать подарки сохранился, и несколько раз в году каждый из нас бодрым галопом носится по магазинам и подлизывается ко всемогущим продавцам. На это дело требуется уйма сил, времени и нервов. Хотя я лично и не был знаком с капитаном Джоном Сильвером, но уверен, что ему куда легче было разыскать пресловутый клад на острове Сокровищ, чем мне подарок жене к десятилетию нашей свадьбы. Я, правда, не топил по пути корабли и не вешал своих соперников по очередям в магазинах, но представляю, как взвыл бы капитан Сильвер, если бы ему пришлось тащить на пятый этаж без лифта стиральную машину.

Да, найти и купить подарок — большое и сложное дело. Тем удивительнее, что оно как-то брошено на самотек. Конечно, я не претендую на создание стройной системы в этой области, но некоторыми размышлениями на эту тему готов поделиться.

Труднее всего делать подарки мужчине. Запонки у него наверняка есть, графин с рюмками тоже, а на большее человеческой фантазии все равно не хватит. Поэтому от приглашений, связанных с подарками мужчине, лучше всего под каким-нибудь предлогом отказываться. Если же это невозможно, имеется неплохой выход из положения: всегда отлично принимается самая обыкновенная соска, упакованная в коробку от пылесоса. Хозяева изо всех сил будут делать вид, что им страшно смешно, а вы прослывете в кругу знакомых веселым и остроумным человеком. Вот, пожалуй, и все о подарках мужчине. Если, разумеется, речь не идет о вашем начальнике. В этом случае покупается в складчину шариковая авторучка на пудовой мраморной подставке. Так заведено исстари, и нет оснований этому обычаю изменять. Начальник, которому дарят что-то другое, воспринимает это как дурное предзнаменование. Наверное, так чувствовал себя паша, получив от султана шелковый шнурок.

Куда легче делать подарки женщине. Здесь годятся цветы, безделушки, маникюрные наборы, пудреницы, вазочки и духи. Но особенно хорошее впечатление производят толстые умные книги с философским содержанием. Этим подарком вы даете женщине понять, что считаете ее глубокой и мыслящей, а не какой-нибудь там вертихвосткой. А если вы к тому же скажете хозяйке на ушко, что она сегодня выглядит значительно моложе Полины Рамзесовны, ее закадычной подруги, то успех будет полным. Вялыми возражениями хозяйка постарается убедить вас в вашей правоте и позаботится о том, чтобы за столом вам досталась гусиная ножка.

Самые непрактичные подарки делаются обычно людям, которые нуждаются в самых практичных, — молодоженам. Еще хорошо, когда к ним приходят члены одного коллектива: эти покупают в складчину огромную хрустальную вазу, которую на следующий день после свадьбы можно продать. Но если приглашены люди, друг с другом незнакомые, то они, как правило, приносят букеты и даже корзины цветов. Молодожены принимают их с бледными улыбками и чертыхаются про себя, думая о лопнувших надеждах на кастрюли, мясорубку и щетки для мытья посуды. Бернард Шоу, этот мудрый старец, советовал дарить молодоженам деньги, которыми они смогут великолепно распорядиться, но эта разумная мысль почему-то встречается в штыки — судьба, весьма частая для разумных мыслей.

Детям принято дарить книги, шоколад и лобзики. Против книг и шоколада я ничего не имею, но что же касается лобзиков, то куда безопаснее динамитная шашка. Однажды, пока мы, взрослые, провозглашали в столовой тосты в честь дня рождения мальчишки, этот юный вандал закрылся в прихожей и подаренным лобзиком перепилил наши галоши.

Несколько слов о золотых рыбках. О них я говорю с особым знанием дела. Мне их подарил человек, которому я не сделал ничего плохого, но о котором вы не услышите от меня ни одного доброго слова. Так вот, если вы хотите кому-нибудь здорово насолить, преподнесите ему в обыкновенной литровой банке парочку золотых рыбок. Поначалу никто не подумает, что под мирную семейную жизнь вы подложили бомбу замедленного действия. Но пройдет несколько дней, и муж, высунув язык, начнет драматические поиски аквариума. Затем обнаружится, что эти нежные золотые рыбки прожорливее тигровых акул, и начнется изнурительная охота за мотылем. В конце концов новый владелец, этот несчастный, поймет, что вы втянули его в скверную историю, и единственным его утешением будут проклятья, которые он обрушит на вашу голову. Но ведь вы только этого и добивались!

Таковы вкратце некоторые размышления о подарках друзьям и знакомым. В заключение должен заметить: если вы со своим подарком не хотите попасть впросак, то приходите в гости с пустыми руками, но зато с волчьим аппетитом. Может быть, ваш аппетит и не вполне компенсирует отсутствие подарка, зато опустошения, которые вы произведете на столе, польстят хозяйке, а это главное. Кроме того, ваша совесть будет спокойна: вы не принесли в подарок вазу, которую уже некуда ставить; запонки, от одного вида которых хозяин впадет в ярость, и лобзик, которым будет уничтожена хозяйская мебель.

В ЧАСЫ ПИК

Под вечер, когда кончается рабочий день и начинается охота граждан за билетами в кино и театр, у городского транспорта повышается температура.

Несколько часов подряд его трясет лихорадка. Это часы пик, те самые часы, когда регулировщики не перестают жонглировать своими палочками, кондукторы наживают катар горла, а пассажиры обмениваются угрожающими призывами к вежливости; часы, которые привычно проклинают все, кроме чистильщиков обуви, работников ателье мелкого ремонта одежды и фельетонистов местных газет, ибо часы пик — неистощимая, злободневная и, главное, совершенно безопасная тема.

В это время можно наблюдать самые необыкновенные вещи. Однажды я своими глазами видел гражданина, который ворвался в троллейбус в элегантном костюме с галстуком «бабочка» и был выброшен на остановке в самом неприличном виде. До сих пор не понимаю, как это случилось, но у него оторвали одну штанину. Кровь стыла в жилах от воплей и проклятий, которыми этот человек осыпал свой ни в чем не повинный билет в театр.

Я видел в часы пик, как из трамваев и автобусов выскакивают пассажиры с ручками от портфелей, в одном ботинке, в продавленных шляпах и в пальто, залитых сметаной и рыбьим жиром. Мне рассказывали про одного штангиста, который вздумал сгонять лишний вес, разъезжая в автобусах в часы пик. Он проехал туда и обратно от метро «Аэропорт» до Химок и вернулся бледным заморышем, которого еле узнал родной тренер.

Отсюда ясно, что пользование городским транспортом в часы пик требует известных навыков и опыта.

Думается, что особенно важно решить проблему спецодежды. Только оторванный от жизни романтик, этакий Ромео с глазами цвета незабудки, осмелится надеть в часы пик парадный костюм. Идеально решает проблему водолазный скафандр, но и у него есть свои теневые стороны: он слишком тяжелый, и для посадки в автобус вам нужен будет автокран, которого может не оказаться под рукой. Поэтому следует надевать, как говорят военные, форму третьего срока службы, и тогда можно смело лезть в самое пекло. Только обратите особое внимание на пуговицы. Пришивайте их намертво, суровыми нитками. Я убежден, что едва ли не острейшая проблема, стоящая перед управлениями городского транспорта, — это реализация сотен тысяч пассажирских пуговиц, вырванных с мясом в часы пик.

Теперь советы по существу. Как войти или хотя бы зацепиться за ручку переполненного трамвая, троллейбуса или автобуса? Здесь есть разные способы. Один из них, основанный на культе грубой физической силы, заключается в том, что вы просто сдергиваете соперников с подножки и занимаете освободившееся место.

Способ небезопасный, и я вам его не рекомендую. Иной раз вы можете не найти полного взаимопонимания с каким-нибудь сдернутым пассажиром, недостаточно чутким и отзывчивым, и вас оскорбят действием. Куда лучше другой способ. Как только подходит трамвай, облепленный пассажирами, словно арбузная корка мухами, радостно кричите во все горло: «Ребята, подождите, сзади идет совсем пустой!» Легковерные пассажиры бросают свои подножки, а вы, не теряя ни секунды, заполняете вакуум.

Наконец вы залезаете в вагон и попадаете в железные пассажирские тиски. Теперь уже вам предстоит бороться за свою жизнь. Некоторые предпочитают отрывать ноги от пола и стихийно висеть, мечтая о летнем отпуске. Не советую. В вагоне, как и в жизни вообще, нужно иметь точку опоры. Инициативный пассажир всегда сможет разыскать несколько квадратных сантиметров незанятого пола. Если вы потренируетесь, то без особого труда сможете простоять десяток минут на носке ботинка. Может быть, это получится у вас не так грациозно, как у балерины, но вы ведь и не претендуете на овацию со стороны вагоновожатого.

Теперь немного фантастики. Допустим невероятное: в часы пик вам удалось сесть, причем поблизости не стоят ни женщины с детьми, ни престарелые. Не торопитесь ликовать! Будьте бдительны! С одним моим знакомым случилась воистину кошмарная история. Сидя в переполненном автобусе, он хихикал над «Золотым теленком», как вдруг какое-то шестое чувство подсказало ему: «Оторвись от книги! Взгляни направо!» Он оторвался, взглянул и — обомлел. В двух шагах, сжатый мощными телами двух геркулесов, висел управляющий трестом и смотрел на своего подчиненного ласковым отеческим взглядом. Отчаянные попытки знакомого уступить начальнику место ни к чему не привели: в автобусе была давка, как в театральном буфете во время антракта.

Наутро любитель сидеть в автобусе и хихикать над книгой, пока из управляющего трестом давят масло, познакомился с некоторыми изменениями в графике отпусков. Против его фамилии вместо бархатного, виноградного сентября значился сырой, как выкрученное белье, март. Мораль из этой истории видна даже невооруженным глазом: прежде чем сесть в переполненном автобусе — оглянитесь, нет ли поблизости вашего непосредственного начальника.

Некоторые чудаки в часы пик иной раз пытаются поймать такси. На мой взгляд, легче зачерпнуть из реки воду авоськой или уговорить дворника не скрести тротуар под окном в шесть утра. Впрочем, изучив психологию водителя свободного такси, иногда можно добиться успеха. Если отчаянно махать руками и всем существом своим показывать, что вы ужасно спешите, такси никогда не остановится. Это научно обоснованный факт. Может помочь такая маленькая хитрость: снимите шапку и низко поклонитесь водителю. Не исключено, что он растрогается и пустит вас в кабину. Очень сильно действует на водителя, если смотреть на проезжающее мимо стоянки такси с полным безразличием. Обычно, столкнувшись с таким редким экземпляром, водитель из любопытства останавливает машину. В этом случае идите к ней с прежним безразличием, но зорко смотрите по сторонам, чтобы такси не перехватили из-под вашего носа.

