Левитина Наталия

Неумышленное ограбление

Часть первая

ИТАЛЬЯНСКОЕ ЛЕТО

Два журналиста на сорока квадратных метрах — это Персидский залив в период военных маневров. Так как в обозримом будущем изменения жилищных условий в нашей небольшой семье не предвиделось, на двадцать девятом году жизни во мне окрепло желание покончить с журналистикой.

Эванжелина горячо одобрила мое. решение. Она сказала, что так я смогу уделять больше внимания журналисту номер 1 — Сержу. Сам Серж только пожал плечами, у Антрекота тоже не возникло возражений, и к началу июля я окончательно решилась изменить жизненный курс если не на 180 градусов, то хотя бы на 90. Сейчас я понимаю, что именно эта идея, появившаяся в моей голове, и спровоцировала трагические события последующих двух месяцев.

В один из последних дней июня Эванжелина лежала на кровати в моей спальне и, болтая в воздухе ногами, читала в «Коммерсанте» нашу любимую рубрику «Привоз».

— «…В валютной секции магазина „Руслан“ внимание почитателей практичной немецкой моды привлечет коллекция маленьких облегающих черных платьев фирмы „Виктория ЭФ“ (около 60 долларов). Любительницам красиво позагорать рекомендуются закрытые купальники с модным геометрическим рисунком (44 доллара) и изысканные черные купальники с отделкой тонов черного перламутра (64 доллара)…» — Таня, почему у нас нет долларов?

Интересный вопрос. Он и меня иногда беспокоит.

Антрекот прятался среди разноцветных подушек — были видны только сверкающие глаза и настороженные уши — и изображал из себя охотника, выслеживающего дичь. «Дичью» служили ноги Эванжелины.

— Антрекот, не царапайся! О, Таня, смотри, это как раз для нас!

На одной из страниц «Коммерсанта» на четверть полосы была разверстана реклама фирмы «Интерком», А на другой полосе Эванжелина обнаружила объявление, в котором говорилось, что в компании «Интерком» вакантно место директора службы «паблик рилейшнз». Действительно, это мне подходило. Если я решила покончить с журналистикой, то было бы нецелесообразно бросаться, как в омут, в совершенно незнакомую мне область деятельности и, например, начинать торговлю слоеными пирожками. «Паблик рилейшнз» — это уже не журналистика, но кое-что из моих знаний в этой сфере могло бы пригодиться.

Я не кинулась сразу же к телефону, несмотря на подстрекательство Эванжелины, а пошла другим путем.

На следующий день я позвонила в «Интерком». Мне сразу же ответил мужской голос.

Так, подумала я, если фирма может оккупировать четверть полосы в «Коммерсанте», а на звонок отвечают четко и корректно, то ее дела идут наверняка неплохо. (Однажды мы с Эванжелиной решили позвонить в офис какой-то фирмы, чтобы узнать, сколько стоит настольная издательская система. Трубку взяла женщина, явно только что поднявшая голову со стола, который использовала в качестве подушки.

— Але, это хто? — заспанным голосом спросила она.

— Это мы, — ответили мы с Эванжелиной. — Хотим купить у вас настольный издательский комплекс.

— А мы продаем?

— Вроде бы продаете.

— Вы тогда подождите у трубочки, я пойду спрошу…

Издательский комплекс мы тогда так и не купили, но потом, встречая на развороте очередной газетной полосы или журнала монументальную рекламу знаменитой фирмы, мы каждый раз вспоминали, что отвечать на телефонные звонки там доверяют сонным и некомпетентным тетерям.).

Так вот, на следующий день я позвонила в «Интерком». Добавив в голос деловитости, обычно мне не свойственной, я сказала, что меня зовут Татьяна Максимова, мне случайно попалась на глаза реклама «Интеркома», и, если это кому-нибудь интересно, я могла бы посоветовать, как можно эффективнее использовать дорогостоящую площадь газеты.

— Я вас внимательно слушаю, — ответили на другом конце провода.

Осторожно выпустив воздух из легких, я облегченно развалилась в кресле, положила ногу на ногу и тоном человека, который пять лет кропотливо изучал рекламное дело в Нью-Йоркской школе бизнеса, сообщила, что название фирмы набрано слишком мелко, а девиз — наоборот, слишком крупно, что, занимая четверть полосы, просто смешно использовать петит для перечисления предлагаемых товаров, что картинка — экстравагантная девица в полунеглиже явно не соответствует тексту рекламы и вводит в заблуждение предполагаемых читателей и покупателей…

Результатом моей тщательно обдуманной тирады явилось приглашение заглянуть завтра в офис фирмы для деловой беседы с президентом «Интеркома». И благодаря этому хитрому маневру — ах, я просто упивалась своей сообразительностью — я и устроилась на новую работу.

Моя газета была довольно боевой, но ее боевитость слишком явно была детерминирована финансовой неустроенностью творческих сотрудников. Гражданский пафос статей являлся прямым следствием мизерной зарплаты. Мы были нищими и пели во славу нищих. Поев на презентации икры из хрустальной вазочки, мы призывали бизнесменов не забывать о благотворительности и с удовольствием клеймили тех, кто оступался.

В редакции с потолка падали мокрицы, в кабинетах пахло жуткой смесью дешевого табака и старого коврового покрытия. Антрекоту моей зарплаты хватало ровно на три раза поесть, а мне уже не хватало. Я с тихим ужасом начинала осознавать, что мой более чем скромный вклад в домашний бюджет уже не дает мне права игнорировать грязную посуду в раковине и периодически напоминать Сержу, что сейчас не домостроевские времена и надо делить все хозяйственные заботы поровну.

Это было одной из причин, почему я решила уйти из газеты. Другой и не менее важной причиной было то, что мне надоело рыть носом землю, выискивать жареные факты, сдавать строчки, а потом выслушивать по телефону неясные предостережения.

Фирма «Интерком» в своем объявлении гарантировала удовлетворить самые взыскательные запросы претендентов, и, проконсультировавшись с Эванжелиной по части моего костюма, я направилась на встречу с президентом компании.

Привычная невыразительность моей постной физиономии удачно компенсировалась глубоким, проникновенным взглядом серых глаз. Темно-синий костюм (пять месячных зарплат — подарок Сергея) выгодно подчеркивал изысканную французскую худощавость моей фигуры (правда, злопыхатели и кровные враги давно закрепили за мной подпольную кличку Стиральная доска, но стоит ли обращать внимание на злобные выпады недоумков?). Что и говорить, выглядела я отлично. Эванжелина сказала: тебе запросто можно дать 25 лет, Серж заметил, что я внушаю доверие. Получив таким образом благословение самых близких мне людей, я отчалила.

Когда во время встречи в «Интеркоме» мне сообщили условия работы, я внутренне упала на пол и забилась в конвульсиях. Зарплата, в пятнадцать раз превышающая мой оклад в газете, премия в долларах, служебная машина, трехдневный отдых всей фирмой раз в два месяца в подмосковном отеле. Мне стоило неимоверных усилий не затрубить, как раненый слон, «Я согласна!», а добрых пять минут изображать на лице нерешительность и задумчивость.

С горящим взглядом недолеченной психопатки я галопом прискакала домой, где меня ждали Сергей, Эванжелина и Антрекот, мы раздавили по этому поводу полбутылки хорошего коньяка. Эванжелина уже мечтала о том, как мы будем тратить доллары, Серж вслух размышлял, повлияет ли новая должность на мою сексуальную отзывчивость, один лишь Антрекот любил меня бескорыстно и преданно.

Итак, я попрощалась с коллегами и редакционными мокрицами и въехала в новый кабинет.

Двухэтажное здание офиса располагалось в центре Москвы. Наверное, раньше на этом месте стоял невысокий дом из потемневшего от времени дерева. «Интерком» снес ветхую постройку и возвел роскошный особняк современного дизайна и с выхоленным газоном вокруг. Каждая травинка здесь дышала процветанием, на стоянке у сверкающего затемненными стеклами и хромом входа красовалось несколько иномарок последнего года выпуска. И публика в этой капиталистической конторе окопалась соответствующая — разодетые дамы и ухоженные мужчины.

Среди всего этого непривычного для меня великолепия — итальянской кожаной мебели, полированных панелей, заставленных импортной оргтехникой столов — хотелось работать, работать и еще раз работать. Но, как оказалось позже, в этом заведении такая реакция на окружающую обстановку происходила лишь в моем неиспорченном, излишней роскошью организме.

Первое время я приходила в офис, как на экскурсию в валютный магазин, восхищаясь красотой вещей, с которыми я должна была работать. В моем кабинете стоял компьютер с лазерным принтером, цветной «Кэнон», телефон с автоответчиком и факсом. Я радовалась всему этому, как завхоз провинциального райисполкома, получивший в свое распоряжение партию германских скрепок.

На столе всегда лежала пачка превосходной бумаги с фирменными знаками, ручки, резинки, карандаши, толстые огромные фломастеры, яркие пластмассовые баночки с клеем — словом, все те мелочи, которыми так любит обладать простой человек, если они новые и достаются бесплатно.

Теперь мне не надо было неделю бегать за редакционным снабженцем, чтобы выпросить у него гнусненькую шариковую ручку, — вот лежали американские с тончайшими стержнями, я перестала заносить телефоны нужных людей, в распухший дешевый блокнот — необходимый телефон возникал на экране компьютера после нажатия трех кнопок, я была избавлена от необходимости писать статьи на обороте старых черновиков — прекрасная «нулевка» сама подползала мне под руку, лишь бы я удостоила ее прикосновением своего бессмертного пера.

Первые недели на новом месте, когда ты еще никого не знаешь, самые трудные. Конечно, возникли проблемы с гардеробом. Здесь я не могла позволить себе ходить в джинсах и майке. Помогла Эванжелина. Она обладает удивительным умением превращать давно похороненный в шкафу кусок шифона в эффектный шарф и возрождать старые мужские рубашки.

Мы позаимствовали у Сержа один из его летних двубортных пиджаков, сшитый из прекрасной иранской ткани, ушили его, откопали в глубине бельевого комода полупрозрачную юбку, приплюсовали сюда черные очки, еще какую-то ерунду, и до первой зарплаты я была с натяжкой, конечно, но обеспечена.

А, интеркомовские дамы меняли наряды каждый день. Нежаркий июль предоставлял им большой простор для варьирования струящихся юбок из «Сивайза» и блузок, украшенных «драгоценными» стразами, с умопомрачительными платьями из атласа и муара. Зато я была сплошная деловитость — если нет денег на летний костюм от Лесли Фей, приходится изображать из себя мадам, настолько поглощенную работой, что даже забывающую менять наряды хотя бы через два дня. Сама себе я напоминала серого воробья, случайно оказавшегося в клетке с высокомерными павлинами, которые не упускали ни одного шанса, чтобы горделиво расправить роскошные хвосты и продемонстрировать мне мое убожество.

— Ничего, — успокаивала меня Эванжелина, — ты любую красотку затмишь своим интеллектом. Вот Серж, какой яркий мужчина, молодые девчонки на улице падают направо и налево, как елочки на лесоповале, по идее, ему и женщина полагается эффектная, а он выбрал тебя и только тебя любит…

Вот таким оригинальным образом любимая подруга врачевала мое травмированное самолюбие.

На первых порах сотрудницы фирмы заглядывали ко мне в кабинет, ласково улыбались и предлагали мелкие услуги, чтобы потом, удовлетворив свое любопытство, расползтись по кабинетам, самодовольно посмотреться в зеркало и сказать себе: «Уровень опасности — нулевой».

Девочка Света, которая по штатному расписанию именовалась «секретарем-референтом», а на деле не тянула и на простую машинистку и в 11 утра разносила всем на подносе кофе, взяла на себя роль гида-переводчика. Она стала моим основным поставщиком информации — семнадцатилетняя воздушная красотка с круглыми, искусно накрашенными глазами, образование которой затормозилось где-то на уровне восьмого класса средней школы. На третий день работы в «Интеркоме» я уже знала, что Света по уши влюблена в президента фирмы Олега Васильевича Дроздовцева, благодаря которому я сюда и попала. Света сообщила, что Олег Васильевич — спортсмен, играет в большой теннис, занимается плаванием и бегом, он великолепно водит автомобиль, у него «волъво» серебристо-синего цвета, американский кокер-спаниель и жена-красавица, которую он вроде бы любит и одевает, в меха и бриллианты. Со своим секретарем-референтом Олег Васильевич строг и корректен, но Светлана склонна расценивать такое поведение как простую маскировку.

Конечно, элегантность, респектабельность, седые виски и насмешливый взгляд делают сорокалетнего мужчину весьма привлекательным в глазах семнадцатилетней девушки, которая с трудом припоминает, кто такой Бальзак, а английский язык учила по этикеткам в фирменных магазинах, но, насколько я себя помню, я в свои семнадцать лет любила восемнадцатилетнего мальчика в драных джинсах, которого впоследствии обрили наголо и забрали в армию. А Эванжелина в шестнадцать лет любила очкастого студента-интеллигента, и у него тоже не было ни импортного автомобиля, ни многочисленных костюмов классического покроя, но вся наша тихая старая улица стонала от этой грандиозной и великолепной любви, которая, впрочем, бесславно закончилась на третьем месяце беременности, когда что-то предпринимать было уже поздно.

А нынешние девочки удивляют меня своей расчетливостью и наглостью, на мужчин они смотрят оценивающим взглядом, как на потенциальных содержателей. Но Светка вроде бы еще не достигла такой стадии испорченности. И как же ей повезло, думала я, что в ответственный момент физического и нравственного становления на пути этого ребенка оказалась Татьяна М., человек, выдающиеся душевные качества которого способны благотворно повлиять на растущий организм. Малышка будет спасена.

* * *

Приступая к своим новым обязанностям, я руководствовалась собственными, может быть, несколько дилетантскими представлениями о том, как должен работать отдел, по связям с общественностью. Сначала надо было подробно изучить дела фирмы, чтобы знать, на что делать упор в навешивании макарон на уши общественности.

В «Интеркоме» работало человек пятнадцать. В принципе эта была обычная посредническая фирма, гонявшая по стране партии компьютеров, факсов, множительной техники. Я с жаром взялась за работу. Прежде всего займемся разработкой имиджа предприятия. В сознании партнеров должна укрепиться мысль, что нам можно доверять. Надо проводить рекламные выставки, пресс-конференции, выступать в газетах, не забывать про благотворительность и спонсорство. Температура в моем кабинете поднималась до 35 градусов. Компьютер мигал разноцветным экраном, принтер стучал, лазерный тихо посвистывал, изумленная Светка носилась по коридору с подшивками журналов «Бизнес» и «Деловые люди». Я разрабатывала комплексный план военных действий, в результате которых «Интерком» неминуемо должен был приобрести всемирную известность.

Так продолжалось две недели, а потом я почувствовала: что-то здесь не так. Грандиозность моих устремлений явно не соответствовала масштабу деятельности фирмы. Президент Олег Дроздовцев часто отсутствовал, а когда я врывалась к нему в кабинет с очередной классной идеей, только мягко улыбался, как улыбается учитель школы девочке, которая сделала два варианта контрольной работы и спрашивает, нельзя ли еще порешать примеры из Сканави. В лучшем случае меня просили составить рекламное объявление («Организация продает за рубли…»). И к концу первого месяца работы я наконец-то осознала, что я такая же служба «паблик рилейшнз», как Светка «секретарь-референт». Это было просто данью моде или же проявлением снобизма.

Это был первый удар, и я задумалась: не слишком ли рано я оставила свое предыдущее поприще и, вообще, сможет ли отечественная журналистика выжить, потеряв в моем лице такого славного бойца?

Но молодости (хотя и относительной) свойственен оптимизм, и я решила, что, если в «Интеркоме» так и не найдется применения моему таланту, я стану «фрилансом», как Сергей. Только тогда у нас в квартире будет уже не Персидский залив, а натуральная Хиросима.

Мое комсомольское усердие постепенно выродилось в самоуглубленную праздность. Состряпав незатейливую рекламку и отправив ее с курьером в редакцию «Известий» или «Московских новостей», я сидела у компьютера, подперев голову кулаком, смотрела в окно и размышляла о жизни.

Сначала я приходила в офис к девяти. Заметив, что другие сотрудники имеют устойчивую привычку появляться на работе не раньше одиннадцати, я решила, что мои ранние приходы могут расценить как демонстрацию верноподданнических чувств в отношении начальства, и сменила график движения на привычный редакционный. То же самое случилось и со временем отбытия. Неделю я завершала рабочий день почти в полном одиночестве в шесть вечера. Подумав, сократилась до пяти, но опять не нашла единомышленников. В конце концов мои трудовые будни стали укладываться в следующее расписание: половина одиннадцатого — неторопливое прибытие, одиннадцать — кофе, двенадцать — несколько телефонных звонков, час дня — обед со Светланой в кафе через дорогу, посещение окрестных магазинов, четыре часа — отступление на исходные позиции, то есть домой.

Оказалось, что только внешняя оболочка «Интеркома» могла произвести на посторонних впечатление тяжело, по-капиталистически работающей фирмы. Работали здесь вполне по-нашему, по-советски, и ритм жизни напоминал спокойное существование научно-исследовательского института конца семидесятых.

Труд — быстро исчезающая привычка. За месяц лени я совершенно отвыкла от изматывающих ежедневных рысканий по архивам, предприятиям, подземным бункерам. Праздность меня засасывала. «Крошка, напиши хоть что-нибудь куда-нибудь, — говорил Сергей, — я так давно тебя не читал…»

Коронный вопрос журналистики застойных времен (после «Ваши творческие планы?») — «Как вы добились таких потрясающих успехов?». Его-то мне и хотелось задать президенту фирмы «Интерком». Я подозревала в Олеге Дроздовцеве уникальные умственные способности и небывалую везучесть, если он в сумасшедшее время «рвущихся многолетних экономических связей» сумел без видимой жесткой эксплуатации кого бы то ни было создать для себя и сотрудников райскую жизнь.

Я делала безнадежные попытки выяснить, откуда берутся автомобили, компьютеры, премия в долларах, если мои коллеги возлежат в своих креслах, как опрысканные из газового баллончика суслики, и ничего не делают.

— Наш Олежа, — щебетала Светка, — гениальный парень. Живет сам и дает жить другим. Может быть, он и проворачивает какие-то операции, может быть, у него какой-то еще бизнес помимо нашей фирмухи. Ну и что? Спроси, волнует ли это меня? Нет, скажу я, абсолютно не волнует. Потому что зарплату я получаю крупными купюрами и в красивом конверте. И это больше, чем обе зарплаты моих шнурков. А самое главное — та зеленая бумажечка, которую ты еще не получала, но как увидишь, все сомнения исчезнут сами собой. Нам на Олежку молиться надо.

На пару моих вопросов Олег Васильевич туманно ответил, что, когда дело налажено, особенно суетиться и незачем, все работает с размеренностью часового механизма. Я ему не поверила.

Моя дорогая Эванжелина придерживалась той же точки зрения, что и Света. Она считала, что не следует рыпаться, а надо терпеливо ждать своей долларовой бумажки.

Да, Олег Васильевич Дроздовцев, несомненно, был интересной личностью.

Прежде всего в мужчине меня привлекают властность, интеллект и умение когда надо съездить по морде. Ощутив в мужчине стальной стержень и способность к мудрому руководству, женщины устремляются к нему целой толпой, как комары в открытую форточку. Сочетание грубой физической силы с тонким умом настолько же привлекательно, насколько редко встречается. Интеллигенты хилы и имеют плохое зрение, культуристы непроходимо тупы. (Именно поэтому я и считала Сергея своим самым большим призом, который смогла оторвать в жизни.)

Но и мой новый шеф конечно же обладал сильным характером. Он притягивал к себе внимание. Как только он появлялся в конторе, все стремились найти повод, чтобы заглянуть в его кабинет, и это не было похоже на подобострастие подчиненных. Олег Дроздовцев обладал своеобразной внешностью и той выхоленностью, которая появляется после нескольких лет хорошего питания, занятий спортом в свое удовольствие и отсутствием склонности к самокопанию. Одевался он отлично: австрийские костюмы сдержанной расцветки и часто — итальянские шелковые брюки рисунка мелкий раппорт. Ну а деньги зарабатывал для нас и для себя более чем отлично. Свете было от чего сходить с ума.

Как-то раз Светлана приволокла мне превосходно изданную книгу на английском языке.

— Давай переведи, и мне потом расскажешь, — прошипела она страшным шепотом, словно гаитянская заговорщица в период диктатуры Дювалье, — это эротическая литература!

— Где взяла?

— Тупольский заставляет английский учить. Вот, говорит, ищи знакомые слова. Ты Хемингуэя все равно читать не станешь, а тут, может быть, любопытство проймет, говорит, переведешь со словарем. Хитрым себя считает. Давай, Танюша, будешь переводить и мне по страничкам пересказывать!

Вячеслав Петрович Тупольский являлся нашим вице-президентом. Единственный человек в конторе, который работал по-настоящему. Ему было около пятидесяти, седая борода и очень светлые голубые глаза делали его лицо если не привлекательным, то таким, на котором задерживается взгляд. Светка говорила, что несколько лет назад у него в семье случилась какая-то трагедия. Возможно, это наложило отпечаток на его внешность и характер, потому что в его присутствии у меня сначала появлялось неодолимое желание уменьшиться в размерах. Вячеслав Петрович был невысок, сухощав, стремителен и резок. Наши расфуфыренные красотки старались не показываться ему на глаза, а он в свою очередь, кажется, испытывал к ним презрение работяги-пчелы к праздным трутням.

ВэПэ представлялся мне перевалочным пунктом, через который во все уголки СНГ разъезжались машины и поезда, груженные оргтехникой. С утра до вечера к нему приходили и уходили немногословные клиенты (партнеры), квакал в кабинете телефон, постукивал принтер, шуршали подписываемые бумаги. У меня сложилось впечатление, что один лишь Тупольский зарабатывал нам всем на прокорм и тащил на своих плечах всю команду бездельников.

Через неделю после того, как я устроилась в «Интерком», Света рассказала мне, как ВэПэ ругался с Олегом. ВэПэ говорил: зачем нам еще и «паблик рилейшнз», ты что, совсем сошел с ума, а Олег Васильевич вяло бубнил, что такой отдел сейчас имеет любая уважающая себя фирма, но так и не смог доказать заместителю мою необходимость.

Думаю, меня ВэПэ воспринял как лишний рот. Пару раз он заходил ко мне и мрачно давал задание подготовить и разослать рекламные проспекты. И после того, как я пару раз выполнила его поручения с прямо-таки молниеносной скоростью (внутренне содрогаясь — Таня, на что ты тратишь свой талант! — на рекламирование монохромных сканеров!), он, предполагаю, изменил свое отношение ко мне.

— Вы меня приятно удивили, — заметил ВэПэ. — Скорость и качество вашей работы выгодно отличаются от стиля ведения дел в этой фирме. Наши женщины напоминают сонных мух.

И хотя интеркомовские женщины напоминали мне не сонных мух, а вареных бегемотов, я не стала спорить.

У Тупольского оказалось высшее юридическое образование, а в последние годы, видно, обнаружился еще и незаурядный предпринимательский талант. Мы мило побеседовали о Достоевском и Лосеве, сопоставили уровни английского, и надеюсь, он утвердился в мысли, что я восхитительная девчонка и со мной можно дружить.

Еще Тупольский внушил мне уважение своим отношением к Свете. Очевидно, он, как и я, решил сделать из нее человека. Часто я встречала в коридоре Светку, нагруженную книгами и конвоируемую ВэПэ. В обычной своей резкой манере он почти орая на нее, чтобы она учила иностранный язык и читала хоть что-нибудь, кроме детективов. Светлана пыталась бунтовать, до нас доносились ее дикий вой: «Меня уже достал ваш Гю-го-о-о!». и суровые наставления ВэПэ: «Учись, пока молодая и не замужем!»

Бедная крошка ходила жаловаться по кабинетам, однако каждую неделю Тупольский требовал от нее отчета о прочитанной книге и десяток вызубренных английских слов. Он, в руках которого были сосредоточены финансовые дела фирмы, заявил, что если Света не будет слушаться и заниматься самообразованием, то долларовой премии ей не видать. Олег Васильевич, к которому пыталась апеллировать несчастная, только посмеивался. Он, по-видимому, решил оградить себя от сексуальной агрессии со Светкиной стороны и не препятствовал ВэПэ направлять ее фонтанирующую энергию в нужное русло.

Четыре дня я трудилась над книгой, принесенной Светой. «Итальянское лето» Дилана Кэртиса было для меня громом среди ясного неба. До этого мой кругозор в области эротической литературы ограничивался рассказами Ивана Бунина и стихотворением Пастернака «Мело, мело по всей земле». А здесь море, небо, развалины Рима и на фоне такого знойного пейзажа — поток откровенных описаний, хотя и выдержанных в прекрасном стиле, на хорошем английском языке. Мой словарь пополнился сотней новых слов, и все время, пока я читала Кэртиса, я была словно в лихорадке. «Что-то ты мне стала очень нравиться, — сказал Сергей, — достигаешь результатов, тебе, прямо скажем, не свойственных». И получил по физиономии.

Когда Олег Васильевич заметил на моем столе «Итальянское лето», я слегка покраснела.

— О, вам, наверное, Вячеслав Петрович дал почитать! — воскликнул он и посмотрел на меня так пронзительно, что мне показалось, будто он видит, какой формы у меня застежка на лифчике. — Это я ему подарил, — гордо добавил Олег. — В Италии купил. Татьяна, вы — человек, разбирающийся в литературе намного лучше, чем я, и мне хотелось бы узнать ваше мнение об этой книге. Овидий, Вергилий, Боккаччо — это, так сказать, основоположники жанра. А Кэртис — популярный и процветающий американский автор. Но, знаете, или мы еще далеки от Америки в вопросе сексуальной раскрепощенности, или я настолько консервативен и мне уже пора уходить из большого секса, но когда я читал эту книгу, меня бросало то в жар, то в холод. Как вы считаете, насколько автору удалось удержаться от пошлости?

«Веселенькое дело, — меланхолически подумала я, — вместо специалиста по связям с общественностью мне определяют роль эксперта эротической литературы. Докатилась». А вслух сказала:

— Знаете, Олег Васильевич, думаю, что он (Кэртис) ни разу не переступил той черты, за которой его книга расценивалась бы только как низкопробное чтиво с оттенками порнографии. В общем, довольно интересно. Язык хорош.

— Да-да, — согласился Олег, уставившись на меня насмешливо. — Я не силен в английском, но, как мне кажется, стиль автора удивляет своей контрастностью. Иногда он лаконичен, как Моэм, иногда встречаются завихрения покруче, чем у Диккенса, а в целом он так же оригинален, как и Лоуренс.

Уф! Я в очередной раз поймала себя на мысли, что Олег Васильевич личность интересная и загадочная. Что можно сказать о человеке, который читал Диккенса в оригинале? Или он пишет докторскую на кафедре романо-германской филологии, или у него сдвиг по фазе. Это ведь не Агата Кристи, которая для описания всех своих крутых и загадочных убийств использовала три десятка глаголов.

Продолжить нашу научную дискуссию и сравнительный анализ языка зарубежных авторов нам с Олегом Васильевичем помешала Эванжелина. Раздался телефонный звонок, и я подняла трубку.

— Я у тебя, — тихо проговорила Эванжелина. — Приходи, мне так плохо…

Москва завалена бананами. Я купила два пучка для страдающей Эванжелины. Самые лучшие — это самые дешевые, в коричневых пятнышках признаке, с одной стороны, максимальной спелости, с другой — близкого гниения. Мы определили это экспериментальным путем, изведя тонну бананов «Фаворита», «Чикита» и еще многих других сортов. Бананы мягкие, сладкие и пахучие, их не надо кусать, а можно втягивать в себя губами. К тому же радует отсутствие косточек. Эванжелина реагирует на бананы неадекватно. Она бросается на них, как эвакуированная блокадница на ташкентский лаваш. Антрекот тоже ест бананы. В общем, компания у нас собралась — одни бананоеды, только успевай выкладывать деньги. Эванжелина — Бананоед номер 1, и Антрекот — Бананоед номер 2. Мы с Сержем замыкаем колонну.

Мой кот Антрекот интеллигентен (есть в кого) и остроумен. Но иногда он умышленно прикидывается тупым. Например, когда я отбиваю на кухне мясо, ему следовало бы тихо лежать в спальне с Сержем и ждать, когда я позову ужинать. Однако Антрекот проявляет в данном случае такую ужасающую умственную недостаточность, что у меня просто опускаются руки. Он не внемлет моим разумным и понятным любому нормальному животному призывам: сгинуть, убраться, свалить из кухни, а продолжает крутиться под ногами в надежде, что я случайно уроню на него кусок мяса (тоже мне, нашел дуру!). Не удовлетворившись бесцельным мельтешением по шестиметровой кухне, он к тому же начинает выть. Это шокирующее скудоумие окончательно выводит меня из себя. Я беру Антрекота за то место, где у людей талия, и несу его в спальню. В спальне на огромной арабской кровати лежит мой блистательный «фриланс» в семейных трусах и с пишмашинкой на груди и отстукивает очередную сенсацию.

— Антрекот, посмотри, человек добросовестно работает и скромно ожидает ужина, почему бы тебе не вести себя аналогично? — вкрадчиво интересуюсь я, замуровывая Антрекота в одеяло.

— Наверное, он хочет съесть причитающуюся ему часть говядины до того, как ты испробуешь на ней свои весьма ограниченные кулинарные способности, защищает кота Сергей.

В тот день бананы пришлись как нельзя кстати. Дома я застала Эванжелину и кота, повисшего на шторе (альпинизм — это его конек). Серж, наверное, решил куда-нибудь уйти, чтобы не травмировать себя видом зареванной Эванжелины.

Ловко манипулируя принесенными бананами, я попыталась успокоить подругу и выяснить, что же произошло. Эванжелина заглатывала бананы один за другим, но на уровень влажности в квартире это никак не влияло. Она просто поливала меня слезами. Причина была до глупости банальна. Эванжелина, как в штопор, вошла в новую гранд аморэ, а способа выходить из нее без ущерба для нервной системы она еще не освоила. Эванжелина из той породы женщин, которые не могут самостоятельно существовать без твердой опоры. Поэтому ее, как теплую волну к скале, прибивает то к одному, то к другому мужчине. Она очень красива в своем несчастье, и, вместо того чтобы посочувствовать, я откровенно любуюсь ее припухшей очаровательной физиономией. Но не могу же я сочувствовать в десятый раз, когда все мои предостережения проваливаются в бездонную яму? Эванжелина в очередной раз устремилась навстречу сказочной любви, преподнесла душу, а понадобилось лишь тело. Самоутвердившись, избранник скрылся за горизонтом. То, что Эванжелина считала увертюрой, оказалось безрадостным финалом, остались слезы и вопрос «почему?». В такие минуты я начинаю ненавидеть всю мужскую половину человечества, которая внушает моей единственной подруге мысль, что ее, из-за ее внешности, нельзя любить как обыкновенную женщину.

Внешность у Эванжелины сказочная. Тип Мэрилин Монро. Сияющая улыбка, родинка на щеке, падающая на глаза светлая челка. И я не могу разобраться: нравится ли мне облик Эванжелины, потому что ее красота напоминает мне Мэрилин Монро, или это я Мэрилин Монро люблю за то, что она ассоциируется у меня с Эванжелиной?

Жизнь Эванжелины так же бестолкова и несуразна, как и ее имя. Эванжелина Никифоровна — можно ли придумать более глупое сочетание? Я не знаю, чем руководствовались родители Эванжелины и какую судьбу они пророчили своему ребенку, выбирая такое претенциозное имечко.

Женская расчетливость подсказала бы кому-то другому, не мне, что нельзя дружить с Эванжелиной, есть с ней сообща бананы и знакомить с любимым человеком. Потому что рядом с ее удивительной красотой я просто растворяюсь в воздухе — меня нет, меня не замечают. Но я всю жизнь люблю Эванжелину за ее бестолковость и беззащитность. Она не глупа, но усердно повторяет одни и те же ошибки. Она доверчива, как слоненок, в ней нет ни грамма хитрости и изворотливости, присущей красивым и не очень умным женщинам. Женщин с ее внешностью надо холить и лелеять, оберегать, как достояние нации и прекрасный подарок природы человечеству. Эванжелина, наоборот, собирает на своем пути все ямы и колдобины. Периоды восторженного счастья и черной депрессии сменяются у нее так часто, что я на ее месте давно бы уже рассыпалась на запчасти от резкого колебания температур. Я вспомнила, как еще пару дней назад, в нашу предыдущую встречу, она весело щебетала всякую ерунду, рассказывала про какую-то очаровательную женщину, которая стала ее новой клиенткой в косметологии, и так мила и невысокомерна, про своего друга — заботливого и темпераментного, про успехи дочери в немецком, а теперь вот снова рыдает на моем плече, и нет слов, которые могли бы ее успокоить.

— Эванжелиночка, — неуверенно бубню я, — если мужчина удовольствовался голым сексом, то он изначально ущербен. Ну и забудь, пусть себе катится. Эванжелиночка, тебе только двадцать девять, и впереди в жизни тебя ждет мужчина, который не остановится лишь на изучении отдельной части твоего организма, а заглянет тебе в сердце и узнает, какая ты удивительная, милая, добрая, как ты умеешь любить и быть преданной, верной, бескорыстной. Ты только не разменивайся на озабоченных придурков…

Но из моей лицемерной проповеди (как это ни грустно, но я уверена, что новый более-менее настойчивый озабоченный придурок опять же добьется своего) Эванжелина воспринимает только слово «придурок», и это вызывает новый залп всхлипываний и подвываний.

Точно такие же несчастные глаза и залитые слезами щеки я видела двадцать лет назад, когда из всей веселой и многочисленной команды уличных соловьев-разбойников только одна Эванжелина ухитрялась зацепиться платьем за железку, свалиться на асфальт и разодрать в кровь коленки.

И тринадцать лет назад было то же самое, когда из сексуального бума, охватившего наш десятый класс, одна лишь Эванжелина выбралась с растущим животом, на который мы вдвоем смотрели с благоговейным ужасом и не знали, как его ликвидировать втайне от родителей. Родители были суровы и прямолинейны.

В двадцать четыре года Эванжелина, как в бурную реку, ринулась замуж. Восьмилетняя и обожаемая дочка Катя была со стонами отдана бабуле-коммунистке в подмосковную деревню, а Эванжелина завертелась в круговороте презентаций, посольских приемов и заграничных поездок. Кратковременный муж сумел предоставить ее изумительной красоте соответствующую оправу. И Эванжелина сверкала, как искусно ограненный алмаз. Год сказочного замужества окончился внезапно и трагически. Мужа сбила машина, он оказался замешанным в каких-то мафиозных делах. Эванжелину в траурном наряде затаскали по судам, конфисковали имущество, из которого удалось сохранить лишь квартиру, записанную на Эванжелину, и то барахло, которое мы спрятали у меня.

Муж был хотя и гангстером, но веселым и горячо любимым. После его смерти Эванжелина похудела на семь килограммов, закончила курсы косметологов и забрала из деревни Катюшу. Теперь днем она ковыряла и массировала физиономии богатых теток, а вечером мы с ней смотрели видик, листали каталоги и мечтали, что купим или сошьем в будущем.

Катюша (какое счастье, что тогда, в десятом классе, нам все-таки не удалось найти врача, промышляющего подпольными абортами!) выросла в тринадцатилетнюю серьезную девицу. Внешность она унаследовала от Эванжелины, а мозги — от очкастого студента-дезертира. Она любила свою молодую и безответственную мамашу, но благодаря пуританскому воспитанию в деревне у бабули — строительницы одной из веток БАМа — и влиянию английской спецшколы, к этой любви примешивались жалость и осуждение.

Сквозь теплый, ветреный июль мы неторопливо доковыляли до зарплаты. А зарплаты мы ждали, как ждут младенца в семье, где врачи предрекли окончательное бесплодие. И она не обманула наших ожиданий. 31 июля я получила в руки пачку «деревянных» и в отдельном конверте — стодолларовую купюру.

В тот же вечер к нам примчалась Эванжелина. Она все еще пребывала в роли жестоко обманутой женщины, но уже искрилась предвкушением какой-то головокружительной аферы.

— Мы идем в казино! — закричала она с порога. — Мы выиграем десять тысяч, нет — сто тысяч долларов!!!

Идти в валютное казино с одной стодолларовой бумажкой, первой, которую я держала в руках за всю свою жизнь, казалось сумасшествием. Но Эванжелина в два счета доказала мне преимущество ста тысяч перед одной сотней, мой мысленный взор уже кровожадно шарил по полкам валютных магазинов города, и я сдалась. Если маховик несчастий, постигших меня в эти месяцы, был запущен, когда я устроилась на новую работу, то своим решением посетить казино мы сообщили ему дополнительный заряд энергии.

Для налета было выбрано «Макао» — на «Савой» не хватило духа, да и входная плата там съела бы все наши сто долларов.

Первого августа, в субботу, Эванжелина притащила два мини-платья, потом профессионально изобразила на наших лицах фирменный мейкап «Сумерки в тропическом лесу», и, глотнув для смелости по 153 грамма амаретто «Казанова» из коллекции Сергея, мы отправились навстречу неизвестности.

В радиусе двадцати метров от входа в казино брусчатка была тщательно вылизана и как будто бы надраена наждачной бумагой. Крепыш в форменном пиджаке приоткрыл перед Эванжелиной тяжелую резную дверь, а мне преградил путь грудью, способной прикрыть сразу три амбразуры.

Между мной и охранником состоялся следующий диалог:

— Have you got hard currency?.[1]

— Ma certo, caro, pensai che posso qui venire senza avere i soldi?.[2]

— Извините, синьора, пожалуйста, проходите, я принял вас за русскую…

А если принял за русскую, то какого черта задавать вопросы на английском? Чувствую, как во мне крепнет отвращение к внезапно народившемуся классу откормленных мордоворотов, которые, нацепив модные пиджаки и вызубрив пару иностранных фраз, считают себя на три уровня выше тех несчастных, кто продолжает ходить на заводы и там создавать материальные ценности, толпиться в магазинах за дешевыми супнаборами и давиться в автобусах.

* * *

А может быть, я просто зануда и пусть каждый живет как хочет?

Прорвав заграждение, я устремилась на помощь Эванжелине, которая растерянно взирала на симпатичную высокую девушку в униформе. Девушка говорила по-английски, а Эванжелина из всего английского знала лишь «сорри», «гуд» и один глагол, наиболее часто употребляемый в американских видеофильмах. Можно было подумать, что мы попали не в казино, а на курсы ликбеза — они, наверное, решили нас закопать со своим английским. Я вмешалась. Девушка облегченно вздохнула, одарила нас божественной улыбкой, сообщила, что она — менеджер, совсем недавно прилетела из Америки, и повела нас к рулетке — сначала мимо одноруких бандитов, потом — мимо карточных столов.

Рулетка находилась на втором этаже. Небольшой зал, благодаря плотно зашторенным окнам, был погружен в полумрак, но зеленые игорные столы были залиты ярким светом. Слышались приглушенные голоса и вздохи, звук катающихся шариков. От присутствующих дам мы с Эванжелиной отличались отсутствием сверкающих побрякушек на шеях и запястьях. Но по встревоженным мужским взглядам я поняла, что даже здесь, где мысль сосредоточена только на игре и выигрыше, появление Эванжелины не осталось незамеченным.

Моя душечка горячо шептала мне на ухо:

— Будем играть по системе. От общего — к частному. Поставим сначала на красное, потом на столбец, потом на каре, потом на разделение, а потом на семерку — у меня седьмого числа день рождения…

Из этой взволнованной скороговорки я поняла, что 1) Эванжелина основательно подковалась, прежде чем идти в казино, 2) сыграть самой мне не удастся, 3) сейчас мы поставим сто долларов на красное и выпадет черное.

В общем, я разменяла в кассе бумажку, вручила Эванжелине 50 долларов и ушла к другому? столу.

Там было только два свободных места. Я села. На меня никто не поднял глаз, и через минуту я сама забыла обо всем на свете. Шарик бегал по кругу, напротив сидела нервная, возбужденная девушка-азиатка. Судя по горе фишек и мятых бумажек, везло ей сегодня основательно. Крупье методично провозглашал: «Делайте ваши ставки, господа», — но я пока только смотрела.

Экзотичная азиатка сдвинула гору фишек на недобор — и через минуту куча денег перед ней удвоилась. Затаив дыхание, она отделила фишки от долларовых бумажек и поставила на красное. Я (конформистка!) сделала то же самое, и через пару томительных мгновений у меня было уже сто долларов. Чувство азарта, еще не изведанное мною в таком концентрированном варианте, стало захватывать. За столом лишь один крупье был бесстрастен и невозмутим, других выдавали красные пятна на щеках и горящие глаза.

Красивой азиатке крупно везло, это был ее день, она следила за шариком, не отрывая глаз, — так Антрекот, собравшись в напряженный комок, водит взглядом за мухой на оконном стекле. Девушка поминутно заправляла назад тонкие пряди волос, которые выбились из прически и теперь очень привлекательно свисали на уши.

— Все на зеро, — хрипловато выдохнула она.

— Извините, максимальная ставка две тысячи.

— Хорошо, две тысячи на зеро.

Кажется, все переживали уже не за себя, а за девушку. Я затаила дыхание. Шарик катился по канавке, уже замедляя ход. Оборот, еще один… Азиатка навалилась грудью на стол и нервно дышала. Шарик соскочил в клетку.

— Зеро, — объявил крупье.

Девушка резко вскочила, едва не опрокинув стул, потом снова села. И тут в зале стало в два раза светлее — она засияла, как неоновая реклама, продемонстрировав нам два ряда жемчужных зубов, хотя казалось, из ее глаз вот-вот брызнут слезы радости. Крупье выписал чек, девушка сгребла его в сумочку вместе с оставшимися фишками, купюрами и встала из-за стола.

Я ринулась в бой. На земле остались только я, шарик и клетки с цифрами. Пару раз мне казалось, что из полумрака за мной следит пристальный взгляд, но не было сил оторвать глаза от рулетки.

Поставила на черное, получила новую сотню. Сдвинула все на каре — и через две минуты в моих руках оказалось 1600 долларов. Чтобы заработать такую сумму, в редакции надо было отпахать лет шесть. Поставила 600 на столбец и проиграла. 500 на красное — и снова проиграла. Уже без надежды на выигрыш я бросила сотню на разделение, и — о фантастика! — ко мне вернулось 1700. Если сложить все вместе — получалось почти две с половиной тысячи. Не давая себе возможности подумать, я решительно сдвинула 2 тысячи на зеро и в одно мгновение лишилась их. 200 долларов на красное и 200 — на один номер. Очень долго катится шарик, мог бы бегать и побыстрее. Красное! Получила обратно свои 400 долларов.

Самая крупная сумма, побывавшая в моих руках в этот вечер, — больше семи с половиной тысяч долларов. Это я запомнила хорошо. Как я могла бы их использовать? Купила бы машину, «шестерка» Сергея, того гляди, рассыплется. Нет, об этом лучше не думать. Когда я вставала из-за стола, у меня не было даже десяти долларов на коктейль в баре.

Эванжелину я засекла у кассы. Сейчас ее можно было использовать как олимпийский факел или сварочный аппарат. Она излучала ослепительную радость.

— Ты знаешь, решила остановиться. Три тысячи долларов! Я такой суммы в жизни в руках не держала. Ой, а на тебя смотрит очень интересный мужчина. Эванжелина улыбнулась кому-то за моей спиной.

— Скорее всего, он смотрит на тебя. А я в полном ауте.

На Эванжелинин выигрыш мы здорово повеселились в роскошном баре. Подозреваю, этот бар был специально задуман для того, чтобы посетители так и не смогли вынести из казино свой выигрыш. Мы начали со сложных коктейлей «Марокканский пикник» и «Лунная соната», а вот чем закончили — видит Бог, я не помню. Если мы чего-то и не попробовали, то только в том случае, если до нас это выпила компания таких же веселых и беззаботных алкоголиков. Сквозь туман помню, как Эванжелина пеленала в белоснежную салфетку с изящной вышивкой полбанана, вытащенного из мороженого, тупо приговаривая: «Это надо взять Антрекоту».

Большую часть выигрыша мы спустили. Несмотря на свое состояние, пьяная Эванжелина предлагала честно поделить остаток пополам, но в конце концов нам с трудом удалось отсчитать 100 долларов (никогда бы не подумала, что эта задача окажется почти непосильной — пришлось привлечь к этому метрдотеля), и я забрала их.

А еще в пьяном бреду мы поклялись друг другу никогда больше здесь не появляться. Потому что меня это пугало — открывать в себе на двадцать девятом году жизни неизведанные территории, чувства и склонности, которые раньше себя никак не проявляли. Дрожащие руки, капельки пота на висках, прыгающее в груди сердце — нет, если деньги и доставать, то не таким способом. Эванжелина меня поддержала, хотя и выговаривала слова с огромным трудом.

Ко мне домой мы почему-то добирались на «БМВ». Точно помню, что это был «БМВ», хотя не понимаю, откуда он взялся. Веселая Эванжелина кричала, что впервые в жизни едет на таком великолепном «понтиаке», и каждые три минуты падала на водителя, усложняя процесс управления машиной. Я всю дорогу тщетно пыталась сфокусировать взгляд на затылке парня, который нас вез, но видела только что-то черное, расплывчатое, прерываемое яркими вспышками желтых и белых уличных фонарей.

Последнее, что отложилось в сознании, — это то, как смеялся и изобретательно матерился Серж, затаскивая нас на третий этаж.

* * *

Август — пора переворотов. Только неделя прошла со дня нашего громкого похода в казино, как меня постигло кошмарное происшествие. Короткий прямой удар в солнечное сплетение.

Началось все с того, что в субботу знакомая подкинула мне ребенка. Ребенок (мальчик) попался неуправляемый. Я возненавидела его через пятнадцать минут после того, как за его мамашей захлопнулась входная дверь. Он все время жевал яблоко или грушу и был измазан яблочными слюнями до ушей и по колено. Он все трогал руками — зеркало, полированную стенку, стекла книжных полок, мой белоснежный дорогой костюм. Он засунул жвачку мне в тапочку и выгрыз (!!) струну теннисной ракетки. Он залез на журнальный столик, чтобы дотянуться до красивой бутылки ликера, подпрыгнул и сломал его. Бутылка, описав замысловатую дугу, приземлилась боком на паркет, разбилась, и мне осталось только гадать, смогу ли я теперь вывести темно-вишневые пятна с нежно-зеленого ковра.

Он морально уничтожил моего кота. Антрекот забился в кладовку, и я его не видела до конца субботы. Через пару часов оккупации я поняла: мне надо или уйти из дому и молить Бога, чтобы от квартиры осталось хоть что-нибудь, или утопить ребенка в ванне — иначе я сойду с ума.

Еще я открыла для себя простую истину — собственных детей у меня не будет. Я согласна еще повосхищаться чужими отпрысками — с расстояния десяти метров и в случае, если у них рот будет заклеен лейкопластырем, а руки крепко привязаны к туловищу, — но иметь своих — нет, до такого я никогда морально не дозрею.

В семь вечера мамаша забрала своего кроткого ангела, превратившего мою квартиру в пепелище. «Тебя не обижали, мой маленький?» Нет, его не обижали.

В семь ноль-три из кладовки осторожно выполз Антрекот с шерстяным носком на шее. Мы скорбно посмотрели друг на друга и синхронно вздохнули. Если уж для Антрекота — многодетного папаши со стажем — эта суббота явилась откровением, то что уж говорить обо мне?

Оглядев руины, я поняла, что без генеральной уборки не обойтись.

Вообще-то я не позволяю быту себя заедать. Не понимаю женщин, для которых уборка — ежедневное культовое отправление. В моем доме все подчинено принципу «полный порядок меньшими физическими затратами». Это элементарно, но не все понимают. Просто каждая вещь должна лежать на своем месте. Серж за три года нашей совместной жизни привык, что если он не разбирается со своими любимыми газетами в течение недели, то они просто исчезают.

Правда, моя теория минимальных затрат иногда получала логическое развитие, и тогда Серж возмущался, что я затрачиваю на приготовление ужина для него в три раза меньше времени, чем для Антрекота! Но ведь Антрекот не может накормить себя сам! Он и консервную банку открыть не в состоянии.

На следующий день мой любимый товарищ Серж предусмотрительно исчез из квартиры, и мы с Антрекотом развернулись. Мы носились по комнатам с ведрами и тряпками, пылесосили, протирали, отмывали, полировали. Особенно старался Антрекот. Когда я мыла окна, он по привычке болтался на шторе, всем своим озабоченным видом показывая: «Видишь, проверяю, достаточно ли прочны гардины». Когда я пылесосила, он изображал из себя Самую Главную Пыль, носился по паркету, стучал когтями и падал на поворотах на бок.

Наконец дело дошло до стирки. Я сортировала белье и одежду, чтобы замочить, и обнаружила в кармане Сережиных джинсов нечто бумажное. Деньги, с восторгом подумала я и вытащила записку, отпечатанную на пишущей машинке.

«Соскучилась. У меня для тебя подарок. С нетерпением жду встречи».

Я присела на край ванны. Вот такие моменты и укорачивают нашу и без того недлинную жизнь. Мне пришлось прочитать записку еще раз пять, чтобы осознать, что три года безмятежного счастья, любви и доверия закончились и теперь мне придется привыкнуть жить по-другому — в одиночестве. Измены я простить не могла никак. После всего того, что было между нами, он завел себе какую-то дуру, которая даже на машинке печатать толком не умеет — две опечатки в трех предложениях. Хорошо еще, что нет орфографических ошибок.

Горячая вода хлестала по стенкам ванной, а я сидела и сидела, подперев рукой подбородок и отшвырнув от себя теперь уже ненавистные джинсы.

Прострация длилась до тех пор, пока не появился Серж.

— О, — разочарованно протянул он, — а я думал, вы уже закончили.

И тут я сорвалась. Повела себя, надо сказать, в несвойственной мне манере. Съехала с рельсов. Орала, рыдала, клеймила, оскорбляла — стыдно вспоминать. В конце концов я швырнула в лицо Сергею джинсы и записку. Он посмотрел на нее, сказал «дура», повернулся и ушел. Не снизошел до объяснений. Прекрасно. Я переживу.

Все оставшееся время дня я была как телевизор, из которого вынули очень важную деталь и он пытается что-то показывать, но у него не получается. Я кое-как закончила уборку, накормила Антрекота. Антрекот тоже чувствовал произошедшую во мне перемену и сардины в масле принял без обычного энтузиазма. Я наконец поняла, как глупы и неубедительны были все те слова, которыми я пыталась утешить Эванжелину. Разве тут могут помочь слова, а тем более мои нудные нотации?

Три года мы прожили почти как в раю. Сергей не походил на большинство мужчин-журналистов — суетливых, прокуренных, говорливых, отслеживающих график презентаций с пристальным вниманием хронических алкоголиков. Он был огромным, широкоплечим, задиристым, ироничным. Врагам его очень логичные и аргументированные статьи проедали печень, а для меня не было сиделки заботливее, когда я болела гриппом. Он никогда не забывал покупать коту рыбу. За три года я обнаружила в нем лишь одну слабость — Сергей любил захламлять квартиру газетами, называя их все, даже просто рекламные листки с программой ТВ, архивом. Он пытался хранить их под диваном, креслами, столами и так далее.

А теперь вот надо было представить себе, что все те нежные, удивительные слова, предназначавшиеся мне в промежуток вечернего времени, когда телевизор уже выключен, а свет еще нет, что все эти необыкновенные слова существовали в двойном экземпляре. И он так же нежно говорил их еще и этой крысе, которая не умеет толком печатать на машинке.

…Вечером пострадавшую навестила Эванжелина. Она выслушала мой горько-истерический рассказ, задумчиво поковыряла на сковородке баклажаны и легко успокоила:

— Танюха, вернется. Куда ж он без тебя? — а потом, жестокая и равнодушная к несчастью подруги, взяла Антрекота, «Комсомолку» и села читать статью про детскую проституцию.

Раненная, почти убитая, я лежала на кровати и трагически молчала. Сейчас с меня можно было писать картину «Умирающий галл».

— Эванжелина, как ты думаешь, какая она?

Эванжелина читала о том, как семилетних детей снимают в порнофильмах и используют для любовных утех, глаза у нее была квадратными от ужаса, и она не смогла сразу понять, о чем я ее спрашиваю. Она заморгала двухметровыми ресницами, от чего в комнате поднялся ветер.

— Эванжелина, — повторила я свой вопрос, — ну, на кого меня можно променять?

— А-а-а, ты про это… Тебя нельзя променять. Ты такая умная, образованная, даже симпатичная. Не толстая. Вот…

Что-то слишком быстро закончился перечень моих достоинств!

— Может быть, это какая-нибудь маленькая дурочка, которая смотрит на него изумленно и с восхищением!

— Эванжелина, но я тоже смотрела с восхищением!

— Да что ты расстраиваешься! Погуляет, развеется и к двенадцати вернется. Вот лучше ответь мне на вопрос. Слушай, меня удивляют журналисты, которые пишут про проституток. Конечно, тема жареная, и все будут читать не отрываясь. Но зачем это подавать под соусом, будто они заботится о нашем просвещении? «Вы все равно никогда не побываете в Амстердаме, так я вам подробно опишу все заведения и их услуги» — так, что ли? Еще изображают из себя борцов за чистоту нравов. Ну, признались бы честно, что самим ужасно интересно посмотреть и очень приятно описывать голых красоток и их манипуляции. Зачем же врать, что в бордель их привел лишь профессиональный долг журналиста быть везде и всюду? Э-э, девочка моя, да ты плачешь?

Эванжелина потеряла дар речи — такое зрелище ей было незнакомо. Обычно это она долго и упоительно рыдает на моей груди, а я ее успокаиваю. Не зная, что предпринять, Эванжелина пришла к выводу, что самое лучшее поддержать товарища, попавшего в беду. Мы начали реветь вдвоем и в голос. А в телевизоре в это время очень удачно появилась Таня Буланова с песней «Не плачь», и траурная композиция получила логическую завершенность.

Не плачь. Еще одна осталась ночь у нас с тобой.

Еще один лишь раз скажу тебе: «Ты мой».

Еще один лишь только раз

Твои глаза

В мои посмотрят, и слеза вдруг упадет

На руку мне. А завтра я

Одна останусь, без тебя,

Но ты не плачь…

— пела Танечка, а мы упоенно и с надрывом рыдали. Прекрасное лицо Эванжелины было залито слезами, ресницы слиплись в черные стрелочки, рот стал распухшим и вишневым — она, как всегда, была живописна и привлекательна. А я, подозреваю, напоминала кролика, вымоченного в хлорке, — красноглазая, мокрая, несчастная.

Антрекоту, очевидно, все это надоело, и он решился прервать наш коллективный плач.

— Девчонки, — сказал он. — Хватит реветь, ковер заплесневеет.

Эванжелина замолкла, как вырубленный на полуслове магнитофон. Все, кранты, подумала я. Мало того, что любовник сбежал, родной кот говорить начал.

— Слушай, — внезапно вспомнила Эванжелина, — а на меня Катя дуется. В школе устроили собрание насчет ремонта. Было жарко, и я надела свое белое платье в горошек. Я честно не собиралась срывать собрание, но о ремонте уже никто не говорил, так как все смотрели под мою парту. Кошмар, натягивала юбку на коленки, как могла. А на следующий день девчонки прицепились к Катюше во дворе и говорят: а что твоя мама как проститутка одевается?

И тут Эванжелина снова начала рыдать. Она, видно, решила собрать сразу все возможные поводы для слез и отреветь аккордно по всем статьям.

— Боже мой, — плачет Эванжелина (комната постепенно превращается в русскою баню, пар начинает конденсироваться на оконном стекле и экране телевизора), — ну почему эти дети такие злые? Вспомни, Таня, ведь мы такими не были. Поговори с Катей, скажи ей, чтобы она не думала обо мне плохо. Я просто глупая, я не сообразила, что мамаши не простят мне этого платья. Ну, скажи ей! Я так ее люблю…

О бедная! Почему-то красивая женщина (или просто ухоженная, что для нас еще более дико) обречена всю жизнь выслушивать вслед оскорбления.

Как ни странно, но от Эванжелининого воодушевленного рева мне стало легче. Я снова почувствовала себя сильной и мудрой. И пообещала подруге завтра поговорить с Катюшей.

К кому же все-таки ушел Сергей?

* * *

Беда не приходит одна. Длинный, скучный, тоскливый понедельник закончился тем, что меня заперли в конторе.

С утра ко мне забежала Светка. На ней были новые лосины — фиолетовые, переливающиеся, и она вся сияла. Потому что когда она заносила свежую почту Олегу Васильевичу, он сделал комплимент ей, ее лосинам, ее ногам и ее умению выбирать вещи, которые подчеркивают в ней самое лучшее. В общем, как я поняла, наш президент весьма изобретателен в умении делать комплименты. Во всяком случае, он очень успешно изображает искренность.

Светка нежно прощебетала, что в пятницу все, кто захочет, поедут в гостиницу «Подмосковье», где сотрудники «Интеркома» отличным уик-эндом смогут закрепить двухмесячное тунеядство. Светлана взяла с меня обещание, что я научу ее играть в большой теннис — ведь это ей просто необходимо, чтобы попрыгать на корте в мини-юбке перед Олегом.

После Светки ко мне заглянул Вадим. Вот кем бы следовало заняться Светке, а не тратить нежную юность на сорокалетнего старца Олега Дроздовцева. С Вадимом мы работали в тандеме, он довольно ловко обращался с компьютером.

Макетировал тексты реклам, сочиненных мною, украшал их картинками и выдавал все с лазерного принтера. Получалось очень красиво.

Вадим (всего 24 года — какая все-таки я уже старуха!) был очень хорош собой, но когда я спросила у Светки, почему она не обратит на него внимание, она возмущенно замахала руками и сказала, что он закомплексованная тряпка и никогда не сможет защитить.

Вадим действительно был очень застенчив и мягок. Длинная темная челка все время падала на правый глаз, в то время как затылок был коротко подстрижен. Картину дополняли очень черные густые брови и ресницы, щеки часто пылали совершенно детским румянцем (особенно когда к нам в кабинет заходил Олег Васильевич, которого Вадим, как я подозреваю, побаивался). Если бы внешность была главным критерием, по которому я распределяю дозы своей благосклонности между отдельными мужчинами, то я давным-давно уже влюбилась бы в Вадика. Увы, единственный мужчина, пользовавшийся моей благосклонностью, ушел вчера из дома, хлопнув дверью и даже не взяв с собой любимую жиллетовскую бритву с плавающим лезвием.

Вадим так же мало бывал в офисе, как и все мы. Он заходил на пару часов, заглядывал ко мне поболтать, к Олегу Васильевичу засвидетельствовать почтение и исчезал. Его личная жизнь была скрыта от общественности мраком неизвестности, но, по утверждению Светки, любимая девушка или просто подружка в ней пока не фигурировала, что было странно для обладателя такой внешности и шикарного «опеля». Задумчивость и молчаливость Вадима, а также склонность к долгому и мечтательному разглядыванию листиков за окном делали его приятным и ненадоедливым в общении. Ту небольшую работу, которая перепадала нам в этой конторе, мы делали быстро и с намеком на истинный профессионализм. Поэтому и отношения у нас установились необременительно-приятельские. Когда нашим биоритмам случалось совпасть и мы выходили из офиса вечером в одно и то же время, Вадим подбрасывал меня домой. Машину он водил артистически-небрежно. Один раз он подарил мне итальянский «Журнал для настоящей женщины». Юный льстец, подумала я тогда.

Так вот, в то утро, после того как ушел Вадим, я долго сидела в прострации. Любимый человек пробил брешь в моем самолюбии, я мечтала об отмщении.

Сначала я пыталась проанализировать, что такого во мне было неудовлетворительного, раз потребовалась замена. Потом я четвертовала разлучницу и растерла в порошок остатки ее мерзкого тела. Удовольствия мне это не принесло никакого, к тому же начала трещать голова, а на глаза постоянно наворачивались слезы обиды и бессилия. Не хватало еще, чтобы меня застали в кабинете, орошающей слезами айбиэмовский компьютер. Компьютеру это будет вряд ли полезно, моей репутации «деловой и собранной женщины» тоже. И я решила развеяться и сходить к Эванжелине.

Эванжелина работала в косметическом кабинете гостиницы «У лукоморья», которая занимала небольшое здание в псевдорусском стиле с резными наличниками, а постояльцев-иностранцев здесь угощали пельменями, заливным языком, кулебякой и блинами с красной икрой.

У Эванжелины была небольшая комната на первом этаже, где сверкали белизной раковины и на полках сумрачно переливались фиолетовым, розовым, изумрудным цветом дорогие яркие флаконы. Интересно, что иностранки, останавливавшиеся в гостинице, к Эванжелине не заглядывали. Может быть, их пугала Эванжелинина невосприимчивость к английскому, а может, их кожа просто не нуждалась в услугах косметолога. Хотя в своем деле Эванжелина достигла вершин мастерства и практически могла сделать съедобной даже самую последнюю страшилку. Эванжелина взбивала физиономии жен богатых бизнесменов как сдобное тесто, накладывала бельгийские маски и теплый парафин, массировала скалочкой на шарикоподшипниках. Ее ценили, к ней записывались за неделю и дарили презенты.

В обеденный перерыв у Эванжелины было пусто, она размещала на полочках в геометрическом порядке банки с кремами, а на диване сидела надутая Катюша. Ага, я ведь обещала провести культбеседу с ребенком!

С Катюшей мы дружили, так как растили мы ее с Эванжелиной совместно. Она была серьезна и вдумчива, много читала и многое из прочитанного даже запоминала. В школе их учили английскому, немецкому, основам маркетинга (какой бред! — опять же дань моде), машинописи, делопроизводству, компьютерной грамотности и еще много чему. Она уже вполне сносно болтала на двух языках, стучала на машинке десятью пальцами и знала наизусть половину Пастернака. Кроме того, Катя обещала через два года превратиться в феноменальную красавицу и затмить свою престарелую мамашу.

— Катя, Катерина, эх, душа, до чего ты, Катя, хороша! — невесело просипела я (вокальными данными я никогда не отличалась) надутому ребенку. Мне и самой сейчас было тоскливо, а вот еще необходимо восстановить мир в семье.

Проштрафившаяся Эванжелина на цыпочках уползла за дверь.

— Ну, Катя, рассказывай, что у вас опять произошло и почему ты третируешь свою изумительную мамочку?

— Я не хочу, чтобы мою маму обзывали проституткой!

(Белое платье в горошек, в котором Эванжелину угораздило пойти на собрание, было просто великолепно. Я его прекрасно помнила. Оно не скрывало в Эванжелине ничего, что могло бы эстетически порадовать окружающих. А у Эванжелины любой сантиметр поверхности тела волнителен до спазм в горле.)

— Ну, девочка моя, скажи, кто конкретно ее так назвал?

— Фамилии, что ли, сказать? Ну, Копылова, Берг и Шишкова.

— Так. А кто у них ходил на собрание?

— Ну кто… Тоже мамы и ходили.

— Вот! — победоносно восклицаю я. — А хоть одна девочка, у которой на собрание ходил папа, тебе что-нибудь сказала?

— Не-е-т, — озадаченно тянет Катя и хлопает глазами.

Попалась, малышка, хотя и изучает основы маркетинга, а все равно глупый ребенок. Сейчас я ее дожму.

— А ты задумывалась, почему так произошло? Популярно объясняю. Папы, придя с собрания, оглядели своих потрепанных боевых подруг остроколенчатых, большеротых и страшных или, наоборот, своих жирных тюлених, развалившихся перед телевизором, и что сделали папы? Папы вспомнили твою маму, мысленно произвели сравнение, ужаснулись, в очередной раз убедились, что в молодости они были непроходимо тупы, и промолчали. А что сделали мамы, побывавшие на собрании? Израненное самолюбие не позволило им промолчать — женщины болтливы себе в ущерб и завистливы. Они забурлили, закипели, как суп харчо, забытый на плите. Они поделились с мужьями, в каком неприличном виде, почти голая пришла на собрание эта Корсакова. Емкости их куриных мозгов явно не хватило для того, чтобы понять: уж теперь-то их мужья точно ни одного собрания не пропустят, а возможно, даже и станут инициаторами внеплановых субботников по ремонту класса. Все это, Катерина, просто мелочная женская зависть. А ты можешь гордиться своей мамой. Эванжелина — лучшее творение природы, которое мы можем найти в Москве и ста шестнадцати километрах в радиусе от нее. Но божественная внешность и изумительная фигура — это еще не все. Твоя мама удивительно добра, и в чем ее можно упрекнуть, так это только в чрезмерной доверчивости.

Эх! Уйду из «Интеркома» и стану адвокатом.

— Я ведь ее очень-очень люблю, — сказала Катя.

Кажется, мне поверили.

После того как я отправила ребенка домой поразмышлять над моими разумными доводами, появилась Эванжелина. Глаза у нее были на мокром месте.

— Я подслушивала. Танюша, ты настоящий друг…

Я вернулась от Эванжелины и после обеда закрылась у себя в кабинете. Мне было грустно и одиноко. Читала «Коммерсантъ», рисовала на бумаге мрачные картинки из истории французской революции. И досиделась. Когда около шести вечера я спустилась вниз, красная лампочка говорила о том, что дверь уже поставлена на сигнализацию.

* * *

Я уныло побрела обратно к себе. Перспектива провести ночь в кресле совсем не радовала, дома тосковал некормленый кот. Я подумала, что если отыскать телефоны охранников, то они приедут и вызволят меня. Проходя мимо кабинета Олега Васильевича, я обнаружила, что он не заперт.

На огромном полированном столе светлого дерева стояла, как и в других кабинетах, айбиэмка. Здесь же громоздились стопки документов, лежали книги в ярких обложках (творение Кэртиса тоже присутствовало — кажется, для «Интеркома» эта книга являлась настольной). Я уселась в кожаное кресло и задумалась.

Вот предоставляется случай удовлетворить свое любопытство. Возможно, компьютер Олега хранит какие-нибудь интересные сведения. Может быть, я сумею наконец понять, как можно делать большие деньги, не особенно напрягаясь. Вероятно, компьютеру доверена тайна, откуда, из каких источников поступают в нашу заурядную контору грандиозные суммы средств, обеспечивающие наше безбедное существование.

По экрану побежали разноцветные строчки — загружалась память. А моя совесть начала рыпаться — «Таня, это непорядочно», но я быстро убедила себя в том, что, во-первых, я не очень-то хорошо умею обращаться с компьютером и, возможно, ничего не сумею найти, а во-вторых, если я и откопаю какой-то криминал, то обязательно напишу разоблачительную статью в «Столицу» (рубрика «Персональные расследования») и тем самым сослужу пользу Отечеству и облегчу труд правоохранительным органам.

Информации в компьютере Олега хранилось неимоверно много. Я плутала по директориям и файлам, потом стала вставлять и просматривать дискеты и в конце концов добралась до чего-то засекреченного. Оно было записано на дискете с голубой наклейкой, без каких-либо опознавательных знаков или надписей, но прочитать я это что-то не могла. Компьютер упрямо требовал назвать ему «пароль», и мне пришлось полчаса упражняться в нажимании клавиш — поочередно, одновременно, в различных комбинациях. Конечно, все это было напрасно. Наверняка шифром являлось не одно какое-то слово или число, а целый текст.

Не везет так не везет. Я прекратила издеваться над компьютером, взяла «Итальянское лето» и стала перелистывать страницы, ставшие мне уже почти родными.

Надо сказать, Олег над своим экземпляром книги потрудился основательно: остро отточенным карандашом он отмечал, как я поняла, интересные выражения и случаи необычной интерпретации грамматических правил — герундий, инфинитив, конъюнктив и прочую ерунду. Я тоже так делаю подчеркиваю, а потом зубрю наизусть, — особенно если дело касается фразовых глаголов — этого мучения для всех, кто изучает английский вне языковой среды.

С книгой на коленях я просидела целый час. Потом сварила себе кофе. Потом задумалась. «You mustn't forget what I told you. It's very important» — эта фраза на 196-й странице «Итальянского лета» была подчеркнута дважды, и на полях стоял восклицательный знак. Но что в ней такого интересного? Ничего особенного.

Я снова достала из ящика дискету с голубой наклейкой и, когда компьютер затребовал от меня шифр, набрала эту фразу. И началось! Монитор замигал всеми цветами радуги, на красных, лимонных, ядовито-зеленых карточках были написаны имена, фамилии, адреса, счета, МФО, суммы денег и прочее. В общем — картотека. Совершенно секретно. Информация к размышлению.

Я взмокла от напряжения. Все было, конечно, очень интересно, но каким образом это можно было бы использовать? Пока не знаю. Но чтобы материал, добытый только благодаря моему пристрастию к английскому и природной сообразительности, не пропадал даром, я сгоняла в свой кабинет, принесла дискету и переписала картотеку Дроздовцева.

И снова мое любопытство не было удовлетворено. И я решила пасть еще ниже. Наверное, сейчас среди журналистов и встречаются порядочные люди, но их удел — писать про бизнесменов-ударников и об открытии нового детского садика. Сенсация недоступна и привередлива, и чистыми руками ее не ухватишь. В моей журналистской практике мне приходилось пользоваться заведомо украденными документами, а Сергей даже платил своим информаторам (проще — стукачам) круглые суммы за раскопанный компромат.

В конце концов я по локоть запустила руки в бумаги Олега. Я разворошила и перекопала все, что можно было сдвинуть с места и перелистать. Мучила ли меня совесть? Да, мучила. Я вела себя просто непристойно и отчетливо осознавала глубину своего падения. Но и с совестью можно договориться.

Небольшой плотный конверт привлек мое внимание. Он не был запечатан, но то, что я в нем обнаружила, на добрых три минуты лишило меня дара речи. Что угодно я ожидала найти в бумагах Олега Дроздовцева, но такое лежало за пределами моей фантазии!

Свою непорядочность я подтвердила тем, что не положила конверт обратно в стол, — я просто не могла его там оставить. Я забрала его с собой, понимая, что совершаю кражу. Но свидетелей не было, а совести придется привычно отсидеться где-нибудь в углу.

Закрывшись в своем кабинете, я долго и бесполезно нажимала на кнопочки телефона — Эванжелины не было дома.

* * *

На следующий день, во вторник, часов в десять я подождала, пока в коридоре послышатся голоса, и инсценировала свое прибытие на рабочее место. Дамы из отдела маркетинга не без удовольствия посочувствовали мне за слегка помятую физиономию и круги под глазами.

Вскоре прибежала Светка с кислой физиономией и затравленным взглядом и поделилась своей бедой.

— Танечка, меня, кажется, уволят! — трагическим шепотом сообщила она. — Вчера Олег распечатывал на своем принтере какой-то длинный договор, ему позвонили, он отдал мне ключи от кабинета, поручил допечатать и вырубить компьютер. А я забыла закрыть дверь! А сегодня он, яростный, как буревестник в грозу, налетел на меня и чуть не размазал по автоответчику. Я думала — все, убьет, умру девственницей. Он орет, что с компьютером что-то случилось. А я распечатала договор и слиняла следом за ним. Кабинет, проклятье, не закрыла. А нечего ключами разбрасываться. Но неужели кто-то что-то спер! Но кому это надо — ведь легко докопаться?! Черт, такое место потерять — я лучше застрелюсь.

В кабинет заглянул Тупольский.

— Здравствуйте, Татьяна. Света, а ну быстро к Олегу Васильевичу! резко скомандовал он, устрашающе зыркнув на нас своими ледяными глазками.

Светка взглядом попрощалась со мною навсегда и улетучилась.

Я прислушалась к себе. Из общей гаммы самых разнообразных чувств выкристаллизовывались три темы: первое — я украла конверт и меня могут рассекретить. Второе — из-за меня может пострадать Светка. Третье — самое противное и тягучее, как зубная боль, — меня бросил любимый мужчина.