Но если вы хотите знать мое мнение, то лучше всего в часы пик ходить пешком. Выберите не очень шумные улочки и бредите по ним не торопясь, разминаясь по пути и думая про разные интересные вещи. Мимо вас пробегают автобусы, из которых доносится такой шум, словно они битком набиты пиратами, все бегут, спешат, а вы идете не торопясь и наслаждаетесь пейзажем родного города. Рабочий день окончен, впереди вечер отдыха — куда спешить? «Добро бы на свадьбу», — как говорил Савельич, старый мудрый Савельич из «Капитанской дочки», к которому не грех прислушаться, друзья.

КАК СТАТЬ АРТИСТОМ

Говорят, чтобы стать артистом, нужны особые природные данные. Думаю, что эту выгодную для себя версию распространяют сами артисты. Шекспир, который, слава богу, понимал толк в этих вещах, прямо указывал, что весь мир — театр, а люди в нем — актеры. Из этого можно сделать вывод, что великий драматург имел в виду всех людей, а не каких-то там феноменов с мифическими природными данными.

Разумеется, я вовсе не хочу сказать, что каждый человек при желании может стать Качаловым, Смоктуновским или Надеждой Румянцевой. Но достичь известных высот при упорстве и настойчивости сумеют многие.

Следует начинать с малого. Конечно, я имею в виду не Малый театр, а «малое» в смысле первых ступенек.

Если вы сразу заявитесь, скажем, в Малый театр и сообщите, что намерены в ближайшей постановке сыграть Хлестакова, я не гарантирую вам немедленного успеха. Я даже допускаю возможность отказа. Тем более что переговоры обычно ведет швейцар, довольно-таки глухой старик, который в ответ на ваши предложения почему-то упорно стремится перенести беседу из теплой передней на холодную улицу.

Но одной только скромности мало. Она необходима, но недостаточна. Нужно еще и неукротимое желание потрясать зрителей. Если такое желание у вас возникло, никто не в состоянии преградить вам путь на сцену. Я знал одного юношу, который утром проснулся и вдруг понял, что рожден для цирка. И что бы вы подумали? Уже через неделю этот парень выступал. И сотни зрителей горячо аплодировали, когда он, сопровождаемый всемирно известными воздушными гимнастами, вышел на арену в своей красивой, украшенной галунами форме с лестницей-стремянкой в руках.

Скромность и неукротимое желание — это хорошо. Просто великолепно, если вы обладаете этими качествами. Но их не всегда достаточно. Нужна еще и уверенность в себе. Если вы хотите стать настоящим актером — не обращайте внимания на разного рода насмешки и провалы, не впадайте в уныние от отдельных неудач. История Васи Мормышкина — лучшее тому подтверждение. В нашем студенческом театральном коллективе Васю не понимали. Нам казалось, что этот флегматичный, вечно сонный парень плохо вживается в роль и на сцене думает о чем угодно, кроме спектакля. Однажды мы ставили «Короля Лира», и у Васи было всего три слова: «Лошади готовы, государь!» И вот этот рыжий тюфяк подошел к трону, на котором восседал король, почесал пальцем за ухом и рявкнул на весь зал: «Костя, у тебя не будет трех рублей до стипендии?» Мы опрометчиво отказались от его дальнейших услуг, а теперь? Не прошло и года, как Вася, Василий Матвеевич, стал любимцем публики. И каким любимцем! Даже на самом скучном концерте он вызывает овации, когда выходит на сцену и своим неподражаемо спокойным, ленивым голосом произносит: «Антракт».

Надеюсь, что своими правдивыми примерами я развеял распространенное заблуждение о так называемых природных данных. Если же скептики еще остались, разрешите сослаться на собственный опыт. Сам, слава богу, был артистом, и не из последних. И голос вроде с хрипотцой, и глаза без поволоки, и походка спотыкающаяся, а меня отличил сам Пудовкин, знаменитый режиссер, который поднял меня на щит и в таком виде носил по «Мосфильму». Вы, наверное, слышали об этой истории, но могу и повторить для пользы дела. В фильме «Адмирал Нахимов» мне довелось сниматься в роли отрицательного героя — турецкого солдата. Роль незавидная, но любовь к искусству помогла мне найти верные штрихи, и я создал запоминающийся образ убитого агрессора. Когда режиссер Пудовкин обходил поле боя, он указал на меня пальцем и произнес: «Скажите этому молодому человеку, что он все-таки мертвый. Пусть перестанет щелкать семечки».

Помню, похвала знаменитого режиссера меня окрылила, но интриги завистников сделали свое дело. На следующий день я обнаружил, что мне не выписан пропуск. Я обиделся и отказался от дальнейших съемок. Не знаю, как они там вышли из положения.

Таковы некоторые практические советы тем, кто стремится стать актером. Думаю, что они вам помогут. Правда, дотошные режиссеры, руководители театров и студий с чрезмерным любопытством относятся к таким вещам, как призвание и талант, но здесь я уже ничем помочь не могу. Будьте смелее, настойчивее — и я надеюсь увидеть вас в Большом театре, в Центральном цирке или в Зале имени Чайковского. Если не на сцене, то по крайней мере в партере или на галерке. Но и в этом случае мы с вами не будем в проигрыше. Ведь и артисты и зрители — все мы нежно и трогательно любим искусство.

КАК СДАВАТЬ ЭКЗАМЕНЫ

Имя человека, придумавшего экзаменационную сессию, осталось неизвестным. Видимо, он сознавал, что это имя вряд ли будут с благоговением твердить многие поколения студентов. Он просто сделал свое дело, придумал экзамены и — канул в Лету. С тех пор прошли века, но студенты по-прежнему два раза в год расхлебывают заваренную этим человеком кашу.

Я не собираюсь, однако, критиковать систему экзаменов, как таковую, тем более что лично мне их больше сдавать не придется. В свое время я прошел через добрый десяток экзаменационных сессий и теперь просто хочу поделиться кое-какими наблюдениями. Может быть, они пригодятся тем студентам, которым, как и мне когда-то, не хватает для подготовки к очередному экзамену всего лишь одного дня.

Некоторые считают, что экзамен — это поединок между вооруженным до зубов преподавателем и беззащитным студентом. Думаю, что это не совсем точно. С одной стороны, конечно, студент защищен не больше, чем Тиль Уленшпигель, который против грозного рыцаря выехал с метлой в руке и с капустным листом на голове. Но, с другой стороны, у студента, как и у легендарного Тиля, есть в запасе отличное оружие: смекалка и храбрость — качества, которые зачастую уравновешивают шансы участников поединка. Рассмотрим некоторые возможностные ситуации.

Едва ли не самое важное — тщательно изучить вкусы преподавателя. Допустим, известно, что он обожает развернутые ответы, а вы имеете довольно смутное представление о вопросе в билете «Нашествие варваров на Римскую империю». В этом случае нужно начинать издалека: ощипать перья с гусей, которые Рим спасли, упрекнуть за непоследовательность Брута и Кассия, обругать Нерона и похвалить Тацита. Неплохо ввернуть какую-либо знаменитую фразу вроде «Пришел, увидел, победил» и коротко рассказать содержание романа «Спартак». Если же преподавателю этого покажется мало, можно потрясти его парочкой исторических анекдотов из римской жизни, которые часто встречаются в уголках «Занимательная смесь» разных журналов. Расчет здесь прост: ошеломленный вашей эрудицией преподаватель забудет о нашествии варваров и отпустит вас с миром.

Другой распространенный прием заключается в том, что вы входите в аудиторию с перевязанным горлом: объелись мороженого и жестоко охрипли. Каждое слово для вас — смертная мука, и преподаватель, если он не изверг, великодушно отпускает вас без дополнительных вопросов. Этот метод по-своему неплох, но упаси бог переборщить! Припоминаю, как на один экзамен добрая половина группы пришла охрипшая, и в аудитории стояло шипение, как в террариуме. Экзаменатор совершенно вышел из себя и разоблачил симулянтов. А в другой раз студент, просипев ответы голосом новорожденного младенца и получив неожиданную четверку, так обрадовался, что гаркнул во все горло: «До свиданья, Павел Васильевич!» Разумеется, он был немедленно возвращен на место со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но наиболее опасны преподаватели, любящие краткие и ясные ответы по существу. Они требуют точных знаний и абсолютно не выносят болтовни. Особенно мы страдали от одного доцента, самого свирепого экзаменатора, которого я встречал в своей студенческой жизни. Он задавал вопрос: «Когда фараон Рамзес заключил договор с хеттами?» — и с гранитным упрямством стоял на своем. Как только мы не изворачивались! Мы соловьями пели про пирамиды, разоблачали обманщиков-жрецов, декламировали про Озириса и Изиду, а когда выдыхались, доцент хладнокровно спрашивал: «Так когда, значит, фараон Рамзес заключил договор с хеттами?» Но зато к следующей сессии мы пришли во всеоружии: мы узнали, что один профессор Н. считает нашего доцента поверхностным ученым.

Грех было бы не использовать эту маленькую слабость. И отныне на любой прямо поставленный вопрос студент обрадованно бубнил:

— Нельзя согласиться с профессором Н., который, не считаясь с фактами, не считает, что царь Супилулилумма считается основателем династии, которую профессор Н. не считает и сбрасывает со счетов.

Можно было нести любую чушь: доцент расцветал и ставил в зачетку заветную отметку.

Если преподаватель веселый и жизнерадостный человек, то отвечать нужно бодро, с юмором. Иной раз удачная шутка может помочь вам выкарабкаться из самого непроходимого болота. Мне рассказывали об одном студенте, который на вопрос профессора: «Что вы знаете о строении земной коры?» — без колебаний ответил: «Вряд ли я смогу что-либо добавить к вашей монографии на эту тему, Андрей Иванович!» И за находчивость был вознагражден заслуженной тройкой.

Немаловажное значение имеет и фактор времени: когда и за кем сдавать экзамен. Утром, если экзаменатор не выспался, первым идти опасно: преподаватель, чтобы расшевелиться, проявляет излишнее любопытство к познаниям студента. В этом случае лучше дождаться перерыва, после которого отдохнувший и отобедавший экзаменатор способен к благодушию и либерализму. Но и здесь нужно следить за тем, кто сдает перед вами. Если это круглый отличник, гордость курса — лучше пропустите свою очередь. У нас на курсе был студент, который отличался из ряда вон выходящей медлительностью речи. Он говорил так, словно его язык был отлит из чугуна. Обыкновенную фразу «Восстание Уота Тайлера произошло в 1381 году» он растягивал на два километра, приводя экзаменатора в бешенство. Отвечать после этого парня было одно удовольствие.

Как видите, есть немало приемов, упрощающих сдачу экзамена, если вы не успели как следует к нему подготовиться. Есть, правда, еще один прием, но он слишком смел и парадоксален, чтобы я мог его рекомендовать для широкого использования. Он заключается в том, что вы в течение всего года вгрызаетесь в науку и насквозь прошпиговываетесь знаниями. В этом методе, безусловно, что-то есть, хотя лично мне никогда не удавалось им воспользоваться. Попробуйте разобраться сами. Желаю успеха!

ВОСКРЕСНАЯ ЛЫЖНАЯ ПРОГУЛКА

Когда я слышу, что кто-нибудь в начале недели планирует воскресную лыжную прогулку, мне становится немного грустно. Я сразу вспоминаю одного близкого приятеля, человека большой культуры и безупречных личных качеств. Встречи с ним доставляют огромное удовольствие. Его железная логика, тонкие, умные мысли, подгоняемые страстным темпераментом спорщика, делают приятеля необыкновенно интересным собеседником. Он блестящий знаток древнегреческих философов, и нужно послушать, как он набрасывается на Платона, мощными руками сворачивает ему челюсти, свирепым апперкотом сокрушает солнечное сплетение и, наконец, прямым ударом швыряет беднягу в нокаут. Он не оставляет от Платона камня на камне.

Мы искренне радуемся за несчастного философа, который некоторое время назад догадался скончаться и теперь не видит полного краха своей системы. Покончив с Платоном, приятель легким движением мизинца сворачивает шею Диогену и переходит к своему самому опасному противнику из греков — Аристотелю. И вдруг посреди беседы…

Если вы, совершая лирическую прогулку по вечернему парку, слышали, как в соловьиную мелодию врывается карканье вороны, вы меня поймете. Сколько раз это бывало! Вдруг посреди беседы приятель подходил к окну, цокал языком и восклицал: «Снегу-то навалило, а? Придется в воскресенье отправляться на лыжную вылазку!»

Мы холодели. Все было кончено. На этом можно было ставить на беседе крест и отправляться домой. Древние греки могли чувствовать себя в безопасности, приятелю было не до них. Он мог говорить только о лыжах. Говорить часами, захлебываясь и не давая нам раскрыть рта. Он заваливал нас с головы до ног цитатами о пользе лыжных вылазок, затем вытаскивал, оглушенных и помятых, из груды цитат и избивал пригоршнями примеров и цифр. Он навязывал совершенно ненужные нам пари, что нет ничего на свете здоровее лыжных вылазок. Распаляясь все больше, он заставлял нас по очереди примерять его лыжные ботинки, щупать его лыжи и восхищаться его палками. И, выбравшись из его квартиры, мы понемногу приходили в себя и злобно ругали зиму, снег и воскресные лыжные вылазки.

Чтобы покончить с этим, мне остается добавить, что за те двадцать лет, что мы знакомы, приятель ни разу не совершил воскресную лыжную вылазку. В этом я могу поклясться. Более того, я убежден, что он никогда не вставал на лыжи. Правда, приятель кипятится, доказывает и предлагает голову на отсечение, но это случается обычно летом. Зимой же, когда высказываются подобные предположения, приятель глохнет.

Теперь вас не должно удивлять, что стоит мне услышать уж очень горячие, уж очень восторженные оды воскресным лыжным прогулкам, как мне становится совершенно ясно, что этот человек — пустой хвастун, который не сделает на лыжах и двух шагов. С таким человеком мне о лыжах и разговаривать не хочется.

Если же вы действительно хотите покататься на лыжах, могу быть для вас небесполезным, ибо я прошел через все стадии. Было время, когда я очень много говорил о лыжах, но не становился на них, затем перестал говорить и, наоборот, начал кататься; потом… Ну это вас, пожалуй, не заинтересует.

Хотите совет? Если уж вы твердо решили отправиться в воскресенье на лыжную прогулку, никому об этом не говорите: засмеют и отобьют охоту. Ранним утром, выглянув на улицу и убедившись, что снег еще не растаял, можете небрежно сообщить родным, что собираетесь малость поразмяться на лыжах. Здесь вам следует быть особенно стойким.

Вначале к вашему намерению отнесутся так же серьезно, как если бы вы сказали, что хотите пойти в зоопарк и сделать тигру на задней лапе татуировку. Затем, когда все убедятся, что вы решили всерьез, в квартире начнется паника. Вас начнут умолять, отговаривать и глушить жуткими примерами. Вам напомнят о капитане Скотте, которого увлечение лыжами до добра не довело, ошарашат историей соседа Семен Семеныча, который вчера тоже ходил на лыжах, а сегодня, полный раскаяния, обнимается с грелкой, заливаясь горючими слезами и осыпая проклятьями седалищный нерв. Никого не слушайте. Все подвижники и мученики в свое время проходили через домашний барьер. Спокойно готовьтесь к прогулке.

Когда будете одеваться, помните о том, что нужно сохранить подвижность. Лыжник, как правило, двигается сам, а не переставляется с места на место автопогрузчиком.

Кстати, ни в коем случае не вздумайте звонить приятелям, иначе все пропало. Приятель тут же согласится пойти с вами на лыжах и попросит забежать к нему на минутку, подождать, пока он пьет кофе. Вы доверчиво придете и еще в прихожей услышите зевки этого обманщика, который до сих пор валяется в постели и лениво листает прошлогодний «Огонек». К вашим упрекам он отнесется доброжелательно и самокритично. Он скажет, что вы идиот, который способен променять партию в шахматы на бессмысленную беготню с реальной перспективой вывихнуть свою или чужую ногу. Ручаюсь, что остаток дня вы будете играть в шахматы.

Поэтому — никаких звонков. Одевайтесь и сразу уходите на лыжную базу. Получайте напрокат лыжи, надевайте их и катайтесь в свое удовольствие. И еще один совет: поначалу не развивайте скорости свыше ста километров в час: лыжи от трения могут загореться. Счастливой лыжни!

КАК УДИТЬ РЫБУ ЗИМОЙ

Я сознаю, что о том, как ловить рыбу, написано довольно много. Думаю, что на каждого пойманного окуня приходится минимум по одной брошюре. Но это не меняет дела. Есть еще немало людей, которые до сих пор в неведении — по той или иной причине, — как ловить рыбу зимой. Не знаю, чем это объяснить, но такие люди есть. Конечно, рано или поздно они спохватятся и помчатся с удочками на лед, но могут сделать это кустарно и неумело, поэтому я считаю своим долгом поделиться с ними своими скромными познаниями.

Прежде всего не стоит широко афишировать свою будущую рыбалку. Я, конечно, не подозреваю, что вы будете давать об этом объявление в вечернюю газету, но есть еще такие чудаки, которые, выходя первый раз в жизни на пруд, поднимают такой шум, будто отправляются бить китов в Атлантику с флотилией «Слава». Будьте скромнее. Учтите, что к рыболову-любителю никто не относится серьезно. Почему-то принято считать, что он раскрывает рот только для того, чтобы соврать про вот такую рыбу, которая не влезала в лодку. Поэтому вставайте пораньше, пока соседи и знакомые досматривают свои сны, и тихими закоулками бегите на рыбалку. Здесь уже вас будут окружать братья рыбаки, здесь никто над вами не будет посмеиваться, что бы вы ни рассказали, потому что у каждого есть в запасе история похлестче вашей.

Итак, вы благополучно сбежали, не забыв захватить с собой снасти и термос с горячим чаем. Теперь следует разведать обстановку. Вы обходите место действия и внимательно приглядываетесь к сгорбленным над лунками фигурам: нужно узнать, где клюет. Это далеко не простое дело. Опытный рыбак, если у него клюет, не станет об этом надрываться в рупор и созывать вокруг себя толпу. Наоборот, он будет клясться и божиться, что на этом месте рыбы отродясь не было и он сидит здесь просто так, любуется красивым видом на сосновую рощу. Делайте вид, что верите, и не спускайте с него глаз. Рано или поздно вы его или кого-нибудь другого разоблачите и тогда не теряйте времени: берите коловорот и сверлите лунку.

И здесь вас подстерегает большая неприятность: поначалу не будет клевать. Я уверен, что придет время и на пути к познанию абсолютной истины люди раскроют эту тайну природы, почему рыба обходит стороной начинающих. Я видел однажды, как удили трое новичков, солидные и важные люди, с большими учеными степенями. Они сидели на изящных складных стульчиках и держали в руках чудесные, украшенные перламутром удочки с тончайшими капроновыми лесками. За половину дня ученые словили на троих одного ерша величиной чуть побольше спички, жалкого и ничтожного ершишку, от которого с презрением отвернулся бы даже бездомный кот. А рядом сидел на полене мокроносый мальчишка с удочкой, выстроганной из палки перочинным ножом, мальчишка, не имеющий никаких заслуг перед мировой наукой. И этот пацан, потеряв стыд и совесть, таскал одного окуня за другим, таскал даже не на мотыля, а на пустую мормышку. И рыба охотно шла к пацану, потому что у нее есть свой неписаный закон: помучить новичка и произвести среди него естественный отбор. Если новичок в душе рыбак, он поймет, что рыба испытывает его терпение из самых хороших побуждений, проверяет на выносливость и преданность идеалам его, окуня, ловли. Такого новичка окунь в конце концов вознаградит и в знак своего уважения скушает мотыля, хотя последний посажен на крючок возмутительно дилетантски. Но если новичок бесится, выходит из себя и обвиняет рыбу во всех смертных грехах, он может смело сматывать удочки: ни одна уважающая себя рыба у него не клюнет. Более того, она не упустит случая оборвать у такого нахала леску.

Поэтому — терпение, друзья! Ни одним жестом, ни одним словом не выражайте свою досаду и зависть к многоопытному рыбаку, тихо сидите на месте и ждите своего часа. Медленно опускайте на дно и поднимайте мормышку с мотылем и не сводите глаз с кивка.

Вас ждет сказочное ощущение: кивок неожиданно встрепенется, ваше сердце екнет — и спешите!