Сначала я разобралась с похищенным конвертом. Если Олег уже обнаружил пропажу, то сможет ли он узнать, кто это сделал? А может быть, он просто заметил, что кто-то ковырялся в его компьютере? Хотя дискеты я сложила в ящик ровно и аккуратно, и, наверное, ему и в голову не придет, что кому-то удалось узнать шифр.

Теперь — Света. Если ее уволят — это будет на моей совести. Ничего, большие деньги в семнадцать лет развращают, поищет себе другое место. А может, еще Тупольский за нее заступится и она не вылетит из «Интеркома»?

С третьим источником моих отрицательных эмоций я не могла разделаться так просто. Мысль о том, что меня бросили, стояла в горле комом, как непрожеванная морковка. Гнуснейшее настроение на протяжении последних двух суток было обусловлено именно этим фактом.

Я взяла лист белой бумаги и написала на нем:

«Меня бросил любимый мужчина».

Это я приму за отправную точку. Надо просчитать оптимальные варианты поведения в моей дальнейшей, скучной, одинокой, безрадостной жизни. Я склонна к самокопанию. Может быть, потому, что не люблю повторять собственные ошибки.

Почему Серж ушел, хлопнув дверью? Нельзя сказать, что наша совместная жизнь была омрачена напряженностью и конфликтами. Хотя, возможно, последний месяц не радовал особенно полетами. Значим именно тот период, когда я начала работать в «Интеркоме». Может быть, моя бездеятельность? Я совсем перестала писать. Или то, что впереди забрезжила перспектива финансовой самостоятельности? Но Сергей никогда не был деспотом и не претендовал на роль абсолютного хозяина и кормильца.

Как Эванжелина, я задавала себе вопрос: «Ну почему же, почему?» И вдруг вспомнила: записка! Идиотка! Ищу причину в себе, а все дело в какой-то смазливой промокашке, которая перебежала дорогу!

Я вскипела. В ярости я страшна. Ощущалась настойчивая потребность грохнуть что-нибудь о стену, расколотить оконное стекло процессором и вырвать шнур у телефона. Но громить казенный кабинет… Сознание одну за другой рисовало жуткие картины кровавой мести. Я достаю нейтронную бомбу и подбрасываю в кровать этой мымры. Или: к журналистскому клубу подъезжает красный «опель» Вадима. Вадим, элегантный, эффектный, ослепительный, открывает мне дверцу. Я, в Эванжелинином платье, стильно накрашенная, с новой прической, стройная, легкая, не очень молодая, но очень терпкая, сексуально выхожу из машины. На крыльце (совершенно случайно) стоит Сергей с коллегами. Коллеги, онемев от восхищения, падают мне под ноги. Царственной походкой я прохожу по их вздрагивающим телам мимо ошарашенного Сержа. Я даже не удостаиваю его взглядом. Серж в отчаянии рвет на себе горчичного цвета пиджак за 670 долларов. Ах, как хорошо!

Или вот еще: мне вручают Пулитцеровскую премию, в Америке я даю эксклюзивное интервью Филу Донахью. Интерьер студии умело выстроен, чтобы акцентировать элегантность моего синего костюма и меня в нем. Фил задает заковыристые вопросы, но это для меня лишь дополнительный повод блеснуть остроумием и безупречным английским. Передача транслируется на пять континентов, Сергей смотрит телевизор, он понимает, какую ошибку совершил. Он берет нож и убивает свою тупую неграмотную подружку. Нет, тогда он не сможет вернуться ко мне — его посадят (я уже готова простить). Ладно, пусть эта пустышка живет.

Мое сладкое галлюцинирование прервала снова Света. Она ворвалась в кабинет повеселевшая и заново накрашенная.

— Пронесло! Пронесло благодаря Тупольскому. Он Олегу говорит: ты что орешь на девчонку (это на меня, значит). Самому надо выключать компьютер и ключи хранить при себе. Потом они еще о чем-то говорили минут двадцать, шуршали бумажками, а потом выходит Олежа и мило так говорит: «Света, извини, все в порядке. Ключи я тебе больше не доверю, но нанесенный моральный ущерб попытаюсь компенсировать. Хочешь, я научу тебя играть в теннис?» Ты представляешь?! Он научит меня играть в теннис! А хочешь посмотреть, что я купила себе вчера?

Я облегченно вздохнула вместе со Светкой. Разоблачение откладывается на неопределенное время. В коридоре мы встретили Олега Васильевича, он держал в руках пачку ярких брошюрок и был подчеркнуто вежлив.

— Здравствуйте, — кивнул он мне. — Тут для вас литература по вашему любимому предмету. «Паблик рилейшнз». Может, что-то интересное найдете. Я занесу вам в кабинет…

Светка проводила Дроздовцева влюбленным взглядом. В ее комнате мы рассмотрели новое Светкино приобретение — это были красные велюровые туфли с камнем и бантом — кажется, двадцать пятые по счету.

Два дня я не могла дозвониться до Эванжелины. В четверг, почти ночью, я наконец-то поймала ее. Изоляционистка неубедительно оправдывалась, что у нее был «кабель на повреждении» и телефон не работал, а зайти она не могла, так как чем-то болела. Я попросила Эванжелину прийти к десяти утра на Ленинградский вокзал — оттуда мы завтра уезжали за город на три дня — в гостиницу «Подмосковье».

В пятницу мы со Светкой встретились на перроне. У обеих из спортивных сумок торчали рукоятки теннисных ракеток. Но Светка, полагаю, еще захватила с собой три набора косметики, фен для волос, спиральные бигуди и пятнадцать килограммов бижутерии — кажется, она решила использовать уик-энд, чтобы нанести сокрушительный удар по Олегу Васильевичу.

За все время работы в редакции мы только один раз выехали всей конторой в дом отдыха. Интеркомовцы делали это каждые два месяца, капиталисты проклятые (я никак не могла отделаться от привычки постоянно сравнивать: как было на предыдущей работе и как сейчас). И хотя сейчас было просто великолепно, шестое чувство подсказывало мне, что этот рай не надолго и когда-нибудь все же придется вернуться к ежедневному вкалыванию и ущербной зарплате. Это навевало тоску.

Светлана в ожидании электрички тараторила безостановочно. Она говорила мне, что Олег будет обязательно — а это самое главное; что в гостинице превосходный повар, его фирменное блюдо — грудка утки с черносливом; что муж ее старшей сестры купил себе «девятку»; что не дай Бог решит приехать Тупольский (в прошлый раз его не было) — тогда выходные будут безнадежно испорчены, он будет гоняться за Светкой с англо-русским словарем и т. д.

По характерному выверту мужских шей я точно определила, откуда ждать Эванжелину. Видно, еще не совсем здоровая, она удивляла сегодня несвойственной ей сосредоточенностью взгляда. Эванжелина оставила на моей щеке ярко-красный бантик поцелуя, поздоровалась со Светкой и взяла у меня ключи. Увидев ее, Светка наконец-то затихла.

— Знаю-знаю, — сказала Эванжелина. — Фарш сырой не давать, солеными помидорами не баловать. Не волнуйся, мы с Катей позаботимся об Антрекоте как о родном. Ты далеко?

— Два часа на электричке. Гостиница «Подмосковье». Обещают классный корт. Мне сейчас надо развлечься. Вернусь в воскресенье вечером.

— А я тебе подарок приготовила. — Эванжелина достала три ярко-желтых теннисных мячика, упакованные в пленку и пластмассовую корзинку. Она была сегодня какая-то грустная. А мне ведь надо было с ней серьезно поговорить. Но некогда.

Подошла электричка, и мы со Светкой отчалили.

Два часа пролетели быстро. Деревья почему-то стали рано желтеть, вроде бы в середине августа им еще не положено. Наверное, причина — в некондиционном озоновом слое.

От станции к гостинице мы шли через лес. Светка то расспрашивала меня об Эванжелине, то рассказывала о своей неземной любви к Олегу Васильевичу. Как у нее в горле не пересыхает от постоянной болтовни?

Нас, как герцогинь, встречал сам владелец гостиницы. Очевидно, и здесь у Дроздовцева все было крепко схвачено. Владельца звали Борей, он был ниже меня ростом, круглый, с хохлятскими усами до подбородка, в солнцезащитных очках, яркой рубашке тропической раскраски, шортах до колен. Он подхватил наши сумки. Светка спросила, кто уже приехал.

— Вячеслав Петрович, Вадим, Олег Васильевич с женой-с…

Светка превратилась в соляной столб, я думала, ее хватит удар. Мало того, что приехал Тупольский. Олег ухитрился захватить с собой жену.

Гостиница была небольшая, новая, отстроенная в стиле английского замка XV века: она имела внутренний двор и по периметру второго этажа шел балкон. Из окна моей комнаты виднелся корт, обнесенный сеткой с одной стороны и бетонной стеной — с другой. За деревьями мелькали фигуры в белых майках, слышались хлопки мяча и короткие возгласы. Я переоделась, достала ракетку и отправилась туда.

На корте играли Олег Васильевич и Вадим. Сбоку на скамейке сидела женщина лет тридцати пяти-шести, со светлыми волосами и темными бровями. На личном фронте, как и в коммерции, Олег тоже преуспел — его жена действительно была красива, как ее и описывали. Я поздоровалась и села рядом. Олег, увидев меня, пропустил мяч, а Вадим поприветствовал громким боевым кличем.

Мы вертели головами синхронно вправо-влево, следя за мячом. Надо познакомиться с красоткой.

— Татьяна.

— А меня — Марина.

Рот у нее просто великолепный. Наверное, тюбика помады ей хватает только на три дня. А глаза синие и трагические — словно она три дня приклеивала бээфом кафель в ванной, а на четвертый день все отвалилось.

— Когда вы устроились в «Интерком» и муж рассказал мне о вас, я спросила его — а не та ли это Татьяна Максимова, статьи которой можно прочитать в «Столице», в газетах. Но Олег из газет вылавливает только биржевые новости и курс валют, он, представьте себе, даже не знал, что вы это вы. А мне давно хотелось познакомиться с вами. Вы так интересно пишете, не скучно и без излишнего морализаторства.

Я зарделась. Оказывается, народ меня все еще помнит. Да, рано, непозволительно рано поставила я крест на журналистике. Надо снова начать писать, надо радовать людей своим творчеством.

Мы с Мариной составили партию. Она играла неплохо, но продула всухую. Теннис — моя неугасающая любовь с одиннадцатилетнего возраста. На стадионе с такими же фанатами, как я, мы могли перебрасывать мяч без перерыва целую рабочую смену. Но теннис — это сейчас модно и престижно, в него играют президенты, и народ в последнее время устремился на корты. Настоящим профессионалам не протолкнуться, все оккупировано. Марина играла, как механическая кукла, технично, но абсолютно равнодушно.

Потом я сыграла с Вадимом. Легкий и стремительный, он носился по площадке словно молния, брал безнадежные мячи, обстреливал меня дьявольскими топ-спинами. У него оказался зверский удар слева двумя руками и пушечная подача — мяч, вращаясь, со свистом пролетал в двух миллиметрах над сеткой, впечатывался точно в квадрат и отскакивал вправо. Мою рубашку можно было выжимать, но все-таки, когда к вечеру мы покинули корт, судьба матча так и не была решена.

* * *

Несчастная Светка рассчитывала провести рядом с обожаемым Олегом целых три дня, а он, бесчувственный пылесос, притащил с собой жену. Марина, кстати, не караулила мужа, как делают некоторые жены, завидев в окружении супруга симпатичную мордашку. На Светкино кокетство и откровенное заигрывание с Олегом она никак не реагировала и с мужем, похоже, почти не разговаривала.

После ужина мы с Мариной под влиянием спонтанно возникшей взаимной симпатии решили прогуляться в лесу.

— Лето как в Италии, — говорила она, пока мы шли по песчаной дорожке между елей и берез. — Тишина, солнце и необыкновенно прозрачный воздух.

— Вы были в Италии?

— Мы прожили там полгода. Удивительная страна. С одной стороны древние развалины, которые напоминают о вечности мира и кратковременности нашего пребывания в нем. Казалось бы, и люди там должны быть постоянно погружены в себя, размышляя о вечности. А с другой стороны — жуткая итальянская экспансивность, суета… Смеются, рыдают, женщины безостановочно тарахтят скороговоркой… Один раз мы стали свидетелями уличной перестрелки. Да, очень интересная страна. «La pianta uomo nasce piu robusta in Italia che in qualungue altra terra e che gli stessi atroci delitti che vi si commenttono ne sono prova»..[3]

Марина не преминула блеснуть своими познаниями в итальянском, но я конечно же не дала ей возможности насладиться триумфом.

— Альфьери, — кивнула я с видом знатока. — Занятная мысль.

Марина удивленно приподняла бровь. Она не ожидала от меня такой резвости.

— Как вы считаете, Таня, если действительно масштабность или жестокость преступлений принимать за показатель потенциала нации, то получается, у нас в России должны рождаться сплошные богатыри?

— Но ведь действительно, если отсеять психов, маньяков и мелкую шушеру, чтобы совершить преступление и сознательно поставить себя вне закона, надо быть сильной личностью.

— Ну, это по Достоевскому. А я думаю, что все наши мафиози только снаружи гладкие и крепкие, а внутри они пусты, словно грецкий орех, насквозь выеденный червями. Труха.

— Ну, не знаю, мне как-то не приходилось сталкиваться с крупными мафиози лицом к лицу.

Марина бросила в мою сторону быстрый сумрачный и непонятный взгляд.

Мы остановились. За деревьями слышались приглушенные голоса Олега и, кажется, Бориса. Они спорили.

— Ты думаешь, это так просто гонять туда-сюда технику…

— Слушай, Боря, а когда мы составляли контракт, чем ты думал?

— А ты как будто вчера родился и не знаешь, что…

— Впредь будешь умнее.

— Ну и сволочь же ты, Олег, я-то тебе… Марина вцепилась в мою руку и горячо зашептала:

— Пойдемте, пойдемте отсюда скорее!

Проклятье! Никогда не удается спокойно подслушать — вечно кто-нибудь помешает. Так хотелось притаиться в кустах и узнать, в чем причина конфликта между нашим красавцем президентом и жирным собственником отеля. Подслушивать, конечно, нехорошо, но я не так уж часто этим занимаюсь. К сожалению, Марина тащила меня от кустов с настойчивостью и силой новенького бульдозера. Пришлось подчиниться.

На следующий день произошло весьма неприятное событие, одно из тех, которые долго потом вспоминаются с ощущением неловкости.

С утра все мы, как благонравное семейство, отирались на корте. У многих сотрудников «Интеркома» в августе был отпуск, поэтому больше никто не приехал. ВэПэ сидел на скамейке с книгой и жестянкой сока, Борис муштровал персонал гостиницы, Олег вяло перебрасывался мячом с молчаливой Мариной, Вадим показывал Светке, как правильно держать ракетку. Светка почему-то казалась зареванной, но когда я попыталась выяснить, почему она такая опухшая, она разъяснила: Тупольский запарил с самообразованием, Олег — гадкое земноводное, Вадим — нудный инфантил, Марина — старая вешалка, Борис — пресмыкающийся червь, жизнь ужасна, хочется уснуть и никогда не просыпаться. Я подумала: а кто же тогда я в Светкином восприятии?

Внешне все выглядело мило и благопристойно, но в воздухе постепенно конденсировалось напряжение. Светка не слушала Вадима, который, уже нервничая, в пятый раз объяснял ей, что мячик — не муха, а ракетка — не мухобойка, и метала злые взгляды в сторону Олега. Олег на ее сокрушительные залпы совершенно не реагировал и уделял все внимание мраморно-хо-лодной Марине. И даже суровый ВэПэ, который обычно старался глушить эмоции в собственной бороде, был сегодня насуплен и активно недоброжелателен. Что-то или уже произошло, или должно было произойти.

За обедом недосказанность и непонятное мне всеобщее раздражение реализовалось в шампанском, вылитом Дроздовцевым на Вячеслава Петровича.

Вот как это произошло. Мы попробовали салат из омаров и ростбиф с овощами. Мужчины выпили, и настроение у народа немного поднялось. Повеселевший Олег решил произнести тост. Он принес из своей комнаты бутылку «Вдовы Клико» (115 долларов!). Подняв бокал, Олег сказал, что дела у фирмы идут прекрасно, масса новых предложений, коллектив подобрался хороший, а поэтому давайте, друзья, выпьем за наше процветание, присутствующих женщин, дружбу и любовь. В общем, свалил все в одну кучу, но это понятно бутылка-то была одна. И мы уже почти пригубили искристую «вдовушку», как ВэПэ внезапно неприятно проскрипел:

— О какой любви ты говоришь? О ночном исследовании чужих постелей?

Мы замерли, я от неожиданности чуть не выбила себе хрустальным фужером два коренных зуба. Народ затих и напрягся. Света судорожно всхлипнула, а Марина нервно передернулась.

Олег оценивающе посмотрел на свой фужер, неторопливо и как-то заторможенно протянул руку в сторону Тупольского, и шампанское плавно переместилось на бороду Вячеслава Петровича. У Олега был такой вид, словно он наблюдал за сценой со стороны и ему было очень интересно-а что из всего этого выйдет?

Если после слов ВэПэ мы замерли, то после вышеописанного демарша превратились в каменных истуканов. Да, в таких случаях лучше не двигаться, а то тоже получишь по морде ни за что ни про что.

Тупольский вытер салфеткой лицо, спокойно встал и вышел из столовой. Я подумала: а что бы я сделала на его месте? Наверное, схватила бы торт, стоящий в центре стола, и залепила его Олегу в физиономию. Он был бы очень живописен в розочках из крема на ушах.

Обед был непоправимо испорчен, оставшийся день — тоже.

После обеда я поймала Свету и попыталась вытрясти из нее, что же случилось этой ночью.

— Ой, ну хоть ты-то от меня отстань! — истерично закричала она, отбиваясь от меня острыми локтями и коленками. Как будто я агрессор какой-то. Подумаешь!

Все сидели по комнатам и не высовывались, потому что было стыдно смотреть друг другу в глаза. Только Олег до самого вечера методично расстреливал теннисным мячом бетонную стену. Я наблюдала за ним из окна и думала — что это за человек? Что у него внутри? И еще одна мысль притаилась у меня в голове, а вернее, в сердце. Вдруг, пока меня не было, вернулся Серж, и теперь сидит в квартире с Антрекотом, отравленным Эванжелиной, и ждет свою дорогую девочку, то есть меня, Танечку?

Если шампанское, вылитое на ВэПэ, я назвала неприятностью, то событие, случившееся на другой день, было просто катастрофой.

Во время воскресного завтрака отсутствовали Олег и Вадим. Странное сочетание, подумали мы. Олегу, положим, совесть не позволяет показываться нам на глаза, но почему скрывается Вадим?

Через полчаса, однако, выяснилось, что наш неугомонный шеф приготовил сюрприз похуже субботнего. После завтрака, когда я уселась в кресло и решила немного поразмышлять о том, как вернусь в Москву и возьмусь за ум: раскопаю сенсацию и напечатаю в газете классный материал, со стороны корта раздался жуткий визг.

Оказалось, Светлана пришла на корт поупражняться, мячик перелетел через стену, она отправилась его искать, но нашла кое-что покрупнее и потяжелее теннисного мячика. За бетонной стеной на дорожке, уходящей в лес, лежал лицом вниз Олег Васильевич. Его затылок и воротник спортивного костюма были залиты уже спекшейся кровью. На Олеге не было кроссовок, и из-под ярких черно-фиолетовых штанин выглядывали ослепительно белые носки.

Постояльцы гостиницы и ее персонал сбежались на Светкин звуковой сигнал со стремительностью бизоньего стада. Светлана билась в истерике. Как первооткрывательница трупа она считала своим долгом между всхлипываниями посвящать окружающих в подробности инцидента:

— Я играла… Мячик улетел… Я пошла его искать…

— Ничего себе мячик, — сказал кто-то из поваров, — он что у тебя, как кирпич весит?

— Да не-е-т, — заметила горничная, — кирпич — вот он.

Действительно, недалеко от Олега валялся кирпич. Горничная устремилась к нему.

— Не трогайте! — зло крикнул на нее Тупольский. — Не трогайте ничего руками.

Я посмотрела на Марину. Она была бледна, но, как всегда, спокойна. Даже чересчур спокойна. Она смотрела на труп своего мужа с хладнокровием патологоанатома. Меня передернуло. Если бы такое произошло с кем-то из моих близких, я бы сейчас, наверное, каталась в истерике, как Светка. Марина переводила взгляд с головы Олега на кирпич и обратно, как бы пытаясь мысленно совместить их и представить картину в динамике.

— Надо вызвать милицию, — сказал Тупольский, повернулся и ушел в гостиницу.

Я отозвала в сторону Бориса:

— Вы сегодня с утра не видели Вадима? — Нет.

— Тогда, может, нам следует пошарить по кустам, вдруг и он где-то недалеко лежит?

— Боже мой, Боже мой, что вы такое говорите?! — запричитал Борис. Какое несчастье, какое несчастье…

Ладно, толстый, успокойся, подумала я. Сам небось кирпичиком и стукнул. Куда же делся Вадим?

ВэПэ вернулся и поволок в гостиницу рыдающую Светку. Персонал еще немного потоптался вокруг трупа, разглядывая его с ужасом и любопытством.

Вскоре подъехала милиция, еще через некоторое время — следователь, или как их там называют… В общем, Алексей Степанович, невзрачный узкоплечий мужчина с большим носом, большими губами и большими ушами. Все правильно, сыщику просто необходимы хорошо развитые органы чувств. В столовой он задавал нам вопросы. Постепенно дошла очередь и до меня.

— Татьяна Максимова? А вы к журналистике не имеете отношения?

— Имею.

— Как же вы попали в эту компанию?

— Я полтора месяца проработала в фирме, президент которой сейчас соизволит лежать на дорожке с разнесенным черепом.

— Вы что, там кросс сдавали? — Где?

— На этой дорожке. Натоптано так, словно промчалось стадо мамонтов.

— Бизонов, — поправила я его. — Когда вся толпа прибежала смотреть на Олега Васильевича, я подумала: несутся, как стадо бизонов.

Или это я настолько трафаретно мыслю, или просто у следователя выстраиваются такие же ассоциативные ряды, как и у меня.

— Не могли бы вы рассказать мне, какие отношения установились между сотрудниками вашего заведения?

— Отличные. Конфликты бывают тогда, когда восьмая часть коллектива работает, а семь восьмых — пускают пузыри в трубочку. У нас работал один лишь Вячеслав Петрович Тупольский, вице-президент. Мы ему это прощали как милую слабость приятного человека. Все остальные очень мирно сосуществовали.

— Татьяна, вы знаете, как это бывает, где-то возникает конфликт, вас как журналиста приглашают в качестве третейского судьи. Вы еще никого не знаете из конфликтующих сторон, но каждый старается склонить вас на свою сторону, излагая факты в удобной для себя интерпретации.

— Совершенно верно. И много труда уходит на стряхивание лапши с ушей.

— Вот-вот. Я сейчас точно в такой же ситуации. Каждый из ваших коллег говорит лишь ту часть правды, которую считает нужной. Вы не поможете мне составить целостную картину?

Классно, меня еще ни разу не вербовали в добровольные помощники органов.

— Алексей Степанович, а у вас не возникает подозрения, что это я трудоустроила кирпич на затылке нашего президента?

— Пока нет. Да, кстати, мне говорили, что из вашей компании кто-то исчез?

— Да, наш программист Вадим. А еще кроссовки Олега.

— Вам хорошо платили?

— Отлично. Если вы думаете, что Вадим стукнул Олега кирпичом, потому что ему приглянулись его кроссовки, то вы ошибаетесь. Во-первых, Вадим нежное и утонченное создание (тут я некстати вспомнила его зверскую подачу)… э-э… мне кажется, он на такое не способен. Во-вторых, неужели владелец нового «опеля» станет охотиться за чужими кроссовками?

— А может, у него в подошве был тайник? Впрочем, ясно. Спасибо. Надеюсь, вы и в дальнейшем будете оказывать мне содействие.

Надейся, дружок. А у меня свои планы на жизнь.

* * *

Дома меня встретили соскучившийся Антрекот и тишина. Следов возвращения любимого мужчины я не обнаружила. Антрекот выгибал спину, пытался взобраться на меня с поцелуями и однозначно подмигивал в сторону холодильника. Я достала ему кильку — пусть хоть у кого-то будет праздник. И пошла звонить Эванжелине.

Она отвечала сонным голосом — спала, крыска, пока у меня тут такие события.

— Эванжелина, моего шефа укокошили, — выложила я сразу, не редактируя, не делая поправок на детскую эмоциональность и восприимчивость подруги.

— Где же ты теперь будешь работать? — сонно промяукала Эванжелина. Она, по-видимому, так и спала прямо на телефонной трубке.

— Ты, пожалуйста, просыпайся. Приходи, я все тебе расскажу.

— Ой, тут так хорошо, и вставать неохота. Он сильно пострадал, твой шеф?

— Не знаю. Кажется, у него испорчен только затылок. Но он ему больше не пригодится.

— Как же он будет теперь без затылка?

— Эванжелина, он же умер!

— Как умер? — с ужасом выдохнула анабиозница. Наконец-то она проснулась.

Мне пришлось начинать все сначала:

— Его убили. Представляешь, просыпаемся, идем на корт, а он там лежит. С разбитой головой и в белых носках. Видно, решил пробежаться, а его кирпичом и пристукнули.

— А он у вас что, всегда по утрам бегает в белых носках?

— Нет. Кроссовки, наверное, украли. Может быть, его и стукнули-то ради того, чтобы снять кроссовки. Они знаешь сколько сейчас стоят! Ладно, приходи завтра, нам есть о чем поговорить!

— Как это ужасно! Сняли кроссовки… — Эванжелина в конце концов осознала глубину трагедии. — А тут вот Катя просит сходить с ней на американскую выставку. Идти?

(Нет, не осознала.)

— Иди, ты-то здесь ни при чем, тебя теперь в прокуратуру на допросы по десять раз в сутки вызывать не будут…

В понедельник новость разнеслась по конторе. Все бегали, галдели, выдвигали версии, спрашивали друг у друга, закроется ли фирма. Об Олеге сожалели, но, подозреваю, в основном как об утраченном источнике безбедного существования. В его кабинете рассматривал бумаги следователь. После обеда я решила, что больше мне в офисе делать нечего.

Один лишь друг, кроме равнодушной Эванжелины, остался у меня Антрекот. Теперь только он будет скрашивать мои одинокие будни.

Часов в семь вечера в дверь позвонили. Это оказалась Светка. Она сгибалась под тяжестью большого чемодана.

— Я у тебя переночую, а завтра поеду к сестре в Тверь, — сообщила она.

— Да, в молодости я тоже любила путешествовать. Проходи. Это Антрекот. Это Света.

Светка бросила сумку на пол в прихожей и конечно же придавила хвост Антрекоту. Настроение у нее было такое же мерзкое, как и у меня.

— Шнурки изгнали за утрату девственности, — мрачно проинформировала она меня, когда мы сидели на кухне и пили чай с двумя последними конфетами. — Какая зашоренность, какой консерватизм и узость взглядов. Рудименты!

Я поперхнулась. Кажется, благодаря усилиям ВэПэ Светка основательно пополнила свой словарный запас.

— Кто же тот счастливчик, Света?

Теперь поперхнулась Светка. Так вот и будем с ней пускать фонтаном чай и по очереди кашлять, а Антрекот будет смотреть на нас, как на ненормальных.

— Таня, ты или наивная, как незабудка, или у тебя торможение в черепной коробке. Ты что, честно не знаешь?

Как все-таки вульгарна, невоспитанна сегодняшняя молодежь! Я в ее годы никогда не разговаривала со старшими в таком тоне.

— Света, я знаю, что предметом твоих воздыханий последние полтора месяца был Олег Васильевич. Но с кем ты спишь — это твое личное дело.

— Понятно. Антрекотушка, маленький, иди сюда, я тебя поглажу.

— Не хочешь — не говори. Но зачем интриговать? — обиделась я. — Налить еще чаю?

И тут Светка начала рыдать. Из ее всхлипываний и горьких стенаний я уяснила, что в ночь с субботы на воскресенье Олег Васильевич, слегка подшофе, пришел к ней в номер, и она ему конечно же открыла. А он воспользовался ее детской доверчивостью и коварно трахнул, предусмотрительно слегка придушив подушкой, чтобы не брыкалась. Вот это да! Честно говоря, мне и в голову не приходило, что Олег, при наличии жены за стеной, жены, которую, как все утверждали, он очень любил, мог совершить такую гнусность. А Светка, чьи представления о сексе были диаметрально противоположными, — легкий ветерок из окна, розы на столе, нежные объятия и прочая ерунда, высмотренная в кинотеатрах, — никак не могла прийти в себя.

Ох, не люблю, когда моего кота используют в качестве носового платка! Я отобрала у Светы Антрекота и обняла за плечи несчастного ребенка.

— Ну, не плачь, бедная. Видишь, за тебя кто-то отомстил.

— Меня из дому выгнали… Не верят… Говорят, сама напросилась… Ы-ы-ы-ы… Они теперь вспоминают всех моих знакомых мальчиков, начиная с детского сада, и говорят, что я со всеми спала… Это не правда!..

Возможно, это действительно не правда. Но, честно говоря, как-то не верится, что Олег Васильевич был пионером в этой области.

— Света, а хочешь, я поговорю с твоими родителями? Давай адрес, я съезжу и поговорю.

Светка втянула в себя воздух:

— Думаешь, поможет?

— Давай. Если я их уломаю, ты завтра поедешь от меня домой. Только не реви на кота, он промокнет и заболеет ангиной.

Вот такая у меня судьба — успокаивать рыдающих и улаживать чужие конфликты. Кто бы мне помог! И поехала я через всю Москву на другой конец города.

Родителей, надо сказать, я уломала в два счета. Впрочем, они и сами уже были достаточно перепуганы исчезновением дочери. Я нарисовала перед ними мрачную картину поголовной развращенности, на фоне которой Света представлялась чистым ангелом, непорочной Девой Марией. Она, конечно, тоже была виновата, но кто же знал, что на невинную стрельбу глазами Олег ответит залпом тяжелой артиллерии? Каким же мерзким типом он оказался!

В конце концов родители прослезились, схватили меня, мотор и поехали за своим растерзанным чадом. Антрекот с молчаливым удивлением снова наблюдал коллективные рыдания — встреча на Эльбе происходила в моей прихожей. Все простили всех. Светлану приласкали и реабилитировали как почти невинно пострадавшую. Напоследок я шепотом спросила у нее:

— А кирпичом, случайно, не ты заехала?

— Не-а, — ответила Света. — Мысль была, но реализовать ее я не успела.

Пропавший Вадим не появился в конторе и во вторник. Зато мне позвонил старый знакомый, Николай Долгачев, с которым мы не виделись лет сто, и предложил встретиться.

Долгачев сделал себе имя на скандалах и шокирующем стиле письма. Там, где раньше печатались точки, теперь у нас пишут полное слово, а такими словами Долгачев густо унавоживал свои статьи. Я признавала его уникальную способность выкапывать из-под земли головокружительные факты. Но зачем же через каждые три строчки употреблять слово, характеризующее естественные физиологические процессы, я не понимала. В общении он был довольно неприятен — развязен и высокомерен. Мы встретились с ним в кафе «У Вероники». Он ждал меня за столиком, на котором уже стояли кофе и два высоких бокала с коктейлем.

— Привет, мартышка, ты все такая же тощая! Ну зачем я согласилась встретиться с этим типом?

— Не будем тянуть, а сразу приступим к делу. Я предлагаю тебе обмен. Ты мне досье на Олега Васильевича Дроздовцева, я тебе полтысячи баксов наличными.

Моя вытянувшаяся физиономия побудила его скорректировать сумму.

— Мало? Ну, я всегда удивлялся, как Серж живет с такой умной бабой? Женщина должна быть кроткой, покорной и глупой. Шестьсот.

Я молча смотрела на него.

— Киса, я преклоняюсь, я целую твою коленку. Неужели дело тянет на тысячу? Что ты там накопала?

Наконец я открыла рот:

— Что ты торгуешься? У меня ничего нет.

— Ладно заливать. Зачем же ты тогда месяц торчала в его конторе?

Да, видимо, последнее время я занималась не тем, чего ожидала от меня прогрессивная общественность города. Оказывается, надо было рыть под Дроздовцева, а я валяла дурака и страдала по утраченному возлюбленному.

Тут уж настал черед Долгачева увеличивать горизонтальные пропорции своей физиономии. Лицо его вытянулось, и челюсть буквально свалилась в коктейль.

— Девочка, да ты меня, наверное, не за того принимаешь. Да вся московская пишущая братия об этом только и говорит: Таня Максимова внедрилась в «Интерком», ждите сенсации.

— Откуда там сенсация, фирма как фирма, — слицемерила я.

— Не разыгрывай. Олег Дроздовцев пусть не первая фигура отечественной мафии, но кое-что из себя представляет. Подробности ожидаю услышать от тебя. Давай, старушка, оправдывай мои надежды.

Как и в случае со Светой, я, очевидно, оказалась единственной непосвященной. Народ ждал разоблачений, а у меня в загашнике так же пусто, как у кенгуру в сумке после женитьбы кенгуренка. Конечно, я помнила про дискету, записанную в кабинете Олега, но пока еще не знала, как ее можно будет использовать, — как это ни грустно признать, но в происшествии с дискетой я лишь подтвердила свои воровские наклонности, а отнюдь не профессионализм в области журналистики.

— Николай, все, что я там нашла, это мое.

— Знаешь, ты всегда была несговорчивой, а сейчас, когда от тебя ушел Сергей, вообще стала похожа на гремучую змею, — злобно проговорил Долгачев.

Знает, гад, куда бить. Я встала и пошла к выходу. На сцене в полумраке интересная блондинка пела песенку Мэрилин Монро «I wonna be loved by you, just you…», ей грустно подпевал саксофон.

В метро я обнаружила, что вся моя тушь давно уже переместилась с ресниц на подбородок. Я украдкой достала косметичку и стала растирать лицо носовым платком. Какая же я дура — сенсация ушла у меня из-под носа. Я целый месяц ничего не делала, ходила в казино, тратила доллары, вместо того чтобы узнать, откуда они берутся. Я размышляла о загадочном характере Олега Дроздовцева, вместо того чтобы собирать на него компромат. Если я не замечаю очевидного, значит, я исчерпала себя как журналистка.

Когда до дому уже оставалось пройти двести метров, около меня затормозил серебристо-синий автомобиль. За рулем «вольво» сидела тщательно причесанная и накрашенная Марина в легком шелковом костюме небесно-голубого цвета. Вот, подумала я, пример философского отношения к жизни. Меня всего лишь оставил любимый мужчина, и я всего лишь удостоверилась в собственной профнепригодности. У нее убили мужа, и этого уже не исправишь. Однако я как ощипанный и приготовленный к варке попугай, а она — сияющая Афродита за рулем собственного автомобиля. Мне показалось, что с уходом мужа из Марининых глаз испарились грусть и тоска.

— Таня, можно я вас подвезу?

Я уселась на переднее сиденье. В машине работал кондиционер, а кресла были обтянуты темно-вишневыми велюровыми чехлами. Комфорт. А тут скачешь, как лошадь, по неровному асфальту и тридцатиградусной жаре, набойки вдребезги, косметика плывет, волосы прилипают ко лбу…

— Таня, у вас что-то случилось?

— Да… В Гватемале чудовищное наводнение. Есть жертвы.

— Да, это грустно, — понимающе кивнула Марина.

А все-таки я бессердечная ступка для растирания миндаля. У человека несчастье, а я заливаю какую-то ерунду.

— Извините, Марина, мне сейчас плохо. Хотя вам, наверное, еще хуже?

— Нет, — легко улыбнулась Марина. — Все, что было плохого в моей жизни, ушло вместе с Олегом. Если бы вы знали, что это был за человек, вы бы меня поняли. Мне уже тридцать восемь лет. Десять из них я потратила на то, чтобы от слепого обожания перейти к скрытой ненависти. Он мучил меня, но не отпускал. А теперь я свободна. Олег получил по заслугам.

Я мысленно присвистнула. Девушка была весьма откровенна. Впрочем, у богатых свои причуды. Они могут позволить себе даже откровенность с почти незнакомым человеком.

— Вот ваш дом, — сказала Марина. Интересно, откуда она знает, где я живу? Когда я выбиралась из прохладного салона на горячий асфальт двора, Марина придержала меня за плечо.

— А все-таки это очень странно, — сказала она тихо, и глаза у нее были как у рыси. — Он ворочал миллионами, а умер потому, что какому-то бродяге приглянулись его кроссовки…

* * *

Эванжелина, Эванжелина, мне так надо с тобой поговорить, а ты шарахаешься по американским выставкам. Конечно, единственный ребенок требует внимания и его надо воспитывать (хотя еще не известно, кто кого воспитывает), но я ведь у тебя тоже одна-единственная!

В среду по повестке я явилась в прокуратуру.

Алексей Степанович принял меня в кабинете, напомнившем редакцию, точно так же здесь стоял запах нежилого помещения, в углах были свалены папки с завязками, разбухшие от бумаг, старая мебель и обшарпанные оконные рамы довершали картину запущенности.

— Слушайте, Татьяна, что я вам расскажу. Алексей Степанович смотрел не на меня, а в окно. А я сидела у стола на деревянном допотопном стуле с дерматиновой обивкой.

— Представьте себе девушку, которая живет в подмосковной провинции, работает в заштатной конторе и получает мизерную зарплату. Ей очень хочется красивой жизни, шмоток, которые висят в валютных магазинах, и круизов по Средиземному морю. Еще больше она хочет замуж за американского миллионера. Однажды девушка знакомится с человеком, который предлагает ей поехать в Германию, Америку, Грецию или еще в какую-нибудь страну по частному приглашению, там получить фальшивый паспорт, разрешение на работу и, пожив за рубежом с полгода, выучив язык, накопив денег, вернуться обратно или не вернуться. Девушка благодарит Бога, что он так круто изменил ее скучную жизнь. В Америке она получает паспорт, но начинает работать не манекенщицей, или гувернанткой, или горничной в гостинице, а исполнительницей стриптиза в ночном баре и проституткой, потому что ее буквально продают в рабство.

Мечтательных девушек отправляют за границу партиями, а доход от этого бизнеса поступает в маленькую респектабельную фирму, сотрудники которой получают зарплату не только рублями, но и в твердой валюте. Размах дела поражает. Все продумано и неоднократно прорепетировано, начиная с вербовки русских дурех, выдачи виз и покупки авиабилетов, заканчивая наймом заграничных головорезов для охраны и запугивания девушек за границей. Кроме того, в окрестностях Москвы исправно функционируют несколько съемочных павильонов, где поточным методом штампуются порнографические фильмы. Их герои — в основном дети. Один из таких павильонов находился в гостинице «Подмосковье», где вы проводили уик-энды. Ее владелец уже арестован за причастность к изготовлению порнографии, но срок ему светит совсем небольшой, скорее всего, он вообще отвертится. А основной направляющей силой, идейным и координирующим центром всего этого являлся ваш бывший начальник Олег Дроздовцев. Большая часть доходов, конечно, поступала к нему, но я думаю, что его в основном интересовали не доходы, а сам процесс. Мы покопались в его компьютере, и нам удалось кое-что оттуда извлечь. К сожалению, в сети попадается мелкая рыбешка, наподобие владельца гостиницы «Подмосковье»…

— Я ничего не знала, — промямлила я сокрушенно. — А пару-тройку красавиц, которые все же смогли вернуться на родину из рабства, вы не нашли?

— Нашли.

— А можно будет поговорить с теми, кто производил порнуху?

— С теми, чью явную причастность мы сумеем доказать, — пожалуйста, попытайтесь. Хотя они вряд ли захотят с вами беседовать.

— Алексей Степаныч, — осенило меня внезапно, — да вам же теперь орден пожалуют!

— Вы неудачно выбрали момент и место для шуток, — холодно отреагировал следователь. — А чтобы ваша статья получилась более убедительной и эмоциональной, вы ведь решили обо всем этом написать, не так ли, я могу предоставить в ваше распоряжение видеокассету, демонстрирующую, как тридцатилетние верзилы совокупляются с почти младенцами. А вы не интересовались, откуда бралась ваша зарплата, если никто в фирме, как вы сами мне сказали, ничего не делал? Ваша контора служила простым прикрытием для отмывания денег. Эти долларовые премии должны были жечь вам руки, потому что они были заработаны глупыми девчонками, подобранными на вокзалах, или бестолковыми девицами, которых отправляли на Запад как партии дешевого товара. Но вы все кормились и предпочитали не задавать вопросов. Вы хоть понимаете, в какой грязи оказались? Да если бы…

— Хватит! — заорала я. На столе лежала увесистая коричневая папка, я в ярости грохнула ею. Получилось громко и эффектно. — Алексей Степаныч, я не девочка для выслушивания нотаций. Я проработала в «Интеркоме» месяц с небольшим, и зарплату, которой вы так меня стыдите, получила один раз. У меня возникали подозрения, но как я могла их проверить?

— Хорошо, не буду, — просто согласился Степаныч. Видно, мужик он все-таки неплохой.

— Но кто же убил Олега Дроздовцева? Следователь кивнул на шкаф, где громоздилась башня из толстых папок.

— Видите? Это все на мне. Двадцать три дела — текучка, мелочевка. Поножовщина, драки. Мне бы сейчас вплотную заняться этими мафиози, а приходится и весь остальной воз тянуть. Кто убил Дроздовцева? Улик никаких. Это мог сделать любой бомж, случайно проходивший мимо вашей гостиницы, которому понравились его кроссовки. Это мог сделать и один из вас рано утром, когда Олег отправился на зарядку. Или кто-то из его мафиозных друзей, которому он чем-то не угодил. Или ваш красавчик Вадим — ведь мы его до сих пор не нашли. А может быть, Вадим и сам где-то валяется с перерезанным горлом. И так далее. С кирпича отпечатков пальцев не снимешь, свидетелей нет, остается только гадать…

Да, в пренеприятнейшую историю я попала. Подумать только, Танечка Максимова, звезда отечественной журналистики, своими изящными ручками помогала отмывать порнографические рубли. Прачка недоразвитая. Ну и напишу же я статью, никто не спасется, кровожадно думала я, возвращаясь домой. Или отдать дискету с фамилиями Степанычу? А как же я тогда оправдаю свое месячное пребывание в мафиозной структуре?

Прошла всего неделя с тех пор, как ушел Сергей, а мне казалось, что целая вечность прогремела мимо.

В подъезде около моей двери сидел прямо на ступеньках худой, заросший щетиной Вадим.

* * *

К груди Вадим прижимал газетный сверток. Боже, ну почему все идут ко мне?

— Таня, я не ел три дня.

— Же не манш па сие жур. Заходи, беглец. После того как Вадим, тихо смущаясь, съел все, что было у меня на плите и в холодильнике, я небрежно спросила:

— В свертке — кроссовки? Он кивнул.

— Так это ты убил Олега?! — не поверила я.

— Таня, я его не убивал, — хмуро ответил Вадим. — Ну, я не знаю, зачем я снял с него эти проклятые кроссовки, то есть… я, конечно, могу объяснить… хотя я и сам… я и сам не совсем разобрался… Таня, я не хочу, чтобы на меня повесили это убийство! Я не убивал его!

— Вадя, да не волнуйся ты так. Я ни за что бы не поверила, если бы ты начал утверждать обратное.

Вадим сидел, опустив глаза.

— Знаешь, я любил Олега.

— Ну да, если глубоко не копать, то внешне он был очень неплохой парень.

— Нет, я не про это… Я любил его… ну… как мужчину.

Я дернулась на своей табуретке. Антрекот, мирно задремавший на моих коленях, врезался головой в стол. Боже мой, если сейчас окажется, что, кроме Светки, Олег изнасиловал еще и Вадима, я не переживу. Такого я еще не встречала, хотя, и прожила всю жизнь в столице, и телевизор смотрела регулярно, газеты иногда читала, но чтобы вот так, лицом к лицу…

Вадим, почувствовав, как я вся подобралась, предупредил мой вопрос:

— Он не знал этого.

— Так. Все. Вставай… Пойдем в гостиную, сядем на диван. А то я не смогу потом отскрести кота от крышки стола.

Далее все происходило по обычному сценарию. Как всегда это бывает, мне поведали о пережитых страданиях.

— Мне больше некуда было идти. Я всю жизнь в подполье, у меня нет ни друзей, ни знакомых. Один раз ко мне прицепился мужик, они, наверное, таких ущербных, как я, издалека чувствуют. Он мне сказал — давай будешь жить со мной, с такой внешностью смешно жаловаться на судьбу, если хочешь, я тебе еще и платить буду… Но ведь это все грязно и мерзко! За два года работы в «Интеркоме» я совершенно измучился. Я думал — ну что мне остается? Только выпрыгнуть из окна. Но на это у меня не хватит смелости. Как, впрочем, и на то, чтобы объявить всем, кто я такой. Когда в воскресенье утром я нашел мертвого Олега, я совсем сошел с ума. Не соображая, что делаю, я стащил с него кроссовки, прижал их к груди и убежал в лес. Потом до меня дошло, что теперь это убийство запросто повесят на меня. Три дня скрывался в трущобах.

Вадим уже размазывал слезы по щекам. Он привалился к моему плечу и зарыдал. Кажется, у меня появилась новая подруга…

— Что же делать мне теперь?

Я представила, как Вадим проливал в лесу слезы над американскими кроссовками Олега, словно несчастный любовник над засушенной фиалкой, и мне стало его жаль.

— Вадик, надо идти к следователю и все рассказать. Он неплохой человек.

— Но тогда придется объявить всем, кто я и что я?

— Давай скажем, что последние недели у тебя были материальные затруднения, ты проиграл все в рулетку и надо было кому-то срочно отдать долг. Ну, ты не раздумывая схватил кроссовки, не пропадать же добру, а лишь потом въехал, что это чистой воды идиотизм. (Какую же чушь я несу.)

— Но в это никто не поверит!

— А вдруг поверят? Знаешь, как я поняла, они сейчас сосредоточились не на том, чтобы найти убийцу, а чтобы засадить за решетку как можно большее количество соратников Олега. Он ведь у нас оказался крупным воротилой. Ты знал об этом?

— Нет.

— Слушай, а что ты так переживаешь? Многие сейчас даже с гордостью заявляют, что они… ну… голубые. Вот, например, Пенкин — так, это же прелесть, а не гомик! Ой, извини…

На слове «гомик» Вадик совсем сник. В глазах у него читалось отчаяние, сравнимое лишь с ре-бекаром в пятьдесят втором такте «Лунной сонаты».

— Вадим, ну давай вообще уничтожим кроссовки. Изрежем-и сожжем. Пойдем к следователю. Ты скажешь, что пару дней назад поссорился с Олегом, а когда его увидел, то решил, что ваша ссора всплывет, и испугался. Поэтому и сбежал. Следователь мне сказал, что улик нет никаких.

— Это точно?

Откуда же я знаю? Возможно, Степаныч и утаил что-то, как новобрачная, разъясняющая супругу, на каком этапе своего жизненного пути она лишилась невинности. Я ведь тоже ему ни слова не сказала про дискету.

Вадим попросил разрешения побриться, но я убедила его не делать этого — так он выглядел натуральнее и убедительнее. Делать было нечего, мы оставили кроссовки и отправились обратно в прокуратуру, сдаваться. В прокуратуре я поклялась на «Уголовном кодексе», что Вадим просто не в состоянии кого-либо убить, и вручила несчастного парня (или как его теперь называть?) Алексею Степанычу, полностью полагаясь на благоразумие и того и другого.

Вечером, слушая «Вести» и теребя ухо Антрекота, я подсчитывала, что имею на сегодняшний день, и поражалась насыщенности своей жизни. Изменник Серж — раз, укокошенный Олег — два, изнасилованная Светка — три, «голубой» Вадим — четыре. А не слишком ли это много для меня одной?

Ночь я провела в Италии. Я шла по берегу моря, песок был теплым и мокрым. Невдалеке лежал огромный, в половину моего роста, грецкий орех. Вот он, гений разврата, подумала я. По гладкой светло-коричневой скорлупе с треском разбежались трещины. Но прежде чем он раскололся и я увидела изъеденное белыми червями ядро, я проснулась.

На соседней подушке Антрекот устраивал себе гнездо из вчерашней «Комсомолки». Солнце сияло вовсю. Антрекот выжидательно смотрел на меня. Его взгляд говорил: «Ну, если ты уже проснулась, то я тоже не буду больше ложиться. Да-да, самое лучшее сейчас будет отправиться на кухню и пошарить в холодильнике».

В четверг утром я сообщила Тупольскому, что ухожу. Он ответил, что нашу контору все равно прикроют.

— В каком дерьме мы оказались, а? Куда вы теперь?

— Займусь снова журналистикой.

— И правильно. Это у вас хорошо получается. А я открою собственное дело. Светку возьму к себе.

Сказав про Светку, ВэПэ вздохнул и как-то поник.

— Если честно, я бы сам с удовольствием прикончил Олега. Из-за Светки.

Так-так-так, подумала я. Уж не влюбился ли дедуля в нашу крошку? Но ВэПэ моментально пресек мои мысленные поползновения:

— Конечно, если пятидесятилетний мужчина проявляет внимание к девчонке, все начинают понимающе улыбаться.

Я смутилась и покраснела.

— Три года назад моя младшая дочь поехала со своим парнем прокатиться на мотоцикле. Разбились насмерть. Светке сейчас столько же.

— Извините, я не знала, — пробубнила я.

Деградирую. Причем стремительно. Все мысли — пошлые, окончательно испортилась. Но ведь есть от чего!

По дороге домой я думала: ну, кто на этот раз поджидает меня там? В двери торчала записка. Так. А-а-а! Снова напечатано на машинке и снова с опечатками:

«Где ты бродишь, несчастная? Я выхожу замуж. В шесть будь дома, придем в гости. Твоя Эванжелиночка».

* * *

— Проклятье!!! — заорала я на весь подъезд. В соседней квартире послышалось робкое шевеление. — Эванжелина!!! — завопила я еще громче. Эванжелина, лохматый суслик, никчемный человечишка, несчастье всей моей жизни!

Шевеление в соседней квартире прекратилось, и на пороге предстала баба Лена, которая знала меня еще с пеленок.

— Танечка, что случилось, почему ты так кричишь?

— Эванжелина во всем виновата! Она, дура, ходит в гости с печатной машинкой! И печатает записки! И втыкает их в дверь! У Сергея никого нет! Я — дура! Эванжелина — дура! — кричала я и почти ревела от счастья.

Баба Лена задумчиво вытерла руки о фартук и тихо удалилась, справедливо рассудив, что психам и в одиночестве не скучно.

Когда в шесть вечера Эванжелина, Катя и какой-то импортный мэн ступили на порог моей квартиры, я, не сказав ни слова, мертвой хваткой вцепилась в Эванжелину, затащила ее в спальню, повалила на кровать и стала душить. Еще минута, и в моей скромной биографии появился бы новый труп.

— Эванжелина, с каких это пор ты стала ходить ко мне с печатной машинкой под мышкой?!

Я трясла свою бестолковую подругу за плечи, но она ничего не могла понять.

— Но что случилось? Вы с Катей мне все время говорите, что я недостаточно образованная, что я не работаю над собой, вот я и решила научиться хотя бы печатать. Просто когда я шла к тебе, я подумала — вдруг тебя не будет дома, и заблаговременно напечатала записочку. Ведь так интереснее, правда?

— Вставай, чучело, разлеглась, как у себя дома! Сергей нашел твою прошлую записку и положил ее себе в карман. Я ее обнаружила и обвинила его в измене.

— Танька, да ведь это счастье, — обалдело улыбнулась Эванжелина, значит, у него никого и не было!

— Если он за эти две недели никого себе не нашел…

В гостиной нас ждали Катя и Дэниэл. Они непринужденно болтали на английском. Дэниэла Эванжелина подцепила на американской выставке. После десятиминутного разговора, где Катя выступала в качестве переводчика, он предложил Эванжелине руку, сердце, дом в Калифорнии, виллу на Средиземном море и четыре автомобиля, один из которых «кадиллак». В общем, влюбился с первого взгляда. Думаю, кроме красоты, его еще сразила и молчаливость Эванжелины. Красивая и немногословная — клад, а не женщина. А так как способности к языкам у Эванжелины нулевые, то он мог рассчитывать, что немногословной она будет оставаться до тех пор, пока он сам не удосужится выучить русский. Тридцатипятилетний, богатый и вроде бы не нудный американский бизнесмен влюбился до такой степени, что предлагал забрать в Америку, кроме Эпанжелины, всех ее возможных родственников до четвертого колена.

— Поэтому во вторник мы уже летим, — сказала счастливая Эванжелина.

— Куда? — не поняла я ее.

— Как куда, в Америку. Свадьба будет уже там, Я специально пришлю тебе и Сержу вызов.

Нет, я так больше не могу. Трупы, гомосексуалисты, ненормальные бизнесмены меня доконают. А если Эванжелину тоже продадут в ночной бар?

Я обратилась напрямую к Дэниэлу:

— Вы знаете Эванжелину всего пару дней. Как же вы можете на ней жениться?

— О-о! Да она просто необыкновенная. Я влюбился сразу же. Я буду о ней заботиться. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, я буду очень хорошо о ней заботиться. У меня друзья в посольстве, с визой проблем не будет. И вам тоже пришлем. Вы ее лучшая подруга, я знаю…

Нет, с американцем оказалось бесполезно разговаривать. Спятил. Всеобщее сумасшествие. Единственное разумное существо в моей квартире — это Антрекот. Себя я к нормальным тоже уже причислить не могла. У меня поехала крыша.

— Танюша, завтра придешь на, так сказать, помолвку, а потом будем собираться? Я не знаю, что брать, а что можно оставить.

— Конечно, Эванжелина, ты же знаешь, я сделаю для тебя что угодно, устало ответила я.

Я все еще не могла поверить, но они действительно собрались улетать. Они показывали мне заграничные паспорта, и все три физиономии сияли неподдельной радостью. Все казалось сном.

В воскресенье, вместо того чтобы собирать чемоданы, мы сидели у меня дома, пили коку из двухлитровых пластмассовых бутылей и молчали. Мысль о том, что нам придется расстаться, казалась кошмаром.

— Таня, прежде чем я уеду, я должна тебе рассказать кое о чем, серьезно сказала Эванжелина. — Это я убила Олега…

— ?!!!!!!

Эванжелина ждала реакции на свои слова, но не дождалась. Я не могла говорить. Тогда заговорила она:

— Его жена Марина приходила в мой косметический кабинет. Он иногда заезжал за ней на «вольво», ждал, пока я ее накрашу, и так познакомился со мной и с Катей. Когда мы с тобой пошли в «Макао», я видела его издалека, но все еще не знала, что он твой начальник. Мы сказали, что больше никогда не пойдем в казино, но на следующий день я снова отправилась туда. Мне так хотелось выиграть еще раз. Но я проиграла все. Увидев мою растерянность, ко мне подошел Олег. Он предложил денег: «О, моя жена так вас ценит. Возьмите, возьмите, вам обязательно должно сегодня повезти. Я видел, как вы играли прошлый раз — вы удивительно удачливы». Это я-то удачлива! Но я взяла у него деньги. И снова все проиграла. Он пододвинул еще, я взяла и это. Но мне фатально не везло. Закончилось это тем, что я оказалась должна ему около двух тысяч долларов. Олег с каким-то удовольствием наблюдал мой провал. Он сказал, что деньги можно будет вернуть когда-нибудь потом. Когда они у меня появятся. А когда у меня, Таня, могли появиться две тысячи долларов? «When pig flies»[4] — как говорит Дэниэл. Несколько дней я мучилась, не зная, каким образом отдам долг. В субботу Олег сам мне позвонил и пригласил в ресторан. Ну все, решила я, расплаты не миновать. Сначала в ресторан, потом в постель. Но он предложил мне другое. Вы, говорит, изумительно красивы. Надо же, заметил. Давайте сделаем несколько фотографий в том виде, в каком принимают ванну? Фотограф — мастер суперкласса, вас никто не узнает, и абсолютно никакой пошлости. И я согласилась. Он повез меня в эту же гостиницу «Подмосковье», два часа какой-то патлатый мужичок меня фотографировал, я чуть не умерла от унижения, потом Олег предложил шампанского, после которого я словно провалилась в черную яму. Проснулась уже дома, вероятно, они вытащили у меня из сумочки ключ. Катя была у бабушки.

Я подумала — ну все. Забуду, перелистну, как страницу календаря. Но на следующей неделе он опять меня нашел. Что там у вас случилось в понедельник?

— В понедельник? В понедельник… А, меня заперли на ночь в конторе, и я покопалась в его компьютере…

— Ну вот. Он приехал страшно злой и припер меня к стенке. Твоя подруга-журналистка, говорит, сидит у меня как кость в горле. Не рад, что связался с ней. А ты, красавица, готовая порнозвезда. Или ты убьешь эту следопытку, то есть тебя, или я покажу фотографии Кате. Он, представляешь, понял, какие у нас с Катей отношения, и все верно просчитал. Он дал мне бумагу, на которой твоей рукой было написано: «Меня бросил любимый мужчина» — и таблетки. Сказал, что проще простого инсценировать самоубийство. Зачем ты разбрасываешься такими записками?

Я пообещала ему все сделать, а в пятницу вы поехали за город, в ту гостиницу. В воскресенье рано утром я поехала туда же. Я еще не знала, что сделаю. По дороге к гостинице мне никто не встретился. В лесу было еще по-утреннему прохладно, и на дорожке я заметила мужчину в ярком спортивном костюме. Он делал зарядку. Это был Олег. Будто нарочно на тропинке валялся кирпич, их даже было несколько, и я взяла один. Я смотрела из-за деревьев на Олега и думала, ведь это так просто: подойду сзади и ударю его по голове. И сразу решатся все мои проблемы. Я сохраню любовь Кати и спасу тебя от него. Не знаю, сколько минут я простояла за деревом, но когда Олег будто специально встал в трех метрах от меня и, шумно выдыхая воздух, начал делать наклоны, я вышла на тропинку и ударила его. Мне кажется, он даже не понял, что с ним произошло. Я бросилась к станции, села в электричку, приехала домой, наглоталась снотворного и упала в кровать. Но кроссовок я с него не снимала.

— Кроссовки позаимствовал один несчастный мальчик.

— У меня в жизни было только два человека, которыми я дорожила, — Катя и ты. Он решил зачеркнуть сразу вас обеих. Как ты теперь ко мне будешь относиться? С отвращением? Я ведь убийца…

— Эванжелина, бедная ты моя…

— Знаешь, я, конечно, уеду. Но если в конторе ты случайно найдешь эти проклятые фотографии, ты их уничтожь, ладно?

Я подошла к тумбочке и вытащила белый плотный конверт, украденный мною из стола Олега. Там лежали фотографии и негативы.

— Все это время они были у меня. Эванжелина не притронулась к конверту, она закрыла лицо руками.

— Я десять раз порывалась расспросить тебя об этих фотографиях, но никак не могла решиться. И ты ведь эту неделю избегала меня, правда?

— Таня, так, значит… Как же он… Значит, у него их и не было, когда он шантажировал меня?

— Он ведь тебе их не показывал, да? А ты и не требовала?

Эванжелина замотала головой:

— Мне было так стыдно.

Мы сидели на кровати поникшие, словно спрыснутые дустом маргаритки.

— Таня, ты же не будешь меня теперь презирать?

— Эванжелина, не знаю. Я знаю только то, что все равно тебя люблю.

— Я убила человека…

— Знаешь, а ведь он был премерзкий. Ты истребила заразу похуже СПИДа.

Эванжелина так и не посмотрела фотографии. А если бы посмотрела, то удивилась бы. Фотограф действительно оказался мастером. На разноцветных снимках сидела и лежача восхитительная, волнующая Эванжелина. Никакой пошлости. У меня не поднялась рука порвать их.

…Во вторник я возвращалась из Шереметьево-2. Накрапывал мелкий дождик, и впервые повеяло осенью. Над головой в черном небе пролетали самолеты — в Париж, Мюнхен, Нью-Йорк. В одном из них сидели Эванжелина и Катя. Сейчас они вдыхали запах обшивки, в последний раз смотрели сквозь вибрирующий иллюминатор на рассыпанную разноцветными огнями Москву и вытирали со щек последние слезы. А я стояла здесь, внизу, около стеклянной, покрытой капельками дождя стены аэропорта, и мне было прохладно и хорошо. Полчаса назад, глядя на озабоченных торопливых людей, которые перевозили на металлических тележках чемоданы, и на зареванные лица Кати и Эванжелины, я приняла решение. Теперь я не буду жить так; как прежде, я стану совсем другой.

Когда, отряхивая мокрый плащ, я вошла в квартиру, в гостиной тепло светила люстра и работал телевизор. В прихожую вышел Серж с Антрекотом под мышкой.

— Ночь на дворе, — сказал он недовольно, — где ты ходишь?

Часть вторая

ПОХИЩЕНИЕ

Благие намерения в области самоперевоспитания обычно так и остаются всего лишь намерениями. Клятва, данная мной в аэропорту, вести более активный и полезный обществу образ жизни, была благополучно забыта. Первую половину сентября я предавалась блаженному безделью — ведь было от чего отдыхать: август выдался более чем насыщенным событиями.

Самое ужасное, что эти две недели даром не прошли — неосмотрительная утрата бдительности (а Сергей усиленно компенсировал мой сексуальный простой за время своего отсутствия) обернулась катастрофическим результатом. Наступил тот день, когда по расписанию я должна была бы с треском вспороть новую упаковку «Тампакса», но этого — о, какой ужас! — не понадобилось. Допрыгалась, курица безработная. В консультации меня, похоронно-грустную, похвалили за быстрое реагирование и сказали, что надо начинать запасаться пеленками-распашонками. «В вашем возрасте, милочка, давно пора стать матерью».

При мысли о пеленках, детском поносе и неизбежной необходимости становиться лучше — ведь детей можно воспитывать только личным примером — у меня начинала вяло ныть верхняя челюсть. Но при мысли об аборте отнимались нижние конечности. Когда же я неосторожно осведомилась у одной замотанной обладательницы двух очень подвижных отпрысков — как это, рожать? — и она с лицемерным сочувствием выложила мне на пятнадцати страницах мелким шрифтом о кошмарных, невыносимых муках роженицы («некоторые, бывает, сутками лежат…»), то мои волосы — не очень короткие — встали дыбом на голове по всей их длине. За что же мне такое наказание?

Также появилась у меня мысль, что надо бы и Сержу дать знать — пусть порадуется, бандит, что способен творить и созидать не только в сфере журналистики. Думаю, он обрадовался бы. Все-таки не двадцать лет товарищу, пора позаботиться и о потомстве. Пеленки стирать конечно же будет он, и ночью вставать будет тоже он, но вот грудью-то кормить придется все же мне, и на кого я тогда стану похожа?

К счастью, моя природная способность находить даже в самых мрачных ситуациях поводы для радости и тут подсказала, как можно извлечь из отчаянного положения максимум положительных эмоций. Во-первых, надо будет подвигнуть Сержа на новую шубу — чтобы в январе, когда последствия его интервенции станут очевидными, я смогла бы скрывать от окружающих свое истинное положение. Во-вторых, рожать все равно когда-нибудь придется, и тогда лучше сделать это сейчас, пока у меня не сыплется песок с челюсти и не отпадают на ходу запчасти. Детям, в принципе, если хорошо их выдрессировать, тоже можно найти применение: их можно использовать для всяких мелких поручений.

В общем, я целые дни проводила в раздумье — какое из двух зол мне выбрать. Экзальтированные соседские дамочки, всегда информированные лучше сотрудников Пентагона, прознав о счастье, внезапно обрушившемся на меня, восторженно мусолили платочки и агукали: «Ах, Танечка, как это прекрасно, вам так пойдет материнство, и свадьбу вы, наверное, теперь с Сергеем сыграете…» Ведьмы! Я представляла себя на девятом месяце беременности с животом, похожим на вмонтированный барабан, и сердце у меня сжималось. Посоветоваться было не с кем. Эванжелина грабила американские магазины и еще ни разу не позвонила с момента ее поспешного бегства из страны. Я ощущала себя отчаянно одинокой. Хотя одиночество обычно мне приятно, но иногда все-таки необходим человек, который может постоять рядом с носовым платком.

Впрочем, у меня появилась новая подруга — Марина. После того как прикрыли «Интерком» и я осталась без работы, мы с ней внезапно подружились. Теперь она жила одна в роскошной квартире, напичканной вещами, которых я не видела даже в каталогах, и смотрелась такой же одинокой, как и я. Мы с ней иногда говорили по-итальянски, чтобы не потерять форму: «Come vanno gli affari?» — «Cosi, cosi…».[5]

Как раньше Эванжелина сидела у нас круглосуточно, так теперь и Марина несла трудовую вахту на диване около видеомагнитофона. Сергей удивлялся: «Ну и подруг ты себе выбираешь — сначала была Мэрилин Монро, теперь вот Роми Шнайдер, доиграешься, меня соблазнит твоя очередная сексапильная подружка». Но, зная, что у Сергея уже выработался устойчивый иммунитет к различного рода красоткам, я надеялась, что и Марина не представляет для него в этом отношении опасности. И она вела себя очень корректно: синими глазами не стреляла, блестящими волосами беспричинно не размахивала, умышленно коленку не выставляла. То есть наметилась тенденция, что со временем Марина может превратиться в друга семьи.

С ней я и поделилась своей печалью. Оказалось, что у Марины тоже есть ребенок, который живет у родственников («мы вели богемную жизнь, для сына это была не лучшая среда»). И она сказала, что 55 процентов, учитывая розовые пяточки, ноготки, носик и прочую фурнитуру, — за ребенка и 45 принимая во внимание бессонные ночи и неспокойную ситуацию в стране против. А окончательное решение, как ни крути, все равно остается за мной.

* * *

Один из дней середины сентября был отмечен Светкиным посещением. Она нежно благоухала цветочными духами, костюм (то ли от Черрути, то ли от Живанши) и ярко-синие туфли в тон наводили на мысль, что безработица после крушения «Интеркома» не подорвала ее финансового положения, а смерть и разоблачение Олега Дроздовцева, прежде ею так любимого, не отразились на ее позитивном мировосприятии.

Светка вручила мне коробку конфет, самостоятельно поставила на плиту чайник, уверенно отцепила со шторы Антрекота — удивительная способность у молодежи: везде вести себя раскованно, как в собственном доме, — и приступила к выдаче информации.

— Лечу я, Таня, в Англию.

Ну вот. Кто-то ездит в Америку, кто-то — в Англию, а мне если и светит путешествие, то только в захолустный московский роддом с тараканами и без горячей воды.

— Меня Тупольский отправляет за счет своей фирмы. Увижу Темзу и Биг-Бен. Правда, фирму он еще не открыл, но говорит, что уже скоро открывает. Юридическое обслуживание бизнесменов. Бизнесменов этих у него море, все толпой к нему ходят, он им советы дает. Мозговитый мужик. И после того как прихлопнули Олега, он как-то человечнее стал ко мне относиться. Хотя, если учесть, что мне пришлось пережить, это очень разумно с его стороны. Сказал, что в меня бесполезно вколачивать английский здесь, в Москве, необходима языковая среда. Поедешь, говорит, в Англию, тупица, в «Интернешнл лэнгвидж скулз». Курс стоит дык тысячи долларов плюс билеты туда и обратно. А потом я буду работать в его фирме. Я-то раньше думала, что Славик интерес ко мне имеет, может быть, жене смену готовит. Но он в этом плане абсолютно индифферентен. Не реагирует. Молодец. А я тут в «Студенческом меридиане» нарыла цикл статеек — не помню, как называется, «Летающий мальчик», что ли, — так там два кента пишут, что одни люди потребляют шмотки, а другие потребляют гармонии. Вот ты, например, читаешь уйму книг, зубришь на ночь итальянский, ходишь на концерты симфонической музыки и прочей дребедени и считаешь себя такой возвышенной, утонченной, образованной. А на самом деле это обыкновенное потребление, только на более высоком уровне, чем потребление колбасы. И книги читать не надо — потому что это потребление чужих мыслей, а наша память — кладбище чужих идей. А человек до всего должен доходить своей головой. Я эту статью Славику подсунула, чтобы он отстал от меня со своей мировой литературой. А он посмотрел на меня укоризненно, мне даже стыдно стало — заботится ведь мужик совершенно бескорыстно, а я еще и сопротивляюсь, — и говорит: «Эх, Светка, ну раз так противен тебе Куприн, то не читай его. Если не хочешь превращать свою голову в кладбище чужих идей — не надо. Спи, видик смотри круглосуточно, по магазинам слоняйся. Но ведь своих идей, если это не касается тряпок, у тебя никогда не появится». Ой, мама, кот взбесился! Ай!

На протяжении своего монолога Светка не переставала чесать Антрекоту шею, тянуть его за уши, нажимать на нос и играть с хвостом. А так как Светкин рассказ с перерывами на очередную конфету и глоток чаю занял не меньше пятнадцати минут, то несчастный кот, изрядно потрепанный, предпочел занять исходную позицию и сбежал на штору, предварительно укусив мучительницу за палец.

Вячеслав Петрович действительно молодец. Держу пари, что еще год назад Светкин лексикон был равноценен словарному запасу африканца первокурсника, приехавшего в Страну Советов получать твердые знания. А после того как я убедилась, что к заботе ВэПэ о Светке не примешивалось ни грамма сексуальной заинтересованности, то стала уважать его еще больше.

— Таня!!! — заорала внезапно Светка. — Что я забыла тебе сказать! Вадим-то наш — голубой!

Мне не пришлось прилагать много усилий, чтобы изобразить на лице подобающее случаю удивление. Как она узнала?

— Ты представь! Меня тут один мальчик пригласил оторваться. Ну, ты знаешь — «ночное шоу „Арлекино“ — отражение вашего достоинства». Пошли мы, значит, с этим парнишей отражать наше достоинство, сидим, пьем. Хорошо нам, душевно. У меня уже крыша начинает съезжать — я неустойчива к алкоголю, у парниши на лбу начинают мысли высвечиваться, что после шоу, часика в четыре утра, он меня не домой повезет, а транспортирует прямо к себе в кровать. И я уже начинаю думать, что мысль в целом верная. Вдруг он мне говорит: «Светка, ты не хочешь на гомиков живых посмотреть?» Я ему: «Да ты что, так хорошо сидим, никуда неохота уходить». А он: «Да не надо никуда ходить, обернись только». Я конспиративно оборачиваюсь… и падаю со стула! Напротив сидит Вадим, потупив глазки, и, кажется, румянец у него, как всегда, во всю щеку — в полумраке, конечно, плохо видно. А рядом мужик, большой, плечистый, наглый, его обхаживает: в глаза заглядывает, шампанского подливает, руку на плечо кладет, пальцы гладит. Ну, все дела. Я тут подумала: бедный Вадик, жизнь прижала, пошел в проститутки — с его внешностью туда прямая дорога. Но тут Вадик поднял глаза на своего хахаля, и, знаешь, взгляд был весьма жарким. В общем, мне показалось, что присутствую на свадебном ужине. Слушай, а я обожаю смотреть фильмы про гомиков, они так смешно кокетничают…

Недолго страдала красна девица, подумала я. Дроздовцеву нашлась удачная замена. Говорить на эту тему со Светкой мне совсем не хотелось.

— Так ты говоришь, что книг читать не надо и на концерты ходить тем более? — спросила я строго.

— Да не знаю. Слушай, а ты представляешь себе Вадима в мини? Ножки у него, наверное, классные…

— А мы тут с Мариной недавно сходили на Первый концерт Чайковского. Мне так понравилось — как будто заново родилась…

Светка замерла с конфетой в руке над почти опустошенной коробкой.

— С какой Мариной?

— Как с какой? С Дроздовцевой. Воспользовавшись заминкой, я ловко выдернула из-под Светкиной руки шоколадно-мармеладную коробку и спрятала ее в холодильник. Это ж надо — сожрать весь мой подарок. А мне теперь необходимо усиленное питание. Светка настолько была ошарашена моим заявлением, что даже не заметила произведенной перестановки.