Немедленно подсекайте, без сильного рывка, и тащите рыбу к себе, перебирая леску руками.

Отныне вы полноправный член великой семьи рыбаков. Но не зазнавайтесь! Впереди вас еще ждут суровые испытания. Ловить рыбу зимой, когда трещит мороз и насквозь пронизывает северный ветер (кстати, будьте готовы к тому, что в день рыбалки всегда дует именно северный ветер), — занятие не для нытиков. Я не хочу сказать, что рыбачить морозной зимой могут только мужественные бородатые великаны, воспетые Джеком Лондоном, но все же это не совсем то, что валяться в истоме на Южном берегу Крыма. Будьте готовы к тому, что у вас отчаянно замерзнут руки, — если вы станете удить в перчатках, окрестные ерши и окуни надорвутся от смеха. Это главное неудобство, но не ленитесь и аплодируйте почаще. Скажем, представьте себе, что вы слушаете яркий отчетный доклад на профсоюзном собрании.

Будьте готовы к сильнейшей усталости. За день вам нужно провертеть с десяток лунок, а когда лед толщиной с полметра — это куда труднее, чем, лежа в гамаке, отгонять веером мух. Причем из большинства этих политых потом лунок вы в лучшем случае выудите собственного мотыля, если его не слопает какой-нибудь мелкий жулик.

И главное. Будьте готовы к тому, что, когда вы, задыхаясь от гордости, понесете домой свою первую добычу, вам никто не поверит. Каждый знакомый, которого вы встретите, будет острить изо всех сил.

«Вы слышали? — с восторгом будут говорить знакомые, буквально умирая от смеха. — Этот человек, этот чудовищный хвастун, утверждает, будто он словил пять окуней! Он, который способен поймать разве что насморк!»

Не поддавайтесь этим провокациям, не горячитесь и не оправдывайтесь. Будьте снисходительны к этим хохочущим ослам и постарайтесь в следующий раз сбить их с ног таким, например, доказательством: пригласите с собой на рыбалку друга с фотоаппаратом, чтобы он зафиксировал на пленку вашу удачу. Но это должен быть настоящий друг, а не какой-нибудь остряк-самоучка. Один мой знакомый как-то взял с собой приятеля-фотографа и в результате превратился во всеобщее посмешище. Этот приятель, этот гнусный плут, состряпал фотомонтаж и напечатал с полсотни карточек, на которых мой знакомый с восторгом тащил из реки выпотрошенную копченую селедку.

Итак, будьте готовы к трудностям, насмешкам и всякого рода неожиданностям. Но это все пустяки. Чего они стоят по сравнению с волшебными ощущениями, которые вас ожидают!

Вставайте пораньше, садитесь в поезд и поезжайте километров за сто, вас с нетерпением ждут ерши и окуни. Ни пуха ни пера!

О СЕРЬЕЗНОЙ МУЗЫКЕ

Ничем нельзя так уронить себя в глазах знакомых, как признанием того, что вы не любите серьезную музыку. — Вы слышали? — взволнованно сообщит один знакомый другому. — Н. Н. не любит классическую музыку!

— Что вы говорите! — ужаснется знакомый. — А я одолжил ему десять рублей!

— Что ваши десять рублей! Он чуть было не женился на моей сестре. Хорошо, что я вовремя его раскусил.

Отсюда ясно, как важно любить музыку. Так принято, и точка. Считается, что музыка облагораживает и пробуждает, а если вы ее не слушаете, в вас нечего облагораживать и пробуждать. Одним словом, вы человек конченый. Поэтому лишь субъект, потерявший всякую ответственность перед обществом, может сделать роковое признание. Будьте осторожны! Если даже вам в младенчестве медведь на ухо наступил и вы не слышите никакой разницы между божественным ля-ля, там-там и скрипом ворота на деревенском колодце, никогда в этом не признавайтесь.

Но что же все-таки делать, если вы обычный, совершенно нормальный человек и больших порций музыки никогда не переваривали? Думаю, что история, которая произошла со мной, поможет вам сделать соответствующие выводы.

Как-то мой старший брат, страстный меломан, затащил меня в консерваторию. До той поры в отношении серьезной музыки я соблюдал разумную умеренность: пять — десять минут симфонии были для меня пределом, за который я старался не выходить. Легкая зарядка, прохладный душ — и равновесие в организме восстанавливалось. Но брат долго и настойчиво уверял меня, что я получу ни с чем не сравнимое удовольствие именно от большой дозы классической музыки. И я сдался, смутно чувствуя, что делаю большую ошибку.

В зале сидели серьезные и вдумчивые люди. Они тихо беседовали друг с другом и важно кивали. От их лиц веяло тысячелетней культурой и глубокими чувствами. Я решил, что они говорят о своих кумирах, и не ошибся. Мой сосед, меломан с благородной сединой на висках, с лицом и манерами спикера палаты лордов, шептал своей супруге: «Видела, как Банишевский саданул по воротам? Точно гвоздь заколотил — в девятку!»

Я немного успокоился. Началась музыка — и сотни ушей обратились к оркестру, как лепестки роз к солнцу. Первые десять минут я высидел довольно спокойно: сосчитал музыкантов, отдельно мужчин и женщин, заметил, что первая скрипка похожа на коменданта нашего студенческого общежития, и сообщил об этом брату. Он не реагировал. Тогда я написал ему записку с этим наблюдением, но брат, не читая, сунул ее в карман. Мне стало обидно, и я начал оглядываться, чтобы разыскать хоть одного нормального человека. На меня зашикали. Через минуту я понял, что умираю от скуки, и шепотом предложил брату сыграть в «морской бой», но он сделал страшные глаза и вновь повернул свои локаторы к оркестру. И в этот трагический для меня момент я заметил, что «спикер палаты лордов» осторожно листает футбольный календарь. Мы быстро нашли общий язык и провели бы полтора часа вполне сносно, если бы не супруга «лорда». Она забрала календарь и сунула его в ридикюль, после чего «лорд» сразу свернулся, как прокисшее молоко на плите. И тут древний инстинкт самосохранения подсказал мне единственный шанс на спасение. Я встал и величественно удалился, как Наполеон, подписавший акт об отречении.

Вы не поверите, но уже через месяц после концерта я был совершенно здоровым человеком, если не считать легкого нервного тика, от которого избавился года два спустя. Врачи нашли в моем потрясенном симфонией организме какие-то скрытые резервы, а молодость, сибирские пельмени и угроза остаться без стипендии сделали остальное. Разумеется, с тех пор я принес Большому залу консерватории прибыли не больше, чем полное лунное затмение, но я не настолько глуп, чтобы во всеуслышание болтать об этом. Я просто сделал для себя кое-какие выводы, которыми готов поделиться.

Начну с наиболее драматической коллизии. Допустим, чрезвычайные обстоятельства (весна, любовь и прочее) привели вас в концертный зал. Здесь есть несколько основных вариантов. Если вы сидите особняком, то все в порядке. Хорошая, умная книга, журнал с кроссвордом — и полтора часа пролетят в пять минут. Но если рядом с вами любимая и к тому же меломанка — выход только один. Миниатюрный транзисторный приемник с наушником-раковиной — и вы спасены. Пока любимая в молитвенном экстазе изнемогает от наплыва чувств, вы слушаете репортаж о футбольном матче. В этой ситуации важно не потерять бдительность и не заорать: «Гол!» Ваш восторг может быть неправильно понят окружающими.

Если же Провидение спасло вас от концерта, все становится проще. Можно вызубрить наизусть два-три такта из популярной сонаты и при случае насвистывать их с глубокомысленным видом. Эффект удваивается, если вы при этом будете вертеть в руках корешки от билетов на концерты (раздобыть их не так сложно),

Чрезвычайное впечатление производят и такие фразы: «Я полагаю, что интерпретация Ваном Клиберном Третьего концерта для фортепьяно Рахманинова весьма оригинальна. А вы как считаете?» Или: «Мравинский изумительно владеет оркестром. Не так ли?» Я знаю парня, который одной такой фразой, сказанной дежурному по вокзалу, добился плацкартного места в переполненном поезде.

Вот таким образом. Если вы со мной не согласны — выпутывайтесь сами как хотите. Только потом не говорите, что я не предупреждал.

ПАЛЬМА

В студеный морозный вечер мы возвращались домой. В школе топили жарко, но за какие-нибудь две минуты наши тела растеряли школьное тепло. Мы влетели в подъезд холодные, как пельмени.

— Собака! — закричал брат, роняя портфель и нагибаясь над черным комком. — Живая собака!

На полу, дрожа каждой шерстинкой, лежала черная дворняжка с белым пятном на лбу. Она была чужая — в рабочем поселке мы ее никогда не видели. Какое собачье счастье занесло ее в наш подъезд, мы так и не узнали. Она лежала на холодном полу, и в ее потускневших глазах была смертная тоска.

Брат расстегнул пальто и сунул собаку под пиджак.

— Ух как замерз, песик! Погрейся, песик.

И тут произошло то, что я не забуду. Собака потянулась и лизнула брата в щеку. И такая неземная благодарность светилась в ее глазах, такая безумная надежда на спасение, что нас буквально перевернуло. Мы посмотрели друг на друга и молча направились в квартиру.

Дальше прихожей нас, конечно, не пустили. Вы ведь хорошо знаете, что в таких случаях говорят взрослые: «Чтоб духу ее здесь не было!»

Черный комок лежал на циновке у двери, ожидая приговора. И мы приняли бой. Мы кричали, плакали и молили. Мы лезли вон из кожи, уверяя, что будем хорошо учиться, ходить каждый день за хлебом и прибирать свою комнату. Мы могли бы пообещать звезды, если бы знали, что они смягчат родительские сердца.

— Чтоб духу ее здесь не было!

Черный комочек дрожал у двери. Я мог только молить и рыдать — участь слабых. Но брат был старше и мудрее меня. Недаром через много лет он стал ученым. Он перестал хныкать и обещать. Он подумал и сказал:

— Хорошо, собаку я унесу. Но я не выброшу ее на снег, чтобы она замерзла перед нашим окном, этого вы не дождетесь. Я уйду вместе с ней и буду греть ее под пальто.

И так он сказал эти слова, что родители сразу замолчали. Мать долгим взглядом посмотрела на отца, и отец задумался. Он думал всего несколько очень длинных секунд и за эти секунды вспомнил, что тоже был когда-то мальчишкой. Наверное, именно это он вспомнил, потому что вдруг посмотрел на собаку другими глазами.

— Эх ты, дворняга, — сказал отец. — Что же с тобою делать, бездомная псина?

Собака подняла голову. Если бы она могла говорить, то ответила бы на этот вопрос. Но за нее говорили только глаза, полные страха, надежды и укоризны: «Я понимаю, что поставила вас в затруднительное положение. Да, я не имела юридического права вторгаться в вашу квартиру, требовать крова и пищи. Но моральное право на моей стороне! Вспомните историю. Мы, дикие собаки, жили в своих лесах и степях, не завися ни от кого на свете. Кто силой и лаской нас приручил и уговорил стеречь хижины и стада? Вы, люди! Мы бросили свой дом и пришли в ваш, мы служили вам верой и правдой, гибли за вас в неравных схватках с тигром и пещерным медведем. Мы покончили с прошлым и связали свою судьбу с судьбой человека. Теперь мы больше вам не нужны, и вы готовы выбросить нас, как сгоревшую спичку. Ну куда мне деваться? Будь я пинчером, фокстерьером или другим декоративным псом, вы бы меня сейчас уложили на теплый коврик и накормили куриными косточками. Но я бездомная дворняга, без медалей и родословной. Но разве я в этом виновата? Разве я хочу жить меньше, чем борзая или бульдог, в жилах которых течет королевская кровь? Так будьте же человечны, люди. Во имя тысячелетней нашей дружбы — будьте человечны».

— Пусть поживет немного, — сказал отец. — Пока не кончатся холода.

— До весны, — подтвердила мать. — Пусть поживет.

Собаку назвали Пальмой. Более ласкового и бестолкового пса я в жизни еще не встречал. Именно бестолкового, потому что Пальма выражала свою любовь с невероятной энергией. Каждой собаке дан от рождения запас нежности, который она постепенно тратит в течение своей жизни. У Пальмы этот запас, наверное, так и остался нетронутым, слишком многими шрамами была отмечена ее черная шкура. И теперь собака щедро расходовала всю накопившуюся нежность, как измученные пустыней путешественники остатки воды вблизи оазиса. Львиная доля доставалась брату. Стоило ему появиться на пороге, как Пальма буквально сходила с ума. Она каталась по полу, восторженно лаяла, ложилась на спину и салютовала всеми четырьмя лапами. Зато я еще не видел собаки, которая бы так ненавидела книги. Когда брат читал, Пальма не находила себе места. Она дергала книгу зубами, гримасничала, фыркала и всеми средствами выражала презрение к этому недостойному человека занятию.

Ко мне Пальма относилась снисходительно-ласково, разрешала гладить себя и носить на руках. Я не огорчался, так как понимал, что собака отмерила каждому ту долю привязанности, которую он заслужил. Собаки, в отличие от своих хозяев, не умеют притворяться, они непосредственны, как маленькие дети, и поэтому Пальму можно было обвинить в чем угодно, только не в фальши.

При появлении родителей Пальма мгновенно затихала. Она уже успела понять, что эти добрые люди, которые часто кормят ее и даже гладят, зла ей не желают. Но она не могла выкинуть из памяти тех нескольких минут, когда дрожащий от ужаса черный комок ожидал своего приговора. И мудрый собачий инстинкт подсказывал Пальме, что при этих людях лучше всего держать себя со сдержанным благородством, без всяких телячьих нежностей.

Пальма была умной собакой, она отлично понимала, когда речь заходила о ней. В эти минуты она напряженно и сосредоточенно слушала, стараясь уловить смысл или хотя бы интонацию разговора, как это делает человек, присутствующий при беседе иностранцев. Однажды родители очередной раз напомнили, что собака живет у нас до весны, и мы собрали приятелей на военный совет. И вдруг, когда Федька предложил приютить пса у себя, Пальма тонко и жалобно заскулила. Она прижалась к ногам брата и заглянула ему в лицо такими по-человечески понимающими глазами, что нам стало не по себе.

— Ребята, — сказал Федька, — а вдруг это переселение душ? Ей-богу, инквизиторы Пальму сожгли бы на костре, как дьявола.

Приближалась весна, начались неприятности. Пальма все чаще выбегала на улицу, беззаботно носилась по тающему снегу и возвращалась домой грязная, как вытащенная из глины галоша. Роптала мать, сердился отец. Он наверняка сожалел о своей минутной слабости, но «слово отца — золотое слово». Не помню, чтобы отец нарушил его.

И Пальма чувствовала, что ее безоблачной жизни приходит конец. Она теряла покой и вместе с ним цельность своего характера. Она становилась подхалимом. Как только отец приходил домой, она в зубах приносила ему тапочки, делала перед ним стойки и корчила самые слащавые рожи. Стоило отцу крикнуть в окно: «Дети, домой!» — как Пальма со всех ног бросалась к нам и дергала за штаны. Холодность, с которой отец принимал эти знаки внимания, только разжигала ее усердие.

Слетали листки календаря. Мы не могли примириться с тем, что у нас отнимут собаку. Мы мечтали о том, что на нас нападут бандиты и Пальма спасет нам жизнь. Разве найдется такой отец, который выбросит на улицу спасителя своих детей? Мы кормили Пальму сэкономленными от второго котлетами и целовали ее черную с белым морду. Мы прощались с ней, боясь себе в этом признаться. Но Пальма все понимала и все больше теряла покой.

Наступила весна, и теплые солнечные лучи погнали по оттаявшей земле игривые, как шампанское, ручьи. И Пальма исчезла. Когда мы пришли из школы, нас никто не встречал. На полу сиротливо лежал коврик, и разводы на нем казались кругами на темной воде.

— Где Пальма?!

Мать разводила руками. Наверное, говорила она, мы Пальме больше не нужны. Она не могла изменить своей натуре бездомной собаки и ушла искать нового счастья. Ведь главное для собаки — это тепло, а пищу она найдет.

— Где Пальма?!

Мы не верили, что Пальма от нас ушла. Такое предательство было выше нашего понимания. Мы кричали и плакали, требуя правды. Нам мерещилась жуткая картина гибели Му-Му, мы видели наяву, как «покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег».

— Где Пальма?!

Три дня мы почти ничего не ели. Мы осунулись и почернели, перестали готовить уроки. Родители, не на шутку встревоженные, купили нам новые шахматы. Мы не раскрыли коробку. Вместе с собакой у нас отняли какую-то часть души. Отец и мать шептались в своей комнате. Дома было тихо, как после похорон.

Поздно вечером мы услышали, что к нам кто-то скребется. Мы бросились в прихожую и, мешая друг другу, отворили дверь. Это была Пальма, но, боже, какой она была! Похудевшая в два раза, донельзя грязная, с обрывками веревки на шее, она буквально падала от усталости. В несколько мгновений квартира превратилась в бедлам. Мы душили Пальму в объятиях, поливали ее грязную шкуру счастливыми слезами. Мать побежала на кухню греть воду, а отец поставил перед Пальмой еще не остывший бульон.

— Твердую пищу ей давать нельзя, — сказал он незнакомым голосом. — Она, видимо, несколько дней ничего не ела.

Пальма прожила у нас еще три года. Время зарубцевало ее раны, она пришла в себя и забыла о том дне, когда равнодушный шофер отвез ее за двадцать километров и отдал незнакомому человеку с наказом держать на привязи. Быть может, только во сне Пальма вспоминала, как перегрызла наконец веревку и, умирая от голода, искала людей, которым впервые в своей невеселой жизни она оказалась нужна.

Пальма погибла под колесами грузовика, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. С тех пор прошло много лет, но черная с белым пятном собака стоит у меня перед глазами. И я думаю о том, что нельзя у мальчишки отнять собаку, если даже это простая дворняга.

ИНИЦИАТИВНЫЙ ГРИШКА

Хотя с той поры прошло уже добрых четверть века, я отчетливо помню этот злосчастный день, когда мы сидели на скамейке в парке и мрачно размышляли. Мы — это Федька, Гришка, Ленька и я, железное ядро пятого класса «А», четыре друга до гробовой доски. Месяц нaзад, проглотив по очереди «Трех мушкетеров», мы поклялись никогда не расставаться и выдули в честь этого соглашения четыре бутылки ситро.

За этот месяц мы скрепили нашу дружбу кровью: когда гвардейцы кардинала с Дубровенки разбили нашему д'Артаньяну — Гришке нос, мы вчетвером отлупили пятерых, как в том самом эпизоде с компанией де Жюссака. Мы ходили отныне вместе, и с нами считались даже ребята постарше; Федька — Портос кулаком разбивал грецкие орехи, да и мы не жаловались на малокровие.

И вот над нашей клятвой «Отныне вместе!» повис дамоклов меч. Каникулы. Судьба в лице родителей разбрасывала нас в разные стороны, и мы были бессильны это предотвратить.

— Ребята! — вдруг завопил Гришка. — Идея!

Гришкиными идеями мы были сыты по горло, и никакого энтузиазма его вопль не вызвал. С виду эти идеи всегда были смелыми и оригинальными, но с одной удивительной особенностью: как только мы пытались воплотить их в жизнь, получался сплошной конфуз.

— Заткнись, — лениво сказал Федька. — Трепло.

— Да нет! — загорячился Гришка. — Вы только послушайте! А что, если нам… совершить… подвиг?

— Какой подвиг? — заинтересовался Ленька.

— Да, какой?

— Я вам сейчас скажу, — важно изрек Гришка. — Мы должны… поймать… шпиона!

— Ну и что? — удивился Ленька.

— Как это — что? — презрительно переспросил Гришка. — Во-первых, мы обезоружим врага, который может нанести огромный вред. Например, взорвать мост. А во-вторых, нас за это пошлют в Артек, понял? Мы ахнули, до того нам пришлась по душе эта идея.

— В газетах напишут! — обрадованно забубнил Гришка. — В школе карточки повесят, патефонами премируют!

Перспектива была потрясающая.

— А где нам его ловить? — затормошили мы Гришку.

— Как это — где? — Гришка пожал плечами. — «Рассказы майора Пронина» читали? Ясное дело. Шпионы бывают в фотографии, в парикмахерской и в ботаническом саду. Это доказано как дважды два.

Мы обсудили кандидатуры единственного в городе фотографа, трех парикмахеров и пришли к выводу, что они явные нешпионы. Труднее было с ботаническим садом, поскольку в городе он отсутствовал. Гришка предложил заменить ботанический сад парком, но директор парка Петр Нилыч, орденоносец за Гражданскую войну, сразу отпадал, а две старухи сторожихи тоже не были похожи на диверсанток.