— И ты встречаешься с этой грымзой?!

— Светлана, ты несправедлива. Она очень хорошая женщина, и сейчас у нее трудный период.

— Вечно ты всех жалеешь, вечно обо всех заботишься! Вот увидишь, она тебе подстроит какую-нибудь гадость.

— А что она-то тебе сделала плохого? (Можно подумать, Марина принимала участие в изнасиловании Светки.)

— Она была женой этого козла Олега! Муж и жена — одна сатана.

— Да ладно, перестань.

Светка на меня серьезно обиделась. Она ушла готовиться к поездке в Англию, обозвав меня на прощанье «ненормальной альтруисткой». А я подумала, что справедливо заслуживаю только первую часть эпитета.

* * *

Вышеупомянутый концерт Чайковского понравился мне не так сильно, как я пыталась убедить Светку. Я это делала исключительно в воспитательных целях. Исполнитель был очень молод, и у меня возникло ощущение, будто я присутствую на академическом концерте в музыкальной школе. Все сорок минут я переживала, что он или попадет не на ту клавишу, или забудет текст. Да и Марина подпортила мне тогда настроение. То есть не она сама, а ее вечернее платье — прет-а-порте люкс. Мне такое платье может только присниться — оно было настолько изысканно и утонченно просто, Марина так гениально подчеркнула нежнейшую пастель ткани факелом трехкилограммового бриллианта, укрепленного на шее, что остальные дамы света, одетые ярко и кричаще, смотрелись рядом с ней как бульварные девочки. Ну а я, конечно, выглядела так же, как раньше рядом с Эванжелиной, — то есть никак. Судьба, видно, у меня такая. Различие было только в том, что в дуэте с Эванжелиной, несмотря на ее красоту, я все же оставалась гегемоном и всегда солировала в разговоре, а рядом с Мариной рассчитывать на свой приоритет в области умственных способностей я уже не могла. Марина была настолько же умна и образованна, насколько и красива.

Вечером я жаловалась Сергею, какая я некрасивая, худая, неяркая, дистрофик-заморыш, инкубаторская мышь, в итальянском делаю элементарные ошибки (а вот Марина не делает!), и бюст у нее на номер больше, и коленки вовнутрь не выпирают. При этих горьких ламентациях я напряженно выжидала, когда же Сергей начнет горячо убеждать меня в обратном. Но он только сказал: «Да брось ты эту Марину, если она так ущемляет твое самолюбие своей первосортностью во всех отношениях». Я вздохнула разочарованно и неудовлетворенно. Сергей великодушно добавил: «Ну, не расстраивайся, ты мне со всеми своими острыми локтями и коленками, жесткими ключицами и запястьями дороже пятнадцати мягких Марин». Исторгла все-таки признание: как, однако, мужчины скупы в проявлении нежных чувств.

В отличие от меня, Сергей за время нашей размолвки не занимался самокопанием, а втянулся в очередное расследование, которое должно было обеспечить мне новую шубу, а ему — новый автомобиль. Сергей долго и упорно не хотел говорить, в чем заключается его свежая авантюра, но я избрала тактику преследования (так ведет себя Антрекот, когда вымогает рыбу) и не отстала от Сержа до тех пор, пока он не сдался и не удовлетворил мое любопытство в обмен на клятву, что я не буду вмешиваться в мужские игры и буду держать язык за зубами. Последнее мог бы и не говорить, ведь он и так прекрасно знал, что по части хранения тайн я не уступлю сейфу с шестнадцатизначным кодом.

Так вот, сейчас Сергей занимался исследованием рынка радиоактивных элементов. Каким-то образом ему удалось записаться в гиды-телохранители (комплекция позволяет) к иностранному мафиози, который приехал в Москву с целью купить пару десятков килограммов оружейного плутония. Англичанину он выдавал себя за человека, владеющего информацией и связями в этой среде, а атомных продавцов пытался убедить, что он именно та персона, которая может регулярно поставлять выгодных покупателей. С помощью многочисленных друзей Сергей раздобыл видеокамеру, которой можно было вести скрытую съемку, — она выглядела как обыкновенная сумка с небольшими отверстиями в нижнем отделе. Все переговоры иностранного покупателя с отечественными продавцами записывались на микрокассеты.

Конструкция смотрелась крайне неустойчивой и шаткой. В любой момент моего авантюрного сожителя могли разоблачить одновременно обе стороны. Когда я на секунду представила себе, чем все это может закончиться, то едва смогла удержаться от причитаний и просьб бросить эту затею. Дала ведь слово не вмешиваться. И потом, если уговорить Сергея отказаться от чреватой огромной опасностью аферы с плутонием, он обязательно найдет себе что-нибудь другое, и, возможно, покруче.

А я, вдохновленная увлеченностью Сергея, решила, что мне надо непременно распечатать дискету, уворованную у Олега, и посмотреть повнимательнее, что там за фамилии и счета. Очевидно, можно будет извлечь из этого что-нибудь гремучее и взрывоопасное.

* * *

В середине сентября, чего я никак не ожидала, мне позвонил Алексей Степанович. Предложил встретиться. Степаныч сказал мне, что дело Дроздовцева на нуле и для него уже нашлось место на полке «безнадежных дел». Азарт, с которым они бросились отлавливать «порнографических» дельцов, плавно улетучился, так как дальше верхнего пласта расследование не пошло. Все связи и нити, уходящие вглубь, внезапно обрывались: у Степаныча сложилось впечатление, что он оказался перед мягко захлопнувшимся герметическим люком, который отрезал его от настоящих режиссеров спектакля, истинных воротил порнобизнеса.

— Видно, у них была прекрасно отрегулированная система аварийной безопасности. Сдали нам всех, кто имел неосторожность засветиться и особой ценности для организации не представлял. Олег был главным, это да, но, кроме него, ни на одну крупную фигуру мы не смогли выйти. Грешным делом, несколько раз думал на вашего Тупольского: как же так, работал с Дроздовцевым бок о бок и ничего не знал? Подозрительная неосведомленность, не младенец ведь он все-таки… Несколько раз разговаривал с ним. Но он оказался хорошим парнем… Порядочные люди сейчас редкость.

— Да, Олег подмочил нам репутацию основательно. Тупольский, наверное, должен будет несколько лет отмываться. Хотя нет, сейчас такие времена и такие дурацкие законы, что намек на связь с мафией, наоборот, заставляет многих относиться к человеку с уважением. Извращенная психология.

— Да.

И в тот же день позвонила Эванжелина. Из Калифорнии! Солнышко мое. Я прекрасно ее слышала — все подробности ее всхлипываний, рыданий, покусываний телефонной трубки отдавались в моем ухе с поразительной четкостью.

Справившись с чувствами, эмигрантка поведала, что и любви, и денег здесь оказалось больше, чем она ожидала. Магазины были роскошнее, чем можно было бы нафантазировать, люди, знающие русский, попадались гораздо чаще, и единственная проблема, с которой она столкнулась, — невозможность общения со мной. При этом заявлении гордость и осознание собственной значимости расцвели во мне буйным цветом, словно зеленые листья, вырвавшиеся из толстой почки при внезапном скачке температуры. Я взволнованно задышала: общественное признание — как это важно для меня, даже если общественность представлена в единственном лице Эванжелины.

Подруга сообщила, что Катя уже дважды сходила в школу и произвела там фурор. Преподаватели были удивлены, весь мужской состав колледжа охотился за ней в коридорах, столовой и на зеленых лужайках, так как с появлением «маленькой русской» все американские девочки, в одинаковых майках, лосинах и с нечесаной спиральной химией, претерпели резкое падение курса акций. Скромная и серьезная Катерина, ветеран республиканских олимпиад по математике, доказала империалистам, что даже в не лучший период своей истории русская земля способна рождать гениальных детей. В этом месте мы патриотично всплакнули от умиления.

Потом я в замаскированной форме рассказала американской миллионерше, что дело Олега, по словам Степаныча, «на нуле». И через пару лет можно будет возвращаться. Если, конечно, Эванжелина найдет в себе силы расстаться с бассейном, киви-ананасами, смокинговыми приемами и собственным реактивным самолетом и вернуться в грязную, заплеванную Москву, где семь месяцев в году нет горячей воды и головокружительные цены. Эванжелина сказала, что ей и тут пока нравится. С помощью кредитной карточки она сейчас ведет подготовку к свадьбе. Потом шепотом поведала, что американские мужчины, если судить по Дэниэлу, гораздо более сдержанны в постели, чем это пытаются представить режиссеры американских фильмов.

Проболтали мы примерно полчаса — интересно, на сколько уменьшился счет Дэниэла в банке? У меня появилось опасение — а вдруг этот бизнесмен, скаредный, наверное, как и все американцы, привыкший считать каждый цент и экономно расходовать даже туалетную бумагу, скажет моей дорогой Эванжелине «адье, рыбка, ты слишком дорого мне обходишься» и отправит ее посылкой обратно в Москву — в объятия правоохранительных органов?

— Эванжелиночка, умерь свой пыл, не скупай все подряд, — посоветовала я ей, прервав подробное перечисление того, что она уже успела приобрести.

— Да нет же, — беззаботно засмеялась Эванжелина в трубку, — Дэниэлу для меня ничего не жаль.

Тоже хочу в Америку, и чтобы Сергей был миллионером. И в магазины! Положив трубку, я огляделась. Комната, прежде такая родная и уютная, показалась мне после красочных Эванжелининых описаний трехэтажного особняка какой-то убогой. Shabby, как сказал бы Дэниэл. Шторы из иранского тюля на окнах — столь тщательно подобранные — безвкусными, любимая арабская кровать — плацдарм военных действий между мной и Сергеем — громоздкой, а ковер на полу — прежде мягкий и пушистый — весь в затяжках.

Досталось, как всегда это бывает, самому беззащитному.

— Антрекот, — заорала я, — а ну иди сюда!

Антрекот появился мгновенно, и на его лохматой морде читалось удивление, почему это я вопреки негласному закону вдруг решила выдать ему куриную ногу не на кухне, а прямо в спальне?

— Антрекот, — я взяла бедного кота за шкирку, — ты, блин, когда прекратишь цеплять ковер когтями?

Ну, мой кот тоже не лыком шит. Он одарил меня примерно таким взглядом: ты что, больная? Отпусти сейчас же одежду и не хами. И он прав. Чем преследовать животное, лучше купить новый ковер. Завтра же распечатаю дискету, накопаю разоблачений, продам их американской Эн-би-си, куплю ковер.

Нет, я точно не меняюсь — сплошная маниловщина!

* * *

А распечатать текст с дискеты оказалось не так-то просто, как я думала. В среду я отправилась в гости к давнему знакомому — Евгению Васильевичу. У Евгения прогрессирующая близорукость от постоянного общения с дисплеем компьютера, очки уже где-то минус двенадцать.

Себя он в контексте называет компьютерным гением, хотя собратья программисты тоже не отрицают его некоторых способностей в этом плане.

В огромной прохладной комнате (а на улице было довольно жарко) мерцали в полумраке разноцветные экраны пяти или шести компьютеров. Евгений священнодействовал — некоторые люди стремятся любое свое телодвижение или высказывание обставить с максимальной значительностью. Нехилая конторка, подумала я, оглядываясь.

Евгений сразу и решительно мне отказал:

— Нет, нет, нет, родная, и не проси! На мне сеть из тридцати восьми компьютеров фирмы. Я, конечно, несказанно рад тебя видеть, я даже и не мечтал об этом последние три года, но твою дискету, которую ты неизвестно откуда выдрала, я смотреть здесь не буду. Ты что, родная, я не самоубийца. Я только что внедрил исключительно остроумную программу, можно сказать, програм-мищу, мне за нее, возможно, дадут Нобелевскую премию, а тут ты со своей дискетой. А вдруг она грязная? Где ты ее взяла? Что на ней?

— Да просто текст. Ну, я ее на работе записала.

— Вот на работе и распечатывай.

— Так закрыли же мою фирму.

— А где это ты работала?

Я замялась. Может быть, наврать? Но мне для этого нужна некоторая предварительная подготовка, иначе я начинаю стремительно краснеть остаточный рефлекс, воспоминание о свойственной мне когда-то порядочности.

— Работала я, Женя, в одной посреднической фирме. «Интерком» называется, — честно ответила я дотошному очкарику.

— Да что ты! А я читал! Родная, дак ты на мафию работала, они ведь живым товаром спекулировали, девиц за границу вывозили.

— Где ты читал? — всполошилась я, как курица, из-под которой внаглую увели яйцо.

— В газете. В какой же? — Евгений задумался. — А, в «Московском комсомольце». Или, постой, нет…

Опять меня кто-то обогнал! Я взмолилась:

— Женечка, милый, распечатай!

— Ну ладно, — смирился гений, критично оглядывая мою полную трагической мольбы фигуру. И, задержав взгляд на коленке, не богатой мясом, добавил:

— Тогда пойдешь со мной в ресторан.

Неужели у программистов появились деньги на ресторан и когда это я стала его интересовать?

— На все согласна, только распечатай мне ее!

— Ну ладно. Если это обычный текстовый файл, то опасности здесь может не быть. Сейчас проверим, что тут у тебя. Компьютерные вирусы, дорогая моя, разнообразны по характеру действия и степени вредности. Бывают собственно вирусы — программы, способные тиражировать самих себя, и троянцы мини-программы, внешне полезные, но при стечении определенных обстоятельств они ведут себя просто по-хамски. Например, специально для тебя: итальянский вирус — по экрану начинает бегать рожица. Или вирус длиной 1813 байтов обычно он сильно замедляет работу компьютера, но в один черный день может к тому же стереть всю память. Мне после этого останется только повеситься на шнуре от принтера.

В этот момент экран замигал красным огоньком, загудел процессор, и появилась надпись. «Danger!».[6] Евгений взбрыкнул на стуле, выхватил дискету и протянул ее мне двумя пальцами, как что-то гадкое и противное.

— Забери, унеси и больше сюда с этим не приходи!

— Да что же тут?

— Читать умеешь?

Евгений Васильевич поправил громоздкие очки, впихнул мне в руку дискету и стал торопливо пододвигать меня к выходу.

— Давай-давай, топай отсюда. Банк данных нашей сети стоит полмиллиарда. У меня на всех компьютерах установлена новейшая антивирусная защита. Но ты принесла что-то совсем мерзкое. Забирай.

Я разозлилась. Трясется над своими компьютерами, как зоопарковская обезьяна над эквадорским бананом, а у меня все планы из-за него рушатся.

— Знаешь, если бы ты действительно был компьютерным гением, каковым себя считаешь, то ни за что такого случая не упустил бы. Новый вирус на дороге не валяется! Мог бы что-нибудь придумать. Ну я же эту дискету как-то списала, и ничего, компьютер не взорвался. Ну, пожалуйста…

— Извини, Татьяна. Найди себе какого-нибудь частника-камикадзе, компьютеры сейчас у каждого пятого, он тебе распечатает. Если сможет.

— Да пошел ты!

Я круто развернулась и вышла из кабинета. Я, конечно, и раньше знала, что Женька нудноват, но не до такой же степени! Спит, наверное, тоже с компьютером, это и отражается на характере. Как можно так расстраивать беременную женщину!

* * *

Вечером к нам в гости пришла Марина. Почему-то с беспричинным подарком. Хорошая она женщина, несмотря на ущербного мужа.

— Ты сейчас просто обязана купаться в положительных эмоциях, — сказала Марина, разворачивая пакет, в котором переливалась белоснежным шелком блузка от Армани. — Я купила ее сегодня специально для тебя.

Я попыталась возразить, выставляя в качестве аргументации непомерную цену такой вещи, но до неприличия вяло.

— Ты же знаешь, что деньги у меня есть. Мне так хотелось сделать тебе приятное. Серж уже знает про это? — Марина указала пальчиком с наманикюренным перламутровым коготком на мой, пока еще плоский, живот.

— Пока молчу.

В прихожую вышел Сергей. Антрекот, как обычно, висел у него под мышкой, а в расстегнутом вороте спортивного костюма виднелась широкая, накачанная и умеренно-волосатая грудь. Я почувствовала невольную гордость. Супермен, что и говорить.

— Ну что, заговорщицы, шушукаетесь? Пойдемте в гостиную.

— А мне подарок сделали, — скромненько промяукала я, предъявляя драгоценный пакет.

— Это за какие такие заслуги? — удивился Серж.

— Повод действительно есть, — таинственно улыбнулась Марина.

— Ну ладно, загадочные вы мои, пошли выпьем, обмоем кофту, или что там у тебя. У меня тоже есть для вас подарок.

Предрассудки это все, что беременным нельзя пить. Я вот выпила — и ничего. Серж достал из своих бесконечных запасов прекрасный вермут, удивительно славно прогревший наши пищеводы. Также чистой нотой в гамме выпитого в этот вечер прозвучал «Реми Мартин» урожая 88-го года. Потом мы смастерили неплохой коктейль, после чего любовь друг к другу, до поры до времени загнанная на окраины души, вольным потоком устремилась наружу. Серж сидел на полу в обнимку с Мариной и говорил ей — Маринка, да ты ведь классная девчонка! Я гуляла полуголая в новой блузке и цеплялась к Антрекоту. Сергей пытался поцеловать мою берцовую кость и восхищался хрупкостью щиколотки. Марина клялась, что полюбила меня сразу же, как только увидела в первый раз на теннисном корте, и предлагала своего парикмахера. Слово «парикмахер» уже не поддавалось выговариванию, и у нее получалось «кракримахер». Я захлебывалась в потоке искреннего обожания, который они выплескивали на меня. Как и все редко выпивающие граждане, мы на 50 процентов имитировали опьянение. Потому что так было веселее.

Закончили гонкой с препятствиями. Серж был картингом и с диким ревом наращивал обороты двигателя, мы с Мариной изображали гонщиков «Формулы-1», трассой являлся путь из кухни в спальню, основными четырьмя препятствиями конечно же Антрекот. Мы с грохотом и визгом носились по квартире, время от времени невинно падая все вместе на пол, и это, надо отметить, подтверждало нашу старомодную неиспорченность и щепетильность. Тринадцатилетние дети на нашем месте стали бы играть не в гонки, а бесхитростно занялись бы групповым сексом.

У каждого из нас был свой повод, чтобы так безответственно расслабиться. Сергей играл в кошки-мышки с радиоактивными торговцами и в любой момент мог засветиться. Марина утратила предмет, которому она на протяжении последних лет замужества привыкла оказывать противодействие, и вынуждена была выслушивать за своей спиной убийственные комментарии знакомых дам относительно деятельности своего мужа. Я вообще болталась между небом и землей — безработная, беременная, покинутая Эванжелиной.

Уже совсем ночью я приставала к Марине с просьбой раздобыть компьютер, чтобы распечатать секретные документы. Она отвечала, кажется, что отправила свой компьютер к родственникам для ребенка, но ради меня она готова выписать его обратно, К сожалению, Марина не захотела остаться на ночь, и немало усилий нам пришлось положить на вызов такси. Сергей не попадал пальцем на нужную кнопку, мы ему как могли помогали, он постоянно отвлекался, телефон периодически падал на Антрекота, мы втроем с воплями сочувствия оказывали Антрекоту первую медицинскую помощь.

* * *

Наутро мы проснулись. Последовательное ощупывание отдельных участков тела позволило убедиться в том, что все кости, к счастью, целы. Обнаружила я себя в нашей арабской кровати относительно голую, то есть голую, но в чулках. Любимый собутыльник лежал рядом и сосредоточенно изучал потолок.

— По какому поводу мы вчера веселились? — глухо и серьезно спросил он.

— Не помню.

— А Марину куда дели?

— Не знаю.

— Проклятье, — инертно промычал басом Серж и вытащил из-под одеяла Антрекота. — На, держи своего кота. Извращенец пушистый.

— Антрекот, не стыдно подглядывать? — укоризненно спросила я кота, держа его перед своим носом.

«А то я вас не видел», — ответил Антрекот глазами.

— Да. Каждый раз одно и то же. Будем завязывать с вечеринками.

— Но в принципе мы еще не хроники.

— Перед Мариной неудобно.

— Она тоже была хороша.

— А что ты ей там про компьютер плела? — Я?

— Да, ты, ты. Про какую-то секретную дискету.

Неужели проговорилась? Не буду больше пить. Никогда. Только в исключительно редких случаях.

После обеда я наконец-то собралась с духом и позвонила Марине. Надо было выяснить, что еще я ей наболтала.

— Мариночка, — заныла я в трубку, — что мы вчера устроили, а? Так неудобно… Хотя с другой стороны — повеселились классно.

— Ой, я давно так не смеялась! Но мы же не делали ничего непристойного, а? — Маринин голос тоже звучал несколько смущенно. — Честно говоря, я с трудом восстанавливаю в памяти вчерашнее событие. Мы слишком много всего намешали, надо было пить что-то одно.

— А почему ты у нас не осталась?

— А не помню. Надо было остаться. Кстати, если тебе нужно распечатать роман, то я найду компьютер.

— Какой роман? — оторопела я.

— Как какой? Твой. Ты вчера сказала, что написала роман покруче «Унесенных ветром», такой трогательный, сентиментальный — для женщин, и он у тебя на дискетах. Но ты никак не можешь его распечатать, потому что ни у кого нет времени на шестьсот страниц. М-да… Долго писала-то?

Вот на какую изощренную ложь я способна в пьяном состоянии! Интересное открытие. Я попросила Марину не беспокоиться — справлюсь как-нибудь сама.

А что сказать Сержу? Посвятить его, обладательницей какой информации я являюсь? Но ему сейчас не до меня.

Сергей собрался на очередную встречу с атомными продавцами, взял с собой газовый пистолет — девятимиллиметровый «рек-майами» — и оставил меня одну. Как будто ему может помочь газовый пистолет! У противной стороны, я ручаюсь, на вооружении танки и пулеметы!

А я снова отправилась на поиски свободного и стойкого к инфекции компьютера.

…Это что же такое! Москва буквально напичкана импортной техникой всех разновидностей, марок и конфигураций, но ни один человек не хочет распечатать мне пятнадцать страниц текста. Боятся вируса, как квалифицированные проститутки. Обошла три конторы и везде получила отказ. Счастье, что мой стойкий организм не предъявил наутро счет за вчерашнюю попойку: с похмелья, раздраженная новыми отказами, я была бы страшна.

На Кутузовском проспекте, выходя из здания, на пятом этаже которого работал в одной фирме знакомый программист, в прошлом — ответсек одной из районных газет столицы (он, как и предыдущие двое, отказался мне помочь), злая и нервная, я наткнулась на Вячеслава Петровича Тупольского. Слава Богу, хоть одно приятное лицо за это премерзкое утро.

Хотя сентябрь подкатил к двадцатым числам, солнышко стало припекать решило, наверное, порезвиться напоследок. Я взмокла в своей легкой белой куртке, которую надела в ожидании осеннего дождя, волосы кучковались на лбу влажными сосульками, настроение было отвратительным, и Тупольский оказался весьма кстати. От него веяло великолепной свежестью дорогого одеколона, глаза, как обычно, синели льдинками (я бы с удовольствием нырнула сейчас в ванну со льдом), борода напоминала о Деде Морозе из зимнего заснеженного леса. На фоне взмыленных теток в плащах и мужиков с прилипшими к спинам рубашками ВэПэ смотрелся компактным айсбергом с минусовой температурой поверхности.

Он схватил мою руку, горячую и липкую, словно заварное тесто, отсаженное на раскаленный противень, затряс ее так, что я задергалась, и повлек меня в ближайшее кафе — в сумрак и прохладу, к ванильному мороженому и ледяному вишневому коктейлю. Мужчина с деньгами — великое дело. Он всегда уместен и везде звучит.

Тупольский мне обрадовался. Мы не виделись около месяца, хотя он и засек меня в толпе меломанов в концертном зале, где мы слушали Первый концерт Чайковского. Не подошел, потому что я была с Мариной. Почему они все так ее не любят, несчастную?

ВэПэ рассказывал о своей фирме, о Светке, которую он отправляет в Англию учиться, я трудилась над мороженым и думала: попросить у него компьютер или нет? У него наверняка дома есть. Но тогда придется объяснять, что у меня там такое на дискете. Да и подло портить компьютер хорошему человеку. Ладно, пусть живет.

— Что же, Марина к вам заходит?

— Заходит, Вячеслав Петрович. Вчера вот зашла. Вы ее тоже не любите?

— Почему вы так решили? Просто она много лет была женой Дроздовцева, а после того, как мы узнали его подноготную… Я просто удивился, что вы нашли общий язык. Вы-то, конечно, с кем угодно найдете язык. Но вот Марина. Она старше вас, а женщины не любят находиться в компании, где они не могут претендовать на роль самой маленькой и любимой.

Петрович заметил, что я успешно расправилась с мороженым, поискал глазами за моей спиной, и к нему мгновенно подлетел сладкий и подобострастный официант.

— Татьяна, «апельсиновое суфле с плодами киви» — звучит красиво, но вполне может оказаться ерундой. Рискнете?

Я кивнула, и через минуту передо мной выросло сложное волнообразно-подрагивающее сооружение. Я прицелилась.

— Не знаю, что же делать со Светкой? Она лезла к Дроздовцеву и добилась своего — вы знаете, что он с ней сделал. Олег получил по заслугам. Но теперь Света совсем съехала с тормозов. Дроздовцеву выпала честь, так сказать, поднять шлагбаум, и теперь у меня в глазах рябит от Светкиных поклонников. Сегодня она с одним — завтра с другим. Неужели она со всеми ними, извините за выражение, спит?

Тупольский даже покраснел. Скромняга. Другой на его месте, не смущаясь, употребил бы гораздо более сильный и получивший повсеместное распространение глагол.

— А в Англии? Остается надеяться только на осмотрительность англичан и языковой барьер. А я ведь ей не отец, она в любой момент может послать меня к черту с моими нравоучениями.

Святая простота. Я даже перестала обрабатывать суфле. Да как же Светка его пошлет? Да она, словно вакуумная присоска, сама от него до конца жизни не отстанет. Света не дура и понимает, что без денег Тупольского она всего лишь заурядная девица, которых сейчас, красивых, длинноногих, в столице бескрайнее море.

— Светка у меня была, — сказала я решительно. Не могу смотреть, как страдает хороший человек. — Она вас не бросит. Она вас почти любит. Пока за ваши в нее капиталовложения. А через пару лет, Бог даст, полюбит по-настоящему. Светка и сейчас заметно изменилась. Она сказала мне, что вы единственный человек, которого волнуют ее проблемы, а она к вам несправедлива.

— Правда? — Тупольский на глазах начал было уменьшаться, оседать, как мое суфле, но тут же быстро сконцентрировался и сосредоточенно принялся отсчитывать деньги от пачки купюр — эта нехитрая операция помогла ему преодолеть внезапно нахлынувшую после моих слов горячую волну смущения. Таня, к сожалению, я должен идти. У меня встреча. Было приятно с вами встретиться. У вас дар поднимать другим настроение. Куда вас подбросить?

— А разве вы на машине? Спасибо, все было очень вкусно.

— А вы ее не заметили? Машина ехала за мной следом.

Нет, он положительно сделался миллионером. Недалеко от кафе под сине-красным знаком «стоянка запрещена» припарковался серый «крайслер». Солидно и неброско.

Высадив меня около моего дома, ВэПэ на прощанье сказал:

— Если нужна помощь — сразу ко мне. Телефон знаете, надеюсь. Там автоответчик, но вы его не пугайтесь. В гости приезжайте. Я, кстати, похоже, скоро сильно развернусь и тогда буду сватать вас на должность директора службы «паблик рилейшнз».

Я энергично замахала руками:

— Ну нет, хватит с меня этого!

* * *

Конкретное подтверждение того, что в мире неспокойно, мы получили в понедельник, 22 сентября.

Серж пропадал два дня со своим бизнесменом-англичанином, которому он усиленно навешивал на уши макароны из оружейного плутония. Он все-таки добился своего — ему поверили и даже один раз уже пытались продать отработанные материалы из атомного реактора, которые они с англичанином возили в лабораторию для анализа. Следующим шагом, по идее, должна была стать покупка настоящих радиоактивных элементов. Сергей и сам вполне сошел бы сейчас за полкило урана — энергию он излучал бешеную, а дома появлялся, как депутат в приюте для престарелых — отметиться. Я одичала и очень устала бояться за него.

Марина развлекала меня в этот день как могла. На «вольво» мы отправились в подмосковный фешенебельный поселок, охраняемый милицией, где у Марины была шестикомнатная квартира в доме-«крепости». Иностранные бизнесмены, понимаете ли, неуютно чувствуют себя в криминогенной столице. И некоторые предприимчивые компании отстроили для них жилые комплексы в стиле fortress[7] в подмосковных лесах. Искусственный пруд, охрана, международная линия для установки факса.

За городом Марина доверила мне руль «вольво», и я смогла освежить воспоминания туманной молодости. Когда на автокурсах мы первый раз выехали в город, инструктор в три минуты стал совсем седым. И по сей день вожу я мерзко (чтобы не сказать хуже), так как мне не часто приходится этим заниматься, но Марина стойко перенесла шесть ям, которые мне не удалось объехать и на которые «вольво» не была рассчитана.

Свою квартиру Маринка обставляла по каталогу. Тыкала пальцем в фотографии — шторы вот такие, а паркет — вот этот, плинтуса белого цвета и вот эту прозрачную китайскую вазу с райскими птицами — вон в тот угол. Первый раз я увидела (не по телевизору) платяной шкаф длиной восемь метров. Я ходила из комнаты в комнату с разинутым ртом, из золотисто-белой спальни в сумрачно-красную столовую, нажимала клавиши огромного рояля в гостиной (и кто на нем играет?) и падала на лимонно-фиолетовый диван. Марина с естественным равнодушием руководила экскурсией и предлагала мне брать все, что нравится: ей все равно ничего уже не надо. Я бы взяла рояль, но тяжело нести.

— Знаешь, — обронила она грустно после очередного залпа моего восхищенного оханья, — я бы все это барахло отдала, чтобы любить кого-нибудь так, как ты любишь Сергея. Но я на это, кажется, уже не способна.

— Маринка, брось, — сказала я расстроенной аскетке, изучая замысловатый прибор для массажа эпидермиса в районе ушных раковин, — ты без парня не останешься. Только не афишируй машину и квартиру, а то не сможешь разобраться, кто тебя полюбил за душу твою бессмертную, а кто — за сопутствующие аксессуары.

— Ты ничего не воспринимаешь всерьез. Я думаю, для тебя вообще не существует проблем.

— Я действительно считаю, что девяносто восемь процентов проблем и неприятностей, которыми мы забиваем себе голову, на самом деле таковыми не являются. Почему ты грустишь? Да ты просто не имеешь на это права. Разве ты прикована к постели и не можешь сдвинуться без посторонней помощи? Или стоишь в подземном переходе, выпрашивая милостыню? Если у тебя сейчас застой в чувственной сфере, то радуйся самому факту существования, даже и без любимого человека. Иногда надо прикидываться капустой и получать наслаждение, например, от физического движения. От сознания, что ты жив, организм функционирует, пища совершает свой неторопливый путь по внутренним органам, мускулы сокращаются, глаза улавливают солнечный свет, сердце трудится. Или, к примеру, мы с тобой сегодня мчались по магистрали под сто в час. Это было прекрасно.

— И чуть не врезались в «КамАЗ»!

— Вообще-то да. Извини. Но знаешь, мне все равно так нравится жить. Я выползаю утром из подъезда, смотрю на деревья и небо — внизу, конечно, грязновато, но на уровне шестого этажа еще можно обнаружить природу. Деревья и небо пока на месте, и они меня радуют но утрам. Маринка, займись благотворительностью — собирай бездомных и корми их обедами. Тебе просто скучно, и ты бездействуешь. Как только начнешь что-то делать, в жизни начнут происходить события: и хандра пройдет, и любовь появится.

— Не уверена. Но наверное, ты права, надо заняться чем-нибудь.

Я, как всегда, не смогла удержаться от своей пагубной привычки давать советы. В этом плане я неисправима. Хотя Марине и вправду можно посочувствовать: уж слишком мерзопакостной дрянью оказался ее муж. Но если она его так ненавидела, как говорит, то надо было уйти от него пару лет назад. Интересно, а я смогла бы, узнав, что муж мафиози, уйти от него, отказаться от роскоши, бросить все и начать с нуля?

Вечером — о счастье! — вернулся с фронта Серж, лохматый, небритый, веселый. Мы с Антрекотом повисли на нем, словно разноцветные имбирные пряники на немецкой рождественской елке. Серж легко стряхнул нас на коврик, потребовал много еды, горячую ванну, приказал смазать пистолет, Антрекоту не путаться под ногами, мне — готовиться к тяжелой трудовой ночи. В доме наступил праздник — в дом вернулся мужчина. Я пыталась выведать, как идет операция по переброске на Запад сырья, пригодного для изготовления ядерного оружия, сколько кассет Серж уже отснял, нельзя ли как-нибудь умыкнуть деньги, которые будут получены от англичанина за плутоний, нельзя ли будет увести также и плутоний и выгодно продать его на стороне, нельзя ли оставить себе видеокамеру для будущих секретных операций и т. д.

Сергей, распаренный после ванны, с мокрыми волосами, молча жевал вторую котлету, отслеживал вилкой разбегавшийся по тарелке зеленый горошек и каждые две минуты запихивал обратно под стол морду Антрекота, который, конечно, примостился на его коленях и в верноподданническом экстазе ставил влажным носом штампики на могучей груди хозяина.

Если верить показанию электронных часов, рвануло в 3.46. Мне показалось, что рухнуло десятиэтажное стеклянное здание. Одновременно на кухне загрохотала посуда, раздался оглушительный треск, что-то пронзительно заскрежетало, кровать тряхнуло.

Мы с Сержем подскочили вверх, как на батуте. Сергей тут же помчался к очагу взрыва. Очагом оказалась наша кухня. При свете лампочки из прихожей можно было разглядеть, что ремонта — тщательно игнорируемого последние три года — нам теперь не избежать. Стол разлетелся в щепки, кафель частично отвалился — казалось, что его вырывало когтями огромное чудовище, шкаф с посудой сорвался с петель.

— Граната. Кажется, «РГД-5». Маломощная, — констатировал Сергей, рассматривая что-то на полу среди осыпавшейся штукатурки, обломков кухонного стола, осколков стекла и битой посуды.

— Да уж, маломощная, — пробормотала я. — А если бы я в этот момент захотела соленого помидора из холодильника?

Из разбитого окна тянуло холодом — но нам еще повезло, что сейчас не зима. Соседи даже не шевельнулись — может быть, решили, что началась война, и теперь торопливо досматривали сны перед организованной отправкой в бомбоубежище?. Затаились, трусы. А вдруг мы здесь истекаем кровью!

Я услышала из прихожей тихое попискивание, и мне моментально стало плохо от нехорошего предчувствия. В углу, за тумбочкой, впечатавшись в стену так, что его можно было принять за орнамент обоев, сидел Антрекот, измазанный кровью. Когда я увидела его, то окончательно приморозилась к месту: в ужасе я боялась увидеть вспоротый осколком живот, раскомплектованный кишечник и оторванный хвост. Антрекот, всхлипывая, пополз ко мне, оставляя на паркете красные следы. Из столбняка меня вывел Сергей: с криком «Неси бинт!» он бросился спасать несчастное животное.

У Антрекота оказалась перебита лапа. Пока Сергей делал ему перевязку, бедный кот кряхтел и взглядом искал у меня сочувствия. Я держала бинт и давилась рыданиями.

— Ты мне скажи, — ругался Сергей, — какого хрена ты в четвертом часу околачивался на кухне? Жрал как всегда? Котлету жрал, да?

Антрекот сквозь слезы оправдывался: «Кто же знал, что будут бомбить?»

* * *

— Неужели я засветился, — размышлял утром вслух Сергей, — и эта граната — первое мне предупреждение? Или это просто совпадение и нам ее закинули какие-нибудь козлы просто ради развлечения?

Милицию мы, естественно, вызывать не стали, чтобы не засветить Сергея еще больше.

Я посвятила день восстановительным работам на кухне. Это было нелегко, так как действовать приходилось одной рукой — через локоть другой, словно четыре килограмма сосисок, тяжело свешивался перебинтованный Антрекот. К полудню он так основательно вжился в образ раненого, что совсем сел мне на шею: каждые три минуты начинал стонать, и эти стоны, рвущие мне сердце, прекращались только после выдачи сардельки или рыбьего хвоста. К пяти вечера я скормила ему недельный запас провианта.

Марина, которой я по телефону выболтала о случившемся, проявила оперативность чиновника в деле приватизации государственной дачи. Она привела неизвестно где добытого мужичка, в бороде которого еще виднелись подтверждения недавнего обильного обеда. Он был одет в засаленный пиджачок и стоптанные башмаки и рядом с Мариной смотрелся более чем неуместно. Мужичок, подмигивая и посвистывая, вставил новые стекла, подправил измочаленную раму, посочувствовал Антрекоту и посоветовал прикладывать к лапе примочку из чистотела, назвал Марину «некислой бабочкой», мне порекомендовал употреблять в пищу больше жиров («совсем девки спятили сидят на диетах, а потом сквозь них оба глаза, не задерживаясь, проскакивают»). Взял в качестве гонорара бутылку «Столичной», еще одну за собственно стекла и исчез.

Меня потряс тот факт, что и соседи, и Марина, и мужичок восприняли разгром нашей кухни как нечто обыденное. Словно гранаты у нас свистят у виска в любое время дня и ночи совершенно беспрепятственно. «Что творится, что творится, вот жизнь-то страшная пошла, — попричитала баба Лена с нашей лестничной площадки, — скоро надо будет бронированные стекла ставить на окна. А вот у шурина моей троюродной сестры в прошлом месяце…» Детализированный рассказ бабы Лены о событиях, имевших место в различных регионах СНГ в последние полгода и каким-либо образом перекликавшихся с ночным происшествием в нашей квартире, прервал на сорок восьмой минуте Антрекот — благим матом он затребовал очередную дозу болеутоляющего наркотика (котлету).

Действительно ли Сергей засветился? Когда косметический ремонт кухни был закончен, эта мысль набросилась на меня, как бык-гестаповец на связанную по рукам-ногам партизанку, и стала терзать и мучить. Самым ужасным было сознание моего бессилия — я была твердо уверена, что никакие уговоры и слезы не помогут убедить Сергея отказаться от задуманного, и чем серьезнее будет опасность, тем настырнее станет он провоцировать события вперед, на мины, или до победного конца, или до полного поражения.

В половине девятого среди телефонных звонков «прачечная?», «Люся, это ты?», «станция переливания крови?» раздался один, предназначавшийся действительно мне.

— Таня, это Евгений.

Ах! Неужели этот закомплексованный компьютерный червь все же решил мне помочь?!

— Ты на колесах? Давай сейчас встретимся. Колеса забрал Сергей, но это было не важно.

Я достала дискету, заткнула засигналившего было Антрекота бананом и пулей вылетела на улицу.

В условленном месте меня ждал Евгений Васильевич — неприметный на фоне деревьев и серой скамейки. Он подозрительно озирался, словно представлял собой какую-то ценность для американских разведывательных служб и боялся похищения. Я радостно плюхнулась на скамейку рядом, тоже для проформы повертела головой — будь спокоен, товарищ, хвоста нет, все чисто — и достала дискету.

— Старик, я знала, что ты не такой негодяй, каким пытаешься казаться. Сделай два экземпляра, можно под копирку.

Евгений заерзал на скамейке, его глазки, крошечные за толстыми линзами, сосредоточенно изучали засохший листик на асфальте.

— Извини. Я тебя вызвал не из-за дискеты. Я должен тебя предупредить. После того как ты ушла от меня, появился какой-то тип. Показал гэбэшное удостоверение и стал меня расспрашивать. Зачем ты приходила, что хотела.

Жизнь день ото дня веселее.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что записал тебе тест по английскому.

— А он?

— Спросил, какой марки была дискета, сколько байтов занял тест, попросил показать тест, спросил, есть ли у тебя дома компьютер, — маразм какой-то. Я наговорил ему всякой ерунды, удостоверение-то явно было липовым. Что у тебя на дискете?

— Да так, — кисло промямлила я. — Спасибо, что предупредил. Скажи, если я, например, с одной дискеты переписала что-то на другую, можно ли это потом обнаружить в компьютере?

— Ну если судить по вирусу, который сидит в твоей дискете, а это что-то совершенно новое и неопознанное, то, наверное, можно. Это не проблема. Может быть, в компьютере специально была записана программка, которая уничтожается этим вирусом, и по ее отсутствию можно было определить, что содержимое дискеты сбрасывали в компьютер. Если твоя дискета представляет такую огромную ценность для кого-то, как я понял, то, думаю, он вполне мог записать, разработать специальную программу, чтобы засекать таких любопытных, как ты. Хотя проще было бы просто закодировать ее, подобрать замысловатый шифр.

— Шифр был, — задумчиво сказала я. — Спасибо еще раз, что предупредил.

Так кто же из нас засветился? Серж с его радиоактивным расследованием или я с дискетой, на которой полный список друзей Олега Дроздовцева?

* * *

Сергей домой не пришел, а только дал по телефону ЦУ закрыться на все замки и держать поблизости что-нибудь тяжелое. Так и ночевала-в обнимку с Антрекотом и газовым баллончиком. Всю ночь вздрагивала при малейшем шуме за окном и с ужасом представляла себе, что будет, если наши с Сергеем преследователи объединятся: закидают авиационными бомбами и противотанковыми минами. Одна радость — соседям тогда уж точно не удастся сделать вид, что ничего не случилось: все погибнем.

В среду, то есть через день после обстрела, у нас произошло очередное из ряда вон выходящее событие, которое меня уже не удивило, так как начал вырабатываться иммунитет.

Сначала позвонила Марина, сказала, что нашла склад стройматериалов и может привезти несколько кафельных плиток, чтобы подобрать цвет. Носится со мной, меценатка, как с антикварной панелью из резного дуба. Сейчас такое человеколюбие встречается редко.

— Приезжай без кафеля, — сказала я Марине. — Если будет кафель, то придется отдирать старый и лепить новый. А ты это пробовала когда-нибудь? Естественно, нет. А если нового кафеля нет, то вполне можно обойтись и теми осколками, которые делают нашу кухню особенно неповторимой и своеобразной.

Итак, в половине одиннадцатого я вышла пополнить запас еды. Дверь, легкомысленная идиотка, захлопнула на одну лишь щеколду. Через полтора часа я вернулась (не удалось избежать очереди и в ней — политической дискуссии). У подъезда стоял серебристо-синий автомобиль Марины. Что же, ждет меня, бедняжка, под дверью с двухтонным контейнером кафеля?

Нет, около двери я Марину не нашла — дверь выглядела подозрительно незапертой, и на полу валялись редкие желтые щепки. В прихожей, среди разбросанных вещей, с телефонной трубкой в одной руке и перебинтованным Антрекотом — в другой стояла растерянная Марина и куда-то звонила. Ну все, я больше так не могу!

— Я вызываю милицию, но все время попадаю не туда, — объяснила Марина.

Прыжком, достойным Нуриева, я скакнула к ней, прикрыла грудью телефон и вырвала из рук трубку. Антрекот удовлетворенно вздохнул: «Вот такая у меня хозяйка — стремительная и дерганая, но человек в целом неплохой».

— Не надо милиции, — нервно сказала я испуганной Марине. — Нам здесь только милиции не хватает.

— Да что же у вас тут происходит? Я пришла — дверь взломана, вещи раскиданы, кот висит на обоях, словно гобелен. Посмотри, что украли? Надо все-таки вызвать милицию. Если быстро заявить, то грабителей, возможно, поймают. И про гранату вы зря не хотите сообщить.

Поверхностный осмотр квартиры подтвердил мое предчувствие, что за драгоценности (если честно, то их у меня и не было) опасаться не стоит. Все было перевернуто вверх дном. Но и только. И видик, и кассеты, и моя любительская камера — ничего не тронули. А самую ценную на сегодняшний день для меня вещь — диктофон размером в пол-ладони — последний шедевр японских умельцев, записывает через драповое пальто с расстояния пяти метров, подарок Сергея в честь его возвращения в лоно семьи, — я, как стопроцентная журналистка-профессионал, не вынимала теперь из кармана, даже отправляясь в магазин. Поэтому украсть его было невозможно.

Значит, компьютерный червяк предупредил меня вовремя — противник вычислил мою дискету и приступил к активным действиям. И с позавчерашнего дня я нахожусь в состоянии войны. Дискету они, конечно, не нашли.

Марина тряхнула стариной и помогла убрать квартиру. Думаю, этим занятием она не занималась лет эдак двадцать. Женщина для уборки, прачка, повар, массажист и парикмахер обеспечивали Марине комфорт, максимально приближенный к райскому. В принципе она больше путалась под ногами, но ее желание помочь было настолько трогательным и искренним, что ей я не могла, как Антрекоту, сказать: «Прошу тебя, не мешай».

— Вот видишь, Мариночка, — говорила я ей между делом, — а ты собиралась кафель на себе тащить в такую даль. Да какой там кафель! Нам тут скоро и плинтуса обгрызут, и потолочную штукатурку отковыряют. Горячая точка планеты. Сидишь в туалете, размышляешь о жизни, а над бачком мелькают трассирующие пули. Красота! Шаг вправо, шаг влево — паркет в лохмотья: мина. Так и живем.

— Нет, ну ты точно ничего не воспринимаешь всерьез. Ведь на вас явно кто-то покушается. Надо что-то делать.

— Выживем. Работай, работай веничком активнее, подруга. Ты, Марина, когда последний раз держала его в руках?

— Ох, давно.

Серж опять не пришел вечером, мне пришлось удовольствоваться телефонным разговором. Я выложила ему небогатые подробности сегодняшнего взлома квартиры. Если спасемся, то надо будет установить железную дверь.

— Я прозондировал почву, у меня вроде бы все нормально. Слушай, девочка моя, а за тобой ничего не числится? Может быть, граната тебе предназначалась?

Как можно так легкомысленно выкладывать в телефон все, что думаешь? А если он прослушивается?

— Если приедешь — мы сможем обсудить этот вопрос.

— Сегодня я не смогу.

— Страшно мне одной. И замок теперь только один функционирует.

— Крепись. Утром, думаю, буду уже дома. Займи круговую оборону. Или переночуй у бабы Лены.

— А ремонтировать ей квартиру ты сам потом будешь?..

Уже в кровати мне пришла в голову мысль, что надо бы получше спрятать Эванжелинины фотографии, чтобы на них не наткнулись заинтересованные дискетой личности. Или вовсе их уничтожить.

Фотографии были спрятаны за картиной моего собственного производства такая, знаете ли, изысканная вещица, масло, почти импрессионизм, задумчиво-ностальгическая и непонятная. Правду говоря, я малевала ее под цвет гардин и обоев — на стене как раз не хватало этого акцента, но получилось неплохо: талантливая натура проявляет себя исключительно во всех сферах деятельности — от подрезания кактусовых колючек до изготовления рам на холсты (тоже сама выпиливала).

Я просунула руку под картину, чтобы отлепить приклеенный скотчем конверт с фотографиями. Но, о Господи, его там не было!!!

Спокойно. Спокойно. Вот дубина. Ведь просили же уничтожить фотографии! Если они теперь где-нибудь всплывут, как я буду спасать Эванжелину? А она тоже хороша: прохлаждается, красавица, в Америке, греет в шезлонге у бассейна старые кости, миллионершу из себя изображает, а меня тут только головой о шифоньер не бьют. Пока. Но чувствую, день близится.

И предчувствие меня не обмануло. Потом я благодарила Бога и районную подстанцию за то, что они отключили утром электричество, утюг вырубился, я не смогла погладить юбку и, как обычно, влезла в джинсы с кроссовками, хотя и имела в тот день настойчивое желание одеться прилично.

Когда я наматывала круги по городу, интенсифицировав поиски доброго компьютерщика, который не побоится моей грязной дискеты (да не СПИДом же она заражена, почему они все шарахаются от нее?), на одной из улиц ко мне с распростертыми объятиями, воскликнув «Таня!», бросился весьма привлекательный парень. И пока, замерев, я мучительно пыталась подвигнуть свои мозги на непосильную задачу — понять: кто? откуда? как зовут? — другой молодой человек возник неожиданно сбоку, подхватил меня под локоть и через долю секунды, пролетев пять метров, почти не касаясь асфальта, я уже мчалась неизвестно куда в автомобиле с тонированными стеклами, зажатая на заднем сиденье между двумя верзилами, один из которых так преждевременно показался мне на улице симпатичным.

Весь путь до намеченной ими цели мы проделали молча. Толкаться, вопить «Куда вы меня везете!», колоть похитителей шпилькой или бить их по челюсти диктофоном было бесполезно, да и шпилек у меня отродясь не водилось.

Через пятнадцать минут отработанным движением они извлекли меня из авто и повели на третий этаж пустого дома старой застройки. Наверное, если судить по забрызганным краской стенам подъезда, жильцы были выселены отсюда из-за капремонта или реконструкции.

В комнате, куда меня занесли со всеми мерами предосторожности, как ценную посылку, вся обстановка состояла из тахты и магнитофона. Трогательная забота о заключенных. А окно выходило на оживленную улицу. Внизу сновали автомобили, я приготовилась подать семафорный сигнал жильцам дома напротив, но и этот дом был не заселен.

«Моя» комната выходила в гостиную, значительно более обустроенную, там был и телевизор с видеомагнитофоном, и огромный диван, и несколько затянутых пленкой упаковок пива в углу — из этого можно было заключить, что мое пребывание здесь не будет коротким. Или я лишь незначительный элемент длинной цепи различных лиц, привозимых сюда?

Из гостиной через прихожую можно было пройти на кухню. Минут через тридцать после прибытия я с гордым и независимым видом проследовала в туалет. Туалетная бумага имела место быть. Это воодушевляло. Но через дверь я услышала такое, что чуть не спикировала с унитаза, как бомбардировщик.

— Интересная девка, — сказал один из парней, кажется, тот, который появился вторым. — Молчит, не дергается. Может, она тормоз?

— Сам ты тормоз, — ответил тот, который показался мне симпатичным: плечи вразворот, бедра узкие, как у Круза в «Санта-Барбаре», и, как это ни противоречило образу крутого рэкетмена, очки в тонкой черной оправе.

— Трахнем ее? (Вот в этом самом месте я чуть и не рухнула.)

— Нет, ты точно больной. Тебе же сказали: она должна быть в порядке, отбрил насильника симпатичный. (Спаситель.)

— Так что, даже и бить не будем? Слушай, шеф раньше чем через два часа не приедет. А может, она и сама не против? Все-таки нервы, наверное, на пределе, расслабиться никогда не вредно…

— Если она тебе так приглянулась, спроси разрешения у шефа.

— Ну надо же, какой серьезный. А я пошутил. С такой тощей — все равно что в железном тазике с лестницы кататься. (Хам!)

— Вот и уймись.

Шеф в самом деле приехал через два часа. Он был молод, обаятелен, улыбчив и разодет, как манекен в витрине дорогого магазина. Он пригласил меня сесть на диван в гостиной, пододвинул столик с двумя хрустальными штуковинками, разлил в них коньяк и предложил выпить за знакомство. Я изысканно-вежливо отказалась. Он в деланном удивлении загнал правую бровь на середину лба: «Что так?» Мне лень было объяснять, что после нашей последней попойки я твердо завязала с этим делом, так как вполне возможна побочная реакция, ребенок родится оранжевый, объясняй потом Сержу, что я ему не изменяла, поэтому я просто отвернулась от импозантного шефа похитителей и стала смотреть в окно.

— Но я знаю, чем можно привлечь ваше внимание. Посмотрите-ка сюда. Он держал в руке мой конверт с Эванжелинкиными фотографиями. — Ваша подруга очень красива. Роскошное тело. Кстати, почему такое имя — Эванжелина? Родители были космополиты? Решили украсить серый быт иностранной экзотикой? Еще раз предлагаю выпить за знакомство. Меня зовут Игорь.

Я отрицательно замотала головой. Игорь насмешливо оглядел меня, пунцовую от страха и волнения и желания этот страх скрыть, развалился на диване и закинул ногу на ногу.

— Предлагаю обмен, — выложил наконец-то он свои условия, — мы вам фотографии — думаю, вы хотите получить их обратно, а вы нам — дискету, которую переписали у Олега Дроздовцева.

Они все знают. Но я для проформы поотбрыкивалась:

— Дроздовцева знаю, помню. Дискеты никакой не переписывала.

Шеф достал фотографии из конверта и стал их внимательно рассматривать.

— А ведь это мотив, — сказал он задумчиво, как будто эта мысль пришла в его сообразительную голову только что. — Это мотив, да. Если еще предъявить пару свидетелей, слышавших, как Дроздовцев шантажировал Эванжелину этими снимками, обещая их опубликовать, и еще тройку случайных прохожих, видевших вашу подругу недалеко от гостиницы «Подмосковье» в то злополучное утро, то определенный срок этой красавице обеспечен.

Ха-ха, напугал, ищи Эванжелину в Америке, можешь привлечь к этому Интерпол.

— Извините, но ничем не могу вам помочь. Сожалею.

Игорь, вздохнув, спрятал во внутренний карман пиджака конверт, который я проводила кровожадным взглядом, и поднялся.

— Вы упрямы, но я настойчив. И у меня есть очень эффективные способы воздействия. Думайте, — сказал он жестко. — Так и быть, дам вам на размышление сутки. Но потом…

Это «потом» настолько не предвещало ничего хорошего, было таким угрожающим, что щеки у меня запылали еще больше, как красные фонари в определенного сорта кварталах Копенгагена.

Шеф вышел, а я нервно схватила бутылку коньяку и глотнула прямо из горлышка. Мысленная ретроспектива всех виденных мной когда-то фильмов о мафии добавила дрожи в руках — я вспоминала, на какие изощренные издевательства способны вымогатели, и мне становилось по-настоящему страшно. Меня гипнотизировала электрическая розетка на противоположной стене. Богатое воображение дорисовывало шнур и на другом конце его раскаленный утюг, любимый спортивный снаряд рэкетменов.

Привалившись пылающим лицом к темно-синему велюровому валику дивана, я подумала, что вляпалась непростительно глупо. Если пригрозят утюгом — отдам дискету сразу же.

Проснулась я от холода на тахте в соседней с гостиной комнате. Окно было приоткрыто, измятый плед свидетельствовал, что сон мой не был безмятежным. Это естественно. Хватают человека посреди улицы, угрожают лишить невинности, шантажируют — даже мои крепкие нервы не могли такого выдержать.

Я завернулась в плед, открыла окно и стала смотреть вниз. Вечерняя улица была освещена желтым светом, на первом этаже дома напротив светилась витрина какого-то магазина. Как раз в районе нашего здания движение было перекрыто — внизу копошились рабочие в спецовках, они монтировали какие-то железки. Покричать им, что ли: «Эй, меня похитили, спасите!» Но лучшее, что они мне ответят (в случае, если не обматерят): «Привет, малышка, спускайся к нам».

* * *

Рабочие ночью мешали спать. Они колотили металлическими кувалдами по камню, жужжали, стрекотали, орали «майна-вира», громко смеялись, в общем, доставали меня, как могли. Разбуженная в очередной раз, я снова и снова настойчиво пыталась заснуть, как неверная жена, которая не дождется утра, чтобы проводить мужа в командировку. Ждала следующего дня со смесью страха и любопытства.

Утром мне выдали такой продуктовый паек, который можно было бы ожидать в нормальной трехзвездочной гостинице: яичницу, кетчуп, салями, чай, тминные крекеры и двухлитровую пластмассовую бутыль пепси (ну, это уж они перестарались). Наверное, похитители решили меня откормить, чтобы я дольше смогла выдерживать их издевательства, если до этого дойдет дело.

В любые, самые неприятные моменты жизни еда способна трансформировать в нашем сознании события в не столь трагические. Поев, с оптимизмом смотришь в будущее. Самый трудный и напряженный период переживается в сто раз легче, если в духовке присутствует золотистая курочка под чесночно-майонезным соусом, в холодильнике дожидается печеночный паштет, посыпанный укропчиком и петрушкой, а рядом — влажно-розовый окорок. Но чем глубже печаль, тем больше требуется еды.

Надзиратели не препятствовали моему перемещению по квартире. Они с интересом наблюдали за мной. Я даже проверила, заперта ли входная дверь.

— Закрыто, закрыто, не усердствуй! — крикнул мне из гостиной симпатичный.

— Пойдем в преферанс сыграем, нам человека не хватает, — поддержал его козел рогатый, обозвавший меня вчера «железным тазиком». — Баксы есть? Нет?

Конечно, долларов у меня не было. Козел рогатый с сальной улыбочкой сказал:

— Ну, садись, садись, потом разберемся… — и под этим явно читалось, что он не отказался от своего вчерашнего замысла, и они будут в случае проигрыша расплачиваться долларами, а я — моим прекрасным упругим телом.

Ну и просчитались же они! Эти господа и не подозревали, что столкнулись в моем лице с опытным ветераном преферансных боев. Правда, я привыкла играть в более интеллигентной компании. Через пятнадцать минут, в течение которых они неимоверно блефовали, вымогатели поняли, что играют не с дурочкой, знакомой с преферансом лишь по компьютерной версии. Козел рогатый заявил мизер, которым у него и не пахло, и конечно же прогорел. Симпатичный три раза пролетел на восьмерной игре — ну и дурак. Раз не можешь взять восемь взяток — так и не заказывай. Преферанс — это игра для тех, кто умеет трезво оценивать свои возможности и обладает острым глазомером, чтобы надбавить сверху ровно столько, сколько можно взять артистизмом и уверенностью в своей неотвратимой победе. Если через несколько часов мне суждено было погибнуть от рук шантажистов, то сейчас судьба заблаговременно расплачивалась со мной за будущую несправедливость: карта шла, как никогда в жизни.

Через пару часов, разочарованные, боевики отсчитали мне 136 долларов, и, пряча их в карман джинсов, я с тоской думала о том, что раз они мне их отдали, значит, уверены, что живой я от них не уйду.

В «своей» комнате я включила магнитофон (очень в тему зазвучал саундтрэк из «Крестного отца») и снова высунулась из окна. Тротуар притягивал меня, там были люди, по нему можно было уйти далеко-далеко от этого мрачного здания. По дороге неслись автомобили. Да, слишком высоко: третий этаж дома довоенной архитектуры — это все равно что четыре обычной пятиэтажки. Почему-то на дороге не наблюдалось следов работы ночных мучителей. Что же они так усердно сколачивали всю ночь?

Минут через двадцать я с удивлением заметила, что некоторые прохожие задирают вверх головы и смотрят в мою сторону. Неужели заметили мои молящие о спасении глаза? Но острый критический ум сразу же подсказал мне, что не моя симпатичная мордашка интересует разгуливающих внизу, на свободе, мужчин и женщин. Я высунулась в окно по пояс и завертела головой. Ого! Вот это да! На расстоянии вытянутой руки к фасаду дома, закрывая соседние ряды окон, крепилась металлическая конструкция — основа огромного рекламного щита белого цвета. Вот так оперативность! Смонтировали за одну ночь. Конечно, сбоку я не могла прочитать, что рекламировал щит, но сердце сладко заныло в предчувствии неожиданного поворота событий. Усевшись верхом на подоконник, так, что одна нога висела над батареей, а другая — над десятиметровым пролетом улицы, я подергала рукой металлическое крепление. Держалось крепко, хотя и подрагивало. Мои пятьдесят килограммов погоды не сделают, вот восхитительной Монсерат Кабалье в моем положении пришлось бы тяжко, а я справлюсь. Основа рекламного щита могла сойти за узкую лестницу, каждая поперечная перекладина которой соединялась с соседней двумя перекрещивающимися полосками.

Только бы охранники не вздумали проведать меня в столь ответственный момент моей биографии! Сначала я примостила на эрзац-лестнице правую руку и ногу. Центр тяжести переместился, и я уже никак не смогла бы залезть обратно. Минуты четыре ушло на устройство левой части тела. И вот я на свободе! Осталась сущая ерунда — преодолеть девять-десять метров, отделявших меня от тротуара.

Уже через полтора метра я начала выматываться — перекладины были в разрезе не круглыми, а квадратными и больно резали ладони. Переносица чесалась от пота. Не меньшую трудность представляли колени, правое еще куда ни шло, я вытирала им свежую пыль с края щита, а вот левое все время упиралось в угол, образованный шершавой стеной дома и железкой. К тому же начал противно ныть живот.

Если бы можно было вернуться, я бы вернулась и отдала им эту поганую дискету. Но подъем был еще сложнее спуска.

Приземлилась я почти на голову незнакомого парня. Сердце колотилось, дыхание прерывалось. Невероятно, но я была на земле.

— Ну ты гигант, — восхищенно пробормотал парень. — Я наблюдал за тобой. Часто ты так тренируешься?

— Нет. Только как найду подходящий щит, — просипела я, облизывая пересохшие губы, и рванула прочь, вверх по улице. Свобода!!! У меня появился новый повод для внешне беспричинной радости. Теперь, кроме радости просто жить, я всегда буду радоваться тому, что живу на свободе.

Окончательно я отдышалась только в метро, в вагоне. Тут им меня трудно будет выловить.

Куда же мне теперь, преследуемой гнусными вымогателями, податься? А в кармане лежало 136 долларов — не бог весть какая сумма, но для простого советского человека большая радость. Куплю сейчас билет на поезд в Рим.

Хотя Сергей и Антрекот, наверное, уже в панике. Поэтому я вышла на «Новослободской», завернула в валютный магазин, купила ярко-розовую водолазку, черную мини-юбку и солнцезащитные очки, туфли на каблуке, вишневую губную помаду, большой пакет и сумочку. Весь этот маскарад обошелся в 121 доллар. В примерочной я смастерила себе хвостик на макушке, переоделась, сложила джинсы и прочее в пакет, накрасила губы, повертелась перед зеркалом и вышла из магазина обновленной внешне и внутренне. Внутренне — потому что мне пришла в голову мысль — а почему бы не зарабатывать себе и Антрекоту на жизнь преферансом? Если я сейчас играю так блистательно, то что же будет через год упорных тренировок, учитывая мою неодолимую привычку стремиться к истинному профессионализму во всем, за что ни берусь?

Домой я не пошла. Возможно, там уже устроена засада. Я отправилась на пустующую квартиру Эванжелины, ключи от которой, после отъезда моей Веры Засулич, я носила в связке со своими. Оттуда позвоню Сергею или Марине и предупрежу их об опасности.

Я вставила ключ в замочную скважину и в этот же момент остро ощутила, как мне не хватает бестолковой, ослепительной Эванжелины. Не виделись целый месяц, а до этого не расставались, можно сказать, почти всю жизнь. Очень кстати было бы сейчас получить от нее вызов — укрылась бы в Штатах от преследователей. Хотя вызов в Америку с оплаченным билетом — всегда кстати.

На втором обороте ключ повернулся сам собой, дверь резко распахнулась, по инерции я влетела в квартиру и попала прямиком на роскошную грудь Эванжелины!!!

* * *

Нежданная моя, она тут же воспользовалась моим состоянием — а у меня случился двусторонний инсульт — и стала мять меня в объятиях и окроплять светлыми слезами радости. В следующий момент из комнаты вылетела Катерина и с победоносным кличем повисла на моем плече.

— Ты прямо как чувствовала, — вопила Эванжелина в экстазе, — мы прилетели сюрпризом! Только что из аэропорта! Тебя не узнать! Два чемодана подарков! Обратно полетим все вместе! На свадьбу! Как мы без тебя скучали! Как удачно ты появилась!

Моя обычная подвижность меня оставила. Я стояла тупо и бесстрастно, как придорожный километровый столбик. Я отказывалась понимать, что легкомысленная Эванжелина не только сама приперлась в Москву, где за ней числился труп Дроздовцева, но и притащила за собой ребенка. И это в самый неподходящий момент, когда начались открытые боевые действия!

— Да что с тобой, Тань? Ты что, не рада?

Я отправила удивленную моим поведением Катю в спальню, а Эванжелину увлекла на кухню, где яростно на нее зашипела:

— Какого черта ты сюда приехала? Эванжелина чуть не упала:

— Но ведь… Но ты же сказала, что дело закрыли…

Господи, дай мне терпения не убить ее на месте. Я выложила и про фотографии, и про то, как меня похитили, и про угрозу засадить Эванжелину в тюрьму…

Услышав такие печальные новости, Эванжелина обратилась во второй километровый столбик, и теперь нас в комплекте можно было бы выставлять на обочине автомагистрали. Она хлопала глазами, и из них вот-вот должны были снова хлынуть слезы, но уже не радости, а слезы ужаса.

— Постой, не реви! Ну, прости, это я виновата во всем! Но мы выкрутимся! Да не плачь же…

Я бросилась к телефону. Сергей, как ни странно, оказался дома. Я в самом начале пресекла заявления об аморальности моего поведения и попросила сейчас же приехать к Эванжелине и при этом не привести за собой хвост.

— Дело уже в такой стадии? Сейчас приеду. Марину с собой брать? Она здесь, рядом.

* * *

— Бери.

Марина с ее тяжелым кошельком и связями могла быть нам сейчас полезна.

Через полчаса на Эванжелининой кухне заседал комитет по чрезвычайному положению. Я не дала Сергею порасспрашивать Эванжелину об Америке и почему она так скоро вернулась, а Эванжелине — узнать у Марины о том, кто теперь массирует ей кожу под глазами и накладывает отбеливающие маски. На эту ерунду времени не было.

Я была основным докладчиком. Пришлось, конечно, по ходу выступления корректировать правду в целях ее максимальной приемлемости для слушателей. Вся правда их поразила бы, особенно Катю и Марину.

Я сообщила собравшимся, что являюсь обладательницей дискеты, на которой полный перечень фамилий и координат лиц, причастных к мафиозной структуре, возглавляемой в свое время Олегом Дроздовцевым. Организация в данный момент вполне дееспособна, живет и действует и желает отобрать у меня заветную дискету. А я, по причине свойственной мне вредности, ее не отдаю. Вчера меня похитили и угрожали расправиться со всеми близкими мне людьми, но, улучив момент, я, мужественная и ловкая, убежала через окно. И теперь мы должны продумать систему самообороны.

— Значит, надо отправить Эванжелину с Катей обратно в Америку. А мы с тобой уж как-нибудь спасемся, — сказал Сергей.

— Но у меня обратные билеты на всех четверых, — воскликнула Эванжелина, — на шестнадцатое октября! Мы специально приехали, чтобы забрать вас на свадьбу!

— Эванжелина, а почему вы не послали билеты почтой или не передали с кем-нибудь? — спросила Марина.

— Но ведь нетрудно приехать! Подарки привезли, я думала, все обрадуются…

Вот она, Эванжелина. Женщина-праздник. А последствия устраиваемых ею праздников ликвидировать приходится мне.

— Но я никак не могу ехать, — категорично заявил Серж. — Свадьба — это прекрасно и ответственно, мы, например, еще до этого не дозрели, но до начала ноября я из Москвы — никуда. Предлагаю: Эванжелина и Катя улетают ближайшим рейсом, на котором окажутся свободные места, ты улетаешь сразу, как оформишь визу, а я потом к вам подтянусь. Билет не пропадет.

— Я тоже сейчас никуда не поеду, — подала голос и я. — Я не считаю бегство из страны универсальным способом решения проблем.

Вот типичный пример женской непоследовательности. Ведь всего час назад я мечтала о вызове в Америку.

— Ты что, собралась вести партизанскую войну? Да тебя же в порошок сотрут, — возмутилась Марина. — Вам мало гранаты? Или тебе, может быть, понравилось висеть за окном третьего этажа? Быстро оформляйте визы и удирайте отсюда. Я возьму к себе Антрекота. И дискету им отдай, пусть подавятся.

О, а про Антрекота я забыла. Нет, ну тогда я вообще никуда не поеду.

— Ребята, я не могу так все оставить. И не хочу прятаться в Америке. Почему я не могу жить в своем городе, в своей квартире, возле своего кота только потому, что кучка наглых бандитов вообразила себя хозяевами жизни? Не сдвинусь с места. Я тоже достану гранату и стану опасной. И дискету им не отдам. Фигушки.

Не могу сказать, что агрессивность — отличительная черта моего характера. Но если шлюзы открываются, то я выхожу из-под контроля и становлюсь даже свирепой.

— Нет, ты или дура, или изображаешь из себя борца за справедливость! закричала Марина. — Ты же их не знаешь! Для начала они при тебе отрежут Антрекоту уши — и это будет только начало!

Я содрогнулась, но упрямо пробубнила:

— Не поеду.

Ну почему я должна пулей носиться по континентам в угоду этим хамам? Если на этом материке я порчу им самочувствие, путь сами убираются хоть в Антарктиду.

— Все, прекращаем дебаты. — Сергей хлопнул ладонями по столу и встал. — Эванжелина, поехали менять билеты. Татьяна остается. В конце концов, я тоже могу о ней позаботиться. Окна заложим мешками с песком, пару гранатометов, два «Калашникова» — и они нас живыми не возьмут.

— Вы оба ненормальные, — сказала Марина.

— Ну, если жизнь подкидывает такое приключение, — зачем отказываться?

— Международные кассы до пяти. Вы уже не успеете, — объявила Катя. Придется идти завтра утром. Тань, а подарочки будешь смотреть?

Мы с Сергеем переночевали у Эванжелины. У Марины в кассах работала знакомая, и на следующее утро, в субботу, она заехала к нам. В последний момент Эванжелина вспомнила, что «в вашей дурацкой стране» (ренегатка!) могут потребовать предъявить на авиабилет ребенка, и Катю они забрали с собой. Сергей уехал кормить Антрекота, а я осталась одна.

Рассматривая подарки, привезенные Эванжелиной, я мысленно подводила итог прожитой неделе. В понедельник был взрыв на кухне, в среду — погром в квартире и исчезновение фотографий, в четверг — моя кратковременная изоляция от общества, в пятницу — головокружительный спуск с третьего этажа (вспоминая об этом, я не могла удержаться от самодовольной улыбки — так провести двух огромных, натренированных и вроде не совсем тупых головорезов!) и внезапный приезд Эванжелины. Если нам удастся отправить ее с Катей ближайшим рейсом обратно в Америку, можно считать, что первый раунд у мафии я выиграла: не буду больше мусолить эту злосчастную дискету, а отнесу ее Алексею Степанычу — пусть сам разбирается. А когда всех посадят чья фамилия встретится в списке, — то можно с сознанием исполненного долга ехать в Америку, развлекаться и тратить чужие денежки (Дэниэловы). Если у него еще что-то осталось на банковском счете. Подозреваю, что Эванжелина этот месяц трудилась как пчелка. Только на привезенные мне подарки можно было бы безбедно существовать два года — она скупила пол-Калифорнии: представляю, как она оторвалась в отношении собственной персоны! Очевидно, Дэниэлу пришлось строить новый подземный гараж для автомобилей, купленных Эванжелиной, а для хранения ее платьев, туфель и шуб, наверное, потребовался целый авиационный ангар.

Я представила, как Эванжелина и Марина сейчас идут к авиакассам. Женщины-прохожие подтягиваются, должно быть, к тротуару со стульями, полагая, что начался бесплатный показ мод, а что творится с мужчинами — и думать страшно. Эванжелина надела сегодня мини. Я сначала пыталась побухтеть, что, мол, не время привлекать к себе пристальное внимание общественности, но поймала себя на нелогичности рассуждений: ведь Эванжелина даже в форменном халате и со шваброй в руках будет смотреться провокационно и провоцировать мужчин на необдуманные поступки. Не смогла я удержаться и от того, чтобы не отметить удовлетворенно, как поблекла Марина на фоне моей рецидивистки. Все познается в сравнении: целый месяц Марина олицетворяла собой идеал женской красоты, но вот вернулась Эванжелинка и расставила вещи по своим местам.

Вскоре предмет моих неотступных размышлений возник на пороге с пакетом, из которого торчало три румяных французских батона.

— Билеты поменяли, — отчиталась Эванжелина. — Самолет тридцатого сентября в четыре ноль-пять утра. Ближе не получилось. Тань, а может быть, все не так страшно, как тебе показалось?

— Да, а на верхушке десятиметровой рекламы я, как танк на заборе, болталась исключительно ради собственного удовольствия? А граната? А то, что квартиру вверх дном перевернули? Кстати, где Катя?

— У подъезда с подружкой болтает. А Марина куда-то поехала по своим делам. Знаешь, мне так стыдно — она нам помогает, а я ведь ее мужа прикончила.

— Не переживай. Я думаю, она тебе еще и спасибо сказала бы, если б узнала.

— Не может быть, — выдохнула Эванжелина. — Он вроде так ее любил. Когда он ко мне в косметологию за ней заезжал, он…

Эванжелина не успела обрисовать Олега Дроздовцева с этой неизвестной мне положительной стороны, так как в дверь кто-то громко и суматошно заколотил. На пороге оказалась пожилая соседка. Фартук у нее съехал набок, а волосы растрепались. Женщина тяжело дышала.

— Эвочка, — заголосила она, — там какие-то парни Катю схватили и увезли на машине, я бежала за ними до конца двора…

— Номер, номер запомнили?! — закричала и я страшным голосом.

Эванжелина взвыла, как милицейская сирена, и рванула вниз. Ах, если бы она еще и бегать могла со скоростью 90 километров в час!

— Нет, у меня зрение, — уже плакала соседка и утиралась фартуком. Какое несчастье, что же это такое! Среди бела дня…

Я вцепилась в женщину и стала ее трясти:

— Ну постарайтесь вспомнить номер! Мы в милицию позвоним!

— Ой, деточка, у меня зрение, я собаку свою с полутора метров за табуретку принимаю, я бежала за ними до конца двора, машина зеленая такая, импортная, что ли, бежала, бежала, а как из двора выехали — так сразу и исчезли среди других машин.

Я бросила подслеповатую бегунью и помчалась во двор. Двор вымер. Ну не хочет у нас народ ввязываться не в свое дело. С той стороны двора, где дорога выходила на оживленный проспект, медленно шла Эванжелина. Она даже не плакала. Я осторожно взяла ее за руку и заглянула в лицо:

— Эванжелина, это те же самые типы. Они ничего Кате не сделают. Мы их найдем и отдадим им дискету. Они вежливые, я знаю…

Я вспомнила про козла рогатого и похолодела.

* * *

Мы вдвоем сидели на диване. Эванжелина упорно молчала. По прошествии каждых девяти минут мой голос терял двадцать процентов уверенности. Через час я истощилась окончательно и уже не могла придумывать аргументы, согласно которым мы обладали 99 шансами из 100 благополучно преодолеть обстоятельства.

Весело и шумно вломился Сергей.

— Девчонки, — закричал он с порога, — дверь все-таки надо закрывать! Вы даже не представляете, какую операцию я провернул. Через неделю об этом будут писать все газеты. — Увидев наши траурные лица, он замолчал. — Что еще?

— Катю украли, — простонали мы дуэтом с Эванжелиной и с мольбой уставились на Сергея. Он мужчина, он должен знать, что делать.

Сергей медленно присел рядом с нами и вдруг яростно врезал кулаком по дивану. Облачко пыли вырвалось на свободу, свидетельствуя о том, что за время отсутствия Эванжелины ее квартиру я посещала нечасто.

— Блин, — твердо и значительно произнес Сергей. — Значит, очень нужна им твоя дискета. Как это произошло?

Мы рассказали.

— Придется все-таки связаться с милицией, — пробормотал Сергей.

— Нет! — опять синхронно вскрикнули мы с Эванжелиной.

— Нет, — повторила я. — Они же там все дубы. Надо тихо. Нам позвонят, и мы отнесем им дискету.

— Хорошо, — согласился Серж. — Поступим так. Эванжелина сидит у телефона и ждет звонка. Мы с тобой и с дискетой едем в тот дом, где тебя держали.

В машине я получила от отца моего будущего ребенка по первое число. Сергей сказал, что с трудом удерживается от желания прибить меня. Почему подставила всех вокруг?

Я сидела нахохлившись, как обиженный попугай, которого не пускают летать без ошейника, и пальцем ковыряла пластмассовую дверцу бардачка. Возразить было нечего, Сергей был прав, я подвела всех. А если бы он еще узнал о том, какую свинью я подложила Эванжелине, не уничтожив вовремя ее фотографии, то, наверное, не стал бы сдерживаться и размазал бы меня по лобовому стеклу, как мыльную пенку «Ойл оф юлэй».

Дискета хранилась в нашей квартире. Достать ее из тайника было нетрудно.

Дома меня встретил полудикий Антрекот: он начинает дичать через полчаса после нашего отсутствия в квартире. Я взяла его пластмассовую миску — она состояла из двух пластин, вставленных друг в друга. Не знаю, кто автор столь гениальной конструкции, но дискету я спрятала как раз между этими пластинами — она удачно разместилась там, так как антрекотовская плошка, учитывая запросы нашего кота, была сантиметров тридцать в диаметре.

— Сейчас заедем в одно место, — сказал по дороге Сергей, — а оттуда сразу к твоему дому.

«Одно место» оказалось страшным грязным двориком, в глубине от проспекта Вернадского. Велев мне ждать, Сергей исчез за обшарпанной дверью подъезда, исписанной из пульверизатора разноцветными надписями. В углу около желтой облупленной стены двухэтажного дома прямо на разбитый асфальт была вывалена куча помоев. Над ней роем кружились мухи, упиваясь сложным ароматом картофельных очистков, гнилых помидоров и черной плесневелой моркови. Ну и местечко!

Сергей вышел из подъезда с каким-то увесистым пакетом. В машине он открыл бардачок и стал перекладывать в него газовые баллончики.

— Вообще-то не дело — газ в бардачке возить: растрясет, но мы быстро. Держи, это возьмешь ты. — Он вложил мне в руку свой «рек-майа-ми». — На случай, если они дискету возьмут, а Катьку все же решат не отдавать. А это — мне. — С этими словами он засунул под мышку пистолет Макарова. — Просто и без претензий. Ну, подруга боевая, в путь. Ты у меня девочка крепкая, несмотря на субтильность, если что, можешь и по морде врезать, но лучше все-таки держись в стороне. Будем молить Бога, чтобы они оказались на месте.

Но «их» на месте не оказалось. Мы подъехали к дому, где я упражнялась в вертикальном спуске, во всех подробностях изучили рекламу «Инкомбанка», тихо прокрались в подъезд. Заветная квартира на третьем этаже была пуста. Не осталось в ней и тахты, на которой я провела беспокойную ночь, и велюрового дивана.

Сергей прошелся по комнатам, выглянул в «мое» окно, подергал рукой железку, которая послужила мне лестницей, покачал головой и направился к выходу. Я поплелась за ним в тоскливом разочаровании. Куда же эти подлецы увезли Катю? Возвращаясь к Эванжелине, мы надеялись, что она встретит нас известием о звонке похитителей.

Эванжелина рванулась к нам навстречу, но тут же сникла. Я поняла, что звонка она так и не дождалась. Сергей выставлял на стол непригодившиеся газовые баллончики.

— Надо ждать. С газом осторожнее. Это не «си-эс», быка свалит. Слушай, а что, если взять с твоей дискеты адреса и проехаться по ним? А, не пойдет. Если они за нами наблюдают, то нельзя с этой проклятой дискетой мельтешить. Будем ждать звонка.

Часов в десять вечера приехала Марина. Когда мы выложили ей произошедшее, она секунд пятнадцать стояла замерев, видимо осмысливая, а потом из глаз ее покатились слезы. Это сыграло роль детонатора. Мы, несколько часов слонявшиеся по комнате в прострации, убитые и расстроенные, не выдержали. Второй заревела Эванжелина, выйдя из заторможенного состояния. Я первые минуты пыталась их успокоить, но сдалась. Если бы мы ревели в другой момент и по другому поводу, то я наверняка сказала бы, что вот, занимаемся полезным делом, выводим шлаки из организма. Но сейчас мне было не до обычных комментариев. Мы с Эванжелиной были здесь, мокрые и бесполезные, а наше самое дорогое сокровище находилось неизвестно где и неизвестно, что с ней там делали.

Сергей махнул рукой и плотно закрыл за собой дверь гостиной. Три рыдающие женщины — это и Шварценеггеру не по силам вынести.

* * *

Ночь субботы, все воскресенье прошли в напряженном ожидании. Мы не ревели только потому, что уже не было сил на слезы. Три вспухшие малиновые физиономии: несмотря ни на что, красивая у Эванжелины, в один момент постаревшая у Марины и страшная и пятнистая у меня.

Эванжелина каждые три минуты проверяла, работает ли телефон. Марина сидела, уткнувшись лицом в спинку дивана и обхватив себя руками. Сергей уезжал и возвращался все более и более мрачный.

Настал понедельник, сырой и хмурый, в унисон с нашим состоянием. За окном серело тяжелое небо, но дождя не было. Ветер поднимал опавшие листья, еще живые, и они кружились в воздухе, как прокламации, сброшенные с аэроплана. Температура достигла такой отметки, когда на голове начинают замерзать и жить своей отдельной жизнью уши, стреляя внутрь черепа длинными острыми иглами.

Мы ждали, поглядывая на часы, в окно, на телефон. Мы уже согласны были звонить в милицию, но чем она могла нам помочь? Взять фотографию Кати и показать ее по телевидению? Посоветовать позвонить в больницы и морги?

Сегодня ночью в четыре часа Эванжелина с Катей должны были сесть в «боинг» и улететь в свою Калифорнию.

Часов в десять вечера, совсем отчаявшись, я вспомнила про Тупольского. Он предлагал мне помощь во время нашей последней встречи. Если ВэПэ работал в «Интеркоме», то, возможно, у него на компьютере стоит такая же антивирусная защита, как и у Дроздовцева. Если нам никто не звонит, значит, все-таки придется самим выходить на похитителей. Только бы сообщить им, что мы на все согласны.

Я набрала номер Вячеслава Петровича. «Только бы не автоответчик», повторяла я про себя, как впервые согрешившая монашка вновь и вновь настойчиво повторяет слова покаяния. Ответила женщина:

— Вячеслава Петровича нет дома, что ему передать?

— Мне с ним встретиться надо, — взмолилась я, — прямо сейчас.

Женщина, видимо, нисколько не удивилась моему пожеланию обязательно встретиться ночью (уже было начало двенадцатого).

— Приезжайте, — ответила она. — У вас есть адрес?

Если это была жена, то Петрович выбрал себе прекрасный экземпляр.

Через сорок минут, оставив дома взволнованную троицу, проехав пол-Москвы, оживленной, яркой, я позвонила в дверь ВэПэ. Дверей было две: первая — железная и вторая — массивная дубовая.

Мне открыли быстро, не дав как следует потрезвонить. Женщине, с которой я разговаривала по телефону, оказалось лет сорок. Она извинилась за халат, впрочем, шелковый и красивый. Из прихожей (если этот зал можно было так назвать), в коврах и с огромными диванами, на второй этаж вела лестница без перил, с широкими ступеньками из гладкого светлого дерева. Даже в моем взвинченном состоянии я отметила про себя, что Петрович живет на широкую ногу. Надо было в молодости податься на юридический факультет, а не в журналистику, подумала я, опускаясь в глубокое кресло. Где же вы ходите по ночам, Вячеслав Петрович? От нетерпения я вертелась в кресле с энергией молодого мыша, попавшего в мышеловку. Жена Тупольского проявляла ко мне удивительную терпимость. Я представила, как бы к Сержу в час ночи завалила неизвестная девица. Стала бы я ей кофе предлагать, как же.

В пять минут второго Тупольский наконец соизволил вернуться в лоно семьи. Я слышала, как в прихожей жена тихо говорила ему обо мне. Здороваясь со мной, ВэПэ не выглядел удивленным по поводу того, что я так своеобразно поняла его приглашение «бывать в гостях».

— Роскошные апартаменты, — сказала я после приветствия. — Вячеслав Петрович, вы просто обязаны мне помочь.

— Ради вас, Татьяна, что угодно, — улыбнулся Тупольский, не заботясь о том, что жена находилась в зоне отчетливой слышимости. Или это не жена?

— Лена, — крикнул ВэПэ, — принеси нам в кабинет кофе! И еще что-нибудь. Пойдемте в кабинет.

Кабинет Тупольского ломился от книг и импортной техники. Автоответчик «Панасоник» (67 операций), компьютер, факс, ксерокс — все говорило о том, что хозяин этих предметов ведет напряженную трудовую жизнь.

— Я вас слушаю, Татьяна.

И я начала свой печальный рассказ. О том, что как-то раз проникла в кабинет Дроздовцева и списала у него зашифрованную дискету. О том, как хотела ее распечатать и не смогла. О том, как меня изловили два головореза и как я ловко от них сбежала. И о похищении Кати. И еще о моей надежде, что Тупольский поможет мне выйти на похитителей и обменять Катю.

— Где у вас дискета? — спросил ВэПэ. Он ни разу не перебил меня во время моего истерически-нервного монолога.

Я торопливо полезла в карман куртки.

— Значит, вам так и не удалось ее распечатать или снять с нее копию, повторил он, направляясь к компьютеру.

Я засеменила следом.

— Нет, к сожалению, там какой-то страшный новый вирус, все боятся. Ой, осторожнее ради Бога!

Тупольский усмехнулся и защелкнул дисковод. Постучал клавишами, и на экране появился знакомый мне текст — фамилии, адреса, счета, суммы. Я замерла.

— Откуда вы знаете шифр?!

Вообще-то я никогда не дергаю беспричинно лицо, чтобы избежать преждевременных морщин, но тут я вся сморщилась, как поджаренный утюгом капрон, в ожидании какого-то жутко неприятного открытия.

Тупольский не ответил на мой вопрос.

— Это действительно та дискета, — произнес он, просматривая страницы на экране. Одновременно его рука потянулась к телефонной трубке.

Ми-фа-фа-ля-до-ми-фа — проиграли кнопочки «Панасоника» набираемый номер. Я уже все поняла.

— Дима, отвези девочку домой, — приказал Тупольский в трубку. — Что? Да.

Я бросилась грудью на стол и схватила Тупольского за руку:

— Дайте мне с ней поговорить! Пожалуйста!! ВэПэ, как всегда, был великодушен.

— Катя, — сдерживая вопль, позвала я в трубку, — Катя!!!

«Панасоник» взмок от моих ладоней. Тупольский пристально наблюдал за мной, но мне уже было плевать на него.

— Тань, привет, — ответил спокойный голос Кати. Кажется, она там что-то жевала.

Силы меня оставили, я повисла на краю огромного полированного стола, как сдутый воздушный шарик на тополиной ветке после первомайской демонстрации.

— Катя, как ты там?

— Да нормально, — бодро прохрустела Катерина. — Скучно. Какой выкуп за меня потребовали?

— Катя, они ничего тебе плохого не сделали? — замирая, спросила я.

— Да нет вроде. Видик смотрю. Я их тут развивала, как могла. Домой охота. Как там мама? Наверное, в панике?

— Это слишком мягко сказано… Тупольский постучал ногтем по циферблату часов:

— Они опоздают на самолет.

Про самолет я совсем забыла. Я наконец-то смогла расстаться с Катей. Современное дитя похищение воспринимает как нечто обыденное.

— А я, пожалуй, сварю еще кофе, — сказал Тупольский, устав дожидаться, когда я выйду из транса, — ночь, полагаю, будет длинной.

Я, видно, совсем не разбираюсь в людях. Порядочность и честность воплощались для меня в Тупольском, а он оказался не тем, за кого себя выдавал. Для характеристики его поведения в богатом русском языке существовало несколько емких и энергичных созвучий, но пять курсов высшего образования не позволяли мне произнести их вслух.

Он вышел, а я метнулась к компьютеру. Конечно же вся информация была уничтожена, дискета радовала своей девственной чистотой. Но я приготовлю Тупольскому сюрприз. Достав диктофон, я настроила его на работу в режиме автоматической паузы (будет записывать, только когда звучит голос) и положила в карман рубашки. Надеюсь, ВэПэ не станет меня обыскивать?

Ту польский вернулся, везя с собой поднос на колесах, уставленный закуской. Кажется, он не собирался со мной расставаться еще очень долго.

— Отметим наше знакомство.

— Да, Вячеслав Петрович, no-настоящему я узнала вас только сегодня.

— И вам приоткрылась лишь ничтожная часть. Разочарованы?

— Потрясена.

Тупольский предложил мне тарталетку со шпротиной и яйцом. Несмотря на то что до этого я почти двое суток на нервной почве ничего не ела, сейчас аппетита не было, хотя на импровизированном столике присутствовали весьма заманчивые деликатесы.

— Ну, если вам даже бутерброд из моих рук неприятно принять, берите сами.

— Спасибо, но мне что-то не хочется.

— Тогда коньяк?

— Я за рулем.

Тупольский глянул на меня так, что я подумала: за руль мне сесть больше не придется.

— Что, Вячеслав Петрович, взяли после Дроздовцева бразды правления в свои руки?

— Не совсем так. — Тупольский на минуту задумался. — И неужели вы думаете, что меня может интересовать торговля эскорт-девицами? А вы, кстати, отчаянная женщина. Спуститься с третьего этажа по железке. И ловко обыграли ребят в преферанс — они до сих пор в растерянности, как это могло случиться. Я им, конечно, чуть головы не поотворачивал за то, что вас упустили. Хотя кто же мог ожидать такую отвагу от столь хрупкой женщины. Да еще к тому же беременной…

Я задохнулась. Он и это знает? Да ведь даже Серж еще не в курсе!

— Вижу, я вас заинтересовал. Если бы вы, Татьяна, знали, сколько хлопот доставили мне! Конечно, я понимаю, вы — талантливая журналистка и охота за сенсациями для вас образ жизни. Но если бы три месяца назад вы не пришли в «Интерком», Дроздовцев не принял бы вас на работу и вы не стали бы копать под него, то многие события, доставившие столько неприятностей вам и вашей подруге, могли бы не произойти.

Тупольский сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и поворачивал в руках хрустальную рюмку с недопитым коньяком. Он, очевидно, не прочь был пооткровенничать. Наверное, законспирировался до такой степени, что даже и поговорить не с кем, только как с несчастной девицей, приговоренной к закланию.

— Вам, должно быть, Дроздовцев, после того как он был разоблачен нашими доблестными правоохранительными органами, представился фигурой колоссального масштаба, этаким гигантом, проворачивающим грандиозные сделки в области порнобизнеса. Да, он, несомненно, был талантливым человеком. И если б не зарвался, то еще долго мог бы приносить пользу людям и закончил бы свою жизнь не в подмосковном лесу с проломленным черепом, а в своем роскошном доме где-нибудь во Флориде — под пальмами у синего моря. Если организацию, которую я в данный момент представляю, можно назвать государством в государстве (а так оно, в принципе, и есть), то Дроздовцев в этом государстве отвечал за индустрию развлечений. Боссы всех уровней, как вы знаете, любят отдыхать на широкую ногу — сауна, загородные пикники, где на вертеле жарятся куропатки, а в золотом ведерке охлаждается шампанское, прогулки на яхте и краткосрочные визиты на субботу-воскресенье в Мадрид за покупками или в Париж на авеню Монтань. А женщины украшают жизнь. И Дроздовцев должен был поставлять комплекты девиц с расплывчатым представлением о нравственности на балы, презентации и по телефонному заказу — в загородные охотничьи домики и дачи. Как вы понимаете, потребители этих горячительных услуг не имеют права афишировать своих пристрастий — ведь на них, можно сказать, равняется вся страна, они часто выступают с речами по телевидению и активно проявляют себя на заседаниях различных комитетов и парламентских комиссий.

— Подождите, подождите, — прервала я Тупольского. На груди, согретый теплом моего тела, преданно трудился диктофон. — А чем конкретно занимается эта ваша организация?

— Татьяна, но вы же не вчера родились. Вы прекрасно знаете, что наверху у нас сидят не самые глупые люди. И эти люди прекрасно понимают, что, объединив свои усилия, возможности и полномочия, они смогут гораздо плодотворнее использовать деньги налогоплательщиков или честных бизнесменов. Для покупки, к примеру, дач на Калифорнийском побережье и открытия счетов в швейцарских банках. Кормятся многие, кому выпало счастье достигнуть престижного поста. Я могу назвать вам несколько фамилий, которые ежедневно мелькают на страницах газет, и их владельцы очень успешно подпитывают свои истощенные в борьбе за народное счастье организмы из самых разных источников. Невидимые нити связывают членов правительства, директоров банков, лидеров партий, владельцев крупнейших корпораций и т. д. Просто эти люди помогают друг другу жить красиво. Перевод энной суммы долларов на некоторые банковские счета назавтра превращается в разрешение на вывоз и продажу за границей стратегического сырья или оружия. Еще одно вливание — и вот уже идет в стране обмен денег, люди душатся в сберкассах. А те, кто погрел на этом руки, вещают с экрана, что сделано это исключительно в целях обеспечения счастливой жизни народа. Народ, я считаю, виноват сам. Эта страна лучшего обращения и не заслуживает. А наши господа могут даже для конспирации поругать сотоварища в прессе: чтобы народ порадовался — да, строгие и серьезные люди нами управляют, не дают обидчикам спуску. Кстати, про парламент я и не говорю. Депутат — слишком мелкая сошка, чтобы участвовать в игре профессионалов. Их берут не поштучно, а на вес — в массе они все-таки могут пригодиться: продвинут какой-нибудь необходимый законопроект.

В общем, ничего нового я вам не сказал — об этом и так все догадываются, лишь не могут представить себе размаха и не знают конкретных имен: ну как тут разберешь, относится ли вот этот парень с такими честными глазами и проникновенной речью к коррумпированным элементам или нет?

— Ну, назовите все же фамилии, — снова перебила я.

Тупольский назвал. Действительно, они не показались мне чужими. Такие знакомые и близкие имена. Сколько там у меня еще осталось пленки на первой стороне кассеты?

— Татьяна, но вы меня все время перебиваете.

— Вячеслав Петрович, это как будто я беру у вас интервью. Давайте дальше, — призналась я. Всегда надо говорить правду.

— Ну хорошо. Вернемся к нашему частному случаю…

— Ой, извините еще раз, Вячеслав Петрович, а кто же вы в этой системе?

— Ну, я фигура достаточно скромная. Если бы во главе этой организации стоял один человек, то мое место было бы где-то у трона со стороны правого уха. Я, так сказать, специалист-консультант по отдельным вопросам. Даю советы. Ну, поехали дальше.

Функция Дроздовцева вам, надеюсь, стала понятна. Но Олег, человек предприимчивый и азартный, не удовольствовался ролью скромного поставщика женского тела. Он крупно развернулся, вышел на заграницу — это все вы знаете без меня. Такая бурная деятельность в наши планы не входила. В случае провала — а Дроздовцев стал все больше и больше зарываться вскрылась бы причастность к его бизнесу и всех тех лиц, о которых я вам рассказал. Я направился к нему с инспекцией. И решил, что Дроздовцева пора убирать, но перед этим раскидать его валютный заработок по некоторым иностранным счетам. У нас все компьютеризировано, и я на один день дал Олегу закодированную дискету со списком счетов и указанием, куда какие суммы перегнать.

— Постойте! — не удержалась я. — Но если вы являетесь хранителем такой информации — значит, ваша роль не настолько скромна?

Тупольский улыбнулся:

— Ну, не преувеличивайте. Хотя… Так, ну на чем я остановился? Да, на следующее утро я обнаружил Дроздовцева бледным и растерянным. Мне он сказал, что у него пропали какие-то фотографии. Да, кстати, держите.

Тупольский подошел к столу и достал из ящика уже изрядно потрепанный конверт с фотографиями Эванжелины.

— А после смерти Дроздовцева, когда я чистил его компьютер, я обнаружил, что с этой дискеты снята копия. Поверьте, меня это просто взбесило. Дроздовцев пренебрегал элементарной безопасностью, возомнил себя всесильным, в общем, зарвался.

Снять с дискеты копию не мог человек, посторонний в «Интеркоме». И только вы, кроме нас с Дроздовцевым, прочитали «Итальянское лето», где находился шифр к дискете. Хотя я-то думал, что раскодировать ее будет невозможно. Браво! Я всегда ценил ваши способности.

Теперь передо мной встала задача отобрать у вас дискету. Но проблема заключалась в том, что вы успели мне понравиться за короткий период нашего знакомства. И мне страшно не хотелось расправляться с такой интересной девушкой. Поэтому я поручил Марине Дроздовцевой следить за вами.

Я потеряла дар речи: нет, это просто невозможно. Он меня обманывает.

— А ведь я вас предупреждал, что Марина — вам не компания, усмехнулся в бороду Тупольский. — С той самой минуты, как вы познакомились с ней на корте гостиницы, помните наш уик-энд, она информировала меня о каждом вашем шаге.

Я изумилась:

— Но не может она быть до такой степени лживой. Ведь…

Я вспомнила, как Марина плакала, узнав о пропаже Кати, как горячо она убеждала нас уехать в Америку. Нет, я ему не верю.

— Но она, возможно, и вправду хорошо к вам относится. Просто у меня был особый рычаг, с помощью которого я воздействовал на нее. У Марины есть ребенок, а большинство женщин ради своего ребенка готовы на все. Я ей просто сказал, что теперь жизнь ее пацана зависит от судьбы этой дискеты. Поэтому если вам показалось, что она переживает ваши несчастья искренне, то, может быть, вы и не ошиблись. У нее просто не было выхода.

— Но тогда эти кошмарные двое суток, когда вы похитили Катю… Марина все знала? Но почему же она сразу не посоветовала мне взять дискету и идти к вам? Я ничего не понимаю…

— Просто я не давал ей такого указания. Но ведь в конце концов вы все же пришли ко мне?

Манипулятор. Ему, значит, нравится управлять людьми, как пешками, и так, чтобы они и не догадывались об этом. А тогда, в гостинице, когда Олег вылил ему в лицо шампанское, Тупольский, наверное, вообще получил от этого действия удовольствие — зная, что через день Олега должны убить, выполняя его, Тупольского, распоряжение.

— А кота мне тоже Марина покалечила? — внезапно вспомнила я про гранату, заброшенную в кухонное окно.

— Не понял?

— Зачем закинули гранату в мою квартиру?

— А, вы про это… Марина мне говорила. Но, знаете, это уже чья-то самодеятельность. Я к этому никакого отношения не имею. Могу, конечно, разобраться, если вы хотите. Вот насчет ограбления — то могу сказать, что дверь вам выломала Марина. Я приказал ей поискать дискету в вашей квартире. Незаметно. А она не стала церемониться — подковырнула чем-то защелку. Женщины не перестают меня удивлять: вы убегаете через окно — это и мужчина-то не каждый сможет, Марина взламывает квартиру. Она вам, случайно, убирать потом не помогала?

Я кивнула.

— Вот-вот. Женщины страшно непоследовательны. Дискету Марина не нашла, зато обнаружила фотографии вашей подруги. Я, грешным делом, решил, а не имею ли дело с бисексуальными особами — зачем хранить в тайнике фотографии голой подруги?

Я смутилась. Да, это было глупо и неразумно.

— Кстати, а почему вы пытались доказать мне, что это Эванжелина убила Олега? — спросила я, мучаясь сомнением: действительно ли знает Тупольский про Эванжелину или, когда меня шантажировали фотками, это был блеф?

— Ну, если это сделала и не она, то при желании на нее это дело вполне можно было бы повесить. Или на любого другого близкого вам человека — надо было же как-то вас прижать, упрямую. Свидетельские показания — такой же товар, как и все остальное. Они легко покупаются и продаются.

— Но зачем же вам понадобилась еще и Катя?

— Марина сообщила, что вы с Сергеем решили отправить Эванжелину с ребенком обратно в Америку. То есть я терял удобный повод вас шантажировать. А мучить или убивать вас мне, извините, очень не хотелось.

Поразительное человеколюбие. Но кажется, сорок пять минут давно уже истекли. Пора перевернуть кассету.

— Пардон, — сказала я великому гуманисту, — можно ли полюбоваться интерьером вашего туалета?

— Пожалуйста, — кивнул Тупольский, — думаю, через вентиляционное отверстие или по канализационной трубе вы не убежите.

В туалете я достала диктофон и перевернула кассету. Натягивая джинсы, поправляя диктофон в кармане рубашки (а может, в лифчик засунуть?), я ощущала себя суперженщиной. Посмотрите, посмотрите на нее — она действует изощренно, как Штирлиц на переговорах с Борманом. Н. е могу избавиться от привычки тихо восторгаться собой. Вот только неизвестно, смогу ли я отсюда с этой кассетой выбраться?

Вернувшись, я застала Тупольского в той же позе, что и раньше. Скрестив руки на груди, он изучал пустое кресло напротив себя.

— Ну-с, Татьяна, а теперь мы переходим к заключительной и самой важной части нашей беседы. Как вы понимаете, я не без причины несколько часов рассказывал вам то, что постороннему человеку обычно не доверяют.

Сейчас он сделает мне предложение. И я откажусь. Три-четыре, начали.

— Только не отвечайте сразу. Вы понимаете, что я вам предлагаю. Вам будет обеспечена безбедная жизнь до самой старости. Вы ведь, как и любая женщина, не равнодушны к внешним атрибутам — обстановке, одежде. У вас будет все — вплоть до возможности объездить весь земной шар и написать об этом книгу. Если захотите — у вас появится своя газета или журнал. Соглашайтесь на эту сказочную жизнь. Люди с вашими мозгами должны загружать голову на полную катушку. Я хочу, чтобы мы работали вместе, чтобы вы стали частью этого тайного братства…

— …и его послушным винтиком, — продолжила я. — Нет, Вячеслав Петрович. Я не хочу даже выслушивать ваши предложения. Я сразу же категорически против. Вы, Вячеслав Петрович, преступник. И не пытайтесь втянуть меня в свою компанию. Хотя я и ненавижу это государство как извращенную систему, но страну, как это ни странно, все еще люблю, несмотря на ее чрезвычайную неприспособленность для жизни. А вы и ваши коллеги, как мерзкие черные пауки, лепите везде свою паутину и уничтожаете последнее, что здесь осталось хорошего. Я не могу причислить себя к числу высоконравственных особ. Но вы абсолютно безнравственны. Вы хотите заполучить новый удобный объект манипуляций — я буду писать по вашей указке статейки, необходимые вам в конкретный момент по конкретному поводу. Этого вы хотите? Персональный карманный журналистик. Но у вас, наверное, и без меня их хватает. А после того, что вы устроили нам, похитив Катю, — да ведь вы не представляете, что мы пережили в эти двое суток, — у меня теперь личная причина питать к вам ненависть. Я не то что статьи писать для вас… мне даже в одной комнате с вами находиться противно.

Вот такую я произнесла речь. Воодушевляясь по мере продвижения вперед. Жаль, не было броневичка и более многочисленной публики.

Лицо у Тупольского вытянулось, а глаза стали привычно ледяными. Он процедил:

— Вы, конечно, понимаете, что после всего того, что я вам рассказал, наше дальнейшее одновременное проживание на этой планете было бы затруднено. Но я могу простить вам ваши слова: вы женщина, а женщины склонны к необдуманным высказываниям. Мое предложение остается в силе.

Нет, он выводит меня из себя. И как он мог мне когда-то нравиться?

— Я не изменю своего решения, — ответила я твердо, с интонациями Зои Космодемьянской в голосе.

— Ну хорошо, — сдался Тупольский, и в его глазах вдруг появилось нечто похожее на жалость. — Поверьте, мне очень не хотелось этого делать, но вы вынуждаете меня.

Тупольский набрал телефонный номер и сказал в трубку:

— Дима, ты мне нужен.

Дима приехал через десять минут. Это оказался красавчик, которого я несколько дней назад мысленно нарекла симпатичным. Тупольский вполголоса дал ему в прихожей несколько указаний.

— Ваша подруга улетела, — сказал мне Тупольский. — Это чтобы вам не волноваться напоследок. Знаете, наверное, вы правы. Если бы вы приняли мое предложение, то, возможно, я вскоре перестал бы вас уважать. Прощайте. Жаль, что все так вышло.

Он даже слегка придержал меня за локоть. Уж не собирается ли дедуля пустить сентиментальную слезу, отправляя меня на расстрел?

* * *

— Ловко ты нас провела, — сказал Дима, усаживаясь за руль «шестерки», на которой я приехала. — Пристегнись.

На улице уже стало светать. Было прохладно и сыро. Успею ли я подхватить насморк до того, как меня убьют?

— Доллары уже пристроила?

По пустынным улицам мы продвигались от центра города к окраине.

— Да.

Если одной рукой выдернуть ремень, а правой открыть дверцу, то можно выскочить из машины, если Дима притормозит на светофоре. Но он конечно же проезжал перекрестки, не останавливаясь. Движение на дороге было весьма незначительным. А мы уже почти выехали из города. За городом он прибавит скорости.

Из-за поворота вырулил грузовичок, и Дима резко затормозил. Я успела отстегнуть ремень и открыть дверцу, но из автомобиля высунулась только наполовину, так как мой палач продемонстрировал отменную реакцию. Он вдернул меня обратно, не дав насладиться воздухом свободы, и наотмашь врезал по лицу. Значит, если я смертница, то со мной уже можно не церемониться!

— Тварь.

— Урод.

Грубиян так резко и свирепо развернулся ко мне, что я со страху чуть не продырявила собой кресло. Но пронесло. Я выпрямилась, расправила плечи, вздохнула и тут обнаружила, что у меня пошла кровь из носа. Мы уже выехали за город.

— Нет, ну ты точно урод, — не сдержалась я (вот язык-то длинный!). Нос мне разбил.

Дмитрий, неврастеник, резко затормозил, и я налетела грудью на бардачок. (Из сводки органов МВД: «Найден труп молодой симпатичной женщины с красивыми ногами, разбитым носом и обширным синяком в области грудной клетки».) Я опять вжалась в кресло и закрыла глаза. Ну кто тянул меня за язык?

— Слушай, ты мне нравишься, — усмехнулся вдруг Дима. — Не трать время на лишние эмоции. У тебя осталось не больше получаса. Думай о чем-нибудь.

Ну, Тупольский дает. Набрал себе в охранники философов.

Я полезла в бардачок за салфеткой, так как кровь тонким медленным ручейком ползла уже на нижнюю губу. А между салфеток пальцы нащупали гладкий круглый металлический брусок. Газовый баллончик!

Я осторожно закрыла бардачок и стала приводить в порядок лицо. Мы ехали под девяносто в час (кто мог бы заподозрить такую резвость в нашем старом «жигуленке»?). Если я прысну газом в нос Диме, он, возможно, тут же отключится — ведь Сергей предупредил, что газ очень сильный, — машину занесет, погибнем оба. Значит, необходимо, чтобы он сбавил скорость. А если баллон вообще не пашет? Но терять мне в принципе уже нечего.

— А что ты со мной сделаешь? — поинтересовалась я.

— Автомобильная катастрофа. Девушка не справилась с управлением. Обычное дело.

— Слушай, притормози.

— Зачем?

— Пожалуйста, надо мне. Не могу я умирать в таком дискомфорте.

— В туалет, что ли, хочешь? — усмехнулся Дима.

Я кивнула. Только бы баллончик не подвел.

— Хорошо. Доедем до того леска.

Я громко зашмыгала носом, снова полезла в бардачок и достала баллончик, завернутый в салфетку. Ну, с Богом! Все это было как-то несерьезно и нереально — и Дима с интеллигентной мордой и огромными кулаками, и ночной разговор с ВэПэ, и холодный баллончик, зажатый в руке, как будто я смотрела кино и наблюдала за собой со стороны.

Дима съехал с дороги в лесок. Машина остановилась. Я отстегнула неспешно ремень, приоткрыла дверцу и обернулась к жертве:

— А знаешь…

И, не договорив, закрыла рот, прищурилась, резко выбросила вперед руку и до упора вдавила головку распылителя. В следующую секунду я уже находилась метрах в пяти от автомобиля — чтобы самой не оказаться в радиусе действия смертоносного оружия.

Когда я осторожно приблизилась к «шестерке» со стороны водителя, Дима лежал на сиденье откинувшись. Для уверенности я приоткрыла дверцу и — вот садистка! — сбрызнула парня еще разок. Отдыхай, молодой!

Вьгтащить его из машины было нелегко. Откормился на тупольских харчах, килограммов восемьдесят, не меньше. Пристроив неподвижного Диму под елкой, как Деда Мороза, я села за руль. Интересно, через какой промежуток времени он оклемается?

Я гнала по шоссе. Пока парень не доберется до города, у меня есть время. Эванжелина с Катей сейчас, должно быть, перелетают через Атлантику. Я даже не простилась с ними. А Сергей, наверное, вернулся из аэропорта. Волнуется обо мне. И как я соскучилась по Антрекоту!

Я давила на газ, и утро казалось мне удивительно приятным — такое прохладное, влажное, свежее. В сером небе наметились рваные дыры, и сквозь них проникали солнечные лучи. Октябрь будет теплым, я еще смогу поиграть в теннис.

Правой рукой, я залезла под куртку и достала диктофон Улыбаясь, я слушала, как из маленького динамика отчетливо раздается голос Тупольского. Голубчик ты мой ненаглядный, я с тобой рассчитаюсь и за Эванжелинины слезы, и за лапу Антрекота, и за несчастную Марину.

На одном из перекрестков я заметила телефон-автомат и припарковалась неподалеку. Набрала свой номер. Мучительно долго никто не отвечал. Наконец раздался голос Сергея. Если везет — то сразу во всем.

— Сережа, я звоню из автомата!

— Что с тобой? Где ты? Я только что из аэропорта. Слушай, тут такое дело… Надо лечь на дно на пару недель. Кстати, ты почему не возвращаешься? И как тебе удалось вызволить Катьку?

Я в двух словах объяснила ситуацию: Тупольский — главарь, Марина приспешница поневоле, я — еле выжила.

— Ну и прекрасно. Значит, ляжем на грунт синхронно. Я соберу тебе какие-нибудь вещи. Знаешь что, сейчас я пойду к бабе Лене, и ты позвони мне туда. Скажу тебе адрес. Будем конспирироваться. Пятнадцать копеек с тобой?

С момента, когда в стране начались трудности с разменной монетой, Сергей смастерил мне пятнадцать копеек с дырочкой и на леске — как у Виктора Цоя в «Игле». Чтобы я могла звонить ему из каждого автомата.

Через пару минут Серж сообщил мне адрес квартиры, где мы сможем укрыться от преследований карателей. Потом я сделала еще один телефонный звонок. Пришлось вытащить из кровати знакомого редактора одной из столичных газеток, практикующейся на громких скандалах, выстроенных, однако, на твердых фактах. Редактор меня обматерил.

— Подожди, не ругайся. Слушай, оставь для меня в завтрашнем номере подвал на второй полосе. Строк двести — двести пятьдесят.

— Ты с елки спрыгнула. Номер сверстан и подписан.

— Ну ты же понимаешь, если бы это того не стоило, я бы не просила. Забочусь о реноме твоей газеты. Исключительная сенсация.

— Что у тебя?

— Откровения одного товарища о коррупции в высших сферах. Он сам одно из главных действующих лиц. Имена — закачаешься. Есть пленка — он не знал, что у меня в кармане диктофон.

— Старушка, верю на слово. Уже мчусь в редакцию. Когда подъедешь?

* * *

Погода была прекрасной. И люди вокруг — добрыми, радостными, дружелюбными. Они спешили на работу совершать свой ежедневный производственный подвиг.

Я остановилась у подъезда и посмотрела вверх. Золотые кроны деревьев качались на ярко-синем фоне прояснившегося неба, было свежо и ясно. Несмотря на необходимость скрываться, настроение у меня было ликующее. Жить — удивительно приятный процесс. Я поднялась по лестнице и отыскала 54-ю квартиру.

Дверь открылась, и Сергей с видимым удовольствием сжал меня на широкой груди. У стены стояла сумка-видеокамера, набитая кассетами. На спортивном рюкзачке сидел Антрекот со свежеперебинтованной лапой. Ему тоже пришлось уйти в подполье. Сейчас за наши три жизни здравомыслящий человек не дал бы и двух рублей.

— Полегче, товарищ, — сказала я Сергею, пытаясь освободиться.

— Танька, мне все удалось. Ты даже не представляешь, какое дело я провернул. Мы все-таки купили с англичанином бомбу. Через два дня рванет. Это будет фейерверк!

— Тебе все удается. Тебе даже удалось сделать меня беременной…

Сообщение произвело эффект, обратный ожидаемому. Серж стиснул меня так, что я задохнулась.

— Ну вот, — засмеялся он, — теперь мне придется на тебе жениться. Добилась все-таки своего.

И чмокнул меня в нос. Разбитый! Я взвыла.

— Постой, тебе же Эванжелина написала записку. — Сергей достал из кармана клочок бумаги.

«Люблю тебя и жду! Эванжелина».

— Удивительное красноречие, — с трудом выговорила я, так как к горлу почему-то подступили слезы. Сдают все же нервы.

Антрекот наблюдал за нами с рюкзачка, и в его взгляде явственно читалось: «Ну есть-то мы будем сегодня или нет?»

Часть третья

АВАНТЮРИСТКА

Мне, чтобы соблазнить мужчину, необходимы месяцы напряженного интеллектуального труда. Эванжелине для этой цели достаточно забыть, что верхняя пуговица на блузке так же успешно застегивается, как и остальные.

О несправедливости такого устройства вещей я размышляла, наблюдая за стремительным и порывистым приближением моей подруги. Она уже разделалась с таможенным контролем и в разномастной, пестрой и суетливой шереметьевской толпе, озабоченной перемещением с места на место чемоданов, коробок, баулов и саквояжей, привычно удивляла своей ликующей красотой, сиянием и свежестью. Как обычно, в арьергарде преданно галопировали три вассала, отягощенные багажом Эванжелины и, несомненно, завербованные прямо в таможенной очереди.

Мы не виделись почти год. И если мне этот год принес дополнительную морщинку под левым глазом, которую я в пароксизме отчаяния каждый вечер пыталась разгладить молочной бутылкой, то Эванжелина продолжала расцветать (хотя казалось, что ресурсы уже исчерпаны). Ее кожа стала еще нежнее и бархатистее, светлые волосы сами собой закручивались на концах в пушистые колечки. Разрез на длинной юбке карминного цвета терялся в преддверии живота, и сквозь него прорисовывалось точеное колено и изумительно долгое бедро. В соответствии с требованиями моды, Эванжелина теперь носила платформу, стройные щиколотки переливались туманно-золотистой лайкрой, а талия и грудь, затянутые в льняной корсет, напоминали шлифованные мраморные прелести греческих богинь любви и наслаждения.

Эванжелина плыла ко мне, роскошная и яркая, как белый эсминец среди торпедных катеров, и мужчины, заметив ее, ошарашенно останавливались, забывали о декларациях, спрятанных долларах и пулеметах, шампанском, вечно недовольных, женах… Трепетные вассалы покорно катили ее многочисленные чемоданы, стараясь быть к ней поближе, теряя голову от нежного аромата ее тела и впитывая ненасытными взглядами ее красоту. И в этот момент я не могла ответить, как же вынесла долгие девять с половиной месяцев разлуки…

— Вот это поставьте в багажник, а вот это — на заднее сиденье, распоряжалась Эванжелина около потрепанной моим зверским управлением и московскими дорогами «шестерки».

Рекрутированные мужики покорно суетились, рассчитывая, видимо, получить в награду номер телефона и обещание встречи.

— Что ты приготовила для меня вкусного? Я хочу селедки — не норвежского извращения в винном соусе, а нашей обычной селедки. И еще бородинского хлеба, вареной колбасы по два рубля двадцать копеек…

— Копейки, между прочим, благополучно вымерли еще до твоего бегства из этой страны, — заметила я, безуспешно пытаясь избавить щеку, подбородок и уши от красных следов Эванжелининой губной помады. — Почему ты не взяла с собой Катерину?

— Катя учится. На прошлой неделе она твердо решила, что станет юристом, как Хилари. Мальчики, большое спасибо, вы мне так помогли!

«Мальчики», покончив с чемоданами, влюбленно поглядывали на мою подругу, словно маленькие пеликаны на мамочку с рыбой в клюве, и напряженно ожидали намека на новую встречу.

— Да, селедки и черного хлеба, я так соскучилась по всему этому. Ежевичный йогурт меня дожал. А про американских мужиков я тебе еще расскажу. Вот наши, русские, это я понимаю. Ребята, огромное вам спасибо! Как я рада была снова ощутить дружественную поддержку своих родных советских мужчин… До свидания…

Я утопила педаль газа в резиновом коврике, и мы эффектно отъехали (насколько это возможно в развинченных «Жигулях»).

— Sorry, may I…[8] — послышался робкий возглас с обочины одного из «русских», но поздно.

Восхитительная шовинистка никому не оставила номера телефона, и за работу в качестве грузчиков разочарованным мужикам пришлось довольствоваться видом обнаженного Эванжелинкиного колена, когда она садилась в машину.

— Чем ты теперь занимаешься? — расспрашивала подруга по дороге домой. — Чем дышит постперестроечная интеллигенция? Как Сергей? Как Антрекот? Антрекоту много подарков.

— Я работаю в рекламном агентстве. Директор — мой старый друг. Сергей уже три месяца, как подписал контракт с Датским телевидением и в моей жизни возникает нечасто. Звонит то из Испании, то из Абхазии. На своих ядерных продавцах — помнишь? — он заработал кучу денег и тут же оперативно все истратил, через пару месяцев после выхода материала в свет мы уже снова оказались на мели, к тому же жизнь в подполье отнимает большое количество сил и материальных ресурсов. Еще я загремела в больницу.

— Ты мне ничего по телефону не рассказывала…

— Если-бы я стала тебе все рассказывать по телефону, твой богатый американский муж через неделю ел бы гороховый суп в благотворительной столовой. Мы бы ликвидировали все его банковские счета. Ну а я… По идее, я должна была бы встречать тебя в Шереметьеве, вскармливая одновременно грудью двухмесячного младенца, по примеру сомалийских беженок, видела их в аэропорту? Трогательно бы я смотрелась? Но не судьба. Старость, Эванжелина, старость… В мои годы уже не рожают. Я ведь в принципе шепелявая, полуразрушенная старушка.

— Это в двадцать девять лет-то! — возмутилась Эванжелина. — Я тебя живо реанимирую! Как только ты увидишь, что я тебе привезла…

— Шмотками меня не восстановишь, проблема здесь, — обреченно вздохнула я, бросила руль и тоскливо прижала руки к груди. Машину тут же повело.

Эванжелина завопила:

— Держи руль!!! У меня на заднем сиденье в чемоданах по крайней мере восемнадцать новых костюмов из Парижа, с авеню Монтань, и девяносто пар прозрачных чулок с ароматом лимона, и я во всем этом еще хочу пройтись по Москве! Ты что, задумала лишить меня такого удовольствия?! Я мечтала об этом последние восемь месяцев! По Манхэттену идешь — хоть бы один нормальный человек обратил внимание. Оборачиваются или развязные негры-рэпперы, или гомосексуалисты, заинтересовавшиеся фасоном юбки, или потенциальные маньяки. А полноценные, культурные мужики даже глаз не поднимут: опасаются обвинений в сексуальном преследовании — sexual harassment это у них называется. А знаешь почему? Потому что американки террористки, зацикленные на чувстве собственного достоинства. Оно у них чересчур обострено, у всех до одной — и у толстух в шортах, с мороженым в кулаке, и у деловых грымз в очках и с «дипломатом», накачанных шейпингом и каланетикой. Поэтому нормальные, по-здоровому агрессивные мужчины вымерли, как тиранозавры. Но в Москве, как я уже поняла, порядок?

— Порядок, не волнуйся, моя озабоченная клубничка, — пробубнила я, пытаясь втиснуться между серебристым «Саабом-900» и 29-й «Волгой». — Даже мне иногда удается урвать долю сексуального преследования. Хотя нечасто.

— Прекрасно, — удовлетворенно вздохнула Эванжелина. — Все-таки я люблю свою историческую Родину…

* * *

Вечером Эванжелина подъела все запасы нашей деревенской непривилегированной пищи, которая совсем не предназначалась для ее угощения: старые макароны с тушенкой и два фаршированных перчика в сметане. Я же от души давилась заморскими деликатесами. В принципе лангуста можно было бы купить и в супермаркете за углом, но у меня не было на него денег.

А утром Эванжелина с визгом накинулась на меня, когда я открывала для Антрекота кильку в томате. Антрекот, как истинный джентльмен и радушный хозяин, мужественно стерпел похищение завтрака, только его пушистый толстый хвост вздрогнул и упал сосиской: «Вот до чего довели женщину ужасы империализма!»

За окном стояло зябкое, свежее, влажное утро. На асфальте подсыхали темные пятна от дождя, который тихо шелестел всю ночь, пока мы с Эванжелиной обменивались впечатлениями девяти месяцев разлуки, а Антрекот с блаженной мордой лежал между моим и Эванжелинкиным голыми плечами и пыхтел от наслаждения.

Сегодня на работу мне суждено было прийти во всем новом разбогатевшая подруга постаралась. В семь утра мы уже встали: сидя на кровати, я натягивала суперплотные бежевые сверкающие колготки, а Эванжелина в шелковых кружевных панталонах совершала пятнадцатиминутный экзерсис — размахивала руками и ногами в такт телевизору. Антрекот пристально следил за ее замысловатыми телодвижениями, и в какой-то момент я испугалась, что его шея закрутится спиралью и голова отвалится.

«…А сейчас несколько сообщений криминального характера, — трещал телевизор, — 13 августа ушла из дома и не вернулась Лозинская Дарья Дмитриевна, 1974 года рождения. Рост 165 сантиметров, хрупкого телосложения. Волосы длинные, волнистые, каштанового цвета. Глаза серые. Была одета в шелковый костюм вишневого цвета, туфли на высоком каблуке такого же цвета. Имела при себе небольшой кожаный саквояж с отделкой из желтого металла. Последний раз девушку видели…»

— Боже, какая прелесть! — воскликнула Эванжелина, увидев на экране фотографию пропавшей девочки, и перестала выписывать ногами пируэты. Да-а, если она была так одета, да еще с такой внешностью… Представляешь, что сейчас творится с родителями? Это кошмар… Днем ребенок ушел из дому с друзьями и бесследно пропал! Нет, это невыносимо! Я сейчас немедленно пойду позвоню в Америку, узнаю, как там Катя.

Я расстроенно поцеловала Антрекота в лохматую макушку и побежала на работу.

Наше рекламное агентство — словно вертлявая мартышка среди орангутангов и гамадрилов. Нас мало, и мы, как я считаю, еще недостаточно профессиональны в области рекламного дела, но солидный журналистский опыт сотрудников и, следовательно, определенная доля наглости, присущая всем представителям второй древнейшей, позволяет нам украдкой цапнуть то там, то тут выгодный заказ, из-под носа у наплодившихся рекламных монстров с пятилетним стажем работы на рынке.

С директором и собственником агентства Володей Потаповым мы знакомы еще со студенческих времен, и когда моя журналистская звезда ярко вспыхнула в спровоцированном мною «деле Тупольского» и едва безвременно не закатилась на казенной койке гинекологического отделения одной из московских больниц, он сам нашел меня, завалил литературой о рекламном деле на английском языке, убедил, что вовлекает в чрезвычайно прибыльное и перспективное дело, отвесил 576 откровенно лживых и потому достигающих цели комплиментов (мастер!), я растаяла, как весенняя сосулька, и расслабленно согласилась. Это было моей очередной этапной жизненной ошибкой. Энергичный, уже частично седой, Володька обладал уникальной способностью эксплуатировать окружающих, вызывая при этом у них смешанные чувства возмущения, признательности, удивления и ликования. Я работала на него четырнадцать часов в сутки: сочиняла джинглы про болгарское лечо, раздевалась перед камерой, если внезапно исчезала фотомодель, а клипмейкеру позарез был необходим кусок женского бедра, подавала кофе нужным клиентам, добывала особые сосиски для презентаций, дрессировала сотрудников воронежского филиала, дарила сувениры коллегам из популярных газет (чтобы наши материалы публиковались в первую очередь), искала талантливых оформителей витрин. И все это — за рублевый эквивалент ничтожной суммы в 54 доллара! В то время, как замороженный бифштекс в рекламируемом мною супермаркете стоил 3 доллара 99 центов.

Я негодовала по ночам, я жаловалась Антрекоту, но каждое утро сломя голову неслась туда, где, как мне казалось, без моего участия все рассыплется. Ставка Потапова была безошибочной: я возмущалась его наглостью, но каждый вечер по телевизору могла наблюдать результаты своей работы, дело шло, и я этим гордилась, а гнусный рабовладелец сыпал комплиментами, восхищался, изумленно целовал ручку и мудро поощрял творческую инициативу. Хотя надо отдать ему должное: и у него часто по утрам чернели под глазами круги, а пятая жена (по заведенному у Потапова обычаю — красавица) плакалась мне в телефонную трубку, что Вова опять всю ночь провисел в каске на стене какого-то дома, помогая рабочим, которых он коварно подвиг на двадцатичетырехчасовую ударную вахту, укреплять рекламный щит…

Вот и сегодня, не успела я припарковать машину на стоянке для сотрудников и без пятнадцати восемь войти в здание, уже наполненное ароматом свежесваренного кофе, как Потапов вылетел мне навстречу с банкой сахара в одной руке и чертежным плакатом — в другой.

— Максимова! Зайди, солнышко!

Я налила себе кофе и села в кожаное кресло. В свое время я была активно привлечена к обустройству офиса, весь наш первый крупный гонорар мы истратили на обстановку комнат — денег Потапов не считал. Я два дня бегала по Москве, заказывая комплекты офисной мебели, искусственные пальмы, горизонтальные жалюзи, пейджеры и калькуляторы — вспоминая апартаменты «Интеркома», я знала, как благотворно, влияет фешенебельный интерьер рабочего места на трудовой энтузиазм.

— Максимова, ты уже в курсе, что ты шикарная женщина? (Началось. Опять задание.) Нет, ты не закатывай глаза. Знаешь ли ты, что семьдесят процентов клиентов продолжают с нами сотрудничать только потому, что на сорок шесть процентов ты покорила их своим профессионализмом, а на пятьдесят четыре процента потому, что не в силах уйти от обаяния твоей личности и бесподобного шарма?

(Какие сложные математические вычисления.)

— Чего ты снова от меня хочешь, Потапов?

— Слушай, а ведь этот костюм стоит квартальной премии всех нас, вместе взятых. — Он потянулся к пиджаку, чтобы потрогать филигранно отстроченный лацкан.

— Убери свои волосатые руки! — испуганно взвизгнула я. — Кофе прольешь!

— Да. Покупал жене нечто подобное, но, видя, как это может выглядеть в оптимальном варианте, понимаю, что истратил деньги впустую.

— Негодяй.

— Да. Природный шик — это не покупается. Еще кофе? Ну, к делу. Кстати, пытался варить кофе по твоей технологии, но у меня что-то все-таки не так. Скрыла главный секрет, да?

— Все, я ухожу. У меня дел невпроворот!

— Стоять! Есть у меня школьный товарищ. Такой же умный и справедливый, как я. Сейчас он председатель правления коммерческого банка. «Альянс» называется. Слышала, наверное?

— Слышала. Он мне даже снится, банк этот. Он, между прочим, висит на мне уже три месяца. У них в отделе рекламы какой-то непроходимый дуб — то ему слоган не подходит, то объявление недостаточно большое за те деньги, что они нам платят, то девочка-модель недостаточно выразительна. Если бы сказал раньше, что директор твой друг, я бы давно попросила этого кретина уволить. Мы могли бы сделать из «Альянса» конфетку — он стал бы первым другом российских предпринимателей и обывателей.

— Отмечу в блокноте. Так вот, у Дмитрия Васильевича пропала дочь. Ушла в пятницу провожать подругу на вокзал, и все. Исчезла.

Я вздохнула. Жизнь трагична. Если ты пенсионер — тебе нечего есть. Если директор банка — исчезают дети. Страна тупиковых ситуаций и безрадостных альтернатив.

— Я надеюсь, что ты ее найдешь, — закончил Потапов.

От удивления я чуть было не вылила остатки кофе на свой роскошный новый костюм.

— А я-то тут при чем?

— Дмитрий, конечно, подключил уже и милицию, и частную фирму, но…

— Если ее отец — директор банка, то наверняка она сгибалась под тяжестью золотых колец и цепей. Ее могли стукнуть по голове, снять драгоценности и кинуть в какой-нибудь колодец. И чем я в таком случае могу помочь?

— Не знаю. Но его жена читала книгу, которую ты написала об «Интеркоме» и «деле Тупольского». Сейчас она в отчаянии и хватается за соломинку. Она решила, что у тебя талант криминалиста. А принадлежность к женскому полу поможет разобраться в мотивах поведения девочки — куда пошла, с кем и почему. Ты расспросишь всех, с кем она общалась. И ведь может оказаться, что милиция и сыскное бюро будут искать не в том месте, а ты, с твоим умением замечать неуловимые подробности и интонации, что-нибудь да найдешь. В случае, конечно, если уже завтра не объявятся похитители с требованием выкупа (но прошло уже трое суток с момента ее исчезновения) или труп ребенка обнаружат в какой-нибудь канаве…

Я пожала плечами. Эта затея показалась мне совершенно несуразной.

— И если твои поиски увенчаются успехом — тогда гонорар. А если правоохранительные органы тебя опередят — материальная компенсация за убитое время.

Я встала и направилась к двери. Год назад я была относительно молода, подвижна и могла ввязываться в игры с мафией. Моя излишняя резвость и физкультурные упражнения по спуску с третьего этажа стоили мне ребенка. А вдруг здесь снова замешаны мафиозные структуры: девчонку захватили, чтобы управлять банкиром, который и сам принадлежит к клану подпольных финансистов? И я снова окажусь горошиной между каменными жерновами.

— Нет, Володя, я в таких делах больше не участвую.

— Постой. Я их знаю двадцать лет — еще на свадьбе гулял. И это их единственный ребенок.

Потапов приподнял на своем столе, заваленном папками, рисунками, видеокассетами и чертежами фирменных знаков, кипу бумаг и извлек на свет фотографию.

— Ради ее матери. Прошу. Даже если ты ничего не найдешь, она будет знать, что делается все возможное, чтобы отыскать дочь.

Я взглянула на фотографию. Чудесное, открытое лицо девушки из телевизионной рубрики «Розыск». Как ее звали? Дарья, Даша. Неужели это прелестное творение природы уже не дышит? Меня сковал холод, я застыла в неподвижности, словно заледенелый мартовский сугроб.

Потапов взволновался:

— Что с тобой?

— Не знаю. Потапов был озадачен.

— Да что с тобой? Ты вся дрожишь! Боже, какая ледяная!

Потапов воспользовался моментом, сгреб меня и охапку и застыл в позе матери, защищающей дитя от поползновений немецких оккупантов. В этой позе нас застала Любовь Николаевна, юрист.

— Танюша, за тобой пришла машина. Владимир Андреевич, вы сломаете ей позвоночник.

— Ну вот, за тобой уже прислали машину. Беги, моя резвая девочка, тебя доставят прямо в дом банкира. Мосты сожжены, как понимаешь, я уже дал согласие от твоего знаменитого имени.

Я схватила фотографию и выскочила из кабинета. Действительно, резвая девочка. Прыгаю, как пятимесячная газель.

* * *

Прошло то время, когда вздохнуть свободной грудью на нелимитированных метрах жилой площади могли лишь высокопоставленные государственные чиновники и обласканные правительством служители искусства. Жизнь изменилась, народ, в лице любимчиков фортуны, поклонников золотого тельца банкиров, коммерсантов, директоров и вкупе с ними рэкетиров и киллеров пополз на волю из строго ограниченного коробками пятиэтажек пространства, чтобы кожей ощутить простор шестидесятиметровых гостиных, прелесть застекленного зимнего сада и уют мансарды.

Темно-синий «БМВ», обтекаемый, как леденец, затормозил около двухэтажного кирпичного особняка в тени высоких мохнатых елей. Препирательства в потаповском кабинете съели почти час свежего августовского утра, и солнце начинало неспешно трудиться. На секунду я замерла у подъезда, восхитилась (утонченная натура!) тишиной и чистотой прозрачного воздуха, который постепенно наполнялся теплом уходящего лета. Ели вздрагивали от едва заметного ветерка.

«Вот где надо жить!» — промелькнула мысль, но я тут же поймала ее за хвост, сложила вчетверо и спрятала в самый дальний уголок мозга. Чтобы дышать вкусным воздухом и наслаждаться тишиной, нужно быть банкиром, или его женой, или его любовницей, а это, как постоянно доказывает нам действительность, опасно для жизни.

Некрасивая, но интересная женщина, с глазами, полными слез, встретила меня у входа. В молчании мы поднялись на второй этаж. Дом был великолепен. Интересно, что даже в двадцать девять лет, отчетливо сознавая свою абсолютную самоценность как умного, в меру доброго и симпатичного экземпляра человеческой особи, я, очутившись в обстановке недоступной роскоши, привычно закомплексовала.

«Таня, не впутывайся в это дело!» — решительно предупредила я себя. Но достаточно было один раз взглянуть на скорбную фигуру Дашиной мамы, застывшей в смертельной тоске, и непослушный язык, который всегда выбивается из-под контроля, произнес:

— Если вы считаете, что я могу чем-то помочь вам, то я сделаю все, что в моих силах…

Нина Ивановна сразу же безошибочно отнесла меня к разряду людей, которые впитывают чужое горе и щедро источают сочувствие. Она рухнула на диван с обивкой из белоснежного плотного шёлка и судорожно зарыдала. Антагонист во мне умер, недоброжелательное отношение к буржуям, впитанное с пролетарским молоком матери, улетучилось, я рухнула следом и обняла несчастную женщину за плечи.

Через полчаса мы, два расстроенных красноглазика, копошились в Дашиной комнате. Нина Ивановна успокоилась в пределах возможного в ее ситуации. Она извлекала из альбомов фотографии Даши в ползунках, на лошадке, с букетом гвоздик, с первым поклонником (шесть лет), с семьдесят восьмым поклонником, в песцовой шубе, в бикини на золотисто-белом песке Мальдивских островов… Я рассматривала корешки книг и сосредоточенно двигала ящики письменного стола.

— Дима друзей подключил в милиции, хотя там сказали — «нет тела, нет дела», нанял частного сыщика. Боже мой, ну что еще можно сделать? Ведь она еще жива, правда, Таня, вы верите, что она еще жива? Я говорила Даше, что ей надо быть осторожнее, надо бросить работу — ну зачем ребенку при нашем достатке работать? Но она такая самостоятельная — ей обязательно хотелось зарабатывать собственные деньги. И контора ее мне совсем не нравится какие-то подозрительные типы… Знаете, богатство свалилось на нас совсем недавно, все было как в кино — Дима резко пошел вверх, мы из обычной трехкомнатной квартиры перебрались в этот дом. Я оставила работу, появились все эти дорогие вещи, съездили на Карибское море, на Мальдивы, в Англию Даша обожает английский язык…

— Я вижу…

— Она с этим своим туристическим бюро не хотела расставаться говорит, что ей нужна живая практика. Даша не такая, как я. Она энергичная, вся в отца. Каждый день с восьми утра до пяти вечера торчала на своей работе.

Я продолжала разглядывать книги. Солидные издания, несомненным фаворитом среди которых был Лоуренс, украшали собой многочисленные книжные полки. Около музыкального центра стояли коробки с кассетами — и на них тоже был записан английский язык.

Внушительное место в комнате занимала кровать, укрытая атласным стеганым покрывалом. Таким же материалом — в мелкий розовый цветочек — были обтянуты и стены Дашиной кельи. В изголовье кровати выстроилась шеренга игрушек — шесть медведей с голубыми ушами и малиновыми бантами, огромный апельсиновый лев и набор изумрудных попугаев.

Нина Ивановна продолжала свой рассказ, и поток слов действовал на нее успокаивающе, но стоило ей остановиться, и слезы моментально наворачивались на глаза. Я уже рылась в корзинке для бумаг.

— В прошлую пятницу, тринадцатого числа, Даша пошла на Ленинградский вокзал. Сначала она хотела проводить подружку — Леночку, они дружат со школы, а Лена отправлялась на конкурс в Петербург, — вы с ней обязательно должны встретиться, да? — а потом собиралась поехать в Тверь. Там у Даши мальчик. Валера. Вроде бы хотят пожениться. Хотя сейчас трудно что-либо прогнозировать. Но мальчик хороший — умный, интеллигентный. Художник.

— А это что?

На дне корзинки, под скомканными обрывками бумаги, я насобирала пригоршню мелких стеклышек.

Нина Ивановна удивилась:

— Не знаю… Валера делает Даше такие дорогие подарки, что, наверное, все-таки намерен жениться. В прошлую пятницу Даша собиралась к нему в гости — она это иногда делала, уезжала на субботу-воскресенье. Лену она проводила, а потом вечером позвонила из Твери и сказала, что добралась благополучно, вернется в воскресенье. Мы не волновались.

Я добралась до платяного шкафа. Что, собственно говоря, я могу в нем найти, кроме коллекции великосветских нарядов? В девятнадцать лет о таком гардеробе я не могла и мечтать. Да и сейчас мой скромный платяной шкафчик из дешевой полировки выдерживает сравнение только благодаря подаркам щедрой Эванжелины.

— Вон шуба, посмотрите, норковая… Это подарок Валеры. Представляете себе?

— Богатый художник?

— Да, удивительно. Ведь еще такой молодой. Я спрашиваю: Даша, как ты можешь принимать такие дорогие подарки, а она отвечает — я этого стою. И смеется. А я сама до сих пор колготки стираю и никак не могу привыкнуть, что их можно выбрасывать. Это невероятно — в студенческие годы стрельнешь пять копеек на пирожок с ливером и счастлив. А сейчас у девятнадцатилетней девочки две натуральные шубы. Да, скажите, ведь как бы ни ругали перестройку, но уровень жизни возрос фантастически…

И не говорите, подумала я. Только почему стариков хоронят в полиэтиленовых пакетах, когда они умирают от голода? В годы ливерных пирожков любой труп мог рассчитывать на более-менее приличный гроб.

Нина Ивановна была некрасива, но ухожена и оригинально подстрижена. Ее одежда по стоимости и отличному качеству гармонировала с интерьером, но произношение и лексика выдавали простую женщину из очереди за кефиром, будто бы случайно оказавшуюся в роскошном гнезде преуспевающего банкира. Интересно, есть ли у мужа любовница? А почему меня это интересует? Проклятая совковая привычка в болотных сапогах вторгаться на территорию чужого privacy.[9]

Я уже почти закрыла шкаф, когда мне на голову свалился целлофановый мешок. В нем оказалось штук тридцать одноразовых шприцев. Нина Ивановна удивилась:

— Зачем это они у Даши? Первый раз вижу. Странно.

— Ну ладно. Теперь давайте по порядку. Где находится фирма, в которой работает Даша?

Нина Ивановна сообщила. Потом я записала адреса Лены, Валеры и еще кучу подробностей из жизни ее сероглазой девятнадцатилетней дочери.

— А еще Даша раз в неделю ходила в английскую школу при американском центре малого бизнеса и к репетитору — вот адрес репетитора я точно не помню, где-то на улице Гарибальди, дом номер… какой же номер… Хотя, Господи, зачем это, это же вам ни к чему, да? А еще Даша регулярно бегала в косметологию — вот глупышка. С ее внешностью это было совершенно лишним…

И Нина Ивановна в первый раз за всю нашу встречу улыбнулась. Внезапно ее лицо изменилось удивительным образом — серые глаза заблестели в сетке добрых морщинок, прекрасные белоснежные зубы сверкнули и скрылись. Улыбка оказалась совершенно замечательной. Нет, решила я. Любовница отсутствует. Таких скромных, преданных, некрасивых, надежных любят всю жизнь, и каждую ночь в постели доверяют им все проблемы и секреты. Хотя мужчин не поймешь…

— Так ведь самое главное я вам и не сказала. Мысли вразброд… Когда мы в воскресенье вечером переполошились и стали звонить Валере в Тверь, он нам сказал, что Даша к нему не приезжала и даже не собиралась…

* * *

Я не стала откладывать на потом, а сразу же велела водителю темно-синего «БМВ» доставить меня в туристическую фирму «Балтика» на Чистопрудном бульваре.

Секретарша в маленькой приемной, заставленной мебелью черного цвета, трудилась над кофеваркой «Филипс».

— Я — представитель рекламного агентства «Орфей». Хотела бы поговорить с вашим начальством.

Секретарша, несмотря на нежный возраст, уже зубастая, надменно произнесла:

— Мы не нуждаемся в услугах рекламного агентства…

— Полагаю, решать такие вопросы не в вашей компетенции, — огрызнулась я (не хватало еще, чтобы семнадцатилетние пушистые метелки разговаривали таким тоном с Т. Максимовой, засадившей за решетку не один десяток дельцов порнобизнеса!) и отворила дверь, где, по моим расчетам, должен был сидеть директор турбюро. И он не подвел.

Через полчаса, в течение которых я ласточкой носилась по кабинету, висела на шторах и разыгрывала пантомиму перед ошалевшим от такого напора директором фирмы, я все-таки доказала ему преимущества сотрудничества с «Орфеем», начальник взял мою визитную карточку, обещал расторгнуть договор со старым рекламным агентством и взять меня к себе личным консультантом по вопросам маркетинга. Расстались мы друзьями.

Из альтернативы поехать домой или на работу я выбрала последнее, так как с детских лет привыкла общественное благо ставить выше личных желаний. А по пути завернула в косметологию на улице Чернышевского, которую посещала Даша, чтобы разгладить свои несуществующие морщинки.

В огромном зале на коричневых креслах возлежали полуголые дамы, завернутые в белые простыни и с тюрбанами на головах.

— Женщина! Жен-щи-на! Да что ж вы прете-то, ведь только что пол протерла! — надрывной сиреной заголосила уборщица.

Нет, никакие Макдональдсы, пицца и гамбургеры вместо привычного куска волосатой общепитовской курицы, порошок «Ариэль» и крем «Калодерма», возможность вкладывать деньги в акции и иметь в банке персональный сейф никакие внешние, чуждые нам атрибуты не повлияют на суть самобытного русского характера.

— Тут запись на два месяца вперед. — Не встретив резкого отпора, уборщица слегка растерялась и более миролюбиво добавила:

— Вы ноги-то поднимите, я снова здесь протру.

— Где мне найти Веру? — порхая в воздухе, осведомилась я в пространство.

— Веру Изотову? — отозвались от крайнего кресла, где дородная щекастая дама в белом халате и красивом перламутровом парике, достоверно имитировавшем натуральную блондинку, толстыми пальцами в креме массировала бордовый нос пациентки. — А Верочка уж месяцев пять здесь не работает. Свою фирму открыла. Теперь бизнесмен. Чем она там занимается?

— Лесом торгует, — отозвался кто-то с другого конца зала.

— Во как! — апеллировала ко мне дородная дама. — Лесом торгует. Предпринимательская жилка, следовательно, в ней обнаружилась.

— А вы давно здесь работаете?

— Я, милочка, работаю здесь пятнадцать лет. Еще до того, как нас заставили эту косметологию добровольно приватизировать, и еще с тех времен, когда финский крем с норковым маслом стоил восемьдесят шесть копеек за четверть килограмма, и мы его получали централизованно, а курс массажа обходился в пять рублей сорок две копейки. Помните, девочки?

Девочки загалдели, оживились и стали делиться воспоминаниями, пощипывая при этом подбородки клиенток и заливая им уши расплавленным парафином.

Я достала Дашину фотографию и протянула ее дородной даме.

— Да, да, да, эту лапушку я помню, два месяца к нам ходила на курс массажа. С такой кожей, как у нее, можно до шестидесяти лет умываться некипяченой водой из крана. Щеки — как попка у младенца, сейчас это редкое явление…

Пациентка в кресле, лицо которой представляло резервацию розовых прыщей, шумно вздохнула.