— И эти шпионов ловят… — У скамейки стоял высокий седой старик с палочкой и укоризненно качал головой. — Бросьте, детки, глупостями заниматься, без вас шпионов найдут.

Покраснев, мы сконфуженно смотрели ему вслед.

— Подозрительный тип, — пробормотал Гришка. — Обратите внимание на его трость. В ней наверняка есть кинжал-пистолет!

— Заткнись, трепло, — процедил сквозь зубы Федька.

— Ну и балда же ты, Гришка, — удивился Ленька.

— Типичная балда, — подтвердил я.

— Ну и черт с вами, — обиделся Гришка. Но через секунду он снова заерзал на скамейке. — Может, на железную дорогу пойдем? — нерешительно предложил он. — А вдруг там лопнувший рельс? Мы снимем галстуки и предотвратим крушение. Это тоже будет считаться подвигом, за который в Артек посылают!

Предложение понравилось, но в ту же минуту вдали прогромыхал товарный поезд — путь в порядке.

— Хоть бы пожар какой-нибудь! — прохныкал Гришка. — Вытащить бы человека из огня, а?

— Хорошо бы завуча, — мечтательно сказал я. — Вытащить бы и молча уйти, не сказав ни слова, чтобы знал Фикус, как из класса выгонять!

— Нет, Фикуса бы я оставил, — решил Федька. — За прошлый месяц батю два раза вызывал! Вот кого бы я вытащил — так это директора кино… Жизни бы не пожалел — вытащил!

— Его бы каждый вытащил, — мечтательно изрек Ленька.

Гришка потянул носом.

— Что-то гарью пахнет, — возбужденно сообщил он.

Мы тут же потянули носами, принюхались.

— Пирожками с мясом пахнет! — установил Федька. — А вот кого бы я, ребята, не вытащил — так это Гришку. Пусть горит и не выдумывает! А еще д'Артаньян!

— А ну-ка помолчи, — ледяным тоном сказал Гришка. — Придумал!

Интонация, с которой он произнес эти слова, была настолько торжественна, что мы притихли. Гришка, слегка волнуясь, встал со скамейки.

— Один из нас… должен… утонуть!

Мы остолбенели. Федька ощупал Гришкин лоб.

— Сорок шесть градусов, — сообщил он.

— Молчи! — прикрикнул на него Гришка. — Так вот. Один из нас упадет в воду и начнет тонуть. Все остальные его спасут, и за этот подвиг мы поедем в Артек. Каково? — торжествующе закончил он.

К речке мы не шли, а бежали, неслись, не разбирая дороги.

— Ребята, стойте! — задержал нас Ленька. — Есть вопрос.

— Какой там вопрос? — с досадой спросил Федька. — Дело ясное.

Ленька покачал головой:

— А ведь того из нас, кто будет тонуть, в Артек не пошлют, — грустно сказал он. — За что его посылать? За то, что плавать не умеет?

— Фьють! — Федька присвистнул.

Мы приуныли. Все с надеждой посмотрели на Гришку, который напряженно мыслил.

— Ну быстрей! — тормошили мы его.

— А почему тонуть должен кто-то из нас? — Гришка усмехнулся. — Договоримся с кем-нибудь… Витька! Подожди!

Витька, парень из четвертого класса, долго и отчаянно торговался. Сошлись на ста граммах маковок. Вывернув все свои карманы, мы купили волшебное лакомство и взяли с Витьки слово молчать. На всякий случай Федька дал ему понюхать свой кулак. Мы стояли на берегу и, глотая слюни, смотрели, как Витька жрет наши маковки.

— А чего мне трепаться? — развязно говорил он, до едая последнюю. — Сказано — значит, могила.

Слизнув языком с ладони крошки, Витька разделся и полез в воду. Мы тоже разделись и, ежась, переминались на берегу.

— Ну, ори, — нетерпеливо приказал Федька. — Только погромче!

— Тону-у! — диким голосом завыл Витька.

Мы попрыгали в воду и, мешая друг другу, вытащили Витьку на берег. Исключительное разочарование — на берегу ни души. Хоть бы один свидетель прибежал, хоть бы один свидетель! Обидно.

— Лезь снова, — приказал Федька. — Люди вон идут, быстрее!

— Гоните еще сто граммов — полезу, — подумав, сообщил Витька.

— Потом, потом, — суетились мы вокруг него.

— Потом и полезу, — решил Витька. — Тоже дурака нашли — за бесплатно тонуть!

Мы растерянно посмотрели на Гришку.

— Витька, смотри, на том берегу лошадь без хвоста! — неожиданно воскликнул он, подмигивая Федьке.

Витька, разинув рот, уставился на лошадь, а Федька, не теряя времени, дал ему хорошего «солдатского хлеба». Витька с воплем полетел в воду.

— Тону! — заорал за него Гришка, и мы бросились спасать утопающего.

На этот раз на берегу собралась порядочная толпа. Вероломный Витька, хныча, тут же выдал нас с головой.

Наутро Атос, Портос, Арамис и д'Артаньян, получив все, что им причиталось, были развезены на все четыре стороны.

ЛЮБОВЬ КОРОЛЕВСКИХ МУШКЕТЕРОВ

Мушкетерами я заболел внезапно. Они обрушились на меня, как смерч, и завертели в вихре сказочно прекрасных приключений. Я был потрясен, раздавлен, смят, вопил от восторга и от ярости, любил, ненавидел и страдал вместе с героями этой необыкновенной книги. За одну неделю я получил столько двоек, сколько не получал за все предыдущие годы учебы. Мог ли я корпеть над уроками, когда бредил наяву? Я не хотел замечать, что д'Артаньян — эгоистичен, Арамис — дамский угодник, Атос — жесток, а Портос не очень умен. У тех, кого любишь слепо и беззаветно, нет недостатков. Все, что предпринимали мушкетеры, казалось верхом геройства, ума и добродетели. Да что говорить! Даже сейчас, когда прочитана уйма классиков, я могу забыться за «Тремя мушкетерами».

Они заразили мальчишек, как скарлатина. Не прошло и месяца, как наш класс стихийно разбился на четверки. Из них выдержала испытание на прочность лишь одна: Федька, Гришка, Ленька и я. Мы поклялись в вечной дружбе, а Федька, бесстрашный Федька, выколол на руке повыше локтя: «Один за всех, все за одного». В школе по этому поводу было много шуму, и мы очень гордились нашим железным Портосом.

Именно к этому периоду относится моя первая любовь. Это была романтическая и возвышенная любовь, с первого взгляда и на всю жизнь — так решил совет мушкетеров. Мы бросали жребий, и мне выпала Надя. Не могу сказать, чтобы я был сильно обрадован: мне больше нравилась Галя, но по долгу чести в нее влюблялся Ленька. Меня утешала ярость Федьки, которому досталась Нина, заносчивая и вздорная девчонка с острым носом. Федька заявил, что, если она будет кривляться, он залепит ей в ухо, но мы его пристыдили, поскольку такая грубость недостойна королевского мушкетера.

Начал я с того, что при появлении Нади принимал задумчивый вид, вздыхал и бросал на нее томные взгляды — обычный арсенал начинающего волокиты. Надя со свойственной женщине интуицией быстро осознала преимущества своего положения и потребовала вещественных доказательств. Я дал клятву, но это ее не устроило. Пришлось купить Наде мороженое, которое она, разрывая мое сердце, съела на моих глазах, после чего милостиво разрешила проводить ее до дому.

Чем дальше в лес — тем больше дров. Я таскал Надин портфель, решал за нее задачи по арифметике и вечерами торчал под ее окнами, в то время как ее подруги хихикали из-за шторы. Так я уже тогда познал, что любовь и страдание сопровождают друг друга. В будущем я понял, что в этом и заключается вся прелесть любви, которую именно страдание делает глубокой и прекрасной. Но в то время я не утруждал себя столь умными мыслями и, набравшись мужества, сообщил Наде, что мы расходимся характерами. Я понимал, что нарушаю клятву в верности до гробовой доски и что это недостойно Атоса, но ничего не мог с собой поделать. Надя ужасно обиделась и потребовала купить ей за это миндальное пирожное. Я навел жесткую экономию в своем хозяйстве, наскреб несколько ливров, и мы расстались, весьма довольные друг другом.

К этому времени Ленька позорно удрал от Гали, которая изводила Арамиса упреками за то, что у него большие уши. Что же касается Портоса, то он уже давно остался без возлюбленной. Его лирическая история продолжалась ровно одну минуту — рекорд, который еще никем не побит. Сразу же после совета мушкетеров Федька сообщил Нине о своей внезапно вспыхнувшей любви. Нина приняла это как должное и тут же потребовала, чтобы Федька отныне вытирал за нее доску. Федька обозлился и заявил Нине, что она гремучая змея. Нина побежала к Елене Георгиевне жаловаться, и Федькина любовь, не выдержав сурового испытания, перешла в ярую ненависть — простая и доходчивая иллюстрация знаменитого афоризма: «От любви до ненависти один шаг». Я не раз потом задумывался над этим афоризмом и решил, что любовь — самое хрупкое и нелогичное из человеческих чувств, если одного шага достаточно, чтобы оно превратилось в свою противоположность. Да, нелогичное — ставлю голову на отсечение, что это так. Потому что как бы вы ни пыжились и ни лезли вон из кожи, вам не удастся сколько-нибудь толково объяснить, почему вы превращаетесь в идиота при виде именно этого существа, а не другого. То ли дело — ненависть. Она насквозь логична и естественна, потому что ее можно доказать с математической логикой. Для ненависти всегда есть причина, которую можно изложить, не вызывая подозрения в том, что вы сошли с ума.

Гришке выпал трудный жребий. Клава была на два года старше, на голову длиннее д'Артаньяна и вдвое его тяжелее. Когда Гришка объяснился даме своего сердца, Клава так удивилась, что взяла его за шиворот и трахнула о классную дверь, после чего доблестный д'Артаньян с неделю ходил украшенный лиловым фонарем. Но — женское сердце! — сердобольная Клава, которая едва ли не вывела из строя красу и гордость королевских дуэлянтов, воспылала к Гришке трогательной любовью. Она называла его «бедненький», приносила ему в школу коржики с маком и даже провожала домой, не обращая внимания на шпильки подруг и умоляющие просьбы Гришки оставить его в покое. Гришкина мама, тихая и одинокая женщина, привыкла к Клаве, поручала ей разогревать сыну обед и следить, чтобы у Гришки были чистые ногти.