— Но она у нас давно не появлялась. С февраля, кажется… А что вы от нее хотите?

— Да просто надо мне ее найти. Спасибо за информацию.

У самого выхода ко мне на швабре подъехала уборщица:

— Вы уж извините. Я не со зла на вас гаркнула. Просто мыть не успеваю. Только помою — натопчут. Опять помою — снова натопчут. Что за страна никакого порядка, никакой организованности…

* * *

Ракетой «Томагавк» налетел на меня Потапов, схватил за локти, окутанные нежнейшим шелком французского костюма, и начал трясти:

— Максимова! Ты меня хоронишь! Звонили из «Монтеррея»! Их объявления три раза появлялись с одинаковым текстом, и не в «Бизнес-МН», а в «Аргументах»! Это не их аудитория! Они считают, что из-за нашего головотяпства у них сбыт в этой отрасли упал на пятнадцать процентов!

— У них сбыт упал, потому что рынок и так переполнен оргтехникой, а они дают гарантию только на полгода. Когда спокойно можно найти фирму, которая гарантирует двухлетнее обслуживание. А одно и то же объявление это не правда, мы ведь делали и комикс, и с фотографией, и статью — нет, я разберусь с рекламным отделом.

— Ну так и разберись! Ходишь неизвестно где, а меня из-за этого на части рвут. Приезжали из «Фантома» — как это получилось, что они купили полосу в «Известиях», заплатили бешеные деньги, а информацией по ТВ и в других газетах это не было подкреплено? Считай, денежки улетели впустую. Ты же умная, ты же знаешь, что так не годится!

— Я знаю. Я три раза прочитала шестисотстраничный монументальный труд Сэндиджа-Фрай-бургера на английском языке о теории и практике рекламы. Я убедилась, что в нашей жизни этот бестселлер сотрудников американских рекламных фирм мало применим. Я знаю, что одиночное объявление, даже на развороте, газеты, тонет и не запоминается. Я знаю, какой сектор на полосе наиболее привлекает внимание. Знаю, что сексуальные мотивы и давление на инстинкт самосохранения в рекламировании потребительских товаров весьма эффективны, знаю, что два маленьких объявления в одном газетном номере на разных страницах достигают цели лучше, нежели одно большое.

Но я не знаю, как мне одновременно следить за рекламной кампанией «Фантома», удовлетворять причудливые запросы «Монтеррея», сочинять сценарий для новой серии клипов банка «Альянс» и заниматься поисками Дарьи Лозинской!

— Подожди, не ори, — заткнул меня Потапов на полуслове. Я забыл тебе отдать баксы. Держи. — И он вложил в мою руку белый конверт. — Это тебе на случай расходов, на бензин и подкуп возможных свидетелей. Дмитрий Васильевич просил передать, а я забыл. Здесь тысяча зеленых.

— Наорать ты никогда не забываешь.

— Разговорчики в строю! Беги, шурши. Если ты эффектная женщина, это еще не дает тебе права так высокомерно разговаривать со старым, больным, замученным клиентами директором рекламного агентства.

Домой я попала только в десять вечера, потому что после работы заехала к Дашиной подруге Лене.

Двухкомнатная квартирка неудачной планировки в старом доме на Люсиновской улице являла собой разительный контраст особняку, в котором я побывала сегодня утром.

Старые блеклые обои, шкаф без ножек, забитый книгами на прогнувшихся полках, разбитый паркет и круглый стол, накрытый зеленой скатертью. Бабушка Лены, Антонина Степановна, в шерстяном платье с кружевным воротничком и брошью из финифти, отложив в сторону свежеизданный томик Довлатова, напоила меня чаем из уникального опакового чайника со старинной миниатюрой на боку. Здесь было хорошо и уютно. Из открытого окна доносилось стрекотание кузнечиков, легкая штора поднималась и опускалась от вечернего ветерка, а полосатая кошка Мурка с невыносимо зелеными глазами доверчиво заглядывала мне в лицо, видимо учуяв, что я являюсь владелицей прекрасного, породистого, откормленного кота Антрекота — любителя юных полосатых граций. Узнав, что я работаю в рекламном агентстве, Антонина Степановна пустилась в долгие рассуждения о вреде недобросовестной рекламы. Она сама полгода назад, прочитав объявление в газете «Труд» о продаже лекарств, перечислила половину пенсии на абонентный ящик какой-то фирме. И потеряла терпение, ожидая, когда же принесут посылку с драгоценными пилюлями. Доверчивая! Я так и не смогла убедить ее, что средства информации не могут отвечать за мерзопакостное поведение некоторых предприятий-однодневок…

Эванжелина смотрела телевизор и покусывала салями из полуразвернутого золотистого пакета. Очевидно, она уже пресытилась нашей пищей. Антрекот валялся рядом на кровати и обмахивал хвостом Эванжелинину поясницу.

— Бросила меня, — обиженно протянула Эванжелина. — Антрекот, конечно, блестящая компания, но я ведь по тебе соскучилась. Возьми отпуск на неделю!

— И тогда мой начальник проделает со мной такой же опыт, какой проделывают нелюбимые тобой американцы с колбасками во время барбекю: они поджаривают их на решетках. Помнишь, сегодня утром объявили об исчезновении девушки в вишневом костюме?

— Угу.

— Я веду частное расследование.

Эванжелина изумилась и рассталась с колбасой, которую тут же, воспользовавшись удачным моментом, схватил Антрекот.

— И зачем тебе это надо?

— Не знаю, — честно призналась я, — но я уже заработала тысячу долларов. Вроде бы.

— Я дам тебе две тысячи, чтобы ты провела неделю со мной и посоветовала, как мне дальше вести себя с мужем. — Эванжелина попыталась вернуть салями, Антрекот же старался как можно быстрее отгрызть кусок побольше.

— Неужели тебе не жаль девочку? Посмотри фотографию.

— Мне жаль девочку, но ты ей уже ничем не сможешь помочь.

Эванжелина была права. С самого начала затея с моим участием в расследовании казалась чем-то несерьезным.

— Каяться мне поздно. Я уже ввязалась. Послушай грустную историю. Девочка Даша живет с родителями. Тебя, конечно, роскошью не удивишь, но сегодня я побывала у них дома, и это впечатляет. Несмотря на возможность проводить половину года в английском колледже, а другую половину — на Канарских островах, энергичная и самостоятельная Даша каждое утро уезжает на работу в темно-синем «БМВ» с водителем. А работает она переводчиком в туристической фирме «Балтика». Директор фирмы — коренастый, толстенный, краснолицый тип, с маленькими хитрыми глазками, рыжеватыми волосами, нагловатой секретаршей в приемной и фотографией жены и двух детей на столе — это нынче модно. Если бы мне пришлось разрабатывать рекламную стратегию для этого предприятия, то я была бы в затруднении. Эти зарубежные туристические бюро скрупулезно сегментируют рынок, пытаясь найти свою специфическую нишу, и занимаются чем-то одним: или организацией нестандартных спортивных соревнований, или туризмом инвалидов, или специальными проектами для любителей иностранной музыки и живописи, или экзотическими круизами на яхтах. А представитель бурно развивающейся последние семь лет в России индустрии туризма Василий Эдуардович берется за все, что может принести хоть какую-то выгоду. Он отправляет челноков в шоп-туры по Эмиратам, Польше и Турции, паломников — к святым местам, бизнесменов — в Швейцарию открывать счета в банках и покупать недвижимость. В то же время пронырливый владелец турфирмы ухитряется принимать группы иностранцев из-за рубежа и посильно удовлетворять их. Это, что касается предприятия, где работала Даша. Далее. Нина Ивановна, мама, убитая в данный момент горем женщина, основательно пополняет капиталы Джанфранко Ферре и Кельвина Клайна, но не по велению души, как это можно сказать о тебе, а по необходимости соответствовать роли жены преуспевающего банкира. Разбогатели они, по ее словам, совсем недавно. Дашин папа, Дмитрий Васильевич, внезапно покоривший Эверест благосостояния, работает день и ночь во благо мелких и крупных инвесторов своего банка, а потому взору недоступен. Дашина подруга Лена — парикмахер. Сейчас она находится на конкурсе парикмахеров в Питере, плетет каштановые корзиночки из волос моделей в борьбе за золотую медаль. Именно Елена последний раз видела Дашу на вокзале — та собиралась в Тверь к своему парню Валерию. Теперь о Валере. Он художник, но не бедствующий, так как уже успел подарить нашей сероглазой малышке норковую шубу…

— Ого! — присвистнула Эванжелина. — Тогда он по совместительству должен быть и наложником своего мецената, чтобы иметь такие деньги…

— Не говори пошлостей. У тебя развращенное сознание. В общем, Даша доехала до Твери и позвонила маме. А богатый художник Валера утверждает, что она к нему не приезжала и даже не звонила. Поедешь со мной в Тверь?

— А что, живописец молод и хорош собой?

— Пока не знаю. И кстати, Нина Ивановна сказала, что Даша каждую неделю, как часы, ходила в косметологию. Там я побывала. Исчезнувшая красавица не появлялась примерно полгода. И еще я нашла целлофан с миллионом одноразовых шприцев и вот это… — Я протянула Эванжелине маленький пакетик, куда заботливо ссыпала микроскопические осколки стекла из Дашиной корзины для бумаг.

— А что это? Стеклышки какие-то!

— Эванжелина, это разбитые носики ампул! Тут что-то было. Какое-то лекарство.

— Или наркотики!!! — закричала Эванжелина. — Я все поняла. Девчонка сидела на игле, запуталась, влезла в долги, и ее убили!

Я не успела последовательно разрушить стройную версию Эванжелины, так как прозвенел звонок входной двери. Антрекот сорвался с места и помчался встречать гостей, стуча маникюром по паркету. Мы переглянулись. Дело приближалось к полуночи.

Не без трепета я открыла дверь (сейчас у грабителей вошло в моду, вместо сообщения, что пришли грабить, просто стрелять по квартиросъемщикам из автомата Калашникова). На пороге стоял высокий вихрастый парень лет двадцати двух, с отрешенным взглядом, в джинсах и тонком легком свитере.

— Здравствуйте, — улыбнулся он, — простите за ночное вторжение. Я Валерий. Пришел объясниться…

Эванжелина оттолкнула меня в сторону («Таня, как ты медлительна!») и широко распахнула дверь:

— Заходите, заходите, мы просто обожаем принимать юных посетителей в промежутке с одиннадцати вечера до четырех утра.

— Не желаете отбивную? — распиналась Эванжелина на кухне. — Мы как раз собирались ужинать.

(Мы уже давно поужинали бутербродами с чаем.)

В сердце мне закралось подозрение, что истощенный работой американский мужчина не в состоянии доставлять полноценные ощущения цветущей русской женщине требовательного возраста. Поэтому и находится сейчас Эванжелина на своей исторической Родине и нежно взирает на малолетнего ясноглазого художника. Сексуальная маньячка.

Мальчик не краснел и не смущался и даже не пытался остановить процесс приготовления ночного ужина. Эванжелина интенсивно разгружала холодильник, который сама же до этого набила привезенными из Штатов полуфабрикатами.

Валерий непринужденно вписался в интерьер моей полуразрушенной кухни и спокойно наблюдал за метаниями Эванжелины. Эванжелинина грудь, предусмотрительно освобожденная от бюстгальтера ввиду надвигающейся ночи, не поспевала за владелицей и волновалась под тонким атласом пеньюара при каждом прыжке Эванжелины от холодильника к плите. Антрекот, истосковавшийся по мужскому обществу, уверенно покорял крепкое джинсовое колено парня. Я отметила про себя и нежный румянец, и прекрасный разворот плеч, дорисовала рядом Дашку и получила трогательную парочку из романтической средневековой мелодрамы.

— Не надо ужина, — наконец-то подал голос нарушитель спокойствия. Давайте просто чаю попьем.

Как ни странно, это не звучало нагло. Так же не казался наглым его полный искреннего восхищения взгляд, скользивший по умытому, чистому лицу Эванжелины и ее открытой шее. Валерий, видно, совсем забыл, что пришел объясняться.

— Как бы я хотел вас нарисовать, — заговорил юный эстет, так и не отрывая глаз от моей подруги. — Но вдруг вся эта прелесть ускользнет, едва я коснусь холста кистью? Нет, конечно, лучше смотреть живьем. Если поместить вас в раму, как в музее…

— Она передвижница, — недовольно заметила я. — Ходит по улицам, чтобы побольше народу приобщилось к прекрасному…

Еще не хватало, чтобы мою Эванжелину показывали в музее, как хорька в зоопарке.

— Нина Ивановна дала мне ваш адрес. Попросила заехать и все вам рассказать.

— Наконец-то вы об этом вспомнили!

— Таня, ну что ты сердишься! — бросилась Эванжелина на защиту младенца.

— Извините меня, — легко согласился Валера, — я просто растерялся… Я ведь думал увидеть здесь какую-нибудь тетку в очках-линзах, отставную криминалистку, практикующую сбором информации о пропавших мужьях и утерянных болонках. Вошел, а здесь вы…

— Ближе к делу.

— Ну, Таня, — осуждающе посмотрела на меня Эванжелина, намекая изменить тон.

Я в очередной раз убедилась, что одним из существенных ингредиентов характера моей подруги является ее непоколебимая женственность. Даже редкие ругательства на ее устах превращаются в ласковый укор, а ругать саму Эванжелину — бесполезный номер. Она будет хлопать ресницами, безоговорочно признает свою вину и сдастся на милость победителя.

Вот и сейчас я почувствовала, что в глазах стороннего наблюдателя выгляжу турецким салатом «Дарданел», где едкий красный перец заправлен концентрированным уксусом, а Эванжелина — кроткая белая голубка с пальмовой ветвью в клюве, защитница осуждаемых.

— Извините, пожалуйста, — повторил Валерий. — В общем, мы с Дашей расстались месяц назад. Раньше мы часто проводили совместные уик-энды за городом, у нас есть под Тверью живописные места. И я бы ни за что не расстался с нею сам, но она меня оставила. Бросила.

Легкость, с которой он поведал нам о разлуке с Дашей, не сочеталась с горькой усмешкой, искривившей его губы.

— И она не звонила мне в эту субботу. И не приезжала. Я был бы счастлив, если бы это произошло. Вот и все.

Эванжелина загрустила. Не сомневаюсь, что сейчас она искренне переживала несчастную судьбу молодого человека.

— А вы не собирались пожениться?

— Я бы с удовольствием, и пару лет назад это было бы возможно, хотя ей тогда еще не исполнилось и семнадцати, а в настоящее время, после того как ее отец перешел в категорию «новых русских», это было бы откровенным мезальянсом. Она стала несколько амбициозна, я не смог бы обеспечить ее запросов. Пока я не в состоянии заработать такое дикое количество денег.

— Не понимаю. По словам Нины Ивановны, вы весьма обеспеченный человек.

— Нина Ивановна хорошо ко мне относится. Но если у Дашки хватит ума не выпрыгивать замуж за вульгарного толстосума на иномарке — а у нее хватит ума, — то я стану знаменитым и, следовательно, богатым. В свое время.

«Наивный ребенок, полный иллюзий. Жизнь тебя обломает», — донеслось из-под стола скептическое урчание Антрекота. Он уже завладел куском мяса и сейчас хрустел челюстями и ушами.

— У вас были близкие отношения? — спросила Эванжелина, и ярко вспыхнувшие щеки подсказали, что она имеет в виду. Меня повергла в шок такая вопиющая бестактность. Привыкла в своей Америке задавать прямолинейные вопросы о самом интимном.

— Нет, — ни капли не смутился Валерий, — а зачем? Нам и так было интересно вдвоем. Конечно, для тех, кому нечего сказать друг другу, секс наиболее эффективный способ убить время. Перескакивать через первую стадию сближения, когда о сексе еще не может быть и речи, — значит лишать себя самых приятных, нежных и трепетных ощущений. Даша представляется мне тугим розовым бутоном в каплях утренней росы. Она свежая, чистая, естественная, и все в ней гармонично. Вы ее видели. Она вызывает желание оберегать, а не владеть…

Ответом художнику было наше изумленное молчание. Вот, оказывается, как обстоят дела. А мы-то с Эванжелиной полагали, что молодежь, насмотревшись американских фильмов, сейчас только и занята бодрым сотрясанием родительских кроватей.

— Ну если у вас нет вопросов, то я пойду.

— Постойте, — воскликнула Эванжелина, — а как же норковая шуба? Ведь на шубу-то ты деньги нашел?

Валера удивился:

— Почему норковая, она всю зиму в песцовой проходила.

— Песцовую ей купил отец, — уточнила я, — а норковую подарили вы. Так сказала Нина Ивановна, а ей — Даша.

— Не может быть, — покачал головой несчастный парень, — мне надо быть Малевичем, чтобы заработать на норковую шубу.

— Ну и дела, — протянула Эванжелина, — кто же этот, щедрый и таинственный даритель? Таня, мы ведь не отправим человека в ночь и неизвестность? Москва относится к числу городов с напряженной криминогенной обстановкой. Валера, оставайся, квартира большая.

Валера потрепал Антрекота. Тот с готовностью принялся урчать. Нажрался, подлец лохматый.

— Да нет, пойду. Неудобно как-то.

— Таня, ну поддержи меня, — прошипела Эванжелина, — куда он ночью пойдет?

— Оставайтесь, конечно, уже второй час.

Эванжелина с умилением посмотрела на меня. «Ты киска, — читалось в ее взгляде, — не дрожи, нашей девственности ничто не угрожает: во-первых, по причине высоких моральных принципов гостя, а во-вторых, по причине отсутствия оной».

* * *

Остатки ночи прошли благополучно. Молодого живописца уложили в гостиной, а утром он отправился домой.

Солнечное и ясное начало дня я потратила на борьбу с представителем фирмы «Фантом». Это богатое предприятие с идиотским названием, практикующее закупкой и продажей товаров народного потребления и владеющее супермаркетом, периодически доводит меня до состояния раскаленного кипятильника. Я удивляюсь, каким образом такие упертые люди, которые абсолютно не умеют делегировать полномочия, смогли сколотить капитал, чтобы оплачивать наши гонорары. Наверное, деньги сейчас можно выжимать из воздуха.

Представитель, тихо упиваясь своей гениальностью, в очередной раз принес три страницы плотного текста и требовал, чтобы я организовала две минуты эфирного времени «Останкино» и красивую дикторшу, которая это прочитает. Рекламировал он все: от сигарет и тампонов до фрикционных накладок к «Москвичу» и турбогенераторов. И все хотел продать немедленно.

Нудным голосом я втолковывала ему, что: 1. Реклама должна содержать уникальное торговое предложение — сейчас турбогенератором никого не удивишь, только свистни — к подъезду доставят атомную подводную лодку. Следовательно, если «Фантом» хочет продать товар, который имеется в изобилии у других продавцов, то значит, придется делать торговое предложение уникальным не по сути, а по форме. Рекламное объявление должно быть ярким и запоминающимся. 2. Единичное объявление ничего не дает — оно тут же забывается, смытое шквалом красочных клипов «Пепси», «Стиморола» и шоколада «Виспа». 3. Нельзя перегружать рекламу техническими характеристиками — тем более в нашем случае, так как агент «Фантома», я подозреваю, твердо решил запутать покупателей, для чего нужен тампон «о. b», а для чего — турбогенератор.

Я прочитала целую лекцию, я порхала бойкой колибри от стенда к стенду, разъясняя фантомщику, что из пятнадцати элементарных принципов рекламы девять он уже попытался нарушить, и в заключение нашего диалога насупленный мужик окончательно утвердился в мысли, что я — самовлюбленная дура и пытаюсь доказать ему его неполноценность и что необходимо немедленно расторгнуть контракт с нашим агентством. Вот чего я добилась демонстрацией своей чрезвычайной осведомленности в вопросах рекламного дела.

Положение попытался спасти Потапов. Он выдернул меня из кабинета, как созревшую морковку из мягкого чернозема, и зашипел:

— Максимова! Ты что, спятила? Ты клиента хочешь потерять? Ты разве не видишь, что он скорее повесится, чем признает правоту женщины? Ты же умная! Учти, если мы потеряем «Фантом», то не сможем оплатить по договору с режиссером сериал клипов «Альянса», и тогда ты забудешь, что такое чулки с поясом, и будешь носить исключительно колготки местного производства!

— С твоей зарплатой я и так уже давно про это забыла!

— Нет, у тебя стремительно портится характер!

Пришлось признать правоту шефа. Но ведь по его вине я всю прошлую ночь думала об исчезнувшей Даше, и это не прибавило мне душевного спокойствия.

Я вернулась в кабинет, где насупленный фантомщик с упорством во взгляде сотый раз перечитывал три замусоленные странички своего убогого трактата. И только сейчас я заметила, что он очень даже симпатичен, а руки под белоснежными манжетами карденовской рубашки грубые и натруженные. Да он, наверное, четыре ночи корпел над этим текстом, игнорировал недовольство жены, сопел на кухне под лампой с абажуром, а я раскритиковала его в пух и прах, забыв, что передо мной живой человек, а не ходячее рекламное объявление, которое я должна подретушировать, отредактировать и загнать в узкие рамки профессионального исполнения. Становлюсь бездушной функцией.

Склонив голову набок и еще раз окинув взглядом напряженного фантомщика, я льстиво улыбнулась:

— Вы меня простите?

Фантомщик недоверчиво и удивленно замигал. Я даже ни разу не назвала его по имени.

— Дорогой Сергей Иванович, попытайтесь забыть все, что я вам тут наговорила, я отнеслась к вам необъективно, и это объясняется сугубо личными причинами…

Фантомщик, который в жизни успел раскрутиться и получить возможность подъезжать к своему рекламному агентству на «мерседесе», еще не успел стать заурядным снобом, а потому моментально расслабился, повеселел, и душа его устремилась мне навстречу.

— И вы меня извините уж. Накричал на вас. Понимаете, дело идет, развивается, но я стал ощущать, что не хватает образования.

Я слушала с заинтересованным видом, и Сергей Иванович подобрел еще больше, и его речь, сдерживаемая до сих пор неприязнью к собеседнику (ко мне, значит), полилась вольным потоком:

— Так странно — вроде бы мы сами и раскрутили эту махину, деньги льются рекой, все вертится на страшных оборотах. И начинает вырываться из рук. Да, не хватает образования… Вот, к примеру, вышли на очень крупную и солидную японскую фирму, пригласили делегацию, хотели с ними подружиться. А они от нас шарахаются на переговорах. Оказалось, как нам потом объяснили, и коктейль мы не правильно организовали, и костюмы по протоколу не те надели, и к японцам пытались стоять поближе. А они пугливые — не любят, когда руку трясут энергично, подходят к ним близко и говорят громко… Этикет, в общем… Ну а писаниной этой, — фантомщик потряс бумажками, — я отродясь не занимался.

«А ведь с нами и заключался контракт, чтобы освободить вас от этой рутинной работы! Что за недоверчивые создания, эти мужчины! Доверься, отдайся, вручи полномочия и отправляйся пугать японцев. Двигайте бизнес, а я со своей стороны сделаю все, чтобы о прекрасной фирме „Фантом“ знали все — от московских бомжей до владельцев отелей на Каймановых островах», промчалось в голове.

— Мы тут слегка нервничаем, — призналась я вслух, — девочка одна пропала, ищем. А еще, когда ехала на работу, мотор задымил. Это меня добило…

Сергей Иванович оживился:

— Какая у вас машина? Какого цвета дым — белый, сизый, черный?

— У меня «шестерка». А дым… Вроде белый дым.

— Наверное, вышла из строя прокладка головки цилиндра. И в него попадает охлаждающая жидкость. Давайте мы вашу машину посмотрим. У нас ведь собственная станция техобслуживания.

У них еще и станция! И что же я с ними ругаюсь?

— Вместе работаем, должны помогать друг другу. И тем более таким симпатичным девушкам, — закончил Сергей Иванович. — Ну, значит, текст я вам оставляю, а машину пригоните вот по этому адресу. Ребята все сделают и денег не возьмут…

Елки-палки, оказывается, если не вести себя высокомерно и не стервенеть, то путь к цели будет в пять раз короче. И автомобиль бесплатно отремонтируют…

С Дашиной подругой Еленой мы договорились встретиться в тенистом сквере, недалеко от Люсиновской улицы.

В два часа дня я расслабленно лежала на скамейке, наблюдая за воробьиной междуусобицей, порожденной куском песочного пирожного, и ко мне подошла высокая (как не вспомнить, что по сравнению с шестидесятыми годами средний рост человека увеличился на 35 сантиметров!), спортивного вида девушка. Она была в том возрасте, когда свежесть кожи еще может компенсировать невыразительность черт лица. А так как Елена работала парикмахером, то и волосы ее были прекрасно уложены, блестели на солнце и красиво летали вокруг шеи, когда она поворачивала голову.

У Лены был такой же открытый и доброжелательный взгляд, как у Даши на фотографии, но, видимо, необходимость самостоятельно зарабатывать на жизнь придавала ему больше серьезности и задумчивости.

— Я приехала вчера с конкурса, — начала разговор Елена, — и Дашина мама мне обо всем рассказала. Это ужасно. Вы считаете, что ее еще можно найти?

Я пожала плечами.

— Даша прелесть. Ее все любили. Она была энергичной и веселой. Постоянно что-то делала, куда-то бежала. День у нее был расписан по минутам — то к репетитору, то на работу. Если бы у меня были такие богатые родители, я бы точно не работала.

— Но раз тебя отправили на конкурс, то, наверное, ты уже добилась определенных успехов? Неужели тебе не нравится твоя работа?

— Стилистом масштаба Зверева я никогда не стану, и причесывать звезд эстрады за бешеный гонорар я тоже вряд ли буду. Просто… Вы читали «Карьеру менеджера» Якокки? Он говорит: если работаешь официантом, то постарайся быть лучшим официантом в мире. Вот я и стараюсь быть лучшей. Но мечтала бы сидеть дома и воспитывать детей. А муж пусть работает и приносит деньги. И на конкурсе я, в общем, выступила неудачно… Переволновалась.

— Понятно.

— Вот Дарья — целеустремленная. Ей всего надо добиваться самой, она даже у родителей денег не брала, сама зарабатывала. А я не такая. Но куда же пропала Даша? А вам много платят в вашем сыскном бюро? Интересно, наверное, там работать?

Прекрасно, меня зачислили в отряд профессиональных Холмсов. Я не стала убеждать девушку в обратном. Мы побеседовали еще минут двадцать о Дашиных привычках и вкусах и разошлись, обещая поддерживать стабильную связь по телефону.

В навязанном мне деле я не продвинулась вперед ни на один миллиметр.

Эванжелина валялась на арабской кровати и читала старую «Крестьянку». Антрекот умирал на кухне от разрыва сердца: на сковородке лежал красный тунец, который Эванжелина вознамерилась подать к обеду, фруктово-травянистое сопровождение для него было уже готово — нарезанный и заправленный салат пестрел в стеклянной миске на столе.

— Боже, какие ужасные у тебя сковородки! Ни одной тефлоновой. Если не получится — я не виновата! — закричала Эванжелина из спальни.

— А если получится, то мы тебя причислим к касте кулинарных гениев. У психологов это называется «ходом Дешапелле».

— Чего? — изумилась Эванжелина. — Я не по-русски не понимаю.

Она влетела на кухню и уцепилась за хвост Антрекота, который уже карабкался по плите, твердо намереваясь украсть кусок тунца с раскаленной сковородки.

— «Ход Дешапелле» — это создание для себя искусственного препятствия, чтобы в случае поражения можно было бы оправдаться. Тефлоно-вая сковородка стоит в шкафчике — ты просто не захотела ее заметить. Если обед выйдет неудачным, ты скажешь, что сковорода была отвратительной и кончилось такое необходимое оливковое масло. А если тунец окажется на высоте — то это добавит тебе авторитета.

— А ты, а ты… — Эванжелина заглянула в «Крестьянку», — ты пер-фек-ционистка! Вот ты кто!

Я обалдела. Подруга стремительно прогрессировала в области пополнения лексикона.

— У тебя болезненно высокая требовательность к себе, ты стремишься любой ценой добиться совершенства во всем! Теперь ты решила стать образцово-показательным сыщиком! Ты даже забыла про свою школьную подругу. А я умираю от скуки в четырех стенах, и мне некому высказать наболевшее.

Я пролила шесть слезинок раскаяния на пушистый хвост Антрекота, который вырвался от Эванжелины и неудовлетворенно метался по кухне, бурно негодуя по поводу его отлучения от тунца.

Эванжелина поведала мне, как ее американская жизнь плавно покатилась под откос. Дело не в том, что она так и не выучила английский. Благодаря ее упорной невосприимчивости к языку всем — мужу, работникам бензоколонки, где Эванжелина заправляла автомобили, служащим банков, где она открывала счета, и продавцам фешенебельных магазинов, где она оставляла тысячи долларов, самим приходилось пыхтеть над англо-русским разговорником. Эванжелина, незакомплексованная и искренняя, поступала так, как обычно ведут себя американцы в поездках по зарубежным странам: она преспокойно тараторила на русском, ничуть не заботясь о том, понимают ее или нет. А набор платиновых кредитных карточек, обеспеченных состоянием богатого мужа, заставлял клерков и продавцов шире улыбаться и становиться на уши, чтобы понять, чего же хочет от них русская красавица. На великосветских раутах Эванжелина собирала вокруг себя мужскую толпу, рассказывая о жизни в России или о «такой интересной штучке, которая есть в ее новом „ягуаре“», и добивалась полного взаимопонимания с англоязычной смокинговой аудиторией. Мужики млели и забывали, что никогда в жизни не учили русского. Но проблема Эванжелины была в другом. Она относилась к тому разряду женщин, которым недостаточно купаться в чужой любви, ей хотелось любить самой. Но американский муж, хороший, положительный, порядочный, так своевременно предоставивший ей экономическое и политическое убежище, не вызывал в ней чувства большего, чем признательность и благодарность. Эванжелина внутренне чахла (на внешности это не отражалось) и рвалась домой. Ко всему прочему, в ночной период суток американский муж не соответствовал лучшим экземплярам отечественных мужчин, с которыми подруга когда-то имела сексуальные контакты.

— Я устала имитировать оргазм, — сдавленно шептала мне Эванжелина, оглядываясь на Антрекота, — устала оберегать самолюбие Дэниэла. Ну почему секс с американцем — это то же самое, что их гамбургеры? Красиво, технически безупречно выполнено и совершенно не вкусно. В общем, знай, если я ему изменю, то это целиком его вина…

Я подавилась тунцом. Антрекот тут же подскочил, намекая, что если созрела необходимость выплюнуть рыбу, то можно смело это сделать прямо в его пушистую морду.

— Эванжелина! — Я зарделась, как пионерка при вручении почетной грамоты за активное участие в политбоях. — Ну что ты болтаешь!

Эванжелина испугалась и моментально сменила тему:

— О, я забыла, тебе ведь звонили из туристической фирмы «Балтика», просили заехать…

Застряв в пробке недалеко от Чистопрудного бульвара, где располагался офис «Балтики», я размышляла о том, что меня, не обремененную излишними моральными принципами, почему-то пока не посетила мысль об измене своему мужчине. Хотя Сергей так и не осчастливил меня званием его жены, однако он не мог пожаловаться, что я отягощаю его светлую голову ветвистыми оленьими рогами. Объяснялась моя устойчивость врожденной преданностью или просто отсутствием поклонников? Или удерживало сознание того, что жалкое удовольствие, доставленное новым партнером, не сможет оправдать неизбежные муки совести?

К аккуратному дворику туристического бюро я подъехала с твердой уверенностью в уникальности Сержа и запланированности нашего союза высшими, небесными силами.

* * *

Просили подождать. Я уселась в удобное кресло в просторном кабинете. В одном углу комнаты молоденькая симпатичная сотрудница около стола, заваленного красочными буклетами, взволнованно объясняла респектабельной клиентке преимущества таймшера, а в другом мое внимание привлекла пишущая машинка «Оливетти» — мечта Танечки с детских лет. Филигранный шрифт, многочисленные операции, словарь, автоматический корректор, память — если бы не супердорогая одноразовая лента, которая превращала каждый отпечатанный лист по цене в золотую пластину, то я не выдержала бы и в конце концов разорила Сержа на это чудо электронной промышленности.

Вскоре Василий Эдуардович освободился. Сегодня он был экстравагантен, словно квадратный пельмень, но его покинуло добродушие. Директор пристально уставился на меня маленькими подозрительными глазками, постукивая ногтем по глянцевой обложке импортного журнала.

— Предлагаю раскрыть карты, — резво приступил он к делу, даже не сказав «здрасьте» и «вы прекрасно выглядите». — У меня есть собственные источники информации, и я узнал, что вчера вы приходили к нам совсем не для установления контактов по части рекламы.

Я безоговорочно капитулировала, с ужасом при этом сознавая, что если бы в годы войны все советские солдаты обладали моим уступчивым характером, то победы над фашистами мы не увидели бы никогда.

— Вам надо было сразу поставить меня в известность, что вас интересует Даша Лозинская. Я могу предоставить вам всю необходимую информацию. К чему разыгрывать из себя клоуна?

Пришлось сдержать в себе настойчивое желание отбрить высокомерного мордоворота. Кривая взаимных симпатий, возникших после вчерашней беседы, плавно пересекла нулевую отметку и теперь уверенно скользила вниз по минусовой шкале.

— Даша пришла к нам почти сразу после окончания школы. Английским она владела в достаточной степени, документы переводила грамотно, с иностранцами работала хорошо, а характером обладала просто выдающимся всегда веселая, всегда открытая. Чудесная девочка. Мы собирались осенью отправить ее в Швецию — в качестве премии за отличную работу. Я скажу вам по секрету, есть у меня одно подозрение. Должно быть, это Дашиного отца, Дмитрия Васильевича, кто-то решил крепко прижать. Шантаж, понимаете ли. А мы Дашей были очень довольны. Шустрая, необидчивая. За свои полдня успевала то, что другие неделю делают. Талантливая девочка.

— Почему вы сказали «полдня»?

— Ну, Даша попросилась на полставки — деньги ей в принципе не были нужны, ее интересовала сама работа, поэтому она бывала здесь только половину дня — с утра до обеда. Но сейчас я сам считаю, что все равно должен был платить ей больше. Ведь успевала она везде. Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

— А я думала, что ее зарплата была приличной, — сказала я, вспомнив о Дашином нежелании брать деньги у родителей.

— Да нет. Мало. Мало мы ей платили. Но ведь сами знаете — бизнес наш капиталоемкий. Государственные чиновники трясут как липку. Налоги душат. Вертимся. Сейчас нашли на место Даши другого переводчика — он артачится: зарплату прибавьте, отпуск увеличьте. А сам с компьютером обращается, словно папуас с банкой «Анкл Бенса».

Я встрепенулась:

— Даша работала на компьютере? Можно я его посмотрю?

Шеф туристического бюро насторожился:

— Это еще зачем?

— Ну, может быть, какая-то личная информация…

— Ну, знаете… — Василий Эдуардович глубоко задумался. — Это лишнее. Ни к чему. Никакой там личной информации быть не может. На работе Даша работала. Нет, не стоит. Но ее кабинет мы вам покажем.

Василий Эдуардович провел меня в комнату где я ожидала аудиенции и где юная поклонница таймшера все никак не могла убедить респектабельную даму снять домик в испанской Эстепоне на рождественские каникулы.

— Вот здесь Даша сидела, это ее стол, это ее компьютер, это ее машинка… — показывал директор.

— А вы не могли бы дать мне вот эту фотографию? — Я вытянула за краешек из-под клавиатуры компьютера снимок улыбающейся Даши. Тяжелые каштановые волосы развевались на ветру, она вся искрилась от счастья.

— Ну возьмите, так и быть, — согласился наконец-то Василий Эдуардович, видно понимая, что отказывать женщине три раза подряд неприлично…

* * *

Когда я выходила из офиса, респектабельная дама стояла у входа и, механически раскручивая на указательном пальце ключ от «опеля-омеги», припаркованного рядом с клумбой белых роз, задумчиво бубнила:

— И зачем мне это нужно? За такие деньги я скуплю половину Южного побережья Франции. Платить за недвижимость, чтобы жить там по расписанию? Ни часом раньше, ни часом позже? А если визу задержат? Нет, не уговорили.

И дама решительно направилась к великолепному «опелю», который благодаря обтекаемым очертаниям, даже замерев на месте, нес в себе иллюзию движения.

А я поковыляла к скромной, трудолюбивой, выносливой «шестерочке», заботливо подремонтированной веселыми ребятами со станции техобслуживания «Фантома».

Внезапно раздался предсмертный визг тормозов, и белая «девятка», юзом проехав пять метров по асфальту, впечаталась шинами в мозаичную плитку дворика в трех микронах от аккуратного бордюра клумбы. Из автомобиля выскочил парень, в траекторию движения которого я неосмотрительно попала, и на своем пути к стеклянным дверям офиса едва не усадил меня в клумбу с розами. Конечно, я вполне уместно смотрелась бы в этом розарии ослепительно красивый цветок среди скромных бутонов, — но мысль о длинных шипах этих чудесных растений заставила меня завопить страшным голосом.

Темноволосый молодой спринтер резко притормозил и помог мне поднять сумку и улетевшую Дашину фотографию.

— Юноша, вы так спешите отправиться в кругосветный круиз, что сбиваете с ног смиренных посетителей этого заведения.

Парень уже не торопился уходить, он держал в руке Дашин снимок и внимательно изучал его. Сейчас он переведет взгляд на мое потрепанное, почти тридцатилетнее личико и у него вырвется вздох разочарования.

Спринтер вернул мне фотографию, потом схватил за руку и начал трясти.

— Андрей. Холост. Имею квартиру с обстановкой. В центре. Мы должны с вами познакомиться, я вас чуть было не убил.

— Неисполненное намерение отправить на тот свет — еще не повод для знакомства, — остановила я его. Но мои войска были слегка расстроены таким сокрушительным натиском.

— Если вы согласитесь со мной поужинать, то я сообщу вам три вещи, которые значительно облегчат ваше существование в течение следующих восьми суток.

Боже мой, как доверчивы женщины. Я заинтересовалась.

— Во-первых, под задним левым колесом у вас основательный гвоздь. Уж и не знаю, каким образом он попал на этот продезинфицированный двор. Во-вторых, вы потеряли набойку на каблуке и через полчаса ходьбы по московскому асфальту вполне можете отправлять эти красивые туфли в мусорный ящик. Ну а в-третьих, выходите за меня замуж.

Болтун. Повернувшись к нему спиной, я стала возиться с дверцей «Жигулей». Ничто так не интригует мужчину, как полное отсутствие внимания к нему. Андрей забеспокоился:

— Разве я не убедил вас поужинать со мной? В итальянском ресторане. Паста, меландзане рипьене, мортаделла и прекрасное вино. Неужели вы сейчас сядете в машину и вот так просто меня оставите?

Подавив горячую привязанность к итальянским фаршированным баклажанам, я поддала газу и, не сказав ни слова самоуверенному нахалу, отчалила в неизвестном ему направлении, оставив наглеца изучать след протектора на асфальте — в половине миллиметра от злополучного гвоздя.

* * *

В школе английского языка при американском центре малого бизнеса меня встретили радушно. Я заехала сюда, хотя и не верила, что знакомство с Дашиными друзьями по парте может как-то помочь в раскрытии тайны ее исчезновения. Да, в этом деле я была беспомощна, как мышонок в ванне горячей воды: за какую ниточку тянуть, за что хвататься?

Школа, располагавшаяся в новом современном здании кубических очертаний, работала до восьми вечера. Приятная женщина в растянутом хлопчатобумажном свитере, с хвостиком на макушке и трубной английской буквой «р» пятнадцать минут пыталась по списку найти группу, в которой занималась Даша. Ей это никак не удавалось. Вскоре она сдалась:

— Понимаете, я могла бы предположить, что вам назвали не ту школу, но наш центр — единственный в своем роде в Москве. Занятия посещают всего лишь двести пятьдесят учеников — для нашего уровня жизни это довольно дорогое удовольствие. В основном приходят дети из привилегированных семей. У нас американские преподаватели, оригинальная методика… Но я уже три раза просмотрела списки — фамилии Лозинская нет не только в этом наборе, но и за предыдущий год. А у вас нет, случайно, с собой фотографии девочки? Я всех учеников знаю в лицо. Может быть, она записана под другим именем? Сейчас некоторые бизнесмены такое практикуют опасаясь слежки за их детьми…

Я порылась в сумке и достала Дашину фотографию. Женщина улыбнулась:

— О! Какие розовые щечки! What a nice face!.[10]

Услышав иностранную фразу, я с удовольствием подхватила английский:

— But you haven't seen her, have you?.[11]

— Такие лица не забываются. К сожалению нет. У вас отличное произношение.

«Дашка-Дашка-неваляшка, симпатичная букашка…» Очень загадочная букашка. В Тверь не приезжала, в косметологию сто лет не ходила в школе, как была в этом уверена ее мама, не училась… Остался еще репетитор английского. Там она наверняка тоже не появлялась. К несчастью, я не знаю точный номер дома, но можно попытаться…

Битый час я пугала местных бабушек, приставая к ним с тоскливым взглядом потерявшегося спаниеля и показывая фотографию Даши. Поиски не увенчались успехом. Оставалось еще несколько домов престижной архитектуры с кодовыми замками в дверях подъездов. Займусь ими завтра.

Часам к одиннадцати я вернулась в лоно семьи.

Коварная подруга, приехавшая в Россию с бесчестной целью разнообразить сексуальное меню, расслабленно полоскалась в пенной, душистой ванне. Антрекот сидел на краю, готовый в любой момент прийти на помощь и не позволить бесславно утонуть американской гостье.

— На меня накричали в магазине, — расстроенно промяукала Эванжелина. У меня инфаркт.

Я будто бы нечаянно столкнула Антрекота в теплую воду. Иногда как бы сами собой совершаются нехорошие поступки.

— Ну вот, — удовлетворенно констатировала Эванжелина, — у Антрекота тоже инфаркт.

Несчастное животное в один миг стало мокрым, как утренний памперс, глаза вылезли из орбит, шерсть облепила скелет… Сердце мое сжалось, я бросилась вылавливать обезумевшего кота, который, однако, поцарапал свою спасительницу и проехался насчет «низких подленьких натур некоторых хозяек»…

Эванжелине захотелось прогуляться в магазин, хотя в этом не было насущной необходимости — холодильник разбух от обилия пакетов с колбасой, вырезкой, крабами. А в магазине Эванжелине взбрело в голову поинтересоваться, почему собственно говоря, в нем нет продуктов российских производителей — сплошь испанская ветчина и голландская брынза.

Невинный вопрос спровоцировал неоправданно бурную реакцию со стороны персонала в замусоленных форменных халатах. Эванжелине даже не дали произвести сравнение с американскими магазинами, где прилавки ломятся от продукции американских фермеров. Подруге в два счета продемонстрировали, что, независимо от географии ассортимента, одна вещь в гастрономе навсегда останется самой отечественной и лучшей в мире — добротный русский мат.

После солидного вливания Эванжелину с удивленными глазами и трогательной авоськой (так не сочетавшейся с ее юбочкой-ламбадой и тугим ярко-синим комбидрессом) депортировали из магазина. Ей так и не объяснили, чем она заслужила такое обращение. Объяснять пришлось мне — почему Эванжелина с голыми ногами вызывает дикое озлобление у магазинных теток, бюсты которых во время трапезы норовят улечься в тарелку с макаронами.

* * *

Рано утром в четверг, не успела я смыть с физиономии остатки беспокойного сна, позвонила взволнованная Нина Ивановна.

— Таня, Таня, — закричала она в трубку, — приезжайте скорее. Я кое-что обнаружила. Сейчас подъедет машина — выглядывайте из окна.

Обстоятельством, взволновавшим Нину Ивановну и заставившим меня нестись сломя голову через всю Москву на темно-синем «БМВ», оказалось исчезновение «Коровина» — маленького, почти игрушечного пистолетика, который принадлежал дедушке и который Нина Ивановна хранила в бельевом шкафу среди шелковых простыней и наволочек.

— Это Даша его взяла, понимаете, — говорила она, заглядывая мне в глаза в поисках поддержки. — Значит, в случае чего Даша могла защитить себя. Как вы считаете?

Мне очень хотелось обнадежить бедную женщину — а ведь завтра будет ровно неделя, как она в последний раз видела дочь, — но шестимиллиметровые пульки «Коровина» вряд ли могли остановить бандита, возможно покушавшегося на Дашу. А надо ли рассказать ей о несоответствиях, выясненных мною в последние два дня? Похоже, Нина Ивановна очень мало была посвящена в дела своей загадочной дочери, хотя последняя искусно поддерживала в матери иллюзию причастности ко всем девичьим тайнам.

Я раскрыла гомик Лоуренса. «Любовник леди Чаттерлей» — его последний роман, запрещенный цензурой в 1928 году и в свое время изумлявший откровенностью, — был зачитан Дашей до дыр. Из книги выскользнул листок и само-летом спланировал на ковер. Я подняла его и украдкой спрятала в сумку. Что там, несколько оригинальных лоуренсовских выражений?

Листочек я прочитала прямо в машине. Это оказалось письмо, подписанное Валерием.

«Твои капризы и прихоти поражают изобретательностью. Я устал доказывать тебе свою любовь. Ты обещала дать мне время, но не прошло и недели, как связалась с этим развратным танцором. Дашка, любимая, не будь дурой, опомнись. Хочу сообщить тебе, что терпеть я это не намерен. Валера».

* * *

Как ни странно, стиль письма не соответствовал образу утонченного Ромео, который сложился у меня о художнике после его ночного визита.

Я не стала откладывать и позвонила в Тверь. Телефон ответил длинными равнодушными гудками. Тогда я набрала номер Елены и через бабушку передала просьбу вечером заехать ко мне.

Однако в пятом часу вечера фортуна повернулась лицом к Танечке М. Снова отправившись на поиски Дашиного репетитора, я напала на след уже во второй кирпичной многоэтажке с кодовым замком на входе. Упитанная консьержка, примерно десять минут попытав меня «куда я рвусь и с какой целью», запустила в подъезд и опознала Дашу на фотографии с первого взгляда.

В подъезде у консьержки был застекленный уголок, ее услуги оплачивались жильцами, лифт мигал желтым огоньком, на стене висел эстамп. Хранительница покоя обитателей буржуйского дома трудилась, как белочка, обрабатывающая орешек, над датским печеньем «Оксфорд», запивая его малиновым чаем «Пиквик». Набор пиквикских пустых коробочек украшал стол и свидетельствовал об узконаправленных вкусах представительницы почти вымершей профессии.

— Да ведь это Дашенька! — воскликнула консьержка, дожевывая печенье и протягивая толстую руку за новым. — У нее тут квартира! Вот прямо на первом этаже.

Женщина подождала, пока я сползу от удивления на чисто вымытый кафельный пол, и озабоченно продолжила:

— Но что-то давненько она не прибегала! А что вы от нее хотите, собственно говоря?

— Вы знаете, Даша пропала… — честно призналась я.

— Ах ты Боже мой, — консьержка оставила печенье и заломила руки, — так просто и пропала? А когда же я ее видела в последний раз? Дайте вспомнить…

Мучительная, напряженная работа мозга, развращенного убогими схемами бесконечных мексиканских телесериалов, исказила ее доброе лицо и избороздила глубокими морщинами лоб.

— Так, она прибегала в прошлую пятницу. Точно. Как раз я допиваю ее пачку — это она мне подарила. Малиновый аромат — о, изумительно. А мне пачки как раз на неделю хватает.

Темпы, однако, изумилась я.

— О-хо-хо, значит, пропала. Бедные родители. Растишь-ребенка, воспитываешь, а потом хлоп — кому-то приглянулись часики золотые на руке. И все — нет девочки. Ужасно, ужасно, — тихо убивалась любительница «Пиквика». — Даша вообще-то здесь не постоянно жила. Забегала после обеда, ночевала в субботу-воскресенье. Родители купили ей эту квартиру, она мне сказала, отец у нее богач, банкир. Но никаких сборищ и пьянок, как это молодые любят. Никогда никого не приглашала. Очаровательная девочка… Значит, пропала… Давайте покажу ее дверь.

Консьержка выбралась из своего закутка и прошла вперед, а я хитроумно заглянула внутрь ее убежища и увидела на стене приколотую булавкой бумажку с кодом замка: 5578. Эркюль Пуаро в юбке.

Дверь была основательная, хотя и не железная.

— Дашенька и ремонт здесь организовала капитальный. Как она руководила строителями — приятно было посмотреть. Они ходили строем и подметали после себя стружку. А знаете, может быть, она и после пятницы приходила. Я обычно хожу смотреть «Санта-Барбару» наверх, в 127-ю квартиру, может быть, она. и забегала в это время. А то дам вам не правильные сведения…

Теперь меня мучил вопрос, как проникнуть в квартиру.

Во дворе собственного дома меня поджидал сюрприз. Невдалеке от подъезда стояла белая «девятка», и вокруг нее неутомимо нарезал круги Андрей. Судя по отпечаткам в песке, он уже успел накрутить километров тридцать и подтолкнул двух наших дворовых физиков-алкашей (то есть двух спившихся кандидатов физико-математических наук) к рассуждениям о существовании в природе perpetuum mobile.[12]

Заметив меня, Андрей нырнул в автомобиль и вынырнул обратно с букетом белых роз. Из возможных вариантов — удивиться, возмутиться, сдаться и проигнорировать — я выбрала последний и, аккуратно обойдя навязчивого преследователя с цветочным кустом, направилась домой. Андрей устремился следом, словно преданный пес, подтверждая стратегическое правило взаимоотношений между мужчиной и женщиной: продолжительность осады прямо пропорциональна степени неприступности. И чего он ко мне привязался? Если не отстанет, то познакомлю с Эванжелиной. И тогда мы в очередной раз убедимся, что женская непоследовательность — ничто по сравнению с непоследовательным поведением мужчин.

— Танюшка, — сладко тянул сзади Андрей, обмахивая меня букетом, давайте будем дружить. Будем общаться, говорить друг другу комплименты. Вы будете восхищаться моим умом, я — вашей стройностью. И в финале мы поженимся. Я влюбился. Великое чувство поразило меня, как молния во время грозы поражает могучий дуб и превращает твердую древесину в черную пыль. Почему вы даже не удивляетесь, как я вас нашел?

— Не надо быть Олдричем Эймсом или Кимом Филби, чтобы по номеру автомобиля выяснить данные владельца.

— Феноменально. Я тоже буду, как и вы, восхищаться вашим гибким умом. Можно я зайду на ужин? Я голоден.

Как же от него отвязаться? Большой букет источал изумительный аромат.

— Как, однако, сексуально вы поднимаетесь по лестнице! Вы самая обольстительная девушка в мире!

Сейчас Эванжелина откроет дверь и спасет меня…

— Так, значит, вы не против, чтобы я остался ужинать? — зудел над ухом наглец, почти положив голову на мое плечо. — Вы будете меня кормить, я буду наблюдать, чтобы процесс кормления был хорошо организован… О!!!

Дверь наконец-то распахнулась, и на пороге предстала Эванжелина в трусах и лифчике. Боже мой! Один раз пришла домой с мужчиной, и угораздило же ее в этот момент переодеваться. Но хорошо, что она не додумалась еще надеть каску и ласты.

Немая сцена длилась недолго. Эванжелина спокойно вытащила из одеревеневших пальцев Андрея букет роз, скромно поблагодарила и невозмутимо удалилась. Я оглядела преследователя. Враг был деморализован, разбит, практически уничтожен.

— Что же вы в дверях стоите, Таня? — снова появилась Эванжелина, уже несколько более прикрытая. — Проводите, пожалуйста.

Андрей вышел из столбнячного состояния.

— Нет, спасибо, — твердо отрезал он. — У меня дела. До свидания.

Круто развернувшись, он запрыгал вниз по ступенькам.

Эванжелина пожала плечами:

— Странный какой-то. Новенький? Душка, надо сказать. Где ты их берешь?

Развлечением к ужину был не сбежавший Андрей, а Лена. Она вяло поглощала деликатесы, как балерина перед ответственным выступлением, но во все глаза рассматривала Эванжелину.

Я пытала ее насчет танцора, упоминаемого в письме Валеры.

— Ну, он…

— Ты вчера про него ничего не сказала… — вспомнила я нашу встречу в сквере.

Лена смутилась:

— Да. Просто я не хотела, чтобы вы с ним знакомились. Его зовут Виктор, он танцует в шоу-балете в ресторане «Ночное рандеву».

— Удивительное совпадение! — воскликнула Эванжелина! — Я только что наткнулась на рекламу этого заведения. Ресторан работает ночью, и там исполняют стриптиз.

— Вот именно, — кивнула Елена. — Этот самовлюбленный буйвол танцует перед богатыми облизывающимися тетками, а они кидают в него доллары.

— Ну и ну, — удивилась я, — что общего могло быть у Даши с ним?

— Абсолютно ничего. Они случайно познакомились, он пригласил нас в ресторан, а потом Даша встретилась с Виктором раза два или три. И чтобы у вас не сложилось превратного впечатления о моей подруге, а Дашка совсем не собиралась завязывать с этим танцором каких-то серьезных отношений, то я предпочла не рассказывать о нем…

— Лена, Лена, надо рассказывать обо всем, — укоризненно покачала я головой с видом убеленного сединами следователя прокуратуры, — вдруг Виктор как-то причастен к исчезновению Даши? Эванжелина подскочила с места и умчалась в спальню. Антрекот слонялся от плиты к окну, погруженный в непонятные нам философские размышления. Лена уныло ковыряла вилкой в тарелке.

— Конкурс провалила. Приезжаю — Даша пропала. Полоса невезения. Вы давно дружите с Эванжелиной?

— Всю жизнь.

— И мы так же. В школе всегда писали диктанты совместными усилиями. Потом я поступила в университет на филфак и через год бросила: родители развелись и уехали, а я осталась с бабушкой, и денег постоянно не хватало. Дашка была единственным человеком, которому я доверяла все свои тайны. Она была классной. Хотя все мальчики, конечно, смотрели только на нее. Но это не важно. Своего мужчину я все-таки встретила.

Эванжелина воинственной пантерой влетела на кухню, едва не задавив погруженного в раздумья Антрекота.

— Так, ресторан открывается в одиннадцать. Я заказала столик по телефону. Отвечают вежливо — словно в Америке. Предварительный заказ пятьдесят долларов. Я хорошо помогаю следствию?

— Умница, — кивнула я, реанимируя затоптанного Антрекота.

— Ничего себе цены, — протянула Елена, — за пятьдесят долларов мне надо, как минимум, четыре головы обработать — взбить, расчесать, забрызгать лаком…

— Не расстраивайся, — ответила Эванжелина, — год назад, когда Танька первый раз принесла в зарплату сто долларов, мы стояли на ушах от возбуждения. А теперь я вышла замуж за долларовый мешок. Все, что необходимо симпатичной девушке, — это вовремя прибрать к рукам предназначенного ей звездами бизнесмена.

— Эванжелина, не забивай ребенку мозги глупостями! — возмутилась я. Но не успела развить мудрую мысль о том, что деньги — не главное в жизни женщины, и она не сможет быть счастлива без любви, даже плавая по утрам в бассейне с шампанским, поедая киви золотой ложечкой и имея 697 комплектов накладных ногтей — эту мысль я развить не успела, так как в дверь постучали.

— Это за мной! — закричала Елена. — Я дала ваш адрес моему другу, чтобы он меня забрал.

В прихожей было подозрительно тихо. На пороге стоял ослепительно зеленоглазый молодой человек очень и очень привлекательной наружности и неотрывно смотрел на Эванжелину, открывшую ему дверь. Эванжелина отвечала взаимностью: между ними протянулись невидимые электропровода с напряжением в три мегавольта.

— Это Максим, — представила парня Елена. Она изумленно переводила взгляд с Эванжелины на своего жениха, взволнованная и растерянная…

— …Единственное, что мне нравится во всей этой истории, — произнесла Эванжелина, когда мы из окна наблюдали за Максимом, усаживающим Елену в машину, — это обилие молодых и красивых мужчин. Я за последние три дня познакомилась с большим числом, нежели в Америке за полгода. А какая у него машина! Это что за марка?

— «Понтиак-файерберд».

Впереди автомобиля плавно поднялись два перламутровых века, открывая блестящие фары. Дорогая игрушка неслышно сдвинулась с места и поплыла по двору.

— Девочка на верном пути. Если он уже заглотил наживку, то малышка вскоре расстанется с расческой, ножницами и средством против перхоти. И пятьдесят долларов не будут казаться ей суммой. Но что за мальчик! Ты видела, какие у него брови! А глаза! Нет, Леночка не промах! И к таким зеленым глазам еще и «понтиак»!

— Эванжелина, почему ты считаешь, что для Лены этот мальчик — только спасательный круг в болоте нищеты? А вдруг это любовь?

— Конечно любовь, разве я спорю? Ведь богатых девушки любят крепче, дольше, разнообразнее, — ответила Эванжелина, явно забывая о своем печальном опыте. — Что ты наденешь в ресторан?

* * *

Ночной ресторан не мог пожаловаться на редкость клиентуры. Посетители разместились за столиками вдоль подиума, освещенного матовым светом. Предупредительный официант в фиолетовом болеро и атласной разноцветной бабочке поставил перед нами для разминки по высокому бокалу и с придыханием, поедая глазами декольте Эванжелины, сообщил, что фирменный бразильский коктейль с орехами кешью подается за счет заведения.

— Желаю приятно провести вечер, — прошептал он, отмечая в блокноте заказ, и его любовь к клиентам была так велика, что не только голой Эванжелине, но и мне досталось от знойного взгляда испорченного разносчика еды.

На сцене колыхался серебристый занавес, подиум находился в приличном расстоянии от столиков — видимо, чтобы оградить исполнителей стриптиза от излияний влюбленной публики. Серебряные диски ламп под потолком бросали туманный, сумрачный отсвет на лица оживленной публики, но вскоре они погасли. Музыка играла тихую мелодию, хрипловатый саксофон артистично выводил замысловатую партию.

Одетая в зеленое платье Эванжелина по степени оголенности смело могла соревноваться с исполнительницей стриптиза. Царственным движением руки она отодвинула бокал с экзотическим коктейлем и презрительно произнесла:

— В этой бурде столько же кешью, сколько клубники в клубничном презервативе. О, началось!

На сцене появилась девушка в балахоне, от которого она немедленно освободилась, явив миру худые бедра и плоскую грудь. Минут через пять с груди был удален бюстгальтер, в чем, по моему мнению, не было необходимости, по причине скудости скрываемого. Повиляв тощим телом еще несколько минут, девица уплыла за кулисы.

— А что мы тут делаем? Неужели они додумались в одном кабаке показывать и мужской, и женский стриптиз? Так же не правильно! — удивилась Эванжелинка.

И действительно, подумала я, как же это возможно? Мы ведь не бисексуалы, а видом женского тела спокойно можем насладиться в ванной.

Ни вторая, ни пятая девушки нас не воодушевили. Публика постепенно перестала обращать на них внимание и отправилась в длинное гастрономическое путешествие. Исключая накладку с кешью, которой я бы и не заметила, кухня здесь была отличной. Я вспомнила о том, что забыла закрыть дверь на кухню. И теперь Антрекот снова проникнет в холодильник, стащит с нижней полки рулон сосисок, а потом будет смотреть на меня невинными глазами: «Мыши, мать, мыши. Говорил: поставь мышеловку!»

От драгоценного «Курвуазье» зарумянились щеки Эванжелины. У меня пылали уши, и под воздействием коньяка я казалась себе сейчас необыкновенно красивой. Внезапно музыка стихла. «А теперь встречайте! Виктор!» — объявил кто-то в микрофон, сделав ударение на последнем слоге имени. Две дамы за соседним столиком шумно задышали и задвигались, давая понять, что сейчас начнется самое интересное — то, ради чего они сюда пришли.

С энергичными ударами новой мелодии на подиуме появился обнаженный по пояс парень в рваных джинсах, черных бутсах и с рокерской повязкой на голове. В меру накачанные бицепсы перекатывались под гладкой загорелой кожей, ключицы и шесть рельефных кубиков пресса завораживали. Дамы застонали. Эванжелина обратила ко мне плотоядное личико с неприличными глазами и произнесла:

— Ты прикинь! Ну это все. Этот вечер именно так и должен был завершиться.

Парень ритмично и напряженно двигал той частью тела, которой полагается двигать в менее людном месте и в сугубо определенных целях, и не сводил при этом пристального взгляда темных глаз с раскрасневшихся и возбужденных зрительниц. Ноздри его раздувались, время от времени он приоткрывал рот и, выдвинув вперед челюсть, призывно вздыхал.

Музыка зазвучала тише, Виктор обхватил себя за плечи, провел ладонями по груди и животу, подцепил «молнию» джинсов и медленно расстегнул замок. Женская половина аудитории, и мы в том числе, обратилась в напряженное внимание. С дамами за соседним столиком началась истерика. Джинсы медленно переместились вниз, и публика с восторгом обнаружила под ними скромные черные шорты и стройные ноги.

— Уф, — выпустила пар Эванжелина, — и что же это я так разволновалась? Ты не в курсе?

Виктор перемещался по подиуму, двигая плечами, бедрами и коленками в такт мелодии, но особенный восторг у дам вызывало резкое и агрессивное подбрасывание вверх области гениталий. Вскоре парень избавился от своих облегающих панталон, под которыми, к разочарованию некоторых (не станем показывать пальцем, а то и Танечка М., к великому стыду, окажется в этой непристойной компании), оказалась еще и полоска маленьких плавок.

— У-у, — искренне расстроилась Эванжелина, — стала бы я столько всякого барахла надевать.

Дамы, пришедшие в ресторан одни, бросали в стриптизера скомканные деньги — и где они этому успели научиться? А женщины в сопровождении мужчин смущенно переглядывались со своими спутниками, изображая из себя невинных малюток, которых в два часа ночи коварно заманили в незнакомую квартиру на стакан лимонаду, а потом злостно изнасиловали.

Морально стойкий исполнитель стриптиза не стал в угоду некоторой, особо развращенной части публики расставаться с плавками, и его мужское достоинство покинуло сцену во вполне благопристойном виде — в объятиях эластичной лайкры. А зрители удовольствовались видом поджарых ягодиц.

На обратном пути мы подавленно молчали. Пойманный частник на «пятерке» с видимым удовольствием поглощал исходивший от нас смешанный запах французских духов, дорогого коньяка и разбуженного желания. Через зеркало заднего вида он пытался в полумраке салона разглядеть полуголую Эванжелину, задумчиво припавшую к моему плечу и щекотавшую ухо шелковыми волосами. Москва сверкала ночными огнями, из колонок лился хрипловатый голос Рэя Чарльза… Мне удалось в последний момент перехватить бумажку в сто долларов, которой преступно щедрая Эванжелина попыталась расплатиться с одурманенным водителем.

— …Тебе не приходилось исполнять стриптиз перед Сергеем? — спросила Эванжелина уже в кровати.

— Боюсь, что вид костлявой спины, извивающейся в сладострастном танце, и стук коленок его только позабавил бы.

— Как ты любишь говорить длинными предложениями… Я успеваю забыть начало… А я хочу попробовать. Кому бы изобразить? Давай я на тебе буду тренироваться, — сонно бормотала Эванжелина.

— Спи, глупая. Так мы станем лесбиянками.

— Боже, какой кошмар!

В четыре часа утра пришлось оказывать скорую помощь Антрекоту. Хотя его умственных способностей хватает на то, чтобы открыть холодильник и стащить сосиски, но он, дуралей, почему-то до сих пор не может понять, что с них надо снимать целлофан.

* * *

— Знаешь ли ты, Эванжелина, что мотивация человеческого поведения имеет три уровня, — самодовольно разглагольствовала я на следующее утро, собираясь отправиться на работу и добровольно сунуть голову в гильотину потаповского гнева. — Первое — это мотивы, которые мы сознаем и можем обсудить с друзьями. Почему, например, Потапов будет сейчас на меня орать? Он возмутится фактом моего злостного неприсутствия в агентстве. Второе это мотивы, которые мы не склонны признавать: Потапов будет орать на меня еще и потому, что даже в пятый раз он женился не на самых красивых ногах, и его это раздражает, а я своим видом ежедневно напоминаю ему об этом. И третье — мотивы, которые мы не осознаем: Потапов нервничает, потому что я для него бесконечно дорога и сексуально притягательна, но он никак не может этого понять. Эванжелина смотрела в потолок, и лицо у нее было кислое и недовольное, словно у моджахеда, обнаружившего исчезновение вагона с тротилом.

— Я хочу, чтобы Лена сделала мне прическу.

— Ты и так прекрасна. Зачем?

— Хочу. Новую.

Женщина создана для желаний, мужчина — для их исполнения. И так как рядом с Эванжелиной не было в данный момент мужчины, мне, как радушной хозяйке, приходилось исполнять все ее глупые прихоти.

— Сходим после обеда.

К удивлению сотрудников рекламного агентства, уже предвкушавших (предатели!), как Володя Потапов прямо на рабочем столе скрутит меня в плетенку с маком, директор фирмы был непривычно лоялен. Он не орал, не бил меня по лицу хрустальной вазой и даже не требовал плана на неделю. Оказалось, что фирма «Фантом» решила по результатам семи месяцев сотрудничества с нами выплатить рекламному агентству поощрительный гонорар. Это был мой клиент.

— А про тебя они сказали, что если еще через три месяца результат нашего сожительства будет так же явно положителен, то они презентуют тебе новую «семерку».

— Танька, быстро возьми трубку. — В дверном проеме возникла стриженая голова нашего семнадцатилетнего текстовика-самородка Миши.

Звонила Эванжелина.

— Душа моя, тебя рвут на части. Сиди на месте, сейчас к главному входу подкатит «БМВ» и отвезет тебя туда, где делают деньги…

— Эванжелинка, у меня созрел план, — затараторила я в ответ. Одевайся и через пару часов подъезжай на Чистопрудный бульвар к туристической фирме «Балтика» и жди меня.

Темно-синий «БМВ», собственность семейства Лозинских, подвез меня к старинному, украшенному многочисленными балкончиками из кружевного железа зданию банка «Альянс». В стеклянном лифте, сопровождаемая предупредительной секретаршей и обдуваемая прохладным воздухом из невидимых кондиционеров, я поднялась на третий этаж и попала во второе (после главного сейфа) святилище банка — кабинет председателя правления.

Дмитрий Васильевич поднялся мне навстречу. Его лицо показалось знакомым: дочь унаследовала красоту отца — те же нос, губы и серые глаза. Только он так и не смог мне улыбнуться, хотя и сделал слабую попытку. Виски уже седели, атлетическая фигура подразумевала ежедневные пятнадцатиминутные упражнения с 48-килограммовой гирей. Как и его дом, внешний облик Дмитрия Васильевича поражал уверенной роскошью.

Справа от рабочего стола банкира, спиной к окну, сохраняя необходимую сосредоточенность, но сияя глазами в мою сторону, сидел Андрей.

Секретарша, помахивая модным светлым локоном и едва не попадая им в чашки, принесла кофе.

— Сегодня ровно неделя, как мы в последний раз видели дочь… произнес Дмитрий Васильевич сдержанно.

Я, эмоциональная и отзывчивая по своей природе, тут же пришла в состояние транса. Исчез единственный ребенок. И такой хороший, любимый, талантливый…

— Я пригласил вас для того, чтобы познакомить. Это Андрей представитель частной сыскной фирмы. Я попросил его помощи. Татьяна приглашена моей женой, в надежде, что женская интуиция сможет оказать поддержку профессионализму детектива. Прошла целая неделя. Никаких следов, никаких звонков от возможных похитителей. Может быть, вам обменяться версиями?

Я посмотрела на Андрея, который вчера так. стремительно убежал от голой Эванжелины, и прочитала в его взгляде бодрый призыв: «Не робей, крошка, этот парень плохого не посоветует!»

По каким-то незаметным движениям Дмитрия Васильевича сразу стало понятно, что краткая аудиенция закончена. Мы в скорбном молчании пошли к выходу, я старалась отгородиться от нахального сыщика барьером презрения.

— Ребята, — притормозил нас Дмитрий Васильевич, — вы понимаете… Если вы найдете дочь, то я ваш должник до конца жизни…

Водитель темно-синего «БМВ» направился ко мне, изъявляя желание отвезти обратно к рекламному агентству, где я оставила свой автомобиль, но Андрей бесцеремонно схватил меня за локоть и запихнул в «девятку».

— Ты разве, мое тщедушное сокровище, не слышала, что сказал наниматель? Теперь мы работаем тандемом.

— А что же это ты так стремительно вчера сбежал? — ехидно спросила я, пытаясь освободить запястье от железного обруча его ладони.

— Я забыл одно правило: идешь к женщине, возьми плеть. А я принес розы…

— А мне больше по душе Фромм, который утверждает, что любить — это искусство и ему нужно учиться. Но не всем дано этим овладеть, особенно, я думаю, таким противным, нудным, болтливым типам, как ты.

Рука никак не освобождалась, что меня почему-то страшно сердило. В конце концов я не выдержала и укусила поклонника Ницше. И тут же раскаялась в своем поступке: ну что за детское поведение!

— Ого! — рассмеялся мучитель, разглядывая отпечатки зубов. — Какая ты горячая, я схожу с ума. Я за тобой следил с тех пор, как ты начала приставать к директору «Балтики». Но если честно, то, отсекая профессиональные интересы, я просто от тебя в восторге. Давай я сегодня переночую у тебя? Так нам будет легче выдвигать гипотезы, опровергать их, исследовать мотивы. И к утру преступник будет теоретически пойман.

— У меня нет никаких версий. Честно.

— Верю. Но это не повод отказывать мне в ночи любви. Значит, договорились: сегодня вечером ты отправляешь свою голую подружку куда-нибудь в другое место, а я раскрываю тебе некоторые профессиональные тайны.

Он снова рванул к себе мою бедную, полуоторванную руку и поцеловал. Я сникла. Я, конечно, могу на некоторое время противопоставить броню равнодушия наглости возбужденного юнца, но как долго он будет испытывать мое терпение? Пусть приходит, в крайнем случае мы обмотаем его шнуром от кофемолки.

Единственное, что удивляло меня в агрессоре, — это отсутствие у него желания познакомиться с Эванжелиной.

* * *

Эванжелина прохаживалась вокруг розовой клумбы и этим маневром добилась того, что сильная половина сотрудников «Балтики» едва не протаранила оконные стекла. И ей даже не пришлось надевать короткую юбку на красавице был легкий брючный костюм из ярко-синего льна с накладными карманами и золотыми пуговицами: Блестящая челка прыгала в такт ее решительным движениям. Я мысленно поблагодарила Эванжелину за внимательное отношение к моей просьбе. Лапочка!

Пятнадцать битых минут я старалась привлечь внимание подруги, укрывшись в соседних кустах. В мои планы не входило быть раньше времени опознанной сотрудниками «Балтики». Но Эванжелина о чем-то сосредоточенно размышляла, и я уже успела изобразить в своих кустах Ленина на броневике, припадочную старушку, робота под коротким замыканием, прежде чем она снизошла обратить на меня внимание. План — шедевр военного искусства — я изложила прямо в засаде. Он был элементарно гениален, как все, что рождалось в недрах моей светлой головы.

Эванжелина сейчас направится в кабинет, где работала Даша, и спросит юную сотрудницу, как можно купить домик в Альпах с целью использовать его две недели июля ежегодно (пресловутый таймшер). Я тем временем зайду к директору и попрошу его разрешения побеседовать с девушкой, которая раньше сидела с Дашей. Он, подозрительный хорек, захочет, чтобы мы беседовали в его присутствии, и временно изымет молодую красотку из обращения. Эванжелина решительной рукой отодвинет ящик Дашиного стола и заберет оттуда все, что обнаружит. Потом, сообразительные и неуловимые, мы скроемся.