На очередном совете мы решили до конца жизни не влюбляться и предоставить Гришку его участи. В утешение мы позволили ему называть Клаву «госпожа Бонасье», хотя большая и бесхитростная Клава меньше всего на свете напоминала таинственную и прелестную Констанцию.

Однако сердцу не прикажешь. Я все-таки нарушил решение совета мушкетеров и влюбился, причем по самые уши. Она была несколько старше меня — кажется, лет на двадцать, но ведь сам Бальзак считал, что для молодого человека тридцатилетняя женщина полна неизъяснимой прелести, а я как раз и был десятилетним молодым человеком, недостаток возраста которого с лихвой перекрывался избытком воображения.

Вера Васильевна, учительница географии, действительно была очень хороша собой. В ее присутствии старшеклассники глупели на глазах, и даже Аким Иванович, директор школы, молодецки расправлял плечи, крякал и втягивал в себя легендарный живот. Когда она проходила по улице, встречные мужчины нажимали на все тормоза и ошалело поедали глазами этот каприз природы, причудливо образовавшей из своих кирпичиков-атомов черноглазую красавицу с томным лицом Юдифи Джорджоне и походкой принцессы Вероники. Женщины города с присущей всем женщинам доброжелательностью распускали про Веру Васильевну разные слухи, но у неблагодарных мужчин, которые ценят добродетель своих жен и презирают ее у других, эти слухи лишь распаляли воображение. Однако — это стало известно всему городу — один наиболее упорный соискатель благосклонности Веры Васильевны имел с ее мужем-инженером короткий, но чрезвычайно тяжелый разговор, после которого влюбленный спустился с лестницы значительно быстрее, чем позволяли физические возможности человека. И постепенно все привыкли к тому, что любоваться Верой Васильевной издали доступнее, а главное — безопаснее.

Для того чтобы обратить на себя внимание своего кумира, я ударился в географию. В какой-нибудь месяц я стал непобедимым игроком в города и мог с закрытыми глазами указать на карте любую страну. Вместе с Ливингстоном я обошел Африку, блуждал с Арсеньевым по Уссурийской тайге, голодал с Магелланом, открывал терра инкогнито с Колумбом и мерз как собака с капитаном Скоттом. Слепец! На уроках географии я непрерывно поднимал руку, блистая эрудицией, а когда Вера Васильевна рассказывала новую тему, залезал вперед, вставлял дополнительные подробности и в конце концов добился своего: учительница меня возненавидела и во всеуслышанье заявила, что я самый противный выскочка из всех, кого ей доводилось учить.

От огорчения я чуть не заболел. На уроках я больше не выступал и лишь бросал на Веру Васильевну туманно-нежные взгляды, которые, как я потом установил, производят на каменную стену большее впечатление, чем на женщину. Друзья-мушкетеры, озабоченные моим состоянием, напомнили, что Атос после несчастной любви топил тоску в вине, и я в несколько дней вылакал бутыль яблочного сидра, которую мама берегла на Новый год.

Теперь, анализируя свое поведение с олимпийской высоты письменного стола, я могу отметить, что в те дни поглупел до предела. Любовь, которая вообще представляет собой победу чувств над разумом, делает человека добрее, мягче, энергичнее, но умнее — никогда. Влюбленный человек всегда глупее самого себя до свалившейся на него напасти, поскольку вся работа его мыслительного аппарата направлена исключительно на то, чтобы не проворонить любимое существо. На месте законодателей я бы на период острой влюбленности отстранял водителей от руля, выпроваживал капитанов из рулевой рубки и предоставлял директорам предприятий внеочередной отпуск (без сохранения содержания). Потому что влюбленного шатает от счастья или горя — в зависимости от успехов, а это состояние делает его непригодным к общественно полезной деятельности, а иногда — просто опасным.

Однако излечился я от любви при обстоятельствах, которые до сих пор не могу вспомнить без содрогания. После оттепели начался гололед, и улицу то и дело оглашали вопли неудачников, устилавших обледенелый асфальт своими телами. Мы с Федькой прокатывались на ледяной дорожке возле почты, с завистью поглядывая на марширующих по улице румяных красноармейцев. Сделав неудачный пируэт, я рухнул под ноги выбежавшей из почты женщине, которая в силу инерции влетела головой в сугроб и застряла в нем в позе, вызвавшей у красноармейцев чрезвычайно веселое оживление. Они помогли женщине выбраться, и Вера Васильевна — а то была она — подарила мне такой взгляд, от которого моя душа стремительно ушла в пятки.

Спустя некоторое время душа возвратилась, а любовь — увы! — исчезла. И сколько я сам с собой ни бился, все было кончено: отныне Веру Васильевну я видел только торчащей из сугроба и нелепо дрыгающей ногами, а это не тот образ, который стоял перед Данте, когда он выдумывал свою Беатриче.

Так печально и глупо закончилась моя первая любовь.

ЗНАМЕНИТАЯ 625-я

В Москве, неподалеку от Сокольников, до сих пор стоит огромное здание, образующее замкнутый прямоугольник. Когда-то в нем жили монахи, прославившиеся добродетельным образом жизни и целомудрием, поскольку толстые каменные стены и солидный забор надежно охраняли святых людей от мирских соблазнов. После революции монахи разбежались, сея панику среди окрестного женского населения, и спустя некоторое время цитадель святости и непорочности была превращена в студенческое общежитие. В кельях, из которых монахи изгоняли дьявола, поселились бесшабашные ребята, которые усердно набивали головы безбожным материализмом, а животы — перловой кашей, играли на гитарах, влюблялись и лихо отплясывали чечетку там, где божьи люди, набивая на лбах синяки, клянчили у Господа обещание вечного блаженства.

После войны я поступил на экономический факультет университета и поселился в общежитии. В то время я не был еще тем в высшей степени положительным человеком, каковым являюсь теперь, и без всякого сопротивления позволил новым друзьям вовлечь себя в бешено бурлящий водоворот, законы которого еще не изучены наукой и который в просторечье называется студенческой жизнью. Мы были молоды, жизнь нас опьяняла, и если от чего-либо страдали, так только лишь от вечно неудовлетворенного аппетита. Мы — это восемь обитателей 625-й комнаты, которую в течение двух лет старались обходить стороной не только комендант и уборщицы, но и друзья-студенты со всех четырех этажей общежития. Мы были очень дружны, и это был как раз тот случай, когда дружба подчиненных приводит в отчаяние начальство. Долгое время нас тщетно пытались расселить по другим комнатам и в качестве организующего и направляющего начала подселяли других студентов, которые на первых порах пытались лить холодную воду на горячие головы своих соседей, а кончали тем, что под влиянием коллектива превращались в авторов самых дьявольских проделок, которыми славилась знаменитая 625-я.

С тех пор прошло двадцать лет, и, если я назову подлинные фамилии моих прежних друзей, это вызовет скандал в учебных заведениях и организациях, которые они возглавляют. Теперь мои друзья, в большинстве своем потерявшие прически и в некоторых случаях чувство юмора, вряд ли способны проводить ток в дверные ручки, чтобы насладиться визгом отброшенного на несколько шагов специально приглашенного гостя. Зачем это делать теперь, когда посетителю просто можно передать через секретаря, чтобы пришел недельку спустя — результат примерно такой же.

Признанным руководителем нашего сплоченного коллектива был Володя Шелехов, донской казак, красавец и умница, как две капли воды похожий на Григория Мелехова, — сравнение, которое я делаю со спокойной совестью, так как фотографий шолоховского героя не сохранилось. Володя, бывший лейтенант-артиллерист, случайно попал на экономический факультет. В нем жил великий изобретатель, мастер потрясающих розыгрышей, Фанфан-Тюльпан. Острые ситуации он создавал буквально на ровном месте. Лекции по экономике сельского хозяйства Володя на ходу конспектировал стихами, тут же иллюстрируя их рисунками и пуская по аудитории, что превращало лекции маститого профессора в эстрадный концерт. За целый семестр профессор так и не понял, почему его научные тезисы, окаймленные безупречными цитатами классиков, вызывают сдавленный смех аудитории. У профессора была одна навязчивая идея: он требовал, чтобы каждый студент знал, что такое нетель. Он расцветал, когда ему отвечали, что нетель — это нерожалая корова, и однажды справедливо лишил стипендии невежественную студентку, которая заявила, что нетель — это кастрированный баран. Тогда Володя нарисовал нетель — изящную коровенку с томным кокетливым взором — и пустил рисунок по факультету. Отныне нетель была навеки дискредитирована.

Но подлинного расцвета Володины таланты достигли в нашей комнате. Именно под его руководством 625-я превратилась в большую адскую машину. К нам боялись войти. Открыв дверь и сделав шаг вперед, непосвященный рвал систему ниток, и на него обрушивалась кастрюля. Не успевал он прийти в себя, как срабатывала привязанная резиной к противоположному углу комнаты швабра и с огромной скоростью неслась на скованную ужасом жертву. Спустя секунду несчастный убегал, проклиная бездельников, умирающих от смеха на своих восьми постелях. Нас пытались перехитрить и, открывая дверь, прятались за ней, ожидая, пока рухнет кастрюля и на уровне головы расплющится о дверь швабра. После этого посетитель, посмеиваясь, входил, наслаждаясь нашими огорченными физиономиями. Глупец! В своем тщеславном ослеплении он и не подозревал, что Володя подготовил для него мину замедленного действия, плод недельных мучительных поисков. «Мина» срабатывала через пять-шесть секунд. Одна за другой рвались нитки. Торжествующий нахал поливался водой из консервной банки, а мокрый его костюм посыпался зубным порошком, после чего посетитель годился разве что на огородное пугало.

Но хороши бы мы были, если бы всю энергию тратили на чужаков! Крепче всего доставалось своим. Объектом атаки были недостатки наших характеров и особенности организмов. В то время я не знал такого слова — «люминал» и спал сном младенца. И как-то меня вместе с кроватью вынесли в коридор, где я и провел остаток ночи, к великому удовольствию товарищей, весьма, однако, разочарованных тем, что они проспали эффектный момент моего пробуждения.