Эванжелина ни на миг не усомнилась в законности моего предложения: она слепо доверяла мне, как двухнедельный котенок доверяет кошке, разбухшей от молока и нежности. Шеренгой по одному мы отправились грабить «Балтику».

План сработал четко. Директор, проныв пять минут, что видит меня в своем учреждении гораздо чаще, чем ему этого хотелось бы (я снесла столь бестактное заявление с терпеливой кротостью монашки, съевшей «Сникерс» и подвергнутой наложению епитимьи), и вызвал в кабинет Ирину. Девушка отвечала на вопросы односложно, но при упоминании о Даше оживилась и заулыбалась. Даша была ей приятна.

Когда иссякли все ресурсы для поддержания бесцельного диалога с Ириной, а Василий Эдуардович стал поглядывать на меня с откровенной ненавистью, я сдалась и покинула кабинет.

Эванжелина догнала меня за углом:

— Ух, чуть сердце не выпрыгнуло! Вот, смотри, это все, что я нашла.

Неиспользованные бланки каких-то предприятий, несколько таблиц со словами, различно используемыми в американском и британском вариантах английского языка, тетрадь с упражнениями и кассета со старой лентой от электронной машинки «Оливетти». Улов был более чем скромным.

Честно заслужившую вознаграждение Эванжелину я повезла в салон-парикмахерскую, где работала Елена.

Парикмахерская занимала первый этаж жилого дома на Ленинградском проспекте, и через огромные стекла можно было наблюдать за работой мастеров. Сразу было ясно, что это не то заведение, где ветхие простыни носят невыводимые пятна хны, а клиенту приходится самому мыть голову в темном закутке туалета и платить за шампунь отдельно.

Сантехника сверкала никелем, причесываемые дамы не отрывались от чтения красочных женских журналов, остриженные волосы моментально исчезали с арабского линолеума, воздух дышал ароматами дорогих духов. Стеклянные витрины были заставлены продукцией фирмы «Велла» — шампунями, краской, осветлителями, ополаскивателями, лаком, кремами, дезодорантами и прочей мишурой, которая заставляет простую женщину судорожно подсчитывать, не останется ли от скромной зарплаты резервной суммы, чтобы приобрести ничтожную часть этого великолепия и почувствовать себя в касте избранных.

Елена, в форменном халате, приветливо улыбнулась нам и жестом попросила подождать. Она ловко щелкала ножницами в доле миллиметра от мозжечка молодой посетительницы, которая наслаждалась своим отражением в большом зеркале. Смотреть на работу Лены доставляло удовольствие — уже чувствовался шик профессионализма.

— Платите, пожалуйста, в кассу, — сказала Лена, сбрызнув аккуратную головку клиентки суперсильным лаком. — Укладку, если хотите, можете делать у меня — я буду оставлять для вас определенное время.

Подойдя к нам и осведомившись о причине нашего визита, она привычным жестом обхватила руками Эванжелинину голову и стала ерошить волосы слева направо и справа налево, убирая челку, делая баки, хвостики и барханы. И во всех ипостасях моя подруга блистала красотой.

— Даже не знаю, — призналась наконец Елена. — Волосы прекрасны отличная структура, красивый цвет. Естественные блондинки, да еще с таким уникальным оттенком, сейчас практически не встречаются. Если хотите, я немного подстригу концы, накручу и уложу.

Эванжелина энергично закивала.

— А вы, Татьяна, — обратилась ко мне Лена, — не желаете? Вами я бы занялась основательно.

Я скисла. Куда ни придешь — сплошные оскорбления. То ребра у меня выпирают, то волосы плохие. Что за жизнь? Сегодня же ночью побрею Эванжелину и сделаю себе шиньон.

— У вас хорошие волосы, — услышала я, к своему удивлению, в следующий момент. — Послушные и ухоженные. Но давайте изменим цвет.

Первый раз в жизни моя скудная шевелюра удостоилась комплимента от парикмахера. Подозреваю, здесь было больше профессиональной выучки, чем искренности. Но как приятно!

С ловкостью иллюзиониста Елена достала откуда-то каталог красок «Велла», полистала страницы и указала на завитушку локона под трехзначным номером:

— Вот это будет в самый раз.

— А Даша тоже красила волосы? — неожиданно спросила я.

— Ну, немного, — ответила Лена. — На самом деле они у нее были не такими яркими. Вот ее оттенок.

Я достала из сумки Дашину фотографию и приложила к локону. Цвета совпадали.

— Я красила ее дома. Лидия Федоровна, вы не могли бы на минутку подойти к нам?

Молодая женщина, обесцвеченная до белизны первого снега, приблизилась и посмотрела на фотографию Даши, протянутую Леной.

— Лидия Федоровна, это та девочка, которая пропала.

Женщина покачала головой:

— Да, я обратила на нее внимание на вокзале, когда она тебя провожала. Прекрасные волосы. Никакого перманента не нужно. Главное, убеди ее, чтобы она не стриглась. Ах да, она же пропала. Какое несчастье…

* * *

Эванжелина получила свою порцию шампуня, бигуди и лака и быстренько нас покинула, оставив мне доллары, чтобы расплатиться. На меня Елена потратила гораздо больше времени, но результат превзошел самые дерзкие ожидания. Мой скромный скальп наконец-то попал в руки талантливого мастера.

— Лена, будущее за тобой, — восхищенно прошептала я, благоговейно изучая в зеркале преображенную Танечку М. Она была ослепительно хороша.

— В качестве парикмахера у меня нет будущего, — улыбнулась Лена, составляя флаконы на столе в аккуратную линию, — вы просто раньше ходили в плохие парикмахерские. Спросите Эванжелину. В Америке то, что мы делаем, считается обыкновенным средним уровнем. У нас в салоне по крайней мере пять человек на порядок опережают меня. Но и они не смогут выбраться отсюда. Но где же Максим? Он должен был подъехать уже двадцать минут назад!

Я предложила Лене прокатиться вместе. Она согласилась, но на подходе к автомобилю внезапно притормозила и смущенно взяла меня за руку:

— А можно я поведу? У меня с собой права…

Положив локоть на открытое окно, придерживая руль левой рукой и не снимая правой с рычага передач, Лена небрежно маневрировала между иномарок, плавно тормозила перед красным светофором — точно у линии «Стоп», смело ныряла в узкие зазоры между автобусами и обгоняла, обгоняла, обгоняла, успевая при этом посигналить пешеходу, помахать рукой знакомому и одновременно рассказывать мне, что права они с Дашей получили через два месяца после дня восемнадцатилетия, но Даша так и не научилась водить автомобиль, хотя у нее была возможность практиковаться на папочкином «мерседесе» или «вольво», а Лена спокойно гоняла на родительском «Москвиче» на картофельный участок еще в шестнадцать лет.

Я теряла дар речи после очередного крутого и эффектного виража. То же самое происходило и с многочисленными яблочно-банановыми продавцами, которые размахивали на тротуарах руками и звали нас остановиться.

— Боже мой, Лена, да ты и здесь профессиональна, — прониклась я уважением к отважному ребенку. Несмотря на свой довольно солидный водительский опыт, я все еще ползала по Москве со скоростью ревматической улитки, покрываясь красными пятнами при каждом обгоне.

— Я и устройство все знаю. И починить могу, — добила меня разносторонняя виртуозка.

Я ощутила, что жизнь прошла впустую.

— А ты знала, что у Даши есть своя квартира?

— Своя квартира?

— Да. Родители думали, что она ходит по этому адресу к репетитору, но никакого репетитора там не оказалось.

— Странно. Я думала, у Дашки нет от меня секретов.

— Ее мама до сих пор так думает. Но я постоянно наталкиваюсь на факты, которые она не в состоянии объяснить. Например, откуда у Даши норковая шуба?

— Да, эта шуба выводила меня из себя. Когда она надевала ее, я комплексовала.

— И зачем это дикое количество одноразовых шприцев? И что она делала по субботам и воскресеньям, когда уведомляла родителей, что едет к Валере в Тверь? И зачем эта ложь про косметологию и школу английского языка? И почему она говорила, что работает с восьми до пяти, когда проводила в своей конторе всего полдня?

— Вы прямо как настоящий следователь — уже везде побывали! — резко ответила Лена. — Но ведь человек имеет право на тайну, особенно женщина.

— Не слишком ли много лжи для жизни девятнадцатилетней девушки?

Лена резко затормозила, и «шестерка» послушно зарылась в асфальт.

— Вы не знаете Дашу! И вы не имеете права ее судить. Она… она… вы даже представить себе не можете, какая она была и как ее все любили…

Слезы навернулись на глазах у Лены, она прикусила вишневую губку и подняла голову машинальным движением женщины, привыкшей беречь накрашенные ресницы.

— Ну не плачь, Ленусик, — попыталась я подлизаться.

— Я не плачу. Почему Максим меня не встретил? Он всегда забирал меня с работы!

Глаза пропали безвозвратно. Аккуратные реснички склеились, и тушь освобожденным потоком устремилась вниз по щекам.

— Я чувствую, после того как он встретил вашу подругу, он ускользает от меня!

В салоне моего автомобиля готова была разыграться классическая греческая трагедия. Елена рыдала, забыв и про тушь, и про губную помаду. Всего за несколько секунд она превратилась из чистенькой образцово-показательной девочки в слоненка, уронившего на себя строительные леса с ведрами краски.

— А ведь у меня есть то, без чего он никогда не женится на девушке!

Я насторожилась. Незнакомая сексуальная уловка? Необходимо немедленно выведать, теоретически изучить, а потом вызвать из Дании Сержа и апробировать на нем!

— У него была невеста… А потом оказалось, что она его обманула… Ну, она уже… ну… потеряла невинность. А он очень щепетилен в этом вопросе.

Феноменально! Молодежь непредсказуема! Вслед за тверским художником Валерием — еще один оазис средневековья в центре Москвы в конце нашего раскрепощенного века. Двадцатичетырехлетний отец Сергий, который требует от невесты наличия в организме атавистического элемента, как доказательства ее чистоты. Мне внезапно очень захотелось поближе познакомиться с уникальным молодым человеком и узнать, что же плохого сделали ему женщины, если он так требователен к ним.

— Лена, но в таком случае Эванжелина не представляет для твоего целомудренного друга абсолютно никакого научно-исследовательского интереса. Могу тебе поручиться, что она не только не девственница, но женщина на двести пятьдесят процентов!

— Вот именно! Она его соблазнит. Она такая красивая!

Как, однако, трудно угодить этим непонятным детям.

* * *

Я лежала на диване и проглядывала ленту «Оливетти», пытаясь найти что-нибудь интересное. Четкие, пробитые насквозь буковки легко читались, но затекла шея. Антрекот, отравившийся сосисочным целлофаном, мирно сопел у груди. Эванжелина заявилась в десять вечера, и глаза ее подозрительно бегали.

— Где была? — строго спросила я у потенциальной роковой соблазнительницы, которая без сожалений рассталась с невинностью еще в год восстания рабов под предводительством Спартака. Может быть, в этом и заключается секрет ее притягательности? — Где ты была?

Эванжелина не умеет врать, она отводила взгляд, щеки уже пылали, губы начинали виновато улыбаться.

— Я помогала следствию! — выпалила она.

— ?!

— Ну и еще это… Создавала прецедент.

— ?!!

— О Господи! Ты совсем разучилась быстро соображать. У Максима я была в гостях.

И когда это они успели подружиться?

Признавшись, Эванжелина облегченно вздохнула и расслабилась. Я молча смотрела на нее, соображая, с какого бока начать избиение. Стоило поразиться проницательности несчастной Елены, рыдавшей в моем автомобиле.

— Нет, ты даже не представляешь. Сначала квартира. Ну, хоромами меня не удивишь, но представь — в зале камин в стиле викингов. Бар в полстены: арманьяки, ликеры, вина. Но это все мелочи. Сам мальчик — исключителен. Я совсем потеряла голову.

Придушить сразу или помучить? Я схватила безмозглую курицу за плечи и стала трясти. Эванжелина не унималась:

— А глаза! Зеленые! Нет, я собираю вещи и ухожу к нему. Я нашла свое счастье! Я вслепую продвигалась к этому всю жизнь! Задушить на корню любовь — нет греха страшнее для человека! Вспомни «Гранатовый браслет».

Нежная кожа Эванжелины моментально покрылась синяками. Я остановилась. Так, если она обратилась к аналогам из литературной классики, значит, дело плохо. Неужели она снова влюбилась?

— Ты даже не можешь себе представить, какой он ласковый и нежный. И абсолютно неиспорченный!

— Под твоим мудрым руководством он уже через неделю избавится от этого милого недостатка.

— Какую там неделю, — махнула Эванжелина рукой. — Видела бы ты, что мы с ним изобразили. «Предчувствие гражданской войны» Сальвадора Дали. Но возможно, я его первая женщина…

Это звучало настолько не правдоподобно (престарелый девственник на «понтиаке», способный в первом же раунде удовлетворить Эванжелину), что я возмущенно промолчала, а совратительница закатила глаза к потолку, заломила руки и начала декламировать:

* * *

Мальчик сказал мне: «Как это больно!» И мальчика очень жаль… Еще так недавно он был довольным И только слыхал про печаль. А теперь он знает все нехуже Мудрых и старых вас. Потускнели и, кажется, стали уже Зрачки ослепительных глаз…

* * *

Все. Куприн и Ахматова, взятые свидетелями зародившегося чувства Эванжелины (которая за десять лет школы не сумела выучить до конца ни одного стихотворения!), окончательно убедили меня, что подруга безнадежно влюблена. Опять!

Из гостиной на шум выполз отравленный Антрекот, весь в бантиках из ленты «Оливетти».

«Елки-палки, — возмутился он, — единственный кошак помирает, а они орут безостановочно».

Антрекота проблема утраченной девственности и совращения малолетних не волновала. Потому что благодаря его напряженным и решительным действиям в нашем избирательном округе практически не осталось ни одной кошки, хотя бы пару раз не побывавшей в декретном отпуске. А на улицах бегали, дрались, висели на деревьях многочисленные котята, на кого-то неуловимо похожие…

За ужином у меня совершенно пропал аппетит. Я укачивала полудохлого Антрекота, но Эванжелина, после продолжительной сексуальной вахты, наворачивала за троих. Пришлось рассказать ей об истерике, которая приключилась с талантливой парикмахершей.

— Да… Представляешь, он собирался жениться на этой бесцветной невинной мармеладке. Но теперь ему придется изменить свое решение.

— Значит, от нее он требует чугунной благопристойности, а сам развлекается с легкомысленными красотками вроде тебя! Негодяй.

— Да нет же. Он и вправду хотел жениться. Но ему встретилась я. Боже, как он талантлив! Представляешь, непрерывный…

— Закрой рот, развратница, твои физиологические впечатления никого не интересуют.

В прихожей затрезвонили.

На пороге стоял Андрей. Я конечно же про него совсем забыла. В одной руке он держал кожаный «дипломат», а в другой — снова букет белых роз, бутылку шампанского, шоколадное ассорти и торт в круглой коробке с надписью «Ресторан „Арлекино“» на боку.

И это был первый мужчина, который выразил неудовольствие при виде Эванжелины. Она даже не смогла идентифицировать это мимическое движение, так как никогда в жизни с ним не сталкивалась.

* * *

Каким-то образом так получилось, что Андрей провел у нас и субботу и воскресенье. Он нас развлекал песнями и танцами, прочистил канализацию, сменил прокладку у крана в ванной комнате, прибил гвоздиками кусок оторвавшегося линолеума и отнес в подвал пустые банки. То есть проявил себя максимально полезной личностью и выполнил всю ту работу, которая неизбежно накапливается в доме при отсутствии мужчины. Антрекот ликовал: при всей его любви к нам женское общество всегда казалось ему несколько глуповатым и пресным.

Кроме всего прочего, мы обменялись информацией. Андрей так же, как и я, исследовал Дашину комнату и на полке с книгами обнаружил папку, укомплектованную материалами о туристической фирме «Балтика». Даша — дитя смутного времени — активно копала под директора Василия Эдуардовича. Неутомимая, она вела поиск слабых сторон предпринимателя, и в условиях нашей экономики, когда большая часть прибыли неизбежно оседает в бездонном кармане государства, сделать это было нетрудно. Шеф «Балтики» энергично рвал из ненасытной утробы налоговой инспекции свой же, (не)честно заработанный ломоть авокадо. Даша снимала копии с документов, писем, и выяснялось, что, кроме фирмы «Балтика», Василий Эдуардович является владельцем и другого заведения с названием «Балтикар». Непрестанно гоняя по счетам этих предприятий приличные суммы денег, отправляя фактически самому себе письма с просьбой выделить кредит под низкие проценты и получая от себя же депеши с предложениями выгодного сотрудничества, искусный махинатор ловко обходил рифы непомерных налогов. И кто же его за это осудит?

Но Даша собирала сведения. Давала о себе знать творческая натура, а энергичный характер не позволил ей пройти мимо факта, который можно было выгодно использовать. Но неужели это сероглазое создание решило заняться шантажом?

А я со своей стороны рассказала Андрею о загадочной квартире, которую часто навещала Дарья. Доблестный сыщик предложил немедленно отправиться туда и взломать дверь, но удалось убедить его, что разумнее будет посетить таинственное убежище банкирской дочери во вторник вечером, когда консьержка отправится в 127-ю квартиру смотреть телесериал «Санта-Барбара».

В воскресенье поздно вечером телефонный звонок оторвал нас от увлеченного распития бутылки драгоценного коньяка. К моему огромному удивлению, звонил из Албании Сергей. Какие албанские события могли заинтересовать телевидение Дании, которое на данном этапе истории выплачивало зарплату моему далекому, изменившемуся и, возможно, изменяющему любовнику? Но Сергей был очень кстати: это продемонстрировало Андрею, что я пока еще не свободна и обо мне трудно забыть даже в Албании.

Сергей назвал меня рыбкой, крошкой, лапкой и поклялся, что думает только о своей костлявой маргаритке, оставленной в далекой Москве. Еще он сообщил, что привезет Антрекоту стокилограммовую упаковку «Педигрипала» (?!). Наверное, это была шутка, так как собачий «Педигрипал» совершенно свободно продавался в Москве, и Антрекот, отдавая дань чувству непримиримого антагонизма, ни за что не соглашался есть пищу врага.

* * *

Понедельник стал днем сплошных неудач. Сначала я отправилась в Тверь, предварительно запугав Эванжелину жестоким аутодафе, если она посмеет отправиться в гости к своему зеленоглазому экс-девственнику. Меня настораживал грозный тон письма к Даше, а целеустремленный художник, видимо, создавал в это время один из своих шедевров, которые в будущем доведут до экстаза участников аукционов «Сотби» и «Кристи», так как упорно не подходил к телефону.

Не оказалось его и дома. Мама художника, добрая, внимательная и усталая женщина, пожаловалась, что творческая профессия сына почему-то подразумевает и творческое отношение к посещению отчего дома — Валерий бывал в нем крайне нерегулярно. Зато, выяснив, кто я такая, женщина дала мне ключи от мастерской Валеры, чтобы я могла восхититься дивным даром молодого Брюллова.

Мастерская представляла собой переделанный чердак этого же здания. Первоначально просторный, но темный, сейчас он был загроможден холстами, заготовками рам, рулонами ватмана, табуретками и подставками, на которых разноцветным калейдоскопом толпились банки с красками и кистями, а на полу валялись рваная бумага и тряпки, пропитанные когда-то ацетоном.

Я посмотрела несколько картин, отодвигая их от стены и устанавливая на подставку. Чувствовалось настроение. Я не художественный критик, но холсты Валерия удивляли игрой бликов и ярким ощущением пространства. Казалось, что еще немного, и можно будет войти в картину между предметами на переднем и заднем плане и вдохнуть ее воздух.

Аккуратно составляя творения Валеры обратно, я наткнулась на небольшую квадратную картину, завернутую в простыню и перевязанную шпагатом. Это оказался портрет Даши. Она была изображена на фоне заснеженной елки в своей роскошной песцовой шубе. Ветер трогал волнистые каштановые волосы и пушистый мех, Даша улыбалась, но на открытой шее горела кроваво-красная полоса, как будто кто-то перетянул эту белую нежную кожу гитарной струной. Я содрогнулась от отвращения и пригляделась. Полоса была нарисована поверх картины чем-то по консистенции напоминающим лак для ногтей…

Вторым неприятным событием понедельника, оставившим тяжелый осадок в моей ранимой и чуткой душе, был разговор с директором туристического бюро. Вырвав меня резким телефонным звонком из-под прохладного душа, где я смывала духоту, грязь и неприличные взгляды тверской электрички, он попросил заехать, а потом в течение получаса, уставившись в мою переносицу маленькими злыми глазками, намекал на жестокую расправу. Его квадратный кулак, поросший рыжими волосами, непроизвольно сжимался на столе так, что под рубашкой вспучивался устрашающий бицепс. Очевидно, Василию Эдуардовичу уже сообщили, что вчера кто-то порылся в Дашином столе, и не надо было обладать эйнштейновским коэффициентом умственного развития, чтобы заподозрить мою причастность. Наблюдая, как он прыскает слюной на документы и сдерживает усилием воли желание придушить меня одной рукой, я ощущала страх. Раздражать и выводить из себя можно любимого мужчину в строго определенные вечерние часы — тем плодотворнее будут последующие, но попасться под горячую руку такому стокилограммовому чудовищу — безрадостная участь…

И третий визит, предпринятый в понедельник, едва пагубно не отразился на состоянии моей физиономии.

Я отправилась в ресторан «Ночное рандеву», где, по достоверным сведениям, в дневное время репетировали стриптизеры, в надежде выведать у Виктора что-нибудь про Дашу. Внутрь меня не пустили, и битый час я слонялась под палящим солнцем, привлекая внимание продавцов воздушной кукурузы своей явной неохваченностью их услугами. Я бесплатно посоветовала им помыть кукурузный аппарат, навертеть из бумаги ярких пакетиков и выставить плакат, разъясняющий благотворное влияние кукурузы на детский желудок.

Около шести часов вечера с заднего двора ресторана потянулся народ скромные, ненакрашенные стриптизерки и просто танцовщицы. Появился и Виктор. Он был одет в белые брюки и рубашку, выглядел шикарно, как Грегори Пек в «Римских каникулах», и нес вокруг себя магнитное поле агрессивного сексапила. На мой хриплый оклик (осипла я что-то внезапно) он обернулся и поднял брови в высокомерном удивлении.

— Я бы хотела поговорить с вами о Дарье Лозинской, — просипела я.

— Вы кто? — презрительно спросил он, оглядывая меня с ног до головы с явным неудовольствием, плавно перетекающим в кислое отвращение.

— Вы же знаете, что Даша исчезла… Может, вы могли бы помочь.

Виктор был красив. Густые ресницы расчерчивали черными симметричными полосками веки, губы алели, и весь он притягивал внимание об-лагорожелной непристойностью своего откровенно роскошного тела.

— Слушай, иди-ка ты отсюда, — вдруг резко отвлек он меня от разглядывания тонкой талии и стройных ног. Развернувшись круто и стремительно, стриптизер зашагал прочь, очевидно намереваясь прыгнуть в припаркованный неподалеку «опель-рекорд» и оставить меня в грустном одиночестве.

— Нет, постой, — разозлилась я, хватая Виктора за локоть, — ты с Дашкой встречался…

Он с яростью вырвал руку, толкнул меня в то место, где обычно болтается кулончик (хорошо еще, что грудь на моем теле обнаруживается только после пятикратного увеличения картинки микроскопом, а то я заорала бы от боли), чуть не уронил Танюшку на асфальт, рванул к автомобилю, вскочил в него и резво скрылся из виду.

Кукурузные продавцы были на моей стороне. Они громко выражали свое сочувствие и предлагали использовать металлический бок своего автомата в качестве охладителя. Расстроенная, почти избитая, я отправилась домой.

В вечернем выпуске новостей мы снова услышали информацию об исчезновении «дочери крупного банкира» с привычным комментарием «жить стало страшно» и «когда же, наконец, правоохранительные органы займутся…» и так далее.

* * *

Эванжелина по-турецки сидела на кровати, вгрызалась жемчужными зубками в сочный «дюшес д'Ангулем» и с умным видом, который всегда приводил меня в замешательство, читала книжечку «Убийство Распутина». Из всего обилия литературы в нашей с Сергеем квартире она почему-то выбрала именно эти дневниковые записи Пуришкевича, наверное прельстившись маленьким объемом книжечки или желая заполнить пробелы в своем знании российской истории. Антрекот, похоже, занимался йогой: он лежал на спине, хвост был вытянут вдоль орнамента покрывала ровной линейкой, а лапы, словно антенны, тянулись к потолку.

В общем, в это утро они меня удивляли.

В начале одиннадцатого, когда я в зеркале изучала синее пятно в самом центре грудной клетки, в квартиру ворвался растрепанный Андрей с блуждающим взглядом. Он бестактно выдернул меня из ванной (привык уже к голым девицам) и приказал живо собираться. Я попыталась заявить, что прочищенная канализация и выпитый коньяк еще не позволяют ему вести себя подобным…

— Похитители объявились! — заорал Андрей. — Одевайся! Едем!

Рано утром в резиденцию Лозинских позвонил какой-то тип, велел приготовить пятьдесят тысяч долларов за Дашу и не двигаться с места до дальнейшего сеанса связи. Но Дмитрий Васильевич умудрился записать разговор на пленку — его автоответчик в определенном режиме фиксировал на кассете телефонный диалог, и запись уже была передана эксперту-слухачу.

Зареванная, но излучающая надежду Нина Ивановна сидела на диване около мужа, крепко сжимая его руку. Несколько товарищей в штатском собрались вокруг стола и синхронно (военные!) барабанили пальцами по полировке в напряженном ожидании. Увидев меня, Даши-на мама бросила Дмитрия Васильевича на произвол судьбы и с возобновленными рыданиями повисла на моей шее. Это обычная реакция расстроенных женщин на мое появление.

Ровно в двенадцать прогремел звонок. Похититель осведомился, собрана ли необходимая сумма денег, и, услышав положительный ответ, велел сложить доллары в синий пакет с надписью «XEROX» и точно в 12.37 Нине Ивановне без сопровождающих стоять под электронными часами на станции «Павелецкая».

Пакет был найден, деньги уложены, запудренная Нина Ивановна и запрещенное похитителем сопровождение отправились в метро. Мрачный Андрей сидел в кресле и, опустив голову, разглядывал свои руки. Я чувствовала, что, несмотря на возможность успешного завершения истории, ему было досадно оказаться неудачливым археологом, копавшим совсем не в том месте.

Напряженная тишина делилась на доли секундной стрелкой. Мы ждали.

А через некоторое время привезли Нину Ивановну, на которой совсем уже не было лица. Она захлебывалась слезами. Дмитрий Васильевич старел на глазах.

На станции «Павелецкая» за одно мгновение до отправки очередного поезда к Дашиной маме подошел скромный молодой человек, вежливо взял из ее рук пакет и попытался вскочить в электричку. Но незаметные товарищи в штатском сработали оперативнее. «Похититель» уверял, что его «просто попросили забрать пакет», но сравнительный анализ записанного на пленку диалога с Дмитрием Васильевичем и этого «просто попросили…» не давал ему никаких шансов уверить правосудие в своей лояльности. Парень оказался мелким клерком банка «Альянс», услышавшим вчера в новостях объявление о пропаже дочери своего директора…

Вернувшись домой, я обнаружила, что Эванжелина исчезла. Антрекот тоже. Зато звонил разъяренный Потапов, «Понял, кровопийца, насколько я была незаменима. В конторе теперь все, наверное, рушится и разваливается на части», — удовлетворенно подумала я, услышав первые звуки его отвратительного голоса.

— Максимова, — орал в трубку Владимир, — я уже установил тебе персональную надбавку в сто процентов! Я отдам тебе свой блокнот для визиток! Я устрою тебе встречу с японцами, которые прочитали твою книгу о «деле Тупольского» и давно хотят с тобой встретиться, но не могут — я не даю им твоего телефона. Но не будь же ты гнилым артишоком, зайди в агентство хотя бы на полчаса!

— Отвали, — ласково отвечала я ему, как отвечает жена, спалившая бифштекс, голодному мужу, — обслуживай себя сам. Я в отпуске. У меня дела. Не беспокой. Точка. Целую. Таня Максимова.

— Ну погоди, — яростно промычал Потапов, — вернешься, ты ко мне. Я пропущу тебя через электромясорубку и сдам пирожки теткам у метро. Только вряд ли они смогут их выгодно продать-ты ведь и на вкус ужасна.

— О! — задохнулась я от подобного натурализма. Перспектива стать начинкой в сдобном пирожке меня потрясла до глубины души. — Де Сада, что ли, начитался? Ну, прощай. Некогда мне с тобой разговаривать…

В прихожей кто-то заковырялся в замке, дверь отворилась, и вошли Эванжелина и Лена. Интересное сочетание, подумала я. Сказочно прекрасная, богатая похитительница зеленоглазого секс-вундеркинда и скромная, трудолюбивая Золушка. Во взгляде последней читалось твердое намерение не отдавать своего будущего первого мужчину коварной американской соблазнительнице.

— Столкнулись в подъезде, — объяснила Эванжелина, робко сторонясь суровой Елены.

Вряд ли она боялась оказаться побитой, но, видно, совесть ее слегка мучила.

— Таня, посмотрите! — Лена протянула мне листок бумаги. — Я читала «Красное и черное», книгу взяла у Даши, и нашла вот эту записку…

У Дарьи мания складывать любовные послания в художественную литературу. Я развернула бумажку.

«Виктору — 5000 долларов. 13 августа вернет 6000».

Это было написано среди кружочков и завитушек, так, словно Даша машинально черкала ручкой на листке, разговаривая по телефону или думая о чем-то.

— А тринадцатого числа мы последний раз ее видели! — возбужденно заговорила Елена. — Но откуда у нее такие деньги?

Я стояла с видом сосредоточенным и самоуглубленным, и, чтобы полностью сейчас походить на Шерлока Холмса, мне не хватало только трубки.

— Что-то новенькое нашли? — заискивающе поглядывая на Лену, спросила Эванжелина. Она выползла из спальни, где сменила трикотажное платье на просторный халат в африканских мотивах. — Хотите, я поставлю чай? У нас есть… белоснежная идея фирмы «Ферреро» — «Рафаэлло». — Она достала из-за спины золотисто-белую коробку с шариками миндального печенья.

— Давно бы уже поставила, болтушка, — ответила я, недовольная, что меня оторвали от размышлений галактической важности. — Бегом давай.

За столом Эванжелина, не встречая колкостей или язвительных замечаний со стороны молчаливо страдающей соперницы, разболталась. Любая другая женщина, которая извергала бы потоки слов с таким усердием, была бы тут же причислена к категории невыносимых созданий, удобоваримых лишь с солидным резиновым кляпом во рту. Но на Эванжелину это не распространялось. Звуки ее нежного голоса, яркие губы, которые в процессе монолога принимали форму то бантика, то дудочки, то бублика, удивленные глаза — все это действовало как дурман. В конце концов даже Лена перестала хмуриться и улыбнулась.

— Эванжелина! — вдруг заорала я. — Это что же такое творится! На подоконнике лежала книжечка «Убийство Распутина», и на раскрытых страницах высилась горка семечной кожуры. Неаккуратное обращение с книгами моментально превращает меня в разъяренного птеродактиля, которому подпалили хвост.

— А что? Вот у нас в Америке: вырываешь из какого-нибудь сочинения десяток страниц, а потом в пробке на дороге читаешь. Не тащить же с собой целый фолиант! — невинно возразила Эванжелина.

Я едва удержалась, чтобы не надеть ей на голову коробку от «Рафаэлло». Лена отряхнула книгу и прочитала название:

— «Убийство…» Как вы думаете, Дашка еще жива?

Мы помолчали. Потом книговредительница снова открыла рот:

— Ой, там так интересно… Но страшно. Бедного мужика убивали в сорок шесть приемов: и ядом травили, и стреляли в него, и в прорубь кинули, а он все еще был жив! Я сначала читала как детектив, а потом подумала: ведь это он, Пуришкевич, сам и убивал. Убивал человека. И каким бы плохим этот человек ни был, как можно все так хладнокровно описывать? Я бы не смогла описать, как…

Я устрашающе зыркнула на Эванжелину. Еще не хватало, чтобы она начала распространяться о событиях годичной давности. Эванжелина, уловив мой запретительный взгляд, сдавленно замолкла. Елена спросила разрешения взять книгу: ей захотелось прочесть.

— Вы не волнуйтесь, семечки на ней я грызть не буду, — успокоила она, бросив в сторону Эванжелины уничтожающий взгляд.

Это было единственное выражение неприязни за все время визита. Эванжелинка, доедавшая последнее миндальное печенье с грустным видом маленького бегемота, которому служитель зоопарка забыл долить воды в бассейн, конечно же ничего не заметила.

В прихожей снова зазвенел звонок. Я открыла дверь и увидела Антрекота, из-за лохматой спины которого заинтересованно выглядывала полосатая кошечка с ультражелтыми глазами.

— Так, — протянула угрожающе я и осеклась: взгляд Антрекота ясно дал понять — одно слово против его юной наложницы, и я больше никогда не буду просыпаться по утрам, ощущая пяткой щекотание его влажного носа. Он соберет в чемодан банки с сардинами и килькой в томате и покинет этот дом навсегда.

— Вроде бы раньше у вас был только один кот, — заметила Елена, выходя на лестничную Площадку.

— Кот-то один. Но сколько к нему бесплатных приложений. Антрекот порядочный, конечно, не мог не жениться! — зло прошипела я.

Полосатая сожительница с невозмутимым видом прошла на кухню.

— Теперь еще и эту вот кормить, — добавила я возмущенным шепотом, боясь, что услышит Антрекот.

— Киски, — восторженно завопила на кухне Эванжелина, — сейчас я вас покормлю!

Да, там, где я бунтую и возмущаюсь, моя подруга радостно принимает жизнь во всех ее проявлениях.

* * *

Кукурузные торговцы испарились со своей территории у ресторана «Ночное рандеву». Очевидно, мои мудрые советы по части ненавязчивой рекламы стали последней каплей в чаше их невезучести, и кукурузники окончательно обанкротились.

Мы с Эванжелиной прохаживались туда и обратно, ожидая появления Виктора.

— Давай еще раз сходим, посмотрим, как он танцует. Мне понравилось. Очень, — говорила Эванжелина. Она надела просторную фуфайку в матросском стиле и короткие белые шорты с золотыми пуговицами-якорями по бокам, и уже по крайней мере пять проходивших мимо мужчин едва не свалились на раскаленный асфальт, пытаясь как можно дольше удерживать в поле зрения голые коленки и фигурно очерченные лодыжки Эванжелины.

— А что, если он снова улизнет? — размышляла я. — Надо было захватить с собой Андрея.

Появился Виктор и направился к «опелю». Я решительно преградила нервному стриптизеру путь своим худым и слабым телом. То, что этот ненормальный согласился пройти с нами в соседнее с рестораном летнее кафе, — целиком заслуга Эванжелины. Виктор несколько секунд откровенно разглядывал ее милое лицо, круглый, как дынька-колхозница, бюст под тонким трикотажем и загорелые ноги. А потом с высокомерным видом позволил увести себя под полосатые тенты забегаловки.

Мы разместились в удобных креслах из итальянской пластмассы, перед нами возникли вазочки с шоколадным мороженым, и Эванжелина тут же принялась есть — словно мы сюда именно для этого и пришли.

— Ты должен рассказать нам о своих отношениях с Дашей, — с разбегу выпалила я.

Виктор наблюдал за Эванжелиной.

— Я абсолютно ничего вам не должен, — резонно заметил танцор и был прав: старик Карнеги упал бы в обморок, услышав, как я пытаюсь наладить контакт с собеседником, нападая на него с первой же фразы. Но этот красивый самовлюбленный грубиян, который зарабатывал деньги, раздеваясь перед возбужденными посетительницами ресторана, вызывал у меня устойчивое чувство отвращения.

Ни один мой вопрос о Даше не получил ответа.

— Ты, может быть, еще скажешь, что не брал у нее пяти тысяч баксов! заорала я в конце концов, вскакивая с места в приступе ярости.

Виктор тоже вскочил. Эванжелина снизу испуганно смотрела на нас, переводя взгляд с одного на другого.

— Какие доллары, кретинка, ну, ты меня достала! — заорал сексапильный неврастеник.

Он двинулся вперед, схватил меня за плечо и швырнул (ну, это было совсем не трудно — пара килограммов костей и кожи) на соседний столик. Молодым бизнесменам в дорогих летних костюмах не повезло. Кофейный шарик мороженого, плавно преодолев пространство, метко приземлился на шелковый галстук одного из них, а мой локоть сдвинул бокал с коктейлем прямо на светло-зеленые брюки другого. Легкий столик отъехал на два метра. Бизнесмены застыли в отчаянии, представляя собой в этот момент полную трагизма скульптурную группу «Пионеры, пойманные при отпиливании хвоста у нейтронной бомбы, найденной в лесу», но я, слава Богу, ушиблась не сильно.

Но самое непонятное произошло в следующий момент. Эванжелина, нежный утренний цветок, симфония вечной женственности, с возмущенным криком налетела на Виктора. Через две секунды он уже пробовал на вкус горячую пыль раскаленного тротуара. Каратистка сидела на нем верхом и выкручивала танцору руки.

Бизнесмены забыли про испорченные костюмы и молча восторгались мстящей Эванжелиной. Я выждала пять минут (пусть помучается, гад!), а потом предложила подруге оставить жалкого психа и помогла ей подняться, опередив в этом деловых мальчиков. Один из бизнесменов робко протянул Эванжелине визитную карточку и осведомился, не захочет ли она стать его личным тренером по каратэ. Растерзанный, испачканный Виктор, прихрамывая, тихо и удивленно уполз к своему «опелю».

— Ты сильно ударилась? — ощупывала меня Эванжелина. — Ну и козел! Женщину бить! Может, догоним?

— На сегодня ему хватит. Эванжелина, ты меня потрясла! Ты где научилась таким смертельным приемам?

— А в Штатах богатые, как я, только тем и занимаются, что учатся защищаться. Я и стреляю из всего, что стреляет.

Мы оставили восхищенных бизнесменов слизывать мороженое с галстука и брюк и вяло поковыляли к автомобильной трассе ловить частника. Моя «шестерка» сегодня отдыхала, так как теперь из нее пошел не белый, а сизый дым, и Елена, автомобильный специалист, сказала, что, очевидно, износились поршневые кольца (или шатунные вкладыши, или еще какая-то абракадабра) и в цилиндре горит масло.

— Не понимаю, как могла Даша, такая прелестная девочка, дружить с этим типом, — удивлялась Эванжелина по дороге. — Раздевается он, конечно, красиво, но подлец неимоверный. Правда?

Правда. У меня ныло колено, локоть и плечо, как же тут не согласиться?

— Смотри, мы такие грязные и лохматые. — Эванжелина оглядела свои испорченные белые шорты. На коленках у нее теперь краснели ссадины.

Рядом зашуршали протекторы знакомого «опеля», и не успели мы опомниться, как два здоровых типа уже волокли нас в подворотню, в сумрачный проход меж двух старых домов, проход с мерзким запахом железнодорожного туалета и бурыми пятнами плесени на облупленных стенах.

Кажется, нас решили повторно лишить того, с чем мы добровольно расстались в шестнадцать лет. Эванжелина с энергичностью сперматозоида извивалась в крепких руках насильника и пыталась пробить его железобетонный пресс изящными кулаками. Я с ужасом чувствовала, что моя длинная и узкая васильковая юбка предательски скапливается на талии, и вертела головой, чтобы не ощущать гнилого прокуренного дыхания.

Где же это я читала, что один мужчина не может самостоятельно изнасиловать женщину: она в состоянии оказать ему достаточное сопротивление? Подозреваю, это такая же чушь, как и 76 процентов того, что пишем в газетах мы, журналисты.

Брюки Эванжелины превратились в плиссированную юбочку, растянутые доставшимся ей тяжеловесом, но она еще сражалась и даже подбила агрессору левый глаз. Но я… Я уже два раза получила кулаком по симпатичной морде, с изумлением понаблюдала за праздничным салютом искр, брызнувших из глаз, прокусила этому козлу предплечье (он, распалившись, даже не заметил). И когда я поняла, что самое мерзкое все же сейчас произойдет, в темный проход с солнечной улицы влетел Андрей.

В это мгновение он показался мне особенно милым, хотя и недостаточно высоким с его 187 сантиметрами роста. Первым ударом он поместил на стене дома портрет Эванжелининого собеседника. Потом длинным прыжком оказался около моего визави, развернул его к себе и врезал так… О! Как он ему врезал!

Эванжелина активно трудилась над телом своего обидчика, который с тихим стоном сполз по стене, — она в упоении пинала его острым носком туфельки. Андрей еще пару раз зверски ударил моего несостоявшегося партнера…

Раненой птицей закричали на повороте тормоза, и «опель-рекорд» с Виктором за рулем ворвался в наше тихое убежище между двумя домами. Словно разноцветные кружочки конфетти мы разлетелись в стороны, но Андрей совершил цирковой трюк, который много и охотно исполняют полицейские в видеофильмах. Он прыгнул на капот автомобиля и врезался в лобовое стекло. Стекло рухнуло миллиардом белых кубиков. Виктор затормозил, и в следующий момент его многострадальная физиономия, еще со следами упражнений на асфальте, колотилась о руль, направляемая стальной кистью Андрея…

* * *

— А вдруг ты не сможешь открыть дверь?

Наступило время «Санта-Барбары» — время, когда жены забывают о грязной посуде в раковине, приготовленном фарше и неглаженном белье, оставляют мужей самостоятельно ополаскивать под краном двухмесячных младенцев, напрочь выпадая из графика домашних работ.

— Не думаю, — ответил Андрей.

Мы плавно скользили по вечернему городу. Пульсирующая боль в левой скуле ежесекундно напоминала мне о веселом дневном происшествии. Мы собирались взломать квартиру Даши. Кодом подъездной двери воспользоваться не пришлось, так как она была распахнута настежь. Около крыльца крепкие жилистые мужики в легких рубашках с расстегнутыми до пупа пуговицами, с пятнами пота под мышками и на спине пилили какое-то железо. По фрикативной «г» и направлению диалога было понятно, что они приехали в Москву с Украины на заработки: поднакопить российских рублей, столь презираемых на родине, но уже ставших желанной валютой в некоторых суверенных республиках.

Андрей попросил подождать несколько минут на улице. Убедившись, что мои способности к самозащите предельно ограничены, я уже не рыпалась и вела себя как восточная женщина. Сейчас я бы с радостью надела и паранджу, чтобы скрыть от посторонних глаз фиолетовую физиономию.

— Думаешь, хорошо в этот раз заплатят? — переговаривались мужички, вгрызаясь в железную трубу с энергией бензопилы пятого поколения. — Жена заказов надавала…

— В прошлый раз капитально повезло. Помнишь красавицу из 98-й квартиры — рыжую Брижит Бардо… Она была исключительно щедра…

Я прислушалась. Это была квартира Даши, и «рыжеволосой Брижит» являлась тоже она.

— Господа, стойте, — появился из кустов очкарик с блокнотиком. — Путем некоторых математических действий я пришел к заключению, что, если вы сейчас перейдете в эту часть трубы и подпилите здесь шесть миллиметров перпендикулярно краю, а потом начнете снизу и пройдете здесь еще три миллиметра, как раз получится то, что нам надо.

Мужики кивнули — видно, очкарик был в их компании идейным лидером, безропотно перевернули трубу на другой бок и продолжили работу.

— Да, девочка не скупилась. Но как мы намучились с ее батареями! Это снять, сюда прицепить, тут у нее шкаф, тут еще что-то, через день передумала — все обратно. Женщины непостоянны, но в этом их прелесть.

— Ну, смотря какая внешность. Из кустов снова возник очкарик:

— Хорошо. Но я подсчитал, что если вы сейчас сместитесь на миллиметр влево…

Мужики бурно выдохнули воздух и вытерли пот со лбов.

— Завлаб, ты достал. Сначала определись, чего ты хочешь. Следующий раз оставим дома, будешь сопеть в пробирки и заканчивать докторскую, — сказал один из них. Но они все-таки перевернули трубу и последовали указаниям заведующего лабораторией.

В дверях подъезда показался Андрей и жестом позвал меня. Я прошмыгнула мимо украинских профессоров-тружеников и вступила на порог законспирированной Дарьиной обители.

Это была большая двухкомнатная квартира с просторной прихожей, заставленная гарнитурами из натурального дерева. В спальне стояла огромная кровать под стеганым покрывалом с коллекцией круглых подушек, на полу белела мохнатая шкура. В гостиной сияла люстра, на портьерах переливались диковинные цветы — все говорило о том, что Даша любила комфорт и не чуждалась простых мещанских радостей. Честно говоря, интерьер не позволял заподозрить у хозяина квартиры наличие тонкого вкуса. В замысловатой картине над диваном узнавался знакомый почерк — я безошибочно определила руку Валерия.

— Пива не хочешь? — Андрей оторвал меня от рассматривания трехметрового лепного потолка. — Холодильник битком.

С потолка мое внимание переместилось на обои — матовый кофейно-молочный фон в серебристо-бронзовых мазках — и на дубовый плинтус. Около плинтуса, затаившись в тени велюрового дивана, скромно лежал пейджер. Я нагнулась и взяла в руки эту игрушку, встряхнула прибор, не подававший никаких признаков жизни, и на экране вдруг на долю секунды вспыхнули и тут же погасли цифры — номер телефона.

— Нашла что-нибудь? — за моим плечом снова появился Андрей. Теперь он жевал кусок сухой соленой колбасы. Поразительная наглость — шарить в чужом холодильнике! — О, пейджер! — Андрей забрал у меня из рук Дарьину игрушку. — Итак, мне все ясно. Банкирская дочь втайне от предков содержала данное жилище. Зачем ей это было нужно, наверняка спросишь ты, моя невинная Татьяна, и я, конечно, тебе объясню. Миллионы половозрелых девиц…

— Не выношу людей, которые с умной мордой излагают трюизмы.

— Пардон? — не понял меня образованный детектив.

— Не выношу людей, которые преподносят избитые истины с видом первооткрывателя. Ты меня просвещаешь, как Фросю-трактористку из деревни Нижние Уключины.

— Извини, забыл, что у тебя диплом Сорбонны и девятнадцать иностранных языков. Но выглядишь ты сейчас действительно как Фрося трактористка, попавшая под пьяную руку сначала начальнику колхозного гаража, а потом мужу-механизатору.

Я осторожно прикоснулась к разбитой скуле и надулась. И некому пожалеть! С самого начала у людей складывается несправедливое представление обо мне как о железном прутике — все доверяют свои горести и печали, а я утешаю. А меня пожалеть — претендентов не находится.

— Ну, не хнычь, лапочка, — смягчился все-таки Андрей, — давай уходить. «Санта-Барбара» на исходе, сейчас примчится консьержка и вызовет милицию. Сиреневая ты моя девочка…

Во сне меня жестоко избивали бесчисленные стриптизеры. Я проснулась в холодном поту, скулу дергало, синяки ныли. А на здоровый сон Эванжелины ужасное нападение, которому мы сегодня подверглись, не повлияло. Она мирно сопела на своей подушке, по бокам виднелись пушистые морды Антрекота и его очередной жены. Бессовестный донжуан! Мало того что привел в дом эту полосатую развратную девку, он еще и в кровать ее беспардонно уложил греться около горячей Эванжелины.

Направляясь в ванную, чтобы заморозить скулу, я обнаружила на диване в гостиной загорелое мускулистое тело частного детектива, едва прикрытое простыней. Да что же это такое! Дом превращается в благотворительную ночлежку!

Рука Андрея дернулась во сне, ладонь сжалась в кулак с разбитыми костяшками пальцев. Видно, он и во сне бил, бил, бил наших с Эванжелиной преследователей.

Проглядывая свежие газеты, я нашла в «Аргументах и фактах» рекламное объявление фирмы «Трианэкс». Перечисление товаров сопровождалось крупно выделенным призывом: «Приходите к нам! Цены для бедных!» И это после того, как я три месяца искусно создавала образ предприятия, торгующего только престижной, высококлассной продукцией, по ценам, которые снижены исключительно из-за всепоглощающей любви к покупателю, а не из-за плохого качества товара!

Я набрала номер телефона и через секунду смогла насладиться язвительным, источающим сладкий яд лицемерного сочувствия голосом Потапова.

— Ах, душечка, как это бессовестно! Линию ей поломали, тактику нарушили! «Цены для бедных»! Кто же захочет признать себя бедным, покупая товар за доллары? Но что поделаешь, если ваше высочество так редко заглядывает в наше убогое агентство! Мы, ничтожные дилетанты, стараемся как можем, но куда нам до вас! — издевался Потапов.

«Трианэкс» вкупе с «Фантомом» были моими личными клиентами, и очевидный ляпсус размером в полполосы, да еще в такой читаемой газете, наверняка станет предметом снисходительных усмешек коллег-рекламоведов, взмывших в небеса на крыльях профессионализма.

Интересно, что всего пять лет назад причиной переживаний мог стать заголовок над редакционной передовицей «Углублять перестройку!» с незамеченной корректором предпоследней буквой «д» в глаголе. А теперь я убиваюсь по поводу неуклюжего слогана в рекламном объявлении. Tempora mutantur et nos mutamutur in illis!.[13]

От мрачных раздумий о неудавшейся жизни меня оторвал Андрей.

— Киска, — сказал он, склонившись зачем-то над радиатором центрального отопления и пристально его изучая, — а ведь эта батарея устроит тебе с началом отопительного сезона персональную Ниагару.

Надо сказать, что Андрей решил взять меня измором. Он продолжал действовать испробованным старинным методом, доказывая свою необходимость в доме. Он сменил замок, устранил зазоры между стеклами и рамами, установил в ванной новый смеситель, починил электроплитку, которая напрочь отказывалась работать после того, как Антрекот доигрался в догонялки со своим хвостом и уронил ее (плитку) на мою ногу.

Андрей упорно не замечал красоты Эванжелины и обращался с ней, как с товарищем по партии, — доверительно-строго, в лучших традициях демократического централизма. Ласковая, воздушная Эванжелина, которая в отличие от меня не умеет сопротивляться моральному насилию уверенных в себе мужчин, беспрекословно и кротко выполняла все его приказы.

— Не хлопай ушами, я тебе говорю, баклажан ты мой спелый, — снова попытался юноша завладеть вниманием престарелого, избитого в подворотне гения рекламного дела, — батареи этой осенью прыснут. Придется менять.

Батареи придется менять… Батареи… Что там говорили украинские гастарбайтеры про Дашкины батареи?

— Дай мне отмычку, — попросила я Андрея.

— Это еще зачем?

— Прошу. Мне надо съездить на Дашину квартиру.

— Я поеду с тобой.

Представив Андрея Дашиным братом и ублажив консьержку упаковкой ежевичного чая, мы снова проникли в квартиру. Я принялась, к удивлению озадаченного сыщика, ползать, извиваясь и виляя бедрами, под батареями.

— Ты обворожительна, малютка, в этой застенчивой позе одурманенного зяблика, — комментировал Андрей мои взбрыкивания над и под центральным отоплением, развалившись в кресле велюрового гарнитура. — Ты даже не представляешь, насколько сейчас соблазнительна. Наверное, я не выдержу и упаду нечаянно сверху. И пусть ковер смещается то вправо, то влево под нашими жаркими телами, слившимися в…

— Помоги!

Я почти нашла то, что искала. Одна из плоских батарей являла собой произведение бутафорского искусства. От нее отходила за шкаф труба, но там и заканчивалась, а сама секция — не очень тяжелая — снималась с крючков, на которых была укреплена. Внешне все смотрелось естественно. Мы сняли батарею. В углублении стены под окном стоял железный мини-сейф.

— Да-а, — изумился Андрей. — И за что мне платят деньги?

С предосторожностями, в пакете мы пронесли сейф мимо любительницы «Санта-Барбары» и ароматизированного чая. Неимоверных усилий стоило избежать расспросов о «пропавшей Дашеньке». Пришлось переключить внимание консьержки на пакет шоколадных бисквитов, конфискованный из огромного Дарьиного «Самсунга».

— …А если там взрывчатка! — волновалась Эванжелина, когда мы приступили к вскрытию сейфа. Андрей — специалист-взломщик — орудовал щипчиками и пилкой для ногтей. Наконец замок щелкнул и металлическая дверца плавно отворилась.

— А-а! — закричала я, заглянув в ящичек.

Подруга Антрекота, не привыкшая к экстравагантной манере поведения в нашей квартире, взвилась до потолка и с прямоугольными глазами ринулась прочь из комнаты. По законам жанра сейф должен был ломиться от тугих пачек денег — долларов или, на худой конец, рублей. Но, к нашему разочарованию, он был абсолютно пуст!

* * *

— У меня такое чувство, что все вот-вот должно разрешиться, — сказала я, — давайте пока ничего не говорить родителям про квартиру.

На самом деле у меня не было никакой уверенности в скором завершении этой истории.

— Кстати, Андрей, ты не хотел бы съездить в Тверь и заняться поисками молодого художника?

Картина, увиденная в мастерской Валерия, не давала мне покоя. Зачем понадобилось расписывать прекрасную Дашкину шею красной эмалью? Андрей попытался возмутиться тем, что я воображаю из себя главнокомандующего, но случай с сейфом давал мне на это некоторое право, и поэтому, ворча под нос слова негодования, он подчинился.

Я в этот день собиралась додымить до станции «Фантома» и починить автомобиль. Потом сходить в библиотеку, на почту и в редакцию «Аргументов и фактов» — навестить коллегу из отдела рекламы, с которым у нас договор о сотрудничестве, и забрать злополучную рекламу «Трианэкса».

Темные очки маскировали следы вчерашнего нападения, а маленькое платье в тонах предзакатного неба приятно холодило спину.

Интересные мысли посещали меня в библиотеке, пока я ворошила старые газеты и встречала в них статьи под знакомыми фамилиями (включая собственную). Когда-то я была журналистом, и этот факт мог бы объяснить мою постоянную вовлеченность в авантюрные мероприятия. Но сейчас я веду размеренную и благопристойную жизнь скромного рекламного агента. И что же? Жизнь все так же изобилует событиями, которые на долю нормального человека выпадают исключительно редко. Почему же я постоянно ввязываюсь не в свое дело, почему попадаю из одной экстремальной ситуации в другую, почему меня хотят придушить владельцы туристического бюро, изнасиловать друзья стриптизера, а истекающая слезами жена банкира ждет, что я обнаружу ее пропавшую дочку. Возможно, виной всему мой неугомонный характер и склонность к авантюризму.

Дома меня, голодную и замотанную, ждали два открытия. Первое — снова пропала Эванжелина. Врожденная проницательность подсказывала мне, что у нее свидание с Максимом. Второе — более приятное — исчезла жена Антрекота. На радостях я выдала коту в награду хвост размороженной форели (мы все еще питались американским тормозком) и в ответ услышала признание: «О, как прекрасно освобождение от семейных уз и всяческих обязательств!» Полностью согласна.

Тихий вечер в уютной квартире, где все отменно функционировало благодаря корыстным усилиям детектива-неудачника, был нарушен в одиннадцатом часу зареванной Еленой. Она с порога бросилась в мои объятия, и пятнадцать минут я пыталась спасти ее организм от потери критического объема жидкости.

В борьбе за Максима Лена потерпела разгром, по силе переживаний сравнимый только с наполеоновским Ватерлоо. Сквозь рыдания девушка выдвинула несколько справедливых вопросов — в частности, зачем моей подруге Максим, если она все равно уедет в Америку? Но помочь я была не в силах. Поведение Эванжелины в состоянии влюбленности всегда лихорадочно и более нелогично, чем в будни. И поэтому бесполезно убеждать ее, что красивый мальчик исчезнет из ее жизни так же бесследно, как другие. И не менее бесполезно призывать вспомнить о супружеском долге и о бедном рогатом Дэниэле, затерянном в жаркой Калифорнии. Нет, здесь я ничем не могла помочь.

— Но неужели ты все еще хочешь выйти за него замуж? После того, как он тебя предал? — спросила я размокшее создание. — Ты ведь такая умная и серьезная девочка.

— Да, я умная, серьезная, некрасивая и вкалываю, как ударница! Я себя ненавижу, но ничего не могу с собой сделать! Я его люблю…

Антрекот, привычный к подобным мизансценам — хозяйка в позе мостовой опоры и рыдающий объект у нее на плече, — спокойно жевал заатлантический деликатес.

— И еще ведь это для меня единственный шанс…

Я перестала методично гладить Ленину вздрагивающую спину и прислушалась. — Шанс?

— Да. Единственный шанс вырваться из нищеты.

Из таких сетей выпутаться непросто. Прочная шелковая сеть, где несомненное обаяние Максима переплеталось с его респектабельностью и материальной обеспеченностью, крепко опутала бедную труженицу расчески и пергидроля. Несчастная весталка хранила целомудрие, намереваясь преподнести свою невинность ослепительному извергу в качестве свадебного подарка, и мечтала о шиншилловой шубе, кожаном свингере и бесконечном количестве вечерних платьев, которые он вскоре подарит своей жене и без которых девушка девятнадцати лет почему-то не может жить полноценно.

Да, и к тому же она его очень любит…

Я плохо переношу Эванжелинины слезы, а их будет море, когда плотно скрученной мумией я устрою ее в кресле «боинга», вылетающего рейсом Москва — Нью-Йорк. Но видно, и это мне придется вынести. Сейчас, глядя на убитое лицо Лены, я понимала, что рушится вся ее жизнь и что устранить Эванжелину из страны просто необходимо. Но где гарантия, что Максим, разделивший сладость любовной горячки с моей роскошной и исключительно талантливой (в интерьере спальни) подругой, не бросится следом? Я смогу отправить Эванжелину в изгнание, хотя это будет стоить нам обеим по паре лет жизни, но как я смогу заставить Максима вернуться к скромной, трудолюбивой и пока еще не искушенной в сексе девушке?

— Извините. — Лена вытерла покрасневшее лицо. — Я пойду. Мне просто пожаловаться было некому. Я, кажется, испачкала вас тенями…

Фиолетовый перламутр синяка на моей скуле она приняла за след косметики.

— Я пойду, а то бабушка будет волноваться.

— Знаешь, я поймаю сейчас такси, — предложила я и, уловив протестующее движение девушки, добавила:

— И заплачу, хорошо?

Если бы в подъезде мне сейчас попалась Эванжелина, то Антрекоту этой ночью не на кого было бы складывать свои многочисленные пушистые конечности…

Совратительница малолетних соизволила явиться в половине двенадцатого. Она излучала 45-градусную истому удовлетворенного организма, и достаточно было взглянуть в ее сияющие виноватые глаза, чтобы понять, где она провела все это время.

— Ты со мной не разговариваешь? — робко осведомилась она. — Да, ты со мной не разговариваешь… Но что же делать? Я не знаю… Я не принадлежу себе, я потеряла голову…

— Лена недавно была здесь. Она плачет. И ненавидит тебя.

— Бедная, — выдохнула Эванжелина, не проявляя, однако, признаков искреннего раскаяния. — Но она все равно не сможет его удержать. Я у Максима все-таки не первая женщина…

— Странно, что ты наконец-то до этого дошла своими куриными мозгами! Ты наверняка не попадаешь даже в первые три сотни его любовниц! Неужели не видно, что это за тип? Дома у него будет сидеть преданная жена Елена, а сам он будет всю жизнь развлекаться на стороне с легкодоступными красотками наподобие тебя. Он использует вас обеих! Может быть, ты вспомнишь, что замужем, и оставишь их?

К сожалению, взятый мною тон был несколько более резок, чем следовало бы, так как Эванжелина моментально пришла в состояние боевой готовности, я услышала за спиной обреченный вздох Антрекота: «Господи, сейчас начнется» и началось.

Любвеобильная красавица заревела во весь голос. Она с ходу набирает обороты — так лучшие модели автомобилей с места набирают 200 километров в час, и вся моя злость мгновенно улетучилась. Вечер был окончательно испорчен. Целый час мы с Антрекотом пытались успокоить Эванжелину и заглушить ее отчаянные выкрики о необыкновенной красоте, исключительности, одаренности Максима.

Уже ночью я вспомнила про номер телефона с Дашиного пейджера — до этого я пыталась дозвониться до неизвестного абонента три раза в течение дня — из библиотеки, из редакции газеты, но безрезультатно. Никто не ответил мне и сейчас.

* * *

На следующий день я позвонила Нине Ивановне в надежде разузнать про таинственного владельца телефона, но она не помнила этот номер. Зато я напоролась на поручение: завтра Елене исполнялось двадцать лет, а Даша давно приготовила ей подарок — лупоглазого зайца и платье из фирменного магазина.

— Водитель завезет. Вы передайте Лене. Пусть не забывает Дашу, сказала Нина Ивановна, и голос ее сорвался.

Настроение у меня испортилось. Потом звонил Потапов, уже смирившийся с моим постоянным отсутствием на рабочем месте.

— Кажется, участие в расследовании — лишь повод для оправдания собственной лени, — вяло укорил он меня, прекрасно сознавая, что уж кого-кого, а меня в отсутствии трудолюбия упрекать нечестно.

Эванжелина на весь день погрузилась в черную депрессию. Она трагически переживала необходимость расстаться с Максимом и вернуться к Дэниэлу. Антрекот, избавившийся от временной жены (подозреваю, этот шаг объяснялся его нежеланием делиться рыбой: ведь с появлением в нашем доме полосатой киски моему роскошному коту стала доставаться половинная порция, вот он быстро и аннулировал брачный контракт), пристрастился к американским сосискам. На них не было целлофана, и, следовательно, отсутствовала угроза повторного отравления, и теперь в доме круглосуточно звучали надоедливые просьбы откупорить очередную желто-красную банку хот-догов в рассоле.

Андрей бороздил тверские улицы в поисках пропавшего художника и пока еще не объявился.

Около полудня я машинально набрала загадочный номер, не питая особенно надежд, но — о чудо! — мне ответил приятный мужской голос. На расспросы о его участии в Дашиной судьбе мужчина коротко предложил встретиться, и хотя в груди шевелился смутный страх вновь получить по физиономии, как в случае с Виктором, однако любопытство взяло верх. И через несколько минут, прихватив с собою зайца и коробку с платьем, я мчалась на отремонтированной машине в Медведково, где высились несметными полчищами близнецы-шестнадцатиэтажки.

Игорь Николаевич, счастливый обладатель телефона — а в этом недавно заселенном доме вполне могло оказаться всего три номера на шестнадцать этажей, — являлся тридцатилетним мужчиной приятной наружности, гинекологом по профессии. Он за чашкой крепкого чая в холостяцкой полупустой кухне объяснил мне происхождение свертка одноразовых шприцев в Дашином шкафу. Шприцы были необходимы Даше для лечения небольшого женского недомогания, столь легко приобретаемого юными красавицами еще в средней школе в результате продолжительного сидения за партами, использования для гигиенических процедур хлорированной воды и шастанья по морозу в капроновых колготках.

Игорь Николаевич имел лицензию на частную практику. Гинекологические проблемы женщин загрязненного города, а также женщин, привыкших путешествовать по океану сексуальных наслаждений подобно фрахтовым судам под управлением то одного, то другого капитана (к Даше это не относилось), превращались для врача сначала в трехкомнатную квартиру, потом в автомобиль… Тактичность и обходительность, знание эффективных новинок фармакологии, а также обещание конфиденциальности привлекали к Игорю богатых клиенток.

* * *

Мне приятно было снова увидеться с бабушкой Лены. Антонина Степановна сияла опрятностью и чистотой. Она попыталась завлечь меня на кухню запахом свежеиспеченных сдобных булочек, но я не поддалась, а прошла в комнату Елены.

— С наступающим! — закричала я с порога. Талантливая парикмахерша тоже занималась частной практикой и сейчас сушила феном свежепокрашенную голову привлекательной длинноволосой клиентки. Лена кивнула мне без особого энтузиазма — видно, ненависть к Эванжелине наложила печать и на отношение ко мне, безобидной и неопасной.

— Тебе подарок от Даши.

Лена от удивления едва не убила феном подружку, а я достала легкую плоскую коробку в золотой обертке и глупого ушастого зайца.

— Даша давно приготовила тебе этот подарок, и ее мама просила завезти.

— Но у меня только завтра день рождения, — растерянно произнесла Лена, разворачивая бумагу.

— Я подумала, что ты могла бы завтра явиться на работу в этом платье.

Платье-чулок, короткое, элегантное, из буклированного шелка, подходило к глазам Лены и не должно было скрывать ее длинных ног.

— Вот это да! — воскликнула подсушенная клиентка. — Да ведь такое стоит двести девяносто долларов в магазине на Смоленской! Ленка, давай примерь!

Лена стояла опустив голову, с очевидным намерением разразиться слезами. Нет, достаточно, я еще не пришла в себя после вчерашних истерик, у меня скоро разыграется ревматизм от постоянной сырости. Извинившись, я малодушно галопом умчалась в туалет, расстаться с излишками чая, влитого в меня гостеприимным гинекологом.

— Завтра будет уже две недели, как пропала Даша, — сказала Лена, когда я вернулась.

Причесанная клиентка уже испарилась.

— Да. — Я задумалась. — Наверное, надо искать уже не Дашу, а ее тело. Вряд ли она все еще жива. Страшно такое говорить…

— И можно будет найти… тело?

— Можно сделать все, чтобы найти его в случае, если оно где-то спрятано. А не сожжено, например… Мороз по коже от таких предположений. У Дашиного отца огромные связи, он сможет организовать поиски.

— Неужели он не организовал их еще раньше? — предположила Лена.

— Я не знаю. Но начать искать тело — значит признаться, что больше нет никакой надежды увидеть Дашу живой.

Антонине Степановне так и не удалось впихнуть в меня десяток сдобных булочек. В мрачном настроении и с мыслями о Даше я отправилась домой.

Дома Андрей с Эванжелиной от нечего делать глумились над моим котом. Антрекот мужественно сносил издевательства интервентов, хотя выражение глаз у него было траурное.

— Где пропадаете, мадам? — обрадовался Андрей моему появлению.

— Come stai?[14] — с диким напряжением осведомилась все еще зареванная Эванжелина.

Милая! Наверное, потратила три часа, чтобы овладеть этой потрясающе сложной итальянской фразой и порадовать меня.

— Молодой художник в больнице, — отрапортовал сыщик. — У него нервный срыв. Причина? Неизвестна. Но он весь в розовых пятнах — даже на ушах они есть. Живописен до неприличия и страшно страдает. Творческая натура — не перенес, должно быть, Дашиного исчезновения…

— Ты занимался когда-нибудь наружным наблюдением? — перебила я Андрея.

— Естественно, сердце мое.

— Кажется, я знаю, куда подевалась Даша.

* * *

Андрей, привычный к подобному времяпрепровождению, напряженно всматривался в темноту, но я уже начинала клевать носом и сомневаться в удачном завершении придуманного плана. В конце концов около часу ночи появился объект наблюдения. Я попросила Андрея осторожно следовать за ним. Частный детектив, уже полностью порабощенный мною, послушно выполнял все указания. Человек, за которым мы наблюдали, прошел квартал до платной автостоянки и через пару минут появился на новенькой «девятке» цвета Гольфстрим. Управляемый умелой рукой, автомобиль ловко маневрировал среди иномарок и такси, циркулировавших по ярко освещенным проспектам ночного города. От акробатических трюков у Андрея на лбу скоро выступила испарина.

Через полчаса утомительного преследования мы прибыли в район, расположенный недалеко от центра города, к тихому островку, захламленному строительным мусором недавно снесенных домов и еще не поступившему в распоряжение какого-нибудь банка или зарубежной компании.

Наш объект вышел из машины и остановился. Вдали слышались гудки автомобилей, звуки бессонного города, но здесь, за стеной многоэтажек и высоких деревьев, было тихо. Открыв багажник и рывком вытащив канистру, преследуемый, спотыкаясь и освещая путь маленьким фонариком, поковылял в сторону нагромождения балок, битого кирпича, изогнутых железок.

Андрей пробирался среди этого мусора совершенно неслышно, но я ничего не видела и периодически беспомощно висла на его руке. Не прошло и двух минут, как мои джинсы ниже колен превратились в лохмотья. Внезапно Андрей предательски бросил меня и рванулся вперед в кромешную тьму. И как это люди умудряются видеть в такой темноте? Я услышала приглушенные звуки очень кратковременного сражения — и вскоре раздался негромкий оклик.

Я осторожно приблизилась. Глаза от любопытства стали немного лучше видеть. Картина оказалась почти такой, какой я ее и представляла.

Канистра лежала на боку, и драгоценный бензин толчками с бульканьем истекал из нее. Андрей держал за руку растрепанную и злую Елену. Они стояли около большого круглого отверстия бетонированного колодца, из которого торчали сухие ветки. Андрей замкнул наручники на тонких запястьях девушки (ну хоть что-то у него есть от настоящего сыщика) и повел ее в машину, а я принялась за работу.

Через пятнадцать минут, когда нашими усилиями заброшенный колодец глубиной около трех метров был очищен от хлама, подъехали на нескольких машинах знакомые товарищи в штатском. С их помощью Андрей поднял со дна грязный, обсыпанный кирпичной пылью и застегнутый на «молнию» спальный мешок.

Прожужжал замок. Товарищи в штатском склонились над извлеченным предметом. Надо было и мне подойти и посмотреть, но где же взять для этого мужество? За две недели только тяжелые каштановые волосы, водопадом пролившиеся на холодную землю из раскрытого спального мешка, остались такими же, какими были на фотографии…

— Я хотела бы поговорить… с Леной… — обратилась я к суровому Андрею.

— Иди. Только о чем можно говорить с этой тварью? — Андрей вложил в мою окоченевшую ладонь ключи от автомобиля.

Лена сидела на заднем сиденье машины, прислонившись к боковому стеклу и закрыв глаза. Она не отказывалась отвечать на вопросы и напоследок презрительно произнесла:

— А ты так и будешь всю жизнь на задних лапках прыгать перед богачами? Я тебя ненавижу… Ты ведь такая же нищая, а землю носом роешь, чтобы выслужиться… Если бы ты не полезла в это дело, никто бы никогда ничего и не узнал…

Я молча выбралась из автомобиля. Подошел мрачный Андрей. Мы хмуро переглянулись. Оба одновременно подумали об убитой девушке.

Дашка, Дашка, сероглазый, бессовестный ребенок, в которого было вложено столько любви, труда и заботы. Сколько понадобится лет жизни, чтобы забыть эту страшную картину — грязный спальный мешок на земле, море каштановых волос и то, во что превратились розовые щеки и веселые глаза?

* * *

Прошло три дня. Я осчастливила визитом родное предприятие. Потапов смотрел на меня скорбно и воодушевленно:

— Ну, как ты? Пришла в себя?

Я махнула рукой. Настроение было ужасным.

— Тут тебе передали…

Потапов протянул мне через стол, заваленный, Как всегда, бумагами, увесистый желтый пакет.

— Десять тысяч долларов. Гонорар. Ты все-таки нашла Дашу.

Я молча взяла пакет. Деньги я верну. Просто не смогу тратить их на платья и новый кафель для кухни: каждая купленная вещь будет напоминать о несчастной Дарье.

— Как родители?

Теперь настал черед Потапова расстроенно махнуть рукой:

— Сейчас для них жизнь кончилась. Ты понимаешь…

Вечером забежала Эванжелина. Теперь не было смысла бороться с ее влюбленностью, и она с упрямой настойчивостью околачивалась у Максима. Снова бросила меня в тяжелый период моей бурной биографии.

На кухне, освещенной теплым светом лампы, я рассказала ей то, что до этого пять раз рассказывала Андрею и представителю прокуратуры. Глаза Эванжелины горели любопытством, она содрогалась от ужаса, но не переставала молотить ореховые крекеры.

— В наше время деньги можно делать буквально из воздуха, Дарья одаренное дитя преуспевающего банкира — моментально сообразила, как сколотить независимый от родителей капитал. Она была энергичной, целеустремленной и привыкла добиваться своего.

Сначала меня удивила масса несоответствий. Дашина мама была убеждена, что дочь ведет размеренную жизнь привилегированного ребенка: ходит по вечерам в английскую школу, к репетитору и в косметологию. Правда, вопреки канонам, Даша еще и работала, но это считалось прихотью: родители рассматривали этот факт, как желание доказать свою независимость и самостоятельность. Сначала мы с тобой не могли выяснить, откуда взялась норковая шуба. Не в своем же туристическом бюро, где Даша к тому же числилась на полставки, она ее заработала? Английская школа, так же как и косметология, оказалась всего лишь прикрытием — чтобы уходить из дому. Таким же прикрытием были и тверские уик-энды: Даша говорила, что едет к Валерию, а на самом деле отправлялась на свою законспирированную квартиру. Квартиру и всю обстановку в ней она заработала самостоятельно благодаря своим изворотливым мозгам. Помнишь, мы ограбили фирму «Балтика»?

— Еще бы, — прохрустела набитым ртом Эванжелина.

— Тогда ты нашла в Дашином столе бланки и использованную ленту «Оливетти». Проглядев ее, я обнаружила несколько рекламных объявлений. Отправившись в библиотеку, я нашла газеты, в которых эти объявления фигурировали. Различные фирмы предлагали населению медицинские препараты по сходным ценам. Деньги за лекарства надо было перевести на абонентный ящик. Проехавшись по указанным адресам почтовых отделений, я выяснила, что ящики арендованы разными предприятиями, директора которых с подозрительным упорством подписывались фамилией «Д. Лозинская». Дарья сама рисовала бланки на компьютере, печатала их на лазерном принтере, отстукивала письма: «Просим предоставить в наше распоряжение абонентный ящик. Оплату гарантируем» или: «Просим опубликовать наше объявление пять раз в последующих номерах вашей газеты. Оплату гарантируем». Оставалось только ждать, когда доверчивые пенсионеры и матери больных детей вытрясут последние копейки из кошельков и со всей России птицами полетят в Москву почтовые переводы, а потом превратить все в твердую валюту, купить двухкомнатную квартиру в престижном районе, «девятку» цвета Гольфстрим, норковую шубу и т. д. Схема элементарна и надежна, учитывая веру нашего народа в печатное слово. Дарья, которую мы с тобой представляли милым, честным, добрым ребенком, оказалась талантливой авантюристкой. И, подозреваю, ее больше интересовал сам процесс добывания денег — ведь богатый папа с радостью обеспечил бы единственного ребенка всем, чем угодно.

Так продолжалось несколько месяцев, а потом у Дарьи возникла необходимость поделиться с кем-нибудь своими успехами, услышать восторженный отзыв о своей гениальности. Даша доверила тайну своего нечестного бизнеса единственной и преданной подруге Елене. С Леной они дружили давно, и богатство, нашедшее семью Лозинских, вроде бы не повлияло на их взаимоотношения — а ведь Лена механически отодвинулась в другую социальную группу. Даша делала Лене дорогие подарки, использовала ее в качестве личного парикмахера и искренне не замечала, что подруга чувствует себя нищей оборванкой рядом со сказочной принцессой, что черная зависть подтачивает Елену. Но все-таки и бедной трудолюбивой Золушке вроде бы улыбнулось счастье: она встретила Максима, который…

— Ты сбилась, — оборвала меня Эванжелина, — ты начала говорить, что Даша рассказала Лене о своих махинациях, но перескочила на Максима…

— Да. Пардон. Значит, Даша предложила Елене участвовать в бизнесе и в качестве поощрительного приза написала доверенность с правом продажи на свой автомобиль — то есть фактически подарила бедной парикмахерше, зная ее страсть к машинам, свою «девятку». Этот благородный жест говорил не столько о любви к подруге, сколько о твердой уверенности Дарьи, что со временем у нее появится «Вольво-960» цвета лебяжьего пуха. Вдвоем они должны были бы свернуть горы, вытрясти наизнанку кошельки больных стариков, только Даша не знала, что любимая бабушка Лены Антонина Степановна попалась на ее удочку, и нечестные махинации сразу же вызвали у нашей Золушки стабильное чувство неприязни. Автомобиль она, однако, приняла. А Дарья пошла еще дальше: она продемонстрировала подруге также и наличные накопления — тридцать тысяч долларов без малого, которые хранились в том самом сейфе в тайнике Дашиной квартиры. У Елены загорелись глаза — день и ночь, как в бреду, она делила и делила Дарьины деньги, представляя, на что могла бы их потратить. Сколько это продолжалось, какой промежуток времени лежит «меж совершением страшного злодейства и первым побуждением к нему» — нам неизвестно. Но вернемся теперь к Максиму. Ты не хочешь спросить меня, когда я впервые подумала о том, что Елена — более активное лицо в этой истории, нежели прикидывается?

— Да, — послушно ответила Эванжелина. — Когда?

— А вот когда, — продолжила я. — Не думаешь ли ты, что московская девятнадцатилетняя девственница — это оксюморон?

— Я по-испански не понимаю, — бодро отшила меня подруга.

— Такой же оксюморон, как «живой труп», «оптимистическая трагедия» или «сытый Антрекот». То есть найти в Москве в конце двадцатого века девятнадцатилетнюю весталку так же нереально, как выловить акулу в Москве-реке. И Лена не была исключением. С невинностью она благополучно рассталась в девятом классе школы, но кто же знал, что на ее жизненном пути встретится прекрасный молодой человек с извращенными запросами? Максим, как мы с тобой заметили, обязательно хотел жениться на скромной девушке, для которой стал бы первым и единственным мужчиной и которая с достоинством влачила бы существование преданной, честной жены, пока он…

— Ну, не надо, ну, пожалуйста… — жалобно запищала Эванжелина, покрываясь ярким румянцем. — Максим совсем не такой подлый тип, каким ты его все время пытаешься представить!

— Ладно. Дальше. Лена соврала Максиму, что невинна, наивно полагая, что со временем, полюбив ее, он, сам не отличающийся высокой нравственностью, станет более терпим в вопросах нравственности также по отношению и к другим. Но работа с его мировоззрением удавалась ей не очень успешно.

Елена поделилась несчастьем с единственной подругой, и та организовала ей у своего личного гинеколога Игоря Николаевича десятиминутную несложную операцию, в результате которой Золушка вновь стала невинна, как статуя греческой кариатиды.

— Вот это кошмар! — ужаснулась Эванжелина. — Добровольно еще раз согласиться на муки первой брачной ночи! Да я и за миллиард долларов на это бы не пошла.

— Да. Видишь, благодаря успехам медицины сейчас за хорошие деньги можно купить здоровые почки, детей с необходимым цветом глаз, чистоту и невинность. В общем, Лена уже трепетала при мысли о предстоящей свадьбе, как Дарья начала посмеиваться: «Представляю лицо Максима, если он узнает, как ловко мы его провели!» Даша не особенно любила этого шикарного молодого человека и ревновала к нему подругу. И хотя предавать Лену у Даши и в мыслях, наверное, не было, та начала переживать. Страх разоблачения сводил ее с ума — не буду меркантилизировать отношение нашей скромницы к респектабельному владельцу «понтиака». Лена действительно любила его, как я думаю… А стоило Дарье нечаянно проболтаться — и рушилась вся ее любовь…

— В такого влюбиться нетрудно, — вставила Эванжелина, — знала бы ты, какой он… Подожди. Ведь когда пропала Даша, Лена была на каком-то конкурсе…

— Не перебивай, я тебе все расскажу. В четверг я встретилась с Дашиным врачом и узнала, что у Лены был мотив убить. Потом я завезла Елене платье. В ее комнате сушила феном волосы только что покрашенная девушка. В туалете, в мусорном ведре, я обнаружила обрезки ее волос…

— Ты рылась в мусорном ведре? — удивилась Эванжелина.

— Сверху лежали. Волосы были длинными, волнистыми и по оттенку точно соответствовали цвету Дашиных волос. Лена, являясь парикмахером и той и другой девушки, покрасила их обеих одним номером краски «Белла».

— «„Велла“ — вы великолепны», — процитировала Эванжелина выражение из телевизионного клипа.

— Вот что придумала Лена. В пятницу Даша в очередной раз наврала родителям, что уезжает в Тверь к Валере, собираясь на самом деле плодотворно поработать над составлением новых объявлений на своей конспиративной квартире. Лена договорилась с Дашей, что зайдет за ней туда, и они вместе отправятся на вокзал провожать Лену на конкурс. В квартире Лена ударила Дашу по голове железным ломиком, хладнокровно упаковала ее в спальный мешок, а потом — в холодильник «Самсунг» и забрала из сейфа тридцать тысяч долларов…

— Бр-р-р, — передернулась Эванжелина, — мерзавка! Какой бы Даша ни была авантюристкой, она не заслуживала такого наказания.

— …и отправилась на вокзал, где ее уже поджидала перекрашенная длинноволосая подруга. День был солнечный, подруга надела темные очки, и коллеги Лены заметили лишь симпатичную мордашку и волнистые каштановые волосы. И приняли девушку за Дашу. Вечером Лена позвонила из Питера Дашиной маме. Связь, как обычно, была плохой, а Лена знала специфические Дашины выражения. Поэтому Нина Ивановна, едва различая в телефонной трубке сквозь шумы и хрипы тонкий голосок «дочери», уверилась, что Даша благополучно добралась до Твери.

Три дня Лена соревновалась на конкурсе, пока ее любимая подруга замораживалась в «Самсунге», а вернувшись в Москву, ночью, на Дашиной «девятке», подождав, пока консьержка закончит трудовую вахту, вывезла спальный мешок из квартиры в заранее исследованный район города, надрываясь — Дарья все-таки весила сорок пять килограммов, но Елена, как ты могла заметить, была девушкой далеко не хрупкого сложения, — дотащила до бетонированного колодца, завалила строительным мусором и на следующий день предстала передо мной во всем блеске своей псевдоневинности.

Потом Лена еще подбросила записку о долге Виктора — она сама ее написала, чтобы навести нас на ложный след.

Мои слова о том, что тело Даши будут искать, подтолкнули ее к решению спрыснуть колодец бензином и поджечь. Тогда бы действительно не осталось никаких следов ее преступления… Вот и вся история.

— Да-а, — протянула Эванжелина. — Значит, она и меня могла бы убить. Если для нее так мало значит человеческая жизнь, если за какие-то копейки да я тридцать тысяч трачу за один день — она могла единственную подругу засунуть в морозилку! Боже, нет, это не укладывается в голове!

— Очень даже укладывается, включи телевизор и посмотри пару ваших американских фильмов. Ван Дамм ногой по морде раз-два, челюсть у противника вылетает, кровь хлещет, в него десяток пуль всаживают из «магнума» — он вскакивает и дальше бежит как ни в чем не бывало, хватает автомат — давай сеять пулями. Трупы валятся направо и налево, стоны, всхлипы, рваные черно-красные дыры, кровь из носа и ушей, хруст костей, все лежат — он стоит. Победитель. И после этого кто-то будет ценить человеческую жизнь?

Эванжелина впала в глубокую задумчивость.

Вскоре после ее ухода звонок в прихожей вновь настойчиво затрезвонил. Это был Андрей с букетом роз и бутылкой «Шардонэ».

— Я видел твою подругу в роскошном «понтиаке». Значит, она сегодня ночует не у тебя? — с надеждой осведомился он с порога. — И следовательно, место на арабской кровати свободно? — Удивительная проницательность и способность прослеживать взаимосвязь событий и делать логические выводы. Жаль, что эти отличные качества изменили тебе в предыдущие пару недель.

Андрей отодвинул меня в сторону, как предмет, и направился к бару за фужерами. Антрекот поскакал следом.

— Отметим твою свободу от Эванжелины. Ты позволишь мне сегодня в конце-то концов остаться?

Я улыбнулась, и эта улыбка в такой же степени означала «да», как и «нет». Долгим междугородным сигналом запиликал телефон. Андрей в отчаянии бросил бутылку и замахал руками:

— Не бери! Это твой путешествующий Чайльд Гарольд! Он тебе теперь не нужен!

Но поздно. Я уже подняла трубку и услышала до боли родной голос:

— Ну, здравствуй, мой ребристый карпик. Я сейчас в Претории. Но через три часа вылетаю в Москву.

Антрекот с сочувствием посмотрел на помрачневшего Андрея и дружески подмигнул мне: «Ну что, солнце, если и была у тебя мысль сдать бастионы целомудрия, то кто же теперь об этом узнает?»

Часть четвертая

НЕУМЫШЛЕННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА

Наконец-то я разбогатела. Золотой дождь, пролившийся на меня, был столь же обилен, как и кратковременен. Я подставляла ему лицо, плечи, ладони, радовалась возможности удовлетворить весь спектр своих давних желаний, но беспечная привычка жить одним днем привела к тому, что золото быстро и бесследно утекло сквозь мои пальцы.

Одному лондонскому издательству явилась идея перевести книгу о «деле Тупольского» на английский язык. Англичане были, как у них это принято, пунктуальны и деловиты. И через три месяца после моего телефонного разговора с издателем, небрежно подмахнув присланный по факсу контракт, я открыла в одном из московских банков валютный счет — и это оказалось самым приятным занятием, которое мне когда-либо приходилось делать.

Издатель прислал пять авторских экземпляров книги. Она была тяжела, имела респектабельный вид, переливалась глянцем, светилась белизной страниц, а на последней странице обложки очаровывала английских читателей своим непобедимым жизнелюбием Танечка М., в прошлом — известная журналистка и борец с мафией, в настоящем — скромная, всеми забытая безработная, незамужняя подруга любимого мужчины, заботливая кормилица кота Антрекота. За последнее время мой социальный статус несколько изменился, но годы брали свое, мне стукнуло тридцать один, и все труднее было подвигнуть себя на какое-либо активное, полезное обществу действие.

Книга бодро расползалась по квартирам английских читателей, которых интересовали события из жизни русской мафии. Этот интерес подпитывался подозрениями, что и дождливому, туманному островку не удастся в будущем избежать участи других развитых стран, территорию которых эта самая вездесущая русская мафия уже успешно осваивала. А к моему гонорару прибавлялись волнующие сердце суммы с нулями — десятая часть прибыли от продаж.

Тут же, непонятно откуда, возникли новые потребности, ранее мне неведомые, но теперь настойчиво взывающие об удовлетворении. Потребности плодились, как маслята после дождя, я только успевала бегать в банк, где меня уже знали по имени-отчеству.

Не отставал и Антрекот. Настойчиво заглядывая мне в лицо, угрожая неминуемым разводом, он вытребовал себе специальный резиновый коврик для развития гибкости позвоночника, электронную миску фирмы «Панасоник», кожаное сиденье на унитаз (чтобы, видите ли, лапы не скользили!), а также, справедливо заметив, что деньги у меня всегда исчезают со сверхзвуковой скоростью, заставил создать неприкосновенный запас из двухсот банок консервированных сардин и упаковок «Кэт-Чау».

Мы купили новую квартиру, сделали ремонт, я самозабвенно разоряла два месяца прилавки магазинов модной одежды, съездила в Италию, собралась в Лас-Вегас, но тут деньги почему-то кончились.

Серж получил специальную премию Датского телевидения за серию репортажей из Чечни, купил новую «семерку» фиолетового цвета, а на оставшиеся деньги три месяца лечил в Америке пулевое ранение. Вернулся из Штатов со шрамом на ноге, который каждый раз вводил меня в замешательство непривычностью тактильных ощущений — ведь каждый сантиметр кожи Сергея за шесть лет совместной жизни я изучила досконально. Появилась у него и привычка улетать мыслями далеко-далеко, наверное, туда, где рвались снаряды и умирали под бомбами люди. Сергей не рассказывал мне о войне, но то, что я видела по телевизору и читала в газетах и что было для меня, конечно, ужасом, но ужасом территориально отстраненным, для него стало болью и реальностью, задевшей его и многократно усиленной объективом его видеокамеры… Если мужчине суждено пройти через голод, нужду, войну и любовь, пусть лучше бы он в двойной концентрации испытал любой другой компонент этого ряда, но забыл про все увиденное и избавился от этого мучительного выражения глаз…

Эванжелина снова вышла замуж. Теперь счастливчиком, сорвавшим сей ароматный спелый плод, был зеленоглазый мальчик Максим, эффектно появившийся на нашем горизонте полтора года назад, когда мы с Эванжелиной были вовлечены в поиски исчезнувшей Дарьи Лозинской.

Несколько месяцев я пыталась бороться с новой любовью подруги, но мое поражение было таким же сокрушительным, как разгром тевтонских рыцарей на конькобежной дорожке Чудского озера. В этой борьбе я нашла преданного союзника. Отец Максима, Андрей Палыч Зубов (бизнесмен, 51 год, женат), считал тридцатидвухлетнюю Эванжелину откровенным мезальянсом, хотя и очень внешне привлекательным. А я расценивала его двадцатишестилетнего Максима как временное нестойкое увлечение моей влюбчивой подруги. Несмотря на то что и Андрей Палыч, и я — каждый из нас выступал против самого дорогого человека противоположной стороны, однако цель у нас была единой — разлучить этих двух легкомысленных красавцев. Наши совместные усилия сливались в один могучий, напряженный вектор с острой стрелой на конце, и этой стрелой мы пытались вторгнуться в замкнутое пространство между Эванжелиной и Максимом и отделить их друг от друга. Но безрезультатно. Они так срослись, переплелись руками, ногами, душами, что разъединить их можно было только сорвав кожу.

Вероника Львовна, роскошная пятидесятилетняя фиолетовоглазая и фиолетововолосая мамаша Максима (хотела бы я так выглядеть в пятьдесят лет, если, конечно, доживу!), успокаивала мужа:

— Эндрю, мальчик, пусть дети женятся. Не понравится — разойдутся…

— А что мы будем делать с наследником, — вопрошал расстроенный Эндрю, — неужели я позволю наследнику рода Зубовых уехать неизвестно куда с этой белобрысой красоткой (Эванжелиной), если они вдруг решат развестись?

— Ну, не знаю, не знаю, — царственно пожимала плечами Вероника Львовна и уезжала в Ниццу, чтобы оставить объемные вмятины на золотистом песочке.

— Эванжелина, — бубнила я нудным голосом, — посмотри на него. Он красив, как греческий бог, и младше тебя на шесть лет. Через год он влюбится в новую девочку. Максимум — через два. Как ты будешь с ним жить?

Эванжелина молча светилась от счастья.

— Таня, детка, — обращалась ко мне Вероника Львовна, задумчиво разглядывая бриллиант на мизинце и подставляя сверкающий камень солнечному лучу, — не воспринимайте жизнь так напряженно-серьезно. Жизнь — это праздник! — и уезжала в Мадрид смотреть бои быков.

Через полгода после знакомства Максима и Эванжелины мы с Андреем Палычем отправились в ресторан, где в мрачном безмолвии распили две бутылки мартини, признав свое полнейшее поражение в битве за раздельное проживание наших бессовестных любимцев.

— Ладно, — махнул рукой Андрей Палыч, — если изменить ничего нельзя, надо принять реальное положение вещей. Если Максим не может жить без вашей белокурой валькирии — пусть женится. Он слишком дорог мне, чтобы я потерял его из-за различного представления о том, какую женщину надо брать в жены…

— Да, — эхом отвечала я, — если Эванжелина не может жить без вашего зеленоглазого демона — пусть выходит за него. Я не собираюсь терять единственную подругу из-за того, что она не понимает: выходить замуж за избалованного мальчишку — безумие…

Сквозь мерцающую пелену выпитого мартини и под аккомпанемент трубы, выводившей грустную и чистую мелодию Гершвина, мир казался не таким фатально обреченным на вымирание. Может быть, вопреки нашему недоверию, это будет любовью века?

* * *

Полгода ушло на развод Эванжелины с ее американским мужем. Обе стороны вели себя исключительно благородно. Эванжелина проявила героическую скромность и не потребовала себе ни одного миллиона из богатств покидаемого Дэниэла. Дэниэл, выпуская из рук эту феерическую женщину, эту экзотическую, заморскую, случайно залетевшую в сытую и скучную Калифорнию птичку, которую он не сумел удержать и которая научила его беспричинной грусти по вечерам, великодушно предложил оплатить обучение в дорогом американском университете Катерины — шестнадцатилетней дочки Эванжелины.

Тридцать первого января 1995 года состоялась свадьба. Вероника Львовна, с трудом найдя двухдневную паузу между Индонезией и Галифаксом, блистала на свадебном банкете фиолетовым перламутром двухсотдолларовой прически и веселилась от души. Серж все еще хромал после ранения, и мне не удалось станцевать с ним не только румбу, но и медленный фокстрот. Андрей Палыч, смирившись с неизбежным, развил кипучую деятельность и организовал свадьбу, которая прогремела на всю Москву. Банкетные столы не выдерживали тяжести сервизов и хрустальных бокалов, наполненных вином, зарумянившиеся поросята с петрушкой в ушах улыбались предсмертной улыбкой, мраморно розовела закуска из крабов, шампанское стреляло, симфонический оркестр терзал скрипочки, увлекая вальсом Штрауса на блестящий паркет арендованного ресторана…

От Эванжелининого платья случился разрыв сердца у флердоранжевых девиц, которые в этот день стояли в ЗАГСе в очереди на марш Мендельсона. Про мужчин не говорю. Им было невыносимо больно, когда мимо них проходила в своем подвенечном наряде Эванжелина. Ни один самый рьяный блюститель нравственности не мог бы сказать, что Эванжелинино платье оскорбляет общественный вкус. Но ни один поклонник красоты женского тела не остался бы разочарован. Когда Эванжелина, выйдя из автомобиля, дрогнула плечами и белая песцовая шуба упала мне на руки, когда она под руку с Максимом торжественно отправилась в зал регистрации, справа и слева, как на передовой во время наступления, падали тела — не всем удалось справиться с впечатлением от увиденного.

Месяцы после свадьбы стали для меня подтверждением того, что даже самое глубокое знание человеческой натуры, каким всегда отличалась Танюша Максимова, может оказаться неполным. Максим без всяких видимых усилий взял все форпосты моей недоброжелательности. Он был молчалив, трудолюбив и галантен.

Молчаливость — качество, которое так редко удается нам увидеть в мужчине, чудесное качество, которое позволяет женщине безнаказанно предаваться самым буйным фантазиям и возводить любимого на высокий пьедестал, сложенный из песочных кирпичиков несуществующих достоинств. Но стоит мужчине открыть рот — иллюзии улетучиваются, кирпичики рассыпаются, действительность, как кислота, разъедает нежное кружево фантазий. Мужчины этого не понимают. Не обязательно быть ходячим концентратом мужских достоинств, достаточно не разрушать неверным словом тот привлекательный образ, который кропотливо создает в своем сердце женщина.

Трудолюбие внушает уважение даже к человеку, вызывающему во всем остальном стойкую отрицательную реакцию. Своим трудолюбием Максим сразу же сокрушил мое мнение о нем как об инфантильном отпрыске, срывающем жизненные удовольствия исключительно благодаря родительскому таланту зарабатывать деньги. Максим делал деньги сам — успешно управлял фирмой, которая (якобы?) не имела никакого отношения к бизнесу Андрея Палыча. Очень трудно было застать его в состоянии неподвижности. Как-то, придя с Эванжелиной к нам в гости и осмотрев еще пустую необставленную гостиную, он заявил, что обои наклеены технически безграмотно и скоро отвалятся. Ободренные этим заявлением, обои не преминули отвалиться через пару дней, и тогда Максим (Сергея конечно же случайно в этот момент не оказалось дома, ведь только случайностью я могу объяснить тот загадочный факт, что решение важных хозяйственных проблем почему-то всегда совпадает с отсутствием Сержа) снял роскошный костюм из мериносовой шерсти, надел старые спортивные штаны моего любимого мужчины и возглавил строительные работы. При этом нам с Эванжелиной, несмотря на добросовестный энтузиазм, осталось только ловить Антрекота и не давать ему упасть в банку с обойным клеем — Максиму не требовалась помощь. Через пару часов гостиная сверкала, и я, грешным делом, подумала, что если бы не мое предвзятое отношение к Максиму (раз богатый мальчик — значит, испорченный), то не пришлось бы нанимать безалаберных строителей, и с помощью трудолюбивого Эванжелининого мужа квартира вскоре заблистала бы, как Петродворец.

И последней гирькой, брошенной Максимом на хрупкий лед моей остаточной недоброжелательности, было его отношение к Эванжелине.

Он относился к ней так, как и должны были, по моему мнению, обращаться с ней люди — как с величайшей драгоценностью, подаренной природой человечеству. Максим носил Эванжелину на руках, целовал в нос, и его стремление сделать что-то приятное всегда на несколько шагов опережало бесконечные желания Эванжелины.

А подруга настойчиво молодела: сначала она сбросила три килограмма и сравнялась в возрасте со своим зеленоглазым супругом. Потом наступил апрель, зацвели одуванчики, природа подкинула нам несколько первых жарких дней. Эванжелина сделала хвостик на макушке, облачилась в джинсовый мини-комбинезон и этим хитроумным маневром расширила возрастные границы своих потенциальных поклонников. Теперь не охвачены только груднички и коматозные больные. Я сама была свидетелем того, как ее упорно «клеили» на протяжении двух кварталов, что отделяют хлебный магазин от нашего дома, два четырнадцатилетних подростка.

Парочка, конечно, вышла отличная. Чернобровый, зеленоглазый Максим и бессовестно помолодевшая Эванжелина. Она прижималась к плечу мужа и заглядывала ему в глаза — о, я знаю этот взгляд Эванжелины! Она смотрела на Максима снизу вверх с таким восторгом и обожанием, так преданно внимала его редким словам, что не оставляла парню никаких шансов не чувствовать себя самым великолепным образцом Божьего творения, Арнольдом Шварценеггером, Альбертом Эйнштейном и Жераром Филиппом в одном лице. Если бы мне удалось скопировать этот взгляд, если бы мне удалось быть такой же искренней в нежелании замечать недостатки мужчины, то я наверняка давно бы уже смогла убедить Сергея, что лучше жены ему не найти. Но — увы.

* * *

Страна готовилась встречать праздник Победы, мы с Антрекотом тоже. С тех пор как мы переехали в новую квартиру — большую и светлую, — мои хозяйственные взгляды трансформировались. Здесь не было того мелкого, вездесущего хлама, который сводит на нет все усилия сделать жилье привлекательным, и мне доставляло неизведанное удовольствие путешествовать со шваброй по просторным комнатам. В старой обители каждое мытье полов сопровождалось многочисленными травмами и ушибами, диван норовил въехать мне в бок подлокотником, а стол коварно пинал ногой. Здесь же я могла сколь угодно долго ползать с половой тряпкой без вреда для здоровья и ни во что не врезалась.

Антрекот, как всегда, помогал мне наводить порядок, но свой обычный взбрыкивающий галоп сменил на менее резвый аллюр, а когда я удивлялась его непривычной степенности, он мне отвечал: «Ну что ты, мать, не мальчик я уже…» Действительно, Антрекоту шел седьмой год. К нему, как и ко мне, незаметно подкралась старость. Иногда, в меланхолические минуты, я спрашивала у него: «Ты можешь себе представить, что мне уже тридцать один!», но Антрекот неизменно меня подбадривал: «Не плачь, старушка, у тебя жизнь только начинается». Хотелось бы верить.

Когда я внедрилась под нашу арабскую кровать с твердым намерением устроить Варфоломеевскую ночь затаившимся под ней пылинкам и с удивлением обнаружила ворох старых газет (Серж схватился за сердце, когда я твердо уведомила его, что газеты в новую квартиру с нами переезжать не будут, и вот, значит, втайне от меня он перевез свой так называемый «архив» и рассовал его по углам), в дверь кто-то позвонил.

Я возмущенно отодвинула газеты, задним ходом поползла из-под кровати, задавила конечно же Антрекота, застряла, врезалась в край, чихнула, спровоцировала выброс пыли из старых пожелтевших бумаг и в довершение всего зацепила ногой швабру, которая с готовностью и грохотом упала мне на поясницу.

Пока я извивалась под кроватью, звонок квакал не переставая. Бормоча проклятия (так всегда — только, к примеру, погрузишь руки по локоть в липкое тесто, тут же обязательно раздастся телефонный звонок!), я все-таки добралась до двери.

На пороге стоял человек, которого я совершенно не ожидала увидеть. Света! Светка, фаворитка Вячеслава Тупольского, бывший секретарь-референт фирмы «Интерком».

— Привет! — воскликнула Светлана. — А вы совсем не изменились, ни ты, ни Антрекот!

Сколько же лет мы не виделись?

Света вошла в квартиру. Как и прежде, ее красиво орнаментированные тушью и тенями глаза не были изуродованы утомительной интеллектуальностью. Дорогой костюм цвета увядших лепестков чайной розы отлично сидел на стройной фигуре. Сейчас ей должно было быть около двадцати лет, если я не ошибаюсь. Выглядела она чудесно — молодая дама из высшего света. Я почти забыла о ее существовании на этой планете — все, связанное с «Интеркомом», вспоминалось как давний сон — интересный, захватывающий, но уже очень далекий.

— Мы с тобой не виделись лет двести, — ответила Света на мой безмолвный вопрос. — Хатка нехилая. Я еле тебя нашла. Отправилась на твою старую квартиру — там незнакомые люди. Вообще-то давай мне книгу подпиши. Я для этого и пришла.

Светлана держала в руках книгу, изданную в Англии.

В три минуты, к неудовольствию Антрекота, я свернула уборку. Светлана уже выглядывала из кухни, желая обрушить на меня шквал вопросов.

— Ты не поверишь, но я просидела в Англии два с половиной года! сообщила она, устраиваясь поудобнее, пододвигая к себе чашку, сахарницу, остатки миндальных пирожных в хлебной корзинке. — Чуть с тоски не умерла. Дождь, сырость, ни одного знакомого лица. Тупольский удружил, можно сказать, дочурке.

— Дочурке?

— Ну, я же ему как дочь. Сослал, злодей, в Англию, как на Сахалин. Намучилась я, Татьяна, на восемь лет вперед. Два года в стране, языка которой ты не знаешь. А он мне говорит — учись, развивайся. Пока не выучишь английский, из Лондона ни ногой. Всю жизнь одна и та же мелодия.

— Подожди, а разве Тупольский не в тюрьме? — удивилась я.

После того как я написала статью, доверив бумаге все, что так неосмотрительно рассказал в присутствии моего включенного диктофона Вячеслав Петрович, а потом на материале этого дела опубликовала книгу, я полагала, что Тупольский благополучно сядет в тюрьму со своей шайкой и проведет в ее мрачных стенах по крайней мере лет десять.

Света замерла от удивления:

— А он должен быть в тюрьме? Что он тут натворил?

— А ты разве не читала книгу?

— Боже мой, да ведь она на английском! Я не смогу прочесть, даже если Славик сгноит меня в Лондоне. О, но это было чрезвычайно приятно представляешь, иду по лондонскому тротуару, настроение премерзкое, дождь, как всегда, с утра зарядил, все вокруг в темно-серых костюмах с бледными физиономиями и норовят выколоть глаза зонтом. И тут вижу эту книгу, и твоя фотография на обложке. Улыбка шесть на девять, ты довольная, как слон. Я чуть не прослезилась от такой удачи — единственное родное лицо. А что, в этой книге про Тупольского?

Неужели Светлана ничего не знает? Наверное, Тупольский не стал посвящать «дочурку» в свои подпольные махинации, а при ее стойком отношении к литературе и периодической печати он мог надеяться, что до конца своей жизни Света так и не узнает, какой темной фигурой в закулисных играх российской действительности являлся когда-то ВэПэ. А даже если бы и узнала — насколько я помню, эта милая девчушка не имела привычки задумываться о происхождении стодолларовых купюр, которыми расплачивалась за свои красивые, дорогие наряды.

— Твой любимый Тупольский послужил прототипом книги.

— Ну, ты молодец, возьми меня на главную роль в следующий раз, хорошо! Я тоже хочу забронировать местечко в истории. Что написано пером — не вырубишь топором…

— Да подожди, — остановила я Светкину болтовню, — расскажи лучше о Тупольском.

— А что? Процветает, как всегда. Денег куры не клюют. Родителей моих обеспечил, а то они сидели и ныли с утра до вечера — пенсия маленькая, жизнь тяжелая, государство не обеспечивает, долги не отдает. Он взял да и устроил им жизнь. А меня, значит, изверг, заточил в Англии. Кстати, припоминаю, точно-точно, тогда в Лондон приезжала его жена, говорила, что у нашего Ту-154 крупные проблемы, но он выпутается…

— А сейчас он где?

— Да в Москве, конечно. Если не на Канарах или в Африке. Москву он любит. Я с ним вижусь раз в неделю, он мне квартиру купил. С Ленкой, женой его, мы в бассейн ходим. О тебе часто вспоминает.

— Неужели?

— Точно. Очень ценит твою сообразительность. Говорит: такую энергию да в нужное русло, но характер бесповоротно испорчен комсомольским воспитанием. Что он имеет в виду?..

Значит, все оказалось зря. Демократия и гласность — два разноцветных воздушных шарика, которые каждый раз с треском лопаются, едва соприкоснувшись с острым углом действительности. Тогда меня чуть не убили ребята Тупольского. Об организации, в которой он состоял, писали все газеты, общественное мнение волновалось, как океан Айвазовского. Но Вячеслав Петрович скользкой рыбкой, вильнув плавниками, скрылся целым и невредимым. Неужели с этим нельзя бороться, неужели страна обречена медленно разлагаться и гнить, пока ее изнутри поедают черви наподобие Тупольского?..

Для Сержа новость о том, что наш давний враг живет и здравствует, отдыхает в Африке и на Канарах, вместо того чтобы расплачиваться за вред, нанесенный обществу, тоже явилась откровением.

— Если Тупольский на свободе, то странно, что он до сих пор не предъявил счет за твое настырное поведение. Или он решил списать долг за давностью лет? Ведь, как мы сегодня выяснили, последнее слово все равно осталось за ним?

Этой ночью я была отчаянно-энергична из-за своего плохого настроения. Обидно узнавать, что ты оказался проигравшим в игре, которую наивно считал своей. В пятом раунде переговоров Сергей не выдержал и взмолился:

— Сбавь обороты, моя агрессивная незабудка, ведь я не Тупольский, а ты уже не та народная мстительница, что была раньше!

* * *

Девятое мая, День Победы. Как он был далек от солдат, которые проползли пол-Европы по-пластунски, и как он далек сейчас от нас! Солнце отражалось в орденах ветеранов и в их глазах — гордых, но выцветших и грустных. Горький праздник победителей — людей из стальных сухожилий, которые не только вынесли на своих плечах победу и презентовали ее миру около берлинского рейхстага в 45-м году, но еще и сумели прожить полвека после победы в таких условиях, которые показались бы жителям побежденной страны адскими.

Сегодня утром мне позвонил по телефону неизвестный тип и предложил встретиться, пообещав снабдить интереснейшей информацией. Неделю назад я сказала бы ему, что стара и немощна для подобных игр, но теперь, обозленная неуязвимостью Тупольского и ударом, нанесенным моему самолюбию, я согласилась прийти в назначенный час в назначенное место.

За мной увязались Эванжелина и Света и надоедали мне своим непрерывным верещанием. Света, растерявшая всех подруг за годы английского затворничества, твердо вознамерилась подружиться с Эванжелиной и в ее лице сразу же нашла увлеченного собеседника. Они обсуждали экстравагантные наряды и способы тратить большие суммы денег за максимально короткие промежутки времени. Эванжелина знала шестнадцать таких способов, Светлана сконцентрировалась и выложила все двадцать пять. Об этом они безостановочно тараторили на заднем сиденье полуразвалившейся «шестерки». После того как Серж купил новые «Жигули», мне оставалось только надеяться, что «шестерка» окончательно развалится и тогда новая «семерка» перейдет в совместное пользование. А пока мы гудели, скрежетали, дымили, в объезд добираясь до назначенного пункта, так как половина улиц города была перекрыта.

— А посмотрите, какие сережки мне подарил Максим в честь Дня Победы, заявила Эванжелина, гордо двигая ушами.

— А ты что, партизанила под Ровно или собирала по крышам фугасные бомбы? — удивились мы со Светой.

— Нет, просто Максим ищет любую возможность сделать мне приятное. Он, кроме Дня Победы, Первого мая, всех профессиональных праздников, дарит мне подарки даже на День независимости Америки и День парламентских выборов в Руанде.

— Ну, мужик дает, — изумилась Света. — Познакомь? А сережки действительно прелесть. У дарителя отменный вкус. Это бриллиантики, да? Надо намекнуть Тупольскому, пусть раскошелится, куплю себе такие же…

— Не говори при мне о Тупольском, — взвилась я.

— Молчу, молчу, — заверила Светлана, — и за что ты его так невзлюбила? Он к тебе ведь очень хорошо относится.

— Не отвлекай Танюшу от управления транспортным средством, а то будет три симпатичных трупа, — вмешалась Эванжелина. — А ты знаешь, на Тверской есть такой маленький магазинчик, там…

За один квартал да назначенного места я бросила машину на попечение меркантильных болтушек и дальше отправилась пешком.

Встреча проходила в лучших традициях детективного жанра. Мы выдержали все параметры. Я прождала пятнадцать минут, сохраняя на лице выражение задумчивой рассеянности, пока ко мне не подошел мужчина в плаще и низко надвинутой на лоб шляпе. Черные очки и наклеенные, очевидно, усы довершали облик человека, решившего поиграть в шпиона. Он быстро сунул мне в руки газету, между страницами которой лежал плотный желтый конверт, и прошептал:

— Я очень рискую. Разберетесь во всем сами, — и испарился так же внезапно, как и появился.

Я недоуменно пожала плечами и отправилась в обратный путь.

Теперь за руль уселась Света. Ввиду явной дряхлости автомобиля, я не стала протестовать — пусть добивает, ладно уж. Тем более, что лишний километр за рулем по Москве — это новый микроинфаркт, учитывая мои сложные взаимоотношения с коробкой передач и сцеплением. А Эванжелина вдруг сообщила нам, что овладевает мнемотехническими приемами увеличения объема памяти, чем повергла нас в кратковременный шок.

— Очень интересно. Не надо на меня так смотреть, — сказала она. — Это делается просто. Я придумываю для каждой цифры особый образ, потом составляю из образов сцены и так могу запомнить что угодно, любое число. Угадайте, например, что такое «две старинные трехрублевки, нанизанные на гвоздь?».

— Ну и что же это такое? — скептически осведомилась я. Но про себя отметила, что Максим весьма положительно влияет на мою подругу. Совсем недавно, придя в их роскошную квартиру, я застала ее за роялем. С мучительно напряженным лицом она пыталась разобраться в аккордах и арпеджио, в нагромождениях диезов и бекаров прелюдии Шумана, а ведь Эванжелина бросила музыкальную школу после пятого класса, своевременно осознав, что если и были у Чайковского, Бетховена и Черни какие-то грехи в жизни, то она уже достаточно им за все отплатила.

— Так вот, это номер вашей новой машины, — торжественно объяснила Эванжелина. — Трехрублевые купюры — это две тройки, гвоздь — это единица. Получается триста тринадцать. Теперь вообразите, что накалываете бумажки на гвоздь, как чеки в магазине, и никогда не забудете номера автомобиля.

— Я и так не забуду. На редкость невезучее число — в обе стороны тринадцать.

— Здорово, — поддержала Эванжелину Света, бросая руль и поворачиваясь к нам, — надо мне тоже придумать такую систему. Память совсем дырявая стала! Буду тренировать!

Я не успела объяснить этим двум увлеченным саморазвитием красавицам, что мнемотехнические приемы столь же мало влияют на состояние памяти, сколь мнение здравомыслящей части граждан — на результаты референдумов, но не успела, так как из-за Светкиного легкомыслия мы едва не угодили под колеса высокого «джипа гранд-чероки». Из «джипа» высунулся парень и весело, отчетливо нас обматерил. Эванжелина выставила в окно свое розовое улыбающееся личико и поздравила московского хама с Днем Победы.

* * *

— Тот тип подбросил тебе документы, достоверно указывающие на тот факт, что в Москве действует крупная организованная группировка и она контролирует действия не только криминальных структур, но и правоохранительных органов, — говорил Серж, раскладывая на кровати материалы из желтого конверта. Здесь были вырезки из газет, разрозненные страницы каких-то документов, ксерокопии.

— Если снова мафия — давай не будем связываться с этим делом, — кротко попросила я. — Ты же видишь — все безрезультатно. На Тупольского мы обрушили целый шквал им же подтвержденных обвинений. И ничего — вывернулся, живет припеваючи.

— Подожди, подожди, это же так интересно, — перебил Сергей.

Он снова увлекся и, как охотничья собака, взявшая след, уже не мог остановиться. Конечно, я признаю, что мужчина должен быть амбициозен, что требования любимого дела должны для него на полшага идти впереди желаний любимой женщины. Но выдрессированная, приученная к тому, что работа для Сержа главнее всего на свете, я иногда с тоской думала о другом, пусть «ненастоящем» мужчине, для которого главным занятием в жизни была бы я сама — с моими несуразными прихотями и эксцентричными наклонностями.

— Вот, смотри, вырезки из разных газет. Нас информируют о том, что за неделю в разных районах Москвы были совершены грабежи, налеты, поджоги различных фирм.

— Это происходит каждый день, — вяло отвечала я.

— А вот из этого документа мы видим, что все эти фирмы с разными названиями и видами деятельности принадлежат одному лицу, бизнесмену Н.

— А крутых в Москве хватает. Плюнь с балкона — попадешь в крутого бизнесмена, владеющего десятью магазинами, или в его жену, или в любовницу, или в собаку.

— Но вот еще одна забавная деталь. Ксерокопия, обрывок какого-то документа. Читаем: «Необходимо осуществить сбор информации о коммерческой деятельности конкурентов (планируемые операции, продажа товара, отправка и доставка грузов, совершаемые сделки)…» Кто и кому это поручает? Дальше. Сведения из управления статистики: перерегистрация трех предприятий в одно новое — и заметь, все три предприятия — те, о которых упоминалось раньше, на которые кто-то покушался.

— Передел собственности.

— Да. И вот еще одно сообщение. «В своей квартире был убит бизнесмен Н.». Оригинален способ убийства — в окно забросили с крыши сверток с тротилом, а когда он влетел в квартиру, контакты замкнулись. Бизнесмен Н. кому-то не угодил. Его фирмы подвергались нападениям, но он не сдавался. Тогда в один весенний день его просто устранили, а фирмы прибрали к рукам. Но эта история — всего лишь частный случай, я выделил эту отдельную нить из всего клубка информации, заключенной в желтом конверте. Очевидно, кто-то очень ценит твой деятельный характер и надеется, что ты систематизируешь все факты, найдешь недостающие звенья цепи…

— …и своим хрупким телом заслоню российскую столицу от посягательств зловещего спрута, протянувшего к ней свои гадкие, скользкие щупальца.

— Да, эти щупальца уже и так кольцами сворачиваются на ковровых дорожках самых различных государственных учреждений и коммерческих организаций, опутывают ножки депутатских кресел и крепко держат за горло представителей криминальных структур.

— Жерминаль.

— Пардон?

— Прорастание…

— Всегда преклонялся перед твоей образованностью. Да, такое ощущение, что все насквозь пронизано переплетениями могучей корневой системы. Прорастание, как ты говоришь.

— Так. Ты за это не возьмешься, — решительно заявила я. Но моя решимость уже не играла никакой роли. У Сержа опасно блестели глаза.

— Нет, моя девочка, я уже за это взялся. Я внедрюсь в эту систему, в это вредоносное образование и взорву его изнутри.

— Тогда хотя бы женись на мне! Если нас скоро закидают тротилом, как твоего бизнесмена Н., я хотела бы умереть твоей женой.

— Успеется, мой боязливый кролик. Я еще не достоин стать твоим мужем. Кажется, созданный тобой кодекс настоящего мужчины насчитывает сто сорок девять пунктов. А я с трудом отвечаю двадцати двум из них. Мне еще надо долго и упорно работать над собой. Кроме того, теперь у меня совершенно нет времени. Сейчас я отправляюсь на разведку — потрясу нужных людей, накопаю нужной информации.

Вот так всегда — выслеживать мафию у него время есть, а жениться на женщине, которая уже шесть лет еженощно сопит рядом с ним на подушке, времени нет никогда.

* * *

На следующий день, в среду, меня разбудил длинный междугородный звонок. Сквозь сон я шарила рукой в поисках телефонной трубки, но, естественно, натыкалась на пушистую морду Антрекота. Пришлось оставить мысль о том, чтобы мирно поспать еще пару часочков. Я открыла глаза, прочитала на физиономии Антрекота укор: «Да бери же скорее, я сейчас совсем оглохну» — и услышала голос моего английского издателя.

— Здравствуйте, Татьяна, — сказал Тимоти Роцтол на безупречном английском языке с изысканными лондонскими модуляциями, — надеюсь, мой звонок не оторвал вас от важных дел?

— Что вы, что вы, — горячо заверила я англичанина, испытывая большие проблемы с артикуляцией (хуже нет — спросонья говорить на чужом языке), — я только что закончила завтрак и принялась ждать, какими интересными событиями порадует меня судьба сегодня. И вот позвонили вы.

Антрекот издевательски хмыкнул.

— Искренне рад, что я таким образом могу выступить в роли вестника судьбы, ведь у меня есть чрезвычайно заманчивое и выгодное для вас предложение. Если, конечно, вы не очень заняты и в вашем плотном творческом графике найдется место для него…

Тимоти Роцтол всегда так изысканно вежлив, что я боюсь, не оскорбляют ли его утонченный джентльменский слух мои бесхитростные «здрасьте» и «пожалста». Ну же, не томи, выкладывай, что там у тебя.

— Скажите, Татьяна, вы, наверное, сейчас напряженно работаете над очередной книгой?

— Несомненно. Над книгой, и очень напряженно.

У Антрекота остановилось дыхание. До этого момента он все еще опрометчиво полагал, что честность фигурирует в списке присущих мне положительных качеств.

— И мне не хотелось бы отрывать вас от этого творчества, но, видите ли, ваша книга так успешно разошлась, что у меня появилась идея…

С многочисленными подталкиваниями через труднопреодолимые рифы вежливых форм английского синтаксиса мне удалось в конце концов заставить Тимоти выложить свою идею. Он предложил написать современный детективный роман. Место действия — Москва. Можно отталкиваться от реальных фактов, а можно все выдумать. Главное — чтобы это был детектив и чтобы на обложке стояла моя фамилия и, как прежде, сияла фотография.

— Если в принципе вы согласны… Согласна ли я! Давно я не испытывала такого энтузиазма. Ведь я в очередной раз плотно сижу на мели, и мне не терпится вновь испытать сладостные ощущения при виде того, как пополняется мой валютный счет.

— …то я вышлю по факсу контракт. Сумма гонорара, скажу вам по секрету, будет для вас приятной неожиданностью. Кроме того, мы хотели бы пригласить вас на дни издательства пятнадцатого — двадцатого июня. К сожалению, мы не можем оплатить дорогу, но берем на себя все остальные расходы. Мы хотим собрать вместе всех ныне здравствующих авторов, которые когда-либо сотрудничали с издательством. Как вы думаете, удастся ли вам приехать?..

Когда я положила на место телефонную трубку, Антрекоту пришлось добрых полчаса прятаться от меня, чтобы я не придушила его в радостном порыве ликования.

…Андрей Палыч Зубов, толстый, импозантный, интересный, перехватил меня, когда я летела к Эванжелине поделиться горячей новостью и узнать, не осталось ли у нее свободной заначки в две тысячи долларов, чтобы мне летом отправиться в Англию.

Андрей Палыч мелодично посигналил, и я переместила свое стройное тело на сиденье его черного «БМВ» последней модели с пятью антеннами на крыше и многочисленными суперсовременными наворотами. Мы отъехали в тень, отбрасываемую огромным дубом, припарковались.

Когда день начинается с приятного телефонного звонка, он и дальше разворачивается на редкость удачно. Я была рада видеть Андрея Палыча. Он был интересным собеседником и воплощал в себе ту галантность, которая всегда импонирует женщине, дает ей возможность почувствовать себя тщательно оберегаемым хрупким цветком, украшающим суровые мужские будни.

— Есть проблемы? — спросил Эндрю. — Куда это вы направляетесь с таким целеустремленным видом?

Когда я вижу Андрея Палыча, я задаю себе вопрос: а может ли богатый человек в нашей стране действительно быть таким хорошим и душевным? Неужели его характер не испортился в острой борьбе с конкурентами и государством, жадным до чужих прибылей? Как он сумел сохранить человеческий облик, когда в его руки пришли огромные деньги, деньги, которые в стране тотального беззакония дают гораздо большую власть, нежели в тихих, цивилизованных странах? Или, может быть, он не настолько богат, чтобы почувствовать вкус власти, разрушающей душу?

— Меня пригласили в Англию, и я решила сразу же отправиться на поиски двух тысяч долларов на дорогу туда и обратно.

— Считайте, что ваши поиски увенчались успехом. Извольте, почту за честь оплатить вашу поездку.

— Нет, — решительно отказалась я. — Ничем не заслужила столь щедрого спонсорства.

Если бы нравственные принципы позволяли мне принимать хотя бы половину даров, когда-либо предлагаемых различными мужчинами, я бы давно уже избавилась от необходимости прислушиваться, не отвалилось ли заднее левое колесо у «шестерки», и побила бы все рекорды расточительности. Но какова женская натура! Ведь специально сказала Палычу о двух тысячах долларов, зная, что он их предложит и тогда у меня будет возможность гордо отвергнуть заманчивый дар.

— Спасибо, — повторила я. — В принципе до лета еще месяц, заработаю, не беспокойтесь, спасибо за участие.

Андрей Палыч улыбнулся:

— Если бы все женщины были так скромны, как вы. Вот Вероника трясет меня без зазрения совести, как молодую липку. Только что выложил десять тысяч на ее круиз вокруг японских островов. Ладно бы по островам, не так было бы обидно. А то — «вокруг»!

— Не забывайте, что она ваша жена и имеет полное моральное право пользоваться вашим умением зарабатывать деньги.

— В том-то и дело, что я начинаю об этом забывать. Честное слово, с вами я общаюсь чаще, нежели с Вероникой. Пристрастие к путешествиям делает ее практически неуловимой. Кстати, что это вы пешком?

— Машина разваливается на ходу.

Сейчас добрый, щедрый Эндрю великодушно предложит мне в подарок новый «мерседес».

— Но, насколько я помню, у вашего мужа есть еще одна — новый «жигуль», — заметил Андрей Палыч.

При слове «муж» мое слабое сердце будто бы нырнуло в кринку с парным молоком. Как приятно!

— Но Серж скорее позволит мышам выгрызть буковки у его печатной машинки, нежели доверит мне ключи от нового автомобиля!

— Татьяна, — вдруг сменил тон Андрей Палыч на более серьезный, объясните мне, как вы живете?

Я замерла, пораженная внезапностью такого глубокого философского вопроса. Как я живу?

— Я не понимаю, как вы живете? Извините, я к вам не совсем равнодушен. И вот я вас спрашиваю, как вы можете так жить?

Я начала краснеть. Строгий вопрос, заданный осуждающим тоном, почему-то сразу же заставляет искать в себе пороки. И действительно, как ужасно я живу! Жизнь, еще минуту назад казавшаяся мне такой радужной и праздничной, поразила отсутствием крупных целей и бесполезностью.

— Вам, наверное, скоро тридцать, вы нигде не работаете. Вы как легкая пестрая бабочка, прилетевшая на эту землю повеселиться, торопливо собрать пыльцу с двух-трех случайных цветков и исчезнуть в никуда.

Я изумилась. Да, именно это иногда и беспокоило меня ночами хрупкость, незащищенность существования, отсутствие корней и ясных перспектив. Но кто сейчас может с уверенностью сказать, что организовал свое временное пребывание на этой земле с максимальным рационализмом? Пусть я легкая бабочка и порхаю от цветка к цветку, беззаботно разменивая годы, отпущенные природой, и стремясь пробежаться по всей гамме наслаждений, доступных человеку. Но у меня больше шансов сохранить неразоренным сердце, дожить до старости и оставить о себе приятные воспоминания у нескольких людей, нежели у какой-нибудь деловитой, целеустремленной, разумной дамочки, которая содержит фирму, работает от зари до зари, давит конкурентов, внушает чадам, что в жизни всего можно добиться напористым характером и трудолюбием, и, скорее всего, погибнет в расцвете лет от пули наемного киллера, когда ее развернувшийся бизнес случайно вторгнется на чужую экономическую территорию. И если бы Андрей Палыч не стал моим сотоварищем после совместного участия в боях за освобождение Максима и Эванжелины друг от друга, то я бы обиделась: а с какой стати он вмешивается в мою частную жизнь?

— Оглянитесь вокруг. Сейчас такое время, когда закладываются основы не только вашего благосостояния, но и материальной обеспеченности ваших внуков. Стоит упустить момент — и дети ваших детей никогда не будут ходить в привилегированную школу и учиться в престижном университете, туда им будет вход закрыт, как неимущим. Посмотрите на Америку. Страна равных возможностей? Ерунда. Прорваться на обетованные вершины благополучия удается лишь немногим, случайным единицам, основная масса хорошо обеспеченных людей — это те, чье благосостояние было заложено три-четыре поколения назад. А у нас в России теперь именно это и происходит: кто заложит фундамент сейчас, последующие годы и века будет надстраивать в своем здании новые этажи. А те, кто упустит момент, кто не успеет сегодня ухватить удачу за хвост и получить свою долю, обречен на серую скучную жизнь.

— Но все и так уже разделено. И сейчас уже поздно мельтешить и пытаться перепрыгнуть в соседний социальный класс.

— С вашей головой ничего не поздно. Идите работать в мою фирму, и уже через год вам будет что оставить детям, — возразил Андрей Палыч.

— Какие дети! Я уже старушка, — попыталась я свернуть этот разговор. И бесполезно сравнивать нашу страну с Америкой. Вы будете трудиться в поте лица, зарабатывая безбедное существование внукам, а конкурент или просто завистливый сосед-умелец подложит в вашу машину бомбу. И к чему тогда все это? Чем вы богаче, тем в нашей стране опаснее жить, тем больше шансов встретить очередной день рождения под тенистой березкой на кладбище.

— Может быть, вы и правы. Но над моим предложением подумайте. И насчет Англии — я действительно могу оплатить вашу поездку…

Эванжелина сидела дома — в квартире Максима, где гостиная была украшена камином в стиле викингов, паркет сиял, бар занимал полстены, рояль манил нарушить молчание его черно-белых клавиш, — и обрабатывала пилкой свои полированные ноготки.

— Я тебе кое-что скажу, — объявила она, загадочно улыбаясь.

Я взяла в холодильнике ледяную бутылочку кока-колы и устроилась на диване. Андрей Палыч хочет заманить меня в свою фирму и обречь на восьмичасовой рабочий день. Но я еще помню, как вкалывала от зари до заката в рекламном агентстве, и это мало влияло на мою материально-техническую базу. Нет уж. Как приятно развалиться на диване, потягивая через трубочку освежающую колу, никуда не бежать, ни о чем не переживать.

— Новость заключается вот в чем. Ты помнишь, что мы с Максимом поженились тридцать первого января, да?

— Несомненно, — подтвердила я, расправляясь с запотевшей бутылкой.

— А сегодня десятое мая. Ты согласна? Странные вопросы задает нынче Эванжелина.

Сомневается, что в природе все идет своим чередом и дни, как и прежде, сменяют друг друга?

— Согласна, — подтвердила я. — Кроме того, если ты спросишь меня, какое завтра будет число, я не колеблясь отвечу тебе, что одиннадцатое мая. А вчера, как ни странно, было девятое.

— Так вот, — продолжала Эванжелина, не обращая внимания на мой тон, сегодня ровно три месяца и десять дней как я беременна!

Гениально! Это ж надо было исхитриться! Подобная ювелирная точность чрезвычайно трогательна. Можно подумать, до свадьбы они с Максимом ограничивались совместным разглядыванием географического атласа, и зеленоглазый херувим ввел войска на оккупированную территорию лишь после того, как отзвучали свадебные колокола!

Я поздравила Эванжелину. И сообщила ей свою новость:

— Мне предложили написать детективный роман. Я уже придумала сюжет. Это будет ограбление банка.

— Здорово! — загорелась Эванжелина. — А откуда ты знаешь, как грабят банки?

— Мы возьмем интервью у какого-нибудь банкира — так сказать, разведка на местности. Остальное — работа воображения. Оно у меня богатое. Кстати, у тебя не найдется лишней пары тысяч долларов?

* * *

Вкрадчивый ежик, пущенный мне под череп Андреем Палычем, выпустил иглы и стал колоть мозги. Я слонялась по квартире и размышляла о своей неудавшейся жизни. Нет у меня твердого курса, живу одним днем. Предложили написать книгу — прекрасно. А не предложили бы?

Антрекот путался под ногами, заглядывал мне в лицо и намекал, что знает одно безотказное средство от хандры и ото всех других несчастий, которые могут свалиться на голову человека. И средство это называется холодильником.

Вечером я позвонила Андрею Палычу и спросила, не может ли он познакомить меня с директором какого-нибудь банка.

— Хочу, понимаете ли, продумать способ ограбления, — доверительно сообщила я ему.

— Боже, Татьяна, — ужаснулся Эндрю, — вот уж не думал, что вы так своеобразно воспримете мой совет заняться заложением основ семейного капитала!

— Да нет, — засмеялась я, — просто мне заказали книгу. Детектив. И я хотела бы сходить в банк, почувствовать его атмосферу… Если, конечно, директор банка не испугается, что я действительно реализую плоды своей фантазии.

— Рад посодействовать творческому процессу. Приходите завтра в одиннадцать утра в «Инвестприватбанк», я вам организую встречу.

Нет, просто сердце радуется, когда разговариваешь с деловым человеком.

Ближе к ночи я взялась за обработку Сержа. Его внедрение в преступную группировку проходило успешно, поэтому он был настроен лояльно по отношению ко мне и моим претензиям.

Домогательства сводились к следующим требованиям: во-первых, он должен на мне жениться. Шутки шутками, но пора уже официально закрепить за мной звание жены. Несмотря на все разговоры о прелести свободных отношений, когда основным цементирующим средством является любовь, а не печать в паспорте, вряд ли найдется женщина, которая, перейдя тридцатилетний рубеж, не захочет вступить в полноправное владение любимым (или просто) мужчиной. В то время, как любимый мужчина согласен был бы до семидесяти пяти лет изображать из себя свободного, не закрепощенного узами брака, мальчугана. Ничего не выйдет! Во-вторых, он должен прекратить свои опасные журналистские расследования и найти постоянный твердый заработок, а не осуществлять редкие вливания в нашу экономику ценой постоянного риска для жизни.

И в конце концов, он должен внести свой скромный вклад в производство потомства.

Почему-то энтузиазм вызвала лишь последняя часть моего разумного плана реабилитации семьи. Сергей загорелся желанием реализовать третий пункт тут же, пока я буду заканчивать свои мудрые разглагольствования.

— А если тебя убьют! — возмущалась я. — Ты не думаешь обо мне. Ты, как пестрая бабочка, прилетевшая на землю… (Далее по тексту.)

Антрекот с интересом наблюдал за прениями. Его миролюбивый характер жаждал консенсуса, но безалаберные хозяева, и особенно провокационное поведение Танечки М., не оставляли никакой надежды достигнуть мира и согласия.

Но Сергею все-таки путем сложных манипуляций удалось заманить меня в спальню, где он в два счета доказал, что жизнь прекрасна и замечательна, несмотря на дождь, падающий рубль, хрупкость бытия и неопределенность будущего. И я не могла не согласиться, что система аргументации, предложенная Сержем, оказалась в несколько раз убедительнее, весомее и эффективнее доводов Андрея Палыча.

* * *

К одиннадцати часам утра мы с Эванжелиной подъехали к мраморно-никелированному входу «Инвестприватбанка». Нежно-голубое покрытие скрадывало постукивание наших острых каблуков. В холле стояли кадки с огромными экзотическими растениями. Охранник в форменном пиджаке, осведомившись, как нас зовут, заглянул в шпаргалку и сказал: второй-этаж-нале-во-по-коридору-до-конца-вас-ждут. Эванжелину (группа поддержки) я захватила с собой в надежде, что ее присутствие благотворно повлияет на разговорчивость директора банка. Преданная, заинтересованная проектом Эванжелина надела строгое темно-синее платье французского производства, которое сохраняло свой деловой стиль только в вертикальном положении. При попытке сесть оно разъезжалось в стороны и вверх, и изумленные зрители могли сколь угодно долго хватать воздух ртом.

Мой корыстный план использования внешних данных подруги вполне удался.

В приемной нам навстречу поднялась приветливая женщина:

— Здравствуйте, вы на конкурс?

— Нет, это ко мне, — перебил ее высокий мужчина лет тридцати пяти и без колебаний определил, кто из нас — неугомонная детективистка Татьяна Максимова, а кто — просто сопровождающее лицо.

С горечью отмечу, что сопровождающему лицу, как обычно, досталось ровно в пятьдесят шесть раз больше мужской заинтересованности, чем бывшей журналистке.

Нас усадили в глубокие кресла в просторном кабинете с полированными панелями темного дерева и скрытыми светильниками, и, обращаясь ко мне, но поглядывая на Эванжелину, Олег Леонидович начал разговор:

— Итак, предположим, вы решили нас ограбить. Могу сразу же сказать, что если вы намерены посягнуть на наш главный сейф, то ваша затея обречена на провал. Во-первых, сейф расположен в полуподвальном помещении — это своего рода бетонированный бункер, который способен выдержать ядерную атаку. Интересная система сигнализации. Вот видите, у меня на столе стоит компьютер. — Олег Леонидович погладил рукой клавиатуру. — Чтобы открыть главный сейф, сначала необходимо войти в программу под названием «Суперэкс» и набрать восьмизначный шифр. Шифр я вам на всякий случай называть не буду. После этого сотрудники банка в сопровождении охраны спускаются вниз, и один из них, владеющий тайной шифра, набирает его на цифровой панели сейфа. Если какой-то этап процедуры будет нарушен, то включается сигнализация. Например, если кто-то начнет жать не на те кнопки. Кроме того, напротив сейфа установлена видеокамера, и охранники наблюдают за всем происходящим с пункта охраны. Да, еще: этот компьютер автономен и не подсоединен к общей компьютерной сети банка, таким образом программа «Суперэкс» защищена от посягательств талантливых хакеров.

— Так, — подала голос Эванжелина, — я уже все придумала. Охранников убить, сейф взрезать автогеном.

— И через пять минут стать жертвой подоспевшего ОМОНа, — улыбнулся Олег Леонидович, не в силах оторвать взгляд от Эванжелининых коленок. Платье у вас чудесное… Удивительно вам идет. Вы, конечно, можете раздобыть план сигнализации и найти умельца, который сумеет ее нейтрализовать, но вы не сможете взрезать дверь автогеном — внутри она полая, и пространство между двумя пластинами засыпано песком. Но предположим, что с риском для жизни вы ухитрились взорвать дверь динамитом. И что же? Крупные суммы наличности в сейфе не задерживаются — на ночь и под праздники мы все раздаем. То есть игра не стоит свеч. Вот почему абсолютное большинство грабежей происходит во время перевозки наличности, или грабят пункты обмена валют. Там есть чем поживиться, хотя велика вероятность получить пулю в лоб. Но в секреты перемещения наших бронированных машин, перевозящих наличность, я вас посвящать не буду — вдруг вы не сумеете справиться с соблазном?

Запищал телефон. Олег Леонидович бросил в телефонную трубку короткое «да» и «хорошо» и вновь обратился к нам:

— Вам повезло. Сейчас мы будем открывать сейф. Смотрите на монитор.

Он нажал какую-то кнопку, и в углу кабине-. та вспыхнул экран телевизора. Была видна серая дверь сейфа. Олег Леонидович подъехал на своем кожаном кресле к секретному компьютеру, хранителю программы «Суперэкс». Дисплей был обращен к стене.

— Так, — комментировал Олег Леонидович свои действия, — сейчас я набираю шифр. Тут тоже важно не ошибиться, иначе опять же сработает сигнализация. Дьявольская система, если честно, уже и сами не рады, что такие деньги за нее отдали… Вот, готово. Вы видите, что на двери сейфа зажглась лампочка. Это говорит о том, что можно набирать шифр…

Экран заслонила широкая спина мужчины, он подошел вплотную к двери сейфа, набрал шифр, и через две секунды дверь плавно поехала в сторону.

— Да, — разочарованно протянула Эванжелина, — хлопот не оберешься. Слишком много людей придется вовлекать в эту игру: вас — чтобы узнать шифр, охранников — чтобы отключили сигнализацию. Тоска! Таня, придется нам грабить броневичок. Когда, говорите, он приезжает сдавать мешки с долларами?

Олег Леонидович засмеялся и протянул Эванжелине свою визитную карточку.

— Рад был познакомиться. Если еще возникнут вопросы — звоните, надеюсь, наша беседа не послужит темой для ток-шоу? И тайна, которую я доверил вам, останется между нами, — сказал он, давая понять, что наше время истекло.

Платье Эванжелины вновь приобрело очертания суровой деловитости, и мы удалились.

* * *

Комитет по ограблению «Инвестприватбанка» в лице Тани, Эванжелины и Антрекота заседал на нашей кухне. Не успели мы приступить к обсуждению плана, как раздался стук в дверь и появилась неприкаянная Светка с пакетом апельсинов.

— Девочки, скучно-то как! — взмолилась она. — Чем бы заняться?

— А мы банк сейчас будем грабить, — объяснила Эванжелина, высыпая в раковину ярко-оранжевые испанские апельсины.

— Здорово! — воодушевилась Света. — Возьмите меня в свою компанию, мне совершенно некуда приложить энергию молодости!

Мы помыли апельсины, вскрыли пару жестянок с соком, Эванжелина соорудила восемь королевских сандвичей (жутко неустойчивая конструкция из батона, майонеза, разрезанных сарделек, салата, кетчупа, помидоров, горчицы, ветчины, сыра и петрушки) — по две штуки на брата, и мы приступили к разработке деталей.

Когда мы объяснили Свете ситуацию с сейфом, она приуныла:

— Что-то уж слишком сложно.

— Ничего сложного, — успокоила я. — Чем труднее задача, тем интереснее ее решать. Эванжелина, принеси бумагу.

Беременная Эванжелина помчалась в гостиную, о том, что она беременна и не следует ее так эксплуатировать, я вспомнила лишь тогда, когда она с разбегу налетела на Антрекота и едва не снесла зеркало в прихожей. Эванжелина принесла большой лист отличной белой бумаги. Откуда это он у нас взялся? Я стала чертить план.

— Здесь сейф, на первом этаже у входа — комната охранников, на втором этаже — кабинет директора, где стоит компьютер. Очевидно, грабить сейф придется кому-то, кто работает в банке.

— Секретарша! — воскликнула Светлана, наверное вспоминая собственную молодость. — Она ближе всего к шефу и может узнать шифр.

— Да, пусть это будет секретарша. Надо сделать копии ключей к кабинету директора.

— И наверное, не обойтись без помощи охранника, — вставила Эванжелина, — уже придется делить выигрыш на двоих.

— Если эти двое выживут. Хорошо. Секретарша договаривается с охранником. Она делает ключи, он — копию видеокассеты.

— Какую копию? — удивились сообщницы.

— Все происходящее около сейфа записывается на видеокассету. Если утром обнаружится, что из сейфа похищены деньги, ее будут просматривать. Значит, охранник должен сделать копию пленки, что всю ночь напролет к сейфу никто не подходил. Чтобы впоследствии заменить кассету, на которой будет запечатлен процесс ограбления. Потом им понадобится переговорное устройство, чтобы держать связь, — секретарша будет наверху, в кабинете шефа, охранник — внизу. А что делать с другим охранником?

— А что, разве он будет не один? — удивилась Эванжелина.

— Конечно, — ответила ей Светлана тоном человека, ограбившего не один банк. — Они всегда дежурят по двое-трое.

— Пусть будет двое — троих мы не осилим. Секретарша вечером говорит «адье» своему шефу, но домой не уходит, а, например, прячется в стенной шкаф для верхней одежды. Когда банк закрывается на всевозможные замки и запоры, включается сигнализация, охранники заступают на вахту, она проникает в кабинет директора, включает компьютер, входит в программу «Суперэкс» и ждет сигнала. Охранник тем временем должен как-то избавиться от присутствия своего коллеги. Что будем делать со вторым охранником?

Все задумались. Антрекот зевнул, убедился, что получить еще один сандвич не удастся, и, скромно потупив взгляд, направился к туалету проверить прочность унитаза.

— Yes, yes, yes! — закричала Света. — Я придумала. Второму охраннику надо подсыпать слабительного, и он отправится в туалет.

— А если у него окажется крепкий желудок? — засомневалась Эванжелина.

— Тогда двойную дозу, — кровожадно отрезала Светлана.

— Договорились, — согласилась я. — Второй охранник, схватившись за живот, мчится в туалет, а туалет наверняка находится не очень близко. А наш сообщник по переговорному устройству подает сигнал секретарше. Та вводит шифр, мчится в подвал, открывает сейф, складывает в сумку толстые пачки долларов, захлопывает сейф, бежит наверх, отключает компьютер и ждет наступления утра.

— И все это — за те десять минут, пока второй охранник будет мучиться в туалете, — изумилась Эванжелина. — Да, женщинам всегда достается самая трудная работа!

— Тогда тройную дозу, — сказала Светлана, — пусть посидит в туалете тридцать минут. А наш охранник пусть поменяет видеокассету и тоже примет слабительного.

— Это еще зачем? — удивились мы. Раз Свету так привлекают опыты над людьми, ей надо было поступать в медицинский институт.

— Как вы не понимаете? Тогда и наш охранник будет полчаса сидеть в туалете, и оба окажутся в равных условиях — оба ничего не видели, хотя оба ненадолго отлучались.

— А секретарша утром выползет, помятая и измученная, из стенного шкафа и изобразит, что она только что пришла на работу, как сделала я, когда мы еще работали в «Интеркоме».

Света пропустила это замечание мимо ушей, она даже и не вспомнила, что после моей ночевки в офисе «Интеркома» ее едва не уволили с работы.

— Остается положить в сейф крупную сумму денег и можно считать, что охраняемая компьютером бетонированная твердыня банка пала, не выдержав нашего мозгового штурма, — заключила я. — Зря вообще-то люди так доверяют компьютерам.

— Но ведь мы не знаем шифра, — напомнила Светлана.

Эванжелина принялась чистить апельсин.

— Да, — согласилась я, — как же нашей мужественной и сообразительной секретарше узнать шифр? Войти в доверие к шефу? Но тогда она будет главной подозреваемой.

— Девочки, вы будете смеяться, — сдержанно обронила Эванжелина, — но панели в кабинете директора банка просто зеркальные, а цифры шифра появляются на дисплее компьютера после нажатия клавиш по одной — одна цифра на целый экран…

Мы затаились.

— Не хочешь ли ты, моя резвая девочка, сказать, что с ходу запомнила восемь цифр? — осторожно поинтересовалась я.

Эванжелина взяла у меня ручку и своим крупным, круглым почерком написала на схеме восьмизначное число. Вид у нее был торжествующий.

— Пятиклассница на велосипеде открыла с помощью трехрублевой купюры, свернутой в трубочку, навесной замок в день моего рождения. 85360712. Восемь — это велосипед, пять — пятиклассница, три — три рубля, я вам уже говорила, шесть — похоже на навесной замок, а 0712 это седьмое декабря, день моего рождения.

— Фантастично, — восхитилась я способностями Эванжелины. — Как вы считаете, девочки, а не обязывает ли нас моральный долг позвонить Олегу Леонидовичу и сообщить ему, что теоретически его банк уже ограблен?

— Ну нет, — в один голос ответили Света и Эванжелина. — Если они закупают такое ненадежное оборудование, то это их проблемы.