С Володей Брусничкиным поступили по-иному. Спал он настолько крепко, что во сне его можно было украсть, как овечку. При этом он страстно любил с головой укутываться одеялом, что навело на мысль организовать ему кошмарное пробуждение. Он был зашит в одеяло со всех сторон, а к длинным, заботливо вытащенным Володиным волосам мы привязали две дюжины ложек и вилок. Сейчас я бы дорого дал за то, чтобы вновь увидеть его лицо в тот момент, когда Володя, звеня металлом, вырвался из плена и ошарашенно смотрел на нашу гогочущую компанию.

Труднее было с Леней Есаульным, вечно голодным длинным и нечесаным детиной, который презирал цивилизацию за то, что она выдумала баню и зубную щетку. Все наши нападки Леня парировал ссылками на жизнь эскимосов — единственных людей, достойных подражания. Мы так и не сумели загнать Леню в баню, и два года он тщательно соблюдал вывешенный нами «График банных дней Л. Есаульного: 31 декабря 1946 года, 31 декабря 1947 года…». Но с размаху бросаться в одежде на постель и раскачиваться на сетке Леню отучили. Под кровать было стоймя поставлено полено, на которое Леня и спланировал всем своим пятипудовым телом.

Был наказан и Юлий Носевич. Его любимой проделкой было дождаться, пока товарищ заварит и посладит себе чай, чтобы затем самому его выхлебать. Операцию артистично провел Шелехов. Он долго колдовал над своим стаканом, доливая заварку и прибавляя сахару, потом доверчиво отошел за баранками, и Юля, с хихиканьем схватив чужой стакан, залпом выпил настоянную на английской соли адскую смесь.

Маленький и шустрый Юра Тулупин по прозвищу Чиж тоже имел свою слабость: он терпеть не мог стирать носки. И постепенно под его кроватью образовалась груда, при виде которой пришел бы в волнение видавший виды старьевщик. Из двух десятков носков и было выложено слово «Чиж», причем для этого исполнители выбрали именно тот момент, когда к чрезвычайно щепетильному в вопросах отношения к женщине Юре пришла в гости особа, на визит которой он возлагал большие надежды. С того дня Чиж стирал свои носки с таким усердием, что мы доверяли ему и наши — разумеется, не ставя его об этом в известность до окончания операции.

Когда отменили продовольственные карточки, мы стали жить коммуной. Раз в неделю один из нас увиливал от посещения лекций и оставался дежурной кухаркой. Он рыскал по магазинам, закупал самое дешевое мясо, пшенку, гречку и варил гигантскую кастрюлю кулеша, от которого, возможно, отказался бы принц Уэльский, но который мы съедали с такой основательностью, что мытье кастрюли и тарелок становилось фикцией. Подгоревший, недоваренный, недосоленный, переперченный волшебный, изумительный кулеш мы ели три раза в сутки и вскоре стали такими гладкими и отполированными, что от сытой жизни начали требовать от стряпух качества. Мы превратились в изобретательных поваров и научились, как французы, из ничего делать деликатесы. Я теперь часто вспоминаю об этом, стоя в своей квартире у кухонной плиты, которую жена без ложных колебаний и сомнений доверила мне раз и навсегда.

Обобществив стипендии, домашние посылки и конспекты лекций, мы оставили в личном распоряжении каждого члена коммуны побочные заработки (доходы от киносъемок в массовках, от выгрузки арбузов, конкурентной борьбы с вокзальными носильщиками), свободное от дежурств время и право влюбляться по своему усмотрению, каковым мы пользовались с энергией, достойной, по мнению наших экзаменаторов, другого, лучшего применения. Случилось так, что влюблялись мы по очереди, и поэтому каждый ошалевший от счастья влюбленный получал возможность, идя на свидание, напяливать на себя все лучшее, что имелось у членов коммуны. В сборах участвовали все. Помню, как мы в пух и прах разодели Володю Шелехова. Павлик Литовцев пожертвовал единственной рубашкой, Чиж снял с себя галстук, Брусничкин — часы, а я — галифе и сапоги. Хотя они были на два размера меньше, Володька мужественно натянул их на ноги и отправился на свидание невероятно элегантным великосветским франтом, так что сам Растиньяк задохнулся бы от зависти, увидев его. Вернулся Володька зеленый, спотыкаясь, как разбитая лошадь, всеми четырьмя копытами и осыпая проклятьями мою гордость — хромовые сапоги. Роковую роль сыграла прогулка, на которой настояло любимое существо и во время которой Володька орал про себя благим матом на каждом шагу. Наконец, собрав последние силы, он прыгнул на подножку проходившего мимо трамвая и укатил домой снимать сапоги, оставив любимое существо исполненной вечного отныне презрения к вероломным и легкомысленным мужчинам.

Следующим влюбился Володя Брусничкин, и мы всей коммуной ходили болеть за баскетбольную команду, в которой играла пышная красавица с раскосыми и темными, как спелые вишни, глазами. Затем как снег на голову свалилась на коммуну любовь Лени Есаульного: Леня пошел в баню! Тщетно мы совестили его, напоминая про эскимосов: раз в неделю Леня хлестал себя веником. Добил он нас тем, что купил первую в своей жизни зубную щетку, которой отныне работал по утрам, как добросовестный слесарь рашпилем.

О влюбленном Чиже распространяться не буду, поскольку из-за не разделенных девицей в очках вздохов коммуна частенько оставалась без обеда.

Зато когда пришла моя очередь, коммуна оказалась в чистом выигрыше. Свои чувства я, как человек, преданный коллективу, поставил ему на службу. Дело обстояло таким образом. 625-я осталась в летописях общежития как самая равнодушная к идеалам чистоты и порядка. Наши принципы отражал лозунг, висевший на стене комнаты: «Не красна изба углами, а красна пирогами», чем мы в соответствии с материалистической философией подчеркивали первичность еды и вторичность санитарии и гигиены. Но этот бесспорный лозунг почему-то приводил в ярость санитарную комиссию факультета, которая раз в неделю обходила комнаты общежития и всякий раз покрывала нас неувядаемым позором. Особенно свирепствовала председатель комиссии, бескомпромиссная блондинка с острым как бритва языком, настоящий бич божий в глазах обитателей нашей комнаты. Но когда председатель и я договорились о совместной прогулке к районному загсу (что и сделали через некоторое время), коммуна свободно вздохнула, ибо председатель, отчаявшись перевоспитать таких отъявленных нерях, сама готовила комнату к очередным смотрам.

Коммуна сыграла большую роль в нашей жизни. Она научила нас ценить коллектив и превыше всего ставить дружбу, она воспитала в нас самокритичность, непримиримость к крупным и снисходительность к мелким недостаткам. Один из основных принципов коммуны: «Выше нос!» — стал названием выпускаемой в моей семье стенгазеты, на страницах которой беспощадно критикуются явления, мешающие нашему движению вперед. Каждый из нас, бывших членов коммуны, умеет натирать полы, стирать рубашки, варить борщ и выбирать такое место на профсоюзном собрании, на котором можно без помех читать художественную литературу.

Но я еще не закончил свое повествование, я сознательно отодвинул печальную концовку.

Каждое явление носит в себе зародыши своей гибели. Наша коммуна погибла из-за случайности, хотя все мы чувствовали, что случайность эта неизбежна. Слишком одиозной стала 625-я, гроза и пугало огромного общежития. Начальство долго по-отечески наставляло нарушителей спокойствия на путь добродетели, пока на каждом из нас не повисло столько взысканий, что мы могли легко обеспечить ими весь факультет, никого не обидев. Теперь, когда вешать выговоры стало некуда, достаточно было одного легкого толчка, чтобы наша утлая ладья перевернулась.

Помню этот злосчастный день. Начался он с того, что Володька Шелехов, не в силах устоять от соблазна, выкрасил белилами торчащие сквозь прутья кровати пятки Лени Есаульного. Проснувшись и отмыв пятки, Леня сказался больным и не пошел на лекции. Весь день он плодотворно работал, подводя ток к Володькиной кровати. Но раньше Володьки в нашу комнату пришел декан, держа в руке пальмовую ветвь. Он принес нам, погрязшим во грехе, слова мира и спокойствия; он призывал нас очиститься от скверны, и мы, едва сдерживая слезы умиления, благодарно кивали головами. Наконец декан взялся за спинку кровати, и вопль этого доброго старика прозвучал погребальным звоном для нашей коммуны.

Наутро нас принудительно расселили по разным комнатам, и 625-я осталась знаменитой лишь в воспоминаниях современников — ее бывших хозяев, свидетелей и пострадавших.

Content

Санин Владимир Маркович Безвыходных положений не бывает

НА «ГАЗИКЕ» ПО «КРЫШЕ МИРА»

О ПРАВЕ НА МЕМУАРЫ

ДОРОГА НА ХОРОГ

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ

ЧТО ТАКОЕ ПАМИРСКАЯ ДОРОГА

БЕЗУСЛОВНО, САМАЯ КРАСИВАЯ

ЖИВОТНЫЙ МИР

МОЙ ДРУГ МИША ДМИТРИЕВ

МОЙ ДРУГ ВИТЯ ЗЕЛЕНЦОВ

ОХОТА НА ПАМИРЕ

БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ Рассказы

БЕНГАЛЬСКИЕ ОГНИ

БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ

ЗНАМЕНИТЫЙ ЗЕМЛЯК

БАРОН

Я ЗНАКОМЛЮ МИШУ С МОСКВОЙ

ДВА ВЕДРА НА КОРОМЫСЛЕ

ОЧЕНЬ ВЕЗУЧИЕ БЕЛКИНЫ

КЕКС

ВОСКРЕСШАЯ ТРАДИЦИЯ

СЕМКИНЫ МУСКУЛЫ

МИШКИНО СЧАСТЬЕ

КАК НУЖНО ХОДИТЬ ПО ГРИБЫ

О ВОСПИТАНИИ СИЛЫ ВОЛИ

МОЕ ОТНОШЕНИЕ К ДОМАШНЕЙ БИБЛИОТЕКЕ

КАК Я ПОХУДЕЛ

О ПОДАРКАХ

В ЧАСЫ ПИК

КАК СТАТЬ АРТИСТОМ

КАК СДАВАТЬ ЭКЗАМЕНЫ

ВОСКРЕСНАЯ ЛЫЖНАЯ ПРОГУЛКА

КАК УДИТЬ РЫБУ ЗИМОЙ

О СЕРЬЕЗНОЙ МУЗЫКЕ

ПАЛЬМА

ИНИЦИАТИВНЫЙ ГРИШКА

ЛЮБОВЬ КОРОЛЕВСКИХ МУШКЕТЕРОВ

ЗНАМЕНИТАЯ 625-я