* * *

— Что это ты так бодро отстукиваешь на моей машинке? — поинтересовался Серж.

На меня нашло творческое озарение, и часы на стене уже показывали третий час утра, а я все еще напряженно колотила по клавиатуре. Рожала новое произведение. Печатная машинка выступала в роли акушерки, принимающей свежеизготовленное дитя. Я сломала два ногтя, провела мою энергичную сотрудницу банка через знакомство с директором и охранником, дала ограбить сейф и теперь никак не могла вывести ее на следующее утро из здания с огромной сумкой, набитой купюрами.

— Как? Неужели детектив? — удивился Сергей, прочитав на одной из страниц название.

На кухне появился Антрекот. Весь его вид говорил о том, что он, несомненно, очень хочет спать, но раз хозяева бодрствуют, долг призывает его следовать за ними.

— Ну, детектив, — призналась я нехотя. — А что? Какие-то возражения?

— Удивлен.

К моему неудовольствию (не люблю, когда кто-то присутствует при рождении нового шедевра, этот процесс мучителен и требует максимальной сосредоточенности), Серж расположился около кухонно-письменного стола с явным намерением пообщаться.

— Раз ты твердо решила податься в литературу — перед тобой открывается бескрайнее поле разнообразных жанров, лишь слегка возделанное усилиями живших до тебя классиков мировой литературы. Почему же детектив? Почему не роман на библейские темы? Фабула задана, тебе не придется отвлекаться на построение сюжета, ты сможешь полностью отдаться интерпретации характеров и взаимоотношений. А детектив? Здесь на первом месте не психологизм и нравственные проблемы, а сюжет. Или ты дерзнешь подняться до уровня Фолкнера и детективные сюжетные переплетения обогатишь глубоким философским смыслом?

«Во как! — переглянулись мы с Антрекотом. — Только что с кровати и с ходу — лекцию о целях и задачах литературы в современном мире».

— Не надо резать мне крылья садовыми ножницами, — возмутилась я, закрывая грудью машинку и не позволяя Сержу заглянуть в готовый текст, мне заказали детектив, и я его напишу. И пятнадцатого июня отправлюсь в Лондон на симпозиум… Кстати, у тебя нет пары тысяч долларов?

Тихое шуршание было мне ответом. Серж таинственным образом улетучился из кухни. Да, лучшее средство оперативно свернуть нежеланную дискуссию попросить у собеседника денег.

…В субботу мы с Эванжелиной отправились в новый мебельный магазин на окраине Москвы.

«На окраине Москвы» — звучит вполне невинно, на самом деле это было равнозначно поездке в другой город.

Благодаря увещевательным способностям Эванжелины, а также благосклонному отношению со стороны мужа, мы плутали по окрестностям не на нашей развинченной «шестерке», а — страшно выговорить — на перламутровом, блестящем, великолепном «понтиаке-файерберде» Максима. Если бы я владела таким автомобилем, только угроза страшной и немедленной смерти заставила бы меня передать кому-нибудь ключ. А доверить руль такому беспросветному валенку в деле автомобилевождения, каким всю жизнь являлась Татьяна Максимова, мог только человек, абсолютно лишенный чувства опасности. Но Эванжелина более оптимистично оценивала мои способности в этой области. В этот день она надела бирюзовый итальянский костюм, к которому полагались бирюзовые шпильки с тринадцатисантиметровым каблуком, и если бы она попыталась в такой туфельке нажать педаль газа, то непременно вывернула бы ногу. Я слишком ценю в Эванжелине ноги (впрочем, и все остальное), поэтому пришлось взять управление машиной на себя.

На каждой новой кочке у меня замирало сердце. Я на цыпочках объезжала выемки дороги и с тревогой вглядывалась в лица водителей приближающихся навстречу автомобилей — нет ли у них какого-нибудь коварного замысла? Легкомысленная Эванжелина, не понимая, какую напряженную борьбу я веду за наши жизни, а также за здоровье «понтиака», отвлекала меня, как обычно, разговором.

— Я прочитала в газете, что «Инвестприватбанк» приглашает на работу секретаря-референта, — щебетала она. — Давай тебя туда устроим и действительно ограбим сейф?

— Что за глупости, Эванжелина, — сдавленно, сквозь зубы отвечала я, пытаясь устроить сверкающие прелести нашего автомобиля в узкий зазор между «Волгой» и «КрАЗом-256Б». — Наш план хорош только на бумаге. На деле грабитель столкнется с многочисленными трудностями, заключительной из которых будет отсутствие в сейфе денег, когда после сложнейшей операции с охранником, компьютером, слабительным взломщик все-таки откроет его.

— Да. Но ведь нам надо где-то найти две тысячи долларов тебе на дорогу. Давай потрясем Максима? Он мне не откажет.

— Нет. Нехорошо использовать его любовь к тебе. Достаточно, что мы скоро угробим его машину, которая стоит, предполагаю, тысяч пятьдесят.

Употребление существительного «любовь» произвело на Эванжелину наркотическое действие. Она откинулась в кресле и мечтательно закатила глаза.

— Какое счастье, что мы с Максимом не послушались тебя и отразили все атаки недружественного Андрея Палыча, — сказала она. — Сидела бы я сейчас в калифорнийской деревне, в замке Дэниэла, и медленно умирала.

— Прости. Я не верила в стойкость вашего чувства, — призналась я.

Хотя проведенные в экстазе три месяца после свадьбы еще не показатель того, что и последующие тридцать лет им удастся прожить так же счастливо.

— Я так его люблю. Когда мы едем в автомобиле и я просто смотрю на него, как сейчас на тебя, у меня сердце сжимается от любви. И я не знаю, что мне говорить, что делать, чтобы выразить, как я счастлива…

— А когда ты смотришь на меня, у тебя сердце сжимается от любви? Ну хотя бы немножко? — ревниво спросила я.

— Я хотела бы, чтобы мы разорились. Тогда бы я сама стирала и гладила ему рубашки и носки — это, наверное, удивительно приятно… А когда он выходит из машины, например, чтобы объясниться с гаишником, я смотрю на него через лобовое стекло, и мне приятен и дорог каждый его жест, поворот головы, походка, как он хмурит брови. Мне хочется прижаться к нему и провести в этом объятии всю оставшуюся жизнь… Когда он обнимает меня, я испытываю блаженство, как будто попадаю под дождь из душистых лепестков роз. Иногда я так счастлива, что боюсь, у меня разорвется сердце. Мое зеленоглазое сокровище!

«Твое зеленоглазое чудовище! — подумала я. — Поработил доверчивую девочку!»

— Эванжелина, если он тебя бросит, я задушу его собственными руками, а этот автомобиль разберу на запчасти!

— Он меня никогда не бросит. Ни к кому я не испытывала такого безграничного доверия.

И я знаю, что он любит меня так же крепко, как я его.

Идиллия. Нежный розовощекий пастушок-херувим и его златокудрая синеглазая пастушка.

Наконец-то мы добрались до места. Магазин располагался в громадном, похожем на ангар, здании. Бесконечные павильоны были заставлены стенками, диванами, ваннами, кроватями в стиле барокко, Людовика XIV, русского модерна и авангарда. Благодаря «понтиаку» (он выделялся среди новеньких «вольво» и «БМВ») нас автоматически зачислили в разряд солидных покупателей. Мы положили немало труда, чтобы отвязаться от настойчивого молодого человека, который явно вознамерился не выпускать нас за пределы магазина, не нагрузив предварительно наш автомобиль тремя гостиными.

После двадцатиминутной экскурсии Эванжелина начала использовать любую возможность упасть со своих тринадцатисантиметровых шпилек на кожаный диван или роскошную кровать. Я нацелилась на финский кухонный комплект белоснежный, многопредметный, со стеклянным обеденным столом. Когда вернусь из Англии и получу гонорар за книгу, надо будет купить. Эванжелина не выбрала ничего, да и глупо было бы предполагать, что в квартире Максима могло остаться место для реализации дизайнерских наклонностей жены: экстравагантное гнездышко молодоженов было укомплектовано полностью.

На обратном пути, пока я, как горделивая испанка в кругу воздыхателей, пыталась удержать достойную дистанцию между «понтиаком» и другими автомобилями, шарахаясь в сторону от каждого грузовика и «Запорожца», Эванжелина муссировала вопрос моего стойкого безбрачия.

— Посмотри, Татьяна, я уже три раза замужем, — разрабатывала она запретную тему, — и каждый раз марш Мендельсона, платье от Диора, шампанское, цветы. Давай и тебе такое же устроим!

Бессердечная жестокость ребенка, как на это обижаться? Эванжелина искренне хотела выдать меня замуж и поливала уксусом открытую рану. Я тоже не против была бы приобрести статус законной супруги, но наше с Эванжелиной желание почему-то не совпадало с намерениями другого действующего лица Сергея.

— Сержа давно пора взять в ежовые рукавицы. Ты не даешь ему шансов почувствовать, как ты ему дорога! Ты все время рядом, под рукой, и он к этому привык. Пусть помучается, поревнует!

— Ох, Эванжелина, мы рассуждаем как женщины. Мы можем взять за отправную точку один случайно брошенный взгляд или сорвавшееся слово и возвести монументальное строение из догадок, подозрений, выводов. А он рассуждает как мужчина. Если мы с ним шесть лет вместе — зачем еще и жениться? Три года назад я рассуждала подобным же образом.

— Но жена — это жена. Знаешь, какое удовольствие ощущать себя законной владелицей любимого мужчины? Это дает какие-то новые ощущения.

— Это все условности.

— А какую ты хочешь свадьбу? Я буду свидетелем, да?

План свадьбы был разработан давно и любовно. По ночам я кропотливо обдумывала детали, когда Серж уже мирно спал и не догадывался, что я мысленно примеряю на него праздничный костюм с розой в петлице. — Значит, так. Белое платье, которое мы с тобой видели в магазине на Кузнецком мосту: сверху плотно прилегает и блестит, тут юбка вот такая… И «Мерседес-230Е». Тоже белого цвета.

— Почему именно «230Е»? — удивилась Эванжелина.

— Мне кажется, именно эта модель смотрится особенно празднично, хотя и сдержанно, как раз для скромной свадьбы. Да, почему-то мне хочется именно двести тридцатый.

— А белый «понтиак-файерберд» не подойдет? Я готова самолично выкрасить автомобиль Максима в белый цвет. Ради тебя.

— Спасибо. Но я хочу «мерседес». Ну, вы с Максимом, конечно, выступите в роли свидетелей. Сергей — жених. Вот и все. Ничего сложного, как я считаю. Свадебный банкет на четверых в каком-нибудь ресторане.

…А у Сергея в голове были отнюдь не белые «мерседесы». Вся наша гостиная была увешана схемами, на диване и журнальном столике лежали многочисленные бумажечки, записочки, копии документов, писем. Серж увлеченно рассказывал мне о подпольной группировке, которая орудует в Москве. Использовав разрозненные сведения из желтого конверта, он вышел на информационную службу этой организации и теперь был в двух шагах от того, чтобы получить полную и достоверную информацию о структуре группировки, ее целях и задачах, а также узнать имена главных руководителей. В общих чертах Сергей объяснил мне, что организация имеет многочисленные службы: от разведки, которая располагает подробной информацией о всех движениях коммерческих, криминальных структур и органов государственной власти, ведет досье на видных личностей, вербует агентов, до собственного ОМОНа, который занимается уничтожением неугодных — строптивых конкурентов или собственных предателей, тех, кто по незнанию или преследуя личные цели оказался завербован, но потом решил выйти из игры. Есть у них также юридическая служба и служба хозяйственного обеспечения — занимается добыванием оружия, электронных средств сбора информации и т. д. А подробные сведения, как понял Сергей, можно будет получить, проникнув в компьютер, где хранится архив группировки.

— Я уже подцепил одного из программистов, обслуживающих эту организацию. У него сомнения, он мечется, понимает, что влип, увяз, а выпутаться не может. И если он меня не сдаст своим боссам, то он сдаст своих боссов мне, в обмен на то, что я впоследствии замолвлю за него словечко. Ну, как тебе это нравится? Покруче, чем ограбление банка.

Я насторожилась. При чем здесь ограбление?

— Ну да, — подтвердил Серж мои опасения, — я прочитал твое новое произведение. Ты, конечно, молодец. Не Фолкнер, нет, но читается залпом.

— Негодяй, — возмутилась я и набросилась на своего коварного сожителя с кулаками, — кто позволил тебе читать? Я еще не закончила литературную обработку!

— Надо же! Она не закончила литературную обработку!

Антрекот соскочил с дивана, чтобы случайно не получить подушкой по голове, и наблюдал за битвой при Дарданеллах с подоконника. Борьба шла с переменным успехом, но мне, как более слабой стороне, разрешалось использовать запрещенные приемы (я сама себе выписала многоразовую индульгенцию), и поэтому через двадцать минут Антрекот мог с удовлетворением объявить безоговорочную капитуляцию Сержа.

* * *

Прелестный денек 17 мая. Я сидела в кресле и пускала зеркальцем солнечного зайчика. Желтый заяц скользил по паркету, Антрекот выслеживал его, крался следом и пытался приподнять лапой. У него это не получалось. Потом я передвигала зайчика вверх по стене. Антрекот садился, задирал голову, но не делал никаких попыток подпрыгнуть. Недоуменно вздохнув, он оборачивал ко мне пушистую морду: «Ну, ты что, самая умная? Крыльев-то у меня нет!»

Настроение было таким же чудесным, как и солнечный день. За пять суток я закончила черновик детектива, на создание которого английский издатель отвел срок в три месяца. По факсу пришел контракт, он был немедленно подписан и отправлен обратно. Из этого контракта следовало, что через некоторое время мой банковский счет пополнится очень привлекательной суммой денег. Я пребывала в эйфорическом состоянии. Да, надо время от времени крепко садиться на мель, чтобы полностью ощутить всю прелесть внезапно открывшихся перспектив. Сейчас я чувствовала: до полного, абсолютного счастья остается один шаг, для него мне не хватает только денег. А они скоро появятся.

Пришла Эванжелина. Вот человек, совершенно счастливый в данный момент. У нее есть все — роскошный муж, деньги, Таня Максимова, ребенок, пока спрятанный в глубинах ее естества, и она сама — прекрасная, любимая, любящая.

Эванжелина достала из сумочки радиотелефон и повертела им перед моим носом:

— Муж решил приблизить мою жизнь в Москве по уровню комфортабельности к американским условиям. Теперь я всегда с телефоном, звони в любое время дня и ночи. Вчера видела на улице Светлану в обнимку с весьма симпатичным парнишей.

В дверь пошуршали, и на пороге возникла Светка со спортивной сумкой через плечо.

— А вот и она! Только что о тебе говорили. Антрекот воспользовался открытой дверью и вынырнул на улицу — проверить боевую готовность своего кошачьего гарема. Света сказала, что она на одну минутку, ей очень надо позвонить, бросила у порога сумку и поскакала в спальню к телефону.

— Торговлей она, что ли, занялась? — удивилась Эванжелина, подталкивая ногой объемный бок спортивной сумки, из которой торчало несколько пластиковых бутылок с газировкой. — «Черри-лэмон». Ты такое пробовала? Эванжелина вытащила одну бутылку. — Симпатичная какая. Держи, конфискуем как плату за использование телефона!

— Поставь в холодильник, потом попробуем… Света вернулась из спальни:

— Спасибо, позвонила. Ну и городишко, позвонить неоткуда.

— Радиотелефоном надо обзавестись, — горделиво заметила Эванжелина.

— Надо. Скажу Тупольскому, пусть обеспечит. Таня, тебе привет от него и поздравления с Днем Победы.

— Не говори ей про Тупольского, — зашипела Эванжелина, — на нее это действует, как угроза импичмента на президента!

— Слова-то какие загадочные, — изумилась Светлана, — ну, гуд-бай, малютки, у меня много дел.

Да, я снова отметила, что с тех пор, как Эванжелина вышла замуж за Макса, заметно повысился уровень ее образованности. Он, что ли, так на нее влияет?

Антрекот гулял в этот день подозрительно долго. В шесть часов вечера, когда появился Сергей и потребовал, чтобы я надела строгий костюм и отправилась с ним на ночное задание, Антрекот все еще не вернулся домой.

— Переночует на коврике, — отбрил Серж. — Поторапливайся, нам надо идти.

— А если он решит, что мы выгнали его из дому и не хотим открыть дверь? — ныла я, упираясь. — Антрекот не переживет!

— Он знает, что ты не способна на предательство. Шевелись!

Сергей тоже оделся солидно, как представитель дипломатической службы, в руке он нес объемный и увесистый кейс. На метро и после десятиминутной пробежки мы достигли высотного современного здания в центре Москвы, отстроенного, очевидно, какой-нибудь зарубежной строительной компанией сплошное стекло и металл. На тринадцати этажах сверкающего синими гранями параллелепипеда располагалось, как в сотах, несметное количество фирм. За четыре метра до входа Сергей прицепил на карман моего пиджака пластиковую карточку с фотографией и загадочной надписью «Менеджер телекоммуникационных сетей фирмы „КРЭНДОМ“» и велел быстро и решительно пройти мимо охранников, на лифте номер 3 подняться на десятый этаж и ждать там.

Многочисленные секьюрити-мэны в голубых рубашках не остановили деловую даму, уверенно прошагавшую мимо них (это была я), и через несколько минут я уже заинтересованно изучала рисунок стен на десятом этаже. Мимо меня сновали трудолюбивые сотрудники фирм, все с такими же карточками на груди, и вроде бы совсем не собирались завершать трудовой день.

Появился Сергей и увлек меня на лестницу. Мы поднимались выше и выше, пока поток служащих не иссяк и мы не остались в гордом одиночестве у двери, ведущей, по-видимому, на чердак. Замок был успешно взломан, мы очутились под самой крышей мини-небоскреба. Здесь нас ждали пыль, полумрак и блики неведомо откуда проникающего света.

— Теперь остается только ждать.

— Надеюсь, ты уже успел оценить по достоинству мою молчаливость и наконец скажешь, что мы здесь делаем? — потребовала я.

— Я как раз собирался это сделать, какое совпадение! Скоро здание закроется, мы поднимемся на крышу и через окно проникнем в нужную нам комнату, где стоит нужный нам компьютер, скачаем необходимую информацию, заметем следы, вернемся на чердак и ляжем спать. Утром выйдем отсюда, как и пришли. Человечек, с которым я состыковался, оставит открытой форточку, и завтра утром я отнесу диски с информацией знакомому хакеру. Он взломает защиту. И все. Они у нас в кармане!

— Гениально! Но почему бы твоему человечку самому не скачать информацию и не передать тебе готовые диски?

— Родная моя птичка, это займет, наверное, час-полтора, а их там работает четверо, и каждый может настучать на коллегу. У них военная дисциплина и везде уши. В обед он почистит компьютер, а вечером его машину закидают гранатами. Любое подозрение в неблагонадежности чревато смертью. Все, что он смог для меня сделать, — дать план здания и оставить сегодня открытой форточку.

— А зачем нам лезть через окно? Спустимся с чердака и войдем через дверь!

— Дверь на сигнализации. Зато на окнах сигнализация установлена только на первом, втором и тринадцатом этаже. Ты не волнуйся, я все продумал. Неужели я бы стал рисковать твоей жизнью, если бы была возможность избежать этого варианта и пойти другим путем?

Я потеряла дар речи.

— Ты хочешь сказать, что через окно полезу я?

— А ты до сих пор этого не поняла, моя непонятливая ягодка? Если бы я весил сорок восемь килограммов, как ты, я сделал бы это самостоятельно, но при моих габаритах я просто снесу форточку вместе с рамой и частью стены. К тому же у тебя богатый опыт, вспомни, как резво ты спустилась с третьего этажа по рекламному щиту!

До полуночи было достаточно времени, чтобы выразить Сержу все, что я о нем думаю, но в полночь он все же вытащил меня на крышу, невзирая на мои взбрыкивания и стойкое желание остаться на тихом, уютном, милом чердаке.

Крыша была опутана проводами. Черные и толстые, они вились кольцами под ногами, висели над головой. Что-то искрило, стреляло, сыпалось разноцветными брызгами. На краю крыши высилось грандиозное сооружение неоновой рекламы.

— Ну и где ты тут собрался меня сбрасывать? — спросила я у Сергея. Да я превращусь в обугленную кошку раньше, чем ты спустишь меня до середины двенадцатого этажа.

Сержа проблема электричества не волновала. Он деловито расхаживал по крыше с планом в руках, что-то высчитывал, доставал из чемодана веревки с карабинами, блоки, спортивную одежду для меня.

— Ты меня не слышишь! — орала я, заглушая механические шумы, бряцание железа и потрескивание электричества. — Я отказываюсь! Я хочу жить!

Нас обдувал прохладный ветер, свежий, не пропитанный на такой высоте выхлопными газами, а я была так озабочена предстоящей авантюрой, что не могла даже насладиться видом ночной Москвы, которая ярким, разноцветным морем простиралась справа и слева от меня до самого горизонта.

— Я поставил ящик водки в честь Дня Победы мужикам на подстанции. Ровно в час ночи они отключат электричество во всем микрорайоне.

— Чудесно. Теперь я могу немного подышать.

— Внизу в холле дежурит целая свора службы безопасности. Время от времени они катаются на лифте и проверяют этажи. Но надеюсь, у них не возникнет желания пешком идти на десятый этаж, когда отключится свет…

Мужики нас не подвели. Ровно в час ночи с нашей Джомолунгмы мы увидели, как наш небольшой островок в центре Москвы погрузился в темноту. Жилые дома напротив зияли померкшими окнами, на крыше установилась относительная тишина, стих треск, прекратили бить фонтанчики электрических брызг.

Жалуясь на свою несчастную судьбу, я сменила юбку на леггинсы, по-альпинистски опуталась брезентовыми ремнями. Коварный, бездушный, жестокий Серж щелкнул карабином на моем животе и как пуповиной связал меня шелковым прочным шнуром с маленьким блоком, установленным на краю крыши.

— Сейчас я начну тебя опускать вниз, и, когда доедешь до десятого этажа, напротив будет именно то окно. Не разбей стекло! Веди себя скромно! Сервер подключен к блоку автономного питания, найдешь. Списывай базы данных, постарайся ничего не передвигать на столах.

Я посмотрела вниз. Боже, чтобы разглядеть людей, надо было взять подзорную трубу с прибором ночного видения, маленькие игрушечные машинки светили фарами и сигналили друг другу в бездонной пропасти… Я мертвой хваткой вцепилась в Сержа, но он ласково подтолкнул меня к самому краю.

Болтаясь беспомощным, испуганным червяком на крючке карабина, я достигла десятого этажа. И если после всех моих мучений Сергей на мне не женится!..

Форточка оказалась гораздо больше, чем я предполагала. Это была продолговатая, расположенная вертикально, солидная форточка, какие украшают окна служебных помещений. Сергей, сгруппировавшись, при желании мог бы протиснуться сквозь нее. Я надавила на раму, и окно открылось. Проникнув в комнату, я отстегнула шнур и намотала его на оконную ручку — чтобы не убежал. Большой темный зал был уставлен компьютерами, они белели в темноте. Около одного из них виднелся блок автономного питания. Это то, что мне надо. Включив компьютер, я нашла необходимое семейство файлов. Процессор напряженно гудел, перекачивая упакованную информацию на услужливо скармливаемые ему диски. Удачная мысль — хранить архив в здании, где расположено десятка три компьютерных служб. Человек со стороны и не различит, кто из усердных программистов, увлеченных работой, обслуживает мафиозную группировку, а какой-нибудь компьютерный гений, проникнувший в сеть, отмахнется от этой информации как от скучной, не интересующей его канцелярской ерунды.

Через два часа работа была сделана. Я собрала вещички, поправила прическу, резво вскочила на подоконник, прицепилась к шнуру и стала настойчиво его дергать, чтобы Серж начинал вертеть ручку блока.

Сверху послышался вопросительный свист. Да, да, крикнула я. Мог бы запастись и переговорным устройством — надрывай тут горло! Я плотно притянула к раме форточку и плавно отправилась в обратный путь. И вдруг… За полметра до края крыши застежка на животе мягко щелкнула, шелковый шнур змеей проскользнул между моих сжатых ладоней, и я повисла на двух руках, судорожно цепляясь за карабин, с квадратными от ужаса глазами, разинутым ртом и остановившимся дыханием. Впрочем, дыхание тут же восстановилось, чтобы я смогла закричать во всю мощь легких.

— Серж!!!!! — вопила я. — Я падаю, падаю!!!!!!!!!!!!!! Если внизу находились охранники, то они должны были все высыпать на улицу от моего визга. Я завывала, как автомобильная сирена. Сергей защелкнул рукоятку блока, перегнулся ко мне, схватил за руку, яростно вздернул вверх, так, что я снесла своим чудесным личиком порядочный кусок какого-то железа, но зато живая и неразбившаяся была доставлена на крышу. Рассерженный мужчина возвышался над моим обессиленным телом и явно разрывался между двумя желаниями: а) пожалеть свою глупую, до смерти напуганную скалолазку, б) закатить ей грандиозную трепку. Ну да, да, плохо пристегнулась, с кем не бывает! Господи, что я пережила!

Ночь, проведенная на пыльном чердаке, не была особенно веселой. Прижавшись к плечу Сергея, я вздрагивала, двигала руками, ловила ускользающий шнур, извивалась и пиналась ногами. Утром, когда мы, смешавшись с толпой служащих, покидали здание, Сергей выглядел довольно потрепанно, хуже, чем я, хотя основная работа и вся опасность выпали на мою долю.

— Сейчас домой, в душ. Потом я поеду к Саше, отвезу диски, будем ломать защиту.

— А я буду спать. Подушка из тебя никудышная, я совсем не выспалась, сказала я Сержу. — И вообще, у меня нервный срыв. Ты сократил этой ночью мою жизнь на два года. А бедный Антрекот, наверное, всю ночь тосковал под дверью!

Но Антрекот, видимо, загулял окончательно: под дверью он не сидел, завтрака не требовал.

Короткая борьба за право первым пойти в душ окончилась победой Сергея. Он выставил меня за дверь ванной, мотивируя свое бессовестное поведение нехваткой времени.

В дверь весело постучали. Эванжелина, подумала я. На пороге стояла маленькая девочка с большой белой коробкой, перевязанной красным бантом. Я удивленно оглядела этого утреннего ангела, не понимая, что ее принесло к нам — день рождения уже прошел, Новый год еще не наступил.

— А журналист дядя Сережа здесь живет? — серьезно осведомилась дары приносящая малютка.

И журналист, и дядя, и Сережа вполне соответствовали характеристикам моего пока еще не мужа, выкрикивавшего в данный момент в ванной чудесную итальянскую песню «Вернись в Сорренто», и я кивнула.

— Тогда это ему, — сказала девочка, протягивая нарядную коробку. — Его друзья на машине просили передать!

И убежала вниз по лестнице, оставив меня стоять с коробкой в руках и мыслью в голове: что это — торт или бомба с часовым механизмом?

— Многочисленные поклонники тебя не забывают? — спросил он, увидев коробку.

— Нет, это тебе. Девочка со двора принесла. Сергей удивился, подошел ко мне и потянул бант. Конечно, если внутри находится бомба, которая разорвется, как только он снимет крышку, то подставкой для коробки обязательно должна служить я!

Но лучше бы там оказалась бомба.

В коробке лежал мертвый, окоченевший Антрекот. Сбоку виднелась записка:

«Уймись, пока не поздно!»

Я стояла на скале, а внизу подо мной колыхался черными волнами бездонный океан отчаяния. Я приблизилась к краю, собираясь броситься вниз, отдаться своему горю, достигнуть самого дна этого черного океана. Сергей попытался меня удержать.

— Подожди! Послушай… Я видел ребенка, которому осколком оторвало руку и из плеча торчала белая кость и свисали лохмотья платья и кожи, я видел беременную чеченскую женщину с огнестрельным ранением в брюшную полость… Люди и сейчас там умирают…

Конечно, разумом я могла понять, как ничтожно мое горе по сравнению с мучениями других людей. Но мертвый Антрекот лежал в коробке, которую я прижимала к груди, и я ничего не могла поделать со своим сердцем, оно рвалось на части.

— Я пойду к себе, — с трудом прошептала я, так как слезы были совсем близко.

Сергей опустил руки:

— Прости меня. Все по моей вине. Потому что я ввязался в это дело…

Я вошла в спальню, поставила коробку на кровать, села рядом и приготовилась начать долгое, безутешное рыдание.

Антрекот, мой любимый, дорогой Антрекот!

Он был маленьким пушистым клубком шерсти, когда появился у нас в доме, и его голубые глаза не выражали почти ничего. Но прошло время, и в полной красе раскрылись многочисленные таланты незаурядной личности. Он умел висеть на гардине два часа кряду, мог съесть за раз банку шпрот и целого цыпленка, он поддерживал меня в трудную минуту своими скептическими замечаниями, он щекотал мне ухо по утрам и с готовностью позволял споткнуться о свое прекрасное, пушистое тело. Антрекот так же относился к жизни, как и я, он впитывал ее всеми органами чувств и наслаждался. Он всегда был со мной последние шесть лет, он знал все наши семейные тайны, но никогда никому их не выдавал. Он любил американские сосиски без оболочки. И теперь его не будет! Я уткнулась в подушку и зарыдала в голос.

Сергей неприкаянно бродил по квартире, заглядывал в спальню, смотрел на мои вздрагивающие плечи, вздыхал, чувствовал себя причиной моих страданий и не знал, как успокоить. В конце концов он вызвал по телефону Эванжелину.

Эванжелина осмотрела коробку с Антрекотом, вздохнула: «Боже, как он изменился», упала рядом и зарыдала еще громче, чем я. Сергей схватился за голову.

* * *

Антрекота похоронили ночью во дворе под березой.

Наступил новый день, взошло солнце. Первое утро из множества других, когда, проснувшись, я не обнаружу рядом с собой вопрошающей мохнатой физиономии Антрекота: «Уже бежишь готовить завтрак, да?»

Но ведь надо жить дальше. В премерзком настроении я сидела на кухне, ковыряла вилкой в консервной банке сардин и запивала газировкой из холодильника. Эванжелина меланхолически поедала бананы. Серж с утра ушел подбадривать хакера Сашу. Мой взгляд случайно падал вниз, туда, откуда обычно выглядывала морда Антрекота, но его там не было.

— Знаешь, поехали на Кипр, — предложила Эванжелина, заканчивая седьмой банан. — Обчистим Андрюшку, путь финансирует поездку. Вероника Львовна, ненаглядная свекровь, знаешь куда отправилась? Не поверишь! На Амазонку, ловить аллигаторов. Поедем? Ты развеешься.

Никуда, никуда не хочу. В Лондон на писательский симпозиум не хочу, на Кипр не хочу, на Амазонку тоже. Тяжело было на сердце. А потом прибавились неприятные ощущения в животе, появление которых я сначала приписала своему плохому настроению.

— Конечно, как же можно есть рыбу с газированной водой, — удивилась Эванжелина, когда я первый раз стремительно побежала в туалет. — Звонят, я возьму трубку.

Мой желудок всегда отличался повышенной стойкостью к необычным гастрономическим сочетаниям, но нервы, нервы. Слегка позеленевшая, я устало выползла из туалета. Эванжелина стояла с телефоном в руках и пристально смотрела на меня каким-то отстраненным взглядом.

— Таня… — выдохнула она, — Максим звонил. Ты только не смейся, но сегодня ночью кто-то слегка почистил сейф «Инвестприватбанка»!

Мне было так тошно, что эта новость не произвела на меня должного впечатления.

— Таня, банк же ограбили! Ты что, не поняла? Надо сообщить Светке пусть повеселится!

— Значит, не только мы такие умные…

— Максим рассказал. У его фирмы счет, как и у отца, в этом банке. Вчера туда доставили какие-то левые деньги — доллары, расфасованные стодолларовыми купюрами по пятьдесят тысяч. Ты видела когда-нибудь такую упаковку, нет, наверное? Я знаю: кирпичик, герметично затянутый в прозрачную пленку. Пропало десять кирпичей, директор Олег Леонидович в предынфарктном состоянии… Да что с тобой?

Я снова отправилась в туалет. Было ощущение, будто рука, закованная в железную перчатку, туго сжимает мои несчастные внутренности.

— Я вызываю «скорую», — решительно заявила Эванжелина, бросив на меня тревожный взгляд. — Ты совсем зеленая…

Но претворить в жизнь это намерение она, наверное, не успела, так как телефон сам снова зазвонил. Я доползла до кровати и легла, скорчившись и обхватив живот руками. Через пару минут Эванжелина села рядом и взяла меня за руку:

— Что же делать? Только что звонил Сергей, просил срочно привезти две чистые видеокассеты. Будет ждать около станции метро «Фили». Я уже вызвала тебе «скорую».

Чистые видеокассеты? Зачем они ему нужны? Я плохо соображала. Эванжелина глядела на меня с сочувствием и нерешительностью.

— Возьми ключи от «семерки», она в гараже… — простонала я. — Отвези ему кассеты.

Раз необходимо выполнить просьбу Сергея, придется нарушить запрет и воспользоваться новым автомобилем. С «шестеркой» Эванжелина не справилась бы. Мало того что там отказала вторая передача, стерлись тормозные колодки, я к тому же забыла залить бензин.

— Нет, я не могу тебя бросить в таком состоянии, — возмутилась Эванжелина.

Но когда дело касается просьб Сергея, разговор может идти о жизни и смерти. Раз ему нужны кассеты, я не могу его подвести.

— Прошу, отвези… Оставь дверь открытой, сейчас приедет «скорая».

Эванжелина с сомнением оглядела мою скорчившуюся фигуру, но привычка слушаться взяла верх, поэтому она нашла ключи от гаража, заверила, что вернется мигом, и вышла из квартиры.

Медленно тянулись минуты, перед глазами плыли черные круги. Я уже не понимала, сколько прошло времени. За окном что-то грохнуло. Боль терзала меня. Как мало мы ценим здоровье, когда оно есть. И как моментально меркнут все краски жизни, едва подступит недомогание. Но сейчас боль была кстати, она отвлекала меня от мыслей о погибшем Антрекоте.

Наконец-то кто-то вошел в квартиру. Я подала едва различимый звуковой сигнал. Три человека в белых халатах смотрели на меня, как бы взвешивая, а стоит ли вообще возиться с таким жалким созданием цвета мякоти спелого киви. Боль продолжала разрастаться, она выросла до огромных размеров, и мое тело уже было легким и ненужным приложением к этой самоподпитывающейся субстанции.

Врачи заглядывали мне в рот, тянули веки и давили пальцами живот, не переставая переговариваться между собой. Даже в моем плачевном состоянии нельзя было не заметить, что они сильно чем-то встревожены. Но отнюдь не состоянием пациентки.

— Скоро просто по улице пройти будет нельзя… — говорила маленькая очкастая брюнетка, издевательски протыкая пальцем мою печень. — Вы представляете, на наших глазах! Я до сих пор не могу прийти в себя…

Что-то произошло.

— И такое теперь случается каждый день, — поддержал ее бледнолицый отрок. — Типичное отравление… Да, война группировок. Наверное, отомстили какому-нибудь коммерсанту, убили жену…

О, как больно. Что же они не оказывают мне первую помощь? Очкастая брюнетка начала выпытывать меню моего завтрака. Отрок задумчиво смотрел в окно и говорил как бы в воздух:

— Прямо стоит перед глазами эта картина. Как я все отчетливо видел! Автомобиль разлетелся на куски, как будто был сделан не из металла, а из картона…

Значит, взорвалась какая-то машина. Обычное дело. Железная перчатка рвала острыми пальцами желудок. Голоса врачей удалялись, сливаясь в монотонный гул.

— …Надо забирать, отвезем в больницу… крыша, дверца… через секунду он отлетел куда-то вверх… да, бедная девушка, такая красивая… я успел увидеть номер… прямо стоит перед глазами ее лицо… несчастная… наверное, ничего не успела понять… триста тринадцать… с числом тринадцать… у нас тоже «семерка», но белая…

Я не понимала, о чем они говорят, но к моей всепоглощающей боли теперь добавилось чувство потери равновесия, как будто я начинала проваливаться в пропасть.

— Что это была за машина?! — крикнула я из последних сил, цепляясь за руки мучителей. — Что случилось?!

Очкастая брюнетка посмотрела на меня так, словно она уже присутствовала на траурной церемонии по поводу моей кончины, а я внезапно высунулась из гроба и осведомилась у присутствующей публики, не пора ли чего-нибудь выпить. Но очевидно, трогательная бледность моих щек и отчаяние в голосе заставили дать подробный ответ:

— Когда мы въезжали во двор, на наших глазах взорвались фиолетовые «Жигули». Номер 313. А вы, наверное, знали эту девушку? Машина в одно мгновение превратилась в столб огня… Из-за этого мы и задержались…

Боль нанесла последний сокрушительный удар, я сорвалась и понеслась в черную бездну, приветливо распахнувшую передо мной свои вкрадчивые объятия.

Путешествие в молочном тумане. Из него то и дело выныривали зеленые человечки, облаченные в рыцарские доспехи, и каждый норовил стальным копьем проткнуть мой живот…

Когда пелена рассеялась, я увидела серый потолок с извилистой трещиной — она повторяла очертания чилийского побережья. Следующим впечатлением стал Сергей. Он сидел сбоку и пытался попасть в область моего зрения.

— Это больница? — слабым голосом спросила я.

— Да. Рай выглядит несколько иначе, — грустно ответил Сергей. — Тебя еле откачали. Не думал, что ты когда-нибудь сделаешь с собой такое…

У меня нашлись силы удивиться.

— Ты ведь всегда говорила, что жизнь — это драгоценный подарок, и я так уважал твой несгибаемый оптимизм и жизнелюбие. Не понимаю… — Сергей придвинулся ближе и положил голову на кровать, рядом с моей рукой. — Зачем ты пыталась отравиться? Из-за Эванжелины?

Да, Эванжелина… Эванжелина погибла вместо меня; это я должна была сесть в машину и через сто метров взлететь на воздух. Сердце будто бы замерзло. Я понимала, что Эванжелины больше нет, но мысль об этом стояла в стороне и ждала подходящего момента: ты сначала справься с болезнью, а потом я вступлю в свои права и помучаю тебя всласть.

Я положила зеленую прозрачную руку на затылок Сергея.

— Серж, ты можешь уважать меня и дальше. Я отравилась рыбой.

— Ну, слава Богу. А то никак не укладывалось в голове. Вчера я вернулся домой. Двор оцеплен. Остов сгоревшей машины. Рядом милиционер держит номерной знак нашей «семерки». Я чуть с ума не сошел. Решил, что ты самовольно взяла ключи, а в автомобиле, получается, была приготовлена бомба для меня. Отправился в морг на опознание — врагу не пожелаю это испытать. И это оказалась Эванжелина, хотя, конечно, узнать практически невозможно, она сгорела… Потом я обзванивал всех знакомых, все больницы, пока не нашел тебя здесь с жутким отравлением. Решил, что ты не выдержала удара и наглоталась таблеток. Бедная Эванжелина. Надеюсь, это все произошло мгновенно и она сразу потеряла сознание…

— И зачем тебе понадобились эти видеокассеты?!

— Какие видеокассеты? — удивился Серж.

— Ведь ты позвонил и попросил привезти тебе две видеокассеты к станции метро «Фили»!

— Таня! Да я весь день просидел с Александром. Защита оказалась хитроумнее и прочнее, нежели он полагал. Никуда я не звонил! Так, значит, это была ловушка? Но этим гадам придется теперь попотеть. Мы с ними поквитаемся за все! Знаешь, что я вчера сделал? Мы вскрыли защиту, я все распечатал, систематизировал, прокомментировал и отнес в прокуратуру. Петру Алексеевичу, помнишь его, нет? Мой старый знакомый — не подведет. Учитывая, какую подробную информацию я предоставил, ему остается только блеснуть организаторскими способностями и устроить так, чтобы все мышеловки щелкнули одновременно и ни одна сволочь не успела уйти. Если у тебя есть силы, я расскажу тебе об этой организации…

Сергей вскочил со стула и стал прохаживаться по палате, увлеченно жестикулируя. Он снова одержал победу, но на этот раз в жертву были принесены Эванжелина и Антрекот…

— Представь себе: несколько фирм, принадлежащих одному лицу, содержат свою службу безопасности, небольшую команду крепких ребят, которые готовы кому угодно пересчитать зубы. Бизнес растет и расширяется, охрана состоит уже не из случайно нанятых каратистов-любителей и культуристов, а из отставных десантников, бывших военнослужащих. Необходимо захватывать все новые и новые экономические пространства и отвоевывать уже занятые территории. Организуется служба разведки, вербуются свои люди в государственных органах и коммерческих конкурирующих структурах. Неугодные устраняются специальной засекреченной группой боевиков. Аналитический центр собирает информацию, поступающую из службы разведки, от агентов. Особое подразделение занимается ведением досье на нужных людей, за ними следят, и если кого-то необходимо прижать, то всплывают различные факты из биографии этих лиц, и этими фактами умело манипулируют, пока не добиваются желаемого результата. Есть свои люди и в милиции, и в прокуратуре, и в криминальных структурах.

Прекрасная материальная оснащенность, от автоматов Калашникова до электронных средств прослушивания и дешифраторов телефонных разговоров. Название для себя организация придумала «Блок-Z». Я предполагаю, что на совести блока уже по крайней мере двенадцать трупов — известные коммерсанты, предприниматели. В архиве нет прямых указаний убивать конкурентов, но все документы говорят о том, что следующим шагом будет ликвидация неугодного бизнесмена Р. или ретивого и неподкупного работника прокуратуры Г. Они скрупулезно фиксировали каждое донесение. Их архив, который очень искусно был защищен от компьютерного взлома, но все же не устоял перед гениальностью нашего друга Александра, предоставляет по крайней мере в сорока случаях основания, чтобы сразу же выписать ордер на арест или обыск. Становится страшно, когда понимаешь — нет места, где это тайное братство не имело бы своих ушей, глаз и управляющей руки. Но самое интересное — во главе «Блока-Z» стоит человек, который…

— Эванжелина была беременна, — сказала я. Сергей моментально остановился, сник, потух.

— Максим еще ничего не знает. Как ему сообщить такую новость? Не представляю… Ну, сейчас я отлучусь ненадолго, но потом снова буду рядом с тобой. Хочешь, вот, почитай газету, если сможешь, отвлекись. Или поспи. Я тебя люблю.

Как давно он не говорил мне этих слов. Но почему они сейчас не вызывают у меня никаких чувств?

Сергей ушел. Если плакать лежа на спине, то слезы по вискам скатываются прямо в уши. Скоро в каждом ухе у меня было по бассейну.

Когда я в следующий раз открыла глаза, справа сидел молодой незнакомый человек в строгом сером костюме и с блокнотом на коленях. Пытаясь сосредоточиться на его монотонном бубнении, я вскоре выяснила, что он следователь прокуратуры и имеет капитальное подозрение, что это именно мы с Сергеем установили в свою машину бомбу специально для того, чтобы уничтожить подругу, которая, являясь собственницей крупной суммы долларов (!), завещала (!!) часть этих денег мне. В жизни не слышала подобной ерунды, мальчик, видимо, начитался произведений Агаты Кристи. Идиотизм его хлипких построений был столь очевиден, что я не стала возражать.

— Может, вы слышали, года полтора назад одна шустрая девица-парикмахер убила свою близкую подругу, дочь директора известного банка, чтобы присвоить несколько десятков тысяч долларов? Не слышали? А наследство вашей подруги составляет не одну сотню тысяч… Что? Говорите громче…

Какое наследство? Он совсем сошел с ума!

Я снова отключилась. А когда пришла в себя, у кровати стояли и напряженно всматривались в мое лицо незнакомые парни. Не больница, а проходной двор. Я не вынесу такого количества посетителей. Или они мне снятся?

— Вы не могли бы составить нам компанию? — спросили ребята. — С вами хотел бы встретиться один ваш знакомый. Одевайтесь, вот одежда.

А почему бы и нет, подумала я. Жаль, что к моей руке не подведена трубка системы, а то отправилась бы гулять прямо с капельницей, чудесное получилось бы зрелище. Но у мальчиков был такой вид, что ясно давал понять: если я откажусь, они сами завернут меня в одеяло и вынесут из больницы на руках, как младенца из роддома.

Плохо соображая, я сползла с кровати, натянула на себя одежду, едва не задушилась рукавом от рубашки, и, галантно поддерживаемая под руки похитителями, при полнейшем равнодушии медперсонала была выведена на улицу и посажена в автомобиль. Теперь я использовала любую возможность не воспринимать действительность, и поэтому весь маршрут нашего передвижения в автомобиле остался для меня загадкой.

Где-то рядом прозвучал знакомый голос:

— Что вы привезли? Да она же, того гляди, умрет!

— Нет, — отреагировала я, — я не собираюсь умирать.

Я полулежала в огромном кресле, а напротив стоял и ласково улыбался в седую бороду Вячеслав Петрович Тупольский.

— Ну, вот мы и встретились, Татьяна! — радостно возвестил он, словно разлука со мной неимоверно печалила его последние два с половиной года.

Ненависть к этому человеку произвела чудесную метаморфозу с обессиленным телом — я слегка оживилась.

— Но что это вы так неважно выглядите? Вы совсем зеленая!

— Зато вы, как всегда, в полном порядке. Один из парней подошел сбоку, неслышно ступая по толстому ковру, и протянул мне бокал воды. Ну нет, достаточно, я уже и так отравлена. Мы находились в большой, светлой комнате, стены и потолок которой были обиты светлым деревом. Загородная дача? В открытое окно виднелся лес. Вячеслав Петрович не изменился. Он буравил меня светло-голубыми глазами.

— Вижу, вам плохо. Но я не знал, что вы в таком плачевном состоянии, когда давал своим парням команду доставить вас к себе. В последнюю нашу встречу вы радовали глаз подвижностью молодой, здоровой девушки. Но я вас долго не задержу. Хочу только поблагодарить.

Зеленая, индифферентная, я удобнее расположилась в кресле. Он хочет меня поблагодарить. В животе происходил непонятный процесс. Как будто железная перчатка, терзавшая меня, была в нескольких местах проедена ржавчиной. Она давила по-новому и время от времени позволяла облегченно вздохнуть. Но едва стихала физическая боль, я начинала думать о том, что погибла Эванжелина, и это было еще хуже.

— За что вы хотите меня поблагодарить, Вячеслав Петрович? — устало спросила я.

— За то, что вы совместно со своим энергичным другом-журналистом почти похоронили «Блок-Z».

Да, он конечно же не может не быть в курсе всех происходящих событий.

— А вы теперь ярый сторонник законности и правопорядка? Вам-то какая радость, что эта шайка попадет за решетку?

Тупольский насмешливо улыбнулся:

— Видите ли, эта организация, которая владела многими промышленными предприятиями и контролировала пять банков, была для нас костью в горле.

— Для вас? А кого теперь вы представляете?

— Ну, Татьяна, после нашей последней встречи прошло почти три года, то есть я стал на три года старее и на три года умнее. Я не собираюсь снова доверять вам свои маленькие девичьи тайны, чтобы вы коварно использовали их для укрепления популярности своего журналистского имени. Но так и быть, удовлетворю ваше любопытство в некоторой степени. Я, как птица Феникс, возродился из пепла. Вы уже в курсе, что такое «Блок-Z», как крепко он опутал своей паутиной множество людей и фирм. Умножьте все на десять — и размах, и численность, и операции, и положение членов организации на общественной лестнице, — и получится то, что в данный момент представляю я. Обо всем этом я уже и так вам рассказывал в нашу последнюю встречу. Кое-кто, конечно, выбыл из наших рядов, и не без помощи публицистической агрессивности Татьяны Максимовой, но остальные, как я, например, только укрепили позиции.

— И чем вам тогда мог помешать «Блок-Z»? И почему вы сами его не уничтожили, а впутали нас?

— Минутку, дайте закончить мысль. Понимаете ли, претендентов на сладкий пирог приватизируемой собственности (а я, конечно, говорю не о мелких парикмахерских и хлебных магазинах), такой, знаете ли, сочный пирожок: снизу жирная плодородная землица, сверху заводы и фабрики, пароходы и поезда, так вот, претендентов распоряжаться всем этим добром, выпущенным государством из своей цепкой руки, очень много. И теперь, когда «Блок-Z» в полном составе отправится греть тюремные нары, мы отлично трудоустроим то, что они успели нахапать и создать. А вас я привлек из чисто спортивного интереса. Прошлое наше сражение закончилось со счетом один — ноль в вашу пользу…

— Оно закончилось бы в мою пользу, если бы вы сейчас сидели за решеткой, — мрачно признала я.

— Но шуму было поднято достаточно. И я был два месяца под следствием. Репутацию вы мне основательно подмочили. Тогда я решил — хорошо бы устранить конкурента вашими руками. Передал вам информацию в желтом конверте, а следовательский талант — не знаю, ваш ли, вашего ли друга Сергея — сделал все остальное. Хорошо и мне, и вам, и обществу — все же ликвидирована социально опасная преступная группа… Ну, пока еще не ликвидирована, скажем, но нужным людям уже представлен архив этой организации, и я уж прослежу, чтобы дело пошло дальше. Да, вы меня не разочаровали.

Вот, оказывается, ради чего штурмовала я тринадцатиэтажное здание, вот из-за чего погибла Эванжелина! В этом сражении с «Блоком-Z» за нашей спиной стоял Вячеслав Петрович, направляя нас, как послушных марионеток. А мы с радостью ухватились за это дело (то есть Серж ухватился) и позволили себя использовать, помогли Тупольскому устранить конкурентов и произвести передел собственности. Отомстил Вячеслав Петрович своей давней антагонистке весьма элегантно, трудно это не признать!

— Как мне сообщили, главные фигуры уже под следствием. И небезызвестный вам Олег Леонидович, через банк которого отмывалась наличность, и ваш близкий друг Андрей Палыч.

Впервые за всю беседу я адекватно отреагировала:

— Андрей Палыч?! А он тут при чем?!

— Ну, здравствуйте! Андрей Палыч, мозг, создатель, организатор блока, стратег, милейшей души человек, талантливый бизнесмен, с которым я хотел бы работать в теснейшем сотрудничестве, если бы не его желание владеть всем безраздельно.

Андрей Палыч. И это он отдал приказ установить бомбу в машину Сергея, а погибла жена его любимого сына.

— Он, кстати, пытался вас завербовать, как и я когда-то. Только он не объяснил вам честно условия игры, а пытался постепенно вовлечь вас в ряды своих помощников, опутав по рукам и ногам сетями сначала материальной, потом нравственной зависимости. Но вы живете одним днем, легкомысленно относитесь и к деньгам, и к жизни, и к своему будущему, поэтому у него ничего не вышло. А мне в свою очередь не удалось договориться с ним. Ну да ладно. Сейчас вас отвезут обратно в больницу. Знал бы, что вы в таком состоянии, не стал бы вас трогать. Забирайте свою роскошную подругу и езжайте.

— Какую подругу? — не поняла я.

— Как «какую»?

Тупольский кивнул охране, и через несколько секунд в комнату влетела и нырнула ко мне в кресло… Эванжелина!!!

У меня из глаз хлынули слезы. Тупольский удивился:

— Ну надо же. Я и не знал, что вы умеете плакать. Так успели соскучиться?

— Таня, сижу тут, не знаю, что с тобой! Приехала «скорая»? А я, представляешь, подъезжаю к станции метро, выхожу из машины, а два парня берут меня под руки и вежливо усаживают в серый «гашмут».

— Да, вышла ошибка, — прокомментировал Тупольский. — Я, зная ваше пристрастие к авантюрам, решил устроить неожиданную встречу. Конспиративно вызвал вас по телефону, но явилась почему-то ваша красавица подруга.

Эванжелина кокетливо метнула в сторону Тупольского синий взгляд и прижала мою голову к своей мягкой груди.

— Не плачь, лапочка, живот болит сильно, да?

— Эванжелина, — рыдала я, — но как же? Ты ведь взорвалась в машине!

Теперь удивилась Эванжелина. Тупольский с интересом прислушивался к нашему диалогу.

— Постой! Какая машина? Я ведь поехала на таксомоторе! Я вышла из подъезда, и на меня налетела Светка. И стала умолять отдать ключи, ей срочно понадобился автомобиль. Я по доброте душевной решила уступить ей «семерку». Тут же, во дворе, тормознула такси, а она пошла в гараж…

— Она проехала сто метров и взлетела на воздух. В машине была установлена бомба!

— Боже мой! — ужаснулась Эванжелина. Мы резко замолчали и одновременно оглянулись на Тупольского.

— Про какую Светку вы говорите? — медленно произнес он. И было видно, что он боится услышать ответ.

В этот момент за окном раздались крики, свежий весенний воздух прорезала короткая автоматная очередь, и в дверь вломился разъяренный Серж, на котором висел автомат и два охранника. Тут же зазвенело стекло, и через окно, головой вперед, влетел еще один накачанный секью-рити-мэн, а за ним следом на подоконник эффектно вскочил Максим с пылающими щеками и галстуком, съехавшим набок.

В следующую секунду комната уже представляла перрон железнодорожного вокзала в момент отбытия поезда дальнего следования — мы жарко обнимались. Сергей бросился ко мне, Максим накинулся на Эванжелину и стал целовать ее во все доступные взгляду места.

— Эванжелина!. - изумился Серж. — Ты! Он бросил меня обратно в кресло, схватил Эванжелину за голову и едва не вывернул ей шею:

— По этим сережкам я опознал тебя в морге! Но кто тогда сгорел в моей машине?

— Вы о чем? — удивился Максим.

На полу копошился порезанный оконным стеклом охранник. Мы наконец-то вспомнили о Тупольском. Его лицо было белым как снег.

— Уходите, — глухо сказал он. — Уходите все! Мое доброе сердце не выдержало. Да, он страшный человек, но он потерял Светку, которая была ему как дочь.

— Вячеслав Петрович… — начала было я.

— Уходите же! — рявкнул Тупольский.

Наши мужчины не стали выяснять подробности. Сергей, сдвинув на спину автомат, легко подхватил на руки свое драгоценное сокровище, сверкавшее зеленью, как изумруд, Максим освободил Эванжелину, и, сопровождаемые кровожадными взглядами неудовлетворенных охранников, мы быстро покинули пределы загородной резиденции Тупольского.

— Я выставил пост около больницы, — объяснял в машине Сергей. — И скоро мне сообщили, что тебя увезли какие-то подозрительные типы. Я вооружился, по дороге наткнулся на Максима — он метался по городу в поисках Эванжелины — и взял его с собой. А у тебя крепкий удар, Макс!

Максим и Эванжелина целовались на заднем сиденье.

* * *

Я снова была водворена на больничную койку. Эванжелина, несмотря на страшно соскучившегося мужа, осталась ночевать в палате. Это обошлось ей в пятьдесят долларов (!), переместившихся в карман мрачно-нагловатой бородатой медсестры. Дня четыре я ничего не ела, и Серж, который навещал меня пятьсот три раза в сутки, с ужасом замечал, что те немногие мягкие места, которые еще когда-то были на моем теле, постепенно сходят на нет. Так как Эванжелина решила, что в ее присутствии процесс выздоровления ускорится, она прочно обосновалась в больнице. Поэтому Максиму тоже пришлось часто навещать меня. Он приносил цветы, молчаливый и грустный, и розы стояли в трехлитровых банках на полу и подоконнике.

— Бедный мой Максим, — жаловалась Эванжелина, — Андрея Палыча арестовали. Какие-то нарушения обнаружили. Максим переживает. Представляю, вот будет сюрприз Веронике Львовне, когда она вернется из Флоренции. Сейчас посадить честного бизнесмена ничего не стоит — столько всяких бюрократических закорючек. Но должно быть, скоро его освободят.

Я скептически оценивала шансы Андрея Палыча вскоре увидеть небо не разлинованным на квадраты тюремной решеткой.

Относительно нестарый организм брал свое, я снова начинала радоваться жизни. За окном разворачивалась панорама прекрасной весны, цвели яблони, солнечные дни чередовались с дождливыми, воздух был свеж и чист.

Мне было жаль погибшую Светлану и ее несчастных родителей, но я эгоистично радовалась спасению Эванжелины.

Эванжелина очаровала мужскую половину медперсонала. На ее совести было несколько сорванных операций, потому что хирургов теперь влекло не в операционную, а в нашу палату. А я постепенно покрывалась фиолетово-зелеными синяками, так как, чтобы замаскировать истинную причину визита к нам, врачи, все как один, лезли ко мне под одеяло и начинали щупать меня холодными, железными пальцами.

— …О, вот это новость!

Эванжелина лежала на соседней кровати и читала старую газету.

— Слушай. «Вчера утром, девятнадцатого мая, два охранника „Инвестприватбанка“ были найдены на своем рабочем месте в состоянии глубокого обморока. Через несколько часов, доставленные в больницу, они скончались. Причина смерти, очевидно, отравление газированным напитком». Как тебе это нравится?

Я отложила в сторону том Джека Лондона. Не слишком ли много совпадений?

— Я вспомнила, ведь именно девятнадцатого мая Максим позвонил нам и сказал, что кто-то увел полмиллиона долларов из этого банка, но сведения об этом событии циркулируют на уровне слухов, так как похищенные деньги попали в банк незаконно и как бы не существуют… Помнишь, и ты отравилась тоже девятнадцатого?

Да. Я молча смотрела на Эванжелину, а в голове происходили сложные перемещения: факты танцевали менуэт, выстраивались то в одном, то в другом порядке, менялись местами и наконец замерли в едином стройном рисунке. Эванжелина посмотрела на меня и вслух выразила мою тайную мысль:

— Ты отравилась рыбой. А может быть, газировкой, которой запивала эту рыбу? «Черри-лэмон», я достала бутылку из Светкиной сумки! Постой! Я ведь еще тут кое-что видела! — Эванжелина нырнула в ворох газет, возбужденно что-то бормоча. — Вот! — закричала она торжествующе, предъявляя фотографии двух молодых парней, напечатанные в другом издании. — «Два охранника московского банка…» Это он! Я видела этого парня вместе со Светой! Они мило беседовали.

— Не может быть! Не может быть, чтобы Светлана сумела реализовать наш план! Это невозможно!

Мы уставились друг на друга, не веря в свою догадку. Я вытащила из сумочки Эванжелины радиотелефон и набрала номер приемной «Инвестприватбанка». Ответил приветливый женский голос.

— Здравствуйте, это говорит Елена Новикова из коммерческого агентства по подбору персонала, — представилась я.

Эванжелина удивленно посмотрела на свою нежно-зеленую подругу, показывая, что для полудохлого заморыша, едва оправившегося после отравления, я чересчур резва.

— Мы направляли к вам Светлану Ташникову для участия в конкурсе секретарей-референтов.

— Минутку, я посмотрю в списках, — отозвалась женщина. Было слышно, как она шуршит бумагами. — Да, Светлана Ташникова, двадцати лет. Мы дали ей возможность продемонстрировать свои способности. Она отработала неделю, с пятнадцатого по девятнадцатое мая, как и все остальные претендентки. К сожалению, она не выдержала испытания. Нас не устроил ее английский, а также в свой предпоследний день она ухитрилась пролить горячий кофе на одного из учредителей банка. Надеюсь, ваше агентство в дальнейшем будет более строго отбирать рекомендуемых вами кандидатов.

— Огромное спасибо.

Я вдавила обратно антеннку радиотелефона.

— Света устроилась в банк пятнадцатого мая, в понедельник, а в пятницу, девятнадцатого, уже вылетела оттуда.

— И в ночь с четверга на пятницу прикарманила полмиллиона долларов! Неужели это все-таки она? — Эванжелина покачала головой. — Нет, не могу поверить, что такое возможно! Ограбить банк. Это на бумаге и в твоем изложении все гладко, но представить, что это происходит наяву! Неужели ей все удалось? Слушай, я вспомнила. Когда я встретила ее в подъезде, она несла спортивную сумку, явно не очень легкую. Может быть, там были деньги и она хотела их отвезти куда-нибудь и спрятать? Вот почему ей так срочно понадобилась машина!

Нет, это казалось просто фантастикой, что Свете удалось реализовать наш план. План, который полностью был построен на допущениях фактически невозможного, который требовал для своей успешной реализации целого ряда счастливых совпадений.

— Значит, она не рассчитала силы яда, добавленного в газированную воду. Охранник, который ей помогал, выпил для конспирации «Черри-лэмон», пару раз, как и задумывалось, сбегал в туалет, но потом он и его коллега впали в прострацию, знаю по себе, затем потеряли сознание. А рядом с ними не было Эванжелины и некому было вызвать «Скорую помощь». А утром Светлана, пользуясь суматохой и тем, что в пятницу она уже была свободна от этого рабочего места, попрощалась с Олегом Леонидовичем и улизнула из банка. И сделала нас с тобой соучастницами ограбления.

— Класс! — восхищенно выдохнула Эванжелина. Ей совершенно не претила мысль оказаться в роли грабительницы. — Но как же несправедливо! Такое изящное ограбление: сейф невредим, сигнализация в порядке, полмиллиона долларов в удобной упаковке оказались в этот день в банке — просто фантастическое везение! А оба участника, провернувшие эту блестящую операцию, мертвы, и зеленые бумажечки сгорели в огне. Представляю, как лопался, пузырился полиэтилен и обугливались спрессованные пачки купюр!

— Света… Кто бы мог ожидать! Вот пообщалась с Тупольским и тоже решила преступить закон. А ведь у нее было все — зачем ей понадобились эти деньги?

— А как она оперативно все провернула! Когда мы ходили в банк? Одиннадцатого мая, да? Вечером сидели на кухне и продумывали план ограбления. А пятнадцатого она уже устроилась секретаршей.

— Цепь невероятных совпадений. Что именно в этот период в банке проходил конкурс и всем претенденткам давали возможность поработать неделю, что шифр сейфа не успели изменить, что именно в последний день поступили деньги, исчезновение которых владельцы банка предпочли не афишировать.

— Таня, — серьезно посмотрела на меня Эванжелина. — Я должна сказать тебе одну вещь. Ты гениально разрабатываешь планы. Мы с тобой должны тоже ограбить банк. Теперь уже самостоятельно.

— Не говори глупостей! — возмутилась я. — Вон Света попробовала! И получила от Господа Бога такую оплеуху, что прямиком отправилась на небеса.

В палату вошел Сергей, почему-то совершенно счастливый, и мы замолчали.

— Тайны, тайны. Что была бы жизнь женщины без тайн?

Он наклонился ко мне и поцеловал в щеку. А потом протянул из-за спины руку и положил на кровать теплый узелок из носового платка.

— Вот.

Из узелка показались два маленьких круглых мутно-голубых глаза и усы. Освободившись из платочного плена, крошечный пушистый шар принялся карабкаться ко мне на грудь. Эванжелина задохнулась от умиления.

— Это тебе, — потупившись, скромно произнес Серж и выжидательно посмотрел на меня: какова будет реакция.

Ослабевшая от болезни и пережитых волнений, я теперь по самому незначительному поводу начинала реветь. Вот и сейчас в горле появился предательский комок.

Котенок ткнулся мокрым носом в ночную рубашку. Она ему явно пришлась по душе. Я погладила его указательным пальцем по спине и ощутила под пушистой шерстью острые позвонки.

— Ну, как ты его назовешь? — облегченно вздохнув, осведомился Серж, увидев, что попытка заменить Антрекота не встретила резкого отпора. Симпатяга!

— Это девочка, — грустно ответила я. О, мой бедный, несчастный Антрекот!

— Как девочка? — не понял Сергей. — Елочки зеленые! Убью гада! На «Большой животноводческой энциклопедии» мне клялся, что это мальчик! Да и как ты можешь определить? Я едва разобрал, где уши, где лапы, где хвост!

Эванжелина отцепила котенка от моей рубашки и засмеялась:

— Девочка, девочка. Значит, будет Марусей…

* * *

— Максим в трансе, — рассказывал Сергей, когда на дребезжащей «шестерке» вез меня из больницы домой. — Он управлял фирмой и был твердо уверен, что у него все получается только благодаря его предпринимательскому таланту. А на самом деле это его заботливый папаша расчищал единственному ребенку экономическое пространство. Теперь, когда преступный родитель прочно обосновался в тюремной камере, наш Макс едва успевает выслушивать вежливые отказы от бывших партнеров. Он недоуменно мне жаловался. Ничего не может понять. Сокрушительное поражение на всех фронтах. Андрей Палыч не успел или не захотел пока посвящать его в свои дела.

— И слава Богу! Иначе мы не смогли бы оставить ему Эванжелину. Быть женой наследника мафиозного клана, нет уж, нам это ни к чему.

— У тебя все мысли только об Эванжелине, девочка моя. Хочешь, заедем в ресторан, тебя надо усиленно откармливать…

Мы вернулись домой. По квартире носилась маленькая пушистая Маруся (глаза горят, хвост пистолетом), каталась по паркету и оставляла на нем светлые полосы. Да, пыли накопилось за время моего отсутствия!

Я взялась за уборку. Вскоре появилась Эванжелина.

— Татьяна, тебе нельзя напрягаться. Дай я домою! — сказала она, бросаясь на половую тряпку.

Из-под письменного стола торчали плотные пачки газет. Так. Пока я валялась в больнице, пытаясь избежать незапланированной аудиенции у Всевышнего, Серж не тратил времени даром — собрал новый фонд периодической печати. Ну нет, квартиру захламлять не позволю! С помощью Эванжелины я сложила газеты в большую коробку из-под телевизора «Дэу» и две хозяйственные авоськи и, тихо злорадствуя, потащила все это добро в гараж. Пусть скажет спасибо, что не на мусорную свалку!

В гараже из телевизионной коробки раздался душераздирающий писк. Маруся исхитрилась проникнуть внутрь и затаилась между газет. А потом испугалась темноты.

— Ах ты моя лапочка, — замяукала Эванжелина, доставая ушастую партизанку, всю в бумажной пыли. — О! — закричала она вдруг, заставив меня едва не выронить от испуга сломанный домкрат, который я пыталась поэлегантнее устроить на гаражной полке. — Таня! Смотри!

Из-под вороха разнообразного старья, которое так быстро накапливается в кладовках, подвалах и гаражах, торчал бок спортивной сумки. Такой же, какую мы когда-то видели у Светланы. С бьющимся сердцем я извлекла находку и потянула за «молнию».

— Вот! Да! Да! — вопила Эванжелина. — Вот такие незабываемые моменты и украшают человеческую жизнь!

Из сумки последовательно появились наушники с миниатюрным микрофоном, большой измятый лист бумаги, на котором моей рукой была нарисована схема банка и Эванжелининым почерком написаны восемь цифр, и десять серо-зеленых кирпичиков, затянутых в прозрачную пленку с белой стрелкой-пояском посередине — по 50 тысяч долларов в каждом…

— Боже мой, Боже мой, — шептала Эванжелина, взвешивая рукой увесистые пачки. Она уже не кричала и даже прикрыла дверь гаража. — Как же нам теперь придется потрудиться, чтобы истратить такое огромное количество денег! И все-таки мы ограбили банк! Хотя вроде бы совсем не собирались…

* * *

Прошло несколько дней, а мы с Эванжелиной все еще не решили, что делать с деньгами. Она предлагала построить трехэтажный дворец в Подмосковье, съездить в Лондон, потом в Южную Америку, потом… Я, нудная и правильная, хотела отдать часть денег Светкиным родителям, остальное перевести в рубли и распределить по детским домам.

— Нашлась праведница, — издевалась Эванжелина. — С такими замашками тебе место в Музее революции.

— Ты, кстати, забываешь, что если охранник, помогавший Свете, погиб, то он не успел уничтожить свою часть переговорного устройства и видеокассету, зафиксировавшую, как Светлана крадется к. сейфу и проникает в него.

— Расслабься, малютка, — успокаивала Эванжелина, — денежки мафиозные, государство их искать не будет, Олег Леонидович в тюрьме. Пусть докажет, что он сам эти полмиллиона не прикарманил! А кассета уже давно валяется в мусорном ящике, выкинутая банковской уборщицей.

Но мне впервые приходилось сталкиваться и с фактом ограбления банка, и с полумиллионом долларов, поэтому расслаблялась я с трудом.

На дворе стояла совершенно чудесная погода. Весна готовилась передать полномочия лету, но еще радовала нас прохладой, клейкими листочками деревьев, сдержанным солнцем. В один из таких дней я стояла у окна и вглядывалась в синее-синее небо, где застыла в неподвижности парочка влюбленных облаков.

Сзади раздался тихий осторожный шорох, а потом — отчаянное мяуканье. Маруся взобралась по ковру под самый потолок и теперь висела там вниз головой и вопила, чтобы ее сняли.

— Маруся, ты же девочка, — укоризненно заметила я. Да, вряд ли этот глупый котенок сможет заменить моего умного, интеллигентного, погибшего в борьбе с мафией кота.

В прихожей послышался шум, в гостиную вошел Сергей. На нем был незнакомый мне красивый костюм, в одной руке он держал вешалку, на которой висело закутанное в полиэтилен белоснежное сверкающее платье, в другой букет белых роз, перевязанный атласным бантом.

— У тебя есть пятнадцать минут, — деловито уведомил он, — быстренько иноходью в душ, скромный макияж, белые туфли. Шевели берцовой костью, пупсик. В полвторого у нас регистрация.

Это сон. Я сейчас проснусь.

— Нет, ну я кому сказал! — возмутился Сергей. — Нет же времени совсем!

— Ты что, решил все-таки на мне жениться? — осторожно спросила я.

Серж секунду с сомнением глядел на меня, очевидно соображая, не отразился ли стресс, пережитый мною во время отравления, и на умственных способностях. Потом ответил:

— Да, я хочу на тебе жениться…

Но как же это приятно — сыграть главную роль в финальной сцене сентиментального романа! До этого судьба почему-то отводила мне партии в патриотических трагедиях с грудой трупов и морем слез в заключительном акте.

Мне не понадобилось и пятнадцати минут, чтобы превратиться в нарядную, довольную, как экскаватор, Белоснежку. Я побила все рекорды скорости, выполняя одновременно несколько трудоемких операций: надевая чулки, подкрашивая веки, застегивая перламутровые пуговицы, выковыривая из носка белой туфли Марусю. Надо спешить, пока жертва не одумалась и сама идет ко мне в руки.

У подъезда стояли немного печальный Максим и радостная Эванжелина с букетом цветов. Она приложила неимоверные усилия, чтобы выглядеть скромно и не затмевать собою невесту. Белый «Мерседес-230Е» сверкал полированным боком.

— Поздравляю, — сказал Максим, усаживаясь за руль. — Ты очень хорошо сегодня выглядишь.

— Ну, что ты обо всем этом думаешь? — спросила Эванжелина, подмаргивая правым глазом. — Кстати, — добавила она, — мы ходили просвечиваться ультразвуком. У нас будет мальчик.

— Значит, наследник, — тихо сказал Сергей, распахивая передо мной дверцу «мерседеса». — Мафия бессмертна.

Примечания

1

У вас есть валюта? (англ.)

2

Конечно, дорогой, ты думал, я сюда без денег приду? (ит.)

3

«Лоза человеческая рождается в Италии более мощной, чем где бы то ни было, и это доказывают даже те преступления, которые там совершаются». В. Альфьери (ит.).

4

Когда свинья будет летать (англ.).

5

«Как дела?» — «Так себе…»

6

Опасность! (англ.

7

Крепость (англ.).

8

Извините, могу я… (англ.)

9

Приблизительно: тайна частной жизни (англ.).

10

Что за милое личико! (англ.)

11

Но вы ее не видели? (англ.)

12

Вечный двигатель (лат.).

13

Времена меняются, и мы меняемся с ними! (лат.)

14

Как дела? (ит.)

Content

Левитина Наталия
Неумышленное ограбление

Часть первая ИТАЛЬЯНСКОЕ ЛЕТО

Часть вторая ПОХИЩЕНИЕ

Часть третья АВАНТЮРИСТКА

Часть четвертая НЕУМЫШЛЕННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА

Примечания